Кана́и заметил ее, едва ступив на запруженный людьми перрон, его не ввели в заблуждение ни коротко подстриженные черные волосы, ни одежда мальчика-подростка — мешковатые хлопковые штаны и бесформенная белая рубаха. Уверенно петляя между разносчиками еды и продавцами чая, назойливо предлагавшими свой товар, он не спускал глаз с ее изящной, стройной фигуры. Простоватая прическа совсем не соответствовала тонкому удлиненному лицу с точеными чертами. На лбу ее не было би́нди[1], а на руках — перстней и браслетов, но в одном ухе поблескивала серебряная сережка-гвоздик, выделявшаяся на смуглой коже.

Канаи нравилось думать, что искусством как восхищаться женщинами, так и оценивать их он владеет с мастерством подлинного знатока, и его заинтриговала ее манера держаться, необычный силуэт. Ему вдруг пришло в голову, что, возможно, несмотря на серебряную сережку и оттенок кожи, она не индианка, разве что по происхождению. Стоило этой мысли лишь мелькнуть в голове, как он тут же уверился: она иностранка — это просто отпечатано в ее осанке, в том, как она стоит, балансируя с пятки на носок, словно боксер-легковес, слегка расставив ноги. В толпе студенток на калькуттской Парк-стрит она, может, и не выглядела бы неуместной, но здесь, на фоне закопченной пригородной станции Даку́рия, ее изящная андрогинность казалась абсолютно чужеродной, экзотической.

С чего бы юной иностранке стоять на платформе в южной части Колкаты, ожидая поезда до Каннинга? Да, это единственная железнодорожная линия, ведущая к Шу́ндарбу́н[2]. Но, насколько ему известно, туристы ею никогда не пользовались — те немногие, что направлялись в Шундарбун, обычно добирались по воде, нанимая катер или моторку на набережной Калькутты. Поезд был для тех, кто ежедневно ездил из отдаленных деревень в город на работу.

Канаи увидел, как она обернулась спросить что-то у рядом стоящего человека, и его охватило острое желание подслушать. Язык был для Канаи и источником заработка, и зависимостью, и его частенько одолевала неодолимая тяга подслушивать разговоры в общественных местах. Он протолкался сквозь толпу, чтобы оказаться в пределах слышимости, — и как раз вовремя, так как успел уловить последние ее слова: «Поезд до Каннинга?» Кто-то начал объяснять, размахивая рукой. Но говорил человек на бенгали, и она явно ничего не поняла. Она прервала мужчину и извинилась, что не знает бенгали: А́ми ба́нгла джа́ни на[3]. Судя по нескладному произношению, это была чистая правда: как любой иностранец, она выучила ровно столько, чтобы суметь сообщить о своем непонимании.

Канаи тоже был «чужаком» на этом перроне и тоже привлекал к себе внимание. Среднего роста, волосы, все еще густые в его сорок два года, начали седеть на висках. В наклоне головы, в том, как он стоял, расставив ноги, ощущалась спокойная основательность, говорившая, что он готов взять на себя главную роль в любой ситуации. На гладком еще лице морщинки разбегались только от уголков глаз, но морщинки эти, следствие живой мимики, скорее подчеркивали моложавость, чем указывали на зрелость. Некогда Канаи был хрупкого телосложения, однако с годами талия его округлилась, но он по-прежнему держался с непринужденностью и собранностью, выработанной привычкой путешественника жить настоящим моментом.

Так уж случилось, что Канаи взял в поездку небольшой чемодан на колесиках, с выдвижной ручкой. Для лоточников и всевозможных торговцев, впаривавших свои товары по дороге до Каннинга, этот чемоданчик был еще одной характерной деталью положения Канаи, наряду с солнечными очками, вельветовыми брюками и замшевыми туфлями, — прямое указание, что перед ними успешный столичный господин в самом расцвете лет. Как результат, ему то и дело приходилось отбиваться от разносчиков, оборвышей и юных попрошаек, собиравших деньги на самые разные нужды, и от этой назойливой свиты Канаи смог избавиться, лишь когда прибыл желто-зеленый состав.

Забираясь в вагон, он обратил внимание, что иностранка, похоже, путешественница из опытных — два своих увесистых рюкзака она подхватила сама, отпихнув носильщиков, вившихся вокруг нее. В ней чувствовалась сила, не соответствовавшая ее миниатюрности и хрупкости, с явно привычной легкостью она забросила рюкзаки в купе и принялась пробиваться сквозь затор, который образовали суетящиеся в проходе пассажиры. Канаи на миг задумался, не подсказать ли ей, что есть специальное купе для женщин. Но девушку уже унесло внутрь, и он потерял ее из виду.

Потом прозвучал свисток, и Канаи тоже ринулся в толпу. Оказавшись в вагоне, он приметил свободное сиденье и быстренько уселся. Он планировал почитать в дороге, но, вытаскивая бумаги из чемодана, сообразил, что найденное место для этого совсем не годится. Света маловато, да еще справа — женщина с плачущим младенцем, трудно будет сосредоточиться, если придется отбиваться от пары крошечных мечущихся кулачков. Поразмыслив, он понял, что наиболее предпочтительное — слева от него, прямо у окна, но проблема заключалась в том, что оно было занято, сидевший там мужчина был погружен в газету на бенгали. Канаи с минуту изучал читающего — пожилой и с виду кроткий человек, которого вполне можно уболтать.

— А́ре моша́й[4], могу я обратиться? — Канаи улыбнулся, обрушив на соседа всю мощь своего обаяния. — Если это для вас не слишком важно, не могли бы вы поменяться со мной местами? Мне бы надо поработать, а у окна света побольше.

Читатель газеты изумленно вытаращился на него, и на миг показалось, что он готов возразить. Но, оглядев Канаи, его одежду и прочие детали внешности, мужчина передумал: тип явно с большими связями, может, даже на короткой ноге с полицейскими, политиками и прочими шишками. К чему нарываться на неприятности? И он любезно уступил Канаи место у окна.

Канаи был доволен, что достиг цели без лишних хлопот. Благодарно кивнув соседу, он решил угостить его чашкой чая, когда в следующий раз у окна появится ча́’ала[5]. Потом залез во внешний карман чемодана и вытащил несколько листов бумаги, покрытых убористым бенгальским шрифтом. Расправил бумаги на коленях и приступил к чтению.

В двадцати минутах от Колкаты поезд надолго застрял, и тут по счастливой случайности Пия получила возможность занять место у окна. Сначала она сидела в самой душной части вагона, у прохода, пристроив рюкзаки под ногами. Переместившись к окну, она увидела, что поезд остановился на станции под названием Чампаха́ти. Платформа плавно спускалась к кучке хижин, а дальше погружалась в болото, пенящееся серым илом. Вагон был битком, и Пия не сомневалась, что так и будет до самого Каннинга, ей было странно, что это и есть преддверие Шундарбун — джунгли из лачуг и хибар, жмущиеся к железнодорожным путям.

Тут Пия заметила разносчика чая, расхаживающего по платформе. Она просунула руку через прутья оконной решетки и помахала ему. Чай, продававшийся в ее родном Сиэтле, ее никогда не интересовал, но за десять дней, проведенных в Индии, у нее каким-то необъяснимым образом возникла тяга к многократно прокипяченному молочному напитку, который подавали здесь в глиняных чашках. В нем не было специй, и Пии он больше пришелся по вкусу, чем чай дома.

Она заплатила за чай и пыталась аккуратно просунуть чашку через решетку, когда мужчина, сидевший напротив, неожиданно перевернул страницу, толкнув ее руку. Пия успела среагировать, и чай выплеснулся за окно, но несколько капель все же угодило на бумаги соседа.

— О, простите ради бога!

Пии стало не по себе — уж если и обливать кого-то горячим чаем, то только не этого человека. Она обратила на него внимание еще на платформе в Колкате, отметила его самодовольный вид и то, как беззастенчиво он разглядывал окружающих, оценивая и явно определяя каждому его место. Позже она наблюдала, с какой высокомерной небрежностью он вытеснил пассажира с его места у окошка. Ей вспомнились некоторые колкатские родственники — они, похоже, тоже полагали, что им дарованы некие привилегии (в силу классового положения или образования?), что ради их комфорта любые мелкие жизненные препятствия и неудобства должны быть устранены.

— Вот. — Пия протянула ему пару салфеток. — Позвольте я вам помогу.

— Ничем тут не поможешь, — брюзгливо проворчал он. — Эти страницы все равно испорчены.

Она вздрогнула, когда он вдруг смял свои бумаги и швырнул их в окно.

— Надеюсь, там ничего важного, — пролепетала она.

— Ничего невосполнимого, просто ксерокопии.

Пия подумала, не указать ли, что это именно он толкнул ее под руку. Но лишь проговорила:

— Мне очень жаль, простите. Надеюсь, вы меня извините.

— А у меня есть выбор? — Тон его был скорее вызывающим, чем ироничным. — Разве в наше время у кого-то есть выбор при встрече с американцами?

Пия не испытывала никакого желания вступать в спор, потому проигнорировала вызов. Вместо этого она широко раскрыла глаза, изображая восторг, и выпалила:

— Но как вы догадались?

— О чем?

— Что я американка? Вы очень наблюдательны.

Кажется, это ему польстило. Он вальяжно откинулся на спинку сиденья.

— Я не угадал. Я знал.

— А откуда вы узнали? Дело в моем акценте?

— Да. Я редко ошибаюсь с акцентами. Я, видите ли, переводчик. И считаю, что мой слух настроен распознавать речевые нюансы.

— Да что вы? — Она улыбнулась, зубы ярко блеснули на фоне темного овала лица. — И сколько языков вы знаете?

— Шесть. Не считая диалектов.

— Ух ты! — Теперь ее восхищение было неподдельным. — Боюсь, английский — мой единственный язык. И я не стала бы утверждать, что владею им прекрасно.

Он недоуменно нахмурился:

— И при этом вы направляетесь в Каннинг?

— Да.

— Но, позвольте, если вы совсем не знаете ни бенгали, ни хинди, как вы намерены там ориентироваться?

— Поступлю так же, как обычно, — рассмеялась она. — Буду импровизировать. В любом случае, для моей работы разговоры особенно не нужны.

— И какова же ваша работа, осмелюсь поинтересоваться?

— Я цетолог. Это означает… — начала Пия почти виновато, намереваясь объяснить подробно, но он перебил.

— Я знаю, что это означает, — резко бросил он. — Нет нужды объяснять. Это означает, что вы изучаете морских млекопитающих, верно?

— Да, — кивнула она. — Вы отлично осведомлены. Объект моих исследований — морские млекопитающие: дельфины, киты, дюгони и прочие. Иногда мне приходится проводить целые дни на воде, где поболтать не с кем, — по крайней мере, ни с кем, говорящим по-английски.

— Так это ваша работа привела вас в Каннинг?

— Совершенно верно. Я надеюсь выхлопотать разрешение на изучение морских млекопитающих Шундарбун.

На этот раз он умолк. Впрочем, ненадолго.

— Я крайне удивлен, — произнес он. — Я даже не знал, что они там водятся.

— О да. Или, во всяком случае, водились. И очень много.

— Правда? А мы слышим только о тиграх и крокодилах.

— Знаю. Популяция китообразных словно исчезла в никуда. Никто не знает почему. Оттого что вымерли или оттого что их никто не изучает. Никогда не проводилось исследований такого рода.

— А отчего так?

— Может, потому что невозможно получить разрешение? В прошлом году туда отправилась целая команда. Они готовились много месяцев, переслали все нужные документы и прочее. Но даже не смогли выйти на воду. Их разрешения отозвали в последний момент.

— А вам должно повезти больше?

— Легче проскользнуть сквозь сеть, если ты сам по себе. — И после короткой паузы добавила с натянутой улыбкой: — Кроме того, у меня есть дядя в Калькутте, большая шишка в правительстве. Он поговорил с кем-то из Лесного департамента в Каннинге. Так что я пока скрестила пальцы.

— Понятно. — На него, похоже, произвели впечатление и ее откровенность, и ее предусмотрительность. — То есть у вас есть родственники в Калькутте?

— Да. Вообще-то я и сама там родилась, хотя родители уехали оттуда, когда мне исполнился всего год. — Она бросила на него испытующий взгляд, чуть приподняв бровь. — Я заметила, вы все время говорите «Калькутта». Как мой отец.

Канаи кивком признал ее замечание.

— Вы правы, мне следует быть внимательнее, но переименование произошло так недавно, что я порой путаюсь. Стараюсь использовать «Калькутта» для прошлого, а «Колката» для настоящего, но время от времени сбиваюсь. Особенно когда говорю по-английски. — Он улыбнулся и протянул руку: — Мне следует представиться: Канаи Датт.

— Пияли Рой, но все зовут меня просто Пия.

Его определенно удивило ее бенгальское имя, незнание языка явно создало у него впечатление, что ее семейные корни относятся к какой-то другой части Индии.

— У вас бенгальское имя, — вопросительно приподнял он бровь в свою очередь. — И вы не знаете бангла?

— Это не совсем моя вина, — торопливо ответила Пия, как будто защищаясь. — Я выросла в Сиэтле. А из Индии уехала совсем ребенком и не имела возможности освоить язык.

— По такой логике я, выросший в Калькутте, не должен бы говорить на английском.

— Кроме того, мне совсем не даются языки… — Она не стала продолжать, оставив фразу незаконченной, а потом сменила тему: — А что привело в Каннинг вас, господин Датт?

— Канаи — зовите меня Канаи.

— Ка-най.

Он поспешил поправить, когда она запнулась с произношением:

— Произносите как будто в рифму с Гавайи.

— Кана́и?

— Да, правильно. И, отвечая на ваш вопрос — я еду проведать тетушку.

— Она живет в Каннинге?

— Нет. Она живет в месте под названием Лусибари. Это довольно далеко от Каннинга.

— А где именно? — Пия расстегнула молнию на кармашке рюкзака и вытащила карту. — Покажите. Вот здесь.

Канаи расправил карту и принялся водить пальцем по извилистым линиям каналов и проток.

— Каннинг — это конечная станция Шундарбун, а Лусибари — самый дальний из обитаемых островов. Это вверх по реке, нужно миновать Аннпур, Джеймспур и Эмилибари. И вот он — Луси-бари.

Пия наморщила лоб, вглядываясь в карту.

— Какие странные названия.

— Вы удивитесь, сколько мест в Шундарбун имеют названия английского происхождения. Лусибари означает просто «Дом Люси».

— «Дом Люси»? — изумленно вскинула голову Пия. — От имени Люси?

— Да. — Глаза Канаи блеснули. — Вы должны побывать там. И я расскажу вам, откуда взялось это название.

— Это приглашение? — улыбнулась Пия.

— Безусловно. Приезжайте. Я вас приглашаю. Ваше общество облегчит бремя моего изгнания.

Пия рассмеялась. Сначала она думала, что Канаи чересчур поглощен собой, но теперь склонна была проявить великодушие: она уловила проблеск иронии, из-за которой его эгоцентризм становился чуть более интересным, чем ей показалось вначале.

— Но как я вас найду? — спросила она. — И где искать?

— Просто приходите в больницу в Лусибари, — сказал Канаи. — И спросите Машиму. Вас отведут к моей тетушке, а она будет знать, где я.

— Машима? — удивилась Пия. — Но у меня тоже есть «Машима» — разве это не значит просто «тетушка»? Там ведь должно быть больше тетушек, чем одна, ваша тетя вряд ли может быть единственной?

— Если вы спросите в больнице Машиму, — ответил Канаи, — каждый поймет, кого вы имеете в виду. Видите ли, ее основала моя тетя, и она же возглавляет организацию, которая управляет больницей, — Фонд Бадабон. Тетушка видная фигура на острове, и все зовут ее Машима, хотя на самом деле ее зовут Нили́ма Боус. Они с мужем та еще парочка. Его люди всегда звали Саар — так же, как ее зовут Машима.

— Саар? А это что значит?

Канаи расхохотался.

— Это просто «сэр», как его произносят на бангла. Он был директором местной школы, поэтому все ученики звали его «сэр». Со временем люди забыли его настоящее имя — Нирмо́л Боус.

— Вы говорите о нем в прошедшем времени.

— Да. Он давно умер. — Однако, едва произнеся эти слова, Канаи скривился, словно отрицая их. — Но, по правде говоря, я не чувствую, что его больше нет на свете.

— В каком смысле?

— Потому что он восстал из пепла, дабы призвать меня к ответу, — улыбнулся Канаи. — Понимаете, перед смертью он оставил мне кое-какие бумаги. Долгие годы они считались потерянными, но теперь вновь объявились. Вот почему я туда еду — тетя хочет, чтобы я взглянул на них.

Уловив в голосе нотку сожаления, Пия осторожно заметила:

— Звучит так, словно вы не слишком туда стремитесь.

— Нет, если уж начистоту. Дел полно, а сейчас особенно напряженное время. Было нелегко выкроить неделю.

— То есть вы едете туда впервые? — удивилась Пия.

— Не совсем, меня уже однажды отправляли туда, много лет назад.

— Отправляли? Как это?

— В этой истории есть слова «временно исключен», — с улыбкой произнес Канаи. — Знаете такое?

— Нет. Пожалуй, нет.

— Было такое наказание для школьников, за плохое поведение. Их отправляли томиться в обществе деревенских жителей. Мальчишкой я придерживался мнения, что знаю обо всем гораздо больше, чем мои учителя. И вот однажды я публично унизил учителя, который имел несчастную привычку произносить слово «лев» не совсем внятно, так что звучало почти как «хлев». Мне тогда было лет десять. Одно потянуло за собой другое, и в итоге наставники убедили моих родителей на время забрать меня из школы. Меня отправили к тете и дяде, в Лусибари. — Канаи усмехнулся. — Это было очень давно, в семидесятом.

Поезд начал замедлять ход, внезапный гудок паровоза прервал Канаи. Выглянув в окно, он увидел желтую вывеску с надписью «Каннинг».

— Мы на месте. — Ему, кажется, было жаль, что беседа подошла к концу. Оторвав листок бумаги, Канаи написал несколько слов и сунул ей в руку: — Вот — это поможет запомнить, где меня искать.

Поезд остановился, и люди хлынули к дверям. Поднявшись на ноги, Пия забросила рюкзаки за спину.

— Может, мы еще встретимся.

— Надеюсь. — Он помахал на прощанье. — Будьте осторожны с людоедами.

— Берегите себя. До свидания.

Канаи с любопытством смотрел вслед Пии, пока та не скрылась в толпе на платформе. Не будучи женатым, он, однако, как сам любил говорить, редко бывал одинок, за многие годы женщины то появлялись в его жизни, то исчезали из нее. Чаще всего эти отношения заканчивались — или продолжались — в духе нежной привязанности. Впрочем, самые последние, с известной юной танцовщицей Одисси, завершились неудачно. Две недели назад она пулей вылетела из его дома и запретила впредь звонить ей. Канаи не принимал это всерьез, пока не набрал ее номер и не обнаружил, что она отдала свой телефон шоферу. Это нанесло чувствительный удар его гордости, вследствие чего он попытался завязать короткий роман, который мог бы залечить рану, нанесенную его тщеславию, — иными словами, искал (безуспешно) любовную связь, начало и конец которой определил бы он сам. Направляясь в Лусибари, Канаи смирился с мыслью, что придется ненадолго прервать поиски, но если жизнь и научила его чему-то, то именно тому, что возможности зачастую возникают непредсказуемо. Пия, похоже, была как раз таким случаем. Нечасто складывается настолько идеальная ситуация: отъезд, предстоящий уже через девять дней, гарантировал ему побег. Если Пия решит воспользоваться его приглашением, почему бы не получить все возможные удовольствия, которые это сулит?

Канаи подождал, пока толпа немного рассеется, прежде чем выйти на платформу. Затем, поставив чемодан у ног, он помедлил, неспешно окидывая взором станцию.

Заканчивался ноябрь, воздух был свеж и прохладен — мягкий ветерок, ласковое солнце. Однако станция своим унылым видом напоминала затрапезный и обшарпанный городской парк с вытоптанной травой, где почва утрамбована под торопливо бегущими ногами, — рельсы поблескивали под слоями дерьма, мочи и отходов, а платформа выглядела так, словно давно вдавлена в землю тяжестью проезжающего транспорта.

Прошло больше тридцати лет с тех пор, как он впервые ступил на эту станцию, но он до сих пор живо помнил изумление, с которым заявил дяде с тетей: «Но здесь так много людей!»

Нирмол тогда улыбнулся: «А чего ты ожидал? Джунгли?»

«Ну да».

«Знаешь, это только в кино бывают безлюдные джунгли. Здесь есть места, где толпа не меньше, чем на базаре в Колкате. А на некоторых реках лодок больше, чем грузовиков на Уттарапата[10]».

Из всех своих достоинств Канаи больше всего гордился своей памятью. Когда его превозносили за лингвистический дар, он обычно отвечал, что для изучения языка нужны только хороший слух и хорошая память и ему посчастливилось обладать обоими качествами. Сейчас он испытывал приятное чувство удовлетворения при мысли, что до сих пор может вспомнить тембр и звук голоса Нирмола, несмотря на десятилетия, прошедшие с того дня, как он слышал его в последний раз.

Канаи улыбнулся, припоминая свою последнюю встречу с Нирмолом, в конце 1970-х, когда Канаи был студентом колледжа в Калькутте. Он торопился на лекцию и, пробегая мимо лотков со старыми книгами, стоящими на университетских аллеях, врезался в кого-то, разглядывавшего книгу у прилавка. Книга взмыла в воздух и приземлилась в лужу. Канаи уже собрался было обругать человека, на которого натолкнулся («Бо́качо́да![11] Что торчишь тут у меня на дороге?»), когда узнал широко раскрытые глаза дяди, удивленно моргавшие за стеклами очков в толстой оправе.

— Канаи? Это ты?

— Аре туми![12] — Склоняясь, чтобы коснуться стоп дяди, Канаи попутно подхватил книгу, оброненную Нирмолом. Взгляд упал на поврежденный теперь корешок, это был перевод «Путешествия в империю Моголов» Франсуа Бернье.

Продавец меж тем начал орать:

— Ты должен заплатить — это дорогая книга, теперь она испорчена.

Взгляд на растерянное лицо дяди подсказал Канаи, что у того нет денег на книгу. Так случилось, что Канаи как раз заплатили за статью в газете. Канаи плавным движением извлек из кармана бумажник, расплатился с торговцем и вручил дяде книгу. Затем, предупреждая неловкие изъявления благодарности, пробормотал:

— Я опаздываю, нужно бежать, — и умчался, перепрыгнув через лужу.

С тех пор он много лет представлял, что когда в следующий раз столкнется с Нирмолом, все будет точно так же — Нирмол будет стоять в книжной лавке, мечтая о книге, которую не может себе позволить, и тут он, Канаи, потихоньку сунет руку в карман и купит дяде книгу. Но вышло иначе: через два года после той случайной встречи Нирмол умер в Лусибари, после долгой болезни. Нилима тогда рассказала Канаи, что дядя вспоминал его на смертном одре, бормотал про какие-то записи, которые хотел ему передать. Но Нирмол уже много месяцев заговаривался, и Нилима не могла понять, как относиться к его словам. После его смерти она все обыскала, просто на всякий случай. Ничего не нашлось, поэтому она решила, что Нирмол просто бредил, как частенько с ним случалось.

А однажды утром, два месяца назад, Нилима позвонила Канаи в его квартиру в Нью-Дели, в Читтаранджан-парк, она была в Госабе, городке возле Лусибари, звонила из телефонной будки. Канаи сидел за столом, ждал, пока кухарка принесет завтрак, когда затрезвонил телефон.

— Канаи-ре?

Последовал обмен обычными приветствиями и вежливые расспросы, но он уловил странные напряженные нотки в тетином голосе.

— Что-то случилось? — встревожился он. — Ты звонишь не просто так?

— Вообще-то, да, — чуть смущенно призналась тетушка.

— В чем дело? Рассказывай.

— Думаю, было бы хорошо, если бы ты приехал в Лусибари, Канаи. Сможешь?

Канаи растерялся. У Нилимы не было своих детей, и так получилось, что он остался ее ближайшим родственником, хотя не мог припомнить случая, когда бы тетя обратилась с подобной просьбой. Она всегда была чрезвычайно самостоятельна, и не в ее характере было просить об одолжении.

— Почему ты хочешь, чтобы я приехал в Лусибари? — удивленно спросил Канаи.

В телефонной трубке на некоторое время повисла тишина, но затем тетя продолжила:

— Помнишь, Канаи, много лет назад я сказала, что Нирмол оставил для тебя какие-то записи?

— Да, — подтвердил Канаи. — Конечно, помню. Но их ведь так и не нашли, верно?

— В том-то и дело, — вздохнула Нилима. — Кажется, я их обнаружила — конверт, адресованный тебе.

— Где?

— В кабинете Нирмола, на крыше здания, где я живу, над хостелом нашего фонда. Все эти годы после его смерти кабинет был заперт. Но пришло время его снести, поскольку нам нужно надстроить еще один этаж. Я прибиралась там и вот тогда и нашла конверт.

— И что было внутри?

— Должно быть, эссе и стихи, которые он написал за многие годы. Но, откровенно говоря, точно сказать не могу. Я не распечатала конверт, потому что знаю — дядя хотел, чтобы ты первым увидел его бумаги. Он никогда не доверял моему литературному вкусу — и я в самом деле не очень хорошо разбираюсь в такого рода вещах. Поэтому надеюсь, что ты сможешь приехать. Возможно, ты даже смог бы опубликовать их. Ты же знаком с издателями, правда?

— Ну да, — смутился Канаи. — Но вот приехать в Лусибари… Это ведь ужасно далеко, от Нью-Дели добираться целых два дня. В смысле, я, конечно, с радостью бы, но…

— Я была бы очень признательна, Канаи.

Это было сказано спокойным, но твердым голосом, который Нилима использовала, когда решительно была намерена добиться своего. Канаи понял, что она настроена серьезно и легко ему не отделаться. В их семье Нилима была известна своей легендарной настойчивостью — именно ее упорство и решительность превратили Фонд Бадабон в то, чем он является, — в образец, по всеобщему признанию, для некоммерческих организаций, работающих в сельской местности в Индии.

Канаи предпринял еще одну попытку увильнуть:

— А ты не можешь послать конверт почтой?

— Я не могу доверить подобные вещи почте. — Тетушка не сумела скрыть, что шокирована таким предложением. — Кто знает, что может случиться?

— Просто сейчас очень напряженное время, — пробормотал Канаи. — У меня столько дел.

— Но, Канаи, у тебя всегда напряженное время.

— Это верно.

Канаи был основателем и руководителем маленького, но процветающего бизнеса. Он возглавлял переводческое бюро, которое специализировалось на обслуживании экспатов в Нью-Дели: иностранные дипломаты, сотрудники гуманитарных и благотворительных организаций, международные компании и тому подобное. Поскольку это была единственная в городе контора подобного рода, услуги агентства Канаи были чрезвычайно востребованы. Это означало, что все его сотрудники были перегружены работой — и в первую очередь сам Канаи.

— Итак, ты приедешь? — уточнила тетя. — Четыре года ты твердишь, что навестишь меня, но так ни разу и не появился. А я не молодею.

Он уловил молящие нотки в голосе и осадил свой порыв отделаться от тетушки. Он всегда любил Нилиму, и привязанность лишь стала сильнее после смерти его матери, на которую Машима была очень похожа — если не характером, то внешностью. Его восхищение тетей было искренним: создавая собственный бизнес, он по-новому оценил, чего стоит наладить и поддерживать работу такой организации, как у нее, — особенно учитывая, что, в отличие от его агентства, фонд тетушки работал не для прибыли. Еще со времени своего первого визита Канаи помнил ужасающую нищету страны отливов, и ему казалось одновременно необъяснимым и замечательным, что тетя решила посвятить свою жизнь работе на благо людей, живших там. Нельзя сказать, что ее труды остались неоцененными, — годом раньше президент отметил ее одной из высших наград страны. Но Канаи все равно поражало, что человек с ее прошлым продержался в Лусибари так долго, — из рассказов матери он знал, что они происходили из семьи, отличавшейся привязанностью к мирским благам. А в Лусибари, как ему было известно по опыту, с комфортом и удобствами туго.

Канаи всегда расхваливал Нилиму перед своими друзьями как человека, который многое принес в жертву общественным интересам, как отголосок прежней эпохи, когда люди со средствами и образованием были менее ограниченны, менее эгоистичны, чем сейчас. Из-за всего этого невозможно было взять и отказать Нилиме в ее простой просьбе.

— Ну, если ты хочешь, чтобы я приехал, так тому и быть. Я постараюсь — может, дней на десять. Хочешь, чтобы я выехал немедленно?

— Нет-нет, — торопливо ответила Нилима. — Необязательно прямо сразу.

— Тогда это немного проще, — с облегчением произнес Канаи.

Его бурные, но обременительные отношения с танцовщицей Одисси в тот момент еще развивались в интересном направлении. Прервать естественную траекторию этих отношений было бы слишком большой жертвой, и он был рад, что не придется подвергать себя подобному испытанию.

— Приеду через пару месяцев. Дам знать, как только все устрою.

— Я буду ждать.

И вот она, Нилима, сидит на лавочке в тенистом уголке перрона, потягивает чай, окруженная плотной толпой, кто-то пытается добиться ее внимания, а ее свита столь же упорно пытается оттеснить просителей. Канаи приблизился к толпе, прислушался. Кто-то просил о работе, а кто-то — будущие политики, должно быть, — надеялся заручиться ее поддержкой. Но в основном вокруг тетушки столпились ее искренние и преданные поклонники, которые стремились всего лишь взглянуть на Нилиму, погреться в ее благодетельном сиянии.

В свои семьдесят шесть Нилима Боус стала почти круглой, лицо ее в неглубоких ямочках чем-то напоминало луну. Голос у нее был мягкий и чуть хрипловатый, словно звук, извлеченный из треснувшей бамбуковой щепки. Роста она была невысокого, а волосы, собранные в узел на затылке, лишь чуточку тронула седина. Нилима предпочитала носить сари, сотканные и сшитые в мастерских Фонда Бадабон, — хлопковые, с тончайшей каймой, выполненной батиком. Именно в таком простом белом вдовьем сари, изысканно отороченном черной каймой, она пришла на станцию встречать Канаи.

Обычно Нилима держалась сдержанно, если не сказать кротко. Однако, когда того требовали обстоятельства, она способна была и раздавать категорические распоряжения, и требовать беспрекословного подчинения, и мало кто осмелился бы перечить ей, поскольку было хорошо известно, что Машима, как многие заботливые матери, может быть столь же изобретательна в возмездии, как и в раздаче благословений. И теперь при виде Канаи ей потребовалось лишь щелкнуть пальцами, чтобы люди, сгрудившиеся вокруг, мгновенно умолкли. Толпа расступилась, пропуская Канаи.

— Канаи! — воскликнула Нилима. — Куда ты запропастился? — Тетушка провела ладонью по его голове, когда он склонился к ее стопам. — Я уж начала думать, что ты опоздал на поезд.

— Я приехал.

Нилима выглядела куда более немощной, чем помнил Канаи, и он приобнял ее, помогая подняться. Люди из ее свиты подхватили багаж Канаи, а он, придерживая тетушку под руку, повел ее к выходу со станции.

— Тебе не следовало беспокоиться и приезжать сюда, — пожурил он. — Я и сам нашел бы дорогу в Лусибари.

Это была вежливая ложь, Канаи совершенно не представлял, как он доберется в Лусибари. Более того, он был бы крайне раздражен, если бы в Каннинге ему пришлось полагаться только на себя.

Но Нилима приняла его слова за чистую монету.

— Но я хотела приехать, — возразила она. — Так приятно хоть иногда выбраться из Лусибари. Ладно, расскажи, как ты добрался? Надеюсь, не скучал в поезде.

— Нет, вовсе нет. На самом деле я встретил интересную молодую женщину. Американку.

— О? — удивилась Нилима. — И что она здесь делает?

— Изучает дельфинов и им подобных. Я пригласил ее к нам в Лусибари.

— Прекрасно. Надеюсь, она приедет.

— Да, я тоже надеюсь.

Нилима внезапно остановилась и вцепилась в локоть Канаи.

— Я отправила тебе несколько страниц, написанных Нирмолом, — взволнованно сказала она. — Ты их получил?

— Да, — кивнул он. — Я читал их в дороге, в поезде. Это из того самого конверта?

— Нет-нет. Это он написал давным-давно. Был период, когда он впал в такую депрессию, что, думаю, ему нужно было что-то, чтобы поддержать себя. И я попросила его написать что-нибудь о Шундарбун. Я надеялась использовать эти тексты в наших брошюрах, но они не подошли. Но я подумала, что тебя это могло бы заинтересовать.

— А, — вздохнул Канаи. — А я почему-то решил, что это часть того, что он завещал мне.

— Нет. Что в том конверте, я не ведаю, он запечатан. Я знаю, Нирмол хотел, чтобы ты первым это увидел. Он так и сказал, прямо перед самой кончиной.

— И тебе не было любопытно? — спросил Канаи.

Нилима помотала головой.

— Когда доживешь до моих лет, Канаи, — сказала она, — поймешь, что нелегко иметь дело с тем, что напоминает о дорогих людях, которые ушли и оставили тебя одного. Потому я и хотела, чтобы ты приехал.

Они вышли на пыльную улицу, где лотки с едой и па́аном[13] теснились среди крошечных лавчонок.

— Канаи, как я рада, что ты наконец здесь, — сказала Нилима. — Но одного я не могу понять.

— Чего?

— Почему ты настаивал, что поедешь через Каннинг? Было бы гораздо проще добираться через Басанти. Сейчас никто уже не ездит этим путем.

— Правда? А почему?

— Из-за реки. Она изменилась.

— Как это?

— Погоди. — Нилима подняла на него взгляд. — Скоро увидишь.

«На берегах каждой великой реки вы найдете памятник человеческой неумеренности».

Канаи вспомнил список примеров, которые отыскал Нирмол в подтверждение этого тезиса: здание оперы в Манаусе, храм в Карнаке, десять тысяч пагод Пагана. За прошедшие годы Канаи посетил многие из этих мест и рассмеялся при мысли, что дядя настаивал, будто Каннинг тоже следует внести в этот список: «Величественный памятник на реке Матла — порт Каннинг».

Базары в Каннинге остались такими же, как он помнил, — путаница из узких переулков, тесных лавок и почерневших от плесени построек. И множество лотков, где продавались патентованные лекарства от невралгии и диспепсии — концентрированная бурда с названиями вроде «Хаджмозин» и «Дардоцитин»[14]. Единственными примечательными зданиями были кинотеатры — неуклюжие и непомерно громадные, они высились над городом, как мешки с песком, словно предохраняя от опасности быть смытым водой.

Базары заканчивались дамбой, которая вела от города к реке Матла. Довольно длинная, дамба, однако, обрывалась, не доходя до реки, и, добравшись до конца ее, Канаи увидел, что имела в виду Нилима, когда сказала, что река изменилась. Он помнил Матлу как обширный водный путь, одну из самых грандиозных рек, что он видел. Но сейчас был отлив, и река превратилась в узкую канаву посередине русла шириной в километр. Отложения ила блестели на солнце, будто дюны из растопленного шоколада. Время от времени из илистых недр поднимались пузыри воздуха и прорывались наружу, оставляя круги на глянцевой поверхности. Издаваемые при этом звуки казались почти членораздельными, словно то был голос самих земных глубин.

— Взгляни туда. — Нилима указала на лодку ниже по течению, которая ползла по остаткам реки.

Хотя длина судна не превышала девяти метров, оно перевозило около сотни пассажиров и было до того нагружено, что вода плескалась сантиметрах в пятнадцати от планшира. Лодка остановилась, и пара матросов, выдвинув длинные сходни, бросили их прямо в ил.

Канаи замер, не веря глазам. Что сейчас будет? Как пассажиры переберутся через огромное пространство бурлящей грязи?

А на лодке уже шла подготовка к переправе. Женщины подбирали сари, а мужчины закатывали лу́нги[15] и штаны. При сходе с трапа наступал долгий томительный момент, в течение которого человек медленно погружался в ил, как ложка, тонущая в миске с очень густым да́лом[16]; только когда ил доходил до бедер, погружение останавливалось и начиналось движение вперед. Ноги скрывались полностью, над илом торчал лишь извивающийся от усилий торс человека.

Нилима нахмурилась, глядя на мужчин и женщин, барахтавшихся в грязи.

— У меня от одного взгляда на это колени разболелись, — сказала она. — Раньше и я была на такое способна, но теперь уже нет, для моих ног это чересчур. В этом-то и проблема, видишь: в реке гораздо меньше воды, а во время отлива она становится совсем мелкой. Мы взяли катер фонда, чтобы доставил тебя в Лусибари, но пройдет не меньше двух часов, прежде чем он сможет добраться сюда и забрать нас. — Она бросила обвиняющий взгляд на Канаи: — Было бы гораздо проще, если бы ты приехал через Басанти.

— Я не знал, — уныло протянул Канаи. — Тебе следовало подсказать мне. Я поехал через Каннинг только по той причине, что именно этим путем вы привезли меня в Лусибари тогда, в семидесятом.

Оглядываясь по сторонам и любуясь видами, Канаи живо представил силуэт Нирмола на фоне неба. Нирмол напомнил ему тогда длинноногую водоплавающую птицу — может, цаплю или аиста. Впечатление усиливала его одежда и зонт: свободные белые складки развевались на ветру, как мантия из птичьих перьев, а форма ча́тта[17] напоминала длинный острый клюв.

— Я помню, как он стоял здесь, пока мы ждали лодку.

— Нирмол?

— Да. В своем обычном белом дхо́ти-пенджа́би[18], а в руках у него был зонтик.

Нилима сжала его локоть.

— Перестань, Канаи. Не говори об этом. Я не в силах вынести.

Канаи осекся.

— Для тебя это до сих пор болезненно? После стольких лет?

Нилима поежилась:

— Просто само это место — здесь его нашли, ты же знаешь. Прямо тут, на дамбе в Каннинге. После этого он прожил всего пару месяцев. Он, должно быть, попал под дождь, потому и подхватил пневмонию.

— Я не знал, — признался Канаи. — А что его понесло в Каннинг?

— Я до сих пор гадаю. Он стал совершенно непредсказуемым, как бывало с ним в состоянии стресса. Несколькими месяцами раньше он ушел с поста директора школы и очень изменился. Исчезал, не сказав ни слова. Это было примерно во время событий на Мо́риджа́пи, и я места себе не находила от беспокойства.

— А в чем там было дело? — спросил Канаи. — Я не слишком хорошо помню.

— Беженцы заняли один из островов в джунглях, — начала рассказывать Нилима. — Случился конфликт с властями, который привел к вспышке насилия. Правительство хотело заставить беженцев вернуться в специальные лагеря в Центральной Индии. Их затолкали в грузовики и автобусы и увезли. Меж тем весь департамент бурлил от слухов. Я страшно переживала, что может случиться с Нирмолом, если его найдут бродящим там в одиночку, его вполне могли силой усадить в автобус и увезти отсюда.

— Так и произошло?

— Это только мои подозрения, — сказала Нилима. — Но, наверное, кто-то его узнал и где-то выпустил. Он сумел вернуться в Каннинг — там его и нашли, прямо на дамбе.

— Ты не спросила его, где он был?

— Ну конечно, спросила, Канаи. Но к тому моменту он был не в состоянии отвечать разумно, от него невозможно было добиться никаких объяснений. Единственный миг просветления случился, когда он упомянул о конверте, оставленном для тебя. Я подумала, что он опять бредит, однако, как выяснилось, вовсе нет.

Канаи обнял тетю за плечи:

— Тебе, наверное, было очень тяжело.

Нилима смахнула слезы.

— Я до сих пор помню, как пришла сюда за ним. Он стоял и кричал: «Матла поднимется! Матла поднимется!» Вся одежда в грязи, и лицо измазано грязью. Не могу избавиться от этой картины.

В голове Канаи зашевелились давно забытые воспоминания.

— «Матла поднимется». Так ведь он говорил? Должно быть, думал о той истории, которую рассказывал раньше.

— Что за история? — настроженно спросила Нилима.

— Ты не помнишь? Про вице-короля, который построил этот порт, и про мистера Пиддингтона, человека, который изобрел слово «циклон», и как он предсказал, что Матла поднимется и затопит Каннинг.

— Прекрати! — Нилима закрыла уши ладонями. — Прошу, не говори об этом, Канаи. Я не могу об этом вспоминать. Потому и хотела, чтобы ты разобрался с этими его бумагами. У меня просто не хватит сил.

— Ну конечно, — примирительно проговорил Канаи. — Я понимаю, как тебе тяжело. Больше не буду об этом.

А потом Канаи вспомнил, что тогда на дамбе тоже пришлось долго ждать. Не из-за отлива или ила, а просто потому, что не хватало лодок, плывущих в ту сторону. Они с Нилимой сели возле лотка с чаем, а Нирмола отправили на дамбу, высматривать лодку.

Нирмол не слишком рьяно отнесся к своим обязанностям. В свой последний визит в книжный магазин в Калькутте он купил «Дуинские элегии» Райнера Марии Рильке в переводе на бангла — с переводчиком, поэтом Буддхадебом Бошу, он был знаком. И все то время, что должен был следить за лодками, Нирмол постоянно возвращался мыслями к своему приобретению. Из страха перед Нилимой он не решался раскрыть книгу, но держал ее у груди и при каждой возможности украдкой заглядывал в нее.

К счастью, им не пришлось зависеть от Нирмола в поисках лодки.

— Аре, Машима! Это вы? — Прежде чем они успели обернуться, какой-то юноша подбежал коснуться стоп Нилимы.

— Хорен? — Нилима пристально вглядывалась в его лицо. — Хорен Наско́р? Это ты?

— Да, Машима, это я. — Коренастый и очень мускулистый парень с широким плоским лицом и постоянно прищуренными от солнца глазами был одет в потертую лунги и заляпанную грязью майку.

— Что ты делаешь в Каннинге, Хорен? — удивилась Нилима.

— Джонго́л ко́рте гесла́м[19], я вчера «делал джунгли», Машима, и Бон Би́би даровала мне меда на целые две бутылки. Я пришел продать их.

Канаи мало что понял и прошептал на ухо Нилиме:

— Кто это — Бон Биби?

— Лесная богиня, — также шепотом ответила Нилима. — В этих краях люди верят, что она правит всеми животными в джунглях.

— О? — Канаи поразился, что взрослый сильный мужчина может верить в такую ерунду. И не смог сдержать веселое фырканье.

— Канаи! — тут же одернула его Нилима. — Нечего вести себя так, будто ты все знаешь. Ты не в Калькутте.

Смех Канаи привлек внимание Хорена, парню пришлось чуть нагнуться, чтобы оказаться лицом к лицу с ним.

— А кто это, Машима?

— Мой племянник, сын сестры, — пояснила Нилима. — У него в школе случились неприятности, и родители отправили его сюда, чтобы преподать урок.

— Вам нужно отправить его ко мне, Машима, — с улыбкой сказал Хорен. — У меня трое детей, и старший немногим моложе него. Я знаю, что нужно делать, чтобы преподать урок мальчику.

— Слыхал, Канаи? — повернулась к нему тетя. — Вот что я сделаю, если будешь говорить глупости, — отправлю жить к Хорену.

Эта перспектива мгновенно стерла улыбку с лица Канаи. Он испытал огромное облегчение, когда Хорен отвернулся от него, чтобы подхватить багаж Нилимы.

— А вы, Машима, ждете лодку?

— Да, Хорен. Давно уже тут сидим.

— Не надо больше сидеть, Машима. — Хорен взвалил на плечо одну из ее сумок. — У меня здесь лодка, я отвезу вас всех домой.

— Но это же не по пути, Хорен? — робко возразила было Нилима.

— Недалеко, — ответил Хорен. — И вы столько сделали для Кушум. Почему я не могу помочь? Просто ждите здесь — я приведу лодку.

С этими словами он убежал. Когда Хорен уже не мог их услышать, Канаи спросил у Нилимы:

— Кто этот человек? И о чем он говорил? Кто такая Кушум?

Хорен — рыбак, рассказала Нилима, он живет на острове под названием Шатджелиа, недалеко от Лусибари. Он моложе, чем кажется на вид, ему, наверное, чуть за двадцать, но, как и многие юноши страны приливов, он рано женился — лет в четырнадцать. Поэтому сейчас он уже отец троих детей.

А что касается Кушум, это девушка из его деревни, пятнадцати лет, он устроил ее под опеку Женского союза Лусибари. Ее отец погиб, собирая хворост на продажу, а мать, оставшись без средств к существованию, вынуждена была искать работу в городе.

— Одной ей жить небезопасно, — объяснила Нилима. — Разные люди пытались ею воспользоваться. Один даже попытался ее продать. Если бы Хорен не спас девочку, кто знает, что могло случиться?

Это заинтересовало Канаи.

— А что? Что могло случиться?

Глаза Нилимы стали печальны, как бывало, когда ей напоминали о тех недугах мира, которые она бессильна была исцелить.

— Ее могли силой вынудить потерять самоуважение и честь, это часто случается с бедными девушками, оказавшимися в таком положении.

— Как это? — При всей своей искушенности Канаи не мог разгадать точный смысл эвфемизмов Нилимы, однако понял достаточно, чтобы дыхание его участилось. — И где теперь эта девушка? — спросил он.

— В Лусибари. Ты познакомишься с ней. Наш Женский союз все еще заботится о ней.

Разговор закончился, вспомнил сейчас Канаи, когда он взбежал на дамбу и встал рядом с Нирмолом. Окидывая нетерпеливым взглядом реку, он высматривал лодку Хорена. Вплоть до того момента предстоящая поездка в Лусибари не вызывала ничего, кроме тоски и досады, но теперь возможная встреча с этой Кушум пробудила интерес.

В глубине базара Каннинга Пия остановилась у ворот конторы Лесного департамента. В силу особенностей своей работы она за многие годы волей-неволей познакомилась с бюрократической системой лесного и рыбного хозяйства. Она ожидала увидеть мрачноватый бюрократический улей и оторопела, обнаружив небольшое, ярко раскрашенное бунгало. Но все равно, прежде чем войти, она собралась с духом, готовясь к тому, что день предстоит долгий.

Однако реальность оказалась не столь мрачной, как она опасалась. Ей действительно пришлось целый час ждать, прежде чем удалось преодолеть первого привратника, но как только она оказалась внутри, дело пошло неожиданно быстро. Благодаря влиятельному дяде ее сразу провели к утомленному, но услужливому старшему смотрителю. После вежливого обмена приветствиями Пию передали на попечение подчиненного, который повел ее по коридорам, мимо отгороженных кабинок все уменьшающегося размера. Процесс перемежался бесконечными паузами на чай, ожидание и разглядывание стен, испещренных красными пятнами от жеваного паана. Но наконец бумаги были оформлены, и спустя каких-то четыре часа Пия получила все необходимые документы.

И только тогда, уже собираясь покинуть контору, окрыленная радостью от своего триумфа, она узнала, что процедура еще не закончена — последним требованием для проведения ее исследования было наличие сопровождающего из лесной охраны. Лицо ее разочарованно вытянулось — по прежнему опыту Пия знала, что официальное сопровождение всегда только мешает, а порой доставляет гораздо больше хлопот, чем сама работа; она гораздо охотнее предпочла бы путешествовать самостоятельно, в обществе только лодочника или лоцмана. Но быстро выяснилось, что такого варианта не предусмотрено. И на самом деле ей уже назначили сопровождающего, человека, который знает маршрут и поможет с арендой лодки и прочими нуждами. Без дальнейших возражений Пия решила оставить все как есть. Хорошо, что документы быстро оформили, лучше не испытывать судьбу.

Сопровождающим, одетым в накрахмаленную форму цвета хаки, оказался мужчина небольшого роста с лицом, напоминающим морду хорька. Он поприветствовал ее с почтительной улыбкой. В целом вид его не вызывал дурных предчувствий — по крайней мере, пока он не достал кожаный патронташ и винтовку. При виде оружия Пия тут же помчалась обратно по коридорам выяснять, действительно ли ружье необходимо. Ответ был — да, именно так, этого требовали правила, потому что маршрут пролегает через тигриный заповедник. Всегда существовала возможность нападения.

Возразить на это было нечего. Забросив рюкзаки за спину, Пия следом за сопровождающим вышла из здания.

Не успели они отойти далеко, как поведение спутника начало меняться. Если сначала он был почти подобострастен, то теперь стал довольно дерзок, подгоняя ее вперед без всяких объяснений, куда они идут и зачем. Вскоре Пия очутилась на дамбе, в какой-то чайной, в обществе мужчины почти бандитской наружности. Звали его, насколько она поняла, Медж-да. Это был плотный, коренастый человек, под мясистым подбородком на массивной шее висели блестящие цепочки и амулеты. Ни он, ни сопровождающий не говорили по-английски, но через посредников ей растолковали, что у Медж-да есть катер, который можно нанять, а кроме того, он опытный проводник, знающий местность лучшего любого другого.

Пия попросила показать ей катер, но ей сказали, что это невозможно — он стоит на якоре где-то далеко, и нужна лодка, чтобы до него добраться. На вопрос о цене назвали откровенно завышенную сумму. Только теперь Пия поняла, что это подстава и ее элементарно разводят. Она предприняла несколько беспорядочных попыток найти других лодочников, но вид Медж-да и его спутника всех отпугивал. Никто не захотел иметь с ней дела.

Пии стало ясно, что перед ней сейчас стоит выбор: либо вернуться и подать жалобу в Лесной департамент — либо согласиться на предложение и начать исследования. После почти целого дня, проведенного в конторе, ей была невыносима сама мысль о возвращении. Пия сдалась и согласилась нанять лодку Медж-да.

По пути к лодке ее охватило раскаяние. Возможно, она слишком сурово судила этих людей? Возможно, они и в самом деле обладали громадными знаниями этой местности? В любом случае вреда не будет, можно посмотреть, смогут ли они помочь. В одном из рюкзаков у нее лежала карточка, которую она выбрала специально для этого исследования, с изображением двух видов речных дельфинов, обитающих в этих водах, — гангского дельфина и иравадийского дельфина. Рисунок был взят из монографии 1878 года. Это, конечно, не лучшие и не самые правдоподобные изображения, с которыми она встречалась (ей было известно бесчисленное количество более точных и реалистичных фотографий и диаграмм), но по какой-то причине ей всегда везло с этими рисунками — похоже, на них животные были более узнаваемы, чем на более реалистичных версиях.

В прошлом, на других реках, такие карточки порой очень помогали в сборе информации. Если общение хоть как-то складывалось, Пия показывала картинки рыбакам и лодочникам и расспрашивала об их наблюдениях, численности животных, поведении, сезонной динамике и тому подобном. А если переводить было некому, она просто демонстрировала карточку и ждала ответа. И часто срабатывало — люди узнавали животное и показывали ей места, где его можно встретить. Но, как правило, только самые наблюдательные и опытные рыбаки могли обнаружить связь между картинкой и животным, которое на ней изображено. Относительно немногие когда-либо видели это создание вживую целиком, их представление чаще ограничивалось мимолетно мелькнувшим дыхалом или спинным плавником. По этой причине карточки нередко вызывали неожиданные реакции — но никогда прежде эти иллюстрации не рождали настолько странного отклика, как у Медж-да. Сначала он перевернул карточку и рассмотрел картинку вверх ногами. Потом, указывая на картинку с гангским дельфином, спросил, птица ли это. Пия поняла, потому что он использовал английское слово.

— Птица? Птица?

Пия настолько оторопела, что сама еще раз посмотрела на картинку, пытаясь прикинуть, о чем он подумал. Загадка разрешилась, когда Медж-да ткнул пальцем в длинную морду животного, с двумя рядами острых зубов. Картинка, словно оптическая иллюзия, как будто меняла форму, пока она на нее смотрела, — у Пии возникло ощущение, что она теперь видит изображение его глазами. Стало понятно, как могла произойти эта ошибка, — принимая во внимание пухлое, как у голубя, тело животного и его ложкообразный клюв, похожий на клюв цапли. И конечно, у гангского дельфина не было выразительного спинного плавника. Но потом нелепость этого замечания дошла до нее — как может гангский дельфин быть птицей?

Пия отобрала карточку и отвернулась, чтобы скрыть улыбку, которая так и не сходила с ее лица до конца поездки, исчезнув только в тот момент, когда она увидела судно Медж-да — дряхлый дизельный катер, приспособленный для туристов, с рядами пластиковых стульев, установленных позади рубки под закопченным тентом. Ей хотелось бы плоскодонку или легкую лодку из стеклопластика с подвесным мотором. Опыт научил ее, что именно такой тип судна лучше всего подходит для изучения рек. Пия начала сожалеть о порыве, который побудил ее согласиться на предложение, но теперь уже поздно было отступать.

Когда она поднялась по трапу на борт, вонь дизельного топлива ударила в лицо, как пощечина. Около полудюжины юных помощников возились с двигателем. Когда его наконец завели, рев оглушал даже на палубе. Затем, к ее удивлению, Медж-да приказал помощникам покинуть катер. Команда, очевидно, должна была состоять только из него самого и лесного инспектора. Почему только эти двое? Что-то во всем этом было неправильно. Пия с беспокойством наблюдала, как остальные сходят на берег, и ее опасения только укрепились, когда Медж-да разыграл странную пантомиму, якобы приветствуя ее на своем судне. Так получилось, что он был одет в точности как она — синие штаны и белая рубашка. Сама она не обратила на это внимания, но у него совпадение явно вызвало интерес. Серией жестов, указывая на себя и на нее, он без слов указал на общие черты в их внешности — одежда, цвет кожи, темный оттенок глаз и короткие вьющиеся волосы. Однако представление закончилось жестом одновременно загадочным и непристойным. Прыснув со смеху, он высунул язык, а рукой ткнул себе в пах. Пия поспешно отвернулась, нахмурилась, недоумевая по поводу смысла этой нелепой коды. Лишь позже она поняла, что это сопоставление языка и пола было комментарием различий между ними.

Смех, последовавший за странным выступлением, обострил ее сомнения насчет этой парочки. Не то чтобы она не привыкла к обществу соглядатаев и телохранителей. Годом раньше, во время экспедиции на Иравади, ее заставили — «рекомендовали», если использовать правительственный эвфемизм, — взять трех ненужных ей людей. Они были одеты одинаково, все трое, в трикотажные рубашки для гольфа и клетчатые саронги, и на всех были одинаковые темные очки в металлической оправе. Позже до нее дошли слухи, что эти трое были из военной разведки, правительственные шпионы, но она никогда не чувствовала рядом с ними никакого беспокойства, никакого ощущения угрозы. Напротив, она всегда ощущала себя защищенной завесой обыденности своих действий: долгие часы стояния в качающейся лодке под палящим небом и рассматривания в бинокль водной глади с перерывами лишь на заполнение бланков данных с интервалом в полчаса. Тогда на Иравади, равно как на Меконге и Маха́каме, Пия не отдавала себе отчета, что прежде всего ее защищает ее несомненная чужеземность. Это было написано на ее лице, проглядывало в черных коротко стриженных волосах, смуглой коже. По иронии судьбы здесь — в месте, где она была гораздо большим чужаком, чем где-либо еще, — внешность лишила ее такой защиты. Стали бы эти мужчины относиться к ней таким же образом, будь она, скажем, белой европейкой или японкой? Едва ли. И уж точно не посмели бы вести себя так с ее кузинами из Колкаты, которые держали наготове все признаки своей принадлежности к высшему обществу, как винтовку с лазерным прицелом. Уж они бы знали, как применить это оружие против таких парней, и сказали бы, что это означает «поставить их на место». Но что касается Пии, то она понятия не имела, где находится ее место в этой сложной картине, — не больше, чем о месте этих двоих, и именно это, догадалась она, и объясняет их поведение.

Когда лодка фонда привезла Канаи и Нилиму в Лусибари, начинался отлив, и без того высокая дамба, окружавшая остров, стала еще выше — с воды было не видно, что лежит по другую ее сторону. Взобравшись по насыпи, Канаи увидел внизу деревню Лусибари, и память внезапно будто развернула перед ним карту, и весь остров раскинулся перед его глазами.

Лусибари, около двух километров длиной из конца в конец, имел форму раковины. Это самый южный из населенных островов земли отлива, и на пятидесяти квадратных километрах мангровых зарослей, отделявших его от открытого моря, не найти других поселений. Хотя поблизости имелось множество других островов, Лусибари отрезан от них четырьмя реками. Их этих рек две были среднего размера, а третья настолько мелкая, что почти терялась в иле во время отлива. Но вот острая оконечность острова — самая узкая спираль раковины — вдавалась в реку, которая была одной из самых могучих в стране приливов, Ра́ймангол.

Если смотреть на Раймангол с Лусибари в период прилива, кажется, что это и не река вовсе, бескрайняя водная ширь напоминала больше морской залив или очень широкое устье. Пять проток впадали здесь в реку, образуя огромную мохону. В отлив устья других рек отчетливо видны издалека — гигантские порталы, прорывающие кольцо зеленых галерей, окружающих мохону. Но Канаи знал, что в прилив все это исчезнет: поднимающиеся воды мохоны поглотят и джунгли, и реки, и их устья. Если бы не верхушки нескольких деревьев кевра[20], можно было бы подумать, что смотришь на водный простор, тянущийся за горизонт. В зависимости от уровня воды, насколько Канаи помнил, вид вызывал либо восторг, либо ужас. Во время отлива, когда дамба, или бад, поднималась высоко над водой, Лусибари напоминал огромный земляной ковчег, безмятежно плывущий над водно-илистыми просторами. И только в прилив становилось очевидно, что внутренняя часть острова находится ниже уровня воды. В такие моменты еще несколько часов назад непотопляемый корабль превращался в хрупкое блюдце, что в любой момент может перевернуться и, описывая круги, погрузиться в пучину.

От узкой оконечности острова илистая отмель тянулась далеко в воду. Эта коса была подобна земляному флюгеру, менявшему направление в зависимости от преобладающих течений. Но так же, как флюгер остается прикрепленным к своей мачте, коса тоже упорно держалась за остров. Она образовала естественный пирс, и именно там паромы и лодки обычно высаживали пассажиров. На Лусибари не было доков и причалов, поскольку течения и приливы, омывавшие его, были слишком могучи, чтобы позволить строительство постоянных сооружений.

Главная деревня острова — тоже называвшаяся Лусибари — располагалась у основания илистой отмели, с подветренной стороны дамбы. Вновь прибывший, глядя на Лусибари с гребня дамбы, с первого взгляда подумал бы, что деревня ничем не отличается от тысяч таких же по всей Бенгалии — компактное поселение, состоящее из крытых пальмовыми листьями хижин и лачуг с бамбуковыми стенами. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживалась совсем иная, серьезно отличающаяся от обычной, картина.

В центре деревни находился мейдан, открытое пространство не настолько правильной геометрической формы, чтобы назвать его площадью. В одном конце этого замысловато изогнутого мейдана был устроен рынок — нагромождение лотков, пустовавших большую часть недели и оживавших лишь по субботам, в базарный день. На другом конце мейдана, возвышаясь над деревней, стояла школа. Именно это здание привносило элемент необычности, даже оригинальности в облик деревни. Хотя и небольшое само по себе, здание высилось над окружавшими его лачугами, хижинами и хибарами, подобно собору. Над главным входом кирпичом было выложено название школы и дата строительства: «Средняя школа сэра Дэниэла Гамильтона 1938». Фасад состоял из длинной тенистой веранды, украшенной канелированными колоннами, неоклассическими фронтонами, псевдомавританскими арками и прочими такого рода элементами школьной архитектуры того периода. Классы были просторными и светлыми, с высокими окнами.

Недалеко от школы находился комплекс построек, скрытый от посторонних глаз завесой деревьев. Дом, стоявший в центре, был гораздо меньше и не так бросался в глаза, как школа, хотя облик имел, пожалуй, более поразительный. Выстроенный целиком из дерева, он стоял на опоре из двухметровых свай, словно намекая, что принадлежит скорее Гималаям, чем стране приливов. Крыша его представляла собой высокую деревянную пирамиду, покоящуюся на сетке симметричных линий: сваи и колонны, окна и балюстрады. Ряды французских окон со ставнями выходили на затененную веранду, которая тянулась вокруг всего дома. Перед домом был пруд, заросший лилиями, вокруг него вилась кирпичная дорожка, подернутая мхом.

В 1970-м, по воспоминаниям Канаи, дом выглядел заброшенным и уединенным. Хотя он и располагался в центре деревни, поблизости было мало других жилищ. Казалось, некое давнее почтительное отношение или уважение побуждало островитян держаться подальше от этого деревянного дома. Но сейчас все иначе. С первого взгляда было ясно, что этот квартал один из самых оживленных на острове. Вокруг дома выросли группы хижин, домов, лавочек, кондитерских и тому подобных построек. В переулках, петлявших по кварталу, разносились звуки музыки из какого-то фильма, в воздухе стоял густой запах свежеподжаренных джилипи[21].

Оглянувшись через плечо, Канаи увидел, что Нилима оживленно обсуждает дела своего фонда с двумя активистками из Женского союза. Ускользнув потихоньку, он толкнул ворота и поспешил по заросшей мхом тропинке, ведущей к дому. Удивительно, но никакие звуки и шумы деревни, похоже, не проникали внутрь, и на миг Канаи почудилось, будто он попал в петлю времени. Дом казался одновременно очень старым и совсем новым. Дерево, выцветшее от солнца и дождя, обрело серебристую патину, как некоторые виды древесной коры, оно отражало свет так, что казалось полупрозрачным, будто поверхность из зеркального металла. Сейчас — почти синего цвета, повторяя оттенок неба.

Добравшись до свай, Канаи остановился взглянуть на пятнистую нижнюю часть дома — геометрический узор теней оказался ровно таким, как он помнил. Он поднялся по ступеням и направлялся к входной двери, когда услышал дядин голос, доносившийся из прошлого.

— Сюда не надо идти, — говорил Нирмол. — Разве ты не помнишь? Ключ от парадной двери потерян много лет назад. Нам приходится обходить весь дом.

Повторяя шаг за шагом свой прошлый визит, Канаи двинулся по веранде, завернул за угол, потом вдоль другого крыла, пока не подошел к маленькой двери в задней части дома. Дверь подалась сразу же, и первым, на что упал его взгляд, оказался старомодный фаянсовый унитаз с деревянным сиденьем. Рядом с ним — огромная чугунная ванна на фигурных ножках и с закругленным ободом. Над ней, словно цветок, поникший на увядшем стебле, вилась лейка душа.

Металл немного заржавел с тех пор, как Канаи впервые увидел его, но в остальном ничего не изменилось. Канаи вспомнил, как он обрадовался тогда в детстве, увидев эту ванную. До того он вынужден был мыться в пруду, как Нирмол с Нилимой, и ему ужасно хотелось встать под душ.

— Это ша́хеби чоуба́чча, лохань белого человека, — показал Нирмол. — Шахебы в них моются.

Канаи вспомнил, что был поражен меткостью описания, но вместе с тем обижен, что с ним разговаривали как с деревенщиной, словно он никогда не видал ничего подобного.

— Я знаю, что это такое, — ответил он. — Это ванна.

Вторая дверь в ванной вела внутрь дома. Толкнув ее, Канаи оказался в громадной комнате, обшитой деревянными панелями. Облака пыли висели, как будто застыв в косых полосах света, проникавшего сквозь ставни. Большая железная кровать одиноко стояла посередине комнаты, словно остатки затонувшего атолла. На стенах висели выцветшие портреты в тяжелых рамах — мемсахиб[22] в длинных платьях и мужчины в бриджах.

Канаи остановился перед портретом молодой женщины в кружевном платье, она сидела на лугу, усеянном желтыми цветами. На заднем плане виднелись крутые склоны, покрытые пурпурным дроком, и заснеженные горы. Потемневшая медная табличка под картиной гласила: «Люси Мак-Кей Гамильтон, остров Арран».

— Кем она была? — услышал Канаи свой голос, будто доносящийся из прошлого. — Кто такая Люси Гамильтон?

— Женщина, в честь которой назван этот остров.

— Она тут жила? В этом доме?

— Нет. Она направлялась сюда из дальнего конца Европы, когда ее корабль перевернулся. Она так никогда и не увидела дом, но поскольку он был построен для нее, люди называли его Люси’р-бари. А потом название сократилось до Лусибари, так остров и получил свое имя. Но хотя именно этот дом и был изначально Лусибари, люди его так не называют. Теперь все говорят о нем «Гамильтон-Хаус».

— Почему?

— Потому что его построил сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон, дядя Люси. Разве ты не видел его имя на здании школы?

— А кем он был?

— Ты действительно хочешь знать?

— Да.

— Что ж, ладно. Слушай. — Палец с узловатыми костяшками суставов устремился вверх, указывая на небеса. — Теперь, раз ты спросил, придется слушать. И слушай внимательно, ибо все это — правда.

День клонился к вечеру, когда рыбацкая лодка вдалеке прочертила царапину в поле зрения Пии, прервав ритм ее бдения. Сначала это была всего лишь точка на линзе бинокля, неподвижное пятнышко, застывшее в дальнем конце слияния нескольких рек. Через некоторое время, когда точка чуть увеличилась в размерах, Пия разглядела, что это маленький челнок с полукруглым навесом на корме. На борту, кажется, только один рыбак. Он методично забрасывал сеть, выпрямляясь для броска и наклоняясь, чтобы вытащить улов.

Пия провела уже три часа в своей «дежурной» позиции на носу катера. Прижав бинокль к глазам, она осматривала воду, дожидаясь всплеска или черного или серого пятна, прорывающегося сквозь серовато-коричневую поверхность. Но пока ее бдение не увенчалось успехом, за весь день ни единого наблюдения, ни разу. Был один обнадеживающий момент, но все закончилось появлением ската, взмывшего в воздух, длинный хвост волочился за ним, как бечевка воздушного змея. Потом еще одна ложная тревога. Примчался Медж-да, в большом возбуждении размахивая руками, дескать, он увидел дельфина. Но оказалось, что его внимание привлекла группа крокодилов, гревшихся на отмели. Мотивы Медж-да, побудившие его обратить на них внимание, стали очевидны, когда он потер пальцы, давая понять, что заслужил чаевые. Это разозлило Пию, и она раздосадованно отмахнулась.

Разумеется, она заметила крокодилов гораздо раньше, чем он, — она их увидела еще за пару километров. Четыре особи, и огромные: если измерять от носа до кончика хвоста, самый крупный был, пожалуй, длиной с их катер. Она представила, каково было бы столкнуться с таким чудовищем, и невольно содрогнулась при одной только мысли.

Но это и все. Больше они ничего не видели. Хотя Пия не знала, чего ожидать, но не предполагала такой тотальной пустоты. Было абсолютно точно известно, что некогда в этих водах водилось множество дельфинов. Это подтверждали несколько зоологов девятнадцатого века. «Открыватель» гангских дельфинов, Уильям Роксбург[23], прямо заявлял, что пресноводные дельфины Ганга «блаженствовали в лабиринте рек и заливов к югу и юго-востоку от Калькутты». Именно там Пия сейчас и находилась, и все же за много часов тщательных наблюдений ей так и не удалось заметить своего первого дельфина. Впрочем, и рыбаков она видела немного. Пия надеялась, что поездка подарит встречи со знающими людьми, но сегодня такого шанса не выпало. Она видела много забитых людьми паромов и катеров, но лишь несколько рыбацких лодок — так мало, будто в этом районе рыбная ловля запрещена. Этот маленький челнок вдали был первой лодкой, которая им встретилась за долгое время, и не оставалось сомнений, что катер пройдет в паре сотен метров от него. Она начала прикидывать, стоит ли делать крюк.

Потянувшись к поясу, Пия отстегнула дальномер. Прибор был похож на усеченный бинокль с двумя окулярами на одном конце и только одной здоровенной линзой на другом. Пия направила эту линзу на рыбацкую лодку и нажала кнопку, измеряя расстояние до нее. Через секунду, звонко пискнув, прибор выдал ответ: 1,1 километра.

Пия не могла разглядеть рыбака отчетливо, но, кажется, это был немолодой мужчина, поскольку вокруг рта и на подбородке явно белела щетина. На голове намотано что-то вроде тюрбана, но тело обнажено, только вокруг талии обернут кусок ткани, пропущенный между ног. Тело тощее, почти изможденное, как у человека, состарившегося на воде, медленно уступавшего свою плоть ветру и солнцу. Она встречала множество таких рыбаков на реках, и они часто бывали источником дельных советов и ценной информации. Пия решила, что стоит потратить несколько минут, чтобы показать ему карточки.

До этого она дважды просила сделать крюк, но Медж-да, который был рулевым, после инцидента с крокодилами стал совсем недружелюбен и в обоих случаях игнорировал просьбы. Однако на это раз она намерена была добиться своего.

Медж-да с инспектором сидели плечом к плечу в застекленной рубке. Отойдя от носа, она повернулась лицом к мужчинам. Медж-да, сидевший у руля, при ее приближении опустил глаза — такая скрытность слишком откровенно демонстрировала, что говорил он о ней.

Вытащив карточку, Пия подошла к рубке и встала прямо напротив Медж-да.

— Стоп! — сказала она, прижав к стеклу раскрытую ладонь. Медж-да взглядом проследил за движением ее пальца в направлении лодки, теперь отчетливо видимой впереди. — Плыви туда, — скомандовала она. — К лодке. Я хочу выяснить, вдруг он знает про это. — Поясняя, что имеет в виду, она показала карточку.

Дверь рубки распахнулась, инспектор вышел наружу, поддергивая штаны. Он прошел по палубе и склонился над планширом, приложив ладонь к глазам. Нахмурился, присматриваясь к лодке. Сплюнув в воду, он что-то пробормотал лоцману. Последовал короткий диалог, а затем Медж-да кивнул и взялся за штурвал. Нос катера начал поворачивать в сторону лодки.

— Хорошо, — проговорила Пия, но инспектор как будто не услышал, все его внимание было теперь полностью сосредоточено на лодке.

Напряженное выражение его лица озадачило Пию, а еще взгляд — настолько хищный, что трудно было поверить, будто он всего лишь уступает ее желаниям.

Рыбак выпрямился, готовясь вновь забросить сеть, лодка не двигалась, однако чуть увеличивалась в размерах всякий раз, когда попадала в поле зрения. Теперь до нее оставалось меньше километра — Пия все время сверялась по дальномеру с того момента, как катер повернул. До сих пор рыбак, казалось, не замечал их присутствия, но когда стало очевидно, что катер меняет курс, он прервал работу и повернулся в их сторону. Внезапно лицо его напряглось в тревоге. В бинокль Пия могла разглядеть даже глаза, ярко выделявшиеся на темном фоне кожи. Он повернул голову, и губы его зашевелились, словно он говорил с кем-то. Переместив фокус, Пия увидела, что рыбак в лодке не один, как она сначала думала, с ним был ребенок — сын или внук? Мальчик сидел, съежившись, на носу. Видимо, это он предупредил рыбака о приближении катера. Указывая рукой в их сторону, малыш сжался — неужели от страха?

Спустя мгновение стало ясно, что так и есть: и мужчина, и мальчик напуганы. Мужчина вытащил весла и принялся яростно грести, а мальчик, пометавшись по лодке, спрятался под навесом на корме. Лодка находилась метрах в пятидесяти от устья узкого ручья — такое расстояние можно было покрыть за несколько десятков взмахов весла. Именно к этой протоке они и направлялись. Лес, обрамлявший берега ручья, был наполовину затоплен приливом, и маленькая лодка могла бы ускользнуть от катера, скрывшись в мангровых зарослях. Вода стояла достаточно высоко, чтобы унести их глубоко в чащу, в идеальное укрытие. Они будут надежно скрыты и смогут сбежать.

Что-то в этой ситуации насторожило Пию. И на Иравади, и на Меконге рыбаки порой опасались, что чужаки могут помешать, особенно если чувствовался чиновничий душок, однако она никогда не видела, чтобы рыбацкая лодка всерьез пыталась скрыться.

Пия посмотрела направо. Теперь инспектор стоял на носу катера, и на плече у него висела винтовка. Он достал оружие, пока она отвлеклась на лодку. Реакция рыбака стала понятной. Повернувшись к инспектору, Пия ткнула пальцем в винтовку:

— Это зачем? Для чего вам это нужно?

Инспектор не отреагировал на вопрос, и она повысила голос:

— Уберите оружие. В нем нет необходимости.

Он бесцеремонно отмахнулся от нее и крикнул что-то Медж-да. Мотор взвыл, и катер рванул вперед, стремительно настигая лодку.

Теперь Пия поняла, что ситуация, хотя и созданная ею самой, полностью вышла из-под ее контроля и даже понимания. Единственное объяснение, которое она могла придумать, — рыбак забрасывал сеть в запрещенном районе, только это и могло спровоцировать погоню. Какова бы ни была причина, она должна была прекратить эту охоту — если пойдут слухи, что она конфликтует с местными, ее работа под угрозой.

Повернувшись к рубке, Пия решительно махнула Медж-да:

— Стоп! Дальше мы не идем. Хватит.

Она уже готова была ворваться в рубку, когда инспектор начал что-то орать рыбаку. Он вскинул винтовку к плечу, определенно угрожая выстрелить.

Пия пришла в ужас.

— Что ты, черт возьми, творишь? — Она бросилась к инспектору, вцепилась в руку, пытаясь отвести ствол в сторону.

Тот ткнул ее локтем. Сильный удар пришелся в ключицу и отбросил ее назад. Пия выпустила карточки, схватившись за плечо.

Рыбак бросил весла, Медж-да заглушил мотор, и катер подплыл к челноку. Выкрикнув приказ, инспектор швырнул канат, и рыбак закрепил его на лодке. Ребенок наблюдал за всем этим из своего укрытия под навесом.

Инспектор рявкнул что-то вопросительное, рыбак отозвался невнятным бормотанием. Ответ явно удовлетворил инспектора, поскольку тот с довольной улыбкой повернулся к Медж-да. Они перебросились короткими фразами, а затем инспектор повернулся к Пии и обвиняющим тоном выплюнул слово «браконьер».

— Что? — переспросила Пия. Даже если бы она хотела поверить, это обвинение казалось неправдоподобным. Она отрицательно помотала головой. — Он же просто ловил рыбу.

— Браконьер, — повторил инспектор, тыча винтовкой в сторону рыбака. — Браконьер.

Теперь ей все стало ясно: как она и предполагала, рыбак забрасывал сеть там, где запрещено. И выбрал такое место, чтобы можно было сбежать в случае появления испекции. Он решил, что катер — очередное туристическое судно, и не сообразил, пока не стало слишком поздно, что на борту находится вооруженный лесной инспектор. И теперь ему придется либо дать взятку, либо заплатить штраф.

Рыбак стоял в лодке, устало опираясь на весло. Вид его поразил Пию, вблизи стало очевидно, что это вовсе не седобородый старикан, за которого она его приняла, а примерно ее ровесник, лет тридцати. Он не был истощен, просто очень худ, длинные жилистые конечности казались почти лишенными мышечной плоти. И белесый налет на подбородке оказался вовсе не щетиной, это были кристаллы соли, осевшие на лице за долгий день, проведенный на соленых водах. Лицо было худым, с заостренными чертами, впалые щеки будто увеличивали размер глаз. Ткань, обмотанная вокруг талии, — всего лишь выцветшая тряпка — в сочетании с тощим телом наводила на мысли об абсолютной нищете. Однако в позе его чувствовался вызов, противоречащий кажущейся беззащитности его обнаженной груди и выпирающих костей. Рыбак настороженно смотрел на инспектора, словно прикидывая, сколько точно денег придется потерять. По меньшей мере недельный заработок, предположила Пия, если не месячный.

Словно напоминая Пии о ее роли в данной ситуации, инспектор наклонился поднять карточки с палубы. Сейчас, настигнув жертву, он уже никуда не торопился. Протягивая карточки, он кивнул в сторону лодки, предлагая показать материалы рыбаку.

Пии не верилось, что он просит ее продолжать, как будто ничего не произошло. Она спрятала руки за спину, отрицательно помотала головой. Он опять сунул ей карточки, и на этот раз винтовка качнулась вместе с рукой, словно он намеревался подтолкнуть ее к рыбаку. Пия пожала плечами:

— Ладно.

Расстегнув рабочий пояс, она убрала его в рюкзак вместе с биноклем. Затем подошла к борту. Лодка покачивалась прямо внизу, привязанная к катеру, и лицо рыбака оказалось сейчас на уровне ее коленей.

Увидев ее, рыбак оторопел. Все его внимание было обращено на инспектора, он и не предполагал, что на катере находится женщина. Ее присутствие, кажется, смутило парня. Он потянулся к куску ткани, обмотанному вокруг головы, и сдернул его. Ткань развернулась и сползла вниз, окутывая его тело, словно занавес. Он завязал ткань на талии, и Пия увидела, что то, что она приняла за тюрбан, было на самом деле свернутым саронгом. В этом жесте проявилось и уважение, и признание ее присутствия, растрогавшее Пию, — первое нормальное человеческое поведение с того момента, как она оказалась на катере. Несмотря на необычность обстоятельств, Пии не терпелось увидеть его реакцию на картинку.

Она опустилась на одно колено и, когда их лица оказались друг против друга, показала карточку. Она попыталась ободрительно улыбнуться, но он не смотрел в глаза. Отведя взгляд от карточки, он поднял руку, указывая вверх по течению. Жест был таким поспешным и рассеянным, что сначала она подумала, что он не понял. Но он кивнул, словно подтверждая: да, там я их и видел. Но кого именно? Она вновь сунула ему карточку, ожидая, что он ткнет в картинку с гангским дельфином, более распространенным из этих двух видов. К ее изумлению, палец опустился на изображение иравадийского дельфина, Orcaella brevirostris. Парень произнес что-то на бенгали и поднял вверх шесть пальцев.

— Шесть? — переспросила она. Пия разволновалась. — Ты уверен?

Детский плач прервал ее. Подняв голову, она увидела, что инспектор уже забрался в лодку. И сейчас рылся в вещах, сложенных под навесом. Малыш жался к борту лодки, притиснув руки к груди. Внезапно обернувшись, инспектор схватил мальчика и силой разжал ему руки — очевидно, ребенок пытался утаить тонкую пачку банкнот. Инспектор вырвал деньги и сунул себе в карман. Напоследок отвесив мальчишке подзатыльник, он забрался обратно на катер.

Пия, глядя на сцену сверху, вдруг вспомнила про свои собственные деньги, что она держала в поясной сумке. Она украдкой расстегнула молнию и выудила несколько купюр. Свернув их в ладони, она подождала, пока Медж-да заведет мотор. Когда инспектор отвернулся, она перегнулась через борт и вытянула руку в сторону рыбака.

— Вот! Вот! — Она говорила тихо, и шум мотора заглушал голос.

Между лодкой и катером уже образовался клин воды, но она была уверена, что сможет перебросить деньги, если удастся взобраться чуть повыше. Рядом стоял пластиковый стул, и она придвинула его к борту. Взгромоздилась на него, опираясь на планшир.

— Держи! — Пия швырнула деньги, сопроводив жест громким призывным шипением.

На этот раз ей удалось привлечь внимание рыбака, и тот удивленно вскочил на ноги. Но и инспектор ее расслышал и ринулся по палубе к ней. Зацепившись ногой о стул, он повалился на Пию. И вот она уже падает, и мутная коричневая вода заливает ее лицо.

— Страна отлива во многом напоминает пустыню, — рассказывал Нирмол, — в частности, своей способностью обманывать зрение, создавая миражи. Именно этот фокус она и проделала с сэром Дэниэлом Гамильтоном. Когда шотландец взглянул на усеянные крабами берега, он увидел не ил, но нечто, сияющее ярче золота. «Вы подумайте, сколько стоит эта грязь, — сказал он. — Один-единственный акр бенгальского ила дает пятнадцать маундов[24] риса. А что дает квадратная миля золота? Ничего». — Нирмол поднял руку, указывая на портрет на стене: — Смотри, вот он, Дэниэл Гамильтон, в тот день, когда был посвящен в рыцари. С того момента он навеки стал С’Дэниэл.

На картине изображен был мужчина в чулках и штанах до колен, в туфлях с пряжками и камзоле с медными пуговицами. Над верхней губой кустились белые усы, а у пояса поблескивало что-то, напоминавшее эфес сабли. Взгляд, устремленный прямо на зрителя, был одновременно строгий и добрый, серьезный и чудаковатый. Что-то такое читалось в его глазах, что смущало Канаи. Он словно инстинктивно спрятался за спину дяди от этого проницательного взгляда.

— С’Дэниэл, — продолжал Нирмол, — вырос в Шотландии, в краю скалистом и суровом, холодном и безжалостном. В школе преподаватели научили его, что самый важный жизненный урок гласит: «Труд покоряет все», даже скалы и камни, а если нужно — то и топкий ил. Как и для многих его соотечественников, для Дэниэла Гамильтона наступило время, когда он должен был покинуть родину в поисках лучшей доли, а что в этом смысле может быть лучше Индии? Он прибыл в Калькутту и поступил в «Мак-Киннон & Мак-Кензи», компанию, с которой была связана его семья. Эта компания продавала билеты пароходной компании «P&O», в то время одной из крупнейших в мире. Молодой Дэниэл усердно трудился и продавал много, очень много билетов: первый класс, второй класс, третий класс, палубные места. На каждое судно, отплывающее из Калькутты, нужно было продать сотни билетов, но агент по продаже билетов имелся только один. И вскоре С’Дэниэл стал главой компании и владельцем баснословного состояния, одним из богатейших людей в Индии. Иными словами, он был тем, кого мы называем монополистом. Другой на его месте забрал бы деньги и уехал — или потратил их на дворцы и прочую роскошь. Но не таков был С’Дэниэл.

— Почему?

— Я подхожу к сути. Погоди. Взгляни на картину на стене, а потом закрой глаза. Представь, как этот человек, С’Дэниэл, стоит на носу лайнера компании «P&O», отплывающего из Калькутты, который берет курс в направлении Бенгальского залива. Прочие шахебы и мем смеются, выпивают, гомонят и танцуют, но не С’Дэниэл. Он стоит на палубе, взглядом впитывая в себя эти безбрежные реки, эти илистые отмели, эти покрытые мангровыми зарослями острова, и ему приходит в голову вопрос: «Почему здесь никто не живет? Почему на этих островах нет людей? Почему эти плодородные земли остаются невозделанными?» Матрос видит, что он всматривается в лес, и указывает на руины древнего храма и мечети. Видите, говорит он, когда-то тут жили люди, но их изгнали бури и приливы, тигры и крокодилы. «Тай на́ки?[25] — говорит С’Дэниэл. — Неужели? Но если некогда люди жили здесь, почему бы им не вернуться?» В конце концов, это ведь не отдаленные пустынные рубежи — это коврик у дверей Индии, порог богатейшего и густонаселенного субконтинента. Каждому, кто когда-либо выбирал восточный путь в сердце долины Ганга, приходилось проходить эти земли — араканцы, кхмеры, яванцы, голландцы, малайцы, китайцы, португальцы, англичане. Всем известно, что почти каждый островок в стране отлива был населен в тот или иной период времени. Но, глядя на них, никогда не догадаешься, ведь особенность мангровых зарослей в том, что они не просто завладевают землей — они стирают время. Каждое поколение создает своих собственных призраков.

