Господи. А ведь я не хотела идти на этот чёртов корпоратив. И платье это на мне дурацкое.

Зря я поддалась на уговоры Ритки. В нём я похожа на батон «Вязанки». Розовое, блестящее,

совсем не для моих телес.

Я знала, я была уверена, что этот адский бал ничего хорошего мне не принесёт. Я знала…

— Понка, ты? — насмешливый мужской взгляд ощупывает моё тело, словно сканирует. Чёрт, зачем

я оставила палантин в гардеробе? Чувствую себя голой. Я так надеялась, что этой встречи

никогда не случится. Я… — Выглядишь бомбезно. Платье вообще огонь. На базаре купила? Или

Томка твоя чокнутая сшила?

— Какого лешего ты тут делаешь? — я сиплю так глупо, что сама себя ненавижу. Смотрю на

мужчину из прошлого и не могу шелохнуться. Ноги приросли к полу, прямо к проклятым туфлям на

шпильке, в которых я и ходить-то не умею. Похожа в них на шагающий башенный кран, только

такой… погнутый и распухший, как после взрыва.

Он не изменился совсем. Только возмужал: плечи шире стали и глаза злые. И смотрит он на

меня с насмешкой. Словно это не он выкинул меня из своей жизни, а я от него сбежала.

— Понка, ты как была грубиянкой, так ею и осталась, — кривит губы Игорь Даров. Чёртовы

губы. Провалиться бы под землю. — Встречный вопрос: ты тут какими судьбами? Неужели решила

по местам боевой славы прошвырнуться? Я думал, ты уехала со своим сердешным другом в розовые

дали. И что, муж отпустил? — теперь его глаза похожи на ледяные осколки, способные пронзить

любое сердце.

— Не смей меня называть этой проклятой утиной кличкой, — у меня в голове рвутся петарды.

Взрываются с грохотом… или это так сердце колотится, что глушит все звуки вокруг? Я ненавижу

его. Я его презираю. Я шесть лет представляла себе эту встречу. А он снова на коне. А я,

соответственно, под… И всё летит псам под хвост: все мои мечты о том, что я буду ледяной и

прекрасной, а он — униженным и оскорблённым. Я снова я — толстая, растерянная и… Я хочу

сбежать, хотя ни в чём не виновата перед этим самоуверенным носорогом, который выкинул меня

из своей жизни как ненужную игрушку. И не только меня…

— Понял. Нет, значит, мужа. А что так? Он тебя бросил? Или не женился? Что ж, закономерный

итог. Ты меня предала — он тебя… Мужики не любят дешёвых шалав. Ну, если на разок только.

— Что ты несёшь? — я задыхаюсь от наглости этого самодовольного гада. Это ведь он мне

изменил. Это я его застала с другой бабой. Он её целовал, ласкал и смотрел на меня, как

сейчас — со злой насмешкой. Смотрел, как я убегала вся в слезах. — Уйди с дороги и больше

никогда не попадайся мне на глаза. Слышишь? Никогда. Проваливай.

— Не могу, куколка. Я сегодня свадебный генерал на этой вакханалии. А вот ты что тут

делаешь — надо разобраться.

— Я тут работаю, — выдыхаю я.

Этого не может быть. Это не может быть правдой. Чёртов адский бал сегодня устроен в честь

нового хозяина нашего отеля. Это же не… Невозможно. Только не это.

Даров скалится, как волк. Я пропала. Он уволит меня. И мы с Ванюшкой… Ванюшка. Боже мой.

Надо бежать, уносить ноги, прятать сына. Только вот если я останусь без этой работы, нам

будет не на что не то что бежать — жить.

— Вот это поворот, Понка. И что же, ты администратор? Или, может, старшая смены?

Я горничная. Простая горничная. И сейчас мне хочется сдохнуть. Но нельзя. У меня есть сын.

Мой мальчик. Только мой. Чёрт, страшно как. А если Даров узнает…

— Пусти, — всхлипнув, отталкиваю мучителя.

Мне хочется просто сбежать. Он ведь уедет. Эта гостиница досталась ему, по слухам, за

долги. Он уедет, точно. Его бизнес весь в столице. Я вообще не понимаю, зачем он припёрся.

Не знакомиться же с персоналом занюханного отеля? Зачем?

— Ты очумела? — удивлённый вскрик Игоря меня отрезвляет.

Я смотрю, как он, взмахнув руками, заваливается на стол, заставленный бокалами.

— Дура чёртова!

Рык, почти звериный, придаёт мне ускорения. Срываюсь с места, как спринтер. Слышу звук

бьющегося стекла за своей спиной. Ну, теперь точно кранты. Я безработная мать-одиночка.

Зашибись сходила расслабиться.

Вылетаю из зала, не разбирая дороги. Каблуки стучат по мраморному полу слишком громко,

будто взрывается под моими ногами земля. Сердце колотится где-то в горле, мешает дышать.

Люди оборачиваются, кто-то возмущённо цыкает, кто-то смеётся, но мне всё равно. Мне сейчас

вообще на всё плевать.

Сворачиваю за угол, почти врезаюсь в официанта с подносом. Бокалы звякают, он матерится

сквозь зубы, а я уже бегу дальше. В гардероб. Мне нужен мой палантин. Мне нужно что-то, за

что можно спрятаться. Хоть на секунду.

Руки дрожат так, что я не сразу попадаю номерком в ладонь гардеробщицы. Она смотрит на меня

внимательно, с жалостью. Наверное, у меня сейчас лицо как у сумасшедшей.

— Даш, тебе плохо? — осторожно спрашивает она. Слишком участливо.

Даже она меня жалеет. Тётя Женя, у которой в жизни нет ничего, кроме трёх кошек, жалеет

меня. Наверняка уже кто-то ей рассказал, что я уронила нового хозяина нашей богадельни.

Слухи в нашем отеле разлетаются молниеносно.

— Нет, — выдыхаю я. — Всё нормально. Просто устала. Домой пора. Поздно уже.

Ложь выходит жалкой. Как и я сама.

— Ну да, поздно, — хмыкает тётя Женя, бросив взгляд на часы, висящие на стене. Они

показывают восемь часов вечера. — Даш, всё будет хорошо. На, вот тебе. Я пекла.

Сует мне в руки пакет, пахнущий сдобой. Я ужасно хочу проглотить всё, что бы там ни лежало.

Стресс я всегда заедаю, поэтому такая… такая толстая.

Господи. Ну за что?

ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

Даша— Утропередкорпоративом

Утро было бы прекрасным, если бы не…

Так у меня начинается каждый новый день. День сурка.

Будильник, мытьё кошачьих мисок под голодный вой Маруськи, завтрак Ванюшке, подъём

заспанного мальчишки из кровати. Снова спал с хоккейной клюшкой в обнимку. Снова всё

постельное бельё, украшенное логотипами хоккейных команд, в зацепках. Ну нет у меня денег на

дорогой спортивный инвентарь.

— Ванюш, пора вставать, — треплю сына по курчавой головке. — Снова опоздаем в сад.

Валентина Петровна будет опять недовольна.

— Ну, мам, у меня болит живот, — пыхтит моё счастье. Ничего у него, конечно же, не болит.

Хотя я миллион раз попадалась на уловку маленького симулянта, детям же нельзя не верить. — И

нога, — снова канючит мой сын, видя, что вредная мать не ведётся. — Не хочу в сад. Там

Петька Зайцев снова будет обзываться. И он сказал, что ты меня не запишешь в хоккейную

секцию, потому что мы бедные, и папы у нас нет.

Улыбаюсь через силу, пытаясь проглотить вставший в горле противный колючий ком. Нет у нас

папы, на которого Ванька так похож. Нет и не надо. Из предателей получаются плохие отцы.

— Дурак он. Мой папа — герой. Правда же, мам? Он же герой. И он крутой. Был… — Ванька

гладит меня ладошкой по руке, а я сижу, как пыльным мешком пришибленная. Ну да, я дура. Я

обманываю собственного сына. А что я должна ему сказать? Что его отец — обычный мерзавец и

трус? Что?

— Конечно, милый, — выдавливаю, всё-таки проглотив чертов ком. — И на секцию запишемся.

Сразу, как только тебе шесть исполнится, как тренер сказал. Ты станешь лучшим в мире

хоккеистом, — чащу, чтобы сойти с этой скользкой и ужасной темы. — Но спортсмены никогда не

отлынивают от своих обязанностей. И в садик они ходят, точно. И живут по режиму. Они

целеустремлённые и сильные.

— Как папа, да? — блестят глазенки Ваньки.

Да, как папа, черт. Вот уж не думала, что любовь к хоккею может передаваться на

генетическом уровне. Герой не моего романа был звездой укатка. А я… Господи, ну о чём я

думала тогда. Даров — мажор, звезда и ослепительный парень. А я… Понка в лосинах, которые

трещали по швам. Сама виновата. Во всём виновата я. Только расплачивается за это мой сын. И

это мерзко и противно. И я снова вру ему, говоря, что спортсмены — вот такие небожители. И

злюсь на себя.

Мерзкое утро. Значит, и денёк будет ещё тот. И корпоратив — это ещё гадский.

— Милый, пора. Чисти зубы и завтракать. В саду на завтрак мы уже почти опоздали, — я не

отвечаю на вопрос сына. Просто не могу. Нет сил говорить, что его отец весь из себя такой

альпинист, который, спасая женщину, свалился в пропасть. Не могу. До тошноты.

— Шоколадные шарики?

— Нет, омлет, каша чемпионов и какао, — вздыхаю. Конец месяца, какие шарики? До зарплаты

неделя. Премии меня в этом месяце лишили за разбитый графин, который даже не я расколола.

Эх, жизнь — жестянка.

— Ну хоть в сад-то ты меня отвезёшь, — супится Ванька, натягивая носочки. И тут прокол. И

тут я его подведу.

— Тома. Ваня, ну правда, у меня первая смена сегодня. И вечером есть дела. Ну, не сердись.

Побудешь с тётей Томой. А в субботу сходим на хоккей.

— Честно? — глазенки Ванюшки распахиваются. У него глаза отца. Он — крошечная копия Игоря

Дарова. Человека, который меня уничтожил.

Истеричный звонок в дверь меня встряхивает. Так может звонить только один человек на

планете. И если ей не открыть «вотпрямщас», то Томка вынесет железную дверь.

— Бубу-бобе-боме, бо, буба, — высовывается из ванной Ванятка. У него изо рта торчит щётка,

подбородок весь в пасте.

— Обязательно скажу, — хмыкаю я.

Дверь распахивается, словно порывом ураганного ветра. Я едва успеваю отскочить.

— Девки… — Томка замолкает, потому что в прихожей появляется Ванятка. — Ну, короче. Это… Я

гармошку приволок, — хихикает моя лучшая подруга, почти сестра. Это она не дала мне

свалиться в пропасть отчаяния и наделать ошибок. — Точнее, платье. Ты будешь неотразима, зуб

даю.

Я смотрю на футляр в руке Томы, расшитый пайетками, и уже понимаю, что меня ждёт нечто

ужасн-шикарное. Чересчур для меня.

— Пойдёшь и порвёшь там всех. И потребуешь повышение уже наконец у этой выдры начальницы.

При новом бугре она не посмеет тебе отказать. Ты лучшая, ты мать-одиночка, и ты просто

обязана стать старшей смены. Правильно я говорю, Ванька? — поворачивается Томка к моему

сыну, который умыт, причесан и румян. Стоит рядом и улыбается от уха до уха.

— Правильно, тётя Том. Мама лучше всех. Иначе бы папа в неё не влюбился. Герои же женятся

только на лучших.

— Иди собирайся, герой? — хмыкает Томка. — А то ваша Валентина Петровна нас с тобой

превратит в сушёных Бармалеев.

— Сегодня опять? — спрашиваю, когда Ванька исчезает в детской. — Ты бы, что ли, уже

перестала ему врать про геройство его папашки-козла. Полярник хренов, чтоб ему в валенки…

— Тома, — вздыхаю я устало, с трудом сдерживая смех.

— Чего, Тома? Тома. Сто лет уже, Тома! Мальчишке голову заси… В общем, забиваешь. А потом

он вырастет и тебе не скажет спасибо. А если в папане его взыграют чувства…

— Он не знает о Ваньке, — испуганно шепчу я. — И не узнает никогда. Слышишь?

— Я-то слышу. А вот ты себя слышишь? Шила в мешке не утаишь. Доброхотов вокруг как г…

— Тома.

— Эх. Ладно. Делай как знаешь. Но вечером хоть блистай. А то, может, тот ферзь, который

вашу гостишку отжал, как увезёт в райские кущи.

— Господи, Тома, что ты несёшь? — прерываю я слишком оптимистичный поток Томкиного

словоблудия. — Хоть бы не поувольнял всех к чертовой бабушке. Знаешь же, новая метла

по-новому метёт.

Я и вправду боюсь потерять эту дурацкую работу.

ГЛАВА 2

ГЛАВА 2

ИгорьДаров(вечернаканунекорпоратива)

Я не знаю, зачем я приехал в этот чертов город. Зачем гостиницу эту приобрел — нет

объяснения.

Ведь бежал отсюда не оглядываясь, как черт от ладана. Ненавидел все эти годы все, что

связано с этим проклятым местом.

Смотрю в окно на проплывающие перед моим взглядом знакомые пейзажи. У меня сейчас только

одно желание: приказать водиле развернуть тачку, вернуться в аэропорт, купить билет и

свалить отсюда снова, и теперь уже точно навсегда.

— Город у нас красивый. Вечером особенно, — подает голос шофер. О, нет, только не это.

Ненавижу болтливую обслугу. Нужно записать себе: уволить болтуна, нанять профессионала.

Формат отеля сменится на люкс, и гостям не нужен будет этот колхозный шик и задушевные

разговоры с челядью. — И люди хорошие.

Отворачиваюсь к окну. Люди хорошие. Бабы только твари и предательницы. Точнее одна баба.

Из-за которой я и уехал отсюда. Надеюсь, этой дуры тут давно нет. Это же невозможно спустя

семь лет.

— Ресторан вот тут хороший, — ввинчивается в мозг голос надоедливого мужика. Сжимаю зубы до

хруста. Шикарный ресторан, это точно. Именно тут Дашка меня и сделала рогатым. А я ведь шел

к ней с кольцом в кармане, дурак наивный. Цветы еще купил, как порядочной. Жизнь хотел

прожить с этой дрянью. Слава богу, глаза открылись раньше. Хорошо. Кем бы я стал, останься

тут с дешевкой, которая при первой возможности прыгнула на рыбку покруче? — А вот и наша

гостиница.

Я молча выбираюсь из машины. Нужно будет купить пару авто представительского класса. Сто

лет не ездил на таких рыдванах. Убогие все. Все вокруг просто отвратительное, до оскомины.

Хотя...

— Заждались, Игорь Владимирович, — бросается мне навстречу ослепительная баба. Райская

птичка. Грудь искусственная, туго обтянута белой тканью полупрозрачной блузы. Юбка-карандаш

настолько в облипку, что кажется, вот-вот треснет по швам. Ноги длинные, подчеркнуты

головокружительными шпильками. Блондиночка, скорее всего ужасная стерва. Но улыбка... — Я

Светлана — управляющая этого отеля.

Я уже понял, судя по бейджу в золотой окантовке, приколотому к ее головокружительной груди.

А еще я понял, что управляющей она стала не за трудовые заслуги и моральные качества, судя

по посылу и острому язычку, которым она пробежалась по надутым губкам.

— Люкс, ужин и меня не беспокоить, — ухмыляюсь я. С личика красотки сползает радость. Она

что, думала, что я ее в первый же вечер повышу? Смешно. Красиво, но дешево я не приемлю. —

Предупредите персонал. И учтите, я редко бываю милым, когда мои приказы не выполняются.

— Хорошо, я предупрежу горничных, — скалится Светлана. Может, все-таки расслабиться с ней,

отступить от правила «не гадить на рабочем месте»? Этот проклятый город будит во мне

придурка. Мерзко. — А на завтра у нас запланирован небольшой сабантуй. Обслуга хочет

познакомиться с новым шефом, ну и...

— Вы серьезно? — приподнимаю бровь. Нет, это точно колхоз «Светлый путь». Гулянка с

челядью. Дальше уже падать некуда.

— У нас хороший коллектив. Есть правда некоторые экземпляры... Но в целом люди у нас

хорошие.

— Это я уже слышал. Водитель сообщил. Кстати, его рассчитайте. Человек, не умеющий молчать,

непрофессионален. Ужин, — напоминаю я красотке, которая сейчас смотрит на меня совсем без

вожделения. Ей явно не нравится мой посыл. А и плевать. — Выполняйте. Ну...

— Но водитель мой дядя, — щурит очи управляющая. Похоже, она сейчас на злую кошку.

— И? Выполняйте. Или я вас растрахаю до старшей смены.

— Прикажу Дарье принести вам ужин.

— Найди бабу с другим именем. Ненавижу имя Дарья, — морщусь я. Улыбка на личике Светланы

становится змеиной.

Иду к лифту, чувствуя спиной взгляд управляющей. Господи, ну зачем мне этот сарай с

призраками, на которых похожи испуганные служащие?

Я сюда вернулся для чего? Ответ на поверхности. Я хочу освободиться от прошлого, усиленно

возвращаясь в него. Так мне посоветовал мой психолог. Только вот выглядят мои потуги

бессмысленными и скрипучими. Кому я что доказываю? Дашке, которой на меня плевать. Она уже

думает обо мне забыла. Наверняка замужем, наверняка мать, наверняка живет припеваючи с

придурком-папиком.

Дашка-чебурашка. Толстая, неуклюжая, конопатая. Я встречаться-то с ней начал из жалости.

Пожалел волк кобылу, только она от него оставила один хвост.

Выдыхаю, трясу башкой как конь. Лифт скрипит, как телега несмазанная. Ключ в руке

допотопный. И еще корпоратив этот. Я могу послать всех к черту, но от чего-то

сверхъестественно хочу на это идиотское мероприятие. Чтобы отвлечься что ли? Хрен его знает.

А потом все-таки затащить в люкс Светлану со всеми вытекающими.

— Охренеть, — хмыкаю, рассматривая «люкс». Свет лучше бы не включал. Вот это я себе нажил

головняков. Ради того, чтобы совсем не прыснуть флягой, по совету психолога. Надо его будет

сюда привезти и заставить пожить. Ему самому психолог понадобится. А мне прямой путь после

шика такого к психиатру. Красные стены, бордовые портьеры, кровать в форме сердца. Какая-то

странная кушетка непонятного предназначения, выгнутая вся, словно под воздействием

тунгусского метеорита. Будуар для плотских утех в дешевом борделе выглядит наверняка

скромнее. В голову запускает щупальца адская мигрень.

— Всего один день, — напоминаю я себе. — Только один. Завтра я как-нибудь переживу адский

бал, а потом возьму отпуск, съезжу на острова. А этот отель... Снесу к чертям собачьим и

построю на его месте торговый центр, ну или просто сравняю с землей.

ГЛАВА 3

ГЛАВА 3

Дарья— послекорпоратива

— И ты позвонила и сказала, что у тебя болит живот? — хмыкает Томка, азартно жуя печенье.

— И нога, — угрюмо киваю я.

— Классная идея. Взрослая, обдуманная. Решение сильной и независимой женщины. И ты,

конечно, позвонила мегере Светульке.

— Лариске, — снова вздыхаю.

— Точно. Лариске. Напарнице своей. Лариске-сплетнице. У которой в голове ветер, а кое-где

дым. Идеально.

— А что ты предлагаешь мне? Что? Даров там. Даров, ты слышишь? И я его вчера опозорила

перед всеми. Думаешь, он простит мне такое? Да я уже наверняка уволена. Сходить, чтобы он в

очередной раз меня с грязью смешал? Да я... Ненавижу его. Ненавижу, — сиплю я тихо, чтобы не

услышал Ванюшка.

— Когда человек столько раз повторяет слово «ненавижу», значит, он чувствует что-то

совершенно иное, — щурится Томка.

— Дура совсем? И вообще, он уедет завтра. Он уедет, я останусь. И всё будет как раньше.

Не будет ничего как раньше. Я это понимаю. Томка понимает. И она права. Я его не ненавижу.

Думала, что смогла, а вчера увидела его — и в душе всё всколыхнулось. И это самая чертовская

проблема. И слава богу, что у моей подруги хватает выдержки и ума промолчать. Иначе я просто

рехнусь.

Господи, он уедет. Пусть уедет. Я снова не буду о нём вспоминать, и всё наладится.

— Ну, раз ты у нас сегодня самый больной человек на свете, Ванюшка твой. Мне тоже иногда

надо на работу ходить, а то там скоро забудут, как я выгляжу. А я же красотка. Это

непорядок, — Томка уже моет чашку, стоя у раковины спиной ко мне. — Кстати, звонила ваша

Валентина Петровна, в саду карантин. А классная вы парочка — симулянтка и карантинный

хоккеист. Кстати, ты бы записала мальчишку на секцию. Финансово потянем, я думаю. А то он

вчера дверцу у шкафа расколотил шайбой. Голкипер растёт. Или как там у хоккеистов называются

забивалы?

— Забивалы, — кривлюсь я в горькой улыбке. Даров — забивала. Забил на меня и уехал, оставив

одну. А теперь просто снова ворвался в мою размеренную жизнь и снова её ломает. И мне

плевать на то, что он делает с моим существованием. Я боюсь за сына. Если Даров узнает про

Ваньку, он разрушит и его. Потому что всё, чего касается этот человек, рассыпается в пыль. —

Том, зачем он приехал?

— Эх, — машет рукой Томка.

Я так и сижу на дурацкой дешёвой табуретке. Слушаю стуки, несущиеся из детской. Ванька

шайбой разбил не только шкаф. Слышу, как уходит Томуська, тихонько захлопнув дверь.

Сил нет. Выплеснула вчера остаток на Дарова.

— Ма, ух ты. Мы с тобой сегодня знаешь сколько интересного напридумываем, — Ванюшка в кухню

врывается словно маленький вихрь. — А давай пиццу испекём.

— Испечём, — поправляю я на автомате.

— И погуляем, да? А потом...

Что потом, я не успеваю услышать. Телефон разрывается истерично и яростно одновременно. О,

нет. Только не это. Ну... С моим везением...

— Дарья, у нас аврал, а ты не явилась, — впивается мне в ухо разъярённый голос Светланы. Ну

а чего я ожидала? — Чтобы через полчаса была на работе. Быстро. А то уволю к чёрту, без

выходного пособия.

— Но... Это... У меня в саду карантин, — позорно блею я. Уволит. Она давно ищет повод от

меня избавиться. А тут столько и сразу. Конечно, уволит с согласия Игоря Дарова. — Светлана

Алексеевна, у меня живот болит.

— И больничный есть? — превращается в сахарную кобру начальница. Но тут же снова становится

гюрзой ядовитой. — Нету значит. Воспаление хитрости. Ноги в руки — и в отель. Новый хозяин

за сегодня должен все увидеть, и не дай бог будет в номерах срач.

Не хочу. Я не хочу. Но пока у меня нет другой работы, не могу обрекать маленького сына на

голод.

Набираю номер Томки. Она не сразу отвечает.

— Том, мне надо срочно...

— Даша, у меня совещание. Закончится не скоро, — шепчет Томуська. — Не могу уйти.

Что же делать? Что? Ванюшка смотрит на меня расстроенно, того и гляди заревёт. Все его

планы рушатся. И во всём снова виноват герой-альпинист. Боже...

— Одевайся, Ванят. Тебе же интересно, где я работаю? — чётко говорю я, стараясь не смотреть

сыну в глаза. — Посидишь там в комнате для персонала немножко. Там телек есть и конфеты.

Мне некуда деваться. Некуда. Загнана в угол. И Даров наверняка не пойдёт в каморку под

лестницей. Ну каков шанс, что мой сын встретится с... С... С героем-альпинистом, блин? — А

потом заедем во дворец спорта.

— Обещаешь? — загораются глазёнки моего мальчика. — Тогда я клюшку возьму с собой.

— Только без шайбы, — напрягаюсь я. Мой маленький сын способен клюшкой и шайбой ушатать

дворец спорта до состояния сарая, что там ему гостиница.

— Ладно, — лучезарная улыбка у Ванюшки. Улыбка Игоря Дарова. И я тащу ребёнка в самое

логово этого злобного гада, хотя до одури боюсь, что он узнает о сыне. Может, страхи мои и

надуманы. Игорь не снизойдёт до шастания по комнатам персонала. Да даже если и увидит

мальчика — мало ли чей он, правда же? Я пытаюсь себя успокоить. Выходит фигово. — Но шлем я

надену.

— Надеюсь, хоть без коньков обойдёмся, — натужно улыбаюсь я.

— Весной? Мам, асфальт везде. На коньках неудобно сейчас... Ма, ты чего?

Не успеваем мы, конечно, через полчаса. Выскакиваем из дома спустя двадцать минут, похожие

на местных сумасшедших. Я нарядная, в куртке наизнанку, домашних сапожках и шарфе с

котятами. Ванька в хоккейном шлеме и с клюшкой, карман курточки топорщится подозрительно, но

мне сейчас некогда об этом думать. Ваньке весело, мне страшно. Предчувствую миллиард

проблем.

— А если бы у нас был папа... — пыхтит Ванька. — Он бы нас на машине отвёз. На автобусе

тоже ничего. Но на джипе...

— Ваня, у нас нет папы. И нам не нужен никто. Ты слышишь? Никто, — надсадно стону, глядя в

глазёнки моего мальчика. Они у него серые, с тёмной окантовкой по радужке. Дар от Дарова.

Может, вернуться домой. Чёрт с ними, пускай увольняют.

— Ты врёшь. Нужен! Нужен! Ясно? И я стану хоккеистом самым лучшим, чтобы папа мог мной

гордиться, поняла? Если бы он живой был, он бы точно гордился.

Я с трудом сдерживаю слёзы. Притягиваю к себе покрасневшего мальчишку. Какая я дура. Ну

пусть у него будет герой. Пусть выдуманный. Ведь его настоящий папа совсем не храбрый

полярник. Он предатель и трус. И он сейчас сидит в пентхаусе отеля, в который тащу моего

мальчика.

— Прости, — шепчу в крошечное розовое ушко. — Просто я... Я тебя очень люблю и никогда

никому не отдам и не позволю обидеть.

— А я и не нужен никому, — всхлипывает Ванька.

— Мне нужен. Слышишь?

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

ИгорьДаров

Бум-бум-бум-бум-бум.

Голова раскалывается, и этот мерный, отдаленно знакомый, но давно забытый стук сводит с

ума. Словно по распухшему мозгу колотят молотками деревянные медведи.

С ужасной кровати в форме сердца поднимаюсь с трудом. Тело после вчерашнего падения ломит,

как у удряхлого деда. Посечённый стеклом от битых фужеров зад позорно зудит. Чертова дура

Дашка-чебурашка. Вот уж не думал, что в большом городе судьба может так столкнуть меня с

прошлым в первый же вечер.

Бум-бум-бум-бум.

Такой звук может издавать только хоккейная шайба, ударяющаяся об стену. Глухой, мерный,

отвратительный. Я не играл в хоккей с тех самых пор, как сбежал от себя и ото всех. Наплевал

на тренеров, которые прочили мне спортивное будущее. Просто перевернул жизнь на сто

восемьдесят, кардинально.

Черт, да откуда в этом уродском отеле шайба? Я просто с ума схожу. Скорее всего какой-то

ретивый служащий забивает гвоздь в крышку своего гроба. Потому что я сейчас спущусь и

подвешу его на этот гребаный гвоздь.

Бом-бом-бом.

Так стучится в двери судьба, ну или злой рок. Не хочу выходить из уродского номера. Не хочу

видеть никого. Особенно женщину из прошлого, которая вчера меня уронила, причём в прямом

смысле.

В пижамных штанах и с голым торсом вываливаюсь в коридор. Лифт. Грохот далекий, слышимость

в этой богадельне как в дешевой новостройке — шикарная и гулкая.

Еще немного — и у меня лопнет череп. Хоть бы, хоть бы.

Спускаюсь на первый этаж. Тишина для отеля странная. Персонала нет. Не удивлюсь, если по

пустынному холлу прокатится пыльное перекати-поле. Всех уволю к черту. Всех, до единого.

Включая девку управляющую и чертову Дашку. Дашку… Черт.

Иду на звук, как крыса на зов дудки.

Дешевая дверь содрогается от ударов. Сволочи. Сейчас переубиваю всех, кто помешал мне

отдыхать, а потом… Потом вызову такси, закажу билет, вернусь в свою жизнь и выверну мехом

внутрь козла психолога, который за мои же деньги отправил меня в проклятый город, пожирающий

души дураков-миллиардеров. Прекрасный план.

А ещё явно в этом Сайлет Хилле мозг разжижается даже у самых умных мужиков.

Дергаю на себя воротину, наливаясь огненной злостью и решимостью покрошить того, кто

грохочет в капусту. Даже рот открываю, чтобы заорать.

Но тут… кажется, кто-то выключил свет. Темнота заволакивает сознание, и мир взрывается

болью.

— Дядь, эй! — тихий писклявый голосок над моей головой заставляет организм поджаться. Все

волосы на теле дыбом. — Дяденька, ты живой? Блин, мама меня убьёт, если ты не живой!

Открываю глаза. Капец. Галлюцинации. Прямо надо мной мордочка какого-то существа, скорее

эльфа, в дурацком красном шлеме, похожем на таз, из-под которого мелким бесом вьются

кучеряшки. Пытаюсь сфокусировать зрение — плохо.

— Дяденька, а ты косой был же? Правда? Ну скажи, что был, — хнычет существо, мотая перед

моим лицом непропорциональной лапой. — Точно мама меня прикончит. Она мне шайбу запретила

брать.

— Шайбу? — сиплю я. Всё встаёт на свои места. Шайбой в лоб меня вырубил этот вредитель.

Наконец могу рассмотреть напавшего. Мальчишка. Нос конопатый, шлем на нём хоккейный —

дешевка. А рука огромная, потому что в перчатке. — Ты кто вообще?

— Я? Мальчик, — таращит глаза мелкий бандит. — Дядь, держи шайбу. К шишке приложи. Она

холодная.

— Слышь, мальчик, ты откуда тут взялся?

— Пришёл.

Пацан мастер невнятных ответов. Его бы на совещания моего концерна — порвал бы всех

топ-менеджеров.

— Хорошо, спрошу по-другому. Ты чей вообще?

— Мамин, — скалится паразит, демонстрируя отсутствие переднего зуба.

— Ууууу, — стону я. Боль в шишке пульсирует, словно звезда во лбу горящая. Чувствую себя

идиотом.

— Дядь, давай ты уйдёшь сейчас, а я как будто ничего не натворил. Чтобы маму не

расстраивать, — морщит нос мальчик.

— А мама кто у нас? — зачем я принимаю его игру? Ясно, что не выиграю.

— Женщина красивая, — уверенно отвечает мелкий паразит, который свалил такого громадного

быка, как я. — А ты-то кто?

— Я? Я хозяин этой гостиницы, — рычу, пытаясь подняться. — И когда узнаю, кто твоя мама, я

и тебя, и её…

— Упс, — мордашка пацана выглядит озадаченной. — Тогда шайбу отдай обратно.

— Зачем? — напрягаюсь. В глазах пацана появляется злой блеск. Или это мне глючит от

сотрясения мозга.

— Я в кино видел, что у некоторых дяденек от удара по голове случается эта, как ее,

“анмкнезия”. Вот. У тебя нет такого?

— Нет.

— Жалко, — супится гном.

— И ты решил меня ещё раз оглушить? Слышь, пацан, уголовником вырастешь.

— Вот и крестная мне говорит, что из слишком умных детей ничего хорошего не вырастает, ага.

Но из меня вырастет. Я маме обещал, что стану хоккеистом. Чтобы папа мог мной гордиться.

— И где твой папа? — черт, зачем мне эта информация? Лежу на полу и болтаю с сопляком,

который меня чуть не убил.

— Мой папа герой. Он погиб на Эвересте, когда спасал тетеньку-альпинистку. Вот, — кривит

губешки мальчик. Понятно, ещё один сын полярника-космонавта.

Снова пытаюсь встать. На этот раз успешно. Голова кружится, как на карусели. Пацан мелкий,

как гном. Но удар поставлен. Ему бы потренироваться… Черт, какое мне дело до чужого сопляка.

— Вань, слушай, я тут тебе… — кажется, потолок качается. Голос знакомый, родной. Пол под

ногами ходуном ходит. Это она. Стоит в дверях с бананом в руке. — Какого… Вы… Какого черта

вы делаете в служебном помещении? — голос Дашки звучит напуганно? Нет, она сердита, как

кошка.

— Мамочка, ты плохое слово сказала, — мальчишка улыбается. — А дядя уже уходит.

— Мамочка, значит, — щурюсь я. — Плохая ты мамочка. Сына оставила одного. Он чуть мою

гостиницу не развалил. Мою. И я могу быть в ней где угодно.

— Мама хорошая, — выступает вперёд пацан. У меня предчувствие, что теперь он меня

отработает клюшкой. Защитник, блин.

— А вот это точно, — хмыкаю я. — Иначе бы не приехал в эту богадельню. И не получил бы в

лоб шайбой. Слушай. А геройский папаша всё-таки свалил? Неужели не оценил твою жертвенность?

А пацан-то от него, или у тебя ещё были те, кто тебя попользовал и бросил?

— Да пошёл ты, — шипит Дашка. — Увольняй меня. Лучше с голоду сдохнуть, чем под твоим

началом…

— Правильно, ты снова под другого поднырнешь. Натура у тебя такая б…

Да что ж такое-то? У меня морда что, казённая что ли? Бананом, по мордасам. Давлюсь

последним словом.

— Мамочка, а я его шайбой ухайдокал. Прямо в лоб. Мало…

— Пойдём, Ванька. Господи, откуда ты слов таких набрался?

— Тётя Тома научила. Мам, а ты что, этого дядьку знаешь?

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

Дарья

— Видала у него татушку, ма? Вот тут, на плече, — Ванятка тычет пальчиком на свою ключицу,

восторженно сияя глазенками. — Там бульдо с зубками. Видала? Дядька тоже хоккей любит. Это

нашей городской команды талисман, эта собака.

Видала. Даже помню, как Игорь её набил. И почему тоже помню. После травмы. Он сломал

ключицу, я буквально заставила его поехать в травмпункт. Под клыком у татушного булдога

рваный старый шрам. Зашили плохо разодранную кожу.

Я всё помню. До мельчайших деталей. Лучше бы забыла. Дура. Ребёнка своего сама отволокла в

пасть проклятого бульдога.

— Татушку не видала. Зато видела, как ты разговаривал с незнакомым мужчиной. Сколько раз я

тебе говорила, что нельзя болтать не пойми с кем, — господи, ну вот зачем я. Ванька ни в чём

не виноват. Он просто ребёнок. И злюсь я сейчас совсем не на него, а на себя. — Вань, ну

когда уже ты станешь слушаться? Я же просила шайбу не брать.

Ванька супится, вид виноватый. Смешной и трогательный. И я его не отдам никому и ни за что.

— Ну, ма. Мне скучно было. А с дядькой я не мог не разговаривать. Надо же мне было понять,

что я его не до “акмнекзии” зашиб. Папа бы тоже не бросил дядьку в беде.

Я вздыхаю. Сил нет на то, чтобы сказать сыну, что папа его героический просто моя выдумка.

— Тебя теперь уволят, да?

— Нет, ну чтот ты, — горько выдыхаю. А что сказать? Что я сама уволюсь. Что нам с Ванькой

придётся пока забыть про шоколадные шарики на завтрак и хоккейную секцию? Что я должна

сказать сыну? Что я бегу с работы, которая нас кормит, потому что дядька, которого он

вырубил — его папаша подонок?

— Далеко собралась, Дарья? — о, нет. Только не это. Противный издевательский голос

начальницы настигает нас с Ванькой прямо у стеклянной раздвижной двери. А ведь свобода была

так близка. — Твой рабочий день не закончен. Я тебя не отпускала. Хозяин приказал убрать его

номер. Это твоя территория.

— Свет, ну пусть Лариска у него уберёт, — выдыхаю я, медленно поворачиваясь к питонихе.

Лариска ей придумала кличку, которая невероятно подходит красотке. — Пожалуйста. Мне нужно

сына отвести домой.

— Теть, мама не обманывает. У меня живот болит, — лучезарная улыбка Ванятки может растопить

сердце любого, но не моей начальницы.

— И нога, наверное? — хмыкает Светлана. — УК вас это заразное, похоже. Какая-то семейная

хворь? Короче, Дарья. Я тебя не отпускаю.

— Тогда увольняй, — я ни за что не пойду убирать номер Дарова. Даже если меня расчленят,

расфасуют по мешкам и раскидают по пентхаусу. Ни-за-что.

— Ма, ты чего. Нельзя увольняться. Нам денежки нужны, — шепчет Ванька.

— Не могу, — Светка скалится. Господи, да в чём дело? Она же уже полгода как спит и видит,

как бы меня вышибить. — Ты же у нас мать одиночка.

— Тогда я сама увольняюсь, — что я творю. Ванюшка меня за руку дёргает. А я явно схожу с

ума. Мне просто нужно сбежать отсюда, спрятаться. Ведь там, в чёртовом пентхаусе, залёг

самый страшный хищник на нашей прекрасной планете. Он опаснее саблезубого тигра. Потому что

он может отнять у меня самое дорогое, что есть на свете.

— Ну, твоё право. Но по договору ты обязана отработать две недели. Ты же не хочешь получить

штрафы и судебные издержки. Игорь... — пауза. Господи. Он что, уже со Светланой наладил

близкие контакты? Слишком близкие. Хотя, чему я удивляюсь. Это же Даров. Ни одной юбки не

пропустит. Предатель и изменщик. — Владимирович приказал сразу в суд идти при несоблюдении,

— на гелевых губах начальницы змеится улыбка. Переиграла и уничтожила. Что ж.

— Пентхаус надо убрать? Да без проблем, — тоже тяну в улыбке губы. — Прямо при постояльце?

— А, да нет. У господина Дарова через полчаса встреча в мэрии. Мальчика запри в комнате

отдыха. А за час отнеси хозяину пластырь. И ещё... Ребёнку на работе делать нечего, учти.

Прощаю в последний раз. И отбери у своего сына шайбу.

— А что, отнести пластырь некому больше?

— Игорь... Владимирович приказал, что это должна сделать мать малолетнего преступника.

Кстати. Он ненавидит толстых баб по имени Дарья, — бросает в меня последний камень чёртова

кукла. Самый болезненный. Самый убийственный.

— А я терпеть не могу зажравшихся павлинов, — бурчу я, признавая полное поражение. Ну

ничего. Ничего.

— Ма, если ты увольняешься, у нас же не будет денежек на секцию, — Ванюшка почти плачет.

Я тащу его по коридору. Загибаясь от чувства бессилия и злости. Этот гад Даров чего

добивается. Не мог же он догадаться... Страшная мысль выбивает из меня весь воздух и остатки

здравого смысла и самообладания. Гад. Гад. И сын мой лишится мечты, и всё из-за этого

мерзавца.

— Вань, всё будет хорошо. Ты только посиди тихо, ладно. Я быстро уберу номер, и поедем

домой.

— И пластырь понесёшь? Хочешь, я отнесу? Я же виноват.

— Нет, — я аж взвизгиваю. Никаких больше контактов Ваньки и чёртова Дарова.

Через десять минут я стою у врат в царство тьмы. Точнее, у дверей номера Игоря. В дрожащих

пальцах коробочка с пластырем. Поднимаю руку, чтобы постучать. Но у меня сейчас одно желание

— сбежать.

Дверь распахивается так резко, что я не успеваю даже дотронуться до дерева кулаком. Он ждал

меня. В засаде сидел. Лоб у Дарова похож на распухший синий мяч. Закусываю губу, чтобы

истерично не захохотать.

— Знаешь, я тут подумал... — щерится мой самый странный кошмар.

— А есть чем? Не выбило шайбой остатки мозга? — господи, что я несу? Зачем его дразню?

— Зубастая щучка? Мне нравится. Тем более приятно будет мучить тебя целую неделю. Мне тут

задержаться придётся. Мэр очень просил. Хочет меня в инвесторы. Предложения интересные есть.

— Мне зачем эта информация? — выгибаю бровь. Выгляжу, наверняка, как припадошная. — И кто

тебе сказал, что я тебе позволю надо мной глумиться? Вали в свою сказку и делай мозг своей

Жанке. Так, вроде, звали твою подружку дешёвую? Или она тебя бросила, Даров? Не выдержала

твоего раздутого самолюбования. Как я её понимаю.

— Поэтому ты одна пацана воспитываешь? Потому что понимаешь, что богатые мужики бросают

толстых дур, которые...

— Да пошёл ты, — я рычу, как медведица. Боль ослепляет. Боль и унизительное желание

разрыдаться. Он меня бросил, потому что я толстая. И я не нужна была ему никогда. Он просто

доказал своим друзьям, что я буду бегать за ним собачонкой. Поспорил и выиграл. А я... Я

просто идиотка. — Ненавижу тебя.

— Жаль. Но придётся тебе терпеть. Потому что теперь ты моя рабыня.

— Шшшшто? — я аж присвистываю от такой наглости. — Ты...

— Или ты хочешь, чтобы я заяву накатал о причинении телесных? Что будет тогда? Твоего

сопляка поставят на учёт в ПНД. Тебя замордуют соцслужбы за неисполнение родительских

обязанностей. Работы я тебя лишу с волчьим билетом. Поверь, всё в моих силах.

— Ну ты и... Да ничего ты не сделаешь.

— Хочешь проверить? — он щурится, а мне хочется умереть. Он не врёт и не пугает. Он хочет

полного моего подчинения.

— Игорь, за что ты меня так ненавидишь?

— Я? Да брось. Действительно, за что мне тебя ненавидеть? Глупости какие. Я тебя повышаю

даже. По документам ты будешь моей личной ассистенткой. Потом старшей смены сделаю, когда

уеду. Я парень не злопамятный. Ещё и шлем нормальный твоему пацану куплю, раз его папаша не

в состоянии обеспечить свою семью.

— У нас нет папаши, — выдавливаю я слова, сквозь сжавшиеся связки.

— А что так? Сбежал? Как я его понимаю. Так что, Дарья? Рабыней неделю или шикарные

аттракционы, описанные мной ранее?

— Какой же ты скот.

— О, да, детка. Но... Ничего личного. Мне просто психолог рекомендовал развлекаться больше.

ГЛАВА 6

ГЛАВА 6

Игорь Даров

Зачем я остался? Явно чертов беззубый пацан вышиб шайбой из моей черепушки большую часть

моего невероятно острого ума. А психолога я точно своего растерзаю, когда вернусь домой.

Вытрясу из него душу. Потому что его советы просто верх циничного какого-то садизма.

Я ведь ненавижу эту толстую дуру, которая стоит сейчас так близко, с дурацким пластырем в

руке. Пластырь детский, судя по коробочке, на которой нарисованы медведи в хоккейной форме.

И мне бы надо её прогнать. Но я не хочу.

— Ты как был скотом, так им и остался, — морщится Дашка. Дашка-чебурашка. Она не права. Я

не был скотом. Она меня им сделала. Оскотинился я после её предательства. Стал циничным и

мерзким.

— Ну ты-то у нас колокольчик полевой, — морщусь, когда она дотрагивается пальцами до раны

на моем лбу. По коже словно волны тока проходят. И это совсем не боль, а давно забытое

чувство её прикосновений. Лёгких, почти невесомых. Я уж и забыл, как оно бывает. — Подуй, а?

