Посвящается моим друзьям по районному студенческому строительному отряду

Сейчас мы возьмем человека, знакомого нам до мелочей, и поместим его в необычные условия. Мы возьмем Петра Николаевича Верлухина, ассистента кафедры «физика твердого тела», русского, беспартийного, тридцати пяти лет, женатого, с двумя детьми, роста среднего — без особых примет человека. Должность ассистента он получил недавно. До этого Петр Николаевич был младшим научным сотрудником.

Куда мы поместим его — об этом и будет речь.

Как и каждому ассистенту, Верлухину полагался летом отпуск на два месяца — в июле и августе, И Петр Николаевич раздумывал, как бы получше им распорядиться.

Его душа просила чего-то нового. Хотелось уже тряхнуть стариной и броситься на поиски приключений куда-нибудь в Приполярный Урал с трехпудовым рюкзаком за плечами, но смущал именно вес рюкзака.

Хотелось смены жизненных впечатлений. Равномерное и однообразное существование Верлухина на кафедре привело к тому, что он перестал ощущать ход жизни. Даже смена времен года стала совершаться не по спирали, а по кругу, и окружающие Петра Николаевича лица словно застыли в некоем неопределенном возрасте — между тридцатью и пятьюдесятью, изученные до мельчайшей родинки, до каждого жеста и возгласа.

Он уже доехал до ассистента. Дальше ехать было практически некуда. Его поезд — поезд с его диссертацией — ушел лет восемь назад по его собственной вине. На нем можно было бы доехать до должности доцента. Теперь же дальнейшая жизнь выглядела ровной дорогой местного значения, без малейшего подъема. Семинары, экзамены, лекции, зачеты... Верлухин плыл по течению, находя в этом известное удовлетворение. Вот только равнодушие, наметившееся в последние годы, несколько смущало его, напоминая о том, что он начинает стариться.

И тут возник Сережа Чурсин.

Он появился в лаборатории в качестве студента. Шеф Петра Николаевича профессор Барсов взял Чурсина на дипломную работу, и Сережа стал регулярно приходить, возиться со своей установкой, вежливо улыбаться — одним словом, врастать. Это врастание обычно быстро заканчивалось стремительным выпуском и появлением нового дипломника на месте старого. С Сережей произошло иначе.

Задолго до защиты шеф стал поговаривать о том, что Чурсина надо оставить в лаборатории. Верлухин стал присматриваться к Сереже внимательнее. Чурсин не блистал, как говорится, но любую предложенную работу делал быстро и правильно. За помощью он ни к кому не обращался, Верлухина звал по имени-отчеству, был предупредителен и этой предупредительностью вызывал даже некоторое подозрение..

Когда шеф сказал, что твердо решил оставить Сережу при кафедре, Петр Николаевич, по праву старого ученика и любимца, спросил:

— А что, Сережа в самом деле такой ценный кадр?

— Ценный, — сказал шеф и посмотрел на Верлухина с какой-то, как тому показалось, грустью. — Кроме того, так нужно факультету.

Тогда Верлухин пропустил последние слова, потому что не совсем понял их, — куда более его заинтересовал печальный взгляд шефа. Расшифровывая его на досуге, Верлухин пришел к выводу, что Сережа призван заместить вакансию не только инженера, но и любимого ученика. В самом деле — двадцать три года, честолюбивые стремления, поезд еще не ушел, и шеф мог связывать с Сережей некоторые новые надежды. Кратковременная ревность кольнула Верлухина, но потом он решил, что все вполне логично и пора омолаживать лабораторию.

В конце марта, защитив дипломную работу и отгуляв отпуск, Сережа снова появился в лаборатории, но уже в должности инженера.

Шеф стал вводить его в новую задачу, рассчитанную года на три, обещая при этом диссертацию. В свое время через такие же разговоры прошел Петр Николаевич — и работа была новая, и три года были, а потом еще три года и еще энное количество лет. Не было только диссертации, но это совсем не вина шефа.

Повышенное внимание к Сереже было понятно, но совершенно не поддавались объяснению отлучки Чурсина с ведома и согласия шефа. Сережа часто являлся на работу к обеду, иногда отсутствовал весь день, и шеф будто не замечал этого, хотя обычно весьма ревностно следил за трудовой дисциплиной.

Вдобавок ко всему Сережу стали посещать необычайно деловые молодые люди с портфелями и папками. Они о чем-то перешептывались с ним либо просто выкладывали перед Сережей какие-то бумажки и молчаливо ожидали прочтения. Чурсин читал, коротко говорил:  «Все путем!» — и прятал бумажки в свой портфель. Портфель этот разрастался на глазах, Сережа таскал его с видимым усилием, а молодые люди все появлялись и снабжали его новыми бумажками.

Наконец Верлухин не выдержал и спросил:

— Сережа, что это у вас за деятельность?

— Стройотрядовские дела, — коротко объяснил Чурсин,

— Так стройотряд — это же летом?

— Летом рабочий период, а сейчас подготовительный.

— Ну, и каковы же ваши функции?

— Я главный инженер районного отряда, — сказал Сережа.

— Ого! — сказал Петр Николаевич. — Главный инженер! Это звучит.

И действительно, для Верлухина, который до тридцати четырех лет был младшим научным сотрудником — звание скромнейшее, с юношеским оттенком в слове «младший», это звучало. Главный инженер чего бы то ни было — это главный инженер! Петр Николаевич почувствовал прилив уважения к Сереже и уже с этих позиций приступил к выяснению деталей.

Стройотряды прошли мимо Верлухина, когда он был студентом. Вернее, он прошел мимо них, потому что в его времена они были не так распространены. Потом уже, став преподавателем, Верлухин замечал, что в сентябре в группах, где он вел занятия, появлялись юноши и девушки в зеленых застиранных куртках с эмблемами, затем к зиме куртки исчезали — это было как эпидемия; слышал он обрывки воспоминаний, видел трогательное братское единение стройотрядовцев, которое к зиме также несколько рассасывалось, но по сути ничего толком об организации и работе стройотрядов Верлухин не знал.

Чурсин же, наоборот, варился в этом соку с первого курса, имел послужной список в пять стройотрядов, где был последовательно бойцом, бригадиром, мастером и командиром линейного отряда, ездил в Коми, на Алтай и достиг районного штаба, куда, по словам Сережи, его запихали против воли, потому что он хотел снова ехать в Коми линейным командиром.

— Кто это запихал? — спросил Верлухин.

— Партбюро факультета,— сказал Сережа.

— А вы что — член партии?

— Да, — кивнул Чурсин.

— Ого! — снова сказал Петр Николаевич.

Главный инженер и член партии! Прилив уважения еще усилился, но к нему сейчас же примешалось и недоверие. Петр Николаевич подозрительно смотрел на «молодых да ранних», однако любопытство его разгоралось, столкнувшись с иными, чем у него, начальными условиями судьбы.

Двенадцать лет, разделявшие его с Чурсиным, словно сжались под давлением слов «главный инженер и член партии». «Может быть, я чего-то не понимаю? — подумал Верлухин, глядя на Чурсина. — Он торопится или я не спешу? Или мы идем в разные стороны?» Вслух он сказал:

— Интересно было бы на вас посмотреть...

— Поезжайте с нами и посмотрите, — просто предложил Сережа.

— Легко сказать — поезжайте!

— Не хотите — не поезжайте, — согласился Сережа. — У нас ведь главное, чтобы клиент был доволен.

Эту фразу насчет клиента Петр Николаевич слышал потом тысячу раз, но тогда услыхал впервые. Он озадаченно посмотрел на Чурсина и понял, что тому, в общем, все равно и предложил он это из вежливости. Чурсин вычерчивал в тетрадке сводную таблицу по месячнику ударного труда.

— А что бы я там мог делать? — спросил Верлухин, отчасти просто так, чтобы поддержать разговор. Сережа оторвался от таблицы и внимательно посмотрел на Верлухина. Затем он встал, извинился, сказал, что придет через минуту, и исчез. Вопрос остался висеть в воздухе.

Сережа вернулся скоро с молодым человеком крепкого телосложения, в очках, с усами пшеничного цвета.

— Петр Николаевич,— представил Сережа Верлухина.

— Оладьев, комиссар районного отряда, — сказал молодой человек с усами, протягивая Петру Николаевичу руку. — Значит, вас интересует, что вы будете делать в районном штабе? Так я понял?

Петр Николаевич что-то промычал — не очень утвердительно. Стремительность молодежи обгоняла его мысли, как самолет — свой звук. Петр Николаевич еще только мысленно совмещал себя с районным штабом, удивляясь нелепости совмещения, а Оладьев уже летел дальше.

— Нам нужен человек, ответственный за печать в районном отряде. Выступления в местной прессе, заметки в центральную печать, стенгазеты, оформление штаба... Сережа говорил, что вы занимались журналистикой? Петр Николаевич опять замычал, но теперь уже с досадой. Он вспомнил свой печальный опыт работы нештатным автором на телевидении. А он-то думал, что об этом все уже забыли!

— Вы будете... начальником службы информации! — сказал Оладьев. Он улыбнулся и подмигнул Сереже: — Блеск! В ОШа обалдеют...

— Что такое ОШа? —только и спросил Верлухин.

— Объединенный штаб, — сказал Оладьев.

— Вы все это еще узнаете, — пообещал Сережа.

«Взяли голыми руками...» — растерянно подумал Петр Николаевич, и вдруг ему жутко захотелось ехать с этими людьми в неизвестный районный штаб, и писать какие-то заметки в центральную и местную печать, и есть с ними из одного котелка, и спать, прикрываясь одной шинелью.

— И форму дадут? — спросил он с тихим азартом.

— Нет вопроса, — сказал Оладьев. — Значит, едете? С командиром я согласую... Ну, ладно. Я на семинар полетел.

И он ушел широким шагом, твердо ступая на каблук. Сережа, как ни в чем не бывало, снова уселся за таблицу. Петр Николаевич смотрел вслед Оладьеву. Где-то в коридоре еще был слышен звук его шагов.

— Сколько ему лет? — спросил он.

— На пятом курсе, — сказал Сережа. — Володя — секретарь комсомольского бюро факультета.

— Странно все получилось... Странно... — бормотал Верлухин, возвращаясь домой с работы. Он шел пешком и глуповато улыбался своим мыслям. Вроде никто его не заставлял, можно хоть завтра сказать: «Ребята, не берите в голову. Я пошутил...» Или они пошутили? Кто, черт побери, пошутил?.. Член районного штаба. Форма, галуны, эполеты... Звон шпор. Дурак ты, Петр Николаевич! В студенты потянуло. Неужели так уж захотелось в стройотряд? А почему бы и нет?

Уже в который раз он изумлялся тому, что все происходящее с ним и непосредственно его касающееся совершается почти помимо его воли.

Проснулся интерес. Это хорошо, что проснулся интерес.

— Взяли голыми руками,— уже вслух сказал он, с удовольствием нажимая кнопку дверного звонка своей двухкомнатной кооперативной квартиры.

Во избежание путаницы сразу же напомним, что диспозиция — это общая обстановка перед боем, а дислокация — территориальное расположение боевых частей. А бои нам предстоят серьезные.

Если бы у нас был волшебный глобус Воланда, то, вглядевшись в него внимательно, мы могли бы обнаружить в левом верхнем углу России скопление рек и озер, перемежаемых лесами и полями с россыпями гранитных валунов всех размеров, с вьющимися и петляющими дорогами, с ягодами, грибами, рыбой и зверем. Там не ступить и шагу, чтобы не натолкнуться на райский уголок природы. Там городскому жителю радостно дышать целебным воздухом сосны. Там на бесчисленных островах расцветают пестрые польские палатки, а байдарки, шлюпки и катера туристов снуют туда-сюда, напоминая мелкие чаинки.

Это место называется Карелией.

У Ладожского озера прилепился районный центр Карельск, небольшой и чистый городок, находящийся в трех часах езды от Ленинграда.

Вся местная вода, которая течет, рябит, переливается, плещет о борт корабля, искрится и накатывает на берега, называется Вуокса. По пути из Ленинграда в Карельск можно встретить несколько десятков озер — и все они будут называться Вуокса. Это очень легко объяснить. Во-первых, подобная словесная экономия совершенно в характере коренных обитателей этих мест — карелов, а во-вторых, никакого запаса наименований не хватило бы первооткрывателям, чтобы назвать каждый водоем Карелии. Поэтому и решено было, видимо, ограничиться одним словом ввиду его удобства и простоты. Где именно и когда решался этот вопрос, мы не знаем,но зато нам известно, кто утверждал название районного отряда. Его утверждал областной комитет комсомола.

Районный отряд решено было назвать тем же универсальным словом «Вуокса». На его желтой эмблеме можно увидеть подъемный кран и край солнца, встающего из-за леса.

Районный отряд «Вуокса» состоял из десяти линейных отрядов. Восемь из них принадлежали институту, где работал Верлухин, а два отряда дали техникумы — финансово-экономический и пищевой.

Выезд районного отряда намечался на двадцать восьмое июня. Выезд Верлухина в Карельск планировался на три дня позднее, поскольку с первого июля у него начинался первый ассистентский отпуск. Верлухин отнесся к новой работе ответственно, завел голубую тетрадь с эмблемой «Аэрофлота», где делал регулярные записи и куда вкладывал интересующие его документы, чтобы служба информации районного отряда всегда находилась на высоте.

Петр Николаевич почувствовал свою нужность.

Часть его записей и документов будет нами представлена.

17 июня

Штаб РССО «Вуокса»  ПРИКАЗ № 3  «О выезде квартирьеров на места дислокации»

В целях подготовления мест дислокации к приему отрядов и объектов к рабочему периоду приказываю:

1. Командирам ЛССО направить на места дислокации квартирьеров из числа наиболее опытных бойцов, закончивших полностью медподготовку, сдавших экзамен по ТБ и прошедших инструктаж.

2. Назначить в каждой группе квартирьеров ЛССО руководителей, утвердив их на штабе РССО, и возложить на них персональную ответственность за действия групп с момента выезда. Устав РССО считать вошедшим в силу за сутки до выезда.

3. По прибытии квартирьеров на место дислокации немедленно оформить их приказом на работу в принимающую организацию. До выхода в свет приказа и проведения инструктажа по ТБ выход квартирьеров на объекты категорически запретить.

4. Запретить квартирьерам купание в реках, озерах и других открытых водоемах.

5. Работу по организации лагерей проводить в соответствии с положением «Санитарно-гигиенические требования, предъявляемые к лагерю ССО» от 26/1 1973 г. Обратить особое внимание на электробезопасность жилых помещений, меры противопожарной безопасности, грозозащиту лагерей.

6. Ответственность за выполнение данного приказа возложить на штабы ЛССО.

Командир РССО «Вуокса» А. Тюшев

18 июня. Читаю популярную брошюрку о стройотрядах. Ее дал Чурсин. Брошюрка написана в форме вопросов и ответов. В ней, так сказать, изложена теория.

Начинается она с элементарного. «Какой коллектив может называться строительным отрядом?» И тут же написано, какой. Дальше вопросы становятся заковыристее. «Как организовать шефство над сельской школой?» И тоже дается ответ, хотя я все-таки не совсем понял, как организовать такое шефство в период школьных каникул. «Как часто проводить заседания штаба и какие вопросы рассматривать на них?» И даже: «Каков порядок выплаты суточных бойцам отряда во время нахождения в пути и в первые три дня по прибытии на место работы?»

Читаю брошюру с возрастающей тревогой. Уже начинается заворот мозгов. Раньше мне казалось — чего такого? Приехали, поселились, стали работать. Круглое катать, плоское таскать. На досуге играть в мяч, гулять с девушками и купаться. Вот и весь стройотряд, сено-солома!