По возвращении в Калькутту С’Дэниэл обратился к знающим людям. Он выяснил, что из всех напастей в Шундарбун нет ничего опаснее Лесного департамента, который считает эту область своим персональным королевством. Но С’Дэниэлу было наплевать на Лесной департамент. В 1903 году он купил десять тысяч акров страны отлива у британского сарка́ра[26].

— Десять тысяч акров! Сколько это земли?

— Много островов, Канаи. Много островов. Британский саркар рад был отдать их ему. Госа́ба, Рангабе́лиа, Ша́тдже́лиа — все они принадлежали ему. И к ним он позже добавил остров, на котором ты стоишь, Лусибари. С’Дэниэл хотел, чтобы новоприобретенные земли назывались Эндрюпур, в честь святого Эндрю Шотландского — бедняка, который, не имея ни серебра, ни золота, нашел деньги, чтобы создать страну. Но это название так и не прижилось, люди привыкли называть эти острова Гамильтон-абад[27]. А по мере того как население росло, возникали новые деревни, и С’Дэниэл давал им имена. Одна деревня стала Шобномошкар, то есть «Добро пожаловать всем», другая — Юбилей Раджата, в честь серебряного юбилея какого-то правителя. А некоторым он давал имена своих родственников, вот поэтому у нас здесь есть Джеймспур, Эннпур и Эмилибари. Лусибари — еще один такой пример.

— И кто жил в этих местах?

— Вначале никто. Помнишь, в то время здесь не было ничего, кроме леса. Ни людей, ни дамб, ни полей. Только мангровые заросли. В прилив большая часть земли скрывалась под водой. И повсюду, куда ни глянь, хищники — тигры, крокодилы, акулы, леопарды.

— Но почему тогда люди поселились здесь?

— Из-за земли, Канаи. Ради чего еще? Это были времена, когда людям настолько отчаянно не хватало земли, что они готовы были продать самих себя в обмен на бига[28] или две. А эта земля находилась в их собственной стране, не так уж далеко от Калькутты, не нужно было плыть на лодке в Бирму или Малайю, на Фиджи или Тринидад. И что важнее всего, она была бесплатна.

— И потому они пришли сюда?

— Тысячами. Приглашаем всех, кто готов работать, сказал С’Дэниэл, но при одном условии. Они не должны принести сюда все свои мелочные разногласия и различия. Здесь не будет браминов и неприкасаемых, бенгальцев и орийя[29]. Всем придется жить и работать вместе. Когда эта весть распространилась, сюда хлынули люди из северной Ориссы, из восточной Бенгалии, из Сантал-Паргана[30]. Они прибывали на рыбацких лодках, на шлюпках и на всем, что попадалось им под руку. Когда вода спадала, поселенцы рубили лес своими даа́[31], а когда поднимался прилив, пережидали наводнение на помостах, установленных на сваях. По ночам они спали в гамаках, подвешенных так, чтобы защитить от высокой воды.

Представь, каково это было, вспомни про тигров, крокодилов и змей, обитавших в заливах, ручьях и кха́лах[32], покрывавших острова. Вот уж праздник у них настал. Они погубили сотни людей. Так много погибло, что С’Дэниэл назначил награду каждому, кто убьет тигра или крокодила.

— Но чем же они убивали зверей?

— Голыми руками. Ножами. Бамбуковыми копьями. Всем, что под руку попадется. Помнишь Хорена, лодочника, что привез нас сюда из Каннинга?

— Да, — кивнул Канаи.

— Его дядя Бола́и однажды убил тигра, когда поехал на рыбалку. С’Дэниэл подарил ему две бига земли, прямо здесь, в Лусибари. И на долгие годы Болаи стал героем острова.

— Но зачем ему все это было нужно? — не понял Канаи. — Из-за денег?

— Нет, — ответил Нирмол. — Деньги у С’Дэниэла уже были. Он хотел построить новое общество, страну совершенно нового типа. Это была бы страна, которой управляют кооперативы, говорил он. Здесь люди не эксплуатировали бы друг друга и каждый мог получить свою долю общей земли. С’Дэниэл беседовал с Махатмой Ганди, Рабиндранатом Такуром и многими другими националистами. И вся буржуазия соглашалась с С’Дэниэлом, что это место могло бы стать образцом для всей Индии, оно могло стать новым типом государства.

— Но как это могло стать государством? — недоуменно спросил Канаи. — Здесь же ничего нет — ни электричества, ни дорог, ничего.

Нирмол улыбнулся.

— Все это было впереди, — сказал он. — Взгляни. — И он показал на выцветший провод, тянувшийся по стене. — Видишь, С’Дэниэл позаботился об электричестве. Вначале прямо рядом со школой стоял огромный генератор. Но после его смерти генератор сломался, и некому было заменить.

Опустившись на колени возле стола, Нирмол показал на другие провода:

— Гляди, здесь были даже телефонные линии. Задолго до того, как телефон пришел в Калькутту, С’Дэниэл провел его в Госабу. Все было предусмотрено, ничто не оставлено на волю случая. В Госабе существовал Центральный банк, была даже валюта Госабы.

Нирмол потянулся к одной из книжных полок, стоявших вдоль стены, вытащил рваный и пыльный листок бумаги.

— Смотри, вот одна из банкнот. Видишь, что тут сказано? «Ценность банкноты обеспечена живым человеком, а не мертвой монетой. Сама она практически ничего не стоит, но приносит стопроцентную прибыль в виде возделанных земель, выкопанных водохранилищ, построенных домов и т. д., а также более здоровой и изобильной ЖИЗНИ». — Нирмол протянул бумагу Канаи. — Видишь! Эти слова могли быть написаны самим Марксом, это всего лишь трудовая теория стоимости. Но взгляни на подпись. Что там написано? Сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон.

Канаи повертел в руках клочок бумаги.

— Но зачем это все? Если не для того, чтобы зарабатывать деньги, тогда для чего ему все эти хлопоты? Не понимаю.

— Это была мечта, Канаи. Его желания ничем не отличались от желаний мечтателей всех времен. Он хотел построить страну, где нет эксплуатации, а люди живут вместе без мелочных социальных различий и разногласий. Он мечтал о таком месте, где мужчины и женщины могли бы по утрам быть земледельцами, поэтами днем и плотниками — по вечерам.

Канаи расхохотался.

— И посмотри, чем все закончилось, — сказал он. — Этими изъеденными крысами островами.

То, что ребенок может быть столь самоуверенно циничным, поразило Нирмола. Несколько раз беспомощно открыв и закрыв рот, он пролепетал:

— Не надо смеяться, Канаи, — просто страна отлива тогда не была готова. Когда-нибудь, кто знает? Может, это еще сбудется.

В чистых водах открытого моря солнечный свет льется сверху перевернутым конусом, острие которого направлено в глаз смотрящего. Основание конуса — прозрачный диск, что ореолом висит над головой. Именно через эту призму, известную как «окно Снелла», океанский дельфин воспринимает мир за пределами воды; при погружении дельфина в воду этот круг-портал следует за ним повсюду, создавая просвет в серебристом сиянии, что формирует поверхность воды, если смотреть на нее снизу.

Реки, подобные Ганге и Брахмапутре, затягивают это окошко завесой из ила, в их непроницаемых водах свет теряет свою силу уже в нескольких сантиметрах от поверхности. Ниже лежит поток взвеси, в которой видимость не распространяется дальше протянутой руки. Без освещенного портала, указывающего путь, представление о том, где верх и где низ, как и направления «вверх» и «вниз», очень быстро начинают путаться. И, будто для решения этой проблемы, гангский дельфин обычно плавает на боку параллельно поверхности, один боковой плавник обратив ко дну, словно пытаясь удержаться в своем темном мире, цепляясь за его пол.

В открытом море Пия без труда справилась бы с падением, подобным тому, что только что пережила. Она была опытным пловцом и смогла бы удержаться даже против течения. Именно дезориентация, вызванная особыми условиями освещенности в илистой воде, повергла ее в панику. Задыхаясь, она чувствовала, как ее окутывает кокон зловеще мерцающего мрака, и не могла понять, вверх она смотрит или вниз. Голову заполонил запах или, скорее, металлический привкус, знакомый ей, — не кровь, но вдыхаемая грязь. Он проникал в рот, нос, горло и в глаза — саван, сковывающий ее, окутывающий своими облачными пеленами. Пия взметнула руки, царапая его, отталкивая, колотя, но илистые края, казалось, постоянно отступали, словно скользкие стенки плодного пузыря. Внезапно она почувствовала, как что-то коснулось ее спины, и дернулась в сторону, уверенная, что это рептилия. Она попыталась перевернуться в воде, увидеть врага, но перед глазами было лишь непроницаемое желто-коричневое матовое сияние. Руки и ноги уже сводило, силы оставляли ее, но она все молотила и молотила по воде.

Затем что-то пронеслось рядом и ткнулось в нее. Пия почувствовала, как ее тянет вперед, сил сопротивляться уже не осталось. Внезапно голова ее оказалась на поверхности, кожу окатило потоком воздуха. Но дышать она по-прежнему не могла — нос и рот были забиты илом.

Работая руками, она попыталась приподняться над водой, но лишь затем, чтобы ее опять ударили по лицу. И тут же чьи-то руки подхватили ее. Ладонь сжала ее шею и дернула вверх, запрокидывая голову, и чьи-то зубы прижались к ее зубам. Во рту будто включился насос, что-то вылетело у нее из гортани. Мгновением позже она ощутила, как воздух пробивается в легкие, и принялась хватать его — еще и еще. Рука крепко держала ее над водой, в левом плече остро покалывало. Судорожно глотая воздух, Пия сообразила, что это рыбак держит ее и это его щетина царапает ей кожу. Резкая боль, похоже, прояснила ее разум, и она заставила себя расслабить панически сжавшиеся мышцы, успокаивая тело до той степени, где оно могло начать плыть.

Течение отнесло их далеко от лодки, и Пия понимала, что парень не сможет отбуксировать ее, если она не будет вести себя спокойно. Перевернувшись в воде, она выгнула спину, чтобы удержаться на плаву, и подхватила его под руку. Течение упорно тянуло ее прочь, Пия чувствовала, как рыбак напрягается, преодолевая каждый дюйм, словно тащит ее вверх по крутому склону.

Наконец Пия ухватилась за борт, и рыбак, поднырнув, вытолкнул ее из воды. Пия шлепнулась на дно лодки, и в тот же миг проглоченная вода хлынула изнутри, заливая глотку. Пии казалось, что она вновь тонет. Вода лилась из носа и изо рта. Пия вцепилась пальцами в горло, будто пыталась ослабить гарроту. Затем руки рыбака обхватили ее за плечи и перевернули на спину. Он придавил ее всем своим весом, прижался ртом к ее губам, высасывая воду из ее горла и вдувая воздух в легкие.

Как только трахея очистилась, он поднялся. Пия услышала, как он сплевывает в воду, и поняла, что он избавляется от привкуса ее рвоты.

Когда нормальный ритм дыхания вернулся, Пия открыла глаза. Лесной инспектор и его приятель, лоцман, злобно пялились на нее с катера, облокотившись на поручни, и перешептывались, наблюдая, как она задыхается. Заметив, что она смотрит на них, лесной инспектор начал тыкать пальцем на свои часы и на солнце, которое скользило за горизонт в багровом сиянии. Сначала Пия не уловила смысл его жестикуляции, но когда он принялся махать рукой, как бы подзывая, поняла: приближается темнота, и он хочет, чтобы она поторопилась и вернулась на катер, дабы продолжить путь, куда они там собирались.

Категоричность этого требования разозлила Пию. Этот человек, очевидно, полагал, что у нее нет иного выбора, кроме как следовать его указаниям, что она смирится с любыми требованиями, которые он решит выдвинуть. С самого начала она ощущала угрозу от этого инспектора и его приятеля. Пия понимала, что в данных обстоятельствах вернуться на катер означало бы признать собственную беспомощность. Если она сейчас отдаст себя в их власть, то будет считаться покорной жертвой. Она не могла вернуться на катер — но что еще ей оставалось?

В голове неожиданно мелькнуло слово, как вспышка. Пия села, выпрямившись, и попыталась схватить это слово, удержать, прежде чем оно ускользнет. Рыбак пристроился на корточках на носу, голый, если не считать набедренной повязки. Он сорвал с себя лунги, перед тем как броситься в воду, и мальчик сейчас вытирал ею его мокрую голову. Когда Пия села, мальчик прошептал что-то, и рыбак обернулся. Поспешно, пока слово не успело вылететь из головы, она проговорила: «Лусибари?» Он нахмурился, будто давая понять, что не расслышал, поэтому она повторила: «Лусибари? — И добавила: — Машима?» Тут он кивнул, подтверждая, что ему знакомы эти имена.

Пия вытаращила глаза: неужели он на самом деле знает эту женщину? Чтобы убедиться, она произнесла еще раз: «Машима?» И он еще раз кивнул и улыбнулся — дескать, да, он прекрасно понимает, о ком идет речь. Но Пия все еще не была уверена, до конца ли он понял, о чем она спрашивает. И, дабы не осталось сомнений, показала жестами, указывая сначала на себя, потому на горизонт, объясняя, что хочет, чтобы он отвез ее туда на своей лодке. Рыбак в очередной раз кивнул и добавил, подтверждая: «Лусибари».

— Да. — Она с облегчением закрыла глаза, расслабила живот и глубоко задышала.

Инспектор, стоявший на борту катера, щелкнул пальцами, как будто хотел разбудить Пию. Она поднялась на ноги, оперлась на бамбуковый навес лодки и жестом велела передать ее рюкзаки. Первый он вручил без всяких колебаний, но когда она попросила второй, понял, что девушка не собирается возвращаться на катер. Ухмылка сменилась мрачной гримасой, и он начал орать — не на нее, а на рыбака, который в ответ лишь молча пожал плечами и что-то тихо пробормотал. Это, кажется, еще больше разозлило инспектора, и он принялся грозить рыбаку кулаком.

Пия попыталась вмешаться, тоже заорав:

— Он не виноват. Почему вы на него кричите?

Тут неожиданно к ней присоединился и лоцман. Он тоже начал спорить с инспектором, указывая на горизонт и напоминая о быстро приближающемся закате. Это вновь привлекло внимание к Пии. Инспектор приподнял второй ее рюкзак и многозначительно потер большим пальцем об указательный, намекая, что не отдаст без вознаграждения.

Пия припомнила, что деньги лежат в водонепроницаемом поясе. Потянула молнию и с облегчением обнаружила, что пояс на месте и его содержимое не пострадало. Отсчитала сумму, равную стоимости дневной аренды судна и дневного жалованья инспектора. Потом, передавая деньги, добавила еще несколько купюр — только чтобы гарантировать скорейшее избавление. Инспектор, не сказав ни слова, схватил деньги и швырнул ей рюкзак.

Она поверить не могла, что сумела избавиться от этих типов. Пия ожидала новых сцен, воплей, очередных требований денег. И, как по заказу, словно демонстрируя, что так легко ей не отделаться, инспектор поднял в воздух ее плеер — он вытащил его из вещей, прежде чем вернуть ей рюкзак. Потом, радуясь ловкой краже, принялся грязно кривляться, дергая тазом и засовывая палец в кулак.

Пия проигнорировала его выходку, как и потерю плеера, она была счастлива, наблюдая, как отходит катер. Затем закрыла глаза в ожидании, когда стихнет рев мотора.

Несмотря на свои небольшие размеры, остров Лусибари мог прокормить население в несколько тысяч человек. Некоторые из этих людей были потомками первых поселенцев, прибывших в 1920-е. Другие приехали со следующими волнами, кто-то после раздела субконтинента в 1947-м, кто-то после войны в Бангладеш в 1971-м. А многие появились совсем недавно, когда их насильно выселили с других ближайших островов, освобождая место для реализации проектов по сохранению дикой природы. В результате популяционное давление в Лусибари было таким, что ни клочка земли не оставалось под паром. Зеленые поля, покрывавшие остров, были усеяны россыпями глинобитных хижин и испещрены множеством утоптанных тропинок. Самые широкие из этих троп были даже выложены кирпичом и обсажены рядами казуарин. Но все элементы обычного сельского поселения не могли скрыть тот факт, что жизнь на Лусибари существовала благодаря одной-единственной детали топографии. Это бад, высокая дамба, окружавшая остров по периметру и дважды в день сдерживавшая наводнение.

Комплекс Фонда Бадабон находился на закругленном конце острова, имеющего форму раковины, в километре от деревни Лусибари. Нилима жила там в маленьком здании, которое служило также хостелом для гостей фонда.

Канаи и Нилиме потребовалось некоторое время, чтобы добраться до этого конца острова. Они высадились на илистой отмели около деревни, и к тому времени, как отправились к зданиям фонда, солнце уже начинало садиться. Транспортное средство, которое им предоставили, было Канаи в диковину (в его прошлый приезд ничего подобного на острове не водилось) — велофургон, велосипедная тележка с квадратной платформой, установленной позади сиденья водителя. Платформа служила для перевозки багажа и скота, а также пассажиров, которые сидели, поджав ноги или свесив их с платформы. Поскольку платформа была плоской, без поручней, пассажирам приходилось держаться за нее изо всех сил. Когда повозка наезжала на кочку или попадала в выбоину, все сцеплялись локтями, чтобы не соскользнуть на землю.

— Ты уверена, что мы все поместимся? — усомнился Канаи, разглядывая повозку.

— Разумеется, — сказала Нилима. — Просто залезай, а мы тебя удержим.

Они тронулись, поместив чемодан Канаи среди корзин с овощами и квохчущих кур. Фургон свернул на дорожку, вымощенную кирпичами, многие из которых уже вывалились, и когда колеса попадали в эти дыры, платформа подскакивала, словно намереваясь катапультировать пассажиров. Канаи непременно вылетел бы, если бы остальные не удерживали его на месте, цепляясь за рубашку.

— Надеюсь, тебе будет удобно в нашем хостеле, — с воодушевлением сказала Нилима. — Обстановка у нас очень простая, так что не ожидай никаких роскошеств. Комнату тебе приготовили, а готовый ужин будет ждать на кухне. Я велела одной из наших сестер-практиканток позаботиться о еде для тебя. Если тебе что-нибудь понадобится, просто сообщи ей. Ее зовут Мойна. Она уже, наверное, ждет нас.

При упоминании имени водитель фургона повернулся к ним:

— Машима, вы говорите про Мойну Мандол?

— Да.

— Но в хостеле вы ее не найдете, Машима, — сказал водитель. — Вы еще не слыхали?

— Чего?

— Муж Мойны, парень по имени Фокир, опять пропал. И взял с собой мальчика — их сына. Мойна бегает по всему острову, разыскивает их.

— Нет! Это правда?

— Да, — подтвердили двое пассажиров, энергично кивая.

— Бедная Мойна, — цокнула языком Машима. — Столько у нее проблем из-за этого парня.

Канаи прислушивался к беседе и, видя обеспокоенность на лице Машимы, поинтересовался:

— Это нарушит весь порядок?

— Нет, — успокоила Машима. — Мы справимся так или иначе, непременно. Я просто волнуюсь за Мойну. Этот ее муженек в один прекрасный день сведет ее с ума.

— Кто он такой? В смысле, ее муж?

— Ты его не зна… — Оборвав себя на полуслове, Нилима вдруг схватила Канаи за руку: — Погоди-ка! Вообще-то ты его знаешь — не его, то есть, а его мать.

— Мать?

— Ну да. Помнишь девушку по имени Кушум?

— Конечно. Конечно же, я ее помню. Она была моим единственным другом здесь.

— Точно, — медленно кивнула Нилима. — Теперь я вспоминаю, вы двое вечно играли вместе. В общем, этот парень, о котором мы говорим, — Фокир, да? Он сын Кушум. Он женился на Мойне.

— Это тот, который пропал?

— Да, именно он.

— А как Кушум? Что с ней стало?

Нилима глубоко вздохнула.

— Она сбежала, Канаи, примерно через несколько месяцев после твоего отъезда. Много лет мы ничего о ней не слышали, но затем она вернулась. Это было очень печально.

— Почему? Что случилось?

Нилима закрыла глаза, как будто защищаясь от воспоминаний.

— Ее убили.

— Как?

— Я потом тебе расскажу, — вполголоса проговорила Нилима. — Не сейчас.

— А ее сын? — не отставал Канаи. — Сколько ему было лет, когда Кушум умерла?

— Он был совсем ребенком. Лет пять, наверное. Его вырастил Хорен, родственник.

Внезапно в поле зрения появилось высокое здание, привлекшее внимание Канаи.

— Что это, вон там?

— Это больница. Ты впервые ее видишь?

— Да. Я ведь не был в Лусибари после того, как ее построили.

Каждый из фонарей у входа в больницу был как будто заключен в переливающийся жужжащий нимб. Когда их фургончик проезжал мимо, Канаи увидел, что этот эффект создают облака насекомых. А еще под фонарями кучковались группки школьников, сидевших с раскрытыми учебниками на коленях.

— Это что, электрические фонари? — удивился Канаи.

— Ну да.

— Но я думал, что в Лусибари до сих пор нет электричества.

— У нас здесь на территории есть электричество, — объяснила Нилима. — Но лишь на несколько часов в день, от захода солнца до девяти.

Один из благотворителей фонда, рассказала Нилима, подарил генератор, и каждый вечер на несколько часов технику включают, чтобы персонал мог заняться своими делами и подготовиться к ночному покою. А что касается детей, их тоже влечет сюда свет. Здесь легче учиться, чем дома, и дешевле, поскольку экономятся масло и свечи.

— А мы направляемся вон туда. — Нилима показала на двухэтажное здание, отделенное от больницы прудом и рядом кокосовых пальм.

Выкрашенный в яркие цвета дом напоминал своим жизнерадостным обликом побеленную начальную школу. Гостевые комнаты находятся наверху, пояснила Нилима, а квартира на первом этаже теперь принадлежит только ей, там они с покойным мужем жили с середины 1970-х. Каморка Нирмола, где хранились все его документы, на самом верху, на крыше.

Спустившись с повозки, Нилима вручила Канаи ключ:

— Этот от дверей кабинета твоего дяди. Поднимись наверх и взгляни — на столе найдешь конверт. Я бы и рада проводить тебя, но слишком устала.

— Я справлюсь, — успокоил тетушку Канаи. — Не беспокойся обо мне. Увидимся утром.

Канаи с чемоданом направился к лестнице, и тут Нилима, спохватившись, крикнула вслед:

— Генератор выключат в девять, так что будь готов. Чтобы тебя не застало врасплох, когда свет погаснет.

Только когда катер скрылся из виду, Пия смогла свободно вздохнуть. Но после того, как мышцы расслабились, навалился отложенный шок, которого она подспудно ожидала. Руки и ноги затряслись, подбородок внезапно застучал по коленям; в какой-то момент ее так трясло, что даже лодка заколыхалась, от чего по воде пошла рябь.

Прикосновение к плечу — повернув голову, она увидела мальчика. Тот прильнул к ней сзади, обхватил руками, согревая своим телом. Она закрыла глаза и не открывала, пока зубы не перестали стучать.

Перед ней на корточках сидел рыбак и вглядывался в лицо, вопросительно хмурясь. Постепенно, по мере того как ее дрожь унималась, его лицо расслаблялось в улыбке. Прижав палец к своей груди, он сказал:

— Фокир.

Это явно было его имя, и Пия ответила:

— Пия.

Понимающе кивнув, он повернулся к мальчику и сказал:

— Туту́л.

Потом его указательный палец задвигался, показывая попеременно на мальчика и на него самого, рыбак объяснял, что Тутул — его сын.

Приглядевшись, Пия поняла, что тот даже младше, чем ей сначала показалось, ему, возможно, лет пять. На нем был потрепанный свитер, не защищавший от ноябрьской прохлады, и мешковатые выцветшие шорты, которые, наверное, когда-то были частью школьной формы. В руке Тутул что-то держал, он поднял руку повыше, Пия увидела, что это ее заламинированная карточка. Она понятия не имела, где мальчик ее взял, но обрадовалась, что карточка уцелела. Он протянул ее, держа перед собой, как поднос, и слегка пожал Пии пальцы, словно заверяя, что будет защищать.

Этот жест парадоксальным образом заставил ее осознать свою уязвимость. Чувство было для нее новым — она привыкла быть одна в богом забытых местах, в обществе совершенно незнакомых людей. Но опыт общения с лесным инспектором подорвал ее уверенность в себе, и Пия чувствовала себя так, словно приходит в себя после нападения. А еще она радовалась этому малышу — без него было бы гораздо труднее довериться незнакомцу. Значит, и вправду в каком-то смысле мальчик стал ее защитником. Мысль эта заставила ее сделать то, что было совсем не в ее привычках. Пия никогда не была склонна к проявлениям нежных чувств, но сейчас, в порыве благодарности, раскрыла объятия и прижала к себе ребенка.

Отпуская малыша, Пия заметила, что он пристально смотрит на ее руки — бумажник все еще был зажат в ее пальцах. С виноватым видом она припомнила, что ничего не сказала рыбаку о деньгах. Раскрыв бумажник, она вынула стопку индийских денег и отделила несколько банкнот. Пересчитывая деньги, она вдруг ощутила пристальный взгляд и подняла глаза. Мальчик и мужчина как завороженные следили за движением ее пальцев, точно она показывала замысловатый фокус. Изумление на их лицах было столь велико, что Пия догадалась: интерес вызван вовсе не алчностью, просто они никогда раньше не видели столько денег, столько хрустких купюр. И все же, несмотря на пристальное внимание, Фокир, кажется, не понял, что она отсчитывает деньги для него, и когда Пия протянула ему банкноты, он виновато отшатнулся, как будто это была какая-то контрабанда.

Предложенная в знак благодарности сумма была невелика, не больше, чем Пия заплатила бы где-нибудь за пару сэндвичей и чашку кофе. Ее исследовательский грант был слишком скромен, чтобы проявлять щедрость, но это, по крайней мере, маленький знак внимания, Пия чувствовала себя обязанной Фокиру, и будь у него рубашка, она сунула бы деньги ему в карман. Однако, помимо мокрой набедренной повязки, на нем не было ничего, только маленький цилиндрический медальон, привязанный шнурком к руке чуть выше бицепса. Не сумев придумать другого способа, она свернула купюры в трубочку и сунула их под медальон. Кожа у Фокира пошла мурашками, и непонятно, была ли это реакция на ее прикосновение или на холодный вечерний ветер.

Фокир вытащил деньги и не сдержал возгласа. Он рассматривал банкноты, отведя руку, словно не верил своим глазам. Затем, махнув в ту сторону, куда скрылся катер, отделил одну банкноту от пачки и поднял над головой. Пия догадалась, что таким образом он сообщает, что принимает эту банкноту в качестве компенсации за деньги, отнятые у него.

Он протянул бумажку сыну, который тут же метнулся под тростниковый навес, чтобы надежно ее спрятать.

Остальные деньги Фокир хотел вернуть, а когда Пия запротестовала, указал на горизонт и повторил слово, которое она сама и произнесла: «Лусибари». Пия поняла, что он откладывает вопрос оплаты до их прибытия в Лусибари, и согласно кивнула.

Хостел занимал весь второй этаж, туда вела тесная лесенка. Четыре комнаты, все одинаково обставленные: две узкие койки, стол и стул. Они выходили в более просторное помещение — отчасти коридор, отчасти столовая с кухней. В дальнем конце коридора располагалась единственная во всем здании претензия на роскошь — ванная комната с душем, туалетом и водопроводом. Канаи уже заранее представлял омовения в пруду и испустил вздох облегчения при виде неожиданных удобств.

На обеденном столе стоял судок из нержавейки, Канаи догадался, что внутри его ужин. Очевидно, Мойна, несмотря на все свои хлопоты, не забыла позаботиться о еде для гостя. Осматриваясь дальше, Канаи поставил чемодан в комнате, приготовленной, по-видимому, для него, и направился к лестнице.

Поднявшись на крышу, он был вознагражден чудным видом заката в стране отлива: тянущиеся вдаль реки острова словно выросли из алеющей воды. Обойдя крышу по периметру, Канаи выяснил, что может насчитать не менее шести островов и восьми «рек» в непосредственной близости от Лусибари. А еще он увидел, что Лусибари — самый южный из обитаемых островов, на тех же островах, что лежали дальше за ним, не было ни полей, ни домов — ничего, кроме густых мангровых лесов.

С одной стороны крыши находилась длинная надстройка, крытая жестяными листами, дверь туда была заперта. Это и есть, понял Канаи, кабинет Нирмола. Он отпер дверь ключом, который дала Нилима. Вошел и уткнулся взглядом в нагромождения книг и бумаг. В помещении было только одно окно, Канаи отворил ставни и увидел, что выходит оно на запад, в сторону мохоны Ра́ймонгол[33]. Все на столе под этим окном было разложено так, как удобно Нирмолу, — чернильница, перьевые ручки и старомодный полукруглый пресс-бювар. Под бюваром лежал большой запечатанный конверт с именем Канаи. Конверт был завернут в несколько слоев полиэтилена, склеенных между собой каким-то грубым клеем. Сверху лежал листок бумаги, как будто вырванный из блокнота, на нем рукой дяди было написано не только имя Канаи, но и его старый, двадцатилетней давности, адрес. Канаи пощупал конверт, но не смог определить, что внутри. Вскрыть сразу не удалось — защитные слои упаковки плотно слиплись. Оглядевшись, он заметил на подоконнике половинку бритвенного лезвия. Аккуратно прижал к полиэтилену острый обломок лезвия, осторожно удерживая кончиками пальцев. Разрезав несколько слоев, вскрыл конверт и обнаружил лежащую внутри, словно яйцо в гнезде, маленькую тетрадку в картонной обложке — кха́та[34], из тех, что обычно используют школьники. Он удивился, потому что рассчитывал найти стопки разрозненных листов — стихи, эссе, что угодно, но не тетрадку. Раскрыв ее, Канаи увидел, что тетрадка исписана по-бенгальски, почерк Нирмола — убористый, словно для экономии места. Строчки были такими неровными, что невольно создавалось впечатление, будто писали их в большой спешке. Много зачеркиваний и исправлений, слова порой выплескивались на узкие поля. Несмотря на слои полиэтилена, бумага была в пятнах от влаги. Кое-где чернила поблекли.

Канаи пришлось поднести тетрадь поближе к глазам, чтобы разобрать несколько первых букв. В левом верхнем углу дата, написанная по-английски: 15 мая 1979 года, 5:30 утра. И ниже — имя Канаи. Хотя в письме отсутствовали традиционные приветствия, эти страницы определенно были адресованы непосредственно ему, Канаи, в форме какого-то развернутого послания.

Предположение подтвердилось, когда Канаи прочел первые строки.

Я пишу эти слова в том месте, о котором ты, вероятно, никогда не слышал: остров на южной оконечности страны отлива, место, именуемое Мориджапи…

Канаи оторвал взгляд от страницы и мысленно повторил название: Мориджапи. По привычке перевел: «Остров перца».

Вновь опустил взгляд на раскрытую тетрадь.

Пятиметровая лодочка Фокира была достаточно широкой посередине, чтобы там могли устроиться два человека, присев на корточки бок о бок. Оглядевшись, Пия поняла, что лодка — по сути, плавучая хижина, сооруженная из обломков бамбука, щепы и рваных кусков полиэтилена. Неструганые доски внешней обшивки были промазаны чем-то вроде смолы. Палуба сделана из фанерных дощечек от старых чайных ящиков, на некоторых еще сохранились остатки маркировки. Этот импровизированный палубный настил не был приколочен, планки опирались на небольшой выступ и свободно елозили туда-сюда. Под палубой оставалось место для груза, а еще видно было, как в небольшом отсеке в носовой части в мешанине из мангровых веток и гниющих водорослей ползают крабы. Здесь хранился дневной улов — растительность обеспечивала влагу для крабов и мешала им разорвать друг друга.

Полукруглый тент на корме лодки, сооруженный из соломы и изогнутых бамбуковых шестов, был достаточно велик, чтобы укрыть от дождя и солнца пару человек. Для защиты от влаги между дугами и соломой проложен лист крапчатого серого полиэтилена. Пия узнала маркировку: почтовый мешок, такой она сама часто использовала для отправки корреспонденции из Штатов. В кормовой части лодки, между навесом и изогнутым ахтерштевнем, располагался маленький плоский помост, накрытый деревянной доской с подпалинами.

Палуба под навесом скрывала еще один трюм, и когда Фокир отодвинул планки, Пия увидела, что это нечто вроде аналога буфета и комода. От носовой части он был отделен внутренней перегородкой и грубо, но эффективно защищен от воды куском синего брезента. Тут хранился небольшой, аккуратно упакованный тюк с сухой одеждой, а также кухонная утварь, еда и питьевая вода. Фокир извлек из этой конурки кусок сложенной ткани, встряхнул его, и Пия увидела дешевое сари с набивным рисунком.

Последовавшие затем манипуляции сперва озадачили Пию. Отослав Тутула на нос, Фокир подхватил ее рюкзаки и уложил их под навесом. Потом выскользнул наружу и жестом предложил ей войти. Как только Пия протиснулась внутрь, он завесил вход тканью сари, скрывая ее от их взглядов.

Пия не сразу сообразила, что таким образом Фокир создал для нее укрытие, чтобы можно было спокойно сменить промокшую одежду. Осознав это, она сначала немного смутилась, что именно он позаботился о благопристойности, а ей это и в голову не пришло. Но сама мысль об этом — даже слово «благопристойность», рождающее ассоциации с трепещущими вуалями и юмористическими колонками в старых журналах, — вызывала улыбку: после многих лет совместных душевых в общежитиях и жизни рядом с мужчинами в тесных каютах такая забота о приличиях казалась забавной, но одновременно почему-то и трогательной. Дело не только в том, что он задумал создать пространство для нее, — он как будто решил включить ее в некий простой и привычный семейный ритуал, нашел способ дать ей понять, что, несмотря на неизбежную немоту в их общении, она для него человек, а не, так сказать, представитель биологического вида, безликая и безъязыкая иностранка. Но отчего родилось это признание? Он ведь, наверное, никогда прежде не встречал никого, похожего на нее, как и она никогда не встречала никого, подобного ему.

Закончив переодеваться, она коснулась сари. Перебирая ткань пальцами, Пия точно могла сказать, что она пережила множество суровых стирок. Пия помнила это ощущение. Точно такими же на ощупь были сари ее матери, которые та носила дома в Сиэтле, — мягкая, мятая, изношенная почти до прозрачности ткань. Когда-то они вызывали у нее огромную досаду, эти выцветшие сероватые сари, — невозможно пригласить друзей в дом, где мать одета в нелепое нечто, напоминающее старые простыни.

Кому принадлежало это сари? Его жене? Матери мальчика? Это одна и та же женщина? Любопытно, конечно, однако Пия не особенно сожалела, что ей не хватает средств общения, чтобы это выяснить. В каком-то смысле это было облегчением — избавиться от ответственности, которая приходит вместе со знанием подробностей чужой жизни.

Выбравшись из-под навеса, Пия увидела, что Фокир уже вытянул якорь и устанавливает весла. Он тоже переоделся и даже причесался, разделив волосы пробором. Смыв с лица соль, он оказался очень молодым, почти юным. Надел выцветшую желто-оранжевую футболку и свежую лунги. Старую — ту, которая была на нем, когда Пия впервые заметила его в бинокль, — он вывесил сушиться на носу лодки.

Солнце тем временем начинало садиться, и разноцветная комета пронеслась над горизонтом и, пылая, вонзилась в сердце мохоны. Стремительно надвигалась темнота. Пия понимала, что вскоре им придется искать место для ночлега, поскольку лодка такого размера могла отыскать путь в водном лабиринте только при свете дня. Видимо, Фокир уже выбрал якорную стоянку, а теперь старался добраться туда как можно скорее.

Лодка начала движение, Пия встала и принялась вглядываться в воду перед носом суденышка. Окуляры бинокля смягчали очертания, уменьшая чувство дезориентации. Покачивания лодки ничуть не нарушали размеренной точности ее движений, бинокль следовал своим курсом, поворачивая справа налево и обратно, устойчивый, как луч маяка. За годы практики тело Пии адаптировалось к подобным плаваниям, она научилась сохранять равновесие почти без усилий, инстинктивно сгибая колени в ритм качки.

Больше всего в своей работе Пия любила именно это — вести наблюдения на воде, когда влажный ветер овевает лицо. Снаряжение у нее всегда было под рукой, и скалолазный пояс на талии она приспособила так, чтобы крючки служили для крепления планшета и нескольких инструментов. Первым и самым важным из них был навигатор GPS. Прибор записывал ее передвижения с точностью до метра и секунды. С его помощью она могла при необходимости найти путь в открытом океане, вернуться к тому месту, где в определенный момент определенного дня заметила плавник дельфина, прежде чем он скрылся под водой.

Помимо навигатора, имелись еще дальномер и эхолот, который мог точно определять глубину. Хотя все эти приборы были важны для ее работы, ни один не был настолько ценным, как бинокль, висевший на шее. Пии пришлось порядком опустошить карман, чтобы купить его, но деньги были потрачены не зря. Пусть корпус выгорел на солнце и потускнел, изъеден солью, исцарапан песком, но защита от влаги работала отменно. Спустя шесть лет непрерывного использования линзы по-прежнему обеспечивали четкое изображение. Левый окуляр имел встроенный компас, показания которого отображались на линзе. Это позволяло Пии корректировать движения так, чтобы поле зрения охватывало ровно сто восемьдесят градусов.

Пия приобрела бинокль задолго до того, как он ей действительно понадобился, когда отучилась всего год в аспирантуре Скриппсовского океанографического института в Калифорнии[36]. Хотя тогда время еще не пришло, у Пии не было никаких сомнений по поводу покупки, к тому моменту она уже точно знала, чем будет заниматься в ближайшие годы. Она хотела убедиться, что нашла лучшее, и пролистала десятки каталогов, прежде чем сделать покупку.

Когда посылка прибыла, Пия удивилась ее весу. В то время она жила в комнате, окна которой выходили на одну из самых оживленных улочек кампуса. Она стояла у окна и направляла бинокль на кучки студентов внизу, настраивая фокус на лица, даже на книги и газеты, и приходила в восторг от четкого разрешения и яркой картинки. Пия попробовала поводить прибором из стороны в сторону и была удивлена, каких усилий это потребовало, — оказывается, нельзя совершить поворот на сто восемьдесят градусов, просто повернув голову, движение должно было задействовать все тело, начиная от лодыжек, и продолжиться в бедрах и плечах, а поворот головы — лишь завершающая фаза. Уже через несколько минут она устала, руки начали ныть. Сможет ли она удерживать такой вес в течение двенадцатичасового рабочего дня? Это представлялось невозможным. Как они это делают, остальные?

Пия привыкла быть карликом по сравнению со сверстниками. В детстве и юности она всегда была самой маленькой среди ровесников. Но никогда в жизни она не чувствовала себя такой крошечной, как в тот день в Ла Хойа[37], когда вошла на свою первую лекцию по цетологии — «малек среди наблюдателей за китами», как сказал один из преподавателей. Все остальные были настоящими атлетами, худощавыми и мускулистыми. Особенно женщины — они как будто выросли на теплых сияющих пляжах для серфинга в Южной Калифорнии, на Гавайях или в Новой Зеландии, а позже взрослели, занимаясь дайвингом, снорклингом, греблей на каяках и каноэ, играя в пляжный волейбол. Золотистый загар, легкий пушок на предплечьях серебрится, точно кварцевая пудра. Пия никогда не интересовалась спортом, и это усиливало ее чувство отчужденности. Она стала своеобразным талисманом кафедры — «маленькая девочка из Восточной Индии».

И только в первом исследовательском рейсе вдоль берегов Коста-Рики ее сомнения в собственных силах развеялись. Первые несколько дней они ничего не видели, и Пия страдала от тяжести бинокля — до такой степени, что коллеги, сжалившись над ней, позволяли лишний раз обращаться к «Большому Глазу», стационарному палубному биноклю. На четвертый день они настигли то, что поначалу посчитали небольшой стаей из пары десятков серых акул. Но количество их продолжало расти, от двадцати до ста, а потом, кажется, до семи тысяч — их было так много, что точное число невозможно было оценить, они заполнили морскую гладь от горизонта до горизонта, так что даже белые гребни волн, казалось, терялись на фоне блестящих заостренных морд и сверкающих спинных плавников. Вот тогда Пия и узнала, как это бывает — как в определенный момент вес бинокля уже не имеет значения. Дело не только в том, что руки налились мышцами, но и в том, что картинка в окулярах была столь четкой и яркой, что об остальном она попросту забывала, в том числе и об усталости.

Нирмол и Нилима Боус впервые приехали на Лусибари в поисках тихой гавани. На дворе стоял 1950-й, они поженились меньше года назад.

Нирмол был родом из Дакки, в Калькутту же приехал в качестве студента. События раздела Индии[38] разлучили его с семьей, и он решил остаться в Калькутте, где сделал себе имя как левый интеллектуал и подающий надежды писатель. Он преподавал английскую литературу в Ашутош-колледже[39], когда их пути с Нилимой пересеклись: она была студенткой одного из его курсов.

Жизненные обстоятельства Нилимы кардинально отличались от судьбы Нирмола. Она происходила из семьи, хорошо известной своими традициями государственной службы. Ее дед был одним из основателей партии Конгресс[40], а отец (дедушка Канаи) — видным барристером в Верховном суде Калькутты. Подростком Нилима перенесла тяжелую астму, и потому, когда пришло время отправлять ее в колледж, семья решила избавить ее от тягот долгих ежедневных поездок на учебу и обратно. Они записали ее в Ашутош-колледж, который находился всего в нескольких минутах езды от их дома в Баллигандж-Плейс[41]. Семейный «паккард» отвозил ее по утрам и забирал после обеда.

Однажды Нилима отослала водителя под каким-то предлогом и последовала за своим учителем английского на автобус, как если бы свет идеализма в его глазах был пламенем, а она — мотыльком. Девушки в их группе поголовно были очарованы зажигательными лекциями и страстными декламациями Нирмола, и хотя некоторые утверждали, что влюблены в него, ни у одной не нашлось смелости и находчивости Нилимы. В тот день в автобусе она умудрилась сесть рядом с Нирмолом и уже через несколько месяцев объявила шокированным родным, что знает, за кого хочет выйти замуж. Сопротивление семьи только укрепило ее решимость, и в 1949 году юная пара заключила брак на простой гражданской церемонии. Свадьбу вел один из товарищей Нирмола, а торжественность момента отметили чтением Блейка, Маяковского и Джи́боно́ндо Да́ша[42].

Не прошло и месяца со дня свадьбы, как в дверь их крохотной квартирки на Мудиали[43] постучалась полиция. Годом ранее Нирмол участвовал в конференции, созванной Социалистическим интернационалом в Калькутте. (Рассказывая эту историю, Нирмол в этом месте делал паузу, дабы отметить, что конференция стала одним из ключевых событий послевоенного мира. В течение двух десятилетий западные спецслужбы и их партнеры должны были отслеживать каждое крупное выступление в Азии — государственный переворот во Вьетнаме, Малайская война, гражданская война в Бирме и многие другие, вплоть до политики «вооруженной борьбы», принятой в Калькутте в 1948-м. Не было причин, добавлял он, почему кто-то должен знать или помнить об этом, однако в стране приливов, где жизнь протекала на обочине более великих событий, полезно напоминать, что не существует мест настолько удаленных, чтобы можно было избежать потопа истории.)

Роль Нирмола в конференции была невелика, он выступал лишь гидом и помощником бирманской делегации. Но сейчас, когда в Бирме бушевал коммунистический мятеж, властям хотелось знать, нельзя ли извлечь некоторой выгоды из его бирманских контактов.

Хотя его задержали всего на пару дней, этот опыт оказал крайне разрушительное влияние на Нирмола, став последней каплей после конфликта с семьей Нилимы и разлуки с его собственной семьей. Он не мог заставить себя пойти в колледж, и бывали дни, когда он даже не вставал с кровати. Понимая, что в муже что-то сломалось, Нилима сдалась на милость родных и отправилась повидаться с матерью. Хотя брак ей так и не простили, семья пообещала помочь чем смогут. По просьбе отца Нилимы Нирмола навестили два врача, которые заключили, что ему полезно провести некоторое время за городом. Эту точку зрения разделяли и товарищи Нирмола, пришедшие к выводу, что он слишком хрупок психологически, чтобы принести пользу их делу. Нилима, со своей стороны, приветствовала идею держаться подальше от большого города — и по причине своей астмы, и ради Нирмола. Проблема заключалась в том, куда податься. Так получилось, что отец Нилимы занимался какими-то делами Гамильтон-Эстейт и узнал, что управляющие поместья ищут учителя для школы в Лусибари.

Сэр Дэниэл Гамильтон умер в 1939-м, и с того времени поместье перешло в собственность его племянника, Джеймса Гамильтона. Новый владелец жил на острове Арран в Шотландии и вплоть до вступления в наследство никогда не бывал в Индии. После кончины сэра Дэниэла он нанес краткий визит в Госабу, но из практических соображений все поместье находилось в ведении управляющих, потому, если отец Нилимы замолвит словечко, Нирмол наверняка получит это место.

Поначалу Нирмол ужаснулся при мысли, что его имя будет ассоциироваться с предприятием, основанным крупным капиталистом, но после долгих уговоров Нилимы в конце концов согласился посетить Госабу с ознакомительным визитом. Они отправились в поместье вместе, и их пребывание случайно совпало с ежегодным празднованием дня рождения основателя. К своему изумлению, они обнаружили, что это событие отмечается с соблюдением многих церемониальных атрибутов пуджи. Статуи сэра Дэниэла, во множестве расставленные по всему поместью, украсили гирляндами, покрыли киноварью и отметили другими символами почтения. В глазах местного населения визионер-шотландец явно был если не совсем божеством, то, несомненно, почитаемым духом предка. Слушая воспоминания поселенцев об основателе-идеалисте, Нирмол и Нилима вынуждены были пересмотреть свой первоначальный скептицизм. Им стало стыдно, что этот человек — иностранец, бурра сахиб[44], богатый капиталист — взял на себя задачу разрешить проблему сельской бедности, в то время как они сами, несмотря на все свои радикальные заявления, почти ничего не знали о жизни за пределами города.

На принятие решения у них ушло всего два дня. Даже не ступив на землю Лусибари, они условились, что проведут на острове пару лет. Они вернулись в Калькутту, собрали вещи и уехали сразу, как закончился сезон муссонов.

Первые месяцы на острове они пребывали в состоянии, близком к шоку. Ничего привычного, все вокруг было внове. То немногое, что они знали о сельской жизни, было почерпнуто из быта деревень на равнинах, реальность же страны отлива оказалась невероятной и непостижимой. Как могло случиться, что об этих островах, всего в девяноста семи километрах от дома, настолько мало известно? Как вышло, что люди столько рассуждали об исконных традициях сельской Индии, но практически никто не знал об этом совершенно другом мире, где невозможно определить, кто есть кто и к каким кастам, религиям и верованиям принадлежат здешние жители? И где же общее богатство Республики Кооперативного Кредита? Что стало с ее валютой и банками? Где золото, которое должно было быть извлечено из ила страны приливов?

Нищета этого края была такой, что напомнила им о страшном голоде, опустошившем Бенгалию в 1942-м, — разве что в Лусибари голод и катастрофа стали образом жизни. Они узнали, что даже за десятилетия земля не была полностью очищена от соли. Почва давала бедные урожаи, и ее нельзя было возделывать круглый год. Большинство семей могли поесть лишь один раз в день. Несмотря на весь труд, вложенный в дамбы, периодически случались прорывы из-за наводнений и штормов, и каждое такое подтопление делало землю бесплодной на несколько лет. Изначально здесь поселились в основном земледельцы, которых привлекли в Лусибари обещания бесплатных земельных участков. Голод вынуждал их охотиться и ловить рыбу, и результаты зачастую были гибельными. Многие утонули, а еще больше стали жертвами крокодилов и водившихся здесь акул. Мангровые леса тоже не представляли непосредственной ценности для человека — однако тысячи мужчин рисковали жизнью, чтобы собрать мизерное количество меда, воска, дров и кислых плодов дерева кевра. Казалось, ни дня не проходило без известия, что кого-то убил тигр, крокодил или змея.

Что касается школы, то, кроме крыши и стен, она мало что могла предложить. Поместье было почти разорено. На медицину, образование и общественные нужды якобы выделяли средства, однако практических подтверждений этому не было заметно. Ходили слухи, что эти деньги пошли управляющим, а их прихвостни жестоко избивали поселенцев, которые пытались протестовать. Методы здесь применялись как в исправительной колонии, а атмосфера напоминала атмосферу концлагеря.

Они не ожидали утопии, но и не представляли такой нищеты. Столкнувшись лицом к лицу с ситуацией, молодые люди поняли, что на самом деле означает вопрос «Что делать?».

Нирмол, потрясенный, читал и перечитывал памфлет Ленина, не находя никаких однозначных ответов. Нилима, всегда более практичная, начала разговаривать с женщинами, которые собирались у колодцев и прудов.

Спустя несколько недель пребывания в Лусибари Нилима обратила внимание, что поразительно многие женщины острова носят вдовьи одежды. Этих женщин легко было заметить по простым белым сари и отсутствию украшений — никаких браслетов и хны. У колодцев и гха́тов[45] часто, казалось, толпились только вдовы. Расспрашивая, Нилима узнала, что в стране отлива девочек воспитывали в убеждении, что если они и выйдут замуж, то овдовеют лет в двадцать — или в тридцать, если очень повезет. Это убеждение было вплетено, подобно темной шерстяной нити, в ткань их жизней. Когда мужчины отправлялись на рыбалку, жены, по обычаю, переодевались во вдовьи одежды, они снимали брачные красные и надевали белые сари, сбрасывали браслеты и смывали хну, словно пытались отогнать беду, вновь и вновь переживая ее. Или это был способ подготовиться к тому, что они считали неизбежным?

Было в этом нечто чудовищное, приводившее Нилиму в ужас. Она знала, что для ее матери, сестер, для ее подруг намеренный отказ от этих символов брака был бы немыслим, равносилен пожеланию смерти своим мужьям. Даже она, считавшая себя революционеркой, не могла разомкнуть брачные браслеты, как не могла вонзить кол в сердце мужа. Но для этих женщин воображаемое ранее вдовство не было бессмысленным: опасности жизни в стране приливов были так велики, столько людей погибло в юности, особенно мужчин, что судьба, к которой они себя готовили, настигала практически каждую без исключения. Правда, здесь, на окраинах индуистского мира, вдовы не были обречены на пожизненную утрату, они могли еще раз выйти замуж, если пожелают. Но там, где мужчин брачного возраста совсем мало, это почти ничего не значило. В этих краях, как узнала Нилима, вдовство — даже в большей степени, чем на материке, — зачастую означало пожизненную зависимость и годы унижений и эксплуатации.

Как же следует относиться к этим женщинам и их тяжкой доле, как их называть? В поисках собирательного существительного Нилима хотела было остановиться на слове срени, класс. Но Нирмол и слушать не желал. Рабочие — это класс, сказал он, но рассуждать о вдовах рабочих как об отдельном классе означает вводить ложное и необоснованное деление.

Но если не класс, то кто они тогда?

И вот когда реальность вступила в конфликт с ее словарем, на Нилиму снизошло озарение. Неважно, кем они были, важно, что они не должны оставаться тем, кем являются сейчас. Она познакомилась с вдовой, жившей рядом со школой, молодой женщиной двадцати пяти лет. И однажды спросила, не согласится ли та съездить в Госабу, купить мыла, спичек и продуктов. Лавочники в Лусибари цены установили непомерные, и даже после оплаты проезда на пароме женщины экономили значительную сумму. Половину этих денег они могли оставить себе. Крошечный росток этой идеи привел к основанию Мохи́ла Ша́нготхо́н (Женского союза) острова, а в итоге — Фонда Бадабон.

Через несколько лет после прибытия в Лусибари Нирмола и Нилимы заминдари[46] упразднили, а крупные земельные владения разделили по закону. То, что осталось от поместья Гамильтон, вскоре было разорено судебными исками. Союз же, основанный Нилимой, продолжал развиваться, привлекая все больше и больше членов и предлагая все большее количество услуг — медицинских, юридических, сельскохозяйственных. В какой-то момент движение настолько разрослось, что его пришлось реорганизовать, и вот тогда был создан Фонд развития Бадабон.

Нирмол отнюдь не поддерживал целиком и полностью усилия Нилимы, для него они несли на себе неизгладимое клеймо «социального обеспечения», — но именно он придумал фонду название, которое происходило от бенгальского слова «мангры».

Слово бадабон нравилось Нирмолу. Ему нравилось напоминать, что, как и английское «бедуин», бадабон происходит от арабского бадийя, что означает «пустыня». «Но „бедуин“ — это просто англицизм от арабского, — говорил он Нилиме, — в то время как слово на бангла объединяет в себе арабский и санскритский корни, „бада“ и „бон“, то есть „лес“. Как будто само слово — остров, рожденный от встречи двух языковых рек, как страна приливов рождается от слияния Ганги и Брахмапутры. Разве может быть лучшее название для твоего фонда?» Вот так и было выбрано название.

Одним из первых решений Фонда Бадабон было приобретение участка земли во внутренней части острова. Там в конце 1970-х были построены его больница, мастерские, офисы и хостел для гостей. Но в 1970 году, когда Канаи впервые приехал сюда, впереди предстояли еще многие годы работы. В то время собрания Женского союза еще проходили во дворе бунгало Нирмола. Там-то Канаи и встретился с Кушум.

В сумерках лодка подплывала к повороту, ведущему в широкий канал. Дальний берег, в нескольких километрах отсюда, уже скрылся в темноте, но посреди реки стояло на якоре нечто, похожее на плавучий частокол. В бинокль Пия разглядела, что на самом деле это скопление из шести рыбацких лодок, видом и размером похожих на ту, в которой сидела она сама. Лодки были крепко, борт к борту, связаны друг с другом, против течения их удерживала целая связка канатов. Хотя они находились на расстоянии больше километра, бинокль позволял в подробностях рассмотреть людей. Кто-то сидел в одиночестве, покуривая биди, другие пили чай или играли в карты, некоторые стирали или мыли посуду, зачерпывая воду ведрами прямо из реки. Над лодкой, закрепленной в центре, поднимались клубы дыма, и Пия догадалась, что там готовят общий ужин. Зрелище было одновременно знакомым и странным. Она вспомнила прибрежные деревушки на Меконге и Иравади, там тоже при приближении ночи время как будто одновременно ускорялось и замирало, в сумерках лениво тянулись вверх спирали дыма, а купальщики спешили к берегу, чтобы смыть дневную пыль. Но разница состояла в том, что эта «деревня» отделилась от берега и застряла посреди реки. Почему?

Завидев лодки, Тутул вскрикнул и тут же о чем-то оживленно заговорил с отцом. Похоже, оба узнали суденышки этой маленькой флотилии. Может, это лодки их друзей или родственников? Пия достаточно времени провела на реках, чтобы знать, что люди, живущие на их берегах, редко бывают чужими друг другу. Фокир и его сын почти наверняка знали обитателей этой плавучей деревни и знали, что им там будут рады. Скорее всего, для них это стало бы лучшим завершением дня — можно обсудить дневные события и похвастаться иностранкой, оказавшейся их спутницей. Наверное, в этом и состоял план — встать на якорь здесь, среди друзей.

Когда лодка повернула, Пия убедилась, что так оно и есть, и поневоле задумалась о предстоящих долгих часах. У нее был обширный опыт подобных историй, она участвовала во множестве речных экспедиций, где дни завершались неожиданными встречами такого рода. Она знала, что будет дальше, — удивление, вызванное ее присутствием, вопросы, объяснения, слова приветствия, которых она не понимала, но на которые надо ответить с вынужденной доброжелательностью. Эта перспектива тревожила ее, но не потому что она беспокоилась о безопасности — Пия знала, что ей нечего бояться этих рыбаков, — а потому что сейчас она хотела лишь оставаться в этой лодке, на этом маленьком островке тишины, плывущем по безмолвию реки. Она едва сдерживала себя, чтобы не взмолиться и не начать уговаривать Фокира двигаться дальше, прижаться к берегу и спрятаться в лодке.

Разумеется, ничего подобного нельзя было говорить, даже если бы у нее нашлись слова, и именно оттого, что ничего не было сказано, она была застигнута врасплох, когда увидела, что лодка сворачивает как раз в том направлении, на которое она надеялась. Фокир вел лодку прочь от плавучей деревни, скользя в тени берега. Пия ни малейшим движением не выдала своего облегчения, и ее опытные руки не дрогнули, удерживая бинокль у глаз, но внутри словно радостно запрыгал ребенок, радующийся неожиданному угощению.

Когда погас последний проблеск дневного света, Фокир завел лодку в протоку, которую отлив превратил в укромную бухту, и бросил якорь. Ясно, что в темноте они не могли двигаться дальше, но все же что-то в его поведении подсказало Пии, что он разочарован — что он присмотрел другое место для стоянки и досадовал на себя, что не добрался туда.

Теперь, когда они встали на якорь, оставив позади все сюрпризы минувшего дня, на лодку опустилось чувство неспешной апатии. Фокир поднес спичку к закопченной лампе, зажег биди от пламени. Докурив папиросу дотла, он прошел на корму и жестами показал Пии, как можно загородить квадратную площадку в кормовой части, чтобы использовать это место как уборную и ванну. Подавая пример, он набрал ведро воды и принялся купать Тутула, используя солоноватую речную воду, чтобы намылить мальчика, а затем экономно смывая пену пресной водой из канистры.

С заходом солнца ночь стала прохладной, и мальчик, мокрый с головы до ног, дрожал. Вытащив кусок клетчатой ткани, Фокир тщательно вытер сына, прежде чем укутать в одежду. Это полотенце было сделано из красного хлопка, Пия видела на лодке еще несколько похожих вещей, они казались ей смутно знакомыми, но она не могла припомнить откуда.

Как только Тутул закончил одеваться, настала его очередь мыть отца. Фокир разделся до набедренной повязки, и Тутул обрушил потоки холодной воды ему на голову под аккомпанемент громкого смеха и веселых воплей. Пия увидела кости, выступающие на грудной клетке Фокира, они торчали под кожей, как ребра жестянки, с которой содрали этикетку. Вода рисовала узоры на его теле, стекала струями, словно падая с ярусов фонтана.

Когда отец с сыном завершили омовения, для Пии зачерпнули полное ведро воды и отгородили укрытие старым сари. В тесноте лодки непросто было поменяться местами, всем троим невозможно было одновременно удержаться на ногах, поэтому приходилось ложиться ничком и пролезать под навес, сталкиваясь локтями, бедрами и животами, а Фокир старательно придерживал лунги, чтобы не задиралось. Когда они протискивались мимо друг друга, Пия поймала его взгляд и оба рассмеялись.

Оказавшись на дальнем конце лодки, Пия увидела, что река поблескивает, словно ртуть. Все звезды, кроме самых ярких, скрыты луной, и, если не считать их единственной лампы, вокруг ни огонька — ни на суше, ни на воде. И ни звука, лишь плеск воды, ибо берег был так далеко, что даже лесных насекомых не слыхать. Пия никогда еще не видела, чтобы человеческий след был настолько эфемерным, почти неразличимым, разве что в открытом море. Однако, оглядев свою крошечную «ванную» при желтом свете лампы, Пия обнаружила, что удобства значительно превосходят ее ожидания. Целых полканистры пресной воды, а рядом ведро, полное солоноватой воды из реки, на подставочке кусок мыла, а возле него крошечный, но поразительный предмет — пластиковый пакетик шампуня. Она видела целые гирлянды таких, свисающих в чайной в Каннинге, но все равно, когда взяла шампунь в руки, его наличие показалось странно неуместным. Она бы и выбросила его, но вот только знала, что здесь, на острове, которым стала лодка, пакетик был своего рода сокровищем (за сколько крабов он был куплен?) и что положен он в ее честь. Выбросить его означало бы пренебречь подношением, поэтому, хотя ей меньше всего хотелось сейчас пользоваться шампунем, она нанесла немного на волосы и смыла, надеясь, что по пузырям, плывущим по воде, они догадаются, что она приняла дар и воспользовалась им.

И только когда она задрожала от холода, скорчившись на корточках на мокрых досках и обхватив колени, Пия вспомнила, что у нее нет ни полотенца, ни чего-нибудь еще, чтобы вытереться. Однако дальнейшие поиски показали, что даже это предусмотрено: на бамбуковом навесе для нее был оставлен один из прямоугольников клетчатой ткани. Ткань была сухая, то есть пролежала там уже некоторое время. Когда Пия взяла материю в руки, у нее возникло ощущение, что это та самая набедренная повязка Фокира, в которой он за ней нырнул. Она знала, что эти куски ткани служат для многих целей, и, поднеся ее к носу, почувствовала, будто вдыхает жар солнца и металлический запах илистой реки, а также солоноватость его пота.

Она вспомнила, где видела раньше такое полотенце — оно было привязано к дверной ручке отцовского гардероба, в квартире на одиннадцатом этаже, где прошло ее детство. За годы ее взросления ткань состарилась и выцвела, и Пия выбросила бы ее, если б не протесты отца. Вообще-то он совершенно не был сентиментален, особенно если дело касалось «дома». Там, где другие стремились сохранить воспоминания о «старой стране», он всегда старался стереть их. Ноги его стоят в настоящем, любил он говорить, имея в виду, что ноги прочно утвердились на ступенях карьерной лестницы его компании. Но когда Пия спросила, можно ли выбросить этот истлевший кусок старой тряпки, он был потрясен до глубины души. Он с ним уже много лет, сказал отец, это почти часть его тела, как волосы или обрезки ногтей, его удача вплетена в эту ткань, он и помыслить не может, чтобы расстаться с ней, выбросить это… Как же он это назвал? Когда-то Пия знала слово, но время стерло его из памяти.

С дальнего конца крыши гостевого дома Канаи видно было весь остров до школы Гамильтона и даже дальше, до того места, где когда-то стоял дом Нирмола. Дома не сохранилось, но образ его, мелькавший в памяти, был не менее реален, чем недавно построенное на этом месте общежитие для школьников. Хотя здание всегда называли бунгало, по размерам, конструкции и пропорциям оно было деревенской хижиной. Стены и полы из дерева, нигде ни кирпичика, ни единого цементного пятна. Сооружение, поддерживаемое короткими толстыми сваями, стояло примерно в футе над землей, поэтому пол был неровным и наклон менялся в зависимости от сезона, проседая во время дождей, когда земля становилась сырой, и выравниваясь в сухие зимние месяцы.

В бунгало имелось две полноценные комнаты, из которых одна была спальней, а вторая — своего рода кабинетом, которым пользовались и Нирмол, и Нилима. Для Канаи в кабинете поставили раскладушку, и, как и настоящая кровать, она была постоянно накрыта плотной противомоскитной сеткой. Москиты были самыми безопасными из всех созданий, которых сетка призвана была отпугнуть, и ее отсутствие днем или ночью стало бы приглашением для змей и скорпионов устроиться меж простынями. Говорили, что в хижине возле пруда женщина как-то раз даже нашла в своей постели большую дохлую рыбу. Коима́ч, древесный окунь, — этот вид известен своей способностью так растопыривать колючие плавники, что небольшое расстояние рыба могла проползти по суше. Окунь пробрался в постель и задохнулся на матрасе.

Чтобы предотвратить ночные обрушения москитной сетки, крепления проверяли и перевязывали каждый вечер. В стране приливов даже в этой рутинной домашней работе были свои тонкости. Однажды, вскоре после своего приезда в Лусибари, Нилима совершила ошибку, попытавшись натянуть сетку почти в полной темноте. Единственным источником света была свеча на подоконнике в дальнем конце комнаты. Будучи невысокого роста, да вдобавок еще близорукой, Нилима не видела толком, что делают ее пальцы, привязывая сетку к бамбуковым стойкам у кровати. Даже когда она вставала на цыпочки, веревки оставались высоко у нее над головой. Внезапно одна из веревок ожила и под пронзительное шипение, словно кнутом, хлестнула Нилиму по ладони. Нилима успела отдернуть руку как раз вовремя, чтобы заметить, как нечто длинное и тонкое падает со стойки. Она разглядела, кто это — чрезвычайно ядовитая древесная змея, обитающая в кронах мангровых деревьев, — прежде чем змея уползла под дверь. В стойках москитной сетки она, очевидно, подыскала себе уютное прибежище.

По ночам, лежа на койке, Канаи воображал, что крыша оживает. Солома шуршала и подрагивала, оттуда доносились тихие нервные повизгивания и шипение. Время от времени вдруг раздавались громкие шлепки, когда всякие разные существа падали на пол, обычно они тут же срывались с места и проскальзывали под дверь, но порой, проснувшись поутру, Канаи находил дохлую змею или кладку птичьих яиц — целое пиршество для армии жуков и муравьев. Иногда эти сюрпризы падали прямо на москитную сетку, растягивая ее по центру и сотрясая стойки. В таких случаях приходилось взять подушку, закрыть глаза и ударить по сетке снизу. Часто при этом загадочное существо, кем бы оно ни было, взмывало в воздух, и больше вы его не видели. Но иногда оно приземлялось обратно в сетку, и тогда приходилось повторять все сначала.

Позади бунгало находился просторный двор, где происходили встречи Женского союза Лусибари. Во времена ссылки Канаи в Лусибари, в 1970-м, союз был маленьким самодеятельным сообществом. Несколько раз в неделю члены союза собирались во дворе, чтобы работать над «проектами, приносящими доход» — вязание, шитье, окрашивание пряжи и тому подобное. Но заодно они пользовались этой возможностью, чтобы поговорить и дать выход своему гневу и горю.

Эти эмоциональные всплески поначалу нервировали Канаи, и он всячески старался держаться подальше от бунгало, когда там происходило заседание союза. Но и тут не обходилось без трудностей, поскольку друзей в Лусибари у него не было и идти было некуда. Здешние ребята его возраста казались Канаи глуповатыми, молчаливыми или необъяснимо враждебными. Зная, что его временная ссылка закончится через несколько недель, Канаи не стремился завязать отношения с этой деревенщиной. После того как некие невидимые руки дважды забросали его камнями, Канаи решил, что лучше ему сидеть внутри бунгало, чем снаружи. И вскоре он уже жадно прислушивался к разговорам во дворе из безопасности кабинета.

На одном из таких собраний Канаи и увидел впервые Кушум. У нее был отколот кусочек переднего зуба, а волосы коротко стрижены, и потому среди островных девушек она казалась диковинкой. Год назад, после тифа, ее обрили наголо. Девочка чудом выжила и по-прежнему считалась инвалидом. Именно по этой причине ей позволяли коротать время на женских собраниях, и — возможно, по той же причине — она, будучи подростком, продолжала носить детское «платьице» с оборочками вместо женского сари. А может, просто чтобы на несколько месяцев дольше использовать еще вполне годную одежду.

Как-то раз во время собрания во дворе одна из женщин принялась рассказывать свою историю в исключительно ярких подробностях. Однажды ночью, когда ее муж уплыл на лодке, свекор явился домой пьяный и вломился в комнату, где спала она с детьми. На глазах у детей он приставил острый даа к ее горлу и попытался сорвать с нее сари. Когда же она стала отбиваться, он порезал ей левую руку мачете, почти отрубив большой палец. Она швырнула в него керосиновой лампой, его лунги вспыхнула, и он сильно обгорел. За это ее выгнали из супружеского дома, хотя единственным ее преступлением было то, что она защищала себя и своих детей.

На этом месте, словно в подтверждение своих слов, женщина повысила голос и закричала:

— Вот здесь он меня порезал, тут и тут!

Канаи, не в силах сдержать любопытства, высунул голову в дверь, глянуть потихоньку.

Женщины, которая рассказывала, не оказалось в поле зрения, а поскольку все во дворе смотрели в ее сторону, никто не заметил Канаи — никто, кроме Кушум, которая отвела взгляд от рассказчицы. Канаи и Кушум не отрывали глаз друг от друга, и весь этот долгий миг казалось, что они смотрят через древнейшую в мире пропасть, каждый оценивал угрозы, лежащие по другую сторону; казалось почти немыслимым, что здесь, в разделяющей их бездне, и таится возможность для таких эмоциональных крайностей, такого насилия. А чудо состояло в том, что результатом этого анализа не стали такие простые чувства, как страх или отвращение, — то, что Канаи увидел в ее глазах, было скорее пробудившимся любопытством, которое, понял он, было отражением его собственного.

Насколько помнил Канаи, именно Кушум первой заговорила с ним, но не в тот день, а следующим утром. Он сидел на полу в одних шортах, привалившись к стене и держа на животе книгу, корешок упирался ему в колени. Канаи поднял взгляд от страницы и увидел, как она заглядывает в дверной проем, удивительно сдержанная и спокойная, несмотря на короткую стрижку и потрепанное красное платье. Нахмурившись, она сказала ворчливо-обвиняющим тоном:

— Что ты тут делаешь?

— Читаю.

— Я видела — ты подслушивал.

— И что? — пожал он плечами.

— Я расскажу.

— Ну иди рассказывай.

Несмотря на показную браваду, угроза его встревожила. Словно в попытке удержать ее от исполнения задуманного, он чуть подвинулся, освобождая ей место. Она села рядом с ним, тоже прислонилась к стене и подтянула колени к подбородку. Не осмеливаясь рассматривать ее слишком близко, он все же чувствовал, как соприкасаются их плечи, локти, бедра и колени. Потом он заметил родинку над ее левой грудью, родинка была совсем маленькая, но он не мог оторвать от нее взгляд.

— Покажи мне твою книжку, — попросила она.

Канаи читал английский детектив, потому только пожал плечами.

— Зачем тебе смотреть мою книгу? Ты там ничего не поймешь.

— Почему это?

— Ты что, знаешь английский?

— Нет.

— Ну вот. Зачем тогда спрашиваешь?

Она, ничуть не смутившись, некоторое время смотрела на него, а потом сунула ему прямо под нос кулак и разжала пальцы:

— Знаешь, что это такое?

Канаи увидел кузнечика на ее ладони и презрительно скривился.

— Они тут повсюду. Кто такого не видал?

— Гляди. — Кушум сунула насекомое себе в рот и сжала губы.

Это заинтересовало Канаи, и он опустил книгу.

— Ты его проглотила?

Внезапно ее губы разжались, и кузнечик прыгнул прямо в лицо Канаи. Он вскрикнул, отшатнулся и повалился на бок, а она смотрела, весело смеясь.

— Это всего лишь букашка, — сказала она. — Не бойся.

Помывшись и переодевшись, Пия с полотенцем в руках перебралась на нос лодки. Она попыталась выяснить у Фокира название ткани, но ее вопросительные жесты вызвали лишь недоуменно-хмурый вид и приподнятые брови. Этого следовало ожидать, поскольку до сих пор он не проявлял особого интереса к тому, чтобы называть предметы по-бенгальски, указывая на них. Пию это даже озадачило, поскольку она привыкла, что люди почти автоматически приступали к ритуалу называния всего, что попадалось на глаза, когда рядом оказывался чужак, говорящий на другом языке. Фокир был исключением в этом смысле, он не предпринимал подобных попыток, так что неудивительно, что его поверг в недоумение ее интерес к слову, которое обозначает полотенце.

Но Пия не отставала, настойчиво жестикулируя, пока до него в конце концов не дошло.

— Га́мча, — коротко ответил Фокир, и, конечно, это оно и было, то слово, Пия его точно знала. Гамча, гамча.

Как можно потерять слово? Оно прячется в глубинах памяти, как игрушка, забытая в шкафу, покрытая паутиной и пылью, дожидаясь, пока ее отмоют или откроют для себя заново…

Бывали времена, когда бенгальский язык разъяренным потоком ломился в ее двери. Пия заползала в гардероб и запиралась там, закрывая уши, чтобы отгородиться от звуков. Но дверца шкафа не защищала от родительских голосов, этот язык, на котором они ссорились, и звуки их скандалов всегда находили способ просочиться в любую щель, и уровень все поднимался, пока Пии не начинало казаться, что она утонет в этом потоке. Их голоса имели свойство находить ее, как бы хорошо она ни пряталась. Накопленные обиды на жизнь всегда были сформулированы на этом языке, потому для Пии звук его стал музыкой несчастья. Свернувшись калачиком в шкафу, она мечтала отмыть голову от этих звуков, ей хотелось слов весомых, как нержавеющая сталь, звуков, вываренных дочиста, стерильных, как хирургические инструменты, — инструменты, на которых не содержится ничего, кроме значения, записанного в словаре, лишенных боли, воспоминаний и духовной сущности.

В комнате Пии было одно окно с видом на Пьюджет-саунд[47]. Квартира была скромной — две спальни, гостиная и кухня, — и единственным примечательным элементом был кусочек вида в окне большой спальни, выходящем на запад.

Никогда даже не стояло вопроса, что именно ей, двухлетней Пии, будет отведена эта спальня. Пия была божеством, вокруг которого выстраивалась их жизнь, квартира была ее храмом, а ее комната — святилищем в этом храме. Родители занимали другую спальню, такую маленькую, что им приходилось забираться в постель, перелезая через изножье кровати. Это замкнутое пространство стало эхо-камерой для отражения взаимных претензий. Они могли часами препираться по пустякам, лишь время от времени собираясь с силами, чтобы вступить в полномасштабную ссору.

В течение пяти лет Пия пользовалась просторной спальней, пока мать внезапно не выселила ее оттуда. Она не могла больше выносить условий заточения в обществе отца Пии и больше всего на свете хотела отгородиться от остального семейства.

Вскоре у нее обнаружили рак шейки матки. Но прежде еще был период, когда она разрешала Пии сидеть рядом на кровати. Пия была единственным человеком, которому позволялось находиться в ее присутствии, прикасаться к ней, видеть ее. Все прочие были исключены — и в первую очередь отец. Голос матери приветствовал ее, как только Пия появлялась на пороге квартиры, возвращаясь из школы: «Иди сюда, Пия, заходи и садись». Странно, что она не помнит, как звучали эти слова (на английском или на бенгали?), но точно помнит смысл, интонации, голос. Войдя, Пия видела мать, свернувшуюся на кровати, в старом сари. Она, должно быть, все утро проводила в ванной, пытаясь отчиститься от воображаемой скверны, и кожа ее была неровной от долгого пребывания в воде.

Только тогда, сидя рядом с ней и глядя на Пьюджет-саунд, Пия узнала, что часть детства мать провела с видом на реку — Брахмапутру, протекавшую по границе чайной плантации в Ассаме, которой управлял ее отец. Мать, уставив взор в бесконечность, рассказывала ей истории о другой, счастливой жизни, об играх в залитым светом садах, о прогулках по реке.

Позже, в аспирантуре, у Пии иногда спрашивали, не связан ли ее интерес к дельфинам с семейной историей. Это предположение неизменно раздражало ее — не только потому что возмущало само предположение, будто интересы определяются происхождением, но и потому что это не имело никакого отношения к истине. Ни отец, ни мать никогда и не думали рассказать ей хоть о каком-то аспекте ее индийского «наследия», который мог ее заинтересовать, — они всегда говорили только об истории, семье, долге, языке.

Они, к примеру, очень много говорили о Калькутте, однако ни разу не упомянули, что именно там был впервые обнаружен orcaella brevirostris, удивительный родственник величественных косаток залива Пьюджет.

Вскоре стало ясно, что Фокир готовится к ужину. Из трюма под палубой он вытащил пару крупных шустрых крабов и отправил их в заточение в закопченный котелок, прежде чем вновь сунуться в кладовку за ножом. Вслед за крабами Фокир достал большой цилиндрический предмет, какой-то глиняный сосуд с дырой сбоку. Лишь когда Фокир принялся совать в дыру щепки, Пия догадалась, что это переносная глиняная печка. Он отнес печь на корму и там, подальше от легковоспламеняющейся крыши навеса, чиркнул спичкой и раздул пламя. Потом промыл рис, слил воду в помятую жестяную миску, долил свежей и поставил на огонь. Пока рис закипал, разделал крабов, разламывая клешни ножом. Когда рис был готов, Фокир снял горшок с огня и поставил на его место закопченную алюминиевую посудину. Затем открыл помятый жестяной контейнер, достал с полдюжины бумажных свертков, развернул и разложил полукругом возле печки. Внутри оказались специи, и их цвета — красный, желтый, бронзовый — ярко засияли в свете шипящего пламени. Он плеснул в горшок немного масла, и руки запорхали над бумажными свертками, приправляя брызжущее масло щепотками куркумы, чили, кориандра и кумина.

Резкие запахи раздражали нос Пии. Прошло много времени с тех пор, как она ела подобную пищу, в полевых условиях она редко питалась чем-то не из консервных банок или пакетов. Три года назад, работая в заливе Малампайя на Филиппинах, она была неосторожна с едой и так сильно отравилась, что ее пришлось вертолетом эвакуировать в Манилу. С тех пор в каждой экспедиции она запасалась минеральной водой и дорожным перекусом — в основном протеиновыми батончиками. Иногда прихватывала заодно пару банок «Овалтина»[48] или другого порошкового напитка. Если под рукой оказывалось молоко, свежее или концентрированное, она баловала себя стаканом «Овалтина», в противном случае обходилась малым — пары протеиновых батончиков в день ей хватало. Эта привычка давала еще и такое дополнительное преимущество, как возможность не пользоваться нестандартными, а порой невообразимыми уборными.

Сейчас, наблюдая за Фокиром у печки, Пия понимала, что он предложит ей еду, и знала, что откажется. И тем не менее, даже испытывая отвращение к запаху, она глаз не могла оторвать от порхающих пальцев, как будто вновь стала маленькой девочкой, привстающей на цыпочки, чтобы посмотреть на блестящие баночки, выстроившиеся на столе у плиты. Она словно видела руки матери, так же порхавшие между всевозможными яркими приправами и готовящимся блюдом. Они почти стерлись из памяти, эти образы прошлого, и меньше всего она ожидала увидеть их здесь, на этой лодке.

Было время, когда это были запахи дома. Так пахла мама, когда Пия возвращалась из школы, эти ароматы заполняли лифт, поднимающийся на их этаж. Эти запахи приветствовали ее на пороге, словно домашние животные, существа с собственной жизнью, обитающие в душном жарком воздухе квартиры. Кухня представлялась ей клеткой, из которой они никогда не выбирались, поэтому для нее стало двойным потрясением, когда она обнаружила — по колким шуткам и случайным намекам на детской площадке, — что запахи следуют за ней повсюду, как невидимые зверюшки. В ответ Пия решила дать отпор — отпор запахам и матери, с тихой свирепой решительностью отгородиться от них закрытыми дверями, запереть их в кухне.

Но сейчас призраки тех созданий, казалось, притихли под действием окружающего мира. Чары танцующих пальцев Фокира развеялись, только когда ветерок принес едкий запах жженого чили прямо ей в лицо. И тут же призраки внезапно вновь ожили, впиваясь ей в горло и в глаза, яростно набрасываясь, будто она была врагом, вторгшимся незаметно. Пия отступила на нос, а когда Фокир направился к ней с тарелкой риса и вареного краба, она отмахнулась своими протеиновыми батончиками и бутылкой воды, улыбаясь и виновато мотая головой, чтобы показать, что не хочет никого обидеть.

Он принял отказ с готовностью, удивившей Пию, она ожидала возражений, восклицаний, демонстрации того, как ему больно и как он задет. Но ничего подобного. Вместо этого он кивнул и одарил ее долгим холодным и оценивающим взглядом, словно мысленно перебирал список причин, по которым она могла отказаться принять пищу из его рук. Пия встревожилась, что Фокир мог вообразить, будто она отказалась от его еды по мистической, религиозной или кастовой причине, поэтому положила ладонь на живот и разыграла небольшое представление на тему своих кишечных страданий. Похоже, это сработало, потому что он рассмеялся, запрокинув голову, и передал тарелку Тутулу, которого уговаривать дважды не пришлось.

После ужина посуда и печка были возвращены в кладовку, а оттуда извлекли циновки и одеяла. Тутул, уже сонный, развернул под навесом одну из циновок и тут же провалился в сон, натянув одеяло на голову. Развернув вторую циновку рядом с циновкой мальчика, Фокир знаками показал Пии, что это ее место. Но у нее был свой коврик, тонкая синяя пенка, привязанная к раме рюкзака. Распустив эластичный шнур, она развернула коврик так, что изголовье было направлено вперед, почти касаясь округлого носа лодки.

Фокир встревожился, поняв, что она намерена провести ночь здесь. Покачав головой, он предупреждающе поднял палец, показывая на лесистые берега в отдалении. Жест был намеренно неопределенным, Пия догадалась лишь, что предупреждение касается какого-то животного, хищника. Теперь она начала понимать, почему лодка встала на якорь в таком странном месте, — вероятно, чтобы находиться вне досягаемости для тигров. Она никогда особо не интересовалась наземными хищниками, но не могла представить, чтобы даже самый голодный из них решился напасть так далеко от берега. И даже если так, то какая разница, где находиться, на корме или на носу? Лодка, скорее всего, просто перевернулась бы под тяжестью тигра.

В опасениях Фокира была какая-то концентрированная абсурдность, заставившая Пию улыбнуться. Вовлекая его в шутку, она выставила пальцы, как когти, изображая тигра. Но не успела она завершить движение, как Фокир ухватил ее за запястья и яростно качнул головой, словно запрещая ей любые намеки на эту тему. Пия решила, что лучше не обращать внимания, и, разгладив коврик, улеглась. Это показалось самым простым способом дать понять, что она не собирается провести ночь, съежившись под навесом, из-за страха перед водяной кошкой. К ее огромному облегчению, Фокир не стал возражать. Стянув сари с навеса, он сложил его наподобие подушки и протянул ей, вместе с одним из своих грязных серых одеял.

Потом, переместившись к центру лодки, набросил на плечи одеяло и закурил биди. Через некоторое время, уже засыпая, Пия расслышала обрывок мелодии и поняла, что он напевает. Приподнявшись на локте, попросила:

— Спой.

Он озадаченно посмотрел на нее, и она в ответ показала раскрытой ладонью:

— Громче. Пой громче.

Он понял. Мелодия звучала удивительно, она ничуть не напоминала ни один из прежде слышанных ею индийских мотивов — ни музыку из индийских фильмов, которые любил отец, ни бенгальские песни, которые иногда пела мама. Голос Фокира звучал хрипло и, блуждая по нотам, словно надламывался и рыдал. В нем звучала скорбь, и это обеспокоило и встревожило Пию.