— Ага, щаз. Я не дую шантажистам на раны. И возиться с тобой у меня нет ни времени, ни

желания, — колючая она, как кактус, который я подарил ей на первом свидании. Господи, это

было так давно, что я уже и не вспомнил бы про глупый подарок. Всплыло в памяти. Точно её

беззубый сопляк мне стряхнул что-то в мозгу.

— Я похож на мальчика волшебника со шрамом на лбу? — ухмыляюсь я. Лоб пульсирует болью. И

Дашка задумчиво губами шевелит.

— Лоб шить надо. Пластырем я тебе только рот твой поганый могу залепить. Слушай, отпусти ты

меня. Возьми вон Светку в помощницы. Я очень плохая рабыня.

Вот сейчас. Самый лучший момент послать её к чертям собачьим. Шанс. И я...

— Ничего, постараешься стать лучшей рабыней. В твоих интересах, — шанс я свой упускаю.

Дурачина-простофиля. Надо было дать ей пендаля под толстый зад. Она же всегда была не в моем

вкусе. Неуклюжая. Вся какая-то округлая, конопатая. Косолапила, как медвежонок. Заучка

очкастая. Ну да, я поспорил с парнями, что она в меня втюрится и будет за меня учиться, пока

я гоняю шайбу. Думал, будет легко её подчинить. Ошибся. Она меня переиграла и уничтожила.

Она меня согнула в бараний рог. Теперь моя очередь.

— Учти, все твои прихоти выполнять не стану, — упрямство в её глазах это вечное дурное.

Дрянь такая. Бесит.

— То, о чём ты мечтаешь, детка, я не стану просить. Не люблю места общего пользования. Для

плотских утех я найду что-то более приемлемое. Баб красивых вокруг валом. Светку вон

приласкаю. Она не против, — в голове мутится от злости. Рот открываю, чтобы заорать, потому

что пластырь она мне прилепляет с хлопком. Боль такая, что из глаз искры. Даже завопить не

получается. Хриплю, как туберкулезник. — Сука.

— Вот и вали к Светке. А от нас с Ваней отстань. Кобель, — щурится эта дура. Черт, лоб

разламывается. Меня в мэрии ждут, а я похож на бомжа из подворотни. И во всём виновата эта

гадина и её личинос беззубый.

— Я тебя... — шиплю, глядя, как она спокойно идёт к выходу из номера. — В бараний рог... Я

тебя... Не отпускал. Ты будешь подчиняться.

Она что мне показывает? Она палец мне... Ооооо...

— Шапку мне найди, меня в мэрии ждут.

— Шапку? Слушай, Даров, ты никогда умом не блистал. Но сегодня просто бьёшь все свои

рекорды.

— Лоб прикрыть. Не могу же я с синим лбом ехать к мэру, — сил нет уже даже исходить ядом.

Она уходит молча. Я валюсь на чертову сердечную кровать. Вот не могу понять, кто-кого? По

ощущениям я проиграл. По её реакции... Она боится, и это ужасно вкусная её эмоция.

— Арфы нет, возьмите бубен, — вредный голос Дарьи заставляет меня вздрогнуть. Когда она

успела вернуться.

— Тебя стучать не учили?

— Рабыни не стучат, о лучезарный, — в меня летит чертов красный дешманский шлем пацана,

похожий на расплющенный таз. — Будешь просто неотразим.

— Ты издеваешься? — рычу, как зверь.

— Ну что вы, господин, я выполняла ваши поручения. Нет шапок сейчас. Не сезон. Или шлем,

или поварской колпак. Я подчинилась, как вы велели. А теперь, простите. Рабочий день мой

подошёл к концу. Договора на оказание услуг рабыни у нас с вами пока нет. Так что...

Счастливо вам сходить на приём.

— Дарья, — повышаю голос. В голове рвутся петарды. Весёлые такие, искристые.

— Игорь, правда. Зачем тебе это? — она устала. И этот налёт стервозности — просто маска, за

которой она прячется. Жалко мне её? А ей меня было жалко? Злость пульсирует в крови. —

Почему ты надо мной глумишься? Я ведь ничего дурного не сделала. Просто уволь меня.

Пожалуйста.

Она издевается? Она не сделала. Да она меня выпотрошила, освежевала наживо семь лет назад.

Я чуть в себя пришёл. Еле выкарабкался. До сих пор к мозгоправу хожу чаще, чем на работу. Я

ненавижу её. Ненавижу. Видеть не могу. Но и отпустить нет сил.

— Нет, — щерюсь до боли в челюсти. — На сегодня свободна. Попробуй не вернуться. Выполню

все свои обещания про соцслужбы и ПНД. Власть давай. И ещё. Ещё раз позволишь себе вести

себя так, как сегодня, накажу. Опа. Вывел. В глазах Дашки злые слёзы. Боже. Кайф какой. АП

мой психолог не такое уж и фуфло. Настроение летит стрелой вверх. — И Светульку мне пришли.

Что-то захотелось расслабиться.

Она влетает из номера пулей. Дура чертова. Сама виновата. Только она виновата во всём.

Хватаю со стола мерзкую фигурку: два тела, слипшихся в экстазе. Безвкусица ужасная. Кич. С

грохотом бросаю ее в стену. При мысли о силиконовой управляющей отеля меня тошнит. Я гоню

прочь ощущения от прикосновений гадины Дашки. Да что со мной такое?

ГЛАВА 7

ГЛАВА 7

Дарья

— Это что? Шарики шоколадные? На ужин? Правда? И сок из коробочки? Ух ты, — таращит

глазёнки мой маленький сын. У него глаза отца. Только не злые. Чистые и удивлённые. И я не

знаю, как его спасти и укрыть от ненужной правды, которая вот-вот вырвется наружу. Права

была Томка. Зря я врала Ваньке о героизме его отца.

— Ма, ты же говорила, что у меня попа слипнется от такого. Что это даже на завтрак кушать

нельзя.

— Иногда можно. Ешь, пока дают, — хмыкает Томка, доставая из ящика любимую Ванюшкину ложку

с медвежонком. — Не угодишь на тебя. И за что, скажи, дорогая, такие плюшки беззубому

хоккеисту? — переводит на меня пытливый взгляд подруга.

— А я дядьку сегодня вырубил противного. Прямо шайбой в лоб, — набив полный рот вредной

вкусняшкой, бубнит Ванятка. — У него такая шишара выросла, как у Хеллбоя. Только одна и

посередине. Прямо вот тут, — в лобик тычет пальчиком мой сын.

— Козла? — спрашивает Томка, когда Ванька, заглотив свой ужасный ужин, уносится в детскую,

откуда тут же разносятся звуки его любимого мультфильма.

— Что?

— Я говорю: твой сын вырубил своего папашу? — щурит ясные очи подруга. — Ты всё-таки

поволокла его с собой на работу?

— А куда мне деваться было, — выдыхаю я. Ну да, я дура. Я сама нажила проблем и себе, и

сыну. Но... — Хотела как лучше.

— Вышло как всегда, — говорит Томка истинную правду.

— Он сказал, что напишет заявления. Что Ваньку у меня отберут, потому что мать я такая же,

как и человек-женщина. Что сделает так, что моего мальчика поставят на учёт. И он станет

уголовником. Том, мы уедем, наверное. У меня домик остался от бабушки, ну помнишь...

Пересидим там. Ну не будет же он искать меня? Он же просто решил поглумиться.

— Ага. Давай. Лиши сына мечты. Где он там в деревне станет хоккеистом? Будет хвосты крутить

коровам. Знаешь, лучше уголовник, чем алкаш-тракторист. И сама превратись в колхозницу,

которая от каждого шороха трястись начинает. Ты вот мне объясни, Даша. Я не понимаю. Ведь

это он тебе изменил. Он сбежал, поступив как трус. Почему ты-то чувствуешь вину какую-то?

Почему ты должна бежать? Он козёл. И как юрист тебе говорю — хрен у него что получится. Ты

прекрасная мать. Ваня — обычный ребёнок. В саду характеристики только положительные. Дома у

вас порядок. Никто не сможет забрать у тебя сына. Никто...

— Даже родной отец? У которого куча денег, связей и возможностей? — выдыхаю я то, чего

боюсь больше всего на свете. — Я боюсь, Томка.

— Чего? Откуда бы ему узнать? Ты же ему не расскажешь? Я точно буду как рыба молчать. А

больше никто не знает.

— Никто, — шепчу я тихо. Но я-то знаю. И этого достаточно. Он же его копия. Надо быть

дураком или слепцом... — И ты права. Я просто завтра не пойду на работу. Позвоню Жанне.

Пусть мне больничный выпишет на эту чёртову неделю. Никто не может меня заставить работать

больной.

— Наконец-то. Да здравствует разум, — Томка поднимает бокал с молоком, словно чокнуться

собирается с воздухом. — А я пока позвоню Эдичке. Ну... Короче, он полицейский. Мы с ним

познакомились в суде, когда я документы туда относила. Эдик — капитан. Ну, в общем...

Я не буду рабыней Дарова. Снова суну голову в песок и всю неделю буду задорно торчать задом

к небу. Он уедет раньше, не получив желаемого. А я...

— Больничный тебе будет уже с сегодняшнего дня. По поводу угроз твоего хмыря — там есть,

конечно, возможность, что он создаст тебе проблемы. У него телесные, Эдичка сказал. Не дай

бог сотряс. Зная Ванькины умения, не удивлюсь. Если снимет побои, может, конечно, нагадить.

Но я попросила Эдика. Он руку будет на пульсе держать. Справимся.

Справимся. Я сижу, уставившись в одну точку. Он меня предал. Он мне изменил. Он сбежал.

— Одни проблемы от тебя, Даров, — стону я про себя.

— Ма, там в дверь звонят, — Ванюшка влетает в кухню, как вихрь. — Я спросил, кто там. Но

мне не ответили. А до глазка я не достаю. Тома на мою табуреточку поставила сумку. Я её

снять не смог.

— Кого там принесло, — вздыхаю я. Томка снова с кем-то по телефону болтает. Иду в прихожую.

Поворачиваю в замке ключ бездумно, словно под гипнозом.

— А меня ругаешь, если я в глазок не смотрю, — радостным голосом учит мать жизни сын. Но я

почти его не слышу, потому что...

— Телефон я тебе не разрешал отключать, — Даров. Господи, какого лешего? Как он... — Я в

гости, если что. Хочу чаю и яичницу. В гостинице её готовят препоганейше. Ты же не хочешь,

чтобы я сдох от язвы. Хотя, судя по взгляду, смерти ты мне желаешь лютой, я ведь прав?

— А я не приглашала, — игнорирую идиотский вопрос, глядя на самую ужасную ошибку в своей

жизни. — Зачем приехал?

— Шлем вернуть. Он мне мал. Кстати, в мэрии мой лук оценили. Я был самый модный там, —

ухмыляется Даров. Но глаза его при этом остаются ледяными и колючими. — И напомнить, что ты

на меня работаешь.

— Я на больничном. Работаю я не на дому. Есть субординация, вам бы надо это знать. Незваные

гости сами знаете хуже кого. Яйца на вас переводить — много чести. А шлем... Может, у вас

лишай стригущий или ещё какая хворь, которую вы могли подцепить от связей неразборчивых.

Вши, например. Так что засуньте себе этот шлем...

— Это у меня неразборчивые? — о, как же он зол. Глаза сверкают в полумраке коридора, аж

оскалился. — У меня? Ах ты...

— Тут ребёнок, — зачем я его дразню? Злю зачем? Нет у меня ответа. Может, решила, что он

сбежит? — держите себя в руках.

— Ты как была страшилкой и дурой, так ей и осталась, — шипит Даров.

— Что ты пристал тогда ко мне?

— Эй. Ты чего там маме моей сказал? — звонкий голосок моего сына звучит словно выстрел. —

Ты как её назвал? Ещё один рог хочешь, дядька злючий?

Мой мальчик стоит рядом со мной, сжав кулачки. И у меня сердце обрывается, когда я вижу, на

что смотрит чёртов скот Игорь Даров.

— Уходи, — сиплю умоляюще. Он разворачивается молча. И от этого мне ещё страшнее.

ГЛАВА 8

ГЛАВА 8

ИгорьДаров

Мало ли на свете мальчиков с родимым пятном на лбу в форме сердца, которое проступает от

злости? Красная, почти винного цвета отметина, которая страшно портит жизнь в юном возрасте.

Их-за которой тебя дразнят и называют “Лав из” и курчавым Купидонычем. Из-за которой ты

постоянно влазишь в драки, отбивая у соперников желание тебя обзывать и глумиться.

Мало ли... Я знаю только пару таких людей. Мне эта гадость досталась от отца, что б его,

космонавта.

— Игоречек... Владимирович, — назойливой мухой жужжит управляющая моим отелем Светлана.

Прижимается к моему бедру своим. Задница у бабы просто огонь. Судя по упругости, Светик не

вылазит из спортзала, судя по обтянутости юбкой, на меня она открыла охоту. — Мэр звонил,

спрашивал, понравилось ли вам предложение? Приглашал в гости, встретиться в неформальной

обстановке. Банька там, бильярд. Я могу вас сопровождать.

— В баньку? — ухмыляюсь я противно. Это даже хорошо, что эта стервоза меня сейчас отвлекает

от дурацких мыслей.

Мало ли на свете пацанов с родимым пятном на лбу, котрым проклята моя семья по мужской

линии?

— Ну, если вы прикажете, — хлопает ресничками чертова кукла. Хороша бабенка. Доступная,

холеная, всё, что нужно для того, чтобы вымарать из головы дуру Дашку и её мальчишку. — У

нас в отеле есть сауна для солидных клиентов.

— Сауна? — приподнимаю бровь. Господи. Я как будто в дыру во времени провалился. Где

“солидными” считаются быки в золотых цепях. Этот город ужасный, весть вот такой. Застывший в

прошлом, выход из которого стоит очень дорого. — Массажного салона в подвале нет у вас тут

случайно?

— Нет. Но я могу вас промассировать, — облизывает губки острым язычком Светлана. — Я

заканчивала курсы. Игорь...

— Владимирович, — ухмыляюсь я. А что? Она вполне может помочь мне отвлечься от итдиотских

мыслей. Пацан не может быть моим. Это невозможно. Я не могу иметь детей. Свинкой в детстве

переболел, она дала осложнения. И залетела он от... Тьфу ты, ненавижу... — Мой номер не

убран. Пошли туда ту толстую горничную.

— Она на больничном, — скалит белоснежные зубы чертовка. Мне это надо. Надо расслабиться.

Надо выкинуть из башки всякую дурь. Мне нужен массаж, ни к чему не обязывающий адюльтер и

власть над этой дурой.

— Вызови. Не поедет — штарфуй. Через десять минут я хочу массаж. Успеем, пока эта толстая

поломойка доберется до отеля.

Смотрю на победоносную улыбочку, играющую на губах стервозы Светочки. Дура. Пустая, тупая

шалава. Как и все бабы в сущности.

Голова разламывается. Лоб, заклеенный пластырем, саднит. Я зол до слепоты. На себя злюсь.

Потому что всё время думаю о том, что мне не нужно. Нужно позвонить психологу. Хотя... Всё

ведь достаточно просто. Надо просто собрать манатки и уехать в понятную мне, привычную

жизнь. Где нет напоминаний о прошлом, дешевых Светок и конопатых мальчишек-хоккеистов,

беззубых и пятнистых. А забывать я умею. Научился. Учительница мне попалась шикарная.

Кровать эта мерзкая. Слишком мягкая. Я не отдыхаю на ней.

— Игорь, — тихий голос управляющей выдергивает меня из бредовой полудремы. Открываю глаза.

— Владимирович...

— Конечно, Игорь Владимирович, вы готовы к массажу?

Готов ли я? Она-то точно подготовилась. Блузка расстегнута настолько, насколько позволяет

подобие приличия, резинки чулок мелькают в слишком откровенном разрезе юбки. Волосы

распустила. И духи... Приторные, слишком навязчивые, тяжёлые. Арабские, наверняка. От

чего-то такие, как эта красотка, считают их притягательными. Чертова баба ими облилась.

— Ты вызвала горничную? — спрашиваю я, когда пальчики подчинённой пробегают по моим плечам.

— Ну, зачем сейчас о работе? — капризно тянет Светлана. — Шеф, давайте мы вас расслабим, а

потом...

— Я задал вопрос, — почти рычу. Массаж баба делать не умеет.

— Она не приедет. Но я пришлю сюда её напарницу, — стонет мне в ухо управляющая этой

богадельней. — И оштрафую наглую нахальную мерзавку на половину зарплаты. Я давно её уволить

собиралась.

— Да и черт с ней, — выдыхаю я. Так лучше. Так правильно. Уволить и забыть. Может психолог

на это и рассчитывал, отправив меня в прошлое. Откидываюсь на подушку. Я тут царь и бог.

Хозяин положения. Я...

Дверь распахивается слишком резко с грохотом. Я подскакиваю на кровати, отталкиваю от себя

Светлану. Когда она успела стянуть с себя юбку и блузу? Тянет из-под меня уродливое алое

покрывало. А я смотрю на Дашку, одетую в униформу, застывшую в дверях с тележкой для уборки.

И вижу в её глазах что-то ужасно знакомое. А щеки у неё цвета помидора. Она всегда вот так

краснела реактивно. Кожа слишком белая у неё, почти молочная, и все эмоции сразу на лицо.

— Вы... Ты... Простите. Я не...

— Какого лешего? — шипит Светлана. — Тебя стучаться не учили? Обнаглели совсем.

— На двери не было таблички «Не беспокоить». Я подумала, что нет никого. Я...

Поднимаюсь с кровати. Лоб пульсирует болью. Тело гудит от напряжения. Дашка отводит взгляд.

Так же она смотрела и тогда, семь лет назад. Целую жизнь назад.

— Ты же сказала, что не приедешь, — хриплю я.

— Побоялась лишиться половины зарплаты. Штрафы лечат лучше лекарств, — кривит губы женщина

из прошлого. Они у неё обветренные, с красной каёмочкой по контуру. Настоящие.

— Или испугалась? — щурусь. Не умею я её читать. Закрыта от меня. В глазах ненависть. В

руке пипидастр, блин. Так кажется, эта метелка называется.

— Чего? Вы очень высокого мнения о своей демоничности. Я зайду позже. Почищу номер. Не буду

мешать. Прошу прощения. И... Я стучала. Но вы, вероятно, были слишком заняты. Так что можете

продолжать.

— Спасибо, что разрешила. Мы со Светиком отожжем, уж будь уверена.

— Удачи, — она разворачивается слишком резко. Толкает свою тележку с грохотом. Почти

убегает. Талия у Дашки тонкая, а бедра широкие. Раньше это меня сводило с ума. А сейчас...

— Я не поняла, вы знакомы? — тянет Светлана. Черт, она отвратительная. Искусственная вся.

Силикон этот... Как грелка резиновая. — Милый, ну иди ко мне.

— Вон пошла, — цежу я сквозь зубы. Голова сейчас лопнет.

— Что?

— Я сказал, проваливай. — Почти стону. — Фуфлово ты делаешь массаж.

ГЛАВА 9

ГЛАВА 9

Дарья

— Светка рвет и мечет, — таращит глаза Лара, болтая в чашке с чаем размокшим печеньем. Меня

начинает тошнить при виде распухшего бисквита.

— Тебя искала, я сказала, что ты в прачечную пошла. Орала, как Годзилла, клянусь. А мистер

Твистер наш в машину сел и усвистал. Водителя послал на три веселых буквы и так рванул с

места, будто ему перца на одно место сыпанули.

Короче, не советую тебе пока на глаза нашей мымрятине появляться. Слушай, а что

случилось-то?

— Да ничего особенного. — Выдыхаю я. Перед глазами стоит картинка, виденная мной в номере

Дарова. Тошнит начинает еще сильнее. Прям до оскомины.

— Просто я дура.

— Пффф, Америку открыла, — хмыкает Лариска.

— Тут у нас все, кто не дурак, тот идиот. Нормальные-то люди не станут спину гнуть за

копейки, да еще под игом начальницы Светулька. Я вообще не понимаю, что ты тут делаешь с

высшим-то образованием. Ладно, у меня три класса и два корридора. Ладно, идти надо. Мне

номер красавчика чистить поручено.

— Кого? — стряхиваю с себя странное оцепенение.

Ну что меня так поразило? Я же прекрасно знаю цену Игорю. Что могло меня удивить или

поразить? Он как был подонком и скотом, так им и остался. Но почему же мне так мерзко?

Почему?

— Ну, хозяина нашего нового. Он ничего так. Зад — орехи колоть можно. Брутальный. Конечно.

В нашем Зажопинске нет таких. Эх...

— И слава богу, — морщусь, словно от зубной боли. Мне неприятно то, что говорит моя

напарница. Мне отвратительно и противно от увиденного в номере — такие самые мерзкие и

опасные.

Я знаю, что говорю. Я знаю. Опасность — это не когда бьют.

Опасность — это когда улыбаются и ломают тебя медленно. Через колено. Со смаком. С

удовольствием.

— Говорят, — сбивается на шепот Ларка. Сплетница она первостатейная. Главная в нашей

богадельне.

— Что этот, Даров, раньше в нашем городе жил, а потом сбежал, потому что его какая-то баба

бортанула. И теперь он всех женщин не того-этого. В общем, Танька, ну, теть Глашина внучка,

училась на соседнем потоке с Женькой, а он знал тренера по хоккею, дядю Славу. А дядя Слава

тренировал команду, в которой играл приятель Дарова. И этот приятель сказал, что Игорь этот,

короче, он влюблен был в какую-то овцу, а она ему изменила с сыном ректора. А Даров...

— Хватит, — прерываю я Ларкин бред.

Это он мне изменил. Он меня предал, бросил, унизил. Смотрел с насмешкой, когда я его застала

с первой красавицей универа. Целовал её, лапал, ласкал. И делал это специально, напоказ.

Наслаждался моим унижением.

— Собираешь всякую гадость. Язык у тебя, Лариска, как помело. Ты бы работала так, как

треплешься. Цены б тебе не было.

— А чего я? Ничего и не сказала особенного. Вот интересно, куда он так ломанулся? От нашей

Светки еще никто так не сбегал. Явно что-то его гнало.

Гнало. Господи. Нет. Только не это.

Хватаю телефон. Пальцы не попадают по кнопкам. Я определенно схожу с ума. Страшно до одури.

— Чего тебе? — наконец откликается мобильник голосом Томы.

— Вы дома? Том, если Даров приедет...

— Мы в спортивном комплексе, — перебивает подруга.

— Твой сын просто разрушитель. Пришлось тащить его на лед, пока он не разгромил фатеру.

Кстати, люстре твоей фамильной — каюк. Она мне никогда не нравилась, так что я не

расстроилась. И это... Коньки новые надо. Эти малы уже. Скоро как волк в мультике будет

пальцами наружу. В общем, не морочь мне голову. Я сейчас с тренером пойду говорить. Может,

возьмет он Ваньку пораньше, а то ты рискуешь остаться без жилья. А я без психического

здоровья. Не знаю, что хуже. Деньги есть у меня, так что не парься.

Я дышу, слушая Томкину трескотню. Раз-два-три. Слава богу, они не дома. Раз-два-три.

Я сейчас поеду в спорткомплекс, заберу Ванятку. Что я навыдумывала? Даров не знает о сыне.

Он ему не нужен был все эти годы. С чего я решила, что сейчас он вдруг воспылает. Да и не

узнает он, что я родила от него Ванюшку. А то, что он на лобик моего мальчика смотрел... Мне

просто показалось. ПРОСТО ПОКАЗАЛОСЬ.

Вдох-выдох. Раз, два, три.

— Ух ты. Теть Том, смотри, как дядька круто катает, — слышу я далекий восторженный голос

моего мальчика.

Застываю.

Дядька.

Какой дядька?

Воздух снова становится густым.

Нет.

Только не это. Этого просто же не может быть. Глупость. Просто какое-то совпадение. Мало ли

дядек катается на коньках в рабочее время в спортивном комплексе.

— Ладно. Даш, некогда мне. Пойду, пока Ванька не ухайдокал крутого дядьку своим неуемным

восторгом, — хмыкает Томка.— Кстати, мужик так ничего. Правда лица не видно, но фигурка...

— Том, не оставляй Ванятку одного, — хриплю, но Томка уже меня не слышит. Сбрасывает.

Мне срочно нужно к сыну. Просто убедиться, что все мои тревоги надуманы.

Бегу к выходу, даже не переодевшись. Подумаешь, в униформе горничной и белом дурацком

фартуке, в котором похожа на рабыню с фазенды.

— Дарья, — словно хлыстом в спину бьет меня злой голос управляющей отеля. — Ко мне зайди.

Быстро.

— Не могу. Мне некогда. У меня сын... — выплевываю я, даже не пытаясь остановиться. — Свет,

я на больничном, вообще-то.

— А будешь уволена, если не сделаешь так, как я приказала. Быстро в кабинет ко мне.

— Увольняй. — Мне плевать на работу. Мне не плевать на сына. Сдираю фартук, бросаю на плохо

вымытый пол. Ларка халтурщица. — И не переживай, я буду нема как рыба. В конце концов. Меня

вообще не интересует ваша личная жизнь.

— Дарья. Я комцу сказала. Я приказала...

— Да пошла ты, — бубню под нос. Свентлана не слышит, конечно.

Я уже выскакиваю на улицу. Свежий воздух слегка меня приводит в чувства. Господи, ну

почему, как только на горизонте появляется Игорь Даров, моя жизнь летит в тартарары? За что?

Потому что он снова здесь. И я знаю — это только начало.

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

ИгорьДаров

Я на коньках не стоял бог знает сколько лет. Бог знает, и я знаю. Семь лет. Ровно столько,

сколько думал, что не вернусь в этот город, в это прошлое дурное, выламывающее,

выворачивающее наизнанку.

Ничего тут не меняется. Даже каток все тот же. Весь в трещинах и буграх. Ноги слушаются с

трудом, когда я разгоняюсь и наконец начинаю дышать. Вхожу в режим автомата. Скорость

приводит в чувство. И чертов презрительный взгляд Дашки-Чебурашки, которым она меня прожгла

недавно, преследовавший меня все время, пока я бежал из гребаной гостиницы, наконец

выветривается, рассеивается.

Мне не нужен никто. Ни Дашка, ни этот отель, ни мальчишка, который не мой со сто процентной

уверенностью. А пятно на его лбу... Ну, совпало. Я просто уеду прямо завтра. Зачем мне

инвестировать в то, что я ненавижу. В город этот, в мэра с его банькой и громадными

запросами. Все просто, предельно просто. И на душе сразу становится легко и спокойно. Прав

был психолог, я должен был сюда вернуться, чтобы понять...

Мысль замирает, когда я вижу маленькую фигурку, кубарем несущуюся прямо на меня. Ребенок

явно давно катает, потому что пытается затормозить, но выходит у него прямо ну очень фигово.

Я даже крякнуть не успеваю, когда он в меня врезается на полном ходу. Долгое отсутствие

тренировок сказывается. Нас ведь учили группироваться.

Но... То ли от неожиданности, то ли от того, что закостенел за семь лет, я падаю во весь

рост, даже не успев оцифровать распухшим мозгом ситуацию. Боль в ноге такая острая, что мне

кажется, потолок катка переливается ярмарочными огнями. Хорошо еще, что я шлем на голову

нацепил. Потому что башкой я приложился тоже знатно.

— Я не хотел. Правда, — копошится прямо на мне чертов сопляк. Вот уж везет мне в последнее

время на мелких гаденышей. — Просто коньки... Ну, малы мне немного, и я не рассчитал.

Дядь... да что же это. Мама меня убьет.

Слова до меня доносятся словно сквозь вату. И стойкое чувство дежавю раздирает

разламывающуюся голову. Все что ли мелкие поганцы так боятся своих мам?

Пытаюсь пошевелиться. Выходит ужасно. Нога, похоже, сломана в лодыжке. Многострадальнгая

башка вот-вот треснет, как перезрелый арбуз.

— Дядь, ты чего молчишь?

— Да пошел ты, — сиплю я, борясь со скачущими в глазах веселыми солнечными зайцами. Откуда

бы им тут взяться.

— Вы бы так не разговаривали с моим крестником, — женский голос кажется мне звуком

циркулярки. Противный, аллес.

— Вообще-то твой сопляк чуть меня не убил, — хриплю я, пытаясь собраться в единое целое.

— Это спорный вопрос. Вы взрослый мужик. А он ребенок.

— Следить надо за своими детьми, — переворачиваюсь на живот. Боль в ноге сияет и

переливается. Ползти на глазах у вредной бабы и её ребенка просто позорище. — Отвалите от

меня.

— Ой, мама пришла. Теть Том. Там мама. Слушай. Скажи ей, что я не виноват, а. А то я одному

дядьке лоб расшиб, второго вон вообще перепрошил. Ну, теть Томочка.

О, боже. О нет. Только не это? Это не может быть по-настоящему. Я сплю, и мне снится

затяжной кошмар. Этот город просто питается моими чувствами. Ему нравится высаывать меня по

капле.

— А ты и не виноват. Этот идиот сам не соблюдал технику безопасности. Это надо так

носиться. Тут детей полно. А если бы вы коньком моего мальчика? А если бы...

— Вообще-то этот мальчик меня уронил. В каком аду таких производят?

Я все-таки ползу. Позорно на карачках. В сторону выхода. Боль становится оглушающей.

— Что тут происходит. Ваня, милый, ты упал? Где болит? Покажи, — испуганный голос из

прошлого. Кажется, что и не было всех этих лет. Она так же говорила со мной, когда я получил

травму во время игры. Нервно ощупывала меня, и я видел слезинки, застывшие в глазах Дашки. И

я проваливаюсь в эту черную дыру ненужных воспоминаний, словно там есть спасение от боли.

— Да не, ма. Я нормально. А вот дяденьке плохо, похоже, — слова мальчика я почти не слышу.

Обрывочно. Лежу на льду. Распластавшись, как распятый жук. — Дядь, эй... Ма, давай

посмотрим.

Не нужно. Только не она. Не надо на меня смотреть. Просто пусть вызовут скорую и исчезнут.

— Эй, вам плохо? — вижу испуганные глаза Дарьи сквозь решетку хоккейной маски. — Болит

где-то?

— Каску с него сними, — подает голос её чокнутая подружка. — Да не так. Ой, господи, горе

ты мое.

Мне кажется, что мне отрывают голову. Еще немного, и эта дура повернет её до щелчка.

— Теть, Том, вы его сейчас добьете. Вот так надо, — легкое движение. И я наконец чувствую,

что голове становится гораздо легче. — Ой... Опа... А как это... — хмыкает мальчик Ванечка,

в которого страсть к пыткам заложена, видимо, с рождения. Ну всё правильно, кто еще мог

родиться у предательницы и сукина сына.

— Ты? Снова? Какого лешего? — шипит Даршка — Чебурашка. Сияет глазами. У меня мутится в

мозгу. У неё губы вишневые. И сейчас нет слез в глазах. Ей плевать на меня. А мне на неё

плевать. — Ты специально, да? Ты нас преследуешь?

— Да на кой черт вы мне сдались? — почти пищу я. Нога пульсирует так, что хочется выть. — У

меня чувство, что это ты и твой личинос меня хотите вальнуть.

— Не смей...

— Слушай, просто вызови скорую. У меня соломана нога.

— Ага, конечно. Так я тебе и поверила. ЧТо ты снова придумал, чтобы мне жизнь испортить? Ты

еще и симулянт. Скажи еще, что теперь я обязана буду за тобой ухаживать.

— Заметь, не я это предложил, — господи, вот дура-то. Сама себе яму выкопала. Я пока не мог

даже придумать такого своим мозгом расплывшимся.— Но идея пушка. Я воспользуюсь.

— Да пошел ты, — стонет Дарья. — Светка за тобой пусть ухаживает. У вас же с ней...

— Ты ревнуешь, что ли? — ухмыляюсь я. Челюсть тоже простреливает. Нормально, я сходил на

каток посублимировать.

— Дурак. Том, вызови ему скорую. Он, похоже, голову отшиб. Ваня, идем.

— Далеко собралась? — она сейчас уйдет. Да и пусть валит. Пусть уходит. Пусть...

— От тебя подальше.

— Но мы еще не договорили. Например, о твоем сыне... И о его будущем.

Она замирает. Почему, интересно, у неё такой затравленный взгляд? Я даже её не успел

попугать социальными службами и тем, что её сопляк малолетний преступник.

— Ванечка, иди переодевайся, — она старается говорить спокойно, но голос дрожит.

— Ма. Этот дядька, он твой начальник, да? Прости, а? Я не хотел, правда. Дядь, простите

меня. Не увольняйте маму. Она не виновата же. Она хорошая. Просто вы ей мало денежек

платите, и нам на коньки нормальные не хватает.

— Ваня, иди переодеваться, — чеканит слова Дарья. Мальчишку словно ветром сдувает. Она

склоняется надо мной. — Только посмей приблизиться к моему сыну. И пожалеешь, что родился на

свет. Понял?

— Ой, как страшно, — черт, а и вправду не по себе.

— Тут он. Вот, — снова выныривает откуда-то из небытия дура Томка в компании двух мужиков в

униформе фельдшеров со скорой. Слава богу.

— Мы не договорили, — шепчу я.

— А по-моему, всё предельно ясно и уже очень давно, — кривит губы в улыбке Дашка. — Даров,

всё ведь просто, правда?

Нет, всё очень сложно. Невероятно. Нескончаемо.

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Дарья

Просто. Все просто. Он мне изменил. Он уехал, оставил меня одну. Я не успела ему сказать,

что жду ребенка. А потом просто не стал ни искать. Ни думать, ни вспоминать. Да и некогда

мне было. Ванька был очень крикливым. Ревел и днем и ночью, до грыжи пупочной полгода. Мне

казалось тогда, что я превращаюсь в зомби. Тело функционировало, а мозг отрубался. Я

заканчивала университет, таская на зачеты маленького мальчика, который не выносил коляску,

пеленки и прочее ограничение его младенческой свободы. Мне не нужна была жалость, я даже

была благодарна Богу за то, что он вот так меня нагрузил. Это позволяло мне не думать о том,

кого я так и не могла разлюбить. О том, кто просто меня уничтожил. Мне не хватало ни

времени, ни сил думать о Дарове. А теперь...

Теперь он снова здесь и портит мне жизнь. И я ничего не могу с этим поделать.

— Ма, ну правда, я случайно. Он просто так гонял, и я решил показать, что я тоже могу круто

кататься. Я даже не знал, что это твой начальник, честно. Просто коньки пальцы мне нажали, и

я...

— Вань, я правда понимаю. Просто зачем тебе кому-то что-то доказывать? Особенно чужим

людям. Им не интересно, понимаешь? А у нас опять куча проблем. И да, ты не виноват. Это моя

вина, — вздыхаю я. Чистую правду говорю. Я виновата, что не могу сыну коньки купить по

размеру. Что мой маленький сын так нуждается в отце, что решил перед незнакомцем показать

свои умения. Что вру ему про папашу геройского, который вон на льду валяется под присмотром

Томки. Слава Богу, что она есть у нас с Ванюшкой. Одна бы я давно сошла с ума.

— Он теперь тебя уволит точно, да? Ну, я же ему лоб расшиб. Теперь вон ногу. Ма...

— Не знаю, Вань, — отвечаю честно. Очень бы хотелось, чтобы уволил и снова исчез. Но... —

Вань, а пошли в магазин. Купим тебе Яйцо шоколадное. Ну то, которое ты просил.

— Правда? С хоккеистами? Ух ты. А можно еще мне коктейль молочный и ту колбаску. Ну ту с

мишуткой?

— Можно, — хмыкаю я. Колбаса в нашем доме обычно под запретом. Но сегодня, за сбитого

вражеского гада сына я поощрю, даже если для этого мне придется спустить весь дневной

бюджет. Ванюшка радостно скачет рядом, даже не догадываясь, о чем думает его бестолковая

мать.

— Мам, у тебя телефон звонит, — дергает меня за куртку сын. И вправду. Нужно будет сменить

мелодию. Эта мерзкая. Зачем я вообще поставила на звонок нашу с Даровым песню? По инерции,

наверное. Да. У нас была песня. И планы были. И мечты. Он все разрушил, так почему я

бесконечно думаю о нем?

— Я забыл спросить, — впивается мне в ухо хриплый голос. Вспомни, солнышко, вот и лучик,

блин. Даров, какого черта ему надо? — А отчество у твоего беззубого какое?

— Где ты взял мой номер? — сиплю я. — И какого лешего тебя вдруг заинтересовало отчество

моего сына?

— Я думал, ты посообразительнее, Дашка-Чебурашка. Я же всесильный, богатый и наглый.

Конечно, заставил Светульку поднять твое личное дело. Специально ей позвонил из больницы, в

которую меня уконтропупил твой пацан. Слушай, а может, ты специально его подговорила?

Признавайся, что ты ему за это пообщала?

— Шоколадное яйцо, коктейль молочный и батон колбасы. — выдыхаю я рвано.

— Не густо. Конкуренты мои были щедрее, когда меня заказывали, — голос Дарова звучит

надсадно. Проникает под кожу, в подкорку мозга. Такой же, как семь лет назад. Черт.

— Ты звонил только отчество узнать. Так прочти личное дело. И отстань от меня. От нас

отстань, — стону я, борясь с желанием грохнуть телефон об асфальт.

— Нет, я хотел сказать, что ты сможешь меня завтра забрать из больницы в десять утра. Мне

положен постельный режим, домашняя еда и заботливый уход. А так как это твой сын меня

угробил... Или я пишу заяву. Ну и прихваты у меня тут появились. Мэр. Думаю, что соцслужбы

сработают быстро.

— Я тебе уже сказала. Да пошел ты...

— Мам, а так разве можно говорить? — Ванька. Господи, я совсем очумела. Даже забыла, что он

рядом и слушает и все замечает. — А кто это звонит? Это дяденька твой начальник, да? А давай

я у него попрошу прощения. И мы его навестим. И...

— Ваня, — перебиваю я сына.

— Вот, ушастый правильно говорит, — несется мне в ухо издевательский смех. — Завтра жду.

Костыли принеси.

— Пусть твои Светки тебя навещают, — почти рычу, сбрасываю звонок. Отключаю телефон. Сил

нет, нечем дышать. Слава Богу, мы дошли до магазина. Обывалась на небольшую скамеечку у

входа. Слава добрым людям, которые ее тут поставили.

— Иди, выбирай, что хочешь, — борясь с мухами, танцующими в глазах, говорю Ванятке. Мне

нужна передышка. Мне нужно подумать. Мне жизненно необходимо снова выбросить из головы

Дарова. И купить себе газету с вакансиями. Найти новую работу. Как говорила Томка, по

специальности. Сколько уже можно бегать с тряпкой и шваброй? Я дипломированный юрист.

Господи, ну кого я обманываю? Кому нужна дура без опыта, ни дня не работавшая по

специальности?

— Ма, я вот еще тебе взял, — вздрогнула, выпадая в реальность. Ванюшка тянет мне маленький

букетик цветов. Стоящий, как железный мост. Тюльпаны. Даров всегда дарил мне тюльпаны. Вот

именно такие, розовые с белой рябью. — Я решил, что колбаску не хочу. И коктейль. Лучше

цветочки тебе. Правда красивые? Мами, ты чего? Не плачь, мам. Я вырасту. Стану как наш папа,

буду денежки сам зарабатывать и сам тебе цветочки покупать. Мам, ну ты чего?

— Вань, я тебя очень люблю. И ты очень похож на своего папу, — выдыхаю я. Похож. Только мой

мальчик добрый и непосредственный. А Даров зло во плоти. И его угрозы меня пугают до одури.

— И цветы красивые очень. Но коктейль и колбаску все же возьми.

— Я похож на папу. Правда? Круто. Только я буду тебя спасать, ладно? И всегда буду рядом.

ГЛАВА 12

ГЛАВА 12

ИгорьДаров

— Ненавижу апельсины. Яблоки тоже терпеть не могу.

— Вы очень-очень капризный больной, Игоречек... Владимирович, — капризно тянет Светлана.

Чертова баба, как липучка приставучая. — Хорошо, о мой повелитель. Что бы вы хотели получить

на сладкое?

— Пончик хочу. Жирный пончик, политый “Задослипательным” сиропом. И папку с личным делом,

которую я тебе приказал принести, но так и не получил, — рычу я, борясь с дурнотой,

накатывающей волнами. Здорово меня пацан приложил. Об островах и отдыхательных бабах можно

забыть месяца на два. Да и не хочется мне уже ничего. Этот город меня не выпускает из своих

сетей. Засасывает. Разбирает на молекулы.

— Игорь, ну правда. На кой черт тебе личное дело обычной горничной? Ну толкнула она тебя на

“кырпыре”. Ну случайно же. Эта дура чертова криворукая и неуклюжая, как медведь. И мальчишка

этот ее преступник малолетний. Я ее миллион раз уволить пыталась. Но не могу. Она, мать ее,

мать одиночка. Ну теперь то точно...

— Рот закрой. Голова разламывается. Папку дай. Быстро.

Картонная папка кажется мне каким-то призраком из прошлого. Завязочки на ней обмахрившиеся.

Всё убогое, включая эту гадскую картонину.

Евгеньевич. У мальчишки отчество Евгеньевич. Того козла, с которым Дарья мне изменила, было

другое имя. Это что же. Она еще с кем-то успела, что ли? Смотрю на дату рождения беззубого.

Цифры в глазах скачут, как блохи на дворовой псине. Это что же означает? Понка мне изменять

начала раньше? Или... Черт, да ничего это не значит. Вообще ничего. Может, она не доносила

своего сына, может... Не может. Не может, потому что невозможно. Потому что у меня

малоактивное семя. Потому что мне не нужен никто. Потому что я ненавижу эту дрянь Понку. Но

и отпустить её я не могу. Мне нравится её мучить. Мне нравится взгляд её затравленный. Мне

нравится она. Не отшумело, блин. Не отболело. И простить невозможно. Психолог мой сказал,

что нужно проститься с прошлым. Так я и прощусь. Сделаю с ней то же, что она сделала со

мной. Выжгу изнутри и уеду. Уеду отсюда навсегда.

— Я нашла повод её уволить по статье несоответствие, — шепчет Светик. Склоняется слишком

близко, касается грудью, будто невзначай. Шепчет. Все эти игрушки выглядят смешно и очень

знакомо. Я давно не ведусь на подобные штучки. Интересно, почему все бабы считают, что

неотразимы? На деле они просто легкодоступны. Всё поголовно. И вот такая как эта грелка

силиконовая, и Дашка. Все суки, готовые за деньги предать, продать, растоптать. — Ну же,

Игоречек... Владимирович. Будьте умничкой. Съешьте яблочко. Я повару дала задание, он

приготовит вам бульончик куриный с сухариками.

— С крутонами, — морщусь. Заботушка, блин. Сладкая, как карамелька. А на деле зубастая,

готовая ради собственной выгоды выгрызть горло Дашутке. Класс. Обожаю такие игры. —

Увольнять не смей. Мне нужна личная сиделка, помощница, вот как раз такая, как эта дура. Я

её замордую.

— Вы страшный человек, — хихикает управляющая моего отеля. — Но даже в этом случае я бы

могла сама...

— Хотчу толстую дуру, — рычу я, как тигр саблезубый. Пора начинать психотерапию. Закрыть

гештальт нужно.