Как бы не так!

Читаю о бригадном подряде и финансовом дневнике, о талонах по технике безопасности и справках санэпидстанции, о нормах калорийности и работах агитбригад. Узнал о коэффициенте трудового участия, сокращенно — КТУ. Этот КТУ поразил мое воображение.

Как было раньше? Отряд получал деньги и делил их поровну, в соответствии с принципом коммуны. Считалось, что все работают одинаково. Но потом стали замечать, что не все работают одинаково. Некоторые товарищи работают хорошо, а некоторые плохо. И давать им равные суммы денег несправедливо. Тогда и придумали КТУ. То есть, каждый день бригадир выставляет членам бригады их коэффициенты трудового участия за день. Они колеблются от 0,7 до 1,8. В конце периода выводится средний КТУ, утверждается на общем собрании, в зависимости от него платят деньги.

Мне кажется, что если такой КТУ ввести повсеместно, то многие товарищи крепко задумались бы о жизни.

19 июня. Жена надо мною непрерывно смеется. Говорит детям: «Наш папочка пошел в комсомольские вожди на старости лет». Я героически отшучиваюсь. А что делать?!

Сегодня заявилась в гости бывшая однокурсница жены. Приехала из Москвы за отзывом на автореферат. Болтливая до предела. А самое главное — все на свете знает. Я таких баб не перевариваю.

Конечно же, крупный специалист по стройотрядам. Была один раз.

— Петя, ты сошел с ума! Там же все хапуги и ворюги! Едут заколачивать деньги, ничем не брезгуют... Я тебя не понимаю...

— Почему — все? — спрашиваю я как можно более спокойно. — Откуда у тебя такие сведения?

— Что я — не видела? Мы когда были в Казахстане...

— Я еду не в Казахстан. Я еду в районный штаб, в Карелию.

— Районный штаб? — Она заливается счастливым почему-то смехом. — Проходимцы! Видела я этот районный штаб! Хапуги и ворюги!

— Это уже было,— говорю я.

— У нас оформили один отряд в два места. В одном месте, представляешь, получали бойцы, а на другом объекте, фиктивном, деньги шли районному штабу и там еще кому-то, местным... Тысячи, представляешь?

— Не представляю, — говорю я. — Никогда не видел.

— Смотри не угоди под суд со своим районным штабом!

Очень захотелось хлопнуть ее по башке финансовой инструкцией ССО, которую дал мне  Сережа. Как можно жить на свете, подозревая всех  в подлости? Мне сразу стало ее жаль.

20 июня

СПИСОК ЛИНЕЙНЫХ ОТРЯДОВ РССО «ВУОКСА»

21 июня. Купил карту Карельского района для туристов. На карте отметил места дислокации отрядов. Выучил список наизусть. Стараюсь представить командиров и комиссаров, пользуясь только фамилиями.

Пантила — это, конечно, разбойник. Игорь Иренин... Вероятно, из интеллигентной семьи, воспитан, тонок и изящен. Сергей Сван — красавец с усами. По чему мне так кажется — не знаю. Сегодня расспрашивал Сережу.

— А почему у «Радуги» комиссар Махальцев?

— А почему бы и нет?

— Ну как же! Командир — Махальцева, а комиссар — Махальцев. Он что ей — однофамилец? Брат? Муж? И почему все по именам, а он — Пэ Эм?

— Все гораздо серьезнее,— тонко улыбаясь, сказал Сережа. — Он ей дедушка. Прохор Матвеевич Махальцев. Старый большевик, член Совета ветеранов института. Очень активный старик... Мы его пытались охладить. Оладьев вообще обалдел, когда узнал, что Прохор Матвеевич к нам просится. У нас трудности, то да се!.. А старик как насел! «Вы Магнитогорск строили? » — спрашивает. Тут Оладьев и дрогнул.

— Интересный эксперимент, — осторожно сказал я.

— Блеск! Мы с этим Прохором еще намучаемся, я чувствую.

— А почему у «дюймовочек» комиссар Ким Ким?

— Первое «Ким» — это имя, а второе — фамилия. Он кореец по национальности. Очень хороший парень... У них там, в финансовом, какие-то странные дюймы. Все дюймовочки на голову выше меня. Единственные мужики в отряде — командир с комиссаром. Остальные — девчонки. Комиссар им всем по пояс.

Значит, придется снова столкнуться с акселерацией.

Как я узнал, командиром «Вуоксы» будет Артем Тюшев, аспирант с электротехнического. У него семь стройотрядов, «Вуоксой» будет командовать во второй раз. Среди неизвестных мне пока членов штаба главный врач Ольга Жукова, сестра секретаря нашего институтского комитета ВЛКСМ, и начальник штаба Андрей Заратустра, секретарь бюро ВЛКСМ экономического факультета. Очень хочется посмотреть на человека с такой фамилией. Кроме них, в районном штабе будут работать секретарша, повариха и два шофера.

Я на восемь лет старше самого старшего из членов штаба — командира Артема Тюшева.

23 июня. Сегодня мы с Чурсиным ездили в Карельск. Сережа сказал, что меня надо представить местному комсомольскому начальству, а заодно показать местонахождение штаба.

Районный штаб оказался городским Домом пионеров. Это двухэтажное белое здание, перед которым раскинулся огромный пустырь. Здание финской постройки, с деревянными лакированными потолками, но без водопровода. Колодец находится в саду рядом с пустырем.

В первом этаже — рабочие помещения штаба. В холле стоит стол для тенниса. Рядом еще несколько столов с наваленными на них плакатами и канцелярскими принадлежностями. Из холла двери ведут в три комнаты — кабинет командира, зал заседаний и рабочую комнату штаба. В рабочей комнате стоят письменные столы для начальников всех служб и пишущая машинка для секретарши. Середину занимает огромный стол с зеленым суконным верхом, точно бильярд.

Наверху — жилые помещения. В актовом зале устроена спальня-столовая, перегороженная пополам шкафами, между которыми натянуты голубые занавески. За занавесками стоят десять заправленных коек. Это жилище мужчин. У окна свалена груда физических приборов: осциллографов, вольтметров, потенциометров. Это оборудование для школьных лабораторий, которое «Вуокса» должна передать местным школам. Спальня девушек находится в соседней комнате.

Осмотрев штаб, мы двинулись в горком комсомола.

Первый секретарь — Саша Стародубцев — оказался приятным на вид молодым человеком. Одет по моде. Двигается легко и изящно.

Он вышел из-за стола и пожал нам руки. На меня взглянул с любопытством. Потом он усадил нас и вернулся к прерванному совещанию, которое происходило в кабинете.

Я сидел и слушал. Главными словами совещания были: «поставить вопрос» и «решить вопрос». Какая-то девушка за столом правильно поставила вопрос, но не смогла его решить. Стародубцев сделал ей внушение.

— Смотри, как я сам решу этот вопрос, — сказал он.

И он действительно набрал номер телефона и в два счета решил этот вопрос. Вопрос был о месте в гостинице для приезжей художницы. Она намеревалась писать портреты передовиков района.

Потом они быстро поставили и решили еще ряд вопросов: о военно-патриотическом слете, о каких-то доскам, о заготовке кормов и о декретном отпуске комсомольского секретаря совхоза «Пролетарский труд». Собственно, решали, кем ее заменить.

Стародубцев отпустил всех и остался с нами решать мой вопрос. Мне, как и остальным членам штаба, был выдан документ — удостоверение инструктора Карельского горкома, красная книжечка с золотым тиснением «ГК ВЛКСМ».

Я чувствую, как во мне растет самоуважение. Я — инструктор горкома.

26 июня

Штаб РССО «Вуокса»  ПРИКАЗ № 4 «О выезде РССО «Вуокса» на места дислокации»

Выезд РССО «Вуокса» на места дислокации назначен на 28 июня электропоездом Ленинград—Карельск, отбывающим с Финляндского вокзала в 13.17. Доставка на вокзал бойцов отряда и личных вещей будет производиться автобусами от Главного здания института сразу после окончания торжественного митинга.

Для своевременной и организованной отправки РССО на места дислокации приказываю:

1. Установить следующую схему эшелона (нумерация вагонов от головы состава):

Вагон № 2: ЛССО «Эпоха», «Славяне»;

Вагон № 3: ЛССО «Пламя», «Спай», «Гармония»;

Вагон № 4: ЛССО «Небосклон», «Кентавр», «Радуга».

2. Начальниками вагонов и их заместителями на весь путь следования эшелона назначить следующих лиц:

Вагон № 2: нач. Богатырь, зам. Чехии;

Вагон № 3: нач. Турчин, зам. Мигулин;

Вагон № 4: нач. Пантила, зам. Иренин.

3. Назначить начальником эшелона тов. Оладьева В., зам. нач. тов. Заратустру А., дежурной по эшелону тов. Жукову О.

4. Начальникам вагонов назначить дежурный наряд по вагонам в составе дежурного по вагону и четырех дежурных у дверей.

5. В пути следования категорически запретить:

а) курение в тамбурах;

б) хождение по вагонам;

в) выход из вагонов на станциях.

6. Командирам ЛССО провести с бойцами дополнительный инструктаж с целью ознакомления их:

а) с инструкцией по железнодорожным и автомобильным перевозкам;

б) с настоящим приказом.

7. Ответственность за исполнение настоящего приказа возложить персонально на командиров ЛССО.

Командир РССО «Вуокса» А. Тюшев

28 июня. Сегодня уезжала «Вуокса». Восемь институтских отрядов. «Дюймовочки» и «муромцы» приедут в Карельский район на день позже.

С утра я пошел к Главному зданию. Торжественный митинг был назначен на десять часов у памятника студентам, погибшим в годы войны. На аллее перед памятником выстроились линейные отряды, каждый со своим флагом.

Меня поразила детскость лиц основной массы отряда. Почти все бойцы — после первого курса, лишь небольшая часть — после второго. Это значит, что им по восемнадцать-девятнадцать лет.

Флаг отряда «Радуга» держал старик с редкой бородкой и обветренным морщинистым лицом. На его стройотрядовской куртке висела медаль. Старик был в буденовке. Рядом с ним стояла маленькая рыжая девчонка с торчащими в стороны хвостиками волос. Я понял, что это дед и внучка Махальцевы.

Прозвучала команда: «К торжественному маршу— смирно!», а потом весь отряд во главе с Оладьевым промаршировал мимо памятника. Оладьев нес знамя.

Когда отряд прошествовал к автобусам, я подошел к группе людей, где был Оладьев. Я чувствовал себя неуверенно. Мой наставник Сережа Чурсин уже два дня как в Карельске. Он готовится к встрече отряда. Из остальных мне знаком пока только Оладьев. Я подошел к нему и поздоровался.

— Петр Николаевич! — воскликнул Оладьев. — Ну, как мы прошли?

— Здорово, — сказал я.

— Я вас сейчас с командиром познакомлю. Артем, подойди-ка сюда! — крикнул он кому-то.

От соседней группы отделился массивный человек с большой круглой головой, с толстыми щеками, в белой полотняной кепочке. На лацкане его куртки было штук десять стройотрядовских значков разных лет. В его круглых глазах я прочитал озабоченность.

— Артем Тюшев, — сказал он, подавая мне руку несколько с размаху, этаким свойским движением. — Ну, началось! Два месяца, а стареешь на несколько лет! Уже плешь на этом деле заработал, — засмеялся он, стаскивая с головы кепочку и обнаруживая под нею красивую лысину правильной формы.

— Артем, я сегодня с вами не еду, — сказал я. — Прибуду через три дня, у меня отпуск еще не начался.

— Можете не торопиться. Вы же у нас лицо неофициальное, общественное. С вас ОШа не спросит... Володенька, давай проверим автобусы, пора уже... — обратился он к комиссару.

Колонна автобусов медленно отплыла от Главного здания, оставив толпу провожающих. Мамы плакали. Из автобусов раздались первые песни.

Итак, мы с вами, подобно Петру Николаевичу, стоим на пороге рабочего периода, но прежде чем шагнуть в неизвестное, попытаемся окинуть общим взглядом эту своеобразную область общественной жизни, которая называется студенческим строительным движением.

Мы не будем излагать сухую историю. Скажем только, что первые стройотряды возникли в конце пятидесятых годов; они были разрозненны, слабы и немногочисленны, но именно из того времени дошли до наших дней легенды о славной и свободной их деятельности, полной энтузиазма и романтики. Холодные бараки и палатки, костры, веселая жизнь впроголодь, фантастические объекты, командиры с мешками денег, которые они небрежно закидывали на третьи полки вагонов, баснословные заработки — и бесконтрольность. Первые стройотрядовцы сродни золотоискателям Клондайка — они точно так же рвались в самые неисследованные уголки нашей обширной страны, гонимые, конечно, не страстью к наживе, а поисками приключений. Риск считался благородным делом, а всяческих инструкций по технике безопасности, медицинскому обеспечению и финансам еще попросту не существовало.

Скучное слово — финансы! Оно противно нашей душе. Сотня налево, сотня направо, тысяча —неизвестно куда. В результате стройотрядовское движение испытало на первых порах искус «золотым тельцом», и от него даже отпочковалась уродливая для нашей действительности форма — шабашки. Шабашки, или шабахи,— это особая форма производства строительных и иных работ организованной группой людей во имя денег. Тут уж, естественно, не до романтики. «Либо деньги, либо романтика!» — такой лозунг можно было бы написать на флаге отряда шабашников, но у них нет флага.

К счастью, стройотряды быстро заметили опасность и постарались ее ликвидировать. Выяснилось, что энтузиазм молодежи сам по себе не может служить достаточной защитой от финансовых нарушений. Неопытность, халатность, а иногда и недобросовестность командиров приводили порою к тому, что деньги распределялись не так, как нужно, возникали недостачи, а за ними и судебные разбирательства. Требовалось оградить движение от посягательств нечистоплотных людей, навести в нем порядок и поставить под контроль.

Требовалось также уяснить цеди стройотрядовского движения.

Конечно, построенные за два месяца дом, детские ясли или животноводческая ферма сами по себе необходимы и служат достаточным оправданием существованию стройотрядов. Вернее, почти достаточным. Потому как не следует забывать, что возводятся эти дома, ясли и фермы совсем еще юными людьми, студентами, которые при этом учатся не только класть кирпич и производить бетонные работы — но также коллективизму, отношению к труду и социалистической собственности. Проще говоря, бойцы студенческих отрядов учатся жить, и хотелось бы, чтобы они овладевали этой наукой так, как надо.

Кроме того, работают они не в пустыне и не в лесу, хотя случается и такое. Как правило, отряд приезжает в городок, поселок, деревню и оказывается на виду у местных жителей. И молодые представители интеллигенции вступают в контакты с населением. Контакты эти разнообразны. Командир РССО «Вуокса» Артем Тюшев мог бы припомнить ночное дежурство с милицейским патрулем в отряде «Прометей» прошлого года, когда под окнами школы, где квартировал отряд, слышались блатные песни и угрозы местных хулиганов. Артем сдерживал образование конфликта, и ему удалось это сделать.

Однако чаще должны возникать и возникают совсем другие контакты — лекции по международному положению и медицине, концерты, походы, всякого рода шефство и прочее.

Таким образом, у нас уже набрались три основные цели стройотрядовского движения: производство, воспитание, культурно-просветительская работа. И все они равноправны — более того, не могут существовать одна без другой. В самом деле, о каком воспитании может идти речь, если производство не налажено, местный прораб пьян, а в столовой плохо кормят? Или какое может быть производство, если отряд то и дело выступает с концертами и лекциями? Все должно быть продумано и сбалансировано.