Ей казалось, что в молодом рыбаке она встретила своеобразную мужественную невинность, привлекательную наивность, но сейчас, слушая эту песню, Пия спрашивала себя, а не была ли наивной она сама. Ей хотелось бы знать, о чем он поет, что означают эти слова, — но она также понимала, что целая река слов не сможет объяснить ей, что заставляет песню звучать именно так, именно сейчас и именно здесь.

Кушум была родом с ближайшего острова Шатджелиа. Ее отец погиб, собирая хворост в месте, где жителям деревни запрещено было это делать. У него не было разрешения, поэтому мать Кушум не получила никакой компенсации. Оставшись без средств к существованию, она оказалась в такой нищете, что посчитала удачей, когда мужчина из их деревни, землевладелец по имени Дили́п Чо́удху́ри, предложил ей подыскать работу в городе.

Зная, что он уже находил работу для других женщин, мать Кушум не видела причин, почему бы не принять предложение. Оставив Кушум с родственниками, она поехала с Дилипом на поезде в Калькутту. Вернувшись, Дилип сказал Кушум, что ее мать работает прислугой в хорошей семье и скоро пришлет за ней. И вправду, примерно через месяц Дилип явился к Кушум и сообщил, что мать прислала записку, попросила его привезти дочь в Калькутту.

Именно в этот момент Хорен Наскор узнал о планах Дилипа. Хорен работал с отцом Кушум, а еще он счастливым образом оказался дальним родственником Кушум по линии своей жены. Он разыскал девочку и предупредил, что Дилип связан с бандой, торгующей женщинами. Какую работу мог найти этот сутенер для матери Кушум? Она, наверное, застряла в борделе где-нибудь в Сонагачи[49]. А что касается Кушум, она представляла для Дилипа гораздо большую ценность, чем ее мать, — молоденькие девочки вроде нее приносили большие деньги. Если бы Дилип добился своего, девочка оказалась бы или в калькуттском квартале «красных фонарей», или, того хуже, в борделе в Бомбее. Вместо этого Хорен привез Кушум в Лусибари и отдал на попечение Женского союза. Пока не найдется другого решения, о девочке будут заботиться все члены сообщества.

За месяцы, проведенные на Лусибари, Кушум хорошо изучила остров и стала проводником и наставником для Канаи, она рассказывала ему про людей, про их детей и про все, что происходило вокруг, — петушиные бои и пуджи, рождения и смерти. Канаи, в свою очередь, рассказывал ей про школу, друзей и про жизнь в городе. Хотя ему самому эти рассказы казались блеклыми в сравнении с историями Кушум, она слушала с жадным вниманием, время от времени перебивая вопросами.

— Как ты думаешь, мне можно поехать с тобой в город? — как-то раз спросила она. — Я бы хотела увидеть, где ты живешь.

Канаи удивленно замолк. Его поразило, что Кушум вообще задает такие вопросы. Она что, не понимает, как все устроено? Он попробовал представить, как привозит ее в Калькутту, и поежился при мысли о том, каким тоном будет разговаривать с Кушум его мать и какие вопросы начнут задавать соседи. «Это ваша новая джи? Но разве у вас уже нет служанки, которая стирает и подметает? Зачем вам еще и эта?»

— Тебе не понравится Калькутта, — ответил наконец Канаи. — Тебе там будет неуютно.

От Кушум Канаи узнал, что вскоре в Лусибари приедет бродячий театр с представлением «Слава Бон Би́би». Он пару раз слышал на острове об этой истории, но без подробностей. Когда он спросил Кушум, та потрясенно ахнула:

— Ты что, не знаешь истории Бон Биби?

— Нет.

— Но тогда к кому же ты обращаешься, когда тебе страшно?

Не сумев разобраться, какая тут связь, Канаи сменил тему. Но вопрос не давал ему покоя, и чуть позже он спросил Нирмола, что это за история с Бон Биби.

Нирмол легкомысленно отмахнулся:

— Это просто местная сказка. Не морочь себе голову. Заблуждения и предрассудки, только и всего.

— Но все же расскажи мне.

— На этот счет тебе лучше расспросить Хорена. Вот он тебе с радостью расскажет, что Бон Биби правит джунглями, что тигры, крокодилы и прочие животные исполняют ее повеления. Ты не замечал маленькие святилища возле здешних домов? Статуи — это изображения Бон Биби. Казалось бы, в таком месте люди будут более внимательны к подлинным чудесам окружающего мира. Но нет, они предпочитают воображаемые чудеса богов и святых.

— Но расскажи мне эту легенду, — упрашивал Канаи. — О чем она? Что там происходит?

— Да обычная ерунда, — нетерпеливо отмахнулся Нирмол. — Боги, святые, животные, демоны. Неохота время тратить. Лучше сам выясни. Ступай на представление.

Сцену для «Славы Бон Биби» возвели на просторном мейдане Лусибари, между Гамильтон-Хаус и школой. Конструкция была настолько простой, что на ее сооружение ушло меньше дня. Пол — несколько досок — был уложен на козлы и окружен открытыми лесами из бамбуковых шестов. Во время представления на этих шестах вывешивали полотнища расписной ткани. Они служили задником и одновременно ширмой для актеров, чтобы те могли спокойно есть, курить и переодеваться незаметно для зрителей. Несколько больших шипящих газовых ламп освещали сцену, а музыкальное сопровождение обеспечивал кассетный магнитофон с динамиками.

Ночь в Лусибари начиналась, как правило, рано. Свечи и лампы были дороги, ими пользовались как можно реже. Люди ужинали в сумерках, и к тому времени, как опускалась темнота, остров уже затихал, не считая отдельных звериных рыков, разносящихся над водой. По этой причине ночное развлечение было значительным событием, предвкушение которого доставляло не меньше удовольствия, чем само представление. Множество жителей острова, и среди них Канаи с Кушум, бодрствовали допоздна, чтобы попасть на спектакль.

Самый большой сюрприз ожидал Канаи прямо в начале действия. Потому что история богини-тигрицы начиналась не на небесах, не на берегах Ганги, как все знакомые ему мифологические сказания. Вместо этого вступительная сцена разворачивалась в Аравии, и задник был расписан мечетями и минаретами.

Местом действия была Медина, самый священный город в исламе; здесь жил человек по имени Ибрагим, бездетный, но благочестивый мусульманин, который вел суровую жизнь суфийского факира, аскета. Благодаря вмешательству архангела Гавриила Ибрагим стал отцом благословенных близнецов, Бон Биби и Шаха Джо́нго́ли. Когда близнецы достигли совершеннолетия, архангел принес им весть, что они избраны для божественной миссии: они должны отправиться из Аравии в «страну восемнадцати отливов», — чтобы сделать ее пригодной для жизни людей. Итак, избранные Бон Биби и Шах Джонголи пустились в путь к мангровым лесам Бенгалии, облаченные в простые одежды странствующих суфиев.

В джунглях «страны восемнадцати отливов» в те времена царствовал До́ккин Рай, могущественный демон, который властвовал над каждым существом, обитавшим здесь, — каждым животным, гулем[50], призраком и злым духом. К человечеству он питал ненависть, помноженную на ненасытные желания, ибо к удовольствиям, которые доставляла человеческая плоть, он испытывал жажду, не знавшую границ.

И вот однажды Доккин Рай услышал в джунглях странные новые голоса, возвещавшие азан, мусульманский призыв на молитву, так ему стало известно, что Бон Биби и Шах Джонголи явились в его владения. Подняв свои орды, разгневанный демон напал на пришельцев, но лишь для того, чтобы быть разбитым в решающем сражении. Однако, победив, Бон Биби проявила милосердие и решила, что половина страны отливов останется дикой; эту часть леса она оставила Доккину Рай и его ордам демонов. Остальное же провозгласила своим, и вскоре под ее правлением этот некогда непроходимый лесной край стал безопасен для поселенцев-людей. Так был наведен порядок в стране восемнадцати отливов, и две ее половины, дикая и обихоженная, существовали в строгом равновесии. Все было хорошо, пока не вмешалась человеческая жадность и не нарушила этот порядок.

На окраинах страны отливов жил человек по имени Дхо́на, который собрал флот из семи лодок в надежде попытать счастья и сколотить состояние в джунглях. Флот Дхоны уже готов был к отплытию, когда выяснилось, что в команде не хватает ровно одного члена экипажа. Единственным, кто оказался под рукой, был юный парень по имени Ду́ки, «печальный», имя как нельзя более подходящее, ибо этот мальчик вечно был жертвой несчастий — еще в детстве он потерял отца и теперь жил в крайней нищете со своей старой и больной матерью. С величайшей неохотой старуха отпустила сына и на прощанье дала ему последний совет: если попадет в беду, он должен обратиться к Бон Биби — она заступница слабых и мать милосердия для бедняков, она непременно придет к нему на помощь.

Экспедиция отправилась в путь и петляла по рекам страны отливов, пока в конце концов не приплыла к острову под названием Ке́доха́ли Чар. Так случилось, что этот остров попал на территорию Доккина Рай, и, неведомо для моряков, царь демонов уже приготовил для них сюрприз. Едва они вошли в лес, начали происходить странные вещи: они увидели полновесные ульи, свисающие с ветвей, но стоило приблизиться, как ульи исчезали, чтобы появиться вновь на некотором отдалении. Люди не смогли добраться ни до одного, и Дхона впал в отчаяние. Но ночью Доккин Рай явился Дхоне во сне и предложил договор, согласно которому каждый из них сможет выполнить желание другого. Демон хотел получить мальчика, которого привез с собой Дхона, — прошла целая вечность с тех пор, как он мог утолить голод человеческими созданиями, и его терзало желание ощутить вкус плоти Дуки. Взамен он обещал Дхоне богатство, которое и вообразить невозможно, столько добра, сколько тот сможет увезти на своих лодках.

Одержимый жадностью Дхона согласился на сделку, и в тот же миг все лесные создания, демоны и призраки, даже сами пчелы, принялись грузить на суда Дхоны мед и воск. Вскоре лодки были полны и не вмещали больше, и настал черед Дхоны выполнить свою часть сделки. Позвав Дуки, он велел ему сойти на берег и набрать хвороста.

Мальчику ничего не оставалось, как подчиниться, а по возвращении он обнаружил, что худшие его опасения подтвердились: лодки исчезли. И тут, пока он стоял в одиночестве, загнанный в ловушку между рекой и лесом, взгляд его уловил мерцание черного и золотого — его выслеживал тигр, скрывавшийся в зарослях на дальнем берегу, этим животным был не кто иной, как Доккин Рай в обличье тигра. Демон, сотрясая ревом лес, бросился на жертву. При виде огромной туши и громадных брылей, развевающихся на ветру, словно паруса, смертельный ужас охватил душу Дуки. Но, даже теряя сознание, он вспомнил прощальные слова матери и воззвал: «О Мать Милосердия, Бон Биби, спаси меня, приди ко мне!»

Бон Биби была далеко, но в одно мгновение преодолела водные просторы. Она воскресила мальчика, усадив его себе на колени, в то время как ее брат Шах Джонголи жестоко покарал демона. Затем, перенеся Дуки к себе домой, она выходила и вылечила его. А когда юноше пришло время возвращаться домой, отправила его обратно к матери с бесценными сокровищами — медом и воском. Так Бон Биби показала миру, что закон леса состоит в том, что богатые и жадные будут наказаны, а бедные и праведные — вознаграждены.

Канаи ожидал, что ему будет скучно на этом деревенском развлечении, ведь в Калькутте он привык ходить в такие театры, как Академия изящных искусств, и в кинотеатры вроде «Глобуса». Но, к своему огромному удивлению, он был полностью захвачен действием. Страх, который он испытал, когда демон напал на Дуки, был настоящим, хотя в тигре не было ничего убедительного и ясно было видно, что это никакой не зверь, а человек в тигриной маске, одетый в раскрашенную полосатую ткань. Не менее реальными были и слезы радости и благодарности, которые потекли из его глаз, когда рядом с Дуки появилась Бон Биби. И Канаи был не один такой — все зрители плакали, хотя явление Матери Милосердия вовсе не было неожиданным. Напротив, публике пришлось даже поторопить ее, потому что, когда Дуки рухнул без чувств, а тигр готов был сожрать его, актриса задержалась, склонившись над краем сцены, чтобы выплюнуть изо рта большой комок паана. Но развитие сюжета было таким, что ничто, казалось, не имело значения, и задолго до окончания спектакля Канаи понял, что хочет посмотреть его еще раз.

Последнее представление «Славы Бон Биби» стало особым событием, на него приехали люди и с других островов. Собралась гораздо более шумная толпа, чем в остальные дни, и Канаи держался у края площади, наблюдая издалека. К этому времени он знал первую часть спектакля достаточно хорошо, чтобы она ему наскучила. В какой-то момент он задремал, а проснувшись, обнаружил, что сидит рядом с Кушум.

— Что происходит? — прошептал он. — До какого места они добрались?

Ответа не последовало, девочка была настолько зачарована действием, что, казалось, не замечала его присутствия. Ее увлеченность происходящим побудила Канаи глянуть на сцену, и он понял, что проспал дольше, чем предполагал. Действие было в самом разгаре: Дхона и его флотилия приплыли на Кедохали Чар, и вскоре он должен был заключить сделку с демоном.

— Кушум? — шепотом позвал Канаи и, когда она на мгновение обернулась к нему, в сиянии газовых ламп увидел, что девочка кусает губы, а лицо ее залито слезами.

Канаи, на собственном опыте убедившийся, какие чувства может вызвать эта история, не особенно удивился, что она плачет. Но когда Кушум вдруг уткнулась лицом в колени, Канаи понял, что дело не только в спектакле. И потому, не раздумывая, а лишь желая утешить, Канаи протянул руку, намереваясь нащупать ее пальцы. Но там, где он ожидал встретить ладонь, его кулак запутался в складках ее платья. Пальцы отчаянно забились, когда он попытался их высвободить, и, не найдя пути на волю, наткнулись на нечто мягкое и теплое. Шок, вызванный этим прикосновением, поразил обоих, как электрический разряд.

Подавив крик, она вскочила на ноги и, спотыкаясь, бросилась в темноту. Он побежал было за ней, но некий сокровенный инстинкт благоразумия подсказал, как это может выглядеть в глазах окружающих. Выждав пару минут, Канаи рассеянно двинулся в противоположном направлении. Сделав круг в темноте, он перехватил ее возле строений Гамильтон-Хаус.

— Кушум, подожди! Стой!

Света от далеких теперь газовых фонарей хватало, чтобы разглядеть, как она ковыляет вперед, время от времени оборачиваясь, чтобы вытереть нос о плечо.

— Кушум, — крикнул он, чуть понизив голос, — стой! — Поравнявшись с девочкой, Канаи ухватил ее за локоть. — Это была ошибка.

Кушум остановилась, и он приготовился к потоку упреков. Но она ничего не сказала, и, заглянув в ее глаза, Канаи понял, что его оплошность просто случайно совпала с ее смятением, а горе ее проистекает из гораздо более глубокого источника, чем неловкое мальчишеское прикосновение.

Они были уже совсем близко к воротам Гамильтон-Хаус. Повинуясь порыву, Канаи перелез через ворота и махнул рукой Кушум:

— Давай. Пошли.

Поколебавшись мгновение, она послушалась, Канаи взял девочку за руку, и они побежали по замшелым плитам, обрамлявшим пруд, к ступеням, ведущим к дому. Поднявшись на веранду, оба сели на пол, прислонившись спиной к старой деревянной стене. С этого места им отлично виден был мейдан, они даже видели Дуки, лежащего ничком на сцене и умоляющего Бон Биби спасти его.

Первой заговорила Кушум.

— Я тоже ее звала, — сказала она. — Но она так никогда и не пришла.

— Кто?

— Бон Биби. В тот день, когда мой отец погиб. Я все видела, это случилось прямо у меня на глазах, и я звала ее снова и снова…

Это был обычный день, такой же, как прочие, и все произошло при ярком свете пылающего полуденного солнца. В доме были деньги и еда, потому что лишь накануне отец вернулся с долгой и успешной рыбалки, единственная неприятность, о которой он рассказал, состояла в том, что он потерял свою гамчу. Отец хотел поесть как следует, поэтому мать приготовила рис, дал и овощи, но когда пришло время готовить рыбу, дрова закончились. Услышав об этом, отец пришел в ярость: уже много дней он не ел нормально и не собирался сейчас оставаться без обеда. Он вылетел из дома, сказав, что скоро вернется с дровами.

Их хижина стояла с подветренной стороны дамбы, на берегу узкой протоки, всего десять-пятнадцать минут гребли — и можно добраться до леса на другом берегу. Хотя это был заповедник, жители деревни обычно собирали там хворост. Кушум вышла из дома следом за отцом и стояла на дамбе, наблюдая, как он гребет через реку. Это заняло больше времени, чем обычно, потому что дул сильный встречный ветер. Отец подталкивал лодку к берегу, когда она увидела его — не всего зверя целиком, но мерцающую черным и золотым шкуру, вполне достаточно, чтобы понять, что он там.

— Ты хочешь сказать, — перебил Канаи, — что ты увидела…

Но прежде, чем он успел произнести слово бах, тигр, девочка закрыла ему рот ладонью:

— Не произноси этого слова, сказать его — значит призвать.

Зверь скрывался среди деревьев, растущих вдоль берега, и, судя по тому, куда он двигался, следил за лодкой, плывущей по реке. При первом же крике Кушум мать и многие другие выбежали на дамбу. Но отец, которому и предназначался предупреждающий крик Кушум, не расслышал его из-за ветра, дувшего в другую сторону.

За несколько минут на дамбе собралось множество людей, и все они видели то же, что и Кушум, — зверь выслеживал ее отца. Мужчины помчались сталкивать лодки в воду, пока женщины кричали, колотили в сковородки и горшки, производя как можно больше шума. Но все без толку, потому что ветер дул им в лицо, ни звука не доносилось до человека на другом берегу. Хищник тоже находился с наветренной стороны от жертвы, и все видели, как поблескивает его шерсть, по мере того как зверь подбирался все ближе. Из-за собственного очень характерного запаха тигр умел ловко справляться с ветром и понимал, что люди на другом берегу бессильны против его порывов. Так велика была его уверенность, что на последнем отрезке зверь вышел из укрытия и потрусил по берегу, на виду у всех. Нацелившись на добычу, он больше не заботился о скрытности, и это само по себе было поразительное зрелище, почти беспрецедентное, поскольку большие кошки страны приливов были подобны призракам, никогда не обнаруживая своего присутствия, разве что следами, звуками и запахами. Их так редко видели, что, как говорили, лицезреть тигра это все равно что умереть, — и в самом деле это зрелище заставило нескольких женщин упасть в обморок.

А Кушум рухнула на колени и принялась шептать: «Помоги, Мать Милосердия, о Бон Биби, спаси моего отца». Она закрыла глаза, поэтому не видела финала, но все слышала. Из-за ветра звуки, сопровождавшие кончину, разносились над водой с невероятной четкостью: Кушум слышала рев, от которого застыл на месте ее отец; слышала его крик о помощи — ба́чао![51] Слышала, как хрустнули кости, когда зверь ударил лапой по его шее; слышала треск мангровых зарослей, когда хищник поволок тело в лес.

И все это время она, не останавливаясь, повторяла имя Бон Биби.

На ноги ее поднял Хорен.

— Бон Биби услышала тебя, — сказал он. — Иногда это означает, что она решает призвать тех, кто дорог ей. Люди вроде твоего отца, ба́улы[52], они всегда уходят первыми.

Тело Кушум сжалось, пока она рассказывала эту историю, она сникла, прижавшись к плечу Канаи, он чувствовал ее волосы на своей коже. Рассказ вызвал в нем бурю эмоций, которые стиснули горло. Он хотел сжать ее в объятиях, укрыть от горя, хотел утереть ее слезы, хотел, чтобы его тело стало заслоном между нею и остальным миром. Это было самое сильное физическое ощущение из всех, что он испытывал в жизни, эта потребность укрыть, защитить, телесно выразить свое сочувствие. Он коснулся ее глаз губами, и нежность и тепло были такими, что он не мог остановиться: он обнял ее, привлек к себе, прижался головой к ее голове.

Внезапно они услышали топот бегущих ног, взбегающих по тиковой лестнице бунгало Гамильтона.

— Кушум! Кушум! — звал ее Хорен хриплым шепотом.

— Да, я здесь. — Кушум встала.

Перед ними возник запыхавшийся Хорен.

— Кушум, нам нужно идти. Я видел Дилипа — он здесь со своими людьми, ищет тебя. Тебе тут небезопасно. Нужно бежать.

Хорен присел на корточки перед Канаи и наставил палец прямо ему в лицо.

— А что до тебя, малыш, — если ты кому-нибудь расскажешь, куда она ушла или с кем, ты тоже не будешь в безопасности. Понял?

Не дожидаясь ответа, он схватил Кушум за руку и побежал с ней прочь.

Это был последний раз, когда Канаи видел Кушум. На следующий день Нирмол объявил мальчику, что его ссылка закончилась и его забирают обратно в Калькутту.

Хотя луна была всего лишь в третьей четверти, ее сияние на поверхности реки было таким ярким, что казалось, будто вода светится изнутри. Ночь была прохладной, но безветренной, и ни звука не доносилось с берега. Сонно ворочаясь на неудобном ложе, Пия поправила сари, служившее ей подушкой, и обнаружила, что голова ее лежит на деревянном носу лодки. Внезапно сон прервал какой-то непрекращающийся скребущий, царапающий звук, он вибрировал в деревяшках, просачиваясь откуда-то снизу. Пии понадобилось несколько минут, чтобы осознать, что этот шум исходит от живого груза — в трюме возились крабы. Она слышала постукивание их панцирей, цокот клешней, шорох листьев и веток, как если бы вдруг стала великаном, прислушивающимся к суете подземного города.

Лодка качнулась, словно под чьим-то весом, и, глянув назад, Пия увидела Фокира, который сидел по центру суденышка, набросив на плечи одеяло, как плащ-палатку. Пия думала, что он спит под навесом, но, судя по каменной неподвижности тела, сидел он там уже давно. Фокир, должно быть, почувствовал ее взгляд, потому что повернулся в ее сторону и, увидев, что она проснулась, улыбнулся одновременно виновато и самоиронично.

Пии стало тепло при мысли, что он сидит тут, охраняя ее сон и сон Тутула. Она вспомнила, как его рука коснулась ее в воде и как яростно она начала отбиваться, пока не сообразила, что это не хищник ее схватил, а человек, которому можно доверять, который не причинит ей вреда. Вспоминая все это, Пия с удивлением подумала, что прошло всего несколько часов с того момента, как она упала в реку. Воспоминания вызвали дрожь, она закрыла глаза, и будто вода вновь сомкнулась вокруг нее, она вновь оказалась в тех текучих мерцающих глубинах, где солнечный свет не имел направления и невозможно было понять, где верх, а где низ.

Пия почувствовала, что лодка под ней колышется, и поняла, что это она сама дрожит. Попыталась успокоиться, глубоко вдыхая, но тут ощутила твердое прохладное прикосновение к плечу, и это тоже странным образом напомнило о падении, потому что она знала — это Фокир. Открыв глаза, встретила его встревоженный взгляд и попыталась выдавить улыбку, но получилась лишь гримаса, поскольку тело ее продолжало конвульсивно содрогаться. Она чувствовала, как нарастает тревога Фокира, потому положила свою ладонь на его, он крепко сжал ее руку и вытянулся рядом. Его крепкий соленый, пропитанный солнцем запах ударил ей в ноздри, а сквозь разделявшее их одеяло она ощущала, какие острые у него ребра. Его тело словно прогревало укрывавшую ее ткань, рассеивая холодное вязкое ощущение, охватившее ее. Когда дрожь утихла, она резко села, смущенная. Он тут же отстранился, и Пия поняла, что он смущен не меньше. Пия хотела придумать, как бы дать ему понять, что все в порядке, все правильно, никакой ошибки, ничего дурного не случилось, но смогла лишь шумно откашляться и поблагодарить. А потом, к счастью, словно спасая ее от неловкой ситуации, Тутул вскрикнул во сне. И Фокир тут же метнулся успокаивать сына.

Пия опустила голову на скомканное сари, служившее ей подушкой, и ей почудилось, что в складках ткани она чует присутствие хозяйки одежды, как если бы эта женщина внезапно материализовалась на лодке. Пия рада была думать, что могла бы сказать ей то же самое, что Фокиру, — что ничего дурного не случилось, ровным счетом ничего не произошло.

А что вообще могло случиться? Хотя ей мало что было известно о Фокире, она знала, что у него есть ребенок и что он женат. Для нее же самой ничто не могло быть более неуместным, чем мысль о личных отношениях. Она была в экспедиции, в полевых условиях, — именно исключение личных связей превращало это место в рабочее, и граница между ними была отмечена табу, которое она не могла нарушить, разве что рискуя предать свое призвание.

Когда наутро Пия проснулась, лодка уже плыла. Открыв глаза, она обнаружила, что результатом встречи холодного ночного воздуха и теплой воды стал густой туман. Она не видела ничего дальше собственных ног, одеяло намокло от росы. Только по слабому свечению в восточной части неба можно было догадаться, что солнце уже встало. Пия поразилась, как Фокир может вести лодку при такой плохой видимости, но он определенно хорошо знал эти воды, чтобы интуитивно находить путь вдоль речных берегов.

Не было никакой нужды вставать, так что она позволила себе еще подремать. Вскоре лодка остановилась, и Пия снова проснулась. Приподняв голову, она увидела, что туман по-прежнему плотный и вокруг ничего не различить. За кормой раздался звук спускаемого якоря, и она рассеянно подумала, почему это Фокир решил остановиться здесь. Может, они добрались до участка открытой воды, где невозможно править лодкой в тумане?

Пия уже засыпала опять, когда услышала нечто, заставившее ее резко сесть. Приложив ладонь к уху, она напряженно прислушалась, и вот звук раздался снова, тихий плеск воды, а потом приглушенное фырканье, словно кто-то сморкался в толстый комок салфеток.

— Черт!

Она приподнялась на коленях и внимательно всмотрелась в туман. Пара минут сосредоточенности, и стало понятно — вблизи лодки несколько дельфинов. Звуки доносились с разных сторон и вроде бы перемещались, некоторые были слабыми и отдаленными, другие — совсем рядом. Пия провела уйму времени, слушая эти глухие похрюкивания, и совершенно точно знала, что это такое, подобные звуки издает только иравадийский дельфин, Orcaella brevirostris. Очевидно, стая странствующих Orcaella решила ненадолго задержаться возле лодки. Вечно ей так везет — все происходит ровно в тот момент, когда ничего не разглядишь дальше вытянутой руки. По опыту подобных встреч Пия знала, что через считаные минуты дельфины забеспокоятся и наверняка исчезнут, прежде чем она успеет распаковать свое оборудование.

— Фокир!

Она окликнула его встревоженным шепотом, просто чтобы убедиться, что и он расслышал звуки.

Лодка качнулась — Фокир направился к ней на нос. Но Пия все равно вздрогнула, когда он появился из тумана, его голова будто плыла на облаке, а вокруг шеи вились струйки тумана.

— Послушай! — Чтобы он понял она приложила руку к уху, а затем вытянула в направлении шума.

Фокир кивнул, не выказав ни малейшего удивления, словно в этой встрече не было ничего неожиданного, он всегда знал, что тут появятся дельфины. Может, это и было то место, куда он направлялся накануне вечером с намерением показать ей дельфинов?

Это озадачило Пию еще больше. Откуда ему было знать, что они наткнутся на стаю Orcaella именно сейчас и точно в этом месте? Конечно, не исключено, что дельфины часто заплывали в эти воды, но даже если так, как он мог предугадать, что стая окажется здесь ровно в этот день и в это время? Мигрирующие Оrcaella совершенно непредсказуемы в своих перемещениях. Пия решила на время отложить вопросы. Сейчас нужно было зафиксировать все данные, которые можно извлечь из этого тумана.

Несмотря на экстренные обстоятельства, движения Пии были неторопливы и методичны, когда она приступила к распаковке оборудования. Как раз когда она закрепляла стопку таблиц на планшете, совсем рядом с лодкой всплыл дельфин, на Пию даже попали брызги от его дыхания. Она разглядела спинной плавник и закругленную морду. Сомнений не осталось, это точно Оrcaella. Хотя Пия с самого начала была уверена, все равно неплохо получить визуальное подтверждение. Животное вынырнуло так близко, что оставалось только вытянуть руку, чтобы зафиксировать показания на мониторе. Пия быстро записала цифры. Даже если дельфины улетучатся прямо сейчас, эти данные станут доказательством.

К этому времени туман почти рассеялся, отлив достиг нижней точки, и оказалось, что до берега не больше нескольких сотен метров. Фокир остановил лодку в месте, где берег изгибался, как внутренняя сторона локтя, образуя длинный участок спокойной воды в излучине реки. Пия поняла, что якорь брошен на единственном оставшемся глубоком месте. Оно представляло собой область в форме бумеранга примерно в километр длиной. На этом участке и кружили дельфины, будто в границах невидимого бассейна.

Рассветный туман вскоре стал таким же далеким воспоминанием, как и ночная прохлада. Илистые берега и лес задерживали движение воздуха, ни дуновения не просачивалось к воде. В этой неподвижности река, казалось, родила второе солнце, так что от поверхности воды исходило почти столько же жара, как с безоблачного неба над головой. Когда температура достигла пика, подземные потоки жизни, бурля, поднялись на поверхность ближайших илистых отмелей, и легионы крабов суетливо ринулись разбирать богатый улов из листьев и прочего мусора, оставленного отливом.

К полудню у Пии накопилось достаточно данных для уверенного предположения о размерах стаи. Она насчитала семь особей, но среди них была пара, которая, похоже, держалась в тандеме, обычно всплывая одновременно. Один из дельфинов был поменьше остальных, и Пия решила, что это детеныш — возможно, слишком юный, чтобы плавать независимо от матери. Раз за разом она наблюдала, как он штопором выныривает на поверхность, высовывая из воды маленькую голову, — верный признак, что ему еще предстояло научиться ровно дышать. Сердце у нее замирало всякий раз, как она видела эту маленькую голову, — мысль, что популяция по-прежнему размножается, не могла не воодушевлять.

Животные почти не отваживались отплывать от излучины, почему-то предпочитая кружить на этом небольшом участке воды. И не присутствие лодки удерживало их — какой бы интерес они к ней ни испытывали, он давно угас. Так почему они тут? Что привело их сюда и чего они ждут? Все это было очень загадочно, и Пия интуитивно понимала, что происходит нечто крайне любопытное — что-то, что может оказаться важным для понимания иравадийских дельфинов и особенностей их поведения. Ей просто нужно разгадать, что именно.

Солнечный свет, льющийся в незашторенное окно, разбудил Канаи вскоре после рассвета. Чуть позже, умывшись и переодевшись, он спустился вниз и постучал в дверь Нилимы.

Голос, ответивший ему, был непривычно дрожащим:

— Кей?[53]

— Это я, Канаи.

— Заходи. Дверь открыта.

Канаи вошел и увидел, что Нилима, уставившись куда-то в пустоту, сидит в постели, под боком куча подушек, а ноги закутаны большим пледом. На прикроватной тумбочке чашка с чаем и рядом блюдце с печеньем. Нигде не видно ни одежды, ни личных вещей, зато повсюду стопки книг и папок — под кроватью, на полу и даже в москитной сетке. Комната выглядела предельно утилитарно, с минимумом мебели, только книжные и картотечные шкафы. Если бы не большая кровать с москитной сеткой, помещение легко было принять за продолжение офиса фонда.

— Ты неважно выглядишь, — сказал Канаи. — За доктором послали?

— Это лишь простуда. — Нилима высморкалась в платочек. — Зачем мне доктор? Чтобы сообщить об этом?

— Не надо было тебе вчера ездить в Каннинг, — вздохнул Канаи. — Чересчур большая нагрузка. Тебе нужно больше заботиться о своем здоровье.

Нилима нетерпеливо отмахнулась:

— Довольно обо мне. Садись-ка и расскажи, как поживаешь. Ты хорошо спал?

— Нормально.

— А конверт? — нетерпеливо воскликнула она. — Нашел его?

— Да. В точности там, где ты сказала.

— Ну тогда бол то ре[54], рассказывай, — велела Нилима. — Это стихи или рассказы?

Судя по ожиданию, прозвучавшему в голосе, Нилима всерьез надеялась, что благодаря содержимому найденного ею конверта литературная репутация ее мужа будет посмертно восстановлена. Канаи больно было ее разочаровывать, и он попытался максимально смягчить новость.

— Вообще-то это не совсем то, чего я ожидал. Я думал, найду стихи, эссе, рассказы. Но вместо этого обнаружил нечто вроде дневниковых записей. Они написаны в тетрадке — обычной кхата, как у школьников.

— О? — Нилима обреченно вздохнула. — А когда написан дневник? Там сказано?

— Да, в семьдесят девятом.

— В семьдесят девятом? — Нилима помолчала, обдумывая. — Но это год его смерти. Он умер в июле. Ты уверен, что дневник написан в тот год?

— Да. А почему это тебя удивляет?

— Я объясню тебе почему. Потому что это единственный год в его жизни, когда он вообще ничего не писал. Годом раньше он ушел с поста директора школы Лусибари, и это было для него трудное время. Почти три десятка лет школа была всей его жизнью — с того времени, как мы приехали в Лусибари. Он вел себя странно тогда. Ты же знаешь, некогда он пережил психическое расстройство, поэтому меня тревожило его поведение. Порой пропадал на целый день, а потом не мог вспомнить, где был. В тот год он пребывал в таком смятении. И был совершенно не в состоянии писать.

— Может, у него случился краткий период прояснения, — предположил Канаи. — У меня создается впечатление, что весь дневник был написан за день или два.

— А даты известны? — Нилима пристально глянула на него.

— Да. Он начал писать утром 15 мая 1979 года. В месте под названием Мориджапи.

— Мориджапи! — ахнула Нилима.

— Ну да. Расскажи, что там произошло.

Мориджапи, сказала Нилима, это остров в стране отлива, пару часов на лодке от Лусибари. Он входил в состав той части Шундарбун, где был создан заказник для тигров, но, в отличие от многих таких островов, до него легко было добраться. В 1978 году на Мориджапи вдруг появилось множество народу. Там, где прежде вообще не было населения, внезапно, почти в одну ночь, объявились тысячи людей. За несколько недель они расчистили мангровые заросли, построили бад и возвели хижины. Это случилось так быстро, что поначалу никто даже не знал, кто эти люди. Но со временем выяснилось, что они беженцы, родом из Бангладеш. Некоторые прибыли в Индию после Разделения, другие перебрались позже. В Бангладеш они были беднейшими из сельских жителей, которых угнетали и эксплуатировали как мусульмане-националисты, так и индуисты из высших каст.

— Большинство из них были далитами, как мы сейчас говорим, — рассказывала Нилима. — А тогда мы называли их хариджан, неприкасаемые.

Но эти беженцы, прибывшие на остров Мориджапи, бежали не из Бангладеш; а из лагеря для переселенцев в Центральной Индии. После раздела Индии власти поместили беженцев в местечке Да́ндакара́нья, далеко в лесах Ма́дхья Праде́ш, в сотнях километров от Бенгалии.

— Они называли это «лагерь переселенцев», — продолжала Нилима. — Но люди говорили, что место было больше похоже на концлагерь или тюрьму. Беженцев охраняли, и им запрещено было покидать территорию. На тех, кто пытался бежать, устраивали охоту.

Почва была каменистой, и все вокруг совсем не таким, к чему они привыкли. Беженцы не говорили на языке тех краев, а местные жители относились к ним как к пришельцам-захватчикам, нападали с луками и стрелами и с другим оружием. Много лет бедные люди мирились с такими условиями. А затем, в 1978 году, часть из них организовалась и вырвалась из лагеря. На поездах и пешком они двинулись на восток в надежде обосноваться в Шундарбун. И для своего поселения выбрали Мориджапи.

Ранее в тот год в Западной Бенгалии пришло к власти правительство Левого фронта, и беженцы, наверное, предполагали, что не встретят серьезных возражений со стороны правительства штата. Но просчитались. Власти заявили, что Мориджапи — это охраняемый лесной заповедник, и продемонстрировали непреклонную решимость изгнать поселенцев. В течение примерно года произошла серия столкновений между поселенцами и правительственными силами.

— И финальное сражение, — сказала Нилима, — если я правильно помню, случилось в середине мая именно того года, 1979-го.

— И ты думаешь, что Нирмол находился там в это время? — Канаи умолк, прикидывая другую возможность. — Или, по-твоему, это были просто его фантазии?

— Не знаю, Канаи. — Нилима, опустив голову, рассматривала свои руки. — Правда не знаю. В тот год он стал совсем чужим. Не разговаривал со мной. Все скрывал. Я как будто стала ему врагом.

Канаи видел, что Нилима вот-вот расплачется, и всем сердцем сочувствовал ей.

— Тебе, должно быть, очень тяжело пришлось.

— Это так. Я видела, что он вроде как помешался на Мориджапи, и очень нервничала из-за этого. Я знала, что случится несчастье, и просто хотела уберечь его.

— Все равно не понимаю. — Канаи почесал голову. — Почему это вызвало у него такой интерес?

Нилима помедлила с ответом.

— Ты, наверное, помнишь, Канаи, — проговорила она наконец, — что в юности Нирмол был захвачен идеей революции. Люди такого склада, даже порвав со своей партией и товарищами, никогда не отказываются от самой идеи — это тайное божество, которое правит их сердцем, то, что поддерживает в них жизнь. Они упиваются опасностью, изысканной рафинированной болью. Для них это то же, что роды для женщины или война для наемника.

— Но ведь эти поселенцы не были революционерами, верно?

— Нет, — согласилась Нилима, — вовсе нет. Цели их были довольно просты. Они хотели лишь немного земли, чтобы жить на ней. Но ради этого они готовы были противостоять правительству. Они готовы были сопротивляться до конца. Этого было достаточно. Никогда еще Нирмол не оказывался так близко к революции. И отчаянно хотел быть частью ее. Возможно, это стало для него способом отсрочить осознание своего возраста.

Канаи с трудом совмещал кроткого человека в дхоти из своих воспоминаний с этим образом революционера.

— Ты пыталась урезонить его?

— Разумеется. Но он говорил: «Ты объединилась с властями, ты начала думать, как они. Вот что случается, когда занимаешься такой „социальной работой“, чему ты отдала все эти годы. Ты потеряла из виду действительно важное».

Нилима прикрыла глаза, вспоминая презрение, с которым муж отвергал дело ее жизни. Она отвернулась, скрывая слезы.

— Мы были словно два призрака, живущие в одном доме. В итоге он как будто хотел лишь причинить мне боль. Только подумай, Канаи, почему еще он настоял на том, чтобы оставить эту тетрадь тебе, а не мне?

— Не знаю, что сказать…

Канаи подумал, что Нирмол хотел оставить тетрадь ему, потому что племянник воплощал для него связь с равнодушным миром. Он ни на миг не допускал возможность, что Нирмол намеревался ранить этим Нилиму. Сама эта мысль ужасала его. Он всегда считал Нирмола эксцентричным, но и представить не мог, что тот способен на злобу или жестокость, особенно по отношению к собственной жене. Как и все, он всегда считал, что Нилима и Нирмол счастливы в браке, что они благополучная, хотя и необычная пара. Сейчас Канаи осознал, что такое впечатление создавалось лишь потому, что Нирмол никогда не покидал Лусибари, потому они и могли поддерживать эту иллюзию.

При мысли о том, что пережила Нилима за эти годы, комок подкатил у него к горлу.

— Послушай, — сказал Канаи, решительно вставая, — я прямо сейчас отдам тебе эту тетрадь. Можешь оставить ее или выбросить — делай что хочешь. А я не желаю больше иметь с ним ничего общего.

— Нет, Канаи! — воскликнула Нилима. — Сядь. — Потянувшись, она ухватила его за руку и усадила обратно на стул. — Канаи, послушай меня. Я всегда старалась исполнить свой долг перед Нирмолом, и для меня очень важно, чтобы его последняя воля не была нарушена. Я не знаю, почему он хотел, чтобы ты получил тетрадь, я не знаю, что в ней, — но так и должно быть.

Канаи неловко было заводить разговор о Кушум, но он не видел, как этого избежать.

— Скажи, — осторожно начал он, — как ты думаешь, Кушум могла иметь к этому какое-то отношение?

Нилима вздрогнула при упоминании имени.

— Ходили слухи, Канаи. Да, не могу отрицать.

— Но как Кушум оказалась на Мориджапи?

— Не знаю, как это случилось. Но как-то оказалась.

— А ты видела ее с тех пор, как она поселилась там?

— Да, — кивнула Нилима, — но лишь один раз. Она приходила ко мне, вот в эту самую комнату.

Дело было в 1978 году. Как-то утром она работала за столом, когда вошла медсестра и сообщила, что к ней посетительница, которая утверждает, что знакома с ней. Нилима спросила, как зовут гостью, но медсестра не знала. «Ладно, — согласилась Нилима, — зови ее». Спустя несколько минут дверь открылась, впуская молодую женщину и ребенка, мальчика лет четырех-пяти. Женщине на вид было лет двадцать, но она была в белом сари, без браслетов на руках и хны на волосах, и где-нибудь в другом месте Нилима сразу поняла бы, что перед ней вдова, но на Лусибари в этом нельзя быть уверенной.

Отчего-то женщина показалась ей смутно знакомой — не столько лицом, сколько выражением глаз, однако имени ее Нилима не могла вспомнить. Когда гостья склонилась коснуться ее стоп, Нилима спросила:

— Ну теперь скажи, кто ты?

— Машима, — последовал ответ, — меня зовут Кушум. Вы меня не помните?

— Кушум! — И Нилима тут же напустилась на нее: — Почему ты не прислала весточку, Кушум? Куда ты подевалась? Ты что, не знаешь, что мы тебя искали?

Кушум лишь засмеялась.

— Машима, слишком долго рассказывать. Столько в письме не напишешь.

Она распрямилась, и Нилима увидела, что девочка, которую она знала, превратилась в крепкую и стройную ясноглазую женщину.

— А кто этот мальчик, Кушум?

— Это мой сын. Его зовут Фокир — Фокирчанд Мандол.

— А его отец?

— Его отец погиб, Машима. Теперь у него осталась только я.

Нилима была рада видеть, что преждевременное вдовство не лишило Кушум жизнерадостности.

— Раскажи, Кушум, что привело тебя сюда?

Тогда-то Кушум и призналась, что живет на Мориджапи, и она приплыла на Лусибари в надежде убедить Нилиму отправить поселенцам медицинскую помощь.

Нилима сразу насторожилась. Она объяснила, что хотела бы помочь, но это невозможно. Правительство дало понять, что не остановится ни перед чем, чтобы изгнать поселенцев, и любой, кого заподозрят в помощи им, наверняка попадет в беду. Нилима должна думать о больнице и Женском союзе, она не может себе позволить конфликтовать с властями. Ей нужно заботиться о высшем благе.

Через полчаса Кушум ушла, и больше никогда Нилима ее не видела.

— А что случилось потом? — спросил Канаи. — Куда она делась?

— Она никуда не делась, Канаи. Ее убили.

— Убили? Как? Что произошло?

— Она погибла в резне, Канаи. В резне на Мориджапи. — Нилима закрыла лицо ладонями. — Я устала. Думаю, мне лучше немного отдохнуть.

После полудня, когда вода начала подниматься, Пия заметила, что видит все меньше и меньше дельфинов. Это подтверждали и таблицы данных — похоже, с началом прилива животные начали пропадать.

В утренние часы темп работы Пии был продиктован убеждением, что это стая мигрирующих дельфинов, которая может в любую минуту отправиться дальше. Но теперь она начала сомневаться — непохоже, что животные вообще куда-то направляются. Напротив, у нее было ощущение, что дельфины собрались здесь, чтобы переждать отлив, пока вода снова не поднимется. Но и это тоже не имело смысла, рассуждала Пия; это противоречило всему, что она знала о дельфинах.

Orcaella бывают двух видов. Одно сообщество облюбовало соленые прибрежные воды, в то время как другое предпочитало реки с пресной водой. Разница между этими группами была не анатомической — дело лишь в выборе среды обитания. Из двух популяций прибрежная была гораздо более многочисленной. Считалось, что в водах Южной Азии и Северной Австралии их обитало несколько тысяч, в то время как пресноводные Orcaella были редким и вымирающим видом, в азиатских реках их осталось всего несколько сотен. За прибрежными Оrcaella не водилось привычки задерживаться часами на одном месте, они предпочитали курсировать вдоль берега. Их пресноводные сородичи были более оседлыми и не такими стадными. В сезон дождей, когда реки поднимались, они заплывали далеко в материковую часть, преследуя свою добычу в небольших протоках, а порой даже заплывая на затопленные рисовые поля. Но в сухой сезон, когда уровень воды в реках падал, они возвращались в определенные места. Обычно это бывали глубокие «бассейны», образованные в руслах рек геологическими аномалиями или особенностями течения. В Камбодже Пия наблюдала популяцию Orcaella в нескольких таких бассейнах на Меконге, от Пномпеня до границы с Лаосом. Она обнаружила ряд особей, возвращавшихся год за годом в одни и те же заводи. Но когда время года сменялось, эти дельфины уплывали на сотни километров вниз по реке, а в одном печальном случае животное проплыло от самой границы Лаоса и погибло в рыболовной сети вблизи Пномпеня.

В Шундарбун Пия приехала, совершенно убежденная, что любые Orcaella, которых она найдет, будут принадлежать к прибрежному типу, это казалось абсолютно логичным, учитывая соленость местных вод. Но то, что она увидела сегодня, заставляло задуматься, а не ошиблась ли она. Если это прибрежные Orcaella, зачем они собираются в бассейне? Это нехарактерно для них — так поступают только их речные сородичи. Но это не могли быть и речные дельфины, для них вода слишком соленая. И в любом случае речные Orcaella не покидают свои бассейны в середине дня, они проводят в них весь сезон. Тогда что же это за вид и что означает их странное поведение?

Пия размышляла над этими вопросами, и в голову ей пришла неожиданная мысль. Возможно ли, что эти Orcaella Шундарбун дважды в день совершают то, что их меконгские родственники осуществляют только раз в год? Вдруг они нашли новый способ адаптации к приливной экологии? Может ли быть такое, что они сжали сезонные ритмы меконгских обитателей, чтобы привести в соответствие с ежедневным циклом приливов и отливов?

Пия понимала, что если ей удастся утвердительно ответить хотя бы на один из вопросов, то у нее появится гипотеза поразительной элегантности и лаконичности — шедевр, редко встречающийся в запутанной области поведения млекопитающих. Более того, эта гипотеза могла бы иметь серьезное значение для сохранения исчезающего вида, поскольку защитные меры гораздо эффективнее, если сосредоточить их в конкретных водоемах и на конкретных маршрутах передвижения. Однако гипотеза порождала не меньше вопросов, чем ответов. К примеру, какие физиологические механизмы настраивали животных на время приливов? Очевидно, это не могли быть циркадные ритмы, потому что время приливов изменялось изо дня в день. Что происходит в период муссонов, когда поток пресной воды нарастает и изменяется баланс солености? Вписан ли суточный цикл миграции в палимпсест более длительного сезонного ритма?

Пия припомнила исследование, согласно которому в Шундарбун обитает больше видов рыб, чем на всем Европейском континенте. Считалось, что такое многообразие водной живности является результатом необычайно разнообразного состава самой воды. В этой части дельты воды реки и моря не перемешивались равномерно — они, скорее, просачивались друг в друга, образуя сотни различных экологических ниш, где вдоль дна некоторых каналов текли потоки пресной воды, создавая перепады солености и прозрачности. Эти микросреды были подобны шарам, подвешенным в воде, и имели собственные закономерности движения. Они постоянно меняли положение, то всплывая посередине реки, то дрейфуя обратно к берегу, по временам уносясь далеко в море, а иногда отступая вглубь материка. Каждый шар представлял собой плавучий биокупол, заполненный эндемичной фауной и флорой, и когда они перемещались в воде, за ними по пятам следовали вереницы хищников. Появление и существование поразительного многообразия водных форм жизни — от гигантских крокодилов до микроскопических рыбок — обязано как раз этому многообразию сред обитания.

Сейчас, сидя в лодке и размышляя обо всех этих связях и взаимосвязях, Пия даже зажмурилась, настолько ослепительной казалась вселенная возможностей, открывавшаяся в ее воображении. Столько всего надо было сделать, на столько вопросов получить ответы, столько нитей проследить! Нужно приобрести практические знания по целому ряду предметов — гидравлика, геология отложений, гидрохимия, климатология, — провести сезонные переписи популяции Orcaella, составить карту коридоров движения дельфинов, выклянчить гранты, подать заявки на разрешения. Работы непочатый край. Ее отправили в Шундарбун лишь на две недели, просто для проведения краткого исследования, причем с ограниченным бюджетом — но изучение вопросов, которые крутились сейчас у нее в голове, займет не пару недель, а годы, даже десятилетия. У нее впереди, возможно, пятнадцать-двадцать лет активных полевых исследований. Пия чувствовала, что этот проект поглотит все эти годы, и даже больше: это работа всей жизни.

Пия частенько завидовала тем из полевых биологов, кто нашел для себя фундаментальные исследовательские проблемы, — Джейн Гудолл[55] в горах Кении, Хелен Марш[56] в болотах Квинсленда. Не будучи по натуре амбициозной, Пия никогда не представляла, что нечто подобное может однажды встретиться и ей. И все же вот оно — и она наткнулась на это случайно, да еще ровно в тот момент, когда все, казалось, пошло наперекосяк. Пия вспомнила мифы об открытиях, которые в детстве и пробудили ее интерес к науке, и как самыми чудесными ей всегда казались те, что имели самое обыденное происхождение — Архимед и его ванна, Ньютон с его яблоком. Не то чтобы ее работа была сколь-нибудь сравнима или похожа, но сейчас, по крайней мере, она понимала, о чем шла речь, — понимала, как это бывает, когда идея внезапно всплывает у тебя в сознании и ты ни минуты не сомневаешься, что это то самое дело, которое захватит тебя на всю оставшуюся жизнь.

Она никогда не строила больших планов относительно себя как ученого. Хотя ей и нравились китообразные, она испытывала к ним даже симпатию, однако Пия осознавала, что занимается всем этим не только ради животных. Как многих из ее сверстников, полевая биология привлекала Пию не одной лишь интеллектуальной стороной дела, но и как образ жизни. Это позволяло быть хозяйкой самой себе, не иметь постоянного адреса, быть вдали от скучной повседневности, одновременно оставаясь частью лояльного, но сплоченного сообщества. Новая гипотеза ничего не изменит, ее работа по большей части будет состоять из обычной рутины подачи заявок, попыток найти финансирование и прочего. Что бы из этого ни вышло в итоге, оно определенно не произведет переворота в науке. Но в то же время, кто бы мог подумать, что такое огромное удовлетворение может дать знание своего будущего, знание того, что будешь делать в следующем году, и годом позже, и так до бог весть какого времени? И да, действительно, как бы ни обернулось дело, это не станет революцией в науках, даже в малой из них, но также верно и то, что если бы Пии удалось осуществить свои планы — даже частично, — это стало бы отличным примером описательной науки, не хуже прочих. И этого было бы довольно, послужило бы своего рода оправданием отпущенного ей срока на этой земле.

Во второй половине дня Канаи вновь постучался в дверь Нилимы. И был рад увидеть, что она оделась и уже на ногах.

— Аре, Канаи, — улыбнулась она. — Вот и ты. За-ходи.

На лице тетушки не осталось и следа той душевной боли, что Канаи видел утром, и он решил, что перемена настроения вызвана тем, что она сидела за рабочим столом. Именно так, понял он, Нилима пережила смерть Нирмола и последовавшие за ней годы одиночества — погрузившись в работу.

— Мойна будет с минуты на минуту, — сообщила Нилима. — Я попросила ее показать тебе больницу.

— Чем именно Мойна здесь занимается?

— Она одна из наших стажерок. Она присоединилась к фонду много лет назад, когда мы запустили программу «Босоногая медсестра». Это выездной просветительский проект по оказанию медицинской помощи людям в отдаленных деревнях. Мы организуем для сестер базовую подготовку по гигиене, питанию, первой помощи, акушерству и прочему, что может пригодиться, — как действовать при утоплении, например, поскольку с такими ситуациями им часто приходится сталкиваться. Потом они возвращаются в свои деревни и уже сами проводят обучающие занятия.

— Но, полагаю, Мойну повысили в должности?

— Да, она больше не босоногая медсестра. Она учится, чтобы стать полноценной квалифицированной медицинской сестрой в больнице. Подала заявление пару лет назад, и поскольку у нее были очень хорошие показатели, мы ее с радостью приняли. Удивительно, что хотя она давно работала у нас, мы понятия не имели, кто она такая — в том смысле, что не знали, что она замужем за сыном Кушум. И узнали об этом почти случайно.

— А каким образом?

— Как-то раз на рынке, — начала рассказывать Нилима, — я увидела ее с молодым мужчиной и ребенком. Ты помнишь, что в последний раз я видела Фокира, когда ему было лет пять, поэтому, разумеется, не узнала его. Я сказала: «Мойна, так этот че́ле-чо́кра[57] твой муж?» И она ответила: «Да, Машима, это он». — «И как же его зовут?» И она сказала: «Фокир Мо́ндол». Имя довольно обычное, но я сразу догадалась. «Эки ре?[58] Кто ты? Ты Фокир нашей Кушум?» И он сказал да.

— Ну, по крайней мере, хотя бы тут все закончилось хорошо, — заметил Канаи. — Он здесь, в безопасности, на Лусибари.

— Если бы все было так просто, — вздохнула Нилима. — Однако, по правде говоря, все не так уж гладко.

— Вот как? Но почему?

Мойна была человеком и незаурядным, и амбициозным, рассказала Нилима. Благодаря только собственным усилиям, без какой-либо поддержки семьи она сумела получить образование. В их деревне не было школы, и она каждый день ходила пешком в соседнюю деревню за несколько километров. Отлично сдала выпускные экзамены и собиралась поступать в колледж, в Каннинге или в другом городе поблизости. Она все подготовила и даже получила сертификат о принадлежности к Зарегистрированной касте. Но семья воспротивилась перспективе ее отъезда и, чтобы разрушить ее планы, настояла, чтобы Мойна вышла замуж. Человеком, которого выбрали ей в мужья, и был Фокир — по всем отзывам, идеальный молодой парень, вот только он не умел ни читать, ни писать и зарабатывал на жизнь ловлей крабов.

— Но примечательно, что Мойна не отказалась от своей мечты, — продолжала Нилима. — Она решила выучиться на медсестру и заставила Фокира переехать на Лусибари, пока она проходит стажировку.

— А Фокир этому рад?

— Не думаю. Слышала, у них проблемы — может, именно поэтому он периодически исчезает. Подробностей я не знаю; девочки мне не все рассказывают. Но точно знаю, что у Мойны нелегкие времена. Сегодня утром, например, она сама не своя.

— Но ведь она пришла, да?

— Это так. Вообще-то она должна вот-вот появиться. Я отправила ее в больницу за кое-какими лекарствами.

— А Фокир еще не вернулся?

— Нет. И Мойна извелась от тревоги. Я попросила ее показать больницу, потому что надеялась, что это отвлечет ее хоть немного.

В дверь постучали, Нилима отозвалась:

— Мойна? Это ты?

— Да, Машима.

— Заходи.

Канаи обернулся и увидел на пороге молодую женщину, голова ее была покрыта сари. Поток света, льющийся в открытую дверь, оставлял ее лицо в тени, так что он мог разглядеть только три сверкающие точки — сережки и пирсинг в носу, на темном овале лица они сияли, как звезды.

— Мойна, это Канаи-бабу, — представила его Нилима. — Он мой племянник.

— Номошкар, — произнесла молодая женщина и вошла.

— Номошкар.

Лицо ее оказалось на свету, и Канаи заметил, что каджал[59] вокруг глаз слегка размазалась. Лицо девушки было смуглым, кожа нежной, а иссиня-черные волосы блестели от масла. Выделялись резко очерченные брови и острый подбородок — с первого взгляда ясно было, что она не из тех, кто стесняется противопоставить миру свою волю. Однако, судя по покрасневшим глазам, она только что плакала.

— Послушай, Канаи, — Машима перешла на английский, чтобы Мойна не поняла, — будь внимателен к девочке, она явно очень расстроена.

— Разумеется, — заверил Канаи.

— Тогда ладно, — сказала Нилима. — Полагаю, вам пора идти.

«Тогда ладно»! Не часто Канаи слышал, как тетушка говорит по-английски, и его поразил своеобразный и неожиданный выбор лексики. Ее бенгальский после многих лет жизни в стране приливов почти слился с местным диалектом, утратив характерные для городского воспитания интонации. Но английский — возможно, потому, что она так редко на нем говорила, — сохранился, как папоротник, застывший в янтаре, не тронутый временем и не испорченный безжалостным регулярным употреблением, идеальный образчик языка, выученного в школах Раджа. Это было словно слушать утраченный язык, диалект исчезнувшего колониального высшего класса, на котором говорили с безупречным произношением, как некогда преподавали на уроках ораторского искусства и в дискуссионных клубах.

Когда они направились по дорожке к больнице, Канаи спросил у Мойны:

— Машима рассказывала вам, что я знал вашу свекровь?

— Нет! — удивленно воскликнула Мойна. — Машима об этом не говорила. Вы правда ее знали?

— Да. Правда. Это, конечно, было очень давно. Ей было тогда лет пятнадцать. А я был еще младше.

— Какая она была?

— Я помню ее теж[60], — сказал Канаи. — Даже в своем юном возрасте она была очень сильной духом.

Мойна кивнула:

— Люди говорили, она была как ураган, джар.

— Точно. Очень верное слово. Вы ее, конечно, никогда лично не знали?

— Нет. Я была совсем ребенком, когда она погибла. Но я слышала много рассказов о ней.

— Ваш муж о ней рассказывает?

Пока Мойна говорила о Кушум, лицо ее просветлело, но сейчас, при упоминании Фокира, вновь погасло.

— Нет, — вздохнула она. — Он никогда о ней не говорит. Думаю, и помнит о ней немногое. В конце концов, он ведь был совсем маленьким, когда она умерла. — Она пожала плечами, умолкнув на полуслове, и Канаи счел за лучшее сменить тему.

Они уже подошли к больнице, и, глядя на здание вблизи, Канаи по-новому оценил масштаб достижений Нилимы. Дело не в том, что здание было чересчур большим или поражало своим дизайном, — высотой всего в два этажа, оно было построено в форме приземистой обувной коробки. Стены выкрашены в серый цвет, а окна и перила длинных террас обведены белым, небольшой сад засажен в основном календулой. И все же, несмотря на свою простоту, здесь, в стране приливов, где ил и плесень покрывали все вокруг, четкие контуры здания и свежая краска придавали ему почти кричащий облик небоскреба. Канаи подумал, что один вид больницы вселяет надежду в сердца людей, которым она служила.

На Мойну здание явно действовало именно таким образом, поскольку настроение ее заметно улучшилось, пока она вела Канаи к их цели. С каждым шагом осанка ее, казалось, становилась прямее, а движения увереннее, словно сама близость здания заставляла бодрого профессионала выбираться из куколки измученной заботами жены и матери. Перешагнув больничный порог, Мойна подвела Канаи к одной из дверей и со сдержанной гордостью объявила:

— А это родильное отделение.

Надо сказать, больницы не особенно интересовали Канаи, но эта была исключением, на него действительно произвело впечатление безупречное состояние палат. Каждый уголок здесь был безукоризненно чист, и хотя коек имелось всего сорок, для своего размера больница была отлично оборудована. Мойна объяснила, что оборудование поступило от благотворителей, индийских и иностранных. Не каждое медицинское учреждение могло похвастаться диагностической лабораторией, рентгеновским кабинетом и даже аппаратом для диализа. На верхнем этаже жили два врача-ординатора, один из которых работал на Лусибари уже десять лет, а другой был новичком, только что закончившим ординатуру в престижном медицинском колледже в Веллуру. Обоих, по словам Мойны, на островах хорошо знали и любили. Каждый пациент, приходивший в больницу, непременно оставлял возле их двери подношение — кокосовый орех, несколько плодов кевра, рыбу, завернутую в листья, а порой и пару живых цыплят.

Больница пользовалась такой репутацией, рассказывала Мойна, что люди приезжали сюда издалека. Многие, кому удобнее было добраться до Каннинга или даже Калькутты, все же предпочитали приехать в Лусибари, так как всем было известно, что тут предоставляют, причем за символическую плату, такое лечение, которого нигде больше не получить даже за непомерные деньги. Этот поток пациентов, в свою очередь, привел к росту небольшой сферы услуг. За годы неподалеку обосновались и теперь процветали многочисленные чайные, гостевые дома и стоянки для велофургонов. Прямо или косвенно больница теперь обеспечивала рабочими местами большинство жителей Лусибари.

На верхнем этаже Мойна продемонстрировала единственный вклад Нирмола в развитие больницы — большую палату, специально оборудованную для защиты от циклонов. Окна были снабжены толстыми деревянными ставнями, а двери укреплены сталью. Хотя Нирмол редко вмешивался в дела фонда, но все же, когда велось строительство, взял на себя труд выяснить, были ли предусмотрены противоциклонные меры. И пришел в ужас, узнав, что нет. Неужели никто не знает истории катастрофических циклонов в стране приливов? Они что, думают, что Лусибари это такое уникальное место, где история не повторится? По его настоянию и была устроена эта палата.

С веранды на втором этаже Мойна показала на лавки и хижины, окружавшие территорию.

— Посмотрите туда, Канаи-бабу. Взгляните на лавочки и магазины внизу. Видите, сколько их?

Канаи был тронут, даже растроган очевидной гордостью Мойны.

— Вы когда-нибудь приводили сюда Фокира?

— Нет, — чуть качнула она головой.

— Почему нет?

— Он не хочет. — Мойна нахмурилась. — Чувствует себя лишним.

— В больнице? Или на Лусибари?

— И там и там. Ему здесь не нравится.

— Но почему?

— Здесь все не так, как в его деревне.

— В каком смысле?

Она пожала плечами.

— Там он всегда был с Тутулом — нашим сыном. Из-за моей работы в фонде я редко бывала дома, так что Тутул весь день проводил с отцом на реке. Но когда мы переехали сюда, я это прекратила.

— Правда? Но почему?

— Потому что Тутул должен ходить в школу, разве нет? — резко ответила она. — Я не хочу, чтобы он рос, занимаясь ловлей крабов. Какое в этом будущее?

— Но именно этим занимается Фокир.

— Да, но как долго это будет продолжаться? Машима говорит, что через пятнадцать лет вся рыба исчезнет — из-за новых сетей и прочего.

— Что за новые сети?

— Нейлоновые сети, которыми ловят молодь тигровых креветок. Ячея в них такая мелкая, что захватывает икру всякой рыбы. Машима хотела, чтобы эти сети запретили, но это невозможно.

— Почему?

— Как почему? Потому что креветки приносят кучу денег, и торговцы подкупили политиков. Какое им дело — или политикам, если уж на то пошло? Страдать будут такие, как мы, и нам самим нужно думать о будущем. Потому я и должна позаботиться, чтобы Тутул получил образование. В противном случае какое будущее его ждет?

— Уверен, Фокир все поймет, если вы ему объясните, — сказал Канаи.

— Думаете, я не пыталась? — Она повысила голос. — Сколько раз пыталась. Но что он понимает? Он же деревенщина неграмотная, ему такие вещи не растолковать.

Пока она говорила, Канаи думал, что для человека в ее обстоятельствах Мойна обладает четким пониманием мира и того, как в нем жить. Удивительно, сколь многое изменилось в стране отлива со времени его прошлого визита — не только в материальном смысле, но и в надеждах и мечтах людей. Ничто не доказывало это лучше, чем само существование больницы и тех возможностей, которые она предоставляла, и стремлений, которые взращивала. И от этого еще более прискорбным казалось, что человек с талантами Мойны оказывается в плену воззрений мужа, не поспевающего за ней.

— Смотрите!

Они как раз подошли к операционной. Мойна остановилась, заглянула в круглое окошко, прорезанное в двери, и зависла так надолго, что Канаи начал беспокоиться, не идет ли там операция. Но когда она наконец подвинулась, позволяя ему тоже заглянуть, он увидел, что комната абсолютно пуста, если не считать оборудования.

— На что вы смотрели? — удивился он.

— Мне просто нравится смотреть на новое оборудование, — рассмеялась она. — Кто знает? Может, если я закончу обучение, то однажды буду работать там сама.

— Конечно, будете.

— Бог весть, — поджала она губы.

Судя по голосу, мечты Мойны о работе медсестры были не просто обычным желанием — они были порождены страстью столь же могучей и полной воображения, как роман или поэма. Эта жажда напомнила ему, что значит стремиться стать лучше, заявить о своих претензиях на большой мир. Слушая Мойну, он словно смотрел в прошлое, на более раннее воплощение себя самого.

Канаи увидел в круглом окошке отражение лица Мойны рядом со своим. Она постучала по стеклу и указала в темные глубины операционной.

— Вон там родился мой Тутул, — сказала она. — Машима все устроила. Я была первой женщиной в моей семье, которая рожала в больнице. За мной ухаживали три медсестры, и они передавали ребенка друг другу, прежде чем вручить мне. А я думала только о том, какие они счастливые и как сильно я хотела бы стать одной из них.

Это страстное желание настолько откровенно светилось в ее лице, что Канаи охватила нежность, которую мы порой испытываем, натыкаясь на свои детские фотографии — фотографии, которые слишком откровенно раскрывают те желания, которые люди потом всю жизнь учатся лицемерно скрывать.

— Не волнуйся, Мойна, — успокоил Канаи, — скоро ты здесь окажешься.

И только произнеся это, он осознал, что обращался к ней как к туми[61], используя родственные формы обращения, не спросив на то формального позволения. В этом прозвучала близость, которой он не предполагал, но не стал извиняться, решив, что лучше сделать вид, будто ничего не произошло.

Около полудня, по мере того как уровень воды поднимался все выше, стало ясно, что дельфины начали уплывать. Напоследок новорожденный с матерью устроили настоящее представление, и ничего подобного Пия прежде не видела. Сначала они несколько раз всплыли на поверхность, демонстрируя тела почти во всю длину, — детеныш был длиной около метра, а взрослая особь раза в два больше. Следующим номером они пару раз выстреливали водой из пасти, образуя фонтаны в воздухе. Подобные «плевки» были характерным поведением для этого вида — Пия считала, что дельфины используют такую стратегию, чтобы сбить с толку хищников. Сцена была настолько выразительной, что она отложила таблицы и взяла камеру. Несколькими минутами позже Пия была вознаграждена редким зрелищем: молодая Orcaella подбрасывала в воздух рыбу и ловила ее пастью. Склонность играть с добычей была семейной чертой, Orcaella в этом напоминали родственника, косатку, но за все годы наблюдения за Orcaella Пия видела такое только шесть раз и лишь сегодня ей выпал случай сделать четкий снимок.

Вскоре после этого пара исчезла. Теперь оставалось посмотреть, вернутся ли они, когда вода вечером вновь спадет.

Пока Пия сидела на носу, наблюдая за водой, Фокир с Тутулом на корме терпеливо распутывали леску. Поначалу Пию тревожили рыболовные снасти, поскольку известно, что в некоторых из них дельфины легко запутываются. Но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что снасти Фокира слишком хлипкие, чтобы представлять угрозу для животных такого размера, и она решила не обращать внимания на такие пустяки. Рыба, вероятно, пришла к такому же заключению, поскольку ни у отца, ни у сына за все утро ни разу не клюнуло. Но их это, похоже, не беспокоило, они, казалось, были вполне довольны — по крайней мере, пока.

Но когда же Фокир решит плыть дальше? Накануне вечером Пия надеялась, что они отправятся в путь с рассветом, однако дельфины все изменили, и сейчас она понимала, что просто необходимо задержаться до завтрашнего дня. Единственный способ выяснить, была ли хоть доля истины в ее интуитивном предположении, что эти дельфины адаптировали поведение к приливам и отливам, — оставаться здесь на протяжении всего цикла. Возможно, конечно, это просто фантазии, и в любом случае потребуются годы, чтобы собрать необходимые данные, но с чего-то надо начинать. Пока ей нужно всего лишь несколько фрагментов доказательств, несколько подсказок, что она мыслит в правильном направлении. Если бы только можно было остаться здесь до следующего восхода, этого было бы достаточно.

Шли часы, и предмет беспокойства Пии изменился, теперь ее волновали не дельфины, а Фокир с мальчиком. Сколько еще пройдет времени, прежде чем они потеряют терпение и потребуют отчаливать? Что ей нужно сделать, чтобы убедить их остаться здесь? Она заметила, что глиняную печь не топили все утро, — они не ели ничего, кроме сухих чапати. Не слишком обнадеживало, это могло означать, что у них заканчиваются припасы. В иных обстоятельствах Пия могла бы предложить Фокиру премию в качестве компенсации за неудобства, которые приходится терпеть, но тут это не вариант: нельзя рассчитывать, что ребенок потерпит голод ради того, чтобы заработать денег для отца.

Ее собственные запасы воды были на исходе, но она знала, что может продержаться. Беспокоилась она о них двоих, и тревога побудила ее предпринять нечто беспрецедентное. Порывшись в тщательно упакованном запасе батончиков, Пия достала несколько штук и протянула им. Фокир отказался, но Тутул взял один и съел с видимым удовольствием. Это несколько приободрило ее. Если нужно, она пожертвует еще, оно того стоит, если поможет убедить их остаться. Но нервы никак не унимались. Даже заполняя свои таблицы, Пия поглядывала в сторону мужчины. Каждое его движение заставляло вздрагивать: уже? Он решил отплывать сейчас?

Необъяснимо, но ничего не происходило. Фокир, казалось, нисколько не стремился снимать лодку с якоря. После скудной полуденной трапезы из чапати с медом отец с сыном прилегли в тени навеса.

Пия была уже в такой стадии беспокойства и ожидания, что понимала, что не сможет спокойно сидеть и ждать. Она решила провести остаток дня, нанося на карту русло реки, чтобы увидеть, существует ли подводный «бассейн» там, где собирались Orcaella. У нее был опыт картирования, и она знала, что это простая, хотя и кропотливая работа, для этого потребуется провести промеры глубин, которые можно будет объединить контурными линиями. Благодаря GPS легко обозначить точное место каждого измерения, так что показания снимались по правильным, геометрически точным квадрантам.

Но как растолковать это Фокиру?

Пия пробралась к навесу и обнаружила, что Фокир с мальчиком уснули. Они лежали на боку, и маленькая фигурка Тутула угнездилась в большом изгибе отцовского тела. Мальчик, заметила она, был довольно пухленький, что резко контрастировало со скелетообразной худобой его отца, Фокир весь состоял из мышц и костей, мужская анатомия без малейших излишеств. Мальчик питался лучше, чем его отец? За этим крылась история, которую Пия хотела бы понять. Кто заботится о ребенке? Кто-то должен ограничивать себя, чтобы как следует кормить Тутула?

Они спали, дыша в унисон, и ритм их дыхания напомнил ей пару дельфинов, за которой она наблюдала утром. Пию успокоил их мирный сон — контраст с ее собственным душевным состоянием просто поразительный. Она не решалась протянуть руку, чтобы разбудить Фокира. Вдруг он будет раздражен, что его побеспокоили во время сиесты, и потребует, чтобы они возвращались домой? Пия заметила бусинку пота, стекавшую по виску к уголку его глаза, и осторожно смахнула ее кончиком пальца.

Он мгновенно проснулся и сел, потирая место, где ее палец коснулся кожи. Она смущенно отшатнулась.

— Простите, — пробормотала она. — Я не хотела…

Он равнодушно пожал плечами и принялся тереть кулаками глаза, словно пытался стереть остатки сна.

— Смотрите. — Она сунула ему под нос свой монитор: — Вот тут.

К ее удивлению, он тут же сосредоточился. Внимательно смотрел на экран, пока она пыталась втолковать ему значение точек и линий.

Самой сложной частью было объяснить связь между их положением на местности и на экране. Она пробовала разные варианты, показывая на экран, на себя, на него и Тутула, но все впустую. Пия видела, что он все больше смущается, и неожиданно сообразила… Неужели ее жестикуляция создала у него впечатление, будто она хочет, чтобы он придвинулся к ней ближе? Недопонимание ее сконфузило. Тогда она схватила лист бумаги, решив поступить иначе. Конечно, было бы легче, сведи она проблему к двум измерениям, нарисовав простую диаграмму с человечками из палочек, знакомыми каждому ребенку. Вот только она никогда не умела рисовать, и теперь, на середине пути, ее остановило непредвиденное препятствие. Раньше она всегда использовала треугольничек юбки, чтобы отличить нарисованных женщин от мужчин, но в ситуации, когда мужчины носят лунги, а женщины — шаровары, это не имело смысла. Пия скомкала лист и хотела выбросить, но Фокир забрал у нее бумагу, чтобы использовать для растопки.

Следующий рисунок она начала с наброска пейзажа, начертив изгиб берега, прежде чем обозначить их положение. Как она и думала, в двух измерениях все получилось иначе — как только она показала, что диаграмма соответствует линиям на экране монитора, остальное было легко. Понадобилось всего несколько карандашных штрихов, чтобы объяснить, что нужно вести лодку параллельно линиям квадранта, имеющего форму треугольника, вершина которого почти касалась противоположного берега.

Она ожидала недовольства, даже, возможно, возражений. Но ничего подобного. Напротив, он казался очень довольным и даже разбудил Тутула радостным возгласом. Больше всего его, кажется, воодушевляла перспектива пересекать реку по прямой, и она поняла почему, когда Фокир вытащил из трюма моток лески. Он наверняка хотел воспользоваться возможностью для рыбалки.

Но леска озадачила Пию — за все время, проведенное на азиатских реках, она никогда не видела ничего подобного. Она была сделана из толстого прочного нейлона, и по всей длине, с интервалами примерно в метр, висели грузила — небольшие осколки черепицы. Что еще более странно, никаких крючков. Вместо них в промежутках между грузилами болтались кусочки рыбьих костей и высохших хрящей, привязанные к леске бечевкой. Трудно было понять, как действует эта снасть, вряд ли предполагалось, что рыба сама прицепится к леске и позволит себя вытащить. Какая рыба учудит такое? Тогда что он собирается ловить? Пия терялась в догадках. В любом случае ясно, что леска не представляет опасности для дельфинов, и потому она не видела причин возражать против ее использования, пока лодка идет правильным курсом. Пия вернулась на нос и приготовилась к картированию. Держа монитор в руке, она показала Фокиру, с какого места надо начинать. Затем, как раз когда Тутул бросил в воду первое грузило, опустила эхолот и нажала кнопку.

Первый отрезок был около километра длиной, и к тому моменту, как они добрались до конца, вся леска оказалась размотана. И только когда они повернули назад, следуя обратным курсом, Пия догадалась, для чего нужна была леска, — по мере того как ее вытаскивали, на каждом девятом-десятом куске приманки висел краб. Они вцеплялись клешнями в хрящики и никак не отпускали. Фокиру и Тутулу оставалось только зацепить их сачком и бросить в горшок с листьями. Это зрелище насмешило Пию. Так вот откуда пошло английское слово crabby — существо настолько сварливое и упрямое, что скорее предпочтет быть пойманным, чем отпустить добычу?

Понадобилось всего несколько заходов, чтобы подтвердить догадку Пии, что дельфины кучкуются в омуте. Ее эхолот показал, что русло реки опускается там на добрых пять-восемь футов, более чем достаточно, чтобы обеспечить дельфинам комфорт, пока вода убывает.

Но эта заводь была гостеприимным местечком не только для дельфинов, крабы тоже водились тут в изобилии, и улов Фокира неуклонно увеличивался с каждым следующим заходом. Вначале Пия думала, что они могут помешать друг другу — что ее эхолот будет помехой его рыбалке, или наоборот. Но, к ее удивлению, никаких разногласий не возникло: остановки, необходимые для забрасывания снасти, идеально совпадали с замерами. Более того, леска служила направляющей, удерживая лодку на прямом и неизменном курсе, и в конце каждого захода возвращала их точно к исходной точке. В других обстоятельствах Пии пришлось бы использовать GPS, но здесь той же цели служила леска. Монитор нужен был только для того, чтобы проверять, что каждый заход начинается на пять метров дальше по квадранту. Это было равно выгодно и ей, и Фокиру, так как гарантировало, что снасть не попадет дважды в одно и то же место.

Удивительно, что их различная деятельность вовсе не оказалась несовместимой, — особенно учитывая, что одна из задач требовала ввода данных геостационарных спутников, а другая зависела от обломков акульей кости и битой черепицы. Но то, что двум таким разным людям удалось одновременно преследовать собственные цели — людям, которые не могли обменяться ни словом и понятия не имели, что происходит в голове у другого, — было не просто удивительно, это казалось почти чудом. И не только Пия это заметила: случайно встретившись взглядом с Фокиром, она по выражению его лица поняла, что он тоже поражен органичным переплетением их целей и интересов.

Когда горшок с крабами был полон, Фокир накрыл его сверху алюминиевой тарелкой и передал Пии, чтобы та опустила улов в трюм. Заглянув внутрь, она увидела полтора десятка крабов, которые злобно таращились на нее, щелкая клешнями. Когда она опрокинула горшок, они вывалились цепочкой и исчезли в глубине трюма в гневном взрыве цоканья и постукивания. Неожиданная красноречивая выразительность звука вызвала смех Пии. День рождения у нее в июле, и она часто недоумевала, почему древние включили краба в зодиакальный круг, когда есть так много других более любопытных животных. Но теперь, наблюдая за созданиями, суетящимися в трюме, она поймала себя на мысли, что хотела бы больше знать о крабах. Она вспомнила занятие, на котором преподаватель демонстрировал, как некоторые виды крабов фактически отстирывают среду, в которой живут, отскребая песчинку за песчинкой. Их конечности и панцири покрыты волосками, которые образуют микроскопические щетки и ложки. И они используют эти инструменты, чтобы соскребать диатомовые водоросли и прочие съедобные вещи, налипшие на каждой песчинке. Крабы были санитарным подразделением и уборочной бригадой в одном лице, они поддерживали жизнь мангровых зарослей, удаляя листья и мусор, и без них деревья задохнулись бы в собственных отходах. Разве они не составляют солидную часть биомассы всей системы? Разве не перевешивают даже деревья и листья? Разве не сказал кто-то, что леса в литоральной зоне следовало бы называть крабовыми, а не мангровыми, поскольку именно они — уж точно не крокодилы, тигры или дельфины — являются ключевым видом всей экосистемы?

Пия считала эти понятия — ключевые виды, биомасса — идеями, применимыми к вещам, отличным от нее самой. К природе, короче говоря, — кто там сказал, что определение «природы» включает в себя все, что не сформировано человеческим намерением? А ведь вовсе не ее собственное намерение привело ее сюда сегодня, а крабы — потому что они пропитание для Фокира, и без них он не догадался бы привезти ее к этой заводи, куда приплывают Orcaella. Может, древние все-таки были правы. Может, именно краб управлял течением ее судьбы.

Вернувшись в гостевой дом, Канаи обнаружил, что Мойна оставила для него обед в металлическом судке. Простая еда: рис, масу́р дал[62], картофельный чорчори́[63] с рыбьими хребтами и какие-то зеленые листья, которые он не смог опознать. И наконец, водянистый джхол[64] из крошечной, но вкусной рыбки под названием му́рола. Даже холодная, еда оказалась очень вкусной. Личный повар Канаи был родом из Лукнау, и дома, в Нью-Дели, его стол обычно был уставлен изысканными могольскими блюдами. Давно уже Канаи не пробовал простой бенгальской еды, и вкусы словно взрывались в его голове. К концу трапезы он объелся до головокружения.

Отложив столовые приборы, Канаи поднялся в кабинет Нирмола. Закрыв за собой дверь, придвинул стул к рабочему столу и раскрыл тетрадь.

Последний заход привел лодку Фокира на мелководье всего в нескольких метрах от берега. К этому времени предположение Пии полностью подтвердилось: эхолот показал, что в этой укромной излучине речного русла находится впадина в километр длиной. Этот уклон образовал уютный бассейн в форме почки с пологими стенами и закругленным дном, и хотя местами глубина достигала восьми метров, в среднем он был лишь метров на пять глубже основного русла. «Бассейн», короче говоря, по большинству параметров был похож на те, в которые заплывают Orcaella Меконга в сухой сезон.

На высокой воде полоска ила на берегу истончилась до ширины в несколько шагов, и мангровые стволы оказались на уровне глаз, не выше и не ниже лодки. Здесь было настолько мелко, что не было смысла опускать эхолот, и впервые за несколько часов Пия перешла в режим «расслабиться», опустила бинокль и устремила взгляд в заросли на берегу. Вскоре взор ее привлекло нечто, что казалось обломком кирпича, увязшим в иле. Она присмотрелась, и бинокль подтвердил впечатление: это точно был кирпич, и не один — берег был усеян ими. Внимательно осматривая переплетения ветвей, Пия обнаружила, что некоторые мангры росли из глиняных стен, а в корнях других застряли куски кирпичей.

— Посмотри, вон там, — окликнула она Фокира.

Он повернулся к берегу.

— Горджо́нтула, — махнул он рукой в ту сторону.

Пия поняла, что это название какого-то поселения, стоявшего тут раньше.

— Горджонтула?

Он утвердительно кивнул.

Пия обрадовалась, узнав название, и тут же отметила в блокноте. Дельфиний бассейн, решила она, будет назван в честь заброшенной деревни — Бассейн Горджонтула.

Тутул внезапно вскочил на ноги, качнув лодку. Подняв взгляд от блокнота, Пия увидела, что он указывает на дерево, которое торчало выше остальных, больше похожее на березу, чем на мангры, — стройное, со светлой корой и листвой, которая казалась почти серебристой на фоне густой темной зелени окружающих мангровых зарослей.

В конце захода Фокир удивил ее, повернув нос лодки в направлении берега. Пия еще не видела леса так близко, и у нее возникло такое чувство, будто она смотрит на него в первый раз. Прежде лес был либо наполовину затоплен, либо виднелся лишь далеким силуэтом, отражающимся в воде с высоты берега. Глядя на него сейчас, она была поражена, как заросли могут обманывать глаз. Дело не только в том, что лес представал зеленой ширмой или глухой стеной, — он, похоже, обманывал человеческое зрение, подобно искусно созданной оптической иллюзии. Такое обилие форм, линий, оттенков и текстур, что даже то, что было на виду, словно исчезало, растворяясь в сплетении линий, как скрытые фигуры на детских головоломках.