— Игорь, ну реально. Ну зачем тебе эта Дашка? Давай я найду тебе сиделку нормальную. Я бы

тоже могла, у меня образование медколледж. Эта овца конопатая тебя догробит. У неё же руки

не из плеч растут. Она пол отеля переколотила. Вазы, стаканы. Умудрилась даже в машинке

дрель постирать. И мальчишка её аспид просто. Я запретила его приводить на работу. Одни

убытки от этой семейки.

— Слушай, Светик-пистолетик, а какого лешего ты управляющая моим отелем с медколледжем за

плечами? У тебя даже вышки нет, что ли? Я даже не спрашиваю сейчас про профильную, — щурюсь

я. Страх в глазах этой силиконовой долины заводит, похлеще прыжка с парашютом. Хотя... Страх

в глазах Дарьи вкуснее. Плотнее. — Бульон хочу. И крутоны. Вели моей помощнице привезти. И

вещи мои пусть заберёт из отеля. Не могу больше жить в этом борделе сердечном. Ремонт

сделать в люксе. Приведите его в вид дорогого апарта. Дорогого, Света, это значит не

похожего на публичный дом, я ясно выразился. Прямо сейчас начинай.

— А вы куда?

— Я найду куда, — ухмыляюсь я гадко. Не выггонит же моя рабыня несчастного калеку,

бездомного и малоподвижного. Тем паче, что это её сын меня изуродовал, как бог черепаху. —

Персоналу скажи, что потоп был. Не знаю, что комета пробила крышу, поэтому ремонт срочный.

Чего смотришь. Выполняй, пока я не вспомнил, что у тебя диплом медколледжа. Цыгель, детка.

— Всё-таки вы толстокожий, бесчувственный...

— О, да, я такой. Все женщины мне говорят об этом по утрам. Слушай, а юбка эта тебе не идёт

совсем.

— Думаете без неё было бы лучше?

— Думаю, что в моем отеле персонал женского пола должен выглядеть дороже. Но ты же не

персонал, правда?

— Для вас я буду, кем захотите, — снова переходит на шёпот красотка. Голова сейчас точно

лопнет.

— В другой раз, Светик, — ухмыляюсь я. — Сейчас только бульон с крутонами и жду мою

сиделку.

— Я бы на вашем месте ещё подумала, — хмурится Светлана. — Дарья — сто рублей убытка. А

пожить можно было у меня. У меня домик небольшой. И...

— Дарья, бульон, сухари, твою мать...

ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

Дарья

— Луч-ший хок-кей-ный бом-бар-дир У-эйн Гре-цки... — водит пальчиком по строчкам Ванька,

старательно собирая буквы в слова. — Ма, я буду «борбрамдиром», ага. Круче этого вон,

самого. Ну этого, про которого тут написано, ага. У меня даже зуба одного нет, как у

Овечкина, ага. А когда врастет, я его выбью, ага, об борт катка.

— Ваня, зубы беречь нужно, — выдыхаю я. Устала страшно. Будто бетонной плитой меня накрыло

и вот-вот раздавит. — Поэтому быстро в ванную, чистить зубы, и можешь немного посмотреть

телевизор. Совсем чуть-чуть.

Ванька уносится пулей. Зубы он чистить любит. Странный ребенок. Странный и самый лучший на

свете. Единственное, за что я благодарна Дарову, за то, что он оставил мне этот дар.

Телефон звонит. В последние несколько дней я не жду ничего хорошего от этих трелей. И

мелодия на звонке идиотская, хотя я раньше так ее любила.

— Дашка, тут такое, — впивается мне в мозг раскаленной иглой голос Ларисы. — Капец

капецкий. Потоп и пожар одновременно. Светка орет, как баньши. Весь пентхаус выгорел к

чертям собачьим. Пожарные приехали, его залили. Теперь ремонт будет. Нас всех разгоняют в

неоплачиваемый отпуск до дальнейших указаний. Оставили только меня на расчистку завалов и

бабу Глашу. Бабу Глашу — потому что она мумия, и ее не жалко, если придавит чем-нибудь.

Короче, капец. Сочувствую, — слишком радостно она сочувствует.

Но она по крайней мере не останется без зарплаты. А я... Пытаюсь посчитать в уме, сколько

денег у меня осталось в кошельке. Катастрофически мало. Подушки безопасности у меня нет. Не

успела скопить. Как говорится, только соберешься разбогатеть — то трусы порвутся, то сахар

закончится. Ванька растет, как на дрожжах. Ему постоянно что-то нужно. А отказывать своему

ребенку в необходимом я просто не могу. Не умею. И где теперь на коньки новые брать

средства, ума не приложу. И шлем... Черт.

— Ма, все в порядке? — Ванюшка, умытый и взъерошенный, появляется как раз в тот момент,

когда я бросаю телефон на диван. Хотя, вот если честно, сейчас я бы с огромным удовольствием

грохнула этот проклятый мобильник об пол. Но... Денег на новый у меня нет и не предвидится.

Слишком расточительным было бы с моей стороны колотить дешевый аппарат. Валюсь следом за

телефоном на диван. Хочется обхватить голову руками, но...

— Все отлично, — слишком бодро я звучу. — С завтрашнего дня у меня отпуск. Представляешь,

как отлично совпало? В саду карантин, у меня отпуск. Проведем время вместе. Гулять будем,

собирать пазл. Ну тот, помнишь, с мультиком «Шайбу-шайбу».

— Он тебя все-таки уволил, да? — смотрит мне прямо в душу мой слишком мудрый мальчик.

— Нет, ну что ты... — черт, а ведь скорее всего так и есть. И не было ни пожара, ни потопа.

Ни...

Телефон снова оживает. Я хватаю трубку. Даже не глядя на дисплей.

— Дарья Евгеньевна, меня зовут Аркадий Павлович.

Сердце пропускает сразу несколько ударов. Неужели Даров все-таки исполнил свои угрозы?

Неужели это...

— Я врач. Хирург-травматолог. Ваш контакт у нас записан в истории пациента Игоря

Владимировича Дарова как инцидентный. Заберите его, пожалуйста, отсюда.

Как-то жалобно звучит голос Аркадия Павловича. И с каких пор врачи обзванивают контактных

лиц больных? Это работа медсестер, вообще-то.

— Простите. Но я не имею к этому человеку никакого отношения, — чеканю слова. Вот сейчас

нужно просто сбросить звонок, отключить телефон, пустить себе какой-нибудь идиотский сериал,

вытащить из заначки пачку чипсов и...

— Дай сюда трубку, — слышу я разъяренный далекий рык отца моего сына. — Я вашу

богадельню... Понка, — голос Дарова слишком близко. Опасно близко. Страшно, но я продолжаю

слушать отчего-то. — Бери ноги в руки и приезжай. Заберешь меня.

— Куда? — точно, с чипсами я съем еще кусок сыра, котлету и...

— К себе, конечно. Мне идти некуда больше. Я погорелец, ты не слышала? А ты мне должна. Это

ведь ты и твой выродок меня искалечили.

— Ничем не могу помочь. Самолеты летают круглосуточно. Вали в свою жизнь и оставь нас в

покое. И еще раз назовешь моего сына...

— У меня паспорт сгорел и все документы, — я ведь знаю, что он врет. Знаю, но отчего-то до

сих пор слушаю эту его чертову ложь. — Понка, тебе ведь скоро хоккеиста твоего кормить нечем

будет, — он страшнее змея-искусителя. Он сам дьявол. Он... — А я тебе предлагаю сделку.

Перекантуюсь у тебя пару дней, пока за мной не пришлют частный самолет. Заплачу миллион. И

разбежимся навсегда. Ну, или первый сценарий. Я пишу заяву — сына у тебя отнимают...

— В городе полно отелей, — все еще пытаюсь выгребать. Но проигрываю по всем фронтам. —

Даров, ты же меня ненавидишь. Я тебя презираю. Зачем тебе все это?

— Эгоист я. Малоподвижный сейчас. Мне нужна сиделка и рабыня. Ты идеальный вариант. Плюс —

это ты виновата, что я...

— Будь ты проклят, Даров, — хнычу я, понимая, что сейчас приняла решение притащить в свой

дом самый ужасный кошмар. Но... Мне нужны деньги. И я очень боюсь, что Ваньку у меня

заберут, если Игорь угрозы свои сделает былью. — И не дай бог ты мне все подстроил с отелем,

и он не сгорел.

— Погорел он, — как-то странно хмыкает чертов мерзавец. — Чтоб была через пятнадцать минут.

Костыли не забудь.

Он бросает трубку. Я сижу, как громом пораженная. Я снова дура.

— Ма, чего там?

— Вань, придется тебе со мной поспать пару дней, — вздыхаю я. — Дядьке, которого ты сшиб,

нужна помощь. — Слушай, а лучше давай ты у тети Томы поживешь?

— Ма, ты же обещала. Пазлы. Прогулки. Вместе, помнишь? — супится мой маленький сын. Я

загнала себя в ужасную ловушку.

ГЛАВА 14

ГЛАВА 14

ИгорьДаров

— Вякнешь кому, что у меня не перелом, а небольшой вывих, я тебя вывихну. Уяснил? — хмыкаю,

глядя на докторишку-стяжателя, который за небольшую сумму согласился обмануть Дашку-дурашку.

— Не извольте сомлеваться, — улыбается лепила. — Я же всё правильно сказал по телефону? —

немного истерики в голос добавил.

— Ага, прямо Челентано в лучшие годы. Станиславский бы поверил, — скалюсь я. Сижу на

клеенчатой кушетке в приёмной покое, прижимая к себе сумку. Где её Светулька нашла только

такую? Дерматиновый баул, с парой трусов внутри и какими-то совершенно ужасными трениками и

футболдками. Я же погорелец. Надо соответствовать статусу несчастного обездоленного калеки.

— Я посещал театральную студию. Хотите вам монолог Гамлета прочту? Мне говорили, что я

лучше Смоктуновского его делал.

— Избавьте меня, доктор, от сего удовольствия. Я люблю исключительно нашу поэзию.

Тили-тили, там всякие.

Только самодеятельного вертепа мне и не хватает для полного счастья. Что-то долго едет моя

спасительница. Не дай бог этот Пилюлькин всё же начнёт декламировать мне творение великого

“потрясателя копьём”.

А Дарья не торопится. И я чувствую очередную вихрящуюся волну злости и раздражения. А если

она вообще не явится? А если...

— Да, вас ждут. Долго вы, милочка. Костыли принесли?

Она растрёпанная и сердитая врывается в дурацкий больничный предбанник. Пальто нараспашку,

в руке шарф смешной, расшитый котятами. Глаза мечут молнии. Я знаю её этот взгляд. Упряма и

серьёзна. Ненавидит она меня, и сделать ничего не может.

— Заставляешь ждать, — я ухмыляюсь. Мне нравится она вот такая. На кошку раздраконенную

похожая. Мне нравится её неловкость. И Дашка не знает, куда деть руки. И судя по всему, шарф

котячий она бы мне сейчас с удовольствием на шею накинула и затянула до состояния виселичной

удавки. — На будущее, никому не позволено меня заставлять ждать. Уяснила?

— На будущее, ты в моём доме незваный гость. И плевать я хотела на то, что ты там себе

решил. Уяснил? Костыли бери.

— Может быть, поможешь мне? Всё-таки это твой щенок меня уработал, — кривлюсь я в противной

улыбке.

— Ещё раз назовёшь моего сына щенком, будешь ночевать тут. Погорелец, блин.

А она изменилась. Что-то в ней появилось. Или сломалось наоборот. Раньше Дашка не была вот

такой. Мягкая была и тёплая. И жалела всех без исключения. Сейчас Дарья больше похожа на

волчицу, готовую перегрызть глотку за то, что я пытаюсь посягнуть на неё. Она странная. Она

и не она.

— Ты берега-то не путай. И сумку возьми. Как я, по-твоему, костылять буду с баулом?

Безжалостная ты женщина, Дарья.

— Учителя хорошие были, — кривится она, но сумку принимает из моих рук. — Давай быстрее.

Такси ждёт. Каждая минута стоит денег. И мне пришлось оставить сына одного из-за тебя.

— Может, ты тогда меня допрёшь на себе, как героическая медсестра?

— Не заставляй меня жалеть, что я повелась на твой мерзкий шантаж.

— А у тебя был выбор?

Не было. Судя по затравленному взгляду, я не оставил ей выбора. Страх в её глазах меня

будоражит. Месть моя пока сладка. Я её высосу и уеду. Как она когда-то выжгла во мне всё

человеческое. Отберу всё, что ей дорого. Сопляк её попадёт в детский дом. И вот тогда я

успокоюсь. Наверное.

— Игорь, послушай... Что ты ко мне пристал? Почему? Тебе так нравится меня мучить? Начал

семь лет назад и никак не закончишь. Почему?

— Не строй из себя овцу невинную. Ты прекрасно знаешь почему.

Мне кажется, или в её глазах я вижу растерянность? Артистка, блин, погорелого театра.

— Я устал. Хочу есть.

Она молча идёт к выходу. Чёртовы костыли впиваются в подмышки, как пыточные орудия. Ковыляю

за этой чёртовой предательницей, чувствуя себя жалким. Уж вот странность. Это она должна

быть униженной. Дашка-давашка.

Такси стоит у самого входа. Недалеко, но мне предстоит преодолеть десять ступеней, которые

по ощущениям для меня сейчас сродни Потёмкинской лестнице.

Костыль соскальзывает с первой же ступеньки. Добраться до машины мне не суждено, видимо.

Ведьма Дашка — моё проклятье. Вот она рада-то будет, если я себе шею сверну.

— Ладно, цепляйся за меня. Не так. За шею. Не наглей, Даров, — бурчит сердито Дарья. Я

обнимаю её рукой за шею. Вдыхаю так и не забытый запах. И завиток этот, ух, непослушный

возле уха, всё такой же. Семь лет прошло. Семь. Я купил ей тогда кольцо. Зачем-то его

сохранил. До сих пор в сейфе лежит у меня дома напоминанием о том, что все бабы продажные

твари. Даже самые лучшие из них.

— Я думал, ты меня подтолкнёшь, чтобы я уж наверняка убился.

— Не суди по себе, — вздыхает Дашка, запихивая меня в недра ужасного вонючего шарабана.

— А ты могла бы взять ВИП-тачку.

— Я безработная, Даров. Окстись. Мне скоро сына нечем кормить будет.

— Ну уж тачку-то я оплачу.

— И мои услуги сиделки тоже. Или иди в задницу. Поехали. Адрес тот, откуда меня забирали, —

приказывает Дарья молчаливому водиле. — А ты... — оборачивается она ко мне. — если обидишь

моего сына...

— Я понял, ты мне горло выдернешь зубами и обгложешь лицо. Слушай, а папаня-то пацана

твоего где? Слился?

— Слился, — горькая какая-то у неё усмешка. — Козёл у него, папаня. Винторогий муфлон. Или

ты боишься, Даров, что он вернётся и начистит тебе самодовольную морду?

— Я так и знал. С тобой невозможно жить. Любой нормальный мужик смажет лыжи.

— Так а на черта ты напросился ко мне в гости? Смазать лыжи на костылях будет тебе

проблематично. Кстати, Ванька тебе там сюрпризы готовит. Так что не расслабляйся.

Шутница, блин. Но от чего-то теперь мне становится тревожно.

ГЛАВА 15

ГЛАВА 15

Дарья

Мне страшно. Я несу чушь, а сама дрожу внутри как заячий хвост. Я знаю, что я дура. Что я

просто слабачка и трусиха. Трусиха, которая тащит в свою жизнь самого ненужного на свете

монстра.

— Ты ведь знаешь, что я тебя ненавижу? — бухчу я, таща на себе неподъемного Дарова.

— Правда? Надо же, как мы понимаем друг друга, — он открыто надо мной смеется. Даже не

скрывает. Скот. Это ведь он попользовался мной. Наглумился, показал, кто хозяин прайда. Он

доказал всем, что я буду как собачонка за ним бегать. А потом просто раздавил меня, как

таракашку.

— Ты то меня за что так мучаешь? — шепчу я.

— Странно, правда? — кривится Игорь в ухмылке. — Артистка из тебя, Понка, как из меня

лошара. Кстати, сопляка своего можешь отправить куда-нибудь, пока я у тебя живу. Это не

просьба, если что.

— А ты не обнаглел? Ванька дома, вообще-то. И это ты у него должен разрешения просить

пожить в его комнате, а не он у тебя подышать рядом с тобой. Да и куда я его должна

отправить, по-твоему?

— К отцу его родному, — равнодушно говорит чертов альпинист-герой. — Или что? Бортанул тебя

он? Правильно, солидным дядям не нужна клуша квашня.

— Я сейчас тебя тут брошу, — обещаю, прекрасно понимая, что не смогу сдержать своё слово.

Кем бы он ни был, ему нужна помощь. А я не умею отворачиваться от чужой беды. И в этом

корень всех моих проблем.

— Не бросишь. Потому что ты добренькая и хитренькая. Правда, Дашка-Чебурашка? Ты ведь с

виду вся такая чистенькая, возвышенная. А внутри...

А я ведь по нему ужасно скучала. Первые несколько месяцев ждала. Готова была простить все,

даже измену. Я так хотела, чтобы у моего сына отец был. Не мифический герой. Чтобы он им

гордился, таскал на рыбалку и хоккей. Думала, Даров приедет, осознает... Черт.

Прозрение было длинным, болезненным, острым. Из роддома Томка меня встречала и какой-то её

однокурсник, согласившийся из жалости попритворяться счастливым папашей. А может не из

жалости. Подозреваю, что Томка его шантажировала или подкупила. Даже мама отвернулась от

меня. Я же её опозорила. В подоле притащила. И во всем, во всех моих бедах виноват он — этот

мерзавец. Которого я с упорством ослицы снова тащу в мою жизнь. И самое поганое — в жизнь

МОЕГО сына.

— Не брошу. — вздыхаю я. — Ну а ты как? Счастлив? Анжелка, с которой ты уехал... Хорошая из

неё спутница жизни получилась?

Я вспоминаю, вспоминаю. Руки Игоря, путающиеся в белокурых волосах первой красавицы курса.

Его дыхание. Её тихий стон, выгнутую спину... Его насмешливый взгляд, совсем без раскаяния.

Я их застала как в дурацкой комедии.

Как я бежала по бесконечной лестнице, ослепнув от слёз. Я не смогла забыть.

— Спутница? Из Анжелки? Не знаю. Надо у её мужика спросить, — снова эта издёвка в его

голосе. Он как-то умеет меня поставить в тупик. — Ты хотела узнать, женат ли я?

— Вообще не интересно. Мы пришли, — слава богу. Прислоняю его к дверному, сама пытаюсь

нащупать в кармане ключи. Маленькая передышка для того, чтобы привести в порядок мысли.

Дверь распахивается неожиданно. И я не успеваю вцепиться в Игоря. Он валится в недра моей

квартиры, запутавшись в дурацких костылях.

— Вы точно решили меня убить, — стонет Даров. — Если что, кстати, доктор знает, где я.

— Ма, я нечаянно. Я услышал, что вы тут, и...

Ванька не спал. Ждал меня. Такой маленький, растерянный, трогательный. Пижамка на нём с

зайцем смешная. И ступни босые. Тапочки он упрямо игнорирует.

— Всё хорошо, милый. Иди спать, — улыбаюсь я. Нескончаемый день. Ужасный.

— Хорошо? Да я чуть не умер от боли. Да у меня перелом. Помогите мне подняться. Это

унизительно, в конце концов, что я на полу валяюсь в вашей убогой халупе.

— Дядь, у нас хороший дом. Мы его с мамой моем и украшаем всегда. А ещё у нас диван клевый.

Мы на него с мамой копили, — Ванюшка подаёт руку проклятому альпинисту. Маленькая ладошка

кажется крошечной в сравнении с лапищей Дарова.

— На диван копили? — сейчас Игорь звучит почти по-человечески.

— Ага, теперь на столик копим и кресло компьютерное. Мама сказала, что если ты её не

уволишь, то на день рождения...

— Вообще не интересно, — снова превращается в себя Даров. Да и показалось мне, наверное,

что он может быть нормальным. Вся его жизнь — ложь и притворство. И во время учёбы в

университете он всё время врал. Хотел казаться лучше. Старался дружить с мажорами. Лез,

карабкался. В хоккее лучшим был. И как я могла подумать, что он может влюбиться в такую как

я? Заучку, зануду, толстуху. Меня он тоже просто использовал. — Кстати, пацан, а день

рождения у тебя...

— В марте, — бесхитростно отвечает Ванюшка. — А у тебя?

— Отвали, — морщится Даров. Глаза прикрывает. Я готова его растерзать сейчас. Никому не

позволено так говорить с сыном. С моим сыном.

— Ну и валяйся тут, дядька злой, — дергает плечиком мой мальчик. — Я хотел тебя угостить.

Мама говорит, гостей надо угощать всегда. Я там хлебушек с маслом и вареньем сделал и чашки

на стол поставил. Думал, мама придёт, мы чайник вскипятим. Мама мне самому не разрешает,

потому что кипяток. Ты любишь хлеб с вареньем?

— Не олюбит он, — отвечаю я вместо валяющегося на полу гада.

— Точно, я питаюсь только надоедливыми мальчишками и толстухами, — скалится Даров. — Но чаю

бы я выпил.

Я вздыхаю. Мне срочно нужно чаю, варенья и белый батон. Да, я заедаю стресс. Поэтому такая.

Поэтому...

— За толстуху ответишь, — тихо шепчет Ванечка. Кулачки сжимает. Но Даров его не слышит.

Зря, кстати. Но сейчас я об этом даже думать не могу. Как-то слишком бодро для

травмированного Игорь вскакивает на ноги. Стучит гипсом по паркету. Боже. Как же я устала.

ГЛАВА 16

ГЛАВА 16

ИгорьДаров

— Так. Значит, мне два яйца бенедикт с соусом холландез, тост с апельсиновым джемом и

кусочком солёного французского масла. Проследи, чтобы джем был БИО обязательно. Чай

цейлонский, без добавок, с ложечкой коричневого сахара. Ну и… Свободна, собственно.

Дарья на меня смотрит как на пришельца, который телепортировался в её квартиру с помощью

ещё не изобретённого модулятора. Что я особенного попросил-то? Жрать охота, аж желудок

сводит. А она таращится на меня, словно я попросил её пойти на край света за аленьким

цветочком.

— Значит так, Даров. В холодильнике два яйца. Они Ваняткины. Ребёнок съест их на завтрак.

Как ты думаешь, если мы копим на компьютерное кресло, апельсиновый БИО джем у нас в скольких

вариантах имеется? Из вышеперечисленного могу предложить кусок батона с майонезом. В

остальном в меню сегодня остатки горохового супа с кусочком отварного куриного окорочка,

чашку цикория без сахара, но с молоком. И карамельку «Раковые шейки», — кривится чёртова

Дашка-Чебурашка.

— Не сорвёт у меня крышку-то от твоего супа?

Да уж, я бы и палкой не притронулся к деликатесам, предложенным мне «радушной» хозяюшкой в

нормальных обстоятельствах, но не умирать же с голоду.

— Смотри, как бы дно не вышибло, — хмыкает Понка.

Интересно, как давно она стала вот такой ядовитой.

— Так что? Будешь есть суп? Или…

— Может, закажем что-нибудь? — позорно даю заднюю. — Роллы, например. Я бы съел унаги.

— С тех унаги, что у нас доставляют, тебя прорвёт со всех сторон, — хмыкает Дашка как-то

совсем по-человечески.

— Даров, давай я тебя отвезу в отель. В городе есть хорошие. С ресторанами, СПА и шикарным

вымуштрованным персоналом. Ты же можешь себе позволить всё и даже больше. Просто освободим

друг друга от идиотизма. Дождёшься там своих родных. Жена же приедет за тобой? Уедешь в свою

жизнь. И всем будет хорошо.

— Суп тащи, — приказываю я.

— И всё остальное. И ещё, только я решаю, как нам будет хорошо. Уяснила?

Она только лишь кивает. Смотрит на меня как-то странно. Не с жалостью, не с ненавистью.

Просто как воробей на тараканище.

— Вот и молодец. И будь другом, намажь мне батон майонезом.

Господи, я сейчас слюной захлебнусь. Майонез, блин. Меня ждёт атеросклероз, кома и смерть

от сердечного приступа.

— Мы с тобой не друзья. Уяснил? — равнодушно говорит Дарья, размазывая по куску вчерашнего

батона жирную липкую массу, от вида которой я схожу с ума.

Ужасно хочу проглотить мерзкую вкусняшку вместе с чёртовой Дашкой. Она права. Зря я это всё

затеял. Сейчас можно ещё уехать в отель, как она предложила. Уехать в свою жизнь ещё можно.

Но чёртов кусок батона с майонезом…

— Это я понял. Ты же решила меня отравить, — ухмыляюсь я.

Хрен я уеду. Психолог велел мне гештальт закрыть. А это возможно только если я растопчу эту

толстую дрянь. Уничтожу, как она меня когда-то.

— Дурак, — морщится Дашка. Бросает передо мной на стол тарелку с ужасным бутербродом.

Если она так кормит и сына своего, не мудрено, что он у неё дурачок. Господи, если я сейчас

не съем эту гадость, то просто сдохну.

Вгрызаюсь в сладко-солёную дрянь, аж подрагивая от желания схватить со стола тонкую

упаковку мерзкого соуса и налить ещё его сверху на булку.

— Даров, аккуратнее. Тебе будет плохо. А у тебя костыли и перелом ноги. Таскать тебя на

горбу в туалет всю ночь я не нанималась.

— Я думал, мы договорились. Ты за мной ухаживаешь, я тебе работу, повышение и хорошую

зарплату, — чавкаю я, заглатывая куски резиновой хлебной корки.

Я вру ей. Ничего она не получит. Она же меня обманывала. Она меня — я её. Всё по-честному.

— Доедай и иди спать. Я тебе постелила в детской, — вздыхает Дарья.

Молча моет посуду, пока я глотаю раскалённый суп. Сто лет не ел ничего подобного. Мяса в

вареве кот наплакал. Копят они, блин.

Уходит она тоже молча. Вытирает руки об дурацкий фартук. Рюши на его лямках идиотские.

Всё у неё тут какое-то убогое и отвратительное. Даже чёртовы рюши.

Конфетки мне мало. Я ненавижу сладкое, но сейчас аж до дрожи хочу проглотить какую-нибудь

липкую бяку.

Так, в холодильнике шаром покати. Два последних яйца бросаю в кастрюлю. Я не наелся. Разве

можно мужика накормить тарелкой горячей воды и куском батона?

В шкафчике нахожу коробку конфет. Ужасных дешёвых конфет. Но на безрыбье, как говорится.

Банку варёной сгущёнки тоже прихватываю. Пировать так пировать.

Надо не забыть с утра заказать себе холодильник отдельный и забить его нормальной едой. А

то я тут ноги протяну с такой кормёжкой.

Не макароны же есть мерзкие слипшиеся, которые стоят в кастрюле на полке холодильника. О, а

вот котлеты вполне себе…

Через полчаса ползу в сторону отведённой мне халупы. Тяжёлый, как волк из мультфильма.

Усталость камнем падает мне на плечи.

Даже не обращаю внимания на не новое постельное бельё, которое мне постелила хозяюшка. Ну,

хоть чистое.

Проваливаюсь в сон, едва коснувшись головой подушки.

— Мама, а это что? Это те конфетки дорогие, что мы на день рождения берегли? И сгущёнка для

торта? Мам…— впивается мне в мозг детский голос.

Подскакиваю на месте. Где я? Господи, я что? Я как в кино провалился в какую-то нищую

альтернативную реальность.

Яркое солнце бьёт по глазам, нагло проникнув в уродскую келью через незадёрнутое окно. Не

сразу понимаю, где я. Твою мать…

Обваливаюсь обратно в постель. Я же калека. Больной и травмированный несчастный миллиардер.

О, я самый тяжело больной в мире человек.

Настроение резко ползёт вверх.

— Дарья, — ору я, ещё и по полу стучу костылём для верности.

— Дарья, мне надо в туалет, срочно.

Она врывается в комнату словно ведьма на метле. Глаза сверкают, волосы вьются, как змеи у

горгоны.

И мне кажется, что я проваливаюсь на семь лет назад. В тот ужасный день. Чёрт…

— Ты… Сволочь и гад. Эгоист проклятый. Ты…

— Ты расстроилась из-за яиц? — ухмыляюсь я.

— Я расстроилась, что тебе их не оторвала семь лет назад, — выдыхает Дашка. — Такого я даже

от тебя не ожидала. Ребёнка ограбить. Ну ты и… грабить. Ну ты и

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

Дарья

— Я этих лягушек шоколадных с таким трудом купила. Дорогие — жуть. Ваньку порадовать

хотела. Он мечтал попробовать. А этот... Сожрал всю коробку. И сгущёнку на торт тоже. И яйца

последние, что я Ваньке оставила на завтрак. Пришлось ребёнка утром кормить снова чёртовой

кашей. Она уже мне даже поперёк горла. И он нагло так: «А что такого?» Это же просто яйца.

— И ты, конечно, ему дала под зад мешалкой и побежала ко мне зализывать раны, — щурится

Томка, жуя пятую по счёту печеньину. Как у неё выходит впихивать в себя столько вкуснятины и

оставаться стройной, как былинка? Она не спрашивает. Она говорит утвердительно.

— Я сказала, чтобы ноги его не было в моём доме, когда мы с Ванюшкой вернёмся, — вздыхаю я.

Кофе у Томы шикарный. Но сейчас я его глотаю, даже не чувствуя вкуса.

— И ты сбежала из собственной квартиры с ребёнком и думаешь, что этот в ж... ногу раненый

козёл прямо посыплет голову пеплом и понуро убредёт, чувствуя вину? Дашка. Ты прости,

конечно, но тебя жизнь ломает, бьёт. Крутит. А ты... Короче, Даров прав. Ты лохушка.

— Лохушка, — уныло соглашаюсь я. На правду обижаться — такое себе... — Я не знаю, как

правильно поступить, Том.

— Вызвать полицию и выставить это хамло с твоей жилплощади.

— А если он свои угрозы исполнит? И жить... Мне скоро не на что будет жить. А Ванечка

растёт. Коньки вон малы ему. И на секцию хоккейную деньги нужны. Понимаешь? А Даров обещал

заплатить за то, что я за ним буду ухаживать. Думаешь, уедет он? Я так кричала. Обозвала

его. Сказала, чтобы убирался вон.

— А он?

— А он... Он сказал, что я грёбаная истеричка. Прямо при Ванечке сказал. И Ванька... Он за

клюшку схватился. Я поэтому его оттуда утащила, понимаешь?

— Да уж, семейка у вас. В Ваньке всё-таки его крови тоже море. От меня ты чего хочешь, Даш?

Чтобы я тебя благословила на новые глупости?

— Не хочу, — так, надо продышаться. Нужно привести в порядок мысли. Нужно успокоиться

просто. — Том, ты ведь помнишь, как он меня предал. Ты же тогда первая увидела его с

Желькой.

— Считаешь, я не должна была тебе говорить, что он путается с этой дрянью? — морщится

Томка. — Думаешь, было бы честнее мне промолчать? Даров меня ненавидит, ты это знаешь.

Хотя... Он ведь всех ненавидит.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Может, и лучше. Может... Господи, какие глупости лезут в

голову. Лучше горькая правда. Лучше... Лучше...

— Думаю, что всё правильно. И ты права. Так было бы нечестно по отношению к тебе. Я пойду

сейчас и выгоню этого гада из нашей с Ваняткой квартиры. Я перед ним не виновата ни в чём. И

ничего не должна ему.

— Ма, я с тобой, — господи, Ванечка, как давно он тут? Не дай бог услышал что-то, что не

должен.

— Солнышко, ты побудь у тёти Томы. Я сама.

— Нет, — сейчас он очень похож на отца. Тот же подбородок упрямый, выпяченный вперёд. Те же

сжатые губы. И глаза... Серые. Почти стальные. — Обещаю, я не буду драться. И конфеты мне не

жалко. Просто ты старалась, а этот дядька злой их сожрал. А так я знаю, что они у меня были.

Ну и, если честно, я стащил одну, попробовать. Ничего особенного. А торт мне и не надо.

Лучше пирожки с капустой.

Господи. Он ведь терпеть не может капусту. И пирожки у меня получаются так себе. Клёклые,

как резиновые.

— И торт у нас будет, и конфеты, понял? — говорю я твёрдо. Душу вытрясу из Дарова. Пусть

платит за всё. Клюшка осталась в прихожей. Пусть попробует не заплатить. И валит на все

четыре стороны. — И новые коньки.

— Ох, — вздыхает Томка. Странно так вздыхает. Не верит она в меня. И ведь права. Пока я

добегу до дома, остыну и снова испугаюсь.

Спустя час я открываю дверь своей квартиры, которая сейчас кажется мне пещерой злобного

дракона. Который залёг где-то в её недрах и ждёт жертв. Жертвы, соответственно, мы с

Ванькой.

В прихожей пахнет ванилью. Слишком сильно, как в кондитерской. Ванюшка принюхивается, как

маленький охотничий сеттер. Он обожает ванильные эклеры и сладкий запах ванили.

— Что-то этот хмырь задумал, — шепчет мой сынок. — Чувствуешь, наверняка гадость.

Хмыкаю. Узнать бы, откуда мой маленький мальчик нахватался подобных слов. Хотя что тут

узнавать-то. Виновник лингвистических отклонений засел где-то, судя по звукам, в моей кухне.

Подхватываю Ванькину клюшку, прислонённую к шкафу так аккуратно, словно мы с сыном не

сбегали из собственного дома.

— И где вы шлялись так долго? — Даров сидит за столом по-хозяйски, одетый в... мою любимую

пижаму? И чашка в его руке с собачкой. Ванюшкина чашка. Он захватчик, наглый и совершенно

беспринципный. Пижаму теперь придётся сжечь.

Стол ломится от деликатесов. Отродясь в нашем с сыном доме не было таких. В центре стола

стоит громадный торт. Именно он распространяет ванильный запах.

— Я упахался ждать. Между прочим, я раненый. В туалет чуть дошёл.

— Конфеты, — шепчет Ванятка.

Мои лягушки в сравнении с роскошью, вываленной на стол, кажутся убогими. Молча иду к

холодильнику.

Холодильник битком забит яйцами. Чёртовыми куриными зародышами в каком-то невероятном

количестве. От которого полгорода может хватануть гиперхолестеринемию.

Горло моё рвёт истерический смех. И слёзы брызжут из глаз. И я даже замахиваюсь клюшкой. Но

обессиленно опускаю руки. Опадаю на пол.

— Я прощён? — в голосе Дарова ни капли раскаяния. Это всё очередная издёвка. И по-хорошему

я должна всё собрать и выкинуть в помойку. Но не могу, потому что так нечестно будет по

отношению к Ванятке.

— Надо торт убрать куда-то, чтобы не пропал до послезавтра, — шепчу я.

— А что у нас послезавтра?

— Мой день рождения, — чавкает конфетой Ванюшка. — Конфеты супер. Дядь, а там что?

— Икра.

— Икра?

— И лобстеры.

— И лобстеры?

— Слышь, пацан, ты всё повторять за мной будешь? Не ссы, Понка. Холодильник привезут через

час мой. Туда всё и положим.

— Твой? — выдыхаю я.

— У вас семейное, что ли? Конечно мой. Я же не могу есть то, чем вы тут травитесь.

Ну, конечно. Господи, я ужасная дура. Он не о Ваньке заботился и не переживал, что ребёнок

останется голодным. Он снова балует себя любимого.

— Сними пижаму. Она не твоя, — из последних сил говорю я.

— Прямо тут? Дарья, ты будишь мои тёмные фантазии. Пацан, у тебя зад не слипнется? Пятая

конфета. Не, мне не жалко, конечно...

Клюшку я несу в прихожую.

Ненавижу Дарова. Ненавижу.

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

ИгорьДаров

— Светик, ты мне нужна, — хмыкаю я в телефонную трубку. Слушаю томное женское дыхание. С

трудом сдерживаю смех. Искусству соблазнения эта женщина явно училась по бесплатным курсам

для дешевых куртизанок в интернете.

— Всегда в вашем распоряжении, Игоречек... Владимирович, — поет глупая баба. Внешне она еще

ничего, но вот этот ее колхозный шик напрочь отвращает меня от ее прелестей. Она этого не

понимает, в силу того, что мозг у Светика как у рыбки, в отличие от всего остального. Статью

Светулек скорее рыба фугу — ядовитая и надутая, как резиновая грелка. — Что желает мой

господин? Могу приехать в любое время.

Ухмыляюсь. Вот Дашка обрадуется, если я начну таскать в ее дом баб. Идея недурственная,

кстати. Но пока рано переходить к открытой конфронтации. Сначала я должен обескровить врага,

вымотать, а уж потом добить. И вот тогда я, наверное, обрету покой.

— Не надо приезжать. Я еще не соскучился. Ты мне лучше расскажи, что там с люксом? Ремонт

идет?

— Как вы и велели. Полная катастрофа. Содом с Гоморой. Разруха. Я постаралась, — хихикает

управляющая моим отелем, которая должна хранить и беречь мое недвижимое имущество. —

Слушайте, я не понимаю, зачем разрушать. Можно же было просто отремонтировать.

— Новое построим. Лучше. Я вызвал своих дизайнеров. Приедут через неделю.

Если честно, я уже вообще сомневаюсь, что мне нужны эти кирпичи. Нужно было просто, как я и

хотел, сравнять с землей это убожество и построить на его месте торговый центр. Но... как

оказалось, здание историческое наследие этого мерзкого городишки. И даже его реконструкция —

страшный головняк. Пришлось наобещать мэру златые горы. И все ради чего? Точнее, ради кого.

Эта толстая Дашка-Чебурашка не стоит таких затрат. Но я уже закусился. Мне просто чертовски

хочется сделать с ней то, что она сделала со мной. Разрушить до основания, как гребаный

отель.

— Так зачем вы звоните тогда? Ну, раз не соскучились, — обиженно зудит Светка.

— Уволь Дарью. Просто выкинь на улицу. Не взирая на то, что она мать-одиночка. Просто

сократи, придумай повод, — скалюсь как зверь. Зачем мне это? Чтобы держать строптивую Дашку

на коротком поводке. Лишившись работы, она будет держаться за обещанный мной гонорар зубами.

Бросаю трубку на уродскую крошечную кровать, от которой у меня болят уже все бока. Как на

ней пацан-то спал? Это же не место отдыха, а пыточное приспособление. И вся эта комната,

увешанная дешевыми постерами с хоккеистами, — просто келья. Маленькая, словно мышиная нора.

И вот ради этого Дашка меня предала? Ради такой жизни убогой? А ведь могла бы королевой

жить. Я же ради нее готов был луну с неба шайбой сбить. Кольцо, это чертово, дотрагиваюсь до

тонкого золотого обруча, болтающегося у меня на шее на дорогой цепочке. Зачем я его таскаю

постоянно? Напоминанием о том, что никому нельзя верить, только себе.

— Дядь, там это... — детский голосок, словно из фильма ужасов, совсем рядом раздается. Я

вздрагиваю, чувствуя, как по спине проходит волна ледяных мурашек.

— Стучаться тебя не учили? — зло бурчу я, глядя на мальчишку, супящего нос. На мать он

похож. А вот на козла, с которым Дарья мне изменила, совсем нет. Что-то знакомое вижу в нем,

но не могу уловить что.

— Я стучал. И это, вообще-то, моя комната, — пламенеет ушами пацан. — А то, что вы глухой и

старенький, это не я виноват.

— Кто старенький? — от такой наглости я не сразу нахожу, что мне делать. — Я старенький?

Сам ты...

— Ну вот, я же говорил. Старенькие люди не всегда соображают, что говорят. Дядя, я мальчик.

Ваня я. Я не могу сам быть стареньким.

— Оооооо, — стону я. Этот сопляк меня доведет до нервного срыва.

— Вам плохо, да? А вот мой папа был молодой и красивый. И он был сильный и никогда не

стонал вот так. А еще он очень добрый был. И вы злой.

— Ты чего приперся? — еще немного, и я точно очумею. Голова, кажется, лопнет.— Про папу

своего геройского мне рассказать. Ты сам то его ни в жисть не видал. Откуда тебе знать,

какой он был? Отвали.

— А, там это, мама омлет приготовила и яичную лапшу. Она вкусная, — не обижается пацан.

— Кто? Мама?

— Ой, ну какой вы. Лапша, конечно же, — расплывается в улыбке Ванечка. Зуба переднего у

него нет, и поэтому он выглядит ужасно комично. — Мама сама ее делает из теста. Потом режет

полосочками и варит на курином бульоне. Вкуснища. Вкуснее ваших омаров.

— Да ты их не пробовал никогда, — хмыкаю я.

— Ну и не надо. Не нужны мне омары ваши, — врет мальчишка. Врет. Он всё хочет попробовать.

Но его дура мать не может ему дать ни черта. Идиотка проклятая. Не жалко мне их. Хорошая

учительница у меня была. Обездушила меня на раз. Кольцо на груди кажется раскаленным. — Так

вы идете? Давайте я вам помогу встать. У вас же ножка болит. А мама говорит, что больным

надо помогать всегда. И место уступать, и комнату. А еще мама говорит...

— Твоя мама слишком много говорит, — кряхчу я, поднимаясь с кровати. Пацан крутится вокруг

меня, плечико свое цыплячье подставляет. Помощник, блин. Черт, мне от чего-то противно. Но

не от заботы этого глупого мальчишки. А от того, что я чувствую себя ненормально. Что-то

ломается внутри, и это пугает. Он маленький и странный, я не помню себя таким. Может, потому

что мать от меня просто откупалась, но не любила. Устраивала свою жизнь, работала, не варила

мне лапшу мерзкую. Считала, что сделала меня за деньги. Вот таким, какой я есть. А сейчас...

Сейчас мы почти не общаемся. Я отдаю сыновий долг теми же деньгами.

Дарья сидит на табуретке в крошечной кухне. Красная, как вареный омар. Глаза блестят. И

щёки у нее цвета помидорного. Я ведь знаю, что случилось. Но при виде сына она тянет губы в

улыбке. А взгляд больной-больной. Загнана в ловушку, которую я захлопнул.

— Садитесь, пока не остыло. Ванечка, помоги дяде Игорю сесть. Нет, Игорь. Там место моего

сына.

— А мне там нравится, — черт, ну почему мне так хочется делать ей всё назло? Ведь по сути,

я стал Игорем Даровым, вот таким всесильным и богатым, только благодаря ее предательству. Я

ей еще и благодарен быть должен. А если бы я женился на ней, черт его знает, как пошла бы

моя жизнь. Остался бы я в этом гребаном городе. Работал бы водилой в отеле... Бррр.

— Ма, пусть там садится, — миролюбиво говорит пацан. — Там телек не видно. И места мало. А

я сяду на взрослое место. Мультики включишь. Круто же кушать лапшу и мультики смотреть.

Дядь, ты любишь мультик “Шайбу, шайбу”?

— Меня зовут Игорь, — морщусь я. Странное чувство. Даже не знаю, что это. Может, так стыд

проявляется? Я его не испытывал никогда. — Дарья, в лапше нет мяса?

Она глаза отводит. Мясо я съел вчера. Пацан уже сидит на своем месте и во всю орудует

ложкой. Щурится от удовольствия. Будто ест не варево это липкое, а что-то из мишленовских

деликатесов. Тоже беру ложку. Суп мне кажется божественным. Дарья к своей порции не

притрагивается. Смотрит в одну точку, сложив руки перед собой.