Но думать практически некогда. На решение всех вопросов отведено два месяца. Отряд приезжает на место, и ему сразу же нужно работать, есть, спать, культурно отдыхать и участвовать в соцсоревновании. Как? Где? На чем? Каким способом? — Не сладко быть линейным командиром, в особенности — в первые дни рабочего периода! Положение усугубляется тем, что практически все в студенческом отряде занимаются порученной им деятельностью впервые. То есть бойцы — это новички ССО почти поголовно, бригадиры и мастера выезжали прежде бойцами, командиры и комиссары были раньше бойцами, бригадирами и мастерами. Принцип последовательного повышения и подготовки резервов проводится неукоснительно — вот и получается, что каждый на своем месте в первый раз. И нужно работать и учиться своей работе одновременно.

Это же относится к районному штабу.

Члены районного штаба «Вуоксы», за исключением командира, побывали в ССО практически на всех линейных должностях, но в районный штаб попали впервые. А уж про Верлухина и говорить нечего!

Но самое удивительное во всем этом — система живет и работает!

Петр Николаевич прибыл в Карельск вечером первого июля. В Карельске было светло и по-вечернему тихо. Верлухин пошел к Дому пионеров, разглядывая городок, где ему предстояло провести два месяца новой жизни.

Под мостом через очередную Вуоксу, в том месте, где она по перекатам устремляется к Ладоге, сидели рыболовы в серых ватниках, а их поплавки кувыркались в быстром течении.

На пустыре перед районным штабом стояли две машины. Одна из них была новеньким «козликом» марки УАЗ-469, на ветровом стекле которого виднелась красная комсомольская путевка и эмблема РССО «Вуокса», а вторая — голубой закрытый фургон Ереванского автозавода — производила своим внешним видом менее благоприятное впечатление. Окна во втором этаже Дома пионеров светились, а вернее, слабо и таинственно мерцали.

Звонко тявкнула за Верлухиным входная дверь, точно сторожевая собачонка, предупреждавшая хозяев, и он поднялся по каменной лестнице в жилую часть районного штаба.

За столом при свече сидели девять человек. Они сидели в молчании, а может быть, замолчали при появлении Петра Николаевича. В их позах было нечто от «тайной вечери», словно они ждали опаздывающих апостолов. К тому же свет начинавшейся белой ночи, проникавший через большие окна, и пламя свечи создавали тревожное и напряженное ощущение.

Когда Верлухин вошел, огромный серый магнитофон, стоявший на стуле, вдруг заиграл быструю ритмичную мелодию, и противный голос пропел: «С добрым утром, тетя Хая! Ой-ой-ой!..»

— Здравствуйте, — сказал Верлухин. И, пройдя через зал к столу, доложил командиру: — Вольноопределяющийся Верлухин прибыл в ваше распоряжение.

Командир усмехнулся и протянул Петру Николаевичу руку. Затем Верлухин обошел вокруг стола, знакомясь с теми, о ком он знал со слов Сережи. Петр Николаевич галантно начал с девушек.

Главный врач «Вуоксы» Оля Жукова была и в самом деле очень похожа на врача, причем врача детского. Она смотрела из-под очков спокойным, чуть усталым взглядом, как бы сразу ставя диагноз. От этого она казалась старше своих двадцати пяти лет, и Верлухин даже спросил, как звать ее по имени и отчеству, чем смутил Ольгу Николаевну.

— Вот всегда так! — вздохнула она. — Меня и больные только по имени-отчеству зовут...

Оля закончила медицинский институт и была аспиранткой.

Секретарша Люба была маленького роста, плотной, с быстрыми и приметливыми глазами. Она закончила второй курс.

И, наконец, повариха Валя, Любина подружка и однокурсница, являла собою то, что принято называть «кровь с молоком». Ее огромные синие глаза выглядели еще синее потому, что она не жалела теней, накладываемых на веки. Их уже трудно было назвать «тенями». Было такое впечатление, что веки намазаны люминесцентной краской, потому что светились они, как неоновая реклама. Валя дышала здоровьем и молодостью.

Пока Верлухин знакомился с девушками, произнося пришедшие на ум любезности, начальник штаба Андрей Заратустра читал книжку. У него была манера читать за столом. Однако чувствовалось, что он следит за происходящим. В его облике было некое тайное неспокойствие, настороженность и чуткость. Заратустра был чрезвычайно небрит, в той стадии, когда небритость вот-вот перейдет в бородатость, если можно так выразиться. Глаза у него были выпуклые, черные, с поволокой — разбойничьи глаза. Он встал и ловко сунул Верлухину ладонь, сложенную лодочкой.

— Заратустра Андрей, — сказал он высоким голосом, слегка гундося. — Да-да, Заратустра, — повторил он, словно предвидя возражения.

Водитель голубого «ераза», по имени Витек, человек лет сорока с мятым лицом и подпухшими глазами, двигался нескладно. Все в нем было плохо пригнано —  и одежда, и части тела. Витек глуповато улыбался — впрочем, улыбка была безобиднейшая.

Второй водитель, Михаил Кузьмич, был сухощав, смугл и морщинист. Ему было за пятьдесят. Михаил Кузьмич имел первый класс, прошел войну и отличался крайней неразговорчивостью.

С остальными членами штаба — Тюшевым, Оладьевым и Чурсиным — Петр Николаевич был уже знаком.

Сережа достал из шкафа сложенную стройотрядовскую форму и протянул ее Верлухину. Петр Николаевич взял форму и развернул ее. Форма была новенькая, выглаженная, мягкая — вот оно, счастье новобранца!

— Комиссар, ты что, заснул? — сказал Сережа.

Оладьев встал, подкрутил усы и извлек из кармана своей куртки какие-то мелкие предметы. Затем он шагнул к Верлухину и громко, как на митинге, произнес:

— Разрешите мне от имени и по поручению комсомольской организации нашего института вручить вам, Петр Николаевич, комсомольскую путевку, значок ССО и эмблему районного отряда... Как я путево сказал! — подмигнул он.— Заратустра, ты как считаешь?

— Комисс, ты молоток,— пробормотал Заратустра.

Переодевшись в форму, Верлухин почувствовал себя помолодевшим на десять лет. Он вышел из-за занавески и показался штабу.

— Петр Николаевич, а вам идет, — сказала Оля.

— Давайте, ребята, называть меня по имени и на «ты», — сказал счастливый Петр Николаевич. — А то у меня разовьется старческий комплекс.

— Валечка, накорми Петю, — сказал командир. — Ребятки, у нас еще сегодня планерка, не забыли?

— У нас макароны с сыром, — хлопая своими синими глазами и растягивая слова, сказала Валя. — Я сейчас тебе натру...

Она состроила совсем уж невозможные глазки, потупилась, покраснела и принялась тереть сыр.

— Я сейчас тебе натру-у! — передразнил ее Заратустра.

— Да ну вас, какие-то! — обиделась Валечка.

Петр Николаевич наскоро поел и вместе с членами штаба спустился в кабинет командира. Все были в форме, кроме Заратустры, который шел по-домашнему, в спортивном костюме и тапочках.

В кабинете стояли в виде буквы «Т» два стола. Командир уселся во главе стола, члены штаба расположились по бокам. Верлухин положил перед собою голубую тетрадь и достал авторучку.

Артем начал говорить, часто повторяя фразы и похлопывая пухлой ладонью по амбарной книге, лежащей перед ним на столе:

— Сереженька! Значит, так... Завтра объедешь «славян», «дюймовочек» и «муромцев». Проверишь приказы об оформлении... Приказы об оформлении, состояние ТБ, посмотри заодно лагеря... Андрюшенька, займись штабом, займись... Нужно оформлять, скоро неделя как живем. Все папочки по местам! Давайте с самого начала заведем порядок. Учтите, что ОШа нас будет оценивать по уровню документации.

— А по уровню работы ОШа не будет оценивать? — как бы невзначай и лениво поинтересовался Заратустра.

— Наша работа — документы. Да вы поймите, поймите!.. — сразу разгорячился командир. — Мы же здесь в основном для галочки. Собрать документы в нужные сроки, представить в ОШа. Главное, чтобы все было чисто, все цифры бились...

— Как? — спросил Сережа.

— Ну, сходились, бились — какая разница! — воскликнул Артем.

— А я не согласен для галочки, — хмуро помотал головой Чурсин. — Если так ставить вопрос, то здесь хватило бы тебя, Артем, и нескольких аккуратных девочек, чтобы вести документацию. Мы должны руководить, а не отчитываться.

— У нас нет никаких прав. Кто мы перед принимающей организацией, перед горкомом? Ноль без палочки!

— А мы права завоюем, — сказал Заратустра.

— Ну, вы увидите, увидите!.. Вы еще на этом месте не крутились, — засмеялся командир.

Спор о принципах работы затянулся. Верлухин сидел молча, вычерчивая в блокноте геометрические фигуры и размышляя о том, как непросто люди, делающие одно дело, понимают свои задачи и друг друга.

Члены районного штаба, точно космонавты в длительном полете, начинали проверку на психологическую совместимость. Сложная наука управления живыми людьми начала приоткрываться в этом споре перед Петром Николаевичем. Ему вдруг показалось, что от него тоже что-то зависит — пусть немногое. Он впервые почувствовал, что здесь, в радиусе ста километров, живут и работают пятьсот юношей и девушек, за которых отвечает районный штаб — шесть человек, спорящих до хрипоты в прокуренной комнате.

Это открытие было для него в новинку.

2 июля. Первая неделя в ССО объявлена «Неделей техники безопасности». Сокращенно — ТБ. Она же объявлена «Неделей санитарного благоустройства». Это забота Ольги. Но главное все же — ТБ.

— Трупов нам не нужно, — сказал Артем. — Как мы взглянем в глаза матери, у которой погиб сын?

Сережа чужд патетики, поэтому с утра стартовал в Бульдозерное к «славянам». «Славяне» у нас самый дальний отряд. Сережа уехал «на Витьке», как мы говорим. Ольга с комиссаром «на Кузьмиче» тоже уехали в отряды по своим делам. Мы с Заратустрой остались оформлять штаб. Командир сидит у себя и что-то пишет.

Телефон звонит через каждые пять минут.

— Алло! Районный штаб? Мне Ольгу Николаевну, — писклявый и жутко взволнованный девичий голос.

— Ее нет. А что стряслось?

— Это врач «Спая». У нас кровотечение, у бойца то есть...

— Травма производственная? — спрашиваю я.

— Нет, бытовая. Порезал ладонь ножом... Ой, что же делать?

— Прежде всего успокоиться. Рану промыть, обработать перекисью, перевязать, — советую я.

— Спасибо, спасибо... — всхлипывает.

— Кончайте реветь! — ору я. — Что за дела!

Ну и врачица! Крови испугалась!.. Врачицы у нас тоже студентки, причем большинство из санитарно-гигиенического. «Врачицами» их назвал Заратустра.

Андрей, тихо ругаясь, пишет с помощью трафарета буквы на ватмане. Делает «Экран посещения линейных отрядов». Каждое посещение ЛССО будет отмечаться в нем прямоугольничками разных цветов. Красный прямоугольник — для командира, синий — для комиссара. Мне достался желтый цвет. «Желтая пресса», — сказал Андрей.

Я занялся вывеской районного штаба. Работал над нею до обеда. Вспомнив все свои чертежные навыки, изготовил надпись тушью: «ШТАБ РССО «ВУОКСА». Тут как раз вернулся Чурсин. Он осмотрел вывеску и извлек из портфеля бланк рабочего наряда и справочник по нормам и расценкам.

— Сейчас мы Артюшу разыграем, — сказал он и быстро стал заполнять наряд. — Я таких нарядов в прошлом году нарисовал вагон. Смотри, как это делается.

Я склонился над нарядом. Сережина авторучка быстро бегала по бланку. Цех — РШ «Вуокса», рабочий Верлухин, профессия — разнорабочий, разряд второй. Число, месяц, год. Описание работ... Сережа порылся в справочнике и написал: «Изготовление вывески методом художественной росписи орнаментами». Единица измерения — кв. метр. Количество — 0,15 кв. метра. Норма времени, расценка, сумма.

— Метод художественной росписи взят потому, что расценки на него больше. Каждый командир должен стремиться к тому, чтобы закрыть наряд на максимальную сумму, — пояснил он.

Он посчитал на карманном электронном калькуляторе и объявил:

— Два рубля шестьдесят шесть копеек.

Потом он расписался в самом низу наряда и заставил расписаться меня. Мы пошли к Артему.

Артем сидел в кабинете, подперев могучую голову руками. Сережа положил перед ним наряд, а я встал напротив с вывеской в руках. Артем ошалело посмотрел на нас.

— Серый, вы что? — испуганно спросил он. — У нас ведь нет таких статей расходования!

— Заратустра изыщет, — невозмутимо сказал Сережа.

Артем изучил наряд, явно желая придраться. Потом написал сверху: «Оплатить по СМР» и подписался за начальника цеха. Мы пошли к Заратустре. Андрей, не моргнув глазом, спрятал наряд в папку и тут же отсчитал мне деньги.

— Сходи в магазин и купи хлеба к обеду, раз сам напросился, — сказал он. — И еще томатный соус. Будем красить макароны. Валька решила, что мы итальянцы. Гонит одни макароны.

Я приколотил вывеску к дверям и пошел за хлебом.

Вечером все вместе наваливаемся на оформление штаба. Заратустра нумерует папки и скоросшиватели для различной документации и расставляет их на полках. От одного перечня документации можно обалдеть. Он включает сорок девять наименований! Мне очень интересно, все ли папки необходимы.

Пока мы возимся с папками, Артем производит на свет документы. Время от времени он выходит из кабинета и кладет рядом с Любиной машинкой новую бумажку. Бумажна размножается в двенадцати экземплярах для рассылки в линейные отряды и хранения в соответствующей папке. Мне начинает казаться, что неплохо иметь при районном штабе собственную канцелярию.

ИНФОРМАЦИЯ ПО ОТЧЕТНОСТИ ДЛЯ КОМАНДИРОВ ЛССО

В срок до 7 июля сдать в штаб РССО «Вуокса» следующие документы:

1) Приказы принимающей организации по обеспечению нормальных условий быта, работы и охраны труда.

2) Приказы по принимающим организациям о зачислении бойцов ЛССО на работу (2 экз.) с выездным списком.

3) Приказ по принимающей организации о трехступенчатом контроле, заверенный месткомом.

4) Схема трехступенчатого контроля.

5) Отчет по неделе ТБ в ЛССО.

6) Дополнение к договору с подписью руководителя принимающей организации и печатью (в случае работ на недоговорных объектах).

7) Справку об оборудовании места для купания.

8) Календарный график производства работ (пообъектно).

9) Списки подростков по форме (из дневника).

10) Форма 1-р (из дневника на рабочий период).

11) Копии платежных поручений о перечислении 1% на медикаменты.

12) Численность отряда (форма 10).

13) Перечень объектов и видов работ, наиболее опасных по ТБ.

14) Схема расположения места для купания с подписью командира (рисунок от руки).

15) Перечень транспортных средств по прилагаемой форме.

16) Сведения об организации по прилагаемой форме.

3 июля. В нашем распорядке дня написано: «Подъем—7.00. Утренняя зарядка (для желающих) 7.00 — 7.30». Желающий один — Артем.

Я просыпаюсь рано. Вижу в просвет между занавесками, как в зал входит Валечка и ставит на плитку кастрюлю с водой. Артема уже нет, он делает зарядку на пляже. Его койка заправлена. Остальные члены штаба спят.

Валечка подходит к нашим койкам и начинает нас будить.

— Сереженька! Андрюшенька! — поет она удивительно нежным голосом. — Вставайте, ребята! Сейчас командор придет.

Ноль внимания.

— Ребята, ну что вы такие противные!