Фокир сделал еще один мощный гребок, поднял весла, и лодка ткнулась носом в ил. Потом он поднялся на ноги и, словно по волшебству, одним взмахом руки его лунги превратилась в набедренную повязку. Свесив ноги за борт, он спрыгнул в воду и толкнул лодку так, что та глубоко зарылась в берег. Пия, сидевшая на носу, оказалась практически на середине берега, а густое сплетение мангров закрывало склон впереди.

Фокир снял Тутула с лодки и сделал приглашающий жест рукой, Пия поняла, что он просит ее следовать за ним. Но куда он идет? Она вопросительно взглянула на него, и он ответил, указывая в направлении суши, куда-то за мангровые заросли.

— Туда?

Он махнул еще раз, призывая ее поторопиться. Пия заколебалась, сдерживаемая отвращением к грязи, насекомым и густым зарослям — всего этого на берегу имелось в изобилии. В иных обстоятельствах она даже не подумала бы лезть в чащу, но с Фокиром все было иначе. Почему-то она чувствовала себя в безопасности.

— Ну ладно. Я иду.

Закатав штаны до колен, она перекинула босые ноги через борт. Ил подался под ее весом, засасывая стопы с влажным чавкающим звуком. Она была застигнута врасплох, потому что когда Фокир бежал по берегу, ил вовсе не казался глубоким. Небольшого толчка, когда она спрыгнула с лодки, оказалось достаточно, чтобы нарушить равновесие. Вязкий ил захватил ее лодыжки, удерживая, смещая центр тяжести, и внезапно Пия почувствовала, что падает лицом вперед, но успела вытянуть руки. В тот же миг Фокир возник прямо перед ней и не дал ей шлепнуться в грязь. Она тяжело ткнулась в его плечо, снова вдохнула соленый запах его кожи. Чтобы устоять на ногах, она обхватила руками его торс, точно это был ствол дерева, одна рука вцепилась в лопатку, нырнув в углубление между мышцами и костью, вторая рука скользнула по его голой спине, остановившись на пояснице, и на миг она замерла от смущения. А потом Пия услышала голос Тутула где-то неподалеку — он с детским восторгом смеялся над ее замешательством — и осторожно отстранилась от Фокира. Когда Фокир крепкой рукой подхватил ее под локоть, Пия увидела, что он тоже смеется, но вовсе не грубо — его как будто больше позабавило ее удивление от контакта с илом, а вовсе не ее неуклюжесть.

Когда она окончательно обрела равновесие, он небольшой пантомимой показал, как нужно действовать на берегу. Приподняв ногу, он согнул большой палец, точно это крабья клешня, и вонзил его в ил, Пия попробовала повторить, и на пару шагов ее хватило, но потом нога вновь поехала вбок. К счастью, Фокир оставался рядом, и Пия опиралась на его руку, пока они не перебрались через ил и не углубились в заросли, окаймлявшие берег.

Только теперь Пия увидела, что он прихватил с собой мачете. Он шел впереди, взмахами ножа расчищая путь в густой листве. Вскоре зеленая преграда закончилась, и они выбрались на травянистую поляну, поросшую низенькими пальмами.

Тутул побежал к дальнему концу поляны и остановился перед тем, что Пия приняла за небольшую хижину на сваях. Подойдя ближе, Пия увидела, что это вовсе не хижина, а крытый соломенной крышей алтарь или святилище, оно отдаленно напоминало мамино место для пуджи, вот только изображения внутри не имели ничего общего со знакомыми ей индуистскими божествами. Здесь была женская фигура в сари, а рядом — мужская фигура поменьше. Между ними — тигр, присевший перед прыжком, узнаваемый по нарисованным полоскам.

Пия наблюдала, как Фокир с Тутулом проводят церемонию. Сначала они принесли листья и цветы и положили их перед изображениями. Затем, встав перед алтарем, Фокир принялся читать молитвы, склонив голову и сложив ладони перед грудью. Через несколько минут Пия выделила строки, повторявшиеся вновь и вновь, — там было слово, звучавшее как «Аллах». Она не задумывалась о религии Фокира, но сейчас решила, что он, наверное, мусульманин. Но тут же сообразила, что мусульманин вряд ли стал бы молиться перед подобными изображениями. То, что делал Фокир, выглядело в точности как индуистская пуджа ее матери, однако слова, казалось, говорили об обратном.

Впрочем, какая разница? Она рада была просто быть здесь, быть свидетельницей этого странного маленького ритуала.

Несколько минут спустя они пустились в обратный путь, и, выбравшись из мангровых зарослей, Пия увидела, что солнце скрылось за горизонтом и уровень воды спадает. Она аккуратно перебралась через ил и уже собиралась залезть в лодку, как Фокир махнул ей, привлекая внимание. Он стоял на коленях в двадцати метрах от нее, указывая рукой прямо на землю. Пия подошла взглянуть и увидела, что он показывает на углубление в иле, заполненное снующими крабиками. Она вопросительно приподняла бровь, а он вскинул раскрытую ладонь, как будто объяснял, что это такое перед ними — отпечаток руки. Пия недоуменно нахмурилась: какая еще рука могла оставить отпечаток в иле, кроме его собственной? Затем сообразила, что Фокир, наверное, имел в виду не «руку», а «лапу». «Тигр?» — едва не вырвалось у нее, но он предупреждающе поднял палец: Пия сообразила, что это наверняка какое-то суеверие — произносить это слово или даже как-то изображать его жестами было табу.

Пия снова взглянула на отпечаток и не увидела ничего, что указывало бы на то, что Фокир прав. Расположение следа усилило ее скепсис, ведь зверь был бы отлично виден с воды, она непременно его заметила бы. И разве сам Фокир был бы так беспечен, если бы поблизости действительно бродил тигр? Просто не сходилось.

А потом она услышала шумный выдох, и все мысли о тигре моментально улетучились из головы. Подхватив бинокль, Пия заметила два гребня, прорезавшие поверхность реки, — взрослая orcaella, плывущая рядом с детенышем. С отливом дельфины вернулись, их перемещения, кажется, в точности следовали той модели, которую она предполагала.

Канаи все еще читал в дядином кабинете, когда свет над столом мигнул и погас. Он зажег свечу и тихо сидел, пока затихало тарахтение генератора и облако тишины медленно окутывало остров. Канаи вдруг задумался, почему в английском языке тишина обычно «падает» или «опускается», как будто она занавес или нож. В безмолвии, последовавшем за отключением генератора, не было ничего внезапного, тишина напоминала скорее туман или дымку, медленно наползающую издалека, окутывающую одни звуки и одновременно раскрывающую другие: стрекот цикады, обрывок музыки из далекого радио, уханье совы. Каждый из этих звуков ненадолго заявлял о себе, чтобы вновь исчезнуть в надвигающемся тумане. Именно таким образом иной звук, незнакомый Канаи, проявился на миг, а затем угас. Эхо донеслось по воде из такого далека, что при работающем генераторе его и не расслышать, и тем не менее в нем звучали откровенная властность, мощь и угроза, которые не имели отношения к его громкости. Тихий, с паузами, но всякий раз за мгновением тишины следовал громкий и яростный всплеск тревоги, отмечаемый неистовым лаем со всех концов острова.

Прикрыв за собой дверь, Канаи вышел на крышу и увидел, что пейзаж в своей феноменальной изменчивости претерпел еще одну трансформацию: лунный свет обратил его в серебристый негатив дневного изображения. Теперь темнеющие острова напоминали растекшиеся озера, а вода покрывала землю глянцевой металлической гладью.

— Канаи-бабу?

Обернувшись, он увидел в дверном проеме силуэт женщины, голова ее была покрыта сари.

— Мойна?

— Да.

— Ты слышала… — Он не успел произнести слово, как вновь донесся звук, то же самое невнятное эхо, похожее на грохот далекого поезда, и снова за ним последовал взрыв лая, как будто все собаки острова только и дожидались команды. — Это… — начал было Канаи, но, увидев, как она вздрогнула, оборвал сам себя. — Я не должен произносить это слово, да?

— Да. Его не следует говорить вслух.

— Откуда звук, как думаешь?

— Может быть откуда угодно. Я сидела у себя в комнате, ждала, но потом услышала и больше не могла усидеть на месте.

— Фокир еще не вернулся?

— Нет.

Теперь Канаи понимал, что звериный рев имел непосредственное отношение к ее тревоге.

— Не волнуйся, — попытался он успокоить женщину. — Уверен, Фокир очень осторожен. Он знает, что делать.

— Он? — Злость кипела в ее голосе. — Знай вы его, вы бы так не говорили. Что бы ни делали другие, он все делает наоборот. Другие рыбаки — мой отец, братья, все вообще, — когда ночь застает их на воде, связывают лодки вместе посреди реки, чтобы не оказаться беззащитными, если вдруг на них нападут. Но Фокир так никогда не сделает, он уплывет куда-нибудь один, чтобы ни души рядом не было.

— Но почему?

— Просто вот такой он человек, Канаи-бабу, — вздохнула она. — Ничего не может с собой поделать. Он как ребенок.

Лунный свет блеснул в трех золотых точках на ее лице, еще раз напомнив Канаи о звездах, выстроившихся в созвездие. И хотя ачоль ее укутывал голову, в каждом повороте лица сквозило беспокойство, никак не соответствовавшее чопорной манере носить сари.

— Мойна, скажи, — полушутливо, игривым тоном спросил Канаи, — разве ты не была знакома с Фокиром до того, как выйти за него замуж? Ты что, не знала, что он за человек?

— Да, — отозвалась Мойна, — конечно, знала, Канаи-бабу. Когда его мать умерла, его привез Хорен Наскор. Наша деревня была недалеко от их.

— Ты же умная девушка, Мойна, — продолжал Канаи. — Если ты знала, какой он, зачем выходила за него?

Она улыбнулась, словно сама себе.

— Вы не поймете.

Его уязвила уверенность в ее голосе.

— Я не пойму? — ядовито уточнил он. — Я знаю пять языков, я объездил весь мир. Почему это я не пойму?

Спустив ачоль с головы, она ласково улыбнулась ему.

— Неважно, сколько языков вы знаете. Вы не женщина, и вы совсем не знакомы с ним. Вы не поймете.

Она развернулась и ушла, оставив Канаи стоять в изумлении.

Тихое размеренное дыхание дельфинов убаюкало, Пия погрузилась в дремоту, от которой ее пробудил звук, словно пророкотавший из сна. Когда она открыла глаза и села, лес опять затих и эхо уже растаяло. Река мягко плескала в борт лодки, а звезды над головой превратились в мерцающие булавочные головки, свет их потускнел в сиянии луны.

Потом лодка качнулась, и она поняла, что Фокир тоже проснулся. Приподняв голову, Пия увидела, что он сидит, завернувшись в одеяло. Тогда и она встала и поползла крабом вдоль борта, уселась рядом с ним.

«Что случилось?» — жестом изобразила она вопрос, приподняв брови и чуть склонив голову набок. Он улыбнулся, но не дал прямого ответа, лишь неопределенно повел рукой, показывая на воду. Потом, опустив подбородок на колени, устремил взгляд на остров, где они побывали, сейчас казавшийся тонкой серебряной паутинкой над водой.

Некоторое время они сидели, вместе прислушиваясь к Orcaella, кружащим вокруг лодки. Затем Пия расслышала, как он вполголоса напевает мелодию, рассмеялась и попросила:

— Пой. Громче. Пой.

Пришлось попросить еще несколько раз, прежде чем он запел чуть громче. Мелодия отличалась от той, что звучала накануне, то живая, то задумчивая, она будто отражала настроение Пии, и ее охватило чувство абсолютного умиротворения — вот так сидеть и слушать его голос на фоне ритмичного контрапункта дыхания дельфинов. Что может быть большим счастьем, чем находиться на воде вместе с человеком, которому доверяешь, в этот волшебный час, прислушиваясь к безмятежным звукам, которые издают эти животные?

Они сидели в тишине, и вскоре Пия почувствовала, что Фокир смотрит вовсе не на дальний берег. Может, он дремлет, как часто бывает, даже если люди кажутся бодрствующими? Или глубоко задумался, и разум его силится отыскать почти забытые обрывки воспоминаний из прошлого?

Что он видит, оглядываясь назад? Пия представила хижину, подобную тем, что теснились на окраинах Каннинга, с глинобитными стенами, соломенными крышами и ставнями из плетеного бамбука. Его отец тоже был рыбаком, с такими же длинными жилистыми ногами и руками, с лицом, обожженным солнцем и ветром, а мать — крепкой, но уставшей женщиной, вымотанной ежедневной работой и тасканием на рынок корзин с рыбой и крабами. Много детишек, много товарищей по играм для маленького Фокира, и хотя они были бедны, в жизни их хватало тепла и дружбы, это была семья, похожая на те, о которых рассказывал ей отец, — семья, в которой нужда и лишения делали людей гораздо ближе друг к другу.

Видел ли он свою жену до свадьбы? Ее собственным родителям, вспомнила она, позволили встретиться и поговорить друг с другом, однако в присутствии многочисленной родни, но они-то были горожанами, образованными представителями среднего класса. В деревне, где жил Фокир, наверняка ведь не разрешили бы встречу до брака? Супруги впервые увидели бы друг друга, сидя перед священным огнем, и даже тогда девушка не смела бы поднять глаз, она сидела бы с опущенной головой, пока не наступила ночь и они не легли бок о бок в своей хижине с глиняными стенами. Только тогда она позволила бы себе взглянуть на этого юношу, который стал ее мужчиной, и поблагодарить судьбу за то, что подарила ей мужа молодого, что у него стройные чистые ноги и руки, большие серьезные глаза, — поблагодарить за того, кто мог стать темным божеством ее молитв и снов.

Пия встала и пробралась к своему ложу, которое соорудила на носу лодки. Она улеглась на живот, устремила взгляд на дельфинов. Они по-прежнему плавали в бассейне, хотя прилив был в самом разгаре, — очевидно, это означало, что ночью они предпочитали не охотиться. Оставалось только выяснить, покинут ли они заводь на следующий день, когда опять начнется прилив.

Пия представляла животных, сонно кружащих в заводи, прислушивающихся к эху, разносящемуся по воде, создающих в сознании трехмерные картины — образы, которые лишь они могли расшифровать. Мысль, что так можно воспринимать окружающий мир, всегда ее завораживала, что «видеть» означает также и «говорить» с другими представителями твоего вида, что просто существовать уже значит общаться.

И напротив, какая безмерная дистанция разделяет ее и Фокира. О чем он думает, глядя на залитую лунным светом реку? О лесе, о крабах? Что бы это ни было, она никогда не узнает — и не только потому что у них нет общего языка, но потому что так заведено у человеческих существ, которые, как вид, наделены инструментами, позволяющими отгораживаться друг от друга. Они двое, Фокир и она, запросто могли быть валунами или деревьями, настолько мало они знали друг друга, и не лучше ли в таком случае, честнее, что они не могут разговаривать? Ибо если сравнить это с тем, как эхолокаторы дельфинов отражают мир, речь — всего лишь набор уловок, которые обманом заставляют вас поверить, будто можно увидеть мир глазами другого существа.

Итак, мы добрались до Кумирмари. В тот день я впервые услышал о событиях, разворачивающихся на Мориджапи. Острова расположены рядом, и в той школе, что я посещал, было много учителей, которые стали свидетелями исхода, они видели десятки тысяч поселенцев, перебиравшихся на остров в лодках, шлюпках и бхатботи. Многие из местных тоже присоединились к движению, привлеченные перспективой получения бесплатной земли. Но хотя они и восхищались отвагой беженцев, были те, кто предсказывал неприятности, дескать, остров принадлежит Лесному департаменту и правительство не позволит самовольным захватчикам остаться там.

Больше я об этом не думал, меня это не касалось.

В полдень состоялся обед, а вскоре мы с Хореном отплыли обратно на Лусибари. Мы уже были на реке, направляясь домой, когда внезапно поднялся ветер. Через несколько мгновений он настиг нас — обрушился с тем особым своенравным злорадством, которое заставляет людей думать о таких штормах как о чем-то ином, нежели природное явление. Только что река была спокойна, но вот уже огромные волны подхватили и принялись сотрясать лодку. Если раньше Хорену приходилось попотеть, чтобы сдвинуть лодку, то теперь нас несло вперед помимо нашей воли.

— На этот раз нам конец? — спросил я.

— Нет, Саар, — отозвался он. — Я видал и похуже.

— Когда?

— В семидесятом, Саар, во время циклона на Агунмукха[73]. Если бы вы его видели, нынешнее вообще не приняли бы за шторм. Но это долгая история, сейчас некогда рассказывать. Сейчас нам важнее двигать к берегу. — Он указал направо: — Мориджапи, Саар. Мы можем найти там укрытие, подождать, пока шторм не утихнет.

На это ответить было нечего. С попутным ветром нас стремительно отнесло к берегу. Я помог Хорену вытащить лодку на песок, и, закрепив ее, он сказал:

— Саар, нам нужно спрятаться под крышей.

— Но куда идти, Хорен?

— Туда, Саар. Я знаю жилище.

Не задавая лишних вопросов, я последовал за ним, бегом под проливным дождем. Вода заливала мои очки, и я старался не терять из виду спину Хорена.

Вскоре мы оказались у дверей маленькой хижины — обычной, из бамбука, крытой пальмовыми листьями. На пороге Хорен крикнул:

— Эйдже́ — кейа́чи́ш?[74] Есть кто там?

Дверь распахнулась, и я вошел внутрь. Я стоял, моргая, вытирая дождевые капли с очков, когда вдруг услышал:

— Саар? Это вы?

Глянув вниз, я увидел молодую женщину, опустившуюся на колени передо мной, чтобы коснуться моих стоп. То, что я не узнавал ее, не стало большой неожиданностью, равно как и то, что она меня знает. Если долго живешь на одном месте, работая школьным учителем, такая история случается почти при каждой встрече с людьми. Твои ученики взрослеют, но твоя память не растет вместе с ними. Их новые лица не похожи на прежние.

— Саар, — сказала она, — я Кушум.

Из всех, кого я мог бы встретить в этих местах, она, определенно, была последней.

— Невозможно…

Очки мои высохли, и я заметил, что за ее спиной прячется ребенок.

— А это кто?

— Это мой сын, Фокир.

Я потянулся погладить его по голове, но мальчик юркнул в сторону.

— Он очень стеснительный, — рассмеялась Кушум.

Я обратил внимание, что Хорен не зашел в хижину, и понял, что это, наверное, знак уважения ко мне. Я был растроган и одновременно раздосадован. В конце концов, насколько убежденным сторонником равноправия надо быть, чтобы не ценить уважение со стороны другого человека? И все же странно, что он не знал о моей неприязни к подобострастию.

Я высунул голову за дверь и увидел, что он терпеливо ждет снаружи под ливнем.

— Что с тобой, Хорен? — возмутился я. — Заходи. Не время для церемоний.

Итак, Хорен вошел, и наступила тишина, которая часто опускается, когда люди встречаются после долгого перерыва.

— Ты? — выдавила наконец Кушум, и Хорен что-то невнятно пробормотал в ответ. Потом Кушум подтолкнула мальчика вперед: — Это Фокир, мой сын.

Хорен ласково взъерошил волосы мальчику:

— Беш![75] Хорошо.

— А как твоя семья? — спросила она. — Твои дети уже, наверное, совсем взрослые.

— Моему младшему пять, — ответил Хорен. — А старшему четырнадцать.

Кушум лукаво улыбнулась:

— То есть почти пора жениться?

— Нет, — с внезапным негодованием воскликнул Хорен. — Я не поступлю с ним так, как поступили со мной.

Я так подробно пересказываю только в качестве примера того, как даже в чрезвычайных обстоятельствах люди зачастую говорят о всяких пустяках.

— Да посмотрите на себя, — не выдержал я. — Это ведь Кушум, которая пропала на столько лет, — а мы говорим про Хорена и его детей.

На полу лежала циновка, и я уселся на нее. Спросил, куда она исчезла и как оказалась на Мориджапи.

— Что мне сказать вам, Саар? — вздохнула она. — Слишком долго рассказывать.

Снаружи завывал ветер, и дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Все равно сейчас больше делать нечего, — сказал я. — Так что я готов выслушать.

Она рассмеялась.

— Ну хорошо, Саар. Как я могу вам отказать? Расскажу, как все вышло.

Помню, как изменился ее голос, когда она рассказывала свою историю, он приобрел новый ритм и особые модуляции. Или это всего лишь шутки памяти? Неважно. Ее слова хлынули на меня потоком. Моему перу придется поспешить, чтобы не отставать, она — муза, а я всего лишь писец.

— Куда пропала моя мать? Я знала только то, что слышала, — потому из Лусибари я направилась словно во тьму: говорили, что ее увезли в город под названием Дханба́д. Я немножко расспросила и выяснила, куда ехать; пересаживаясь с поезда на поезд, я добралась туда.

На вокзале я растерялась: что делать дальше? Это был шахтерский город, в воздухе стоял дым, люди были незнакомые, я таких никогда не видела, слова их были как металл, звенели, когда они говорили, а когда взгляд их обращался на тебя, глаза тлели, словно угли. Я была совсем одна, девочка в рваном платье, до той поры я ничего не боялась, но теперь моя отвага иссякла.

Но мне повезло, хотя я и не догадывалась, высшая сила присматривала за мной, она и показала мне, куда идти. На станции был мужчина, он продавал гу́гни[76]. Я заговорила с ним, и оказалось, что он из страны приливов! Дом его был в Басонти, а звали его Раджен; его семья была бедной, и еще мальчиком он ушел из дома. В Калькутте он покалечился, попав под колеса автобуса; начал торговать едой на вокзалах и в поездах. Случай привел его в Дханбад, там он нашел жилище; его хижина находилась в бо́сти[77], прямо возле железной дороги. Услышав, зачем я оказалась там, он сказал, что поможет мне, — но что мне делать сейчас? «Пойдем со мной, — сказал он. — В моей лачуге тебе будет хорошо. Я, как и ты, одинок. Места хватит для нас обоих». И я пошла за ним, вдоль железнодорожной насыпи. Войдя туда, я испугалась: безопасно ли здесь? Всю ночь я не спала и прислушивалась к шуму поездов.

Прошло много дней, и он не давал мне ни малейшего повода для стыда, он был хорошим, добрым человеком — много ли там таких? Правда, некоторые говорили: «Смотрите, кто живет с хромым Радженом», но я не спорила, пускай говорят что хотят. Какая мне разница?

Это Раджен принес мне весточку от матери; она работала в таком месте, куда приходят водители-дальнобойщики, поспать на ча́рпай[78] и купить женщину на ночь. Я пошла туда с Радженом, и мы с ней тайком встретились, я упала на грудь Ма, но не в силах была заговорить. Я так долго ждала, но теперь сердце мое разрывалось: она исхудала, лицо ее было иссохшим и изможденным. «Не смотри так, Кушум, — сказала она. — Не ощупывай меня глазами, вспомни меня, какой я была до смерти твоего отца. Будь проклят этот Дилип, он демон, а не человек. Он сказал, что найдет для меня работу, и смотри, куда он меня привел. Уж лучше было дома питаться одними листьями. Он продал меня, этот дано́б[79], другим таким же. Тебе здесь не место, Кушум. Ты должна вернуться домой. Но задержись на несколько дней, зайди повидаться со мной еще разок».

В тот вечер мы вернулись домой, а через неделю пришли к ней опять. Тогда Раджен сказал нечто, от чего сердце у меня замерло: «Пускай Кушум выйдет за меня замуж, позволь ей стать моей женой. Она останется со мной навсегда, я посвящу ей свою жизнь». И я наконец-то увидела, как Ма улыбается: что может быть лучше такой новости? «Счастливая ты, Кушум, Бон Биби благословила тебя». — «Ты тоже пойдешь с нами», — сказал Раджен. «Ма, мы украдем тебя. Тебе тут не место, ты погибнешь, если останешься». И мы вместе вернулись в хижину Раджена; в присутствии Ма мы поженились, Раджен и я. Кто мог знать, что это будет бидаи[80] с Ма? Встреча со мной стала для нее освобождением, а три месяца спустя она умерла. Такова была ее судьба, с этим ничего не поделаешь. Проживи она еще хотя бы два года, она увидела бы Фокира, нашего сына.

Прошло много месяцев, и мы заговорили о возвращении сюда: то место не было домом, там для нас ничего не было. Ступая ногами по металлу, мы тосковали по прикосновению ила; окруженные рельсами, мы мечтали о Раймонголе во время прилива. Мечтали о терзаемых штормами островах, рвущихся с якорей, и о реках, что удерживали их в золотых оковах. Мы думали о высоких волнах и бурных мохонах, об островах, опускающихся в прилив, словно подводные облака. По ночам мы вспоминали, разговаривали и мечтали — а днем наша жизнь состояла из угля и металла.

Прошло четыре года, а потом жизнь закончилась. Поезд тронулся, а Раджену еще не заплатили. Локомотив набирал скорость, Раджен побежал, чтобы не отстать, а потом его больная нога подкосилась, и он оступился. Его затянуло под платформу, прямо под колеса. Что сказать? Его забрали прежде срока. Он сдержал слово — отдал мне всю свою жизнь. Не думала никогда, что он покинет меня вот так, но, в конце концов, у меня был Фокир, сын, его дар мне. Вновь я задумалась о том, чтобы вернуться домой, но теперь, с ребенком на руках, духу у меня не хватало. К кому я там пойду? Кого мне просить о помощи? Что, если я не справлюсь и все станет только хуже? Что, если мне придется упасть в ноги Дилипу?

Наверное, Бон Биби продолжала присматривать за мной, потому что однажды я услыхала про великий поход на восток. Они прошли мимо нас на следующий день, эти люди, — похожие на призраков, покрытые пылью, вытянувшись в цепочку, они брели вдоль железной дороги. Дети сидели у них на плечах, а за спиной висели узлы с имуществом. Куда они направлялись? Из какого города пришли? Они были не отсюда, для нас они были чужаками. Я увидела, как кто-то споткнулся, пожилая женщина возраста моей Ма. Вместе с другими людьми я подхватила ее и отвела к себе домой. Дала им еды и воды; я видела, что им нужен отдых. «Останься, посиди, — сказала я. — Соберись с силами». Вы обратили внимание на слова? Видите, я говорила на хинди, но они отвечали на бенгали. Я поразилась: те же слова, тот же самый язык! «Кто вы? — спросила я. — Расскажите, куда направляетесь?» — «Слушай, сестра, мы расскажем тебе. Вот наша история».

«Некогда мы жили в Бангладеш, в джи́ла[81] Кхулна, мы люди страны отлива, с окраин Шундарбун. Когда разразилась война, нашу деревню сожгли дотла, мы перешли через границу, больше некуда было идти. Нас встретила полиция и арестовала, повезли нас в автобусах в лагерь для переселенцев. Никогда прежде не видали мы такого места, такой сухой пустыни, земля была так красна, что казалось, будто она пропитана кровью. Для тех, кто жил там, эта пыль была дорога, как золото, они любили ее, как мы любили илистые почвы нашей страны отлива. Но, как мы ни старались, не могли обосноваться там: реки шумели в наших головах, приливы кипели в нашей крови. Наши отцы некогда ответили на призыв Гамильтона, они отвоевали поместье у приливов и отливов. Неужели то, что они сделали для других, мы не сможем сделать для самих себя? Ведь в бхатир деш[82] так много островов. Мы отправили людей вперед, и они нашли подходящее место, это большой пустой остров, именуемый Мориджапи. Долгие месяцы мы готовились, продали все, что имели. Но едва мы тронулись, полиция бросилась на нас. Они окружили поезда, поставили заслоны на дорогах, но мы все равно не хотели возвращаться — мы пошли пешком».

Я слушала их, и надежда расцветала в моем сердце, это мой народ, как я могла оставаться в стороне? Мы говорили на одном языке, мы были едины телом, их мечты не отличались от моих. Они тоже тосковали по илу нашей страны приливов, они тоже жаждали увидеть, как вода поднимается до своего предела. Если бы мы остались в Дханбаде, какое нас ждало будущее? Вся жизнь в тяжком труде в городе из ржавчины? Я собрала наши пожитки, одела Фокира, и, с Радженом в сердцах, мы вышли за порог.

Вот и все, Саар. Я рассказала вам свою историю. Вот так мы с Фокиром оказались на Мориджапи.

И мы замолчали, каждый наедине со своими мыслями, Кушум и Фокир, Хорен и я. Мысленным взором я видел, как они идут, тысячи людей, которые хотели лишь вновь погрузить руки в мягкий податливый ил страны отлива. Я видел, как они приближались, молодые и старые, ловкие и неуклюжие, со всей своей жизнью, поместившейся в узлах на их головах, и знал, что это о них говорил Поэт, когда сказал:

Поутру Фокир по-прежнему не проявлял стремления двигаться дальше, а Пия, со своей стороны, не видела причин торопить его, она рада была провести побольше времени с дельфинами.

Животные оставались в заводи все утро, до момента, когда вода начала подниматься. А затем вновь примерно в течение получаса они исчезли. Все произошло в точности так же, как накануне, за исключением времени начала прилива.

Оставалось выяснить, куда они отправились, когда покинули заводь, и Фокир, возможно, знал ответ. Посредством комбинации жестов Пия сумела донести до него мысль, что хочет проследить за дельфинами — возможно ли последовать за ними на лодке? Он с готовностью кивнул и быстро вытянул якорь.

Они вышли из заводи, когда прилив еще продолжался, и течение чуть добавило им скорости. Оставив позади Гарджонтолу, они вышли в мохону. Наблюдая с носа лодки, Пия видела, как окрестные острова с приливом постепенно погружаются под воду.

Глядя вперед в бинокль, она заметила пару плавников, довольно далеко по курсу. К тому моменту, как они пересекли мохону, плавники уже исчезли. Но Фокир, похоже, знал маршрут, потому что без колебаний свернул в узкую протоку, а затем в другую, еще более узкую. Вскоре он опустил весла и указал на берег. Оглядывая местность в бинокль, Пия увидела трех крокодилов — она пропустила их, потому что все внимание ее было сосредоточено на поверхности воды. Фокир, должно быть, видел их раньше, ровно на этом отрезке. Крокодилы лежали на виду, но покрытые коркой ила тела сливались с окружающей средой, так что оценить размеры было трудно. Один из них раскрыл пасть, и Пии показалось, что туда запросто поместится человек — примерно такого роста, как она.

Протока была относительно узкой, и будь прилив ниже, им пришлось бы пробираться почти вплотную к крокодилам, но вода стояла высоко, и рептилии оказались довольно далеко на берегу. Крокодилы никак не подали виду, что заметили приближение лодки, но чуть позже, когда Пия еще раз повернула бинокль в их сторону, она увидела только двух животных. Третий скользнул в воду, и вмятина в илистом берегу, оставшаяся от его тяжелого тела, уже начала затягиваться. За считаные минуты неровность сгладилась, и берег обрел прежнюю лакированную гладкость.

А потом Тутул невнятно вскрикнул и вытянул руку вперед. Пия повернула бинокль как раз вовремя, чтобы успеть засечь хвостовые плавники дельфина. Они почти мгновенно исчезли, и она досадовала на себя, что отвлеклась на крокодилов. Но минутой позже плавники появились опять, вертикально вытянувшись над водой, как будто животное стояло на голове. А потом рядом с первыми вынырнули еще две пары плавников, тоже торчком, и Пия узнала мать с детенышем, за которыми наблюдала раньше в заводи. Прилив создал десятки крошечных ручейков, которые тянулись вглубь берегов и островов. В одном из таких дельфины и охотились, добывая пропитание в канаве, определенно слишком мелкой даже для лодки Фокира.

Пия точно знала, что делают дельфины: они загнали стаю рыб на мелководье, и преследуемая добыча зарылась в ил в тщетной попытке ускользнуть от преследователей. А сейчас, прямо как кролики, выкапывающие морковку из грядок, дельфины выдергивали рыбу со дна реки.

Однажды на Иравади Пия уже наблюдала вариации на тему этой сцены. В ходе экспедиции она нашла время навестить двух рыбаков, живших в маленькой деревне к северу от Мандалая. Поездка состоялась по настоянию коллеги — цетолога, который утверждал, что эти двое покажут ей нечто, во что трудно поверить.

Рыбаками оказались мужчина средних лет и его сын-подросток. В одиннадцать утра вместе с Пией и переводчиком они вышли на реку в своей рыбацкой лодке. Лодка была примерно такого же размера, как у Фокира, но без навеса. Жара стояла такая невыносимая, что даже вода как будто впала в ступор, не показывая ни малейших признаков движения. Пия с облегчением выяснила, что плыть им недалеко. Метрах в двадцати от берега взрослый рыбак достал деревянную палку и начал колотить ею о борт лодки. Спустя несколько минут косой спинной плавник прорезал поверхность воды, а вскоре за ним еще несколько. Потом молодой парень подхватил рыболовную сеть и принялся греметь металлическими грузилами, привязанными к ее краю. Звук вынудил пару дельфинов отделиться от стаи. Пока остальные держались позади, эта пара приблизилась к лодке. В нескольких метрах от носа они начали плавать кругами, как будто бы гоняясь друг за другом. Рыбаки через переводчика объяснили, что дельфины загоняют стаю рыб к лодке.

Некоторое время рыбаки молча наблюдали за происходящим, а потом парнишка поднялся на ноги. Издав странный кулдыкающий крик, он раскрутил сеть над головой и забросил. Сеть опустилась прямо в центре периметра, который патрулировали дельфины. Как только сеть погрузилась, поверхность воды начала пениться. Маленькие серебристые рыбки выпрыгивали в воздух, а два дельфина-загонщика двигались все быстрее и быстрее все более суживающимися кругами. К ним присоединились остальные дельфины из стаи, они подлетали стремительными рывками, колотя по воде хвостами, чтобы загнать разбегающихся рыб обратно в сеть.

Рыбаки вытянули сеть, и подвижная серебряная масса выплеснулась и растеклась по палубе — словно пиньята взорвалась, выпустив облако мишуры. Дельфины меж тем праздновали собственную удачу. Опустившись на дно, сеть затолкала множество рыбы в мягкий ил, и сейчас дельфины могли свободно лакомиться этим подводным уловом. Они с аппетитом принялись за дело, резвясь в воде и образуя заросли из собственных вертикально вертящихся хвостов.

Пия оцепенела от восторга. Найдется ли более яркий пример симбиоза человеческих существ и популяции диких животных? Она не могла припомнить ни одного. Казалось, нет предела дару китообразных преподносить сюрпризы.

Снаружи бушевала буря, и речи не шло о том, чтобы попытаться вернуться на Лусибари той ночью.

— Саар, — вздохнул наконец Хорен, — думаю, нам придется сегодня спать здесь, на полу у Кушум.

— Тебе решать, Хорен, — сказал я. — Я сделаю, как ты скажешь.

Кушум сварила рис и приготовила несколько маленьких рыбешек, которых поймал Фокир. Мы поели, а потом Кушум постелила циновки для нас с Хореном в одном конце комнаты, а сама с Фокиром ушла спать в дальний угол. Ночью, когда шторм стих, я услышал, как дверь отворилась, и понял, что это Хорен пошел взглянуть, в порядке ли его лодка. Я провалился в беспокойный лихорадочный сон, беспрерывно ворочаясь.

— Саар, — услышал я голос Кушум, хотя лица ее не видел в темноте, — с вами все в порядке?

— Да, — отозвался я. — Все хорошо. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что вы кричали во сне.

Я почувствовал, как ее ладонь погладила мой лоб, и слезы навернулись на глаза.

— Просто ночные страхи старика, — выдавил я. — Но сейчас все нормально. Ступай к сыну. Засыпай.

Проснувшись утром, я обнаружил, что, как часто бывает после бури, на небе ни облачка. Остров и река были залиты ярким солнечным светом. Выйдя из хижины Кушум, я увидел рядом и другие постройки. Пройдя чуть дальше, заметил еще и еще дома, разбросанные по расчищенным полям. Там были хижины, лачуги и хибары, сооруженные из обычных для страны отлива материалов — ил, солома и бамбук, — однако здесь прослеживался некий порядок, жилища были расположены не случайным образом.

Чего я ожидал? Просто беспорядочной толпы людей, может, даже немытых, сгрудившихся в кучу? В конце концов, именно это и предполагает слово «беженцы». Но то, что я увидел, разительно отличалось от картины, которую я себе представлял. Повсюду проложены дорожки, бад — этот гарант островной жизни — был расширен, маленькие земельные наделы огорожены заборами, рыболовные сети развешаны на просушку. Мужчины и женщины сидели возле своих хижин, чинили сети и снаряжали лески для крабов кусочками наживки и косточек.

Какое трудолюбие! Какое усердие! А ведь прошло всего несколько недель с тех пор, как они прибыли сюда.

Вглядываясь в эти картины, я ощущал прилив странного пьянящего волнения, и вдруг меня осенило — я вижу рождение чего-то нового, чего-то доселе невиданного. Вот так, подумал я, чувствовал себя, наверное, Дэниэл Гамильтон, когда стоял на палубе своего судна и смотрел, как вырубают мангровые заросли на островах. Но между тем, что происходило на Моричджапи, и тем, что сделал Гамильтон, имелось одно существенное различие: здесь это не было проектом одного человека. Эта мечта была мечтой тех самых людей, которые пытались воплотить ее в реальность.

Я не мог сдвинуться с места. Я застыл на все еще мокрой тропинке, опираясь на свой зонт, а ветер трепал мою помятую дхоти. Я чувствовал, как что-то меняется внутри меня. Поразительно, как я, стареющий непрактичный книжник, директор школы, дожил до того, чтобы увидеть это — эксперимент, задуманный не теми, кто имеет образование и власть, но ровно теми, кто их лишен!

Я чувствовал, как сама жизнь наполняет мои вены. Отбросив зонтик, я запрокинул голову, открываясь ветру и солнцу. Как будто за ночь я отбросил прочь пустоту, которую так долго держал в руках.

В величайшем возбуждении я вернулся к дверям Кушум.

— Что случилось, Саар? — встревоженно спросила она. — Почему ваша одежда запачкана, а лицо покраснело? Где вы оставили свой зонт?

— Это все неважно, — нетерпеливо перебил я. — Скажи, кто здесь главный? Какой-то комитет? Есть какие-то руководители?

— Да, конечно. Но в чем дело?

— Я хочу встретиться с ними.

— Зачем, Саар?

— Потому что я хочу принять участие в том, что здесь происходит. Я хочу помочь.

— Саар, если вы этого желаете, кто я такая, чтобы возражать?

Остров, по ее словам, был разделен на кварталы. Люди, ответственные за каждый из кварталов, принимали решения и помогали организовать все необходимые мероприятия.

— Отведи меня к главе вашего квартала, — попросил я, и она проводила меня до дома неподалеку.

Главой квартала оказался деловитый энергичный мужчина — не романтичный мечтатель и не из тех, кто терпел бы посягательство на свое время, в его повадках я уловил эйфорическую сдержанность человека, который знает, что успех близок. Он, разумеется, был занят делом, но когда услышал, что я директор школы — хотя и выхожу вскоре на пенсию, — нашел время провести для меня экскурсию. Мы шли по свежерасчищенным дорожкам, и он показывал, что было сделано за те недели, что они тут находятся. Я был поражен не только тем, что они построили, но сколько внимания уделено созданию институтов. Они учредили собственное правительство и провели перепись населения — на острове уже сейчас жили около тридцати тысяч человек — и оставалось еще много свободного места. Остров разделили на пять зон, и каждой семье поселенцев выделили пять акров земли. Однако они вполне благоразумно признавали, что их затея не достигнет успеха, если не получит поддержку соседей с окрестных островов. Имея это в виду, они выделили четверть острова для людей из других районов страны отлива. Сотни семей ринулись сюда.

В финале нашего короткого тура я пожал руку своему гиду:

— Судьба на вашей стороне, товарищ.

Он улыбнулся:

— Но все же нам не справиться без помощи.

Сразу стало ясно, что он обдумывал разные варианты, чем я мог быть ему полезен. Это произвело на меня впечатление. Хороший знак, подумал я, что он направляет мысли в практическое русло.

— Я хочу помочь, — сказал я. — Скажите, что я могу сделать.

— Посмотрим, — ответил он. — В настоящий момент для нас важнее всего привлечь общественное мнение, надавить на правительство, чтобы нас оставили в покое. Они распространяют слухи, будто мы разрушаем это место; хотят, чтобы люди считали нас бандитами, силой захватившими этот остров. Нам нужно, чтобы люди знали, чем именно мы занимаемся и почему оказались здесь. Нам нужно рассказать миру обо всем, что мы сделали и чего достигли. Можете помочь нам в этом? У вас есть связи с прессой в Калькутте?

Я не осуждал его за такое ко мне отношение — мне казалось, он был прав, используя подобный подход.

— Было время, — виновато признался я, — когда я знал людей из прессы. Но сейчас уже нет.

— Тогда вы знаете кого-нибудь влиятельного? Полиция? Лесной департамент? Политики?

— Увы, нет. Никого.

— Тогда что вы можете для нас сделать? — с растущим раздражением вопросил он. — Чем можете быть полезны?

И вправду, какая от меня была польза? В этом мире есть люди, которые на самом деле полезны, которые ведут полезную жизнь. Нилима, к примеру. Но школьный учитель вроде меня?

— Есть только одна вещь на свете, которую я умею делать, — сказал я. — Учить.

— Учить? — Я видел, что он изо всех сил старается сдержать улыбку. — Чему вы могли бы учить здесь?

— Я мог бы рассказать вашим детям о месте, куда вы пришли, — о земле отлива. У меня есть время, скоро я выхожу на пенсию.

Он сразу потерял интерес ко мне.

— У наших детей нет времени на ерунду, — заявил он. — Большинство из них вынуждены помогать своим семьям добывать пропитание. — Потом, еще немного подумав, он добавил: — Однако, если вы сможете найти учеников, желающих учиться, с чего бы мне мешать вам? Ваше дело — учите всех, кого хотите.

Торжествующий, я вернулся к Кушум и рассказал ей о случившемся.

Откровенно встревоженная, она спросила:

— Но кого вы будете учить, Саар?

— Ну как — твоего сына, Фокира. Должны же быть и другие ребятишки вроде него. Разве нет? — Увидев сомнение на ее лице, я добавил, почти умоляюще: — Это не каждый день. Может, только по чуть-чуть, раз в неделю. Я буду приезжать с Лусибари.

— Но, Саар, Фокир не умеет ни читать, ни писать, как и многие из здешних детей. Чему вы будете учить их?

Я не задумывался над этим вопросом, но ответ явился мгновенно.

— Кушум, — сказал я, — я научу их мечтать.

Пока дельфины и детеныш кормились, Фокир изо всех сил старался удержать лодку в соседней протоке. Течение здесь было быстрое, и он постоянно разворачивал лодку, чтобы Пия не упускала дельфинов из виду. Даже в отсутствие ветра поверхность воды была так густо покрыта рябью и водоворотами, что казалось, будто она кипит.

Заполнив шесть листов данными, Пия решила измерить глубину. Она сидела на носу, как обычно, пока Фокир по центру лодки быстро поворачивался то влево, то вправо, поочередно опуская весла по разные стороны. Он случайно поднял взгляд ровно в тот момент, когда Пия опускала свой эхолот в воду. Глаза его блеснули, он издал крик, от которого она застыла, запястье ее осталось погруженным в воду. Втянув весло в лодку, Фокир метнулся к Пии, бросился вперед, отчаянно ухватив ее за запястье. Пия опрокинулась навзничь, рука ее вылетела из воды, катапультируя эхолот за борт.

Внезапно вода вскипела, и пара огромных челюстей возникла из реки, прорвав поверхность воды ровно там, где мгновением раньше было запястье Пии. Краем глаза Пия увидела, как два ряда зубов клацнули, завершая вращательное движение, нацелившись на ее все еще вытянутую вперед руку, они пронеслись так близко, что твердый конец морды задел ее локоть, а брызги из ноздрей окропили предплечье. Секундой позже лодка содрогнулась от могучего подводного удара — такой силы, что вода из трюма, из недр судна, выплеснулась наружу. Раздался скрежет, и лодка накренилась под таким углом, что, казалось, неизбежно перевернется. Планшет, лежавший у ног Пии, соскользнул в воду, фанерные планки, покрывавшие палубу, посыпались, как падающие костяшки домино.

Тутул, сидевший в тени навеса, свернулся в клубок и перекатился вперед, чтобы восстановить равновесие. Лодка, подняв завесу воды, выровнялась с глухим стуком. Мгновением позже раздался еще один удар по днищу, где-то ближе к корме. Лодку бешено раскачивало. Фокир поднялся на колени и ухватил одно из весел. Подняв его над головой, он повернул весло, превращая лопасть в топор, и с силой опустил его в воду. Весло врезалось в голову крокодила, как раз когда тот выныривал для следующей атаки, и удар был такой силы, что разверстая пасть захлопнулась. Весло сломалось, и обломок заскользил по поверхности воды. Вода вновь забурлила, рептилия отступала, на какой-то миг призрачный контур туши застыл, словно отпечатанный на поверхности, и Пия увидела, что крокодил был размером почти с лодку.

Тем временем Фокир опустился на корточки и вытащил запасное весло. Течение уже отнесло лодку на несколько сотен метров от протоки, где кормились дельфины. Фокир навалился на весла, ведя лодку из одной протоки в другую, увеличивая расстояние.

Минут через двадцать яростной гребли они вошли в залив, далеко врезавшийся в густо поросший лесом остров. Фокир не останавливался, пока они не добрались до места, где лодка была надежно укрыта от течений основного русла. Здесь, бросив якорь, он стянул насквозь промокшую футболку и взял гамчу, чтобы стереть пот, заливавший его грудь.

Переведя дух, он взглянул на Пию и спросил:

— Лусибари?

Пия была только рада согласиться.

— Да, — сказала она. — Поехали в Лусибари. Пора.

Я думал, что по пути в Лусибари мое лицо утратит румянец, обретенный на Мориджапи, свежий речной воздух остудит кожу, а покачивание лодки Хорена успокоит сердцебиение. Но нет, ровно наоборот. С каждым поворотом передо мной словно открывался новый пейзаж, я не мог усидеть на месте. Я убрал зонт и встал, раскинув руки, словно обнимая ветер. Мое дхоти стало парусом, а я — мачтой, тянущей лодку к горизонту.

— Саар, — закричал Хорен, — сядьте! Лодка перевернется, вы свалитесь!

— Хорен, ты лучший из лодочников. Ты сумеешь удержать нас на плаву.

— Саар, — удивился Хорен, — что с вами сегодня такое? Вы не похожи на прежнего себя.

— Ты прав, Хорен. Я больше не тот, что раньше. И в этом повинен ты.

— Как это, Саар?

— Разве не ты привез меня на Мориджапи?

— Нет, Саар. Это все буря.

Он всегда такой скромный, наш Хорен.

— Ладно. Тогда виновата буря, — рассмеялся я. — Это буря показала мне, что человек может преобразиться, даже уйдя на пенсию, что он может начать сначала.

— Начать что, Саар?

— Начать новую жизнь, Хорен, новую жизнь. В следующий раз, когда мы приплывем на Мориджапи, меня будут ждать мои ученики. И я буду учить их, как никогда раньше не учил.

— И чему вы будете их учить, Саар? Что это будет за урок?

— Что ж, я расскажу им о…

А о чем, в самом деле, я им расскажу? Опытный мореход Хорен сумел-таки ослабить ветер, дувший в мои паруса.

Я сел на место. Этот вопрос следовало тщательно обдумать.

Начну, решил я, с волшебных сказок вроде тех, к которым привыкли дети. «Скажите мне, дети, — начну я. — что общего у наших старых мифов и геологии?» Это должно их заинтересовать. Они наморщат лбы, озадаченно поразмышляют над моим вопросом пару минут, а потом сдадутся: «Расскажите, Саар».

«Богини, дети, — торжествующе объявлю я, — разве вы не видите? Богини — вот что у них общего».

Они начнут переглядываться и перешептываться. «Он что, шутит? Это шутка». И вскоре раздастся тихий робкий голосок: «Но, Саар, что вы имеете в виду?»

«Подумайте, — скажу я, — и поймете. Не только богини — между мифом и геологией гораздо больше общего. Взгляните на величину их героев, какие они громадные, с одной стороны — небесные божества, а с другой — титанические колебания самой Земли, и те и другие сверхъестественны и загадочны и одинаково несоразмерны человеку. Затем — сюжеты, которые в обоих случаях закручиваются, так что каждый эпизод одновременно становится началом и концом, и каждое следствие ведет к другим. А еще, конечно, масштабы времени — юги и эпохи, Кали-юга и Четвертичный период. И все же — обратите внимание! — эти огромные промежутки времени сжимаются, чтобы дать возможность рассказать историю».

«Как это, Саар, как? Расскажите нам одну из этих историй».

И тут я и начну.

Может быть, я начну с истории Вишну, с его воплощения в образе божественного карлика, измеряющего вселенную тремя гигантскими шагами; я расскажу им об оплошности бога, о том, как сломанный ноготь большого пальца его ноги оставил крошечную царапину на ткани творения. Именно эта дырочка, сказал бы я, стала источником бессмертной и вечной Ганги, которая течет с небес, смывая грехи вселенной, — это и был тот поток, что станет величайшей из всех земных рек.

«Ганга? Величайшая из всех рек?» Они бы вскочили на ноги, взбудораженные моими лукавыми формулировками. «Но, Саар, многие реки длиннее нашей Ганги: Нил, Амазонка, Миссисипи, Янцзы».

И тогда я извлек бы свое тайное сокровище, подарок, присланный бывшим учеником, — карту морского дна, составленную геологами. На перевернутом рельефе этой карты они увидели бы своими глазами, что Ганга не заканчивается после впадения в Бенгальский залив. Она соединяется с Брахмапутрой, вымывая длинное, отчетливо обозначенное русло по дну залива. Карта открыла бы им то, что обычно скрыто под водой, то есть что русло этой подводной реки значительно превышает длину ее сухопутного русла.

«Смотрите, друзья, смотрите, — скажу я. — Эта карта показывает, что в геологии, как и в мифах, есть видимая Ганга и скрытая Ганга, одна течет по земле, а другая — под водой. Соедините их вместе — и вы получите величайшую из рек планеты».

А в продолжение, решил я, расскажу им историю греческой богини, которая была матерью Ганги. Я перенесу их в давнее-давнее геологическое прошлое и покажу, что там, где ныне течет Ганга, раньше тянулась береговая линия, отмечавшая южную оконечность Азиатского континента. Индия тогда была далеко-далеко, в другом полушарии. Она была соединена с Австралией и Антарктидой. Я покажу им море и расскажу о его названии — Тетис, в греческой мифологии так звали богиню, жену Океана. Тогда не было ни Гималаев, ни священных рек — Джамуны, Ганги, Сарасвати, Брахмапутры. А поскольку не было рек, то не было ни дельты, ни поймы, ни ила, ни мангровых лесов — иными словами, не было никакой Бенгалии. Зеленое побережье Тамил-Наду и Андхра-Прадеш представляло собой замерзшую пустыню, покрытую льдами глубиной в шестьдесят метров. Там, где ныне пролегает южный берег Ганги, простирался ледяной пляж, плавно спускавшийся к водам ныне исчезнувшего моря Тетис.

Я покажу им, как это произошло, когда сто сорок миллионов лет назад Индия внезапно отделилась и начала движение к северу от Антарктиды. Они увидят, как их субконтинент двигался со скоростью, которой прежде не достигал ни один материк; увидят, как его вес вызвал подъем Гималаев; увидят, как возникает Ганга, подобно ручью на вздымающемся холме. Перед их глазами возникнет картина того, как по мере продвижения Индии Тетис сжимается, как становится все тоньше и тоньше. Они увидят, как Тетис иссыхает и два континента в конце концов сталкиваются ценой исчезновения материнского океана; они увидят гибель Тетис, но не прольют слез, ибо увидят также рождение двух рек, в которых сохранится память о ней, двух ее детей-близнецов — Синдху и Ганги.

«А вы знаете, как можно доказать, что Синдху и Ганга были прежде едины?»

«Как, Саар?»

«Потому что существует шушу́к — речной дельфин. Это морское создание было наследием, оставленным близнецам их матерью, Тетис. Реки взрастили его и сделали своим. Нигде больше в мире не найти, кроме как в реках-близнецах, Ганге и Синдху».

А если внимание их начнет рассеиваться, я расскажу им, в конце, историю любви, расскажу о царе по имени Шантану и о том, как на берегах великой реки он заметил женщину ослепительной красоты. Это была, конечно, не кто иная, как сама Ганга, но царь не подозревал об этом. На берегах рек даже самые сдержанные мужчины теряют голову. Царь Шантану влюбился безоглядно, безумно, он пообещал речной богине, что подарит ей все, чего та пожелает, и даже если она решит утопить собственных детей, он не станет ей препятствовать.

Один-единственный миг у реки, наполненный любовью, — и вот уже начинается па́рва[84] Махабхараты.

Почему школьный учитель должен отрицать то, что признают даже древние создатели мифов? Любовь течет в глубинах рек.

″Дети, вот он, урок, услышьте его в словах Поэта:

Вначале, пока течение было встречным, а Фокир греб в одиночку, они продвигались мучительно медленно. Пия не удивилась, когда спустя полчаса, проверив положение лодки по навигатору, обнаружила, что они проплыли всего три километра. Тогда ей с опозданием пришло в голову, что у Фокира, наверное, найдется еще пара весел. Жестами задав вопрос, она с радостью убедилась, что права: весла хранились прямо под ногами, в трюме.

Весла были такой же грубой работы, что и сама лодка, — два продолговатых куска дерева, небрежно приколоченных к паре обрезанных мангровых веток. Уключин по бортам не было, и рукоятки приходилось вставлять в небольшие деревянные выступы. Когда Пия опустила весла в воду, течение закрутило их и едва не вырвало из рук. Ей потребовалось время, чтобы приноровиться, но с двумя гребцами дело пошло сноровистей.

Через пару часов у Пии на ладонях вздулись волдыри, лицо и шея стали мраморными от соли. Ближе к закату она подняла весла и решилась спросить, сколько еще до места назначения.

— Лусибари?

Фокир греб почти без перерыва с самого утра, но она не замечала ни единого признака усталости. Ненадолго прервавшись, чтобы глянуть через плечо, он указал на язык земли, едва различимый вдали, безлесая береговая линия отличала его от других островов поблизости. Отрадно было наконец увидеть конечную цель, но Пия знала, что пройдет еще достаточно времени, прежде чем они достигнут острова.

К тому моменту, как они причалили, солнце уже давно село и все погрузилось в темноту. Фокир подхватил один из ее рюкзаков, она взяла другой, и они гуськом двинулись во тьме. Тутул шел первым, за ним Фокир. Все внимание Пии было сосредоточено на том, чтобы не упустить их из виду, и она не замечала ничего вокруг, пока Фокир внезапно не остановился и не вытянул руку, указывая на что-то.

— Машима, — сказал он, и Пия с трудом разглядела лестницу, ведущую к закрытой двери.

Это то самое место? Пия растерялась, не зная, что делать дальше, когда Фокир снял с плеча рюкзак и протянул ей. Потом они с мальчиком оба чуть отступили — Фокир с уловом крабов, завернутых в кусок сети, а Тутул с узлом вещей на голове. Фокир опять махнул рукой в сторону двери, и Пия поняла, что сейчас они развернутся и уйдут, оставив ее одну. Внезапно ее охватила паника.

— Постойте! — воскликнула она. — Куда вы идете?

Она воображала множество вариантов, но не этот — что они просто уйдут, не сказав ни слова, даже не попрощавшись. А еще ей не приходило в голову, что такая перспектива породит в ней столь сильное чувство оставленности.

— Подождите. Всего минутку.

Где-то вдалеке включился генератор, и из ближайшего окна хлынул поток света. Глаза Пии отвыкли от электрического освещения, на мгновение она будто ослепла и зажмурилась, а когда вновь открыла глаза, Фокир и Тутул исчезли.

Она вспомнила, что ничего не заплатила Фокиру за то, что доставил ее сюда. Как теперь отыскать его? Она не знала, где он живет, — не знала даже его полного имени. Сложив ладони рупором, она прокричала в темноту:

— Фокир!

— Ке?[86] — отозвался женский голос откуда-то сзади. Двери распахнулась, и Пия оказалась лицом к лицу с маленькой пожилой женщиной в очках с золотой оправой. — Ке?

Взяв себя в руки, Пия поднялась по ступеням.

— Пожалуйста, извините меня. Я не знаю, туда ли я пришла. Я ищу Машиму, — проговорила она торопливо, не зная, поймут ли ее.

Последовал неловкий момент, в течение которого Пия чувствовала, что ее пристально рассматривают. Очки в золотой оправе приподнялись и опустились, женщина изучала ее покрытое солью лицо и заляпанные грязью хлопковые штаны. Затем, к своему глубочайшему облегчению, Пия услышала мягкий, мелодичный английский:

— Вы пришли по адресу. Но скажите — кто вы? Мы знакомы?

— Нет, — ответила Пия. — Вы меня не знаете. Меня зовут Пияли Рой. Я познакомилась в поезде с вашим племянником.

— Канаи?

— Да. Канаи. Он пригласил меня в гости.

— О, так входите же. Канаи вот-вот спустится. — Она отступила в сторону, пропуская Пию в дом. — Как вы нашли дорогу? Вы ведь наверняка прибыли не в одиночку?

— Нет. Сама я никогда бы вас не нашла.

— Тогда кто привел вас? Я никого не видела.

— Они удалились, едва вы открыли дверь…

Прежде чем Пия успела продолжить, в дверях появился Канаи, удивленно прищурился:

— Пия? Вы?

— Да, она самая.

— То есть вы все-таки решились?

— Совершенно верно.

— Отлично! — Канаи широко улыбнулся. Он не ожидал увидеть ее так скоро и был польщен и рад, это казалось хорошим предзнаменованием. — Итак, поездка, похоже, выдалась насыщенная. — Он оглядел ее с головы до ног. — Но как вы добрались сюда?

— На лодке.

— На лодке?

— Да. Видите ли, вскоре после нашей встречи со мной случилась неприятность.

В нескольких фразах Пия рассказала о событиях, которые привели к ее падению с катера.

— А потом рыбак прыгнул за мной в воду — не знаю, что было бы, если бы не он. Я наглоталась воды, но он сумел втащить меня в лодку. После этого я решила, что возвращаться на катер к этому инспектору небезопасно, поэтому воспользовалась случаем и спросила рыбака, знает ли он Машиму. Оказалось, знает. Я предложила заплатить ему, если он доставит меня на Лусибари. Мы добрались бы раньше, но задержали неожиданные встречи.

— С кем?

— Сначала мы повстречали дельфинов, — сказала Пия, — а этим утром повздорили с крокодилами.

— Господи! — ахнула Нилима. — Никто не пострадал, надеюсь.

— Нет. Но вполне мог. Он отбивался веслом — это было невероятно.

— Боже правый! И кто этот человек? Он назвал свое имя?

— Конечно. Его зовут Фокир.

— Фокир? — воскликнула Нилима. — Вы случайно не про Фокира Мондола?

— Он не назвал своей фамилии.

— С ним был маленький мальчик?

— Да, Тутул.

— Это он. — Нилима устремила взгляд на Канаи: — Так вот где он пропадал.

— Его искали?

— Да, — ответил Канаи. — Жена Фокира, Мойна, работает здесь в больнице, и она с ума сходила от беспокойства.

— О, — огорчилась Пия. — Это, наверное, моя вина. Это я задержала его.

— Что ж, — Нилима поджала губы, — раз уж теперь они вернулись, то ничего страшного.

— Надеюсь, что так, — сказала Пия. — Мне жаль, что из-за меня у него такие неприятности. Знаете, он ведь спас мне жизнь. И не только — он привел меня к заводи с дельфинами.

— Неужели? — удивился Канаи. — Но откуда он узнал, что вы ищете дельфинов?

— Я показала ему картинку, на карточке. И этого оказалось достаточно. Он привез меня прямо к дельфинам. В каком-то смысле падение с катера было самой большой удачей, которая могла случиться, самостоятельно я бы никогда дельфинов не отыскала. Мне обязательно нужно еще раз с ним увидеться. Во-первых, я должна ему заплатить.

— Насчет этого не беспокойтесь, — сказала Нилима. — Они живут рядом, в квартале фонда. Завтра утром Канаи вас проводит.

Пия повернулась к Канаи:

— Было бы здорово, если бы вы смогли.

— Конечно, смогу, — заверил Канаи. — Но это подождет до утра. А пока нам нужно устроить вас, чтобы вы могли переодеться и отдохнуть.

Пия не задумывалась, что будет дальше, и теперь, когда эйфория от удачи с дельфинами начала угасать, она ощутила, как наваливается усталость.

— Устроить? Но где?

— Здесь, — сказал Канаи. — Точнее, наверху.

Ей стало неловко, что он подумал, будто она с самого начала рассчитывала остановиться у него.

— А здесь есть какие-нибудь отели?

— Боюсь, что нет, — ответила Нилима. — Но наверху у нас хостел, и три комнаты там пустуют. Можете смело занять одну из них. В хостеле нет никого, кроме Канаи. А если он будет вам мешать, просто спуститесь и пожалуйтесь мне.

Пия улыбнулась:

— Не волнуйтесь, я умею постоять за себя.

Пия была рада, что приглашение исходило от Машимы, его отчего-то легче было принять.

— Спасибо вам. Мне очень нужно хорошенько выспаться. Вы уверены, что я не помешаю, если задержусь на пару дней?

— Оставайтесь сколько пожелаете, — сказала Нилима. — Канаи вам все покажет.

— Пойдемте. — Канаи взял ее рюкзак. — Сюда.

Он повел ее наверх и, показав кухню и ванную, отпер дверь и включил неоновую лампу. Комната ничем не отличалась от его собственной — те же две узкие кровати, накрытые москитными сетками. Заштукатуренные цементные стены в пятнах сырости и трещинах, оставленных последним муссоном. В дальней стене зарешеченное окно, из которого открывался вид на рисовые поля, примыкавшие к территории Фонда Бадабон.

— Годится? — спросил Канаи, опуская рюкзак на кровать.

Пия огляделась. Скромная комната была довольно уютной: простыни чистые, в изножье кровати лежало аккуратно сложенное полотенце, у окна стоял письменный стол и стул с прямой спинкой. Дверь, как она с радостью отметила, изнутри закрывалась на прочный засов.

— Это больше, чем я ожидала, — призналась Пия. — Огромное спасибо.

— Не нужно меня благодарить, — качнул головой Канаи. — Хорошо, что вы здесь. Мне было немного одиноко.

Пия не знала, как реагировать, потому неопределенно улыбнулась.

— В общем, оставляю вас, располагайтесь, — сказал Канаи. — Я буду наверху, в кабинете дяди. Стучите, если что-нибудь понадобится.

Любой повод вернуться на Мориджапи сгодился бы, но ни один не мог быть лучше того, что предложил мне Хорен. Я же тем временем устраивал поступление его сына и потому часто натыкался на него неподалеку от школы.

— Саар, — сказал как-то раз Хорен, — у меня есть новости с Мориджапи. Там будет большой праздник. Кушум сказала, вам нужно приехать.

— Праздник? — изумился я. — Что за праздник?

— Они пригласили много людей из Колкаты — писателей, ученых, журналистов. Хотят рассказать им про остров и про все, чего они достигли.

Это все объясняло — и вновь меня поразила деловая хватка руководства поселенцев. Очевидно, они решили, что лучшая защита — заручиться поддержкой общественного мнения, и это должно было стать шагом в нужном направлении. Разумеется, мне необходимо ехать. Хорен сказал, что мы отправляемся утром, и я ответил, что буду готов.

Когда я вернулся домой, Нилима только глянула на меня и тут же спросила:

— Что случилось? С чего это у тебя такое лицо?

Почему я до сих пор никогда не говорил с Нилимой о Мориджапи? Наверное, в глубине души я знал, что она не разделит мой энтузиазм; возможно, я знал, что она расценит мой восторг по поводу их проектов как предательство ее собственных усилий в Лусибари. В любом случае, мои опасения вскоре подтвердились. Я описал, как мог, драму прибытия поселенцев, рассказал о мытарствах, которые привели их из ссылки в Центральной Индии на окраины страны приливов, объяснил их планы, их программу построения нового будущего для себя, их решимость создать новую землю, на которой они смогут жить.

К моему удивлению, выяснилось, что она уже знала о беженцах и их появлении, — она слышала об этом в Колкате, от чиновников и политиков. Правительство, сказала она, считает этих людей незаконными поселенцами, самовольно захватывающими земли, у них будут неприятности, им не позволят остаться.

— Нирмол, — сказала она, — я не хочу, чтобы ты туда ехал. Я не имею ничего против поселенцев, я просто не хочу, чтобы тебе угрожала опасность.

В тот момент я с глубочайшей печалью осознал, что отныне мои отношения с Мориджапи будут осуществляться втайне. Я собирался рассказать ей о завтрашнем празднике, но теперь решил промолчать. Зная Нилиму, я был уверен, что она нашла бы способ помешать мне.

Однако я бы не солгал, если бы она не принялась расспрашивать. Она увидела, как я укладываю джхола, и спросила, куда я собрался.

— Да, завтра утром уезжаю. — И я выдумал историю про посещение школы в Моллакхали.

Я знал, что Нилима мне не поверила, потому что она пристально посмотрела мне в глаза и спросила:

— И с кем же ты едешь?

— С Хореном.

— Вот как? С Хореном? — И одной только интонации было достаточно, чтобы я начал опасаться за безопасность своего секрета.

Так было посеяно семя недоверия между нами.

Но на праздник я поехал — и это оказался один из самых странных дней в моей жизни. Как будто накануне выхода на пенсию мне представилась возможность увидеть ту жизнь, которую я мог бы прожить, если бы остался в Колкате. Гости, которых привезли из города, были ровно теми людьми, которых я знал, — журналисты, фотографы, известные писатели, среди них были писатель Шуни́л Го́нгопа́дхай[87] и журналист Джоти́рмой До́тту[88]. Некоторых я даже узнал, потому что был знаком с ними в университете. Один из них — в те времена мы звали его Хокон — когда-то был мне другом и товарищем. Я издалека наблюдал за ним, восхищаясь тем, как прекрасно он выглядит, как сияет его гладкое лицо, как отливают иссиня-черным его волосы. Мог бы таким быть и я, останься там, живя литературной жизнью?

Я осознал, как никогда прежде, все свои невысказанные сожаления.

Я держался позади, следуя в отдалении, пока руководители поселенцев проводили для гостей экскурсию по острову. Там было что показать — даже за то короткое время, что я отсутствовал, появилось множество новшеств и улучшений. Построены солеварни, вырыты колодцы, устроены запруды для разведения рыбы, открылась пекарня, появились лодочные мастерские, гончарная мастерская и кузница; одни люди мастерили лодки, в то время как другие плели сети и снасти для ловли крабов. Возникли маленькие рынки, где продавались самые разнообразные товары. И все это всего за несколько месяцев! Это было поразительное зрелище — как будто целая цивилизация внезапно проросла из грязи.

А потом начался пир, устроенный в старинных традициях и искусно оформленный, на земле расстелили банановые листья, а гости расселись в тени шелестящих деревьев. Среди тех, кто подавал еду, я заметил Кушум, которая показала мне громадные де́кчи[89], в которых готовилась еда. Там были гигантские креветки, и го́лда, и ба́гда, и фантастическое разнообразие рыбы: те́нгра, или́ш, па́рше, пу́ти, бе́тки, ру́и, чи́тол.

Я был поражен. Зная, что многие поселенцы голодали, я не мог понять, откуда взялось такое изобилие.

— Откуда это все? — спросил я у Кушум.

— Каждый принес что мог, — рассказала она. — Но покупать особо ничего не пришлось — только рис. Остальное дала река. Вчера мы все вышли с сетями и удочками, даже дети. — Она с гордостью показала на па́рше: — Фокир сегодня утром шесть штук таких поймал.

Мое восхищение было безграничным. Найдется ли лучший способ завоевать сердца этих горожан, чем накормить их свежевыловленной рыбой? Как же хорошо эти поселенцы знают своих гостей!

Кушум уговаривала меня начать уже обедать. Но я не мог заставить себя сесть с гостями — я был не из их числа.

— Нет, Кушум, — отказался я. — Лучше накормите тех, кто может разнести весть. Эта еда драгоценна, не стоит тратить ее на меня.

Я укрылся в тени деревьев, и время от времени то Фокир, то Кушум приносили мне несколько кусочков, завернутых в банановый лист.

Вскоре стало очевидно, что мероприятие выполнило свою задачу: гости, несомненно, были под впечатлением. Прозвучали речи, восхваляющие достижения поселенцев. Все единодушно сошлись во мнении, что значение Мориджапи простирается далеко за пределы самого острова. Возможно ли, что на Мориджапи были посеяны семена того, что могло стать если не нацией далитов, то, по крайней мере, безопасным убежищем, местом истинной свободы для самых угнетенных людей этой страны?

Когда день почти завершился, я подошел к Хокону, писателю, с которым некогда был знаком, и молча встал так, чтобы он меня заметил. Он глянул в мою сторону, не узнавая, и продолжил беседу с кем-то. Подождав, я тронул его за локоть:

— Эйдже́[90]. Эй, Хокон?

Его покоробило, что незнакомец обращается к нему столь фамильярно.

— А кто, мошай[91], ты такой? — раздраженно спросил он.

Когда же я сказал, кто я такой, рот его открылся, а язык затрепетал внутри, как пойманная рыба.

— Ты? — выговорил он наконец. — Ты?

— Да. Это я.

— О тебе так давно ничего не слышно, все думали…

— Что я умер? Как видишь, нет.

Едва не брякнув «а было бы лучше», он оборвал себя.

— Но чем ты занимался все эти годы? Где ты был?

Я почувствовал себя так, словно меня призвали оправдать итог моего существования, отчитаться за годы, проведенные в Лусибари.

Но то, что я смог сказать в ответ, прозвучало очень скромно:

— Я работал учителем в деревне недалеко отсюда.

— Но ты пишешь?

Я пожал плечами. Что тут скажешь?

— Хорошо, что я перестал, — сказал я. — Моя работа была бы посрамлена твоей.

Писатели! Как они любят лесть. Он обнял меня за плечи, отвел в сторонку и, снисходительно понизив голос, как мог бы говорить старший брат с младшим, спросил:

— Ну, Нирмол, расскажи мне, как это ты оказался связан с этими поселенцами?

— Я знаком с парой из них, — признался я. — Сейчас вот выхожу на пенсию и подумываю преподавать здесь.

— Здесь? — недоверчиво переспросил он. — Но проблема в том, что им, скорее всего, не позволят остаться.

— Но они уже тут живут, — возразил я, — как их можно теперь выгнать? Это грозит кровопролитием.

Он рассмеялся.

— Дружище, неужели ты забыл, как мы говаривали в прежние времена?

— И как же?

— Нельзя сделать омлет, не разбив яиц.

Он смеялся циничным смехом человека, который, никогда не веря в идеалы, что некогда исповедовал, воображает, будто никто другой тоже в них не верил. Велико было искушение сказать ему, что я о нем думаю, но вдруг меня с невероятной силой поразила мысль, что у меня нет права на самодовольство. Нилима — вот она добилась многого. А что сделал я? В чем был труд моей жизни? Я пытался найти ответ, но ничего не приходило на ум.

Сейчас уже близится вечер, и Хорен с Кушум пошли проверить, не удастся ли поймать рыбу. Фокир сидит рядом с крабовой снастью, которая в стране отлива называется дон, а я наблюдаю за тем, как он с ней возится, и сердце мое переполнено. Так много хочется сказать, так много всего в голове, так много останется невысказанным. О, эти потерянные годы, утраченное время. Я думаю о Рильке, который годами не писал ни слова, а затем в замке, осажденном морем, за несколько недель создал «Дуинские элегии». Даже молчание может быть подготовкой. Минуты бегут, и мне кажется, что всякий предмет в стране отлива я вижу с ослепительной яркостью и четкостью. Я хочу сказать Фокиру: «А ты знаешь, что в каждом доне тысяча кусочков наживки, привязанных на расстоянии трех вытянутых рук друг от друга? Что таким образом каждая снасть равна длине трех тысяч рук?»

Можно ли прославлять этот мир лучшим образом, чем так, как желал бы Поэт, говоря о гончарах и такелажниках, призывая:

Приняв душ, Пия рухнула на стул у окна и поняла, что встать уже не сможет. После того как несколько дней приходилось сидеть на корточках или прямо на палубе, было странно ощутить опору за спиной и иметь возможность свободно болтать ногами, не опасаясь опрокинуться. Тело ее все еще хранило ритм покачивания лодки, а в ушах все еще стоял шелест ветра в мангровых зарослях.

Чувство возвращения на лодку внезапно вернуло и тот ужас, что она испытала утром. Все произошло так недавно, что ощущения словно до сих пор присутствовали, необработанные, в ее сознании — они пока не были поглощены памятью. Она вновь увидела резко дернувшуюся голову рептилии, когда челюсти сомкнулись над тем местом, где было ее запястье, как будто тварь была абсолютно уверена, что ухватила руку, и уже начала движение, которое должно было утянуть Пию из лодки в воду. Пия представила, как ее рывком увлекает в глубину, и краткий миг облегчения, прежде чем челюсти клацнули бы вновь, смыкаясь вокруг ее талии, утаскивая в те текучие мерцающие глубины, где солнечный свет теряет направление и где нет ни верха, ни низа. Она вспомнила свою панику при падении с катера, и это заставило подумать о мертвящем ужасе, который сопровождает осознание того, что ты в ловушке, из которой нет выхода. Эти образы, накладывающиеся друг на друга, создали монтаж такой яркости, что руки Пии начали подрагивать. И сейчас, в отсутствие Фокира, приключение казалось гораздо более пугающим, чем в тот момент.

Она с усилием выпрямилась и посмотрела в окно. Луна еще не взошла, вокруг царила темнота. Пия не видела почти ничего, кроме очертаний нескольких кокосовых пальм, а за ними — бороздчатая пустота, напоминающая сжатое поле. Затем она расслышала звуки бенгальской речи, доносившиеся из передней части дома, — женский голос контрапунктом глубокому баритону Канаи.

Пия заставила себя встать и сойти вниз. Канаи стоял в дверях с лампой в руке, беседуя с женщиной в красном сари. Женщина стояла боком к Пии, но обернулась через плечо, когда та подошла ближе, и лицо ее внезапно осветила лампа Канаи. Она была с Пией примерно одного возраста, плотного сложения, с крупным ртом и большими блестящими глазами. Между бровей у нее был нанесен красный бинди, и полоска киновари тянулась, словно рана, по пробору в ее блестящих черных волосах.

— А, вот и вы, Пия! — воскликнул по-английски Канаи, и по преувеличенному воодушевлению в его голосе Пия догадалась, что разговор шел о ней.

Женщина окинула ее спокойным и ясным взглядом, и у Пии создалось отчетливое впечатление, что ее опознали и оценили. Затем, с резкостью не менее тревожной, чем откровенность ее взгляда, женщина отвернулась. Вручив Канаи стопку металлических судков, она спустилась по ступеням и растворилась в ночи.

— Кто это был? — спросила Пия.

— А я вам не сказал? Это Мойна, жена Фокира.

— О? — Мойна настолько не походила на ту жену, которую она себе воображала, что Пии потребовалось некоторое время, чтобы это осознать. Чуть погодя она пробормотала: — Мне следовало догадаться.

— Догадаться о чем?

— Что это его жена. У сына ее глаза.

— Неужели?

— Ну да. А что она здесь делала?

— Принесла вот это, — Канаи приподнял судки, — здесь наш ужин. Мойна доставила его с больничной кухни.

Внимание Пии переключилось с Канаи на женщину, которая оказалась женой Фокира. Она ощутила укол зависти при мысли, что Мойна вернется к Фокиру и Тутулу, в то время как сама она поднимется в пустую комнату наверху. Это смутило Пию, и, чтобы скрыть чувства, она улыбнулась Канаи и поспешно выпалила:

— Она совсем не такая, как я представляла.

— Правда?

— Да. — И вновь Пия замешкалась, подбирая правильные слова. — Я имею в виду, она ведь очень привлекательна, верно?

— Вы так думаете?

Пия понимала, что следует сменить тему, но вместо этого продолжила, словно расковыривая ранку:

— Ну да. Думаю, она даже красивая, в своем роде.

— Вы правы, — сдержанно проговорил Канаи. — Она яркая женщина. Более того, по-своему необычная и выдающаяся.

— Правда? Как это?

— Просто представьте жизнь, которая ей досталась, — продолжал Канаи. — За возможность получить образование она боролась, преодолевая множество препятствий. И теперь она на пути к тому, чтобы стать медсестрой. Она знает, чего хочет — для себя и своей семьи, — и ничто не помешает ей достичь цели. Она амбициозна, решительна и добьется больших успехов.

В голосе Канаи прозвучала нотка, предполагавшая некое сравнение, и Пия невольно задумалась, как бы она сама выглядела в таком свете, — она никогда не имела больших амбиций, ей никогда не приходилось преодолевать трудности, чтобы получить образование. В глазах Канаи она, должно быть, безнадежно избалованная, своего рода стереотип. И его нельзя было винить за подобный взгляд — не больше, чем ее саму за то, что видела в нем пример определенного типа индийского мужчины, властного, тщеславного, эгоцентричного и все же, несмотря на все это, не лишенного обаяния.

Пия переключилась на более нейтральную тему:

— А Мойна и Фокир отсюда? С Лусибари?

— Нет. И она, и Фокир с другого острова, довольно далеко отсюда. Он называется Шатджелиа.

— Тогда как получилось, что они живут тут?

— Отчасти потому, что она учится на медсестру, а отчасти потому, что пытается дать образование своему сыну. Поэтому она так расстраивается, что Фокир берет его с собой на рыбалку.

— Она знает, что я провела с ними на лодке последние пару дней?

— Да. Она все знает — и про то, что инспектор забрал деньги, и как вы упали за борт, а Фокир нырнул за вами. И про крокодила знает — мальчик ей все рассказал.

Пия отметила, что упомянут только мальчик. Канаи намекал, что сам Фокир не рассказывал про их приключения или изложил жене иную версию событий? Интересно, известны ли Канаи ответы на эти вопросы, но Пия не могла заставить себя спросить. Вместо этого она сказала:

— Мойне, должно быть, любопытно, что я здесь делаю.

— Разумеется, — подтвердил Канаи. — Она спросила меня, и я объяснил, что вы ученая. На нее это произвело огромное впечатление.

— Почему?

— Вы же представляете, какое огромное уважение она испытывает к образованию.

— Вы ей сказали, что мы собираемся навестить их завтра?

— Да, они будут ждать нас.

Они вернулись наверх, в гостевые комнаты, и Канаи поставил тиффин[93] на обеденный стол.

— Надеюсь, вы проголодались, — сказал он, снимая крышки с судков. — Она всегда приносит слишком много еды, так что тут хватит на двоих. Посмотрим, что у нас сегодня. Так, рис, дал, рыбное карри, чорчори, бе́гун бха́джа[94]. С чего желаете на-чать?

Пия осмотрела контейнеры с откровенным сомнением.

— Надеюсь, вы не обидитесь, — сказала она, — но думаю, что ничего из этого не хочу. Мне приходится быть очень аккуратной с едой.

— Тогда немного риса? — предложил Канаи. — Это-то вы можете, а?

— Да, — кивнула она. — Полагаю, могла бы — если это просто белый рис.

— Тогда это вам. — Он выложил несколько ложек риса ей на тарелку, вручил ей ложку, а потом, засучив рукава, запустил пальцы в рис на своей тарелке.

За едой Канаи обстоятельно рассказывал о Лусибари. Он рассказал Пии про Дэниэла Гамильтона, про освоение острова и о событиях, приведших сюда Нирмола и Нилиму. Он казался таким знающим человеком, что Пия в итоге заметила:

— Звучит так, словно вы провели тут немало времени. Но ведь нет, верно?

Он поспешил подтвердить:

— О да. Я приезжал сюда лишь раз, еще ребенком. Откровенно говоря, я удивился, насколько отчетливо до сих пор помню это место, особенно учитывая, что пребывание здесь было своего рода наказанием.

— А что вас в этом удивило?

Он пожал плечами:

— Я не из тех, кто зацикливается на прошлом. Я предпочитаю смотреть вперед.

— Но мы же сейчас в настоящем, не так ли? — улыбнулась она. — Даже здесь, в Лусибари?

— О нет, — решительно возразил он. — Для меня Лусибари всегда будет частью прошлого.

Пия доела свой рис, встала из-за стола и принялась убирать тарелки. Это, кажется, смутило Канаи.

— Сидите, — сказал он, — это можно оставить Мойне.

— Я могу помыть точно так же, как и она, — возразила Пия.

— Ну ладно, — пожал плечами Канаи.

Споласкивая свою тарелку, Пия проговорила:

— Вот вы устраиваете меня на ночлег, кормите и все такое. А я ведь ничего не знаю о вас — кроме имени.

— Неужели? — Канаи растерянно усмехнулся. — Интересно, как же так получилось? Меня нельзя назвать неразговорчивым.

— И тем не менее это так. Я даже не знаю, где вы живете.

— Это легко исправить. Я живу в Нью-Дели. Мне сорок два, и большую часть времени я одинок.

— Вот как? — Пия поспешила перевести беседу в менее личное русло: — Вы ведь переводчик, да? Это единственное, что вы мне рассказали.

— Верно. По профессии я переводчик, хотя в настоящий момент я больше бизнесмен, чем кто-либо еще. Несколько лет назад, обнаружив дефицит профессионалов в Нью-Дели, я основал компанию. И сейчас я обеспечиваю переводчиками разнообразные организации: деловые компании, посольства, прессу, благотворительные организации — короче, всех, кто может заплатить.

— И большой спрос?

— О да, — энергично кивнул он. — Нью-Дели стал одним из ведущих мировых центров для проведения конференций и медиамероприятий, там постоянно что-то происходит. Я едва успеваю за всем следить. Компания непрерывно растет. Недавно мы запустили программу коррекции речи, направленную на исправление акцента у людей, работающих в колл-центрах. И это направление стало самым быстрорастущим.

Идея, что язык можно использовать для создания бизнеса, стала для Пии неожиданностью.

— В таком случае, вы сами, очевидно, знаете много языков?

— Шесть, — с усмешкой ответил Канаи. — Хинди, урду и бенгали сейчас для меня основные. Ну и английский, разумеется. Но есть еще два языка, к которым я время от времени обращаюсь, — французский и арабский.

Странное сочетание озадачило Пию:

— Французский и арабский! Как вы их выучили?

— Стипендии, — улыбнулся он. — У меня всегда была склонность к языкам, и студентом я часто посещал «Альянс Франсез» в Калькутте. Одно тянет за собой другое, и я выиграл стипендию. А когда был в Париже, появилась возможность учить арабский в Тунисе. Я ухватился за нее и ни разу не пожалел об этом.