— Хамон в моем холодильнике. Принеси. Пацан, ты любишь хамон?

— Не знаю, — уставляются на меня два круглых серых глаза. — Ма, я люблю? И... Меня Ваня

зовут, — протягивает крошечную ручонку, вымазанную бульоном, сопливый хоккеист. И я её жму.

Цыплячья ладошка. Дарья снова отводит взгляд. Вздрагивает плечами.

ГЛАВА 19

ГЛАВА 19

Дарья

— Это ты приказал меня уволить? А теперь покупаешь моего ребенка деликатесами и пытаешься

надавить на мою и без того ангельскую жалость. Ты понимаешь, что скоро ты уедешь, а мы

останемся? Останемся, ты слышишь? Как когда-то я осталась, а ты уехал. Господи, Даров, ты

просто мое проклятие. Ты просто... Ванька просто ребенок. Но тебе, видно, не понять этого.

— Да. Не понять. Понка. И еще много чего недоступно моему пониманию. Но это твои достижения

же. И пацан этот и то, что ты одна. Я-то при чем? К сопляку твоему я, слава богу, отношений

не имею. Но... Одно я тебе точно могу сказать: если бы у меня был ребенок, я бы ни за что

ему не позволил вот так жить. И уж точно с такой матерью, как ты. Он же у тебя слаще

морковки не видит ничего, — кривится Даров.

Он сейчас что? Он говорит, что отобрал бы у меня Ваньку, если бы... Если... Господи, а

вдруг он узнает? Не знаю как, но вдруг. И он свои угрозы претворит в жизнь. От его голоса по

спине тянет холодом. Как тогда. Ничего не изменилось.

— Ты бы отобрал у матери ребенка? — опасно. Я балансирую на самом краю.

— А что видит твой ушастый с тобой, например? На хрена нужна мать, которая дешевые конфеты

покупает на праздник? Я бы сделал так, что он жил бы иначе. Как и должен мой наследник. Но

увы, у героев альпинистов, видимо, мнение на этот счет иное.

— Слава богу, что он не твой. Ванька мой, и я могу дать ему в миллиард раз больше, чем ты

со своими деньгами и раздутым эго, — выдыхаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Чтобы никак

не выдать своего страха, который Даров за версту чувствует, как хищный зверь.

— Расслабься. У тебя бы и не вышло. А чужие сопляки мне ни впились, никуда, — хмыкает этот

мерзавец. — И бледность тебе не идет. Ты бы железо проверила что ли. Жрете всякую дрянь. А

увольнять тебя я не приказывал. Просто так совпало. Зачем мне? Давно не интересно.

— Тогда почему ты тут? Почему не уехал?

— Дела надо закончить, Дашка-Чебурашка. Отель ваш я решил снести. Построю торговый центр. С

мэром мы все обсхляли. Сразу куча рабочих мест откроется. Городу этому вонючему сделаю

одолжение. Ну, за тебя похлопочу. Уборщицу с опытом работы там с руками оторвут. Ты же у нас

фея швабры и тряпки. Слушай, а как так вышло, что гордость курса, великая надежда всех

преподавателей, пошла сортиры мыть с красным дипломом? Расскажи. Интересно же.

Я еще не слышу почти. Меня всю трясет. Мелкой такой дрожью, как при лихорадке. И издевки

Игоря отлетают от меня, словно горох. Мне на них плевать, потому что я умираю, выгораю

изнутри. Это не страх даже. Какой-то сверхъестественный ужас, выкручивающий суставы,

ломающий и ледяной.

— Эй, ты что, обиделась что ли? Поныч, прости, я не хотел, — ни капли раскаяния в его

голосе. И лицо такое самодовольное. Хотел он. Очень хотел меня втоптать в грязь. Но у него

не вышло, только потому что мой страх сильнее обиды и самолюбия. — Ну не хочешь, не

рассказывай. Слушай, помоги мне одеться. Надоело дома сидеть. Хочу развеяться. Отвези меня в

бар какой-нибудь. Оторвемся. Ты, поди, сто лет в люди не выходила.

— У меня сын. Ему шесть лет. Время ночь. Таскать ребенка по злачным местам я не собираюсь.

И оставлять его одного дома ради того, чтобы ты развеялся, я не стану. Ты гость, Даров.

— Но ты меня боишься, — он читает меня, сканирует. Он меня знает. А я его не забыла. —

Поэтому до сих пор не выгнала. Чего ты боишься, Понка? Не ври, что увольнения. Ты же не

можешь, в самом деле, держаться за эту убогую работу? Ты боишься, что я не простил тебя?

— А тебе было за что меня прощать? Тебе? — я от стресса и неожиданности скалюсь, но

выглядят мои потуги жалко. — Даров, уже начни понимать, что на тебе не сошелся свет клином.

Ты не пуп земли. И ты прав, мне стоило давно тебя выгнать. Но я тебя жалею.

— Ты? Меня? Дура. Себя пожалей. И щенка своего. А у меня все отлично. — Поэтому ты

пытаешься самоутвердиться, унижая нас с Ванюшкой?

Пелена его ярости висит в воздухе душной кисеей. Его ярость и мой страх сплетаются в

удушающую субстанцию. Он меня презирает. Я его... ненавижу? Должна ненавидеть. Один угроза.

— Ма, ма. Там... Там... — Ванюшка врывается в кухню маленьким вихрем. Босой, маленький,

беззащитный. Не отдам. Даже если для этого мне придется загрызть Дарова.

— Еще я нюню воспитала. Ты чего испугался, ушастый? Бабайки? Сиди уже, клуша. Вырастила из

мальчишки слабака. Что, пацан, папка-то твой герой далеко? Чего там...

— Там... дядя, идемте. Мама тоже этих гадов не любит. А вы-то сильные. Старенькие же ничего

не боятся, — лепечет Ванятка. Там паук. Наверняка. Мой сын их с детства очень боится.

— Кто старенький? Слышишь, ты прекращай давай.

Как-то уж очень легко для травмированного Дарова вскакивает с табуретки. Я не дышу. Неужели

он не видит, как на него похож мой сын? Слава богу. Что не видит.

— Пойдем, ссыкун.

Нет сил даже сказать Игорю, что он сволочь и гад. Нет сил. Откидываюсь спиной на дверцу

холодильника. Раз-два-три. Дышу через раз.

— Ааааа, — раздается звонкий голос моего мальчика, а следом оглушительный грохот. — Мама,

иди сюда скорее. Мама...

ГЛАВА 20

ГЛАВА 20

Игорь Даров

— Он сломал мою машинку, — ноет гадкий мальчишка. Я снова, уже по традиции, валяюсь на

полу, пытаясь сфокусироваться на трещине в плохо покрашенном потолке. Перед глазами

перестали летать уродские разноцветные машинки, машущие прозрачными, как у стрекоз,

крылышками, всего каких-то пару секунд назад. Такими темпами дураком я стану дня через два.

Приедет за мной мой зам и найдёт существо с отбитым мозгом и безумным взглядом. — Ту,

которую вы с тётей Томой мне на Новый год подарили. Молнию Мак Квина.

— Что ты за человек такой, Даров? — устало бубнит Дашка. Можно подумать, я собирался ломать

чёртову игрушку. Просто кто-то разбрасывает по полу всякую дрянь. Опасную дрянь, надо

заметить. Утром, например, я наступил на детальку конструктора. Больно было адски. Я выкинул

гадость в окно. Теперь вот пластмассовая тачка, цена которой — две копейки в базарный день.

— Развели трагедию из-за копеечного фуфла. А ничего, что я и так весь переломанный, из-за

вас, между прочим, упал и расшиб голову? Кто оставляет на полу машинки? Я, что ли? Или ты

думаешь, я хотел наступить на неё и разбиться до смерти? Ты знаешь, сколько стоит моя

голова? Куплю новую, в сто раз лучше. Не ной, беззубый. И так башка разламывается. Ещё и

твой скулёж...

— Не нужна мне другая. Мне эта нравится... Нравилась. Это подарок. И я его, знаешь, сколько

ждал? Знаешь сколько? Мак Квин на пульте с колёсиком, и он умел переворачиваться. А ты...

Ты...

Дурдом. Господи, какой дурдом. Я валяюсь на полу, ненавижу всех вокруг и при этом ещё и

виноват. Обычно у меня всё наоборот. Все валяются в ногах у меня. Закрытие этого гештальта

уже не кажется мне такой шикарной идеей.

— Не ной. Отремонтирую я твою машинку, — морщусь, пытаясь принять вертикальное положение.

— А ты умеешь? — пацан смотрит на меня круглыми серыми глазами с такой надеждой, что аж

мерзко. — А можно я буду смотреть? А можно ты меня научишь чинить?

Дашка стоит молча, поджала губы, нос наморщила. Плакать, что ли, собралась? Неужели из-за

дурацкой машинки. Дура какая. Дура. Я ведь мог ей дать всё. А она выбрала другого. Козла.

Который её сделал вот такой. Идиотка. Я злюсь на неё? Странно, но нет. Она сама свою судьбу

создала.

— Не кружится голова? — Понка протягивает мне руку. Заглядывает в глаза. Тревожится?

Конечно, она же у нас мать Тереза, всех жалеющая. Вечно всем помогала. А сама живёт теперь в

нищете. — Игорь, не тошнит? Посмотри на меня.

— Отвали, — выдёргиваю руку из ладони Дашки-Чебурашки. Она тёплая у неё. И её прикосновения

иглами впиваются под кожу, ползут по венам, втыкаются в мозг, сердце, душу. Мне её не жалко.

НЕ ЖАЛКО. Она-то меня не пожалела. — Обойдусь без твоей помощи.

— Даров, ты так и не ответил на мой вопрос.

— Какой?

— Что ты за человек такой? То просишь помощи, то «отвали». Ваньке машинку обещаешь

отремонтировать и тут же отталкиваешь его. Зачем ты тут? Почему?

— Не знаю, — почти рычу я. — Может, чтобы паука убить.

— Но ты даже этого не сделал, — кривит губы чёртова Понка.

— Потому что тогда в твоём доме не останется ни одного хозяина. И пацан твой вырастет нюней

и тряпкой. Таким же, как ты. Или как папаша его, космонавт.

— Мой папа альпинист. И он герой. И мама у меня лучше всех, ясно? — чёрт, я совсем забыл

про сопляка, который отирается рядом. — И паука я не боюсь. Не буду бояться, потому что я

как папа. Скажи ему, ма...

Дашка молчит. Поджала губы и молчит, как партизанка. Смотрит на меня странно, словно это я,

засевший в тёмном углу, паук. Брезгливо, без ненависти. И это ужасно неприятно. Точнее, это

просто вымораживает.

— Конечно, Ванюша, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Сходи в кухню, принеси дяде Игорю

водички. Давай, милый. Нужно уметь отвечать на дурное хорошим. А я пока помогу ему

устроиться в кресле. Прихвати ещё подушечку.

— Ты меня решила придушить? — шепчу, проводив взглядом маленькую фигурку мальчишки,

бросившегося исполнять просьбу матери. — Или утопить. Фантазии у тебя как не было, так и

нет. Это же практически одно и то же.

— Ещё раз скажешь что-то гадкое при моём сыне, я тебя... — её глаза мечут молнии. И

склонилась она ко мне так близко, что я чувствую огненный запах разозлённой женщины.

Сглатываю липкую слюну, тут же наполняющую мой рот. Этот её локон надо лбом непослушный. Она

так всегда из-за него страдала, и сейчас закручивается спиралькой, как у мультяшки.

— А что такого? Я неправду сказал? Его отец совсем не герой, я разве не прав? Это ты врёшь

сыну.

— Прав ты, Даров. Его отец не герой. Он подонок и трус. Вот только тебя наша жизнь не

касается. Мы прекрасно жили с сыном без твоей правды. С моей. Понял? И не выкинула я тебя из

своего дома совсем не потому, что ты меня напугал. Я тебя пожалела. А теперь жалею, что

пожалела.

— Не ври. Ты испугалась. И до сих пор боишься, — шиплю я, борясь с одуряющим желанием

вспомнить вкус её лживых губ, забыв о брезгливости. О том, что эти её губы целовал чужой

мужик, о том, что ими она шептала ему слова, которые должна была мне говорить. — Отойди от

меня, поняла? Слышишь?

Не знаю, как Дашка. Но я в своём голосе слышу нотки паники. И это совсем не то, чего я

добивался, пробираясь в жизнь предательницы Понки.

Она буквально отскакивает от меня. Отшатывается, как от прокажённого. Боится она. Врёт, что

не боится.

ГЛАВА 21

ГЛАВА 21

Дарья

— Да плевать мне, если честно, на твои проблемы, Дарья, — равнодушно дергает плечиком

Светлана. Приглаживает и без того идеальную прическу холеной наманикюренной рукой. В

кабинете начальницы удушающе пахнет дорогими духами. — Своих не перелезть. Ты уволена, это

не подлежит обсуждению.

— Свет, у меня ребенок. Дай хоть доработать, пока я не найду новое место, — жалко ною я.

— А что, наш великий хозяин разве тебя не облагодетельствовал жалованием за то, что ты за

ним горшки носишь? Что смотришь? В этом разница между нами — я для отношений, ты — туалетный

утенок. Уяснила? Учти, попробуешь Дарова захомутать, я тебя уничтожу. Ты ведь знаешь, что я

могу? Хотя... Богатый мужик не позарится на жирную поломойку. Непонятно только, почему он

именно тебя выбрал в санитарки. Думаю, что мужику просто скучно, вот он и пожалел убогую. Но

я тебя предупредила. А теперь иди отсюда. Дел валом. Я заеду вечером к Игоречку. Забери

ребенка своего, погуляйте где-нибудь часок. А теперь иди, не мешай работать. Недосуг мне.

Расчет получи у Зины в бухгалтерии.

Знаю я, что на свет Светлана появилась с врожденной супер-способностью — фантастической

подлостью. И все в этом городе ее родня. Близкая-дальняя. Связи у Светланы как щупальца у

осьминога. И теряет она ко мне интерес сразу. Отворачивается к компьютеру, на экране

которого я вижу комплекты дорогого кружевного белья. На ней оно будет смотреться шикарно.

Мой удел — трикотажные удобные бюстье и хбшные трусы. Черт.

— Свет, скажи честно, Даров тебе меня уволить приказал? — замираю я уже в дверях.

— Господи, да кому ты нужна-то? — глаза моей, теперь уже бывшей, начальницы превращаются в

острые ледяные стрелы. — Я думаю, сегодня я избавлю тебя и от обязанностей сиделки. Сама

справлюсь. И учти, Дарья, он мой. Хотя... Ты мне не соперница. Смотрись иногда в зеркало. И

мечтай о доступном.

Я не соперница. Мне и не надо. Я просто знаю, что будет дальше. Светлане не удастся

приучить стихию Дарова. Он наиграется и в эту куклу, и выкинет за борт. В этом весь

Игоречек. Он не приспособлен к отношениям. Уедет еще на семь лет, а может, навсегда. И

плевать ему на всех.

А я из-за него лишилась единственного источника доходов.

Домой идти не хочу, но Ванька там один с альпинистом-героем. Пришлось оставить моего

мальчика с Даровым. Не было другого выбора. И сад, как назло, на карантине.

Надо зайти в магазин и аптеку. Ванька давно просил шоколадную пасту. Куплю. Пусть дорого.

Но я куплю эту чертову пасту. И зефир себе куплю, на который давно облизываюсь. Я так устала

ограничивать себя во всем. Куплю на последние деньги просто потому, что если не сделаю себе

вот такой крошечный подарок, то просто сойду с ума. В горле стоит колючий ком. Я не знаю,

как жить дальше. Прошлое мое, которое сейчас снова вернулось и оккупировало мою квартиру,

кажется мне наказанием за вранье сыну, за то, что я такая бестолковая, за мое бездействие.

До дома добираюсь совсем без сил, похожая на грузовую лошадь. Сумка в руках хозяйственная

не тяжелая, но кажется неподъемной. Чертова сумка в форме клубнички, которой я так

радовалась, будто она не нейлоновая торба, а клатч от “Шанель”. А теперь я вижу, что она

дурацкая. Что я превратилась в тетку с вечной авоськой и гулькой на голове.

Только вот непонятно, почему именно сейчас эти мысли лезут мне в голову.

— Мама, смотри, — Ванька выскакивает в прихожую, возбужденно блестя глазами. — Смотри, что

дядя Игорь мне подарил. Вау, да?

— Вау, — хмыкаю я, разглядывая зажатый в руке сына игрушечный вертолет.

— Он на пульте управления, и он летает, — захлебывается восторгом мой мальчик. Я валюсь на

пуфик, стоящий у двери, приваливаюсь спиной к стене. Очень жалко разочаровывать ребенка.

Но...

— Классный, Вань. Но мы не можем его принять.

— Почему? — в глазенках сына я вижу смесь удивления, разочарования и искринки наплывающих

слез. А и вправду, почему? Может, потому, что я не хочу быть обязанной человеку, несущему в

наши с Ванькой жизни одни проблемы. Или потому, что эгоистично не желаю, чтобы МОЙ сын

испытывал чувство привязанности и благодарности к альпинисту-герою, который свалит уже

сегодня вечером к Светульке. У нее шикарное белье, тело богини и внешность модели. И я...

Черт... да не ревную я. Просто все сложно. И так говорит Томка всегда, когда не знает, что

делать.

— Да, Понка, объясни сопливому, почему ему нельзя хоть раз в жизни поиметь нормальную

игрушку, — Даров выскакивает из кухни, как черт из табакерки. На нем моя очередная пижама.

Моя чертова шелковая пижама, которую я надеваю только когда хочу хоть ненадолго

почувствовать себя не загнанной лошадью, а просто женщиной. Пусть не шикарной и никому не

нужной, но бабой, что б его. Я высмотрела этот лайфхак в каком-то идиотском паблике. И

пользовала его до последнего времени. А теперь... У меня нет даже гадской пижамы из

искусственного колючего шелка. И единственное желание сейчас у меня — отобрать у сына

проклятый дорогущий вертолет и запустить его в голову нагого мерзавца, избавиться от

сегодняшнего унижения.

— Потому что нам от тебя ничего не надо. И вертолет этот очень дорогой. Ванюша, послушай...

— Не хочу. Не хочу ничего слушать... — всхлипывает мой ребенок. Прижимает к груди гребаную

игрушку. — У меня и так нет ничего хорошего. И в садике все дразнятся. А ты... Ты, мама,

снова хочешь у меня отнять хорошее.

Мой малыш срывается с места, убегает в детскую.

Трясет меня крупной дрожью. Ванька никогда не вел себя вот так. Никогда.

— Я ненавижу тебя, — хриплю я. Делаю шаг в сторону своего мучителя. — Ненавижу. Зачем ты

приехал? Зачем. От тебя одни проблемы.

— Предупреждаю, я буду защищаться, — скалится Даров. В его глазах веселые черти. Костыль

вперед выставляет. — Отставь оружие свое. С этой сумкой ты похожа на метательницу авосек.

Только теперь понимаю, что замахиваюсь на Игоря сумкой, в которой лежит чертова банка

противной, гадкой шоколадной пасты. Боже, во что превратилась моя жизнь. Я даже треснуть

гада не могу, потому что боюсь, что разобью банку с дешманской вкусняшкой, и купить такую

уже не смогу.

— Вообще-то я от души. Вместо сломанной машинки. Хотя мог бы и не делать ничего. Машинки то

вы разбрасываете. Я не виноват даже был.

— А она есть у тебя, Даров? — обессиленно выдыхаю я.

— Что?

— Душа. Лучше купи себе одежды. А то ты так скоро до моих трусов докатишься. Я, кстати, не

разрешала тебе шарить по моим шкафам.

— Пижаму пожалела? Жлобяра ты Чебурашка, — хмыкает Игорь. — А трусы, кстати, у тебя

ужасные.

Спасибол, что сказал. А то я не знала. ЧЕрт, он рылся в моих трусах. Господи, пусть Светка

его заберет. Я даже ей в нагрузку подарю упаковку новых ужасных трусов. Но это потом.

Главное Ванюшка. Главное, чтобы мой сын не был несчастлив.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

ИгорьДаров

Она меня ненавидит. Что ж — это прекрасно. Это чувство сильнее многих других. Сильнее

любви, чувства самосохранения, благоразумия. Разрушительное. Прекрасное. На вкус слаще меда.

А я ее даже не ненавижу уже. Просто хочу совсем освободиться от этой чертовой ураганной

болезни по имени Дарья.

— О, шоколадная паста, — хмыкаю я, глядя на банку противной химозы, вывалившуюся из ужасной

сумки Понки. — Ты этим собралась пацана кормить? Мать из тебя, Дашка, как из какашки пуля.

Может, все-таки правильнее на тебя соцслужбам накапать, что ты ребенка травишь дрянью.

— Мой сын не хочет со мной разговаривать. Ему хватило часа, проведенного с тобой. Часа,

Даров. Ты смог замечательного ребенка за чертов час научить дурному. Знаешь, я всегда

думала, что будет, если я тебя встречу случайно. Думала, что смогу тебе улыбнуться и пройти

мимо.

— Ты обо мне думала?

— Я думала, что этого не случится никогда. Какого черта ты приперся, Даров? Вертолет

этот...

— А ты не думала, что дело не в вертолете? — ухмыляюсь я. Это она еще не знает, что сопляка

я купил новой хоккейной экипировкой, да не абы какой, а самой лучшей, с умными датчиками,

аэрогелями и прочим фаршем, делающим одежонку почти экзоскелетом. И «растущие» коньки, даже

не знал, что теперь есть такие. Пацан продал мать за небольшие деньги и мое обещание, что я

договорюсь с тренером и его возьмут в спортшколу олимпийского резерва.

— Да, дело не в вертолете. Дело в тебе. Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься.

— Зато я свободен от всего. Почти свободен, — хмыкаю я, сам не веря в свои слова. Зачем я

так одержимо пытаюсь доказать ей и всем вокруг, что я давно ничего не испытываю к этой дуре,

у которой жизнь дерьмовая, но она гнет из себя вот такую добренькую всеприемлющую ангелицу

или ангельшу.

— Уходи, Даров. Пожалуйста. Светлана приедет вечером, она обещала. Хоть раз в жизни поступи

не как козел. Ей ты нужен. Нам с Ванькой нет, — умоляюще смотрит на меня чертова дура Понка.

— Уйду. Если ответишь всего на один вопрос. Один маленький вопрос, Дарья. Только честно, —

кривлюсь я в улыбке. Да. Мне надо уйти отсюда. Не потому, что просит она. Наверное, я уже

свободен. От нее. От дурацкой обиды. То, что было разрушено, испарилось, оставив гулкую

пустоту. Закрытый гештальт совсем не воздушный шар, способный унести в беззаботность,

оказывается.

— Даже если мне душу придется продать, чтобы ты исчез, сделаю это без раздумий, — хмыкает

Понка.

— Ты счастлива? Ну, то есть ты выкинула меня из жизни. Чтобы жить вот так? Это твоя мечта

была? — скалюсь я, оглядываясь по сторонам. Убогая квартира, костюм на Понке дешевый. У нее

нет ничего, кроме...

— По крайней мере, все это честно, Даров. Жить во лжи гораздо хуже. И я счастлива, что ты

меня бросил. У меня есть сын, которого я люблю. И еще у меня есть...

Дверной звонок прерывает глупый ответ Дашки. То есть не любила она меня никогда. А врать

она никогда не умела. Только вот правда эта ее уродская и тупая. Сын у нее, мать ее. А я бы

не смог ей дать этого счастья. И она сделала выбор. Не в мою пользу.

— Так ты уйдешь? — спрашивает она с надеждой, поднимаясь с чертовой табуретки. — Я ответила

на твой вопрос?

— Ну, не знаю. У нас с тобой какие-то разные правды, — ухмыляюсь. Ненавижу ее. Это ведь она

меня обманывала. Она меня кинула, а теперь еще и жертвой себя выставляет. Я готов схватить

ее за грудки и трясти до тех пор, пока она не признается, что это она дрянь. Что это она

меня бросила. И кольцо, так и не отданное ей, жжет мою грудь, как тавро. Но проклятый звонок

глушит все мои мысли, все вокруг. И Дашка идет открывать дверь. И слава богу. Не могу ее

видеть. Не хочу.

Я ее ненавижу. И да. Это чувство слишком сильное. Чересчур.

— Где мама? — вздрагиваю. Ванька стоит рядом, кладет на стол вертолет этот идиотский.

— Дверь пошла открывать, — хриплю, выпав в реальность.

— Я подумал тут. Не нужен мне вертолет. И хоккей не нужен. Я неправильно сделал. Я маму

обидел. Обещал, что буду защищать от всех, и обидел. Это неправильно. Вот, заберите. Это

дорого. А мы с мамой сами все купим, ясно. И вы нам не нужны. Вот так.

— А вы мне не нужны, — скалюсь я, глядя на пацана. Он такой серьезный. Глаза серые-серые. И

пятно на лбу алое. Сердится, напряжен, испуган? Чертова отметина, так похожая на мою.

— Дядь, а у вас лоб красный, — шепчет Ванька.

— Отвали, — почти рычу я. Светка пришла вовремя. Я получил ответ. Она, сука, счастлива. Вот

и пусть остается такой вот счастливой. Мне жизненно необходимо уйти отсюда. Завтра же вызову

моего зама. Пусть заберет меня из этой чертовой дыры.

— Ух ты, прикольно как, — хихикает мальчишка. — У тебя, дядь, родинка на пальчике, как у

меня. Смотри, вот, — сует мне под нос ручонку. На мизинце, прямо на сгибе, под первой

фалангой родинка в форме звездочки. Не может быть. Невозможно. Я бесплоден же. Я...

— Игорь Владимирович, — голос Светки позволяет мне удержаться на плаву, не хапнув инфаркт.

— Как вы тут? Господи, вы-то не привыкли же к такой обстановке нищей, ну ничего, мы это

исправим. Дарья сказала, что вы решили ко мне переехать. Уж я-то за вами буду ходить, как за

королем. Не то что...

— Я передумал, — сиплю я, не сводя глаз с Дарьи. — Я остаюсь. У меня есть еще вопросы.

— Ты обещал... — шепчет Понка.

— Я соврал. Все же врут, правда, Дарья?

ГЛАВА 23

ГЛАВА 23

Дарья

Паста шоколадная отвратительно приторная. Я слизываю её с ложки, уныло глядя на

ополовиненную мной банку.

У меня даже не стресс. Полное и окончательное опустошение. Смотрю на чёртов вертолёт, как

овца на новые ворота. Вот бы улететь на этом игрушечном вертолёте от всех проблем. А самое

главное — от огромной проблемы, спящей в комнате моего сына. Даров не изменился. Он как был

обманщиком, так им и остался. А я наивная ему поверила. Ничему меня жизнь не учит.

— Гадость какая, — бухчу я, запихивая в рот очередную ложку шоколадного месива. И я даже не

знаю, про вкусняшку ли я сейчас думаю. — Такие деньги дерут.

— Ма, — заспанный голосок сына заставляет меня вздрогнуть. Ванюшка стоит в дверях кухни.

Такой маленький, трогательный. Босые ножки косолапят. Ортопед сказал, что это исправится,

израстётся. Медвежонок, которого мой мальчик держит за лапу, волочится по полу. — Мне одному

страшно. Там же паук в зале. Дядька его не убил.

— Пауки не страшные. И убивать их плохо, Ванька. Они хозяева дома, — вымученно улыбаюсь я.

— Правда? А Вовка Ручкин из садика говорит, что у него папка хозяин в доме, — супится мой

маленький сын. — А у нас нет хозяина дома. Да, мам?

— Есть. Ты, — говорю я, поднимаясь с табуретки. Подхватываю Ванюшку на руки. От него пахнет

теплом и солнцем, беззаботным детством. — Ты вырастешь и станешь самым сильным, самым умным,

самым-самым.

— Как папа, — шепчет сонно мой мальчик, уткнувшись носиком мне в плечо.

— Как папа, — легко дую ему за ушко. Его папа вероломный, спит в его комнате. На его

кровати. Даже не подозревая о том, от чего он отказался.

— А дядька не ушёл. Знаешь почему? Потому что ты ему нравишься, — хихикает Ванятка.

Глупость какая пришла малышу в голову. Но слова его словно иглы впиваются в мою кожу,

раздирая её в лоскуты. — Ма, а что, если ты женишься с кем-нибудь? Папы-то нет. А тебе,

наверное, плохо одной.

— Я не одна. У меня есть ты, — перебиваю я маленького, но слишком мудрого фантазёра. — И

нам с тобой никто не нужен.

— Потому что ты всё ещё любишь моего папу?

Я молчу. Отвечать неправду не хочу. И себя обманывать тоже.

Ночь заглядывает в окно полной пузатой луной. Слишком огромной, красивой, но лживой.

Даров снова меня обманул.

Сон не идёт. Я пялюсь в потолок. Прислушиваюсь к тихому сопению сына. Тяжёлая дрёма

склеивает мои веки, словно я не ртом ела пасту эту дурацкую, а глазами.

— Эй, Понка, — сквозь ватную ночь прорывается в мой мозг шёпот. — Вставай, а то случится

катастрофа.

Даров. Чёрт бы его подрал. Стоит возле кровати, словно призрак. Интересно, когда он явился?

И как я пропустила этот момент?

— Ты разбудишь ребёнка, — выдыхаю я. — Что тебе ещё от меня надо?

— Я в туалет хочу. Между прочим, ты моя сиделка. И я тебе плачу за это. А не пойдёшь со

мной, я буду орать и точно разбужу ушастого, — в голосе мерзавца звучит насмешливая угроза.

Я подчиняюсь. Поднимаюсь с самого краешка дивана, на котором мостилась, чтобы Ванятке было

удобно.

— Даров, почему ты не ушёл? — спрашиваю уже в прихожей. Прикрываю за собой дверь в

гостиную, чтобы не разбудить сына. — Ты же обещал. У Светланы бы тебе было комфортнее.

— Вообще-то я сам решу, где мне комфортнее, — морщится Даров, пытаясь взгромоздиться на

порог туалета. Не знаю, кто придумал такие приступки в квартирных санузлах. Но с гипсом на

ноге реально взлезть на этот постамент нереально. — И ты меня обманула.

— Неправда, — вздыхаю я, подставляя плечо своему мучителю. — Я сказала то, что ты хотел

услышать.

— А мне кажется, у тебя есть ещё секретики, Дашка — Чебурашка, — скалится Даров. Но глаза

его при этом похожи на бездонные чёрные дыры. Я чувствую, как моё тело колют миллиарды

невидимых игл. На что он намекает? О чём он вообще? Он же не мог про Ваньку догадаться. Это

же невозможно?

— Нет, Даров. Ты ошибаешься, — выдавливаю улыбку, стараясь звучать беззаботно. Ему нельзя

показывать страх. Даров — хищник. Он его чувствует. — Вся я на ладони. Это ты у нас парень

загадочный. А нам-то куда?

— Чего встала, помоги штаны снять? — хмыкает Игорь.

— Обрыбишься. Я тебе в туалет затащила, дальше сам, — лицо сейчас лопнет просто от крови,

прилившей. — И сделай одолжение — исчезни.

— А ты всё такая же.

— И какая же?

— Упрямая, глупая и бессердечная, — рявкает человек, который меня разрушил, высосал и

бросил. А бессердечная я при этом.

— Так научилась. Учителя были хорошие. Ты давай, делай дела свои. Я помогу тебе потом выйти

из туалета.

— А в постельку уложишь? — снова эта его издёвка вечная. Я его ненавижу. Ну, ненавижу же. Я

так устала, просто нестерпимо.

— А знаешь что? Сам спустишься. Мне надо к сыну.

— Я упаду. Расшибу голову и останусь у тебя навечно. Будешь вытирать мне слюни и кормить с

ложки.

Я закрываю дверь туалета и опускаюсь на пол. Раскидываю в стороны руки и ноги. Смотрю в

потолок. Я его НЕНАВИЖУ?

— Эй, ты где там? Я пописал. Слушай, не будь злюкой. Помоги натянуть штаны. Ну правда.

Одной рукой не получается. Штанцы у тебя отвратные. Не на резинке, на шнурке. Кто этот фасон

придумал — руки бы оторвать. Понка, я доплачу за эту услугу.

— Да пошёл ты, — шиплю я, даже не думая подниматься с пола. А зря. Дверь распахивается.

Даров делает шаг, замечает меня, взмахивает руками...

ГЛАВА 24

ГЛАВА 24

ИгорьДаров

— У тебя разбита губа, — шепчу я, вдыхая аромат женщины, смешанный с тонким металлическим

запахом. Кровь тоненькой струйкой стекает на щеку Дашки.

— Слезь с меня, Даров, — стонет она. Что же ты наделала, Понка? Почему? Променяла меня на

мужика, который никогда тебя не любил. Которому не нужна была. Свою жизнь испоганила, меня

сломала. Столько воды утекло. А я сейчас валяюсь в крохотной прихожей на женщине, о которой

ни на минуту не забывал семь лет. Веду себя как козел, хотя теперь это моя обычная жизнь. И

не могу ее простить. Мщу за то, что я просто ей не нужен. Куда она смотрит? Черт. Проклятое

кольцо болтается перед ее глазами. Ее кольцо. Должно было стать. — Что это у тебя? Ты женат?

Господи, ну конечно.

— Это что-то меняет? — хмыкаю я. Раньше-то ее такие мелочи не особо смущали. Препод, с

которым она мне рога наставляла, тоже не был холостым. — Дарья, я думал, ты более

прогрессивных взглядов. Жена не стена...

— …обойти можно? — резко перебивает она, и в голосе уже нет ни стона, ни слабости — только

злость. — Ты всегда был таким или стал после?

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно дергает. Слишком точно бьет.

— После тебя, Понка. Всё после тебя. Хоть потоп.

Она замирает подо мной, перестает вырываться. Только смотрит — пристально, будто пытается

найти в моем лице того парня, которого когда-то знала.

— Не называй меня так, — тихо говорит она. — Знаешь же, что я терпеть не могу эту утиную

кличку.

— Правда? — наклоняюсь ближе, почти касаясь ее губ, чувствуя тот самый металлический вкус

крови и что-то еще… старое, забытое. — А я думал, ты ее обожаешь. Думал, что таешь, когда я

так тебя называю. А оказывается, ненавидишь.

— Ненавижу. И тебя тоже ненавижу.

Ее пальцы сжимаются у меня на плечах. Не от нежности — от злости. Впиваются ногтями мне в

плечи. Боль отрезвляет, помогает снова стать собой.

— Ты ничего не знаешь.

— Так расскажи, — шепчу я, хотя сам не уверен, хочу ли слышать.

Тишина зависает между нами — тяжелая, как семь лет молчания.

— Слезь, — повторяет она уже спокойнее. — Пожалуйста. И никогда больше не смей до меня

дотрагиваться. Никогда, слышишь. Не приближайся ко мне.

И это «пожалуйста» бьет сильнее, чем любой крик.

Я отпускаю ее резко. Будто обжигаюсь. Халат на груди Дашки расползся. Дурацкий халат. Кожа

ее белая, покрытая россыпью рыжих веснушек... Черт. Она изменилась, конечно. Но она осталась

Дашкой. Дашкой, которая меня уничтожила, а теперь строит из себя оскорбленную невинность.

Дура она. И я дурак, что приперся в ее дом. Отомстил, мать ее...

Поднимаюсь, больше не глядя на нее. Потому что если посмотрю снова, не уверен, что смогу

уйти.

— Прикройся, — бросаю хрипло, не узнавая свой голос.

— Для травмированного ты слишком ловок, — вымученная улыбка на ее губах совсем не злая.

— Да. Знаешь, лишь бы не на тебе. Не люблю использованные вещи, — хмыкаю я, не глядя в ее

лицо. Знаю, что сейчас у нее нижняя губа дрожит от обиды. И что она накручивает на палец

волосы. Она всегда так делает, когда злится. Я ее знаю. Знаю.

И ответа я не жду от нее. Разворачиваюсь, слишком резко для одноногого калеки. Цепляюсь

костылем за дурацкую этажерку, на которой стоит уродская искусственная орхидея. На пол летит

кашпо с пластиковым цветком. Брызжет осколками. Дашка всхлипывает. Дура.

Убегаю, почти врезаясь плечом в косяк. Крохотная прихожая вдруг становится тесной, душной.

Воздух слишком пахнет той, что мне не принадлежит.

Комната, которую мне выделили, встречает тишиной. Чужая. Как и всё здесь. Всё и все.

Хлопаю дверью сильнее, чем нужно. Плевать, что спит ушастый, что Дарья, скорее всего,

сейчас меня ненавидит еще сильнее, чем обычно. Я ее тоже...

Рука сама тянется к телефону. Несколько секунд смотрю в глянцевый экран, в котором

отражается мое перекошенное лицо — злость, усталость… и что-то еще, что я не хочу сейчас

разбирать.

Набираю.

Гудок. Второй.

— Да, Игорь Владимирович? — голос Константина ровный, собранный, как всегда.

— Ты где?

— Дома.

— Уже нет. Считай, что уже едешь бодро и весело ко мне. Командировка у тебя внеочередная,

но очень важная.

Пауза. Он не переспрашивает — умный.

— Понял. Куда?

Называю город. Коротко. Без лишнего. Хороший у меня работник. Не ошибся я. Редко ошибаюсь в

людях. Редко. Но метко, как оказалось.

— Сколько у меня времени? Когда я должен быть?

— Вчера, Костя.

Слышу, как он тихо выдыхает, но голос не меняется:

— Принял. Что подготовить?

Подхожу к окну, упираюсь ладонью в холодное стекло. На улице темно, как в аду. Или это у

меня в голове клубящаяся тьма.

— Мне нужна клиника, — говорю медленно. — Нормальная. Без лишних вопросов. Где делают тест

на родство. Быстро.

Секунда тишины. Молодец, Костик. Лишние вопросы не задает.

— ДНК?

— Да.

Сжимаю челюсть. Господи, ну зачем я лезу в эти дебри. Чтобы убедиться в очередной раз в

том, что Дашка предпочла мне любого другого. И пацан не мой, не может быть моим. Я

бесплоден. А родинка... Черт, да мало ли таких пятен, родинок, чужих сопляков. Просто

убежусь и точно смогу выкинуть из жизни и памяти Чебурашку.

— Игорь Владимирович… — начинает Костя осторожно.

— Просто сделай. Не разочаровывай меня, Костя. Ты же профи, — перебиваю жёстко. Я злюсь не

на него. На себя. За свою слабость и глупость. — Всё максимально тихо. Никто ничего не

должен узнать. Это просто условность. Я и так знаю, что результат будет отрицательным.

— Понял. Образцы?

Закрываю глаза. Перед ними — её лицо. И мальчишка…

Чёрт.

— Я достану, — глухо отвечаю. — Твоя задача — всё остальное.

— Сроки?

— Как можно быстрее.

Пауза.

— Хорошо. Я выезжаю ближайшим рейсом. Через несколько часов буду на месте.

Сбрасываю, не прощаясь. Телефон остаётся в руке. Слишком тяжёлый для дорогого аппарата.

Отталкиваюсь от окна, провожу ладонью по лицу. В висках стучит.

Семь лет. Семь чёртовых лет я жил с мыслью, что она просто выбрала другого.

А теперь… Ничего ведь не изменилось. И не изменится, я уверен в этом почти на сто

процентов. Скоро я разорву этот замкнутый круг и цепочку разорву, на которой болтается

дурацкое кольцо.

ГЛАВА 25

ГЛАВА 25

Дарья

Ванюшка спит, подперев щечку кулаком. А я мечусь по комнате. И ведь не сбежать. Бежать из

собственного дома — верх идиотизма.

Утро. Скоро придет утро. Проснется солнцем за чертовым окном. Скоро будить Ванечку. Совсем

скоро, главное — не отрубиться и не проспать. Слава богу, карантин в саду закончился.

Иду в кухню. На автомате наливаю в сотейник молоко, достаю пачку какао. Сегодня нужно

порадовать сына, подсластить пилюлю. Не любит мой мальчик детский сад.

На завтрак сделаю любимые горячие бутерброды Ванечки с куриным филе и яйцом. И какао с

зефирками и...

— Меня накормишь? — вздрагиваю. Каменею спиной, за которой стоит Даров. — Уууу, фирменные

бутеры Чебурашки. С ветчиной дешманской?

— С курицей. Слушай, Игорь. У тебя же отдельный холодильник, и...

— Зажала больному несчастному мужику сэндвич. Злюка ты, Дашулья. А я хотел тебя порадовать.

— Хотел съехать? — ухмыляюсь я. Ставлю перед этим мерзавцем тарелку с уродливым кривым

бутербродом. Моим фирменным. Кривым-косым, подпаленным с одной стороны. Ну не получаются у

меня красивые. Зато вкусно. Я отдала этому оглоеду свой завтрак. Он отхлебывает какао из

моей чашки. Жмурится. Иногда даже Даров похож на человека.

— Хотел тебе аванс выплатить. Ну, чтобы у тебя был стимул меня облизывать активнее.

Ухаживать там. Ну и на пижаму новую. А то халат этот... Ужасный халат. И ты...

— Вкусно? — перебиваю я мерзавца, который ощупывает взглядом мой халат. В чем-то он прав.

Тряпка действительно омерзительная. Фланелевый шлафрок на пуговицах, как у технички. Но

очень удобный. И я его любила до сегодняшнего дня.

— Ошеломительно. Особенно обугленная корочка. Пацана ты вырастишь гурманом.

— Мой сын не твоего ума дела, — выдыхаю я.

— Твой? От кого он, Даша? В процессе создания человека участвуют двое.

— Ты... Да пошел ты, — я задыхаюсь. Чувствую, как пол качается у меня под ногами, как

палуба корабля. — Отец с моего сына...

— Герой. Это я уже слышал, — снова улыбается Даров, вгрызаясь в обугленную корку. Щурится.

Мычит. Не от удовольствия же?

— Он не герой. Точно. Совсем не герой он, Игорь. Его отец подонок и гад. Он нас бросил. Но

это тебя совсем не касается. Абсолютно точно.

— Мама... Это же не правда? Это же...? — голосок Ванюшки дрожит. Господи. Когда же он

вошел? Я так испугалась, так пыталась отвлечь Дарова, что потеряла всякую осторожность. — Ты

обманываешь, да? Дядьку этого обманываешь? Мой же папа... Он же...

— Ванечка, милый. Ну конечно, — всхлипываю я. Как же я сейчас ненавижу сидящего за столом

мужчину. Он принес в наш с сыном мир сплошную разруху. — Конечно, твой папа...

— Ну же. Скажи ему правду.

— Какую правду, Даров? Чего ты добиваешься? Чего? Ты хочешь, чтобы я сказала моему

маленькому сыну, что его отец умер семь лет назад, не разбившись в ущелье? Он просто умер,

исчез, пропал для меня навсегда, — чеканю я слова, стараясь не сорваться в крик, чтобы не

напугать еще больше плачущего босого мальчика, прижимающего к груди старого косорылого

медвежонка без уха. Я врала ему, что это последний подарок его папы. Я врала всю жизнь. И я

страшно устала.

— Ваня, послушай...

Мой мальчик срывается с места, бежит в свою комнату. Я точно знаю, что сейчас он залезет в

шкаф, как это делает всегда, когда ему страшно или ужасно плохо. И я буду сидеть на полу

возле гардероба... Только вот обычно я знаю, что сказать. А сегодня... Сегодня нет у меня ни

слов, ни сил...

