Серия «Объявлено убийство»

Vera Buck

WOLFSKINDER

Печатается с разрешения ROWOHLT VERLAG GMBH c/o Literaturagentur Maria Schliesser. All rights reserved.

Перевод с немецкого Анастасии Старостиной

Copyright © 2023 Vera Buck

© Copyright © 2023 by Rowohlt Verlag GmbH, Hamburg

© Старостина Анастасия, перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Черные стены. Черный пол. В воздухе витает запах плесени, грибка и мокрого камня. Я дышу судорожно, прерывисто.

Найди выход.

Я снова ползу на четвереньках, борясь с клаустрофобией. Что-то скользит по моей руке, и я так резко отдергиваю ее, что ударяюсь о камень. Боль пронзает пальцы до самых ногтей, и я судорожно встряхиваю кистью, пытаясь убедить себя, что оно уползло. Чем бы оно ни было. Наверное, сороконожка. Или таракан. Или многоножка. Ничего удивительного. Или необычного.

Но я понимаю, что это ложь, призванная защитить меня от сводящей с ума паники. А правда в том, что я ничего здесь не знаю. Я в незнакомой мне пещере. Посреди подземного лабиринта, из которого мне непременно нужно найти выход.

Найди выход.

Простая задача. Ведь даже крысы могут выбраться из лабиринта. Но вокруг меня лишь чернота, и не важно, в каком направлении я двигаюсь, – непроглядная чернота. Где-то стекают капельки воды.

Внезапно что-то дергает меня за ноги, за лодыжки. Пока лишь слегка.

«Только не сейчас», – мысленно молю я.

Второй рывок такой сильный, что от ужаса я забываю закричать. Лишившись опоры, я падаю лицом вперед, на живот, и меня засасывает назад. Сквозь туннель, по которому так тяжело было ползти. Я пытаюсь закрыть голову руками. «Слишком быстро, – думаю я, – слишком быстро». И с силой бьюсь боком о торчащий в темноте выступ. Крик все же срывается с моих губ, меня за ноги утягивает за угол, в ответвление туннеля, и швыряет о стену. Я кричу все громче, шарю по земле, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Но камни слишком скользкие, и меня держат слишком крепко. Я знаю, что меня ждет там, что тянет меня за собой, а еще – что не смогу вырваться.

Колени, живот, все мое тело горит. Я снова обхватываю голову руками, больше не сопротивляясь. Даю тащить себя назад, словно куклу.

Какая ирония судьбы: я хотела сбежать с горы.

А теперь я в самом ее центре.

Я никому ничего не сказала. Это будет еще одной нашей маленькой тайной, Джули. Можешь считать меня легкомысленной или глупой, но я всеми силами пытаюсь воссоздать все так, как было раньше. Как будто окружающие меня лес и скала – часть научного эксперимента.

Я взяла с собой спальный мешок и термос с какао, разбавленным рюмкой амаретто. Помнишь, как раньше мы с тобой добавляли амаретто во все подряд? Амаретто с апельсиновым соком, с вишневым, с горячим шоколадом. Всего по наперстку, но мы всегда делали вид, что пьяны. Хотя нет, мы не притворялись, мы верили. Джули, раньше мы во многое верили. Верили, что только летние каникулы могут закончится, а мы будем жить вечно. Что поступим в один университет, что когда-нибудь выйдем замуж за Зака Эфрона[1]. Обязательно вместе, ведь подруги делятся всем. Мы верили, что все это будет продолжаться вечно: ты, я и «Классный мюзикл»[2], у которого, казалось, каждый год будет выходить продолжение. Но после твоего ухода все закончилось, Джули.

Ско упустила из-за меня. Твой первый раз, выпускной, студенчество. У тебя так и не появился смартфон, WhatsApp, Tinder, Spotify. Ты пропустила бесчисленные вечеринки и танцы под песни, которые больше никогда не услышишь. И пусть по отдельности ни одна из этих вещей не характеризует мир во всей его полноте, это все равно мир, в котором ты должна была жить. А из-за меня ты так и не познала молодость.

Я расстелила спальный мешок на том же месте, где ты спала в ту ночь. По крайней мере, так мне кажется. Может быть, ты лежала левее или правее. Я не знаю наверняка, потому что я помню окружающие скалы лишь из кошмаров, а в них все пропорции обычно исковерканы. Никто не поставил крест, отмечая место твоего последнего вздоха. Креста вообще не существует. Хотя твои родители наверняка надеются, что когда-нибудь у них будет шанс его поставить. Крест принесет им покой, хоть мне этого никогда не понять, потому что я не успокоюсь, пока не поймают ту свинью, что вырвала тебя из моей жизни. Или еще лучше: пока не смогу тебя найти, Джули.

Я села на спальный мешок в ожидании. Даже не знаю, чего именно. Может быть, я ждала, что скала окажется частью каменного круга, в котором пропадают люди. Пропадают и появляются вновь в строго определенное время, спустя десятилетие, с точностью до дня. Или что кто-то придет и за мной.

Знаешь, Джули, возможно, какая-то часть меня хотела именно этого. Чтобы кто-то пришел и забрал меня, как он и должен был поступить. Меня, а не тебя. Почему же тебя он забрал, а меня оставил спать?

Я налила себе какао из термоса и подняла за тебя тост в надвигающейся темноте, как будто играла в извращенной версии «Ужина на одного»[3]. Даже погода подыгрывала абсурдной постановке. Где-то в горах бушевала летняя гроза, но здесь небо по-прежнему оставалось чистым. В пару́ от моей чашки чувствовался запах амаретто. Мне стало плохо. Но я все равно заставила себя сделать глоток. Удивительно, насколько сильно запах из прошлого может повлиять на человека. Джули, я ведь не притрагивалась к амаретто с самого дня твоей пропажи.

Сегодня темнота не подкрадывалась, а будто бы одним скачком запрыгнула на окружающие меня скалы. И вот уже весь лес накрыло сумерками. Деревья, окружающие поляну, вытянулись, застывая словно темные часовые. Со всех сторон слышалось щебетание птиц, крики животных и неразборчивые шорохи. Думаю, когда люди говорят о тишине леса, они на самом деле имеют в виду тишину, которая царит в местах, безвозвратно истоптанных многочисленными пешеходами. На самом деле дикий лес никогда не молчит. Он полон звуков и всего того, что оживляет мои кошмары.

Я чувствовала пульсацию крови в висках. И да, я прекрасно понимала, что не сомкну сегодня глаз. Где-то неподалеку истошно закаркала ворона, и я испуганно вскочила, проливая какао на толстовку. Глубоко вздохнув, я снова села. В голове мелькнула мысль, что все это было похоже на те страшные истории, что мы рассказывали друг другу. Да, я все еще их помнила. Все, как и тогда, Джули. Однако мы с тобой прекрасно знали, что мой приезд сюда никакой не эксперимент, не попытка переиграть прошлое в мельчайших подробностях, чтобы получить тот же результат. И смысл не в том, чтобы понять, что же на самом деле с тобой произошло, хотя я, наверное, до конца жизни буду размышлять об этом. Нет. Я здесь ради самобичевания.

Потому что это была моя идея. Это я тебя уговорила. И когда на нас надвигались тучи, именно я успокаивала тебя, сказав, что до нас они наверняка не доберутся. Потому что единственное, чего ты опасалась в своей подростковой невинности, был ливень, который мог обрушиться на нас, пока мы спим. Боже, Джули, как же мы были наивны!

Я подняла свой стакан.

– Выпьем, – сказала я темноте, лесу и всему, что притаилось в нем. Пусть оно придет. Ну что, Джули, ты готова к первой страшной истории?

Внутренности были разбросаны по всему лугу. Они виднелись среди влажной травы, словно позабытые кем-то игрушки. Я могла разглядеть кровавые ошметки даже у леса Вольфстан, уже затянутого плотными сумерками. Оторванная от тела голова висела на веревке, привязанная к столбу. Выглядело это немного странно, но можно было по крайней мере не волноваться, что голова куда-нибудь укатится.

Наш священник стоял неподалеку. Он всегда приходил, когда кто-то умирал. Он подтолкнул изуродованное тело носком ботинка. Потревоженный рой мух тут же поднялся в воздух. Они сердито зажужжали, разлетаясь в стороны, но быстро вернулись обратно, копошась на теле, глазах, забираясь глубже в разодранное горло. Мухи упрямы. Они не слушаются нашего священника. Даже моего отца. В хижине нам всегда приходится накрывать все тряпками, чтобы не дать им пробраться внутрь. Больше всего мухам нравится мясо. И гниющие фрукты. Их привлекает все мертвое. Они чувствуют вкус своими лапками, откладывают везде свои яйца. Стоит съесть хоть одно, и сразу начинает болеть живот. Все из-за личинок, которые вылупляются из яиц мух. Когда смотришь на белую, безликую личинку, трудно представить, что она превратиться в черную муху. Но так и происходит. Я сама видела.

Кроме того, мухи не умеют кусать, они умеют только пить, поэтому они покрывают мясо своей слюной, чтобы ткани хорошенько размягчило а потом всасывают получившийся сок своими маленькими хоботками. Я много знаю о мухах. Я еще много чего знаю, хоть окружающие и думают, что раз я, Эдит, так мало говорю и не хожу в школу, то значит, я глупая. На самом деле все с точностью до наоборот. Я не говорю, потому что все прекрасно понимаю. Чтобы быть умной, совсем не обязательно ходить в школу.

Священник обернулся и посмотрел на мачту антенны. Затем он сплюнул на землю. Прямо себе под ноги, где лежало тело мертвого козла. Как будто он и сам был мухой, добывающей себе мясо.

– Антенна, – сказал он. – Только из-за этой чертовой антенны твари так близко подбираются к Лестнице Иакова. Я предлагаю ее снести, пока не погибло еще больше твоих коз.

Отец Иессея долго молчал, потому что он тоже не любил разговаривать. Но потом он зло прорычал сквозь зубы:

– Сначала я пристрелю это чертово животное.

– Волка? – спросил священник. – Но он лишь часть твоей проблемы! Неужели ты не понимаешь, Габриэль? До тех пор, пока не исчезнет эта чертова антенна, волки так и будут сходить с ума. Один за другим. Эту штуку нужно убрать, пока мы сами не превратились в свору псин.

Я внимательно наблюдала за ними. Я знала, что значит «превратиться в свору псин». Даже здесь, на горе, люди часто использовали собак для охоты, потому что они очень быстрые. Они подкрадываются к добыче и набрасываются на нее, разрывая на части. Мне и самой бы хотелось иметь собаку, но папа говорит, что нам она не нужна, потому что у него есть винтовка и зоркие глаза. А еще у него есть я. Я часто хожу с ним на охоту, потому что умею красться очень тихо. Я даже к нему могу подкрасться тише всех остальных. Я умею быть тихой, как мышка. Иногда я сбегаю в Альменен и проверяю, как долго я смогу следовать за кем-то, прежде чем человек заметит. Я подхожу так близко, что при желании могу похлопать человека по плечу. А потом они внезапно оборачиваются, хватаясь за шею, но никого не видят у себя за спиной, потому что я уже давно успела спрятаться за угол какого-нибудь дома. Мне нравится Альменен – там много мест, где можно спрятаться. Почти как в лесу.

Священник снова сплюнул себе под ноги густой крупный комок слизи. Лежащая там голова козла его нисколько не смущала. Он снова сказал:

– Габриель, зверюга порешит нас всех.

На востоке разгорался рассвет. Предрассветные часы всегда казались какими-то жуткими. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но небо уже окрасилось всполохами света. Холодно. Все вокруг мокрое от дождя, включая меня. В конце концов ливень все-таки дошел до поляны, но я так и осталась сидеть. Люди неправы, называя лес убежищем. Для тебя, Джули, он им стать не смог.

Пока я сидела на спальном мешке, время от времени меня, может, и одолевала дремота, но, по ощущениям, я бодрствовала уже тридцать шесть часов. Какао в термосе было еще теплым, поэтому я налила его себе в чашку, чтобы согреть дрожащие от холода пальцы. Мое дыхание облачками растекалось по воздуху в рассветных лучах. Солнце наконец добралось до скал Фаунфельсена, словно демон облизывая камень длинным языком рассветных лучей. А я неотрывно смотрела на дыру в скале. Глаза наливались тяжестью от усталости. Я чувствовала себя разбитой, словно танцевала и пила всю ночь напролет, вот только приятных воспоминаний у меня так и не осталось. Я прищурилась, ослепленная яркими лучами солнца, льющимися сквозь отверстие в скале. Я сидела в правильном месте. В самом центре дьявольского круга. Я огляделась, узнавая формирующуюся фигуру. Но все не так, как нас учили, Джули. Дьявол – не тень, он – свет.

И вдруг я увидела его.

Фигура стояла над ослепительным кругом утреннего света на скале и спокойно смотрела на меня. Я застыла в полной неподвижности с кружкой какао в руках. Конечно, я знала, что в этих местах водятся волки. Те, у кого есть домашний скот, пытаются их отстреливать, другие вывешивают плакаты в их защиту. Мы же, прохожие, иногда слышали, как они выли по ночам. Но я впервые видела волка вживую. Мы смотрели друг на друга, он и я. Кровь бурлила у меня внутри, пульсируя на шее нервной жилкой. Мое тело готово было сорваться с места, страх терзал изнутри, но из того немногого, что я слышала о волках, люди, оказавшиеся в моей ситуации, обычно не имели шансов на победу. Мы властвуем над миром только из созданных нами убежищ. Но природа, лес, горы – все это дикая сторона мира.

Мои мысли бешено метались в голове, а волк спокойно стоял и смотрел на меня со скалы, словно хотел что-то сказать. Но что? Джули, не мог же тебя и вправду утащить волк? Тогда тебя нашли бы где-нибудь. Точно остались бы какие-нибудь следы. В конце концов, жизнь не сказка про семерых козлят. У настоящих волков желудок не вместит семь козлят и целую бабушку. И волк не дьявол, чтобы схватить тебя и утащить в свое подземное логово. А может, это именно он? Я снова бросаю взгляд на овал света, окружающий меня. Внезапно меня охватывает странное спокойствие. Я раскидываю руки в стороны в пригласительном жесте.

– Ты все-таки пришел за мной, дьявол?

Я лежал на мху рядом с Ревеккой и смотрел на небо. Мы расстелили свои куртки поверх мягкой лесной подстилки, потому что мох все еще был влажным от ночного ливня. Он так сильно пах лесом, что мне хотелось наполнить им легкие до краев и сделать запасы на зиму. Темные ели выделялись на фоне синего неба, словно вырезанные из бумаги силуэты. Бунтарь обнюхал мое лицо, и я оттолкнул его в сторону, как только он начал лизать мой подбородок. Он тоже лег на траву рядом со мной и перекатился на бок. Мне было достаточно лишь немного повернуть голову, чтобы использовать его теплый живот вместо подушки.

Лето здесь, в Лестнице Иакова, короткое, этот сезон уже подходил к концу. Обычно большую часть года, за исключением пяти месяцев, в лесу лежал снег. Погожий денек, как сегодня, выпадал нечасто. Им стоило наслаждаться. Но Ревекка думала о другом. О городе, в котором никогда не была, но откуда родом был парень, передавший ей роковую записку. Она взяла ее с собой. Я видел, что она сжимала ее в ладони. Записка была сложена во много раз и успела вся пропитаться потом. Надеюсь, что текст на ней уже невозможно прочитать.

Несколько дней назад я заметил, как Ревекка и тот парень-антеннщик смотрели друг на друга. Он был несильно старше нас и не сказать, что особо привлекательный. Но в деревне у него не было конкуренции, а Ревекке просто не с кем было его сравнивать. С ним приехал его коллега – мужчина, как мне показалось, лет сорока, бородатый и пузатый, с большими пятнами пота в подмышках, которые появились еще до того, как он приступил к работе. Они поднялись на вышку и начали рассказывать о системах «Умная ферма»[4] и «Точное Земледелие»[5], но, когда мы все выстроились вокруг них с нашим оборудованием: лопатами, граблями и кирками – инструментами, далекими от цифровых технологий, они быстро замолчали. Мы стояли вокруг антенны, словно толпа линчевателей, наблюдая, как мужчины молча и все более нервно занимались своей работой. Работой, о которой никто из нас их не просил. Даже антенна сопротивлялась, не желая крепиться на положенное ей место, отчего рабочие потратили на возню с ней довольно много времени.

До сих пор часовня в Лестнице Иакова была самой высокой точкой региона. И вот ей стала антенна. Обгоняли ее только горы, массивные пики, возвышавшиеся на три тысячи метров над землей и всегда покрытые снегом. Поэтому часовню и выбрали для установки антенной мачты. По словам фрау Бендер, учительницы в деревенской школе, антенна должна была обеспечить интернетом все в радиусе пятнадцати километров. То, что Альменен находился как раз в озвученном радиусе, особенно радовало женщину. Мне нравилась фрау Бендер, поэтому я дал антенне маленький, крохотный шанс. Вдруг она окажется далеко не такой плохой, какой считал ее священник. Но это было до того, как парень, установивший ее, вскружил Ревекке голову.

Спустя несколько часов, когда мачта была, наконец, установлена, монтажников одолевали голод и жажда, но никто, вопреки сложившейся традиции, не пригласил их на обед или даже на бокал шнапса после работы. Эти люди были чужаками. Они были «оттуда», из города, а значит, являлись воплощением всех бед, о которых нас всегда предупреждали. Но Ревекка все равно взяла ту записку и нервно, украдкой запихнула ее в карман юбки, пока, по ее мнению, никто не видел. Остальные тем временем глазели на антенну, словно на инородный предмет. Да, именно так: там, где тишина ценится превыше всего, ей было не место.

Я смотрел на Ревекку со стороны. Могу поспорить, что в записке был указан номер телефона, и оттого она была совершенно бесполезна, ведь в Лестнице Иакова даже звонить было не с чего. Но Ревекка все равно теребила бумажку пальцами, словно та была ее билетом в новую жизнь. Она уже давно хотела уехать, и вот у нее появился шанс. Не важно, номер телефона или адрес написал ей монтажник, записка олицетворяла собой свободу и приключения, и теперь Ревекка знала, что можно было сделать. Но мне сложно было понять ее мятежный дух.

Бунтарь поднял голову, отчего его тело зашевелилось подо мной. Наверное, услышал или почуял кого-нибудь в зарослях. Кролика, например. Я положил руку ему на морду, успокаивая.

– Ш-ш-ш, – проговорил я.

Бунтарь замер на пару секунд, затем снова опустил голову на передние лапы. Я не сдержал вздоха – хотелось бы мне обуздать его инстинкты охотника.

Восемь месяцев назад мой отец застрелил волчицу, родившую Бунтаря. Она подошла слишком близко к поселению, слишком близко к нашим козам, поэтому однажды ночью мы отправились охотиться на волков. Отец протянул мне винтовку, но что я мог с ней сделать? До этого я стрелял только по консервным банкам у нас за домом и ни разу не охотился по-настоящему. Конечно, именно отец в итоге и нажал на курок. В отличие от меня, он всегда попадал в яблочко. А еще он ненавидел волков. И я могу его понять, все же наша жизнь зависела от наших коз. Но в то же время и волки являлись частью такой жизни, поэтому я не мог так же слепо их ненавидеть. После выстрела животное лежало перед нами, кровь заливала устилающий землю мох. В темноте кровь казалась черной, словно черная дыра, разверзшаяся под телом. По выпуклым соскам я понял, что мы поймали волчицу и что где-то неподалеку должны прятаться ее волчата. Два дня спустя я нашел их нору. Выжил только один из них.

Бунтарь.

Кличку придумала Ревекка. Бунтарь, потому что душа волка не похожа ни на духов гор, ни на духов долин – ему нигде нет места, и поэтому, по мнению Ревекки, он был нарушителем границ. Но на самом деле я понимал, что она и сама хочет быть такой же свободной духом бунтаркой.

Я достал из сумки кожаный браслет, который сплел накануне ночью.

– Я тут кое-что для тебя сделал, – сказал я, протягивая браслет. Я надеялся, что она узнает маленькую резную подвеску. Но она лишь сказала «спасибо», все еще пребывая в раздумьях. Когда я повязал браслет на ее руку, она даже не разжала кулака, сжимающего записку. Она провела рукой по шерсти Бунтаря, и ее пальцы оказались рядом с моим лицом, темные волосы упали вперед, и я уловил знакомый запах мыла. Все в деревне пахли одинаково, потому что мылись одним и тем же хозяйственным мылом. Даже впитавшись в землю, оно не отравляло ее, потому что было натуральным. «Биоразлагаемым», сказали бы в городе. Но в деревне все было биоразлагаемым, и мне сложно было понять, зачем люди мылись чем-то иным. Чем-то токсичным.

– Это волк. Надеюсь, похоже. – По растерянному взгляду Ревекки я понял, что она не сразу осознала, о чем именно я говорю. – Подвеска. Я пытался сделать ее похожей на волка.

Она кивнула.

– Бунтарь, – сказала она, а затем без каких-либо пояснений добавила: – Кстати, я больше не верю в духов долины.

Слова Ревекки прозвучали дерзко, как будто она долгое время размышляла о чем-то и вот решилась наконец поведать окружающим. Но меня не удивили ее слова. С тех пор как мы пошли в школу, мы узнали, что истории о духах долины на самом деле были не более чем страшилками, которые взрослые придумали, чтобы дети не убегали далеко от поселения. Да, это были лишь истории, но они не могли изменить того, что случилось с моей матерью в долине, в городе. Кто-то что-то сделал с ней. И если духов долины не существовало, значит, виновником был кто-то из города. Однажды вечером она не вернулась домой, и мы несколько дней искали ее в лесу. Когда отец нашел ее и привел назад, ее было не узнать – что-то помутилось у нее в голове. Больше я не слышал ее лучистого смеха, ее кристально чистого голоса. Словно само ее существо стерлось. С тех пор мы с отцом заботились о ней, как о маленьком ребенке. Мама не могла даже в туалет сходить самостоятельно. Она больше не сказала ни слова и даже иногда не узнавала меня.

Ревекка понимала, как и все мы. В течение многих лет моя мама была живым воплощением истории о духах долин, доказательством их правдивости.

– Это были духи долины, – сказал мой отец после того, как принес маму в дом. И он повторял это, пока я не стал старше. Позже, когда я подрос, история изменилась, словно выросла вместе со мной. Жестокая история о том, как кто-то проломил маме голову, стала подробнее, словно она была темной фигурой в тумане, едва видневшейся издалека, но проступающей четче, стоило лишь подойти ближе.

Может оказаться, что духов долины и правда не существует, а значит, в мире есть хорошие и плохие люди. А где живут какие, становилось понятно, стоило лишь взглянуть на мою мать.

Ревекка завела прядь за ухо и, наконец, посмотрела на меня. В ее глазах отражались лес, горы и еще что-то трудноразличимое. Но мои глаза всегда были устремлены на горы и лес. И ни на что другое.

– Нам не нужен мир там, – сказал я. Мой голос звучал твердо и решительно, и я поймал себя на мысли, что говорю как мой отец.

Наш Иессей сбежал в лес вместе с Ревеккой. Я представлял себе, что именно он с ней делал. Грязная свинья. Как бы невинно он себя ни вел, ему было уже семнадцать, а то, как повзрослела Ревекка, успели заметить все мы.

В Лестнице Иакова есть только три молодые женщины, и две из них ни на что не годятся: одна постоянно пьяна, другая сошла с ума. А Ревекка, хоть ей и было всего шестнадцать, успела округлиться и стать по-женски мягкой. Я посмотрел на лес и почесал яйца через рясу священника. Ненормально, что мы живем тут почти исключительно среди мужчин.

Я представил, как они занимаются этим в лесу. Спрятавшись за поваленным деревом или прижавшись к шершавому стволу ели. Не успел я просунуть руку под мантию, как порыв ветра принес с собой зловонный запах из пристройки рядом с часовней. Желание тут же испарилось. Кто-то наверняка не смыл за собой в уборной после последней мессы. Придется проверить список дежурных, чтобы выяснить, кто именно. Все здесь полные придурки. Да и сама деревня насколько дерьмовое место, что иногда я спрашиваю себя, зачем вообще я с ними вожусь. Я развернулся и двинулся к своей хижине, но наткнулся на Авеля, внезапно появившегося за моей спиной. Помяни черта.

Авель протягивал мне что-то мокрое и склизкое, стекающее по его пальцам, словно сперма.

– Исаия, – проговорил он, увидев мой взгляд, полный отвращения.

Как ни крути, мне придется с ним поговорить. Только присмотревшись, я понимаю, что он протягивает мне куриные яйца.

– Ни одного цыпленка, – говорит он в своей глупой детской манере. Авелю около тридцати, но он один из тех людей, которые никогда не взрослеют. Из тех, кому до сих пор нужно, чтобы мама вытирала им задницу и напоминала застегнуть ширинку. Я совершенно не понимал, зачем он притащился на гору, но никогда не расспрашивал его, потому что меня это не сильно интересовало.

Сильнее, чем нужно, я сжал его запястье и присмотрелся к разбитым яйцам. Они действительно были пустыми и совершенно безжизненными. Ничего, кроме яичного белка.

Меня не удивило, что Авель притащился с этим вопросом ко мне, ведь именно этому я обучал своих овец. Они всегда приходили ко мне и спрашивали обо всем подряд. В этом богом забытом месте без моего ведома ничего не происходило. Я обладал лидерскими качествами, они у меня всегда были. Быть хорошим лидером – дар. Ты должен излучать силу, уметь манипулировать и сеять страх. Если ты умеешь посеять страх и в то же время выглядишь надежным, как скала, то к тебе обязательно прибегут, когда почва уйдет у них из-под ног. С Авелем у меня никогда не возникало проблем, потому что у него был мягкий и ласковый характер. Он только и ждал того, чтобы кто-то вроде меня указал ему дорогу.

Я показал на антенну.

– Излучение, – проговорил я. – Вам стоит снести эту штуковину.

Я не сказал «вы должны» или «вы обязаны», потому что тогда мои слова прозвучали бы как заповедь, а мужикам на это плевать. В Лестнице Иакова нет запретов, нет законов, по которым мы бы здесь жили. На мессе я перестал говорить о десяти заповедях и проповедую вместо этого очищение души, спасение и муки. Так толпе было понятнее.

Авель, идиот, смотрит на меня тупым вопросительным взглядом.