Пия поправила серебряную сережку в правом ухе жестом детским в своей непосредственности, но одновременно по-женски изящным.

— Вы уже тогда знали, что перевод станет вашей профессией?

— О нет. Вовсе нет. В вашем возрасте я был таким же, как любой другой студент колледжа в Калькутте, голова моя была полна поэзии. В начале своей карьеры я хотел переводить Джи́бононо́ндо[95] на арабский и Адониса[96] на бангла.

— И что же случилось?

Канаи испустил театральный вздох.

— Если коротко, я быстро обнаружил, что хотя и бенгальский, и арабский обладают несметными богатствами, ни с одним из них невозможно зарабатывать на жизнь, только переводя литературу. Богатые арабы не интересуются бенгальской поэзией, а что касается богатых бенгальцев, не имеет значения, чего они хотят, их все равно слишком мало, чтобы на что-то повлиять. Поэтому в какой-то момент я смирился с судьбой и занялся коммерцией. И должен признаться, мне повезло попасть в бизнес в нужный момент, сейчас столько всего происходит в Индии, и здорово быть частью этого процесса.

Пия вспоминала истории, которые рассказывал отец о стране, которую покинул. Это была земля, где существовали всего две модели автомобилей и где жизнью среднего класса руководило жадное стремление ко всему иностранному. Мир, в котором жил Канаи, был столь же далек от Индии в воспоминаниях ее отца, как и от Лусибари и страны отлива.

— Вам никогда не хотелось снова начать переводить литературу? — спросила она.

— Иногда. Но не часто. В целом, должен признать, мне нравится руководить компанией. Нравится знать, что я даю людям работу, плачу зарплату, нанимаю студентов с дипломами, бесполезными в иных областях. И, давайте будем честны, мне нравятся деньги и комфорт. Нью-Дели — отличное место для холостяка с деньгами. Вокруг множество интересных женщин.

Признание застало Пию врасплох, и на мгновение она растерялась, не зная, как реагировать. Она стояла у раковины, складывая вымытую посуду. Отставила последнюю тарелку и зевнула, прикрыв рот ладошкой.

— Простите.

Он тут же заботливо заволновался.

— Вы, наверное, устали — после всего, что пережили?

— Совсем без сил. Думаю, мне пора спать.

— Уже? — Канаи выдавил улыбку, но видно было, что он разочарован. — Ну конечно. У вас был долгий день. Я уже говорил, что электричество отключат примерно через час? Обязательно возьмите с собой свечу.

— Я усну раньше.

— Отлично. Надеюсь, вам удастся как следует отдохнуть. А если что-нибудь понадобится, просто поднимитесь на крышу и постучите — я буду в дядином кабинете.

Я вернулся бы на Мориджапи уже на следующей неделе, но меня задержали все эти обычные процедуры и церемонии, которыми сопровождается уход на пенсию директора школы. Наконец все закончилось, и меня официально признали человеком, достигшим завершения своей трудовой жизни.

Спустя несколько дней в двери моего кабинета постучался Хорен.

— Саар! Я только что вернулся с рынка на Кумирмари, — сказал он. — Встретил там Кушум, и она настояла, чтобы я привез ее сюда.

— Сюда! — вздрогнул я. — На Лусибари? Но зачем?

— Встретиться с Машимой. Люди Мориджапи хотят попросить Машиму о помощи.

Я сразу понял, что это тоже было частью усилий поселенцев по получению поддержки. Хотя мог сказать им, что в данном случае это едва ли принесет плоды.

— Хорен, ты должен остановить Кушум, — сказал я. — Ей не будет никакой пользы от встречи с Нилимой.

— Я говорил ей, Саар. Но она настаивала.

— И где она сейчас?

— Внизу, Саар, ждет Машиму. Но смотрите, кого я привел. — Он сделал шаг в сторону, и я увидел, что все это время за его спиной прятался Фокир. — Мне нужно на рынок, Саар, так лучше ему побыть тут с вами.

И с этими словами он скатился по лестнице, оставив меня наедине с пятилетним малышом.

Будучи школьным учителем, я привык иметь дело с детьми во множественном числе. Никогда не имея собственных детей, я совсем не умел обращаться с ними поодиночке. И теперь, под пристальным взглядом единственной пары широко раскрытых глаз пятилетнего мальчика, я забыл все, что собирался сказать. В состоянии, близком к панике, я провел мальчика к краю крыши и показал на мохону Раймонгол.

— Гляди, товарищ, — сказал я. — Раскрой глаза и скажи мне — что ты видишь?

Наверное, малыш недоумевал, чего я хочу от него. Посмотрев в одну сторону, в другую, он в итоге сказал:

— Я вижу бад, Саар.

— Бад? Да, конечно, бад.

Это был не тот ответ, которого я ждал, но я с невыразимым облегчением ухватился за него. Потому что бад — это не только гарант человеческой жизни на нашем острове, это еще и наша бухгалтерия, и наш архив, наша библиотека историй. Пока в поле зрения оставался бад, я знал, что мне всегда будет что сказать.

— Продолжай, товарищ. Посмотри еще разок, смотри внимательно. Сможешь определить места, где дамбу ремонтировали? Про каждую такую находку я расскажу тебе историю.

Фокир поднял руку, показывая:

— Что произошло вон там, Саар?

— Ага, верно. Там двадцать лет назад случился прорыв, и причиной тому стала не буря и не наводнение. Его устроил человек, который пожелал свести счеты с семьей, жившей по соседству. Глубокой ночью он проделал дыру в дамбе, намереваясь затопить поля соседа. Ему и в голову не приходило, что себе он причиняет ровно такой же вред, что и своему врагу. Вот почему никто тут больше не живет — даже спустя десять лет на их полях ничего не росло.

— А вон там, Саар? Что случилось там?

— А там все начиналось просто, с исключительно высокого прилива, когда ко́тал гон[97] хлынула через верх. Контракт на ремонт получил человек, зять которого был главой Понча́ята[98]. Он поклялся, что починит так, что ни капли никогда больше не просочится. Но позже выяснилось, что подрядчик использовал только половину материалов, за которые ему заплатили. А уворованное поделил между многочисленными родственниками.

— А вон там, Саар?

Даже сказители знают, что порой благоразумие мудрее отваги.

— А вот про это, товарищ, я лучше не буду тебе много рассказывать. Видишь людей, что живут там, в хижинах, которые тянутся вдоль дамбы? Однажды жители той пара[99] проголосовали не за ту партию. А когда к власти пришла другая партия, они решили свести счеты. И выбрали такой способ — проделать дыру в бад. Вот из чего, друг мой, сделаны политики, но давай не будем зацикливаться на этом — это вредно для здоровья. Лучше посмотри вон туда — гляди, куда я показываю пальцем.

Я показал в ту сторону, где примерно километровый участок дамбы был в 1930 году разрушен бурей.

— Только представь, Фокир, — сказал я. — Представь, как жили твои предки. Они были новичками на этом острове, только что прибыли в страну отлива. После многих лет усилий им удалось заложить фундамент бад, они даже сумели вырастить немного риса и овощей. Прожив несколько лет в хижинах на сваях, они смогли наконец спуститься на прочную землю и выстроить на ней свои жилища. И все это благодаря бад. И представь ту роковую ночь, когда разразилась буря, то самое время, когда вздымалась котал гон; представь, как они сжимались от страха в своих лачугах и наблюдали, как поднимается вода, поднимается, разъедая ил и песок, который они уложили в дамбу, чтобы сдержать напор реки. Только вообрази, что творилось у них в головах, когда они видели, как жадный голодный прилив прогрызает себе путь сквозь земляные укрепления, преследуя их, где бы они ни укрывались. И не было среди них ни единого человека, уверяю тебя, мой юный друг, кто не предпочел бы оказаться лицом к лицу с тигром, чем заглянуть в пасть этого прилива.

— А были другие бури, Саар?

— Да, множество. Взгляни туда. — Я показал на выемку в береговой линии, которая выглядела так, словно какой-то великан откусил часть Лусибари. — Смотри. Это устроил ураган 1970-го. Тут был бха́нгон[100], утес, но река оторвала кусок земли размером в четыре акра и унесла его. Его не стало в одно мгновение. Хижины, поля, деревья — прилив поглотил все.

— Это была самая страшная буря, Саар?

— Нет, товарищ, нет. Самая страшная буря случилась, говорят, задолго до моего времени. Задолго до того, как поселенцы впервые появились на этом острове.

— Когда, Саар?

— Это случилось в 1737 году. Тридцатью годами раньше умер падишах Аурангзеб, и страна оказалась в смятении. Калькутта тогда была новым городом — англичане воспользовались возможностью и превратили ее в главный порт Востока.

— Рассказывайте дальше, Саар.

— Это случилось в октябре — самые страшные бури всегда случаются в октябре и ноябре. Еще до того, как ураган достиг берега, на страну приливов обрушилась гигантская волна, стена воды высотой двенадцать метров. Можешь представить, как это высоко, друг мой? Она затопила бы все на твоем острове и на нашем тоже. Даже мы на этой крыше оказались бы под водой.

— Нет!

— Да, товарищ, да. В Калькутте жили люди, англичане, которые все измерили и записали все подробности. Вода поднялась так высоко, что погубила тысячи животных и унесла их вверх по реке вглубь суши. Трупы тигров и носорогов находили в километрах от реки, на рисовых полях и в деревенских прудах. Поля были покрыты перьями мертвых птиц. И пока эта чудовищная волна неслась по стране приливов, стремительно приближаясь к Калькутте, случилось кое-что еще — нечто невообразимое.

— Что, Саар, что?

— Город сотрясло землетрясение.

— Нет!

— Да, друг мой, да. И это одна из причин, почему именно эта буря стала так знаменита. Есть такие люди, ученые, которые считают, что существует таинственная связь между землетрясениями и штормами. Но это был первый известный пример, когда две катастрофы случились одновременно.

— И что произошло, Саар?

— В Колкате в один миг обрушились десятки тысяч построек — и дворцы англичан, и простые хижины. Колокольня английской церкви рухнула и рассыпалась. Говорят, в городе не осталось ни одного здания с целыми стенами. Мосты снесло, причал унесло бурлящей водой, хранилища риса опустели, а порох из арсенала развеяло по ветру. На реке стояло на якоре множество кораблей, больших и малых, из разных стран. Среди них было два английских судна водоизмещением в пятьсот тонн каждое. Ветер подхватил их, перенес над домами и верхушками деревьев и сбросил на землю в полукилометре от реки. Люди видели громадные баржи, трепещущие в небе, как бумажные воздушные змеи. Говорят, в тот день пропало больше двадцати тысяч судов, включая лодки, баржи, шлюпки и прочие. А с теми, что уцелели, произошло множество странных вещей.

— Каких, Саар? Каких?

— Французский корабль выбросило на берег, но часть груза осталась неповрежденной. На следующий после бури день выжившие члены экипажа пошли в поле, чтобы попытаться вытащить из обломков что возможно. Одного парня отправили в трюмы, посмотреть, что уцелело. Его долго не было, товарищи крикнули, спрашивая, почему он там застрял. Ответа не последовало, тогда они послали туда второго парня. Он тоже быстро замолк, как и тот, что последовал за ним. Теперь уже началась паника, никто больше не соглашался спускаться, пока не зажгли огонь, чтобы рассмотреть, что же происходит. Когда пламя разгорелось, они увидели, что трюм заполнен водой, а внутри плавает огромный крокодил — он-то и убил тех троих парней.

И это, друг мой и товарищ, подлинная история, записанная в документах, которые хранятся в Британском музее, том самом месте, где Маркс писал «Капитал».

— Но, Саар, это же не может повториться, да, Саар?

Я видел, как Фокир пытается оценить аппетит наших рек, и хотел бы успокоить его юный разум. Но понимал также, что было бы неправильно обманывать мальчика.

— Друг мой, это не только может повториться — это непременно повторится. Налетит буря, вода поднимется, и бад падет, частично или полностью. Это лишь вопрос времени.

— Откуда вы знаете, Саар? — тихонько спросил он.

— Посмотри на него, друг мой, посмотри на бад. Взгляни, какой он уязвимый, какой хрупкий. Посмотри, как воды текут мимо него и как они безграничны, как терпеливо, как тихо они выжидают свой час. Только увидев своими глазами, понимаешь, почему вода должна победить, если не раньше, то позже. Но если ты не веришь своим глазам, тогда, возможно, тебе придется поверить своим ушам.

— Ушам?

— Именно. Пойдем со мной.

Я повел его вниз по лестнице и дальше через поля. Люди, наверное, недоумевали, видя нас — меня в развевающейся белой дхоти с зонтиком от солнца и Фокира в его драных шортах, семенящего за мной по пятам. Я подошел вплотную к дамбе и прижался левым ухом к глиняной поверхности.

— А теперь ты приложи голову к бад и внимательно прислушайся. Расскажи мне, что ты слышишь, и посмотрим, сможешь ли ты угадать, что это такое.

— Я слышу скребущий звук, Саар, — ответил он через некоторое время. — Очень тихий.

— Но откуда берется этот звук?

Он прислушался еще, а потом лицо его озарилось улыбкой.

— Это крабы, Саар?

— Верно, Фокир. Не каждый может их расслышать, но ты сумел. Даже когда мы с тобой стоим здесь, бесчисленные множества крабов подкапывают наш бад. А теперь спроси себя: как долго эта непрочная преграда продержится против чудовищных аппетитов — крабов и приливов, ветров и штормов? И если она падет, к кому нам тогда обращаться, товарищ?

— К кому, Саар?

— Действительно, к кому, Фокир? Ни ангелы, ни люди не услышат нас, а что до животных, они тоже нас не услышат.

— Почему нет, Саар?

— По причине, о которой сказал Поэт, Фокир. Потому что

Как и остальные медсестры-стажеры, Мойна жила в служебных квартирах больницы Лусибари. Длинное, похожее на барак здание располагалось недалеко от дамбы. Оно находилось на окраине территории Фонда Бадабон, в пяти минутах ходьбы от гостевого дома.

Жилье, отведенное Мойне в дальней части здания, состояло из одной большой комнаты и маленького дворика. Когда Канаи с Пией подошли, Мойна ждала на пороге. Сложив ладони на груди, она приветствовала их с улыбкой — «Номошкар» — и проводила во двор, где в ожидании их прибытия уже были расставлены складные стулья.

Пия, усаживаясь, огляделась:

— А где Тутул?

— В школе, — ответил Канаи, переведя вопрос Мойне.

— А Фокир?

— Вон там.

Повернув голову, Пия увидела, что Фокир сидит на корточках в дверном проеме, наполовину скрытый закопченной голубой занавеской. Он не поднимал головы, не приветствовал гостей и вообще не подавал ни малейшего знака, что узнал их, взгляд его был опущен к земле, и он, кажется, рисовал прутиком узоры в пыли. На нем, как обычно, была футболка и лунги, но почему-то в обстановке собственного дома одежда выглядела потрепанной и ветхой, хотя прежде Пии вовсе так не казалось. В его позе ощущалась неуловимая досада, как будто он предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. У Пии создалось впечатление, что Фокир согласился присутствовать на этом мероприятии только под сильнейшим давлением (Мойны или соседей?).

Пия огорчилась, увидев Фокира таким, забитым и напуганным. Чего он боялся, этот человек, который не колеблясь прыгнул в реку спасать ее? Ей хотелось бы подойти к нему, заглянуть в глаза и открыто поприветствовать, как положено. Но она передумала, ибо поза Фокира говорила, что в присутствии Мойны и Канаи это лишь усугубило бы его смущение.

Канаи тоже наблюдал за Фокиром.

— Я думал, так умеют сидеть только попугаи, — прошептал он Пии.

Только тогда Пия заметила, что Фокир сидит вовсе не на полу, как она думала. Внизу дверного проема выступала часть порога, и на ней-то он и устроился, присев на корточки и ухватившись пальцами ног за деревяшку, как птица, примостившаяся на прутике своей клетки.

Поскольку Фокир явно не желал участвовать в беседе, Пия решила, что лучше обратиться к его жене.

— Не могли бы вы переводить? — попросила она Канаи.

При посредстве Канаи Пия передала благодарность Мойне и сказала, что в знак признательности за все, что сделал для нее Фокир, она хотела бы сделать подарок его семье.

Пия заранее приготовила пачку банкнот. Она доставала деньги из поясной сумки, когда заметила, что Канаи откинулся чуть назад, чтобы дать ей возможность протянуть руку к стулу, стоявшему рядом с ним. Мойна же, в свою очередь, чуть подалась вперед с выжидающей улыбкой. Очевидно, оба предполагали, что Пия вручит деньги не Фокиру, а Мойне. Вообще-то всего мгновением раньше Пия именно это и намеревалась сделать, но теперь, когда деньги оказались в руках, ее чувство справедливости взбунтовалось, это ведь Фокир рисковал жизнью, вытаскивая ее из воды, и было бы только справедливо, чтобы деньги достались ему. После всего, что он сделал, она не могла обращаться с ним так, словно его не существует. Отдаст он деньги жене или нет — его дело, не ей принимать решение за него.

Пия поднялась, но Мойна опередила ее, вскочив ей навстречу. Пии ничего не оставалось, как вручить деньги Мойне со всей возможной любезностью, какую сумела изобразить.

— Мойна от имени своего мужа говорит, что она рада принять ваш подарок.

Фокир, отметила Пия, во время всей этой сцены сидел не шелохнувшись, как будто давно привык, что к нему относятся так, словно он невидимка.

Пия снова села. Но тут Фокир сказал что-то, вызвавшее резкий ответ Мойны.

— Что он сказал? — прошептала Пия.

— Он сказал, что это дурное предзнаменование — брать деньги за подобное.

— А что она ответила?

— Что у них нет выбора — в доме ни еды, ни денег. Ничего, кроме кучки крабов.

— Послушайте, — сказала Пия, обращаясь к Канаи, — я не хочу вмешиваться в их отношения, но и не хочу, чтобы все дела решались только между Мойной и мной. Есть какой-нибудь способ вовлечь Фокира в разговор? На самом деле мне нужно поговорить именно с ним.

— Посмотрю, что можно сделать, — ответил Канаи.

Поднявшись со стула, Канаи подошел к Фокиру и громко, сердечно, демонстрируя дружелюбие, произнес:

— Ха́-ре[102], Фокир, ты меня знаешь? Я племянник Машимы, Канаи Датт. — Фокир ничего не ответил, поэтому Канаи продолжил: — Тебе никто не рассказывал, что я был знаком с твоей матерью?

Тут Фокир вскинул голову. Впервые взглянув прямо ему в лицо, Канаи был поражен, как сильно тот похож на Кушум. Он видел сходство в форме подбородка, в глубоко посаженных темных глазах, даже в волосах и в том, как он держался. Но Фокир, кажется, не был заинтересован в продолжении разговора. Коротко встретившись взглядом с Канаи, он отвернулся, не ответив на вопрос. Канаи пристально смотрел на него еще мгновение, а затем, переступив с ноги на ногу, вернулся к своему месту.

— Ну что? — поинтересовалась Пия.

— Я попытался сломать лед, — вздохнул Канаи. — Сказал, что знал его мать.

— Его мать? Вы знаете ее?

— Знал. Она умерла. Я познакомился с ней, когда приезжал сюда еще мальчишкой.

— Вы рассказали ему об этом?

— Попытался, — повторил Канаи. — Но исповедь оказалась довольно краткой.

Пия кивнула. Она не поняла, что произошло между мужчинами, но тон, которым Канаи обратился к Фокиру, был, безусловно, снисходительным, таким тоном можно разговаривать с бестолковым официантом, одновременно шутливо и назидательно. Неудивительно, что Фокир, инстинктивно защищаясь, ответил привычным молчанием.

— Давайте оставим его в покое, — предложила Пия. — Может, просто начнем?

— Я готов.

— Пожалуйста, скажите ему вот что.

Канаи переводил, а Пия объясняла Фокиру, что исследует тот вид дельфинов, который приплывает в заводь Горджонтулы. За минувшие два дня, сказала она, ей стало понятно, как, очевидно, и ему, что дельфины покидают заводь в поисках еды, когда вода днем поднимается. И сейчас она хотела бы проследить их маршруты и составить карту их перемещений. И для этого лучше всего, решила Пия, вернуться на Горджонтулу вместе с ним. Они могли бы взять лодку побольше, моторную, если возможно, встали бы на якорь возле дельфиньей заводи, и Фокир помогал бы ей наблюдать за ежедневными миграциями. Экспедиция займет несколько дней — может, четыре или пять, зависит от того, что они найдут. Она оплатит все расходы — аренду лодки, провизию и все прочее, — а также заплатит Фокиру жалованье плюс суточные. Кроме того, если все пройдет хорошо, в конце будет еще бонус. В общей сложности он может заработать около трехсот американских долларов.

Канаи переводил синхронно с речью Пии, а когда закончил, Мойна громко ахнула и прикрыла рот ладонью.

— Сумма недостаточна? — встревоженно спросила Пия у Канаи.

— Недостаточна? — удивился Канаи. — Разве вы не видите, что Мойна вне себя от радости? Для них это несказанная удача. Уверен, им очень нужны деньги.

— А что говорит Фокир? Он сможет организовать лодку?

Канаи выслушал Фокира.

— Он говорит, да, он это сделает; займется этим прямо сейчас. Но здесь нет моторных лодок. Вам придется воспользоваться бхатботи.

— Что это такое?

— Здесь так называют дизельные лодки, — пояснил Канаи. — Их так прозвали из-за того, что звук работающего мотора похож на равномерный стук.

— Мне все равно, какая это будет лодка, — сказала Пия. — Вопрос лишь в том может ли он найти ее?

— Да, он доставит ее сюда к завтрашнему дню. Вы сможете ее осмотреть.

— Он знает владельца?

— Знает. Лодка принадлежит человеку, который ему как отец.

Пия вспомнила свой прошлый опыт аренды катера и проблемы, возникшие с лесным инспектором и его родственником.

— Думаете, на этого человека можно положиться?

— Да, — кивнул Канаи. — Я вообще-то его знаю, этого человека. Его зовут Хорен Наскор. Он тоже работал на моего дядю. Могу за него поручиться.

— Тогда ладно.

Бросив взгляд на Фокира, Пия увидела усмешку на его лице, и на миг он как будто вновь стал тем человеком, которого она знала на лодке, а не тем угрюмым и недовольным существом, в которое, очевидно, превращался на суше. Она не могла понять, что именно подняло ему настроение — перспектива вернуться на воду или возможность сбежать от того, что тяготило его дома, ей было довольно и того, что она смогла предложить ему нечто важное, чем бы оно ни было.

— Послушайте, Пия, — Канаи подтолкнул ее локтем, — у Мойны есть к вам вопрос.

— Да?

— Она хочет знать, почему такому высокообразованному ученому, как вы, нужна помощь ее мужа — человека, который даже не умеет читать и писать.

Пия нахмурилась, озадаченная вопросом. Неужели Мойна и в самом деле относится к мужу с таким пренебрежением? Или она пытается намекнуть, что следует нанять кого-нибудь другого? Но Пия не хотела работать ни с кем другим — особенно если альтернативой выступают люди вроде лесного инспектора.

— Не могли бы вы сказать Мойне, что ее муж прекрасно знает реку. Его знания могут быть бесценной помощью для исследователя вроде меня.

Выслушав это объяснение, Мойна отозвалась резкой репликой, что вызвало смех у Канаи.

— Почему вы смеетесь? — удивилась Пия.

— Она умна, эта девушка, — сказал Канаи.

— Почему? Что она сказала?

— Она забавно обыграла слова джнян, означающее «знание», и джаан, означающее «песня». Сказала, что ее жизнь была бы гораздо легче, будь у ее мужа чуть больше джнян и чуть меньше джаан.

Визит Кушум не слишком обрадовал Нилиму. Тем вечером она рассказала:

— Знаешь, что сегодня ко мне приходила Кушум? Она пыталась вовлечь меня в дела на Мориджапи. Они хотят, чтобы наш фонд помог им организовать там медицинскую помощь.

— И что ты ответила?

— Сказала, что мы ничего не можем сделать, — ровным и совершенно непреклонным тоном заявила Нилима.

— Но почему ты не можешь помочь им? Они же люди, им нужна медицинская помощь, как любым другим людям в любом другом месте.

— Нирмол, это невозможно, — отрезала она. — Эти люди захватчики, эта земля им не принадлежит, земля — собственность государства. Как вообще они смогли завладеть ею? Если позволить им остаться, люди решат, что любой остров в стране приливов можно захватить. Что станет с лесом, с окружающей средой?

На это я ответил, что Лусибари тоже некогда был лесом — и тоже некогда принадлежал государству, однако сэру Дэниэлу было позволено владеть им, дабы осуществить свой эксперимент. И все эти годы Нилима часто повторяла, как восхищается тем, что он сделал. Тогда в чем разница? Неужели мечты этих поселенцев менее ценны, чем мечты такого человека, как сэр Дэниэл, только потому, что он был богатым сахибом, а они — нищие беженцы?

— Но, Нирмол, — сказала она, — то, что сделал сэр Дэниэл, произошло давным-давно. Просто представь, во что превратилась бы вся эта земля, если бы каждый затеял сегодня нечто подобное. Все леса исчезли бы.

— Послушай, Нилима, — возразил я, — тот остров, Мориджапи, не был настоящим лесом еще до прихода поселенцев. Часть его уже использовалась государством под плантации и прочее. Все рассуждения об угрозе для окружающей среды — это просто обман, чтобы выгнать этих людей, которым больше некуда идти.

— Как бы то ни было, — сказала Нилима, — я просто не могу позволить фонду вмешиваться в это дело. Слишком многое на кону. Тебе же не приходится изо дня в день заниматься проблемами больницы, поэтому ты понятия не имеешь, как много нам пришлось работать, и мы вынуждены оставаться на стороне правительства. Если политики отвернутся от нас, нам конец. Я не могу рисковать.

Теперь мне все стало ясно.

— То есть, Нилима, — сказал я, — ты хочешь сказать, что твоя позиция не имеет отношения к правым и неправым в данном случае. Ты не собираешься помогать этим людям, потому что хочешь остаться на стороне правительства?

Нилима сжала кулаки и уперлась ими в бока.

— Нирмол, ты понятия не имеешь о том, как осуществить хоть что-либо на практике, — отрезала она. — Ты живешь в мире грез — в призрачной дымке поэзии и расплывчатых революционных идей. Построить что-либо — не то же самое, что мечтать об этом. Созидание — это всегда вопрос хорошо продуманных компромиссов.

Когда Нилима говорила таким тоном, я предпочитал с ней не спорить. Но на этот раз и я не мог оставить все как есть.

— Данный компромисс вовсе не кажется мне хорошо продуманным.

Тут Нилима разозлилась еще больше.

— Нирмол, — заявила она, — постарайся кое о чем вспомнить. Именно ради тебя мы оказались на Лусибари, потому что твои политические интересы втянули тебя в неприятности и поставили под угрозу твое здоровье. У меня тут ничего не было, ни семьи, ни друзей, ни работы. Но за годы я создала кое-что — нечто реальное, полезное, то, что понемногу помогало многим. И все эти годы ты просто сидел и осуждал меня. Но сейчас мой труд прямо перед тобой, перед твоими глазами — вот эта больница. И если ты спросишь, на что я готова, чтобы защитить ее, осмелюсь сказать, что я буду сражаться, как сражается мать, защищающая своих детей. Будущее больницы, ее благополучие — они для меня все, и я не стану подвергать ее опасности. Все это время я почти ни о чем не просила тебя, но на этот раз прошу: держись подальше от Мориджапи. Я знаю, что правительство не позволит поселенцам остаться, и знаю, что оно отомстит каждому, кто ввяжется в эту историю. Если ты свяжешься с поселенцами, ты поставишь под угрозу дело всей моей жизни. Просто имей это в виду. Это все, о чем я прошу.

Больше говорить было не о чем. Никто лучше меня не знал, чем она пожертвовала ради меня. Я сознавал, что моя идея обучения детей на Мориджапи — всего лишь стариковская иллюзия, не что иное, как способ отсрочить неизбежную отставку. Я пытался выкинуть эту мысль из головы.

Наступил новый, 1979 год, и вскоре после этого Нилима отправилась в одну из своих регулярных поездок по сбору средств для больницы. Богатое семейство Марвари в Калькутте согласилось пожертвовать генератор, ее двоюродный брат стал министром в центральном правительстве, и Нилима хотела повидаться с ним. Планировалась даже поездка в Дели для встречи с высокопоставленным чиновником в правительстве премьер-министра Морарджи Десаи. Все это нужно было организовать.

В утро отъезда Нилимы я пошел на пристань проводить ее, и перед самым отплытием она проговорила:

— Нирмол, помни, что я сказала насчет Мориджапи. Помни.

Лодка уплыла, а я вернулся в свой кабинет. С завершением моих школьных обязанностей время повисло тяжким грузом. Впервые за много лет я открыл свои тетради, думая, что, может, напишу что-нибудь. Я давно подумывал о том, чтобы составить книгу о стране отлива, большой том, в который войдет все, что я узнал, все факты, собранные за долгие годы.

Несколько дней подряд я усаживался за стол, глядя на мохону Раймонгол вдали. Вспоминал, как некогда — когда я впервые прибыл на Лусибари — небо на закате темнело от птиц. Прошло много лет с тех пор, как я видел такие птичьи стаи. Когда я впервые заметил их отсутствие, то подумал, что птицы вскоре вернутся, но нет. Я помнил время, когда в отлив илистые отмели становились алыми от миллионов роящихся крабов. Тот цвет начал бледнеть давным-давно, и теперь его совсем не видно. Куда же они подевались, эти миллионы крабов, эти птицы?

Старость учит нас узнавать признаки смерти. Их замечаешь не сразу, ты постигаешь их очень медленно, в течение многих лет. Теперь мне казалось, что эти знаки повсюду, я видел их не только в себе, но и в том месте, где прожил без малого тридцать лет. Птицы исчезали, рыбы становилось все меньше, а земля день ото дня отступала под натиском моря. Что нужно, чтобы затопить страну отлива? Немногое — достаточно малейшего изменения уровня моря.

Размышляя о перспективах, я подумал, что это не такой ужасный исход. Здешние острова видели столько страданий, столько бедствий и нищеты, столько катастроф, столько обманутых мечтаний, что, возможно, человечеству пошла бы на пользу их утрата?

Потом я подумал о Мориджапи. То, в чем я видел лишь долину слез, для других было поистине драгоценнее золота. Я вспомнил историю, рассказанную Кушум, о ее изгнании в Бихар и как она мечтала вернуться сюда, вновь увидеть эти плодородные поля, покрытые илом, эти сокрушительные приливы; я подумал обо всех тех, кто пришел вместе с ней на Мориджапи, и обо всем, что они преодолели, чтобы добраться сюда. Каким образом я могу отдать должное этому месту? Что я могу написать такого, что сравнялось бы с мощью их стремлений и их мечты? Какой должна быть форма этих строк? Должны ли они течь, подобно реке, или следовать мерному ритму, как приливы? — даже этого я не мог определить.

Я отложил книги и вышел на крышу взглянуть на воды. В тот момент зрелище оказалось почти невыносимым для меня, я чувствовал, что разрываюсь между женой и женщиной, которая стала музой, — музой, которой у меня никогда не бывало; между тихой настойчивостью повседневных перемен и пьянящим волнением революции — между прозой и поэзией.

Более всего меня мучил вопрос, не обольщаюсь ли я, даже просто формулируя эти противоречия? Что я сделал, чтобы заслужить право задавать подобные вопросы?

Я дошел до той точки, где, как говорит Поэт, мы убеждаем себя:

К концу дня, когда солнце опускалось в мохону Бидья, Пия решила воспользоваться приглашением Канаи. Она поднялась на крышу гостевого дома и постучалась в дверь его кабинета.

— Ке? — Он растерянно моргал, Пии показалось, что она пробудила его от транса.

— Я вам помешала?

— Нет, что вы.

— Я надеялась застать закат.

— Отличная мысль — рад, что вы пришли.

Канаи отложил папку, которую держал в руках, и направился вместе с ней к парапету. Небо и мохона вдали пылали всеми цветами заходящего солнца.

— Грандиозно, правда? — сказал Канаи.

— О да.

Канаи принялся показывать достопримечательности Лусибари: вот деревенский мейдан, Гамильтон-Хаус, школа, больница и прочее. К концу рассказа они совершили полный круг по крыше и стояли теперь, глядя на ту дорожку, по которой шли утром к служебным квартирам больницы Лусибари. Пия поняла, что оба думают об утренней встрече.

— Я рада, что сегодня все хорошо сложилось, — сказала она.

— Думаете, хорошо?

— Да, думаю. По крайней мере, Фокир согласился участвовать в экспедиции. Сначала я не была уверена, что согласится.

— Честно говоря, я не знал, что и думать, — признался Канаи. — Он такой странный, угрюмый тип. Не знаешь, чего от него ждать.

— На воде он совсем другой.

— Но вы уверены, что все будет в порядке? — с сомнением спросил Канаи. — В течение нескольких дней?

— Да, уверена. — Пия чувствовала неловкость, обсуждая с ним Фокира, особенно потому что понимала: Канаи все еще раздосадован утренним молчаливым пренебрежением рыбака. Она тихо попросила: — Расскажите мне о матери Фокира. Какой она была?

Канаи помедлил, обдумывая ответ.

— Внешне Фокир очень похож на нее, — сказал он, — но какого-либо другого сходства я не заметил. Кушум была пылкой, решительной, жизнерадостной, искрящейся весельем. Совсем не такая, как он.

— А что с ней случилось?

— Это долгая история, и я не знаю всего. Единственное, что могу сказать, это что она была убита в какой-то стычке с полицией.

Пия ахнула.

— Как это произошло?

— Она присоединилась к группе беженцев, которые оккупировали остров неподалеку. Земля принадлежала государству, поэтому последовали беспорядки, много людей погибло. Дело было в семьдесят девятом, Фокиру тогда было лет пять или шесть. После смерти матери его забрал Хорен Наскор, с тех пор он стал ему отцом.

— То есть Фокир родился не здесь?

— Нет, он родился в Бихаре — его родители жили там. Мать вернулась сюда после смерти отца.

Пия вспомнила, как она фантазировала про семью Фокира, — придумала ему родителей, множество братьев и сестер. Ей стало стыдно за собственную глупость.

— Что ж, значит, у нас есть нечто общее, — сказала она. — У меня с Фокиром.

— Что именно?

— Оба выросли без матери.

— Вы тоже потеряли мать в детстве? — спросил Канаи.

— Я была не такой маленькой, как он. Моя мать умерла от рака, когда мне было двенадцать. Но на самом деле я чувствовала, что потеряла ее гораздо раньше.

— Почему?

— Потому что она как бы отдалилась от нас — от папы и меня. У нее была депрессия, и состояние год за годом ухудшалось.

— Вам, должно быть, нелегко пришлось.

— Не так тяжело, как ей, — вздохнула Пия. — Она была похожа на орхидею, хрупкую и прекрасную, зависимую от любви и заботы многих-многих людей. Она была из тех, кому никогда не следует уезжать далеко от дома. В Сиэтле у нее никого не было — ни друзей, ни слуг, ни работы, ни, по сути, жизни. Мой отец, напротив, стал образцовым иммигрантом — целеустремленным, трудолюбивым, успешным. Он был занят своей карьерой, а я поглощена обычными детскими делами. Думаю, мама оказалась никому особенно не нужна. И в какой-то момент она просто сдалась.

Канаи взял ее за руку и нежно сжал.

— Мне очень жаль.

Голос его дрогнул, что удивило Пию, она считала его слишком эгоцентричным, чтобы обращать внимание на других людей. Однако сейчас его сочувствие было искренним.

— Не понимаю, — улыбнулась она. — Вы говорите, что вам жаль меня, но, похоже, не испытываете сочувствия к Фокиру, хотя даже знали его мать. Почему так?

Лицо Канаи помрачнело, и он иронично фыркнул.

— Что касается Фокира, боюсь, мое сочувствие в основном на стороне его жены.

— В каком смысле?

— А разве сегодня утром вы ей не сочувствовали? — спросил Канаи. — Только представьте, каково ей жить с таким человеком, как Фокир, и при этом содержать семью и обеспечивать крышу над головой. Учитывая ее обстоятельства — ее касту, воспитание, — невероятно, как ей достало прозорливости, чтобы разобраться, как выжить в сегодняшнем мире. И она хочет не просто выжить — она хочет преуспеть, хочет добиться многого в жизни.

— Понимаю, — кивнула Пия.

Теперь она догадывалась, что для Канаи встреча с такой женщиной, как Мойна, в таком месте, как Лусибари, была своеобразным утешением, как будто само ее существование оправдывало его собственный жизненный выбор. Ему важно было верить, что его ценности, по сути, были общими для всех. Это позволяло ему думать: «Мои желания ничем не отличаются от желаний всех, неважно, богаты они или бедны. Каждый, кто целеустремлен и энергичен, хочет добиться успеха в жизни, и Мойна тому доказательство». Пия также понимала, что с такой точки зрения человек вроде Фокира может быть лишь размытым отражением в зеркале заднего вида, стремительно исчезающим настоящим, призраком из вечного прошлого, каковым являлся Лусибари. Но она догадывалась, что, несмотря на всю свою новизну и энергию, страна, населенная разнообразными «Канаи», была полна таких призраков, невидимых фантомов, чье бормотание никогда нельзя заглушить полностью, как бы громко ты ни говорил.

— Вам, похоже, очень нравится Мойна?

— Я восхищаюсь ею, — ответил Канаи. — Вот так я это сформулировал бы.

— Это я понимаю, — согласилась Пия. — Но вам не приходило в голову, что Фокир может смотреть на нее совсем иначе?

— Что вы имеете в виду?

— Просто спросите себя. Вам самому хотелось бы быть ее мужем?

Канаи расхохотался, а когда вновь заговорил, в голосе его звучала фривольная нагловатая нотка, от которой у Пии свело скулы.

— Я бы сказал, что Мойна — из женщин того типа, которые годятся для короткой, но увлекательной интрижки. Шуры-муры, как говорится. Но для чего-то более продолжительного — нет. На мой вкус, для этого гораздо больше подходите вы.

Пия поднесла руку к уху, тронула сережку, словно ища ободрения. Натянуто улыбнувшись, сказала:

— Вы что, флиртуете со мной, Канаи?

— А вы не догадываетесь? — усмехнулся он.

— У меня мало практики.

— Ну, это мы можем поправить, не так ли?

Крик снизу прервал его:

— Канаи-бабу!

Перегнувшись через парапет, они увидели внизу Фокира. Заметив Пию, он опустил голову и переступил с ноги на ногу. Затем, бросив несколько слов Канаи, резко развернулся и направился в сторону дамбы.

— Что он сказал? — заволновалась Пия.

— Он хотел, чтобы я передал вам, что Хорен Наскор завтра будет здесь с бхатботи, — сообщил Канаи. — Вы сможете осмотреть лодку, и если все нормально, то послезавтра можно отплывать.

— Отлично! — воскликнула Пия. — Тогда я пойду собираться.

Она отметила, что внезапное появление Фокира раздосадовало Канаи в той же степени, в какой обрадовало ее саму. Нахмурившись, он проговорил:

— А я, пожалуй, вернусь к тетрадям моего дяди.

И если бы не Хорен, возможно, я счастливо прожил бы до конца своих дней в объятиях привычек, которые любили меня так сильно, что никогда не отпустили бы. Но однажды он разыскал меня и сказал:

— Саар, уже середина января, время пуджи Бон Биби. Кушум и Фокир хотят съездить на Горджонтулу, и я собираюсь отвезти их туда. Она спрашивала, не хотите ли вы поехать.

— Горджонтула? — переспросил я. — А где это?

— Это остров, — сказал он, — в глубине джунглей. Отец Кушум построил там святилище Бон Биби. Поэтому она хочет поехать.

Это рождало дилемму нового рода. В прошлом я всегда старательно держался подальше от вопросов религиозного благочестия. Дело было не только в том, что я считал эти убеждения ложными, но еще и потому, что я своими глазами увидел ужасы, которые обрушила на нас религия во времена раздела Индии. Будучи директором школы, я считал своим долгом не отождествляться ни с одним из религиозных направлений — индуизмом, исламом и любым иным. Вот почему, как ни странно, я никогда не видел пуджи Бон Биби и, разумеется, не проявлял интереса к этому божеству. Но я больше не был директором школы, и соображения, которые прежде сдерживали меня, больше не имели значения.

Но как быть с распоряжением Нилимы? Как же ее мольбы держаться подальше от Мориджапи? Я убедил себя, что эта поездка не считается поездкой на Мориджапи, поскольку мы направимся на другой остров.

— Ладно, Хорен, — решил я. — Но помни — ни слова Машиме.

— Нет, Саар, конечно, нет.

На следующее утро Хорен явился на рассвете, и мы отправились в путь.

Прошло около двух месяцев с тех пор, как я в последний раз был на Мориджапи, и с первого взгляда было видно, что за это время многое изменилось: эйфория предыдущего периода сменилась страхом и мучительными сомнениями. Появилась, например, деревянная смотровая вышка, и группы поселенцев патрулировали берег. Едва лодка причалила, мужчины немедленно окружили нас.

— Вы кто такие? — спросили они. — Что вам здесь надо?

Добравшись до хижины Кушум, мы были немного на взводе. Кушум тоже была напряжена. Она рассказала, что в последние недели правительство усилило давление на поселенцев — приезжали полиция и чиновники, уговаривали уезжать, предлагали всякое. Когда это не подействовало, перешли к угрозам. Хотя поселенцы оставались непоколебимы в своей решимости, они все же занервничали: никто не знал, что произойдет дальше.

Утро уже было позднее, потому мы поспешили. Кушум с Фокиром сделали маленькие глиняные статуэтки Бон Биби и ее брата Шаха Джонголи. Мы погрузили их в лодку Хорена и отплыли.

Едва мы вышли на реку, прилив поднял всем настроение. На реке оказалось много других лодок, и все они плыли по тем же примерно делам. В некоторых было по двадцать-тридцать человек на борту. А помимо крупных расписанных изображений Бон Биби и Шаха Джонголи, они везли еще певцов и барабанщиков.

В нашей лодке нас было всего четверо: Хорен, Фокир, Кушум и я.

— Почему ты не взял с собой детей? — спросил я Хорена. — И где вся семья?

— Они поплыли с моим тестем и семьей жены, — смущенно ответил Хорен. — Их лодка больше.

Мы подошли к мохоне, и когда пересекали ее, я обратил внимание на жесты Хорена и Кушум, такие обычно приняты при виде божества или храма, — они подносили пальцы ко лбу, а затем касались груди. Фокир, внимательно наблюдавший за взрослыми, старался повторять за ними.

— Что происходит? — удивленно поинтересовался я. — Что вы увидели? Поблизости нет никаких храмов, только открытая вода.

Кушум рассмеялась и сначала не хотела объяснять мне. Потом, после долгих уговоров и увещеваний, раскрыла тайну — оказывается, в тот момент мы пересекли черту в самой середине мохоны, эту черту провела Бон Биби, разделяя страну отлива. Иными словами, мы пересекли границу, которая отделяет мир человеческих существ от владений Доккина Рай и его демонов. Я с ужасом осознал, что для нее и Хорена эта химерическая черта была столь же реальна, как для меня колючая проволока.

И вот теперь действительно все начало выглядеть новым, неожиданным, полным сюрпризов. Я держал в руках книгу, чтобы за чтением скоротать время, и мне пришло в голову, что пейзаж тоже в некотором роде напоминает книгу — собрание страниц, которые накрывают одна другую, но все они различны. Люди открывают книгу в соответствии со своими вкусами и образованием, воспоминаниями и стремлениями, для геолога, например, она открывается на одной странице, для лодочника — на другой, для лоцмана, художника и так далее — для каждого на своей. Иногда эти страницы испещрены строками, невидимыми для одних людей, в то время как для других они столь же реальны, заряжены и полны энергии, как высоковольтные кабели.

Для меня, горожанина, джунгли страны отлива были пустотой, местом, где время остановилось. Теперь я понимал, что это было иллюзией, что на самом деле все наоборот. Я осознал, что здесь колесо времени вращается слишком быстро, чтобы его можно было разглядеть. В иных местах требуются десятилетия, даже века, чтобы река изменила русло, нужна эпоха, чтобы возник остров. Но здесь, в стране отлива, преображение — это закон жизни, здесь русла рек изменяются от недели к неделе, а острова возникают и исчезают за считаные дни. В иных краях леса возрождаются столетиями, даже тысячелетиями, а тут мангры могут заполонить голый остров лет за десять-пятнадцать. Может, сами ритмы Земли ускорились здесь и потому события разворачиваются в ускоренном темпе?

Я вспомнил историю «Ройял Джеймс и Мэри», английского судна, проходившего через отмели страны приливов в 1694 году. Ночь застигла врасплох многомачтовое судно, и оно перевернулось, сев на мель. Какова была бы судьба судна, потерпевшего крушение в благодатных водах Карибского или Средиземного моря? Я воображал толстую корку подводной жизни, которая облепила бы судно и сохранила его на века; представлял водолазов и исследователей, которые нашли бы свои сокровища в обломках. Но здесь? Страна приливов переварила гигантский галеон в течение нескольких лет. Его останки исчезли без следа.

И это не единственный пример. Я припоминал, что протоки страны приливов были кладбищем старинных кораблей. Разве не правда, что в грандиозной буре 1737 года в этих водах затонуло больше двух дюжин судов? И разве в 1885 году Британская Индийская Пароходная компания не потеряла тут два величественных парохода, «Аркот» и «Махратта»? И к этому списку не добавился ли «Город Кентербери» в 1897-м? Однако сегодня на месте этих катастроф нет и следа, поскольку ничто не ускользает из пасти приливов, все измельчается, превращаясь в вязкий ил или в нечто иное.

Как будто вся страна отлива говорит голосом Поэта: «Жизнь, преображаясь, идет, и внешний мир убывает»[104].

Сейчас в Мориджапи полдень, и Кушум с Хореном вернулись с собрания жителей их квартала. Слухи подтвердились. Бандитов, собравшихся на другом берегу, привезут сюда, чтобы выгнать поселенцев. Но нападение, говорят, начнется, скорее всего, завтра, а не сегодня. У меня есть еще несколько часов.

Когда прибыл обед, Пия подумала, что кто-то поговорил с Мойной насчет ее пищевых предпочтений. Сегодня, помимо обычной порции риса и рыбного карри, она принесла еще простое картофельное пюре и два банана. Растрогавшись, Пия сложила ладони в намасте, благодаря Мойну.

Позже, когда Мойна ушла, Пия спросила Канаи, не он ли говорил с Мойной, и он отрицательно качнул головой:

— Нет, это не я.

— Тогда, должно быть, Фокир. — Пия положила себе щедрую порцию картошки. — Теперь мне не хватает только «Овалтина».

— «Овалтина»? — Канаи удивленно вскинул голову. — Вам нравится «Овалтин»? — И рассмеялся, когда она кивнула. — У вас в Америке есть «Овалтин»?

— Эту привычку мои родители привезли с собой, — призналась Пия. — Они покупали его упаковками в индийских магазинах. А мне он нравится, потому что легко взять с собой и очень удобно, когда ты на воде.

— Значит, когда вы выслеживаете своих дельфинов, то живете на «Овалтине»?

— Иногда.

Канаи с сожалением покачал головой, наполняя свою тарелку рисом, далом и чхечки[105].

— Ради этих созданий вам через многое приходится проходить, да?

— Я иначе к этому отношусь.

— Они привлекательны, эти ваши звери? — продолжал Канаи. — Они вообще интересны?

— Они интересны мне, — ответила Пия. — И могу назвать как минимум одну вескую причину, по которой они должны быть интересны вам.

— Внимательно слушаю. Хочу, чтобы меня убедили. Итак?

— Некоторые из самых ранних экземпляров были обнаружены в Калькутте, — сообщила Пия. — Такая причина годится?

— В Калькутте? — недоверчиво переспросил Канаи. — Вы хотите сказать, что в Калькутте водились дельфины?

— О да. И не только дельфины. И киты тоже.

— Киты? — Канаи рассмеялся. — Вот теперь я понял, что вы меня разыгрываете.

— Вовсе нет, — возразила Пия. — Калькутта некогда была важным центром зоологии китообразных.

— Я вам не верю, — равнодушно бросил Канаи. — Если бы это было правдой, я бы знал.

— Но это правда. И позвольте признаться — на прошлой неделе, когда я проезжала через Колкату, на самом деле я совершала паломничество к китообразным.

Канаи разразился хохотом.

— Паломничество к китообразным?

— Именно. Мои кузины тоже смеялись. Но это было именно паломничество.

— А кто они такие, эти ваши кузины?

— Дочери моей машимы. Они младше меня, одна еще учится в школе, а другая в колледже. Обе очень умные, образованные девочки. У них есть автомобиль с водителем, и они сказали, что отвезут меня в Калькутте куда я пожелаю. Наверное, думали, что я захочу купить сувениры или что-то в этом роде. А когда я сказала, куда хочу попасть, они такие: «Ботанический сад! Что ты собираешься там делать?»

— Вполне понимаю их недоумение, — согласился Канаи. — Какое же отношение к дельфинам имеет Ботанический сад?

— Непосредственное. Видите ли, в девятнадцатом веке в этих садах работали выдающиеся натуралисты. Одним из них был Уильям Роксбург, человек, который открыл гангского дельфина.

Именно в калькуттском Ботаническом саду, объяснила Пия, Роксбер написал свою знаменитую статью 1801 года, в которой сообщил об открытии первого речного дельфина. Он назвал его Delphinus gangeticus («Шушу — под этим именем он известен среди бенгальцев в окрестностях Калькутты»), но позже название изменилось, когда выяснилось, что Плиний Старший еще в первом веке уже дал имя индийскому речному дельфину, он назвал его Platanista.

В зоологических анналах гангский дельфин был указан как «Platanista gangetica, Роксбер, 1801». Спустя годы Джон Андерсон[106], один из последователей Роксбера в ботанике, фактически усыновил детеныша гангского дельфина. Он держал его в ванне, и тот прожил несколько недель.

— Но знаете что? — продолжала Пия. — Хотя Андерсон и держал дельфина в собственной ванне, однако так и не узнал, что Platanista слепы и что они предпочитают плавать на боку.

— В самом деле?

— Да.

— И вы нашли эту ванну? — Канаи потянулся за добавкой риса.

— Нет, — улыбнулась Пия. — Но я не была разочарована. Было здорово просто оказаться там.

— И каков был следующий пункт вашего паломничества? — поинтересовался Канаи.

— Он удивит вас еще больше. Солт-Лейк.

— Вы имеете в виду пригород Калькутты? — Канаи вопросительно приподнял бровь.

— Видите ли, это не всегда был пригород, — начала рассказывать Пия, очищая второй банан. — В 1852-м это был просто заболоченный участок, на котором разбросано несколько прудов.

В июле того года, продолжала Пия, необычайно высокий прилив вызвал внезапный подъем уровня рек в дельте. Волна прошла далеко вглубь материка, затопив болота и низины, окружавшие Калькутту. Когда волна схлынула и вода начала отступать, по улицам города пронесся слух, что стая гигантских морских созданий оказалась на мели в одном из соленых озер на западных окраинах города. В то время суперинтендантом Ботанического сада был Эдвард Блит[107], английский натуралист. Новость встревожила его. Годом раньше на малабарском побережье выброшенный на отмель кит добрых двадцати семи метров в длину был разорван на куски местными жителями, они набросились на него с ножами, топорами и копьями и разрубили на части. Английскому священнику, оказавшемуся неподалеку, продемонстрировали мясо, и свежее, и высушенное, и сообщили, что это «первая отбивная из говядины». Что, если и этих животных разделают и употребят в пищу без тщательного исследования? Это опасение заставило Блита поспешить через весь город к соленому озеру.

— Не то чтобы он хотел спасти их от гибели, — сказала Пия, — просто намеревался прикончить их лично.

Болота источали пар под палящим солнцем, вода опустилась до привычного уровня. Прибыв на место, Блит обнаружил два десятка животных, барахтавшихся в мелком пруду. У них были округлые головы, а тела — черные с белым брюхом. Взрослые особи были больше четырех метров в длину. Вода стояла слишком низко, чтобы полностью покрыть их, и короткие заостренные спинные плавники оказались подставлены солнцу. Стоны напуганных животных отчетливо слышались издалека. Блит склонен был идентифицировать животных как короткоплавниковых гринд, Globicephalus deductor. Это распространенный атлантический вид, названный и описанный шестью годами ранее великим британским анатомом Дж. Э. Греем.

— Который «Анатомия Грея»? — уточнил Канаи.

— Именно так.

Собралась большая толпа, но, к удивлению Блита, люди вовсе не накинулись на китов. Напротив, многие трудились всю ночь, спасая этих созданий, перетаскивая их по каналу в реку. По всей видимости, эти крестьяне не любили китового мяса и не знали, что из туши можно извлечь жир. Блит выяснил, что многих китов уже спасли, а эти двадцать оставшихся были последними из стаи, насчитывавшей несколько десятков особей. Поскольку спасательные работы шли быстро, времени терять было нельзя. Блит выбрал два лучших экземпляра и велел своим людям держать их у берега в загоне из шестов и крепких веревок — он намеревался вернуться на следующий день с инструментами, необходимыми для вскрытия.

— Но когда наутро он вернулся, животные пропали.

Выбранных особей отпустили на волю случайные прохожие. Однако Блита нелегко было остановить, он умудрился заполучить двух последних оставшихся китов и быстро превратил их в идеальные скелеты. После продолжительного изучения костей он решил, что животные принадлежат к неизвестному виду. И назвал его индийской гриндой, Globicephalus indicus.

— У меня есть теория, — с улыбкой сказала Пия, — что если бы Блит в тот день не отправился в Солт-Лейк, он стал бы тем человеком, который открыл иравадийского дельфина.

— Почему? — Канаи слизнул зернышко риса с пальца.

— Потому что шестью годами позже он совершил чудовищную ошибку, когда нашел первую Orcaella.

— И где же он ее нашел?

— На рыбном рынке Калькутты, — усмехнулась Пия. — Кто-то сообщил ему новость, и Блит побежал туда. Он осмотрел животное и решил, что это молодая гринда, похожая на тех, что он видел на соленом озере. Он все никак не мог выбросить этих созданий из головы.

— То есть это не он открыл ваших любимых дельфинов?

— Нет. Старина Блит упустил свой шанс.

Четверть века спустя в Визагапатнаме, в шестистах пятидесяти километрах от Калькутты, на побережье был найден еще один скелет маленького круглоголового китообразного. На этот раз скелет попал в Британский музей, где вызвал огромный интерес. Лондонские анатомы увидели то, что не сумел разглядеть Блит, — это была не молодая гринда! Это был новый вид, родственник не кого иного, как косатки, Оrcinus orca. Но если косатка достигает длины более десяти метров, ее кузен редко дорастает до двух с половиной; косатка любит ледяные воды субполярных океанов, а ее родственник предпочитал тепло тропиков и, похоже, прекрасно себя чувствовал и в пресной воде, и в соленой. По сравнению с могучей косаткой — orca, — это создание было таким благодушным, что потребовалось уменьшительное название, и животное стало Orcaella — Orcaella brevirostris, если точнее.

Канаи недоуменно нахмурился:

— Выходит, эту вашу косаточку поймали сначала в Калькутте, а потом в Визагапатнаме?

— Ага.

— Тогда почему ее называют иравадийским дельфином?

— Это другая история, — сказала Пия.

Название придумал Джон Андерсон, тот самый, кто пытался вырастить гангского дельфина в своей ванне. В 1870-х Андерсон сопровождал две зоологические экспедиции, которые направлялись через Бирму в Южный Китай. Плывя вверх по Иравади, Андерсон не обнаружил Orcaella в низовьях реки. А в верхнем течении они, напротив, присутствовали в огромном количестве. Также, по-видимому, существовали небольшие анатомические различия между дельфинами, живущими в пресной воде, и теми, которые обитали в соленой. Из этого Андерсон сделал вывод, что существует два вида Orcaella, и к Orcaella brevirostris он отнес родственный вид, Orcaella fluminalis. Это и есть, решил он, иравадийский дельфин, исконный обитатель азиатских рек.

— Название прижилось, — продолжила рассказывать Пия, — а вот его выводы — нет.

Великий Грей в Лондоне исследовал несколько скелетов и вынес окончательное заключение: Orcaella — это один вид, а не два. Действительно существуют прибрежные популяции и речные, также верно, что они не смешиваются. Но анатомически между ними нет разницы. В классификации Линнея животное стало называться Orcaella brevirostris (Грей, 1886).

— А знаете, в чем состояла подлинная ирония? — сказала Пия. — Блит ошибся по всем статьям. Он не только упустил свой шанс открыть Orcaella, но вдобавок неверно определил китообразных, выброшенных на мель в калькуттском соленом озере. Это были всего лишь короткоплавниковые гринды. Грей продемонстрировал, что никаких Globicephalus indicus не существует.

— Вот так оно и было в те времена, — кивнул Канаи. — Лондон был для Калькутты словно orca для Orcaella.

Пия рассмеялась, собрала тарелки и отнесла их к раковине.

— Ну что, я вас убедила? Что Калькутта была центром зоологии китообразных?

Пия поднесла руку к мочке жестом, который Канаи уже заметил раньше. Это движение делало ее одновременно грациозной, как танцовщица, и уязвимой, как ребенок, и у Канаи каждый раз замирало сердце. Ему невыносима была мысль, что завтра она уедет.

Оставив свою тарелку на столе, Канаи пошел в ванную помыть руки. Минутой позже он вылетел оттуда и подскочил вплотную к Пии, стоящей возле раковины.

— У меня есть для вас предложение, Пия!

— Да, какое же? — осторожно поинтересовалась она, встревоженная блеском в его глазах.

— Знаете, чего не хватает вашей экспедиции?

— Не знаю. Чего же? — Она отвернулась, поджав губы.

— Переводчика! — объявил Канаи. — Ни Хорен, ни Фокир не говорят по-английски. Как вы намерены общаться с ними?

— В последние несколько дней я неплохо справлялась.

— Но у вас же не было целой команды, которой нужно руководить.

Пия кивнула в знак согласия. Она понимала, что было бы очень полезно иметь Канаи рядом, однако инстинкт подсказывал, что надо быть осторожной, его присутствие могло создать проблемы. Чтобы потянуть время, она уточнила:

— Разве у вас нет дел здесь?

— Вообще-то нет. Я заканчиваю дневники дяди, но их необязательно читать прямо тут. Я могу взять тетрадь с собой. Откровенно говоря, этот хостел начинает меня утомлять, и я не отказался бы от небольшой передышки.

Его рвение было очевидным, и Пия даже почувствовала себя немного виноватой.

— Что ж, тогда конечно, — после некоторого колебания ответила она. — Пожалуйста, присоединяйтесь.

Канаи сжал кулак и восторженно стукнул им по открытой ладони.

— Спасибо! — Но эта демонстрация энтузиазма, похоже, смутила его, поскольку он поспешно добавил, якобы непринужденно: — Всегда хотел побывать в экспедиции. Это было моей мечтой с тех пор, как я узнал, что мой двоюродный прапрадед служил переводчиком экспедиции Янгхазбенда в Тибете.

Отложив книгу, я спросил Кушум:

— Что это за место, куда мы направляемся? Почему оно называется Горджонтула?

— Из-за дерева горджон, которое в изобилии растет там.

— Да? — Я не увидел этой связи, мне-то казалось, что название места происходит от другого значения слова «горджон» — «рычать».

— Значит, это не из-за рыка тигра?

— Может, и из-за этого, — рассмеялась она.

— А почему мы плывем на Горджонтулу? Почему именно туда, а не куда-то еще?

— Из-за моего отца, Саар.

— Твоего отца?

— Да. Однажды, много лет назад, его жизнь была спасена на этом острове.

— Как это? Что произошло?

— Хорошо, Саар, раз вы спрашиваете, я расскажу вам эту историю, но знаю, что вы, наверное, будете смеяться. Вы мне не поверите.

Это случилось очень-очень давно, еще до моего рождения. Мой отец рыбачил в одиночестве, и его застиг шторм. Ветер бушевал как одержимый, лодку разломало, руки его ухватились за бревно, и каким-то образом отец удержался на плаву. Унесенный течением, он добрался до Горджонтулы, там он забрался на дерево и привязал себя гамчой. Привязанный к стволу, он сопротивлялся буре, пока внезапно ветер не стих и не воцарилась тишина. Волны утихли, дерево снова выпрямилось, но луны не было, и вокруг ничего было не разглядеть.

И вдруг во тьме ночи он услышал горджон[108], а вскоре почуял необъяснимый запах. Ужас охватил его сердце, и он потерял сознание и упал бы, не удерживай его гамча. И в забытьи ему явилась Бон Биби.

«Глупец! — сказала она. — Не бойся, верь в меня. Это место, куда ты попал, я считаю его своим, если ты добр сердцем, здесь ты никогда не будешь одинок. Когда наступит день, ты увидишь, что пришло время отлива. Иди через остров к его северной оконечности. Не отводи взгляда от воды, будь терпелив и увидишь: ты не один, ты недалеко от меня. Ты узришь моих вестников, они мои глаза и уши, они будут с тобой, пока вода не поднимется. Тогда ты поймешь, что спасение близко, мимо будет проплывать лодка, и она вернет тебя на твою землю».

Ну кто устоял бы перед очарованием такой легенды, да еще так прекрасно рассказанной?

— Полагаю, сейчас ты скажешь, — улыбнулся я, — что именно так все и случилось?

— Ну да, Саар, именно так. А потом мой отец вернулся туда и построил на острове святилище Бон Биби. И до конца его дней мы каждый год ездили на остров в этот самый день, когда наступает время творить пуджу Бон Биби.

Я улыбнулся.

— А вестники? Скажешь, они тоже были настоящими?

— Ну да, Саар, — удивилась она, — были. И даже вы их скоро увидите.

— Даже я? — Тут я уже рассмеялся в голос. — Неверующий атеист? И мне тоже будет оказана такая честь?

— Да, Саар, — настаивала она, вопреки моему скептицизму. — Каждый может увидеть вестников Бон Биби, если знает, куда смотреть.

Я постепенно задремал под тенью своего зонта, а проснулся от звука голоса Кушум, сообщавшей, что мы прибыли.

Я с нетерпением ждал момента, когда смогу опровергнуть ее доверчивость. Я торопливо сел. Был отлив, и мы оказались в полном штиле на участке спокойной воды, берег все еще находился на некотором отдалении. Ничего не было видно — ни вестников, ни иных проявлений божественного. Я невольно напыжился, наслаждаясь своим триумфом.

— Ну и где же они, Кушум, — заявил я, — эти твои вестники?

— Погодите, Саар. Вы их увидите.

Внезапно раздался звук, как будто кто-то высморкался. Я изумленно повернулся — как раз вовремя, чтобы заметить, как под водой скрывается пятно черной блестящей кожи.

— Что это было? — воскликнул я. — Откуда оно взялось? И куда делось?

— Смотрите, — сказал маленький Фокир, указывая в другую сторону, — вон там.

Обернувшись, я увидел этих созданий, резвящихся в воде. На этот раз я заметил маленький треугольный плавник. Хотя никогда прежде я не встречал этих животных, но знал, что это, должно быть, дельфин, но точно не шушук, обычный для этих вод, потому что у них нет спинного плавника.

— Что это? — спросил я. — Какая-то разновидность шушук?

Теперь настал черед Кушум улыбаться.

— У меня для них собственное название, — сказала она. — Я зову их вестниками Бон Биби.

Вот он, момент ее триумфа, и я не мог ей в этом отказать.

Все время, что наша лодка оставалась в этом месте, животные рассекали воду вокруг нас. Что их там удерживало? Что заставляло выжидать? Я не представлял. Затем настал момент, когда один из них высунул голову над поверхностью и посмотрел прямо на меня. И я понял, почему Кушум с такой легкостью поверила, что эти животные — нечто иное, чем то, кем являются на самом деле. Ибо там, где она увидела знак Бон Биби, я увидел взгляд Поэта. Как будто он сам говорил мне:

Наутро Пия с Канаи наняли велогрузовичок, чтобы доехать на другой конец острова взглянуть на бхатботи, добытый Фокиром. По пути, пока они тряслись на вымощенной кирпичом дорожке, ведущей к деревне, Пия попросила:

— Расскажите мне о владельце этой лодки. Вы сказали, что хорошо его знали?

— Мы познакомились, когда я мальчишкой приехал сюда, — объяснил Канаи. — Его зовут Хорен Наскор. На самом деле не могу сказать, что хорошо знаю его, но он был близок с моим дядей.

— А какое он имеет отношение к Фокиру?

— О, он ему как приемный отец. Фокир жил у него после того, как его мать погибла.

Хорен ждал у подножия дамбы, Фокир стоял рядом. Канаи сразу узнал Хорена: приземистый и широкоплечий, в точности как он помнил, но теперь торс был куда шире из-за внушительного живота. С возрастом складки на лице Хорена углубились так, что глаза его, казалось, почти исчезли. Однако годы, очевидно, добавили ему и солидности, ибо теперь он держался как патриарх, человек, внушающий уважение всем, кто его знал. И одежда его была одеждой состоятельного человека: полосатое лунги накрахмалено и тщательно выглажено, на белоснежной рубашке ни пятнышка. На запястье поблескивали тяжелые часы с металлическим браслетом, а из кармана рубашки торчали солнцезащитные очки.

— Ты помнишь меня, Хорен-да?[110] — поздоровался Канаи, складывая ладони в приветствии. — Я племянник Саара.

— Конечно, — как ни в чем не бывало отозвался Хорен. — Вы приезжали сюда в наказание в семидесятом. Это был год великого циклона Агунмукха, но вы, я помню, уехали раньше.

— Верно. Как поживают твои дети? У тебя их, кажется, было трое?

— У них самих уже дети выросли, — ответил Хорен. — Глядите, вон один. — Хорен кивнул на долговязого подростка в джинсах и модной голубой футболке. — Его зовут Ноген, он только что вернулся из школы. Он поедет с нами.

— Отлично. — Канаи повернулся представить Пию: — А это ученая, которая хочет нанять бхатботи, — Шримати Пияли Рой.

Хорен кивнул, приветствуя Пию.

— Пойдемте, — предложил он, подтягивая лунги. — Моя бхатботи ждет.

Поднявшись следом за ним на дамбу, Пия с Канаи увидели, что он показывает на судно, стоявшее на якоре у песчаной косы, которая служила пристанью Лусибари. На носу белыми буквами была нанесена надпись: «М. В. Ме́гха».

С первого взгляда судно не внушало доверия — оно неуклюже держалось на воде, а корпус был помят и исцарапан, как жестяная игрушка. Но Хорен им гордился и пространно перечислял его достоинства. «Мегха» перевезла великое множество пассажиров, сообщил он Канаи, и никто никогда не жаловался. Он принялся рассказывать истории о любителях пикников, которых он возил на Па́киралой[111], о женихах и бо́рджа́три[112], которых доставлял на свадьбы. В эти рассказы нетрудно было поверить, поскольку, несмотря на общую ветхость, судно определенно предназначалось для перевозки большого, если усадить потеснее, количества народу. Нижняя палуба представляла собой пространство, пересеченное деревянными лавками и разгороженное занавесками из желтого брезента, камбуз и машинное отделение располагались в противоположных концах. Наверху находилась небольшая верхняя палуба, с рулевой рубкой и двумя крошечными каютами. За кормой над водой нависал «туалет» — жестяная конструкция. И хотя из удобств там была лишь дыра, смотревшая в воду, внутри было чисто.

— Смотреть особо не на что, — признал Канаи. — Но для нас, пожалуй, в самый раз. Мы с вами можем занять по каюте на верхней палубе, там будет не шумно и не дымно.

— А Фокир? — спросила Пия.

— Он разместится на нижней палубе, — решил Канаи. — Вместе с Хореном и помощником, которого они с собой берут, — тем пятнадцатилетним внуком, полагаю.

— И это вся команда? — удивилась Пия. — Только они двое?

— Ну да. Не будем тесниться.

Пия с сомнением посмотрела на «Мегха».

— Это, конечно, не исследовательское судно моей мечты, — сказала она, — но я могла бы с ним смириться. За исключением одного.

— Чего же?

— Не представляю, как эта старая посудина сможет следовать за дельфинами. Как она сможет зайти во все эти мелководные протоки?

Канаи адресовал Хорену вопрос Пии, а затем перевел ей ответ: в путешествии их будет сопровождать лодка Фокира, «Мегха» поведет ее на буксире, а на месте назначения бхатботи останется на якоре, пока Пия и Фокир поплывут следом за дельфинами на лодке.

— Вот как? — Именно это и надеялась услышать Пия. — Фокир, видимо, все предусмотрел.

— Что думаете? — спросил Канаи. — Годится?

— Да, отличная идея. С его лодки будет гораздо проще наблюдать за дельфинами.

Благодаря переводу Канаи условия найма бхатботи были быстро согласованы. Пия не позволила Канаи вложиться в арендную плату, однако согласилась разделить стоимость провизии для путешествия. Они вручили Хорену деньги на покупку риса, дала, масла, чая, бутилированной воды, пары цыплят и, специально для Пии, солидного запаса сухого молока.

— Как здорово, — призналась Пия на обратном пути в гостевой дом. — Не могу дождаться отплытия. Надо сегодня перестирать всю одежду.

— А мне надо сообщить тетушке, что я намерен отсутствовать пару дней, — сказал Канаи. — Уж не знаю, как она это воспримет.

Дверь к Нилиме была открыта, и Канаи, войдя, застал тетушку сидящей у стола с чашкой чая. Гостеприимная улыбка быстро сменилась хмурым недоумением.

— В чем дело, Канаи? Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось, — замялся Канаи. — Я просто хотел сказать тебе, Машима, что уеду на несколько дней.

— Уедешь? Но ты только что приехал.

— Понимаю, но надеюсь, что ты не станешь возражать. Пия наняла бхатботи следить за своими дельфинами. Ей нужен переводчик.

— А, понятно! — по-английски протянула Нилима. — И ты, значит, едешь с ней?

Понимая, как драгоценна для нее память о Нирмоле, Канаи мягко проговорил:

— И я думал взять с собой тетрадь. Ты не возражаешь?

— Ты же будешь аккуратно с ней обращаться?

— Да, конечно.

— Много ты уже прочел?

— Довольно много. К моменту возвращения закончу.

— Тогда ладно. Больше пока не буду тебя об этом расспрашивать. Но скажи вот что, Канаи. Куда именно вы направляетесь?

Канаи почесал в затылке. Дело в том, что он и сам не знал и не догадался спросить у Пии. Но привычное нежелание признавать собственное невежество привело к тому, что он выбрал название реки наобум:

— Кажется, мы поплывем вниз по реке Таробаки — в леса.

— То есть вы направляетесь в джунгли? — уточнила Нилима, пытливо разглядывая его.

— Полагаю, так, — неуверенно пробормотал Канаи.

Нилима встала из-за стола и вплотную подошла к племяннику:

— Канаи, надеюсь, ты все хорошо обдумал.

— Ну конечно, обдумал. — Канаи вдруг почувствовал себя школьником.

— Вовсе нет, Канаи. — Нилима уперла руки в бока. — И я не виню тебя. Я понимаю, что чужакам крайне трудно оценить опасность.

— Ты имеешь в виду тигров? — Улыбка тронула его губы. — С чего бы тигру польститься на меня, когда есть такой лакомый юный кусочек, как Пия?

— Канаи! — рявкнула Нилима. — Это не шутки. Я понимаю, что в наше время, в двадцать первом веке, трудно представить, что на тебя нападает тигр, но, уж поверь, здесь это вовсе не редкость. И случается несколько раз в неделю.

— Так часто?

— Да. И даже чаще. Давай-ка покажу тебе кое-что. — Она подхватила Канаи под локоть и подвела его к одной из книжных полок, тянущихся по стенам. — Смотри, — показала Нилима на стопку папок, — я годами собирала неофициальные сведения, основанные на устных сообщениях. По моим наблюдениям, каждый год более сотни человек погибают здесь от нападения тигра. И заметь, я говорю только об индийской части Шундарбун. Если считать еще и Бангладеш, число, вероятно, удваивается. Если суммировать все данные, получается, что в Шундарбун тигр убивает человека каждые два дня — как минимум.

Канаи удивленно приподнял брови.

— Я знал, что есть жертвы, — признался он, — но никогда не думал, что так много.

— В этом-то и проблема, — вздохнула Нилима. — Никто точно не знает, сколько людей погибает. Нет надежных данных. Но в одном я уверена: смертей гораздо больше, чем признают власти.

Канаи опять поскреб затылок.

— Это, должно быть, недавняя тенденция, — предположил он. — Возможно, это каким-то образом связано с перенаселенностью, или посягательством на среду обитания, или что-то в таком роде?

— Да ладно, — презрительно бросила Нилима. — Эти нападения продолжаются веками, они происходили всегда, даже когда население было в разы меньше, чем сегодня. — Приподнявшись на цыпочки, она сняла папку с полки и перенесла ее на стол. — Посмотри сюда — видишь это число?

Канаи перевел взгляд на страницу и увидел, что кончик ее пальца указывает на число: 4218.

— Смотри на эти цифры, Канаи, — продолжала Нилима. — Это число людей, которые были убиты тиграми в нижней Бенгалии за шесть лет, с 1860-го по 1866-й. Данные были собраны Дж. Фейрером — английским натуралистом, который придумал термин «королевский бенгальский тигр». Только подумай, Канаи, — больше четырех тысяч погибших людей. Почти ежедневно по два человека на протяжении шести лет! Сколько бы это составило за столетие?

— Десятки тысяч, — помрачнел Канаи. — Трудно поверить.

— К сожалению, это правда.

— А почему, как думаешь, это происходит? — спросил Канаи. — Что стоит за этим?

Нилима со вздохом уселась за стол.

— Я слышала столько теорий, Канаи. Не знаю, какой из них верить.

Единственное, в чем сходились все теории, сказала Нилима, это что тигры страны приливов отличаются от тигров других мест. В других ареалах обитания тигры нападали на людей только в исключительных обстоятельствах — если были покалечены или по иным причинам не могли охотиться на другую добычу. Но к тиграм страны приливов это не относилось; даже молодые и здоровые особи набрасывались на людей. Некоторые утверждали, что эта склонность обусловлена особыми условиями приливной экологии, в которой большие участки леса регулярно подвергались затоплению. Это якобы понижало порог агрессии у животных, поскольку вода смывала их метки, нарушая территориальные инстинкты. Это была, пожалуй, самая убедительная теория из тех, что слышала Нилима, но проблема заключалась в том, что даже если она верна, с этим явлением ничего нельзя поделать.

Каждые несколько лет появлялась новая теория, а затем и новое, еще более хитроумное решение. В 1980-х один немецкий натуралист предположил, что тигры предпочитают человеческую плоть из-за недостатка пресной воды в Шундарбун. Эта идея была с большим энтузиазмом воспринята Лесным департаментом, и они даже выкопали несколько водоемов, чтобы обеспечить тигров пресной водой.

— Только представь! — фыркнула Нилима. — Они обеспечили водой тигров! Там, где никто не задумывается, что от жажды страдают люди!

Однако земляные работы не принесли никакой пользы. Водоемы ничего не изменили. Нападения продолжались как и раньше.

— Потом появилась еще идея с электрошоком, — с усмешкой в глазах рассказывала Нилима.

Кто-то решил, что тигров можно дрессировать, используя методы, которые Павлов применял к собакам. Глиняные фигуры, изображавшие людей, опутали проволокой и подключили к автомобильным аккумуляторам. Эти хреновины расставили по всем островам. Некоторое время казалось, что они работают, и воцарилось ликование.

— Но потом нападения возобновились. Тигры плевать хотели на глиняных истуканов и вели себя как прежде.

В другой раз некий лесник выступил с не менее остроумным предложением: что, если люди будут носить маски на затылке? Тигры всегда нападают на людей сзади, рассуждал он, поэтому они перепугаются, если внезапно наткнутся на пару нарисованных глаз. Эту идею тоже восприняли с великим энтузиазмом. Наделали и раздали кучу масок и распространили информацию, что в Шундарбун затеяли новый невиданный эксперимент. В этой идее было нечто настолько колоритное, что она завладела воображением публики, тут же набежали телевизионщики, киношники снимали фильмы.

Тигры, увы, отказались сотрудничать.

— Очевидно, у них не было проблем с различением масок и лиц.

— То есть ты хочешь сказать, что тигры действительно способны продумывать подобные штуки? — удивился Канаи.

— Не знаю, Канаи. Я живу здесь больше пятидесяти лет и никогда не видела тигра. И не хочу видеть. Я пришла к убеждению, которого придерживаются люди в этих местах: если ты увидишь тигра, то едва ли выживешь, чтобы об этом рассказать. Вот о чем я толкую тебе, Канаи, нельзя лезть в джунгли с бухты-барахты. Прежде чем идти, спроси себя, нужно ли это тебе на самом деле.

— Но я не собираюсь лезть в джунгли, — возразил Канаи. — Я намерен сидеть на бхатботи, далеко от опасности.

— И ты думаешь, что бхатботи убережет тебя?

— Мы будем на воде, вдали от берега. Что там может случиться?

— Канаи, позволь я расскажу тебе кое-что. Девять лет назад тигр убил маленькую девочку, прямо здесь, в Лусибари. Позже выяснилось, что он переплыл всю мохону Бидья, туда и обратно. Ты знаешь, сколько это?

— Нет.

— Шесть километров в одну сторону. И в этом нет ничего необычного — известно, что они проплывали до тринадцати километров за раз. Так что ни на секунду не надейся, будто вода обеспечит тебе безопасность. На лодки и на бхатботи постоянно нападают, даже посреди реки. Это случается несколько раз в год.

— Правда?

— Да, — кивнула Нилима. — А если не веришь мне, просто присмотрись к любой из лодок Лесного департамента. Увидишь, что они похожи на плавучие крепости. На окошках стальные решетки толщиной с мое запястье. И это несмотря на то, что лесные инспекторы вооружены. Скажи мне, у вашей бхатботи есть решетки на иллюминаторах?

— Не помню, — озадаченно ответил Канаи.

— Вот, — назидательно заметила Нилима, — ты даже не обратил внимания. Похоже, ты сам не знаешь, во что ввязываешься. Забудем о животных — сами эти лодки и бхатботи представляют опасность. Каждый месяц мы слышим, что затонули одна или две.

— Тебе не о чем беспокоиться, — заверил Канаи, — я не буду рисковать.

— Канаи, ты что, не понимаешь? С нашей точки зрения, ты уже рискуешь. Остальные идут в джунгли в силу необходимости — но не ты. Ты идешь из прихоти, кхеял[113]. У тебя нет веской причины идти.

— Неправда, у меня есть причина, — выпалил Канаи и сам себя оборвал на полуслове.

— Канаи? — насторожилась Нилима. — Ты что-то утаил?

— Ну, это просто…. — Он не мог придумать, как сказать, и повесил голову.

Нилима проницательно взглянула на него.

— Это все та девушка, да? Пия?

Канаи молча отвел глаза, и с горечью, которой Канаи никогда прежде не слышал в ее голосе, Нилима произнесла:

— Все вы одинаковы, мужчины. Кто может винить тигров, когда хищники вроде вас считаются человеческими существами?

Она взяла Канаи за локоть и подвела к двери:

— Будь осторожен, Канаи, просто будь осторожен.

После того как мы провели полчаса с дельфинами, Хорен погреб к берегу Горджонтулы. Когда мы были уже близко, Хорен с озорной улыбкой повернулся ко мне:

— Саар, приходит время ступить на берег. Скажите, Саар, вы чувствуете страх?

— Страх? — удивился я. — О чем ты, Хорен? Почему я должен бояться? Разве ты не со мной?

— Потому что именно страх защищает вас, Саар, именно он сохраняет жизнь. Без него вдвое опаснее.

— Так, получается, ты боишься, Хорен?

— Да, Саар. Посмотрите на меня. Разве вы не видите страха на моем лице?

И правда, приглядевшись внимательнее, я заметил нечто необычное в его лице — настороженность, серьезность, заостренное внимание в глазах. Напряжение было таким явным, что тотчас передавалось другим, и вскоре я готов был искренне признаться Хорену, что боюсь не меньше, чем он.

— Да. Хорен. Я чувствую.

— Хорошо, Саар. Это очень хорошо.

Когда лодка оказалась метрах в двадцати от берега, Хорен перестал грести и поднял весла. Прикрыв глаза, он принялся бормотать и жестикулировать.

— Что он делает? — спросил я Кушум.

— Вы разве не знаете, Саар? Он же ба́ул. Знает мантры, которые закрывают пасть диким кошкам. Он знает, как не дать им напасть на нас.

В иных обстоятельствах я, возможно, и посмеялся бы, но сейчас я впрямь боялся, мне вовсе не нужно было прикидываться напуганным. Пусть я прекрасно понимал, что Хорен смог бы захлопнуть пасть тигру с тем же успехом, что и вызвать бурю, но меня успокаивали его бессмысленные бормотания, отсутствие бравады. Его поведение совсем не походило на пассы волшебника, творящего заклинания, — скорее, он напоминал механика, покрепче подкручивающего гайку, чтобы ничего не отвалилось.

— Теперь слушайте меня, Саар, — сказал Хорен. — Поскольку вы раньше тут не бывали, я должен объяснить вам правило.

— Какое правило, Хорен?

— Правило, Саар, состоит в том, что когда мы сойдем на берег, вы не должны оставить там никакой частицы себя. Нельзя плевать, мочиться, нельзя присесть, чтобы справить нужду, нельзя оставить свою утреннюю еду. Если вы нарушите это правило, нам всем будет плохо.

Хотя никто даже не улыбнулся, я почувствовал себя несколько задетым.

— Брось, Хорен, — проворчал я, — я уже сделал свои дела. Если только страх мой не разрастется так, что накроет меня целиком, мне не придется ничего оставлять после себя.

— Хорошо, Саар. Я просто подумал, что надо сказать.

Затем он снова взялся за весла и, как только берег оказался совсем рядом, прыгнул через борт, чтобы подтолкнуть лодку. Фокир, к моему изумлению, почти мгновенно прыгнул следом. Хотя вода и доходила ему до шеи, мальчик торопливо подставил плечо под борт и принялся толкать. Никто больше не удивился сноровке малыша. Его мать повернулась ко мне, гордость переполняла ее:

— Видите, Саар, река у него в крови.

Я бы многое отдал, чтобы иметь возможность сказать то же самое о себе, — сказать, что и в моей крови течет река, неся в себе свое греховное бремя. Но никогда еще я не чувствовал себя настолько чужаком, как в тот момент. Я был рад хотя бы тому, что годы, проведенные в стране приливов, научили меня правильно ставить ноги в ил, потому, когда пришло время выбираться из лодки, я смог без труда поспевать за спутниками на берегу.