— Я так понимаю, бутерброд можно мне и второй съесть, — словно хлыстом бьет меня в спину

насмешливый окрик. — Правды-то все равно от тебя не дождешься. Ты же врушка.

— Да подавись ты, — сиплю я. Спотыкаюсь о брошенного медвежонка-предателя.

Я молча сижу у шкафа, из которого несутся тихие всхлипывания. И не знаю, какие слова сейчас

нужно говорить. Но внутренне понимаю, что лучше пока молчать. Мой сын все поймет.

— Вань, послушай, — наконец не выдерживаю я. — Нам же хорошо с тобой. Ты прости меня, я

просто хотела...

— Уйди, — снова всхлипывает мой маленький, мой любимый, мой Ванечка. Я когда его на руки

взяла впервые, осознала, что он моя жизнь. Что я не одна больше. И что он меня не предаст,

единственный. А получается, я его предала и обманула.

— Ты прости меня. Я хотела тебя уберечь, понимаешь?

Снова всхлип и тишина. Такая звенящая, что ушам больно. Дверь в комнату тихо скрипит. Пусть

это не Даров будет, Господи. Пусть он просто оставит нас в покое.

— Слышь, ушастый. Я спать хочу смертельно. А вы тут расположились. Не дом, а шкатулка с

погремушками.

— Ты плохой, — всхлипывает мой сын в шкафу. Надо же. Меня он не удостоил ответом.

— Я-то? Да нормальный я. Честный просто, — хмыкает этот «честный» мерзавец. Валится в

кресло-мешок. Интересно, как он с него вставать будет с костылями своими? Я точно не стану

помогать. — Слушай, взрослые иногда такую дичь творят, ужас. Особенно мамы. Но они просто

пытаются защитить. Черт, что я несу? Выходи и проваливай. В садике уже всю кашу поди съели

без тебя. И я отдохну от вас. Ты же до вечера будешь горшок полировать в этом детском аду.

— Сам ты... гадкий дядька, — распахивает дверцу шкафа Ванечка. — И мама у меня самая

лучшая. И она не обманывала, а хотела, чтобы я не думал, что у меня папа плохой. Он же

плохой, мам? Я не буду как он.

Мой мальчик обвивает ручками мою шею. И я чувствую, как слезы обжигают щеки.

— Ну и славно. Разобрались. Иди, корми сокровище свое. Готовишь ты, конечно, фуфлово.

Слышь, ушастый, на какао налегай. Какао норм.

Пока Ванюша пьет какао, я возвращаюсь в оккупированную Даровым детскую. Как я и

предполагала, подняться из кресла он не смог. Так и сидит, уставившись в потолок.

— Не за что, — хмыкает мой персональный кошмар.

— В смысле? — ошарашенно спрашиваю я.

— Ну я же помог тебе с сыном.

— Ты? Если бы не ты, ничего бы не было. Ты...

— Слушай, а его отец вообще в курсе, что у него есть сын?

Еще немного, и у меня остановится сердце. Даров смотрит, как мне кажется, прямо в мою душу.

Серьезно смотрит, обжигающе. Слишком пристально.

— Он ему не нужен. Этого достаточно.

— Жаль. Слушай. Мне бы нужен был. Но увы, я бесплоден.

Дышу. Через раз дышу. Господи, он играет со мной. Или...?

— Ты ведь знала, поэтому ты...

— Мне пора, — перебиваю я Дарова. Он заблуждается, не бесплоден он. Но мне на руку его эта

уверенность. — Через полчаса я вернусь. Чтоб духу твоего не было тут. Деньги свои и угрозы

засунь себе...

— А ты ведь не угроз боишься, Понка? Чего ты боишься? Я все равно выясню, — скалится Даров.

— Через полчаса. Будешь тут — вызову полицию, — мямлю я. Мне страшно.

ГЛАВА 26

ГЛАВА 26

ИгорьДаров

Зубную щетку пацана я пакую в целлофан.

Идиотская щетка. Зеленая, в форме мультяшного динозаврика.

Квартира у Дашки больше похожа на коробку. Крошечная, тесная. Как они тут живут вообще. С

проклятым гипсом не развернуться. Едва не падаю, выпадая из ванной в прихожую.

Бросаю на страшный комод, облепленный миллионом детских наклеек, комод пачку денег, не

считая. В отличие от Понки я держу слово, хотя изначально хотел её кинуть. Но быть

крохобором я не привык.

— Костя, где ты? — рычу в трубку, прислушиваясь к тихому треску, несущемуся от входной

двери. Дашка врушка вернулась гораздо быстрее обещанного. Главное, чтобы она не заметила

исчезновения соплячьей щетки, пока я не уехал.

— Во дворе, по названному вами адресу, — коротко рапортует мой Санчо Пансо. Прекрасно.

Нужно будет его повысить. Сделаю это сразу, как только вернемся домой. Такие исполнительные

солдатики большая редкость в наше время. Пихаю телефон в карман. Осталось содрать гипс с

ноги, посмотреть на вытянувшуюся физиономию Дашки. Она будет злиться на меня за обман. Нос

морщить. И метать молнии глазами. Она...

Стоит у меня за спиной.

— Ты слишком рано, я не успел... — поворачиваюсь медленно, нащупываю в кармане пакет с

украденной щеткой. Чувствую себя мелким воришкой.

Не Дашка стоит у двери. Её подруга Тамара смотрит на меня прищурившись. Мерзкая баба. И

была мерзкой девкой семь лет назад. Я её и тогда терпеть не мог. Стерва и прилипала. Как

Дашка с ней столько лет дружит? Хотя, Дашка же наивняшка.

— Привет, Игоречек, — улыбка у Томки змеиная. Глаза щурит, и мне кажется, что у неё зрачок

треугольный. — Ты всё ещё тут? Что ты пристал к Дашке. Видишь же, что ей не нужен.

— Тебе-то что? — ухмыляюсь я. — Неужели так переживаешь за подругу? Это же она тебя

прислала проверить, не сдох ли я тут.

— Да нет. Я по собственной инициативе, — дергает плечом чертова баба. — Просто интересно

стало, почему ты так липнешь к ней. Баб вокруг полно, а ты снова лезешь в ту же реку.

Странный ты, Даров. Неужели решил простить Дарье предательство?

Не простить. Нет. Я просто хотел понять, почему... А ведь это Томка тогда сказала мне, где

Дарья будет встречаться с любовником. Она меня пожалела? Не хотела, чтобы я рогатым ходил.

— Эх, Игорь, а хорошо мы были студентами. Весело. Помнишь, как на вечеринке у Рыкова ты

меня поцеловал? Мне понравилось. И ты мне нравился, Даров. Очень нравился. А потом Дашка

появилась. Ты на неё поспорил с пацанами. Зря я ей сразу не сказала об этом. Всё могло бы

выйти совсем иначе. Вот уж я не думала, что ты её выберешь. Она же всегда была никакая. А

вон как оказалось, бывает всякое. Но как подруга она прекрасна. И Ванюшка... замечательный

мальчишка. Крестник мой. Оставь их в покое. У Дарьи после тебя куча кавалероов была. Ребёнка

она родила. Не думала она о тебе ни дня.

Нет, я не помню. Бабы на меня в универе пачками вешались. И Томка эта в том числе. Прилипла

как банный лист. А потом... Потом и вправду появилась Дашка. И я сошёл с ума. И не видел

никого кроме неё. И, наверное, многие брошенные мной пассии на меня таили зло и обиду.

Только вот Тамара... Я ей и не обещал ничего и никогда.

— Я уже ухожу. Не старайся, — зло хриплю я. Куча мужиков. И сын точно не мой. И что я

поплыл? Я же явился гештальт закрыть. Чёрт...

Сдергиваю гипс с ноги, под насмешливым взглядом этой гадюки. Она и слова не говорит. Только

хмыкает странно. Не издевательски, скорее весело. Ей что, нравится, что я обманул её

подругу? Странная.

— Ой, Тома... А ты чего тут? — голос Дашки, удивлённый, звучит слишком высоко.

Оглушительно. — Даров, ты ещё тут? Я же предупреждала. И почему... Ты без гипса... Ты...

— Он уже уходит, детка, — теперь Томка улыбается мягко, приобнимает подругу свою за плечи.

Лживая у неё улыбка. Фальшивая насквозь. — Не меняются люди. Особенно такие.

Что-то царапает меня. Ощущение дежавю. Боль возвращается. Рвущая, выкручивающая. И глаза у

Понки сейчас такие же как семь лет назад. Больные глаза. Никогда и никого Томка не жалела. И

подругу свою она...

— Уходи, Игорь. И не возвращайся. И деньги... Не нужны мне от тебя. Забери.

— Это за работу сиделки.

— Ты не болел. Так что... — нервно дергает губами Дашка. Томка больше не улыбается, но в её

глазах я вижу торжество. — Даров, просто не подходи к нам больше. Ни ко мне, ни к сыну...

МОЕМУ. Мы в расчёте. Так что твои угрозы про соцслужбы и прочее. У меня куча свидетелей, что

я хорошая мама... А ты... Ты просто злой и наглый мерзавец. Лживый до мозга своих не

сломанных костей.

— До свидания, — черт, чувствую себя пленный французом под Аустерлицем. Разбитым, с

поджатым хвостом сбегающим.

— Прощай. Пожалуйста, прощай, — выдыхает Понка. Нос у неё красный, словно рыдать собралась.

— Прощаются — когда прощают. Я тебя не простил, — сквозь зубы выплёвываю я. Не простил.

Думал, что смогу просто ничего не чувствовать больше. Если её разрушу. А что теперь? В её

глазах удивление?

— Ты? Меня? Не простил? Ты меня?

— Господи, что ты с ним разговариваешь? — перебивает Дарью её подруга. — Проваливай, Даров.

Ты тут не нужен. Дарье не нужен, ясно?

Ясно. Предельно. Но что-то всё равно цепляет. Что-то странное, мешающее мыслить здраво. И

взгляд Дарьи. Она меня боится. Боится. Но чего?

ГЛАВА 27

ГЛАВА 27

Дарья

— А потом Вовка сказал, что я дурачок. И что ты никому не нужна, поэтому мой папа от тебя

сбежал, — хмурится Ванюшка. На щечке у него ссадина, губки надуты. И глаза... Глаза Дарова.

Стальные, непроглядные, злые. Кулачки у моего сына сжаты. И скулы заострились от того, что

он зубы сцепил так сильно. — И еще он сказал, что ты не красивая и уборщица. И что я не

стану хоккеистом никогда, потому что мы бедные.

— Вань, это все очень плохо. И Вовка на самом деле так не думает. Не сам... — вздыхаю я.

Конечно, ребенок просто транслирует то, что услышал от родителей. Но от этого-то не легче ни

мне, ни тем более моему маленькому мальчику, который не видит дома негатива. Не видел, пока

не появился на горизонте этот... Так, все. Не думать. Не вспоминать. Я выгнала Дарова, и

теперь у нас снова все будет хорошо. Будет? Черт. Мне нужна работа. Срочно. Чтобы Ванька

стал хоккеистом. И чтобы никогда не плакал. Потому что сейчас он хлюпает носом и сдерживает

слезы. — Но ты же помнишь, что решать проблемы кулаками неправильно.

— Поэтому ты этого дядьку злого чуть не побила, когда он сказал, что мой папа не герой? Он

нас бросил, да? Потому что я родился? Чтобы не платить денежки? Ма, я уже не расстраиваюсь,

честно. Просто если он вдруг приедет, я не буду с ним дружить и разговаривать. И вообще он

дурак и козел, потому что ты у меня красивше всех. А куда мы идем? Не домой? А почему? Из-за

дядьки? А хочешь, я его выгоню? А то чего он? И комнату мою забрал. И врун он, ага. Обещал

мне знаешь чего...?

Я держу сына за руку, слушаю его трескотню, но думаю совсем о другом.

— Ма, стой. Красный же. Нельзя дорогу переходить, — дергает меня за руку Ванька. Огромный

джип пролетает буквально в миллиметре от меня. Останавливается резко. Вот только разборок с

разъяренным хозяином жизни мне не хватает сейчас для полного счастья. Вцепляюсь в пальчики

сына. Тащу его по тротуару, в надежде сбежать.

— Дура, — ударяет меня в спину разъяренный мужской бас. — Ладно, сама не смотришь по

сторонам. Ребенок-то не виноват, что мать у него корова тупая.

Надо просто сбежать. Просто уйти, не оглядываясь. Но нервное напряжение, скопившееся в моей

душе, распирает, не дает дышать. Мне кажется, еще немного — и я лопну. Взорвусь изнутри.

— Ма, пойдем, — тихо шепчет Ванечка. Но я останавливаюсь, разворачиваюсь, иду к автохаму.

Молча залепляю пощечину огромному, похожему на медведя мужику. Нельзя позволять никому

оскорблять меня при сыне.

— Ты совсем, что ли? Овца. Твою мать, — хмыкает амбал. Хватает меня за шкирку. Как

шелудивого котенка. А ведь он прав, я дура. И куда только девается мой боевой настрой.

Сдуваюсь, словно шарик воздушный. Точнее, лопаюсь, как у Пятачка в мультике. Пуффф. А ведь я

учила сына, что нельзя решать силой проблемы. Мать года просто. Эталон. Пример для

подражания.

— Пусти маму. Дядь, пусти, а, — всхлипывает Ванюшка. Я трепыхаюсь по-идиотски и абсолютно

бессмысленно.

— Пусть сначала ответит за то, что меня ударила, и машину твоя мать мне покорябала. Пока не

заплатит, будешь сиротой, — щерится чертов придурок.

— Ну тебе же сказали, отпусти маму, — слышу я знакомый насмешливый голос. Господи, вот

только его не хватало. Откуда тут взялся Даров? Не следит же он за мной на самом деле? —

Слышь, я не люблю повторяться. Бабу отпусти.

— А ты еще кто? Робин Гуд? Защитник толстых дур и их ублюдков? — глаза громадного мужика

становятся убийственными. — Иди отсюда, мужик, пока я не рассердился. Дур надо учить. А если

бы она шагнула под машину. И сопляка своего...

— Ты не понял, — хмыкает Игорь. И у меня по телу толпой бегут мурашки, похожие на стадо

слонов. — Я не просил тебя отпустить женщину. Я приказал...

— Ты что? — щурится амбал. Встряхивает меня как мешок. Рядом поскуливает Ванька. Господи,

какая я идиотка. Такой стресс сделала сыну. И все из-за своей глупой обиды на весь свет. На

чертова Дарова. Который внешне расслаблен, но я знаю, что напряжен как струна. Я его знаю. Я

так чертовски хорошо его знаю. Все родинки. Тонкие шрамы от травм, полученных на

тренировках. Я знаю его, и не смогла забыть.

— Глуховат? Или доходит трудно? — насмешливо-сочувственно спрашивает Даров. Ванятка

затихает. И я вижу, с каким восторгом он смотрит на своего чертова отца не героя. — Я

сказал, женщину отпусти и поговорим, кто там кому чего должен.

— Твоя что ли? — ухмыляется громила. — Вот это вот...

— Моя. И мальчик мой.

Я сейчас вырублюсь. И это будет благом. Сердце работает с пробуксовкой. Он ведь не мог

узнать. Он же думает, что бесплоден...

— Мы не... — голос Ванюшки дрожит в ледяном воздухе, как колокольчик. Господи, лучше бы

меня убил этот мерзкий придурок громадный.

— Ну, мужик. Ты извращуга, — нехорошо ухмыляется чертов шкаф. Разжимает ручищу. Больше

похожа на эскаваторный ковш. Я рушусь на грязный асфальт. И вижу, что Даров проигрывает

сопернику. Он меньше него. Мне становится невероятно страшно, когда человек-гора делает в

его сторону шаг.

— Мамочка, — бросается ко мне мой мальчик. — Тебе больно? Дядьку этот громадный убьет. Не

нашего дядьку.

— Он не наш, — сиплю я. Игорь делает резкий выпад.

ГЛАВА 28

ГЛАВА 28

Игорь Даров

Один удар я всё-таки пропускаю. Кулак этого удода врезается мне в солнечное сплетение, и

мир расцветает всеми оттенками красного. От алого до бордо. Пульсирует болью. Гребаный черт

идет на меня с неумолимостью Рагнарека, а я трясу башкой, как конь, пытаясь понять, где

земля, а где небо.

— Дядя, хватит, — бросается мне на помощь ушастый. Только вот его не хватало. Защитник,

мать его. Кстати, его мать всё еще пытается подняться с земли, и выходит у неё это чертовски

плохо. Дашка держится за бедро, бледная. Закусила губу. Но я всё это вижу. Она центр

вселенной, взрывающейся алыми сполохами. — Не надо драться. Не надо. Кулаками нельзя решать

споры, так мама говорит.

— Отвали, — рычит гад. Он уже почувствовал вкус крови, и сейчас похож на разъяренного быка.

Мальчишку он отбрасывает, как воробья. Ванька отлетает, словно бумажный. И у меня падает

забрало. Просто отключаются все инстинкты.

— Ванечка, — словно сквозь вату слышу я, как всхлипывает Понка. Ползет к своему сопливому

сокровищу. И голос у неё...

Воздух сгущается от этого её испуганного стона. Становится похожим на кисель. Словно дыра

во времени. Провал.

Она так же стонала, когда мне коньком на катке перерезало сухожилие. И смотрела на меня со

смесью страха. И ей было тогда больно. И именно тогда я понял, что хочу быть с ней

по-настоящему. Она притворялась тогда. Наверное. Потому что если бы она действительно меня

любила, не предала бы.

Воспоминания-мысли молниеносно проносятся у меня в голове. Ухожу от очередного удара и бью

сам. Не глядя. Не разбирая. В уличных драках я был хорош в своё время.

Кулак врезается, по ощущениям, в бетонную стену. Хрустят костяшки. Но боли я не чувствую.

Словно вошёл в режим терминатора. Амбал, крякнув, падает на колени. Значит, я попал в

болевую точку. Поверь, мужик. Боль физическая — ничто в сравнении с той, которая меня ломает

годами. Что ж, ты сам виноват. А я... Я страдаю за то, что виновата эта дура, которая идёт в

сторону боя, прихрамывая и закусив свою проклятую губу.

— Ты... Какой пример ты подаёшь сыну? — она злая. Голос срывается на слове «сын». — МОЕМУ

сыну?

— Лучше было бы, если бы этот... — киваю на корчащегося на земле козла. — Научил тебя

уму-разуму? При твоем сыне? Могла бы и спасибо сказать, — сплевываю на землю кровавую слюну.

Черт, губа разбита, зуб качается. Хорош я завтра буду на приёме у мэра.

— Спасибо, — она говорит это устало. И словно сдувается. — Но... Ты нас преследуешь, что

ли?

— Вот уж была охота ноги ломать, — кривлюсь я, глядя на пацана, на мордашке которого

угрюмый восторг победителя. Даже гордость, что ли? — Просто ехал в свой отель. Или мне

теперь нельзя по улицам передвигаться. Потому что...

— Прекращай, — её вздох такой же лёгкий, как и прикосновение её пальцев к уголку моей губы.

Она малиной пахнет. Крем для рук всё тот же дешманский покупает. Фуфло, но запах... Ненавижу

этот аромат. Отшатываюсь. — У тебя кровь, — говорит Понка ровно. А у меня в груди растёт

черная дырища размером со вселенную. — Не дергайся. Давров, не будь мальчишкой. Ты весь в

крови.

— Бывает, — хмыкаю я, косясь на амбала, который уже начинает подавать признаки жизни. Слава

богу. Я уже думал, придётся выщзывать скоряков. Дашкины пальцы, как мне кажется, дольше, чем

нужно, задерживаются на моей щеке. Не нужно всё это. Но и разорвать невозможно.

— Дядь... — слава богу. Пацан спасает меня от окончательного падения в пустоту. Я

оборачиваюсь. Ванька стоит рядом. Чумазый, с заплаканными глазами, но уже держится. Мужик,

блин. Он тянет мне руку. Серьёзно так. По-взрослому. — Это... Ты круто вмазал дядке. Я бы

тоже так научиться хотел. Чтобы маму защищать. И всех чтобы защищать. Как рыцарь.

Я жму крошечную ладошку. Ушастый рад, судя по блеску в глазёнках. Дурак его отец. Идиот

полный. Отказался от того, что ему доступно было. Черт...

— Ты герой, — показывает отсутствие переднего зуба Ванька.

— Все у тебя герои. Следи за мамой своей, — глупо ухмыляюсь я. Не знаю, что сказать ещё. —

Подвезти вас домой? — спрашиваю уже у Понки, которая думает о чём-то, судя по всему ужасном.

Потому что в её глазах столько боли и ещё чего-то... Неопознаваемого. Словно сгорает

изнутри.

— Обойдемся. Ванечка, пойдём. Дядя Игорь торопится в свой отель. Его там ждёт тётя Света. А

тебе пора ужинать. Пойдём. Тётя Томка приготовила твою любимую запеканку. Идём уже...

— Даш... — уже в спину Понке говорю я. Катаю её имя во рту, как леденец от кашля. — Томка

твоя...

— Не надо, Даров. Останься героем, — даже не повернув головы отвечает Понка.

Они уходят, а я остаюсь. Звонит телефон в кармане, весь мир наполняется звуками.

— Костя, я тебя заждался. — отрывисто хмыкаю я в чертов мобильник. — Просто скажи, что у

тебя есть новости.

— Я подъеду, босс. Где вы?

А действительно, где? Оглядываюсь по сторонам. Амбал уже поднялся, смолтрит на меня

недобро. Но промолчал, заковылял к машине. Моя тачка где-то за углом. Не помню где. Сходил,

блин, кофейку выпить.

— Ладно, я вас засек. Буду. Расчётное время — пять минут, — Костя, блин, не человек, а

список функций. Очень полезный экземпляр. Появляется точно через пять минут, как

Сивка-Бурка, вещая каурка. Пять минут. Всего ничего. Но у меня от чего-то такой нервяк, что

кажется, вот-вот накроет паник-атакой.

Сажусь в машину помощника в состоянии, близком к взрывному.

— Что? — почти ору. Не человек, Костик. Чурбан с глазами. — Ты сказал есть результат. —

Отрицательный?

— Почти, — скалится проклятый дурак. Не буду повышать. Уволю. На хрен...

— Что это значит?

— Это значит, что...

ГЛАВА 29

ГЛАВА 29

Дарья

— А потом наш дядька этого другого дядьку как вырубил. Ага. Прямо в живот его ударил. Как в

кино прямо. Киииия. И этот дурачок как упал на землю. А наш дядька...

— Он не наш, Ванечка, — вздыхаю я. Чувствую себя ужасно виноватой. Из-за меня мой ребенок

стал свидетелем такой отвратительной драки.

— Мама правильно говорит. Он плохой человек. И он... — Тамара смотрит на Ванюшку строго. И

мне становится от чего-то неприятно от этого её взгляда и слов её. Тома никогда так не

разговаривала с моим сыном. Хотя, может, она просто пытается сделать то, на что у меня не

хватает сил — рушит несбыточные фантазии маленького мальчика, защищает его от разочарований.

— А вот и нет. Дядя Игорь не плохой, — хмурится Ванюшка. — Он маму спас. И он герой. Если

бы он был плохой, он бы не стал заступаться за нас. И мама бы не стала ему кровь вытирать. И

он просто как я. Только у меня папы нет, а у дядьки вообще нет никого. Вовка надо мной

смеется в садике и дразнится. А над дядей Игорем фиг посмеешься. Вот...

У меня сдавливает горло. Сильно, до боли. Ему не хватает отца. И как я ни стараюсь,

мальчику нужен тот, кто будет ему мужским примером. И это так страшно и больно, что воздух

из меня выходит со свистом, как из худого мячика.

— Ну уж, — улыбается Тома. Господи, ну что я напридумала. Просто она за нас перепугалась и

переживает. Поэтому немного нервно отреагировала на Ванюшкины восторги. — Ладно, герой, там

в холодильнике то мороженое, которое ты хотел. Беги за ним. Заслужил. Ты же не испугался. И

маму поддержал. Настоящий герой ты, а не дядька чужой.

— Ух ты? То мороженое? То? Спанч Боб банановый? Ни фига себе. Тетя Тома. Оно же дорогое.

Мама говорила...

— Ты у нас самый дорогой, — хмыкает Томка. — Даже не представляешь, насколько. Там еще и

Патрик клубничный. Так что не тяни. Нужно срочно попробовать.

Ванька уносится вихрем в сторону Тамариной кухни. И я наконец могу выдохнуть. Расплываюсь

по стулу, и кажется, что все мои внутренности превращаются в желе. Тишина висит между мной и

подругой странная, какая-то неживая, что ли?

— Кровь вытирала, значит? — ухмыляется Томка. — Даш, ты же не наделаешь глупостей? Он ведь

уже один раз тебя предал...

— Том, ну что ты. Я просто... Я не знаю, что делать. Устала страшно.

— Тогда я тебе немного подниму настроение, — когда Тамара так сияет, мне становится

страшно. Обычно такая улыбка у неё накануне какого-нибудь ужасного апокалипсиса. — Я нашла

тебе шикарную работу. Хватит тебе тряпкой махать уже. Ты шикарный дипломированный экономист.

Ну и... Я подсуетилась...

— Том, у меня нет опыта, стажа... — выдыхаю я.

— Фигня. Вспомнишь все. Я помогу. Под мою ответственность берут. Еле уговорила. Думала, ты

рада будешь, — дуется Томка. Я рада, очень рада. Только от чего-то на душе у меня странная

тяжесть. Непонятная, безрадостная.

— Съездишь на собеседование. Хотя вопрос уже решен, но условности надо соблюсти. Пройдешь

обучение недельное. Документы оформляешь и... — брызжет оптимизмом моя любимая и

единственная подруга. — Отвлечешься заодно. Может, найдешь себе мужика нормального. Дашка,

жизнь продолжается. Зацикливаться на козле...

— Погоди. Куда я должна съездить? — выпадаю я из ступора.

— Да недалеко тут. В соседней области город. Неделю там покантуешься. А работа удаленная

будет. Хоум офис. Даш, это шикарное предложение. Зарплата огонь. Хоть мальчишку на ноги

поставим. Хоккей этот его оплатим. Ну же...

— Но Ваня... Я как его оставлю? И квартира. И...

— Господи, Дашка. Это на неделю всего. Ванятка прекрасно у меня поживет. В первый раз что

ли?

Не в первый. Но я никогда так надолго не расставалась с сыном. И честно говоря, что-то

царапает меня в Томкином ажиотаже. Цепляет за душу. Отвлечься? От чего? От чего мне

отвлекаться? Но в одном она права. Мне надо растить сына. И ждать милости не от кого. И

зарплата, озвученная Томой, действительно шикарна. Мы с Ваней начнем жить нормально, а не

прозябать.

— Ехать надо послезавтра, — если Тамара решила сделать меня счастливой насильно — пиши

пропало. — Чеши домой, собери вещи. Ванька мороженым занят. Пижамка есть у меня его. Я

болонезе его любимого наварила. Даш, все будет отлично.

Не знаю. У меня неприятное тянущее предчувствие. Я не уверена, что хочу вот этого

благоденствия. Словно что-то меня рвет изнутри. Неделя без сына... Целая неделя...

— Или ты не хочешь? — щурится Томка. Черт, она заботится о нас, а я сомневаюсь еще в чем

то. Неблагодарная я. И это просто ужасно. — Там на твое место очередь сто человек.

— Хорошо, — наконец решаюсь я. Поднимаюсь со стула. Уже думаю, что взять с собой. Нужен

костюм строгий, наверное. Придется потратить какую-то сумму из тех денег, что Даров мне

заплатил. Послезавтра. Это же ужасно скоро. — Том, я ничего не успею... — шепчу я обморочно.

— Успеешь. Вали, давай, — в глазах Томы я вижу странные радостные искры, но стараюсь не

придавать значения. Это просто мнительность у меня обострилась от нервов. Мы с ней съели не

одну ложку соли. И верю я подруге, как себе. Она мне как сестра. И Ванюшка считает Тому

родной. Она заботится о нас.

— Тётя Том, мороженое опупительное, — радостный Ванятка появляется как из-под земли.

— Еще лучше будет. Вот мама твоя устроится на хорошую работу, и у тебя все на свете будет.

Но придется ей уехать ненадолго. Ты же не против, герой? — улыбается Тамара. А я уже снова в

сомнениях, глядя в растерянные глазки моего мальчика. — Ну, чего ты? Сразу на хоккей тебя

запишем. У мамы зарплата будет большая. Поедете с ней на море.

— На море? Ма, правда? Ух ты. Конечно. Если надо... Мам, ты поезжай. А я тебя подожду. Мы с

тётей Томой справимся.

И я наконец выдыхаю. Права Тома. Всё у нас будет отлично. Без Дарова. Я сама справлюсь. Я

сильная. Я же это уже себе доказала за семь лет.

До дома я почти бегу. Нет, не потому что спешу. Просто бег не дает мне думать о чем-то

совсем не нужном. Просто считаю шаги, между мыслями о том, что надо не забыть диплом взять.

И вкладыш от него я не помню, куда дела. А еще ведь нужно, наверное, сделать копии

документов. И кошку отвезти Тамаре. Маруся не очень любит быть одна. А еще...

— И где тебя носит? Я заждался, — голос Дарова взрывает пространство. Он сидит на лавке

возле моего подъезда и выглядит абсолютно чужеродно. Даров на скамейке — абсурд же. Я и не

заметила, что это он, потому что так же просто не бывает.

— Так и не ждал бы. Я тебя не звала, — одышливо каркаю я. Мысли мечутся в голове, как

сумасшедшие.

— А я и не к тебе пришел. Ушастый где?

— Моего сына зовут Ваня. Мог бы уж запомнить.

— Нафига мне лишняя информация. Я привез ему, что обещал.

— А нам от тебя ничего не надо.

— Я не спрашивал, надо тебе или нет. Я держу слово. Где Ваня, Понка? Мне нужен он. С тобой

то и так се ясно, — морщится Игорь. Губа у него распухла. Скула сбита. Раньше я бы сошла с

ума от желания его вылечить и прижать к себе. Раньше...

— Он у Томы. Игорь, слушай... Ответь мне только на один вопрос. Всего один, — выпаливаю я.

И вопрос у меня вырывается случайно. Сам слетает с губ. — Почему...

ГЛАВА 30

ГЛАВА 30

Игорь Даров

— Проведение анализа невозможно. Биологический материал смыт с зубной щётки. Он есть, но

для исследования его очень мало. Лепила говорит, лучше кровь взять у объекта. Тогда будет

результат чистый, — рапортует Костик с каменным лицом. Он робот, что ли? Другой бы от

любопытства на мыло изошёл. А этот — ну чистый терминатор. «Мне нужна твоя одежда», мать его

за ногу. — Игорь Владимирович, если хотите, я мальчика потихоньку заберу у матери и отвезу в

клинику. Потом верну. Только прикажите.

— Потихоньку? Это как? — приподнимаю я бровь.

— Ну, вырублю бабу. Да я аккуратно. Или завтра из садика пацана выцеплю. Кровь ему возьмут

и верну.

— Я сейчас тебя вырублю, — рычу я. — И кровь пущу. Ты совсем, что ли, одурел? И Дарья не

баба. Сам разберусь. Жди. Позвоню. И, кстати, ты мог бы и порасторопнее быть. Я тебе деньги

плачу не за тупые идеи. Ты должен меня охранять и выполнять все поручения. А меня чуть не

прибил какой-то упырь.

— Так я не могу быть в двух местах сразу, — хмыкает Костик, глядя, как я, кряхтя, выбираюсь

из машины. Ну да. Потрепал меня чёртов автолюбитель знатно. Давненько никто не рисковал

посягнуть на мою персону.

— Где то, что я тебе велел купить? — чёрт, ребро, наверное, сломано. И скула гудит, как

реактивная турбина.

— В багажнике, — явно я Костика переоценил.

— Ну… Господи, вокруг одни идиоты. Костик резво выскакивает из уродливого джипа, больше

похожего на рейсовый автобус. Вытаскивает огромный баул. Пацан доволен будет наверняка. И

Дашка… Чёрт, да плевать мне на Дашку. И на мальчишку плевать. Просто… Просто я чёрт-те что

нафантазировал себе. И настолько увлёкся, что забыл совсем о том, зачем я вообще снова

расковырял проклятую рану.

Дашки нет долго. Я уже начинаю злиться на неё. На весь свет. На себя. Сижу на чёртовой

лавке, как мальчик-подросток. Скажи кому, что Игорь Даров ждёт уже полтора часа толстую

идиотку из прошлого — со смеху подохнут. Дура. Дашка дура. Кинула меня, как щенка, и ничего

не поимела. Совсем ничего. Вот прямо сейчас я встану, соберу грёбаные манатки, которые с

какого-то перепугу купил чужому сопляку, и…

— Игорь? — голос Понки в уличном пространстве звенит. Она злится или устала, или и то и

другое. Она… стоит прямо напротив меня. Как я просмотрел момент её появления? — Ты чего тут?

Простой вопрос. Тихий, простой и беспощадный.

— Ты где шлялась? Я заждался, — я сиплю, словно проваливаюсь куда-то во времени. Она рядом.

И пахнет так же. Солнцем, теплом и яблоком. И кажется, кольцо проклятое на моей груди

прожигает мне кожу.

Она мнётся. Пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются. Губу прикусывает — старая

привычка. Я помню. Чёрт бы меня побрал, я всё помню. И боль помню, рвущую и слишком яркую. И

этот наш пустой разговор ни о чём — просто какая-то игра на вылет.

— Игорь, почему? — вопрос Дашки звучит как выстрел.

— Почему что? — слишком резко выдыхаю я.

— Почему ты тогда… — начинает она и осекается. — Ладно. Не важно.

— Нет уж, давай, — хмыкаю я, опираясь на спинку лавки. Ребро тут же простреливает, и я

скриплю зубами, но виду не подаю. — Раз начала.

— Почему ты так поступил тогда? Почему ты был с Анделкой? Почему просто не сказал, что я

тебе не нужна? Ты победил же, — она улыбается уголком губ. Даже не грустно, а как-то

обречённо.

Коротко усмехаюсь, отвожу взгляд. Во дворе кто-то орёт на ребёнка, хлопает дверь подъезда.

Обычная жизнь. Не моя.

— А ты сама как думаешь? — лениво бросаю я. — Вообще никаких идей?

— Не знаю, — тихо отвечает она. — Семь лет не знаю.

Семь лет. Слова как гвозди. Она настолько лицемерна? Никогда не замечал за Понкой такого

артистизма. Всегда была как на ладони. Хотя я очень сильно заблуждался. Она притвора. И

сейчас ведь лжёт. Лжёт же?

Я провожу языком по разбитой губе, чувствую вкус крови. Смешно. Тогда было больнее. В

миллиарды раз больнее.

— Значит, не надо было думать, — пожимаю плечами. — Всё уже было сказано.

Тишина. Та самая, тяжёлая. Дашка смотрит на меня долго, будто пытается увидеть что-то у

меня в душе. А там нет ничего. Давно нет. Чёрт.

— Ты изменился, — наконец говорит она. Глазища больные. Врушка-хрюшка.

— А ты нет, — усмехаюсь я. — Всё та же.

Я отталкиваюсь от лавки, выпрямляюсь. В груди тянет, но терпимо. И это ни фига не сломанное

ребро.

— Ладно. Где Ваня? Я не для разговоров пришёл.

Она тут же напрягается.

— Я же сказала — у Томы.

— Адрес.

— Зачем?

Я медленно поворачиваю к ней голову. Она стоит, губу закусила, чтобы не дрожала. Точно. Она

всегда так делала.

— Я же сказал. Я привёз ему, что обещал.

— Не надо, — резко говорит она. — Мы сами справимся.

— Да мне плевать, как вы там справляетесь, — усмехаюсь я. — Я своё слово держу. Мальчишка

получит свои подарки. Кстати, секция ему оплачена, хоккейная, пока не надоест.

Она качает головой.

— Нам от тебя ничего не нужно. Слышишь? Ты нам никто.

— Тебе — может быть, — делаю шаг к ней. — А ему? Как думаешь, что скажет твой Ванька, если

узнает, что его гордая мать лишила его мечты? — я шепчу, почти шиплю, прямо ей в ухо. И

схожу с ума от её близости. И от чёртовых покусанных губ, алеющих у меня прямо перед

глазами.

Дашка замирает. Попал. В болевую одним ударом. Страх в её глазах осязаем.

— Ты ведь совсем не знаешь моего сына, — наконец всхлипывает она. У меня внутри что-то

дёргается. Колышется, словно туманная кисея.

— А мне надо знать что-то?

Она бледнеет. В уголках глаз прозрачные слезинки.

— Не лезь, Игорь. Пожалуйста.

Пожалуйста. Дашка. Просит. Просит меня. Умоляет. Я думал, это будет приятнее. Сто раз

представлял, как она будет вымаливать у меня прощение. Сука.

Я выпрямляюсь, отворачиваюсь. Чёрт бы всё это побрал.

— Ладно, не хочешь давать адрес — сам найду. И Томке бы ты меньше доверяла. Добрый совет.

— А я не нуждаюсь в советах того, кто явился через семь лет и строит из себя…

Я не слушаю её. Набираю номер Костика. Адрес он точно уже разнюхал.

— Игорь, не нужно делать нам больно, — бьёт в спину измученный хрип Понки.

— Поздно. Я уже начал, — ухмыляюсь я, не повернув головы. Больно? Она просто не знает, что

это.

ГЛАВА 31

ГЛАВА 31

Дарья

Костюм, который я купила, мне категорически не нравится. Но моего размера был только он —

похожий на чехол для танка цвета «терракота», как сказал продавец. По мне, я в нем похожа на

кирпич. Он совсем не подходит мне по цветотипу и характеру. И чувствую я себя в ужасном

пиджаке так же отвратительно.

А может, просто настроение у меня такое. Тревога и боль лежат тем же треклятым кирпичом на

душе.

В кармане звонит телефон. И мне ужасно не хочется отвечать на звонок. Просто до отвращения.

Тем более, когда я вижу, кто звонит.

— Дарья, зайди в отель. Есть разговор, — впивается мне в ухо голос Светланы. — Точнее,

предложение.

— Не интересует, — выдыхаю я. Это снова происки Дарова. Можно не ходить к гадалке. Светка

там мечтала от меня избавиться, так что по собственной воле ни за что не позвонила бы мне и

уж тем более не стала бы делать никаких предложений.

— Слушай, я лишусь работы, если ты не придешь. Даш, ну будь человеком. Помоги мне. А у

меня, если выгорит всё, ты станешь управляющей отелем.

Вот. Вот сейчас я должна чувствовать триумф. В голосе моей бывшей начальницы мольба. И

просящие интонации. Но я не чувствую радости и превосходства. Мне её жаль. Даров умеет людей

уничтожать легко, щелчком пальцев. И я даже этой стерве не могу желать такого.

— Я не хочу быть управляющей отелем. Свет, у меня куча дел. Я еду на собеседование. У меня

сын остается на неделю почти один. Мне всё это не нужно, — уныло бубню я, понимая, что всё

равно пойду. Потому что не могу отказать в помощи, когда меня о ней просят. Никому не могу

отказать.

Я уже тянусь сбросить вызов, но в последний момент останавливаюсь. Смотрю в одну точку, на

собственное отражение в тёмном стекле витрины. Ну чисто кирпич. С ногами и вытаращенными

глазами. Самый настоящий. И туфли эти ужасные на кирпиче, как на корове седло. Я даже стону

от увиденного мной в витрине ужасного отражения моей шикарной персоны.

— Ты где? — голос Светланы становится тише, осторожнее. Будто она боится меня спугнуть. Она

уже поняла, что я ведусь, и осталось только чутка подсечь глупую рыбку Дашу.

— Недалеко, — отвечаю после паузы. И это почти правда. Почти. Всего в трех кварталах от

бывшего места моей работы.

— Тогда просто зайди. Пять минут. Поговорим — и всё.

— Я не...

— Дарова тут нет, — перебивает меня Светка. И я иду, как коза на верёвочке. И ведь задом

чувствую, что снова наживу проблем на этот же самый зад. Потому что Светик, когда говорит

голосом Лисички-сестрички, жди беды. — В общем, жду тебя.

Я подхожу к отелю через полчаса. Светлана ждет меня в холле. Улыбается, но я вижу в её

глазах хищный блеск и, вот уж странность, растерянность.

— Заждалась. Ты из Арктики, что ли, шла?

— Могу уйти, — вздыхаю я. Точнее, пытаюсь продохнуть, потому что мне эти три квартала

показались марш-броском с полной выкладкой. И сейчас я, скорее всего, напоминаю одышливого

туберкулезника. И цветом лица сравнялась с шикарным, кстати, страшно неудобным костюмчиком.

— Ну что ты. Идём ко мне в кабинет. Я и кофейку уже сварганила. Такой зачётный кофе мне

Игорёчек подогнал. Не лювак, конечно, но тоже не кот начхал. Ты такой и не пила никогда.

В этом вся Света. Вроде ничего не сказала плохого. Но в грязи вываляла.

Наконец усаживаюсь в кресло. Выравниваю дыхание. Тоненькая чашечка с кофе оказывается

передо мной на столе, словно по волшебству. Шикарный фарфор, тонкий, костяной. С золотой

окантовкой по ободу. Я на такой сервиз заглядывалась в магазине, но очень дорого.

— Свет, правда. У меня времени нет совсем. Билеты на поезд взяла. Вечером уезжаю. А ещё

кучу дел надо переделать. Зачем ты меня звала?

— Сначала кофе, — улыбается моя бывшая начальница. Губы у неё намазаны слишком глянцевым

блеском. Словно жирные. К горлу подскакивает тошнота. И я делаю огромный глоток огненного

кофе. Вкуса не чувствую сначала. Потом рецепторы распознают горечь. И дорогой кофе мне не

нравится совсем. Отдаёт какой-то химией. И привкус этот очень знакомый. И...

— Даша. Ты в порядке? Что с тобой? — словно сквозь вату доносится до меня перепуганный

голос Светы. Я открываю рот, как рыба, но ответить ей не могу. Комната кружится со скоростью

центрифуги. И лицо, кажется, скоро лопнет, потому что...

— Мне дышать нечем, — сиплю я. Тянусь за сумочкой. Но сил нет даже достать антигистаминное,

которое я всегда ношу с собой. Хотя... в данном случае оно меня вряд ли спасёт.

— Там... Там...

Чернота накатывает волнами. И я вдалеке слышу какой-то грохот. И истеричные всхлипывания

Светланы. И, наверное, уже галлюцинирую.

— Что ты ей дала? — ревёт над моей головой бог, голосом мужчины, которого я так и не смогла

забыть или разлюбить. Или... голосом отца моего сына. — Скорую вызывай, сука. Я тебя потом

урою. Я тебя...

Хорошо. Так хорошо. Словно в колыбели. Я лечу. Мне нельзя, наверное. Точно нельзя. У меня

же Ванька. А его отец даже и не знает, что у него есть сын. Смешно. Даже хихикаю. Хихикаю? Я

могу дышать? Снова? Что-то страшно пищит, отвратительно, как комар. И во рту мне что-то

мешает. Но я дышу. Открываю глаза. Не знаю, где я. Темно. Сколько же времени прошло?

Поворачиваю голову и...

ГЛАВА 32

ГЛАВА 32

ИгорьДаров

— Аллергическая реакция. Пока не ясно на что. Какой-то препарат, — морщится врач приемного

покоя. — Сделаем анализ — скажу точнее.