– Эта антенна, – продолжал я, чтобы точно стало понятно, что именно я имел в виду. Чтобы посеять в нем сомнение. К следующей воскресной проповеди семя прорастет, и мне останется только снова полить его. – Излучение от антенны делает ваших кур бесплодными. Всех вас сделают бесплодными, если мы ничего не сделаем. Авель, просто подожди и сам все увидишь.

Я развернулся и пошел прочь, оставив его наедине с его яйцами. Они – меньшая из моих проблем. Яйца Авеля и козлы Габриеля – да всем насрать. Конечно, они ничего не понимали. Настоящим врагом были не волки и не излучение, а то, что антенна собой символизировала. Настоящее подкрадывалось к нам. Нам не нужен был интернет. И нам не нужны были монтажники, чтобы его чинить.

Только люди, живущие в прошлом, оставались невидимы для современного мира.

Я засунула листок и карандаш в задний карман штанов, опустилась на четвереньки и поползла по узкому проходу пещеры. На самом деле это была не пещера, а туннель. Длинный и запутанный, хоть со стороны и не скажешь. Вряд ли кто-то еще, кроме меня, знал об этом. Я и сама обнаружила выход с другой стороны совершенно случайно, когда, играя в пещере, так увлеклась, что заблудилась и думала, что уже никогда не выберусь наружу. Хоть и считала себя очень умной, в тот день я повела себя немного глупо, потому что решила залезть внутрь, когда на улице уже темнело. Если пещера представляет собой лабиринт, то лучше забираться в нее, когда светло. Тогда можно догадаться, где находится выход, по оттенкам черного. Внутри пещеры обычно настолько темно, что невозможно ничего разглядеть, даже саму себя. Если забраться в центр, кажется, что пещера поглотила весь мир, и остается только двигаться на ощупь. Но ближе к выходу из лабиринта тьма становится более размытой, и можно уже различить на земле очертания своих рук. А еще можно услышать тихий свист. Он напоминает звук, который возникает, если приложить губы к горлышку бутылки с водой и подуть. Только гораздо тише. И чем ближе к выходу из пещеры, тем отчетливее становиться свист, постепенно перетекая в протяжный вой. А еще можно почувствовать сквозняк. В тот день именно ветер помог мне выбраться с другой стороны пещеры. Сначала мне показалось, что я вернулась, откуда залезла. Но когда я встала и огляделась по сторонам в лунном свете, я не поняла, где находилась. Все равно что проснуться в постели вверх ногами и, встав, попытаться пойти не в ту сторону. Только когда облака рассеялись я смогла хоть что-то разглядеть. Я стояла в ущелье, трещиной разрывающем толщу горы. Именно тогда я поняла, что пещера на самом деле была туннелем. Ветер был моим другом, а ущелье – тайным убежищем. Весной в него было не попасть, потому что его заливали воды Обер-Шверце, но пока оно почти полностью пересохло. Лето было жарким.

Я выползла из туннеля и пропрыгала по камням к тому месту, где увидела новый цветок. Никто, кроме меня, не видел этот редкий цветок. Я точно знаю, потому что его нет в толстой книге растений, которую Иессей принес мне из школы. Мне нравится книга о растениях. Я спрятала ее, чтобы не отдавать Иессею, когда он попросил ее обратно. Вообще-то ему нужно было ее вернуть, но не думаю, что она так уж нужна школе. У них там так много книг. Одной больше, одной меньше. Кто вообще заметит ее пропажу? Иессей пригрозил мне, что если я не верну книгу, то больше он ни одной мне не принесет, но мне было все равно. Мне не нужны были другие книги. Ведь у меня была книга о цветах. Мне не нужна была книга о море, кораблях или африканских животных. Все равно у нас не было ничего подобного.

Если растения или цветка не было в книге, значит, никто, кроме меня, его никогда раньше не видел. А человек, открывающий что-то новое, обязательно должен дать имя своей находке. Вот почему у многих цветов в ущелье есть имена, которые знаю только я. В том-то и особенность моего ущелья. В нем милостивый Господь создает растения, которых раньше нигде не было. Поэтому ущелье – его мастерская.

Я села на корточки. Мне хочется раскрасить цветок, дать ему название и подарить картинку Иессею. Несколько дней назад у него был день рождения. В Лестнице Иакова не проводят шумных празднований, как в Альменене, где люди иногда собираются на деревенской площади, играют музыку и танцуют. Праздники и музыка создают шум, заставляют людей перекрикиваться друг с другом и громко смеяться, а это не вяжется с идеей о том, что нужно вести себя тихо. Я всегда тихая. Тише всех остальных. Не только потому, что молчу, но и потому, что умею двигаться тише всех остальных. Здесь нужно быть тихим и милым, если хочешь выжить. Женщины и девушки в моем тайном убежище этого не понимали.

Пока я кралась по лесу и забиралась на дерево, меня услышал только Бунтарь. И не удивительно. Волк слышит в два раза лучше человека и может учуять запах на расстоянии двух километров.

Возможно, если я нарисую рисунок и подарю его Иессею, то он сделает и мне такой же браслет, как для Ревекки. Я подслушала их разговор в лесу и видела, как он подарил его ей. Я бы тоже хотела такого резного волка. А вот Ревекке явно не понравилось. Так что, думаю, она не заслуживает такого подарка.

Я достала из-за пояса карандаши и бумагу и сосредоточилась на рисунке. Рисовать нужно всегда сосредоточенно, иначе можно пропустить цветок или листочек, и в итоге рисунок получится неправильным. Я прорисовывала даже маленькие волоски, покрывающие листы растения, а затем осторожно вытащила цветок из разложившегося тела, чтобы нарисовать корни. Тела – вот причина, почему милостивый Господь превратил ущелье в свою лабораторию. Я давно это поняла. Только благодаря большому количеству мертвой материи Он может создавать здесь так много новых, особенных цветов. Мертвые тела очень важны для природы.

Например, на мертвой древесине растут грибы, мхи, папоротники, роятся жуки. Тридцать килограммов туш обеспечивают землю питательными веществами на сто лет. Так сказал мой отец, когда объяснял мне, зачем после охоты мы закапываем в лесу те части туш, что не можем использовать в хозяйстве. Наш лес настолько здоров, что падальщики за четыре дня обгладывают тушу до костей.

Закончив раскрашивать, я приложила карандаш к губам. Обычно этот жест призывает собеседников замолчать, но я так делаю, когда задумываюсь. Мне нужно было придумать хорошее имя для цветка, и я, сама того не осознавая, начала грызть кончик карандаша. Иессею не нравится, когда я так делаю. Например, когда он объяснял мне, что такое галлюцинации, я вместо ответа задумчиво грызла ручку, и он вынул ее у меня изо рта. Но сейчас Иессея со мной не было, а мне легче думать, когда я жую. Я еще раз провела рукой по листку, разглаживая его на камне, и написала название недавно обнаруженного мною цветка. Старалась писать как можно аккуратнее. «Желтый рябчик» – написала я. Хотела, чтобы название отражало внешний вид цветка и место, где я его нашла.

От Лестницы Иакова до школы было семьсот пятьдесят метров вниз с горы или около часа пешком. К единственной школе в округе шла не дорога, а скорее извилистая тропа, протоптанная самими жителями деревни и оттого едва заметная в густых лиственных и еловых зарослях. И все равно в деревне решили принять меры предосторожности и установить предупреждающие знаки. Они должны были отпугнуть любителей пеших прогулок от этой стороны горы. «Осторожно, камнепад. Опасно для жизни», – гласил знак, установленный в том месте, где тропинка вела к осыпному склону. А чуть ниже, в Шварцальме: «Осторожно. Бык на свободном выгуле». На самом деле после смерти старика Яноша тут больше не водилось коров и быков. От конюшни и дома Шварцальма остались лишь обгоревшие руины. Несколько лет назад Ревекка, Эдит и я играли в прятки среди обугленных балок. Но это было до того, как Ревекка начала вести себя как другие девчонки в школе, став совершенно на себя не похожей.

Только два знака предупреждали о реальных опасностях: один о сходе лавин, а второй – о волках. Именно из-за волков наш лес назвали Вольфстан[6]. В отличие от других регионов, здесь они жили испокон веков. Как и мы.

Может быть, потому я и чувствовал особую связь с волками? Они тоже прятались и оставались самими собой, в то время как остальные дали себя поймать и одомашнить. Мы были последней сохранившейся в Европе общиной старых анабаптистов[7]. Наши предки пережили гонения, насильственное обращение в другую веру, мародерства и депортации. Мы выжили, скрываясь в горных пещерах, а потом и в Лестнице Иакова, нашем поселении. Возможно, с течением поколений наша вера и ослабла, однако память о преследованиях и отвержении обществом до сих пор объединяла нас. Оставшиеся в поселении жили хорошо в сравнении с нашими предками. Жаль лишь, что Ревекка этого не понимала.

Мы вышли на опушку леса. Под нами распростерся Альменен – небольшая деревня посреди темных лугов и возделанных полей. Приземистые дома теснились вокруг центра деревни, как измученный жаждой скот вокруг корыта. Все будто старались жить как можно ближе к почте, ратуше, аптеке, продуктовому магазину и чуждой нам церкви. В Альменене всего было по одному. Потому что этого было достаточно. И мне хотелось напомнить Ревекке, что нам всегда всего хватало, пока она не начала мечтать о незнакомых ей местах. Местах, расположившихся далеко за пределами узкой, темной долины.

Я обернулся и помахал Эдит, которая с недавних пор следовала за нами по пятам, пока мы шли в школу. Она ждала нас, бродя по лесу, пока не заканчивались уроки, а потом шла за нами обратно к деревне. Думаю, Эдит тоже хотела бы ходить в школу, ведь ей уже исполнилось девять лет, но отец ей не разрешал. Со временем я понял, что так было лучше для нее. Нашим одноклассникам даже мы с Ревеккой казались странными. Что уж говорить об Эдит. Она никогда не говорила, подражала в поведении животным и даже среди нас, чужих для жителей Альменена, казалась чужой. Школа точно стала бы для нее адом.

Эдит отреагировала на мой жест и, словно по приказу, остановилась, но не стала махать мне в ответ. Я ободряюще улыбнулся ей, подумав, что, может быть, стоило пообещать ей еще одну книгу в утешение? Но потом я вспомнил, что больше не хочу этого делать. Она так и не отдала мне последнюю книгу, которую я ей принес, и мне пришлось выплатить школе ее стоимость. И расплачиваться пришлось деньгами, которых не было ни у меня, ни у моего отца, потому что того, что мы зарабатывали на козах, хватало только на самые необходимые продукты в супермаркете. И то только в успешные года.

– Я потом расскажу тебе обо всем, что мы сегодня узнаем, – пообещал ей я, а затем попытался нагнать Ревекку с рюкзаком, которая быстрым ритмичным шагом пересекала луг. В тот день ее походка казалась более решительной, чем обычно, словно девушка маршировала. Я смог догнать ее только у школьных ворот, но вопреки обыкновению Ревекка направилась в центр города.

– Куда ты? – спросил я. Она посмотрела на церковные часы.

– Иди первым, а мне нужно кое-что купить.

Я пошел за ней, не отставая. Продуктовый магазин открывался в восемь, в то же время, когда начинались занятия в школе. Вот почему мы всегда ходили за покупками после школы.

– Прямо сейчас? – спросил я и перевел взгляд на ее руку, чтобы проверить, не держит ли она в ней злосчастную записку.

– Ты не поймешь. Это женское, – процедила она, зачесывая прядь волос за ухо, и я почувствовал, что краснею, как рак. И из-за ее покровительственного тона, и из-за того, что понял, что именно она, наверное, хотела купить. Я остановился, а она двинулась дальше. Странно. Я знал Ревекку с детства. Мы вместе играли в прятки и купались голышом в реке Шварцбах. Мы искали таинственные пещеры, скрывавшиеся в леднике, потому что нам рассказывали, что там когда-то жили наши предки. Однажды мы провалились в глубокую расщелину и, плотно прижатые друг к другу, провели так целый день, пока нас не отыскал мой отец. Обер-Швeрце был суровым, опасным ледником, на который не забредали даже альпинисты, что уж говорить о нас. Застряв там на целый день, мы были вынуждены дышать друг другом и мочиться друг на друга. Как после такого между нами вообще могло остаться место для стыда?

Я молча понаблюдал, как она скрылась за поворотом, а потом вошел в школу. На самом деле в ней было всего три комнаты: непосредственно класс, кладовая для учебных материалов и учительская, на двери которой уже давно висела табличка «Фрау Бендер» вместо «Фрау Уолш».

Год за годом старшие дети шепотом рассказывали младшим, что в школе за двумя дверьми из трех стоял скелет, и тихо хихикали. Они, конечно, имели в виду школьный скелет в кладовке и фрау Уолш в ее кабинете. Но шутки прекратились после того, как в конце прошлого учебного года фрау Уолш ушла на пенсию, а ее место заняла фрау Бендер. Фрау Бендер была молода, красива, и, в отличие от фрау Уолш, у нее не торчали кости на бедрах и плечах от чрезмерной худобы. До сих пор взрослые в деревне относились к ней скептически, не понимая, чему нас могла научить такая молодая учительница. Да и мы сами не знали поначалу, как к ней относиться. В школе, где раньше работала фрау Бендер, детей разделяли по классам в зависимости от возраста. Она говорила, что в городе так делали всегда. Мы почти каждый день передвигали парты, выстраивая их подковой, полукругом и другими странными формами, отчего чувствовали себя словно римский легион. Но фрау Бендер выглядела счастливой, когда мы занимались каждый за своим групповым столом. По атмосфере в классе можно было понять, что втайне она нам всем нравилась. Не только потому, что была красивой, но и потому, что выбросила линейку, которой фрау Уолш била нас по пальцам.

Фрау Бендер приехала из большого города. Он находился так далеко от нас, что дорога пешком до него заняла бы 85 часов. Я нашел его на гугл-картах. Благодаря фрау Бендер у нас появился компьютер, а я узнал, что такое гугл-карты. Фрау Бендер многое в школе изменила. Некоторые даже думали, что именно ее стараниями в Лестнице Иакова появилась интернет-антенна. Ведь именно она в первые две недели постоянно жаловалась, что невозможно проводить уроки без нормального подключения к интернету. Но ведь раньше же люди как-то учились по книгам, разве нет?

Когда я вошел в класс, фрау Бендер уже была там. Она была одета в растянутые джинсы и ярко желтую футболку. Ее волосы были собраны в свободный пучок. Обычно я представлял себе учителя совсем по-другому. Фрау Уолш приходила только в черном строгом платье с туго забранными назад волосами. Каждый день точь-в-точь такая же, как в предыдущий. Словно она вечером ставила себя в шкаф, как куклу, а утром снова выходила из него.

Возможно, именно благодаря фрау Бендер Ревекка так сильно изменилась. Когда она пришла на урок с десятиминутным опозданием и проскользнула в дверь, бормоча извинения, фрау Бендер лишь понимающе посмеялась и попросила ее присесть. Она не укоряла ее, не позорила перед классом и не заставляла сидеть на стуле в углу, лицом к стене. В общем, хоть фрау Бендер и была городской жительницей, она совсем не соответствовала нашим представлениям о горожанах. Она была дружелюбна, добра, терпелива. Только иногда я замечал, что она выглядела испуганно, словно в ее прошлом она сталкивалась с жестокостью или насилием. Я замечал, что каждый раз, когда звенел звонок на урок, фрау Бендер вздрагивала, но потом на секунду ее лицо искажала недовольная гримаса – словно она упрекала себя за свой неуместный страх.

Я со стороны проследил, как Ревекка садилась на свое место. Ее щеки раскраснелись то ли от быстрого бега, то ли из-за смущающих взглядов одноклассников. В школе мы обычно старались не привлекать к себе лишнего внимания. И когда фрау Бендер перед всем классом похвалила мое сочинение о влиянии изменения климата на Альпы, я стыдливо опустил взгляд к столу.

На большой перемене Ревекка побежала в туалет для девочек, а я ждал ее в нашем обычном месте на школьной площадке. Мы выбрали его специально, потому что оно прекрасно просматривались из окна учительской, а значит, там мы чувствовали себя в безопасности. Гораздо страшнее было оказаться в отдаленных углах, где наши одноклассники могли бить и пинать нас незаметно для взглядов окружающих.

Я засунул руки в карманы, шаркая ногой по земле. Все остальные собрались на другой стороне площадки. По возбужденным голосам я понял, что они, наверное, что-то обнаружили. Честно признаться, мне тоже было интересно посмотреть, что же там такое, но я не решался подходить. Мне не стоило привлекать к себе лишнего внимания.

В этот раз Ревекка долго не возвращалась из туалета. Я подумал о том, как высокомерно она разговаривала со мной с утра, намекая на то, что я ничего не понимаю. Но на самом деле я наверняка понимал побольше нее самой. В конце концов, именно я долгие годы помогал отцу стирать мамину одежду. Каждый месяц я закапывал пропитанные кровью тряпки, которые отец выкидывал в ведро у пристройки, за загоном для коз. Я задавался вопросом, как давно у Ревекки начали приходить «эти» дни и кто объяснил ей, что делать, когда они начались впервые? У нее не было подруг в школе, а матери она бы вряд ли доверилась.

Я отвел взгляд от своих ботинок. К моему удивлению, Ревекка уже вернулась и стояла спиной ко мне на дороге в нескольких метрах от школьной площадки. Она смотрела в сторону, где ухабистая деревенская дорога изгибалась и уходила вниз, в долину. За границы деревни.

В детстве мне часто казалось, что та дорога вела в никуда, просто обрываясь. Как будто ее нарисовали на средневековой карте, оставив неизведанные области белыми пятнами, словно там ничего и вовсе не существовало. Людям всегда было легко не обращать внимания на то, что лежало за пределами их поля зрения и понимания.

И я мог так жить. А вот Ревекка – нет. Я осторожно подкрался к дороге, ведущей прочь из деревни, словно боялся попасться на глаза спящей собаке, которую не стоило будить, Ревекка стояла прямо посреди дороги. Ее взгляд не отрывался от горизонта. Почему ей было мало мира, в которым мы жили?

Я посмотрел на остальных школьников, но они были поглощены тем, что гонялись за кем-то по двору. За бродячей кошкой или, может быть, собакой. Некоторые деревенские мальчишки, чтобы развлечься, поджигали собакам хвосты. А однажды я видел, как они связали хвосты двум кошкам и подвесили их на бельевой веревке. В итоге, озверев от страха, животные выцарапали друг другу глаза.

Я незаметно прошел через школьные ворота к Ревекке. Она вздрогнула, стоило мне коснуться ее руки, и испуганно, почти растерянно посмотрела на меня. Словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Эй, – сказал я и пнул камень. Он покатился, подпрыгивая на потрескавшемся асфальте, прочь из деревни. Мы проследили за ним взглядом, словно ожидали, что с ним что-то произойдет, что из ниоткуда появится клешня и схватит его. Но, конечно, ничего не произошло. Камень укатился из поля зрения, и остался лишь безобидный, измученный асфальт.

– У камня больше свободы, чем у нас, – мрачно кинула Ревекка, вызывая у меня новую волну раздражения.

Но прежде, чем я успел что-то ответить, у нас за спиной со школьного двора донеслись громкие крики. Мы обернулись. Я внезапно понял, вокруг кого собралась толпа учеников. Кого именно они гоняли по школьному двору, а потом и вовсе оттеснили в угол, подальше от окна учительской. Эдит. Дети стояли вокруг нее, смеялись и толкались. Но Эдит терпела. Даже когда Лоренц поднес зажженную зажигалку к ее волосам. Ее снова толкнули, и Эдит, пошатнувшись, упала прямо под ноги Рика. Тот, воспользовавшись случаем, пнул ее.

– Иессей, – попыталась остановить меня Ревекка, но я уже бежал к школьному двору, распахнув школьные ворота.

Дети сжимали круг. Остальные школьники тоже подтягивались к нам.

– Горная девчонка! – кричали они с каждым новым шагом. – Ты что, потаскуха, немая?

Я схватился за первое попавшееся мне под руку плечо, плечо Рика. Ему было всего шестнадцать, но он уже перерос меня на целую голову. Он был одним из тех подростков, кому не помешал бы физический труд, потому что он не знал, что делать с проснувшейся в нем силой. Но в деревне детям не надо было работать, поэтому со скуки они носились по улицам. Рику нужна была отдушина, чтобы не взорваться. И мы, дети с горы, были его отдушиной.

Рик тут же отпустил Эдит, словно только и ждал, что я вмешаюсь. Он поставил мне подножку и повалил на землю. Ему было все равно, кого именно пинать, лишь бы выпустить пар. Мы оба прекрасно знали правила игры.

– Беги к Ревекке, – крикнул я Эдит, и та на коленях поползла между школьниками прочь из круга. Кто-то еще пытался схватить ее за голые ноги и втащить назад, но остальные уже поняли, что жертвой стал я, и оставили ее в покое. Я видел, как Эдит встала, побежала к школьным воротам и, остановившись рядом с Ревеккой, оглянулась на меня. Потом круг сомкнулся. Мне прилетело кроссовкой в лицо. Вздрогнув, я закрыл глаза и обхватил голову руками.

Меня побили сильнее, чем я ожидал. Я сплюнул кровь в раковину школьного туалета и провел языком по зубам, пересчитывая их. Больше всего я боялся, что однажды мне все же какой-нибудь выбьют. В деревне не было ни стоматолога, ни ортодонта, а в аптеке его точно не смогли бы вставить обратно. Все остальное зажило и отросло бы заново. Всегда заживало. Все, кроме зубов. Я вспоминал об этом каждый раз, когда кто-то из жителей горы открывал рот, демонстрируя дырки в зубных рядах.

Я снова сплюнул. Кровь во рту была вязкой, но кровоточили только десны. К счастью, ни один из зубов не шатался. Я выпрямился и вытер рот бумажным полотенцем. Небольшой порез над глазом уже начал опухать. Грудная клетка и почки тоже болели. Я включил кран, вымыл лицо и расцарапанные руки. Затем снова вытерся насухо. Я не торопился и, как обычно, задерживался в туалете дольше необходимого. Теплая проточная вода была для меня небольшой роскошью, а еще мне нравились бумажные полотенца, которые можно было достать из коробки рядом с умывальником. Их, конечно, тоже принесла фрау Бендер. Раньше у нас висело старое полотенце, но фрау Бендер посмотрела на него с нескрываемым ужасом, обозвав рассадником бактерий и вирусов. Я всегда вспоминал ее слова, когда наблюдал за отцом, вытирающим руки после работы о почти черное полотенце. В Лестнице Иакова фрау Бендер точно бы не понравилось.

Когда прозвенел звонок на урок, я бросил использованные полотенца в мусорную корзину и вернулся в класс. Я старался ни на кого не смотреть, особенно на фрау Бендер. Но краем глаза заметил, как она нахмурилась, увидев мое лицо, а потом сурово оглядела класс. Одной из проблем фрау Бендер была вера в то, что она может изменить все, что ее не устраивало, так же легко, как и полотенце в туалете. Но некоторые проблемы существовали задолго до прихода фрау Бендер. И продолжат существовать после ее ухода. Изоляция бывает не только в Альменене.

Я думал, что приду в класс последним, но место Ревекки все еще пустовало. Я протиснулся к своему месту, сел и посмотрел в окно на школьный двор. Лоренц, сидевший по другую сторону стола, с ухмылкой наклонился, загораживая мне обзор. Остальные захихикали.

– Т-с-с! – шикнула фрау Бендер, но даже ее «т-с-с» прозвучало совсем не как у фрау Уолш. Оно не имело ничего общего с шипением кипятка на конфорке. В нем было что-то успокаивающее. Она прошла по классу и раздала задания. Свои для каждого стола. Когда она подошла к нам, ее взгляд задержался на пустующем стуле Ревекки, а потом, вопросительно, на мне. Я лишь пожал плечами.

– Может, она в туалете, – тихо сказал я, и две девочки из младшей группы захихикали. Возможно, их рассмешил мой голос, который они так редко слышали.

Даже спустя десять минут Ревекка не пришла, поэтому фрау Бендер вышла из класса, оставив нас наедине с задачами. Я заерзал на стуле, оглядываясь по сторонам. Я ожидал, что меня ткнут локтем, ехидно усмехаясь, но все были сосредоточены на своих заданиях. Если одноклассники и обменивались взглядами, то только вопросительными. Некоторые, как и я, должно быть, прислушивались к шагам фрау Бендер, которые теперь снова приближались и звучали, казалось, еще более обеспокоенно, чем раньше. У меня зашлось сердце. В душе зашевелилось неприятное беспокойство. Фрау Бендер вернулась в класс. На лбу у нее пролегла глубокая складка. Она посмотрела на мое опухшее лицо, а затем оглядела строгим взглядом класс.

– Так, я хочу знать, что именно произошло на перемене, – сказала она. Я внимательно посмотрел на одноклассников. Пока я был в туалете, промывая ушибы, у них было достаточно времени, чтобы напасть на Ревекку. Сердце сжалось от беспокойства и провалилось к желудку. В голове возникли образы, как Ревекку утаскивают куда-нибудь и запирают. Но все молчали. Фрау Бендер скрестила руки на груди.

– Хорошо, я спрошу конкретнее, – продолжала она. – Где Ревекка?

Никто не отвечал. Как обычно, когда нужно было сказать что-то действительно важное, когда им, вечно кричащим глупости, давали шанс встать и высказаться, все как один сидели, захлопнув рты.

Наш мир поделен на слои, которые лежат друг на друге, как этажи в доме. Границы этих слоев можно определить по деревьям и кустам, которые растут на каждом из них. Например, в самом низу, куда Иессей и Ревекка ходят в школу, расположились поля и фруктовые деревья. Над ними – лес, где некоторые деревья высотой достигают тридцати метров. И чем выше поднимаешься, тем становится холоднее воздух и ниже деревья, пока на самом верху не остаются только деревья и кусты с меня высотой.

Чтобы добраться из деревни до нашего поселения, расположенного на высоте тысяча восемьсот метров над уровнем моря, нужно пройти через все эти зоны. Я запомнила, что отсчет высоты нашего мира ведется от моря, но мне кажется странным, что люди решили считать от чего-то столь далекого. Я никогда его не видела и не могу сказать, действительно ли оно красиво. Однажды, когда в нашем корыте собралось много дождевой воды, папа попробовал показать мне, на что похоже море. Он наклонял корыто то в одну, то в другую сторону, отчего вода плескалась туда-сюда: шлеп-шлеп-шлеп. Папа сидел и тряс корытом все сильнее. Он рассказал, что море может не только шлепать, но и шуметь. Как листва на деревьях. Он зашипел, подражая шуму волн. Рассказал, что на берегу всегда много взрослых и детей. И все шумят и кричат. А из-за того, что море не любит шум, оно хватает детей и утаскивает их на глубину, и они там тонут. Я сидела очень тихо, но мой папа все равно схватил меня за голову, чтобы показать, какого это – тонуть. Он толкнул меня в ледяное корыто и держал под водой, как бы я ни брыкалась, ни кашляла и ни хрипела.