В эти короткие утренние минуты удается разглядеть Валечку без грима. У нее очень милое русское лицо. Уже через полчаса оно будет безнадежно испорчено краской.

Возвращается Артем и врубает магнитофон. Из магнитофона несется «Созрели вишни в саду у дяди Вани». Эта кассета крутится с утра до вечера. Ее иногда сменяют песни Никитина.

— Артюша... Артюша... — бормочет сонный Заратустра.

Мы с Сережей вскакиваем и несемся к колодцу умываться. У колодца прибит к столбу умывальник. Вчера не успели провести планерку, и Сережа вырабатывает план за чисткой зубов.

— Желлюложный жавод,— говорит он.

Я понимаю, что предстоит поездка на целлюлозный завод. И вот после завтрака мы летим «на Витьке» в отряд «Эпоха». Наша сегодняшняя задача — составить акт о состоянии ТБ на объектах и в лагере «Эпохи». С нами едет Заратустра. Ему надоело оформление, он уже успел поругаться с Артемом.

«Ераз» грохочет, как старое корыто. Состояние приборной доски и ручек управления таково, что удивительно — как он ездит. Подкатываем к общежитию целлюлозного завода. Это пятиэтажный дом. «Эпоха» занимает последний этаж. Из окна пятого этажа высовывается голова девушки и сразу прячется. Нас засекли.

Взбегаем на пятый этаж. Нас встречают комиссар «Эпохи» Наташа Ямщикова и врач Таня Давыдова. Обе улыбаются, будто наш визит доставляет им огромное удовольствие. В коридоре дежурный по лагерю моет пол. С важным видом мы начинаем осмотр лагеря.

«Эпоха» живет роскошно. Общежитие гостиничного типа. В каждой комнате живут два-три человека. Горячий душ, холл с телевизором, моечная, кухня. Отряд питается в столовой завода, поэтому проблем с пищеблоком здесь нет.

Проходим по комнатам и едем дальше, на целлюлозный завод. Через проходную проскакиваем без пропусков, делая вид, что мы студенты. Чурсин знает здесь все назубок. В прошлом году он строил на заводе цеха со своим отрядом «Данко».

Идем к кислотному цеху. Издали замечаем наших в новеньких желтых касках. Целая толпа возится с автогеном.

— Полюбуйтесь! — говорит Сережа. — Сейчас я им выдам ОВЦУ.

ОВЦУ — это «особо важные ценные указания». Дело в том, что студентам с автогеном работать запрещается. И они это прекрасно знают. Но ведь интересно!

Сережа быстренько отнимает у них автоген и прокалывает талоны по ТБ у активных сварщиков. Идем дальше. Высоченный и тонкий, как макаронина, парень в зеленой куртке стоит на пустой железной бочке и «сандалит» отбойным молотком кирпичную кладку. «Сандалит» любимое словечко Чурсина. Бочка ходит под парнем ходуном, он извивается, как в цирке, сохраняя равновесие. С минуту наблюдаем за ним сзади. Потом Заратустра дергает его за штанину.

— У тебя масло в голове есть? — говорит он.

Парень недоуменно смотрит на нас сверху. Он недоволен, что мы нарушили его трудовой энтузиазм. Сережа объясняет, что нужно сделать подмости на козлах, а потом «сандалить».

Увидели, что наши работают на крыше цеха. Сережа кинулся к лестнице и полез. Заратустра — за ним. Мне пришлось тоже. Лестница железная, пожарная, а высота — метров двадцать. Немного тряслись поджилки, но долез.

Наверху четверо наших молодцов делают битумное покрытие. Вид у них бравый: брезентовые рукавицы, каски, монтажные пояса. Правда, пояса не пристегнуты. Снизу двое подают расплавленный битум. Чурсин заставляет пристегнуть пояса и проводит разъяснительную работу. Смысл такой: грохнешься с крыши — не соберешь костей. Сережа говорит очень доходчиво.

Наконец находим командира «Эпохи» Володю Чехина и едем в общежитие составлять акт. Володя Чехии — невысокий крепкий паренек с серыми глазами. Говорит тихо, смущенно улыбается. В его облике естьчто-то армейское. Похож на отличника боевой и политической подготовки. Это совсем не то же самое, что отличник в институте. Симпатичный на вид парень, но мне показалось, что для командира мягковат.

В прошлом году он был у Чурсина мастером в «Данко». Поэтому в их разговоре с Сережей чувствуется полное взаимопонимание.

Тем не менее на акте это не отражается.

АКТ проверки состояния ТБ на объектах и в лагере ССО «Эпоха»

1. Жилая зона.

Спальные помещения в хорошем состоянии, лагерь  оформлен справочным материалом, уголок по ТБ в стадии оформления.

2. Объекты ССО.

а) Кровля древесного цеха. На приемке битума (высота 15 м) работают без монтажного пояса. У котла разливку битума производит боец без защитных очков.

б) Кислотный цех. Трое бойцов пытались пользоваться автогеном. При работе с отбойным молотком боец стоял на пустой бочке, что явно угрожало безопасности работ.

Документация по ТБ в хорошем состоянии, проведены все инструктажи, внедрен трехступенчатый контроль, на работы повышенной опасности (кровля) оформлены наряды-допуски.

Гл. инженер РССО С. Чурсин

Нач. штаба РССО А. Заратустра

Инструктор ГК ВЛКСМ П. Верлухин

4 июля. Сегодня после завтрака Любаша меня стригла. Я решил сделать комсомольско-молодежную прическу. Меня посадили на стул в комнате штаба, обвязали полотенцем, а потом Любаша полчаса ходила вокруг с ножницами, как взыскательный художник. Валечка ей ассистировала. Затем они же поливали теплой водой из чайника мою молодежную голову, когда я ее мыл. Море удовольствия с обеих сторон.

Пока мы играли в парикмахерскую, все куда-то разбежались. Артем поехал в горком партии, остальные — по отрядам.

Я пошел в зал заседаний писать статью в районную газету. Статья называлась: «Знакомьтесь — „Вуокса”!».

Я написал заголовок и стал ждать вдохновения. Вдохновение, как всегда, задерживалось. Оно не любит районных газет.

Вместо вдохновения в зал заседаний пришла Валечка. Она уже помыла посуду, и у нее образовалось свободное время. Она стала ходить вокруг меня и вздыхать.

Невозможно писать статью в печать, когда рядом вздыхает девятнадцати летняя девушка с пушистыми от туши ресницами.

Я приостановил процесс творчества и застыл, спокойный, как Будда.

— Петь, а Петь... Ты чего пишешь? — спросила она.

— Корреспонденцию, — сказал я.

Она удивленно хлопнула ресницами. По-моему, не поняла слова. И перегнулась через мое плечо, чтобы прочитать. При этом я ощутил полновесную тяжесть Валечкиного тела. Я вскочил со стула и отбежал в сторону.

— Слушай, что ты делаешь со своими глазами? — спросил я. — Тебя кто-нибудь учил? Или ты сама дошла? В твоем возрасте косметика просто опасна.

У нее моментально набухли глаза, а потом из них, продираясь сквозь краску, поползли две огромные синие слезы.

И тут я вошел в педагогический азарт и прочитал ей краткую лекцию о необходимости повышения культурного уровня, чтения книг, посещения филармонии и тому подобного, если уж она живет и учится в Ленинграде. Я был прав на сто процентов.

Ребенок разревелся.

— Вы все такие... — всхлипывая, говорила Валечка. — Вы меня за человека не считаете, вам только пожрать, да чтобы посуда чистая... У меня в Ленинграде нет никого, я с мальчишками пробовала дружить, а они раз встретятся и больше не прихо-одят... Что же, я одна в эту филармонию буду ходить?

— Одна, — непреклонно сказал я.

— Мне бы с хорошим человеком подружиться... — плакала она.

Мне стало ее жалко. Я подошел и обнял ее за плечи. Она притихла, только всхлипывала. На лице появились цветные разводы.

Только я хотел ее вежливо выставить, как в зал вошел Артем с какой-то бумагой в руках. Он окинул нас быстрым взглядом и понимающе усмехнулся. Мне стало неловко. Валечка быстро выплыла.

Артем отдал мне бумагу и тоже ушел.

Теперь он черт знает что подумает!

5 июля

Командиру РССО «Вуокса» т. Тюшеву

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

Довожу до Вашего сведения, что принимающая организация ПМК-177 не обеспечивает фронта работ отряда на строительстве животноводческого комплекса совхоза «Великопольский», несмотря на то, что стройка объявлена одной из ударных строек области. Неоднократные напоминания главному инженеру тов. Бондарю Г. Л. ни к чему не привели. Стройка плохо снабжается кирпичом и бетоном. Простои отряда по вине принимающей организации в первые пять дней работы составили 256 человеко-часов.

Командир ЛССО «Гармония» А. Чепчик

Сегодня был сумасшедший день. Мы готовились к первому заседанию штаба.

Динамика необыкновенная.

Утром вскакиваю и до завтрака успеваю сгонять «на Витьке» к вокзалу за газетами и куревом. Курят все, кроме Ольги, поэтому сигареты непрерывно кончаются.

Прилетаю назад, глотаю манную кашу и опять же «на Витьке» стартуем с Сережей к «гармонистам», посмотреть на их объект. Я уже написал в статье о простоях «Гармонии», взывая к совести товарища Бондаря из ПМК-177. По дороге Сережа ругается, говорит, что нужно снимать отряд, если не дают работу,— получается профанация движения. Кроме того, нужно подумать о студентах. Ребята ничего не заработают.

По дороге застреваем в какой-то луже, выскакиваем, толкаем наш «ераз», он трясется. Витек кроет технику, мы кроем Витька. Забрызганные грязью, влетаем на стройку.

На стройке первозданная тишина. Людей почти не видно. Вдали на штабеле досок сидит девушка в желтой каске. У нее на коленях спит боец. Девушка читает книгу, положив ее на каску бойца. Идиллия.

— Наши, — говорит Сережа и бежит к ним.

Разбуженный нами юноша свистит в два пальца и кричит:

— Юра!

Он зовет мастера отряда. На свист никто не отзывается. Боец посылает нас к кирпичному строению.

Оно уже перекрыто. Взбираемся по деревянной лестнице на крышу. Там спят человек двадцать. Спят красиво, ровным рядком. По всему видно, что спят давно.

Расталкиваем крайнего.

— Почему спите?

— А что делать? — удивляется боец. — Бетона нет, два раза убирали территорию — надоело. Вот и спим.

— Где мастер?

— С прорабом в конторе.

Бежим в контору. Я еле поспеваю за Сережей. Чурсин злой, как черт. Я чувствую, что ему неудобно передо мною. Он хочет, чтобы у меня складывалось хорошее впечатление.

В конторе на лавке сидят два человека. Один в кепке и спецовке, другой — в нашей форме. Это местный прораб и мастер «Гармонии» Юра Шевцов. Прораб пьет из бутылки молоко.

— Пей, Сергеич, — ласково говорит мастер. — Отпаиваю молоком, — шепчет он нам, поздоровавшись.

— Почему отряд простаивает? — спрашивает Сережа прораба.

— А бетона нет, — разводит тот руками. — Бетон йог!

— Не йог, а йок, Сергеич! — говорит мастер.

— Я и говорю — йог.

— Когда будет бетон?

— А я знаю? Вы у Бондаря спросите. У меня этот бетон вот где сидит! — Прораб пытается постучать себя кулаком по затылку.

Снова вскакиваем в «ераз» и мчимся обратно.

— Подождем еще два дня, максимум три — и снимаем отряд, — говорит Чурсин. — Тот же целлюлозный завод возьмет еще хоть сто человек. У них на всех работы хватит.

Появляемся в штабе в тот момент, когда у начальника штаба и командира происходит следующий разговор.

— Давай так: или ты будешь командовать, или я! — Это Артем своей скороговоркой.

— Сейчас позвоню Сереже Жукову и скажу, что уезжаю, — свирепо бубнит Заратустра.

— Пожалуйста! Только объясни Сереже, что произошло.

— Сережа не дурак.

— Значит, я дурак? Прекрасно, Андрей! Считай, что мы с тобой не сработались.

Командир, тяжело ступая, уходит в свой кабинет. Заратустра бежит наверх собирать вещи. Ольга сидит за своим столом с удивленно-печальным видом.

— В чем дело? — спрашиваем мы.

— Да ну их! Дети... — говорит Ольга. — Андрюшка бриться не хочет, Артюша его доводит. Завелись ужасно.

Вбегает Заратустра с портфелем под мышкой и набрасывается на телефон, будто хочет разорвать его в клочья. Набирает номер и вызывает Жукова, комсомольского секретаря института. Излагает ему ситуацию. Потом немного успокаивается и просит:

— Чурсик, позови Артюшу.

Чурсин идет за командиром. Мы с Ольгой покидаем штабную комнату. Навстречу нам идет мрачный командир. Мы выходим на крыльцо, где уже сидит Сережа. День восхитительный. Кузьмич гладит ветошью своего «козлика». Витек лежит на траве кверху брюхом.

Когда мы возвращаемся в штаб, Артем и Андрей мирно беседуют. Ничего страшного, нервный взрыв. Усаживаемся за столы и работаем.

Сережа пишет доклад по «Неделе ТБ», мы спешно заканчиваем оформлять штаб, не замечая времени. Нужно показать командирам образец оформления. Режем, клеим, развешиваем, рисуем...

К полуночи мы все — как вареные мухи.

— Комисс, почитай-ка этот плакат, — говорит Заратустра, указывая на плакат над столом комиссара. Комиссар ошеломленно смотрит на плакат. Там изображен подъемный кран и рабочий. Надпись гласит: «ТРУД —МЬЮ!»

Володя в затруднении. Такого плаката быть не может.

— Ах, черт! — вдруг восклицает он и начинает рыться в груде плакатов у стены. Оттуда он извлекает лист, на котором — первая половина плаката. Там надпись такая: «НАШ УДАРНЫЙ» — ниже: «НЕЧЕРНОЗЕ». Если составить листы вместе, то надпись будет читаться так:. «НАШ УДАРНЫЙ ТРУД — НЕЧЕРНОЗЕМЬЮ!»

— Все! Дошли до ручки, — резюмирует Чурсин. — У койку!

Наверху, в нашей спальне, спят шоферы. Кузьмич в койке у окна ворочается во сне и что-то шепчет. Со скрипом погружаемся в пружинные сетки, проваливаясь в них почти до пола, и тут же вырубаемся.

Хорошо пройтись по Карельску летним утром в стройотрядовской форме, с деловым видом, ощущая себя здоровым и молодым, причастным к общему делу! Рукава куртки закатаны и пристегнуты специальной застежкой на золоченую пуговку, куртка распахнута, на брюках широкий ковбойский ремень, а в кармане — красненькая книжечка инструктора Карельского горкома ВЛКСМ. От этого чувствуешь себя еще лучше, еще независимее и ближе к тому же общему делу.

Навстречу тебе катят зеленые полуторки, в кабинах которых сидят командиры отрядов. Они едут в штаб на заседание. Ты еще не знаком с ними, но они, завидев на правом рукаве родную эмблему, приветственно взмахивают рукою, и ты отвечаешь им доброй начальственной улыбкой...

Примерно так размышлял Петр Николаевич, шагая в редакцию газеты «Красное знамя», чтобы посмотреть верстку своего материала о «Вуоксе». Заседание штаба было назначено на одиннадцать, и по пути Верлухину действительно встретились три грузовика, в которых, как он догадался, ехали командиры линейных отрядов.