— Не надо анализ. Это парацетамол, — устало выдыхаю я. Сердце все еще колотится. Словно

молотом по ребрам. У Дашки страшная аллергия на это чертово жаропонижающее. И я совсем не

верю, что она сама могла принять его.

— Вы муж? — интересуется медик. Муж, блин, объелся груш. Несостоявшийся. Молчу. Сейчас мне

ужасно увидеть чертову Дашку, убедиться, что с ней все в порядке, а потом...

— Почти, — хмыкаю я. Зачем? От стресса. Глупость какая-то.

— Одежду ей привезите сменную. Ну и воды там, что-то легкое на завтрак. У нас тут не

кормят, к сожалению. Столовая на ремонте, — оправдывается бедолага дежурный доктор.

А ведь я же ненавижу чертову толстую дуру, которая сегодня чуть не умерла у меня на руках.

И когда она сипела и синела, я думал, что тоже подыхаю. Так ведь не должно быть?

— Я могу увидеть ее? — хриплю я. Не знаю зачем мне это? Может, просто, чтобы убедиться

снова, что она не нужна мне. Что я давно забыл и отпустил все. Что мне не больно совсем. А

если наоборот...? Нет. Точно нет, так не может быть. Семь лет же я ненавидел ее.

— Не положено, вообще-то, — мнется медик. Купюра крупная, даже не знаю номинала,

перекочевывает из моей руки в его карман. — Тринадцатая палата. Только тише там. И недолго.

Я сменяюсь скоро.

Сменяется. Господи, сколько же времени прошло. Я совсем потерял ему счет. За окном начинает

брезжить алый, какой-то слишком яркий рассвет. Тринадцать. Ну, конечно же. Очень смешно. Это

число преследует нас с Дашкой. Тринадцатого мы с ней познакомились, тринадцатого я потерял

все. Тринадцатого...

— Если что, скажете, что я разрешил, — уже в спину мне говорит доктор. Коридор длинный,

свет режет глаза, пахнет антисептиком и чем-то кислым. Иду быстро, почти не чувствуя пола

под ногами. Если остановлюсь — начну думать. А если начну думать — сорвусь к чертовой

матери. Дверь приоткрыта. Я замираю на секунду.

Дашка лежит на кровати — бледная, с распухшими губами, под капельницей. Дышит. Уже хорошо.

Уже… достаточно.

Спящая красавица, блин. Сорочка на ней дурацкая больничная. Но даже она лучше уродского

костюма.

— Ну ты и... — черт. Голос срывается. Я отворачиваюсь, кашляю, словно она слышит меня. Не

слышит, конечно. Спит. И ресницы ее отбрасывают тени на веснушчатые щеки. Подхожу ближе.

Смотрю. Долго. Слишком долго. Пальцы сами тянутся — проверить, живая ли. Касаюсь запястья.

Теплое. Огненное, словно под напряжением. Пальцы покалывает. В голове гудит кровь.

Отдергиваю руку, будто обжегся.

— Дура, — тихо. Уже без злости.

Сажусь на стул рядом. Он скрипит, раздражает. Тишина давит.

И в этой тишине вдруг всплывает — как она смеялась. Как орала на меня. Как хлопнула дверью

в последний раз. Как сказала: «Почему, Игорь? За что?»

Черт. Не могла же она сама... Да нет, конечно. У нее же ушастый, а за него она руку в огонь

сунет и башку свою глупую. Значит, Светка? Но зачем? И думаю, не настолько хорошо она знает

Дарью, чтобы быть в курсе ее аллергии. Тогда кто?

— Я вернусь. Выверну наизнанку пдлу Светика и вернусь, — шепчу я. Смотрю, как трепещут

чертовы ресницы и боюсь, что еще немного, и я не то что гештальт не закрою, а усугублю мои

психотравмы. Пусть она спит. Пусть не смотрит на меня своими глазами ведьмячьими. Потому что

если она это сделает, я точно не уйду.

Я почти успеваю уйти. Почти. Даже хватаюсь пальцами, которые все еще гудят от прикосновений

к ее коже, за дверную ручку.

— Игорь, — тихий шелест бьет в спину, словно волна ударная от взрыва. — Ты здесь? Ты?

Уходишь? Что случилось?

— Спи. Врач сказал, надо тебе отдыхать, — рваные фразы висят в воздухе. Нужно уходить.

Уносить ноги.

— Почему ты тут?

Меня спасает телефон. Разражается трелью. Выскакиваю из палаты, словно ужаленный. Ответы —

вопросы. Все ненужное, пустое.

— Шеф, кровь у пацана сегодня в саду возьмут. Я решил вопрос. Пасу бабу, у которой мальчик.

Она какая-то мутная, по ощущениям. Я ее пробил. Работает она на левые фирмы. Там мутки

какие-то...

— Костик, собери информацию и мне всю пришли. Я сейчас не всасываю, — я говорю чистую

правду. Усталость накатывает тяжелыми волнами. Отпускает нервное напряжение, сменяясь

опустошенностью. Мне нужно немного отдохнуть. Просто перевести дух. Но сначала...

Светлану я в отеле не нахожу. Валюсь в ее кресло и проваливаюсь в муторный сон. Даже не

сон, а бред. Полуявь. Не знаю, сколько проходит времени. Может, час, может, пару минут.

Прихожу в себя от удушливого аромата парфюма, проникающего в нос, словно ядовитый газ. Глаза

открываю резко.

— Стоять! — рычу я. Светка уже у двери. Сбежать хотела, сука. Если бы не эта вонь, я бы

проспал красотку.

— Игоречек Владимирович, у меня дел куча. А я вас просто не хотела будить, — метет хвостом

эта шикарная гадина. Врет, как дышит. А дышит слишком часто, судя по вздымающейся груди. Ей

страшно. В глазах паника.

— Что ты подсыпала в кофе Дарьи? — бью сразу вопросом, не давая ей думать. Хотя, не сильно

уверен, что эта функция ей доступна. — Говори, пока я не разозлился по-настоящему. Поверь, я

перестану быть милым.

— Типа сейчас вы... — пытается перевести разговор чертовка. Затыкается, напоровшись на мой

взгляд. Бегает глазами. Поплыла. — Да ничего особенного вообще. Слабительное. Ой, ну чего?

Это вообще не я придумала. Баба мне заплатила. Эта сучка Дашка с ее мужем шуры-муры

закрутила. Ну и... И вы тоже ее мне предпочли. И я подумала, а чего бы не помочь. Шалав надо

наказывать.

Дашка, черт. А что, на нее это похоже. Она же изменила мне. И значит, вообще она не

изменилась за эти годы. И... Горечь заполняет по самую маковку. А я дурачок...

— Ну и денег мне бабенка заплатила. Немного, но приятно. Я ж не думала...

— Это я заметил, — ухмыляюсь криво. Слава богу, я снова могу мыслить нормально. Дашка все

та же. А я поплыл. Что-то темное вихрится в душе, снова всколыхивая то, что начало затухать.

Ненависть и презрение. — А ты не думала, что там не слабительное, а яд какой-нибудь. Что

баба чужими руками решила жар загрести. Дарья бы отъехала, а ты на зону полетела белым

лебедем.

— Игорь Владимирович, — бледнеет Светка. Мне нравится ее взгляд затравленный. Дура, блин. —

Я не... Господи.

— Мадам Борджия, блин. Кстати, Дарья не в моем вкусе. Но и ты не канаешь. Дешевые вы обе.

Бабу узнаешь? Что молчишь?

ГЛАВА 33

ГЛАВА 33

Дарья

— А потом приходил доктор и брал у меня кровь. Но я не плакал. И я скучаю по тебе, мамочка.

А еще тетя Тома сказала, что...

— Так, хватит, пора спать, — перебивает моего мальчика Тамара, забирает у него телефон. Я

откидываюсь на подушку, прикрываю глаза, в ожидании ее отповеди.

— Только с тобой могло такое приключиться. Даш, ты слышишь меня? Как ты умудрилась-то? — в

голосе подруги я слышу тревогу и... нотки злости и недовольства?

— Не знаю. Кофе выпила у Светланы в кабинете, а дальше ничего не помню, — сиплю я. Горло

все еще саднит, да и голова как ватная до сих пор.

— И, конечно, Даров оказался рядом и спас тебя. Спаситель, мать его, — хмыкает Тома. И мне

от чего-то неприятна вот эта издевка в ее тоне.

— Том, хватит. Я понимаю, ты переживаешь за нас с Ваней, но... не нужно. Игорь просто

обычный нормальный мужик. Любой на его месте...

— Он уже и нормальный. Может, даже герой? И подарки ребенку делает дорогие. И мечты его

исполняет. А ты не думаешь, что он узнает, что... Короче, тебе не страшно, Дашута?

Страшно. До одури страшно. В груди словно змея начинает ворочаться, ледяная и скользкая.

Тома просто хочет нас защитить. Даров ведь сказал, что если узнает, что у него есть ребенок,

то его отберет. А вдруг...

— Том, он не узнает никогда. Слышишь?

— А мне кажется, что тебе нравится плясать на граблях, — шипит моя подруга. — Собеседование

твое перенесено на послезавтра. Будь любезна на него попасть. Я унижалась как могла, чтобы

тебя все-таки дождались. Завтра заеду. Привезу тебе вещи.

— Не надо. Не мотайся. Будь с Ванюшкой. Я поеду на собеседование. И... спасибо тебе.

Я кладу трубку на тумбочку. Откидываюсь на подушку. Сил не осталось. И собеседование это...

Я не хочу ехать никуда.

Я хочу домой к сыну. Хочу читать с ним книжки, есть дурацкие вредные шоколадные шарики, а

еще я хочу...

— Не спите? — в палату входит улыбчивая медсестра. И от улыбки ее мне словно светлее

становится, как слону. На маленькую улитку я явно не тяну. — Ваш муж тут вот вам передать

велел, — щебечет милашка. Ставит огромную торбу рядом с кроватью. Как она ее доволокла,

интересно. Сумка спортивная больше нее. — Серьезный он у вас. Всех построил. А меня так

никто не любит, аж завидно.

— У меня нет мужа, — говорю я спокойно. Не дай ей бог такой любви. Даров просто не знает,

что такое любить. У него вместо сердца ледяной булыжник. И Тома права, нам с Ванюшкой надо

держаться от него как можно дальше. И работа в другом городе может стать благом.

— Простите, — смущается медсестра, — я не... Просто мы подумали с девочками... Он так

переживал и заботится о вас.

— Странно. Я думала, он не умеет, — хмыкаю я. А что я думала? Точнее, знала, что Даров

только неприятности может доставлять. Девочка-медичка уходит. И я нехотя встаю с кровати.

Хочется взять сумку и пульнуть из окна. Но любопытство берет верх. Зная, от кого дары, можно

догадаться, что в сумке, скорее всего, бомба, как в мультике.

Я плачу. Ну да. Слезы часами брызжут из глаз. В торбе тапочки в виде белых кошечек, пижама

шелковая. Лучше, чем та, которую приватизировал в моем доме Даров. В миллиард раз лучше. В

секстиллиард. И в кармане кофточки лежит смешная ложка. Он слишком хорошо меня знает. Все

подходит по размеру. А маска для сна в виде отвратительной Понки из мультика настолько

омерзительна, что прекрасна. Не знаю, как так бывает. И я сижу с чертовой ложкой в руке и

точно знаю, что в сумке лежит банка вареной сгущенки. Даров все помнит. Но почему? Почему

все так вышло?

Вытираю слезы ладонью, умирая от боли, рвущей душу.

— Вот уж не думал, что ты такая плакса, — раздается у меня за спиной насмешливый голос

проклятого предателя, разрушившего меня дотла. — Не понравились тапки? Или ты разлюбила

сгущенку?

— А что ты думал? — выдыхаю я, стараясь не оглядываться.

— Думал, что ты в сумку свой нос не сунешь, — он приближается, и все волоски у меня на

затылке встают дыбом. — Ты не ответила про сгущенку? Когда ты ее разлюбила? Тогда же, когда

и меня?

— Я не... — замолкаю. Не знаю, что сказать. Я разлюбила сгущенку тогда, когда увидела

Дарова, целующего Анжелку. Я разлюбила сгущенку. Но не смогла... Черт.

— Расслабься, — шепчет Игорь. Он подошел слишком близко. И на загривке у меня волосы уже

гребнем, как у раздраконенной ежихи, сто процентов. И если он это видит, то это просто

позор. — Слушай, я чего приехал-то.

Господи, пусть он уйдет. Пусть оставит меня в покое. Нас пусть оставит.

— Расскажи-ка мне, Дарья, неужели тебя жизнь ничему не учит? Как думаешь, почему ты тут?

— Не знаю, — говорю я чистую правду. — Наверное, что-то в кофе... И, наверное, я должна

быть тебе благодарна. Но я...

— Слушай, да ты не Понка, ты Мессалина у нас. Бабы тебя, обманутые, травят. Мужей из семей

ты уводишь. Ничего в тебе не меняется, — теперь в его голосе горечь. Что он несет вообще? За

кого меня принимает? Я даже нервно хихикаю, прежде чем понять, в чем меня вообще обвиняет

этот мерзавец.

— Ты совсем одурел? Думаешь, если принес мне вот это все, можешь выдумывать что угодно? У

меня в жизни не было после... Пошел вон. И ты это вот все забери, — срываюсь я в крик. От

обиды. От несправедливых обвинений, от того, что я гребаная однолюбка. От того, что он

думает обо мне черт-те что, и мне, оказывается, это очень важно.

ГЛАВА 34

ГЛАВА 34

Игорь Даров

Что она имела в виду, когда сказала, что у нее никого не было после... После кого? После

чего?

Щеку жжет огнем. Рука у Дашки тяжелая. А обида в ее глазах такая больная, что я с трудом

сдерживаю желание прижать ее к себе. Так крепко, чтобы не вырвалась.

А не фигово я гештальт закрываю. Психолога я урою, когда вернусь домой. Хреновый он душевед

и мозгоправ.

— Я ненавижу сгущенку, — сипит Понка. — И тебя ненавижу. Уходи. Игорь. Просто уйди.

— А раньше любила, — ухмыляюсь я, потирая скулу. Пощечину мне Чебурашка залепила

оглушительную.

— Никогда не любила, — шипит моя мучительница.

— Банками трескала. Я помню.

Мне нравится, как начинают полыхать ее щеки. Мне нравится выводить ее из себя. Мне она...

Не нужна. Никто не нужен. У меня все прекрасно. Дома меня ждет Лилечка или Диночка. Не

важно. Я ни к кому не привязываюсь, так проще и счастливее жить.

— А я любил, — зачем-то выдыхаю я ни с того ни с сего.

— Врешь. Ты никогда не любил сладкое, — устало шепчет Понка. Чертова дура.

Меня спасает телефонный звонок. Я смотрю на дисплей мобильника. Спасибо, Костик. Очень

вовремя. Спас меня от реактивного идиотизма и ненужных признаний. Почти бегом бросаюсь к

выходу из палаты, на ходу нажимая на кнопку ответа.

— Босс, я получил ответ из лаборатории, — рапортует помощник. Я ничего особо не жду. Почти

уверен, что результат отрицателен. Девяносто девять процентов. — Слышите меня? Конверт с

результатом у меня.

— Ну, — хриплю я. Ничего не жду. Но где-то в душе возится надежда, скребется, как заводная.

— Так я не открывал. Счел некорректным. Куда доставить? — робот этот чертов Костя. Дуболом

чертов.

— Так открой, твою мать, — почему я злюсь на исполнительного парня? Да черт знает. Но я бы

его порвал вместе с конвертом, будь он сейчас тут. — Ну...

— Объект икс является отцом объекта игрек на...

— Костя, если ты хочешь и дальше работать на меня, говори по-человечески, сука. Икс игрек

засунь себе...

— Короче, вы на девяносто девять и девять десятых являетесь отцом пацана, — наконец-то в

голосе робота Кости звучит что-то человеческое. Но я этого уже не слышу. Мне кажется, что

мне по башке прилетело тунгусским метеоритом, не меньше. Если бы сейчас прямо на крышу

гребаной больницы свалилась летающая тарелка, я бы, наверное, меньше одурел. Но это ведь...

Это невозможно. И Дашка... Чертова Дашка...

Мне нужно вернуться в палату. Нужно устроить разборку. Нужно понять, что вообще происходит.

Но я не могу. Это не шок — это страх. Я привык ее ненавидеть. И что мне теперь делать?

Забрать мальчишку у этой дуры?

Мне нужно вернуться, но я сбегаю, поджав хвост.

Очень трудно осознавать, что женщина, которую я любил, изменила мне, уже нося под сердцем

моего ребенка. Это невозможно простить. Но нужно пережить как-то. Потому что, оказывается, у

нас с Понкой есть не только прошлое.

А ведь я и сейчас ее...

Оглушительно. Больно. Громко. Но рано еще, или поздно...

— Игорь! — Дарья, бледная, стоит возле меня. Я настолько оглушен, что даже не заметил, что

она так близко. Когда успела подойти?

— Какого... Зачем ты встала... — сиплю я. Что дальше? Что делать?

— Забери все, что принес, пожалуйста. И уезжай.

— Правда? — сейчас я в ярости. Она вихрится чернотой внутри меня. Ищет выхода. — Ничего не

хочешь рассказать мне?

— Нет, — лепечет она одними губами. — Просто нечего. Я все тебе сказала еще семь лет назад.

— Все, кроме маленькой тайны, — шиплю я, глядя, как Дашка меняется в лице. — Да, детка?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты никогда не умела притворяться, Понка. Просто скажи мне, почему ты мне изменила. Зная,

что...

— Я? Игорь. Что ты несешь? Это ты изменил мне. Ты меня предал. Я не знаю, как выжила. А ты

теперь перекладываешь на меня то, в чем виноват. В этом весь ты, — она почти кричит. Я вижу

слезы на веснушчатых щеках. Скривленные губы, сжатые до судороги, до боли. Ни черта не

понимаю. Каждое слово Даши бьет под дых. Она верит в свои слова. — Ненавижу тебя, —

выдохнув, шепчет Понка. Моя женщина. Моя. Но... Я не верю ей. По привычке не верю.

— Мы не слышим друг друга, — говорю я, притягивая ее к себе. Дашка упирается кулаками в мою

грудь, и я чувствую себя живым. — Но оба знаем правду.

— А мне нечего тебе сказать. Оправдываться не буду. Потому что я ни в чем не виновата.

— Кроме того, что не рассказала мне про сына, да, Даша?

Она замирает. Не дышит. Стонет. Всего минуту. Одну минуту.

— Глупость какая, — наконец выдавливает из себя Дарья. — Даров, ты ужасный фантазер. Всегда

таким был. Это же просто смешно. Ты ведь бесплодный, сам же говорил. Какая-то у тебя своя

правда. Фантастическая.

— Тогда что же ты не смеешься, Понка? — цежу я сквозь зубы. — Ну, давай. Рассмейся мне в

лицо. А что? Унижаться так уж до конца. По мордасям я уже отхватил. Теперь еще морально меня

унизь. Ну... У тебя это шикарно получилось семь лет назад, так что сейчас сдерживает? И что?

Бросил тебя тогда сынок декана? Быстро наигрался? Был смысл менять меня на него? И как он...

Разницу-то хоть почувствовала? И скажи мне честно, ты ведь уже знала, что носишь моего

ребенка, когда с ним... Это даже не измена, Даша. Это выше понимания моего. Я думал, ты

настоящая, а ты лицемерка. Говоришь, не изменяла, но оправдываться не желаешь.

— Я так тебя люб...ила, Даров. И я никогда в жизни не изменила бы тебе, — шепчет Дарья.

— Я бы, может, поверил тебе, Понка, если бы сам не видел, — горло сжимает шипастая удавка.

И мне кажется, я проваливаюсь в глубины адского прошлого.

ГЛАВА 35

ГЛАВА 35

Дарья

Если я не проглочу ложку сгущёнки, то сдохну. Приторная сладость должна перебить ужасную

горечь.

— Нечего сказать? — в спину мне кричит Даров. Я иду в палату. С трудом переставляя ноги. —

Снова сбегаешь?

Банка стоит на тумбочке. Я дёргаю чёртово кольцо-открывашку, как гранатную чеку. Вот сейчас

меня просто разорвёт от отчаяния и желания запулить гребаную жестянку в голову этого

наглого, лживого, мерзкого...

— Я с тобой не договорил, Понка, — он возникает передо мной, как разъярённый чёрт из

шкатулочки с сюрпризом. Как раз в тот момент, когда я зачерпываю липкую сладость полной

ложкой и пихаю в рот. — Ты что? Ты без меня?

Даров выхватывает у меня столовый прибор. Ложечка в его лапище кажется игрушечной.

— Отдай. Я тоже хочу. Жадина.

Я стою, до судорог вцепившись пальцами в банку, как в последний оплот нормальности. Смотрю,

как Игорь впивается в сгущёнку ложкой. Господи, я схожу с ума.

— Игорь, я не жадина, — всхлипываю я.

— Ага, и не изменщица, и не врушка, — чавкает человек, которого я всё-таки не смогла

разлюбить и забыть. Не смогла, как ни старалась. И да, я врушка. Потому что в первую очередь

пыталась врать себе, что я его ненавижу. — Отдай банку.

— Не дам, — сиплю я. Мне эта чёртова жестянка сейчас отчего-то жизненно необходима.

Чувство, что если сейчас я разожму пальцы, то мир схлопнется.

— А тому гусю, сынку ректора, ты почему так не сказала? — щурится Даров. — Эх, Дашка.

— Ты что? Ты правда думаешь, что я с ним... Игорь, я не изменяла тебе никогда. — Боже, как

же жалко я звучу. Но связки настолько сжаты, что я могу только вот так глупо блеять. — Я не

изменяла тебе, Даров. Никогда в жизни. Потому что...

— Да ну, — перебивает он меня. Тихо, почти шёпотом. Опасно тихо. Снова не дослушивает. Это

какой-то бег по кругу. Чувствую себя мышью, попавшей в колесо.

Он замирает. Ложка зависает в воздухе.

— Никогда, — сиплю я, сжимая банку так, что пальцы немеют. — Ни разу. Ни мыслью. Ни…

Голос предательски ломается. Я оправдываюсь? Зачем? Зачем я оправдываюсь в том, чего не

делала? Это ведь он... Он Ангжелку целовал, вжав в стену. Это он...

— Тогда какого чёрта я видел тебя с ним? — резко бросает Игорь, и в глазах у него

вспыхивает то самое — боль, замешанная на злости. — Или мне показалось? Ты была с ним. Ты

заходила в его квартиру. Ты... Он тебя лапал по-хозяйски. Дарья, я чуть не сдох тогда. Ты

понимаешь это?

Я понимаю. Даже сильнее, чем он думает.

— И совсем не так. Я не ездила в квартиру Романа. Правда. Мне стало плохо там, в ресторане,

куда он меня пригласил. Я ушла в туалет, а когда вернулась, его там уже не было. Послушай.

Это правда. Клянусь.

— На кой чёрт ты вообще пошла с ним на свидание?

— Да унижаться я пошла, чёрт тебя подери! — срываюсь я в крик. И не от злости. А от

непонимания происходящего. От того, что Даров мне не верит. Почему мне не всё равно, чёрт

его побери? Я думала, что пережито всё и забыто. — Тебя же отчислять собирались. А дальше

что? Армия? Даров, я боялась остаться одна...

— И решила устроить свою судьбу. Шикарно. Даже от тебя такого я не ожидал. И как тебе?

Понравилось меня защищать?

— Дурак. Я боялась остаться без тебя, — выдыхаю я, чувствуя, как меня покидают последние

силы. — Без тебя.

— Да, так боялась, что решила клин клином? Я видел, как ты села к нему в машину. Как он

обнимал тебя, когда в подъезд заводил. Ты висела на нём, как девка продажная. Он тебя на

руки подхватил. Не нужно мне было такой помощи, чёрт. Знаешь, как я себя чувствовал?

Придурком, который рогатым, который следит за потаскушкой, на которой чуть не женился.

Господи, это какое-то зазеркалье. Что он несёт? Ничего не было такого. Мне стало дурно,

токсикоз был ужасный. Я пошла в туалет, позвонила Томе. Испачкала блузку, попросила

привезти. Но она была занята...

— Уходи. Просто уходи. И не смей к сыну моему приближаться. Зачем ты вообще явился к

потаскушке? Чего тебе надо? Ты мне не веришь, разговор не получается, — я сжимаю кулаки.

Больно так, что хочется свалиться на пол и выть в голос.

— Прости, Понка, но это уже невозможно. Я ведь знаю, что ушастый мой. И с этим ничего не

поделать. Кстати, Томе своей ты его зря доверяешь.

— Тамара при чём? — господи, как я устала. Смертельно устала.

— Так это она тебя мне сдала семь лет назад, — хмыкает Игорь.

— Почему ты такой? Почему тебе обязательно нужно очернить хороших людей, чтобы на их фоне

выглядеть чистеньким?

— Дура ты, Понка. Хоть и умная заучка. Дальше носа своего никогда не видела. Твоя подруга

как липучка ко мне липла. В койку лезла, не взирая на вашу дружбу. Это она мне сказала, где

ты, — холодно бросает он. — Сказала, что ты “решаешь вопрос” своим способом.

— Ты всё врёшь. Врёшь, — сиплю я, проваливаясь в воспоминания. Тома вернулась домой под

утро в тот день, когда... Когда... Одетая в моё пальто и шапочку. Я не удивилась, потому что

мы часто с ней одеждой менялись. Но в тот день она оделась в точности как я. И шарф взяла,

который мне Игорь привёз с соревнований. Боже. Ей я первой рассказала о том, что беременна.

Ей я верила, как себе. И только ей я сказала о своей встрече с Романом. И только она знала,

где эта встреча состоится. Но это невозможно. И он просто врёт. Игорь врёт, как всегда.

Это...

— Ты хоть понимаешь, что ты наделала?.. — хрипло говорит Игорь.

Я слабо улыбаюсь.

— Да. Пыталась тебя спасти. Какая глупость, правда?

И только сейчас разжимаю пальцы. Банка чуть не падает на пол.

— Простите, — звонкий голос медсестры звучит как выстрел. Банка всё-таки летит к чёртям

собачьим. — Дарья, там вас к телефону. Вы можете подойти? Подруга ваша звонит. Говорит, не

может на мобильник дозвониться. Переживает.

— Иди. Переживает.

— А ты?

— А мне пора. Кстати, ты вся в сгущёнке. Переоденься в пижаму, Дашка. Она тебе пойдёт, мне

кажется.

— Игорь.

— Что?

ГЛАВА 36

ГЛАВА 36

ИгорьДаров

— Игорь.

— Что?

— А ты меня любил когда-нибудь? — вымученный вопрос. Я слышу усталость в её голосе. Сложный

вопрос, потому что...

Я молча иду к выходу из палаты. Любил? Нет, я не любил её. Я её боготворил. Я хотел прожить

с ней жизнь. Я чуть не сдох, когда потерял её.

Да и на черта ей мой ответ? Спасительница, блин. Дура.

Прихожу в себя только в машине. Ударяю руками по рулю. Крик рвётся наружу и глохнет в

тесном салоне.

Становится тихо. Слишком тихо. Только дыхание и стук крови в висках.

Как же я хочу ей верить. Ужасно хочу. И боюсь. Боюсь, что никогда не закрою этот гребаный

гештальт, потому что я готов прямо сейчас вернуться обратно. Схватить Дарбю в охапку и

больше не отпускать никогда. Только вот как быть со страхом, что она снова пойдёт «спасать»

меня? Снова утечёт сквозь пальцы, как мультяшный призрак, оставив пустоту не только в моих

руках.

Вздрагиваю от тихого скрежета. Кто-то стучит по стеклу, как в фильме ужасов. Настойчиво и в

то же время вкрадчиво. Сначала мне кажется, что это в голове. Как будто что-то скребётся

изнутри, не даёт успокоиться. Потом звук повторяется. Уже снаружи.

Поворачиваю голову и вижу улыбающуюся детскую физиономию, смешную, ушастую и беззубую. Это

ведь... Я вижу в нём себя. Теперь вижу. Слишком отчётливо. Может, просто выдаю желаемое за

действительное? Может.

Какая-то фанаберия, ей-богу. Я всю жизнь живу с мыслью, что отцом не стану. А тут... А

может, ошибка? Скорее всего, ошибка.

— Дядь, привет, — подскакивает мальчишка, как мартышонок. — Ух ты. Ты к маме приехал, да?

Мы с Томой тоже, ага. Мороженку маме привезли и трусы.

— Трусы? — хмыкаю я, вываливаясь на улицу.

— Ага. И мороженку. Мама любит с орешками. А я люблю с вареньем. Мама, знаешь, какое

вкусное варенье делает из яблок? Вкуснющее.

Знаю. Я тоже обожаю варенье из яблок. Дашка всегда добавляла в него корицу и ваниль. В

жизни больше ничего не ел вкуснее. И Дашка всегда пахла яблоком. И сейчас...

— А Тома сказала, что мама просто немножко заболела. Дядь, а я на хоккей буду ходить, Тома

сказала, ага. А мы скоро поедем в другой город. Мама устроится на работу, и мы на поезде

поедем с Томой. Она билеты купила, ага. Я ни разу на поезде не ездил. Ты ездил?

— Ездил. Подожди, что ты говоришь? Вы собираетесь уехать отсюда. Вы...?

— Вот ты где, — недовольный голос Тамары звучит как удар хлыста. Режет по нервам. — Ванька,

когда ты слушаться начнёшь. Сто раз тебе говорила: не убегай. И почему ты разговариваешь с

этим... незнакомыми? Мы с тобой уже обсуждали...

— Том, ты чего? Это же наш дядька, — таращит глазёнки мой сын. И я вижу в нём себя. Наконец

вижу. И сомнения все тают, как туман на солнце. — Он знакомый.

— Знакомый, — ухмыляется подруга Даши. — Лучшее определение. Знакомый дядька, которому тут

делать нечего. Какого лешего ты припёрся, Даров? Чтобы снова жизнь всем испортить? У тебя

это шикарно получается.

— И тебе здравствуй, пиявка? — щерюсь я. Тома изменилась. Из угловатой девчонки

превратилась в стервозную бабу. Пиявкой её звали все на курсе. Интересно, почему?

— Тёть Том, а почему пиявка? А пиявки — это как в «Буратино», про Дуремара, да?

Я даже не слышу, что он говорит. В голове только одно: «Он мой».

— Ванечка, иди вон цветочек сорви, маме подарим, — улыбается Тома одними губами. Провожает

мальчишку ледяным взглядом, переводит его на меня. — Даров, зачем тебе всё это? Ты же видел,

как тебе Дашка рога наставила. Или тебе нравятся такие извращения, Игорёк?

— Я вообще затейник, — ухмыляюсь я. — А ещё очень изобретательный. Ты даже не

представляешь, что я с тобой сделаю, если узнаю, что это ты всё подстроила. И мой сын...

— О, так ты уже знаешь? И что? Отберёшь у Дашуты ребёнка?

— Нет. Она мать. Настоящая. Она его любит.

— Так и знала, что ты слабак. Я бы отобрала. Что он с ней увидит? А ты же у нас всемогущий.

Ванечка, идём, мама заждалась, — кричит пацану Тома. Чёрт, я не знаю, что думать, что

делать. — Не отберёшь. Ты слабак, Даров. И выбрал не ту бабу только поэтому. А я ведь за

тобой по углям готова была идти. — Жаль, что ты такой мягкий, Даров. Очень жаль. Ну ничего.

Мы с Ванюшей без тебя проживём. А вот ты... Прощай, Игоречек.

— Ты противоречишь себе, Тома. Слабак не может быть всесильным. И Дарья не баба. А вот

ты... Дешёвка.

Ваня подбегает с букетом одуванчиков, зажатым в кулачке. Разве можно отобрать у Дарьи смысл

жизни? Даже я не способен на такое.

— Дядь, пока. А ты знаешь чего? Ты приходи в дворец спорта. Мы с тобой поиграем в хоккей. У

тебя же ножка прошла уже? У меня, знаешь, какая новая форма? Закачаешься. И клюшка. И

коньки. Я тебя обыграю.

— А у него ничего и не болело. Правда же, дядя Игорь? Скажи ребёнку правду. Хотя бы не всю.

Хотя бы кроху. Вань, этот дядя — врун и притворщик, — хихикает чёртова змея. Берёт за руку

моего сына. МОЕГО. Я в этом уверен. И правду я узнаю.

Я смотрю им вслед. Смотрю, как Ваня цепляется за руку Тамары и подпрыгивает на каждом шаге,

будто не чувствует веса земли. Маленький, живой, слишком настоящий. Если я ошибся, то сломал

всех нас. И этого не изменить уже. Или ещё можно.

Что-то тянет, рвёт душу. И самое странное и пугающее — я начинаю прозревать и верить. Семь

лет жил как во сне. Чёрт, а если Дашка не врёт? Тогда? Тогда я идиот и сам всё разрушил.

ГЛАВА 37

ГЛАВА 37

Дарья

— Ух ты, мам. А тебе что, укольчики делали? В попу, да? Больно? А мне в ручку делали в

садике, но я терпел. Потому что медсестра сказала, что я почти школьник уже. А плачу. А ты

не плакала? Ничего ты силачка. И не боялась?

Я молча улыбаюсь и киваю. Бездумно, как болванчик. Я вижу в сыне Игоря. Теперь вижу слишком

явственно и думаю, что я не имела права, наверное, лишать его отца. Или...

— А дядька Игорь обещал со мной в хоккей рубануться, прикинь. Он крутой, скажи?

Снова киваю, глядя, как Тома вкладывает на тумбочку яблоки. Они без пакета. Тамара достает

их по одному и аккуратно складывает одно к одному. Слишком красивые для настоящих.

Омерзительно красивые, похожие на то яблоко из сказки про Белоснежку. И меня от чего-то

начинает тошнить, хотя я обожаю чертовы яблоки.

— А ты знаешь, что Ева повелась совсем не на яблоко? — вдруг спрашивает Тома. Держит в руке

бордовый плод, рассматривает его, улыбаясь. А я вспоминаю тот день, когда рухнул мой мир. И

пытаюсь прогнать сомнения, которые поселил в моей душе Игорь Даров. Он не может быть прав.

Он меня бросил. А Тома... Тома всегда была рядом. Она меня вытащила из такой ямы, что

сомневаться в ней просто свинство с моей стороны. Но... — Змей искушал Еву не яблоком.

Скорее всего, то была хурма. Представляешь, в некоторых странах ее называют «райским

яблоком». Интересно, правда?

— Том, Игорь сказал, что это ты сказала ему, что я с Ромой... — выдавливаю я из себя слова,

словно остатки зубной пасты из тюбика. С трудом, без какой-либо интонации. — И я вспомнила,

ты в моей одежде тогда...

— То есть ты ему поверила сразу и безоговорочно? — кривится моя любимая единственная

подруга. Чувствую себя тварью и предательницей. Слава богу, Ванюшка занялся раскраской,

которую принесла с собой предусмотрительная Тома, и не слушает наш разговор. — Он тебя

предал тогда. Сейчас пытается нас с тобой рассорить. Даш, ты серьезно ему поверила?

— Нет. Не знаю, — говорю я чистую правду. — Я пытаюсь понять... Том, прости. Мне кажется,

что я с ума схожу. Мир с ног на голову переворачивается.

— Хочешь, я верну тебе ориентацию в пространстве? Не хотела беспокоить тебя. Ты в больнице.

Но... не терпит. Я встретила Игоря возле входа. Он сказал...

Я замираю. Сердце ломает ребра. До боли подскакивает к горлу.

— Даров хочет забрать Ванечку. Ты совсем сошла с ума? Ты зачем ему сказала...

— Я не... — господи. Это не может быть правдой. Невозможно. Не отдам. Он только мой. Мой

мальчик. — И что мне делать?

— Тебя выпишут завтра. Доктор сказал. Собирайся и поезжай на собеседование. Квартиру ищи

там. Даров не всесильный. Он и искать не станет. Нужны вы ему. И Ваньку он забрать

собирается, только чтобы тебе сделать больно. Прям нужен ему мальчишка. Пока суть да дело...

Квартиру тут продашь со временем.

— Я. Я же не преступница. Почему я бежать должна. Это же просто глупость. Я хорошая мама.

Как он у меня может забрать сына? Я просто... Это неправильно, Том.

— Ага, хорошая. А у Дарова деньги и связи. Как думаешь, кому присудят Ваньку? Тебе — нищей

и безработной? Или успешному недоотцу? Отдать сына, которого ты выстрадала, этому козлу,

правильно? Ты вспомни, как мы с тобой не спали ночей. Дежурили по очереди возле кроватки,

когда Ванька болел. Потом ползли в институт, вырубались на парах. Руки об пеленки сточили.

Ты вспомни, сколько слез пролила. Ты же не дура, чтобы взять и ему поверить и простить? Ты

же не сошла с ума, не влюбилась снова? — щурится Тома, прожигая меня взглядом.

Не влюбилась. Это невозможно. Потому что я не разлюбляла его никогда. Потому что невозможно

влюбиться несколько раз в одного и того же мерзавца. Он меня тут отвлекал разговорами, уже

зная, что заберет у меня мою жизнь. Снова. Безжалостно и равнодушно.

— Он не отец ему. Считай, что донор. Или он тебя купил подачками? Щедрый. Да? Хоккейная

экипировка, подарки. Это иудины подарки, Даша. Когда ты уже перестанешь быть мямлей? —

выплевывает Тамара.

Яблоками пахнет приторно и слишком сильно. До оскомины. До отвращения. Хочется выкинуть их

в окно и заорать в него же.

— Ма, смотри, что я нарисовал. Это ты, я и дядя Игорь. Смотри, у него коньки. И клюшка

крутая. А вот тут собака. Дядя Игорь говорил, что собак любит. У нее, видишь, тут медалька.

Ма, ты чего?

— Копыта у него, а не коньки, — хмыкает Тамара. — Никого он не любит. Вань. Всех только

использует. Вспомни. Даша, кто с тобой был все эти годы. Я. И я желаю тебе только добра. Вам

с Ванькой желаю. Он мне как сын.

— Тома, хватит, — выдыхаю я слишком резко, нервно, зло. Мне противно до зуда. Не знаю

почему. Никогда моя подруга не была вот такой. Никогда. Я не знаю, что мне делать. Кому

верить. — Выкини яблоки. Не могу. И закажи мне билеты на завтра, пожалуйста.

— Ну, слава богу, разум возобладал. — Улыбка у Томы странная. Я никогда не видела у нее

такой. — А билеты не нужны. Машину мою возьмешь. Мы с Ваняткой пешком походим. Как раз пару

кило скину. Мы справимся, детка. Веришь?

Не верю. Никому не верю. Слишком уж ее радость похожа на ликование. Но и Дарову я не могу

верить. Разучилась за семь лет.

— Спасибо, Том, — выдыхаю я. Она и вправду мне почти сестра. Я просто адски устала.

ГЛАВА 38

ГЛАВА 38

ИгорьДаров

“Я так и не смог тебя простить, забыть”

Глупо. Черт, как глупо. И цветы эти идиотские... Выгляжу я как глупый нерешительный

подросток. А ведь Дашка не любит розы. Почему-то дурацкими гладиолусами она всегда

восхищалась. И это было прекрасно, потому что их было проще найти на городских клумбах. Она

хмурилась, называла меня вандалом, а потом зарывалась лицом в криво-наломанные длинные

цветные стрелы, и я точно знал, что она улыбается в них, чтобы я не видел.

Кольцо, болтающееся на цепочке возле сердца, кажется, скоро прожжет в нем дыру.

И вот я приду, и что скажу ей? Что? “Дашка... мы дураки” “Я тебя простил давно” “Давай

попробуем сначала”

Несусветный идиотизм. Если она не врала, то я упустил целую жизнь — рождение сына, кучу

дней и ночей с той, кого любил... Люблю, до сих пор. Черт, как трудно было это снова

осознать. Понять, что я ее не ненавидел, а не мог забыть.

А если все-таки она мне изменила, то это вообще вышка. Тогда я ушастый осел.

Уродские розы. Костя купил самый неправильный букет.

Все неправильно. Чудовищно неправильно мы прожили семь лет. И это не исправить.

— А ее выписали, — смотрит на меня медсестра с улыбкой. — Ее подруга забрала еще утром.

Приехала с мальчиком и забрала. Доктор счел, что нет никаких угроз и разрешил Дарье домой

ехать. Ой. Мальчишка у нее такой шебутной, очень симпатичный. Сказал, что скоро они с мамой

уедут далеко-далеко. И что мама найдет им хорошего папу, представляете? Дети такие

непосредственные. Жалко мальчонку. Видать, не хватает ему папки. Ох, родители, творят не

пойми что. А страдают дети потом. Простите, я не... Вы в порядке?

— Да, — сдавленно выдыхаю я. Бросаю мерзкий букет на стойку регистратуры. — Выкиньте.

— Такую красоту? Слушайте, можно я себе возьму? Поставим в вазу. Нас с девочками порадуют

цветочки. Мне таких не дарит никто, — выдыхает чертова девка. Я не слушаю ее болтовню. Почти

бегу к стеклянным дверям. Они уедут. Уедут в другой город, в другую жизнь. Дарья бежит от

меня? Боится? Но чего? Бояться она может только одного — что я отберу у нее Ваньку. И я

точно знаю, кто внушил ей эту мысль. И почти на сто процентов уверен, что Дарья не виновата

ни в чем. Просто меня развела как лоха обиженная баба. Я козел, прав маленький конопатый

мальчишка. Не рогатый только. Не хватает у меня в организме, видать, нет совсем даже не

кальция.

Двери разъезжаются слишком медленно. В лицо бьет не по-весеннему ледяной воздух.

Отрезвляет. Они уедут. Уедут и тогда точно уже ничего будет не вернуть. Я найду ее, но...

Дарья никогда меня не простит.

— Костя, — я ору в трубку. Бегу к машине. — Адрес Тамары, подруги Дарьи, знаешь? Поезжай

туда. Глаз не спускай с Дарьи и мальчика. Я выезжаю.

— Босс, я давно тут. Пасу объект. Ваша Дарья загрузила багаж в машину подруги, сейчас

движется к выезду из города. Пацан остался в квартире. Я поставил маяк на тачку на всякий...

— За ней. Быстро. Скинь мне локацию, я выезжаю, — хриплю, борясь с душным предчувствием

беды. Сажусь в машину, с силой захлопываю дверь. Руки на руле до боли в костяшках. Слушаю

рык мотора. Телефон звякает оповещением. Далеко. Я чертовски далеко. Костя ближе, но...

Я хоть и знаю этот чертов город, плутаю по запутанным улицам, загибаясь от яростного

бессилия. Время не замечаю. Слушаю музыку, несущуюся из аудиосистемы, пытаясь успокоить

демонов, рвущих мою душу. Дарья хороший водитель, она...

Телефонный звонок разрывает какую-то джазовую композицию, льющуюся из динамиков. Сердце

колотится в ребра. Сначала я ничего не слышу, кроме гула, шума, криков отдаленных. Но знаю

уже, что что-то произошло.

— Костя, — я ору на всю машину, как чокнутый.

— Шеф... — голос у моего помощника странный, механический, не живой. — Тут авария. Минут

тридцать назад... Я бы не успел все равно. Да и ничего бы не смог сделать. Машина влетела в

отбойник. Свидетели говорят...

Я не слышу больше ничего. Вдавливаю в пол педаль газа. Рук, сведенных судорогой на руле, не

чувствую.

— Дарья? — выдавливаю из себя толчками самое главное в моей жизни имя.