– Вот что значит быть на море, – сказал папа после того, как отпустил меня. – Ты должна быть счастлива, что живешь на горе.

С людьми все немного сложнее, чем с растениями, но и с ними станет все понятно, если представить, что человек относится к тому слою, где ему нравится больше всего. Взять, к примеру Иессея. Ему комфортнее всего в лесу. А мой папа любит находиться в нашем поселении. Ему там настолько комфортно, что он не готов сдвинуться ни на метр вверх или вниз. Поэтому, если нам что-то нужно в Альменене, то мы просим Иессея. Даже когда у папы сгнил зуб, его не смогли уговорить спуститься в город, чтобы пойти к врачу. Мой папа, он как пробка в воде, все время всплывает, как бы его ни пытались столкнуть вниз. В тот день он просто привязал себя одной рукой к скамейке и велел мне принести из сарая плоскогубцы. Потом он показал на свой гнилой зуб и сказал мне:

– Врачи – это глупость, Эдит. Мы с тобой сами справимся. Ты и я.

А еще он сказал, что я должна привязать его вторую руку к скамейке на всякий случай. Вдруг он вырвется и ударит меня, пока я буду его дантистом. Оказалось, что нужно очень много сил, чтобы вырвать зуб изо рта. Мне пришлось упереться ногой в скамью, к которой мой папа был привязан, как распятый Иисус. Но я сильная. И когда зуб, наконец, поддался и оказался у меня в плоскогубцах, я отшатнулась назад и с размаху упала на попу – вот как крепко держался гнилой зуб. Мой папа был прав. Врач – это полная ерунда, как и школа. Мы и сами справимся с ним. Он и я.

Ну так вот. Мой слой находится на самом верху, там, где много скал и льда, где растут грибы, мхи, очень редкие виды цветов и где очень тихо. Чтобы выжить, нужно всегда оставаться тихой и спокойной. Я нащупала листок, спрятанный у меня под футболкой и ремнем. Когда дети меня толкали, они его не заметили. Это хорошо, потому что мой рисунок был не для них. Но я все равно была недостаточно осторожной, когда пробралась в школу и подглядывала в окно. Я сжала руку в кулак и с силой ударила себя по голове три раза. Если делаешь что-то не так, то надо обязательно себя наказать. Раз! Два! Три! Если не будет больно, то все коту под хвост. Ничему ты так не научишься. Чтобы чему-то научиться, нужно бить со всей силы.

Я встретил Эдит, когда поднимался по холму к опушке леса. Она стояла посреди тропинки на нашем обычном месте встречи. Мне стало легче от мысли, что хотя бы она не пропала. Все это время я цеплялся за слабую надежду, что Ревекка пойдет вместе с ней, но Эдит стояла одна.

Она вся была изранена после того, как ее побили на школьном дворе. Но ей было все равно, ведь обычно с ней обходились гораздо хуже. Она протянула мне ладонь, пытаясь взять меня за руку. Она хотела уйти, словно не понимала, что мы еще не нашли Ревекку.

– Постой, Эдит, подожди, – сказал я, все еще задыхаясь после подъема. Я дернул рукой, высвобождаясь, и согнулся пополам, опираясь одной рукой на колено, а второй придерживая ноющие ребра. – Ты видела Ревекку? Вы же были вместе. Ты знаешь, где она?

Конечно, Эдит ничего не ответила. Да я и не рассчитывал. Но она нахмурилась, и на ее лице застыло сосредоточенное выражение, поэтому, когда она снова взяла меня за руку, мне начало казаться, что, возможно, она знает ответ на мой вопрос и хочет отвести меня к Ревекке. Эдит потянула меня вверх по тропинке, в сторону поселения, настойчиво дергая за руку, стоило мне остановиться. Неужели она хотела сказать мне, что Ревекка уже вернулась на гору? Все еще сомневаясь, я смотрел на тропинку между деревьями, а потом снова обернулся на деревню. Я пытался придумать хоть одну причину, которая побудила бы Ревекку сбежать из школы на длинной перемене и вернуться домой, но не смог.

Я сел перед Эдит.

– Сначала мы поищем ее в деревне, а потом вернемся в поселение, ладно?

Эдит ничего не ответила, но послушно пошла за мной, когда я встал и начал спускаться вниз с холма.

Я не подумал о том, как к ней отнесутся в деревне. Обычно мы не брали ее с собой, поэтому, пока я не увидел ее утром на школьном дворе в окружении одноклассников, я и не думал, что она могла спускаться в Альменен раньше. Эдит больше нравилось коротать время вдали от людей. Где-нибудь высоко, среди скал и снега. Она возвращалась домой уже в сумерках, в ее спутанных косах обычно виднелись листья и мелкие веточки, а брюки оказывались вымазанными в грязи или мокрыми от снега. Иногда я ловил себя на мысли, что Эдит, наверное, лучше всех знала здешние горы и леса. Что она прыгала через расщелины Обер-Швeрце, словно это была детская забава. В то же время никто не знал, куда она исчезала на несколько часов. Может, она и правда спускалась в Альменен? Я посмотрел на свежие ссадины на ее щеках и голых руках. Почему я решил, что все они – результат утренней потасовки? Эдит всегда была покрыта ссадинами и синяками. Откуда мне было знать, правда ли она заработала их, играя в горах?

Все время, что мы шли через деревню, я крепко держал Эдит за руку и не отпустил, даже когда мы зашли в продуктовый магазин. Кассир смерила Эдит таким же неодобрительным взглядом, что и прохожие, которых мы встречали по пути. Взгляд женщины был так суров, что я задумался, а вдруг Эдит уже пыталась что-то украсть? Я крепче сжал руку Эдит, боясь, что та выскользнет из моих потных ладоней. Магазин был маленьким, так что одного взгляда хватило, чтобы понять: Ревекки здесь не было. Я зашел в аптеку, потом на почту. Мы обследовали лестницы, ведущие в подвалы домов, сараи и сеновалы. Нас часто облаивали собаки. Иногда хозяева кричали, чтобы мы шли прочь с частной территории.

Ревекки и след простыл.

Эдит следовала за мной, но не помогала в поисках. Я махал руками в разные стороны, спрашивая:

– Эдит, может, Ревекка пошла туда? Ты не помнишь? Или туда?

Она лишь пожимала плечами, не давая никаких вразумительных ответов. Наконец, я махнул в сторону горы. Как бы мне хотелось встряхнуть Эдит, чтобы добыть из нее хоть крупицу информации. Она наверняка видела, куда ушла Ревекка во время перемены! Они же были вместе! Но было нечестно так многого требовать от нее. Эдит отличалась от остальных людей. Она не могла этого изменить. Я отпустил ее руку.

– Ладно, идем домой, – сдался я.

Я не понимала эту гору. И этих детей. Я не понимала, как моя предшественница справлялась со своей работой тридцать восемь лет подряд. Тридцать восемь лет! Мне было столько же. С другой стороны, как я могла что-то требовать, если сама приехала в деревню только пару недель назад.

Мое лицо выглядело бледным и усталым в отражении окна, переплет которого был поделен на маленькие прямоугольные секции. Из-за них казалось, что на всех окнах в школе стояли металлические решетки.

Я солгала своей матери во время нашего последнего телефонного разговора. Я больше не принимала лекарства. По правде говоря, я не принимала их с тех самых пор, как переехала в Альменен. Я боялась, что таблетки сделают меня вялой и равнодушной. А я не хотела быть таким учителем.

– Фрау Бендер, вы еще здесь? – спросил меня голос из телефонной трубки, зажатой между ухом и плечом. Но не мамин, а директора школьного округа. Я устало провела рукой по лицу, беря себя в руки.

– Да, господин Зоммер, я вас слушаю.

– Надеюсь, вы понимаете, к каким выводам меня подталкивает наш разговор, фрау Бендер.

Я намотала телефонный кабель на указательный палец. Сложно поверить, что где-то еще остались проводные телефоны.

– Нет, директор, пожалуйста, поясните, – ответила я, хотя, конечно, понимала, на что он намекает. Как и все остальные, кто знает о моем прошлом, господин Зоммер после моего звонка наверняка подумал, что я себя накручиваю. Директор откашлялся. Я чувствовала, что ему неловко говорить прямо.

– Можно было бы предположить, исключительно для примера, что вы еще не оправились до конца от психологической травмы после инцидента. Особенно если учесть – по крайней мере, так мне сообщали, – что в прошлом молчаливость и замкнутость некоторых детей вы… – Он замолчал, пытаясь подобрать правильное слово.

– Надумывала? – предложила я.

– Я хотел сказать, не совсем верно интерпретировали.

Судя по голосу, выбранная формулировка его устроила. Забавно, насколько успокаивающе может звучать правильно подобранное слово, даже если по своей сути оно передает ту же оскорбительную идею.

– Господин Зоммер, вы не понимаете. Все не так, как в прошлый раз. Ученики, о которых я говорю…

– В прошлый раз? – перебил он меня. – Насколько мне известно, ранее вы не менее пяти раз звонили директору Росс, чтобы сообщить об учениках, у которых, по вашему мнению, были проблемы с родителями.

Я хотела было возразить, но замерла в раздражении, склоняясь ближе к окну. Иессей прошел мимо ворот школы, держа за руку маленькую девочку. Раньше я никогда не видела ее в деревне. Она шла босиком, в рваном платье, а черные густые волосы торчали в стороны спутанной копной. Она была похожа на дикую версию «Момо»[8] Михаэля Энде. Я поспешно вытерла запотевшее от моего дыхание стекло. На вид ребенку было не меньше восьми-девяти лет, а значит, она уже должна была ходить в школу. Откуда она вообще тут взялась? Иессей тем временем наклонился к девочке и показал на школьный двор.

– Поверьте мне, фрау Бендер.

Я вздрогнула от его внезапной фразы. Я успела забыть, что все еще разговариваю с ним по телефону.

– Вы приехали в мирный регион. Если бы кто-то действительно устроил беспорядки в вашей школе, это был бы первый акт насилия в истории деревни, – рассмеялся он. Глядя на Иессея, мне подумалось, что директор оказался на удивление наивным человеком. Разбитое лицо мальчика было живым опровержением его слов. Мирный регион? Не смешите меня! Может быть, тут не регистрировали крупных преступлений или бесчинств, слухи о которых вышли бы за пределы деревни. Но директор не знал о реальных актах насилия за закрытыми дверьми школы и в укромных закутках ее двора.

– Да, – соглашаюсь я, лишь бы закончить бесполезный спор. – Благодарю вас, господин Зоммер.

Я положила трубку и поспешила на улицу, но Иессей и странная девочка уже ушли.

Иессею не было никакого дела до красивого цветка, который я ему нарисовала. Он думал только о Ревекке.

Ревекка, Ревекка, Ревекка.

Да кому она вообще была нужна? Мы прекрасно сами справлялись: мой папа, Иессей и я. Но Иессей этого пока не понимал. Он так привык к Ревекке, что начал вести себя как собака, потерявшая хозяина. Собака на длинном поводке, привязанном к колышку. Наш поселок на вершине холма был тем самым колышком, а поводок тянулся до самого Альменена. Поэтому Иессей мог добежать только до окраин деревни, а потом лишь скулил и тянул за веревку.

– Эдит, может, она пошла туда? Ты не помнишь? Или туда?

Иессей знал насколько длинный у него поводок. Он знал, как далеко ему разрешено уходить. Он просто не знал, где Ревекка.

Ревекка, Ревекка, Ревекка.

Когда мы, наконец, возвращались домой, он бежал по холму так быстро, что я не успевала за ним. Вообще-то я тоже быстрая, но у Иессея ноги длиннее, чем у меня. И шаги у него длинные, словно у аиста, и быстрые. На самом деле, я успела представить, как мы с ним медленно пойдем в гору. Я бы с удовольствием взяла его под руку. И мы бы шли по лесу вот так, рука под руку, взяли бы с собой Бунтаря. Иессей снова положил бы голову ему на живот, а я легла бы рядом с ним в ореоле солнечного света, а он подарил бы мне браслет. Похожий на тот, что он подарил Ревекке.

Но вместо этого Иессей пытается как можно быстрее добраться до дома Ревекки.

Он стучится в дверь к маме Ревекки. Наверное, он вел себя так глупо от беспокойства. Что Ревекке делать в доме ее матери вместо занятий в школе? Но Иессей все равно постучал в маленькую покосившуюся дверь. Ответ последовал не сразу. Наверное, мама Ревекки сначала встала с пола и только потом открыла дверь и воззрилась на нас. У нее было одутловатое, недружелюбное лицо, волосы закрывали лоб, а от тела исходил неприятный запах. Полдень уже наступил, а мама Ревекки после обеда всегда делала вид, что закончила всю необходимую работу, и пила шнапс.

Кажется, она тоже считала Иессея глупым, потому что она захлопнула дверь перед нашим носом, стоило Иессею только сказать, что он ищет Ревекку.

Иессей повернулся ко мне. На его лице застыло несчастное выражение.

– Ее здесь нет, – сказал он. Как будто это я предложила. – Думаешь, она ушла к тому антеннщику, не попрощавшись?

Я ничего не ответила, просто взяла его за руку. Я надеялась, что теперь мы можем начать мой урок! Я хотела показать Иессею свой рисунок, а еще чтобы он похвалил меня за то, что я так хорошо рисую и смогла придумать такое хорошее название для цветка.

Но Иессей отпустил мою руку. Он несчастно потер глаза и лицо руками. Такого Иессея я видела впервые. И говорил он совсем не так, как я привыкла.

– Наверное, мы чего-то не заметили в деревне! Надо вернуться и снова искать. Везде! – Он говорил громко и властно. Обычно Иессей так себя не вел. Он из тех людей, кто чаще молча приспосабливается. Словно мох в лесной подстилке. Поддается, если лечь на него. Лесная подстилка – его этаж. Он любит лес и живущих там животных.

А мой этаж наверху, где снег, скалы, редкие лишайники и цветы. Там, где тихо.

Только Ревекке не было места ни на одном из этажей. В нашем мире ей везде было плохо. Поэтому хорошо, что она ушла. Хорошо, что остались только я и Иессей. И возможно, мой отец.

Я снова взяла Иессея за руку. На этот раз он крепко сжал мои пальцы. Он держал их плотнее обычного, и я почувствовала, как у меня в животе что-то шевелится, словно я съела мясо с личинками.

Искать Ревекку глупо. Мы справимся сами, он, папа и я.

Дьявол не забрал меня с собой. Наверное, мне стоило радоваться, Джули, но сегодня утром, два дня спустя, пока ставлю машину на пустой парковке перед зданием, которое я так ненавижу, я не могу отделаться от мысли, что ему стоило подумать дважды.

Заглушив мотор, я немного посидела. Мне не хотелось выходить из машины. Было шесть часов утра, над горами разливалась розовая полоска света, и хотелось вернуться в кровать или в горы. Куда угодно, лишь бы не быть здесь.

В том, что я стала волонтером «Региональных расследований», было две ироничные вещи. Во-первых, слово «волонтер» означало, что я взялась за работу добровольно, а это определенно было не так. Во-вторых, с таким же успехом «расследованиями» мог бы заниматься журнал о выпечке. И вообще мне кажется, что волонтеры им нужны только для того, чтобы редакторы могли поспать подольше.

Я вздохнула и отстегнула ремень безопасности. И кто сказал, что время не может мстить тем, кто пытается его убить? С самого утра я размышляла о том, как много времени мне придется провести в этом здании, прежде чем я смогу, наконец, уйти.

Я вынула кипу газет из почтового ящика и включила свет. Энергосберегающие лампы загорелись лишь спустя пару бесконечных секунд. Я также включила кофеварку и компьютер, чтобы просмотреть пресс-релизы, напа́давшие на почту. Дорожно-транспортное происшествие. Корпоративная вечеринка. Коллекционер хорьков, у которого дома живут пятнадцать хорьков, ага. Я нажала на кнопку печати и невольно вспомнила, с каким энтузиазмом человек из консультационного центра по вопросам карьеры отнесся к идее устроить меня в новостной отдел местного телеканала.

– Это же настоящая альтернатива полиции, – рассказывал он. – А учитывая ваш опыт, вас явно ждет большое будущее.

– Вы хотели сказать, его отсутствие? – спросила я.

– Я имел в виду, что в этой работе сочетаются ваши навыки и интересы! Расследовать дела, всегда быть в центре событий, писать…

– С чего вы взяли, что я люблю писать?

– А разве ваша мать не пишет детективы? Вы наверняка унаследовали часть ее таланта.

Я решила не распространяться на тему маминых талантов и их отсутствия. Однозначно не стоило говорить ему, что из тридцати пяти ее детективов я читала только один. И тот не осилила до конца.

– Мать пишет детективы, отец – комиссар в отставке. Вижу, что вы также начинали изучать социологию.

– И бросила, – добавила я, однако он не обратил внимания.

– Что может быть лучше, чем стажировка в газете? – продолжал он, и я ответила:

– Стажировка в полиции?

Мне сразу же стало немного жаль, что я так резко осадила его.

Консультант по карьере ничего не мог сделать с моим ростом. Я перестала расти на отметке в метр пятьдесят восемь, то есть была ниже минимально требуемого роста для работы в полиции. Я не теряла надежды до самого конца и после окончания средней школы даже провела год за границей. Не зря же говорят, что за границей люди растут. А еще я читала, что в некоторых исключительных случаях человек продолжал расти до двадцати четырех лет.

Но я оказалась совершенно обычной. После года за границей я пропустила крайний срок подачи документов в университет и год работала, а потом поступила на бакалавриат. Поступать решила на социологию потому, что по окончании курса я могла бы получить степень магистра по криминологии. Эмпирические социальные исследования, культурная социология и статистический анализ данных оказались мне совершенно неинтересны, поэтому я бросила учебу спустя два года. Но основная причина была в том, что даже степень по криминологии не давала мне права работать в полиции.

– Смилла, тебе уже двадцать шесть, – подвела итог неизбежному мама. Я переехала к родителям той весной и сидела на кухне, разочарованно закусив нижнюю губу: с момента окончания школы я не прибавила ни сантиметра. – Не думаю, что ты будешь еще расти.

– Но мне не хватило всего пары сантиметров!

– Я читал, что орехи помогают, – подал голос отец, откладывая газету. – Я имею в виду подрасти.

– Но не в двадцать шесть лет! – возразила мама, наблюдая за тем, как я направилась к шкафу. – Женщины в таком возрасте растут только вширь!

– Мы храним арахисовое масло в холодильнике, – подсказал отец.

– Погоди, но в холодильнике оно становится твердым, – недоумевала мама.

– После вскрытия масло надо хранить в холодильнике, – объяснил отец. После выхода на пенсию он взял заботу о домашнем хозяйстве на себя.

Я достала ложку из ящика и уже потянулась к дверце холодильника, когда мама предложила:

– Может, тебе подумать о работе в редакции? Все с чего-то начинают. Пройдешь стажировку, посмотришь, вдруг тебе понравится.

Вот так я и оказалась здесь. Прохожу стажировку в «Региональных расследованиях», смотрю, нравится ли мне. Подсказка: нет.

Мне поручили по утрам просматривать газеты и пресс-релизы, отделять несущественное от еще более несущественного и относить главному редактору только новости, которые могли бы заинтересовать зрителя. Я работала несколько недель, но все еще не понимала, что выбрать. Летнюю жару? Фестиваль лесорубов? Историю о том, как собака соседа Пирчеров укусила одного из гостей, приглашенных ими на барбекю?

– Сколько раз тебе повторять, Смилла? Ко мне на стол попадают только важные новости! – каждый раз ворчал мой босс. Как будто можно было выловить карпа из пруда с золотыми рыбками. Зато о действительно важном, а точнее, о том, что число пропавших без вести людей в нашем районе превышало средние показатели и больше половины дел оставалось нераскрытыми, умалчивалось. Мол, во всем были виноваты высокие горы и бескрайние леса. Неопытные туристы недооценивали погоду и проваливались в расщелины в скалах и ледниках. Да и говорили об этом очень тихо и исключительно для самоуспокоения. В конце концов, здешние места зависели от потока туристов.

Закончив предварительную сортировку новостей, я проводила остаток дня за поиском старых записей в онлайн-базе или архиве или наблюдала, как редакторы в отдельной комнате в мыле собирали репортажи для вечернего эфира. В общем, невероятно похоже на настоящую работу полицейских.

Я активно удаляла письма, просматривая папку входящих. И тут мне на глаза попался пресс-релиз: «Поиски продолжаются: Джина Бейлер объявлена пропавшей без вести», – говорилось в письме. Сонливость тут же словно рукой сняло.

Я знала дело девятнадцатилетней Джины. «Двадцатиоднолетней Джины», – поправила я себя. Именно столько ей было бы, если бы отсчет все еще велся. Джули, фотография Джины висела на веревке в моей комнате вместе с твоей и еще тридцать одной фотографией других девушек и женщин, пропавших без следа. Целая гирлянда, которую мама окрестила жуткой, а отец – зловещей. Я успела изучить их дела вдоль и поперек.

Завтра исполнилось бы ровно два года с тех пор, как Джина съехала от родителей и отправилась на автобусе в город, расположенный в тридцати километрах от дома. В половину двенадцатого она приехала на ранее запланированный прием в центр регистрации граждан. Камеры наблюдения показали, что из офиса она вышла в одиннадцать пятьдесят шесть. У нее было еще много дел в городе, потому что в пятницу, тремя днями ранее, в баре у нее украли сумочку с мобильным телефоном, кошельком и другими вещами. Но Джина так и не появилась ни в банке, ни в салоне сотовой связи. И домой больше не вернулась.

В деле Джины множество вопросов, на которые пока не удалось найти ответов. И самый главный из них: как девушка могла исчезнуть с центральных улиц города средь бела дня и не оставить свидетелей? Конечно, не отрицалась версия, что она сама сбежала из города. Особенно ее поддерживали туристическая ассоциация и владельцы отелей и ресторанов. Если бы ее похитили, то кто-нибудь обязательно заметил бы, поэтому она наверняка покинула город добровольно. Пешком, в кедах и укороченных джинсах! На самом деле она никуда не уходила, как и ты, Джули, не могла убежать в своей пижаме с логотипом «Классного мюзикла». Но Джине было девятнадцать, а не шестнадцать, как тебе в тот день, а значит, требовалось больше времени, чтобы собрать команду людей с собаками для поисков в лесу и чтобы тревожные новости о похищении дошли до соседних регионов. Людям было сложно поверить, что никто бы не ушел из дома без денег и мобильного телефона.

В найденном мной пресс-релизе кратко излагалась суть дела, а также указывался номер телефона соответствующего отделения полиции на случай, если найдется хоть один свидетель или новые улики. Однако было очевидно, что полиция не питала особых надежд, иначе они не изменили бы статус Джины с «пропала» на «пропала без вести».

Я щелкнула на вложение к письму, открыла фотографию и увеличила ее до размеров лица реального человека. Фотография отличалась от той, что висела в моей комнате, – девушка на ней не улыбалась. Я тщетно вглядывалась в черты лица, стараясь найти сходство с лицом моей лучшей подруги детства. С тобой, Джули.

Я все еще пыталась найти серийного убийцу, хоть полиция и твердила мне, что серийные убийцы придерживались одной схемы во всех своих преступлениях. Но закономерности не было, сколько бы я ее ни искала. Как и свидетелей. Женщины и девушки, чьи дела мне удалось собрать, были слишком разными: одни старше, другие моложе, одни светловолосые, другие – нет. Они пропадали в разное время суток и в разных районах. У некоторых был взбалмошный нрав, другие были склонны к суициду, и да, большинство из них планировали отправиться в поход, прежде чем бесследно исчезнуть. Я знала, что оснований для охоты на серийного убийцу не было. Но у меня не оставалось другого выхода, кроме как верить, что ваш убийца все еще был на свободе, а значит, продолжал похищать людей и все еще мог совершить ошибку, которая поможет мне найти его, пройти по следам, оставленным им на месте новых преступлений. А что мне оставалось, Джули? Смириться с тем, что похитивший тебя маньяк так и останется на свободе? Или поверить в страшилку о том, что лес съедает непослушных детей?

Свет зазвонившего мобильного около клавиатуры отвлек меня от размышлений. Пришло сообщение от Саймона. Он планировал устроить вечеринку по случаю новоселья и приглашал меня. Только я успела написать: «Привет, Саймон! Хорошо», – как лифт резким писком возвестил о прибытии редакторов. Я не знала, сколько было времени, поэтому поспешно нажала «отправить», забыв уточнить детали, потом распечатала новость о Джине Бейлер, открыла местный раздел газеты и наугад отметила новостную статью. Я не успела просмотреть все газеты, а мне нужно было хоть как-то показать окружающим, что я все утро работала. Пока я просматривала следующую газету, офис постепенно заполнялся людьми. В семь было запланировано совещание, на котором обычно обсуждались главные новости и распределялись задания. Я схватила газету и стопку распечаток, первой из которых лежала новость о пропаже Джины Бейлер, и поспешила к стеклянному кубу переговорной, расположенному по центру зала.

– Принести кому-нибудь кофе? – спросила я, кладя на стол результаты своих трудов. На меня посмотрели с недоумением. Только тогда я поняла, что всем уже принесли кофе из пекарни через дорогу. В центре стола также лежал пакет со свежими круассанами, число которых наверняка совпадало с числом кофейных стаканов.

– У нас уже все готово, – ответила Лена, одна из редакторов. Я продолжала стоять неподвижно. – Что-то еще?

Я вышла из комнаты и закрыла за собой стеклянную дверь.

Я готовилась провести всю вторую половину дня в офисе, понимая, что меня наверняка не возьмут ни на одну съемку за его пределами. Можно было бы оправдаться тем, что я не ладила с коллегами (примером тому служила недавняя ситуация с кофе и круассанами). Но на самом деле меня перестали брать на выезды после одного случая, когда я, по словам окружающих, «превысила свои полномочия».