В редакции на стене висел оттиск завтрашней полосы газеты. «Подвал» занимала статья Верлухина. Петр Николаевич с трепетом приблизился к стене и прочитал статью. Потом прочитал ее снова и начал читать в третий раз. Авторское тщеславие овладело им — Петр Николаевич впервые видел плод своего сочинительства, набранный типографским шрифтом. Редактура была превосходной — в статье не было изменено ни одной запятой. И все равно текст, висевший на стене, непостижимым образом отличался от того, что был сочинен и принесен два дня назад в редакцию Петром Николаевичем.

В тексте присутствовала железная убедительность. Верлухин еще не знал, что этот эффект дает именно типографский шрифт.

Распираемый гордостью, он двинулся обратно в штаб. На остановке автобуса стоял высокий мешковатый парень в джинсах, с заправленной в них стройотрядовской курткой без эмблем и знаков различия. Под курткой виднелась синяя майка. На голове у парня была курортная белая кепочка с пластмассовым козырьком. Парень презрительно оглядел Верлухина своими маленькими, черными, чуть заплывшими глазами. Никакой симпатии он не вызвал, и Петр Николаевич даже возмутился про себя: «Всякие дачники носят нашу форму!»

Автобуса ждать он не стал, поскольку автобусное сообщение в Карельске было крайне нерегулярным, а снова пошел пешком, испытывая все те же приятные эмоции, подкрепленные поющим авторским самолюбием.

В штабе было зелено от курток. Прибывшие командиры лихорадочно заполняли недостающие документы, вполголоса переговаривались, иные уже сидели напротив Чурсина, Оладьева, Ольги Николаевны и Заратустры. Верлухин, произнеся общее приветствие, сел за свой стол и закурил. Это означало, что начальник службы информации РССО «Вуокса» приступил к исполнению.

Исполнение состояло в том, что Петр Николаевич, как и все члены штаба, исключая Тюшева, должен был принять линейных командиров, выяснить у них интересующие его вопросы, принять документы по своей службе и проставить свою подпись в специальном «бегунке», изобретенном Артемом. Это была портативная бюрократическая машинка, которая действовала весьма эффективно. Благодаря ей ни один командир не мог миновать какую-либо службу районного отряда. Служб, напоминаем, было пять: комиссарская, инженерная, медицинская, штабная и информации; столоначальников, соответственно, тоже было пятеро, все они сидели за столами — и машинка начала действовать под присмотром своего изобретателя. Артем, улыбающийся и счастливый, ходил по штабу от стола к столу и удовлетворенно потирал руки.

Первым к столу Верлухина подсел командир «Гармонии» Леша Ченчик — худощавый, с черненькими тонкими усиками и гладкой прической. Он выглядел расстроенным, но, несмотря на это, был настолько предупредителен, что не давал Петру Николаевичу закончить вопроса.

— Сколько раз был...

— В стройотряде? Третий раз.

— Ну, и что же у вас там...

— С ПМК? Да ну их к... — Командир испуганно огляделся, но потом махнул рукой и продолжал, чуть не плача: — Знаете, ребят настраиваешь, планерки по бригадам... Заводим их, знаете... Комиссар у меня в порядке, ребята работать рвутся. А они!.. Машины с бетоном воровать приходится, честное слово! Устраиваем засаду на дороге, чуть не ложимся под колеса. Повернем машину на стройку, набрасываемся на нее, как голодные. Потом опять стоим. Разве так работают?

Верлухин выслушал исповедь командира, подписал ему «бегунок», а у себя в блокноте пометил: «Ченчику нужно помочь. Хороший парень». Но как помочь Ченчику, Петр Николаевич не знал.

На освободившееся место сел рыжебородый, с голубыми глазами, командир с эмблемой «Пламени» на левом рукаве куртки. Вид у него был простоватый, но это была простота заговорщика.

— Служба информации, — прочитал он табличку на столе Верлухина. — Значит, информировать надо?

— Угу, — кивнул Верлухин.

— Информирую, — сказал рыжебородый, слегка картавя на звуке «р». — Турчин моя фамилия.

— А я информирую, что моя фамилия Верлухин.

— Да я-то вас знаю, — сказал Турчин, улыбаясь. — Вы на нашей специальности семинары ведете, на пятом курсе. А я на четвертом.

— Выходит, встретимся еще...

— Выходит... — неопределенно сказал Турчин и, наклонившись к Верлухину, прошептал: — Завтра у нас открытие лагеря. Мы вызываем районный штаб на игру. В футбол, понятно? — Он подмигнул своим голубым глазом. — Штаб на штаб. Обыгрывать вас не будем, чтобы ваш авторитет не ронять. Счет будет три-три. Все путем?

— А как же спортивный принцип? — спросил Верлухин.

— Главное, чтобы клиент был доволен, — сказал Турчин.

«Тоже, вероятно, воспитанник Чурсина, — подумал Петр Николаевич, глядя, как Турчин, перешедший к Ольге Николаевне, шепчет ей что-то на ухо, шевеля бородой. — Хитрый тип».

В это время комната огласилась зычным ревом:

— Привет районному штабу!

На пороге стоял тот самый дачник в кепке с пластмассовым козырьком, которого Верлухин приметил на автобусной остановке. Он покачивался с носка на пятку, засунув руки в карманы брюк.

— Вадим, ты чего орешь? — поморщился Тюшев.

— Я не ору, я радуюсь!

— Ну, посмотри на себя, посмотри, — сказал Артем, подходя к нему и поворачивая его за рукав куртки перед штабом. — Нельзя же так, Вадим, сколько раз тебе говорить! Где эмблема? Где командирская нашивка? Что за вид? Учти, я тебя предупреждаю в последний раз!

— Исправлюсь... Ну, чего делать-то? — спросил командир.

— Обходи службы.

Командир обвел взглядом комнату штаба и заметил свободное место у стола Петра Николаевича. Он вразвалку направился к столу, на ходу хлопая других командиров по плечам и спинам, тяжело плюхнулся на стул и вытянул перед собой ноги.

— Отряд? Фамилия? — строго спросил Верлухин.

Вместо ответа командир взял табличку со стола и, держа ее на вытянутых руках, прочитал:

— Служба информации... Что за служба? Озверели, гады! Не было никогда такой службы! Мало мне бумажек писать, так еще информация!

— Ближе к делу, — сказал Верлухин.

— А я что? «Кентавр». Зовут Вадим Пантила.

— Сколько раз в стройотрядах?

— Навалом. Не сосчитать. — Пантила вдруг поддал ноги и изобразил плачущий вид. — Дернуло меня податься в эту «Вуоксу»! Из Коми по куску привезут, а мы — шиш с маслом.

Он изобразил этот шиш и положил руку на стол. Глазки у Пантилы были маленькие, черные, наглые. Он напоминал маменькиного сынка, которого в детстве нещадно лупили и который теперь, повзрослев, спешил отыграться.

— Что делаете? — спросил Верлухин.

— Сараи строим. Поработать не хочешь? А то в штабе скиснуть можно.

— Приеду, поработаю.

— Во, давай! Ночью на рыбалку пойдем, сеточку поставим... — Пантила ухмыльнулся и провел пальцем по воротнику куртки. — Ты не думай, у меня в отряде дисциплина — во! — Он сжал кулак и потряс им. — А командир имеет право. Командир — хозяин. Без него они голые приедут.

Верлухин поспешил поскорей избавиться от Пантилы. Его сменил приятной наружности командир с маленькой бородкой, скуластым лицом и узкими внимательными глазами. Под курткой белела крахмальная сорочка с галстуком. На груди командира, кроме нескольких значков ССО, Верлухин увидел серый квадратик «Мастер спорта».

— Игорь Иренин, командир «Небосклона», — представился он.

Иренин показался Верлухину самым обаятельным из командиров. Говорил он негромко, медленно, делая паузы перед теми словами, которые были наиболее весомы в речи.

— Какая, вы считаете, ваша главная задача в рабочем периоде? — спросил Верлухин.

— Я думаю, что наша с вами главная задача... воспитательная. Бойцов надо приучать... к дисциплине. Воспитывать в них чувство коллективизма.

— Как тебе твой отряд? — спросил Верлухин, переходя на «ты».

— Много детства. Но я убеждаю.

Расстались они с Верлухиным, чувствуя симпатию друг к другу.

И вот к столу Петра Николаевича подсела наконец Лена Махальцева, за которой он уже давно следил краем глаза, ожидая, когда командир «Радуги» подойдет к нему. Она села на стул и с любопытством уставилась на Верлухина. Была Махальцева маленькой, как воробей, с рыжими хвостиками, востроносенькой, некрасивой, но с искоркой в зеленоватых глазах.

Махальцева набрала воздуху, точно перед прыжком в воду, и быстро затараторила:

— Это хорошо, что в районном штабе теперь такая служба. Я считаю, что ваша главная задача — обеспечить гласность соревнования, чтобы все всё знали. А то в прошлом году... Вы в первый раз? В прошлом году стали подводить места. И что же? Никто ничего не понимает, за что первое место, за что последнее. И чтобы приписок никаких! Вы помните, Владимир Ильич нам сказал, что гласность — это главное в соревновании...

Она произнесла «Владимир Ильич» так, будто речь шла о добром знакомом или об учителе, поэтому Верлухин в первую секунду не сообразил — о ком это она, и у него вырвался вопрос:

— Какой Владимир Ильич?

— Ленин! — выпалила Махальцева и остановилась от неожиданности. — А вы не читали? — с тихим изумлением спросила она.

— Читал, читал... — успокоил ее Верлухин, но дальше уже не мог внимательно слушать, а лишь смотрел на Махальцеву, пытаясь постичь эту пигалицу, для которой Ленин был здесь, рядом, конкретным и необходимым руководителем. Мысль эта, всегда казавшаяся сама собою разумеющейся, тем не менее выглядела неожиданной, как неожиданна была и сама Махальцева с ее убежденностью. Петр Николаевич смотрел на нее, но и следа демагогии не увидел. «Чему я удивляюсь? — подумал он. — Так оно и должно быть! Не цитаты, не конспекты, а руководство к действию... Но почему мне так непривычно это видеть? »

— ...мы с дедушкой думаем, что в ССО прежде всего нужно учиться коммунизму... — между тем продолжала Махальцева.

«С дедушкой? — напряженно подумав Верлухин. — Ах, да! Прохор Матвеевич... «Учиться коммунизму» — это, кажется, из речи на третьем съезде комсомола. Ну, Махальцева!»

— И что же вы будете делать? — заинтересованно спросил он.

— Постараемся не врать. Ни бойцам, ни вам, ни самим себе.

— А вы знаете, что это не так просто? — погрустнев, спросил Петр Николаевич.

— Знаю... — вздохнула Махальцева.

— Тогда у вас должно получиться. Желаю удачи, — сказал Верлухин, отпуская Махальцеву и делая пометку в блокноте: «Учиться коммунизму — это значит учиться не врать. Махальцева». Простота записанной мысли отвлекла его от происходящего в штабе — он помрачнел, припоминая разные обстоятельства и события, когда он плохо учился коммунизму.

После обеда в зале заседаний собрались все командиры и члены районного штаба. Чурсин делал доклад об итогах «Недели ТБ». Верлухин слушал невнимательно — основные итоги он уже знал. Когда дошли до «разного» и стали обсуждать пункты соцсоревнования и систему начисления баллов, Махальцева встала и сказала:

— Товарищи командиры! Давайте сразу же договоримся, на первом же штабе: работать без туфты. «Радуга» туфту гнать не будет.

Командиры загудели.

— Махальцева, ты что? — строго спросил Тюшев. — Кто тебя заставляет гнать туфту?

— Да? — запальчиво выкрикнула Махальцева. — А в прошлом году...

— Ладно, ладно! — поспешно перебил ее Артем. — Что ты предлагаешь конкретно?

— Я предлагаю поставить на голосование. Кто за работу без туфты?

— Ну, давай, — улыбнулся Артем. — Только это совершенно лишнее. Я думаю, что командиры сами знают — у нас... — Артем обвел командиров значительным взглядом, — туфты не бывает. Кто за предложение Махальцевой?

— Что такое туфта? — шепнул Петр Николаевич Заратустре.

— Показуха, приписки... В общем, туфта, — сказал Андрей, пошевелив пальцами. — Ты голосуй, голосуй. Посмотрим, что из этого выйдет.

И «Вуокса» дружно проголосовала за резолюцию против туфты.

7 июля. Сегодня торжественное открытие лагеря «Пламени». В сценарии дня открытия значится: «Футбольный матч команд штабов РССО «Вуокса» и ЛССО «Пламя». С утра Заратустра начинает набирать команду. Чурсин категорически отказывается, в футбол он не играет. Комиссар не прочь, но боится, что в его исполнении это будет напоминать вольную борьбу. У комиссара первый разряд по вольной борьбе. Остаются Артем, Заратустра и я. Плюс две девушки, что оговорено положением о проведении матча.

— Форма одежды, — объявляет Андрей.— Бабы — в чем хотят, мужики — трусики в цветочек, маечки с эмблемой «Ну, погоди!» У меня есть.

В одиннадцать часов мы загружаемся в «ераз» и едем на школьный стадион, где ждет нас «Пламя». В штабе у телефона остается дежурить Оля. День жаркий, надвигаются синие тучи со стороны Ладоги, в Карельске все спокойно. Не заметно никакого ажиотажа населения по поводу предстоящего матча.

На стадионе — весь отряд «Пламя». Сидят на скамейках и поют под гитару. На поле разминается команда штаба: Турчин, комиссар, мастер и две девушки. Поле маленькое, с гандбольными железными воротами. На майках у команды «Пламени» намалевано: «Мальчиши, бей плохишей!»

Ладно, мы тоже не лыком шиты. Переодеваемся в «еразе». Артем повязывает на правую ногу красную тряпку. Означает — удар смертелен. Девушки тоже не подкачали. Любаша в соломенной шляпке, Валечка в панталончиках с кружевными оборками, надетыми поверх синих трикотажных шаровар.

В таком виде выбегаем на поле и приветствуем «Пламя».

— Значит, три-три,— шепчет нам Турчин, пожимая руки.

— Да-да, матч показательный, зарубаться не будем, — говорит Заратустра.

И понеслось!

Только судья поставил мяч на центр, как Артем подхватил его и попер на ворота противника, как танк. Завалил полкоманды и пробил мимо. Все куда-то побежали, я тоже побежал. Девушки непристойно визжат — и чужие, и наши. Толпа болельщиков «Пламени» орет.

Смотрю на Заратустру — у него сверкают глаза. Завелся с пол-оборота! Мне дают мяч, я бегу к воротам «Пламени». Поле кочковатое, мяч отскакивает в самых неожиданных направлениях. Внезапно передо мною вырастает Валечка в панталонах.

— Валя, я свой! — ору я.

Но поздно. Валя сбивает меня с ног корпусом и отправляет мяч на крышу школы.

— Вот это удар! — орет «Пламя».

Постепенно игра начинает обретать контуры. Каждый играет за себя. Артем таранит оборону и забивает гол. Комиссар «Пламени» Илья Дыркин — худой, волосатый, с тонкими ногами — попадает между наших девушек. Они сдвигаются, как Сцилла и Харибда. Комиссара нет. Через две минуты он возвращается на поле, хромая, и осторожно бегает по кромке.

Забиваем второй гол. Это делаю я. Потом Заратустра обводит всех и заколачивает третий. Вроде бы надо давать противнику отыграться. Турчин старается за всю команду, но наш класс и вес значительно выше.

Артем, невзирая на свою комплекцию, обращается с мячом очень ловко. Вдруг Заратустра забивает четвертый гол. Болельщики «Пламени» молчат. Они уже понимают, что торжествует спортивный принцип.

И тут с неба сваливается дождь. Потрясающий ливень. Болельщики перебираются под навес, а мы стягиваем майки и носимся полуголые по мокрому полю. Артем уже рычит. Красная повязка на его ноге намокла и болтается по земле. Он напоминает быка и тореадора одновременно. Этой смертельной ногой он забивает пятый гол.