— Пока нет информации. Менты морозятся. Босс, я перезвоню. Приехали спасатели и скоряки.

Она в машине еще. Черт... Вырезать будут автогеном. Ее зажало... Я помогу...

— Костя...

Я слушаю гудки, сводящие с ума. Сердце колотится в ушах, оглушительно.

Разворачиваю машину. Не обращая внимания на чьи-то недовольные крики, сигналы. Страшно.

Страшно до одури. Безысходно. А если я опоздал? Как я буду жить без нее?

Дарья лежит на асфальте. Просто на потрескавшемся сером камне. И я готов убить всех, кто

так кощунственно поступил с моей спящей красавицей. Над ней склонились медики.

— Пусти, — рычу я, пытаясь прорваться к моей женщине, к моей Дарье. Даже не вижу, кто

держит меня. Ничего не вижу вокруг, кроме изломанной Понки, неподвижной и безжизненной. —

Бью наугад. Хватка слабнет, и я рушусь на колени.

— Держись, девочка. Ну, давай, — словно сквозь вату слышу я слова парамедика. — Давай

разряд.

Дашка выгибается дугой. У меня из горла рвется звериный вой.

— Держись, Дашка. Не бросай меня. Только не снова, — выдыхаю я, слушая писк медицинских

приборов.

— Время регистрируй... Остановка произошла... Реанимационные мероприятия оказались

безуспешными. Сворачиваемся...

— Спокойно, отошли все, — слышу я голос Кости. — Босс, нужно идти. Слышите? Вы ничем не

поможете. Не поможете.

Я не понимаю, что он говорит. Ползу к Дашке. Смотрю, как медики сворачивают аппаратуру.

Достают черный мешок. Так невозможно.

— Ты же не можешь. Не можешь снова меня кинуть. Ты не можешь, потому что... Потому что я не

смог тебя разлюбить. Слышишь? Я не смог. Ты нужна мне. И сыну нужна нашему. Я сдохну без

тебя. Только не снова.

— Мужика оттащите от пострадавшей, — слышу сквозь вату чьи-то приказы. Плевать. Вытираю

капли дождливые с любимого лица, целую ее в висок.

— Руки все убрали от нее, — Костя. — Отошли. Будьте людьми, мать вашу.

Я сдираю кольцо с цепочки, беру Дашку за руку. Кольцо ей впору. Все те же пальцы чуть

пухлые, белые. Они подрагивают. И она теплая. Теплая. Она моя невеста. Моя жена. Моя жизнь.

— Жива. Она жива. Жива, — рычу я, когда меня все-таки начинают оттаскивать от Дарьи двое

дюжих полицейских. — Жива, слышите? Да пошли вы. Ну еще раз проверьте, мать вашу.

ГЛАВА 39

ГЛАВА 39

— Тетя Том, а мама быстро приедет? — Ванечка оторвался от машинки, которую сосредоточенно

катал по полу, и посмотрел на свою крестную чистыми ясными глазенками.

— Скоро, милый, — поморщилась Тамара. Включила телевизор, чтобы хоть чем-то унять нервное

напряжение, сводящее с ума. Не сразу смогла нажать кнопку на пульте подрагивающими пальцами.

— Скоро.

Наконец удалось переключить канал, на котором шел новостной блок. Тамара сжала кулаки,

откинулась на спинку дивана, уставилась на экран. От ожидания нужной новости ее начало

потряхивать.

— Тетя Том, а мама сказала, что купит мне вертолет. И привезет. И мы с ней будем его

запускать на улице, — Ванюшка снова отвлек ее от чертова гнетущего предвкушения и страха.

Тамара уже не была уверена, что сделала все правильно. И машину жалко. А вдруг не удался

план? И сейчас она сама не могла себе объяснить, чего же она все-таки добивалась все эти

годы. Чего?

Она завидовала, лгала, притворялась, ненавидела до слепоты. И так же до слепоты любила и не

могла простить, что ее просто как собачонку вышвырнул тот, за которым она по гвоздям готова

была идти, унижалась, рыдала ночами. И ради кого он послал ее? Ради той некрасивой дуры и

размазни Дашки. Да, она ей завидовала. Даже просто тому, что у нее родился ребенок от

Дарова. Его частичка. Даже в этом ей повезло, а Тамаре нет. И она возненавидела и глупую

Дашку, считающую ее подругой, и того, без которого думала, что не выживет. И эта месть,

которую она давно вынашивала, как долгожданного ребенка, сейчас ее пугала. Что дальше? Что?

Тому передернуло, когда на экране появилась груда металла. Сердце пропустило сразу

несколько ударов. Она выключила звук и замерла, жадно впившись взглядом в экран. Точнее — в

человека, стоящего на коленях на грязном асфальте.

Он был похож на раненого зверя. Даров всю жизнь любил Дарью. И Тамара почувствовала, как ее

заливает ненависть, вытесняя из разума и души проблески жалости к удачливой сопернице,

которой нет больше. Ее нет. А у Тамары теперь есть то, о чем она всегда мечтала — у нее есть

точная маленькая копия мужчины, который стал ее фетишем, ее навязчивой идеей. Кровь от крови

его. Плоть от плоти.

— А знаешь что, Ванечка, — улыбнулась Тамара, посмотрев на маленького взъерошенного

мальчика, даже не понявшего сейчас, насколько меняется его жизнь. — Мы прямо сегодня, сейчас

поедем к твоей маме.

Она давно собрала вещи, подготовилась. Билеты на поезд взяла заранее. Но не с городского

вокзала. Там их будут искать в первую очередь. Тамара все продумала. Взяла напрокат машину

на имя своей коллеги, на ее же имя купила новую сим-карту. Сняла накопления со счетов.

Закрыла карты, по которым ее можно было бы отследить.

Осталось совсем немного. Чуть-чуть. И она будет отомщена окончательно. Даров будет знать,

что где-то живет его сын с той, кого он просто разрушил. Но их он не найдет никогда. Она все

продумала до мелочей. Документы на новое имя, лежащие в ее сумочке, давно ждут своего часа.

А Ванька... Он маленький. Сначала поверит, потом забудет.

— Правда? Ух ты. На поезде? А как же хоккей? И я маме обещал нарисовать картинку и не

нарисовал. И дядька Игорь обещал со мной в хоккей поиграть. Теть Том, а можно я возьму с

собой клюшку и коньки? А я успею нарисовать маму, пока мы едем? И машинку надо взять.

— Успеешь. А дядька этот... Он тебе не нужен. Нам не нужен. Он нехороший. В хоккей будешь

играть там, куда мы едем. Я тебе обещаю. Давай, Ванечка. Одевайся, а то опоздаем на поезд. А

я пока машинку твою упакую и клюшку, — Тамара потрепала малыша по непослушным вихрам. У

Дарова такие же были. Были.

Он отобрал у нее надежду, она забирает все, о чем он мечтал. Все по-честному. Справедливо.

— Он не плохой, теть Том. Он просто злится, что с ним никто не играет. Позвони ему, скажи,

что я с ним поиграю, когда вернусь.

— Не играют как раз с плохими, Ванька, — выдохнула Тамара, стараясь не смотреть на ребенка.

Сердце сжалось от ненужной жалости.

Ванечке от чего-то совсем не хотелось уезжать. Он думал о маме, о киселе из малины, о

шайбе, которую забыл дома под подушкой, о дяде Игоре. И ничего он не плохой. Он ему сразу

понравился, хоть и был злым и вредным. Но его жалко было. И мама ему точно нравилась. Он же

видел, как дядька Игорь на маму смотрел, когда она этого не видела. И еще Ване очень

хотелось, чтобы дядя Игорь стал его папой. А что? Так бывает же? Взрослые влюбляются и

женятся. И сестренку бы ему могли купить. Или откуда там берут малышей? А тетя Тома просто

не видит ничего. Взрослые не видят.

Ванюша взял свой любимый рюкзачок в форме динозаврика. Проверил часики, которые мама

заставляла всегда с собой брать. По ним звонить можно, и мама всегда знает, где он. Просто

ремешок у них порвался. И приходится их носить в кармашке. Ваня застегнул замок на кофточке.

Готов.

Тетя Тамара уже его ждала в прихожей, и мальчику показалось, что она плакала.

— Теть Том, ты ревела, что ли? — улыбнулся Ванюшка, протянул руку крестной доверчиво. — Не

плачь. Мне тоже грустно уезжать. Но мы же вернемся. Все вместе. С мамой и тобой. Я тебе дам

вертолет запустить. Честно.

— Пошли скорее, — Тамара схватила ребенка за руку и потащила за собой. Слишком долго он

собирался. Времени совсем мало. У них мало. Даров скоро очнется от горя. И тогда...

Тамара пристегнула ребенка к детскому креслу ремнем безопасности, оббежала машину. Успеют.

Улыбнулась. Все идет как надо. А излишние мысли надо гнать. Она будет счастливой. Только

она.

ГЛАВА 40

ГЛАВА 40

ИгорьДаров

Я думал, что потерял Дашку семь лет назад. Что мне больше нечего терять, не о ком жалеть,

ничего не страшно.

Думал, что войти в одну реку дважды — это не про меня. И что второй раз терять то, что уже

потеряно, не страшно.

Глупо и страшно. Очень страшно.

А еще страшно осознавать, что то, что потеряно, не вернуть. Годы без жизни.

— Состояние стабильно тяжелое. На аппарате. Поддерживаем в состоянии искусственной комы.

Я слышу слова врача обрывочно. Жива — это главное. Кольцо на пальце Дашки — мое кольцо,

которое семь лет ждало... Чего? Я ждал чего? Почему просто не поговорил, не спросил, не

поверил?

Нет ответа. И вот это самое ужасное. Самое-самое.

Потерянное. Утраченное, беспросветное.

— Вообще чудо, что женщина выжила. Вы меня слышите? Вы кто ей? Муж?

Я киваю бездумно. Муж — объелся груш.

Вдыхаю больничный запах. Стерильный. Но мне кажется, все вокруг пахнет кровью и

страданиями.

И Дашка... Я вижу ее через стекло и не узнаю. Моя Дашка была самой жизнью. А женщина,

лежащая сейчас на больничной койке, похожа на спящую царевну. Только царевна не была

обмотана трубками и датчиками.

— Идите домой. Тут вам нечего делать. Бессмысленно сидеть. Дома вас ждет кто-то? Вам нужно

просто расслабиться, отвлечься. Слышите? Хотите, я сестре скажу, чтобы вам успокоительное

дали?

— Дома. Ждет. Сын. Сын у нас с ней есть. Ванька. Он... Мне срочно надо к нему.

Сын у нас есть. Только вот он даже не подозревает, что я его отец. Он любил выдуманного

героя. А я... Никто.

Но мне нужно к Ваньке. Нужно. Я точно это знаю.

— Костя, заедь в магазин, — приказываю я, рушась на заднее сиденье машины. Не могу

заставить себя сесть за руль. Перед глазами стоит скомканная, дурацкая машинка, размазанная

по отбойнику. — Слушай, а что любят маленькие конопатые мальчишки? Я не знаю. Для меня дети

— существа с другой планеты.

Это абсолютная правда. Я всегда считал, что такая роскошь мне недоступна. А тут вдруг...

Просто весь мир перевернулся. И это Понка его кувыркнула.

— Компьютеры любят. Племянник мой за комп игровой душу продаст. Сам только из ползунков

вылез, уже планшеты, телефоны, — вымученно улыбается мой помощник. — Ну, конфеты любят.

Сейчас еще какие-то игрушки модные есть. Я не вникал. Ваш-то хоккей любит, но вы ему уже все

лучшее подарили.

ВАШ. Мой. Это слово бьет под дых. Мой сын. У меня есть сын. И я больше не пропущу ни дня

его взросления. И Дашку не отпущу больше никуда.

— Поехали заберем его, — выдыхаю я. И вдруг осознаю, что я не имею никаких прав забрать

сына у посторонней бабы, которая разрушила наши с Дарьей жизни. И, наверняка, Ванька не

знает, что случилось с его мамой. И я не могу просто прийти и сказать: «Здравствуй, сын, я

твой папа».

И меня накрывает странное ледяное осознание. Лавиной накрывает. От того, что я не

представляю, что должен делать.

Через час я стою у двери квартиры Тамары, прижав к себе огромного медведя. Дурацкая

игрушка. В крошечной квартирке Дарьи ей вообще не место. Не знаю, почему я купил именно

этого пылесборного монстра. Может, свои детские мечты спроецировал. А еще я обещал Дашке

Топтыгина. Не сдержал слово. А сейчас она болтается в пустоте, а я жму на пимпочку звонка

уже, наверное, в сотый раз и схожу с ума от непонятного, необъяснимого страха.

— Чего трезвонишь?

Оборачиваюсь. За моей спиной стоит дедок, весьма воинственно настроенный. Даже клюку свою

держит на манер какого-то смертельного оружия.

— Не видишь, нет никого. Томка уехала два часа назад. Ключи мне оставила. Показывать фатеру

покупателям наказала. Ты покупатель, али этот, тьфу ты, пес, «риелтер»? Если нет —

проваливай. А то сейчас полицию вызову. Шляются тут всякие.

— Подождите. Не сказали вам, куда уехали? — сиплю я, борясь с желанием взвыть.

— Ага, прям доложились мне, — дедок морщится, смотрит с вызовом. — Иди отсюдова. Кто тебя

знает, может, ты мошенник. Вас развелось-то...

— А мальчик? Мальчик был с ней?

— Ванька-то? Дык, конечно. Мальчонка-то сказал, к маме едут. Я ажно прослезился. Мать-то

его того. По телевизеру показывали. Жуть, конечно. Жалко пацаненка. Да та Дашка была хорошая

баба. Всегда и поговорит, и денюжку даст. Думаю, Томка-то спасать мальчонку увезла, чтоб,

значит, в детский дом не отобрали. У него же никого, кроме нее. А мне сказала: «Митрич, мой

это сын крестный. Спасу». Ну и отслюнила, конечно, за работу-то.

Я еле стою на ногах, пытаясь переварить информацию, полученную от разговорчивого Митрича.

— Да озолочу, если скажешь, куда они уехали.

— Кто ж знает. Сели в машину — и тю-тю. Машина-то не Томкина была. Номер я записал. А чего

ты тут вынюхиваешь? — вдруг напрягся старик.

— Мальчик. Ванька. Мой сын, — выдыхаю я впервые в жизни простое признание. — Она украла

моего сына. И Дарья жива. Слышишь, дед? Не скажешь — сообщник ты.

— Ох, итить колотить. Где ж ты годами-то шоркался, отец-молодец.

— Дед, не дави на больное. Денег хочешь? Много.

— Ладно, стой тут. Только зря все это. Тачка-то из этого… как его… «каршеринга». Я узнал по

эмблемке. В бинокль когда... Не важно. Эх, беда-то. Стой тут.

Я смотрю, как дед исчезает за хлипкой дверью своей квартиры, и думаю, что два часа — это

слишком много. Почти бесконечно.

ГЛАВА 41

ГЛАВА 41

— Тетя Том, а далеко нам? А мама нас будет встречать? Как в кино? Купит шарики такие

воздушные, которые летают, наденет нарядное платье и будет улыбаться. Я так соскучился. Ух

как соскучился. Мама никогда от меня не уезжала, — Ванька заерзал на месте. Выжидательно

уставился на крестную, ожидая ответов на море своих вопросов.

Тамара достала из сумки курицу-гриль и молча начала накрывать на стол. Купе она выкупила

полностью, чтобы никто не лез с вопросами. Подальше от любопытных глаз. Хотела взять СВ, но

свободных не было.

Тома улыбнулась. Пока все шло по плану. Пока Ванька не начал ее раздражать. Мальчишка,

словно чувствовал что-то, и это было очень неприятно и нервно.

— А дядька Игорь придет на каток, а меня нет, — вздохнул мальчишка. Тамара вздрогнула. Нож

соскочил с мяса и больно резанул по пальцу. Кровь выступила яркой каплей. Такой же алой, как

ее злость. Она отбросила нож, обхватила рану на пальце губами. Рот наполнился металлом и

горечью.

Она все делает правильно. Все. Выстрадала, выждала. Всю жизнь была несчастной. Теперь тот,

кто сделал с ней это, будет страдать в миллионы раз сильнее. Даров заслужил все это.

Потерять все, что ему дорого, едва обретя.

Месть должна быть сладкой. Но кроме горечи Тамара ничего не чувствовала. Только горечь и

пустоту. И раздражение на мальчика, который в принципе не виноват ни в чем. Он просто

разменная монетка. Очень дорогая. Коллекционная. Частичка того, кто ее унизил, выкинул как

ненужный мусор. Лишил права быть счастливой.

А Ваньку она любила. Видела в нем Дарова и до ужаса хотела быть ему матерью. Настоящей, а

не приходящей по просьбе «подруги». Дура Дашка. Наивная. Обвести ее вокруг пальца было

легко. А вот притворяться...

— Дядька Игорь не придет. Потому что ты ему не нужен. Иди мой руки, — прокаркала Тамара,

собрав все силы. — Нужно поесть.

— Тебе больно, да? Хочешь, подую? Мама всегда мне на ранку дула и говорила: «У кошки боли,

у собаки боли, а у Ванечки заживи». А мне так жалко было котика и собачку...

— Иди мой руки, — Тамара все-таки сорвалась на крик. Увидела испуг в глазенках ребенка.

Отвернулась к окну. Проглотила колючий ком. Нельзя жалеть. Ее никто не жалел. Никто, кроме

этого лопоухого мальчишки, так похожего на своего отца.

Ванечка прихватил свой дурацкий рюкзачок и молча вышел из купе. Тамара проводила его

взглядом и все-таки дала волю злым слезам. Хотя хотелось зарыдать в голос.

Мальчик закрыл дверь туалета, достал из рюкзака смарт-часы. Набрал номер любимой мамы.

Гудки-гудки-гудки. Не было такого никогда, чтобы мама не ответила. Наоборот. Она всегда ему

звонила, спрашивала, как дела. А сейчас... Он не слышал маминого голоса уже два дня. Ванечке

было страшно. Он и сам не понимал почему. Мальчик нажал на кнопку СОС. Спрятал часики

обратно в кармашек рюкзака. Вымыл руки и пошел обратно к тете Тамаре, которая уже не

казалась ему знакомой и хорошей. Будто ее сказочной ведьмой подменили.

— Садись. Ножку бери. Ты же любишь ножку, — тетя Тамара улыбнулась снова, когда он

вернулся. Только улыбка у нее была какая-то неправильная. Ванечка и сам не мог объяснить,

что в ней изменилось. Он послушно сел, взял кусочек курицы. Хотя есть ему совсем не

хотелось.

— Тетя Том, а давай маме позвоним, — сказал он ни с того ни с сего. Посмотрел на крестную.

Так посмотрел, что сам испугался. И она испугалась, он увидел это. — Ты плакала, тетя Том.

Это из-за пальчика, да? Больно?

— Вань, послушай, — тихо прошептала тетя Тома. И Ваньке стало так ужасно страшно. — Мы не

можем маме позвонить. Твоя мама... Ее нет больше. И я тебя увезла далеко-далеко. Чтобы тебя

у меня не забрали. Понимаешь? Ты же не хочешь в детский дом. А я твоей маме обещала... Она

смотрит сейчас на тебя с неба. Ванечка, милый...

— Ты все врешь, — обмерев, всхлипнул мальчик. Тихо-тихо. — Врешь! — сорвался он в крик. —

Это неправда. Отвези меня к маме. Отвези, ведьма. К маме, дядьке Игорю и настоящей Томе.

Той, которая хорошая была. Я давно понял, что ты ведьма, просто превратилась в тетю Тому. И

меня украла. Отпусти. Пусти меня.

Тамара обхватила руками Ванюшу, прижала к себе, почувствовала, как обмякает крошечное

тельце. Ванька плакал беззвучно. Словно не ребенок, а крошечный старичок. Сморщился весь,

скукожился. И ее сердце дрогнуло предательски. Но лишь на мгновение. Она схватила мальчика

за плечи, встряхнула.

— В детский дом хочешь? Там думаешь хорошо? У тебя там вообще ничего не будет своего. И

будущего не будет. А дядьке Игорю ты не нужен. Ты ему никто. Чужой. Ему никто не нужен. Что

смотришь? Я не ведьма, понял. И ты теперь мой, потому что я теперь твоя мама. Крестная мама,

понял. А теперь прекрати истерику и садись есть. Ничего не изменилось.

Ничего. Кроме того, что его любимой мамы нет больше. Она же не могла его бросить. Не могла

умереть. Она же молодая. Она увидит на телефоне СОС и найдет его. Обязательно найдет.

Хорошо, что он не сказал злой ведьме про часики. Как в «Гензель и Гретель», там ребята

камешки кидали. У них не было таких часиков. Мама ему так сказала, когда читала сказку.

Мама...

— У тебя будет хоккей, Ванька. И все, что ты пожелаешь. Я тебе обещаю, — улыбнулась тетя

Тома. Точнее ведьма, которая украла у Томы ее внешность. — Ну же... Ты же сильный. Ешь

давай. Ешь... Будешь слушаться, все у нас будет отлично. Понял?

Ванька кивнул. Отложил рюкзачок, взялся за куриную ножку. Пока он не придумал, что дальше

делать, не стоит злить злую колдунью. А он придумает обязательно. Не нужен ему хоккей.

Ничего не нужно. Только мама нужна.

ГЛАВА 42

ГЛАВА 42

Игорь Даров и Дарья

— Я дернул наших безопасников. Они шерстят все направления. Все поезда, которые

отправлялись из ближайших городов. Проверяют всех женщин, путешествующих с мальчиками

возраста вашего сына, — рапортует Костя. Я слушаю его вполуха. Мы оба понимаем, что это

сизифов труд, и времени у нас катастрофически мало, если оно есть вообще. — Пока глухо.

Игорь Владимирович, если они сойдут с поезда, то потеряются. Телефоны она скинула. Отследить

по симкам без вариантов.

Он говорит азбучные истины. Не факт, что они до сих пор не сошли. Не факт, что путешествуют

поездом. Все автостанции охватить невозможно. Есть еще самолеты, частные перевозки и куча

способов раствориться. Раз до сих пор не получилось найти, значит, эта дрянь Тамара

подготовилась. Сменила документы, имя. И в этом случае придется просеивать сквозь сито всю

нашу необъятную страну. А на это нужны огромные ресурсы. Черт, я даже уберечь ребенка своего

не смог. И это сводит с ума. Думал весь из себя такой всесильный. А на деле меня обвела

вокруг пальца чокнутая баба. Все просчитала, подготовилась. Сука. С силой опускаю на стол

кулак, сдерживая рвущийся из горла звериный крик. Но воздуха не хватает даже взвыть.

— Привлекай ментов, — рычу я.

— Я к своим обратился. Но тут проблема. Вы никто мальчику. Не можете инициировать розыск.

Только мать может. А пока ребенок с женщиной, которой его доверила ваша Дарья. И она не

совершает ничего противоправного. То, что она увезла ребенка... Ну, она просто скажет, что

решила его увезти от стресса. Неофициально... Давайте честно, Игорь Владимирович. Это

огромные денежные расходы... И у безопасников ресурсы ограничены.

— Плевать на деньги. Найди Ваньку. Дарье сейчас совсем не нужны будут нервы, когда она

придет в себя. Что я ей скажу? Как в глаза буду смотреть? — я ненавижу себя за эти слова. А

если не придет? А если... Я не могу их потерять. Не опять, не снова. — Найди его, слышишь?

— А с бабой что делать? — щурится мой помощник. Сейчас Костя совсем не похож на милягу

парня. Оскал как у бультерьера. В глазах лед. Далеко пойдет, если отыщет моего сына.

— Посмотрим.

Голова гудит. Я не помню, когда спал, когда ел. Все, что раньше было важным, сейчас меня не

колышет. Работа, деньги, дурацкие амбиции — все отошло на сотый план.

Мне срочно нужно в больницу. Нужно увидеть Дарью, дотронуться до ее руки, чтобы не

рехнуться.

— Отвези меня в клинику, — выдыхаю я.

— Вы бы отдохнули. Кому лучше будет, если упадете? — надо же, в голосе Костика забота. Я

думал, он вообще не имеет эмоций. Терминатор.

— Я не спрашивал советов. То был приказ, Костя, — наверное, зря я так себя веду. Парень

помочь хочет, а я... Но чтобы не упасть, мне жизненно необходимо чувствовать себя живым. А

это возможно только рядом с моей Понкой. — Светку тряхани, может, она что-то знает. Тома не

Джеймс Бонд. Что-то должно быть. Где-то она проколется.

В больницу же не ходят с пустыми руками? Знаю, что Дарья все равно не услышит меня, не

увидит, но... Мне от чего-то жизненно необходимо вот сейчас купить цветы. Герберы.

Разноцветные. Похожие на раскрашенные ромашки на которых можно гадать. Когда-то мы с Дашкой

так и делали. Она смеялась и говорила, что так можно прогадать жизнь. Я прогадал.

Белые стены клиники так страшно контрастируют с яркими цветами, которые, кажется, впитывают

запах этой пустой безысходности.

А мир не развалился, не перестал существовать. Откуда-то смех несется, обрывки приглушенных

разговоров. И время, словно замершее, растекшееся, как на той странной картине Дали.

И эта дверь в палату кажется мне сейчас порталом в другой мир, в который я боюсь зайти.

Только что был готов порвать кого угодно, а теперь... Боюсь.

Дарья бледная. Настолько, что сливается с белой наволочкой, украшенной больничным штампом.

Я смотрю на трубки, обвивающие мою спящую красавицу, на любимое лицо. Она моя и не моя.

Подхожу медленно, так, словно она вот возьмет и растает сейчас, как дымка.

— Даш, — выдавливаю я. Голос не мой, сухой, как треск ветки. Но она должна услышать. Должна

знать. Беру ее за руку и чувствую легкое движение. Кажется. Наверное, мне кажется. А кольцо

все еще у нее на пальце. — Прости. Прости меня. Я все сделаю, чтобы вы с Ванькой были

счастливы. Чтобы вы были...

— Что вы тут делаете? Кто пустил? — вздрагиваю. Медсестра вошла, а я не заметил. — Тут

палата интенсивной терапии. И цветы... Сюда нельзя букеты.

— Мне врач разрешил, — я говорю полуправду. И сейчас мне очень важно, чтобы эти чертовы

цветы тут остались. Именно эти.

— Я все понимаю, — вздыхает женщина, и я вижу в ее глазах усталое сочувствие. — Но есть

правила. И еще, тут вещи личные вашей жены...

— Она не жена мне, — сиплю я. — Но я ее... Очень люблю, понимаете? А сказать не успел.

— Скажете, — улыбается медсестра. — Верить надо только. А пока... тут вот телефон и сумка с

документами. Вы заберите. Люди-то разные, не дай бог... Сами видите—проходной двор тут. А

нам отвечать потом. Да и смысла нет в аппарате. Он разрядился полностью. А когда Дарья в

себя придет, привезете. Слышите?

Слышу. Эти бытовые мелочи помогают мне заземлиться. Телефон, зарядник надо купить. Включить

надо Дашкин телефон. Так мне будет проще, будет казаться, что она мне позвонит, если я

заряжу ее мобильник то она позвонит мне и скажет, какой я козел. И я соглашусь с ней на все

сто процентов.

— Ладно, давайте цветы ваши. Давайте. Сделаем исключение, раз это так важно. И идите домой.

Вам позвонят, когда Дарья в себя придет. Придет. Придет. Все хорошо будет.

Будет. И для этого я должен найти Ваньку.

ГЛАВА 43

ГЛАВА 43

Дарья

Мне снился сон. Странный и страшный одновременно. Казалось, что в нём я проживаю жизнь

заново. Ту самую, в которой у меня нет никого. И Ваньки нет. И я хотела закричать,

оглушённая этим ужасным фактом, открыла рот, но не смогла. В горле что-то мне мешало, и

выходил только отвратительный писк. И даже когда я перестала пытаться, писк не прекратился,

а стал ещё более назойливым. Я попыталась пошевелиться и открыла глаза.

Словно из ледяной воды вынырнула. И сразу стало жарко, почти горячо.

Белый незнакомый потолок над головой. Весь в паутине тонких трещинок. Я хочу закричать,

позвать на помощь. Но всё ещё не могу. Возле головы противно звенит какой-то прибор. Я что в

больнице? Но что...

Память возвращается рывками, болючими толчками, пульсирующими в мозгу яркими вспышками.

Скрежет металла, боль, страх и Игорь. Он там был. Я шла на его голос. Боже... С трудом

поднимаю руку. Кольцо на безымянном пальце. Я помню, как он мне его надел. Именно это кольцо

помогло мне вернуться. Кольцо.

— Господи, очнулась спящая красавица. Я сейчас врача позову. Ты лежи, лежи. Слава богу. А

то муж-то твой тут днюет и ночует. С ума чуть не сошёл.

Я пытаюсь сфокусировать взгляд на миловидной женщине в медицинской пижаме, но вижу только

яркие пятна на тумбе. Словно мазки кисти. Цветы. Яркие, будто ненастоящие. Нарисованные.

Герберы. Дышать становится нечем. Муж? Я проснулась в параллельной вселенной? Или это и есть

чистилище?

— Не шевелись. Доктор придёт, решит, что делать. А я позвоню мужу, ну или кто он... Он

просил очень позвонить сразу. Тише. Тише. Трубка интубационная у тебя в горле. Успокойся.

Всё хорошо будет.

А Ванька? Сын? Где мой мальчик. Я хочу спросить, но не могу. Я не могу. Медсестра исчезает,

словно призрак. И на меня начинает накатывать паника.

Я жива. Жива. Но почему женщина ничего не сказала про моего ребёнка? Может, Тома не

говорила Ванятке про то, что со мной случилось? Чтобы не пугать, не нервировать. Правильно.

Всё правильно. Но от чего мне так тревожно? Будто из души выдран клок.

Пходит врач, светит мне в глаза фонариком, вытаскивает мерзкую трубку. Я реагирую на

манипуляции вяло. Мне всё кажется, что это не со мной происходит. На вопросы врача отвечаю

кивками. Да, дышу. Да, всё нормально.

Не нормально. Всё вокруг кажется ненастоящим, кроме ярких цветов.

Время растягивается, как липкая лента, на которую ловят мух. Я пытаюсь выбраться из

состояния полубреда. Странно. Но у меня не болит ничего.

Тихо щёлкает дверной замок, и у меня замирает сердце. Даже проклятый аппарат сбивается в

своём омерзительном писке.

— Дашка, — тихий голос моего проклятья кажется мне больным. — Спишь?

Открываю глаза. Этот Игорь мой и не мой. Он осунувшийся, не насмешливый. Щетина на

подбородке. Морщинки в уголках губ. И причёска сегодня не идеальная. Как раньше, встрёпанная

шевелюра. Как тогда... О, боже.

— Нет, — сиплю я с трудом. Горло саднит, и звук получается больше похожий на шелест бумаги.

— А вы кто?

— Я? — паника в его глазах. Такой страх нереальный.

— Расслабься, Даров. Я пошутила. Видел бы ты своё лицо, — дурацкая шутка. В его стиле. Мне

за неё сейчас стыдно. — Помнишь... Мы сериал с тобой смотрели. Очень давно. И ты сказал, что

если кто-то из нас потеряет память, то второй должен снова его в себя влюбить.

— Я дурак, Понка.

— Мы, Игорь. Мы. Давно я тут?

— Неделю.

— Медсестра сказала, что ты приходил, — улыбаюсь. Трогаю большим пальцем кольцо на

безымянном пальце. Тоненький обруч, почти прозрачный. И мне надо убедиться, что оно

существует на самом деле.

— Даш, послушай. Я тебя...

— Не нужно. Игорь. Семь лет прошло. Просто спасибо тебе, что помог, не бросил. И Ванечка...

Ты ведь его видел?

Он отводит глаза. Отворачивается резко. Да что происходит?

— Игорь... Что? Да не молчи же.

— Нам надо поговорить, Даш. Хоть мы и не умеем, как выяснилось, — он словно распадается на

глазах. Игорь Даров — всегда самоуверенный, несгибаемый, беспристрастный... Я не узнаю его

сейчас. Ужас заползает в каждую клеточку моего тела. — Если бы умели, то не наделали бы кучу

ошибок. Точнее, я бы не наделал. И я тебе обещаю, я их исправлю.

— Где мой сын, Даров? — я схожу с ума. Не может быть. Ваньки же не было со мной в машине?

Не было. Чёртов писк становится оглушительным. Рвёт перепонки. Горло снова перехватывает, не

могу втянуть воздух.

— Я врача позову. Понка, смотри на меня, — кричит Игорь. Его руки на моих плечах меня

приземляют.

— Не нужно. Я в порядке. Ты хотел мне рассказать... Что ты хотел рассказать. Игорь?

— Его Тамара увезла. Нашего сына.

Нашего. Если бы он знал, как я мечтала услышать эти слова. Как мне было больно врать

Ваньке. Как страшно было выписываться с младенцем на руках из роддома в никуда. Всех

встречали радостные отцы. А меня... Тома с цветами и дешёвым тортом. Чёрт. Ваня с Томой. Всё

хорошо, значит.

— Даша, я найду его, слышишь?

— Игорь, это же Тома, — улыбаюсь я, бессильно откидываюсь на подушку. Но страх не уходит.

Он трансформируется в какую-то липкую черноту.

— Ну со своего позвони. В чём проблема. Напугал. У меня чуть сердце не остановилось,

знаешь, мне показалось на миг, что я его потеряла, мальчика моего. И так страшно стало. Я

даже подумала, что лучше бы я...

Игорь наклоняется ко мне. Целует в лоб. В его глазах витрится чернота.

— Хорошо. Отдыхай, Дашка. Я больше никогда в жизни не оставлю вас. Заеду вечером.

— Ты хотел поговорить. О чём? И кольцо, Игорь...

— Успеем, Даш. Успеем. Когда-нибудь мы научимся разговаривать откровенно. Не сейчас. Пока

не время.

Он уходит. И я чувствую, что устала невероятно.

ГЛАВА 44

ГЛАВА 44

Новая жизнь встретила Тамару проливным дождем и ледяным ветром. Ванька, словно воробышек,

сжался, нахохлился и не позволил взять себя за руку. Мальчишку словно подменили. Она так

устала, что ничего, кроме глухого раздражения, не чувствовала.

Мальчик дернул ее за руку, когда по перрону мимо них прошла пара постовых полицейских.

Что-то в глубине души шевельнулось, похожее на страх и сомнение. Но она тут же отогнала эти

идиотские мысли. Все идет по плану.

— Мы с тобой будем хорошо жить, Ванюш.

— Нет. Я не могу жить хорошо без мамы, — нахмурился мальчишка. Он стал совсем другим за эти

два дня. Еще больше стал похож на своего отца. Та же сталь в глазах появилась, и подбородок

словно закаменел.

— А придется. Я не шутила, когда говорила про детский дом, — она с трудом сдержалась, чтобы

не закричать. Ванька посмотрел на нее прямо и без страха. Тамара выдохнула, чувствуя даже не

раздражение, а какую-то исступленную ярость. Он же просто ребенок. Мальчишка. Она хозяйка

ситуации. Но почему-то сейчас Томе казалось, что она загнана в угол.

— Я хочу в туалет, — выдернул ее из мыслей голос ребенка. — Теть Том, прям очень.

— Я тебя отведу, — слишком нервно хмыкнула Тамара. Мальчик улыбнулся впервые за все время,

после того как она его увезла в новую жизнь.

— Теть Том, ты чего? В тетенькин туалет я не пойду, это позорно. А в дяденькин тебя не

пустят. Да чего ты? Я же взрослый уже. Ты сама говорила. И вообще... Мне теперь надо быть

сильным и самостоятельным. Правда? Мама говорила, что нужно учиться за себя отвечать. Вот...

Не переживай ты. Я не хочу в детдом. Лучше с тобой. Ты же моя крестная, а мама говорила, что

крестная — это как вторая мама. Но ты не мама. Мама у меня одна, понимаешь. Она так и

останется мамой. А то я же предатель буду?

В чистых глазенках мальчика блеснули слезинки. Ванька посмотрел так, что внутри все

скрутило. Захотелось взвыть. Тома прижала к себе крошечное тельце Ванятки, поцеловала его в

макушку. Он теперь ее. Она его выстрадала. Ну куда он денется? Ванька трусишка. И город

чужой.

— Иди. Только руки помой потом хорошо и ни за что не хватайся без нужды. Я вон там буду

тебя ждать, на скамейке. И не задерживайся, Вань. Нам еще до дома добираться. И не называй

имя свое никому, если спросят.

— А почему? — бесхитростно спросил мальчишка.

— Объясню потом. Беги.

Тамара проводила взглядом детскую фигурку и покатила чемодан к лавке. Сил почти не

осталось. Нужно будет взять такси. В новом городе с ребенком добираться до места

общественным транспортом она не рискнула. Она обвалилась на деревянное сиденье, достала из

сумочки шоколадку. Сладкое помогло ей приземлиться и почувствовать себя живой. Она живая, а

Дашка...

Ванюшка закинул за спину свой любимый рюкзачок и выскочил из здания вокзала. Времени на

побег от ведьмы у него совсем было мало. Странно, что она так легко ему поверила. Теперь

нужно спрятаться. Ведьма скоро начнет его искать. Сначала спрятаться, а потом найти

полицейских. Полицейские хорошие. Мама говорила, что, если потерялся, нужно обязательно к

ним обратиться, и они помогут найтись. И адрес мама его заставила выучить наизусть. Он свой

адрес может рассказать в любое время. Даже если его ночью разбудить. И как маму зовут,

скажет, и с отчеством даже.

Ванечка забрался в первый попавшийся автобус. Лишь бы подальше уехать от ненастоящей злой

тети Томы. Достал часики и снова набрал номер мамы. Снова послушал долго-долго гудки.

Уставился в окно, глядя на незнакомые улицы.

— Мальчик, ты тут один? — Ванька вздрогнул. Посмотрел на тетеньку, проверяющую билеты. Она

не сердитая была, а уставшая. И врать он не хотел. Но побоялся, что тетенька может вернуть

его злой Томе. — Билет есть у тебя?

— Ну что вы, как я могу один быть? Мне шесть же всего. А билетик у мамы. Мама там, сзади.

Она вам покажет билетик. Просто тут места не было, — улыбнулся мальчик. Тетенька отошла. Он

встал со своего места. Придется выйти из автобуса. А что дальше?

Ванечке стало ужасно страшно. Так страшно, что аж плакать захотелось. Мотор автобуса

затарахтел сильно-сильно. А потом зашипел. И Ванечка не услышал, как его часики запищали. Он

выскочил из остановившегося автобуса и растерянно замер на месте.

Тамаре казалось, что она сходит с ума. Когда Ванюшка не вернулся спустя десять минут, она

еще не поняла масштаба трагедии. Только спустя еще десять минут ей стало страшно. Мальчишка

сопливый обвел ее вокруг пальца. Тома вскочила с места, бросилась в сторону мужского

туалета, забыв про чемодан и вообще про все на свете. В мужскую уборную она ворвалась в

состоянии, близком к истерике. Ванька исчез, словно испарился. Страх стал превращаться в

яростный ужас. Тамара заметалась по вокзалу, совершенно не зная, что делать дальше. Пропал

ребенок. В полицию обращаться нельзя. Документы фальшивые, ребенок чужой. Паника начала

накатывать лавиной. Чертов мальчишка весь в отца. Сбежал. Бросил ее. Гаденыш. Утек, как

песок сквозь пальцы. Даров не может снова победить. Не может. Она же продумала все. Она же

все предусмотрела.

Тамара сжала кулаки и зарыдала в голос. От бессилия, от мерзкого чувства собственной

глупости. И в ней всколыхнулась ненависть с такой силой, что сдерживать ее она уже не смогла

бы. Даже если бы захотела. Ненависть к Дарову, который предпочел ей толстую дуру. К

сопливому его продолжению, сбежавшему от нее. И к Дарье, жизнь которой она так и не смогла

получить.

ГЛАВА 45

ГЛАВА 45

ИгорьДаров

У меня не хватило смелости сказать Дашке, что я не смог уберечь нашего с ней сына. Духа не

хватило признаться.

— Звонили из сервисного центра. Телефон готов, можно забирать, — докладывает Костя. Я почти

не слышу, что он говорит. Ярость от собственного бессилия глушит все вокруг. Четыре дня

какая-то сумасшедшая баба водит за нос натасканных профи, как щенков. И нет просвета

никакого. — Игорь Владимирович. Вы слышите меня?

— К черту этот убогий аппарат. Купи новый. Самый дорогой купи. Не забивай мне голову

мелочами. Я жду результатов, Костя. Которых нет. И я начинаю злиться.

Костя молча заводит машину. Я не хочу уезжать из больницы и смотреть в глаза Дарье не могу.

Не хочу больше ей врать. А ехать-то мне и некуда. Мой помощник с кем-то говорит по телефону,

а я тупо смотрю на проплывающий за окном унылый пейзаж. В этом городе я ведь счастлив был.

Так, если подумать, я любил всего один раз в жизни. Все возвращается. Какой-то замкнутый

цикл. Вспышка, потеря, страх, боль.

— Едем, — коротко хмыкает Костик в трубку. Я вздрагиваю. В его голосе слышу азартную

какую-то радость, что ли. — Игорь Владимирович, звонил мастер из сервиса. Телефон включили,

а там...

— Если ты продолжишь тянуть кота за хвост, я тебя загрызу, — рычу я. Пульс бьёт в виски так

сильно, что мир вокруг начинает подрагивать.

— Мальчика засекли. У него активированы часы с трекером. Ребенок находится в семистах

километрах отсюда. Точная точка отмечена приблизительно. Часы дешевые. Но город удалось

установить. Парни уже выехали.

— Мы тоже выезжаем. Что смотришь? Я сам эту тварь придушу.

— Босс, может, лучше останетесь с Дарьей? Там просто... Часы не двигаются уже почти сутки.

Ваш сын... Бойнов думает, что...

— Заткнись. Рот закрой, мать твою, — я срываюсь на крик. В голове мутится. Он озвучил мой

страх. Самый страшный страх на свете — потерять то, чем не успел насладиться. — Тома

чокнутая сука. Но не убийца. Понял? Ты меня понял? А часы просто разрядились или потерял их

Ванька. Да мало ли. И не тебе указывать, что я должен делать. Поехали.

Я не смогу сидеть здесь, не зная, что дальше. Не зная, как мы с Дашкой сможем жить, если...

Черт, даже думать о том, что нашего сына нет больше, ужасающе.

— Разворачивай. Мне нужно... Нужно заехать к Дарье. Пока я у нее, подготовься к поездке.

Машину заправь на полную, чтобы никаких лишних остановок. Ты понял меня?

— Да, — коротко рапортует Костик. Это хорошо. Я не хочу сейчас никаких разговоров. Я —

снова я. Лучше правда. Любая правда, чем ожидание и пустая вера.

Я нетерпеливо дергаю ручку на дверце, едва тяжелый джип тормозит у крыльца больницы. Я иду

прощаться. Потому что, если с Ванькой случилась беда, я просто не смогу смотреть ей в глаза.

Дарья полусидит, откинувшись на подушку. И я снова замечаю, насколько она бледна. Ее губы

трогает легкая улыбка. И я вижу, как она крутит чертово кольцо большим пальцем. И я бы

сейчас упал перед ней на колени, но у меня нет времени на это.

— Я почему-то знала, что ты вернешься. И я думала, что ты приедешь с Ванюшкой. Ты ему очень

нравишься, Даров.