Имелся в виду репортаж, в ходе которого я расспрашивала пятидесятилетнюю Риту Кнельс о смерти ее семидесятишестилетнего мужа. Я сомневалась в версии о том, что ее муж умер, споткнувшись о причал на озере, отчасти потому, что разузнала немного больше о прошлом фрау Кнельс. Мне казалось, что именно этим должны были заниматься в «Региональных расследованиях», а не пережевыванием статей бульварной прессы.

Фрау Кнельс овдовела дважды, и оба раза ее мужья погибали от утопления. Поскольку никто из редакторов не исследовал ситуацию тщательнее, то дело вышло скорее за рамки полномочий редакции, а не моих. А мои полномочия по большому счету заключались в том, чтобы держать микрофон. Я так и сказала Марио – нашему главному редактору. Я сказала, что формат новостей не может называться «Региональным расследованием», если мы безоговорочно верим всему, что нам рассказывают. Однако к тому времени фрау Кнельс и ее разгневанный семейный врач уже успели позвонить Марио и нажаловаться на меня.

– Мы не полиция, Смилла! – проревел Марио, напоминая мне об очевидном.

Поэтому, когда Марио подошел к моему столу и открыл рот, я ожидала, что меня снова отправят выбрать несколько статей из онлайн-архива. Увы, все было гораздо хуже.

– Смилла, ты идешь с Франком посмотреть на бульдога.

Я растерянно заморгала.

– Бульдога?

– Бульдог с носками в животе.

Он нахмурился, из чего я сделала вывод, что, по его мнению, я должна была понять его с полуслова. Вероятно, он говорил об одной из статей, которые я выделила в газете. Большинство моих предложений отвергались на утреннем совещании. Я раздраженно кивнула. Марио продолжил:

– И пожалуйста, давай в этот раз обойдемся без вопросов из серии: «А вы сами скормили своему бульдогу столько носков, чтобы выиграть в конкурсе?» Просто придерживайся списка, который даст Франк.

Бульдог с носками в животе? Серьезное выражение лица Марио делало ситуацию еще более абсурдной.

– Франку не очень-то хочется брать тебя с собой.

Это можно было и не уточнять, потому что стоящий у своего стола Франк выглядел недовольным, как будто ему самому кое-куда засунули носок.

– Но другие две команды займутся новостью о пропаже Джины, Андреа в отпуске, а Жанна на больничном с гриппом. Так что остаешься только ты. Поедешь с Арне.

Он указал в другой конец комнаты на Арне. Это был тучный оператор, напоминавший того толстого компьютерщика из «Парка Юрского периода»[9]. Его моя компания не смущала, в отличие от Франка. Он кивнул мне и сдвинул очки на переносицу. Я вспомнила, как он рассказал мне однажды, что в свободное время играет в РПГ[10]. Он поинтересовался, участвовала ли я когда-нибудь в косплее по подобным играм? После нашего разговора мне пришлось гуглить, что это такое.

– Отлично, – сухо ответила я.

Марио ответил мне выразительным взглядом.

– Я не буду спрашивать хозяина бульдога, заставлял ли он собаку есть носки. Обещаю, – ответила я, примирительно поднимая руки.

Он закатил глаза, затем бросил на мой стол раскрытую газету и ушел, не говоря ни слова. Заголовок гласил: «Бульдог съел тридцать один с половиной носок. Владелец победил в американском конкурсе на самые странные рентгеновские снимки».

Я не знаю, чего именно ждал. На следующий день я, как идиот, бежал в школу и первым делом посмотрел на место Ревекки, словно она стала невидимой только на двенадцать часов и могла внезапно снова появиться в классе. Но ее стул пустовал и будет пустовать весь день.

По расписанию у нас английский, природоведение и длинная перемена. Потом математика и немецкий. Фрау Бендер снова хвалила меня за эссе, которое нам задали на дом несколько дней назад. Я смотрел в окно, мысленно отгораживаясь от ее слов. Она до сих пор не поняла, что ее похвала перед всем классом была для меня медвежьей услугой.

К тому времени я уже решил, что Ревекка не стала бы уходить, не попрощавшись хотя бы со мной. Наверное, кто-то из учеников увел ее куда-то и запер в сарае, амбаре или погребе. Просто я вчера плохо искал!

Я не хотел возвращаться в поселение, пока не отыщу Ревекку. Где еще я мог ее поискать? Я протер глаза, словно помогая себе яснее представить сложившуюся ситуацию.

– Иессей?

На мой взгляд, Альменен был больше Лестницы Иакова, но разница между ними была не так уж велика! Может быть, я смотрел на ситуацию не под тем углом? Может, я пропустил какой-то укромный уголок?

– Иессей, ты меня слышишь? – спросила фрау Бендер. Наверное, она задала мне какой-то вопрос.

Я так долго тер глаза, что фигура фрау Бендер стала размытой, словно в тумане. Она стояла рядом с нашим столом и протягивала мне лист с моим сочинением.

– Хочешь зачитать нам его вслух?

Я не хотел. Я никогда раньше не читал вслух. На горе мы ценили тишину. Только один человек в поселении иногда читал что-то вслух – наш священник. Я взял сочинение и посмотрел на размытые буквы.

Фрау Бендер вернулась к учительскому столу, встала за ним и посмотрела на меня. Она и остальные в классе замерли в ожидании. Некоторые ухмылялись. Они уже знали, что я не буду ничего читать. Я положил бумагу на стол и принялся ковырять край парты.

– Иессей? – снова спросила фрау Бендер.

В эссе рассказывалось о волках. О дружбе. Действие происходило в лесу. Мне не хотелось никому об этом рассказывать.

У меня в лесу есть друг. Он очень хорошо меня знает. Он такой же сильный и бесхитростный, как дуб. Он белый, серый и черный, как береза. Он знает меня и стоит рядом со мной.

Ветви качаются, и солнечный свет мерцает сквозь листву. Запах леса растворяет мои страхи. Кусты смахивают их, и они теряются в зеленой глубине лощины, а ручей уносит их прочь. Вниз, в долину, где есть только шум и потрескавшийся асфальт. Там им самое место.

Мой друг ждал меня. В пути он становится моей тенью, а я – его. Он тычется серой мордой в мою ладонь, и на мое встревоженное сознание ложится мирная благодать леса.

Кто-то захихикал, потому что я продолжал молчать и ковырять край парты. Они ждали, что я буду вести себя именно так, поэтому я продолжал молчать. Чужак с горы. Сумасшедший.

– Хорошо, – вздохнула фрау Бендер. В ее голосе слышалось разочарование. Я был рад звонку, возвещающему об окончании уроков. Быстро сунув сочинение в рюкзак, я застегнул его и попытался первым выскочить из класса, потому что сидел ближе всего к двери.

– Иессей, – окликнула фрау Бендер. Я помедлил на мгновение. – Останешься на минутку, пожалуйста?

Я отпустил дверную ручку, которую уже хотел дернуть. Мое лицо покраснело. У меня не было времени. Я должен был найти Ревекку!

Кто-то толкнул меня, оттискивая в сторону, потому что я преграждал им дорогу, все еще стоя у двери, и потому что я – это я.

Я умоляюще посмотрел на фрау Бендер, но она сидела за столом, делая какие-то пометки. Наверное, она хотела отчитать меня за то, что я не захотел читать свое сочинение вслух.

Класс опустел. Мне не нужно было оборачиваться, потому что я и так чувствовал на себе злорадные взгляды. У кого-то неприятности, думали они, и в кои-то веки наши мнения совпали. Фрау Бендер закончила писать и указала на один из стульев за групповым столом. Я сел, но вместо того, чтобы остаться за учительским столом, она подошла и села напротив, словно сама была ученицей. Я раздраженно заморгал. Фрау Бендер казалась намного меньше и моложе, сидя за партой. Сколько же ей было лет на самом деле?

– Что ж, Иессей. – Она облокотилась на сложенные руки.

Я хотел сказать ей, что сочинение было для меня слишком личным, чтобы зачитывать в классе.

– Я бы хотела обсудить с тобой несколько вещей.

Но ведь это было всего лишь сочинение о глупом лесе. Неужели она не понимала, насколько оно могло быть личным?

– Во-первых, мне кажется, что, возможно, наша школа тебе не очень подходит. – Она обвела взглядом классную комнату. – Твоя успеваемость, особенно по немецкому языку… Мне кажется, что тебе может быть скучно на уроках.

У меня дернулся глаз. Я понимал, что мое лицо наверняка до сих пор выглядело побитым. С чего фрау Бендер решила, что мне скучно на уроках?

– Я изо всех сил стараюсь заниматься с каждым в соответствии с его возрастом и способностями. – продолжала она, – но мне кажется, что моих сил недостаточно, чтобы совмещать занятия с тобой и с семилетней Айрин, которая только учится читать. Вот я и хотела предложить тебе перевестись в Францисканскую среднюю школу. Она слишком далеко, чтобы ездить туда каждый день, но мы могли бы договориться, чтобы тебя приютили в городе на неделе, например, в какой-нибудь семье. Что думаешь? Еще есть частная школа-пансион. Она расположена немного дальше, и, как правило, обучение в ней дороже, но зато там есть программы поддержки для молодых людей… ну, таких молодых людей, как ты.

У меня в ушах зазвенело. Таких молодых людей, как я? Да где их вообще найти? Слова «средняя школа», «город», «частная школа-пансион» и «программы поддержки» проносились у меня в голове. Я не имел ни малейшего понятия, где находились средняя школа или пансион.

– Я буду рада помочь с формальностями. Чтобы перевод и финансовую поддержку одобрили, очень важно подать документы вовремя. Единственная проблема в том, что у меня нет ваших документов. Ни твоих, ни Ревекки. Такое ощущение, будто вас в школу вообще не зачисляли!

Фрау Бендер вопросительно смотрела на меня. Между ее бровями появилась складка, словно внезапная трещина в безупречном снежном покрывале. Такие иногда образовывались в горном массиве, разрывая снежный покров, думал я. Мысль о горах, о чем-то хорошо знакомом придала мне уверенности.

– Мне не скучно, – наконец ответил я. Фрау Бендер посмотрела на меня, и я вдруг понял, что вопрос о средней школе вовсе не был вопросом. Фрау Бендер задавала только те вопросы, на которые был единственно верный ответ.

«Хочешь зачитать свое сочинение, Иессей?»

«Останешься на минутку, пожалуйста?»

«Тебя бы приютили в городе на неделе, например, в какой-нибудь семье. Что думаешь?»

– Нет, – пролепетал я.

– Что «нет»? – раздраженно спросила фрау Бендер.

– Простите, я не могу уехать в город. – Я собрал рюкзак, встал, уговаривая себя идти к двери обычным шагом. Внезапно я задался вопросом, а не лучше ли было сказать, что я не хочу ехать в город. Ведь мой ответ можно было понять двояко, а фрау Бендер наверняка предположила, что меня держат в поселении против моей воли.

– Иессей, пожалуйста, подожди. Мы еще не закончили. Насчет Ревекки…

Я продолжил стоять.

– Я беспокоюсь за нее. Она так внезапно вчера ушла. Если она заболела или ей что-то нужно… Я не знаю, как хорошо о вас заботятся там, наверху.

Там, наверху. Она имела в виду гору. Фрау Бендер тоже разделяла «здесь» и «там». Проводила черту между «собой» и «нами».

– С ней все нормально, – ответил я. – Обыкновенная простуда. Уверен, она скоро вернется.

Выходя из класса, я постарался не хлопать дверью слишком сильно.

Я не успел далеко отойти от школы, как на меня накатило раздражение. Почему я сбежал из класса? Я соврал по привычке, машинально придумал оправдание для Ревекки, потому что именно так мы всегда поступали, когда чужаки оказывались слишком близко. Предупредительные знаки, расставленные вдоль дороги. Мы лжем, если кто-то сбивается с пути: «Нет, вы, наверное, потерялись, потому что Обер-Швeрце в ту сторону». И тыкаем пальцами не в ту сторону, не к тем горным вершинам. Нам все равно, вводим ли мы кого-то в заблуждение и вредим ли им. Главное для нас – защитить себя. Мы оградили себя от внешнего мира. Еще в детстве я усвоил, что мы не обсуждаем проблемы с незнакомцами, потому что им нельзя доверять.

Правда, фрау Бендер была приятным человеком. Она искренне волновалась, спрашивая о Ревекке. А ведь я мог рассказать ей, что не знаю, где Ревекка. Может, она отчитала бы других учеников? Или поговорила бы с родителями?

Я развернулся и пошел назад к школе, но фрау Бендер уже ушла. Дверь заперта, а в учительской было темно. Я прижал руки домиком, закрывая глаза от света и вглядываясь в темноту комнаты. Ничего. Наверное, фрау Бендер вышла из школы следом за мной. Я обернулся и подпрыгнул от неожиданности.

– Эдит!

Она оказалась за моей спиной внезапно, словно тень, и стояла с уже привычным каменным выражением лица. Вероятно, она не дождалась меня на опушке и спустилась к школе, чтобы найти.

– Возвращайся в поселение сама. Я хочу еще раз обойти всю деревню.

Ее лицо не выражало никаких эмоций. Уже не в первый раз меня одолевало ощущение, что Эдит не волновала пропажа Ревекки. А может, она просто считала, что исчезать на несколько часов или дней было совершенно обыденно. Ведь Эдит и сама частенько исчезала. Но не Ревекка. Ревекка никогда не уходила, не предупредив. И она ни разу не ночевала вне поселения. Наверняка что-то случилось. В нашем классе учились мальчики, которые были сильнее Ревекки. Достаточно было двух или трех из них, чтобы утащить ее и сделать с ней невесть что. А я соврал, что у нее простуда.

Меня бросило в жар, а потом в холод.

Глядя на закрытую дверь и темную учительскую, я еще сильнее жалел, что не доверился фрау Бендер. Эдит шагала за мной по пятам, пока я шел к пекарне Бранд, чтобы спросить адрес новой учительницы. Фрау Бранд знакома со всеми жителями Альменена и знает, где кто живет, потому что именно в ее пекарне – единственной в городе – все любили остановиться и поболтать. Фрау Бранд озадаченно разглядывала нас какое-то время. Она никогда не слышала, чтобы я говорил что-то кроме «три вчерашних ржаных хлеба, пожалуйста». Не говоря уже о том, что ее наверняка интересовало, что за девочка держала меня за руку. Но потом она все же объяснила, куда идти.

Я потащил Эдит за собой. Дом, в котором жила фрау Бендер, долгое время пустовал после смерти прошлых жильцов. Альменен не был особенно привлекательным для новых людей, потому что находился в самом конце длинной и слишком узкой долины, куда можно было добраться только по извилистой дороге и куда зимой почти не попадал солнечный свет. После смерти хозяев дома быстро приходили в негодность. Жалюзи на окнах перекашивались, и их нужно было чинить. Я видел, что фрау Бендер уже начала потихоньку приводить в порядок сад, и мне стало интересно, как она относилась к жизни вдали от всего.

Я тихо позвонил в колокольчик, если в него вообще можно позвонить тихо. Фрау Бендер не ответила. Я заметил, что перед ее домом не было машины. Может быть, она уехала в город?

Я сел на корточки на ступеньках перед входной дверью и уронил голову на руки, размышляя. Эдит села рядом вплотную ко мне. Какой смысл продолжать поиски по городу, в сараях и хижинах, если мы уже обошли их вчера? Сдаться, вернуться домой и ждать следующего утра я тоже не мог – кто знает, что сделают с Ревеккой за остаток дня и еще одну ночь. Боясь, что передумаю, я решительно встал, взял Эдит за руку и пошел в местный полицейский участок.

Дверь мне открыл сам мэр Хофер. Я не ожидала этого, наверное, потому что представляла, что у мэра обязательно должна быть домработница, а еще он обязательно должен носить орденскую ленту. Вопреки моим ожиданиям, мэр Хофер был одет в широкие брюки, вязаный жилет и обычные тапочки. Это был пожилой джентльмен, который, несмотря на удивление, сразу же пригласил меня в дом.

Первое, к чему мне пришлось привыкнуть, когда я приехала в Альменен, – что кто угодно мог появится у меня на пороге в любую минуту. Меня до сих пор удивляла простота здешней системы: не нужно было звонить заранее или неделями ждать встречи, можно было просто прийти и позвонить в дверь. Если никого не было дома, то можно было зайти немного позже. Проще некуда. С друзьями в городе я могла увидеться не чаще одного раза в несколько недель, несмотря на помощь Doodle, Google и других планировщиков, популярных среди горожан. И причина крылась вовсе не в количестве работы, потому что в деревне никто никогда не сидел без дела. Я успела в этом убедиться.

Изнутри дом Хоферов напоминал краеведческий музей. Пол, стены и потолки гостиной были отделаны деревом. Мебель с виду казалась антикварной, и у меня не было сомнений, что она прослужила не одно поколение. Над столом висела люстра без лишних изысков и показного лоска. Наверное, такая же могла бы висеть в охотничьем домике. Стены были увешаны фотографиями в рамках. На большинстве из них был Хофер с сыном – Мартином, если мне не изменяла память – и женщиной, которую я до этого не встречала в Альменене. Возможно, они с Хофером развелись или она умерла. Стоило заранее выяснить наверняка, что с ней сталось, чтобы не наломать дров.

– Я как раз сделал кофе. А еще есть пирог. Не хотите кусочек?

Я улыбнулась. В Альменене, к кому бы ты ни пришел, всегда можно было рассчитывать на свежесваренный кофе и как минимум один вид пирога.

– С удовольствием, – ответила я. Пока Хофер возился на кухне, я внимательно рассматривала стены, увешанные сертификатами, старыми черно-белыми фотографиями мужчин, стоящих на лестнице в черных фраках, шляпах, с тростями и часовыми цепочками. На другой, очень размытой фотографии был изображен мужчина в скалолазном снаряжении, взбирающийся на вершину.

– Это мой отец, – пояснил Хофер, внезапно снова оказавшись у меня за спиной. – Тоже мэр Альменена. Ледник, на который он поднимается, называется «Обер-Швeрце». Необузданная зверюга, – улыбнулся он. – Это темная заснеженная вершина, которую можно увидеть с деревенской площади правее от церковной башни.

Я кивнула, делая вид, что вспомнила. Честно говоря, окружающие нас горы казались мне одинаковыми. Однажды я решила сделать небольшой круг по окрестным тропкам, но они так круто уходили вверх, что дневная прогулка грозила перерасти в горный поход. Мы были буквально окружены двухтысячеметровыми пиками.

– Прошу вас.

На столике гостиной стоял кофейник и два куска пирога на тарелках, расписанных цветами. Пирог наверняка был ореховым и, без сомнений, из цельнозерновой муки, как и вся выпечка в городе. Хлеб и пирожные в Альменене были совсем не похожи на те, к которым я привыкла у себя на родине. Они были массивные и темные, как атмосфера в домах и как старый кожаный диван, на который приглашающе указал Хофер. Я села на холодную кожу, а он устроился в кресле напротив меня.

– Уже успели освоиться у нас в Альменене? Городскому жителю, должно быть, сложно свыкнутся со столь значительными переменами?

– Нелегко, вы правы, – призналась я. – Но все были такими дружелюбными, что освоиться было несложно.

Я решила не уточнять, что «все» не включали пожилых дам в деревне, чьи многозначительные взгляды вынудили меня изменить свой стиль в одежде в первые же дни. И родители учеников, которые скептически относились к моим методам обучения и нововведениям. Хотя Хофер и сам все прекрасно понимал, потому что в таком маленьком городе все обо всем знали.

– Как вам дом Карлсенов? – спросил он. – Вам нужна помощь с ремонтом?

Я невольно вспомнила про сломанные жалюзи, неисправный свет в ванной, протекающую лейку душа и неработающую плиту, из-за которой мне вот уже две недели приходилось питаться холодными блюдами, но ответила:

– Благодарю, я справляюсь.

Он недоверчиво вздернул бровь.

– Я серьезно, если вам нужна помощь, у нас в деревне есть несколько человек, которые могут помочь. В конце концов, дом уже давно пустует.

Представляю, как бы на меня посмотрели соседи в моем прошлом доме, если бы я постучалась к ним и попросила их помочь починить кухонную плиту. На самом деле, с большинством из них я ни разу не говорила.

– Честно говоря, есть пара моментов, но я уже позвонила в компанию, которая сможет прислать своего специалиста.

– Из другого города? – По интонации Хофера я поняла, что он не сомневался в точности своей догадки. Я улыбнулась.

– Да. Но пока никто со мной не связался.

– Неудивительно. – Он ткнул вилкой в пирог. – Что вы хотите отремонтировать?

Я не сдержала смеха:

– Можно сказать, почти все.

– Вам стоило сразу прийти ко мне. Я пришлю кого-нибудь.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны. – Я сунула в рот кусок пирога с ореховым терпким вкусом.

– Нам бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя как дома и остались с нами надолго. Школьникам ни к чему частые перемены.

От шока я поперхнулась крошками и закашлялась. Вопреки ожиданиям мэра, я не планировала оставаться в Альменене надолго. Я и приехала в город лишь потому, что из-за «посттравматического расстройства» меня насильно перевели в «более спокойное» место.

В моей прошлой школе произошло массовое убийство. На девять часов я стала заложником собственного ученика: психически неуравновешенного и расстроенного пятнадцатилетнего подростка, который незаконно раздобыл огнестрельное оружие и убивал по одному человеку из школьного персонала каждый раз, когда звенел звонок. Это был по праву самый трагический случай в истории страны.

Моя фотография попала во все газеты в прошлом году (именно тогда произошла трагедия) под заголовком «Жертва номер девятнадцать». Я была следующей в очереди, и дуло пистолета уже касалось моего виска в ожидании девятнадцатого звонка, когда полиции, наконец, удалось усмирить мальчика. Я стала трагической героиней таблоидов, и каждый мой шаг в школе переосмысливался.

Я была уверена, что Хофер знал мою историю и считал, что с подобным опытом не стоило возвращаться в крупную школу. Но он ошибался. Я была горожанкой до мозга костей. В деревне, в окружении коров, гор и цельнозерновых продуктов, я чувствовала себя не в своей тарелке.

– К слову об учениках, – начала я, пользуясь случаем и переходя к истинной цели своего визита. – Мне кажется, что одному из учеников было бы полезнее пойти в среднюю школу. В городе.

Я достала из сумки копии сочинений Иессея и положила их на стол между тарелками с пирогом. Хофер с интересом подался вперед.

– Его успеваемость выше среднего по всем предметам, – продолжала я. – Но особенно впечатляют его сочинения. Я не встречала еще ни одного подростка, который бы так излагал свои мысли.

– И кто же он, позвольте узнать?

– Его зовут Иессей Гланцер.

Мэр поднял голову и какое-то время молча смотрел на меня. Затем он взял со стола сочинение и принялся читать его более внимательно, откинувшись на спинку стула. Его лицо полностью скрылось за листами бумаги.

– Вы знаете, что Иессей из того поселения…

– Лестница Иакова, – перебил меня Хофер, не опуская листов. – Конечно, знаю. Как мэр, я отвечаю в том числе и за поселение.

– В таком случае, думаю, вы знаете, что у детей из поселения, Иессея и Ревекки… Кхм, что у них нет документов для регистрации в здешней школе…

Он остановил меня жестом, продолжая внимательно читать сочинение, и я раздраженно замолчала. Он читал, перелистывая, словно изучал каждое предложение.

– Действительно невероятно, – наконец заключил он. Его голос звучал почти гордо. Я кивнула.

– Поэтому я бы очень хотела перевести Иессея в школу, где ему помогли бы развить его талант. Но без оригиналов документов я даже не могу помочь ему с заявлением. Ведь на сегодняшний день по бумагам выходит, что он не закончил ни одного года обучения!

– Хм… – Мэр Хофер, наконец, опустил сочинение и почесал затылок. – Все не так просто. У нас была особая договоренность с родителями детей из Лестницы Иакова, чтобы они хотя бы согласились привести детей в государственную школу.

– Особая договоренность?

– Видите ли, в анабаптистских общинах детей обычно отдают в специальные анабаптистские школы. Поскольку в Лестнице Иакова таких нет, нам пришлось уговаривать родителей водить детей к нам на время обучения. Убедить их было непросто. Да и раздражать их лишней бумажной волокитой никто не хотел.

– Бумажной волокитой? Господин Хофер, я сейчас говорю не о результатах вступительного экзамена для зачисления в класс, хотя, конечно, и его было бы неплохо иметь. Но у меня нет даже копии приказа о зачислении в школу, не говоря уже об удостоверении личности! Ни от детей, ни от их законных представителей!

– Которых мы здесь называем родителями, – спокойно сказал Хофер. Я пристально посмотрела на него. Он что, правда пытался выставить меня педанткой?

Хофер с теплом сложил сочинения и положил на подлокотник своего кресла.

– Послушайте, фрау Бендер. Я понимаю, что вы очень стараетесь ради наших детей, но жизнь в деревне отличается от жизни в городе. Нам не нужно заполнять сотни документов, потому то все и так знают, что ребенок ходит в школу и откуда он родом. Все это имеет смысл в анонимности города, а не у нас.

– Ну, если вы хотите, чтобы я помогла Иессею перевестись в ту городскую школу…

– А стоит ли это делать? – спросил Хофер. – Вы говорили с Иессеем? Он сам-то этого хочет?

– Как вам сказать…

– И даже если бы он захотел, – вздохнул Хофер и снова вернулся к пирогу. – Боюсь, нашим главным препятствием станет убеждение родителей. И как мальчику каждый день добираться из Лестницы Иакова до той школы?

– Эм, я подумала, что лучшим вариантом для него будет школа-интернат. Есть одна очень хорошая…

– Школа-интернат? – Хофер посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, так и не донеся вилку до рта, положил кусок пирога обратно на тарелку и вытер рот салфеткой. – Боюсь, это невозможно.

Я даже не пыталась скрыть разочарование. Когда Хофер с живым интересом изучал сочинения Иессея, я подумала, что он поддержит мою идею.

– Знакомы ли вы с историей анабаптистских движений, фрау Бендер?

– Не очень.

– Хм, это печальная история, полная угнетения и смертей, одинаково жестоких практически во всех частях Европы. Существует множество теорий о причинах конфликта, но, на мой взгляд, все довольно тривиально: небольшая группа людей хотела жить по-другому и верить во что-то отличное от основной массы населения. Понятный мотив. Помимо государственных властей, в гонениях участвовала и Римско-католическая церковь. Одних анабаптистов выгоняли с их владений, выжигая все дотла. Других топили в реках, как беспризорных котят. Позже добавились казни и сожжения на костре. Некоторым анабаптистам удалось бежать в горы, где они некоторое время прятались в пещерах. Но затем на их поиски отправились так называемые «охотники на анабаптистов». Почетная профессия в то время.