«Пламя» начинает с центра. Они берут на руки свою девушку, у которой мяч зажат между колен, и бегут к нашим воротам, пытаясь внести ее туда. Это, конечно, неспортивно. Мы выстраиваемся на линии ворот, и клин «Пламени» разбивается о нас, как волна о причал. Железные ворота падают. Мы тяжело дышим, глотая дождь.

Судья свистит. Команды приветствуют друг друга. Пожимая нам руки, Турчин, комиссар и мастер укоризненно шепчут:

— Так не паяют... Так не паяют...

— А кто вчера голосовал против туфты? — отвечает Заратустра.

Вваливаемся в «ераз», и Витек везет нас на городской пляж. Витек совершенно очумел от нашей игры. Смотрит на нас с восхищением.

Через час мы появляемся в школе-интернате, где дислоцируется «Пламя». Мы уже чисты, причесаны, в форме. Мы снова напоминаем начальство.

Осматриваем лагерь, пищеблок, медпункт. В медпункте, блещущем чистотой, сидит врач отряда. Она в белом халате, ее зовут Света. Дышит счастьем и мечтает о больных. Еще бы — такой классный медпункт! Но больных нет.

Потом поднимаемся в актовый зал послушать выступление агитбригады. Илья Дыркин не отходит от Валечки, любезничает с нею. Валечка краснеет как мак, но довольна страшно. Вот тебе и дружба, ребенок! Валяй, будешь ходить с Дыркиным в филармонию.

Агитбригада пускается с места в карьер. Начинают девичьими голосами кричать лозунги. Программа у них какая-то уж слишком привычная, что ли...

Но в общем — стараются.

— Туфта? — полувопросительно шепчет Заратустра.

— Как сказать?.. Наполовину, — говорю я.

— В том-то и дело, что чистой туфты почти не бывает. Всегда есть что-то в основе. Поэтому ее трудно отделить,— говорит Заратустра.

«Так говорит Заратустра».

Теперь мы попытаемся построить модель Игры, именуемой «Студенческий строительный отряд».

Рассмотрение любого вида человеческой деятельности в качестве Игры (для солидности мы будем писать это слово с заглавной буквы) имеет очень глубокие традиции. «Весь мир — театр, а люди в нем — актеры»,— писал Шекспир, а известный оперный герой восклицал: «Что наша жизнь? Игра!» Когда же в самые последние десятилетия появилась математическая дисциплина, называемая «Теорией Игр», которая с равным успехом может быть приложима к игре в «крестики-нолики», биржевым сделкам и деятельности крупной организации, слово «игра» приобрело некий магический смысл и очень далеко отодвинулось от игр в общеупотребительном значении этого слова.

Игра стала символом жизни. Один математик всерьез предложил изменить видовое наименование человека. Ему казалось, что слова «человек разумный» не очень точно передают суть человека, и для названия последнего наиболее подходит термин «человек играющий».

Он был во многом прав. Разумных людей меньше, чем играющих.

В какую же Игру играем мы?

Всякая Игра состоит из одной или нескольких целей, к которым она должна привести, и набора правил, которыми руководствуются играющие для достижения этих целей.

Что касается целей Игры «стройотряд», то они уже были определены ранее. Нам остается заняться правилами этой Игры. Заметим, что чем ясней и логичнее правила, тем быстрее достигается цель.

Правила меняются. Лишь в почтенных Играх с многовековой историей — таких, как шахматы, — они уже достигли совершенства и более не меняются. Даже в таких простых по сравнению со «стройотрядом» Играх, как футбол или хоккей, нет-нет да и возникнет новое правило, меняющее рисунок Игры. В Играх же общественных правила изменяются непрерывно, а самое главное — многие правила остаются невыясненными для участников Игры.

Начнем со структуры Игры «стройотряд» и тех фигурок, которые должны двигаться, работать, ругаться, хитрить, радоваться, влюбляться и достигать цели. Они образуют довольно четкую иерархию. Основной единицей этой обширной Игры является линейный отряд численностью человек сорок. Для наглядности проведем аналогию с шахматами.

Командир и комиссар, точно король и ферзь, образуют двуглавую вершину линейного отряда. Как и в шахматах, командир является самой главной фигурой, а комиссар — самой сильной. Силу комиссару придает его подвижность, связь с массами и непосредственное участие в событиях — начиная от выпуска стенгазет и кончая работой на объекте. Ферзь может защищать короля, но может бросить его на произвол судьбы, занимаясь делами на другом конце доски, — и тогда королю приходится туго. Его матует районный штаб. Впрочем, в нашей Игре короли часто выполняют функции ферзей, а ферзи становятся пешками. Отношения короля и ферзя, то есть командира и комиссара, во многом определяют силу линейного отряда.

Два слона, стоящие рядом с королем и ферзем, — это мастер и врач линейного отряда. Мастер ближе к командиру, поскольку занимается производством, а врач — правая рука комиссара, потому что он следит за кухней, освобождает от работы и с восхитительным терпением призывает бойцов поддерживать чистоту и порядок в лагере. Чем только не занимается врач линейного отряда!

Линейный отряд делится на бригады. Бригадиров мы приравняем к шахматным коням — легким и подвижным фигурам, которые скачут по строительным лесам, мелиоративным просторам, каптеркам, гаражам, ругаясь с шоферами и прорабами, изобретая работу, когда ее нет, и вдохновляя личным примером, когда работы невпроворот.

И, наконец, сильные и тяжелые ладьи, стоящие несколько поодаль,— это завхоз и казначей. Силу им придает наличие финансов в их руках, а тяжесть — пухлые папки отчетных документов по каждой истраченной копейке.

Таков штаб линейного отряда — сомкнутая линия фигур, впереди которых стоят пешки. Ну, а пешки...

Пешки составляют основную часть отряда. Мы не вкладываем в это слово никакого пренебрежительного смысла. Более того, пешка, как известно, может стать любой фигурой, если проявит волю и настойчивость.

Тут кончается аналогия с шахматами, и наша Игра обнаруживает всю сложность своего строения. Если представить каждый линейный отряд партией фигур и пешек, то доской, на которой они играют, будет вся страна. Линейные отряды объединяются в районные, районные — в областные и краевые, последние — в республиканские. И все вместе это называется Всесоюзным студенческим строительным отрядом. Его численность — более миллиона человек. И на каждом уровне существует свой штаб.

Представим себе на минуту эту грандиозную партию, разыгрываемую на просторах нашей страны в течение двух летних месяцев, представим связи между ними и ниточки сообщений от штаба к штабу, представим возникающие дома, линии электропередач, кубометры бетона, пыль районных дорог, тысячи рублей капитальных вложений и человеческие драмы по поводу и без повода.

Представим себе также, что эта двухмесячная Игра накладывается на постоянные Игры заводов и фабрик, колхозов, стройуправлений, исполкомов — помогает им, мешает, тянет вбок, требует внимания.

Представим, наконец, что правила Игры многочисленны, сложны и часто неуловимы, что даже опытные игроки, сидящие в областных и республиканских штабах, иногда не могут предсказать хода событий, а малые фигуры в линейных отрядах и вовсе действуют наобум, полагаясь на свою интуицию.

Представим все это — и мы представим Игру.

Ее правила зафиксированы во многих документах: Положении о ССО, Уставе внутриотрядной жизни, финансовых инструкциях, правилах ТБ. Они рождаются по ходу дела в приказах и постановлениях штабов всех уровней, они витают в воздухе или принимают фольклорный вид в лаконичных иронических напоминаниях типа:

1. Командир всегда прав.

2. Если командир неправ, см. пункт 1.

Организующей идеей в этой Игре, как и во многих других Играх, служит идея социалистического соревнования.

17 июля. Два дня мы с Сережей были в Ленинграде. Он участвовал в совещании главных инженеров РССО в ОШа, а я доставал холодильник. Кроме того, у нас имелся огромный список мелких дел, составленный всеми службами районного штаба. Мы должны были привезти в штаб множество вещей, начиная с бланков Почетных грамот для комиссара и кончая вафельницей для Ольги. Наш док обещала испечь вафли.

Два дня мы летали «на Витьке» по жаркому городу, обращая на себя внимание ГАИ и прохожих.

Сегодня вечером мы ввалились в районный штаб с холодильником на руках. Витек торжественно нес сзади грамоты, вафельницу, канцелярские кнопки, копировальную бумагу и все прочее.

Несмотря на воскресный вечер, члены штаба находились на рабочих местах. Артем беседовал с Ольгой, Заратустра разрисовывал цветными карандашами «Экран посещения», а напротив Оладьева сидел старик в зеленой куртке. Я его сразу узнал. Это был Прохор Матвеевич Махальцев.

— Здравствуйте, Прохор Матвеевич! — с преувеличенно радостным видом воскликнул Сережа.

— Здравствуй, Сереженька, — ласково сказал старик, а потом взглянул на меня и быстро проговорил: — Этого молодого человека не знаю. Кто таков?

— Петр Николаевич Верлухин, начальник службы информации.

— Так-так, информации, так-так... — Махальцев ощупал меня взглядом... — Ну-ка, садитесь, молодые люди. Послушайте, как мы с Володей воюем.

Оладьев за спиной Махальцева воздел глаза к потолку и вздохнул.

— Ребята, скажите Витьку, чтобы не отлучался. Прохора Матвеевича нужно домой отвезти, — сказал  он.

— Ты не спеши меня гнать, Володенька. Я еще не все сказал.

Махальцев придвинул к себе какую-то бумажку, наклонился к ней, поводил пальцем.

— Ага! Вот они пишут: «Отряд «Илья Муромец» совместно с рыбнадзором организовал и провел День рыболова...— Махальцев мелко захихикал,— ...в течение которого прошло обучение и крещение новичков, рыбалка, «показательная уха». Было прочитано... две лекции и оформлен в поселке Приволье один стенд». Ну, какие скромники! Всего один стенд!

— Ну и что, Прохор Матвеевич? — устало сказал комиссар.

— А ничего! — обозлился старик. — Ничего этого не было!

— Откуда вы знаете?

— Я-то знаю! Я там был, на этой «показательной ухе».

— Значит, уха была? — с надеждой спросил комиссар.

— Володенька, если мы будем обыкновенную рыбалку называть Днем рыболова, а уху — показательной, так мы далеко не уедем. Вы только послушайте, — обратился он к нам с Сережей. — Пять человек берут удочки и идут на озеро. Приносят два килограмма рыбы, варят уху и съедают. Потом комиссар пишет: «совместно с рыбнадзором!», «крещение новичков!» Никаким рыбнадзором и не пахло! Лекций — никаких! Давайте тогда выход на работу называть марш-броском, линейки давайте митингами называть... Давайте, давайте!

— Ладно, я Грише Кривоносу сделаю втык, — пообещал Оладьев.

— Лучше меньше, да лучше, — сказал Махальцев. — Знаешь, чьи это слова?

— Знаю, — сказал комиссар.

— Ну вот и хорошо. Я поехал. Всего!

Махальцева усадили в «ераз». Вид у старика был воинственный. На куртке блестела медаль «За оборону Ленинграда». Махальцев надел буденовку и отсалютовал нам. Витек умчал его в Приволье.

— Прощай, призовое место! — вздохнул комиссар. — Этот старикан еще шороху даст. Какой был пункт для отчета по комиссарской работе! День рыболова! Показательная уха!

— Он же в ОШа не пойдет проверять твой отчет, — сказал Артем.

— Плохо ты его знаешь. Пойдет.

Мы сидели на каменном крыльце Дома пионеров, нагретом за день, и мысленно прощались с призовым местом.

25 июля. Нас все чаще посещают визитеры.

Гостей высшего ранга — из Центрального штаба или ОШа — принимает и обслуживает Артем. В мое отсутствие он возился с двумя комиссиями. Они ездили по объектам и лагерям с перечнем пунктов, по которым проставляли нам баллы. Неформальное общение организовывал Стародубцев. Он устроил какую-то особую финскую баню неподалеку от Карельска. Комиссии остались довольны. Артем похудел.

Я принимаю гостей помельче.

Вчера позвонили из ОШа и сказали, что к нам едет корреспондентка из Московского радио.

Сегодня утром мы с Витьком поехали ее встречать.

В штабе я познакомил ее с нашими и предложил позавтракать. Корреспондентка была худа и бледна. Пышущая силой и румянцем Валечка поставила перед нею миску пшенной каши и выложила огурец. В движениях Валечки сквозило скрытое превосходство.

Корреспондентка поковыряла ложкой кашу и отодвинула миску. Огурец она почистила, разрезала на длинные дольки и стала вяло жевать.

— У вас есть анальгин? — спросила она. — Ужасно болит голова.

Я принес ей анальгин. Она проглотила таблетку и наконец начала рассказывать о цели своего визита.

Задание у нее было простенькое. Ей нужно было найти бойца линейного отряда, который несколько лет подряд выезжал на один и тот же мелиоративный объект, чтобы этот боец рассказал ей, какие положительные сдвиги он наблюдает на этом объекте за прошедшие годы. Это должно было свидетельствовать о подъеме Нечерноземья.

— Нет у нас таких студентов, которые несколько лет подряд работают на одном объекте, — сказал я.

— Должен быть, — с удивительной занудливостью твердила она.

— Послушайте, а не лучше было бы поступить наоборот? Сначала приехать, посмотреть, а потом выбрать тему и ее решение?

— Не учите меня! — вдруг нервно воскликнула она. — У меня задание редакции.

— Хорошо, — сказал я. — Нечерноземье мы вам обеспечим.

Я спустился в комнату штаба, чтобы посоветоваться.

— Вези ее к «славянам», подальше,— сказал Сережа.

— Серенький, надо создать хорошее впечатление, — сказал Артем. — Не дай бог прогремим по Центральному радио.

— А что? У «славян» серьезные объекты. Все путем!

Я повез корреспондентку к «славянам». По пути из ее вопросов я понял, что она имеет весьма приблизительное представление о мелиорации и студенческом строительном движении. Уверена она была лишь в положительных сдвигах. Я заскучал.

Светскую беседу взял на себя Витек. На скорости сто километров в час он успевал говорить с корреспонденткой о жизни. Она вцепилась в железную скобу и побледнела еще больше. Потом мы свернули на лесную дорогу. Витек предпочитает неизвестные дороги. Рядом с ним всегда лежит потертая карта Карельского района. На этот раз мы проверяли кратчайший путь к «славянам». Наш «ераз» гремел по ухабам лесной дороги. Голову корреспондентки мотало. Она на глазах теряла сознание.

Кратчайший путь к «славянам» занял три часа вместо полутора.

Мы вывели корреспондентку из машины вместе с Володей Богатырем, командиром «славян». Я сдал ее и поспешил отбыть домой.

Теперь мы совершенно точно прогремим по Центральному радио.

Подготовка к приезду начальства имеет глубокие традиции. Чье сердце не замирало в восторге, предчувствуя приезд высокого человека? Кто не хотел показать себя с лучшей стороны, заслужить похвалу или хотя бы одобрительную улыбку на лице начальника? Это совершенно естественно и законно. Визиты начальства — один из двигателей прогресса.

Нет ничего удивительного в том, что известие о приезде ответственного комсомольского руководителя вызвало прилив сил у членов штаба РССО «Вуокса». Все незначительные мероприятия были отменены, женская часть штаба схватилась за тряпки и ведра с водой, мужчины набросились на документацию, приводя ее в порядок, а сам командир срочно собрался в предупредительную поездку по линейным отрядам с целью вызвать и там прилив трудового энтузиазма.

Но судьба, подобно классному боксеру, не наносит одиночные удары, а работает сериями.

Следующий удар после звонка из ОШа был рассчитан точно. Пропали оба водителя районного штаба.