— Кровь не вода, — криво ухмыляюсь я. — Ты не имела права скрывать от меня... Слушай, я

тебе обещаю, что Ваньку тебе доставлю, — я боюсь, что снова вру ей. Но и сказать правду выше

моих сил.

— Ты пришел предъявлять претензии? В смысле доставишь? Игорь, где он? Что с ним?

— Прости. Просто... Даш, я уезжаю сейчас. И я не знаю, вернусь или нет.

— Игорь, ты ведь не всерьез? Не снова? Ты же сказал, что Ваньку приведешь, и тут же — не

знаешь, вернешься или нет. Что происходит? Ты что-то не договариваешь мне. И я не могу

дозвониться до Томы. Абонента не существует. Так ведь не должно быть. Она ни разу не пришла.

И Ванька. Ты ведь изначально что-то от меня скрывал. Что, Игорь, просто скажи. Я думала, что

ты сам... Что мы все-таки научимся друг другу говорить правду. Что...

— Черт, Даша. Да не рви ты мне душу.

— Где мой сын, Игорь?

— Наш сын, Даша. Наш, — хриплю я. — Я почти нашел его.

— Что это значит? — одними губами спрашивает она.— Он не терялся.

— Его увезла Тамара.

— Но это же... Игорь. Почему? За что? Она же...

— Потом. Я робъясню. Если смогу. Но уже все под контролем. Засекли сигнал часов. Он жив.

Это главное, — я вру. Снова. Хотя давал себе зарок. Но это ведь полуправда. Я сам точно ни в

чем не уверен. — Я его найду. И Томе не верь. Если будет звонить, ни в коем случае не

разговаривай с ней. Я отдал распоряжение медперсоналу, чтобы тебя не звали к стационарному

телефону. Это для связи.

Кладу на тумбочку свой телефон. Новый аппарат не успел купить. Она молчит. В глазищах

слезы. А ведь я обещал ей, что она никогда не будет плакать. Чертов я дурак.

— Косте звони. Там в контактах.

Разворачиваюсь. Молча иду к двери. Все сказано...

— Если с ним случилась беда, Игорь... Лучше бы я не выжила в той аварии, — словно выстрел в

спину ее слова. Каждое слово входит в тело раскаленной пулей. Я слышу в этом ее стоне: «Это

ты виноват». И загибаюсь от яростного желания все вернуть назад. Все семь невозможных лет.

— Я верну его. Вас верну. Я люблю вас, — говорю я твердо. — И никогда не отпущу больше.

— Я так хочу тебе верить, Даров. Но не могу. Я не могу тут лежать, умирая от страха. Я семь

лет жила вот так, не зная, не видя. Не дыша. Я не могу.

Закрываю за собой дверь. Я не знаю, сдержу ли свое обещание.

ГЛАВА 46

ГЛАВА 46

— Тетенька, а где тут полиция? Мне очень надо, — Ванечка сначала испугался очень-очень

сильно. И эта тетенька заметила, что он почти плачет, и спросила его, потерялся он или нет.

Добрая тетенька. Все другие мимо шли.

— Малыш, ты в беде?

— Меня ведьма украла у мамы, — вздохнул Ваня. Женщина внимательно на него посмотрела и

спокойно его по голове погладила. Не поверила она ему. Взрослые никогда не верят в злых

ведьм.

— И где эта ведьма сейчас? Она ведь тебя, наверное, ищет. Ты ее не знаешь? Незнакомая?

— Она в крестную мою превратилась. В тетю Тамару. Но это не настоящая Тамара. Тамара

добрая, а эта злая. И она сказала, что моя мама... — Ванька шмыгнул носом. Не смог сказать

дурацкую неправду. Мама не могла же умереть. Она не могла. Она обещала, что его не оставит

никогда. — А папа? Папа есть у тебя? — тихо спросила тетенька. — Давай ему позвоним?

— Я думал, что папа у меня альпинист и герой сначала. А потом дядька Игорь мне сказал, что

наш папа нас бросил, — насупился мальчик. — А маме я звонил. И она мне не ответила. Но она

же жива, я знаю. Ведьма обманула меня.

— И она тебя ищет, наверное. Слушай, ведьмы ведь не умеют превращаться в крестных. Их не

бывает просто. Малыш...

— Я не малыш. Мне недавно семь исполнилось. Я Ваня. И я знаю, что Тома не Тома. Она меня

увезла. И вы, если не верите, то идите дальше. Ясно? Я сам найду полицию и как домой

вернуться.

— Хорошо, я тебя отведу, — вздохнула тетенька. — Давай только еще раз попробуем позвонить

твоей маме.

— А я номер не знаю наизусть. Он в часиках у меня есть, — вытаращил глазенки Ванюшка.

— А покажи мне свои часики, — женщина улыбнулась, боясь спугнуть и без того напуганного

ребенка. — Ванечка, не бойся. Я просто посмотрю номер мамы. Мы ей позвоним, слышишь?

— И вы не отдадите меня ведьме? — снова напрягся мальчик.

— Нет, конечно, — женщина отвела взгляд. Врать ребенку очень трудно. Но, судя по тому, что

говорит ребенок, у него психо-травма. Мама, видимо, умерла. А Тамара эта... Просто женщина,

которая взяла на себя заботу о нем. Но малыш еще слишком мал, чтобы принять новую жизнь.

Бедный. У женщины сжалось сердце.

Ванечка снял свой рюкзачок. Сунул руку в потайной кармашек. Нащупал свое сокровище.

Последнюю ниточку, связывающую его с мамой. Замер на месте. Женщина увидела его колебания.

Проглотила колючий ком.

— Вот, — наконец решился мальчик. Протянул ручонку, в которой зажал часики. Синие,

недорогие. — Почти взрослые. Вон там есть кнопочка. На нее надо нажать, чтобы звонить. А как

номер смотреть, я не знаю.

Женщина взяла из ладошки ребенка часики, которые как раз в этот момент ожили,

завибрировали. Она вздрогнула. Отчего-то вот именно сейчас ей показалось, что она стала

верить в злых ведьм.

«Мама»

Одно слово высветилось на циферблате. Мальчик засопел, так смешно, как ежик. И на его лице

засветилась надежда.

Она нажала зеленую пластмассовую кнопку, услышала взволнованный, но властный мужской голос.

Мальчик нервно сжал кулачки.

— Алло, — сглотнув чертов ком, просипела женщина. А ведь у нее была куча дел, но сейчас все

отчего-то ей казалось неважным, кроме этого напуганного ребенка.

— Где Ваня?! — резко спросил мужской голос. — Кто это?

— Я... я просто рядом с мальчиком. Он сказал, что потерялся. Я прохожая случайная. А вы...

Вы кто?

На том конце выругались.

— Не отпускайте его никуда, слышите? Никуда! Я сейчас приеду. Где вы?

Женщина нахмурилась.

— А что вообще происходит? Ребенок говорит странные вещи про какую-то ведьму.

Несколько секунд мужчина молчал.

— Меня зовут Игорь. Игорь Даров. Послушайте меня внимательно, — тихо сказал он. — Этот

мальчик в опасности. Женщина, которая была с ним, может быть очень опасной. Не ведите его в

полицию. Просто побудьте с ним где-нибудь на людях. Я вам заплачу. Сколько скажете.

Женщина растерянно моргнула.

— Да мне не нужны ваши деньги... Я его домой к себе отведу. Чтобы уж точно безопасно.

Просто я не знаю, вы ему кто вообще. И его мама...

— Пожалуйста, — перебил Игорь. — Только не отдавайте его никому. Особенно женщине по имени

Тамара. Я приеду и все решу. Слышите? Адрес сбросьте свой на этот номер. Не выходите с ним

никуда.

Ваня, вытянув шею, тревожно всматривался ей в лицо. Женщина нервно набрала номер дома и

улицу. Отправила не пойми кому. Страх только сейчас начал ее накрывать. Но ребенок...

— Это дядя Игорь, — прошептал он. — Он хороший. Ведьма говорила, что плохой, но она врала.

Я знаю, что он хороший. И мама ему нравится. Он приедет? Да?

Женщина медленно кивнула.

— Да, он скоро приедет. А мы пока поедем ко мне. Не бойся, слышишь?

Ванечка шумно выдохнул, будто все это время боялся дышать.

— Теперь вообще не боюсь. Дядя Игорь же меня спасет. Он герой. Жалко, что он не мой папа.

*****

Тамара металась по вокзалу, одурев от ужаса. Распугивала прохожих, уезжающих, провожающих.

Ей было плевать, что люди шарахались от нее, пугаясь ее безумного взгляда. Ванька словно

сквозь землю провалился.

— Мальчик... Вы видели мальчика? У него рюкзачок такой... Динозаврик.

Паника начала трансформироваться в страх. В сумочке фальшивые документы, ребенок чужой. По

всем законам она не имела права его увозить. Дарья... Сука, она виновата во всем. Она отняла

у нее любовь. Она у нее жизнь забрала, ту, о которой она так мечтала.

— Женщина, вы кого-то потеряли? — Тамара вздрогнула. Медленно обернулась. За ее спиной

стоял полицейский. Страх стал удушливым.

— Сына. Он испугался и убежал. Мы приехали недавно. Мальчик очень нервный после смерти...

отца, — Тамара постаралась звучать спокойно, но голос все равно дрогнул.

— Документы предъявите, — потребовал страж порядка. Тамара полезла в сумочку, судорожно

соображая, как ей быть. Она с трудом достала паспорт. Краем глаза увидела, что к молодому

ППСнику подошел еще один его коллега.

— Гражданка сына потеряла, — доложил молодой второму патрульному, принимая паспорт из

подрагивающей руки Тамары.

Он узнал ее сразу. Каких-то двадцать минут назад получил ориентировку. Внешность совпала,

но имя...

Баба опасная. Взгляд сумасшедший у нее. Возможна попытка похищения ребенка. Документы точно

левые.

Полицейский поднял на нее спокойный взгляд и даже слегка сочувственно кивнул.

— Понимаю. Давайте пройдем в участок и оформим заявление. Так быстрее будет.

На долю секунды в глазах Томы мелькнуло что-то острое и звериное.

Подвох.

Она отступила на шаг.

— А мой сын? Пока мы тут ходить будем?!

— Его уже ищут, — мягко сказал второй полицейский. — Пойдемте.

Тома улыбнулась. Хищно. Оскалилась.

— Да, конечно.

И вдруг рванула в сторону выхода.

— Стоять!

Люди закричали.

Тамара опрокинула чей-то чемодан, резко свернула между колоннами и исчезла в толпе раньше,

чем полицейские успели ее схватить.

ГЛАВА 47

ГЛАВА 47

ИгорьДаров

— Баба засветилась на вокзале, — Костя смотрит на меня в зеркало заднего вида. И я понимаю,

что новости у него из разряда «хреновых».

— И? — приподнимаю я бровь. Стараюсь выглядеть спокойно. Бессмысленно. Я весь на нервах. И

это никак не скрыть. И едем мы слишком медленно, по моему мнению, хотя машина скорее низко

летит. Время. Время уходит. Мой... Дашкин Ванька один в чужом городе. По которому шастает

чокнутая тварь. И она ведь его найдет. Рано или поздно она вспомнит о часах. У Тамары точно

есть контакт Ваньки. И я ничего не могу сделать.

— Ушла. Постовые говорят, словно в воздухе испарилась. Как заговоренная. Объявили ее в

розыск. По постам всех оповестили. Но пока глухо.

— Сколько нам еще ехать? — выдыхаю я. Мне кажется, что сижу я не на удобном сиденье дорогой

тачки, а на раскаленной наковальне.

— Километров семьдесят. Почти на месте.

Эти чертовы километры кажутся мне бесконечными. Я почти на пределе, когда Костик начинает

парковаться у какой-то убогой хрущевки, утопающей в зелени старых деревьев. Тихо. Двор

словно замер в ожидании чего-то гадкого. Или просто у меня настолько все гудит внутри от

напряжения, что мир кажется черно-белым.

Костя обходит машину, чтобы открыть мне дверь. Но я уже выпадаю в реальность

самостоятельно. Воздух пахнет пылью и грозой.

Так же пах семь лет назад. Это запах страха.

Домофон старенький. Набираю на нем цифры. Ответа жду слишком долго, хотя, наверняка, мне

просто так кажется. Напряжение становится острым, болезненным.

— Кто там? — наконец отзывается динамик женским голосом.

— Игорь. Мы с вами говорили по телефону. Ванечка же с...

Женщина не отвечает. Дверь пищит, впуская меня в недра темного подъезда.

— Игорь Владимирович, я пойду первым. Так по протоколу...

Плевать. Я плевал на Костину заботу. На его профессиональные загоны. Не могу больше ждать.

Я Дашке дал слово. Я верну ей сына. Нам верну.

Взлетаю по лестнице на пятый этаж, не чувствуя ничего, кроме желания убедиться, что с

мальчиком все в порядке.

— Входите, — дверь распахивается неожиданно. Видно, хозяйка смотрела в глазок, наблюдала.

Ждала, когда я поднимусь, чтобы убедиться... В чем? Она меня в глаза не видела ни разу. —

Ванечка мультики смотрит, — улыбается миловидная женщина. — Я его покормила. И...

— Спасибо вам огромное, — хриплю, чувствуя, как разжимаются ледяные клещи, выжимающие мою

душу, словно высокоскоростная центрифуга. — Вы просто...

— Ух ты, дядька Игорь, — вихрем врывается в полумрак прихожей сын. Мой сын. В этом нет и не

могло быть никаких сомнений. Я просто самовлюбленный идиот, поверил в чудовищную ложь. Я

виноват во всем. Только я... Закрыл, блин, гештальт. — А мы с тетей Катей мультики смотрели.

Шайбу-шайбу. Теть Кать, а дядя Игорь знаешь как круто играет в хоккей. Он и меня научил

обещать. Мы с ним маме...

Малыш запинается на полуслове. И я вижу слезинки в его глазах, глядящих прямо мне в душу. —

Мама же... Тома наврала, да?

— Мама очень ждет тебя, — говорю я твердо. Ванюшка едва меня с ног не сносит, обнимает, как

крошечная обезьянка. И я впервые в жизни подхватываю на руки сына. Моего сына.

— Вы же его не обманули? — шепчет спасительница, когда Ванька уносится за своим рюкзачком в

комнату, из которой несется веселая мультяшная музыка. — Его мама жива? Послушайте. У

ребенка стресс, и... Вдруг вы еще один взрослый, который его предаст. Он вам верит. И знаете

что? Он считает, что вам его мама нравится.

— Я бы никогда не стал так врать. И знаете что? Она мне не нравится. Я ее до безумия люблю,

— ухмыляюсь я глупо. Надо же, чужая женщина читает мне мораль. Такого я до сих пор не

позволял никому. — Катерина, спасибо вам. Это за ваше неравнодушие, — достаю из кармана

пачку купюр. Даже не знаю, сколько там. Плевать.

Костя за моей спиной хмыкает, но молчит. Хороший у меня помощник.

— Вы серьезно сейчас? — она обижена. Смотрит на меня сердито. Вот ведь... Я думал, таких

людей уже не бывает.

— Это не за мальчика. Просто...

— Просто что? — в ее голосе впервые прорезается жесткость. — Я ребенка не из-за денег к

себе привела. Он на улице один был. Напуганный. Вы бы тоже мимо прошли?

Прошел? Черт его знает. Я уже не знаю, кто я, кем был. Семь лет я был козлом и скотом. И

отвечать на ее вопрос у меня нет ни сил, ни желания. Семь, сука, лет я просто не жил.

— Простите, — глухо выдавливаю я. Оставляю деньги на дешевом комоде. Она не берет их, я не

могу просто так уйти.

— Ничего. Вы переволновались. Сделайте Ваньку счастливым. Он заслуживает. И маму его.

— Это я могу вам обещать, — улыбаюсь я. И сейчас я говорю правду.

Ванька выбегает в прихожую, едва не сбивая уродский пуф. И слава богу. Она просто разряжает

обстановку и отвлекает добрую Катю.

— А мы сейчас к маме поедем?

— Да, мелкий. К маме.

— Ух ты. Дядя Игорь, я так тебя ждал. Я ведьму не забоялся. Я знал, что ты герой, ага. И

что ты нас спасешь. И что маму оживишь, я сразу знал, когда ты к нам пришел. Знал.

Он цепляется за мою руку крепко-крепко, будто боится, что я исчезну. И у меня от этого

простого движения сердце сворачивает в узел.

— До свидания, теть Кать! — машет он ладошкой. — Спасибо вам!

— Пока, Ванечка, — улыбается она уже по-настоящему тепло. — И не пугай больше никого. И

вам, Игорь, всего хорошего. Обязательно сдержите слово.

Сдержу. Клянусь.

— Скорее. Поехали к маме. Она, наверное, боится. И она одна. А вдруг ведьма до нее

доберется. Они, знаешь, как быстро на метле летают. Дядь Игорь, а тетя Тома... Ее можно же

спасти? Ну, ведьму из нее прогнать. Ты же можешь. Ты же герой настоящий. Не то что папа мой.

Дядь Игорь. Ты чего?

ГЛАВА 48

ГЛАВА 48

Тамара устала. Устала страшно. Она чувствовала себя загнанным в угол зверем. В квартиру,

которую она сняла заранее, соваться она побоялась. Автобусы, поезда — теперь для нее были

недоступны. Скорее всего, ее уже ждут на всех вокзалах города. Поэтому только попутки.

Главное — из города выбраться, дальше все просто.

Она недооценила возможности Дарова, так же как он недооценил ее. Один-один. Тома втянула

носом воздух, пропахший, как ей сейчас казалось, охотой на зверя. И зверем этим она себя

чувствовала сейчас. Загнанным зверем. И в ее душе снова завихрилась черная липкая

субстанция, созданная из смеси ярости, ненависти и любви к человеку, который ее буквально

загнал.

— Ну, ничего, — хмыкнула Тома. Улыбнулась, встала с парковой скамейки, на которой она

просидела около часа, пытаясь сообразить, как ей быть. Ваньку искать небезопасно и глупо.

Жаль мальчишку, но сам виноват. Она хотела как лучше. Тамара зашагала по аллее сквера. —

Ничего, Даров. У тебя же всего одно слабое место. Именно из-за этой твари ты меня растоптал.

Надо возвращаться в город. Туда, где в больничной палате лежит Дашка. Живая. Пока еще

живая.

А Игорь должен узнать, каково это — терять. По-настоящему.

*****

Дарья

— Мама. Мамочка. А меня дядька Игорь нашел и привез. Представляешь, он герой. А ты не

верила. А я сразу знал. Мам, а тебе больно, да? А эта иголка у тебя в ручке... Мам, я так

боялся, что ты... Что ведьма сказала правду.

Мой мальчик. Игорь стоит в дверях, не шевелясь. И я вдруг совершенно точно понимаю, что я

могла потерять их обоих. И чертов прибор в изголовье моей кровати начинает пищать как

сумасшедший.

— Ванька, я же тебе обещала, что ты никогда не останешься один, — шепчу я, не сводя взгляда

с Дарова. У него глаза потемнели, такие же они были тогда... Боже, сколько же времени мы

упустили.

— А дядьке Игорю ты нравишься, — шепчет Ванюшка заговорщически. Смешной. Господи, как же я

скучала. — Мы с ним у нас дома убирались, представляешь. А потом он заказывал нам вкуснятину

всякую, потому что он не умеет готовить. А Костик, ну его помощник, он варил мне кашу.

Дядька громадный кашу варил, — хихикает Ванька. — И знаешь что, я храбрым был. И я сбежал от

ведьмы, которая в нашу Тамару обернулась. И она меня не догнала. И мы ехали на джипе долго.

А дядька Игорь купил мне приставку. И я на ней играл всю дорогу в хоккей. А еще он обещал...

— Игорь, спасибо тебе, — хриплю я. Мне так хочется обнять его, вернуться в прошлое. Мне

хочется, чтобы он прижал меня к себе и не отпускал больше никогда. И я так хочу ему сказать,

что все семь лет я ждала его. Что я до сих пор его...

— Вань, маме надо отдыхать. Ты сбегай к Косте. Мы термос забыли, — улыбка у Дарова

напряженная. Я знаю, что он хочет сказать. Я знаю, что он будет прекрасным отцом. Но совсем

не знаю, как Ванюшка примет новость. И мне ужасно страшно.

— Ты его одного отпустил? — провожаю взглядом весело подскакивающего сына.

— С него глаз не спускают, — Игорь склоняется надо мной. Его глаза непроглядные, дыхание

огненное. Я схожу с ума. Я скучала. Я...

— Черт, Дашка, я так и не разлюбил тебя, как ни старался.

Его вкус на моих губах. Вдох-выдох. В унисон. Писк становится оглушительным. Кровь несется

по венам с оглушительной скоростью, ревет в ушах.

— Я так тебя ждала, — это не признание. Это констатация. Звучит она странно, как стон.

— Прости. Я теперь всегда буду тебе верить. Только тебе. Ты простишь меня?

— Давно простила, — всхлипываю я. — Даров, сейчас Ванька придет. Я... как жить-то дальше?

Он ведь ненавидит отца, презирает. Как?

— Ты просто скорее возвращайся. Мы все решим. Мы — Дарья.

Я с трудом сдерживаю стон, когда Игорь отстраняется. И делает он это очень вовремя. Ванька

в палату влетает болидом, прижимая к груди пузатый термос.

МЫ. Все будет хорошо. Мы все решим.

— Отдыхай, — целует меня в лоб Даров. Совсем не так, как минуту назад. Касается губами

потной кожи. — Я оставлю пару ребят. Если что нужно, говори им...

— Зачем? Игорь. Это лишнее.

— Не лишнее. Тамару еще не нашли.

— Ты думаешь, она... Это абсурд какой-то. Она где-то. И она не убийца, Игорь. Тома

запуталась просто.

— Мне так спокойнее, — твердый ответ Игоря меня пугает. Он — снова Игорь Даров. Тот,

который приехал в наш город разрушать, а не созидать. И мне снова становится страшно. —

Ванька, мы едем домой.

— И мороженое купим? — глазенки моего мальчика загораются. Нашего мальчика... Я привыкну

когда-нибудь. Наверняка привыкну. Только вот как принять новую реальность. И ведь у Игоря

была своя жизнь. Ее не могло не быть. И сердце замедляется, пропускает удары. А если он

отберет Ваньку? А если Тома не абсолютное зло?

— И мороженое. И маме купим. Понка, ты же пломбир любишь. С орешками и шоколадной крошкой.

Тот, в фольге, помнишь?

— Ух ты, дядь Игорь, а ты откуда знаешь? Ты волшебник, да? Умеешь угадывать. Поэтому ты

обманул злую ведьму. Мам, и тебе привезем мороженое и книжку твою любимую, — Ванька. Он

копия Игоря. Он его копия.

— «Поющих в терновнике»?

Я расслабляюсь. Страх отпускает. Они мои, и точка. И никто больше не отнимет у меня

счастье. Никакая злая ведьма.

ГЛАВА 49

ГЛАВА 49

ИгорьДаров

— А когда маму домой пустят, мы купим снова такую пиццу? И лимонад? Ух ты.

— Твоя мама меня убьет, если узнает, что я тебя всем этим кормил, — хмыкаю я, глядя на

довольного сына. Черт, у меня есть сын. Это что-то ужасно невероятное. — Ванька, а теперь

быстро в постель.

— А хоккей? Ты обещал, что мы досмотрим, — дует губешку мальчишка. Она у него Дашкина.

Такая же пухло-упрямая. — А потом еще сказку. Мне мама всегда на ночь читает. И еще...

— Ты не наглей давай, — я хмурюсь, хотя с трудом сдерживаю смех. Личико Ваньки, вымазанное

кетчупом до ушей, кажется невероятно смешным. — Ладно, хоккей. Чистишь зубы и спать. У нас с

тобой завтра дел море.

— У нас с тобой? — он таращит глазенки так старательно, что я начинаю подозревать, что

пацан спать хочет ужасно. Точно хочет. Моргает, как котенок, нос трет кулачком.

— Конечно. Слушай, ты ведь сейчас отрубишься. Ну, не притворяйся. Я вижу, что ты засыпаешь.

— Просто... Ну. Я думал. Вот если бы у меня был папа, мы бы, наверное, вот так же вместе

хоккей зырили до ночи и пиццу ели. И мне кажется, что если я сейчас усну, то это все

кончится насовсем. И больше не будет так, — шепчет Ванька. Он рассуждает слишком взросло для

мелкого лопоухого семилетки. — Мама домой приедет, и ты уедешь. Я очень хочу, чтобы мама

вернулась, но...

— А если я... — черт, почему так трудно? Почему так ужасно тяжело мне? Я вдруг понимаю, что

не могу ему сказать правду. Потому что не знаю, захочет ли Дашка этого. И боюсь реакции

маленького мальчика, который благодаря мне и понял, что я совсем не герой.

— Игорь Владимирович, — Костик появляется очень вовремя. Избавляет меня от очень трудной

дилеммы. Фартук с рюшами на нем смотрится просто бомбезно. — Я отъеду ненадолго. В клинике

свет рубануло. Ребята звонили. Проверю. Там кашу пацану я сварил на утро и какао.

— Мы едем с тобой, — говорю я твердо. Ванька уже почти спит. Улегся прямо на диване,

подложил кулачок под щеку и сопит. И не мешает ему телевизор, и мое нервное напряжение.

Черт, ну куда его тащить.

— Да там все в штатном, — нервничает Костик. Хоть и пытается быть расслабленным. Даже то,

что он забыл снять фартук, выдает его спешку. — Короче, пацану нечего там делать.

— Я так понял, что ты врешь, — поднимаю бровь. — Фартук у тебя огнище, но еще ни один мой

сотрудник не смог меня кинуть, Костик. Знаешь почему?

— Правда. Тут будет лучше. Квартира закрытая. Дарья под контролем. Игорь Владимирович...

— Вот и оставайся тут с Ванькой, — рычу я. — Ты думаешь, я смогу просто сидеть вот тут,

жрать гребаную пиццу и ждать...

— Слушайте. Там правда ничего особенного. Вырубился свет, сработала пожарная сигнализация.

Парни все проверили.

Может, и вправду я накручиваю. Может, схожу с ума. Но у меня ужасное предчувствие, с

которым я живу чертовых семь лет. И которое меня почти никогда не обманывало.

— Она пытается меня выманить? — щурюсь, не сводя взгляда с помощника.

— Дарью вывезу из больницы. Менты контролируют все выходы и входы из клиники. Начбез ваш

все организовал. Через час заедем за вами.

— Нет. Собирай ребенка. Мы едем сейчас. Это просто чокнутая чертова баба, а не жидкий

терминатор, — хмыкаю я. Кто посмеет мне перечить. Костя не прав. Эта гребаная квартира

совсем не безопасна. И что-то мне подсказывает, что ловят чокнутую ведьму совсем не там,

куда она явится. — Здесь выстави ребят вокруг дома. Костя, я за что вам плачу? Вы не можете

отловить одну сумасшедшую овцу.

Скорее всего, свет выключился и вправду случайно. И в этом я должен лично убедиться.

Ванюшка трет кулачками глаза. Не напуган. Для него ночная поездка — приключение. Я

пристегиваю его к детскому креслу ремнями.

— Ух ты. Дядька Игорь, а ты снова супергерой. Да? Как Бэтмен? А я твоим помощником буду. А

Костя будет дворецким. Он варит кашу вкусную, — щебечет Ванюшка. Какой я к черту супергерой?

Профукал целую жизнь. Сломал судьбу любимой женщине, сына не воспитал, дерево сжег к хренам.

И в том, что сейчас происходит, косвенно тоже я виноват. Тамара сошла с ума потому, что я не

смог ей объяснить простую истину. — А мама не спит? Ее разве можно будить? А маму отпустят

домой? А ты не уйдешь, когда мама вернется?

Ванька задает миллион вопросов. Я почти не слышу его щебет. В груди с проворотом работает

какой-то разрушающий механизм. Сейчас для меня главное — уберечь Дашку и сына. А что потом?

Что?

— Игорь Владимирович, приехали. Я пойду проверю...

— Сиди с ребенком. Охраняй, — отрывисто приказываю я Косте. Дергаю ручку на дверце. — Глаз

не спускай.

— Не положено по протоколу...

— Вертел я ваши протоколы, — хмыкаю я. Мне нужно срочно убедиться в том, что с моей

женщиной все в порядке. С моей... — Я же Бэтмен, — подмигиваю сыну. Иду к раздвижным дверям

клиники. Они не срабатывают.

Дарья

Я просыпаюсь от странного чувства какой-то неправильности. Хотя какая правильность может

быть в больничной палате. У меня стойкое чувство, что на меня кто-то пристально смотрит.

Так и есть. Медсестра. Шапочка, белый халат. На лице маска медицинская. Очки на ней

странные. Линзы слишком толстые. Настолько, что глаз не видно почти. Да. Я могу рассмотреть

ее, потому что она склоняется надо мной, еще не замечая, что я не сплю.

— Простите? Что-то случилось? — шепчу я. Запах, исходящий от пришелицы, мне кажется очень

знакомым.

— Все в порядке. Просто свет отключили. А ты же на приборах. Вот я и пришла проверить, —

Тома. Это она. И пахнет ее духами. У нее в руке шприц с чуть желтоватой жидкостью внутри.

Она снимает очки, и даже в полумраке я вижу безумие в ее глазах. Родных глазах. Она же мне

почти сестрой была эти годы. — И не ори. Ванька у меня, в надежном месте. Если я не вернусь,

не знаю, что с мальчиком случиться может. Долго он протянет один в запертой квартире на

десятом этаже? Так что молчи лучше. И этим церберам у двери скажешь, что все в порядке.

— Ты все врешь. Ванька с Игорем. Тома, послушай. У тебя еще есть возможность остановиться.

Просто уйти. Я попрошу Игоря не преследовать тебя. Мы же с тобой...

— Мы? С тобой? Ты дура, что ли? Даша, все не так быть должно было. Ты должна была

исчезнуть. Я бы забрала Ваньку, явилась бы к Дарову, сказала, что Ванька наш сын. Я должна

была быть с ним. Но Даров в своем репертуаре. Явился, как черт из табакерки. Зачем он

приперся? — блестит глазами Тома. И смеется так страшно. — Игорь плохой отец. Оставил Ваньку

на помощника, а сам к Светке уехал. Что смотришь? Горбатого только могила исправит. И тебя

он не любил никогда. Если бы любил, выслушал бы. Поверил бы. А так он просто повод нашел,

чтобы тебя бросить. А ты, дура, снова ему веришь.

— Тома, это же глупость. Даров не дурак, — я сиплю. Я не верю ей. Но вдруг все, что она

говорит, правда. Я не знаю Игоря. Семь лет не знала. Почему сразу поверила? Потому что

люблю. А он? Что он? — И чтобы на свет появился ребенок, вы должны были быть близки. Тома,

тебе нужна помощь, послушай...

— Зато тебе уже никто не поможет, — хихикает моя подруга, почти сестра. — А Ванечка мой. Он

копия Дарова, скажи. У меня будет сынок, точная копия любимого мужчины.

— Дарья, все в порядке? — заглядывает в палату охранник. Я чувствую, как мне в бедро входит

игла. — Я могу поприсутствовать?

— Нет. То есть да. Все в порядке... Да. Медсестра делает мне процедуру, — улыбаюсь я, хотя

хочется кричать. — Ваше присутствие не нужно и неудобно. Я женщина все-таки.

Безопасник исчезает за дверью. Страшно. Мне ужасно страшно.

— Умничка, Дашка. Слушай, мне даже жалко, что вот так. Я к тебе привыкла. Полюбила даже. И

Ванечка. Замечательный мальчик. Ну так вышло просто, что ты у меня отняла Игоря. И что он

нашел в тебе?

— Том, он же не будет твоим все равно. И сейчас он у Светки. Ты и ее приговоришь? И каждую

последующую? Остановись...

— Их он не любит. Он любит тебя, — морщится Тамара. — Зря ты тянешь время, все равно...

Дверь распахивается с каким-то одурительным грохотом. Оглушительным. Я чувствую, как в мое

тело начинает поступать лекарство. Тамара жмет на поршень. Медленно-медленно. Больно.

— Отойди от нее, — грохочет пространство голосом Игоря. Я ему не успела сказать... Он не

узнает, что я так и не разлюбила его. Что все семь лет я ждала. И больше не знала ни одного

мужчины. — Я же разорву тебя, ты понимаешь?

— Игорь, у нее шприц. Я не успею... Я... — я задыхаюсь. В голове мутится. — Я тебя люблю,

слышишь. Я тебя... Ванька. Ты не бросай... Она снова меня обманула. Игорь...

— Ты все равно уже опоздал, Даров, — смеется Тамара. — Будешь теперь жить оставшуюся жизнь

с чувством вины. И сын тебя не простит твой. Потому что узнает, что ты лишил его матери. Ты,

Даров. Ты виноват.

— Что ты ей ввела? — орет Игорь. Мне кажется, что я плыву на кораблике по волнам. Ванька в

безопасности. Это главное. Игорь будет ему отличным отцом. — Сука, тебя выверну наизнанку,

мразь.

Я не вижу ни Тому, ни Игоря. Только голоса. Игорь отдает приказы. Врача зовет. Смеется

Тамара.

Тихие шажки мне, наверное, уже мерещатся. Или...

— Мама, мамочка. Ты спишь? Дядя Игорь сказал, что ты не рассердишься, если я тебя разбужу.

Ты проснись, пожалуйста. Он тебя спасет. Он супергерой.

— Костя, какого черта ты мальчика сюда приволок?

— Его удержи попробуй. Парни не смогли.

— Твои парни лошары. Возьми эту тварь. Что встали? Быстро... — голос Игоря гремит.

А я чувствую ручонки сына на своем лице и как его слезы капают мне на кожу. И они не дают

мне уйти, задерживают.

— Дядя Игорь? — хохот Тамары кажется мне ненастоящим. — Герой? Ой, Ванька. Не смеши меня.

Он же сам тебе сказал, что твой папа просто козел. Что? Игорек, скажи ребенку, что ты козел.

Ты же его папуля. Ну... Ванечка, твой папа вас бросил. И это он сделал меня злой ведьмой.

Герои так не поступают. Он вас бросил. Бросил.

— Все ты врешь. Врешь. Дядя Игорь, она врет же. Скажи, что да? Ты же не мой папа? Или...

Я закрываю глаза. Бедный мой мальчик. Я так его люблю. Их люблю.

ГЛАВА 50

ГЛАВА 50

ИгорьДаров

— Ваня, послушай, просто иди в коридор. Просто выйди, — шепчу я, не глядя на побледневшего

сына, на Дашку, сейчас похожую на спящую царевну, на охранников, — Костя, мать твою. Выведи

его. Ну же...

Мой взгляд прикован к Тамаре. Она безумна, тут даже психиатра не нужно, чтобы это понять. Я

делаю шаг вперед. Одно желание — схватить ее и вытрясти из нее вместе с душой название

препарата, который она ввела моей Понке.

— Тома, пожалуйста, скажи мне...

— Поцелуешь — скажу, — скалится проклятая баба. Отступает назад. Шаг, второй, третий. —

Нет? Дурак ты, Даров. А я бы ради тебя жизнью пожертвовала. Всем бы... Слушай, ты так легко

повелся тогда на мой маскарад. Ты ведь, значит, по-настоящему не любил эту дуру толстую. А

теперь у тебя сын есть. Зачем она тебе?

— Тамара, чего ты добиваешься? Кроме психушки тебя больше ничего не ждет. И поверь, я

сделаю все, чтобы остаток жизни ты провела в состоянии овоща, если с Дашкой...

— Ты правда считаешь, что я боюсь? Глупый ты, Игорь, хоть и строишь из себя крутого. Ты кем

бы был, если бы остался в этом задрипанном городе? Кем? Юристом заштатным на окладе? Отец

семейства? Не смеши. Ты бы устал от этой жизни через год. Памперсы, быт, толстая баба.

Даров, ты бы взвыл. Считай, я тебя спасла. А вот ты меня не смог. И знаешь что? Я не жалею о

том, что сделала. Сейчас-то ты мой. Пусть ненадолго. Но ты меня ненавидишь, а это чувство

поярче любви. Поцелуй меня, Даров.

— Да пошла ты в ад, — рычу я.

— Ну хорошо, — она сейчас обычная уставшая дура, запутавшаяся и измученная. Сидит на

подоконнике, мотает ногой, словно не она натворила столько дурного. Я боюсь оглянуться.

Посмотреть на Дашку. Я до одури боюсь. Хреновый я Бэтмен. — Ладно, Даров. Не хочешь

целоваться — и не надо. Я брезгую после Дашки. Да расслабься, все нормально будет. Я просто

убедиться хотела. Ну, пока... Кстати, это ты меня толкнул. Не будете вы вместе. Убийцы не

заслуживают счастья.

Она откидывается назад. И я осознаю — окно открыто. Бросаюсь вперед, но не успеваю. Не

успеваю, не хватает доли секунды.

Дарья

Я просыпаюсь. Сон мне снился ужасный. Солнце заливает светом белую палату, скачет по

потолку яркими зайцами.

— Игорь? — улыбаюсь. Он сидит на стуле, скрючившись. И сейчас он совсем не похож на

самоуверенного хозяина жизни. Он тот парень из нашего прошлого, с которым мне было так

хорошо.

— Понка. Я заждался, — он прижимает мою руку к губам. Господи, хорошо-то как. Хорошо...

Или? Господи, на меня наваливается ужас, плитой бетонной, раскаленной и неподъемной. Это не

сон был. Не сон. — Ванька с Костей. Я сейчас позвоню. Он привезет нашего сына. Все

закончилось, Дашка. Ты слышишь?

— Тома? — выдыхаю я.

— Черт с ней, — морщится Даров. — Ну не смотри на меня так. Я ее пальцем не тронул.

— Игорь.

— В тяжелом состоянии. Вряд ли сможет ходить и вообще двигаться. Вегетативное состояние.

Овощ. Даш, она сама сделала себя такой.

— Она просто хотела быть счастливой, Даров, — отворачиваюсь. Глаза щиплет от слез.

— Нельзя быть счастливой, делая других несчастными.

— Почему я жива?

— В шприце было сильное снотворное. Она не собиралась... Ей нужен был я. Не ты.

— И что же дальше? — я замираю. Смотрю на Игоря. Он молча склоняется ко мне. Обжигает губы

поцелуем. Сначала легким, потом страстным. И я понимаю, что оживаю. Было прошлое, теперь

будет будущее. И я люблю, как и раньше. Как в сказках бывает, после битвы со злом всё

озаряется светом.

— Мама, — голосок Ваньки кажется мне волшебным. Игорь отстраняется. Нехотя, словно боится

снова разрушить нашу с ним связь. — Ух ты... Вы целуетесь что ли? Мам, а дядя Игорь мне

рассказал всё. Он тебя очень любит. Он...

Ванька не называет Дарова отцом. Не может. Запинается. Он научится. Всему своё время.

— И меня любит, ага. Он просто не знал. Его ведьма заколдовала. И он долго-долго был

чудовищем. А теперь...

— Мы будем вместе? — спрашиваю я у улыбающегося Игоря.

— Иначе и быть не может, — отвечает Даров, Бэтмен. Настоящий супергерой. Мой любимый герой.

— Знаешь почему?

— Потому что ты обещал мне? — скачет рядом с отцом мой сын.

— Нет, Ванька, не поэтому.

— А почему?

— Потому что вы — моя жизнь. Потому что я так много пропустил. Потому что я люблю вас.

Даров подхватывает сына, подбрасывает его в воздух, и у меня замирает сердце.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Годспустя

— Вон он. Смотри. Давай, Ванька. Ну... — наш сын несётся словно торпеда по катку. Синий

шлем, клюшка в руке. Даров гордый аж раздувается. Мы сидим в первом ряду, на первом важном в

жизни нашего сына матче. — Из него выйдет шикарный нападающий. Надо только немного ещё

потренироваться. Черт...

Ванюшку сбивает с ног соперник. Он отлетает, врезается в борт. Я зажимаю ладонь рот, чтобы

не закричать. Я же мать хоккеиста. Мне нужно быть сильной.

— Зря мы ему позволили играть в этот гребаный хоккей, — бурчит Игорь. Он сумасшедший отец.

Я даже не ожидала, что он может таким быть. — У меня один ребенок. А этот спорт

травмоопасный. Я сегодня же...

— Мы оба знаем, что ты не отнимешь у сына мечту, — улыбаюсь я, глядя, как наш мальчик

упрямо поднимается и снова бросается в бой. — Игорь, по поводу одного ребенка...

Я достаю из сумки пластиковый футляр, на котором ярко горят две полоски. С утра с собой

таскаю, всё никак не могла выбрать подходящий момент. Мне страшно, если честно. Боюсь

реакции моего мужа. А вдруг...

Ванька взмахивает клюшкой. Шайба взлетает в воздух.

— Ох... — выдыхает Даров, принимая у меня из рук тест на беременность. В его глазах

удивление, потому что как раз в этот момент шайба врезается ему в лоб.

— Упс, — слышу я голосок Ванюшки.

Господи. Я смотрю на мужа. Шишка у него на лбу какая-то циклопическая.

— Игорь, милый, посмотри на меня. Ну пожалуйста, — шепчу я, теребя самого любимого мужчину

на свете.

— Сногсшибательно, — Даров открывает глаза. — Я хочу дочь, Дарова. Она-то, поди, не станет

отца вырубать шайбой. Девочки же там в кастрюльки играют, в свадьбы. О, черт. Она же

вырастет и выйдет замуж. А любой чертов придурок будет слишком плох для моей девочки.

Придется покупать ружьё. Чтобы отгонять...

— Игорь, это будет так нескоро, — улыбаюсь я. — И потом, вдруг мальчик будет?

— Значит, будем до девочки стараться. И вообще... Даш, я щас сдохну.

— Что, так больно? Слушай...

— Нет. От счастья. И от осознания того, что я столько времени потерял. Мы бы уже с тобой...

— Больной, молчите, — хмыкаю я. Закрываю рот мужа своими губами. Да, мы столько упустили.

Но главное... Главное не в прошлом, а сейчас.

Ванечка

Мой папа — герой. Самый настоящий. Круче Бэтмена. И даже круче Человека-паука.

Он сделал счастливой маму. И Вовка теперь злится, потому что мой папа крутой. И дом у нас

теперь громадный. А у мамы теперь свой отель. Но она скоро не сможет там работать, потому

что...

Я буду старшим братом. Папа говорит, что у меня сестрёнка будет. Это очень круто, правда? А

ещё мне сегодня восемь лет.

Я пошёл в школу. И в хоккей играю. И папа со мной ходит на тренировки. Он классный

хоккеист. И вообще он классный.

— Ванька, иди скорее. Торт привезли. Пора загадывать желание, — кричит мама. Она смеётся и

сама стала очень смешная. У неё в животе ребёнок. И она ест странные вещи. А папа по ночам

сам ездит в магазины. Потому что никто кроме него не может выбрать для мамы самый вкусный

шпинат. Даже дядя Костя. Он женился, кстати. Угадайте на ком? На тёте Кате. Ну той, которая

меня спасла от ведьмы. Он ей привёз подарок от папы с мамой и влюбился по уши. Так папа

сказал.

А вообще у нас всё хорошо. И в подарок мне обещали...

— Гав, — кто-то лает за дверью. Неужели...?

Так что все мои мечты сбылись. И мамины. И папины.

Мы семья. И ещё, по секрету, я там сюрприз им устроил. В торт засунул фейерверк. Надеюсь,

понравится.