Хофер встал, подошел к полке и достал оттуда толстый фолиант. Когда я взяла протянутую мне двумя руками старую книгу, показалось, что она весила целую тонну.

– Если вам интересны подробности, рекомендую прочитать этот сборник, – сказал он. – Изгнание анабаптистов проходило настолько интенсивно, что последние их выжившие потомки бежали на кораблях за границу. Сейчас они живут в коммунах то ли Америки, то ли Канады. Так что официально в Европе больше не осталось анабаптистов, по крайней мере с точки зрения вероисповедания. Но неофициально, – он сделал многозначительную паузу, указывая на потолок, – неофициально там, наверху, живет последняя религиозная община. Именно мой дед построил это поселение, чтобы дать анабаптистам шанс вернуться к своим истокам. Вы должны знать, что отец-основатель братства был родом из этих мест. И мой дед считал, что его задачей было стать покровителем этих бедных людей после всего, через что пришлось пройти их предкам. Эта миссия позже была возложена на моего отца. А после отца – на меня. И однажды я доверю ее своему сыну, Мартину.

В его взгляде снова мелькнула гордость, как и после того, как он прочитал и похвалил сочинения Иессея. Мне показалось, что он искренне заботился о мальчике, и оттого во мне затеплилась надежда.

– Разве частью процесса социальной реинтеграции не является возможность получить соответствующее образование? Чтобы люди могли жить так, как сами захотят? В школе Иессей смог бы выучиться на понравившуюся ему профессию!

– Вы не совсем правильно поняли, фрау Бендер. Никто не говорит о реинтеграции. Речь идет о том, чтобы наконец-то обрести защиту и покой. А защиту и покой можно найти только здесь, с нами.

Последняя фраза повисла в воздухе, словно конец проповеди. Мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать его слова. Я верила, что у мэра Хофера были благие намерения. Ему хотелось окружить поселение заботой, словно одеялом, но чего стоила защита, призванная заглушить голоса людей, их самосознание, желания и будущие перспективы?

– Давайте представим, что я смогу убедить родителей Иессея отправить сына в среднюю школу, несмотря на их убеждения, – наконец осторожно предложила я. – С официальной точки зрения зачисление будет возможно?

Хофер наклонил голову и посмотрел на меня:

– Что вы имеете в виду?

– В смысле, есть ли вообще у Иессея документы? Есть ли документы у его родителей? Зарегистрированы ли они где-нибудь?!

Хофер взмахнул рукой.

– Конечно, они зарегистрированы! – воскликнул он. – Раз уж на то пошло, у меня на столе лежит список всех жителей поселения.

Я не нашлась, что ответить. Простота (или, лучше сказать, наивность?), с которой здесь жили, лишила меня дара речи. Кажется, я начинала понимать, почему местные жители с таким подозрением относились ко всем чужакам. Порядок в их маленьком мирке можно было сохранить, только если никто не приходил и не вмешивался. Только пока мэр Хофер передавал свое место сыну, а он, в свою очередь, своему и так далее, как в наследственной монархии.

И вот появляется кто-то вроде меня. Я пробыла в Альменене всего несколько недель, но в представлении местных жителей вела себя под стать любому городскому жителю.

– Господин Хофер? – позвал тихий голос от двери гостиной. Мы обернулись. Говорила миниатюрная женщина лет сорока в старомодном фартуке, повязанном на талии.

По жесткой линии рта становилось понятно, что она была решительнее, чем казалось на первый взгляд.

Хофер встал.

– Я сейчас подойду, спасибо.

Он виновато посмотрел на меня, но я лишь отмахнулась, запихнула в рот последний кусок торта и тоже встала.

– Я все равно собиралась уходить, – сказала я и потянулась к сочинениям, чтобы положить их обратно в сумку. Но Хофер нерешительно поднял руку.

– Вы не могли бы… оставить их мне?

Я кивнула, хоть и была удивлена его просьбе.

– Конечно, как скажете. Хорошо.

– Спасибо. А вы… почему бы вам взамен не взять книгу?

Я снова кивнула, засунула толстый учебник истории под мышку и взяла сумку.

– Простите, что вот так вас выгнал, – сказал он. В его голосе звучало искреннее сожаление, поэтому извинение совсем не казалось пустыми словами. Может быть, мэру Хоферу и нравилось представлять себя маленьким монархом деревенского мира, но он точно не был лишен сочувствия.

– Да бросьте! Это ведь я пришла без предупреждения, – возразила я. Мэр открыл дверь, и уже на пороге я вспомнила еще один встревоживший меня вопрос. Я обернулась.

– Ах да, еще кое-что. Сколько лет той девочке, которая гуляла по деревне вместе с Иессеем?

Хофер растерянно посмотрел на меня.

– Простите, но я не понимаю, о ком вы.

– Черные спутанные волосы. Босиком. Выглядит немного… неряшливо, мягко говоря.

Выражение лица мэра стало еще более недоуменным. Он покачал головой, показывая, что все еще не понимал, о ком я.

– Она наверняка из того же поселения, – добавила я. – Я спрашиваю только потому, что мне показалось, что она уже достаточно взрослая, чтобы начать ходить в школу?

Я спрашивала мягко. За день я услышала достаточно, чтобы понимать, что не стоило сильно усердствовать с бунтарством в деревне. На самом деле я была уверена, что девочка была старше шести лет и не ходила в школу только потому, что родители ей не разрешали. А мне хотелось это изменить.

– Я действительно не знаю… – пробормотал Хофер. – Иессей и Ревекка – единственные дети школьного возраста в Лестнице Иакова. Может быть, она из Альменена?

Я нахмурилась. Я никогда не видела эту девочку в Альменене. Она шла вместе с Иессеем, а ее внешний вид не вписывался в окультуренный образ деревенского мира.

– Возможно, – вопреки сомнениям ответила я, развернулась и пошла обратно домой. Может быть, директор Зоммер был прав, и я действительно себя накручивала. Но меня не покидало ощущение, что деревня и поселение на горе скрывали нечто большее, чем группку прячущихся людей.

Если не считать вывески над дверью, деревенский полицейский участок выглядел в точности, как и другие дома в Альменене: старый, выкрашенный в желтый цвет, с двускатной крышей и деревянным балконом. Внутри здания посреди комнаты стояла деревянная стойка, за которой сидел мужчина. «Вахмистр[11] А. Бальтер» – гласила латунная табличка на стойке. Я ожидал, что дежурным будет комиссар[12] Хофер, сын мэра, поэтому почувствовал себя не в своей тарелке. Сидящего за стойкой толстого человека я видел впервые.

Взгляд вахмистра был прикован к экрану компьютера. Он не смог от него оторваться, даже когда поднял голову. Я тихо и нервно ждал, пока он, наконец, посмотрит на меня. Я оставил Эдит снаружи у лестницы, потому что знал, что полиция может начать расследование, если заподозрит, что о ребенке не заботятся должным образом и пренебрегают им. А при взгляде на Эдит с ее растрепанными волосами, царапинами по всему телу и босыми ногами создавалось именно такое впечатление.

Переборов притяжение компьютера, мужчина обратился ко мне:

– Чем я могу тебе помочь? – Он так сказал «тебе», будто до меня ему пришлось помогать как минимум сотне других посетителей, хотя, мне кажется, во всем Альменене не так уж и много работы для вахмистра.

– Комиссар Мартин Хофер здесь?

– Что?

Я прочистил горло и повторил свой вопрос чуть громче:

– Комиссар Мартин Хофер?

– Хофер? – повторил мужчина, чуть громче меня. – Нет. С чего бы? Он работает в городе. – Он указал большим пальцем через плечо, как будто город находится прямо за стеной здания. Хотя, может, в его представлении так и было. У вахмистра наверняка была машина, и он вряд ли боялся покидать горы. – Может, я смогу тебе помочь?

Я переминался с ноги на ногу. Я не ожидал, что встречу в участке незнакомого человека.

– Возможно, с одним человеком что-то произошло, – осторожно начал я. Шеф полиции поднял брови.

– А можно поподробнее?

– Моя… подруга исчезла вчера во время большого перерыва, – говорю я. – Ее зовут Ревекка.

– Возраст? – спросил шеф полиции.

– Шестнадцать.

– Она что-нибудь сказала перед уходом?

Я покачал головой.

– Может, она встретила кого-то?..

Я заколебался.

– Да, – все же признался я. – Но…

– Вы ведь из того религиозного поселения, да? – Указательным пальцем он описал в воздухе круг, как обычно показывают, что кто-то сошел с ума. Только не у виска, а к потолку.

Я сглотнул. «Из религиозного поселения там, наверху», – подумал я и ответил:

– Из Лестницы Иакова, да.

– Ну, мне кажется, что твоя подруга захотела увидеть что-то новое. Шестнадцатилетнего подростка сложно в этом винить, не так ли? У вас вообще разрешено иметь парня? Я имею в виду, до брака?

Я пристально посмотрел на него. Кажется, он так и не записал ни возраста Ревекки, ни ее имени. Он даже не взял ручку, только смотрел на меня, склонив голову набок. Потом его лицо исказила легкая усмешка.

– Может быть, она все-таки нечто большее, чем просто друг?

Я не ответил, чувствуя лишь, как лицо неудержимо краснеет.

– И вы с ней, вероятно, поссорились перед тем, как она ушла? – продолжал шеф полиции.

– Нет, послушайте, вы не понимаете. Мы не ссорились. И мы просто хорошие друзья.

– Но тебе все же не нравится, что она встретила кого-то еще? – подмигнул он. У меня так запылали уши, что захотелось прикрыть их руками.

– Ревекка никогда бы не ушла добровольно, не предупредив меня, – сказал я.

– Знаешь, как часто мы слышим то же самое в полицейском участке? – Он продолжил, пародируя чужой голос: – «Я знаю свою дочь», «я знаю своего друга». «Она бы никогда не сделала этого», «он бы никогда не сделал этого»… Но в конце концов никто из беглецов никому не рассказывает. В этом и заключается смысл побега, правда? Есть мужья, которые просто исчезают после тридцати лет брака. А их собственные жены утверждают, что они никогда этого не делали. Пока он не объявится где-нибудь в Таиланде! А что говорят ее родители?

– Что? – спросил я.

– Знаешь, обычно в делах о пропаже людей первыми к нам приходят родители. Так что скажи, где они? Разве они не волнуются?

Я представил себе пьяную мать Ревекки, шатающуюся в дверях, грязную с головы до ног и в мешковатом платье. Как она ставит тетрапак с вином на деревянную стойку и с трудом выговаривает: «Моя дочь пропала! Вы должны ее найти».

Но как я объясню это шефу полиции? Мой взгляд метнулся к двери. Я зря пришел. Я побоялся, что полиция может вмешаться, если увидит Эдит. Но что будет с Ревеккой? У Эдит по крайней мере был отец, который о ней заботился. В отличие от Ревекки. И зачем я только пришел? Разве всю мою жизнь меня не учили молчать? Я спешно развернулся, бормоча что-то отдаленно напоминающее «спасибо, что уделили мне время».

– Эй, парень!

Я уже стоял у двери, намереваясь открыть ее, но она сама метнулась ко мне и ударила меня по лицу, лбу и носу, который еще не зажил до конца после драки накануне. Я вскинул руки слишком поздно и не успел защитить голову. Я пощупал ушибленный нос: кровь текла между пальцами на пол между моими ногами и ногами человека, так энергично открывшего дверь.

– Ой, черт, простите!

Меня схватили за руку и рывком откинули голову назад. Я сморгнул набежавшие слезы и разглядел лицо человека, который навис надо мной, с тревогой разглядывая мой нос. Лицо комиссара Мартина Хофера.

– Бальтер, принеси-ка тряпку. Мокрую и холодную, пожалуйста! – Он отпустил мою голову, мягко заставляя снова наклонить ее вперед. – Пусть течет, – приказал он. – Бальтер потом все вымоет.

Я смотрел, как вахмистр ползал по полу, вытирая мою кровь. Из-за меня. Картина оказалась настолько неприятной, что мне захотелось откинуть голову назад, но комиссар Хофер держал мою голову, словно в тисках, не давая разогнуться. Я попытался удержать кровь руками. К моему носу прижали мокрую тряпку.

– Ты как? – комиссар Хофер все еще смотрел на меня с беспокойством, держа руку на моем затылке. У него были глаза цвета кленового дерева и мягкий взгляд. Я не очень хорошо знал комиссара Хофера, стараясь держаться на расстоянии, как и со всеми остальными жителями Альменена, и мне было неуютно от его заботы. Я судорожно кивнул, и он наконец-то отпустил мою голову и отдал влажную тряпку, чтобы я держал ее сам.

– Прости, – снова извинился он.

– Ничего страшного, – пробормотал я в тряпку.

– Что вообще ты тут делаешь?

– Он хотел заявить о пропаже человека, – сообщил ему шеф полиции. Комиссар Хофер вздернул брови.

– Правда?

– Но мы уже все решили, – пробормотал я.

– Парень потерял девушку, а она, очевидно, сбежала с кем-то другим, – кратко рассказал шеф полиции. Комиссар Хофер задумчиво посмотрел на меня и схватил за руку.

– Я сам обо всем позабочусь, – сказал он. – Бальтер, вы не дадите мне ключи от служебной машины? Там, на доске. Спасибо.

– Но мы уже правда разобрались, – повторил я на тот случай, если в первый раз я снова сказал слишком тихо. Но комиссар Хофер не отпускал мою руку. Он взял ключ, открыл дверь, вывел меня на улицу и пригласил сесть рядом с ним на лестнице.

– Тебе лучше? – снова спросил он.

Я кивнул.

– Может, расскажешь мне свою версию? О чьей пропаже ты хотел заявить?

Мне не хотелось, но я понимал, что пришел мой черед рассказывать, поэтому пробормотал:

– Шеф полиции сказал, что вы работаете в городе и не вернетесь сегодня в Альменен.

– Да, я планирую ехать, но мне нужны были ключи. – Он достал из кармана ключи от машины, показывая мне, а потом снова спрятал в карман. – Моя собственная машина сейчас в городе. Устанавливают зимние шины.

Я кивнул, не зная, что еще мне сказать.

– Бальтер иногда бывает… – он посмотрел на дверь и заговорил тише: – …невежественным. Мне жаль, что тебе пришлось с ним столкнуться, но, к сожалению, он тут главный.

– Все в порядке. – Я, прищурившись, посмотрел на его внимательное, доброжелательное лицо.

– Это из-за Ревекки? – спросил он. Я невольно опустил тряпку, и он улыбнулся. – Догадаться не так уж сложно, правда? Вахмистр Бальтер сказал, что ты скучаешь по своей подруге, так что вариантов было не так уж и много.

Да, вариантов и правда немного.

– И?

– Ничего страшного. Возможно, она сама решила уйти.

– Так сказал Бальтер?

Комиссар Хофер вздохнул в ответ на мой кивок.

– Зачастую пропавшие люди объявляются сами не позднее чем через сорок восемь часов. А иногда – нет, поэтому, в отличие от своего коллеги, я считаю, что нужно серьезно относится к каждому исчезновению.

Я задумался, мысленно взвешивая про себя, что принесло бы Ревекке больший вред: если бы я рассказал о ней или, наоборот, промолчал. Победило беспокойство.

– Она внезапно исчезла вчера во время длинной перемены.

– Во сколько это случилось?

– Около половины десятого.

– Как думаешь, что могло с ней произойти?

– Ну… Мы подрались с одноклассниками на школьной площадке.

– Так вот откуда у тебя столько ссадин на лице? – спросил Хофер. Я кивнул, не глядя на него. Он вдруг рассмеялся. – Черт, когда я увидел тебя после того, как треснул дверью, то уж было подумал, что это на моей совести!

Я промолчал, поэтому он откашлялся.

– Извини, я тебя перебил.

Впервые кто-то говорил со мной как со взрослым.

– Мне страшно за Ревекку. Вдруг другие ученики что-то с ней сделали, – продолжил я. Хофер кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Будем считать такой исход вариантом А. А каким может быть вариант Б? Из-за чего она могла добровольно уйти из дома?

Я закусил нижнюю губу.

– Ей не нравилось жить на горе?

Я пожал плечами.

– Бывало, – ответил я, хоть и понимал, что лгу. Но потом все же заставил себя продолжить: – Она встретила одного парня. Он устанавливал антенну в Лестнице Иакова. И он отдал ей записку, но я не знаю, что он в ней написал. Номер телефона или адрес.

Комиссар Хофер вздернул брови.

– Адрес? Какой?

– Понятия не имею, – повторил я. – В городе!

Он почесал лоб. Очевидно, сказанное ему не сильно помогало.

– И этот… парень – думаешь, Ревекка могла пойти к нему? – спросил он. Я пожал плечами, только теперь осознав, насколько велики были шансы, что Ревекка и правда могла добровольно уехать из Альменена.

– Вот что я тебе скажу, – комиссар Хофер похлопал меня по спине, и я вздрогнул от непривычного мне прикосновения, – мне не сложно будет выяснить, что за парень устанавливал вам антенну. Я просто позвоню в нужную компанию. Я проверю этого парня, и мы сможем быстро выяснить, действительно ли Ревекка сейчас с ним.

Я искоса смотрел на него. Комиссар излучал спокойствие и самообладание.

– Нам важно убедиться, что, по крайней мере, Ревекка в порядке, – продолжал он. – Но если она не найдется у того парня, тогда я лично отправлюсь за вашими одноклассниками. У тебя есть кто-то конкретный на примете?

– Нет. Они все… – начал было я, но осекся. Комиссар Хофер похлопал меня по плечу. Кажется, он без слов понимал, что я пытался сказать. Видел по моему выражению лица.

– Мы найдем Ревекку. Я обещаю, – сказал он. Я снова кивнул в ответ, и он встал.

– Я… эм… Когда вы будете говорить с остальными, не могли бы вы не упоминать, что я…

Он сделал вид, что закрывает рот на молнию, и поднял обе руки в воздух.

– Ты мне ничего не рассказывал, – заверил меня он, после чего снова понизил голос. – И было бы лучше, если бы ты ничего не рассказывал вахмистру Бальтеру. Для полицейских вопрос полномочий всегда немного щекотливый.

Он подмигнул мне, и я покачал головой.

– Я не скажу.

– Как только что-нибудь узнаю, обязательно тебе сообщу. О, чуть не забыл, Иессей…

Я посмотрел на него. Он даже имя мое знает, и почему-то я немного горжусь этим. Может быть, потому, что мне всегда казалось, что жители Альменена считают нас безымянными тенями.

– Больше не приводи ее сюда. – Комиссар Хофер кивнул в сторону рододендронов, растущих рядом с лестницей и оттого почти незаметных. Но, конечно, мы оба прекрасно знали, кто там прятался.

– Думаю, Эдит лучше оставаться наверху. Только там она будет в безопасности. Люди в деревне… – он взмахнул руками в воздухе, пытаясь подобрать правильное слово, и, найдя подходящее, с улыбкой продолжил: – придурки.

Я долго смотрел ему вслед. До сегодняшнего дня я и не подозревал, что у меня есть союзник в деревне. Что такой человек, как комиссар Хофер, может воспринимать меня всерьез и заботиться о благополучии жителей Лестницы Иакова. Что он даже знал наши с Ревеккой имена.

– Эдит, – позвал я, и она появилась между ветвями. В ее космах торчали обрывки листиков. Я встал и протянул ей руку. – Мы возвращаемся в Лестницу Иакова. Больше тебе не придется ходить по Альменену.

Мы вместе шли обратно через лес. Рука об руку. Именно так я представляла нашу прогулку. Мы оба молчали, потому что тишина была прекрасна. Я старалась, чтобы мои шаги совпадали с его шагами, а мое дыхание – с его. Иногда я делаю то же самое, когда зимой пробираюсь под одеяло к отцу. Отец очень громко дышит во сне, что на него непохоже, потому что днем он очень мало говорит. В отличие от него, я могу молчать всегда – и днем, и ночью. Не выдавая себя ни голосом, ни шагом, ни дыханием. Но чтобы заснуть рядом с ним посреди ночи, мне нужно подстраиваться под его хрипящее дыхание. Потому что сложно спать с человеком, если дышишь не так, как он.

Так же и с шагом. Когда идешь рядом с кем-то, особенно так близко, как шла я с Иессеем, то нужно, чтобы ваши шаги были одной длины. Иначе получается, что один то опережает, то отстает от другого, и становится неудобно идти, держась за руки.

Иессей, должно быть, и сам об этом догадался, потому что, когда я попыталась шагать так же размашисто, он удивленно посмотрел на меня и немного замедлился, подстраиваясь под мой темп.

Я понимала, что ему потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть к моей походке. До сих пор рядом с ним ходила только Ревекка, а ее ноги почти в два раза длиннее моих.

Так здорово, что теперь Иессей будет идти со мной всю дорогу до поселения. Я даже смогу зайти вместе с ним за Бунтарем. Иессей приложил палец к губам, когда мы сошли с тропы и вместе двинулись в сторону волчьего логова. Он показал мне своего волка, словно какой-то секрет. Но я, конечно, уже о нем знала. Я знаю много такого, о чем другие и не догадываются. Все считают Эдит маленькой, говорят, что она еще ничего не знает и не понимает. Если просто молча смотреть на окружающих, они быстро сочтут тебя глупой. Но на самом деле все с точностью до наоборот.

Мы опустились на корточки в мох. Конечно, Бунтарь уже услышал нас. Он появился среди деревьев и побежал к Иессею. Бунтарь стал таким большим, что мог легко сбить Иессея с ног. Они немного поборолись, а потом оба устало упали на теплую землю, а я потянулась к Бунтарю и погладила его.

Мы сидели на той же поляне, на которой я увидела Ревекку с Иессеем из своего укрытия среди деревьев. Я надеялась, что Иессей подарит мне самодельный браслет с волком, такой же, как он сделал для Ревекки, и мое сердце билось от этого быстрее обычного.

Иессей сказал:

– Знаешь, Эдит, Бунтарю немного одиноко одному в лесу по утрам, пока я в школе. Может быть, ты сможешь иногда приходить к нему в течение дня? Как думаешь?

Я нерешительно кивнула. У меня на самом деле не было свободного времени. Но я знала, как важен был Бунтарь для Иессея. Было бы неплохо, если бы кто-нибудь смог присмотреть за ним и потренировать его, чтобы он больше не ел коз отца Иессея.

– Я буду один ходить в школу, а потом возвращаться сюда после уроков, чтобы забрать тебя. Что скажешь? А днем, когда я больше не нужен буду отцу, я буду рассказывать тебе, что мы прошли на уроках, чтобы ты тоже могла учиться. Прямо здесь, среди деревьев. – Иессей обвел руками лес. Пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи осветили его лицо. Оно у Иессея красивое. Все его черты мягкие и гладкие. Совсем не такие, как у моего отца. Мне показалось, он вот-вот подарит мне волка, и оттого я придвинулась к нему поближе.

Есть большая разница между вещами, которые люди тебе дарят, и вещами, которые тебе приходится у них брать. Когда забираешь что-то, что тебе нужно, то в животе словно начинают порхать бабочки, а от подарков бабочки обычно порхают в сердце.

Иессей полез в школьный портфель. «Сейчас», – подумала я, в предвкушении смотря на него во все глаза. Сердце даже начало немного покалывать от волнения.

Но из кармана Иессей вытащил лишь небольшую стопку писем с почты, которую мы забрали на обратном пути. Наша почта всегда приходила в Альменен, потому что почтальону было трудно подниматься на скутере в гору. Раньше почту всегда забирала Ревекка.

– Не хочешь заняться раздачей писем, пока Ревекка не вернется?

Мне казалось, что это плохая идея, ведь Ревекка все равно не вернется. Но Иессей уже взялся развязывать шнурок, обернутый вокруг стопки, и принялся по очереди зачитывать мне каждое имя. Медленно и четко.

– Э-Н-Т-Ц. Господин Энтц.

Следующее письмо.

– Г-Р-О-С – С. Господин Михаил Гросс.

Следующее письмо.

– Ч-Е-Т-Т-Е-Р. Господин Четтер.

Потом журнал.

– Д-Е-К-К-Е-Р. Господин Самуил Деккер.

Я наблюдала за тем, как Иессей выговаривал каждую букву, и не понимала, зачем он это делал. Я ведь умела читать. Я сама научилась давным-давно с помощью большой книги о растениях. Тогда Иессей зачитывал названия растений, на которые я указывала.

Soldanella alpina, Сольданелла альпийская.

Potentilla nitida, Лапчатка блестящая.

Leontopodium alpinum, Эдельвейс альпийский.

Я запомнила форму слов и букв. В конце концов, не нужно быть гением, чтобы запомнить пару букв. Названия цветов были гораздо сложнее имен жителей в нашем поселении. Я посмотрела на письма, которые Иессей положил мне в руки, потом на Бунтаря. Внезапно я поняла, что не хочу выполнять две его просьбы. Мне больше нравится быть свободной и делать что захочу.

Но стоило мне протянуть их обратно Иессею, как он решительно сжал мои пальцы.

– Это очень важное задание, Эдит, – сказал он. – Ты не только сможешь научиться читать. Разносчик писем – это хранитель секретов.

Он подмигнул мне правым глазом. Обычно, если кто-то подмигивает, он либо говорит о чем-то шутливо, либо хочет, чтобы стал понятен скрытый смысл его слов. Мне показалось, что Иессей имел в виду второе. Наверное, он считал меня лучшим хранителем секретов во всей Лестнице Иакова. И он прав.

Так что я принялась разносить письма, когда мы вернулись в поселение. Погода была хорошая, поэтому все жители вышли на улицу, чтобы закончить свои дела: они рубили дрова, ремонтировали вещи, разделывали мясо и сушили его на зиму. Самуил поймал горного козла и снимал с него шкуру прямо перед хижиной, чтобы все увидели, насколько удачной была его охота. Он вытер нос рукавом, подошел ко мне, протянул руки, измазанные в темно-красной крови, и тут же весь покраснел. Мне кажется, потому, что я протянула ему журнал, на обложке которого была изображена голая женщина, лежащая на капоте машины. В поселении старик Самуил такого ни за что не увидел бы – ни машины, ни голой женщины. Он выхватил журнал из моих рук и спрятал за спиной. Какой был смысл прятать от меня журнал, если я уже успела его пролистать. На шее старика Самуила расцветали красные пятна.