С Михаилом Кузьмичом все было ясно. Рано утром он взял увольнительную и отправился на вокзал встречать свою жену, которая должна была приехать. Далее его планы простирались в неизвестность. Молодой дежурный водитель голубого «ераза» Витек Баранов, пользуясь благодушием членов штаба, тихо смылся, и теперь его принялись искать по всему Карельску.

Чурсин побежал на городской пляж, Верлухин был послан в близлежащие магазины, а командир уселся в кабину «ераза» и оглашал окрестности противным визгливым сигналом.

Ольга спокойно и методично терла шваброй пол.

Аня, заметив общий переполох, попыталась принять в нем участие, попалась на глаза командиру и тут же получила ОВЦУ: приготовить к приезду Доброхотова показательный обед.

— Из чего? — испугалась Аня. — Вчера все схрумкали.

— Анечка, давай! Соображай! — отогнал ее Артем, продолжая нажимать на кнопку сигнала.

Осмотр городского пляжа и окрестностей ничего не дал. Очевидно, Витек обиделся, что ему не дали увольнительной, и скрылся в неизвестном направлении.

Заратустра позвонил в три отряда, где имелись телефоны, и предупредил о предполагаемой инспекции. На этом исчерпались возможности районного штаба оповестить своих подопечных, и весь штаб во главе с командиром расположился на крыльце Дома пионеров в ожидании гостя.

— Зарезали... Зарезали без ножа... — бормотал Артем на манер гоголевского городничего.

Было известно, что Доброхотов выехал на черной «Волге» из обкома в десять утра. Артем поминутно смотрел на часы, высчитывая момент появления гостя.

Но прошел час, потом другой, а ни одна «Волга» не остановилась у крыльца районного штаба. Сияли полы во всех комнатах, папки и скоросшиватели стояли на полках в идеальном порядке, дымился показательный обед на плите, но Доброхотова не было. И тогда, почувствовав, что гроза проходит стороной, члены штаба приободрились и принялись придумывать санкции для исчезнувших водителей.

— Угоним машины к чертовой бабушке! — предложил Заратустра.

Комиссар, главный инженер и начальник штаба кинулись к оставленным машинам. За ними побежал Артем, желая остановить. Верлухин прыгал по пустырю с фотоаппаратом в руках, запечатлевая эпизоды угона.

Попытка завести машины с помощью отвертки окончилась неудачей. Предусмотрительный Кузьмич отсоединил что-то в системе зажигания, а «ераз» непросто было завести и ключом — Витек мог быть уверен, что машину не угонят. Тогда члены штаба, сняв парадную форму, принялись катать машины по пустырю, упираясь сзади десятком рук. В конце концов «ераз» закатили за дом, а «уазик» замаскировали в  кустах. После этого запыхавшиеся и получившие физическую разрядку члены штаба отправились обедать.

— Нет худа без добра, — сказал Чурсин, увидев праздничный обед. — Разве без Доброхотова мы бы так поели!

После обеда на дверях столовой появился белый листок. Кто его повесил — осталось тайной.

«МОЛНИЯ!

Сегодня в автоколонне штаба РССО «Вуокса» проведена всеобщая забастовка солидарности, посвященная прибытию в РССО второго секретаря обкома ВЛКСМ тов. Доброхотова И. Л.

Первым не вышел на работу ударник коммунистического труда, шофер первого класса М. К. Сухов. Его примеру последовал молодой водитель Виктор Баранов.

Ввиду неприбытия тов. Доброхотова забастовщики прекратили борьбу и решили снять свои требования о введении нормированного рабочего дня».

Члены штаба затаились, ожидая прихода водителей. Первым вернулся Кузьмич. Он разыскал в кустах свой «уазик», неторопливо осмотрел его и поставил на прежнее место. Затем Кузьмич поднялся в штаб, спокойно прочитал «Молнию» и, не сказав ни слова и не улыбнувшись, улегся на койку. Члены штаба были разочарованы.

Вскоре вернулся Витек. Прильнувшие к окнам члены штаба наблюдали, как Витек с обезумевшим лицом бегает по пустырю, неловко болтая руками. Он все-таки догадался забежать за дом, и оттуда донеслись его торжествующие ругательства. «Ераз», свирепо урча, вырулил из-за дома на пустырь.

Витек взбежал по лестнице и остановился, как вкопанный, перед «Молнией». «Молния» поразила его в самое сердце. Он долго читал текст, шевеля губами, а потом, когда смысл написанного проник по извилистым нервным окончаниям в двигательные центры, Витек потряс в воздухе кулаком и закричал:

— Ага! Значит, так!.. Выходной должен быть!

Он схватил лист бумаги, авторучку и уселся за стол. Весь штаб из-за занавесок наблюдал за действиями Витька. Он засопел, склонился над листом и принялся выводить на нем крупные кривые буквы.

Через пятнадцать минут он подал Верлухину текст.

— Требую вывесить,— сказал Витек.

Вот что там было написано:

». «СТРАСТИ НАКАЛЯЮТСЯ.

Я так и думал!

Дело не в роскоши.

Этот вопрос я проанализировал еще раз — без вульгаризации, абстрагировавшись от личных антипатий. И пришел к выводу, что это, во-первых, не роскошь, а элементарный комфорт, на который мы с Кузьмичом имеем право тоже, а во-вторых, в свете колоссальных задач, не все ли равно, на какой кровати спать и на каком стуле сидеть, и не в том суть (соль), что мы с Кузьмичом устроили забастовку, а штабные во главе с комиссаром катали машины по двору. Ни то, ни другое для меня не предмет эмоций!

Никакие стихии не заставят меня говорить порезвей и тщательно округлять фразы!

Водитель Баранов

— Комисс, ты чувствуешь, какой общественный темперамент? — спросил Верлухин. — Вешать или не вешать?

— Вешай,— сказал комиссар. — У нас демократия и свобода высказываний.

1 августа. Доброхотов приехал сегодня.

В штабе были только мы с Оладьевым. Остальные куда-то разъехались. Артем укатил к «дюймовочкам» разбирать инцидент с местными, который произошел вчера на танцах. Я помогал Ане чистить картошку и беседовал с нею о жизни.

Часов в одиннадцать подкатила черная «Волга». Из «Волги» вышел моложавый подтянутый человек в белой рубашке с закатанными рукавами и при галстуке. Он вошел в двери штаба.

— Аня, приехало начальство! — сказал я, вымыл руки, натянул куртку и спустился вниз.

В комнате штаба Оладьев разговаривал с гостем. Вид у Володи был не блестящий. Он едва приходил в себя, ошарашенный неожиданным визитом. После вчерашней ложной тревоги мы решили, что Доброхотов не приедет вообще.

— Начальник службы информации районного отряда, — представил меня Оладьев.

Мы пожали друг другу руки. Рукопожатие было кратким и энергичным. Ярко выраженный стиль комсомольского работника: спортивность, опрятность, деловитость.

— Такой службы в других отрядах нет, — сказал Доброхотов.

— Мы в порядке эксперимента, на общественных началах.

— Ну что ж... Интересно. Если опыт окажется удачным, будем распространять ваше начинание.

Мы уселись за стол и начали беседу. Я отвечал на вопросы по производству, а Володя — по своей части.

— Какие есть претензии к принимающим организациям?

Я рассказал о простоях «Гармонии». Отряд вышел на плановое освоение только к концу июля, да и то с большим трудом.

— Какие приняты меры?

— Используем печать, ругаемся на оперативках...

— Нужно решительнее. Вплоть до снятия отряда. В этом году мы проводим жесткую политику. Уже сняли шесть отрядов... Вы ставили этот вопрос перед ОШа?

— Нет.

— Плохо. Нужно думать о студентах. В таких условиях они мало заработают, да и представление о производстве сложится неважное.

Доброхотов взял план общественно-политической работы отряда и начал его листать. Оладьев замер, как спортсмен на старте.

— Так... Ну, давайте конкретно. Вот у вас здесь запланировано... На послезавтра... «Митинг и костер отряда «Пламя», посвященный памяти жертв атомной бомбардировки в Хиросиме...» Кстати, «Хиросима» пишется через «и», а не через «е».

— Опечатка... — пробормотал комиссар.

— Какой сценарий митинга?

— Значит, так... — сказал Володя, набрав воздуха в грудь. — После работы отряд выстраивается на торжественную линейку на территории лагеря. Выступают комиссар отряда и представитель Совета ветеранов. Минутой молчания отряд чтит память жертв бомбардировки. Дальше строем, при развернутом знамени отряда, совершается марш-бросок на берег Ладоги. Там бойцы разжигают костер и проводят конкурс политической песни с вручением призов...

Володя закончил, перевел дух и посмотрел на меня. — Вечером у костра будет кто-нибудь говорить?  — Сценарием не предусмотрено,— сказал комиссар.

— Я думаю, речь ветерана лучше дать у костра, — сказал Доброхотов. — А на митинге пусть выступит боец. Надо подготовить.

— Сделаем, — сказал комиссар.

— Проконтролируйте, чтобы не вылилось в формальность.

— Есть, — сказал комиссар.

Мы еще поговорили немного, и Доброхотов уехал.

— Блеск! — сказал комиссар. — Отстрелялись на пять!

Вечером мы с Володей были героями дня. По нескольку раз в подробностях мы рассказывали членам штаба о визите. Артем крутил головой и повторял: «Ну и ну!» По-моему, он был доволен, что все свершилось в его отсутствие.

— Но самое главное, мужики, — сказал Оладьев, — это когда я докладывал сценарий. «Пламя» мне сценарий не представило, и я начал лепить экспромтом!.. Петр Николаевич, скажи!

— Да. Очень вдохновенно, — сказал я.

— Ничего, я им тоже устрою проверочку,— пообещал комиссар.

Лагерь «Радуги» стоял в лесу на берегу озера. Большая поляна, окруженная соснами, полого спускалась к воде, а на ней стоял ровный ряд палаток. Между палатками лежали валуны, на которых масляной краской были написаны названия палаток, шутливые лозунги, нарисованы указатели. Чисто и светло было на поляне.

В глубину леса вела прямая дорожка, посыпанная желтым песком. Она упиралась в площадку, выложенную бетонными плитами и украшенную по краям поребриком из красного кирпича. В центре площадки возвышался скромный обелиск с никелированной табличкой на нем, где были вырезаны десять или пятнадцать фамилий с датами. Это была братская могила красноармейцев. Рядом стояли две каменные скамьи. Неподалеку торчал из площадки железный шест с флагом «Радуги» наверху.

Верлухин прибыл в «Радугу» во второй половине дня, когда солнце уже скатывалось к Вуоксе, подсвечивая желтым сосновые стволы вокруг поляны. Он прошел мимо братской могилы и наклонился к обелиску, чтобы прочитать фамилии красноармейцев. Всем им было уже навсегда по девятнадцать-двадцать лет.

Махальцева он нашел на кухне, где старик и врач отряда снимали пробу ужина.

— Недосолила, Наташенька, — говорил старик, пробуя кашу. — Или не влюблена? Неужто не в кого?

Повариха смущенно улыбалась и прятала глаза.

— Ну-ну... Недосол на столе, а пересол — на спине,— сказал Махальцев. Он отложил ложку и заметил Верлухина. — Добро пожаловать, молодой человек. Какими судьбами?

— Прохор Матвеевич, есть задание районного штаба — написать о вашей комиссарской работе.

— Хитрецы! — засмеялся старик. — Ну, пойдем на воздух, посидим... Допек я вас, видать. Статью о комиссарской работе, ишь ты!

Он вышел из кухни и неторопливо направился по тропинке к площадке с обелиском. Верлухин шел за ним. Они уселись на скамью, и старик некоторое время молчал, неподвижно глядя на никелированную табличку с фамилиями.

— Комиссарская работа — она простая, если по совести. А начнешь ловчить да обманывать — пиши пропало,— наконец начал он. — Вот здесь, у этой могилки, мы линейки проводим, общие собрания, или просто сижу с бойцами, вот как с тобой. Думаешь, долдоню им о преемственности поколений, об этих вот мальчиках мертвых? — кивнул он на обелиск. — Ни слова не говорю. Сами понимают.

Прохор Матвеевич помолчал, а потом продолжил, вздохнув:

— Материал у нас хрупкий — молодые души. Если их сейчас неправдой отравишь, туфтой будешь кормить, они сломаться могут на всю жизнь. Так-то!.. Вы вот думаете — Махальцев, старый хрен, житья не дает, ябедничает, склоки разводит. А я на политотделах говорил и буду говорить — врать нельзя. Ложь — она нам боком выйдет. Мы всякой туфты насобираем полное лукошко — лекций, походов, воскресников, а главное проглядим. Проглядим, как из чистой души вырастет приспособленец и циник, который нас же потом в своей демагогии утопит. А мы удивляться будем — откуда такой взялся?

— Прохор Матвеевич, а конкретно? Как вы строите работу? — спросил Верлухин.

— Конкретно намечаем только то, что можем выполнить с отдачей. Вот возьми концерт для рабочих леспромхоза. Можно было приехать, прочитать две басни, спеть три песни — и поставить галочку. Мы неделю готовились, костюмы шили, пьесу ставили. Для нас это же больше нужно, чем для леспромхоза. Они и басням были бы рады... А в результате — один концерт. Общественно-политическую работу количественно измерять нельзя! Только качественно! — рассердился вдруг старик. — А то понапишут! Десять концертов, сто лекций!.. Я вот что скажу — крамольная мысль, но ты послушай. Во всяком комиссарском мероприятии важнее во сто крат не само мероприятие, а подготовка к нему. Вот у этой могилы мы проводили митинг и возлагали цветы. Могилка заброшенная была, когда приехали... Я сам это место для лагеря выбирал, с прицелом. Мы несколько дней площадку бетонировали, памятник обновляли, скамейки ставили. Попутно я бойцов посылал в соседние поселки — разузнать, какие здесь бои были, может, кто погибших знает. И разузнали!.. Вот и представь теперь, какой был митинг и как мы возлагали цветы. Мы этих бойцов в свои бригады вписали — в каждую!

— А что вы на митинге говорили?

— Да что я говорил? Ничего такого я не говорил... Я так сказал: «Вот вам сейчас столько лет, сколько им было. И вам легче и труднее, чем им было тогда. Легче — потому, что не воюете, жизнь свою не отдаете. А труднее — потому, что вам каждый день дальнейший прожить нужно по совести, честно — так, как они перед смертью жили. А дней таких — много будет...» Вот так я говорил.

Верлухин незаметно записывал слова старика в блокнот.

— Да ты можешь не писать, дело не в точности слов, а в сути, — сказал Махальцев. — Или возьми наши собрания. Я бойцов приучаю правду в глаза говорить. Обсуждаем КТУ — каждый пишет КТУ на себя и на всех членов бригады. А потом в открытую говорят, почему они своему другу поставили КТУ один ноль семь, например... И знаешь, когда я радуюсь? Когда сам боец себе выставит ноль семь или ноль восемь, а бригада ему — один и две, один и три... Все же видно: работают вместе, тут уж не скроешься. И обид — никаких!

— А наказания применяете? — спросил Верлухин.

— Смотря какие... Есть у нас трудный подросток Димка. Шалопай, сачок первостатейный, но любимец публики. И вот я как-то на линейке говорю: «Дима работать не хочет, поэтому отстраняется от работы на объекте на неделю». Он аж подпрыгнул от радости. И вот на следующий день все бригады — на работу, а Димка остается в лагере. Искупался, ягод набрал, вечером встречает отряд. Все усталые идут, а он им ягоды предлагает. Никто ягод не взял, хотя с ним и разговаривали, и шутили. Бойкота никакого не было... Ну, ладно. На следующий день Димка ходит по лагерю, слоняется, а в глазах тоска. Вечером подходит ко мне: «Прохор Матвеевич, можно завтра на работу выйти?» — «Нет, — говорю. — Погуляй еще, отдохни». Так он на третий день, на линейке, со слезами всех просил, чтобы взяли на работу. Теперь работает за двоих. Вот и наказание...