Мы направились к бадабону, Хорен шел первым, расчищая путь своим даа. Следом за ним Кушум, с глиняным божком на плече. Я замыкал цепочку, и ни на мгновение меня не покидала мысль, что если бы тигр бросился на меня там, в густых мангровых зарослях, я оказался бы для него лакомой и неподвижной, словно запертой в клетку, добычей.

Но никакого несчастья не случилось. Мы вышли на поляну, и Кушум устремилась к святилищу, которое представляло собой всего лишь помост с бамбуковыми стенками, крытый соломой. Здесь мы поставили изображения Бон Биби и Шаха Джонголи, а затем Кушум зажгла несколько палочек благовоний, а Фокир принес цветы и листья и положил их к ногам божеств.

До сих пор в ритуале не было ничего необычного, за исключением обстановки, в остальном он был похож на маленькие домашние пуджи, которые мать устраивала в моем детстве. Но затем Хорен начал читать мантру, и, к своему величайшему удивлению, я услышал:

Во имя Аллаха, я начинаю произносить Слово / всей вселенной он Прародитель Господь* Милостивый ко всем своим ученикам / Превыше всего сотворенного мира, нет никого превыше Него*.

Я был потрясен. Я-то думал, что еду на индуистскую пуджу. Вообразите мое изумление, когда зазвучали арабские моления! Однако ритм декламации был, несомненно, ритмом пуджи. Как часто ребенком я слышал эти бесконечные песнопения, монотонно повторявшиеся снова и снова, и в храмах, и у нас дома!

С замиранием сердца я слушал, как Хорен продолжает декламацию, язык был непрост для понимания — странная разновидность бенгальского, глубоко пронизанная арабским и персидским. Повествование, однако, было мне знакомо — это была история о том, как Дуки оставили на берегу острова, чтобы его съел тигр-демон Доккин Рай, и о его спасении Бон Биби и Шахом Джонголи.

В конце, после того как остальные произнесли свои молитвы, мы собрали вещи и вернулись к берегу. Когда мы уже сидели в лодке, направляясь к Мориджапи, я спросил:

— Хорен, где ты научился этому длинному молитвословию?

— Ну как же, Саар. — Он озадаченно уставился на меня. — Я его знаю, сколько себя помню. Я слышал, как его читал мой отец, от него и научился.

— То есть эта легенда передавалась из уст в уста и хранилась только в памяти?

— Ну почему же, нет, Саар. Есть книга, в которой все записано. У меня даже есть одна. — Он забрался в ту часть лодки, где держал свои вещи, и вытащил оттуда старую, потрепанную брошюру. — Вот, взгляните.

Открыв первую страницу, я увидел заголовок: «Чудеса Бон Биби, или Повесть о Ее славе». При попытке открыть книгу меня ждал еще один сюрприз: страницы открывались вправо, как в арабском, а не влево, как в бенгальском. Однако стихосложение было характерным для бенгальского фольклора — легенда была изложена в стихотворной форме, с рифмованными двустишиями, в которых каждая строка состоит примерно из двенадцати слогов и каждая с паузой, или цезурой, в середине.

Брошюра была написана мусульманином, чье имя звучало просто как Абдур-Рахим. По обычным литературным меркам произведение не обладало особой художественной ценностью. Хотя строки и рифмовались, довольно скверно и нескладно, они не выглядели как стихи, строки плавно перетекали одна в другую, разделяемые кое-где косыми черточками и звездочками. Иными словами, они выглядели как проза, а читались как стихи, странный гибрид, подумал я вначале, а потом меня осенило, что вовсе нет, это нечто особенное и чудесное — проза, которая поднялась по лестнице размера, дабы возвыситься над прозаичностью.

— Когда была написана эта книга? — спросил я Хорена. — Ты знаешь?

— О, она старинная. Очень, очень старинная.

Очень, очень старинная? Но двустишие на первой странице гласило: «Есть те, кто странствует с атласом в руке, / в то время как другие путешествуют по железным дорогам».

Возможно, эта легенда обрела форму в конце девятнадцатого или начале двадцатого века, когда новые волны поселенцев двинулись в страну отлива. И возможно, этим объясняетcя, каким образом она сформировалась — из элементов легенд и священных текстов, ближнего и далекого, бенгальского и арабского?

Разве могло быть иначе? Ведь я много раз видел подтверждение тому, что отмели страны отлива формируются не только реками ила, но и реками языков: бенгали, английский, арабский, хинди, араканский и бог весть какие еще? Сливаясь друг с другом, они создают мириады маленьких миров, повисающих в потоке. И тут я понял: вера страны приливов подобна одной из великих мохон, не просто месту встречи множества рек, но круговой развязке, где люди могут перемещаться в разных направлениях — из страны в страну и даже между вероисповеданиями и религиями.

Идея настолько захватила меня, что я принялся переписывать некоторые фрагменты текста брошюры в тетрадь, которую носил в джола, вот в эту самую. Шрифт был мелким, приходилось прищуриваться, чтобы разобрать его. Не подумав, я рассеянно протянул книжку Фокиру, как передал бы одному из своих учеников:

— Почитай вслух, чтобы я мог записать.

И он начал произносить слова вслух, пока я их записывал. Внезапная мысль поразила меня, и я обратился к Кушум:

— Но ты говорила, что Фокир не умеет ни читать, ни писать.

— Так и есть, Саар. Не умеет.

— Но как же?

Улыбнувшись, она погладила мальчика по голове:

— Все здесь, внутри. Я так часто повторяла ему эти слова, что они стали частью его самого.

Сейчас уже вечер, Кушум дала мне свечу, чтобы я мог продолжать писать. Хорену не терпится уйти — ему поручено доставить Фокира в безопасное место. Останемся только мы с Кушум. Нам слышно патрульные катера, окружившие остров. Хорен воспользуется темнотой, чтобы проскользнуть мимо них.

Он хочет уйти прямо сейчас. Я прошу его повременить еще пару часов. Впереди целая ночь. Кушум присоединяет свой голос к моему, выводит его за дверь:

— Давай пойдем к твоей лодке. Оставим Саара в покое.

К тому времени, как Пия привела в порядок свои записи, постирала одежду и почистила оборудование, день закончился и опустилась ночь. Она решила ложиться спать, не дожидаясь ужина. Неизвестно, когда опять доведется поспать в нормальной постели, лучше уж воспользоваться возможностью и выспаться как следует. Пия решила не беспокоить Канаи, который работал наверху в кабинете. Смешала себе стакан «Овалтина» и спустилась вниз, на воздух.

Взошла луна, и в ее серебристом свете Пия заметила Нилиму, стоявшую у дверей своей комнаты. Она выглядела погруженной в задумчивость, но обернулась, едва Пия приблизилась. Пия чуть взмахнула свободной рукой:

— Привет.

Нилима ответила улыбкой и короткой фразой на бенгальском.

— Простите, — удрученно покачала головой Пия. — Боюсь, я не понимаю.

— О, разумеется, — отозвалась Нилима. — Это мне следует извиниться. Вечно забываю. Ваша внешность сбивает меня с толку, все время приходится напоминать себе, что вы не говорите на бангла.

Пия улыбнулась.

— Моя мать говорила, что придет день, когда я пожалею, что не знаю языка. И, полагаю, она была права.

— Но скажите, дорогая, — начала Нилима, — мне просто интересно — почему ваши родители никогда не учили вас бангла?

— Мама пыталась. Но я была не слишком усердной ученицей. А что до отца, думаю, у него были сомнения на этот счет.

— Сомнения? Учить ли вас его родному языку?

— Ну да. Это сложная история. Видите ли, родители моего отца — бенгальцы, поселившиеся в Бирме, они приехали в Индию во время Второй мировой войны в качестве беженцев. Много раз переезжая, мой отец собрал целую коллекцию теорий насчет иммигрантов и беженцев. Он считает, что индийцы — особенно бенгальцы — плохо переносят путешествия, потому что их взгляд всегда обращен назад, домой. Когда мы переехали в Америку, он решил, что не совершит этой ошибки и постарается вписаться в местное общество.

— То есть он всегда говорил с вами по-английски?

— Да, и это для него настоящая жертва, потому что сам он владеет английским неважно, по сей день. Он инженер, и речь его немного напоминает инструкцию по эксплуатации.

— А как он говорил с вашей матерью?

— Друг с другом они говорили на бенгали, — улыбнулась Пия. — Но, разумеется, когда вообще разговаривали. А когда нет, я была их единственным средством коммуникации. И я всегда заставляла их переводить сообщения на английский, в противном случае я не могла бы их передать.

Нилима ничего не ответила на это, и ее молчание озадачило Пию — не обидела ли она случайно хозяйку неловким словом. Но тут Нилима потянулась к краешку сари и поднесла ткань к лицу. И Пия увидела, что глаза ее полны слез.

— Простите, — поспешно воскликнула она. — Я сказала что-то не то?

— Нет, дорогая, — успокоила ее Нилима, — вы не сказали ничего неправильного. Просто я задумалась о маленькой девочке, которая передает слова одного родителя другому. Это ужасно, милая, когда муж с женой не могут поговорить друг с другом. Но вашим родителям повезло, у них хотя бы были вы, бегающая между ними. А представьте, если никого нет…

Не закончив фразы, она вновь замолчала. Пия поняла, что невольно затронула некое личное больное место, и тихонько ждала, пока Нилима возьмет себя в руки.

— Лишь однажды в нашем доме жил ребенок, — произнесла Нилима через некоторое время. — Когда к нам приезжал Канаи, еще совсем мальчиком. Для моего мужа это значило гораздо больше, чем я могла себе представить. Больше всего на свете он мечтал о ком-то, кому мог передать свои слова. Позже он годами твердил мне: «Как бы мне хотелось, чтобы Канаи приехал к нам снова». Я напоминала ему, что Канаи уже не ребенок, что он стал взрослым мужчиной. Но мужа это не останавливало. Он много раз писал Канаи, приглашая в гости.

— И Канаи так никогда и не приехал?

— Нет, — вздохнула Нилима. — Канаи шел к успеху, а это имеет свою цену. У него не оставалось времени ни для кого, кроме себя, — ни для родителей, ни тем более для нас.

— Он всегда был таким? Таким целеустремленным?

— Некоторые сказали бы — эгоистичным. Проблема Канаи в том, что он всегда был слишком умен, но в своих собственных интересах. Ему все давалось очень легко, поэтому он просто не знает, каков мир для большинства людей.

Пия понимала, что это суждение одновременно жестко и точно, но знала, что вправе не разделять его:

— Я не достаточно долго знаю его, чтобы иметь собственное мнение, — вежливо сказала она.

— А я и не ожидаю, что оно у вас есть. Это просто предупреждение, моя дорогая. Как бы я ни обожала своего племянника, но чувствую, что должна сказать вам: он из тех мужчин, которым нравится считать себя неотразимыми для противоположного пола. К сожалению, в мире нет недостатка в женщинах достаточно глупых, чтобы поддержать такое мнение мужчины о себе, и Канаи, похоже, вечно ищет именно таких. Не знаю, как сейчас называют мужчин подобного типа, но в мое время мы называли их беспутными. — Она помедлила, вопросительно приподняв брови. — Вы понимаете, что я имею в виду?

— Несомненно.

Нилима кивнула и деликатно высморкалась в краешек сари.

— Впрочем, довольно мне уже болтать. Вам ведь завтра предстоит долгий день, верно?

— О да. Мы отправляемся рано. И я жду не дождусь.

Нилима обняла девушку за плечи.

— Будьте осторожны, моя дорогая. В лесах опасно — и не только из-за зверей.

Спустя несколько дней после моей поездки на Горджонтулу из путешествия вернулась и Нилима, полная новостей из большого мира. И как бы мимоходом сообщила:

— Да, по поводу Мориджапи, скоро грядут события.

Я навострил уши:

— Какие еще события?

— Правительство намерено принять меры. Очень суровые меры.

Я ничего не сказал, но начал прикидывать, есть ли какой-нибудь способ передать весточку Кушум, предупредить поселенцев. Как выяснилось, способа не было. На следующий же день правительство объявило, что любые перемещения на Мориджапи и с него запрещены в соответствии с положениями Закона об охране леса. Более того, на всей территории начал действовать Параграф 144 — закон, который применяется в ситуации гражданских беспорядков. Это означало, что собрание из пяти или более человек в одном месте считалось уголовным преступлением.

По мере того как тянулся день, волны слухов прокатывались по нашим рекам; говорили, что десятки полицейских катеров окружили остров, что применили слезоточивый газ и резиновые пули, что поселенцам силой помешали привезти рис и воду на Мориджапи, лодки потопили, людей убили. В течение дня слухи становились все более и более тревожными, словно в этом тихом уголке страны приливов разразилась война.

Ради Нилимы я старался держать лицо, сохранять спокойный вид насколько возможно. Но уснуть той ночью я не смог и к утру понял, что проберусь на Мориджапи любым путем, даже ценой конфликта с Нилимой. Но, к счастью, критической ситуации не возникло — во всяком случае, пока. Рано утром ко мне явилась группа учителей, до них дошли те же слухи, что и до меня, и они тоже были обеспокоены. Настолько, что наняли бхатботи, который доставит их на Мориджапи, дабы проверить, возможно ли вмешаться в события. Они спросили, не хочу ли я к ним присоединиться, и я был только рад сказать да.

Мы отплыли около десяти утра, и через пару часов цель поездки оказалась в пределах видимости. Следует уточнить, что Мориджапи — большой остров, один из крупнейших в стране отлива, его береговая линия почти двадцать километров в длину. Когда Мориджапи стал различим лучше, но наш бхатботи оставался все еще километрах в двух-трех от берега, мы увидели клубы дыма, поднимавшиеся над островом.

А вскоре заметили правительственные катера, патрулирующие реку. Тут хозяин бхатботи всерьез заволновался, и нам пришлось умолять его подвезти нас чуть поближе. Он согласился, но только при условии, что мы будем держаться ближе к берегу. И мы двинулись дальше, прижимаясь к берегу, в то время как глаза наши были обращены в другую сторону, на Мориджапи.

Вскоре мы оказались недалеко от деревни. Великое множество людей столпилось на берегу, они хлопотливо загружали лодку — не бхатботи или парусную шлюпку, а простую деревенскую ноуко вроде тех, что у Хорена. Даже издалека мы видели, что в лодку грузят мешки с зерном и канистры с питьевой водой. Потом люди забрались в лодку, в основном мужчины, но с ними несколько женщин и детей, некоторые из них наверняка были поденщиками, которые приехали с соседнего острова на работу и не смогли вернуться домой. Другие, наверное, оказались разлучены с родными и пытались добраться к своим семьям на Мориджапи. Каковы бы ни были причины, очевидно, они были достаточно серьезны, чтобы вынудить людей рисковать жизнью, втискиваясь в это ненадежное суденышко. Когда лодку столкнули на воду, в ней, плотно притиснувшись друг к другу, сидело десятка два человек. Попав на стремнину, лодка сильно закачалась. Она была настолько тяжело загружена, что непостижимо, как она вообще держалась на плаву. Наблюдая издалека, мы взволнованно гадали: неужели эти поселенцы всерьез надеются проскользнуть через полицейские кордоны, чтобы оказать помощь своим землякам? Что будет делать полиция? Каждый предлагал свой вариант.

А затем, словно прекращая наши прения, быстроходный полицейский катер с ревом вырвался из-за поворота реки Банья. Он поравнялся с лодкой поселенцев и принялся кружить вокруг нее. С катера что-то говорили в мегафон, и пусть мы находились довольно далеко, обрывки полицейских распоряжений доносились и до нас. Поселенцам приказывали развернуться и причалить к берегу, от которого они только что отплыли. Ответов мы не расслышали, но, судя по жестикуляции людей в лодке, они умоляли полицейских пропустить их.

Это привело полицейских в ярость, и они начали орать в мегафон. Внезапно, словно раскат грома, раздался звук выстрела в воздух.

Ну теперь-то поселенцы наверняка повернут назад? В глубине души мы молились, чтобы так они и сделали. Но вместо этого произошло нечто непредвиденное — люди в лодке принялись дружно скандировать: «Кто мы? Мы бездомные!»

Как странно было слышать этот горестный вопль, разносившийся над водой. В тот момент казалось, что это не крик протеста, но скорее вопрос, адресованный самим небесам, причем не только от имени беженцев, но от всего растерянного человечества. И в самом деле, кто мы? Где наше место? Внимая звукам этих восклицаний, я словно слышал самые глубокие сомнения моей души, обращенные к рекам и приливам. Кто я? Где мое место? В Калькутте или стране приливов? В Индии или за ее пределами? В прозе или поэзии?

А потом мы услышали, как поселенцы выкрикивают рефрен, отвечающий на вопрос, что они сами задали: «Мориджапи чарбона»[114]. «Мы не уйдем с Мориджапи, наше место там, где мы».

Стоя на палубе бхатботи, я замер, потрясенный красотой этой мысли. Где еще может быть ваше место, кроме как там, откуда вы отказываетесь уходить?

И я присоединил свой слабый голос к их голосам: «Наше место там, где мы!»

Мне и в голову не пришло поинтересоваться, как интерпретируют этот лозунг полицейские. Мотор катера снова взревел. Нос его развернулся, и катер начал удаляться от поселенцев. Сначала казалось, что полицейские решили пропустить лодку.

Но когда катер стремительно развернулся, стало ясно, что намерения у полицейских совершенно иные. Набрав скорость, катер понесся прямиком к качающемуся ноуко, набитому пассажирами и провизией. Он ударил в лодку точно посередине, и на наших глазах борт разлетелся на куски. Через мгновение вода кишела пытающимися выплыть мужчинами, женщинами и детьми.

Я вдруг подумал, что Кушум с Фокиром могли быть на этой лодке. Сердце мое замерло.

Мы орали рулевому на нашем бхатботи, чтобы подошел поближе, чтобы мы могли помочь. Он колебался, опасаясь полиции, но мы убеждали, что полиция не причинит вреда группе школьных учителей, что ему нечего бояться.

Мы подбирались ближе, продвигаясь медленно, чтобы не задеть никого в воде. Перегнувшись через борт, протягивали руки и вытаскивали — одного, другого, дюжину людей. К счастью, было неглубоко и многие смогли вброд добрести до берега.

Я спросил одного из мужчин, которых мы вытащили:

— Вы знаете Кушум Мандол? Она была на лодке?

Он знал ее и отрицательно мотнул головой. Она еще на острове, сказал он, и у меня от радости даже голова закружилась. Я и представить не мог, как развиваются события там, на берегу.

Тут полицейские подплыли к нам.

— Кто вы такие? — потребовали они объяснений. — Что вы здесь делаете?

Ответы их не интересовали. Они сообщили, что, согласно Параграфу 144, нас могут арестовать за незаконное собрание. Мы были всего лишь школьными учителями, большинство имели семьи, детей. Мы перепугались, вернулись к берегу высадить людей, которых вытащили из воды, а потом повернули обратно.

У меня кончаются чернила в ручке, приходится взять огрызок карандаша. Каждый шаг, что я слышу, напоминает, что Кушум и Хорен скоро вернутся, и Хорен захочет уезжать немедленно. Но я не могу остановиться. Слишком многое нужно рассказать.

Уютно устроившись в кабинете Нирмола, Канаи забыл про ужин. Он увлеченно читал, когда генератор во дворе отключился и погас свет. Канаи помнил, что где-то в кабинете была керосиновая лампа, и принялся искать ее в темноте, когда услышал шаги за дверью.

— Канаи-бабу?

Мойна, со свечой в руках.

— Вам нужны спички? — спросила она. — Я пришла забрать посуду и увидела, что вы еще не ужинали.

— Я как раз собирался спуститься, — сказал Канаи. — Только искал керосиновую лампу.

— Вот она.

Мойна подошла к лампе, откинула стеклянный колпак. Она попыталась поджечь фитиль, но рука соскользнула, и лампа вместе со свечой упала на пол. Стекло разлетелось вдребезги, и кабинет мгновенно наполнился едким запахом керосина.

Свеча укатилась в угол, и хотя пламя погасло, Канаи увидел, что фитиль еще тлеет.

— Быстрее! — Он бросился к свече. — Надо притушить фитиль, не то керосин вспыхнет и все тут сгорит.

Он схватил свечку, стиснул тлеющий фитиль пальцами.

— Все в порядке — погас. Нужно только собрать осколки.

— Я уберу, Канаи-бабу.

— Будет быстрее, если сделаем это вдвоем. — Опустившись на колени рядом с ней, Канаи принялся осторожно собирать руками осколки на полу.

— Почему ваш ужин остыл, Канаи-бабу? — спросила Мойна. — Почему вы не поели?

— Был занят, готовился к завтрашнему дню, — ответил Канаи. — Ты же знаешь, что мы завтра рано утром отплываем? Я тоже еду.

— Да, я слыхала. И рада, что вы поедете, Канаи-бабу.

— Почему? — удивился Канаи. — Ты устала носить мне еду?

— Нет, не в этом дело.

— А что тогда?

— Я просто рада, что вы будете с ними, Канаи-бабу, что они будут не одни.

— Кто?

— Эти двое. — Внезапно голос ее стал очень серьезным.

— Ты имеешь в виду, Фокир и Пия?

— А кто же еще, Канаи-бабу? Мне стало так спокойно, когда я услышала, что вы собираетесь с ними. У меня появилась надежда, что вы поговорите с ним.

— С Фокиром? Поговорю о чем?

— О ней, американке. Может, вы могли бы объяснить ему, что она тут всего на несколько дней — что она скоро уедет.

— Но он и так знает, разве нет?

Канаи слышал, как шуршит в темноте ее сари, когда она потуже заматывает его на теле.

— Было бы неплохо услышать это от вас, Канаи-бабу. Кто знает, чего он там ждет — особенно после того, как она дает ему такие деньги? Может, вы и с ней поговорите — просто растолкуете, что она доведет его до беды, если из-за нее он позабудет себя.

— Но почему я, Мойна? — удивился Канаи. — Что я-то могу сказать?

— Канаи-бабу, никто, кроме вас, не знает, как разговаривать с ними обоими — и с ней, и с ним. Именно вы стоите между ними — все, что они скажут друг другу, будет проходить через ваши уши и ваши уста. Без вас они не узнают, что на уме у другого. Их слова будут в ваших руках, и вы можете придать им любой смысл, какой пожелаете.

— Я не понимаю, Мойна, — нахмурился Канаи. — О чем это ты толкуешь? Чего ты на самом деле боишься?

— Она женщина, Канаи-бабу, — голос Мойны упал до шепота, — а он мужчина.

— Я тоже мужчина, Мойна, — сердито отозвался Канаи. — Если бы она выбирала между мной и Фокиром, кого, по-твоему, она выбрала бы?

Мойна помедлила и ответила уклончиво:

— Кто я такая, чтобы судить, что у нее на сердце, Канаи-бабу?

Ее сомнения подстрекнули Канаи:

— А ты, Мойна? Кого бы выбрала ты?

— Что вы такое спрашиваете, Канаи-бабу? — тихо произнесла Мойна. — Фокир — мой муж.

— Но ты такая умная, способная девушка, Мойна, — настаивал Канаи. — Почему бы тебе не забыть о Фокире? Неужели ты не понимаешь, что пока ты с ним, тебе никогда ничего не добиться?

— Он отец моего сына, Канаи-бабу. Я не могу отвернуться от него. Если я это сделаю, что станет с ним?

— Ты права, Мойна, он и вправду твой муж. Так почему же ты не можешь сама поговорить с ним? Почему ты хочешь, чтобы я это сделал вместо тебя?

— Именно потому, что он мой муж, я и не могу поговорить с ним, Канаи-бабу. Только чужой человек может облечь подобные мысли в слова.

— Почему это чужому человеку должно быть легче, чем тебе?

— Потому что слова — они как дуновение ветра, Канаи-бабу. Когда ветер дует на воду, мы видим рябь и волны, но сама река остается под ними, невидимая и неслышимая. Нельзя подуть на поверхность воды снизу, Канаи-бабу. Только тот, кто снаружи, может сделать это, кто-то вроде вас.

— Слова, может, и дуновение ветра, Мойна, — улыбнулся Канаи, — но ты пользуешься ими очень красиво. — Он встал на ноги и подошел к столу. — Скажи, Мойна, ты никогда не задумывалась, каково это — быть с другим мужчиной? Тебе никогда не было любопытно?

Он произнес это небрежным, игривым тоном, и на этот раз ему удалось ее задеть.

Мойна разгневанно вскочила на ноги.

— Канаи-бабу, вы ведь просто смеетесь надо мной, да? Хотите, чтобы я ответила да, а потом расхохочетесь мне в лицо. Всем расскажете, что я сказала. Я, может, и деревенская девчонка, Канаи-бабу, но я не такая дурочка, чтобы отвечать на подобные вопросы. Я понимаю, что с каждой женщиной, что попадается на вашем пути, вы играете в такие игры.

Удар попал в цель, и Канаи вздрогнул.

— Не сердись, Мойна, — сказал он. — Я не имел в виду ничего дурного.

Он услышал, как зашуршало ее сари, когда она открывала дверь. А потом, из темноты, она проговорила:

— Канаи-бабу, надеюсь, у вас все сложится с американкой. Так будет лучше для всех нас.

Осада продолжалась много дней, а мы были бессильны повлиять на последствия. До нас доходили лишь слухи: что, несмотря на строгое нормирование, продовольствие закончилось и поселенцы вынуждены питаться травой. Полиция разрушила колодцы, и питьевой воды не осталось, поселенцы пили воду из прудов и луж, и началась эпидемия холеры.

Один из поселенцев сумел прорваться через полицейские кордоны, перебравшись через реку Горал вплавь, — само по себе невероятный подвиг. Но, не удовлетворившись этим, молодой человек каким-то образом добрался до Калькутты, где долго беседовал с журналистами. Разразился скандал, группы граждан подали петиции, посыпались запросы в законодательные органы, и в итоге Верховный суд постановил, что блокирование поселенцев было незаконным и что осаду придется снять.

Казалось, поселенцы одержали славную победу. На следующий день после того, как новости дошли до нас, я увидел, что Хорен ждет возле бад. Ни ему, ни мне не нужно было ничего говорить, я собрал сумку, направился к его лодке, и мы отплыли.

Сейчас на сердце у нас было легко, и мы думали, что застанем людей на Мориджапи ликующими и торжествующими. Но ничего подобного. Добравшись туда, мы увидели, что осада нанесла поселенцам чудовищный урон. И хотя осаду сняли, полицейские продолжали патрулировать остров, призывая поселенцев покинуть свои дома.

Кушум выглядела ужасно: кости выпирали, как ребра барабана, она так ослабла, что не могла подняться с циновки. Фокир, несмотря на юный возраст, кажется, пережил осаду лучше, и это он заботился о матери.

Анализируя ситуацию, я предположил, что Кушум морила себя голодом, чтобы кормить Фокира. Но правда оказалась гораздо сложнее. Большую часть времени Кушум не выпускала Фокира из дома, опасаясь полицейских, роившихся вокруг. Однако время от времени мальчик выбирался наружу и умудрялся поймать пару крабов или рыбу. Их, по настоянию Кушум, он ел сам, а она питалась в основном дикой травой, известной как джоду-палонг. Поначалу вполне питательные, в итоге эти листья оказались ядовитыми, поскольку вызывали тяжелое расстройство желудка. Именно это вкупе с недоеданием истощило организм.

К счастью, мы предусмотрительно купили по дороге необходимые продукты — рис, дал, масло — и теперь занесли все это в жилище Кушум. Но Кушум категорически возражала. Она поднялась с циновки и взвалила на плечи несколько сумок. Фокиру и Хорену велела взять остальные.

— Погоди, — вмешался я, — что ты делаешь? Куда ты это тащишь? Это же для тебя.

— Я не могу оставить это, Саар, мы все делим на всех. Я должна отнести это руководству квартала.

Хотя я и понимал смысл такого решения, но убеждал ее, что нет необходимости делить каждую пригоршню риса и дала. Вовсе не безнравственно оставить немного для себя, учитывая, что она мать и должна заботиться о ребенке.

Когда мы отмеряли чашками то, что она оставит себе, Кушум расплакалась. Вид ее слез поверг в шок нас обоих, и Хорена, и меня. Никогда прежде Кушум не показывала ни малейших признаков слабости и неуверенности, потому видеть, как она рыдает, было невыносимо. Фокир подошел сзади, обнял ее за шею, а Хорен присел рядом и гладил по плечу. И только я застыл на месте, не в силах поддержать ничем, кроме слов.

— Что с тобой, Кушум? — спросил я. — О чем ты думаешь?

— Саар, — всхлипнула она, вытирая глаза, — самым тяжелым был не голод и не жажда. А сидеть тут, беспомощной, и слушать крики полицейских, слышать, как они говорят, что наша жизнь, наше существование ценится меньше, чем пыль или грязь. «Этот остров нужно сохранить ради его деревьев, он должен быть сохранен ради животных, он часть заповедного леса, он является частью проекта по спасению тигров, который финансируется людьми со всего мира». Каждый день мы сидели здесь, и голод терзал наши внутренности, а мы снова и снова слушали эти слова. Кто, интересно, эти люди, которые так сильно любят животных, что готовы ради них убить нас? Они знают, что творится от их имени? Где они живут, эти люди? Есть ли у них дети, есть у них матери и отцы? Когда я думала обо всем этом, мне казалось, что весь этот мир превратился в обитель для животных, а наша вина, наше преступление в том, что мы просто человеческие создания, пытающиеся жить так, как всегда жили люди, за счет воды и земли. Никто не считал бы это преступлением, если бы они не забыли, что именно так всегда и жили люди — ловили рыбу, расчищали землю и засевали почву.

Ее слова и вид ее изможденного лица так сильно подействовали на меня — бесполезного директора школы, — что голова у меня закружилась и мне пришлось прилечь на циновку.

Привычный рассветный туман окутал Лусибари, когда Канаи шел по тропинке к больнице. Несмотря на ранний час, велогрузовичок уже ждал у ворот. Канаи отправил его к гостевому дому, и с помощью водителя они с Пией быстро загрузили свой багаж — чемодан Канаи, два рюкзака Пии и узел с одеялами и подушками, которые они позаимствовали в хостеле.

Они пустились в путь довольно споро и вскоре уже были на окраине Лусибари. Они почти добрались до дамбы, когда водитель повернулся к ним и указал вперед:

— Смотрите. Там что-то происходит, на бад.

Канаи и Пия сидели спиной к нему. Выгнув шею, Канаи разглядел, что на гребне дамбы собралось много народу. Люди были поглощены каким-то представлением или состязанием, происходившим по ту сторону насыпи, многие подбадривали участников криками и восклицаниями. Оставив багаж в грузовике, Канаи с Пией поднялись на дамбу посмотреть.

Вода отступала, и «Мегха» стояла на якоре в дальнем конце илистой косы, рядом с лодкой Фокира, к лодке-то и было приковано внимание собравшихся Фокир и Тутул стояли на палубе вместе с Хореном и его внуком. Они тянули леску, которая шипела, рассекая воду и выписывая зигзагообразные узоры.

Улов, догадался Канаи, — это шанкор-мачх, скат. Пия с Канаи наблюдали, как из воды выскочила плоская серая рыбина и горизонтально взмыла в воздух. Фокир с остальными будто пытались удержать гигантского воздушного змея. Руки мужчин были обмотаны гамчой, и, изо всех сил напрягая мускулы, они постепенно начали одерживать верх над бьющимся скатом. Борьба закончилась тем, что Фокир перегнулся через борт лодки и вонзил свой мачете в голову рыбины.

Когда улов доставили на берег, Канаи и Пия присоединились к окружившим добычу зрителям. Скат был метра полтора от крыла до крыла, а хвост еще вполовину длиннее. Уже через несколько минут торговец рыбой предложил цену, и Фокир согласился. Но, прежде чем улов увезли, Фокир поднял даа и одним движением отсек скату хвост, после чего торжественно вручил его Тутулу, как вручают трофей победителю.

— Что Тутул будет делать с этой штукой? — удивилась Пия.

— Полагаю, сделает из него игрушку, — сказал Канаи. — В старину землевладельцы и заминдары использовали такие хвосты в качестве хлыстов для наказания непокорных подданных, бьет чертовски больно. Но и игрушки из них неплохие получаются. Помню, у меня в детстве была такая.

Ровно в этот момент, пока Тутул любовался своим трофеем, рядом с ним появилась мать, протиснувшись через плотную толпу. Тутул, захваченный врасплох, метнулся в строну и спрятался за спиной отца. Опасаясь, что поранит мальчика, Фокир двумя руками поднял нож над головой, отведя клинок подальше. Тутул вертелся вокруг отца, уворачиваясь от матери под одобрительный смех собравшихся.

Мойна уже оделась на дежурство в сестринскую униформу — белое сари с голубой каймой. Но когда ей удалось наконец ухватить Тутула, накрахмаленное сари уже было вовсе не таким идеально чистым, а губы у Мойны тряслись от унижения. Она резко повернулась к Фокиру, который опустил глаза и робко, костяшкой пальца, смахнул каплю крови, упавшую с лезвия ему на лицо.

— Разве я не просила тебя отвезти его прямо в школу? — сдерживая ярость, обратилась она к Фокиру. — А ты вместо этого привел его сюда?

Мойна выхватила хвост ската из рук сына, и толпа потрясенно ахнула. Размахнувшись, она швырнула трофей в реку, где его тут же унесло течением. Лицо у мальчика скривилось, он вот-вот готов был расплакаться, но мать потащила его прочь. Он ковылял за ней, закрыв глаза, словно не желал ничего вокруг видеть.

Проходя мимо Канаи, Мойна замедлила шаг, и их взгляды на миг встретились, прежде чем она поспешила вниз по насыпи. Когда она ушла, Канаи обернулся и увидел, что взгляд Фокира тоже устремлен на него, изучающий — как будто Фокир заметил безмолвный разговор между женой и Канаи и теперь пытался понять, что же это значит.

Канаи вдруг стало ужасно неловко. Резко повернувшись, он сказал Пии:

— Пойдемте. Пора заняться багажом.

«Мегха» отчалила от Лусибари, мотор ее дребезжал и стучал; позади болталась привязанная лодка Фокира, буксирный трос то ослабевал, то натягивался. Чтобы лодки случайно не столкнулись, Фокир остался в своей. Он сидел на носу с веслом в руках, готовый оттолкнуться от борта моторки, если вдруг расстояние между ними станет небезопасным.

Канаи обосновался на верхней палубе, где возле рулевой рубки в тени брезентового навеса поставили два глубоких деревянных кресла. Хотя на коленях его лежала раскрытая тетрадь Нирмола, Канаи не отрывал глаз от Пии — наблюдал, как она готовится к работе.

Пия устроилась лицом к ветру и солнцу, там, где палуба сужалась, образуя острый нос. Первым делом повесив на шею бинокль, она пристегнула рабочий пояс, на котором были закреплены ее планшет и два главных инструмента — GPS-трекер и эхолот, а затем заняла рабочее место. Пошире расставила ноги и, слегка покачиваясь, чтобы сохранять равновесие, потянулась за биноклем. Хотя взгляд ее был неотрывно устремлен на воду, Канаи знал, что она замечает все происходящее вокруг — и на борту, и на берегу.

По мере того как поднималось солнце, отблески на воде становились все ярче, пока полностью не стерли границу между небом и водой. Канаи, несмотря на солнцезащитные очки, с трудом мог смотреть на реку, но Пию, казалось, не беспокоили ни слепящее солнце, ни порывы ветра. Чуть согнув колени, чтобы смягчить тряску бхатботи, она как будто не замечала качки, поворачиваясь из стороны в cторону. Единственной уступкой обстоятельствам была панама, которую она расправила и надела на голову. Со своего места в тени Канаи видел только силуэт, и его поразило, насколько тот похож на силуэт ковбоя — кобура со снаряжением на бедрах, широкополая шляпа.

Примерно к середине утра поднялась суматоха, когда с маленькой лодки послышался голос Фокира. Подав знак Хорену выключить двигатель бхатботи, Пия побежала на корму. Канаи последовал за ней, но когда добрался туда, смотреть уже было не на что.

— Что случилось?

Пия торопливо записывала данные в планшет, не поднимая головы.

— Фокир заметил гангского дельфина, — сообщила она. — Метрах в двухстах за кормой по правому борту. Но не стоит высматривать, больше вы его не увидите, он уже нырнул и скрылся.

Канаи был откровенно разочарован.

— А других дельфинов вы сегодня видели?

— Нет, — радостно сказала она. — Этот был единственным. И, честно говоря, я не удивлена, учитывая, сколько шума мы наделали.

— По-вашему, лодка их распугала?

— Возможно. Или, может, они просто не выныривают, пока звук не затихнет. Как вот этот, например, — он ждал, пока мы проплывем, прежде чем показаться на поверхности.

— Вы думаете, дельфинов стало меньше, чем раньше?

— О да. Достоверно известно, что некогда в этих водах обитала значительная популяция морских млекопитающих.

— И что же с ними случилось?

— Похоже, произошли серьезные изменения в среде обитания, — сказала Пия. — Какое-то резкое ухудшение условий.

— Правда? Вот и мой дядя тоже так думал.

— Он был прав, — вздохнула Пия. — Когда морские млекопитающие начинают исчезать в привычных местах обитания, это означает, что что-то пошло очень и очень не так.

— И что это может быть, как думаете?

— С чего бы начать? — сухо усмехнулась Пия. — Давайте не будем продолжать, а то оба расплачемся.

Позже, когда Пия прервалась ненадолго, чтобы попить воды, он спросил:

— Так, значит, вот этим вы и занимаетесь? Наблюдаете за рекой?

Она присела рядом с ним, отхлебнула из бутылки.

— Ну да. Существуют, разумеется, разные методики, но в основном именно этим я и занимаюсь — наблюдаю за поверхностью воды. Все, что я вижу или не вижу, идет в дело — все это материалы для анализа.

Канаи недоуменно поморщился.

— Каждому свое, — заключил он. — Что касается меня, я бы и дня не продержался на такой работе. Свихнулся бы от скуки.

Пия рассмеялась:

— Могу понять. Но так устроена природа, знаете ли, — долгое время ничего не происходит, а потом вдруг взрыв событий, и через несколько мгновений все кончено. Очень немногие люди могут привыкнуть к такому ритму, один на миллион, я бы сказала. Вот почему было совершенно удивительно встретить такого человека, как Фокир.

— Удивительно? Почему?

— Да возьмитие хотя бы то, как он заметил того дельфина. Он словно постоянно наблюдает за водой, даже когда не осознает этого. Я работала со многими опытными рыбаками, но никогда не встречала человека с таким невероятным чутьем. Он как будто видит саму душу реки.

Канаи помолчал, переваривая услышанное.

— Вы хотите сказать, что собираетесь продолжать работать с ним?

— Я, скорее, надеюсь, что он будет работать со мной, — поправила Пия. — Думаю, мы могли бы очень многого добиться, работая как команда.

— Звучит так, словно у вас долгосрочные планы.

— Именно, — кивнула она, — вы не ошиблись. Я обдумываю проект, над которым смогу работать тут много лет.

— Прямо здесь? В этих краях?

— Да.

— Неужели?

Канаи полагал, что Пия задержится в Индии ненадолго, и был удивлен, узнав, что она уже рассматривает перспективы длительного проживания — и не в городе, а в стране приливов, со всеми здешними лишениями и полным отсутствием удобств.

— Вы уверены, что сможете жить в подобном месте? — не поверил Канаи.

— Ну конечно. — Ее, кажется, озадачила сама постановка вопроса. — А почему нет?

— И если останетесь, то будете работать с Фокиром?

— Я-то хотела бы, — кивнула она, — но, полагаю, это зависит от него.

— А с кем-нибудь другим вы смогли бы работать?

— Это будет не то же самое, Канаи. Наблюдательность Фокира действительно необычайна. Я бы рассказала вам, как мы с ним провели последние несколько дней, — это было одно из самых волнующих приключений в моей жизни.

Неожиданный укол зависти побудил Канаи отпустить язвительную шутку:

— И это в то время, как вы не понимали ни слова из того, что он говорил?

— Да, — кивнула она. — Но знаете что? Между нами было так много общего, что это не имело значения.

— Послушайте, — резко сказал Канаи, — не обманывайте себя, Пия. Не было между вами ничего общего тогда и нет сейчас. Ничего. Он рыбак, а вы исследователь. Там, где вы видите фауну, он видит пищу. Да бога ради, он никогда не сидел в кресле. Можете вообразить, что с ним будет, если посадить его в самолет? — Канаи расхохотался, представив, как Фокир идет по проходу самолета в лунги и майке. — Пия, между вами нет вообще ничего общего. Вы из разных миров, с разных планет. Если бы вам вот-вот грозил удар молнии, он никак не смог бы вам об этом сообщить.

И тут, словно по команде, Фокир внезапно вновь дал о себе знать, перекрикивая грохотание мотора:

— Куми́рь![115]

— Что там? — Пия бросилась на корму, Канаи следом. — Что он увидел? — спросила Пия, поднося бинокль к глазам.

— Крокодила.

Канаи счел необходимым подчеркнуть мораль данного происшествия:

— Видите, Пия, не будь меня рядом, вы бы понятия не имели, что он там увидел.

Пия опустила бинокль и направилась на нос катера.

— Вы вполне убедительно изложили свою точку зрения, Канаи, — произнесла она ледяным тоном, обернувшись. — Благодарю.

— Постойте! Пия…

Но она уже была далеко, и ему пришлось проглотить извинения.

Пия же заняла свое место, следя за поверхностью воды с таким пристальным вниманием, что напомнила Канаи текстолога, корпящего над не расшифрованным еще манускриптом, — но она как будто разбирала рукописи, созданные самой планетой. Сам он успел позабыть, что значит столь жадно вглядываться во что-то — нематериальное, не товар, не выгодное приобретение, не объект плотского интереса. Канаи вспоминал, что и сам когда-то умел сосредоточить разум, что тоже всматривался в неведомое, словно в бинокль, — но открывавшиеся перед ним пейзажи лежали внутри других языков. Эти горизонты наполняли его стремлением узнать, какими путями взаимодействуют другие реальности. Он вспомнил также и препятствия, и разочарования, и чувство, что никогда не сможешь приспособить свой рот к этим словам, произнести эти звуки, составить предложение нужным образом. Эта возвышенная страсть возбуждала его разум тогда, и он чувствовал ее трепет сейчас — вот только теперь эту страсть олицетворяла женщина, которая сидела на носу лодки, и слово стало плотью.

Канаи искал возможность поговорить с Хореном о тетради Нирмола и решил, что случай подходящий, когда «Мегха» вышла на участок открытой воды. Он подошел к рулевой рубке и приподнял тетрадку, показывая.

— Узнаешь это? — спросил он Хорена.

Взгляд Хорена на миг оторвался от воды.

— Да, — тихо и бесстрастно ответил он. — Саар дал мне это сохранить для вас.

Канаи обескуражила краткость ответа. Учитывая, как часто Хорен упоминался в записках Нирмола, Канаи ожидал, что вид тетрадки вызовет если не поток чувств, то определенно всплеск теплых воспоминаний.

— Он несколько раз упоминает о тебе, — сообщил Канаи, надеясь, что это привлечет интерес.

Но Хорен лишь пожал плечами, не отрывая глаз от воды.

Канаи понял, что придется потрудиться, чтобы вытянуть хоть что-нибудь из Хорена. Это привычная замкнутость или он просто подозрителен к чужаку? Трудно сказать.

— Что с ней случилось? — не отставал Канаи. — Где она была все эти годы?

Хорен откашлялся.

— Потерялась, — выдавил он наконец.

— Как это?

— Я расскажу, раз вы спросили, — сказал Хорен. — Когда Саар отдал тетрадь мне, я забрал ее домой, завернул в полиэтилен и заклеил, чтобы влага не попала внутрь. Потом положил на солнце, чтобы клей высох. Но кто-то из детишек (может, Фокир?), должно быть, нашел тетрадь и решил, что это для игры. Они спрятали ее в тростнике на крыше да и позабыли, как обычно у детворы. Я повсюду искал тетрадь, но она как испарилась. А потом я забыл про нее.

— И как же она объявилась вновь?

— Я к этому и веду, — медленно, нехотя проговорил Хорен. — В прошлом году мой старый дом развалился и пришлось строить новый, из кирпича и цемента. Вот тогда тетрадь и нашлась. Когда мне ее принесли, я не знал, что делать. Не хотел посылать по почте, потому что не был уверен, годится ли старый адрес. Но и к Машиме относить не хотел — она уже много лет не разговаривала со мной. Но я помнил, что Мойна часто ходит в гостевой дом, и отдал тетрадь ей. «Положи в старом кабинете Саара, — сказал я. — Они найдут ее, когда придет время». Вот так оно и вышло.

И он плотно сжал губы, словно давая понять, что больше ему нечего добавить.

«Мегха» находилась на воде часа три, когда Пия услышала, что двигатель забарахлил. Она все еще несла свою вахту на верхней палубе, но после того, как утром Фокир увидел гангского дельфина, ничего больше не происходило, и это только усиливало ее стремление добраться до заводи с Orcaella, потому сейчас, когда они так близко, поломка стала бы очень досадной заминкой. Не прерывая наблюдения за водой, Пия прислушалась к мотору. К ее облегчению, шум двигателя снова обрел размеренность.

Однако отсрочка оказалась недолгой — пятнадцать минут спустя мотор вновь чихнул, затем последовало глухое ворчание, несколько усталых покашливаний, и наступила полная тишина. Двигатель заглох, «Мегха» дрейфовала посреди мохоны.

Пия догадалась, что остановка затянется, и была настолько раздосадована, что даже не хотела задавать вопросы. Понимая, что ей вскоре и так сообщат новости, она осталась на месте, осматривая волнующуюся под ветром воду.

Вскоре, как и ожидалось, рядом возник Канаи.

— Плохие новости, Пия.

— Сегодня не доберемся?

— Вероятно, нет.

Вытянув руку, Канаи указал на другой берег мохоны. Там есть небольшая деревня, объяснил он, и Хорен уверен, что «Мегха» может добраться туда, плывя по течению. У него родственники в той деревне, и он знает того, кто возьмется починить мотор. Если все будет нормально, завтра утром они смогут отплыть на Горджонтулу.

Пия поморщилась.

— Полагаю, у нас не так много вариантов, верно?

— Увы. Думаю, это единственный.

Хорен, уже стоявший в рулевой рубке, развернул нос судна в направлении далекой деревни. Катер неспешно начал дрейфовать через мохону. Хотя течение двигало их в нужную сторону, происходило это мучительно медленно. День был уже на исходе, когда пункт назначения появился в поле зрения.

Деревня, в которую они направлялись, стояла не на берегу мохоны, а в более укромном месте, на берегах канала в пару километров шириной. Во время отлива берег возвышался над водой, и с палубы невозможно было увидеть деревню, лишь гребень насыпной дамбы, на которой собралась целая толпа, словно поджидая прибытия гостей. Когда катер подошел ближе, несколько человек спустились в ил, приветственно размахивая руками. Хорен наклонился над поручнями и прокричал что-то, сложив ладони рупором. Вскоре к катеру пробралась лодка, грохоча по илистой отмели. В ней сидели двое мужчин, одного из которых представили как родственника Хорена, рыбака из соседней деревни, другой был его приятель, механик-любитель. После продолжительного обмена приветствиями Хорен скрылся на нижней палубе вместе с мужчинами, а затем зазвенели инструменты. Солнце садилось под аккомпанемент ударов и стука молотков.

Чуть позже сумерки прорезал тоскливый звериный вой — отчаянное, полное боли мычание, которое заставило Канаи и Пию выскочить из кают с фонариками в руках.

Обоим пришла в голову одна и та же мысль.

— Думаете, тигр? — встревоженно спросила Пия.

— Не знаю.

Канаи перегнулся через перила и прокричал вопрос Хорену на нижнюю палубу. Стук молотков на секунду стих, а затем, вслед за ответом, разнесся взрыв хохота.

— В чем дело? — спросила Пия.

— Я спросил, не тигр ли это, — улыбнулся Канаи, — а они сказали, что это просто буйволица рожает.

— Откуда они знают? — удивилась Пия.

— Они знают, потому что буйволица принадлежит родственнику Хорена. Он живет прямо возле дамбы — вон там.

Пия тоже рассмеялась.

— Пожалуй, мы слишком нервные. — Сплетя пальцы, она потянулась и протяжно зевнула. — Думаю, сегодня лягу спать пораньше.

— Опять? — недовольно бросил Канаи. И тут же, скрывая разочарование, добавил: — Без ужина?

— Съем батончик, — сказала Пия, — до завтра мне этого хватит. А вы? Собираетесь сидеть допоздна?

— Да, я намерен поужинать, как большинство смертных. А потом, думаю, дочитаю дядины записи.

— Вы уже близко к концу?

— Да, — ответил Канаи. — Довольно близко.

Когда мы вернулись в Лусибари, я все еще неважно себя чувствовал, и вину за это Нилима целиком возложила на Хорена.

— Это ты виноват, — заявила она ему. — Это ты потащил его на Мориджапи. И посмотри, в каком он теперь состоянии.

И правда, я был не в себе — в голове теснились образы, грезы, страхи. Целыми днями я не мог встать с постели, только и делал, что лежал без сна и читал Рильке на английском и бангла.

Ко мне Нилима обращалась мягче:

— Разве я не просила тебя не ездить туда? Разве не говорила, что этим все кончится? Если хочешь быть полезным, почему бы тебе не помочь мне с фондом, с больницей? Столько всего нужно сделать, так почему не заняться этим прямо здесь, на Лусибари? Зачем нужно ехать на Мориджапи?

— Ты не понимаешь, Нилима.

— Отчего же, Нирмол? Но если не пониаю, так расскажи мне, потому что до меня дошли только слухи. Все об этом говорят. Это как-то связано с Кушум?

— Как ты можешь говорить такое, Нилима? Разве я когда-нибудь давал тебе повод для подозрений?

И тут Нилима расплакалась:

— Нирмол, но люди-то шепчутся. Ходят отвратительные сплетни.

— Нилима, тебе не подобает верить слухам.

— Тогда приведи сюда Кушум, предложи ей работать в фонде. И сам тоже можешь там работать.

Как мне было объяснить ей, что я не смогу сделать для ее фонда ничего, что другие не сделали бы лучше? Я был бы не более чем рукой, держащей перо, машиной, механической игрушкой. А на Мориджапи сам Рильке показал мне, на что я способен. В одном стихотворении я нашел послание, написанное словно специально для меня, полное скрытого смысла. Когда придет время, я получу знак и тогда пойму, что должен делать.

Ибо Поэт сказал мне:

Шли дни, недели, и настало время, когда я почувствовал себя достаточно крепким, чтобы встать с кровати и подняться в кабинет. Утро и день проводил я там — длинные полосы пустого времени в созерцании мохоны, которая наполнялась и опустошалась, наполнялась и опустошалась, день за днем, неутомимая, как сама земля.

В один из таких дней я спустился чуть раньше обычного, после полуденного отдыха. Я был уже на середине лестницы, когда услышал голос Нилимы, разговаривающей с кем-то в гостевом доме. Я знал, кто это, потому что уже успел переброситься с этим человеком парой слов накануне вечером. Это был врач, приезжий психиатр из Калькутты. Нилима рассказывала ему, что боится — за меня. Она услышала нечто, что наверняка меня расстроит, и хотела узнать, каким образом лучше всего оградить меня от этой новости.

— А что за новость? — поинтересовался доктор.

— Для вас это пустяки, Дактар-бабу, — сказала Нилима. — Это про остров под названием Мориджапи, который захватили беженцы из Бангладеш. Просто они не хотят уезжать, а сейчас правительство в Калькутте собирается предпринять очень жесткие меры, чтобы выселить их.

— А, про тех беженцев! — протянул доктор. — Да, досадная неприятность. Но какое это имеет отношение к вашему мужу? У него есть знакомые на этом острове? Кто они ему и кто он им?

Я услышал, как Нилима смущенно кашлянула.

— Доктор, вам непросто понять, — сказала она. — С тех пор как он вышел на пенсию, мой муж, не имея других дел, решил вмешаться в судьбу поселенцев на Мориджапи. Он не верит, что наше нынешнее правительство решится действовать против них. Видите ли, он старый левый и, в отличие от многих прочих, искренне верил в эти идеалы; многие из тех, кто сейчас у власти, были его друзьями и товарищами. Мой муж человек непрактичный, его жизненный опыт крайне ограничен. Он не понимает, что когда партия приходит к власти, она должна править, она подчиняется определенному давлению. Боюсь, что если он узнает, что произойдет, то не сможет справиться с крушением иллюзий — это будет для него непереносимо.

— Тогда лучше ему не сообщать, — сказал доктор. — Неизвестно, что он может выкинуть.

— Скажите, доктор, — спросила Нилима, — может, дать ему успокоительное на несколько дней?

— Да, — согласился доктор. — Думаю, это было бы разумно.

Я услышал достаточно. Вернулся в свой кабинет, собрал кое-что необходимое. Потом тихонько прокрался вниз и поспешил в деревню. К счастью, паром стоял у причала, он привез меня прямо на Шатджелиа, где я отправился к Хорену.

— Надо ехать, Хорен, — сказал я. — Я слышал, готовится нападение на Мориджапи.

Хорен знал больше, чем я, — он слышал, что в деревнях вокруг острова собираются автобусы, набитые чужаками, это были люди, каких никогда прежде не видели в стране отлива, прожженные бандиты из больших городов, уголовники, преступники. Мориджапи теперь был полностью окружен полицейскими катерами, попасть туда или выбраться оттуда было практически невозможно.

— Хорен, — сказал я, — мы должны попытаться вывезти Кушум с Фокиром в безопасное место. Никто не знает здешние воды лучше тебя. Есть способ добраться туда?

Он поразмыслил с минуту.

— Сегодня ночь безлунная, — проговорил он, — вдруг получится? Можем попытаться.

С приближением ночи мы отплыли, захватив с собой вдоволь еды и питьевой воды. Вскоре стемнело, я ничего не мог разглядеть, но Хорен каким-то образом правил лодкой. Мы продвигались медленно, держась близко к берегу, и говорили шепотом.

— Где мы сейчас, Хорен? — спрашивал я.

Он совершенно точно знал, где мы находимся.

— Вышли из Горал и входим в Джилла. Уже недалеко, скоро увидите полицейских.

И через несколько минут мы увидели их, проносящихся мимо, освещающих реку своими прожекторами, — сначала один, потом другой, потом еще один. Мы держались под берегом, и Хорен высчитал интервалы между проходами патрульных катеров. Затем мы вновь отчалили и, замирая между патрулями, смогли проскользнуть через кордон.

— На месте, — прошептал Хорен, когда лодка ткнулась носом в ил. — Это Мориджапи.

Мы затащили лодку поглубже в мангровые заросли, где ее не видно было с воды. Полиция уже затопила все лодки поселенцев, рассказал мне Хорен. Тщательно замаскировав нашу и захватив привезенные запасы еды и воды, мы осторожно двинулись вдоль берега к хижине Кушум.

Удивительно, но мы застали ее в приподнятом настроении. Остаток ночи мы убеждали ее уехать, но она на все отвечала отказом.

— Куда я пойду? — просто сказала она. — Нет другого места, где я хотела бы жить.

Мы рассказали ей про слухи, про головорезов, собирающихся в окрестностях, про готовящееся нападение. Хорен видел их — целыми автобусами их навезли сюда.

— Что они сделают? — возразила Кушум. — Нас здесь по-прежнему больше десяти тысяч человек. Просто нужно верить.

— Но как же Фокир? — вмешался я. — А если вдруг что-то случится? Что станет с ним?

— Да, — поддержал Хорен. — Если сама не хочешь уезжать, позволь мне забрать его на несколько дней. Когда все уляжется, я привезу его обратно.

Кушум определенно уже обдумала такой вариант.

— Хорошо, — согласилась она. — Давайте поступим так: забирайте с собой Фокира, подержите его на Шатджелиа несколько дней. Как только шум затихнет, вернете его домой.

К тому времени уже рассвело и поздно было отплывать.

— Придется ждать ночи, — сказал Хорен, — чтобы можно было в темноте пробраться мимо полиции.

И тут настал момент преподнести сюрприз.

— Хорен, я остаюсь, — объявил я.

Они были потрясены и не поверили, беспрерывно спрашивали, почему я хочу остаться, но я уклонялся от ответа. Я мог бы рассказать им многое: о лекарствах, которые дожидались меня на Лусибари, о разговоре Нилимы с врачом, о пустоте дней, проведенных в кабинете. Но все это не имело ни малейшего значения. Правда заключалась в том, что причина моя была очень проста. Я вытащил вот эту тетрадь и сказал:

— Я должен остаться, потому что мне нужно кое-что написать.

Мое время истекло. Свеча потрескивает, карандаш стерся до крошечного огрызка. Я слышу их шаги, они, как ни странно, смеются, подходя к хижине. Я знаю, что Хорен захочет отплыть как можно скорее, ведь рассвет уже не за горами. Я и не думал, что смогу исписать всю тетрадь, но именно так и вышло. Нет смысла хранить ее здесь, я передам тетрадь Хорену в надежде, что она отыщет путь к тебе, Канаи. Я уверен, что к тебе мир прислушается с гораздо большим вниманием, чем ко мне. Может быть, ты придумаешь, что делать. Я всегда верил в молодых. Ваше поколение, я знаю, будет богаче идеалами, менее цинично, менее эгоистично, чем мое.

Они вошли, я вижу их лица в свете свечи. В их улыбках я вижу строки Поэта:

Руки Канаи дрожали, когда он опустил тетрадку. Керосиновые испарения от лампы заполнили каюту, он чувствовал, что задыхается. Подхватив с койки одеяло, он набросил его на плечи и вышел на палубу. Резкий запах биди коснулся ноздрей, Канаи глянул влево, в сторону носа.

Там в одном из кресел сидел Хорен. Курил, задрав ноги на планшир. На звук закрывшейся двери каюты он обернулся.

— Все не спишь?

— Ага, — отозвался Канаи. — Только что закончил читать дядину тетрадь.

Хорен лишь равнодушно хмыкнул в ответ.

Канаи устроился в соседнем кресле.

— Там заканчивается тем, как вы с Фокиром уплываете на твоей лодке.

Хорен устремил взгляд вниз, на воду, словно заглядывая в далекое прошлое.

— Нам надо было отплыть чуть раньше, — бесстрастно произнес он. — Течение было бы нам на руку.

— А что после этого произошло на Мориджапи? Ты знаешь?

Хорен глубоко затянулся биди.

— Я знаю не больше, чем остальные. Это все только слухи.

— И что за слухи?

Облачко дыма вырвалось из носа Хорена.

— Мы слыхали, что на следующий день на них напали. На катерах, маленьких шлюпках динги и бхатботи привезли тех бандитов, что собирались в окрестностях острова. Они сожгли хижины поселенцев, утопили их лодки, опустошили поля, — сдержанно проворчал Хорен в обычной своей манере. — Все, что можете представить, вот все это они и сделали.

— А Кушум и мой дядя? Что случилось с ними?

— В точности никто не знает, я лишь слышал, что группу женщин силой уволокли куда-то, и Кушум была среди них. Люди говорят, их использовали, а потом бросили в реку, чтобы их унесло приливом. Десятки поселенцев были убиты в тот день. Море забрало всех.

— А мой дядя?

— Его затолкали в автобус вместе с остальными беженцами. Их должны были отправить туда, откуда они пришли, — в Мадхья-Прадеш или куда-то еще. Но, должно быть, его в какой-то момент отпустили, потому что он вернулся в Каннинг.

Здесь Хорен замолчал и принялся шарить по карманам, бормоча ругательства себе под нос. Когда он отыскал и закурил очередную биди, Канаи понял, что старик пытается отвлечь внимание, чтобы увести разговор от Нирмола и Кушум. И не удивился, когда тот дружески проговорил как ни в чем не бывало:

— В какое время вы хотите отплыть завтра утром?

Но Канаи не собирался позволить ему сменить тему.

— Расскажи мне, Хорен-да, — сказал он, — про моего дядю. Это ты отвез его на Мориджапи. Почему, по-твоему, он так привязался к этому месту?

— Потому же, что и остальные, — пожал плечами Хорен.

— Но Кушум и Фокир, в конце концов, твои родственники, — возразил Канаи, — понятно, что ты беспокоился о них. Но почему Саар? Почему это так много значило для него?

— Ваш дядя был очень необычным человеком. — Хорен затянулся, выпустил дым и после паузы продолжил: — Кое-кто считал, что он был сумасшедшим. Как говорится, невозможно объяснить, что сделает безумец, как невозможно понять, что съест коза.

— Но скажи, Хорен-да, — не унимался Канаи, — как ты думаешь, может, он был влюблен в Кушум?

Хорен поднялся на ноги и фыркнул так, что стало понятно — его терпение на исходе.

— Канаи-бабу, — раздраженно отрезал он, — я человек неграмотный. Вы толкуете о вещах, о которых думают городские. У меня на такое нет времени. — Он щелчком отбросил биди, и окурок с шипением погрузился в воду. — Шли бы вы спать. Мы завтра рано отплываем.

Пия слишком рано легла спать и, проснувшись уже около полуночи, села в кровати. Она попыталась было задремать опять, но спустя несколько минут сдалась. Завернувшись в одеяло, она вышла на палубу. Свет растущей луны был таким ярким, что Пия замерла на мгновение, моргая. А затем, к своему удивлению, увидела, что Канаи тоже здесь. Он читал при свете керосиновой лампы. Пия прошла на нос и опустилась в соседнее кресло.

— Вы засиделись, — заметила она. — Читаете записи вашего дяди?

— Да. Вообще-то уже закончил. Просто еще раз просматриваю.

— Можно мне взглянуть?

— Конечно.

Канаи закрыл тетрадь и протянул ей. Пия осторожно взяла тетрадку, раскрыла на случайной странице.

— Почерк очень мелкий, — сказала она.

— Да, читать непросто.

— И все на бенгали?

— Совершенно верно.

Пия аккуратно закрыла тетрадку и вернула Канаи.

— И о чем там написано?

Канаи почесал в затылке, прикидывая, как точнее описать содержание.

— Обо всем понемногу: о местах, людях…

— Вы кого-то из них знаете?

— Некоторых. Вообще-то там очень много о матери Фокира. И о самом Фокире — хотя Нирмол знал его, только когда тот был совсем маленьким.

— О Фокире и его матери? — изумилась Пия. — Почему они там оказались?

— Я ведь рассказывал вам, что Кушум, мать Фокира, участвовала в попытке заселить один из здешних островов?

— Да, я помню.

— Думаю, — улыбнулся Канаи, — мой дядя, сам того не сознавая, был отчасти влюблен в Кушум.

— Он говорит об этом в записях?

— Нет. Но он и не стал бы этого делать.

— Почему?

— Будучи человеком своего времени и происхождения, — сказал Канаи, — и с его убеждениями, он посчитал бы это вольностью.

Пия провела ладонью по коротким кудрявым волосам.

— Не понимаю, — задумчиво проговорила она. — Каковы были его убеждения?

Канаи, размышляя, откинулся на спинку кресла.

— Одно время он был радикалом. Вообще-то, если бы спросили тетушку Нилиму, она рассказала бы, что причина, по которой дядя связался с поселенцами на Мориджапи, заключалась в том, что он не мог отказаться от идеи революции.

— Полагаю, вы с ней не согласны?

— Нет. Думаю, она ошибается. Насколько я понимаю, Нирмол был больше увлечен словами, нежели политикой. Есть люди, которые живут поэзией, и он был как раз из таких. Нилиме это трудно понять, но именно таким человеком был ее муж. Он обожал Райнера Марию Рильке, великого немецкого поэта, чьи стихи переведены на бангла нашими знаменитыми поэтами. Рильке сказал, что «жизнь проживается в преображении», и, думаю, Нирмол впитал эту мысль, как ткань впитывает чернила. Для него то, что олицетворяла собой Кушум, было воплощением идеи Рильке о преображении.

— Марксизм и поэзия? — сухо переспросила Пия, приподняв брови. — Странное сочетание.

— Верно, — согласился Канаи. — Но такие противоречия типичны для его поколения. Нирмол был, пожалуй, наименее материалистичным человеком из всех, кого я знал. Но ему очень важно было считать себя историческим материалистом.

— А что именно это значит?

— Для него это означало, что все существующее взаимосвязано: деревья, небо, погода, люди, поэзия, наука, природа. Он выискивал факты, подобно сороке, собирающей блестящие предметы. И все же когда он связывал их воедино, каким-то образом они превращались в истории — в некотором роде.

Пия подперла кулаком подбородок.

— Можете привести пример?

Канаи на минуту задумался.

— Помню один из его рассказов, он навсегда засел у меня в памяти.

— О чем?

— Помните Каннинг, город, где мы сошли с поезда?

— Конечно же, я помню Каннинг. Там я получала разрешение. Не самое примечательное место.

— Это точно. Впервые я оказался там в семидесятом, когда Нирмол и Нилима привезли меня в Лусибари. Каннинг показался мне отвратительным — мерзкий грязный городишко. Что-то я ляпнул случайно по этому поводу, и Нирмол возмущенно взорвался. «Место таково, каким ты его делаешь», — прикрикнул он на меня. А потом рассказал историю настолько невероятную, что я решил, что он ее выдумал. Но, вернувшись домой, я дал себе труд проверить и обнаружил, что это была чистая правда.

— Так что за история? Расскажете? Я бы с удовольствием послушала.

— Ладно, — кивнул Канаи. — Я попытаюсь рассказать так, как рассказал бы он. Только учтите, что я буду переводить в уме, а он рассказывал бы на бангла.

— Разумеется. Начинайте же.

Канаи поднял палец и указал в небо.

— Что ж, товарищи, слушайте: я расскажу вам о реке Матла и о пораженном бурей мата́ле[118], человеке, которого звали Каннинг, и о его ма́тлами[119]. Навострите уши, дабы ничего не упустить.

В каждой из кают «Мегха» был устроен небольшой помост, который можно было использовать как койку. Разложив там одеяла и подушки и застелив простынями, Канаи соорудил себе довольно удобное лежбище, пускай и не роскошное. Он крепко спал, когда его разбудили голоса, звучавшие и рядом, и в отдалении. Посветив фонариком на часы, он увидел, что три часа ночи. Голоса Хорена и его внука, возбужденно переговаривающихся, доносились с верхней палубы.

Канаи лег спать в лунги и майке и сейчас, откинув одеяло, с удивлением обнаружил, что воздух довольно холодный. Перед тем как выйти из каюты, он набросил на плечи одеяло. Хорен с внуком, облокотившись на поручни, наблюдали за берегом.

— Что случилось? — спросил Канаи.

— Непонятно, — последовал ответ. — Но, кажется, в деревне что-то происходит.

Прилив начался несколько часов назад, и между лодкой, стоящей на якоре посреди реки, и берегом теперь было около километра водной поверхности. Ночь вступила в свои права, над водой плыл туман, хотя и гораздо менее плотный, чем густой рассветный туман, он все же скрывал очертания берега. Сквозь эту мерцающую завесу можно было разглядеть мечущиеся тут и там оранжевые огоньки, как будто вдоль берега бегали люди с горящими факелами. Голоса деревенских жителей отчетливо слышались вдали, несмотря на туман, приглушающий звуки. Даже Хорен с внуком растерялись, не понимая, отчего столько народу суетится посреди ночи.

Кто-то тронул Канаи за локоть, и, повернувшись, он увидел рядом Пию, которая сонно терла глаза.

— Что происходит?

— Нам всем интересно.

— Давайте спросим Фокира.

Канаи пошел на корму бхатботи, посветил фонариком вниз. Фокир не спал, сидел, нахохлившись и завернувшись в одеяло, посередине лодки. Он поднял руку, прикрывая лицо, и Канаи выключил фонарик, прежде чем наклониться через поручни и заговорить.

— Он знает, что происходит? — спросила Пия.

— Нет. Но собирается переправиться на своей лодке и разузнать. Говорит, можем поехать с ним, если хотим.

— Конечно, хотим.

Они забрались в лодку, и Хорен с ними, оставив внука присматривать за бхатботи.

Переправа заняла минут пятнадцать, и когда они подошли к берегу, стало ясно, что суматоха сосредоточена в определенном месте — похоже, толпа собиралась именно в той части деревни, где жили родственники Хорена. По мере приближения лодки к берегу голоса и крики становились все громче и вскоре слились в мерный гневный шум.

Этот шум внушал Канаи безотчетный страх, и он, не сдержавшись, сказал:

— Пия, думаю, нам не стоит идти дальше.

— А в чем дело?

— Знаете, что мне напоминают эти звуки?

— Cкопище народу?

— Я бы назвал это толпой — разъяренной толпой.

— Толпа? — изумилась Пия. — В маленькой деревушке?

— Понимаю, вы совершенно этого не ожидаете, — сказал Канаи. — Но если верить моим ушам, я бы сказал, что это бунт, а мне приходилось видеть бунты, где погибали люди. У меня такое чувство, что к чему-то подобному мы и направляемся.

Пия, прищурившись, вгляделась в туман.

— Давайте просто посмотрим.

Хотя пик прилива миновал, вода все еще стояла высоко, и Фокир без труда протолкнул нос лодки за илистую полосу. Впереди лежал влажный земляной склон, затененный мангровыми зарослями и покрытый корнями и побегами. Фокир привел лодку близко к тому месту, где собралась толпа, за тенью насыпи туман светился оранжевым отблеском множества факелов.

Канаи и Пия подирались сквозь мангры, когда Хорен сделал им знак остановиться. Он выхватил фонарик из рук Канаи и посветил под ноги. Наклонившись и приглядевшись, Канаи и Пия увидели, что луч высветил отметину на земле. Земля здесь была не сухой и не мокрой, а податливой, как глина, и сохранила трафаретный отпечаток. Ни Канаи, ни Пия не усомнились, что перед ними: ясные и отчетливые следы, как следы котенка на кухонном полу, только во много раз больше. Рисунок был настолько четким, что можно было различить даже текстуру округлых подушечек и отметины втянутых когтей. Затем Хорен направил луч света вперед, и они увидели цепочку таких же следов, ведущих от берега к дамбе. По их траектории легко было определить путь животного, оно перебралось с дальнего лесистого берега реки и выбралось на сушу почти там же, где причалила их лодка.

— Он, наверное, проплывал почти рядом с «Мегха», — прошептала Пия.

— Похоже на то. Но, поскольку мы все спали, остался незамеченным.

Недалеко от вершины насыпи Хорен показал на большой отпечаток в пыли и жестом пояснил, что это то самое место, откуда зверь наблюдал за деревней и выискивал добычу. Потом сделал знак, показывая, что, вероятно, отсюда он и ринулся в атаку. Старик был вне себя от тревоги и помчался вперед, Фокир бежал по пятам за ним, Пия с Канаи отставали на несколько шагов — и, добравшись до гребня дамбы, резко остановились, пораженные зрелищем внизу. При свете факелов было видно, что деревня — это всего лишь кучка глинобитных хижин, разбросанных параллельно дамбе. Прямо перед ними, в нескольких сотнях метров, вокруг небольшой глинобитной лачуги под тростниковой крышей собралось больше сотни людей. В основном мужчины, многие вооружены заостренными бамбуковыми кольями, они раз за разом втыкали их в стены хибары. Лица искажены, и казалось, что они охвачены одновременно диким страхом и неуправляемой яростью. Женщины и дети в толпе вопили: «Маар! Маар! Убей! Убей!»

Канаи увидел, что Хорен уже присоединился к толпе, и они с Пией поспешили к нему.

— Здесь живут твои родные? — спросил Канаи.

— Да, это их дом.

— Что случилось? Что тут происходит?

— Помните буйволицу, которая рожала? — сказал Хорен. — С этого все началось. Большая кошка за рекой услышала звуки. Они-то и привели ее сюда.

Лачуга эта служила загоном для скота, рассказал Хорен. Он принадлежит его родне, которая живет по соседству в доме побольше. Всего полчаса назад семью разбудил грохот, за которым последовали неистовые визги скотины. Они выглянули в окно, но ничего не смогли разглядеть из-за темноты и тумана. Но слух подсказал, что на крышу загона запрыгнул большой могучий зверь и пытается проделать дыру в тростниковом навесе. Мгновением позже раздался грохот, свидетельствующий, что хищнику удалось вломиться в загон.

В доме находились шесть взрослых мужчин, и они понимали, что им предоставилась возможность, которая едва ли повторится. Тигр не впервые наведался в их деревню, он уже убил там двух человек и давно охотился на их скот. И сейчас, на то краткое время, что он попал в загон, тигр был уязвим, потому что сбежать мог, только прыгнув вертикально через пролом в крыше. Но даже для тигра это было бы непростой задачей, особенно с теленком в пасти.

Семейство быстро собрало побольше рыболовных сетей. Потом они выбрались наружу и набросили сети на крышу, одну на другую, и стянули внизу толстыми нейлоновыми лесками. Тигр попытался выпрыгнуть, однако запутался в сетях и метался внутри, стараясь высвободиться, но тут один из мальчишек просунул в окошко загона бамбуковый шест и ослепил зверя.

Канаи переводил синхронно, пока Хорен говорил, но на этом месте Пия прервала его. Дрожащим голосом она уточнила:

— Вы хотите сказать, что тигр все еще там?

— Да, это он и говорит. Зверь загнан в ловушку и ослеплен.

Пия тряхнула головой, словно избавляясь от ночного кошмара. Вся сцена была настолько непостижимой и в то же время настолько яркой, что она лишь сейчас поняла — внутри обездвиженное животное, в которое сейчас тычут острыми палками. Она все еще старалась осмыслить этот факт, когда тигр подал голос, в первый раз. И тут же люди вокруг побросали свои палки и разбежались, закрывая лица руками, словно от ударной волны. Звук был такой мощи, что Пия ощутила его подошвами босых ног, когда он прокатился по земле. На миг все замерли, а затем, когда стало ясно, что тигр по-прежнему заперт и беспомощен, мужчины подхватили копья и набросились на него с удвоенной яростью.

Пия вцепилась в руку Канаи и прокричала ему прямо в ухо:

— Мы должны что-то сделать, Канаи. Мы не можем этого допустить.

— Я рад бы что-то сделать, Пия, — отозвался Канаи, — но не думаю, что смогу.

— Но мы можем попытаться, Канаи! — умоляюще произнесла она. — Пожалуйста.

Тут Хорен шепнул что-то, и Канаи подхватил Пию под руку и повлек прочь.

— Послушайте, Пия, нам нужно возвращаться.

— Возвращаться? Куда возвращаться?

— Обратно на «Мегха».

— Почему? Что сейчас будет?

— Пия, — Канаи по-прежнему тянул ее за руку, — что бы ни произошло, вам лучше этого не видеть.

Пия взглянула ему в лицо, пытаясь догадаться, что у него на уме.

— Чего вы недоговариваете? Что они собираются сделать?

— Пия! — Канаи раздраженно сплюнул. — Послушайте, вы должны понять, что этот зверь охотился в деревне годами. Он убил двух человек и зарезал бесчисленное множество коров и коз…

— Это животное, Канаи, — возразила Пия. — Нельзя мстить животному.

Люди вокруг них уже выли, лица их, освещенные танцующим пламенем, были искажены предвкушением расправы. «Маар! Маар!» Канаи крепко ухватил Пию за локоть и попытался увести.

— Уже поздно, Пия. Нам обоим нужно уходить.

— Уходить? — взвилась Пия. — Никуда я не пойду. Я намерена остановить это.

— Пия, вы имеете дело с толпой. Они могут наброситься на вас. Мы чужаки здесь.

— То есть вы собираетесь просто стоять и смотреть?

— Мы ничего не можем сделать, Пия! — Канаи теперь кричал. — Будьте благоразумны. Пойдемте отсюда.

— Можете идти, если хотите. — Она стряхнула его руку. — Но я не собираюсь трусливо сбегать. Если вы не желаете ничего с этим сделать, тогда сделаю я. И Фокир — я знаю, он сможет. Где же он?

Канаи поднял палец, указывая:

— Вон там. Глядите.

Приподнявшись на цыпочки, Пия увидела Фокира в первых рядах, он помогал кому-то затачивать бамбуковый шест. Оттолкнув Канаи, Пия ринулась в толпу и пробилась к Фокиру. Внезапно люди вокруг них хлынули вперед, и ее прижало к мужчине, стоявшему рядом с Фокиром. Сейчас, с близкого расстояния, она увидела в пляшущем свете пламени, что острие копья заляпано кровью, а между щепками застряли клочки черной и золотистой шерсти. Она как будто увидела, как животное съеживается внутри загона, уворачиваясь от бамбуковых копий, зализывает раны, нанесенные его плоти. Она выхватила копье из рук мужчины и, упершись ногой, сломала его пополам.

Мужчина на мгновение замер от удивления, а потом заорал во весь голос, потрясая кулаком перед лицом Пии. К нему присоединились еще с полдюжины парней — с головами, обмотанными платками, они выкрикивали слова, которых она не понимала. Пия почувствовала, как чья-то рука схватила ее за локоть, и, оглянувшись, увидела стоявшего позади нее Фокира. Сердце ее наполнилось радостью, ее охватили надежда и чувство облегчения: он наверняка знает, что делать, он найдет способ положить конец происходящему. Но, вместо того чтобы прийти на помощь, Фокир крепко обхватил ее и, прижав к своей груди, понес прочь, отступая сквозь толпу, а она молотила его по коленям и царапала ему руки. А потом Пия увидела, как над толпой летит огненный клубок и падает на тростниковую крышу, почти мгновенно полыхнуло, и тут же вверх взметнулись языки пламени. Раздался еще один рев, ему вторили голоса толпы, вопящей в безумной кровожадности: «Убей! Убей!» Пламя взвилось выше, и люди начали подбрасывать в него палки и солому.

Пия заорала, вырываясь из хватки Фокира:

— Отпусти меня! Отпусти меня!

Но Фокир, не обращая внимания на ее сопротивление, плотнее прижал Пию к себе и полуповолок, полупонес к дамбе. В свете бушующего огня она увидела, что Канаи и Хорен уже ждут там. Окружив Пию, мужчины повели ее вниз к лодке. Ковыляя по берегу, она сумела справиться с собой и проговорила ледяным тоном:

— Фокир! Отпусти меня. Канаи, скажите ему, чтобы убрал руки.

Фокир послушался, но когда она отступила от него, сделал такое движение, словно готов был вновь удержать и помешать ей бежать обратно в деревню.

Она слышала, как за ее спиной бушует пламя, чувствовала вонь горящей шерсти и плоти. Потом Фокир сказал ей что-то прямо в ухо, и она повернулась к Канаи:

— Что? Что он сказал?

— Фокир говорит, чтобы вы не печалились.

— Как я могу не печалиться? Это самое ужасное, что я видела в жизни, — заживо сожженный тигр.

— Он говорит, что когда тигр приходит к людям, это значит, что он хочет умереть.

Пия закрыла уши ладонями:

— Прекратите. Не хочу больше ничего слышать. Просто пойдемте отсюда.

Занимался рассвет, когда они поднялись на палубу «Мегха» и Хорен, не теряя времени, поднял якорь и завел двигатель. Надо убираться отсюда, сказал он, и поскорее. Как только новости об убийстве тигра дойдут до Лесного департамента, непременно будут проблемы. В прошлом подобные инциденты приводили к бунтам, стрельбе и массовым арестам.

Пока бхатботи разворачивалась, Канаи пошел к себе в каюту переодеться, а Пия по привычке отправилась на свое обычное место на носу. Канаи решил, что она собирается вернуться у наблюдениям, но нет. Когда он вышел на палубу, то увидел, что Пия сидит, сгорбившись, безвольно привалившись к поручням, и, судя по всему, плачет.

Он подошел, присел рядом.

— Послушайте, Пия, — начал он, — не терзайте себя. Мы ничего не могли поделать.

— Мы могли попытаться.

— Это ничего не изменило бы.

— Полагаю, да. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — В любом случае, Канаи, я думаю, что должна перед вами извиниться.

— За то, что сказали там? — улыбнулся Канаи. — Все в порядке, вы имели полное право сорваться.

— Нет, — покачала она головой. — Не только за это.

— За что же?

— Я подумала о том, что вы говорили мне вчера. Да, вы были правы, а я ошибалась.

— Не понимаю, о чем вы.

— Помните, что вы сказали насчет того, что нет ничего общего между…

— Вами и Фокиром?

— Да. Вы были правы. А я была просто дурой. Наверное, мне нужно было нечто в таком роде, чтобы разобраться.

Канаи проглотил торжествующее замечание, которое первым пришло ему в голову, и вместо этого как можно более бесстрастно произнес:

— И как же вам явилось это откровение?

— Похоже, случившееся открыло мне глаза. Я поверить не могла в реакцию Фокира.

— Но чего вы ожидали, Пия? Вы что, думали, он эдакий эколог-самоучка? Вовсе нет. Он рыбак — он убивает животных ради пропитания.

— Это я понимаю, — вздохнула Пия. — Я не виню его, я знаю, что он в этом вырос. Просто я почему-то думала, что он окажется другим.

Канаи сочувственно положил руку ей на колено.

— Не зацикливайтесь на этом, — проговорил он. — В конце концов, у вас много работы.

Она подняла голову и вымученно улыбнулась.

«Мегха» уже час шла полным ходом, когда мимо проревел серый моторный катер. Пия дежурила на носу с биноклем в руках, а Канаи сидел в тени. Они переместились к борту, чтобы посмотреть, как катер мчится вниз по реке, и увидели, что на нем полно лесных инспекторов в форме. Похоже, отряд направлялся в ту деревню, где они побывали ночью.

Подошел Хорен и сказал что-то, насмешившее Канаи.

— По словам Хорена, — перевел он Пии, — если окажешься между пиратом и лесным инспектором, лучше сдаться пирату. Целее будешь.

Пия нехотя кивнула, припоминая собственный недавний опыт общения с типом из Лесного департамента.

— Как по-вашему, что они сделают с деревней?

Канаи пожал плечами:

— Аресты, штрафы, побои. Тут не угадать.

Прошел еще час, а затем, пересекая мохону, они заметили небольшую флотилию серых катеров. Они направлялись в ту же сторону, что и предыдущий.

— Ух ты! — удивилась Пия. — Похоже, они серьезно настроены.

— Уверен, что так.

Внезапно один из катеров отделился от остальных и развернулся. По мере того как он набирал скорость, стало ясно, что он держит курс на перехват «Мегха». Заметив это, Хорен высунул голову из рулевой рубки и что-то резко бросил Канаи.

— Пия, вам нужно уйти к себе в каюту, — велел Канаи. — Хорен говорит, если вас обнаружат на борту, будут неприятности. Это как-то связано с тем, что вы иностранка и у вас нет соответствующего разрешения.

— Ладно.