– Малая, не смей никому об этом рассказывать! – пробормотал он, нервно облизывая губы. Я оглядела часовню. Священник сказал, что антенна может слышать наши потаенные мысли, даже если мы не произносим их вслух. Возможно, старик Самуил хочет машину и женщину, желательно голую.

Я подмигнула старику правым глазом, чтобы он понял, что я сохраню его тайну, потом развернулась и вприпрыжку побежала в сторону леса.

Я тоже загадаю желание. Я загадаю его так громко, чтобы антенна ни за что меня не проигнорировала.

Собрание проходило в часовне ровно за час до наступления сумерек. Обычно мы редко собирались всей деревней, потому что нам не о чем было говорить. Наша жизнь текла в одном и том же ритме, зависящем от времени года и условий жизни на горе, поэтому нам редко приходилось что-то решать. Мы жили по велению ветра, дождя и холода, пока три года назад к нам не приехал священник.

Его звали Исаия, фамилию я забыл, потому что обычно мы называли его просто «наш священник», и, кажется, ему это нравилось. Насколько я знал, он уже был проповедником в одной из анабаптистских церквей в Канаде. Он считал нас злодеями, потому что в Лестнице Иакова мы не исповедовали свою религию должным образом. Женщины не закрывали головы платком, мы не ели раздельно и не молились. По сути, религия нас больше не объединяла. Вместо нее выжить в суровом горном мире нам помогало молчание и необходимость время от времени помогать друг другу.

Наш священник пытался держать нас в узде, но люди существа упрямые. Мы посещали его воскресную проповедь, только если позволяла работа. Трудно почитать воскресенье, когда нужно починить крышу до начала надвигающейся грозы или когда приходится потрошить животное, пойманное на охоте. Животным было все равно, воскресенье было на дворе или понедельник, ровно как не волновали их и желания священника.

Мы ставили выживание выше Бога, а продиктованные горой правила – выше правил церкви. Но наш священник был упрям и оставался единственным, кто постоянно что-то говорил, поэтому он стал кем-то вроде лидера нашего поселения.

Конечно, это он созвал собрание. Он сел перед часовней на скамейку, которую мы ему притащили. Внутри для всех нас не хватило бы места. Не знаю, кто построил часовню, но она стояла тут с незапамятных времен. Часовня – единственное место в Лестнице Иакова, где всегда было сухо и прохладно, поэтому до прихода священника мы использовали ее вместо кладовой для мяса, муки, других продуктов и вещей, которые не должны были намокнуть. Но Исаия и это изменил. Теперь часовня пустовала.

Он, как обычно, поприветствовал нас словами: «Благодать с вами, братья, аминь». И лишь немногие из нас разомкнули губы, чтобы произнести «аминь» в ответ. Священник внимательно оглядел нас, убеждаясь, что все присутствуют. Кроме Ревекки и Эдит, не хватало только матери Ревекки. Сначала ее притащили на собрание, но она ругалась не переставая, поэтому было решено отвести ее назад в дом. Она не могла встать самостоятельно в такой поздний час. А вот моя мама, наоборот, пришла. Папа поставил для нее стул, и она сидела, смотря на небо, а папа стоял рядом, держась за спинку. Я проследил за взглядом матери: на горизонте собирались черные тучи. Они прекрасно иллюстрировали речь, которую собирался произнести наш священник. А может, он специально все спланировал, позвав нас на собрание в сумерках перед самым началом грозы.

– За последние несколько недель множество событий нарушило покой нашего мирного района, – сказал он. У него была вытянутая шея и громкий голос с оттенками крикливости. Каждый раз, когда он вставал на скамейку, чтобы казаться выше, он становился похож на петуха, кукарекающего в неподходящий момент. – У нас есть основания полагать, что существуют силы, заинтересованные в том, чтобы шпионить за нами и ослаблять нас. И все это тревожная прелюдия к новой волне угнетения нашего народа, и мы должны признать опасность сейчас, пока она не вышла из-под контроля.

Наш священник говорил по-особому, совсем не так, как крестьяне в деревне, и использовал слова, не существовавшие для нас до его прихода на гору. Мы слушали его молча. Мы могли не следовать правилам, который он приписывал нашей религии, но, когда он говорил, мы впитывали его слова, как пересохшая земля дождь.

– Имеющий уши да услышит. Если у вас есть глаза, обратите внимание на жуткие знаки. Вот эта антенна. – Он указал на железный штырь, возвышавшийся над часовней. – Эта антенна – не только предвестник гибели, заставляющий животных сходить с ума и ослабляющий наши тела, она также используется для шпионажа и подслушивания. Эти методы превосходят даже методы Штази[13].

Он поднял руку в воздух, на пальцах пересчитывая беды, обрушившиеся на поселение за последние две недели: насморк, галлюцинации, волки, куриные яйца без намека на эмбрионы, а еще смутное ощущение, что за нами постоянно следят.

– А теперь, – прокричал он, – исчез и молодой член нашего поселения!

Он сделал многозначительную паузу, и я неосознанно пригнул голову. Меньше часа назад я рассказал нашему священнику о Ревекке в надежде, что он соберет все поселение на своего рода экстренное собрание. Мне хотелось, чтобы все бросились искать Ревекку в лесу, в деревне и в долине. Я представлял, как они, наконец, найдут Ревекку в сарае Альменена: испуганную, но невредимую. И как они накажут моих одноклассников за их глупую выходку.

Но стоило священнику выкрикнуть имя Ревекки, как я с тревогой подумал, что довериться ему было неверным решением.

– Что-то околдовало Ревекку, – продолжал кричать он. – Что-то вскружило ей голову и увлекло в город! Одну из последних женщин нашего поселения, а значит, и редкий шанс для нашей общины расти и процветать здесь, на горе. И как вы думаете, кто виноват во всем этом?

Черные тучи сгущались за его спиной. Священник поднял указательный палец к небу, словно выпуская молнию, и указал на мачту антенны.

– Все из-за антенны! Антенна виновата во всей этой мерзости!

Кто-то коснулся моих пальцев. Эдит встала рядом со мной, появившись совершенно бесшумно, словно привидение. Она взяла меня за руку, не глядя на меня и пристально смотря вперед. Я погладил ее спутанные и сухие, словно солома, волосы.

– Где ты снова пропадала, вошка? – пробормотал я, пытаясь найти ее отца в толпе. Он стоял на самом краю толпы, скрестив руки на груди, спиной ко мне.

Теодор Мадер – одиночка, даже по меркам нашего поселения. Он разговаривал только со своей дочерью, которая, в свою очередь, никогда ему не отвечала. Я сжимал руку Эдит.

– Дьяволы там, внизу, изобрели нового бога – интернет! – продолжал наш священник. – И как единственный истинный Бог, интернет знает о нас все, ему известны наши самые тайные желания. Но в отличие от нашего Бога, этот электронный Бог не добр и не милосерден! Он знает, кто мы такие, и притворяется, что может дать нам все, что мы пожелаем! Но это ложь. На самом деле он просто шпионит за нами, делает нас слабее! Я говорю вам, братья, мы должны избавиться от этой мерзости, пока то же самое не случилось с нами! Мы должны…

Он замолк на полуслове. Его прервал звук колокольчика внизу, у самой окраины поселения, и толпа вздрогнула.

Несколько лет назад Самуил так подвесил его на ворота, чтобы он звонил, если через них пройдут. Местные жители знали, как обойти колокольчик, поэтому обычно он звонил только тогда, когда в Лестницу Иакова приходил человек, не знавший дороги.

Я высвободился из хватки Эдит и вышел из толпы. Ревекка вряд ли воспользовалась бы воротами, но только она отсутствовала на собрании. Я напряженно стоял, ожидая, как и все остальные. Даже наш священник замолчал. Фигура, поднимающаяся по тропе, постепенно входила в поле нашего зрения, словно поднимаясь по лестнице. Но это была не Ревекка. К нам поднималась Лора Бендер.

Я даже не представляла, каким тяжелым путем детям приходилось каждый день добираться до школы. Тропа вела через ручьи и леса, по скалам и осыпям. Мне хотелось вернуться после первого предупредительного знака, но я упряма, если принимаю какое-то решение. Я успокаивала себя тем, что Ревекка и Иессей ходили по тропе каждый день, и на них ни разу не нападали животные и не случались обвалы. И когда я преодолела первые триста – четыреста метров, я принялась перед каждым поворотом говорить себе, что я обязательно увижу поселение.

Я начала восхождение три часа назад, и солнце уже тревожно клонилось к закату. Я переводила взгляд с наручных часов на небо и сверкнувший вдалеке кончик антенны. Но мое облегчение длилось недолго, потому что из-за горизонта показались черные тяжелые тучи. Откуда они взялись? Когда я вышла из Альменена, небо было голубым и солнце светило высоко. Мне и в голову не приходило, что, когда я буду спускаться, наступят сумерки. Я понимала, что просто обязана повернуть назад без промедлений. Но кто вообще поворачивает назад, когда уже видит перед собой цель, к которой упорно шел последние несколько часов? Я уперлась руками в колени, давая себе передышку. Затем я преодолела последний крутой подъем. С каждым метром антенна и гроза становились все ближе и больше. Темные тучи напоминали мне Мордор[14] из «Властелина колец». Не такое уж и неуместное сравнение, мрачно пошутила я. Роковая гора, Ородруин[15], центр Мордора. И я собиралась туда подняться.

Я толкнула калитку. Она стояла посреди тропы без какой-либо ограды, отчего была совершенно бесполезна. Тяжело дыша, я двинулась дальше. Наивная часть меня надеялась, что в Лестнице Иакова был паб или хотя бы маленький магазин, в котором я смогла бы купить чего-нибудь попить. Выходя из дома, я взяла с собой только маленькую пластиковую бутылку с водой, и она уже давно опустела. Знай я, что придется так долго идти до вершины, обязательно наполнила бы ее у ручья, который пересекал тропу после леса. Однако в тот момент я задумалась лишь о том, что не хочу заработать диарею, напившись нефильтрованной воды.

Ноги ныли, во рту пересохло, а правый висок начинал пульсировать болью. Я уже могла различить крышу церкви или часовни с антенной, а потом и саму часовню. Перед ней собралась толпа людей. Очевидно, они уже заметили мое появление, потому что один из них подошел ко мне. Узнав Иессея, я подняла руку в знак облегчения, но остановилась, едва завидев дома, разбросанные по поселению. Не уверена, что «изумление» подошло бы для описания охватившей меня эмоции. Наверное, правильнее было бы сказать «недоумение».

Крошечные низкие хижины Лестницы Иакова выглядели так, будто были прижаты к склону и пытались затеряться среди скал. Такие скрытные домики точно нельзя было заметить с вертолета или самолета. На самом деле, дома больше напоминали убежища с маленькими узкими, словно бойницы, окнами. Наверняка они почти не пропускали внутрь солнечный свет. На многие мили не было ни намека на магазин, не говоря уже о трактире. Поселение было создано не для жизни, а чтобы спрятаться. Но от чего?

– Что вы здесь делаете, фрау Бендер? – Я впервые слышала, чтобы Иессей первым задавал вопрос. Он остановился от меня на некотором расстоянии. Его взгляд непонимающе метался между моим лицом и легкими кроссовками. Ни тому, ни другому в Лестнице Иакова не было места. Из Альменена я выходила в белых кроссовках, но после подъема они оказались измазаны грязью. Удивительно, как я умудрилась ничего не сломать, карабкаясь по камням.

– Не знала, что вы живете так высоко. – Я снова оперлась на колени, но потом вновь с трудом выпрямилась, чтобы не представать перед жителями поселения в совсем уж жалком виде. Запыхавшаяся, растрепанная. Женщина с равнины перед толпой людей, для которых сумасшедшие подъемы – повседневность.

Часовня была построена из тех же камней, что и дома, и стояла на самом краю пропасти. Она была насколько кривой, что, казалось, вот-вот рухнет с горы, если кто-нибудь прислонится к стене изнутри. Возможно, поэтому люди собрались снаружи.

Громко и отчетливо, как будто представляясь классу, я сказала:

– Я новая учительница из Альменена. Лора Бендер.

Никто не отреагировал. Выражения лиц у собравшихся перед часовней людей были такими же хмурыми, что и затягиваемое тучами небо. Заметив, что один из мужчин стоит на скамье, я поняла, что прервала что-то важное. Я снова обеспокоенно посмотрела на небо.

– Извините, что пришла без предупреждения, – продолжила я. – Я пришла поговорить с родителями Иессея.

Краем глаза я заметила, как Иессей вздрогнул от моих слов. Больше ничего не изменилось. Толпа оставалась неподвижной, словно я попросила виновного признаться в убийстве. Да что с ними не так? Я двинулась к толпе, запоздало подмечая, что толпа состояла почти целиком из мужчин. Я смогла различить только одну женщину, сидевшую на стуле. И вдруг с краю от толпы я заметила ее – босую девочку с растрепанными каштановыми волосами, которую я видела вчера с Иессеем в Альменене. В поселении нет детей, кроме Иессея и Ревекки. Ага, как же!

Заметив мой взгляд, девочка пригнулась и исчезла за спинами взрослых. Но вскоре она снова появилась слева от часовни и побежала по горной тропинке в том направлении, откуда я пришла. Я дернулась за ней. Она неслась мимо с бешеной скоростью, словно заяц, но я все же успела поймать ее за рукав поношенной футболки.

– Погоди! – воскликнула я и тут же отпустила девочку, потому что чья-то рука грубо схватила меня за плечо, пугая. Я обернулась. Боль растекалась по плечу. Передо мной стоял мужчина на целую голову выше меня. Его холодные серые глаза непреклонно смотрели на меня.

– Вы отец девочки? – спросила я, пытаясь высвободить руку. Вместо ответа мужчина сжал пальцы сильнее. Я продолжила сопротивляться, пытаясь разжать его пальцы свободной рукой. Мужчина подошел ближе, и у меня перехватило дыхание. Не только от боли, но и от плотного запаха пота, костра и недосушенной одежды.

– Теодор! – внезапно прокричал человек со скамьи. – Отпусти ее, черт возьми!

Мужчина продолжал невозмутимо смотреть на меня. Похоже, ему было плевать на слова мужчины, забравшегося на скамью и старательно вытягивавшего шею, чтобы его услышали.

– Теодор! – повторил мужчина. Звук его голоса чем-то напоминал собачий свисток. Наконец, Теодор разжал пальцы и отпустил меня. Едва сдерживая стон, я потерла ноющую руку.

– Вы сказали, что хотите увидеть родителей Иессея, – сказал мужчина на скамейке, наверняка их лидер.

– Да, это вы? – с сомнением спросила я. В отличие от Иессея, у мужчины было худощавое телосложение и маленький рост.

– Нет, это я, – послышалось из толпы. Это был мужчина с окладистой бородой. Он стоял позади сидящей на стуле женщины, положив руку на спинку стула. Только тогда я заметила пустой взгляд женщины и легкое покачивание. «Значит, это мама Иессея», – подумала я. Высказывание Иессея о том, что он не может покинуть гору и уехать в школу-интернат, сразу же заиграло для меня другими красками. Почему господин Хофер не сказал мне, что мама Иессея – инвалид?

– Господин Гланцер, не уделите мне пару минут? Речь идет об успеваемости вашего сына в школе.

Он отрывисто кивнул, но, вопреки моим ожиданиям, даже не попытался пригласить меня в свой дом или хотя бы увести подальше от толпы.

– Наедине, – добавила я. – Я не могу обсуждать дела ученика в присутствии посторонних.

Никакой реакции. Наконец, человек на скамье проговорил:

– У вас есть выбор: рассказать при всех или уйти.

– Но это дело касается только господина Гланцера и меня, – настаивала я, но мужчина со скамьи лишь добавил:

– Если у Иессея проблемы в школе, то просто отправьте его домой. Он уже вырос, так что ему больше не нужно посещать занятия.

– Проблемы? – переспросила я. – У Иессея отличная успеваемость!

– Тогда почему вы здесь?

Я игнорировала мужчину и демонстративно посмотрела на родителей Иессея.

– Господин и фрау Гланцер, я бы хотела предложить вам отправить Иессея в среднюю школу. Или в школу-интернат. Вы могли бы подать заявку на стипендию, чтобы покрыть расходы. У меня есть…

Я вздрогнула. Что-то мокрое и холодное упало мне на голову, прямо на макушку. Испугавшись, я посмотрела вверх. Начинался дождь. Густые, тяжелые капли ударялись о камни, оставляя темные пятна. Я на секунду закрыла глаза, проклиная себя за то, что пришла. Когда я снова открыла их, толпа передо мной начала рассеиваться. Люди просто оставляли меня посреди луга и уходили в свои хижины. Они даже не ответили мне. Шлеп. Вот тебе и ответ. Жители поселения жили так близко к небу, что оно было на их стороне. Я скривилась. Усталость, разочарование, безразличие жителей Лестницы Иакова – все это приводило меня в ярость.

– Если вы не хотите со мной разговаривать, то я могу позвонить в управление по делам молодежи! – закричала я вслед толпе. – Уверена, их заинтересует сообщение о том, что здесь прячут девочку и лишают ее возможности получить образование!

Только один из мужчин остановился и обернулся. Это мужчина, который схватил меня за руку, – конечно же, отец маленькой девочки. Он посмотрел на меня. Мы оба сжали кулаки. Но меня не волновало, что он мог и ударить меня по губам. Я проделала весь этот путь не для того, чтобы от меня отмахнулись молчанием! Мои нервы были натянуты до предела. Я даже перестала осознавать, насколько сильно устала, проголодалась и хотела пить. Ярость вышла на первый план.

Совершенно неожиданно мужчина отпустил руки и отвернулся, мне оставалось лишь ошеломленно смотреть ему в след. Я отыскала отца Иессея в толпе. Он поднял свою жену на руки и собрался уходить в сторону одной из хижин. Я побежала за ним.

– Господин Гланцер, пожалуйста! – прокричала я, но не успела я подбежать к нему, как он захлопнул дверь перед моим носом. Я изумленно вскликнула. Опустив голову, Иессей попытался протиснуться мимо меня.

– Иессей! – позвала я. Он остановился, обеспокоенно посмотрел на меня и покачал головой.

– Лучше возвращайтесь домой, фрау Бендер, – пробормотал он. – Пожалуйста! На горе очень опасно во время грозы!

Я уже хотела поспорить с ним, но первый раскат грома над нашими головами заставил меня инстинктивно пригнуть голову. Насколько же громкими были раскаты грома, усиленные окружающими нас скалами! Мы оба посмотрели наверх. Я чувствовала нерешительность Иессея. Кажется, ему было трудно выгнать учителя с горы в такую погоду. Я уже хотела попросить его, чтобы он позволил мне переждать грозу в доме, но он сказал:

– Простите, фрау Бендер. Вам не следовало приходить. – Он приоткрыл дверь и юркнул внутрь.

– Иессей! – прокричала я, но дверь захлопнулась за его спиной с такой силой, что я поняла – там стоял его отец. Почти сразу раздался второй раскат грома. Я обернулась: на площади перед часовней остались только стул и скамейка. Тяжелые капли падали на землю все чаще. Я сразу же подумала о часовне. Может быть, мне удалось бы переждать в ней грозу? Но когда я подошла и постучала в деревянную дверь, та оказалась заперта. Кто, черт возьми, запирает часовню, стоящую на высоте почти двух тысяч метров на одиноком обрыве в горах?

Над антенной вышкой с криком пролетел ворон. Я посмотрела вверх, и мое сердце замерло при виде черного полога туч. Я бросилась бежать. По самой короткой тропе.

Папа за руку затащил меня в дом и захлопнул дверь перед моим носом. Наверное, он так же поступил и когда вносил в дом маму. Ее стул стоял под углом посреди гостиной. Он не стал тратить время на то, чтобы поставить его на привычное место между кухонным столом и печью у единственного окна в избе. Мама обычно сидела там, глядя в узкий проем, словно в щель между прутьями. Папа говорил, что после происшествия в городе мама застряла в собственном сознании, словно в тюрьме, и никто не мог подобрать ключ к ее камере. Мне хотелось подхватить ее на руки и отнести вместе со стулом в ее любимое место.

– Значит, средняя школа, да?! – Отец был вне себя, словно я был виноват в том, что мне предложили учиться в школе-интернате. – Ты что, хочешь оставить меня с мамой?! Чтобы я сам заботился о ней, о козах и о доме?!

Я раньше никогда не слышал, чтобы отец разговаривал так громко и был таким сердитым, а если и слышал, то очень давно. С тех самых пор, когда мама сказала, что хочет устроиться на работу в городе.

«Всего на два дня в неделю», – умоляла она, потому что сходила с ума от здешней тишины. Забавно. В конце концов, она сошла с ума не здесь, а в городе.

– Ты забыл?! – кричал на меня отец. – Ты забыл, что они сделали с мамой?

Он ткнул в ее сторону указательным пальцем. Мама сидела очень тихо, не качаясь. Мы с ней вдвоем затаили дыхание. Меня злило, что ей приходится сидеть напротив нас и все выслушивать. Что ее снова использовали как иллюстрацию неправильного решения. Вот, посмотри, что происходит с теми, кто пытается покинуть гору! В городе их избивают до полусмерти, и в итоге они становятся такими же дураками, как твоя мама!

– Это была не моя идея, – прошептал я, чувствуя, как мои сгорбленные плечи сковывает напряжение.

– Что?

– Это была не моя идея.

– Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!

Я очень медленно, маленькими шажками повернулся к нему. Папа стоял в тени рядом с дверью, словно разъяренный зверь, который смотрел из угла хлева, дожидаясь, когда я подойду ближе.

– Я никуда не ухожу, – заверил его я.

– Тогда что эта сука здесь делала? – Отец шагнул ко мне, забрызгивая слюной, и я увидел его разъяренное лицо. Я вздрогнул, но не отступил. Мне не понравилось, как он назвал фрау Бендер.

– Откуда я мог знать, что она придет?

– Не думаю, что она стала бы тащиться сюда, ничего тебе не рассказав!

Он прав. Фрау Бендер говорила со мной, но я уже сказал ей нет!

– Как бы то ни было, со школой покончено! – сказал отец, не дожидаясь моего ответа. – Мне все равно не нравилось, что ты туда ходил. Тебе не нужно учиться всякому дерьму, чтобы мне помогать. В понедельник Ревекка скажет фрау Бендер, что ты больше не будешь ходить в школу.

– Нет.

– Что? – Отец сжал кулаки. Он не привык, чтобы я говорил ему что-то наперекор.

– Ты что не слышал, что сказал священник? – спросил я. – Ревекка пропала! Она просто исчезла вчера во время длинной перемены и до сих пор не вернулась. Но тебя это не волнует! Это никого не волнует! Ни тебя, ни нашего священника. Всех интересует только эта дурацкая антенна!

Папа что-то тихо прорычал.

– Что? – спросил я.

– Я сказал, что к этому вопросу мы еще вернемся. Мы уже и так уделяем этому слишком много времени.

Он отвернулся и направился к маме. Может быть, он только сейчас осознал, что она сидела потерянная посреди комнаты. Его гнев угасал с каждой секундой. Он наклонился к ее стулу, и я, не спрашивая, присоединился к нему и подхватил стул рукой за сиденье с противоположной от него стороны. Мы молча подняли и отнесли маму к окну. Словно двое слуг, несущих на руках королеву. Маму это, наверное, рассмешило бы, если бы она еще могла смеяться. Мама часто смеялась до того, как ее ударили по голове. Иногда, когда мы несем ее на руках, я представляю, как она громко смеется и чуть не падает со стула от смеха. Как на мгновение стул кренится назад от ее активных движений. Мама сначала пугается, а потом начинает смеяться еще громче, потому что в последнюю секунду я ловлю спинку стула, не давая ему опрокинуться.

Я не мог уехать в город, в школу-интернат, хотя бы потому, что я должен был поймать маму, если она начнет падать.

Мы осторожно и бесшумно опустили ее на пол рядом с оконным проемом. Если речь идет о маме, то мы действуем как слаженная команда.

– Я не уеду, – снова сказал я. И весь вечер мы больше ничего не произносили. Мы исчерпали дневной запас слов. Сегодня мы говорили в несколько раз больше обычного.

Я никогда не боялась грозы и не особо обращала на нее внимание. Приятного в ней было мало, но и страха она вызывала не больше, чем сильный ветер, град или дождь. Я всегда могла пересидеть непогоду в тепле и безопасности квартиры или, на крайний случай, выскочить из машины, накинув на голову куртку, и добежать до ближайшего магазина.

Но на горной тропе не было ни дома, ни магазина, ни безопасности. Над головой кляксами пролитых чернил простиралось клубящееся черное небо, и не переставая шел дождь. Боже, он лил как из ведра! Я промокла до нитки за пару минут. Вся горная тропа превратилась в сплошную грязевую горку: грязь разъезжалась у меня под ногами, и я, поскользнувшись, упала на четвереньки прямо на торчащие корни и камни. Мне вспомнилось предупреждение о паводках, и я поспешно вскочила на ноги. Над головой раздался новый раскат грома. Ранее мне казалось, что спуск будет проще подъема, но идти по скользкой и крутой тропе вниз оказалось еще сложнее, чем карабкаться по камням вверх. Я снова упала, правым коленом больно ударившись о камень, и решила, что по самым сложным участкам проще будет скатываться сидя.

Милый журчащий ручей, который я встретила по дороге наверх, превратился в грязевой поток. Я даже не пыталась отыскать сухую тропинку среди камней и погрузилась в ледяную воду до бедер. Я пыталась нащупать ногами неровное дно, но не удержалась на ногах и рухнула в поток по самую грудь, задыхаясь от холода, словно в ледяных тисках. Я оперлась о камень, подтягивая себя ближе к берегу, и на четвереньках доползла дальше. Мокрая и холодная одежда прилипала к телу. Пока была в поселке, я от жажды то и дело возвращалась мыслями к этому ручью, но мне больше не хотелось пить. Мною двигала лишь одна цель – добраться до дома. К тому моменту уже почти полностью стемнело. Из-за грозовых туч солнце скрылось совершенно незаметно. А передо мной раскинулся лес.

В нем больше не осталось романтики. Осталась лишь высокая черная стена из деревьев. Даже земля была черная. Я споткнулась о торчащий корень уже после пятидесяти метров. Он протянулся над землей, словно выставленная упавшим человеком нога. Я снова встала и дрожащими руками нащупала мобильный телефон, включила фонарик. Но он был до смешного мал и слаб по сравнению с бесконечной темнотой леса, мерцая призрачным светом над листвой и кустами.