Они сидели на скамейке до прихода отряда. Верлухин исписал несколько страниц, фиксируя комиссарские дела Махальцева. Затем старик повел его в лагерь, и Петр Николаевич принял участие в выпуске стенной газеты. Ему дышалось легко и свободно среди бойцов «Радуги». На вечерней линейке, когда все тихо стояли у обелиска, а флаг отряда медленно опускался по шесту, Верлухин подумал о том, что здесь никто не прячет глаз и что правда есть самое главное достижение отряда «Радуга».

Он скосил глаза вбок, на рыженькие хвостики волос Лены Махальцевой, стоявшей рядом с ним, и увидел ее упрямо вздернутый нос, а чуть дальше — точно такой же упрямый нос Прохора Матвеевича Махальцева.

9 августа

15 августа. Самыми страшными были два часа неизвестности, когда мы с Заратустрой добирались на попутном автобусе до районного штаба. Оладьев на «хозяйке» «Небосклона» поехал к месту происшествия.

Живы? Живы? Господи, только бы живы!

Мы не разговаривали с Андреем, но каждый, я уверен, думал об одном: «Мы могли бы быть там... Мы могли бы быть там». И непонятное наше везение отдавалось каким-то стыдом, укором, будто мы были виновны.

Артем сидел у телефона убитый, с остановившимся взглядом.

— Где они?

— В Бульдозерном, в здравпункте, — сказал Артем. — Первое сообщение из ГАИ было жуткое... Все в тяжелом состоянии. Из Бульдозерного звонили только что. Все доставлены в здравпункт на попутном «Москвиче», оказана первая помощь, вызвана «скорая» из ЦРБ. Травмы головы, рук и ног — не знаю, какие. Но состояние, кажется, не внушает опасений летального исхода.

— Чего? — не понял Андрей.

— Будут жить. А вдруг искалечены?

Артем снял трубку и позвонил в ЦРБ. Там сказали, что «скорая» вышла, но еще не вернулась.

— Я говорил... Я говорил... — бормотал Артем.

Что он говорил?

Мы неподвижно просидели еще полчаса. Вдруг за окнами штаба послышался шум мотора и какая-то машина остановилась у крыльца. Мы бросились к двери.

Из кремового «рафика» «скорой помощи» выпрыгнул Сережа Чурсин с перебинтованной головой, с распухшей до невероятных размеров верхней губой, но живой и веселый.

— Привет! — сказал он. — Принимайте раненых.

Он помог выбраться Ольге. Голова нашего дока была замотана бинтами еще больше, а на куртке запеклись густые потеки крови. Док смущенно улыбалась, ей было неудобно предстать перед нами в таком виде. У Зайцева было мелко иссечено лицо и забинтована рука.

Артем заплакал. Из его круглых глаз на щеки упали слезы.

— Брось, Артюша! Все путем! Нас даже госпитализировать не стали, — сказал Сережа. — С Кузьмичом хуже. Переломы ребер и сотрясение. Но по сравнению с тем, чем это могло кончиться, это же песня! «Уазик» — вдребезги!

Мы повели их наверх и уложили. Сережа сказал, что Кузьмича оставили в ЦРБ. Я нес его куртку, документы и эмблему нашего районного отряда с ветрового стекла, густо залитые кровью.

Через десять минут вернулся Оладьев. Он отбуксировал останки «уазика» в ближайший леспромхоз.

— Районный штаб после боя, — сказал Володя, войдя наверх, где лежали перебинтованные раненые.

И тут они стали смеяться. А за ними — и мы. Мы смеялись минут пять каким-то неестественным, захлебывающимся, нервным смехом. Из глаз лились слезы.

16 августа

Начальнику управления пассажирского автотранспорта г. Ленинграда

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА «О дорожно-транспортном происшествии»

По решению Ленинградского ОК КПСС в распоряжение районного студенческого отряда «Вуокса» была выделена автомашина УАЗ-469, гос. номер 27-92 ЛЕМ, водитель Сухов М. К. I класса. Автомашину выделил филиал № 1 2-го таксомоторного объединения.

Водителя Сухова М. К. можем охарактеризовать только положительно. За полтора месяца работы у руководства районного отряда на него не было никаких нареканий. Прекрасно водит машину, в автомобиле всегда чисто, сама автомашина еженедельно проходила в парке профилактику. 6-го июля без замечаний прошла осмотр ГАИ, 10-го августа прошла повторный техосмотр. Никогда за рулем Михаил Кузьмич Сухов не был замечен в нетрезвом состоянии. Водитель очень дисциплинированный, никакого проявления лихачества ни разу не было.

15 августа на проверку стройотрядов из штаба выехали гл. инженер районного отряда Чурсин С. А., гл. врач районного отряда Жукова О. Н., инструктор Объединенного штаба стройотрядов Зайцев Ф. М., начальник штаба Заратустра А. В., комиссар РССО Оладьев В. Н., инструктор Карельского ГК ВЛКСМ Верлухин П. Н. и водитель Сухов М. К.

Из штаба выехали в 11 утра. На переднем сиденье рядом с водителем находилась гл. врач РССО Жукова О. Н.— человек, не переносящий запаха спиртного. Она заметила бы, что водитель в нетрезвом состоянии, однако этого замечено не было. Оладьев, Заратустра и Верлухин остались в пос. Стрельниково в одном из отрядов, остальные три пассажира поехали в пос. Бульдозерное. По дороге из пос. Стрельниково в пос. Бульдозерное машина, делая левый поворот, выехала правыми колесами на обочину (ширина около 2 м). Песчаная обочина оказалась очень слабой, автомобиль занесло и он перевернулся. Перед поворотом на прямом участке дороги скорость была приблизительно 60—70 км/час. Всех пассажиров и водителя из машины выбросило. Пассажиров на обочину, а водителя на асфальт. Чурсин С. А. практически не пострадал и мед. заключение по нему не составлялось. Жукова О. Н. подучила травму головы, наложено 4 шва. У Зайцева Ф. М. травма ладони левой руки, наложено несколько швов и повязка.

Сильнее всех пострадал водитель Сухов М. К. У него изранено лицо и сломано 2 ребра — он госпитализирован в ЦРБ г. Карельска.

Утверждение о том, что водитель был пьян, мы оспариваем, так как, во-первых, визуально этого не заметили, а во-вторых, не следует принимать всерьез сообщение мед. сестры о том, что Сухова покачивало. Вполне понятно, что после такого происшествия человек плохо себя чувствовал и не мог полностью координировать свои действия. Со своей стороны считаем, что к водителю Сухову М. К. должен быть применен минимум административных мер наказания.

Гл. инженер РССО «Вуокса» С. Чурсин.

17 августа. Конечно, это счастье, что они так отделались. Эта мысль окончательно у нас окрепла, когда мы с Заратустрой съездили в леспромхоз и посмотрели на то, что осталось от машины.

Брезентовый верх с железными дугами, на которых он натянут, а также ветровое стекло — сметены начисто. Капот сплюснут, весь «уазик» похож на неумело снятый со сковородки сморщенный блин. При взгляде на него трудно поверить, что кто-нибудь из пассажиров остался в живых.

А они, между тем, живы и весело вспоминают момент переворота.

— По-моему, нас крутануло два раза, — сказал Сережа. — Я кричу: «Кузьмич, что ты делаешь?!» Очнулся на обочине. Сижу, а в руках у меня — журнал по ТБ, я его перед этим листал. Рядом шевелятся Ольга и Федор, машина — вверх колесами, причем они еще крутятся, а впереди машины, на шоссе, — Кузьмич лицом вниз, весь в крови. Вот тут я испугался.

— А я маму вспоминала, — улыбается Ольга. — Только одну мысль помню, когда летели: «Мама этого не переживет!»

Собираем бумаги для ГАИ — характеристику на Кузьмича, объяснительные. Оладьев ездил в автохозяйство, где работает Кузьмич. Нашему водителю грозит лишение прав и ремонт машины за свой счет. Ребята по очереди посещают Кузьмича в больнице. Сегодня приезжала его жена.

Артем сочинил приказ «О дорожно-транспортном происшествии в РШ ССО ,,Вуокса“», где изложил факт опрокидывания машины, а в резюме потребовал от отрядов неукоснительного соблюдения правил перевозок.

— Артем, это же смешно! — сказал Заратустра.— Сами перевернулись, а от других требуем!

Приказ не пошел.

А «Небосклон», между тем, ожидал нашего решения, несмотря ни на какие аварии. Сегодня вечером мы обсуждали ситуацию на штабе.

— Я считаю, что снимать командира за неделю до окончания рабочего периода — абсурд,— сказал Артем.— Поправить уже ничего не поправишь, получим лишнее пятно в документах — и только. А потом — вы подумали, кого будете ставить вместо Иренина?

— Мастера можно,— сказал Заратустра.

— Неинициативен.

— Катю Вертинскую,— предложил я.

— Несерьезно,— сказал Артем.

— Вообще-то Катя была бы лучшим командиром,— сказал Сережа.— Она у них неформальный лидер.

— Точно. Она всех завела,— сказал комиссар.

— Давайте подумаем о справедливости,— сказал я.— Она время от времени должна торжествовать. Мне кажется, что по справедливости Иренина надо снять. Это надо и для него, и для бойцов.

Было решено, что назавтра мы с Оладьевым снова поедем в «Небосклон» и проведем расширенное заседание штаба.

18 августа. В штабном вагончике «Небосклона» было тесно и жарко. Заседание штаба шло уже третий час. Давно стемнело, засветились окна в лагере «Небосклона», а в комнатах ждал нашего решения отряд.

Дело решили младшие члены штаба — бригадиры, казначей, председатель ревизионной комиссии и завхоз. Они не чувствовали той неуверенности, что комиссар, врач и мастер, и я понял — почему. Катя Вертинская, Петя Гапченко и Юра Боровиков писали докладную записку. И им было несколько не по себе от этого, хотя они и были уверены в своей правоте. Им было неловко от того, что докладную могли счесть сведением личных счетов.

Бригадиры ничего не боялись и сразу кинулись в бой.

— Почему ты у нас на участке ни разу не был? — наседал Саша Степанов.— Нам уже стыдно было! Начальник участка спрашивает: «Где командир? Когда он появится?» А мы ни мычим, ни телимся... Сколько раз мы тебя звали?

— А газеты к Фестивалю? — вступила Марина, бригадир второй бригады, с певучим украинским выговором.— Всю ночь перед Фестивалем девочки рисовали. И где же эти газеты? Игорь их в автобусе оставил... Я говорю: «Игорь, пошли кого-нибудь за газетами, другие отряды вывешивают, а мы что же?..» И что ты мне ответил? — обратилась она к Иренину,

— Не помню,— сказал он.

— «А кому они нужны!» — сказал ты... Клянусь!

— Встаешь в десять, понимаешь! Работать не ходишь, наряды в глаза не видел! Ешь отдельно, понимаешь!— взорвался третий бригадир, Максуд Утеев.— Что ты за командир?!

Иренин был приперт к стенке и раздавлен. Он пытался усмехаться, но у него плохо выходило. А когда вскрылись неурядицы с финансами и то, что отряд первые три недели сидел без денег по вине командира и приходилось скидываться на питание, я увидел решимость Оладьева.

— Вот теперь все ясно,— сказал Володя.— Я не снимаю вины со всего штаба. Все виноваты. Но командир — больше всех. Поэтому я предлагаю следующую резолюцию нашего заседания: «Просить районный штаб рассмотреть вопрос о снятии Иренина с должности командира ЛССО «Небосклон». Эту резолюцию надо утвердить на общем собрании отряда. Кто за это предложение?

В тишине поднялось одиннадцать рук.

— Петя, собирай народ на собрание,— сказал Оладьев. Петя Гапченко понесся к лагерю.— А кого мы будем рекомендовать на эту должность?

— Штаб рекомендует мастера Юру Боровикова,— сказала Катя.

Вдруг мы услышали, как со стороны лагеря донеслось радостное «ура!» Это был общий вопль. За исход голосования можно было не сомневаться.

Через минуту появился Петя и сообщил, что отряд в полном составе ждет в столовой.

— Что-то я не припомню, чтобы так быстро собирались на общее собрание,— сказал Володя.— Ну, пошли!

Мы двинулись в столовую. Иренин на собрание идти отказался.

За столами в полной форме сидел весь отряд. Лица у всех сияли. В столовой была полная тишина.

Оладьев изложил суть дела и поставил резолюцию голосование. Отряд взметнул руки вверх, как один человек. Воздержалась от голосования только одна из поварих отряда.

Так же дружно проголосовали за Юру Боровикова.

— Я как комиссар районного отряда отстраняю Иренина от должности впредь до решения районного штаба,— сказал Володя.— Исполняющим обязанности командира я назначаю Боровикова. Петр Николаевич, ты не хочешь ничего сказать? — обратился он ко мне.

Я встал. На меня смотрели глаза. Их было очень много.

— Поздравляю вас,— сказал я.— Вы приняли сегодня важное и нужное решение. Я прошу вас от имени районного штаба помочь новому командиру Юре Боровикову и провести последнюю рабочую неделю так, как должно было быть у вас все предыдущие недели.

«Небосклон» аплодировал. Собрание длилось семь минут.

Мы с Володей вышли на улицу. Была ночь. Восторг «Небосклона» продолжался еще пять минут, а потом сразу прекратился по приказу нового командира. Огни в окнах погасли.

Нас поместили на ночлег в изолятор. Мы долго не могли заснуть, ворочались на мягких полках вагончика и разговаривали.

Было приятно на душе от сознания правильно сделанного дела.

И там, в вагончике, на нас впервые повеяло отъездом.

21 августа

И закончился третий семестр...

Хотя почему — закончился? Кончаются и навсегда уходят в прошлое учебные семестры. Трудовой семестр не кончается никогда.

Уже получат бойцы заработанные деньги и начнут учиться в сентябре, а районный штаб будет снова и снова собирать командиров, и требовать с них документы, и подводить итоги, и писать свои отчеты в ОШа.

И узнает районный отряд, что им освоено 624 тысячи рублей капитальных вложений, и будут чествовать лучшие отряды РССО — «Эпоху», «Радугу» и «Гармонию», которая сумеет, несмотря на все трудности, перевыполнить план.

И получат по заслугам туфтовики.

И соберется на ноябрьские праздники дома у комиссара весь районный штаб, и узнает о том, что «Вуокса» заняла второе место среди районных отрядов области, и поднимет бокалы с шампанским.

И выйдет из больницы Кузьмич, и вновь получит права, и отремонтирует УАЗ-469, государственный номер 27-92 ЛЕМ.

И Объединенный студенческий строительный отряд Ленинградской области будет удостоен первого места во всероссийском соревновании.

И соберутся вновь под Новый год члены районного штаба среди снегов, на маленькой дачке, и вспомнят лето, и узнают, что Сережа Чурсин будет командиром следующей «Вуоксы», а комиссаром с ним поедет Прохор Матвеевич Махальцев. И поздравят они также Володю Оладьева и Андрея Заратустру, которые возглавят другой районный отряд.

И Петр Николаевич Верлухин будет выступать перед студентами с воспоминаниями старого стройотрядовца.

И поднимутся через год флаги на флагштоках, и замрут отряды, услыхав команду:

— На флаг — смирно!

И никогда не закончится третий семестр, потому что есть такие слова: «Все путем!..» — и путь этот труден, весел и радостен.