Пия унесла рюкзак в каюту и захлопнула дверь. Она легла на койку и прислушалась, катер явно приближался, мотор рычал все громче. Потом звук стих, и она поняла, что катер подошел к их бхатботи. Послышались голоса, говорили на бенгали, сначала вежливо, а затем с нарастающей враждебностью. Голос Канаи она узнала, остальные несколько — нет.

Прошел целый час. Споры продолжались, голоса звучали то громче, то тише. Пия порадовалась, что у нее с собой бутылка воды, потому что в каюте становилось все жарче.

Наконец голоса затихли и катер отчалил. Как только двигатель «Мегха» вновь ожил, в дверь каюты постучали. Пия рада была увидеть Канаи на пороге.

— Что это было?

— Они, видимо, прознали, — скривился Канаи, — что вчера в той деревне, где убили тигра, видели иностранку. Они этим крайне обеспокоены.

— Почему?

— Говорят, иностранцу небезопасно шастать так близко к границе без охраны. Но у меня такое чувство, что они просто не хотят, чтобы эта новость распространилась.

— Насчет убийства?

— Ну да, — кивнул Канаи. — Это выставляет их в дурном свете. В любом случае, кажется, им известно, что вы путешествуете в этих краях, и теперь они настороже. Все расспрашивали, не видели ли мы вас.

— И что вы сказали?

— Мы с Хореном придерживались политики непреклонного отрицания. И это работало, пока они не засекли Фокира. Один из инспекторов опознал его и сказал, что вас в последний раз видели на его лодке.

— О господи! — ахнула Пия. — Такой тип, похожий на хорька?

— Ага. Именно он. Не знаю, что он рассказал остальным, но они вознамерились упечь Фокира за решетку. К счастью, мне удалось убедить их отказаться от этой идеи.

— И каким же образом?

Канаи заговорил подчеркнуто деловито:

— Скажем, я упомянул имена некоторых друзей и оставил им несколько купюр.

Пия понимала, что ироничность тона должна была смягчить серьезность ситуации, и вдруг почувствовала благодарность за его спокойное, учтивое присутствие. Что было бы, не случись его рядом? Пия понимала, что, скорее всего, она оказалась бы на одном из государственных катеров.

— Спасибо. — Она коснулась руки Канаи. — Я ценю вашу помощь. Правда. Уверена, Фокир тоже благодарен.

Канаи ответил полушутливым кивком:

— Всегда рад быть полезным. — И более серьезным тоном добавил: — Должен, однако, сказать, Пия, что вам стоит подумать, не вернуться ли. Если они вас найдут, будут проблемы. Вы можете угодить в тюрьму, и тогда ни я, ни кто-либо другой не сможет помочь. Близость границы все меняет.

Пия, размышляя, смотрела вдаль. Она думала о Блите, Роксбере и других натуралистах, которые странствовали в этих водах сотни лет назад и обнаружили, что здешние реки кишат китообразными. Думала о долгих последующих годах, когда по тем или иным причинам никто не обращал внимания на этих созданий и потому никто не знал, что их истребляют. Ей первой выпал шанс принести отчет о текущей ситуации, и она знала, что не может уклониться от ответственности.

— Я не могу сейчас вернуться, Канаи, — сказала она. — Мне трудно объяснить вам, насколько важна моя работа. Если я сбегу, кто знает, сколько времени пройдет, прежде чем сюда доберется другой цетолог? Я должна задержаться как можно дольше.

— А если вас посадят в тюрьму? — нахмурился Канаи.

Пия пожала плечами:

— Ну сколько они меня продержат? А когда выпустят, материалы по-прежнему останутся у меня в голове.

В полдень, когда солнце палило прямо над головой, Пия сделала перерыв и присела в тени навеса рядом с Канаи. Встревоженное выражение в ее глазах побудило Канаи спросить:

— Вы все еще думаете про лесных инспекторов?

Она, кажется, сильно удивилась.

— Вовсе нет, не об этом.

— Тогда о чем?

Запрокинув голову, Пия отхлебнула воды из бутылки.

— О деревне, — призналась она, вытирая ладонью губы. — О вчерашней ночи. Никак не могу выбросить из головы. Так и стоит перед глазами, вновь и вновь, — люди, пламя… Это было как будто из других времен — доисторических. Мне кажется, я никогда не смогу осмыслить…

— Ужас? — подсказал Канаи, когда она запнулась.

— Ужас. Да. Не знаю, удастся ли его забыть.

— Возможно, и нет.

— Но для Фокира, Хорена и остальных это ведь было частью повседневной жизни?

— Думаю, они научились принимать это как должное, Пия. Им пришлось.

— Вот это и не дает мне покоя. В каком-то смысле это делает их частью ужаса, верно?

Канаи резко захлопнул блокнот.

— Справедливости ради, с Фокиром и Хореном, думаю, все не так просто. Я хочу сказать, мы ведь тогда тоже часть этого ужаса, разве нет? Вы, я и люди вроде нас?

Пия провела рукой по волосам.

— Не понимаю, каким образом.

— Этот тигр убил двух человек, Пия, — продолжал Канаи. — И это только в одной деревне. Каждую неделю люди погибают, растерзанные тиграми. Как насчет этого ужаса? Если бы где-то на земле творились убийства в таких масштабах, это назвали бы геноцидом, а здесь проходит почти незамеченным, об этих убийствах никогда не сообщают, никогда не пишут о них в газетах. И причина в том, что здешние люди слишком бедны, чтобы обращать на них внимание. Мы все это знаем, но предпочитаем не замечать. Разве это не больший ужас — что мы признаем страдания животных, но не человеческих созданий?

— Но, Канаи, — возразила Пия, — по всему миру десятки людей гибнут ежедневно — в автокатастрофах, на улицах. Почему именно здешняя ситуация хуже?

— Потому что мы соучастники, Пия, вот почему.

Пия растерянно мотнула головой:

— Не понимаю, в чем я соучастница.

— Не вы лично, однако именно такие люди, как вы, прилагали усилия, чтобы защитить здесь природу, не обращая внимания на человеческие жертвы. А я соучастник, потому что такие, как я, — индийцы моего положения, скажем так, — предпочли скрыть эти жертвы, и в основном ради того, чтобы заслужить расположение своих западных покровителей. Не составляет труда не замечать людей, которые гибнут, — в конце концов, они ведь беднейшие из бедных. Но спросите себя, допустимо ли подобное где-нибудь еще? В Америке в неволе живет больше тигров, чем во всей Индии, — как вы думаете, что произошло бы, начни они убивать людей?

— Но, Канаи, есть большая разница между содержанием вида в неволе и сохранением его в естественной среде обитания.

— И в чем же разница?

— Разница, Канаи, — медленно и назидательно проговорила Пия, — в том, что это было задумано — не вами или мной, но самой природой, землей, планетой, которая поддерживает нашу жизнь. Только представьте, что мы пересекли ту воображаемую черту, которая удерживает нас от принятия решения, будто никакие другие виды не имеют значения, кроме нашего. Что тогда останется? Разве мы и так недостаточно одиноки во вселенной? И вы думаете, на этом все остановится? Как только мы решим, что можно уничтожать другие виды, следующими будут люди — именно те люди, о которых вы беспокоитесь, бедные и незаметные.

— Это все прекрасно, Пия, но не вы расплачиваетесь потерянными жизнями.

— Думаете, я отказалась бы заплатить такую цену, если бы посчитала это необходимым?

— Вы хотите сказать, что готовы были бы умереть? — усмехнулся Канаи. — Ну бросьте, Пия.

— Я говорю правду, — тихо ответила Пия. — Если бы я думала, что, отдав жизнь, сделаю реки вновь безопасными для иравадийского дельфина, — то да, готова. Но беда в том, что моя жизнь, ваша жизнь, тысячи жизней ничего не изменят.

— Легко вам говорить…

— Легко? — В голосе Пии зазвучала безграничная усталость. — Канаи, скажите, что вы видите легкого в том, что я делаю? Взгляните на меня: у меня нет дома, нет денег, нет перспектив. Мои друзья находятся за тысячи километров, и я вижусь с ними, может, раз в год, если повезет. И это еще пустяки. Хуже всего знать, что все, что я делаю, более или менее бесполезно. — Она вскинула голову, и он увидел слезы в ее глазах. — В этом нет ничего легкого, Канаи. Возьмите свои слова назад.

Он проглотил короткий ответ, едва не сорвавшийся с губ. Вместо этого он взял ее руку в свои.

— Простите, — сказал он. — Я не должен был этого говорить. Беру свои слова назад.

Она вырвала руку и поднялась на ноги:

— Мне пора возвращаться к работе.

Глядя, как она идет на свое место, Канаи крикнул вслед:

— Вы отважная женщина. Знаете это?

Она смущенно пожала плечами:

— Я просто делаю свою работу.

Когда показалась Горджонтула, уже смеркалось и отлив достиг нижней точки. Пия сидела на своем посту, пока «Мегха» приближалась к заводи, и сердце ее радоcтно подпрыгнуло, когда она увидела, что дельфины уже собрались там, точно следуя расписанию приливов. Ради их безопасности она велела Хорену бросить якорь примерно в километре от места.

Канаи встал на носу рядом с Пией, и она поинтересовалась:

— Хотите посмотреть на дельфинов поближе?

— Очень. Не терпится встретиться со зверем, которому вы поклялись в верности.

— Тогда поехали. Мы возьмем лодку Фокира.

Они перебрались на корму, где Фокир ждал с веслами в руках. Пия заняла свое обычное место на носу, а Канаи уселся на лавке посередине.

В несколько взмахов Фокир привел их к заводи, и вскоре два дельфина подплыли к лодке и принялись кружить рядом. Пия с восторгом узнала в них самку с детенышем, которых видела раньше. У нее возникло ощущение — как часто бывало с Orcaella, — что они тоже ее узнали, потому что постоянно показывались на поверхности возле борта, а один раз взрослая особь даже взглянула ей в глаза.

Канаи наблюдал за дельфинами, озадаченно хмурясь.

— Вы уверены, что это те самые животные? — спросил он наконец.

— Разумеется, уверена.

— Но посмотрите на них, — печально и жалобно произнес он. — Они только и делают, что подпрыгивают в воде да похрюкивают.

— Они делают гораздо больше, Канаи. Но по большей части под водой.

— Я думал, вы ведете меня к Моби Дику, — вздохнул Канаи. — А это всего лишь маленькие водоплавающие поросята.

Пия весело рассмеялась.

— Канаи, вы говорите о близких родственниках кита-убийцы.

— У свиней тоже есть солидные родственники, знаете ли, — возразил Канаи.

— Orcaella совсем не похожи на свиней.

— Ну да, у них и впрямь есть эта штука на спине.

— Она называется плавник.

— Уверен, что и на вкус они похуже свиней будут.

— Канаи, — рассердилась Пия, — прекратите.

Канаи рассмеялся.

— Просто поверить не могу, что мы проделали такой путь, чтобы полюбоваться на этих нелепых свиноподобных тварей. Если уж рисковать оказаться в тюряге ради животного, нельзя ли выбрать что-нибудь более сексуально привлекательное? Или хотя бы просто привлекательное.

— Orcaella исключительно привлекательны, Канаи. Просто нужно набраться терпения, чтобы обнаружить это.

Несмотря на шутливый тон, недоумевал Канаи вполне искренне. В его воображении дельфины были изящными серо-стальными созданиями, которых он видел в кино и аквариумах. Их привлекательность ему была абсолютна понятна, но в этих флегматичных существах с маленькими глазками, круживших у лодки, он не находил ничего интересного. Канаи нахмурился.

— Вы всегда знали, что будете по всему миру выискивать именно этих животных?

— Нет. Это вышло случайно, — призналась Пия. — Я ничего не знала об этом виде, когда встретила свою первую Orcaella. Это произошло примерно три года назад.

Пия проходила практику с командой, изучавшей морских млекопитающих в Южно-Китайском море. По завершении исследований судно зашло в порт Сиануквилля в Камбодже. Несколько членов команды поехали в Пномпень навестить друзей, работавших в международном агентстве по охране дикой природы. Так они и узнали, что недалеко от маленькой деревни в Центральной Камбодже обнаружили выброшенного на берег речного дельфина.

— Я тогда решила, что поеду посмотрю.

Оказалось, что деревня находится в часе езды от Пномпеня и довольно далеко от Меконга, Пию подвезли туда на арендованном мотоцикле. Сама местность напоминала лоскутное одеяло из хижин, рисовых полей, ирригационных каналов и мелких озер. В одном из таких водоемов, размером не больше бассейна, и держали дельфина. Животное заплыло вглубь материка с паводковыми водами дождливого сезона и не сумело выбраться вместе с остальной стаей, а ирригационные каналы тем временем пересохли, отрезав пути к отступлению.

Тогда Пия впервые и увидела Orcaella brevirostris. Метра полтора в длину, тело серо-стального цвета и короткий спинной плавник. У животного отсутствовал обычный для дельфина вытянутый клюв, а округлая голова и большие глаза придавали удивительно задумчивый, чуть глуповатый вид. Пия назвала дельфина Мистер Слоун, в честь школьного учителя, на которого он был очень похож.

Мистер Слоун — тот, что дельфин, — определенно попал в беду: вода быстро высыхала, и в водоеме не осталось ни одной рыбки. Пия со своим спутником-мотоциклистом отправились в соседний кампонг, привезли рыбы с рынка, и остаток дня она провела у озерца, подкармливая дельфина. На следующий день она вернулась с холодильником, полным рыбы. Хотя вокруг толпилось множество крестьян и ребятни, Мистер Слоун не обращал на них внимания, а поплыл прямиком к Пии.

— Клянусь, он меня узнал.

Небольшое сообщество любителей дикой природы в Пномпене было крайне обеспокоено. Численность популяции Orcaella в Меконге стремительно сокращалась и вскоре должна была упасть ниже допустимого уровня. Меконгские Orcaella разделили печальную участь Камбоджи: в 1970-х они пострадали от американских ковровых бомбардировок. Потом их истребляли отряды красных кхмеров, которым пришло в голову использовать дельфиний жир вместо горючего. Некогда многочисленная популяция Orcaella в Тонле Сап, огромном пресноводном озере Камбоджи, сократилась практически до полного исчезновения. На дельфинов охотились с ружьями и взрывчаткой, а их туши вывешивали на солнце, чтобы жир стекал в ведра. Потом этот жир использовали для заправки катеров и мотоциклов.

— Вы хотите сказать, — недоуменно проговорил Канаи, — что они вытапливали жир и использовали его как дизельное топливо?

— Именно так.

В последние годы угроза для Orcaella стала еще серьезнее. Разрабатывался план взорвать пороги в верховьях Меконга, чтобы сделать реку судоходной до самого Китая, и это означало неминуемое уничтожение привычных мест обитания дельфинов. Таким образом, история Мистера Слоуна оказалась не просто единичным несчастьем, но предвестником катастрофы для всей популяции.

Пии поручили заботиться о выброшенном на мель дельфине, пока организовывали транспортировку животного обратно в реку. В течение шести дней Пия ежедневно ездила к водоему с грузом охлажденной свежей рыбы. Утром седьмого дня, прибыв на место, она обнаружила, что Мистер Слоун исчез. Ей сказали, что дельфин умер ночью, но никаких доказательств, подтверждающих это, найти не удалось. Не было объяснений и тому, каким образом останки извлекли из водоема. Что она обнаружила, так это следы протекторов какого-то тяжелого транспортного средства, возможно, грузовика, ведущие к самой кромке воды. Было совершенно очевидно, что тут произошло, — Мистер Слоун стал жертвой процветающей торговли дикими животными. По всей Восточной Азии открывались новые аквариумы, и спрос на речных дельфинов постоянно рос. Мистер Слоун был ценным товаром — известно, что иравадийских дельфинов продавали на черном рынке за сто тысяч американских долларов.

— Сто тысяч долларов? — не поверил Канаи. — Вот за это?

— Ага.

Пия не склонна была к нежностям по отношению к животным, но мысль, что Мистера Слоуна скоро продадут какому-нибудь аквариуму как диковину, вызывала у нее тошноту. Несколько дней ее преследовали кошмары, в которых вооруженные сетями охотники загоняли Мистера Слоуна в угол резервуара.

Пытаясь забыть о происшествии, Пия решила вернуться в Штаты и поступить в аспирантуру в Институт Скриппса в Ла-Хойя. Но затем ей представилась неожиданная возможность: ассоциация защиты дикой природы в Пномпене предложила ей контракт на исследование Orcaella Меконга. Предложение было идеальным во всех отношениях: денег хватило бы на пару лет, а материалы засчитывались как докторская диссертация. Она приняла предложение и переехала вверх по реке в сонный городок Крате́. За следующие три года она стала одной из немногих специалистов по Orcaella. Она работала везде, где можно было встретить иравадийских дельфинов, — в Бирме, Северной Австралии, на Филиппинах, на побережье Таиланда. Повсюду, за исключением того места, где они впервые были включены в зоологические реестры, Индии.

Только добравшись до конца своего рассказа, Пия, виновато вздохнув, поняла, что ни слова не сказала Фокиру с того момента, как ступила на борт его лодки. И решила загладить вину.

— Знаете, Канаи, вот что меня озадачило. Фокиру, похоже, отлично знакомо это место — этот остров, Горджонтула. Он знает все о дельфинах и о том, куда они плавают. Мне хотелось бы выяснить, что привело его сюда впервые, как он узнал обо всем этом. Можете его расспросить?

— Конечно. — Канаи повернулся к Фокиру, задал вопрос, а затем, когда Фокир заговорил, развернулся лицом к Пии: — Давайте я буду переводить по ходу дела. Вот что он говорит.

«Я не помню времени, когда я не знал об этом месте. Когда я был совсем маленьким, задолго до того, как увидел эти острова и реки, я слышал про Горджонтулу от матери. Она пела мне и рассказывала сказки об этом острове. Это место, говорила мама, где человеку с добрым сердцем нечего бояться.

А что касается больших шушук, дельфинов, которые живут в этих водах, о них я тоже знал еще до того, как приехал сюда. Они тоже появлялись в маминых рассказах, они вестники Бон Биби, говорила она, и они разносят ее повеления по рекам и кхалам. Они приплывают сюда во время бхата, говорила мама, чтобы рассказать Бон Биби обо всем, что видели. А в джар они добираются до самых окраин леса и становятся глазами и ушами Бон Биби. Эту тайну ей поведал ее отец и еще сказал, что если научиться следовать за шушук, то всегда сможешь найти рыбу.

Я слышал эти истории задолго до того, как попал в страну отлива, и с самого детства всегда хотел увидеть это место. Когда мы пришли жить на Мориджапи, я все спрашивал маму: „Когда мы туда поедем? Когда мы поедем на Горджонтулу?“ Но все никак не было времени — слишком много было дел. В первый раз она взяла меня сюда за несколько недель до своей смерти. Может, именно поэтому всякий раз, когда я думаю о ней, я вспоминаю и Горджонтулу. Я много раз приплывал сюда, и шушук стали мне как друзья. Я следовал за ними, куда плыли они.

В тот день, когда появились вы на том катере с лесным инспектором и задержали мою лодку, именно туда я с сыном и направлялся. Накануне ночью мать явилась мне во сне и сказала: „Я хочу увидеть твоего сына, почему ты никогда не привозишь его на Горджонтулу? Скоро придет срок нам с тобой соединиться — а после, кто знает, когда я увижу его вновь? Привези его как можно скорее“.

Я не мог рассказать об этом жене, потому что знал — она огорчится и не поверит мне. Поэтому на следующий день я, вместо того чтобы вести Тутула в школу, посадил его в лодку и мы поплыли сюда. По пути остановились наловить рыбы, и тогда-то вы со своим катером и наткнулись на нас».

— И как, получилось? — спросила Пия. — Думаете, она видела мальчика, ваша мать?

«Да. Когда мы в тот раз ночевали здесь, в лодке, мать опять мне приснилась. Она улыбалась, и была счастливой, и сказала: „Я рада, что повидала твоего сына. Теперь отвези его домой и возвращайся, и мы с тобой опять будем вместе“».

До этого момента Пия слушала как завороженная. Канаи как будто растворился, создавая иллюзию, что она говорит напрямую с Фокиром. Но сейчас чары рассеялись, она вздрогнула, словно пробуждаясь от сна.

— Что он хочет этим сказать, Канаи? — взволнованно спросила она. — Спросите его, что он имеет в виду?

— Он говорит, это просто сон.

Канаи, отвернувшись от Пии, сказал несколько слов Фокиру, и вдруг, к ее удивлению, Фокир запел или, скорее, начал декламировать в быстром ритме.

— Что он говорит? Можете перевести?

— Простите, Пия. Но мне это не под силу. Он напевает отрывок из легенды о Бон Биби, и размер там слишком сложный. Я не могу.

В сумерках начался прилив, и по мере того, как поднимался уровень воды, дельфины выскальзывали из заводи. Когда последнее животное уплыло, Фокир развернул лодку в сторону «Мегха».

Тем временем Хорен с внуком натянули пару кусков брезента, соорудив на корме закрытую зону для омовений. После долгого жаркого дня перспектива купания очень вдохновляла, и Пия, не теряя времени, схватила полотенце и туалетные принадлежности. Она нашла за загородкой два ведра, из которых полным было только одно. К ручке второго была привязана веревка, чтоб черпать воду из реки. Пия бросила ведро за борт, вытащила и опрокинула на себя, наслаждаясь бодрящей прохладой. Второе ведро было наполнено пресной водой, и она осторожно зачерпывала из него эмалированной кружкой, смывая мыло. Когда она закончила мыться, ведро все еще было наполовину полным.

Канаи дожидался своей очереди, стоя у трапа с полотенцем через плечо.

— Я оставила вам много пресной воды.

— Непременно воспользуюсь.

Она услышала, как кто-то плещется вдалеке, и подумала, что это, наверное, Фокир умывается на корме своей лодки.

Переодевшись в свежую одежду, Пия вышла на палубу. Прилив почти достиг пика, и течение рисовало узоры на поверхности реки, закручиваясь вокруг стоящего на якоре судна. Некоторые из дальних островов сжались до узких полосок земли, а там, где прежде высился лес, сейчас видны были лишь макушки, гнущиеся, как тростник, под натиском ветра.

Пия подтаскивала деревянное кресло поближе к борту, когда рядом возник Канаи с двумя чашками чая в руках.

— Хорен велел принести. — И протянул одну чашку Пии.

Он тоже подтянул свое кресло, и некоторое время они оба любовались медленно погружающимся под воду пейзажем. Пия подобралась, ожидая шуточек или сатирических замечаний, но, к ее удивлению, Канаи, кажется, нравилось сидеть в тишине. Было в этой тишине что-то дружеское, и в конце концов она заговорила первой.

— Я могла бы наблюдать за этим вечно, — призналась Пия. — За игрой приливов.

— Интересно. Я знавал женщину, которая говорила так же, но о море.

— Ваша подруга?

— Да.

— У вас их было много?

Он кивнул, а потом, меняя тему, сказал:

— А у вас? У цетологов есть личная жизнь?

— Сейчас, когда вы спросили, должна признать, что не у многих, особенно среди женщин. Видите ли, принимая во внимание наш образ жизни, отношения строить непросто.

— Отчего же?

— Мы много путешествуем. Никогда не задерживаемся подолгу на одном месте. Это все усложняет.

— Но не хотите же вы сказать, — приподнял бровь Канаи, — что у вас никогда не было отношений, даже школьной влюбленности?

— О, такого как раз немало, — не стала отрицать Пия. — Но ни один роман ни к чему не привел.

— Никогда?

— Ну, был один случай, когда я решила, что из этого может что-нибудь получиться.

— И?..

— Закончилось катастрофой, — усмехнулась Пия. — А вы чего ожидали? Дело было в Крате.

— Крате? Где это?

— В Восточной Камбодже, в паре сотен километров от Пномпеня. Я там жила одно время.

Крате стоял на обрыве над Меконгом, а в нескольких километрах к северу от города находился пойменный пруд, который в сухой сезон служил домом для стаи из шести Orcaella. Именно там Пия начала свои исследования. Поскольку город был удобным и симпатичным, она арендовала верхний этаж в деревянном доме с намерением превратить его в базу на следующие два-три года. Одним из преимуществ Крате было то, что там находился офис Департамента рыболовства — правительственного ведомства, с которым ей часто приходилось иметь дело.

Одним из местных представителей департамента оказался молодой чиновник, неплохо владевший английским языком. Его звали Рат, родом он был из Пномпеня. Не имея в Крате ни друзей, ни родных, он частенько не знал, чем себя занять, особенно по вечерам. Крате — маленький городок, не больше пары кварталов, и Пия неизбежно часто сталкивалась с Ратом. Оказалось, что он ужинает в том же кафе на набережной, куда обычно заходила по вечерам Пия за миской лапши и «Овалтином». Они садились за один стол, и мимолетные разговоры постепенно переросли в настоящие беседы.

Однажды Рат мимоходом упомянул, что часть своего детства он провел в лагере смерти во времена Пол Пота, его родителей отправили туда после того, как красные кхмеры захватили Пномпень. Хотя Рат говорил об этом между делом, как будто не придавая значения, его откровенность произвела на Пию такое впечатление, что она в ответ рассказала ему о собственном детстве. В течение следующих недель она вдруг начала разговаривать с ним так откровенно, как ни с одним человеком в жизни, — рассказала о родителях и их браке, о маминой депрессии и ее последних днях в больнице.

Сколько Рат понимал из того, что она говорила? Вообще-то, она не представляла. Было ли это заблуждением — считать, что он тоже раскрыл перед ней душу, когда всего лишь рассказал об опыте, довольно распространенном среди его ровесников? Она так никогда и не узнала.

Настал день, когда Пия осознала, что постоянно думает о Рате, даже если должна бы сосредоточиться на дельфинах и их водоеме. Она понимала, что влюбляется, но нисколько не встревожилась. Наверное, из-за того, каким человеком был Рат — как и Пия, застенчивый и немного замкнутый по натуре. Она находила утешение в его нерешительности, принимая ее за доказательство того, что он столь же неопытен с женщинами, как и она с мужчинами. Но все же она была очень осторожна, и лишь спустя четыре месяца их близость переросла в нечто большее, чем совместные трапезы и воспоминания. Именно головокружение от последующего заставило ее потерять привычную осмотрительность. Вот и случилось, решила Пия, она станет редким исключением среди полевых биологов — той женщиной, кому посчастливилось влюбиться в правильного мужчину в правильном месте.

В конце сухого сезона ей нужно было съездить на шесть недель в Гонконг — отчасти на конференцию, а отчасти чтобы немного подзаработать в одной исследовательской команде. Когда она уезжала, все вроде было в порядке. Рат приехал в аэропорт Почентонг проводить ее, и первые две недели они ежедневно обменивались электронными письмами. Потом сообщения стали реже, а вскоре она совсем перестала получать от него ответы. В его контору Пия не звонила, потому что старалась экономить, — да и в конце концов, думала она, что может случиться за пару месяцев?

Сойдя с лодки в Крате, она сразу поняла — что-то не так, она почти слышала перешептывания за спиной, пока шла по улице к своему дому. Новость сообщила хозяйка квартиры, причем с омерзительным ликованием: Рат женился и получил перевод в Пномпень.

Поначалу, пытаясь принять эту мысль, Пия говорила себе, что это семья заставила его заключить брак по расчету, — подобную ситуацию она смогла бы понять, и это отчасти смягчило бы удар. И то, что ее отвергли, выглядело бы тогда чуть менее жестоким. Но даже такое утешение оказалось недоступно, поскольку вскоре выяснилось, что он женился на женщине из своего офиса, бухгалтерше. Оказывается, он начал встречаться с ней после того, как Пия уехала в Гонконг, то есть для доведения романа до брака потребовалось всего шесть недель.

Но она смогла найти в себе силы простить Рата. В ее отсутствие он, должно быть, спросил себя, к чему приведет в конечном итоге брак с иностранкой, вдобавок еще и постоянно путешествующей. Можно ли всерьез винить его за решение не ввязываться в это?

Пия утешалась этой мыслью некоторое время, пока не встретила довольно интересного мужчину. Женат, за тридцать, и тоже говорил по-английски. Вскоре после знакомства он привел ее в то же кафе на набережной, где некогда они часто бывали с Ратом. На закате на берегу Меконга он посмотрел ей в глаза и принялся сочувственно расспрашивать о матери. И тогда Пия поняла, что Рат разболтал ему все, что самые интимные подробности ее жизни стали известны всем мужчинам в городе, что этот жуткий скользкий тип на самом деле пытался использовать откровенность в некой неуклюжей попытке соблазнения.

Вот и все. На следующей неделе она собрала вещи и переехала на сто километров выше по реке, в Стунг Тренг. В итоге изгнала ее не боль, причиненная Ратом, но унижение от того, что ее жизнь была выставлена напоказ перед всем городом.

— Но это было еще не самое худшее, — продолжала Пия.

— А что было худшим?

— То, что произошло, когда я вернулась в Штаты. Я встретилась с подругами. Все женщины, все ученые в области биологии. И они просто рассмеялись, услышав мою историю. Каждая прошла через нечто подобное. Как будто то, через что я прошла, даже не было моей личной историей, но лишь сценарием, в котором нам всем суждено сыграть подобную роль. Вот так оно и устроено, сказали они, вот такой и будет твоя жизнь. Ты всякий раз будешь оказываться в маленьком городишке, где не с кем поговорить, кроме одного парня, который немножко знает английский. И все, что ты ему скажешь, станет известно всему городу, прежде чем ты закончишь фразу. Потому держи рот на замке и привыкай быть одна. — Пия равнодушно пожала плечами: — Вот с тех пор я и пытаюсь так жить.

— Как?

— Привыкать к мысли, что я одна.

Канаи молчал, обдумывая сказанное Пией. Кажется, вплоть до этого момента он не видел ее такой, какая она на самом деле. Ее замкнутость и привычная сдержанность в речи мешали ему разглядеть ее подлинную экстраординарность. Она была не просто ровней ему по уму и воображению — ее дух и характер были гораздо масштабнее его собственных, и признать это было непросто.

Канаи сидел, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на планшир. Выпрямившись, он наклонился вперед и заглянул ей в лицо.

— Знаете, Пия, это вовсе не обязательно. Вам вовсе не обязательно быть одной.

— У вас есть идея получше?

— Да.

Но, прежде чем он успел продолжить, с нижней палубы донесся голос Хорена, зовущего их ужинать.

Пия рано ушла спать. Канаи, бодрствовавший накануне всю ночь, решил последовать ее примеру, но, несмотря на все его усилия, заснуть не удавалось. Снаружи дул сильный ветер, и, словно в ответ на покачивания бхатботи, к нему вернулся повторяющийся детский кошмар — сон, в котором он снова и снова сдавал один и тот же экзамен. Но сегодня изменились лица экзаменаторов, которыми были не его учителя, а Кушум и Пия, Нилима и Мойна, Хорен и Нирмол. В предрассветный час Канаи резко сел на койке, в панике обливаясь потом: он не мог вспомнить, на каком языке оно приснилось, но слово парикша, «экзамен», звенело в голове, и он пытался понять, почему перевел его архаическим значением «Божий суд». В конце концов сновидения уступили место глубокому тяжелому сну, который держал его в койке, пока не рассеялся туман и не начался отлив.

Выйдя из каюты, Канаи обнаружил, что ветер стих, а поверхность реки застыла, как отполированный металлический лист. Достигнув максимальной высоты, прилив оказался в точке идеального равновесия, когда вода кажется неподвижной. С высоты палубы остров Горджонтула выглядел драгоценной инкрустацией на ободке гигантского серебряного щита. Зрелище было одновременно первозданным и задушевным, необъятным в своем масштабе и, однако, в этот момент покоя удивительно нежным.

Он услышал шаги и, обернувшись, увидел идущую к нему Пию. Она была вооружена планшетом и блокнотом, и голос ее был сама деловитость:

— Канаи, могу я попросить вас об одолжении? На это утро?

— Конечно. Скажите, что я могу для вас сде-лать?

— Мне нужно, чтобы вы меня подстраховали.

Расписание приливов создало для нее некоторые проблемы, сказала Пия. Изначально она планировала следовать за дельфинами, когда они покидают заводь по высокой воде. Но, похоже, сегодня прилив начинается рано утром и поздно вечером, а значит, животные будут перемещаться в темноте. Следить за ними и днем-то достаточно сложно, а в отсутствие освещения будет вовсе невозможно. Вместо этого она решила вести журнал маршрутов, по которым дельфины возвращаются в заводь. Она планировала поставить наблюдателей на двух подходах к заводи, одного выше по течению, а другого ниже. Сама она на «Мегха» займет пост выше по течению, поскольку там река шире и без бинокля осматривать ее сложно. Фокир в своей лодке займет другой пост. Если бы Канаи мог составить ему компанию, это было бы очень хорошо — две пары глаз компенсируют отсутствие биноклей.

— То есть вам придется провести несколько часов в лодке вместе с Фокиром, — сказала Пия. — Но это ведь не проблема, правда?

Канаи задело, что она считает, будто бы он каким-то образом соперничает с Фокиром.

— Нет, — поспешно ответил он, — вовсе нет. Буду рад возможности поболтать с ним.

— Отлично. Значит, договорились. Мы отправимся, как только вы позавтракаете. Через час я к вам постучусь.

Когда Пия пришла за ним, Канаи уже поел и был готов отправляться в путь. В ожидании дня под солнцем он переоделся в светлые штаны, белую рубашку и сандалии. Заодно решил прихватить кепку и солнечные очки. Пия одобрила его предусмотрительность.

— И вот это возьмите, — протянула она ему две бутылки воды. — Там будет очень жарко.

Они вместе вышли на корму. Фокир уже готовился отчаливать, уложив весла на планшир. Канаи перебрался в лодку, а Пия еще раз показала Фокиру, в каком именно месте им следует занять позицию. Точка находилась в паре километров ниже по течению от «Мегха», там, где Горджонтула изгибалась, выдаваясь в реку так далеко, что русло сужалось.

— Река в том месте всего в километр шириной, — сказала Пия. — Думаю, если вы встанете на якорь посередине, вдвоем сможете контролировать все подходы. — Затем она показала вверх по течению, туда, где устье реки открывалось в обширную мохону. — Я буду там. Видите, там река широкая, но здесь, на палубе, я буду повыше и в бинокль смогу охватить все пространство. Между нами будет километра четыре. Я смогу вас видеть, а вот вы меня едва ли.

Фокир оттолкнул лодку, Пия взмахнула рукой на прощанье. Сложив ладони рупором, прокричала вслед:

— Если станет слишком тяжко, Канаи, просто попросите Фокира отвезти вас обратно.

— Все будет хорошо, — откликнулся Канаи. — Обо мне не беспокойтесь.

Лодка не успела отойти далеко, как из трубы «Мегха» повалили клубы черного дыма. Катер медленно тронулся, и через минуту Фокира и Канаи уже начало болтать от поднятой им волны. Только когда судно скрылось из виду, вода успокоилась.

Теперь, когда без людей пейзаж опустел, казалось, что расстояние между Фокиром и Канаи сократилось в сто раз — хотя будь лодка длиной в два километра, они и тогда не могли бы находиться дальше друг от друга. Канаи сидел на носу, а Фокир на корме, позади навеса. Разделенные тростниковой крышей, они друг друга не видели и в первые часы почти не разговаривали. Канаи предпринял несколько попыток нарушить молчание, но получил в ответ лишь дежурное хмыканье.

К полудню, когда вода начала спадать, Фокир взволнованно вскочил на ноги и показал куда-то ниже по течению:

— Вон там!

Канаи приставил ладонь козырьком к глазам и заметил заостренный спинной плавник, торчащий над водой.

— Будет лучше видно, если встать и держаться за навес.

— Ладно. — Канаи перебрался к середине лодки и поднялся на ноги, опираясь на навес.

— Еще один. Вон там.

Следуя взглядом за пальцем Фокира, Канаи увидел еще один плавник, разрезающий поверхность реки. Следом тут же появились еще два дельфина — всех заметил Фокир.

Эта суматоха, кажется, создала брешь в барьере молчания Фокира, потому Канаи сделал еще одну попытку втянуть его в беседу.

— Скажи, Фокир, — начал он, бросив взгляд поверх навеса, — ты вообще не помнишь Саара?

Фокир коротко глянул в его сторону и отвел глаза.

— Нет, — ответил он. — Было время, когда он навещал нас, но я тогда был очень маленьким. После маминой смерти я его почти не видел. И почти не помню его.

— А мать? Ее ты помнишь?

— Как я могу ее забыть? Ее лицо повсюду.

Он сказал это так просто и буднично, что Канаи растерялся.

— Что ты имеешь в виду, Фокир? Где ты видишь ее лицо?

Фокир улыбнулся и начал указывать в разные стороны, во все концы света, на собственную голову, себе под ноги:

— Здесь, здесь, здесь, здесь. Везде.

Это было сказано просто, почти по-детски, и Канаи, наверное, понял наконец, почему Мойна так глубоко привязана к мужу, несмотря ни на что. Было в нем нечто чрезвычайно девственное, неоформленное, именно это качество так влекло к нему. Мойна жаждала его, как руки гончара жаждут сопротивления необработанной глины.

— А скажи, Фокир, тебе когда-нибудь хотелось увидеть город?

И, только задав вопрос, Канаи сообразил, что нечаянно обратился к Фокиру словом туи, как будто тот и впрямь был ребенком. Но Фокир, кажется, не заметил.

— Мне и тут хорошо, — сказал он. — Что мне делать в городе? — Он поднял весла, словно давая понять, что разговор окончен. — Пора возвращаться.

Фокир опустил весла в воду, и лодка тут же закачалась, так что Канаи поспешил ретироваться на свое место на носу. Усевшись, он обернулся и увидел, что Фокир переместился в середину лодки и сел так, чтобы видеть Канаи.

В палящую полуденную жару над рекой курилась дымка, порождая танцующие над водой миражи. Жара и дымка повергли Канаи в своего рода оцепенение, и ему привиделось, будто Фокир отправился в Сиэтл вместе с Пией. Он видел, как они вдвоем идут к самолету, она в джинсах, а он в лунги и поношенной футболке; видел, как Фокир ерзает в кресле, непохожем на все, что встречал прежде; воображал, как он глазеет по сторонам, приоткрыв от изумления рот. А потом представил его в замерзшем западном городе, бродящим по улицам в поисках работы, потерянным и неспособным спросить дорогу.

Канаи тряхнул головой, чтобы избавиться от смущающих образов.

Сейчас лодка шла гораздо ближе к Горджонтуле, чем утром. Но вода стояла так низко, что трудно определить, было это намеренным изменением курса или просто оптической иллюзией, вызванной обычным сокращением поверхности реки во время отлива. Когда они проходили мимо острова, Фокир приставил ладонь к глазам, вглядываясь в покатую песчаную отмель слева. Внезапно он весь подобрался, чуть приподнявшись на лавке. Правая рука, словно повинуясь инстинкту, ухватила край лунги и подоткнула, превращая длинную одежду в набедренную повязку. Положив руку на борт, он полуприсел, чуть качнув лодку, тело его наклонилось вперед в позе бегуна перед стартом. Он поднял руку:

— Посмотрите туда.

— В чем дело? — удивился Канаи. — Что ты видишь?

— Смотрите.

Прищурившись, Канаи посмотрел в указанную сторону. Не заметив ничего примечательного, переспросил:

— Что я должен увидеть?

— Знаки, следы — какие мы видели вчера. Целая цепочка, от деревьев к воде и обратно.

Канаи присмотрелся снова и обнаружил несколько вмятин на земле. Но в этом месте берег заполонили заросли горджон — подвида мангров, корни которых получали кислород через подобные копьям «воздуховоды», соединенные подземной корневой системой. Поверхность берега была испещрена таким множеством этих вертикально торчащих органов, что не отличить одну вмятину от другой. Углубления, которые привлекли внимание Фокира, совсем не похожи были на четкие следы, что им встретились накануне. Канаи они показались чересчур бесформенными, чтобы означать что-то особенное, они вполне могли быть и крабьими норами, и ручьями, образованными отступающей водой.

— Видите, как идут следы? — сказал Фокир. — Прямо к кромке воды. Это значит, что они появились после отлива — наверное, как раз когда мы сюда плыли. Зверь, должно быть, заметил нас и подошел рассмотреть поближе.

Сама идея, что тигр подошел к берегу, чтобы посмотреть, как они плывут через мохону, казалась настолько фантастической, что Канаи не сдержал улыбки.

— С чего бы ему захотелось посмотреть на нас? — хмыкнул он.

— Может, учуял ваш запах. Ему нравится следить за чужаками.

Что-то такое в лице Фокира убедило Канаи, что тот его разыгрывает, — возможно, неосознанно, и эта мысль его позабавила. Канаи прекрасно понимал, каким образом особенность их ситуации могла побудить Фокира преувеличивать угрозы со стороны окружающего мира. Он и сам частенько оказывался на месте Фокира, выступая для незадачливого путешественника в роли проводника в неведомый мир. Канаи помнил, как в подобных обстоятельствах тоже чувствовал искушение преувеличивать таинственность окружающего посредством уклончивых намеков. И дело вовсе не в злом умысле, это был лишь способ подчеркнуть собственную незаменимость. Каждая новая опасность была доказательством его важности, каждая новая угроза — свидетельством его ценности. Эти искушения прекрасно знакомы каждому гиду и переводчику, и не поддаться им означало сделать себя ненужным, уступить — разрушить ценность своего слова и, следовательно, своей работы.

Именно осознавая эту дилемму, Канаи понимал, что бывают моменты, когда необходимо разоблачить блеф переводчика. Потому он показал на берег и небрежно отмахнулся.

— Это просто норы, — усмехнулся он. — Я видел, как в них закапывались крабы. С чего ты взял, что это имеет отношение к большой кошке?

Фокир ослепительно улыбнулся в ответ:

— Хотите знать, откуда я знаю?

— Именно. Расскажи.

Потянувшись, Фокир взял руку Канаи и положил себе на шею. От неожиданной интимности прикосновения Канаи вздрогнул и отдернул руку, но перед тем успел ощутить мурашки гусиной кожи на влажной шее Фокира.

— Вот откуда я знаю, — вновь улыбнулся Фокир. — Страх мне подсказывает. — Чуть привстав, Фокир изучающе заглянул в глаза Канаи: — А вы? Вы чувствуете страх?

Эти слова вызвали у Канаи ответную реакцию столь же непроизвольную, как и мурашки на шее Фокира. Окружающий мир — мангровый лес, река, лодка — внезапно померк в сознании, он забыл, где находится. Как будто разум решил вернуться к функциям, для которых был подготовлен и обучен годами практики. В тот момент для него не существовало ничего, кроме языка, чистой структуры из звуков, из которых состоял вопрос Фокира. Этому вопросу Канаи уделил все внимание, на которое был способен, и почти сразу получил ответ — отрицательный. Правда состояла в том, что он не ощущал страха, поднявшего дыбом волоски на коже Фокира, и вовсе не потому, что был человеком невероятной храбрости, отнюдь. Но он также знал, что страх — вопреки расхожим утверждениям — не является инстинктом. Это нечто выученное, накопившееся в сознании в результате знания, опыта и воспитания. Нет ничего сложнее, чем разделить страх другого, и в этот момент Канаи определенно не разделял страх Фокира.

— Раз уж ты спросил, — ответил Канаи, — скажу тебе правду. Нет, я не боюсь. По крайней мере, не так, как ты.

Подобно волнам, разбегающимся от упавшего в воду камня, рябь пробуждающегося любопытства пронеслась по лицу Фокира.

— Тогда скажите, если вам не страшно, то ничто не мешает вам посмотреть поближе? Так?

Он смотрел в упор, не моргая, и Канаи не мог позволить себе отвести глаза. Фокир только что удвоил ставку, и теперь предстояло решить, отступит он или ответит на его блеф.

— Ладно, — не без колебания согласился Канаи. — Пошли.

Фокир кивнул и, орудуя одним веслом, развернул лодку. Когда нос указал на берег, он принялся грести. Канаи оглядел воду — река была гладкой, как полированный каменный пол, а линии течения, отпечатавшиеся на поверхности, казались почти неподвижными, как прожилки на мраморной плите.

— Фокир, а скажи-ка… — начал Канаи.

— Что?

— Если тебе страшно, зачем тогда ты хочешь пойти туда — на тот остров?

— Моя мать говорила, что это то место, где тебе приходится научиться не бояться. И если сумеешь, найдешь решение своих проблем.

— И поэтому ты приплываешь сюда?

— Кто знает? — Он с улыбкой пожал плечами, а потом сказал: — А могу теперь я спросить у вас кое-что, Канаи-бабу?

Фокир широко улыбался, и Канаи ожидал, что он отпустит сейчас какую-нибудь шутку.

— Спрашивай.

— Вы чистый человек, Канаи-бабу?

Канаи ошеломленно выпрямился:

— В каком смысле?

— Ну, вы понимаете, — дернул плечом Фокир, — у вас доброе сердце?

— Думаю, да. Во всяком случае, намерения у меня добрые. А в остальном, кто знает?

— А вы никогда не хотели узнать наверняка?

— Но как это можно узнать наверняка?

— Моя мать говорила, что здесь, на Горджонтуле, Бон Биби показывает все, что вы хотите узнать.

— Как это?

Фокир опять пожал плечами:

— Так она говорила.

Когда они были недалеко от острова, стая птиц взмыла в воздух над верхним ярусом крон и кружила в небе некоторое время, прежде чем опуститься. Это были попугаи, расцветки почти неотличимой от изумрудного оттенка мангровых зарослей, и в тот миг, когда они все вместе взлетели, над лесом будто поднялась зеленая грива — парик, взъерошенный порывом ветра.

Лодка набрала скорость, приближаясь к берегу, и финальным ударом весла Фокир загнал нос суденышка глубоко в ил. Подоткнув лунги, он спрыгнул за борт и побежал к берегу — рассмотреть следы.

— Я был прав, — торжествующе воскликнул Фокир, опускаясь на колени. — Следы очень свежие, оставлены не больше часа назад.

Канаи эти вмятины показались такими же бесформенными, как и прежде.

— Ничего не вижу, — признался он.

— И не сможете. — Фокир поднял голову и улыбнулся. — Вы слишком далеко. Нужно выйти из лодки. Идите сюда и посмотрите. Увидите, откуда он пришел. — И он показал вверх по склону на мангровый заслон, нависающий над ними.

— Ладно, я иду.

Канаи приготовился спрыгнуть, но Фокир остановил его:

— Нет, погодите. Сначала закатайте штаны, а потом снимите сандалии, не то потеряете их в иле. Тут лучше босиком.

Канаи сбросил сандалии и закатал до колен брюки. Затем, свесив ноги через борт, прыгнул и тут же увяз. Тело резко дернулось вперед, и он торопливо ухватился за лодку, опираясь на борт, — упасть в грязь было бы слишком унизительно. Он осторожно вытянул правую ногу из ила и поставил чуть впереди. И вот так, по-детски переступая шаг за шагом, сумел добраться до Фокира без происшествий.

— Смотрите, — показал Фокир. — Вот это когти, а это подушечки. — Он обернулся к склону: — А вон там, видите, вон там он шел, мимо тех деревьев. Может, прямо сейчас наблюдает за нами.

Насмешливая нотка в его голосе задела Канаи. Он выпрямился и резко бросил:

— Чего ты добиваешься, Фокир? Пытаешься напугать меня?

— Напугать вас? — продолжал улыбаться Фокир. — Но чего вам пугаться? Разве я не говорил, что сказала моя мать? Человеку с добрым сердцем нечего здесь бояться.

И, вернувшись к лодке, Фокир пошарил под навесом. Канаи увидел, что он достал свой даа.

Когда Фокир двинулся к нему с клинком в руке, Канаи рефлекторно отшатнулся.

— Зачем это? — спросил он, с трудом отводя глаза от блестящего лезвия.

— Не бойся, — успокоил Фокир, — Это для джунглей. Разве ты не хочешь пойти посмотреть на того, кто оставил эти следы?

Даже в этот момент растерянности Канаи сумел заметить — настолько стойкими были профессиональные привычки, — что Фокир теперь использует иную форму обращения по отношению к нему. От уважительного апни, которое звучало раньше, он перешел к тому же непринужденному «туи», с которым Канаи обращался к нему, как будто, ступив на остров, они поменялись местами.

Канаи посмотрел на непроницаемый мангровый заслон впереди и понял, что идти туда с Фокиром было бы безумием: нож может выскользнуть из рук, да все что угодно может случиться. Рисковать не стоило.

— Ну нет, — покачал головой Канаи, — я не стану больше играть с тобой в эту игру, Фокир. Я хочу, чтобы ты отвез меня обратно на бхатботи.

— Но почему? — рассмеялся Фокир. — Чего ты боишься? Разве я не сказал? Такому человеку, как ты, здесь нечего бояться.

Канаи, шагнув в ил, заорал через плечо:

— Хватит молоть чепуху. Ты, может, и ребенок, но я точно нет…

Внезапно земля словно ожила и обхватила его лодыжку. Глянув вниз, он увидел, что какой-то побег петлей обвился вокруг ноги. Теряя равновесие, Канаи попытался сделать шаг, но ноги будто двинулись в другую сторону. Прежде чем он успел среагировать, влажная грязь шлепнула ему прямо в лицо.

Сперва Канаи совсем не мог пошевельнуться — тело словно засунули в гипсовую форму. Он хотел было осмотреться, но обнаружил, что ничего не видит, грязь превратила стекла его очков в непроницаемую повязку. Он содрал очки, и они тут же пропали из виду. На плечо опустилась рука Фокира, но Канаи стряхнул ее и попытался самостоятельно встать на ноги. Однако вязкий ил всасывал в себя, и высвободиться никак не удавалось.

Он увидел, как улыбается Фокир:

— Я же предупреждал, будь осторожнее.

Кровь бросилась в голову Канаи, и изо рта полились ругательства:

— Шала, банчод, шуурер бачча[132].

Гнев хлынул с атавистической взрывной силой, поднимаясь из тех источников, само существование которых он отрицал: недоверие хозяина к прислуге, кастовая гордость, презрение горожанина к крестьянам, антагонизм города и деревни. Он думал, что очистился от этих осадков прошлого, но ярость, с которой они из него извергались, подсказывала, что они лишь спрессовались в крайне нестабильный и взрывоопасный слой.

В прошлом Канаи бывали случаи — слишком много, — когда он видел, как клиенты примерно таким же образом теряли самообладание, когда злоба выталкивала их за пределы личности, перенося в состояние, в котором они буквально были «вне себя». Это определение вполне уместно — эмоции были столь сильны, что почти выплескивались за физические границы тела. И почти всегда, независимо от непосредственной причины, мишенью их гнева был он сам — переводчик, посредник, секретарь. Он был спасательным кругом, который держал их на плаву в потоке непонимания; бессмысленность, окружавшая их, становилась, так сказать, его виной, поскольку он был единственным опознаваемым ее элементом. Канаи старался пережить эти взрывы, говоря себе, что это обычный профессиональный риск, «ничего личного», просто его работа порой делает его олицетворением непостижимости самой жизни. И тем не менее, несмотря на все свои знания подобного феномена, он бессилен был остановить поток брани, льющийся сейчас из его собственных уст. Когда Фокир протянул руку, чтобы помочь, он отшвырнул ее:

— Отвали от меня, свинячий сын, пошел вон!

— Что ж, ладно, — сказал Фокир. — Сделаю, как ты просишь.

Вскинув голову, Канаи мельком увидел глаза Фокира, и слова застыли у него на губах. В профессиональной жизни Канаи было несколько эпизодов, когда во время перевода рождалось мимолетное ощущение, будто он переносится из своего тела в другое. В каждом случае сам инструмент языка переживал преображение — из барьера, из разделяющего занавеса он превращался в прозрачную пленку, призму, которая позволяла смотреть на мир глазами другого, осознавать бытие разумом, отличным от его собственного. Эти моменты всегда настигали непредсказуемо, без предупреждения или видимой причины, и ни единая нить сходства не связывала их, за исключением того, что всякий раз он работал переводчиком. Но сейчас-то он не работал, однако именно это чувство охватило его при взгляде на Фокира. Его собственное зрение как будто преломлялось в этих непроницаемых, нечитаемых глазах, и он видел не себя, Канаи Датта, а целую толпу людей — воплощение внешнего мира, тех, кто уничтожил деревню Фокира, сжег его дом и убил его мать; он стал символом того взгляда на человека, в котором люди, подобные Фокиру, ничего не значили, чья ценность была меньше ценности животного. Видя себя такими глазами, Канаи абсолютно точно понимал, почему Фокир хотел бы его смерти, — но точно так же понимал, что ничего такого не будет. Фокир привез его сюда не потому что хотел его гибели, но потому что хотел суда над ним.

Канаи поднял руку, вытирая грязь со своих глаз, а когда вновь открыл их, Фокира в поле зрения уже не было. Что-то заставило Канаи оглянуться. Завязнув в иле, он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что лодка отплывает. Лица Фокира он не видел, только спину — парень сидел на корме, энергично работая веслами.

— Погоди, — взмолился Канаи. — Не бросай меня здесь.

Но слишком поздно, лодка уже скрывалась за мысом.

Канаи следил, как нос лодки покачивается, взлетая над рекой, когда заметил косую рябь на воде. Он присмотрелся, и теперь стало очевидно, что под поверхностью что-то есть. Скрытое под темным илом, оно двигалось к берегу, прямо к нему.

В голове Канаи теснились видения того, как страна приливов вершит смерть. Тигр, говорят, убивает мгновенно, ударом передней лапы, ломая шейный позвонок. Ты даже не почувствуешь боли, ты умрешь от ужаса уже при звуках тигриного рыка, еще до того, как нанесен удар. В этом, несомненно, присутствует своеобразное милосердие — по крайней мере, с человеческой точки зрения. Разве не поэтому люди, жившие с тиграми в непосредственной близости, часто считали их чем-то большим, чем просто животными? Потому что тигр — это единcтвенный зверь, который прощал тебе, что ты такой неловкий в своем преобразованном мире?

Или это потому, что тиграм известен ужас смерти от лап рептилии? Крокодилы, вспомнил он, больше всего любят кромку воды, ведь в грязи крокодил может двигаться быстрее, чем человек, бегущий по траве, глина им не мешает — благодаря гладкому брюху и перепончатым лапам они могут использовать скользкий ил в своих интересах. Говорят, крокодил не лишит вас жизни, пока вы сами не утонете, он не станет убивать вас на земле, он утащит под воду, пока вы еще дышите. Никто не находил останки людей, убитых крокодилами.

Все прочие мысли улетучились из головы. Приподнявшись на корточки, Канаи начал пятиться, продвигаясь вверх, не обращая внимания на острые корешки, раздиравшие кожу. По мере того как он удалялся от места, где еще недавно была лодка, ил становился все мельче, а побеги мангров все выше и гуще. Он больше не видел ряби на воде, но это не имело значения — он хотел лишь как можно дальше убраться от реки.

Осторожно поднявшись на ноги, Канаи сделал шаг и почти тут же почувствовал мучительную боль в стопе, как если бы наступил на гвоздь или на осколок стекла. Выдергивая ногу из ила, Канаи успел заметить корешок мангрового «воздуховода», глубоко утонувший в почве, — он ткнул ногой прямиком в заостренный кончик. А потом он увидел, что споры рассеяны вокруг повсюду, как мины-ловушки, корни, соединявшие их, тянулись под поверхностью земли подобно замаскированным растяжкам.

Мангровый заслон, выглядевший с лодки таким непроницаемым и неприступным, сейчас казался убежищем, безопасной гаванью. Пробираясь через минное поле пневматофоров[133], Канаи вломился в заросли.

Змеевидные ветви мангров были податливы, они гнулись, не ломаясь, и резко выпрямлялись, как хлысты. Когда они смыкались вокруг, казалось, будто он попал в объятия сотен чешуйчатых рук. Деревья росли так густо, что Канаи видел не дальше чем на метр перед собой, река скрылась за стеной зелени, и если бы не склон, невозможно было бы понять, удаляется он от воды или наоборот. А потом вдруг заросли закончились, и Канаи вывалился на травянистую поляну, где росло несколько пальм. Он рухнул на колени. Одежда превратилась в лохмотья, тело в порезах и царапинах, мухи садились на кожу, над головой роились тучи москитов.

Канаи не мог себя заставить оглядеться. Здесь и должен бы сидеть тот зверь, если он на острове, — но какого зверя он имеет в виду? Канаи не мог вспомнить слово, даже эвфемизмы, которые использовал Фокир, разум в панике лишился языка. Звуки и знаки, которые в совокупности служили шлюзами между его разумом и чувствами, рухнули, сознание затопил поток чистых ощущений. Слова, которые он искал, эвфемизмы, которые были источником паники, заменил сам объект, вот только в отсутствие слов его нельзя было ни осознать, ни понять. Это был артефакт чистой интуиции, настолько реальный, что даже сам он не мог желать большей реальности собственного существования.

Канаи открыл глаза, и — вот оно, прямо впереди, менее чем в сотне метров. Оно сидело на задних лапах, подняв голову, и смотрело на него своими рыжеватыми мерцающими глазами. Верхняя часть шерсти сияла золотом в солнечных лучах, а живот был темным, покрытым коркой грязи. Оно было огромным, больше, чем Канаи мог вообразить, и единственными движущимися частями его тела были глаза и кончик хвоста.

Первоначальный ужас оказался таким, что Канаи не мог шевельнуть ни единой мышцей. Потом, собравшись с духом, он опустился на колени и медленно пополз обратно в гущу мангров, не отводя взгляда от животного, следя за подергивающимся кончиком хвоста. Только когда ветви сомкнулись вокруг него, Канаи поднялся на ноги. Развернувшись, он начал продираться сквозь окружавшие его заросли, не обращая внимания на шипы и занозы, впивавшиеся в тело. Вырвавшись наконец на отмель, он рухнул на колени и закрыл глаза предплечьем, готовясь к моменту удара — удара, который сломает ему шею.

— Канаи! — Крик заставил его открыть глаза, и он увидел Пию, Фокира и Хорена, бегущих к нему по берегу. И он вновь упал лицом в ил, и сознание его померкло.

Когда Канаи открыл глаза в следующий раз, он лежал на спине, в лодке, и на фоне ослепительной яркости послеполуденного солнца над ним медленно материализовалось лицо. Он не сразу сообразил, что это Пия, что она поддерживает его за плечи и старается приподнять.

— Канаи? Вы в порядке?

— Где вы были? — возопил он. — Я целую вечность торчал один на этом острове.

— Канаи, вы пробыли там всего десять минут, — сказала она. — И вы сами отослали Фокира. Он примчался за нами, и мы поспешили так быстро, как могли.

— Я видел его, Пия. Я видел тигра. — Теперь и Хорен с Фокиром нависали над ним, поэтому он добавил на бангла: — Она была там, кошка, — я ее видел.

Хорен покачал головой.

— Там ничего не было, — сказал он. — Мы смотрели, Фокир и я. Мы посмотрели и ничего не увидели. Если бы она там была, вас сейчас тут не было бы.

— Она была там, говорю вам. — Канаи трясло так, что каждое слово давалось с огромным трудом.

Пия сжала его запястье, стараясь успокоить.

— Канаи, — мягко проговорила она, — все хорошо. Вы в безопасности. Мы с вами.

Он хотел ответить, но зубы стучали, а дыхание перехватывало.

— Не стоит пока разговаривать, — сказала Пия. — У меня в аптечке есть успокоительное. Доберемся до «Мегха», и я дам вам лекарство. Сейчас вам нужно как следует отдохнуть. И скоро вам станет гораздо лучше.

День угасал, когда Пия отложила свои записи и вышла из каюты. Проходя мимо каюты Канаи, она остановилась, прислушиваясь. Приняв таблетки, он проспал весь день, но сейчас, кажется, очнулся, потому что она услышала какое-то движение внутри. Пия подняла руку, чтобы постучать, но передумала и прошла на нос судна.

С закатом солнца Горджонтула, почти полностью поглощенная приливом, превратилась в едва заметное пятнышко суши, очерченное на фоне темнеющего неба. В гаснущем свете остров, казалось, мирно погружается в сон. Но едва Пия шагнула на нос, как темное пятно замерцало крошечными фосфоресцирующими точками. Иллюминация длилась всего мгновение, а затем остров вновь погрузился во тьму. Однако миг спустя огни засверкали вновь в идеальной синхронности — тысячи, даже миллионы сияющих искорок, таких ярких, что их было видно издалека. Глаза постепенно привыкали к ритму вспышек, и Пия начала различать извилистые линии корней и ветвей, очерченных этими крошечными проблесками.

Пия помчалась обратно и постучала в дверь Канаи:

— Вы встали? Вы должны это увидеть. Выходите скорей.

Дверь открылась, и Пия удивленно отшатнулась — перед ней стоял вовсе не тот мужчина, которого она ожидала увидеть. Лицо и тело Канаи были отмыты дочиста, он надел лунги и жилетку, которые одолжил у Хорена. Волосы были гладко прилизаны, а выражение лица настолько отличалось от обычной жизнерадостной самоуверенности, что Пия с трудом его узнала.

— Канаи, что случилось? Вы в порядке?

— Да. Просто немного устал. Но я в порядке.

— Тогда пойдемте посмотрим. — Она потащила его на нос и указала в сторону почти неразличимой Горджонтулы.

— А что там такое?

— Погодите.

Огоньки вспыхнули, и Канаи ахнул.

— Господи, что это?

— Просто светлячки, мигающие в едином ритме, — сказала Пия. — Я про это читала — кажется, такое встречается только в мангровых лесах.

— Никогда ничего подобного не видел.

— Я тоже, — призналась она.

Они не отрываясь наблюдали, как огоньки вспыхивают и гаснут, становясь все ярче по мере того, как темнело небо. Канаи откашлялся, и Пия почувствовала, что он собирается с духом, чтобы сказать что-то, но прошло еще некоторое время, прежде чем он заговорил.

— Послушайте, Пия, — начал он, — я хотел сообщить… завтра я возвращаюсь.

— Возвращаетесь куда?

— В Лусибари, а потом в Нью-Дели.

— Вот как? — Пия изобразила удивление, хотя вдруг поняла, что знала, о чем он собирается сказать. — Так скоро?

— Да, пора. Завтра будет уже девять дней, как я отсутствую, а я всем в офисе сказал, что вернусь через десять. Если выехать завтра утром, смогу быть в Дели уже на следующий день. Служащие в моей конторе начнут беспокоиться, если меня не окажется на месте.

Судя по голосу, он что-то недоговаривал.

— И это единственная причина вашего отъезда? Ваши подчиненные?

— Нет, — коротко ответил он. — Но у меня нет особых причин оставаться здесь теперь, когда я закончил с дядиной тетрадью. От меня вам не много пользы. Полагаю, вы прекрасно справитесь и без переводчика.

— Из-за меня вам точно не стоит задерживаться, — согласилась она. — Но, если позволите, все же спрошу: ваше решение никак не связано с тем, что произошло сегодня на острове?

Ответил он с явной неохотой.

— Это не моя стихия, Пия. И сегодняшняя история на острове продемонстрировала мне это.

— Но что там все же случилось? Как вы вообще оказались на том острове?

— Фокир предложил высадиться и посмотреть, а я не смог придумать причины отказаться. Вот так все и вышло.

Несмотря на его очевидное нежелание вдаваться в подробности, Пия рискнула чуть надавить:

— То есть это вина Фокира? Он специально вас там бросил?

— Нет, — решительно возразил Канаи. — Я нечаянно упал в ил и потерял самообладание. Он действительно хотел помочь, а я наорал на него и велел убираться. Его винить не в чем. — Канаи поджал губы, словно давая понять, что тема закрыта.

— Похоже, вы уже приняли решение, — вздохнула Пия, — и мне не стоит пытаться удерживать вас. Но когда именно вы планируете уехать?

— На рассвете. С Хореном договорился. Если отплывем пораньше, он сможет доставить меня в Лусибари и к ночи вернуться. Вы ведь все равно планировали провести весь день на воде, в лодке Фокира?

— Да, верно.

— Ну, тогда неважно, что «Мегха» не будет рядом в течение дня? Скучать по ней вы не станете.

Пия с сожалением вспомнила о времени, проведенном с ним вместе.

— Нет, но буду скучать по нашим беседам. Хорошо, что вы были рядом. Мне понравилась ваша компания.

— А мне ваша, Пия. — Он помедлил, словно собираясь с духом. — Вообще-то я надеялся…

— Слушаю?

— Надеялся, что вы тоже поедете, Пия. В смысле, в Нью-Дели.

— В Нью-Дели? — У нее невольно вырвался смешок.

— Вам это кажется забавным? — насупился Канаи.

— Простите, — поспешно извинилась она. — Просто это было так неожиданно. Нью-Дели так далеко, а у меня здесь так много дел.

— Я понимаю и вовсе не имел в виду немедленно. Я хотел сказать — после того, как завершите свои исследования. Я надеялся, что, возможно, потом вы приедете.

Тон Канаи встревожил Пию. Она вспомнила их первую встречу в поезде, уверенное поведение, властные жесты. Трудно было соотнести эти воспоминания с застенчивой робостью мужчины, стоящего перед ней сейчас. Пия отвернулась взглянуть в сторону Горджонтулы, где луна медленно поднималась над горизонтом.

— Что у вас на уме, Канаи? — спросила она. — Почему вы думаете, что мне нужно поехать в Нью-Дели?

Канаи пощипал переносицу, будто надеясь, что это поможет найти нужные слова.

— Не буду лгать вам, Пия, — я не знаю, что у меня на уме. Просто хочу увидеть вас снова. И хочу, чтобы вы увидели меня — на моей территории, там, где я живу.

Пия попыталась представить его жизнь в Нью-Дели и сразу вообразила дом, полный прислуги — повар, шофер, лакеи. Это казалось настолько же далеким от ее собственной жизни, как фильм по телевизору. Она не могла отнестись к этому всерьез, однако понимала, что притворяться бесполезно.

— Послушайте, Канаи, — сказала она, касаясь его руки, — я слышу, о чем вы говорите. И поверьте, ценю это, я ценю все, что вы сделали, и желаю вам всего доброго. Уверена, однажды вы встретите подходящую вам женщину. Но не думаю, что я гожусь на эту роль.

Он смиренно кивнул, давая понять, что примерно это и ожидал услышать.

— Мне так много хочется сказать вам, Пия. И, возможно, было бы проще облечь мысли в слова, если бы я хотел этого чуть меньше. Как говорит Мойна…

Пия напряглась, услышав это имя:

— А что говорит Мойна?

— Что слова, они как ветер, поднимающий рябь на поверхности воды. А сама река течет под поверхностью, невидимая и неслышимая.

— Что она этим хотела сказать?

— Она говорила о своих чувствах к Фокиру.

— И?..

— Знаете, он для нее означает буквально все, хотя с виду и не подумаешь. И она в ужасе, что он собирается бросить ее.

— Но почему он собирается это сделать?

— Может, из-за вас? — чуть слышно спросил Канаи.

— Канаи, что за бред, — возмутилась Пия. — Ни у нее, ни у кого-либо другого нет никаких оснований так думать.

— Совсем никаких?

Пия почувствовала, как вскипает раздражение, и постаралась ответить сдержанно:

— Канаи, к чему вы клоните?

— Я скажу вам, что думает Мойна, — мягко проговорил он. — Она считает, что вы влюблены в Фокира.

— А вы? — прищурилась Пия. — Вы тоже так считаете?

— Вы не ответили.

Ее покоробило от его неожиданно резкого тона.

— Вы спрашиваете от ее имени или от своего?

— А это имеет значение?

— Не знаю, Канаи. Я не знаю, что вам сказать, — и не знаю, что сказать ей. Я не знаю ответа ни на один из ваших вопросов. — Вскинув руки, Пия прижала ладони к ушам, словно заглушая звуки его голоса. — Простите — я просто не могу больше об этом говорить.

Луна уже взошла над Горджонтулой, и в ее свете мерцающие искры острова постепенно угасали, становясь почти невидимыми. Пия, глядя на тускнеющие огоньки, думала, какими волшебными они казались всего несколько минут назад.

— Это было прекрасно, пока продолжалось, верно?

Когда Канаи решился ответить, голос его звучал так же сдавленно, как ее собственный:

— Мой дядя сказал бы, что это было похоже на мираж страны приливов.

Когда на рассвете Пия вышла из каюты, «Мегха» была окутана таким густым туманом, что не различить ни носа, ни кормы. По пути на бак она едва не споткнулась о Канаи, который сидел в кресле с блокнотом на коленях и лампой рядом.

— Уже встали?

— Ага, — устало улыбнулся он. — Вообще-то я уже давно на ногах.

— Отчего?

— Работаю кое над чем.

— В такую рань? — Пия не могла скрыть изумления. — Должно быть, это что-то важное, коли подняло вас с постели среди ночи.

— Важное, — согласился он. — На самом деле это для вас, подарок. Хотел закончить, пока пути наши не разошлись.

— Подарок для меня? Расскажете, что это?

— Увидите, когда будет готово, — улыбнулся Канаи.

— А пока еще не готово?

— Не-а. Но будет, как раз когда придет пора нам отплывать.

— Ок я скоро вернусь. — Пия пошла в каюту переодеться, а когда закончила чистить зубы и быстро позавтракала бананами и «Овалтином», Хорен уже стоял у штурвала, а Фокир сидел в лодке, готовый отшвартоваться. Пия протянула Фокиру рюкзак с оборудованием, парой бутылок воды и белковыми батончиками, после чего вернулась на нос, где Канаи по-прежнему сидел в кресле.

— Ну что, уже готово? — улыбнулась она.

— Да. — Встав на ноги, он вручил ей большой конверт: — Вот.

Пия повертела конверт в руках:

— Вы так и не скажете, что там?

— Я хотел бы сделать сюрприз. — Опустив голову, он неловко переминался на месте. — И если вы захотите дать мне знать, что об этом думаете, на обороте конверта есть мой адрес. Надеюсь, вы мне напишете.

— Конечно, напишу, Канаи. Мы же друзья, правда?

— Надеюсь, что так.

Она бы чмокнула его в щеку, если бы не взгляд Хорена, буравивший ее спину.

— Берегите себя.

— И вы, Пия, берегите себя, и удачи.

Туман до того плотно висел над водой, что казалось, будто своим весом он замедляет течение. Фокир опустил весла, и лодка легко скользнула вперед, а туман клубился вокруг носа, словно взбитое молоко. Всего несколько взмахов весла, и вот уже «Мегха» скрылась из виду, за считаные минуты растворившись в этой молочной белизне.

Лодка плыла вниз по реке, а Пия рассматривала конверт, который вручил ей Канаи, — судя по размеру, внутри лежало несколько листков бумаги. Она решила не открывать письмо сразу же и, дотянувшись до рюкзака, убрала конверт и достала GPS-монитор. Сняв показания, Пия позволила себе погрузиться в сонный покой этого тихого утра.

За последние дни тело привыкло к подрагиванию и тарахтению дизельного мотора бхатботи, и беззвучность скольжения лодки создавала умиротворяющий контраст. Оглядываясь, изучая текстуру деревянного корпуса лодки, пепельный оттенок тростникового навеса, Пия подумала, что впервые по-настоящему видит все это. Она провела пальцем по листу фанеры, покрывавшему палубу, попыталась расшифровать сохранившиеся кое-где смазанные надписи; посмотрела на серый пятнистый кусок пластика, бывший некогда американским почтовым конвертом, и вспомнила, как впервые узнала в нем то, чем он был, и как это ее поразило. Странно, что эти обыденные вещи казались почти волшебными в тот момент, когда она лежала на этой палубе, приходя в себя после того, как едва не утонула. Глядя на эти разрозненные фрагменты в свете иного дня, Пия понимала, что вовсе не лодка, но ее собственные глаза наделяли эти предметы таинственным очарованием. Сейчас они выглядели такими же простыми и до боли знакомыми, как все, что валялось у нее дома.

Пия тряхнула головой, разгоняя грезы. Присев на корточки, она знаком попросила Фокира передать ей вторую пару весел. Она не представляла, куда именно он ее везет, но предположила, что Фокир намерен исследовать один из маршрутов, по которым дельфины отправляются на поиски корма. Прилив достиг пика примерно час назад, и «бассейн» возле Горджонтулы опустел. Фокир, похоже, знал, где искать дельфинов.

Течение было попутным, и в две пары весел они продвигались довольно быстро. Вскоре Фокир махнул Пие, давая сигнал, что они на месте. Несколько минут лодка дрейфовала, а затем Фокир, перегнувшись через борт, бросил якорь и размотал веревку.

Туман уже почти рассеялся, и Пия увидела, что с лодки открывается вид на вход в широкий залив. Фокир несколько раз ткнул рукой в сторону устья залива, как бы заверяя, что скоро с этой стороны приплывут дельфины. Прежде чем поднести к глазам бинокль, Пия еще раз записала GPS-координаты. Оказывается, с того момента как расстались с «Мегха», они прошли порядка восьми километров.

Вначале Фокир наблюдал за заливом рассеянно, почти равнодушно, будто ничуть не сомневался, что вскоре к ним приплывут дельфины. Но когда прошло два часа, а дельфинов все не было видно, настроение его начало меняться и уверенность постепенно уступила место недоуменному сомнению.

Следующие два часа они продолжали нести вахту, но, несмотря на идеальную видимость, дельфинов не заметили. Меж тем начинался отлив, и, по мере того как солнце поднималось, становилось все жарче. Рубашка Пии промокла от пота. Пия не могла припомнить ни единого дня здесь, чтобы в столь ранний час температура была такой высокой.

Вскоре после полудня, уже с отливом, Фокир поднял якорь, сигнализируя, что они отправляются. Сначала Пия подумала, что он намерен вернуться к Горджонтуле, но когда потянулась за веслами, Фокир замотал головой. Он указал на устье залива, за которым они наблюдали все утро, и жестом предложил Пии оставаться настороже, не убирать бинокль. Он повел лодку прямо в залив, а через пару сотен метров повернул в более узкую протоку.

Лишь спустя целый час петляния среди каналов и ручьев Фокир остановился, оглядывая водную гладь, открывшуюся впереди, но никаких признаков дельфинов не было. Нетерпеливо цокнув языком, он вновь взялся за весла и выбрал новое направление.

Через некоторое время, пока лодка так и продолжала движение, Пия еще раз сверилась с GPS-монитором и обнаружила, что они по-прежнему удаляются от Горджонтулы. Расстояние, которое они покрыли с утра, уже превышало пятнадцать километров, однако вовсе не по прямой — траектория их пути на мониторе выглядела как распустившаяся шерстяная нить, тянущаяся из старого шарфа.

Душный тяжелый воздух был абсолютно недвижен, поверхность воды, не тронутая ни малейшим дуновением ветерка, была словно стекло без единой трещинки. Фокир обливался потом, и недоуменное выражение на его лице сменилось откровенным беспокойством: за семь часов наблюдения они не увидели ничего интересного. Пия махнула Фокиру, уговаривая остановиться и отдохнуть, но он не обратил на ее просьбу внимания — казалось, он полон решимости проникнуть еще глубже в приливный лабиринт.

Первая часть пути до Лусибари пролегала сквозь ту зону страны отлива, где редко бывали люди, и после отплытия от Горджонтулы «Мегха» не встретилось никаких судов, ни больших, ни маленьких. Но затем маршрут привел бхатботи к крупному морскому каналу, реке Джаха́джпоро́н, и внезапно водные пути стали столь же необъяснимо оживленными, сколь пустынными были прежде. По носу открывался широкий речной простор, и даже издалека невозможно было не заметить на воде множества лодок. В этом не было бы ничего необычного, если бы не то, что все лодки двигались в одном направлении — в глубину материка, прочь от моря.

Почти не отдохнув накануне ночью, Канаи уснул сразу же, как «Мегха» отошла от Горджонтулы. Его разбудили крики Хорена, зовущего внука с нижней палубы.

Сев в постели, Канаи почувствовал, что одежда и простыни промокли от пота. На рассвете, когда воздух был еще прохладным, он закрыл дверь, но сейчас, хотя до полудня оставалось еще несколько часов, стены каюты буквально раскалились. Выйдя на палубу, Канаи увидел, что Хорен стоит на носу, всматриваясь в широкую реку впереди, а Ноген держит штурвал.

— В чем дело, Хорен-да? — спросил Канаи, пробравшись на нос. — Что ты видишь?

— Посмотрите туда, — ответил Хорен, указывая вперед.

Канаи пригляделся. Хотя он и не привык к этим водным магистралям, но все же почувствовал что-то неладное в открывшейся картине. Но точная природа неправильности от него ускользала.

— Я вижу только много лодок, — признался он.

— Вы не видите, что все они плывут в одну сторону? — фыркнул Хорен. — Как будто возвращаются в свои деревни.

Часы показывали чуть больше десяти утра, и Канаи сообразил, что рыбакам еще слишком рано возвращаться домой с уловом.

— Почему они возвращаются в этот час? — удивился он. — Вроде бы пока не время?

— Вот именно, — проворчал Хорен. — Обычно их тут не увидишь до позднего вечера.

— Так в чем же дело?

— В это время года бывает только одна причина.

— И какая же?

Хорен пожал плечами, а глаза его почти утонули в таинственных складках лица.

— Скоро узнаем, — бросил он и вернулся в рубку, чтобы взяться за штурвал.

Еще десять минут ушло на то, чтобы добраться до реки. Как только Хорен повернул в главное русло Раймонгол, он заглушил двигатель, и «Мегха» почти остановилась. Затем, оставив Ногена за штурвалом, Хорен перешел на корму и стал ждать, пока мимо не проплывет рыбацкая лодка. Вскоре там собралась целая группа лодок, рыбаки перекликались друг с другом, возвращавшиеся перебрасывались вопросами и ответами с Хореном. Потом лодки поплыли дальше, а Хорен, мрачный и хмурый, поспешил в рубку. Пробормотал команду Ногену, тот бросился вниз заводить двигатель, а Хорен встал к штурвалу.

Канаи встревожился, глядя на суровый профиль Хорена.

— Итак, Хорен-да, — осторожно спросил он, — что случилось? Что ты узнал?

— Как я и думал, — резко бросил Хорен. — Что еще может быть в это время года?

Приближался шторм, объяснил Хорен. Метеорологическая служба в Нью-Дели еще накануне выпустила предупреждение о том, что это может быть даже циклон. Береговая охрана с рассвета работает в Бенгальском заливе, разворачивая рыболовецкий флот, вот почему лодки возвращаются домой.

— Но как же?.. — Первая мысль Канаи был о Пии и Фокире, которые остались на лодке возле Горджонтулы.

— Не волнуйтесь, — оборвал его Хорен. — Шторм доберется сюда не раньше завтрашнего полудня. У нас полно времени. Мы вернемся к Горджонтуле и подождем их. Даже если они появятся поздно вечером, ничего страшного. Выйдем завтра пораньше с утра и доберемся до Лусибари до шторма.

Двигатель ожил, Хорен плечом налег на штурвал, круто разворачивая судно. И спустя несколько минут «Мегха» уже спешила обратно тем же путем, повторяя утренний маршрут.

К часу дня, когда добрались до Горджонтулы, ни Канаи, ни Хорен не удивились, никого там не застав. Прошло всего семь часов с тех пор, как они попрощались с Пией и Фокиром, а те собирались вернуться к острову гораздо позже — как раз чтобы встретить «Мегха» с Лусибари, то есть только к концу дня.

Одна мысль не давала Канаи покоя: они стояли на якоре в пределах видимости «бассейна» Горджонтулы, однако, несмотря на отлив, дельфинов видно не было. Он припомнил, что дельфины обычно собирались там на время отлива, и даже его неопытный глаз не мог не заметить, что уровень воды понижается. Канаи обратился к Хорену за подтверждением, и тот сказал, что сейчас действительно отлив, бхата, — а джоар начнется не раньше чем через два-три часа.

— Но Хорен-да, взгляни, — вытянул руку Канаи, — если сейчас бхата, почему в воде пусто?

Хорен нахмурился, размышляя.

— Что я могу сказать? — проговорил он наконец. — Мир не похож на часы. Не всегда все происходит вовремя.

С этим не поспоришь, но гнетущее ощущение в глубине души подсказывало Канаи, что здесь что-то не так.

— Хорен-да, — сказал он, — может, лучше не ждать здесь, а отправиться на поиски лодки Фокира?

Это предложение позабавило Хорена.

— Искать здесь лодку все равно что искать крупинку песка в мешке риса.

— Но хуже-то не будет, — настаивал Канаи. — Вернемся к закату. Если все хорошо, лодка к тому времени уже будет здесь и мы встретимся.

— Смысла нет, — пробурчал Хорен. — На этих островах сотни мелких проток, большинство слишком мелкие для бхатботи.

Но Канаи почувствовал, что сопротивление слабеет, и мягко добавил:

— В конце концов, делать нам все равно нечего, так почему бы и нет?

— Ну ладно. — Перегнувшись через поручни, Хорен прокричал Ногену, чтоб заводил мотор и поднимал якорь.

Канаи стоял, привалившись к рубке, пока катер отходил от Горджонтулы и разворачивался для движения вниз по реке. На небе не было ни облачка, и пейзаж казался таким умиротворяющим в дремотной жаре послеполуденного солнца. Потребовалось мысленное усилие, чтобы представить, как надвигается дурная погода.

Уже начинался прилив, когда Пия углядела наконец спинной плавник в километре от лодки, очень близко к берегу. Торопливое определение местоположения показало, что дельфин находится примерно в двадцати километрах к юго-востоку от Горджонтулы. Пия поднесла бинокль к глазам и сделала еще одно открытие — дельфин, которого она заметила, был не один, его сопровождали еще несколько. Они, кажется, кружили на одном месте — точно так же, как в заводи у Горджонтулы.

Уровень воды достигал половины от максимума, часы показывали три часа пополудни. Теперь Пию охватило такое же волнение, как в тот раз, когда Фокир впервые привез ее к дельфинам возле острова. Если дельфины собрались здесь в отлив, это определенно означало, что в этом месте еще одна заводь, а эти дельфины… неужели из другой стаи? Это могло быть лучшей из новостей, но достаточно было одного взгляда на лицо Фокира, чтобы понять — тут что-то не так, и его напряженный взгляд заставил Пию насторожиться.

Когда до дельфинов оставалось всего метров двести, Пия заметила нечто серо-стальное, неподвижно лежащее на отмели. Она зажмурилась, уже зная, что это, но все же надеясь, что ошибается. Вновь открыв глаза, Пия увидела, что тело все еще там, и это ровно то, чего она боялась. Туша иравадийского дельфина.

При ближайшем рассмотрении обнаружилось жуткое уточнение: животное оказалось сравнительно небольшим, и Пия сразу поняла, что это, наверное, тот самый детеныш, плававший вместе с матерью, за которым она заботливо наблюдала. Тело, видимо, было выброшено на берег отливом несколько часов назад. Сейчас, когда вода снова поднималась, оно колыхалось у самой кромки.