И тут я впервые услышала треск. Короткий, но отчетливо различимый на фоне дождевых капель, стучащих по пологу леса, и похожий на звук ломаемой от неаккуратного шага ветки. Я задержала дыхание и прислушалась. Дождь еще шел, но я больше не слышала ни его, ни раскатов грома, гнавших меня вперед всю дорогу до леса. Словно буря прислушивалась вместе со мной. А может, мое сознание обманывало меня, ведь в последнее время ему нельзя было доверять. Я снова услышала треск и вздрогнула. Хотя, скорее, это был не треск, а шорох. Животное? Предупреждение о волках вспыхнуло в памяти, и я сорвалась с места. Ощущение преследования нарастало. Паника захлестывала все сильнее. Дыхание стало прерывистым. Я сбежала с тропинки, напролом продираясь сквозь ветки и сучья. Охотились ли здешние волки в стаях? Нападали ли они на людей? Что-то царапнуло мне щеку, и я с визгом отскочила в сторону. Возможно, это была безобидная тонкая веточка, но я больше не способна была мыслить здраво. Каково это, снова полагаться на свое сознание? Я продолжила продираться сквозь подлесок, в самую глубь чащи, напролом, самым коротким путем вниз, к Альменену, и подальше от чертового леса. Ветки били меня по лицу и царапали руки, но паника гнала меня вперед, голова кружилась от страха, а в сознании мелькали пугающие образы: я в лесу и за мной кто-то гонится. Волк? Или, может, психически неуравновешенный подросток со слишком большим для его рук ружьем наперевес? Я прорвалась сквозь последнюю рощу, споткнулась и рухнула посреди открытого поля. Только тогда осознав, что задыхаюсь, глотая слезы. Мокрая, дрожащая, испуганная. У моих ног, чуть ниже справа, Альменен уже зажег огни, словно спасительный маяк.

Я выбралась из леса, но ощущение преследования не исчезло, даже когда я побежала через поле, а потом и по мощеным улицам города. Оно следовало за мной, пока я не добежала до дома и не достала из кармана ключи. Я огляделась по сторонам, отперла замок и вбежала в дом, захлопнув дверь за спиной, а в голове продолжали крутиться пугающие образы. «Стая здесь, окружает мой дом», – думала я, задом протискиваясь в приоткрытую дверь. А потом: «Он здесь. Тот мальчик». Я судорожно вглядывалась в окошко над кухонным столом. В темноте за ним что-то зарождалось, я чувствовала это. Я уронила голову на руки. «Дыши», – сказала я себе. Что говорил психотерапевт? Почувствуй вкус воздуха. Вдыхай носом, заполняя легкие. Вдох и выдох, глубокий и медленный.

«Представьте себе бескрайнее море и насос, которым вы хотите накачать разноцветный надувной матрас», – говорила психотерапевт. Как же часто я внутренне закатывала глаза на занятиях с ней, отрабатывая «дыхание с поджатыми губами»[16]. Оно должно было помочь мне справиться с паническими атаками, но как же глупо я чувствовала себя каждый раз! Я сидела на стуле перед взрослой женщиной и дышала через сложенные трубочкой губы, как будто не знала, как это делается! И вот теперь все мои попытки дышать через рот, заканчивались гипервентиляцией. Воздух застревал в горле, не желая протискиваться дальше. Какой уж там надувной насос. Я опустила голову на колени, вдыхая и выдыхая, но никакие образы не работали. Я давно не тренировалась. Честно говоря, я никогда по-настоящему не тренировалась. Просто отвлекала себя от происходящего все новой и новой работой. Отвлечение – доселе единственное известное мне лекарство. Дыши. Наполняй легкие воздухом. Дыши.

Не знаю, сколько времени прошло, но в какой-то момент я успокоилась и, придерживаясь за ручку двери, встала. Ноги дрожали. Нужно было снять мокрую одежду и помыться. Я нащупала выключатель и зажгла все работающие лампы в доме, жалея, что не могу закрыть жалюзи. Окна черными дырами смотрели на меня, а я могла задернуть только клетчатые занавески, доставшиеся от прежних хозяев вместе с домом. Я стянула с себя мокрую одежду, оставила ее на пороге ванной комнаты и забралась внутрь ванны. Включенный кран отозвался звуком, похожим на мокрый кашель. Брызнула холодная вода, и я отпрыгнула назад. За первой струйкой последовала более теплая и настолько тонкая, что ее с трудом хватало, чтобы просто намочить, не то что помыть голову. Но я продолжала мыться, позволяя теплой воде стекать по шее, потом вытерлась насухо самым большим полотенцем, какое только нашлось. Я завернулась в него целиком и села на край ванны. В зеркале мое лицо казалось желтым из-за флуоресцентной лампы над зеркальной дверцей шкафа. Из-за желтого света мне казалось, что я всегда выглядела больной и старой, даже когда чистила зубы по утрам, хотя должна была быть свежей и отдохнувшей. Завтра я поеду в город и обязательно найду замену этой дурацкой лампе. И новую насадку для душа. Я встала, прошла на кухню и достала из шкафа спрятанные между чашками и стаканами таблетки, которые до этого не хотела принимать.

Я запила две таблетки большим стаканом воды. В холодильнике лежал йогурт и открытая упаковка апельсинового сока. Я уже собралась налить его в стакан, как за моей спиной раздался стук в дверь. Коробка выскользнула у меня из рук. Сок расплескался по полу и голым ступням, напоминая о грязи, и внезапно паника вернулась. Я попыталась успокоить себя, сказав, что звук больше походил на громкие удары кулаком, как если бы кто-то хотел, чтобы его непременно услышали. Но факт оставался фактом – кто-то стоял у меня за дверью.

Я сидела в кустах, насквозь промокшая, и ждала, когда вернется мой папа. Он злился, потому что меня увидела учительница Иессея. И не только в поселении, хоть это и не моя вина. Никто не знал, что она вдруг придет в Лестницу Иакова. Ей здесь не место. Она видела меня и в городе. Мой отец догадался, потому что он умный. Он всегда говорил, что умом я пошла в него. Все, что у меня есть, я получила от него. На самом деле это хорошо, потому что мне нравится быть умной. Но иногда меня это злит, потому что отца так трудно обмануть. Он знал, что я была в Альменене, и поэтому в наказание не пускал меня в хижину.

– На горе у тебя только два правила, барышня, – всегда говорил он. – Тебе нельзя ни с кем разговаривать, и никому нельзя тебя видеть, неужели это так трудно понять?

Чтобы я усвоила урок, отец подвешивал меня в сарае для мяса. Так раньше вешали животных, чтобы они умерли. Я не помню, как часто и как надолго меня подвешивали, потому что тогда я еще была маленькой и не умела считать до шестидесяти секунд, как сейчас. Но именно тогда я поняла, что нельзя кричать от ярости, хныкать от голода или говорить вслух то, что думаешь. Нужно было молчать, если хотелось выжить и если хотелось, чтобы тебя сняли с крюка. Наверное, было бы лучше, если бы отец фрау Бендер с детства учил ее тому же.

Я плотнее прижала колени к телу, отсчитывая секунды: одна, две, три…

Отец вышел из хижины раньше, но я не обратила внимания, взял ли он с собой ружье. Если взял, то он шел на охоту. После грозы или ливня, когда воздух был прохладным, животные часто выходили на поляны для выпаса. Животным нравилась трава после дождя, потому что она становилась влажной и сочной. Но ливень еще не закончился, а тучи закрывали луну. Так что, возможно, отец вышел пописать.

…пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Я отсчитывала шестьдесят секунд шесть раз, каждый раз поднимая палец. Именно столько времени обычно требовалось отцу, чтобы пописать. Гроза грохотала вдалеке, как злая собака, но, наконец, затихла. Мне не нравилась гроза. Она была слишком громкой для меня. А на горе, чтобы выжить во время грозы, нужно было соблюдать несколько правил: нельзя было стоять на открытых местах, в воде, на вершине скалы или под деревом. Так что на горе оставалось не так много мест, где можно было стоять. Мне не нравилось следовать такому количеству правил. Мне нравилось делать то, что захочу.

…пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять, шестьдесят.

Я встала. Папа куда-то ушел, и будет лучше, если его не будет дома, когда я вернусь. Я выпрыгнула из кустов и уже собралась бежать к хижине, как заметила справа от себя какое-то движение, и снова пригнулась. Наш священник вышел из входной двери своей хижины. В темноте я видела только его очертания. Он посмотрел на небо, а затем зажег газовый фонарь, освещая себе путь. Я присела как можно ниже в сырой траве и представила, что я рысь, которая подкрадывается к священнику, чтобы запрыгнуть ему на спину. Мне нравилось представлять себя рысью. Из всех животных именно рысь была моей любимицей. Она была очень тихой, редко попадалась на глаза и всегда охотилась в одиночку. Наш священник держал газовый фонарь на длинной руке, освещая тьму перед собой, а потом отошел от моего укрытия. Может быть, ему нужно было сходить в туалет. Другой причины я не могла придумать, потому что он никогда не охотился. А раз так, я могла бы подкрасться и запрыгнуть ему на спину, пока он писал.

Я вгляделась в мокрые травинки и обнажила зубы, подражая рыси, но священник ушел дальше, чем нужно было, чтобы помочиться. Он шел к лесу, а фонарь в его руке покачивался при ходьбе. Может быть, он просто не мог заснуть. Возможно, призраки не давали ему уснуть. Мой папа всегда говорил, что нужно научиться жить с призраками, иначе они погубят тебя. Не думаю, что священник сумел научиться.

Я подождала, пока свет не исчез в темноте, потом вскочила и побежала к нашей избе, у дверей которой отряхнулась, словно собака. Отец закрыл печную трубу. Похоже, его уже давно не было дома. Я открыла заслонку, подкинула дрова, а потом разделась догола и разложила одежду на полу недалеко от печной трубы, чтобы она просохла. Затем я свернулась калачиком рядом с одеждой, так близко к печке, что тепло жгло кожу. Я стала очень маленькой. Я рысь, собака, волк. И мне нравится жить в горах.

– Фрау Бендер? Вы здесь? – раздался голос незнакомого мне мужчины. Я прижала полотенце к телу, нащупала за спиной ящик с ножами и вслепую вытащила один, самый большой, какой только нашла. За окном двинулась тень. Кто-то попытался заглянуть сквозь занавески. Я бросилась к двери, чтобы меня не было видно в окно кухни.

– Кто там? – окликнула я. Шаги раздались с другой стороны. Мужчина шел от окна ко входной двери.

– Фрау Бендер? Может быть, откроете дверь?

– Я вас не знаю, – прокричала я, раздражаясь оттого, что голос звучит слишком пронзительно. – Кто вы?

– Мартин Хофер, – сказал мужчина. – Мой отец послал меня посмотреть что-то в вашей квартире.

Я с облегчением прислонилась к двери и посмотрела в потолок. Неужели я действительно превратилась в параноика, который от всего ожидает только плохое?

– Фрау Бендер?

– Одну минутку! – Я повернула ключ и открыла дверь. Передо мной стоял высокий русоволосый мужчина лет сорока. Его разраженный взгляд скользнул по моему полотенцу и задержался на руке. Только тогда я поняла, что все еще сжимаю нож.

– Я не вовремя? – осторожно спросил он.

– Я только из душа, – сказала я. Правда, мои слова объясняли только мой внешний вид и мокрые волосы, а не лужу апельсинового сока за спиной и разделочный нож в моих руках.

– Вот как, – сказал Мартин Хофер, не отрывая взгляда от ножа. – Может быть, мне зайти в другой день? Отец так настойчиво требовал, чтобы я зашел к вам сразу после смены…

– Нет-нет, извините. Может, зайдете? А я пока быстро оденусь. – Я обошла лужу апельсинового сока и положила нож на столешницу, чувствуя себя крайне неловко. – Я всего на пять минут!

Я поспешно убежала в спальню, натянула нижнее белье, брюки и футболку. Меня все еще трясло. По скрипу старого пола я слышала, как Мартин Хофер перемещался по дому, вероятно, чтобы осмотреться. Я вспомнила, что моя мокрая, грязная одежда все еще валялась за дверью ванной. Боже, что он обо мне подумает?! Я распахнула дверь спальни и выглянула в коридор. Хофера нигде не было видно. Я быстро собрала свою одежду, валяющуюся перед дверью ванной, и бросила в корзину для белья у лестницы в подвал.

– Господин Хофер? – Я застала его на кухне за отжиманием полотенца над раковиной. Он вытер лужу сока на полу.

– Вам не стоило, я бы…

– Все нормально. Я в любом случае пришел, чтобы вам помочь. – Он обернулся, улыбаясь лучезарной, теплой и очень обнадеживающей улыбкой.

Я уже однажды видела Мартина Хофера издалека после своего приезда в Альменен. Но он был одним из тех людей, кого замечаешь, только если знакомишься ближе.

– Что с вами случилось? – спросил он, и я вздрогнула, стоило ему взять меня за запястье. Он осторожно повернул руку, рассматривая со всех сторон. Моя кожа была покрыта царапинами и ссадинами. Другая рука выглядела не лучше.

– Я… гуляла, – сказала я, неловко высвобождая руку.

– В такую-то погоду?

– Когда я выходила из дома, погода еще была хорошей, но мне, наверное, следовало проверить прогноз. И время в пути. – Я пожала плечами, словно извиняясь, а он сурово нахмурился.

– Вам повезло отделаться ссадинами. Все могло обернуться гораздо хуже.

Я подумала об ушибленном колене и других частях тела, которые завтра, вероятно, станут зелеными и синими. Не говоря уже о том, что мышцы наверняка будут болеть до конца моих дней. Но Мартин Хофер был прав. Учитывая обстоятельства, мне действительно повезло.

– Итак, – сказал он, меняя тему. – Что в доме стоит починить в первую очередь? Похоже, дел тут много.

– Да, – с облегчением поддержала я, – ванная, кухня, сломанные жалюзи… В общем, можете сами выбрать, с чего начать.

– Тогда начнем прямо отсюда. Кажется, ванной, в отличие от кухни, вы еще можете пользоваться. Это что, ваш ужин? – Он указал на стаканчик йогурта, который одиноко стоял на столешнице. Видимо, нож он убрал. То ли ради своей, то ли ради моей безопасности.

– Плита сломана, – сказала я. – Но я не думаю, что вы сможете ее починить. Я уже вызвала ремонтную службу…

– Да ладно. – Он отмахнулся от моих слов и закатал рукава. – Это же газовая плита, а не космический корабль. Наверняка форсунка засорилась или горелки забились жиром.

Следующие два часа я провела у Мартина Хофера за спиной, пока он возился с плитой, опустившись на колени. Пока он стоял в ванной, ремонтируя душевую лейку. Когда он забирался на стул, чтобы проверить розетки потолочных светильников. Я старалась быть полезной, но по большей части моя помощь ограничивалась поддержкой стула или подачей инструмента. Работы было много, поэтому я успела рассмотреть спину Господина Хофера и мускулистые руки, сильные не от тренировок в зале, а от настоящей физической работы.

– Ну вот и все. – Он слез со стула, подошел к выключателю в спальне и пощелкал им пару раз. Лампа вспыхнула и погасла, вторя его движениям. Хофер в тот момент казался мне гораздо моложе. Гордый, как ребенок, которому удался фокус. – Что ж, и с этим разобрались.

– Спасибо, – сказала я, – Только вы не могли бы в следующий раз, когда будете что-то ремонтировать, делать вид, что это сложно? А то я чувствую себя последней дурой.

Мы рассмеялись. Приятно было посмеяться с кем-то, пусть и не над анекдотами.

– Договорились, – кивнул он. – Что дальше? Кстати, вы можете больше не держать спинку стула. Без меня он вполне устойчивый.

– Вот об этом я и говорю!

– Вам нечего стыдиться. Вы же никогда раньше не ремонтировали газовую плиту или старые розетки.

– Да, вы правы. На самом деле, я даже не помню, когда в последний раз готовила на газовой плите. Во всех моих прошлых квартирах были электрические плиты. А в последней вообще индукционная.

– Беда, – воскликнул он, и я не смогла понять, серьезно он говорил или с иронией. – Может, мне показать вам, как готовили в старые времена?

– Только если останетесь на ужин. – Я видела, что он колебался. – Да ладно вам, это меньшее, что я могу для вас сделать!

Он засмеялся.

– Точнее, вы хотели сказать, что это меньшее, что я мог бы сделать для вас. Все-таки готовить буду я. Да и потом, я еще не все отремонтировал. Вы говорили про жалюзи…

– Хватит! Я не позволю вам всю ночь ремонтировать мою квартиру после отработанной смены. И потом, должен же хоть кто-то помочь мне с опустошением бесконечных банок, которые мне передала мама. Она была абсолютно уверена, что в горах кроме пельменей и квашеной капусты не бывает ничего вкусного.

– И вы с ней согласны?

– Я не знаю. Мне кажется, вам лучше знать. Все-таки последние три недели я питалась йогуртами и бананами.

– И апельсиновым соком, – добавил он.

– И апельсиновым соком, – подтвердила я. – К слову, не хотите ли выпить?

Я открыла бутылку вина. Мартин Хофер принялся за готовку с той же непринужденностью, с какой ремонтировал душевую лейку. Из маминых банок ничего не осталось, только пачка макарон, которую Хофер нашел в кладовке. Он закатал рукава еще выше и помешивал макароны в кастрюле, пока мы готовили соус, импровизируя с имеющимися у меня ингредиентами. От вина ноги стали заплетаться, но голове стало легко. Я смеялась больше обычного, громче и искреннее. Но меня это не беспокоило. Мне нравилось, что сегодня я не одна, что не придется есть в одиночестве и что тепло и запахи на кухне впервые заставили меня почувствовать себя как дома. Дом всегда кажется холодным, пока в нем что-нибудь не приготовишь.

– Почему ты приехала в Альменен? – спросил Мартин, накладывая пасту на две тарелки. В какой-то момент между вторым бокалом вина и нарезкой лука мы плавно перешли на «ты».

– Моя психотерапевт, – ответила я и по-детски захихикала, посмотрев на его выражение лица. Почему я просто не сказала «моя психиатр»? Ведь именно это обычно хотят услышать на первом свидании. Я снова захихикала. Очевидно, таблетки плохо сочетались с алкоголем. Первое свидание, с чего я взяла, что у нас было первое свидание? – Удивительно, что слухи еще не разошлись по всей деревне, – продолжала я, стараясь говорить более внятно и достойно. – Я – жертва номер девятнадцать, выжившая во время бойни в Дорнейне.

Уверена, он по долгу службы слышал об этом случае.

Глаза Хофера расширились.

– Серьезно?

Я сделала вид, что кланяюсь. Многие стремились к славе, но я была уверена, что никто из них не захотел бы поменяться со мной местами.

– Моя психотерапевт и директор школы решили, что мне срочно нужно сменить обстановку. – Я подняла бокал с вином и обвела им старомодную кухню, оклеенную древними цветочными обоями. – И вот я здесь.

– Да, отдаленная деревня на окраине страны, – сказал Хофер. – Звучит как самая настоящая смена обстановки.

– Хотя, мне кажется, что в итоге речь шла не о моем спокойствии, а о спокойствии некоторых родителей в той школе. Я заметила признаки домашнего насилия у одного из учеников и сообщила об этом до того, как дело дошло до… – Конец предложения застрял у меня в горле. На языке крутились восемнадцать выстрелов. – В общем, директор не хотел ничего предпринимать. Думал, что мне мерещится из-за инцидента, но я настояла. Просто я никогда не простила бы себя, если бы кто-то из моих учеников снова… – Я запнулась.

– Убил восемнадцать человек? – закончил за меня Мартин.

– Мне следовало проверить, каких именно родителей я дискредитирую. У них оказалось слишком много влияния. И слишком много денег.

Мартин поставил тарелки на кухонный стол.

– Мне жаль, что так получилось, – сказал он, и я не знала, имел ли он в виду бойню или тот факт, что я оказалась в какой-то дыре против своей воли.

Я пожала плечами.

– Что ж, могло быть и хуже, правда ведь? В конце концов, должны же быть люди, которые живут здесь совершенно добровольно и которым нравится этот регион. – Я подмигнула ему, желая направить мрачный разговор в более легкомысленное русло. Но Мартин оставался серьезным.

– Если честно, твоя история гораздо лучше подходит образу, который я представлял себе при твоем упоминании.

– Да? И какой же он?

– Сильная молодая женщина, которая отстаивает свои интересы и хочет лучшего для своих учеников.

Я удивленно посмотрела на него. Сильная молодая женщина? Не психопатка с ножом в руке, которая не может справиться даже с коробкой апельсинового сока?

– К слову, то же самое говорят о тебе и жители деревни, – добавил Мартин. – Я даже не уверен, читает ли здесь кто-то газеты. Людей больше интересуют вещи, непосредственно касающиеся их соседей. Так что здесь вы просто учитель, который привез из большого города несколько радикальных идей.

Я возмущенно фыркнула.

– Радикальные идеи? Что-то вроде внедрения компьютеров в класс? Или идея отправить мальчика в гимназию? Я тебя умоляю, мы же живем в двадцать первом веке!

– Тебе правда кажется, что мы в двадцать первом веке? – Он весело развел руками в стороны. Кухня, клетчатые шторы, обои в цветочек, диванчик, который наверняка был родом из 1960-х. Казалось, что время здесь и правда остановилось. – И да, для людей, в семье которых никто раньше не ходил в гимназию, это радикальная идея, – сказал Мартин, излучая спокойствие. Он сделал глоток вина и начал накручивать макароны на вилку. – А о каком мальчике идет речь?

– Иессей Гланцер, – ответила я.

Мартин опустил ложку, на которую накручивал спагетти.

– Из Лестницы Иакова?

Я кивнула.

– Я была наверху, встречалась с его родителями.

– В Лестнице Иакова? – переспросил он. – Когда? Сегодня?

– Сразу после того, как я увиделась с твоим отцом и рассказала ему о своей идее.

– Та прогулка. – Мартин был удивлен или, возможно, впечатлен. Он молча уплетал макароны, и я воспользовалась возможностью тоже что-нибудь съесть. Только сейчас я поняла, насколько на самом деле проголодалась. – Дай угадаю, никто не был в восторге от твоего предложения?

Я скривилась.

– Не в восторге – это еще мягко сказано.

– Не держи на них зла. Мой отец, в частности, немного… – Мартин пытался подыскать подходящее слово, – …слишком заботливый, когда дело касается Лестницы Иакова. Это его работа, его дело. Раньше он был еще более радикальным. Однажды сюда приехала съемочная группа местного телевидения, начала задавать вопросы. Так он выгнал их из дома. В какой-то момент мне действительно показалось, что он метнет в них камеру. С тех пор он стал гораздо мягче.

– Если он так защищает Лестницу Иакова, то разве его первостепенное желание не обеспечить его жителей всем необходимым?

– У них и так все есть! – запротестовал Мартин. – То, что мальчик не может поступить в среднюю школу или университет, не означает, что…

– Ты меня извини, но ты вообще бывал в поселении? В их хижинах даже окон нормальных нет! Там нет ни аптеки, ни магазина, ни медицинской помощи. Дети вынуждены каждый день часами карабкаться по горе, чтобы попасть в школу. А еще там живет полуголая и запущенная девочка, которая вообще не ходит в школу. Хотя ей, наверное, уже девять или десять лет! – Я невольно повысила голос, но Мартин в изумлении опустил столовые приборы не из-за этого.

– Запущенная девочка?

– Твой отец тоже ничего о ней не знает. Я впервые увидела ее здесь, в деревне, с Иессеем, а потом в Лестнице Иакова. Но когда я попыталась встретиться с девочкой, вмешался ее отец. Неприятный тип.

Глаза Мартина сузились.

– Отец? И кто же это?

– Кажется, кто-то называл его Теодор? Наверное, он.

– Будь осторожнее с этими людьми, Лора. – Мартин вытер рот салфеткой, а затем аккуратно положил ее на тарелку. – Они не такие, как мы. У них другая история. А истории оставляют на нас более глубокий отпечаток, чем кажется на первый взгляд. Кто-нибудь из них был с тобой груб? Может быть, этот Теодор?

Я вспомнила, как больно было, когда меня схватили за руку. Вспомнила ощущение слежки в лесу. Мартин прищурился. Его взгляд стал пристальнее. Я поняла, что ему тоже свойственно было защищать, как и его отцу. Только вот он не зацикливался на Лестнице Иакова. Мне показалось, что именно таким был его взгляд как полицейского. Я представила, как Мартин с таким же взглядом приходит в Лестницу Иакова и отчитывает этого Теодора. Но я бы никогда такого не пожелала. Чтобы у таких детей, как Иессей, однажды появились те же возможности, что и у остальных детей, нужно было постепенно выстраивать доверие и интегрировать их в общество. А не ограждать их и запугивать, как с ними наверняка и обходились все пошедшие десятилетия. Возможно, история и правда оставляла на нас свой отпечаток, но мы не должны позволять ей определять, кто мы есть на самом деле.

– Лора? – Прищур Мартина стал пристальнее. Мое молчание вызывало у него подозрения.

Я поспешно покачала головой.

– Нет, никто меня не трогал, – заверила его я.

Мартин задержался надолго, а когда он собрался уходить, мне захотелось, чтобы он остался. Одна за другой все комнаты, в которых мы бывали вместе, превратились из странного жилища в дом: кухня, гостиная, спальня.

Я знала, что, возможно, именно из-за смеси таблеток и вина я так сильно нуждалась в его поддержке. Настолько, что решила выбросить свои принципы в мусорку. Разве я не говорила, что никогда в жизни не хотела бы иметь отношения на одну ночь? Но почему-то казалось, что у нас все было не так.

Мартин Хофер подхватил меня, когда я оказалась на дне, и снова собрал воедино. С тем же спокойным профессионализмом, с которым он ремонтировал вещи в моей квартире. Мы открылись друг другу. Я рассказала ему, какой травмой для меня стало массовое убийство. А Мартин рассказал мне о своем детстве. О том, как сильно повлияла на семью Хофер чрезмерная опека, которой отец Мартина одаривал Лестницу Иакова. Конечно, восприятие ребенка всегда оставалось субъективным. И мне трудно было поверить, что мэр Хофер ставил на первое место людей и детей поселения, а не собственного сына. Но от этого реальность Мартина, созданная им в десять, одиннадцать, двенадцать лет, не становилась менее ужасной. Мартину всегда казалось, что ему нужно было соперничать за внимание отца. Причем не с одним или двумя братьями или сестрами, как это обычно бывало в семьях, а с целым поселением. У мэра Хофера был подробный реестр всех жителей поселения, который тот иногда доставали листал с любовью, с какой обычно рассматривают семейный альбом.