Интуиция подсказывала, что эти дельфины из той же стаи, которая обычно в отлив собиралась возле Горджонтулы. Безжизненное тело объясняло изменение их привычек — дельфины, похоже, не хотели возвращаться в свою заводь, пока один из них лежал мертвым у всех на виду. У Пии возникло чувство, что они ждут прилива, который поднимет сородича на воду.

Она знала, что Фокир тоже заметил тело, потому что нос лодки развернулся к берегу. Лодка медленно подплывала к отмели, и запах ударил в нос. Солнце палило прямо на мертвое животное, и вонь была настолько сильной, что Пии пришлось замотать голову тряпкой, прежде чем выбраться из лодки.

Осматривая тушу, она увидела огромную рану позади дыхала, где из тела дельфина был вырван здоровенный кусок плоти и жира. Форма раны указывала на то, что дельфин попал под винт быстроходного катера. Очень странно, потому что в местных водах Пия почти не видела таких катеров. Разгадку тайны предложил Фокир, нарисовав руками в воздухе контуры фуражки. Пия догадалась, что, наверное, он имеет в виду государственный катер, который используют люди в форме, — может, береговая охрана, или полиция, или даже Лесной департамент. Катер пронесся сегодня по протоке чуть раньше них, и неопытный детеныш замешкался, не успев уступить дорогу.

Пия вытащила из рюкзака рулетку и провела измерения, которые требовались по протоколу Норриса[134]. Затем, раскрыв маленький перочинный нож, взяла образцы кожи, жира и некоторых внутренних органов. Все это она завернула в фольгу и запечатала в застегивающийся пакет. Целые армии крабов и насекомых уже роились вокруг мертвого детеныша, пожирая обнаженную плоть его раны.

Пия вспоминала, как дрогнуло ее сердце, когда она в первый раз увидела детеныша, вынырнувшего рядом с матерью, и не в силах больше смотреть на его тело, махнула Фокиру, чтобы приподнял хвост, а сама ухватилась за плавники. Малыш пару раз качнулся в воздухе между ними, а затем тяжело шлепнулся в реку. Пия думала, что он сразу же всплывет, но, к ее удивлению, тело скрылось под водой.

Больше Пия не хотела здесь оставаться. Она вернулась к лодке, забросила свое снаряжение и помогла Фокиру оттолкнуться от берега.

Течение понесло их прочь, Фокир встал и принялся показывать то вверх по течению, то вниз, на восток и на запад. Постепенно, по мере того как жесты его становились все более выразительными, она поняла, что он рассказывает — то, что она видела, не было чем-то необычным. Он находил три такие туши, одну из них выбросило недалеко от этого места — вот почему он решил проплыть этим путем.

Когда они оказались на середине реки, дельфины уже готовились уплывать — за исключением одного, который как будто застрял там, где останавливалась стая. Пие показалось, что животное кружило над утонувшим телом, которое течение тащило по дну реки. Была ли это мать? Точно не узнаешь.

А затем все дельфины вдруг разом нырнули и пропали. Пия хотела бы следовать за ними, но понимала, что это невозможно. На часах уже больше четырех, и прилив набирал силу. Течение, благоприятствовавшее утром, теперь мощно противодействовало им. Даже в две пары весел продвижение будет мучительно медленным.

После трех часов бесплодных блужданий Хорен сердито констатировал:

— Хватит уже искать. Нам нужно возвращаться.

Глаза Канаи устали от бесконечного всматривания в заливы и протоки. Сейчас, когда солнце опускалось к горизонту, свет будет бить прямо в лицо и следить за округой станет еще труднее. Но тревога, терзавшая его, не проходила, и Канаи не мог заставить себя смириться с тем, что ничего нельзя поделать.

— Нам уже пора возвращаться? — уточнил он.

Хорен кивнул:

— Мы потратили много топлива. Еще чуть-чуть — и не сможем добраться завтра до Лусибари. И вообще, лодка, наверное, уже вернулась к Горджонтуле.

— А если нет? — резко спросил Канаи. — Мы что, просто бросим их здесь?

Хорен повернулся и, прищурившись, уставился на него.

— Послушайте, — сказал он, — Фокир мне как сын. Если бы можно было сделать больше, я бы сделал.

Канаи тут же признал справедливость упрека.

— Да, конечно, — кивнул он. — Я знаю.

Ему стало стыдно, что усомнился в усердии Хорена. Когда «Мегха» сменила курс, он примирительно сказал:

— Хорен-да, ты человек опытный в таких делах. Скажи — что будет, когда налетит циклон?

Хорен задумчиво огляделся.

— Будет так, словно день превратился в ночь.

— Ты ведь однажды попал в циклон, да?

— Да, — сдержанно ответил Хорен. — Это был в тот год, когда вы приезжали, в семидесятом.

Сезон муссонов тогда давно закончился, и Хорен вышел в море на лодке своего дяди Болаи. Команда состояла всего из трех человек: Хорен, его дядя и еще один мужчина, которого он не знал. Они находились на краю Бенгальского залива, в паре километров от устья реки Раймонгол, в виду берега. В те времена не существовало еще официальной системы предупреждений, и шторм застал их врасплох. Вот только что сияло солнце и дул спокойный ветер, а полчаса спустя с юго-запада налетела буря. Ничего не разглядеть было, они потеряли из виду все свои привычные ориентиры. Компаса на борту не имелось, их единственным навигационным инструментом были глаза, да и в любом случае далеко от берега они никогда не отплывали. Впрочем, приборы не особенно помогли бы, шторм не оставлял возможности выбирать направление. Ветер дул с такой яростью, что невозможно было противостоять его порывам. Их относило на северо-восток. Несколько часов они могли только держаться за борта и палубу лодки, а затем внезапно их выбросило на клочок затопленной суши, вокруг торчали верхушки деревьев и крыши домов — в основном хижин и сараев. Штормовой прилив затопил большую часть береговой линии, наводнение было настолько мощным, что они не понимали, что достигли берега, пока лодка не ткнулась в ствол дерева. Доски обшивки мгновенно разлетелись в разные стороны, но Хорен с дядей сумели спастись, повиснув на дереве. Третий член экипажа тоже ухватился за ветку, но она сломалась под его весом. Больше его никто не видел.

Хорену тогда было всего двадцать лет от роду, руки у него были сильные. Он смог вытянуть и себя, и дядю из бурлящего потока и втащить на верхние ветви. Мужчины привязали себя к дереву, взялись за руки и держались так, пока вокруг завывала буря. По временам ветер набирал такую силу, что дерево тряслось, словно гигантская метла, — но каким-то образом Хорену и Болаи удалось удержаться.

Когда ветер слегка утих, они увидели, что вода нанесла много мусора на дерево, в том числе несколько сковородок и другой посуды, которые смыло из окрестных домов. Хорен ухватил крутобокий глиняный кувшин, который позже пригодился для сбора дождевой воды, и если бы не его предусмотрительность, жажда согнала бы их с дерева уже на следующий день.

Утром небо очистилось и прояснилось, но под ногами все еще бушевал бурный поток, вода была настолько высокой, что доходила почти до самой верхушки дерева. Оглядевшись, они увидели, что были не единственными, кто нашел убежище на дереве, целые семьи, стар и млад, расселись на ветвях. Перекрикиваясь с соседними деревьями, они узнали, что их отнесло почти на полсотни километров от того места, где они находились, когда разразилась буря, перенесло через границу и выбросило на берег рядом с рекой Агунму́кха — Огнеротой — недалеко от города Го́лачи́па.

— Сейчас это в Бангладеш, — сказал Хорен. — В округе Кху́льна, кажется.

Два дня они провели на дереве, без еды, с одной только дождевой водой, а когда вода спала, попытались добраться до ближайшего города. Но не успели отойти далеко, как повернули обратно. Они как будто оказались в эпицентре жуткой бойни на поле боя, повсюду валялись трупы, а земля была усеяна мертвыми тушами скота и дохлой рыбой. Оказывается, погибло триста тысяч человек.

— Как в Хиросиме! — пробормотал себе под нос Канаи.

Хорену с Болаи посчастливилось встретить рыбаков, которые смогли спасти свою лодку. Пробираясь по безлюдным ручьям и протокам, они незаметно вернулись в Индию.

Вот такой у Хорена был опыт встречи с циклоном, и память об этом останется с ним на всю вторую жизнь — ни за что он не хотел бы испытать такое вновь.

Хорен закончил рассказ, когда как раз показалась Горджонтула.

Словно багровый ковер расстилался от края воды у берега острова, покрывая дельфинью заводь и простираясь до самого солнца, которое садилось сейчас за далекой мохоной. Свет падал под таким углом, что любая лодка, пусть даже крошечная, отбрасывала бы длинную тень. Но ни лодок, ни других судов видно не было. Пия и Фокир не вернулись.

На закате, проверив по навигатору положение лодки, Пия выяснила, что они все еще в двенадцати километрах от Горджонтулы, а значит, к концу дня на «Мегха» не попасть. Но это и не имеет большого значения, решила она, вряд ли Хорен сильно встревожится, он поймет, что они забрались слишком далеко и не успевают вернуться до темноты.

Фокир, видимо, пришел к такому же заключению, потому что явно начал искать, где бросить якорь на ночь. Подходящее место нашлось ровно в тот момент, когда угасал последний луч света, — полоска воды, где узкая протока впадала под прямым углом в более широкую. В это время, пока вода высокая, даже небольшие каналы выглядели как реки внушительных размеров, но Пия знала, что как только прилив схлынет, протока сожмется в уютный ручей. По берегам со всех сторон рос густой лес, и гаснущий свет придавал мангровым зарослям вид глухой зеленой стены.

Там, где протоки встречались, лежал участок сравнительно спокойной воды, и там-то Фокир и бросил якорь. Но прежде обвел рукой окрестности и произнес для Пии название этого места: Гхе́рафи́тола.

Лодка встала на якорь, взошла луна. Она была почти идеально круглой, только с одного боку недоставало тоненькой полоски. Вокруг нее виднелся ореол с едва заметным медным оттенком. Влажный неподвижный воздух, казалось, действовал как большая линза, потому что такой огромной и яркой луны Пия никогда прежде не видела.

Пока Пия любовалась зрелищем, Фокир прополз под навесом, присел рядом с ней и, подняв палец, провел дугу на темнеющем фиолетовом фоне неба. Пия недоуменно покачала головой, говоря, что ничего не видит, и он жестом велел присмотреться внимательнее. Палец вновь нарисовал дугу, огибающую луну. Теперь, когда глаза привыкли к серебристому свету, Пия разглядела едва заметный разноцветный рисунок спектра, он как будто повис в воздухе на миг, а затем исчез. Она вопросительно взглянула на Фокира — мол, видел ли он то же самое, и он утвердительно кивнул. Затем палец провел еще одну дугу в небе, на этот раз огромную, тянущуюся до горизонта, и Пия поняла, что он подразумевает некую радугу. Неужели именно это он и показывал — радугу, созданную луной? Фокир настойчиво закивал, и Пия тоже кивнула — в конце концов, она ведь видела, пусть даже мельком, так какая разница, что она никогда прежде не слыхала о таком феномене?

Взгляд Пии оторвался от луны и лесных теней и упал на течение, играющее на поверхности реки, как будто рука, скрытая где-то в глубине, писала послание курсивом ряби, водоворотов и водяных вихрей. Она вспомнила, как Канаи говорил о словах Мойны — что-то о невидимых струях воды и видимой игре ветра. Понимал ли он, Фокир, что означает быть человеком, способным вдохновлять и сохранять при этом стойкость и преданность, особенно когда они омрачены таким количеством боли и трудностей. Что она сама может предложить ему взамен хотя бы небольшой части того, что у него уже есть?

Они сидели неподвижно, как животные, загипнотизированные друг другом. Когда глаза их встретились, он будто с первого взгляда понял, о чем она думает. Он взял ее руку в свои, сжал, а потом, не оборачиваясь, отошел на корму и принялся разводить огонь в своей переносной печке.

Когда еда была готова, Фокир предложил ей тарелку с рисом и пряным картофелем. Пия не смогла отказаться, ведь блюдо выглядело как подношение, напутственный жест. Словно их совместный взгляд на лунную радугу каким-то образом разрушил нечто, существовавшее между ними, словно что-то закончилось, оставив после себя боль, которую не понять, ибо у нее никогда не было названия. Потом, когда посуда и плита были убраны, Пия взяла одно из одеял Фокира и ушла на свое обычное место на носу, а Фокир скрылся под навесом.

Она вспомнила о письме, которое вручил ей Канаи, и потянулась к рюкзаку. Было бы неплохо отвлечься — ей нужно подумать о чем-нибудь другом. Фокир увидел, что она держит в руках конверт и пытается что-то разобрать при свете луны, и передал ей свечу и коробок спичек. Пия зажгла фитиль, поставила свечу на носу, закрепив накапавшим воском. Ночь была такой тихой и душной, что огонек пламени держался идеально ровно.

Надорвав конверт, Пия достала несколько листов бумаги и принялась читать.

Ночная жара оказалась такой мучительной, что Канаи пришлось встать и открыть дверь каюты, чтобы хоть немного проветрить. Оставив дверь приоткрытой, он улегся на койку и обнаружил, что в открытую дверь можно разглядывать окрестности. Луна светила достаточно ярко, чтобы деревья на Горджонтуле отбрасывали тени, рисуя темные полосы на серебристой поверхности воды. Лучик лунного света проник даже в каюту, осветив кучу испачканной илом одежды, которую Канаи накануне сбросил в угол.

Сон никак не приходил, а то, что являлось вместо него, не приносило покоя, раз за разом Канаи просыпался от собственных снов. К четырем утра он сдался и выбрался из постели. Туго замотав лунги на талии, он вышел на палубу и, к своему удивлению, увидел, что Хорен уже сидит в одном из кресел. Подперев подбородок кулаками, тот смотрел на реку. Услышав шаги Канаи, поднял голову и взглянул через плечо:

— Тоже не можете уснуть?

— Нет, — ответил Канаи, усаживаясь в соседнее кресло. — И давно ты тут?

— Примерно час.

— Лодку ждешь?

— Может, и так, — глухо проворчал Хорен.

— Но разве сейчас не темновато? Они найдут дорогу в ночное время?

— Посмотрите на луну, — сказал Хорен. — Сегодня она яркая. Никто лучше Фокира не знает эти кхалы. Он нашел бы дорогу, если б хотел, короче говоря.

Канаи не сразу сообразил, что за подтекст в этих словах.

— Что ты хочешь сказать, Хорен-да?

— Может, он не хочет возвращаться сегодня. — Хорен посмотрел Канаи прямо в глаза, и лицо его медленно расплылось в широкой улыбке. — Канаи-бабу, вы повидали столько разных краев, совершили столько разных дел. Хотите сказать, что не понимаете, что такое для мужчины быть влюбленным?

Вопрос настиг Канаи, словно удар в грудь, — не только потому, что он не сразу нашелся с ответом, но еще и потому, что показался совсем неподходящим, странно игривым, абсолютно не соответствующим такому человеку, как Хорен.

— Думаешь, дело в этом? — усомнился Канаи.

— Канаи-бабу, — засмеялся Хорен, — вы что, прикидываетесь слепым? Или просто не можете поверить, что такой темный неграмотный парень, как Фокир, может влюбиться?

Тут уж Канаи не стерпел:

— Почему ты так говоришь, Хорен-да? И почему я должен в это поверить?

— Потому что вы не первый, — тихо проговорил Хорен. — То же самое случилось с вашим дядей.

— С Нирмолом? Сааром?

— Да, Канаи-бабу. Той ночью, когда мы с ним высадились на Мориджапи. Вы правда думаете, это потому, что нас туда занесло штормом?

— Но тогда почему же?

— Как вы знаете, Канаи-бабу, мы с Кушум были из одной деревни. Она лет на шесть-семь младше меня, и когда я женился, она была еще ребенком. Мне тогда было четырнадцать, и я не имел права голоса в этом деле — вы же понимаете, такие вопросы решают старшие. Но отца Кушум я хорошо знал, потому что иногда работал на его лодке. Я был с ним в его последнем плавании, и я стоял на дамбе рядом с Кушум, когда он погиб. После этого я чувствовал особую ответственность за Кушум и ее мать, хотя мало что мог для них сделать. Я был молод, мне было немногим за двадцать, и у меня самого были жена и ребенок. Я понял, что дела у них совсем плохи, когда ее мать рассказала, что попросила Дилипа найти ей работу. Я пытался отговорить, пытался рассказать, какого рода работу он ей предложит. Она, конечно, не стала меня слушать — она так мало знала о мире, что подобное даже вообразить не могла. Но когда она уехала, я еще больше почувствовал ответственность за Кушум. Вот почему я привез ее к вашей тете на Лусибари. Когда же стало ясно, что даже это не может уберечь Кушум от Дилипа, я помог ей бежать — из Лусибари, из страны прилива. Я думал, что защищаю Кушум, но она оказалась по-своему гораздо сильнее, чем я, — ей не нужна была ни моя защита, ни чья-либо еще. Это я выяснил в тот же день, когда отвез ее на станцию в Каннинг, чтобы она смогла отправиться на поиски матери. Когда мы добрались туда, я понял, что, возможно, никогда больше ее не увижу, и попросил ее не уезжать. Я умолял ее остаться. Я боялся за нее — за девочку, отправляющуюся в одиночку в такую даль. Я сказал, что брошу жену, детей, сказал, что буду жить с ней и женюсь на ней. Но она и слушать не пожелала. Она полна была решимости добиться того, чего хотела, и так она и сделала. До сих пор помню, как она выглядела, когда я посадил ее в поезд, — в платье, и волосы еще не отросли. Она больше похожа была на ребенка, чем на взрослую женщину. Поезд скрылся из виду, но ее образ остался в моем сердце.

Восемь лет прошло, а потом до нас начали доходить слухи о беженцах, которые явились и заявляют свои права на Мориджапи. Люди сказали, что и Кушум среди них, что она вернулась с материка вдовой и привезла с собой сына. Я узнал, где она живет, и раза два-три проплыл в лодке мимо ее дома, но не мог набраться смелости и войти. В тот день, когда я повез вашего дядю на Кумирмари, я думал только о Кушум и о том, как она близко. А потом на обратном пути налетел шторм, как будто по воле самой Бон Биби.

И с того дня я не мог остановиться, только и плавал на Мориджапи. Ваш дядя стал для меня предлогом, так же как и я для него. Я видел, что он, как и я, постоянно думает о ней, она проникла в его кровь, как и в мою. При звуке ее имени он оживал, походка изменялась, слова лились потоком. Он был многословным человеком, ваш дядя, — а у меня слов было мало. Я видел, как он обхаживает ее своими рассказами и байками, — а я не мог предложить ничего, кроме себя, но в конце концов она выбрала меня.

В ночь накануне гибели, Канаи-бабу, когда ваш дядя писал последние слова в своей тетради, Кушум сказала: «Дай ему еще немного времени. Пойдем наружу». Она повела меня к моей лодке и там предоставила мне доказательство своей любви — все, чего может желать мужчина. Вода стояла высоко, и лодка, которую я спрятал в манграх, покачивалась на волнах. Мы забрались в лодку, и своей гамчой я вытер ил с ее лодыжек. А потом она омыла мне ноги своими руками. И как будто все преграды между нашими телами растаяли, и мы слились друг с другом, как река сливается с морем. И не было ничего сказано, и не нужно было ничего говорить; не было слов, которые лишь портят чувства, — только смешение, подобное тому, как смешиваются воды пресные и соленые, вдох и выдох, вверх и вниз, словно прилив и отлив.

На рассвете, когда Пия проснулась, ее лицо и волосы были влажными от росы, но поверхность воды почти полностью очистилась от тумана. Она подумала, что это каким-то образом связано с необычно теплой ночью, и порадовалась, что поднялся бодрящий ветерок и по реке побежала рябь: погода, казалось, будет помягче, чем накануне.

Фокир еще спал, поэтому она лежала не шевелясь, прислушиваясь к звукам раннего утра — уханью далекой птицы, шелесту ветра в мангровых зарослях и плеску воды в водоворотах прилива. Слух постепенно настраивался на восприятие мира, и вот она различила звук, отличный от остальных, — короткий и хриплый. Он звучал как выдох и все же вовсе не напоминал дыхание иравадийского дельфина. Пия перевернулась на живот и потянулась за биноклем: интуиция подсказывала, что это должен быть гангский дельфин, Patanista gangetica. Мгновением позже она заметила гладкую спину, выступающую из воды в паре сотен метров от носа лодки. Да, это он, Пия обрадовалась, что ее догадка так быстро обрела подтверждение. И это не одинокое животное — в непосредственной близости от лодки их было, наверное, трое.

Пия села. До сих пор ее крайне удручало малое число встреч с Platanista, и данный случай стал неожиданным бонусом. Она засекла координаты и полезла в рюкзак за таблицами данных.

Именно таблицы заставили заподозрить неладное. Фиксируя появление дельфинов, Пия заметила, что они всплывают на поверхность слишком часто, с интервалом всего в минуту или две между выдохами. И уже не раз она расслышала, наряду с дыханием, звук, напоминающий повизгивание.

Что-то здесь не так, решила Пия, обычно эти животные подобным образом себя не ведут. Она убрала записи и поднесла бинокль к глазам.

Размышляя над поведением дельфинов, Пия невольно возвращалась мыслями к статье, которую читала несколько лет назад. Автором был швейцарский цетолог, профессор Дж. Пиллери, один из пионеров изучения речных дельфинов, корифей в этой области. Насколько она припоминала, статья была написана в 1970-е. Научные интересы Пиллери привели его на реку Инд, в Пакистан, он заплатил рыбакам, чтобы те выловили для него пару Platanista, самца и самку. В статье описывался процесс во всех подробностях. Поймать этих дельфинов было непростым делом, потому что у Platanista такая точная эхолокация, что они способны обнаружить сеть и обойти ее, едва та опущена в воду. Рыбаки прибегли к хитроумной стратегии, заманивая неосторожных дельфинов в такие места, где можно было сбросить на них сеть сверху.

После того как два экземпляра были отловлены, следующей задачей Пиллери было доставить их в лабораторию в Швейцарии. История этого путешествия, насколько помнила Пия, была настолько запутанной, что она хохотала в голос, читая статью. Животных завернули в мокрую ткань и отвезли на моторной лодке к месту погрузки на Инде. Дожидавшийся там грузовик отвез их на железнодорожную станцию, а затем они отправились поездом до Карачи. Всю дорогу их тела постоянно поливали водой из родной реки. В Карачи поезд встречал «ленд-ровер», который отвез дельфинов в отель, где был подготовлен специальный бассейн. После того как животные отдохнули там пару дней, «ленд-ровер» доставил их в аэропорт Карачи. Дельфинов погрузили в самолет компании «Свиссэйр». С двумя дельфинами на борту самолет совершил промежуточную посадку в Афинах, прежде чем лететь в Цюрих, где температура была ниже нуля. Животных, согреваемых одеялами и грелками с горячей водой, поместили в обогреваемую машину «скорой помощи» и повезли в анатомический институт в Берн, где их ждал особый бассейн — резервуар, температура воды в котором поддерживалась ровно такой же, как в Инде.

И вот именно в этой странной среде обитания — в этом Инде в Альпах — Пиллери и наблюдал любопытный и прежде неизвестный аспект поведения Platanista. Эти животные оказались очень чувствительны к атмосферному давлению — было замечено, что атмосферные фронты, проходившие над Берном, заставляли их вести себя крайне необычно.

Пытаясь припомнить детали поведения плененных дельфинов, Пия отвлеклась от наблюдения за рекой и машинально взглянула на горизонт на юго-востоке. Остальная часть неба была безоблачной, но в той стороне горизонт приобрел характерный стальной отблеск.

Пия уронила бинокль, взгляд ее заметался с неба на дельфинов и обратно. Теперь она все поняла. И, не раздумывая, крикнула:

— Фокир, приближается буря! Нам нужно возвращаться на «Мегха»!

Палец Хорена указывал на юго-восточный квадрант неба, где на горизонте расплывалось темное пятно, словно сурьма стекала с века.

— Она пришла быстрее, чем я думал, — сказал Хорен, посмотрев на часы. — Сейчас половина шестого. Но мы можем подождать еще тридцать минут. Чуть задержимся — и не сможем вернуться на Лусибари.

— Но, Хорен-да, — возразил Канаи, — неужели мы бросим их одних лицом к лицу с циклоном?

— А что остается делать? Либо так, либо мы все потонем вместе с бхатботи прямо здесь. Я волнуюсь не только за свою жизнь или за вашу, нужно подумать и о моем внуке. А насчет безопасности, на это не стоит особенно рассчитывать. Я вообще не уверен, что мы вернемся.

— Но разве нельзя найти какое-нибудь укрытие где-нибудь недалеко? — предложил Канаи. — Какое-нибудь место, чтобы переждать шторм?

Указательный палец Хорена обрисовал окружающий пейзаж:

— Канаи-бабу, оглядитесь. Где вы видите укрытие? Видите острова вокруг? Когда налетит буря, они все окажутся на несколько футов под водой. Если мы останемся здесь, бхатботи либо перевернется посреди реки, либо его выбросит на берег. Здесь у нас нет шансов. Надо уходить.

— А как же они? У них есть шанс?

Хорен опустил ладонь на плечо Канаи:

— Послушайте. Будет нелегко, но Фокир знает, что делать. Если у кого-то и есть шанс, то именно у него. Говорят, его дед выжил в страшную бурю на Горджонтуле. Что еще я могу сказать? Это не в нашей власти.

Только в половине шестого Фокир вывел лодку из устья ручья. Ветер усилился, однако Пию воодушевляло то, что небо оставалось по большей части ясным. Сначала ветер и волны скорее помогали, чем препятствовали, они подталкивали лодку в нужном направлении, словно дополнительная пара рук включилась в греблю. Пия сидела спиной к носу, поэтому, когда ветер был попутным, она могла видеть, как волны накатывают на лодку сзади. В тот момент они были лишь неровностями на поверхности воды, на гребнях не было пены, волны тихо вздымались позади лодки, приподнимали корму и опускали ее, прежде чем катиться дальше.

Спустя полчаса Пия проверила координаты, и результат ее вполне удовлетворил. Если удастся сохранить такой темп, они вернутся к Горджонтуле через пару часов — возможно, еще прежде, чем разразится шторм.

Но минуты ползли медленно, а ветер все крепчал, и темное пятно в небесах расползалось все быстрее и быстрее. Маршрут их в любом случае предполагал множество поворотов. Всякий раз, как они меняли курс, ветер налетал под новым углом, порой ударяя так, что лодка кренилась. По мере того как нарастала скорость ветра, волны становились выше и на гребнях их появлялись белые прожилки. Дождя не было, но ветер нес залпы брызг прямо в лицо. Вскоре одежда Пии промокла, а губы приходилось облизывать, чтобы на них не нарастала корка соли.

На входе в первую мохону их встретили волны гораздо выше тех, что они уже повидали. Вода впереди бурлила, приходилось налегать на весла, чтобы провести лодку через гребни волн. Сил уходило вдвое больше, чтобы покрыть расстояние вдвое меньше, как если бы дорога, некогда ровная, теперь тянулась через гряды холмов и долин.

Когда они пересекли мохону, Пия проверила показания навигатора, и эта короткая манипуляция позволяла хоть на минутку перевести дыхание. Но сами данные оказались совсем неутешительными, они подтверждали субъективное впечатление — скорость снизилась, они практически ползли как улитка.

Пия потянулась за веслами, когда что-то коснулось ее щеки и упало на колени. Лист мангрового дерева. Она посмотрела налево, в ту сторону, откуда прилетел лист. Они находились сейчас посреди широкой реки — Пия прикинула, что ветер отнес лист на добрых два километра, от берега до лодки.

Они повернули еще раз, и теперь Пия тоже гребла, сидя спиной к ветру. Волна часто накатывала со слепой стороны, и сначала лодку высоко поднимало, потом наступал тревожный захватывающий момент, когда лодка словно зависала на гребне водяного хребта, и вот уже летишь вниз, в котловину, цепляясь за борта, чтобы удержать равновесие. С каждой новой волной как будто ведро воды выливали на спину.

От мощных сотрясений при падениях с гребня волны фанерные планки, покрывавшие палубу, вскоре расшатались, начали дрожать и грохотать, ветер подхватил одну из них, сорвал, и фанера исчезла в мгновение ока. Чуть позже еще одна планка отлетела и унеслась, вертясь в воздухе, а потом еще одна, обнажив трюм. Пия теперь видела закуток, где Фокир держал крабов.

Очередной поворот развернул лодку бортом к ветру, резко накренив. Весло в правой руке Пии оказалось почти на треть метра выше, чем в левой, и, чтобы дотянуться им до воды, Пия была вынуждена подаваться вбок. Когда лодка накренилась, рюкзак под навесом начал перекатываться. Пия рассчитывала, что в укрытии он останется сухим, но теперь это едва ли имело значение. Брызги летели с разных сторон, так что все давно промокло. Когда лодку вновь сильно качнуло, рюкзак подбросило в воздух, и он вылетел бы за борт, если бы не навес. Пия бросила весла, поползла вперед и придавила животом рюкзак. Там было все ее снаряжение: бинокль, эхолот — все, кроме GPS-навигатора, который она прикрепила к петле на ремне брюк. А еще в рюкзаке хранились все данные, которые она собрала за последние девять дней, пластиковый пакет с таблицами был пристегнут к планшету.

Пия поискала, чем бы закрепить этот бесценный рюкзак, и Фокир на минуту прекратил грести, чтобы передать ей обрывок веревки. Она, приняв с благодарностью, продела веревку в лямки и крепко привязала рюкзак к бамбуковому ободу навеса. Потом приоткрыла клапан — ровно настолько, чтобы проверить снаряжение. Рюкзак был сшит из плотного водонепроницаемого материала и внутри оставался более-менее сухим. Застегивая рюкзак, Пия взглянула на карман, где лежал ее сотовый телефон. В Индии она им не пользовалась, поэтому не заряжала и не включала с момента приезда, но сейчас, когда лодка кренилась и болталась из стороны в сторону, внезапный приступ любопытства побудил Пию нажать кнопку. Настроение чуть улучшилось при виде знакомого зеленоватого свечения экрана, но вновь упало, когда появился значок, указывающий на отсутствие связи. Пия положила телефон обратно в рюкзак и плотно застегнула клапан, прежде чем браться за весла.

Ветер стал еще сильнее, а крен лодки гораздо более выраженным. Пия работала веслами, а мысли возвращались к телефону. Она вспомнила, как читала сообщения людей, звонивших из-под обломков сошедших с рельсов поездов, из-под руин домов, разрушенных землетрясением, из горящих башен Всемирного торгового центра.

Кому бы позвонила она? Не друзьям на Западном побережье — они не знали, где она, а объяснять пришлось бы слишком долго. Может, Канаи? Она припомнила, что вместе с адресом на обратной стороне своего «подарка» он написал и пару телефонных номеров — один из них как раз номер мобильного. Наверное, он сейчас в самолете на пути в Нью-Дели. Или уже в своем офисе? Странно было бы звонить ему, он наверняка сказал бы что-нибудь, что ее рассмешило бы. На этой мысли Пия прикусила губу — неплохо было бы посмеяться прямо сейчас, когда лодка скрипит и стонет, как будто готова в любую минуту развалиться.

Пия крепко зажмурилась, как, бывало, делала в детстве. Пускай это случится на суше, уговаривала она себя, бормоча слова вслух, как молитву. Что бы ни произошло, пускай это случится на земле. Не в воде, пожалуйста. Только не в воде.

Лодка завалилась набок, входя в очередной поворот, и, когда они обогнули мыс, Фокир приподнялся на корточки и показал на клочок земли вдалеке: Горджонтула.

— «Мегха»? — спросила она. — Хорен?

Фокир покачал головой, и Пия тоже приподнялась, чтобы увидеть своими глазами. Достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться — Фокир прав, катера нет. Воды вокруг острова были пустынны, лишь белые гребешки волн.

Пия все еще пыталась осознать этот факт, когда ветер подхватил серый пластик, которым был обтянут тент лодки, — остатки американской почтовой упаковки, которую Пия опознала, впервые попав сюда. Внезапно часть обшивки оторвалась от обода. Она, как парус, развевалась над лодкой, а потом раздался жуткий треск шпангоутов. Ветер, казалось, превратился в когтистого зверя, яростно пытающегося разорвать лодку на части.

Корма дрогнула, когда пластик натянулся, толкая нос вниз. Фокир бросил весла и метнулся вперед — обрезать этот гибельный парус. Он рубил пластиковые крепления, и тут весь навес с громким треском оторвался от лодки и полетел в небеса, увлекая за собой рюкзак Пии, как ленту воздушного змея. В считаные мгновения навес, пластиковую обшивку, рюкзак со всем снаряжением, данными и подарком Канаи унесло так далеко, что они превратились в единую маленькую точку на чернильном небе.

Когда «Мегха» вошла в мохону Раймонгол и взяла курс на Лусибари, было уже почти одиннадцать. Вода, заметил Канаи, стала необычайно прозрачной и коричневой, на фоне стального оттенка неба она отливала неоновым светом, словно подсвеченная снизу.

Им предстояло пересечь самое широкое открытое водное пространство, и волны здесь были выше, чем все, что они видели до сих пор. Звук мотора менялся в ритме волн, взмывая до жалобного воя, когда судно врезалось в очередной вал. Столько воды перекатывалось через нос, что окна рулевой рубки были постоянно усеяны брызгами.

Большую часть пути Канаи сидел в рубке с Хореном, который становился все мрачнее по мере того, как ветер набирал силу. Когда «Мегха» столкнулась с волнами мохоны, Хорен повернулся к Канаи:

— Мы черпаем много воды. Если она попадет в мотор, нам конец. Вам лучше спуститься вниз и посмотреть, чем можно помочь.

Канаи кивнул, вскочил, чуть пригнулся, чтобы не удариться головой о низкий потолок. Подтянув подол лунги, он подоткнул его, прежде чем открыть дверь.

— Осторожно, — предупредил Хорен, — палуба скользкая.

Не успел Канаи повернуть ручку, как ветер вырвал дверь у него из рук и распахнул, прижав створку. Канаи сбросил сандалии, оставил их в рубке. Пришлось как следует навалиться на дверь, преодолевая напор ветра, чтобы закрыть. Шаг за шагом, вжавшись в борт, он двинулся к лесенке, ведущей на нижнюю палубу. Поставив ногу на первую ступеньку, он почувствовал, как жадно вцепляются в тело порывы ветра, — будь на нем сандалии, их уже сорвало бы с ног. Ветер тащил с такой силой, что Канаи понимал: достаточно только чуть разжать руки, и его сбросит с лестницы прямо в бурлящую воду.

Едва он шагнул с последней ступени в просторный камбуз, ноги тут же утонули по щиколотку. В глубине темного помещения рядом с корпусом дизельного двигателя стоял Ноген и мрачно вычерпывал воду пластиковым ведром.

— Еще ведро есть?

Ноген ткнул рукой на жестяную банку, плавающую в маслянистой воде. Канаи ухватил банку за ручку, но стоило потянуться к воде, как его сбило с ног внезапным резким креном бхатботи. Выпрямляясь, он обнаружил, что наполнить ведро непросто, поскольку шторм и воду раскачивал туда-сюда, как будто забавляясь и вынуждая бессмысленно метаться из стороны в сторону. Через некоторое время Ноген прервался и указал на берег:

— Мы близко к Лусибари. Вы туда направляетесь?

— Да. А вы разве нет?

— Мы — нет. Нам нужно на соседний остров, это единственное укрытие в окрестностях. Вы лучше спросите дедушку, как вам высадиться. В такой ветер это будет нелегко.

— Ладно. — Канаи пополз обратно по лестнице вверх и маленькими шажками добрался по скользкой палубе до рубки.

— Что там внизу? — спросил Хорен.

— Когда мы были посреди мохоны, все было плохо. Но сейчас получше.

Хорен ткнул большим пальцем в стекло рубки:

— Глядите, это Лусибари. Хотите сойти здесь или пойдете с нами?

Канаи уже успел это обдумать.

— Я высажусь на Лусибари, — ответил он. — Машима там одна. Я должен быть с ней.

— Я подойду поближе к берегу, как смогу, — сказал Хорен. — Но потом вам придется пробираться вброд.

— А мой багаж?

— Лучше оставьте его здесь. Я потом привезу.

Канаи волновался за одну-единственную вещь в багаже.

— Я оставлю все, кроме тетради, — сказал он. — Заверну ее в полиэтилен, чтоб не промокла. Хочу забрать ее с собой.

— Вот, возьмите. — Откуда-то из-под штурвала Хорен выудил полиэтиленовый пакет. — Торопитесь. Мы почти на месте.

Канаи выбрался из рулевой рубки и ступил на палубу. Пара шагов — и он у двери каюты, приоткрыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. В полумраке Канаи отпер чемодан, достал тетрадь Нирмола, бережно завернул в пакет.

Хорен ждал на палубе.

— Вам тут немного осталось, — сказал он, указывая на дамбу Лусибари, метрах в тридцати от них.

Вдоль основания насыпи, где волны мохоны разбивались об остров, виднелась полоса пенящегося белого прибоя.

— Вода неглубокая, — успокоил Хорен. — Но будьте осторожны. — И, словно спохватившись, добавил: — Если встретите Мойну, скажите ей, что я вернусь за Фокиром, как только буря утихнет.

— Я тоже хочу пойти с тобой, — попросил Канаи. — Загляни по пути на Лусибари.

— Заеду за вами, когда время придет. — Хорен вскинул руку, махнув на прощанье. — Но обязательно дайте знать Мойне.

— Непременно.

Канаи перебрался на корму, где Ноген уже спустил трап.

— Встаньте спиной вперед, — велел Ноген. — Держитесь руками, как за лестницу. Не то ветром снесет.

— Хорошо. — Канаи, готовясь спуститься, затолкал за пояс лунги упакованную в пластик тетрадь. Потом повернулся и, наклонившись, ухватился обеими руками за края трапа. И тут же понял, что если бы не прислушался к совету мальчика, его непременно сдуло бы в воду. Канаи задом сполз на четвереньках по трапу и выпрямился, только сойдя с него. Еще мгновение он держался за трап, восстанавливая равновесие, а ноги меж тем медленно погружались в ил. Воды было примерно по пояс, и он чувствовал, как течение бушует вокруг него. Он передвинул тетрадь повыше, прижав к груди. Затем, не сводя глаз с берега, начал продвигаться к суше, осторожно переступая, нащупывая опору босыми ногами. Когда вода опустилась до колен, он перевел дух — теперь он почти у цели и знал, что справится. Канаи услышал, как позади него завелся двигатель, и обернулся посмотреть.

И тут все и случилось, будто ветер дожидался именно этого момента беспечности, — его резко развернуло и отбросило на бок в воду. Канаи вытянул руки в ил и вынырнул, отплевываясь. Он вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как тетрадь приплясывает в водовороте в десяти метрах от него. Еще пару минут она оставалась на поверхности, прежде чем скрыться из виду.

Когда лодка достигла Горджонтулы, должно быть, начался отлив, но уровень воды был выше, чем все, что Пия видела раньше. Ураганный ветер дул с такой силой, что поверхность реки накренилась, вода вздымалась, словно склон холма, который тянулся далеко за берега острова. Фокир сумел провести лодку через заслон из мангровых корней прямо в густые заросли. Пия заметила, что он направил лодку не к обычному месту высадки на Горджонтулу, вместо этого он повел суденышко к самой высокой точке острова, мысу, выступающему в реку.

Когда нос лодки почти ткнулся в ствол дерева, Фокир перемахнул через планшир и потянул лодку вглубь зарослей. Он встал впереди, где легче маневрировать, а Пия переместилась за корму, всем весом налегая сзади. Вместе они смогли затолкать лодку в такое место, где она крепко застряла между стволами деревьев. Потом Фокир запрыгнул обратно и убрал крышку с заднего трюма. Пия тоже забралась обратно в лодку, заглянула через плечо Фокира и увидела, что трюм и его содержимое пережили удары ветра. Помимо плиты и посуды, там валялись несколько протеиновых батончиков и две бутылки воды. Пия засунула батончики в карман джинсов и протянула Фокиру одну из бутылок. Хотя в горле пересохло, она сделала всего несколько экономных глотков: неизвестно, сколько продлится ненастье.

Потом Фокир вытащил старое сари, которое он давал Пии вместо подушки. Он скрутил ткань в веревку и жестом велел Пии завязать ее на талии. Она не поняла смысла, но сделала, как велено. Пока она занималась этим, Фокир залез в трюм еще раз и извлек оттуда свернутую леску, которую он использовал для ловли крабов. Он вручил Пии нейлоновый моток и показал, что держать нужно осторожно из-за острых глиняных черепков и приманки, привязанной к леске. Они вылезли из лодки, и Фокир, закрывая моток от ветра своим телом, показал, как разматывать леску. Он перевернул лодку и пропустил леску через шпангоуты, а затем обернул вокруг стволов соседних деревьев. Пия быстро сообразила, что ее задача только следить, чтобы леска оставалась натянутой при разматывании, — любая слабина мгновенно подхватывалась ветром, который грозил превратить грузила и наживку в реактивные снаряды.

Через несколько минут снасть превратилась в плотную паутину, накрепко сцепившую лодку с лесом. Однако, несмотря на все предосторожности, Фокир не смог уберечься от острых деталей. К тому времени, как он закончил, его лицо и грудь были испещрены порезами и царапинами.

Взяв Пию за руку, он повел ее дальше вглубь острова, низко склоняясь под ветром. Они подошли к дереву необычно высокому и могучему для мангрового леса. Фокир жестом показал, что надо взобраться, и Пия тут же подтянулась на ветке, а он последовал за ней. Когда они оказались примерно в трех метрах над землей, Фокир выбрал ветку покрепче и велел Пии сесть верхом на нее, лицом к стволу. Потом сам уселся позади, как пассажир на мотоцикле, и знаком попросил свернутое сари, завязанное у нее на поясе. Теперь Пия поняла, в чем дело — он собирался привязать их обоих к стволу дерева. Она подала Фокиру один конец ткани и помогла обернуть эту веревку вокруг ствола. Еще один оборот, и вот сари полностью размотано, и Фокир завязал его концы в тугой узел.

И без того могучий ураган набирал силу. В какой-то момент гул его стал таким громким, что само звучание изменилось. Это больше не было звуком ветра, но некой иной стихии — привычные дуновения, вздохи и шелест превратились в глубокий оглушительный грохот, как будто сама земля пришла в движение. Воздух был наполнен чем-то вроде тумана, только туман этот состоял не из капель воды, а из древесной трухи. Эта плотная завеса еще больше ухудшала видимость в уже сгущающейся тьме. Свет стал тусклым, как бывает с приближением ночи, но часы Пии показывали только час пополудни. Трудно было представить, что ветер может стать еще сильнее и яростнее, но Пия знала, что так оно и будет.

Босой, покрытый грязью, Канаи перебрался через дамбу и скорчился внизу, прячась от ветра. Промокнув до нитки, он чувствовал, как ветер становится холоднее, усиливаясь; обхватив себя руками, весь дрожа, Канаи посмотрел на небо.

Утратив последние следы синевы, небо, однако, не стало равномерно темным, облака над головой приобрели множество оттенков, от пепельно-серого до свинцового сине-черного. Облако, казалось, состоит из множества отдельных слоев, каждый из которых отличался тончайшими полутонами, каждый двигался по собственной траектории. Как будто небо стало темным зеркалом для вод страны приливов с их бесчисленными пересекающимися течениями, водоворотами и вихрями, со своими едва заметными, но все же различимыми отличиями в цвете.

Казуарины, растущие вдоль дамбы, согнулись под ветром почти пополам, а листья кокосовых пальм скрутило в узлы, напоминающие языки пламени. В результате Канаи удалось заглянуть гораздо дальше во внутреннее пространство острова, чем в иных обстоятельствах. Больницу, одну из самых высоких построек Лусибари, было видно сразу.

Он побежал к больнице, но уже через несколько шагов вынужден был притормозить, потому что тропа была скользкой и ноги разъезжались в грязи. За всю дорогу он никого не встретил — жители острова, наверное, покинули свои жилища, а те, что остались, забаррикадировались за закрытыми дверями. Но едва показались ворота больничного комплекса, Канаи увидел, как туда тянутся цепочки людей, ищущих укрытия внутри больницы, — и понятно почему, ведь в приземистой основательности строения было нечто вселяющее уверенность. Люди шли в основном пешком, но многие прибывали на велофургонах, главным образом старики и детвора. Канаи слился с толпой и, ступив под портик здания, увидел, что тут налажена полномасштабная эвакуация. Группы медсестер и волонтеров сопровождали пациентов по коридорам, помогали им подняться по лестнице, ведущей в укрепленное противоциклонное убежище на верхнем этаже.

В дальнем конце веранды первого этажа виднелась миниатюрная фигурка маленького мальчика. Протиснувшись сквозь толпу, Канаи подошел к нему.

— Тутул? — Мальчик не узнал его и ничего не ответил, тогда Канаи присел на корточки и спросил: — Тутул, где твоя мама?

Тутул кивнул в сторону одной из палат, и едва Канаи поднялся, чтобы направиться туда, из палаты выбежала Мойна, в белой униформе медсестры. Она уставилась на его мокрую лунги и облепленную грязью рубаху — Мойна явно не узнала его.

— Мойна, это я, Канаи.

Мойна испуганно прикрыла рот ладонью, глядя на него.

— Но что с вами произошло, Канаи-бабу?

— Это все неважно, Мойна, — начал он. — Послушай. Я должен сообщить тебе кое-что…

— А где они? — перебила она. — Мой муж и американка?

— Вот об этом я и собирался сказать тебе, Мойна. Они на Горджонтуле — нам пришлось оставить их там.

— Вы их бросили? — Глаза ее вспыхнули гневным негодованием. — Идет циклон — а вы бросили их в джунглях?

— Это было не мое решение, Мойна, — оправдывался Канаи. — Так решил Хорен. Он сказал, что больше ничего нельзя сделать.

— О? — Упоминание имени Хорена, кажется, слегка успокоило ее. — Но что они будут там делать, без укрытия, без всего?

— С ними все будет в порядке, Мойна. Фокир знает, что делать, не беспокойся. Другие люди тоже пережили бурю на том острове, включая его деда.

Мойна покорно кивнула:

— Сейчас уже ничего не поделаешь. Мы можем только молиться.

— Хорен хотел, чтобы я сообщил тебе, что он вернется за ними, как только шторм уляжется. Я тоже поеду — он завернет сюда за мной.

— Скажите ему, что я тоже поеду, — сказала Мойна, беря за руку Тутула. — Обязательно скажите.

— Скажу. — Канаи оглянулся в сторону дома: — А сейчас пойду проверю, как там Машима.

— Отведите ее наверх, в хостел, — посоветовала Мойна. — Я закрыла там ставни. Наверху вы будете в безопасности.

Медленно тянулись минуты, и летящих по воздуху предметов становилось все больше. Там, где сначала парили лишь прутики, листья и веточки, теперь кружились целые кокосовые пальмы и стволы деревьев. Пия поняла, что ураган достиг максимальной силы, когда увидела, как над их головами завис целый остров, — это был большой кусок мангровой рощи, скрепленный переплетенными корнями деревьев. Потом рука Фокира стиснула ее плечо, и она увидела, как над ними пролетела, вращаясь, хижина. Она сразу узнала ее: святилище, куда Фокир водил ее, в глубине Горджонтулы. Внезапно бамбуковые стены раскололись, и статуи, хранившиеся внутри, выбросило ветром.

Чем сильнее становились порывы ветра, тем плотнее ее тело вжималось в дерево впереди и в Фокира сзади. Ветка, на которой они сидели, находилась с подветренной стороны дерева. Это означало, что Пия и Фокир сидели лицом к ветру, и ствол служил заслоном от ветра и всего того, что он нес. Если бы не это счастливое обстоятельство, их бы уже размозжило всем тем, что нес ураган. Всякий раз, как ветка содрогалась от удара очередного бревна, Пия ощущала это всем своим телом, по временам дерево скрежетало и сотрясалось от этих столкновений, а ткань, стягивавшая талию, врезалась в кожу. Без этого каната из сари их давным-давно сорвало бы с ветки.

Фокир впился пальцами в живот Пии. Лицо его уткнулось в ее шею, она чувствовала его щетину. Легкие подстроились к ритму движений его диафрагмы, которая то прижималась к ее пояснице, то отстранялась. Там, где их тела соприкасались, они практически слиплись от того, что кожу покрывал вязкий пот.

Гул ветра сделался мощнее, зазвучал ниже, сквозь него прорвался еще один звук, напоминающий шум водопада. Украдкой глянув сквозь пальцы, Пия заметила, как от устья реки на них несется нечто похожее на стену. Словно целый городской квартал внезапно пришел в движение, река тротуаром лежала у его подножия, а гребень его вздымался в небеса, заслоняя самые высокие деревья. Это была приливная волна, накатывающая с моря, она с грохотом приближалась, и все исчезало на ее пути. В голове у Пии потемнело, на смену недоумению пришло осознание. Вплоть до этого момента некогда было ужасаться, оценивать реальность бури и думать о чем-либо ином, кроме выживания. Но теперь как будто сама смерть возвестила о своем приближении, и не оставалось ничего иного, кроме как ждать ее прихода. Пальцы онемели от страха, и она непременно свалилась бы с дерева, если бы Фокир не схватил ее за руки и не притиснул их к стволу. Пия почувствовала, как грудь его раздулась, когда он сделал глубокий вдох, и она повторила за ним, захватывая как можно больше воздуха.

А потом словно плотину прорвало прямо над их головами. Тяжесть бурлящей воды согнула ствол дерева почти пополам. Пия, в объятиях рук Фокира, почувствовала, как ее опрокидывает, а затем переворачивает, когда ветка ударяется о землю. Все это время вода бушевала вокруг них в яростном водовороте, тащила в разные стороны их тела, как будто пытаясь расчленить. Дерево дрожало, корни его тянуло из земли, и казалось, в любой момент его может вырвать и швырнуть в вихри, идущие следом за волной.

По давлению в легких Пия догадалась, что над ними не меньше трех метров воды. Сари, которое раньше казалось благословением, теперь обратилось в якорь, тянущий их ко дну. Высвободив руки, Пия принялась тянуть узел, чтобы высвободиться и всплыть на поверхность. Но, вместо того чтобы прийти ей на помощь, Фокир отодрал ее пальцы от узла. Он навалился на нее всем весом и как будто изо всех сил пытался удержать на месте. Но Пия не могла прекратить сопротивляться — невозможно оставаться неподвижной, когда воздух в легких уже почти закончился.

И тут, все еще пытаясь вырваться, высвободиться, Пия почувствовала, что давление воды ослабевает. Гребень волны прошел, и дерево начало выпрямляться. Пия открыла глаза и увидела наверху свет, слабый, но различимый, он становился все ближе и ближе, и вдруг, когда легкие уже готовы были взорваться, дерево рывком распрямилось и их головы оказались над водой. Волна прошла, и они очутились в ложбине позади нее, где вода спадала.

Проливной дождь лил стеной, когда Канаи выскользнул из больницы и помчался к дому. Дождевые капли больше походили на дробь — плотные, как жидкий металл, и каждая оставляла вмятину в грязи.

Окно Нилимы было темным, но это не удивило Канаи. Генератор днем не включали, а зажигать лампу, видимо, не стоило из-за ветра и сквозняков.

Он заколотил в дверь:

— Машима! Ты там? — И минуту спустя еще раз: — Машима! Это я, Канаи! — Он услышал, как она возится с защелкой, и крикнул: — Осторожно!

Предупреждение не помогло. Едва защелка отодвинулась, дверь вырвало из рук Нилимы и с грохотом ударило о стену. С полки свалилась стопка папок, и вихрь бумаг закружил по комнате. Нилима отпрянула назад, тряся вывихнутым запястьем, а Канаи поспешил захлопнуть дверь. Приобняв, он отвел Нилиму к кровати.

— Больно? Сильно болит?

— Все нормально. — Она сложила ладони. — Я так рада видеть тебя, Канаи, — я очень за тебя волновалась.

— Но почему ты до сих пор здесь? — озабоченно воскликнул Канаи. — Ты должна быть наверху, в гостевой части.

— Зачем это?

— Река рано или поздно выйдет из берегов. Ты же не хочешь оказаться здесь в ловушке, когда это случится. Если вода поднимется высоко, она дойдет и сюда. — Он оглядел комнату, оценивая находящееся в ней. — Давай потратим несколько минут и соберем самое ценное. Что-то заберем наверх, а остальное положим на твою кровать. Она довольно высокая, так что вещи будут в безопасности.

Нилима достала пару чемоданов, и в четыре руки они с Канаи быстро наполнили один из них папками и документами. В другой уложили одежду и ту еду, что нашлась под рукой в кухне у Нилимы, — немножко риса, дала, сахара, масла и чая.

— А теперь завернись в полотенца, — предложил Канаи. — Там так льет, что мы с тобой промокнем насквозь, пока доберемся до лестницы наверх.

Когда Нилима была готова, он выставил чемоданы наружу и осторожно вывел Нилиму за дверь. Небо потемнело еще больше, а проливной дождь превратил землю в жидкую грязь. Канаи захлопнул и запер дверь, потом, с чемоданами в руках и с Нилимой, цепляющейся за его локоть, двинулся к лестнице.

Добираясь до укрытия, они порядком промокли, но дополнительные слои ткани сохранили одежду Нилимы почти сухой. Размотав полотенца, она отжала их, прежде чем подниматься вслед за Канаи по лестнице. Едва они шагнули за порог хостела, буря словно внезапно утихла. За надежно запертыми ставнями ветер был слышен, но его не чувствовалось, странным образом приятно было слушать его шум из безопасности четырех прочных стен.

Канаи поставил чемоданы, взял одно из полотенец Нилимы. Вытерев волосы, он сбросил пропитанную грязью рубаху и накинул на плечи полотенце. Нилима тем временем устроилась за обеденным столом.

— Канаи, — спросила она, — где же остальные? Пия? Фокир?

— Мы не смогли найти Пию с Фокиром, — угрюмо признался Канаи. — Пришлось оставить их там. Мы ждали сколько было возможно, а потом Хорен сказал, что надо уходить. Мы вернемся туда завтра, отыщем их.

— Так они остались не в укрытии? — ахнула Нилима. — Во время бури?

— Да, — кивнул Канаи. — Ничего нельзя было сделать.

— Будем надеяться… — Нилима не договорила, и Канаи поспешил перебить ее:

— У меня есть еще одна плохая новость.

— Какая же?

— Тетрадь.

— А что с ней? — встревоженно выпрямилась она.

Канаи обошел вокруг стола и сел рядом с Нилимой.

— Она была со мной вплоть до сегодняшнего утра, — сказал он. — Я вез ее обратно, но упал в воду, и тетрадь выскользнула у меня из рук.

Губы ее испуганно приоткрылись, когда она поняла, что произошло.

— Ты не представляешь, как я себя чувствую, — вздохнул он. — Я сделал бы что угодно, лишь бы спасти записи.

Нилима кивнула, приходя в себя.

— Я знаю. Не вини себя, — мягко проговорила она. — Но скажи, Канаи, ты ее прочел?

— Да.

— И о чем там? — пристально посмотрела она на Канаи.

— О многом. Об истории, поэзии, геологии — много о чем. Но в основном о Мориджапи. Все это он написал за один день и большую часть ночи. И, должно быть, закончил всего за несколько часов до нападения.

— То есть само нападение там не описано?

— Нет. К тому времени он отдал тетрадь Хорену, который в тот день рано утром уехал с Мориджапи, увозя Фокира. Это была невероятная удача: так мальчику удалось выжить.

— Чего я не понимаю, — задумчиво сказала Нилима, — так это как тетрадь оказалась в его кабинете.

— Это удивительная история. Хорен завернул тетрадь в полиэтилен с намерением отправить мне. Но она потерялась, а потом опять нашлась, совсем недавно. Хорен передал ее Мойне, которая подсунула тетрадь в кабинет.

Нилима молчала, задумавшись.

— Скажи, Канаи, Нирмол не написал, почему не оставил тетрадь мне?

— Не напрямую словами, — честно ответил Канаи. — Но, полагаю, он думал, что у тебя это не вызовет сочувствия.

— Сочувствия? — Нилима разгневанно вскочила и принялась расхаживать по комнате. — Канаи, дело не в том, что я лишена сочувствия. Просто мое сочувствие имеет определенное направление. Я не в состоянии разрешить все мировые проблемы. Для меня достаточно изменить к лучшему хотя бы немногое в одной маленькой деревне. И эта деревня для меня — Лусибари. Я отдала этому месту все что могла, и, да, после всех этих лет оно кое-чего достигло. Оно помогает людям, жизнь нескольких человек стала лучше. Но Нирмолу никогда этого не было достаточно. Ему нужно было все или ничего, и, конечно, в итоге он и получил — ничего.

— Кроме тетради, — поправил ее Канаи. — Ее он все же написал.

— И теперь она тоже пропала, — фыркнула Нилима.

— Нет, не целиком. Знаешь, многое осталось у меня в голове. И я постараюсь восстановить ее.

Нилима оперлась на спинку стула и посмотрела в глаза Канаи.

— А после того, как ты восстановишь его тетрадь, Канаи, — тихо спросила она, — ты запишешь и мою часть тоже?

Канаи не уловил смысла сразу:

— Не понимаю.

— Канаи, у мечтателей много тех, кто говорит за них. Но те, кто терпелив, те, кто пытается быть сильным, кто пытается созидать, — никто никогда не видит поэзии в их трудах, верно?

Канаи растрогала непосредственность тетушкиной просьбы.

— Да, — пообещал он. — Я знаю, что ты…

Внезапно обеденный стол задрожал, прервав Канаи. Где-то вдалеке послышался шум бурлящей воды, такой мощный, что заглушал даже рев урагана. Канаи подскочил к ставням, приник к щели между планками.

— Приливная волна, — сообщил он Нилиме. — Идет по каналу.

На них неслась стена воды. Сбоку, там, где ее разрезала дамба, в воздух взмывал огромный шлейф брызг. Остров заливало водой, как опрокинутое набок блюдце, по мере того как волна окружала его. Канаи и Нилима с ужасом наблюдали, как вода поднялась и продолжала подниматься, заливая лестницу, ведущую в квартиру Нилимы, как остановилась перед самой дверью.

— Вода не скоро отступит, земля погублена, да? — печально спросил Канаи.

— Да, но человеческие жизни важнее. — Нилима высунула голову наружу, чтобы посмотреть на больницу. На втором этаже на террасе выстроились люди — несмотря на ураганный ветер, они смотрели, как вода затапливает их участки.

— Только подумай о людях, которых спасло это убежище, — сказала Нилима. — И именно Нирмол убедил нас построить его. Если бы не его пристальный интерес к геологии и метеорологии, мы никогда об этом не подумали бы.

— Неужели?

— Да, — вздохнула Нилима. — Он убедил нас построить убежище — возможно, это самое важное, что он сделал в жизни. И сегодня ты видишь доказательство. Но скажи ты ему об этом, он бы только рассмеялся. Он сказал бы: «Это всего лишь социальная помощь — не революция».

Первым признаком приближения глаза урагана стало затишье. Шум полностью не прекратился, он лишь стал глуше, ветер почти улегся.

Пия открыла глаза и поразилась увиденному. Полная луна висела над ними, замыкая нечто похожее на вращающуюся дымоходную трубу, уходящую далеко в небеса. Лунный свет, просачиваясь сквозь эту крутящуюся трубу, освещал неподвижный центр бури.

Во все стороны от них расстилался тяжелый ковер из листвы. На поверхности воды почти ничего не было видно, привычная рябь, водовороты и течения скрылись под этим слоем зелени. А что касается самого острова, он очутился полностью под водой, и форму его можно было определить только по нескольким кронам деревьев, чьи верхушки еще виднелись над поверхностью. Эти деревья напоминали жалкие скелеты, ветви уцелели мало где, и едва ли хоть на одном дереве сохранился хотя бы листок. Многие были сломаны и превратились в расколотые обрубки стволов.

Белое облако спустилось с небес на остатки затопленного леса — стая белых птиц, которые были настолько измучены, что не замечали Пию и Фокира. Пия распустила узел на канате-сари и отодвинулась от ствола, чтобы вытянуть ноющие ноги и руки. Одна из птиц села так близко, что Пия смогла взять ее в ладони, птичка дрожала всем телом, Пия чувствовала, как бьется ее сердце. Птицы явно пытались удержаться в эпицентре урагана. Как далеко от своего дома они уже улетели? Пия не могла вообразить. Выпустив птицу, она привалилась спиной к дереву.

Фокир уже стоял, балансируя на ветке, и вытягивал поочередно ноги. Ей показалось, что он высматривает другую ветку, чтобы перебраться на нее. Но ничего подходящего не находилось: их дерево потеряло все ветви, кроме той единственной, на которой они сидели.

Фокир присел на корточки и коснулся ее колена, едва заметно кивнув в сторону густых зарослей вдали. Следуя за его взглядом, она увидела, как из воды выбирается тигр и прячется на дереве в дальней стороне острова. Он будто тоже, как и птицы, следовал за глазом урагана, отдыхая где удается. Зверь почуял их ровно в тот же момент, как они его заметили; хотя он был от них в нескольких сотнях метров. Пия видела, что это огромное животное, настолько крупное, что невероятно, как дерево выдерживает его вес. Тигр, не двигаясь, наблюдал за ними несколько минут, лишь хвост его слегка подергивался. Пия подумала, что если запустить пальцы в его шерсть, можно ощутить, как бьется его сердце.

Тигр, похоже, почувствовал возвращение бури — он быстро оглянулся и соскользнул с ветки. Они еще несколько минут видели, как в воде покачивается его голова, а затем лунный свет померк и рев ветра вновь заполонил весь мир.

Пия перекинула ноги через ветку и поспешно заняла прежнее положение. Они снова обмотали сари вокруг ствола, и Фокир затянул узел потуже. Они едва успели — налетел шквал. И снова понеслись обломки веток. Но что-то изменилось, и Пия не сразу заметила разницу. Ветер изменил направление. Если прежде ее защищал ствол дерева, теперь преградой осталось лишь тело Фокира. Может, поэтому он и искал ветку на другом дереве? Он с самого начала знал, что его тело станет для нее щитом, когда пройдет глаз урагана? Она пыталась вырваться из его объятий, поменяться с ним местами, чтобы самой прикрыть его. Но не сумела сдвинуть его с места, да и высвободиться ей не удавалось, стало даже сложнее из-за напора ветра. Тела их так плотно притиснулись друг к другу, что она ощущала каждый удар, обрушивавшийся на Фокира, а удары сыпались на его спину один за другим. Она чувствовала его скулы, они впечатались в ее лицо, будто буря подарила им то, чего не могла дать жизнь, — слила воедино, превратила в одно существо.

Когда едва ползущая «Мегха» преодолела две трети расстояния до Горджонтулы, вдали показалась лодка — первая за несколько часов.

День был ясный, свежий, прохладный, но безветренный. Хотя уровень воды неуклонно снижался после шторма, мангровые леса пока оставались затоплены. Поверхность воды покрывал колышущийся зеленый ковер, а лес — небольшая его часть, доступная взору, — был полностью лишен листвы, ободран до голых веток и стволов. Из-за наводнения берега каналов скрылись из виду, что еще больше затрудняло навигацию. Скорость «Мегха», отплывшей с рассветом, редко превышала черепашью.

Хорен первым разглядел суденышко. Без навеса оно выглядело настолько иначе, что ни Канаи, ни Мойна не опознали в нем лодку Фокира. Но Хорен строил эту лодку своими руками, и она служила ему много лет, прежде чем он передал ее в другие руки, он узнал с первого взгляда.

— Это лодка Фокира, — сказал он. — Я уверен. Ветром снесло навес, но лодка та самая.

— Кто в ней? — спросил Канаи, но Хорен никак не отреагировал.

Канаи с Мойной встали на носу «Мегха». Вода словно застыла, когда два судна медленно приближались друг к другу. Канаи наконец разглядел, что в лодке только один человек, невозможно было понять, кто это, мужчина или женщина, потому что фигура была покрыта грязью с головы до ног. Руки Мойны, как и его собственные, вцепились в борт, и Канаи увидел, что костяшки пальцев у нее побелели. Хотя они стояли бок о бок, между ними словно разверзлась пропасть, когда они вглядывались вдаль, пытаясь угадать, кого везет к ним эта лодка.

— Это она, — произнесла наконец Мойна шепотом, который стремительно перерос в плач. — Я вижу. Его там нет. — Сжав кулаки, она принялась молотить по голове своими супружескими браслетами. Один из них сломался, расцарапав висок до крови.

Канаи схватил Мойну за запястья.

— Мойна, постой! — взмолился он. — Давай подождем и узнаем…

Она замерла, и они вновь устремили взгляды на лодку, загипнотизированные ее приближением.

— Его там нет! Нет!

Ноги у Мойны подкосились, и она осела на палубу. Начался настоящий хаос, Хорен выскочил из рубки, заорал Ногену, чтобы тот заглушил мотор. Хорен и Канаи вдвоем подхватили Мойну, отнесли ее в каюту и уложили на койку.

Когда Канаи снова вышел на палубу, Пия уже пришвартовала лодку к борту «Мегха». Она неуверенно стояла, сжимая в руках GPS-монитор, которым пользовалась, чтобы найти дорогу. Канаи протянул ей руку. Никто не сказал ни слова, но едва Пия ступила на палубу «Мегха», лицо ее исказила гримаса. Казалось, она вот-вот упадет, Канаи обнял ее, и она уткнулась ему в грудь.

— Фокир? — тихонько спросил Канаи.

— Он не выжил, — едва слышно прошептала она.

Это произошло в последний час бури, рассказала Пия. Его ударило чем-то очень большим и очень тяжелым — вырванным с корнем пнем, ударило настолько сильно, что ее вдавило в ствол дерева, на котором они сидели. Сари удержало их на стволе, даже когда он умирал. Губы его были вплотную к ее уху, поэтому она смогла расслышать его. Он повторял имена Мойны и Тутула, пока дыхание его не затихло. Она оставила тело на дереве, чтобы уберечь от зверей, привязала его к стволу сари Мойны. Им нужно вернуться на Горджонтулу и забрать его.

Они доставили тело в Лусибари, кремация состоялась в тот же вечер.

Жертв на острове было очень мало: раннее предупреждение позволило тем, кто подвергался наибольшему риску, укрыться в больнице. Весть о гибели Фокира распространилась мгновенно, на кремацию собрался весь остров.

Всю ночь и последующие дни Пия оставалась рядом с Мойной, в ее комнате, где собрались скорбящие. Одна из женщин принесла воды, чтобы Пия могла помыться, другая одолжила сари и помогла надеть его. На полу расстелили циновки, и когда Пия села на одну из них, рядом возник Тутул. Он положил ей на колени пару бананов и сел рядом, взял за руку и замер. Она обняла мальчика и крепко прижала к себе. Пия снова и снова вспоминала тот момент, когда бревно врезалось в беззащитную спину Фокира, вспоминала, как вжимался ей в плечо его колючий подбородок, вспоминала, как его губы касались ее уха, как по их движению она поняла, что он произносит имена жены и сына.

Она вспоминала обещания, которые дала ему в тишине своего сердца, и как в те последние мгновения, когда ветер и дождь бушевали вокруг, она не могла сделать для него ничего, кроме как поднести бутылку с водой к его губам. Она вспомнила, как пыталась найти слова, чтобы напомнить ему, как сильно он любим, — и снова, как часто бывало прежде, он, кажется, понял ее, даже без слов.

Спустя месяц Нилима сидела за столом, когда из больницы прибежала медсестра сообщить, что видела, как «Пия-диди» сошла с парома, и сейчас она направляется к зданию фонда.

Нилима не смогла скрыть изумления:

— Пия? Ученая? Ты уверена?

— Да, Машима, это она. Никаких сомнений.

Нилима откинулась на спинку стула, она молчала, пытаясь осмыслить услышанное.

Прошло две недели, как она попрощалась с Пией, и, по правде говоря, не рассчитывала когда-либо увидеть ее снова. Некоторое время после бури девушка оставалась в Лусибари, и ее присутствие в хостеле странным образом угнетало — она превратилась в призрак, замкнутый, неразговорчивый, с непроницаемым лицом. Нилима не знала, как вести себя с ней, но, к счастью, Пия за это время сблизилась с Мойной. Нилима несколько раз встречала их в хостеле и окрестностях, они молча сидели бок о бок. Порой Нилима даже путала их. Потеряв всю свою одежду, Пия волей-неволей вынуждена была носить сари — яркие красные, желтые и зеленые: Мойна отдала ей свои наряды, которые сама больше не надевала. Более того, следуя обычаю, Мойна остригла волосы, и теперь они были такими же короткими, как у Пии. Но на этом сходство заканчивалось. Что касается поведения и выражения лица, контраст между двумя женщинами был невероятным. Горе Мойны было написано на ее лице, сквозило в покрасневших от слез глазах, тогда как лицо Пии хранило бесстрастность.

— Пия переживает шок, — объяснял Канаи Нилиме незадолго до своего отъезда. — Что неудивительно. Можешь представить, каково ей было сидеть в последние часы бури, укрываясь за безжизненным телом Фокира? Даже если отбросить ужасы воспоминаний — представь себе чувство вины, ответственности.

— Я все это понимаю, Канаи, — сказала тогда Нилима. — Но именно поэтому я думаю, что ей легче было бы прийти в себя, окажись она в каком-нибудь привычном месте. Ты не думаешь, что ей пора вернуться в Америку? Или она могла бы поехать к родственникам в Колкату?

— Я ей предлагал. Даже предлагал организовать билет в Штаты. Но, кажется, она меня даже не услышала. Полагаю, сейчас ее больше всего волнует судьба Мойны и Тутула. Ей нужно, чтобы ее на некоторое время оставили в покое, дали возможность все обдумать.

— Значит, ты просто уедешь и оставишь ее здесь? — Тревога явственно прозвучала в вопросе Нилимы. — Чтобы я с этим разбиралась?

— Не думаю, что она доставит тебе проблемы. На самом деле я уверен, что никаких проблем не будет. Ей просто нужно время, чтобы прийти в себя. Мое присутствие тут ничем не поможет — подозреваю, ровно наоборот.

У Нилимы не осталось больше доводов, чтобы задержать отъезд племянника.

— Конечно, Канаи, я понимаю, как ты занят…

Канаи обнял тетушку, прижал к себе.

— Не беспокойся. Все будет хорошо. Я скоро вернусь. Вот увидишь.

Она рассеянно пожала плечами.

— Ну, ты знаешь, тут тебе всегда рады.

Канаи уехал на следующий день — через неделю после циклона, — а несколько дней спустя Пия пришла к Нилиме сообщить, что тоже уезжает.

— Да, моя дорогая, конечно. Я понимаю. — Нилима изо всех сил старалась говорить спокойным голосом, чтобы не выдать своего облегчения. Последние дни она размышляла, не вызовет ли присутствие Пии на Лусибари осложнений с властями. Есть ли у нее виза? Имеются ли необходимые разрешения? Нилима не знала и не решалась расспрашивать. — Вы через многое прошли, — продолжала она участливо. — Вам нужно дать себе время восстановиться.

— Но я скоро вернусь, — вдруг сказала Пия.

И Нилима ответила с искренней доброжелательностью:

— Да, дорогая моя, конечно, вернетесь.

Прощальные слова Пии не казались необычными, Нилима много раз слышала их раньше, из уст многих иностранных гостей, имевших добрые намерения. И никого из них с тех пор ни разу не видели и не слышали, так что Нилима не без оснований предполагала, что и с Пией случится то же самое. Но теперь она здесь, как и обещала.

Стук в дверь раздался прежде, чем Нилима успела подготовиться. Она не смогла придумать ничего, кроме как:

— Пия! Вы вернулись!

— Да, — спокойно ответила Пия. — А вы думали, что не вернусь?

Разумеется, именно это Нилима и думала, поэтому поспешила сменить тему:

— Так расскажите же, Пия, куда вы ездили?

Девушка прикупила новую одежду, заметила Нилима, на ней, как и раньше, была белая рубашка и хлопковые брюки.

— Я ездила в Колкату. Жила у тети и много времени провела в интернете. Вы будете рады узнать, что отклик оказался грандиозным.

— Отклик? На что?

— Я разослала письма с рассказом о том, что случилось во время циклона и как погиб Фокир. Мои друзья и коллеги присоединилсь ко мне и тоже разослали письма — чтобы собрать денег для Мойны и Тутула. Отклик оказался лучше, чем мы рассчитывали. Денег не так много, как мне хотелось бы, но все же кое-что: они смогут купить дом и, возможно, оплатить колледж для Тутула.

— Вот как? — воскликнула Нилима, приподнимаясь. — Я рада это слышать, очень рада. Уверена, Мойна тоже обрадуется.

— Но это еще не все.

— Что же еще вы задумали? — приподняла бровь Нилима.

— Я написала доклад о моих наблюдениях за дельфинами в этом районе. Конечно, очень субъективный и неполный, поскольку я потеряла все данные, но он вызвал большой интерес. Мне поступило несколько предложений о финансировании от природоохранных и экологических сообществ. Но я не хотела бы продолжать эту работу, не поговорив сначала с вами.

— Со мной? — изумленно воскликнула Нилима. — Но что я понимаю в таких вопросах?

— Вы много знаете о людях, которые живут здесь. А я не хочу заниматься работой, которая возлагает бремя охраны природы на тех, кто меньше всего может себе это позволить. Если бы я затевала здесь проект, я хотела бы, чтобы он развивался под эгидой Фонда Бадабон и чтобы местные рыбаки принимали в нем участие. И фонду это тоже будет выгодно. Мы разделим финансирование.

При упоминании финансирования Нилима, неизменно прагматичная, сосредоточилась.

— Что ж, это определенно стоит обдумать. — Она чуть прикусила губу. — Но вы оценивали практические аспекты дела? К примеру, где вы будете жить?

Пия кивнула:

— На этот счет у меня тоже есть идея. Хочу обсудить ее с вами, чтобы услышать ваше мнение.

— Продолжайте.

— Я подумала, если вы не против, что могла бы арендовать верхний этаж этого дома — иными словами, хостел. Я могла бы там устроиться со своими компьютерами и небольшим офисом. Офис нужен, чтобы контролировать финансовые вопросы.

Нилима снисходительно улыбнулась. Имея долгий опыт административной работы, она точно знала, что Пия не представляет, во что ввязывается.

— Но, Пия, — ласково проговорила она, — чтобы начать такое масштабное предприятие, вам нужен штат, нужны помощники. Вы не справитесь в одиночку.

— Да, я понимаю. Это я тоже обдумала. Моя идея заключается в том, что этой частью работы будет заниматься Мойна — на полставки, разумеется, когда она не дежурит в больнице. Это дало бы ей дополнительный доход, и, уверена, она отлично справится. И для меня это тоже было бы удобно. Она могла бы немного научить меня бангла в обмен на обучение английскому.

Нилима нахмурилась, пытаясь предугадать возможные препятствия планам Пии.

— Но, Пия, а как же визы, разрешения и прочее? Вы же иностранка, помните? Я не знаю, законно ли для вас оставаться здесь продолжительное время.

Но и это не могло сбить Пию.

— Я поговорила со своим дядей. Он сказал, что я имею право на документ, позволяющий находиться здесь неограниченное время, — что-то насчет человека индийского происхождения. А что касается разрешения на проведение исследований, он сказал, что если Фонд Бадабон готов поддержать мою работу, то об остальном он позаботится. Он знает несколько экологических организаций в Нью-Дели, которые связаны с правительством.

— Боже мой! Вы действительно все продумали, — рассмеялась Нилима. — Полагаю, у вас есть даже название для этого проекта? — Нилима отчасти шутила, но тут же поняла, что для девушки это совсем не шутка. — Так у вас и в самом деле есть название? Уже?

— Я думала, что мы могли бы назвать его в честь Фокира, потому что именно его данные будут иметь решающее значение для проекта.

— Его данные? — изумленно вытаращила глаза Нилима. — Но я думала, вы потеряли все данные во время урагана.

— Не все! У меня сохранилось вот это. — Она достала из кармана портативный монитор и показала Нилиме: — Видите, он подключен к спутникам GPS. В день урагана он лежал у меня в кармане. Это единственный предмет снаряжения, который уцелел. — Экран замерцал, Пия нажала клавишу доступа к памяти. — Все маршруты, которые показал мне Фокир, хранятся здесь. Смотрите. — Она показала на извилистую линию, возникшую на экране. — Это маршрут, которым мы следовали за день до бури. Фокир заводил лодку в каждую протоку и каждый залив, где он когда-либо видел дельфинов. Только одна эта карта представляет собой десятилетия работы и тонны знаний. Она станет основой моего собственного проекта. Поэтому я думаю, что он должен быть назван в его честь.

— Господи боже! — выдохнула Нилима. Взгляд ее скользнул к небу, видному в окне. — То есть вы хотите сказать, что там все сохранилось?

— Именно так.

Нилима молчала, думая о чуде Фокира и его лодки, о том, как их странствия оказались записаны и сохранены где-то среди звезд. А потом она потянулась к Пие и крепко сжала ее руку:

— Ты права, девочка. Было бы прекрасно оставить памятник Фокиру, на земле и на небесах. Что касается деталей, тебе придется дать мне немного времени, чтобы как следует все обдумать. — Со вздохом она поднялась на ноги: — А сейчас, моя дорогая, мне больше всего нужна чашка чая. Составишь компанию?

— Да, конечно. Спасибо.

Нилима прошла в кухню, налила в чайник воды из-под фильтра.

— А как там Канаи? — поинтересовалась Пия. — Были новости от него?

Нилима зажгла горелку и поставила на место рассекатель.

— Да, на днях получила от него письмо.

— И как он?

— О, дорогая! — усмехнулась Нилима. — Канаи был почти так же занят, как ты.

— Вот как? И чем же он занимается?

— Дай-ка подумать. — Нилима достала заварной чайник. — С чего бы начать? Самое главное, он реорганизовал свою компанию, чтобы взять отпуск. Хочет некоторое время пожить в Колкате.

— Неужели? — удивилась Пия. — И что он собирается там делать?

— Точно не знаю. — Нилима насыпала в чайник листьев дарджилинга. — Он говорил, что собирается записать историю тетради Нирмола — как она попала к нему в руки, что он там прочел и как потерял ее. Но что он имел в виду, можешь спросить у него сама. Он будет здесь через день-другой.

— Так скоро?

Нилима утвердительно кивнула. Крышка чайника начала дребезжать, и она сняла его с плиты. Наливая кипяток в заварной чайник, она сказала:

— Надеюсь, ты не будешь против, если Канаи поживет наверху, пока он здесь, — в гостевых комнатах?

— Нет, — улыбнулась Пия. — Вовсе нет. Вообще-то хорошо, что мы оба с ним будем дома.

Слово, выбранное Пией, настолько поразило Нилиму, что она выронила ложку, которой размешивала чай.

— Я правильно услышала? — удивленно уставилась она на Пию. — Ты сказала «дома»?

Пия выпалила это слово не раздумывая, но сейчас, анализируя, сосредоточенно нахмурилась.

— Знаете, Нилима, — задумчиво проговорила она, — для меня дом там, где есть Orcaella, так что не вижу причин, почему ему не быть здесь.

Глаза Нилимы широко распахнулись, и она расхохоталась:

— Видишь, Пия, вот в этом и разница между нами. Для меня дом там, где я могу заварить хороший чай.

Первый том трилогии, в центре которой сплетение историй самых разных людей. Всех их судьба сведет на шхуне «Ибис», на которой они отправятся в неведомую жизнь. Обанкротившийся и потерявший все, включая честь, индийский раджа; юная и беззаботная француженка-сирота; сбежавшая от обряда сожжения индийская вдова; матрос-американец, неожиданно для себя ставший помощником капитана; апологет новой религии… Всем им предстоит пройти через приключения, полные опасностей, испытаний и потрясений, прежде чем они решатся подняться на борт «Ибиса». Всех их манит свобода от прежних уз, тягот и несчастий.

Второй том трилогии. В сентябре 1838 года в Индийском океане шхуна «Ибис», перевозившая заключенных и наемных рабочих из Калькутты на Маврикий, попала в самый центр мощного шторма. Роман следует за судьбами людей, угодивших в бурю. Некоторых из них шторм и судьба забросили в китайский Кантон, где сосредоточена торговля с иностранцами. Несмотря на усилия китайского императора остановить торговлю опиумом, корабли европейцев, курсирующие между Индией и Китаем, по-прежнему доставляют зелье. Центральные фигуры во второй книге — богатый опиумный торговец-парс из Бомбея; бывший индийский раджа, ставший писарем в торговой миссии; юная француженка-сирота.

Финальная часть трилогии. 1839 год, напряженность между Китаем и Британией стремительно нарастает. Теряя огромные доходы, британские колониалисты начинают войну. К китайскому Кантону стягивается британско-индийская армада. В числе прочих судов и шхуна «Ибис», с которой так или иначе связаны судьбы всех героев. Среди них сипай Кесри Сингх, возглавляющий отряд индийских солдат; молодой моряк Захарий Рейд, мечтающий о богатстве и славе; Ширин Моди, вдова купца-парса, направляющаяся в Китай, чтобы вернуть потерянное богатство мужа; юная француженка Полетт… Заключительная книга трилогии расскажет, что случилось с героями «Макового моря» и «Дымной реки». В 2015 году роман «Огненный поток» стал лауреатом Crossword Book Award, самой авторитетной литературной премии Индии.

Семейная сага длиною в век, охватывающая столетие и огромную территорию — от Малайзии до Индии. История мальчика-сироты Раджкумара, оказавшегося в бирманском Мандалае, и девочки Долли, служанки при королеве Бирмы. Они встретятся однажды в Стеклянном дворце, любимой комнате королевы, где та будет искать спасения во время прихода британской армии в 1885 году. Их судьбы окажутся напрямую связаны с судьбой Индии, Бирмы и Малайи. Бедные и богатые, короли и безродные сироты, плантаторы и революционеры, военные и студенты — кого только нет в этом динамичном романе.

Очень редкий по нынешним временам роман идей и роман-идея. Это роман об эпохе Кали-юга, о последних днях и катастрофе, которая надвигается на мир. Но упадку и разору можно противостоять. Торговец редкими книгами Дин привык к тихой жизни, но однажды он вынужден отправиться в необычное путешествие, из Нью-Йорка в Индию, а затем в Венецию по запутанному маршруту — через воспоминания и опыт тех, кого он встречает на своем пути. Пия, американка бенгальского происхождения; Типу, предприимчивый не по годам парень; итальянка Чинта, которая даст недостающее звено в таинственной истории. Отчасти роман-приключение, отчасти детектив, отчасти роман о постижении себя.