Мартин также рассказал мне, как сильно он иногда жалел, что не родился в поселении. Стать ребенком чужого человека, чтобы получить любовь собственного отца. Взрослому сложно было бы осознать настолько абсурдную мысль. Но для ребенка, так старательно выкладывавшего железнодорожные пути из веток, проносящийся мимо поезд становился настоящей трагедией. Стоило внимательнее относиться к чувствам ребенка. Мне ли не знать? Мартин не брал в руки пистолет и не расстреливал восемнадцать человек, но однажды он поджег сеновал пустующей фермы, чтобы напомнить отцу о своем существовании.

Разве такая история могла быть уловкой для того, чтобы затащить женщину в постель? А если и так, то на мне она сработала отлично.

Я смотрела, как Мартин встал и начал собирать разбросанные вещи, и пыталась убедить себя, что ему и в самом деле нужно было уходить. Ему нужно было выйти в офис с раннего утра, да и у меня тоже были дела. И пусть мы бы все равно смогли выпить вместе кофе и позавтракать, мне не хотелось становиться женщиной, которая упрашивала мужчину остаться вопреки всему. Даже когда он стоял у входной двери, а я стояла за ним, одетая лишь в трусы и футболку, и чувствовала себя внезапно более обнаженной, чем тогда в постели. Даже когда он обеспокоенно посмотрел на меня и спросил:

– Ты уверена, что справишься одна?

Я была взрослой женщиной с работой и собственным жильем. От меня ждали, что я смогу справиться самостоятельно. Что я смогу лечь спать, не шарахаясь от ночных теней. Именно поэтому я улыбнулась и ответила:

– Да, конечно.

– Если ты хочешь, чтобы я остался…

– Ничего страшного. Ты сам сказал, что тебе рано вставать.

Отрепетированная фраза, которая помогала мне не говорить того, что я думала на самом деле. Например, что мне казалось чертовски неприличным, когда мужчина тайком уходил из дома женщины после того, как впервые залез к ней в трусы. Он не должен уходить. Но и я не должна просить его остаться. Такова суть человеческого этикета.

– Завтра после школы я поеду в город, – вместо этого сказала я. – Хочу купить несколько вещей, которые не успела отремонтировать на неделе из-за школьных приготовлений. А потом я хочу зайти в отдел по делам молодежи, если он открыт, по поводу брошенной девочки из Лестницы Иакова. Раз ни ты, ни твой отец не знаете о ее существовании, то нужно о ней сообщить. В конце концов, это обязанность учителя. Да и, между нами говоря, не похоже, что родители заботятся о ней должным образом.

Мартин кивнул. Больше ничего. Я сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить:

– Может быть… мне заглянуть к тебе на чашечку кофе по такому случаю? То есть только если тебе будет удобно и если ты не будешь занят.

Я нервно прикусила нижнюю губу, но поняла это только тогда, когда он пальцами подхватил мой подбородок и с улыбкой погладил его.

– В офисе ужасный кофе. Но неподалеку есть милое кафе, куда я с удовольствием тебя свожу. – Он поцеловал меня и отпустил мой подбородок. Затем его взгляд упал на заляпанные грязью кроссовки в дверном проеме. – Запри дверь, когда я уйду. С виду, может, и кажется, что район здесь тихий, но, поверь мне, если долго копаться в грязи, обязательно найдется достаточно людей, которые будут не прочь метнуть в тебя пару комьев. По долгу службы я каждый день заглядываю в бездны человеческой души, о которых лучше не знать.

– Мне кажется, что я кое-что знаю о безднах.

Он состроил гримасу, видимо успев забыть об этом.

– После того случая я всегда запираю дверь на два оборота, – чистосердечно заверила его я. Новая привычка переехала из города вместе со мной, как и многие другие вещи, от которых не получалось избавиться.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи, – отозвалась я и закрыла за ним дверь, дважды провернув ключ в замке. Мартин еще не успел починить жалюзи, поэтому я плотнее задернула шторы, пытаясь хотя бы так скрыться от мира. Я старалась не обращать внимания на жуткую тишину, повисшую в доме. Старый пол скрипел под ногами, пока я шла к дивану, чтобы включить музыку на ноутбуке. Несмотря на насыщенный день, я чувствовала себя бодрой и энергичной, поэтому – раз уж все равно села за ноутбук – решила проверить электронную почту и уточнить время работы отдела по делам молодежи. Потом мой взгляд зацепился за книгу, которую ранее одолжил господин Хофер, и я открыла сайт городской библиотеки.

Поселение на горе было странным. Их образ жизни не вязался у меня с представлениями о религиозных коммунах. Я ввела в поисковую строку «Лестница Иакова» и несколько других терминов, связанных с поселением, но не смогла ничего найти. Как будто тайного поселения и не существовало вовсе. Но как тогда о нем узнавали последователи из США и Канады? Да и кто бы стал отказываться от устроенной жизни в обществе и проделывать такой долгий путь только ради жизни на негостеприимной горе? Без медицинской помощи, без адекватного доступа к образованию, во льдах и холоде большую часть года? И все ради того, чтобы жить в том же месте, что и предки, с которыми они никогда не встречались? Я взяла книгу в руки и с сомнением полистала страницы. Что-то мне подсказывало, что книга не даст мне ответов ни на один из моих вопросов. Мэр Хофер всячески охранял поселение, словно мать-львица, но при этом так легкомысленно отдал мне книгу. Помнится, Мартин рассказывал, что мэр чуть ли не пинками выпроводил съемочную группу местного телеканала. Но зачем прятать такой добрый и заслуживающий внимания проект? А еще в голове не укладывалось, как мог мэр не знать о существовании маленькой девочки. Разве он не любил жителей Лестницы Иакова как собственную семью? Он ведь заносил всех жителей в реестр.

Я замерла. Съемочная группа! Отложив книгу в сторону, я снова открыла интернет-браузер. В регионе существовала только одна местная телестанция. Я зашла на сайт, нажала кнопку «Связаться» и написала короткое сообщение с вопросом, не осталось ли у них архивных фото или результатов съемок в Лестнице Иакова, которые они могли бы выслать мне в учебных целях. Всегда приятно сказать, что что-то необходимо в учебных целях. Разве такой запрос не естественен для учителя из соседней деревни? Я щелкнула «отправить».

Была уже половина второго ночи. Пора было чистить зубы и наконец-то ложиться спать. Я включила музыку, чтобы больше не прислушиваться к шумам вокруг. Заиграла Shake it off Тейлор Свифт, а я постаралась погрузиться в ощущения, которые обычно возникают после приятного вечера и первого секса с красивым мужчиной.

Снова и снова, встряхнуться, чтобы больше года спустя, наконец, начать чувствовать музыку. Я оставлю все позади и буду двигаться в такт с зубной щеткой во рту. Танцевать, стряхивая с себя все страхи.

Я оставлю все позади, счищу, как налет зубной щеткой. Мне становится смешно, потому что у меня не получается трясти бедрами и чистить зубы одновременно. Рука неконтролируемо дергается во рту, разбрызгивая пену. Мне подумалось, что именно так чувствует себя расслабленный человек. Нужно только вспомнить!

И вдруг чувство легкости пропало, уступив место панике. Сквозь громкую музыку до меня донесся непонятный звук. Скрип, как будто кто-то осторожно открывает окно на заржавевших петлях.

Окно в спальне, которое я специально оставила приоткрытым, потому что мне показалось, что любой нормальный человек после секса проветрит комнату, а еще потому, что хотелось доказать себе, что я не была конченным параноиком.

Тейлор Свифт показалась вдруг невыносимо громкой. Мне хотелось замереть и прислушаться, правда ли кто-то там был? Может, там стоял мальчик с пистолетом, который был слишком большим для детских рук и от пули которого меня спасла лишь вовремя ворвавшаяся в здание полиция. Полиция, которая была слишком далеко, чтобы снова меня защитить.

Я стояла как вкопанная, с зубной щеткой во рту и пеной у губ.

Мальчик пришел, чтобы закончить начатое. Я заставила себя повернуться и пройти к двери спальни, откуда в коридор тянуло сквозняком. Я до боли в зубах закусила зубную щетку. Окно. Не думала, что оно так сильно скрипит! Но ведь окно могло открыться и от сильного порыва ветра, правда? Я коснулась дверной ручки, толкая приоткрытую дверь спальни в надежде доказать себе, что со мной все в порядке и что я не параноик.

Но параноиком я не была. И ничего не выдумала. Кто-то распахнул окно. Зубная щетка выпала у меня изо рта, разбрызгивая пену. Развернувшись, я закричала и побежала к входной двери. Прочь, прочь из дома. Но краем глаза я уже заметила фигуру, мелькнувшую между шкафом и стеной. Меня преследовали и повалили на пол посреди коридора. Я упала на живот, и вокруг шеи обвилась веревка. Петля затягивалась все сильнее, заглушая мой крик, и я начала задыхаться. Я видела перед собой входную дверь, но вокруг уже начинали мелькать точки. Воздух! Я не могла дышать! В панике мои воспоминания смешались между собой: я на полу в классе, ствол пистолета у моего виска. Я на полу старого дома, и петля затягивается на моей шее. Звенит звонок на урок.

Дзинь, дзинь, дзинь.

Входная дверь была прямо передо мной, но на этот раз оперативная группа не ворвалась внутрь, чтобы спасти меня.

Уже давно прозвенел звонок на урок, но фрау Бендер все еще не пришла, и остальным стало не по себе. Они встали со своих мест, начали ходить по классу, смотреть на часы или в окно. Фрау Бендер обычно всегда была на месте задолго до нашего прихода. Она готовилась к уроку и встречала каждого из нас с улыбкой.

В половину восьмого в классе шумели даже сильнее, чем обычно во дворе. Мальчики ходили по партам и скамейкам, словно несколько дней были привязаны к стульям. Девочки объединились в небольшие группы и принялись рассуждать, сколько еще стоило подождать, прежде чем собрать вещи и пойти домой. Час или два? А еще они рассуждали о причинах отсутствия фрау Бендер. Может, заболела или проспала? Они были бы рады любой причине, потому что не хотели делать уроки. Я не понимал, как можно было так долго разговаривать об одном и том же. Они ведь с самого начала были согласны друг с другом. И как они могли желать болезни такому милому человеку, как фрау Бендер.

Я единственный из всего класса молча и неподвижно сидел на своем стуле, уставившись на учительский стол.

Прошлой ночью фрау Бендер была на горе. И мы выпроводили ее в грозу и темноту. В летних кроссовках! А что если с ней что-то случилось? У меня из головы не выходили ее запачканные грязью белые кроссовки с плоской подошвой.

В без пяти девять прозвенел звонок. Началась короткая перемена. Девочки встали, собрали рюкзаки и принялись поглядывать на дверь. Никто не хотел уходить первым, вдруг фрау Бендер все-таки придет. Но она не пришла. Даже когда начался второй урок. А когда первый из одноклассников – один из мальчиков – встал, все ушли вслед за ним. В классе остался только я один.

Сначала Ревекка, а теперь фрау Бендер.

Но на этот раз я не мог винить никого из мальчиков в классе. Ответственность лежала только на мне. Фрау Бендер поднялась на гору ради меня. Она хотела поговорить с моими родителями, чтобы я мог перевестись в другую школу. А я оставил ее одну в плохую погоду, в темноте. Посреди незнакомой ей местности. Что за человек так поступает, черт возьми?

Я продолжал смотреть на пустой стол, как будто мог заставить фрау Бендер появиться силой мысли. Я ждал все шесть уроков, как по расписанию. И только после последнего звонка я встал и взял в руки сумку.

Сегодня на стук в дверь фрау Бендер никто не ответил. Я позвонил в дверь несколько раз, потому что могло оказаться так, что фрау Бендер простудилась во время грозы и больная лежала в постели. Так и не дождавшись ответа, я обошел дом, заглядывая в окна. Свет горел, но фрау Бендер не было видно. Я подумал, что надо было идти в полицейский участок. Нужно, чтобы они начали искать ее в горах! Но мужество покинуло меня уже после первых решительных шагов. Только вчера я ходил в полицейский участок, чтобы заявить о пропаже человека. Что скажет этот констебль Бальтер, если я снова приду? И как мне объяснить ему, что мы оставили фрау Бендер на произвол судьбы в горах во время грозы? Я чувствовал липкие волны стыда, заливающие шею и щеки. Я мог сам поискать фрау Бендер, ведь никто не знал лес лучше меня! Вчера она, наверное, свернула не туда в темноте или, может, упала и вывихнула или сломала ногу. Нужда в полиции отпадет, если я сам найду ее, и если я покажу фрау Бендер, как сильно сожалею о произошедшем, то она наверняка простит меня. Я молился Небесам, чтобы она просто сломала ногу. Я жил на горе и прекрасно знал, что сломанная нога была пустяком по сравнению с опасностями, которые скрывали скалы.

Меня преследовала мысль о том, что я мог найти фрау Бендер мертвой посреди пропасти. Поэтому заглядывал через край бездны, чтобы убедиться, что с глубины не сверкнут ее белоснежные кроссовки. Я искал фрау Бендер до позднего вечера, облазив всю гору. Но я так и не смог отыскать ее. Когда я, усталый и измученный, наконец, вернулся домой, отец принялся кричать на меня, требуя рассказать, где я пропадал весь день несмотря на то, что должен был вернуться, как только сообщу учителю, что больше не буду ходить на уроки. Не выдержав беспокойства и отчаяния, я сорвался.

– Фрау Бендер пропала! – завыл я. – Она исчезла, как и Ревекка, и на этот раз это наша вина! Потому что мы ее выгнали! Если она разбилась где-нибудь и умерла, то ее жизнь будет на моей совести, а потом за мной придет полиция, и тогда ты пожалеешь, что я не ушел в гимназию, потому что меня сразу посадят в тюрьму!

Мой отец стоял молча, словно громом пораженный. Он не привык к вспышкам с моей стороны. Я прошел мимо него и кинулся к матери, чего не делал уже очень давно. Я присел рядом с ней и зарылся ей в юбку. Мне хотелось, чтобы она перестала качаться из стороны в сторону и поняла, что я чувствую, чтобы она провела рукой по моим волосам и заверила, что, хоть и казалось, что все очень плохо, на самом деле все будет хорошо. Почувствовать успокаивающее прикосновение ее руки было моим единственным желанием. Но мама так больше не умела. И хорошо уже ничего быть не могло.

На следующий день на закрытых воротах школы повесили объявление о том, что занятия временно отменены и что нам следует ждать дополнительной информации. Я прождал весь день, сидя у стены, а когда, так ничего и не добившись, возвращался на гору, надо мной летал вертолет горноспасательной службы. Он был похож на красный осенний лист, кружащийся в небе и с каждым новым витком, опускавшийся все ниже. Я наблюдал за ним в надежде, что он вот-вот приземлится или спустит веревку там, куда я не успел дойти накануне. Горы и леса простирались на многие километры, но вертолет все продолжал поиски, пока, наконец, не взлетел снова.

Наш священник однажды сказал, что нас наказали не за наши грехи, а ими самими. Теперь я понял, что он имел в виду.

– Завтра попробуем еще раз, – сказал он мне. Я лежала перед ним на земле, заплаканная и покрытая синяками. Крюк лебедки все еще лежал у моих ног. – Я уверен, у тебя получится.

Я всхлипнула, щурясь. Он был уверен, что у меня получится. Как же плохо он меня знал! Я ничего не умела. Единственное, что у меня хорошо получалось – это ввязываться в неприятности. А еще бунтовать и возмущаться.

Я ненавидела гору и туннель. И этот черный лабиринт, приснившийся мне прошлой ночью. Мне приснилось, что я встретила существо, живущее на этой горе. Оно гналось за мной. Существо было быстрее меня, потому что, в отличие от меня, умело видеть в темноте и потому что ему не нужно было тащить за собой эту чертову веревку с крюком, который становился с каждой секундой все тяжелее. Все тяжелее и тяжелее, пока я не поняла, что это был вовсе не крюк, я железная клешня существа. Оно схватило меня и тянуло к себе. И хотя я сопротивлялась, я не могла перебороть чудовище. И тут раздался голос. Он эхом прокатился по горе, а я прислушивалась к нему, хоть и не слышала. Мы обменялись взглядами и запиской, и все без единого слова. Я думала, что этого было достаточно. Там, откуда я родом, голос был не нужен. А здесь просто необходим. Я открыла было рот и попыталась закричать, чтобы привлечь к себе внимание, но звука так и не последовало. Я открывала рот, пытаясь закричать, словно в фильме, в котором внезапно пропал звук. А потом чудовище оказалось надо мной во всей своей черноте, и я поняла, что гора, туннель, существо и голос были частями одного целого – моим наказанием за то, что не осталась в поселении.

Завтра мы попробуем еще раз.

Всхлипывая, я прижала руки к груди, когда он принялся снимать крюк с моей ноги. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, только не снова. Мне нужен был перерыв. Мои колени болели, руки были в бесчисленных синяках.

Иессей давно бы нашел выход. Даже Эдит нашла бы его. Она была застенчивой, тихой, словно ночной зверек, и всегда оказывалась там, где ожидаешь ее меньше всего. Она пролезала в маленькие отверстия, а когда ситуация ухудшалась, она, как крыса, первой понимала, куда нужно проскользнуть, чтобы выбраться.

Мне нужно было научиться думать как крыса.

Я сидела с Саймоном на причале у озера. После грозы, пролившейся позапрошлым вечером, осень ощущалась особенно ясно, и к вечеру снова нужно было надевать куртку. Солнце уже опустилось к гребням гор и касалось поверхности воды, верхушек деревьев и наших ног, которые мы свесили к воде, сидя на самом краю причала. Мы взяли с собой чипсы и пиво, отчего мне казалось, что я никогда не уезжала. Почти как тогда, Джули.

– Мне этого не хватало, – сказал Саймон. Его мысли явно двигались в том же направлении, что и мои. – Я имею в виду, сидеть вот так.

– Ты скучал по сидению на причале? – рассмеялась я. – Ты же никуда не уезжал. Озеро всегда было у тебя под носом.

– Да, но, честно говоря, без тебя я сюда больше не приходил. – Он глотнул пива из своей бутылки, а затем откинулся назад, его ноги все еще свисали с края причала. – Я хотел сказать, что рад твоему возвращению.

Я улыбнулась. Я тоже скучала по спокойным вечерам и разговорам с Саймоном. По купанию в озере. Но по какой-то причине мне оказалось тяжелее в этом признаться, чем ему.

– Может, прыгнем в воду, пока солнце не зашло? – спросила я, стягивая с себя куртку, футболку и джинсы. Саймон удивленно посмотрел на меня, но затем и сам поспешно встал. Мы прыгнули в воду прямо с причала. Было так чудесно. Озеро было холодным, как и любой другой горный водоем. Мне казалось, что мы украли еще один летний вечер в этом году, только для нас двоих.

– А полотенца у нас есть? – спросил Саймон, пока мы плыли назад к причалу. Я покачала головой. Саймон подтянулся и забрался на причал, а потом протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Полицейская подготовка пошла ему на пользу. Он всегда был долговязым, но теперь стал еще и сильным.

– Можешь взять мой джемпер, – сказал он, заметив, что я все-таки замерзла.

Я с благодарностью натянула джемпер на себя, чтобы снять лифчик, и утонула в нем, как в палатке. Саймон отвернулся, давая мне возможность снять мокрые трусы и надеть джинсы. Подтянув ноги к телу, я села обратно на причал и подождала, пока Саймон закончит переодеваться. Солнце успело скрыться за горами, отчего озеро погрузилось в полумрак, а мне стало еще холоднее от мокрых волос. Возможно, Саймону тоже холодно, потому что на этот раз он сел так близко, что наши плечи и ноги соприкасались.

– Я тоже рада вернуться, – наконец, тихо сказала я.

Саймон широко улыбнулся, словно я преподнесла ему подарок, а затем неожиданно наклонил голову ко мне, чтобы поцеловать. Я отстранилась, но лишь на мгновение, поэтому он коснулся рукой моей щеки и мягко притянул мое лицо к себе. Не то чтобы я никогда не задумывалась о таком развитии событий. Саймон был замечательным мужчиной. Он был добрым, вежливым, красивым. Мы всегда были с ним на одной волне и знали друг друга уже много лет. Вот почему я ответила на поцелуй и постаралась не вздрогнуть, когда его рука скользнула мне под джемпер. Но мыслями я была далека от поцелуя. Я вспомнила тот день, когда между нами уже было что-то похожее. Не на этом причале, Джули, но на этом озере. Если бы я открыла глаза, то увидела бы за его плечом то место на берегу, где мы сидели втроем – он, ты и я. Мы знали Саймона еще со школы, он был на два года старше нас, и, хотя мы и ранее не раз замечали его, по-настоящему познакомиться с ним мы смогли только в день рождения на барбекю, которое устроили здесь, на озере. Нам было по пятнадцать, тебе и мне, было лето. Мы были немного пьяны, и это в общем-то объясняло, почему мы обе его поцеловали. Сначала ты его, а потом, когда пришла я, он меня. А потом ты крепко чмокнула меня, Джули, потому что ты не видела ничего зазорного в том, чтобы поцеловать лучшую подругу. Я до сих пор помнила, как рассмеялась, когда увидела выражение лица Саймона. Он смотрел на нас с таким восхищением! И потом я подошла к нему, чтобы поцеловать его снова просто потому, что могла. Я хотела и тебя утянуть с собой, но ты вырвалась, почему-то передумав, и вернулась к остальным. Я до сих пор не знаю точно почему. До этого момента, да и позже, когда мы встречали Саймона в школе, я всегда думала, что если кто-то из нас и будет с ним встречаться, то это ты.

Я отстранилась от него, задыхаясь от поцелуя, словно вынырнула со дна озера. Саймон испуганно посмотрел на меня и отдернул руку.

– С тобой все в порядке?

Я пожала плечами, качая головой. Как я могла сказать ему, что мне становилось плохо от одной мысли о том, что он предназначался не для меня, а для тебя, Джули? Я отстранилась от него и поправила джемпер. Я помнила, как вы смотрели друг на друга, когда мы втроем пересекались. Ты и он. Вы бы стали отличной парой. Нас же с ним связывали лишь общие увлечения, интересы, одинаково наивный подход к вещам и умение не задумываться о возможных последствиях. Мы должны были остаться друзьями – он и я.

– Конечно, все в порядке, – сказала я. – Давай просто вернемся, становится очень холодно.

Я встала и подала ему руку, чтобы помочь ему подняться и сделать вид, что все действительно в порядке. Я была виновата в том, что у вас так ничего и не получилось, Джули.

И может быть, поэтому наш поцелуй теперь так похож на предательство.

В воздухе витало напряжение. Будто среди взрослых прорастало подозрение, которое никто не решался произнести вслух. Мне хотелось встряхнуть каждого и спросить: «Что происходит? Что вы знаете? О чем умалчиваете?» Но я, конечно, этого не делал.

Вместо этого я цеплялся за мысль, что фрау Бендер уже нашли, и она поправлялась у себя дома. Я не знал, почему никто из нас не покидал поселения с тех пор, как вертолет принялся наворачивать круги над горами. Исчезновение Ревекки и фрау Бендер как-то повлияло на отца. Он держал меня дома, словно в плену. Мне казалось, он боялся, что я тоже сбегу от него. В городскую школу или тот интернат, про который говорила фрау Бендер. Как будто это было так просто.

Мой отец жил на горе с самого рождения, но уже давно не ходил в школу и не общался с жителями деревни. Он даже не представлял, насколько усложнились процессы за пределами поселения. И было не важно, как часто я пытался убедить его, что просто хочу забрать почту или купить продукты. Или сходить в полицейский участок в надежде столкнуться с комиссаром Хофером и расспросить его о Ревекке. Отец всегда находил для меня задание, которое считал гораздо важнее и которое позволяло ему держать меня в пределах видимости. Как будто могло быть что-то важнее Ревекки.

Я не мог уснуть и ворочался в постели нашей гостиной между кухонным столом и печной трубой.

Другие жители тоже ждали, когда я вернусь в деревню, потому что многое в поселении зависело от их поручений. Но никто не смог переспорить моего упрямого отца, а он утверждал, что мы прекрасно могли прожить еще месяц на том, что у нас было.

Один месяц! Я не мог ждать целый месяц, чтобы узнать, что случилось с Ревеккой. Если отец не хотел отпускать меня днем, то я готов был убежать в деревню ночью. Я бы побежал к мэру и сказал, что мне срочно нужно поговорить с его сыном. Мне не хотелось будить мэра посреди ночи, но ничего другого я так и не смог придумать. Мэр всегда был готов нас выслушать.

Я выскользнул из постели и выглянул в узкое окно. Небо было безоблачным, а луна была похожа на бледный круг сыра. Было достаточно светло, чтобы разглядеть тропинку, ведущую к лесу. Мне стало холодно из-за просачивающегося сквозь щели сквозняка, и я уже собирался одеться, как услышал снаружи громкий вой. Я вздрогнул от испуга. Бунтарь! Его я узнал бы из сотен других волков. И похоже, он был совсем рядом. У волков был настолько тонкий нюх, что я легко мог себе представить, что он учуял меня, хоть я и простоял у окна лишь пару мгновений. Только бы он не пытался отыскать меня, ведь я не приходил к нему несколько дней. Стая была самым главным в жизни волка, а для Бунтаря его стаей был я.

Я быстро натянул штаны и свитер поверх пижамы. Бунтарь снова протяжно завыл. Я закрыл глаза и молил, чтобы он затих. Раз уж я все равно собрался спуститься в Альменен, то я мог заодно навестить его в лесу. Я взял фонарик и в носках прокрался к двери, но стоило мне попытаться тихонько приоткрыть ее, как заметил тень слева от себя. Я вздрогнул и посвятил фонариком. Конус света осветил проем родительской спальни, в которой стоял мой отец. Я затаил дыхание от мысли, что, наверное, он услышал меня и догадался, что я задумал. Отец смотрел на меня так же удивленно, как и я на него. Он был одет и нес ружье на плече. Сердце у меня ушло в пятки.

– Значит, ты тоже его слышал, – пробормотал отец.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Затем я нерешительно кивнул. Фонарик в моей руке начал подрагивать.

– Ладно. – Отец кивнул в сторону входной двери и продолжил шепотом, чтобы не разбудить маму: – Давай поймаем зверя, пока он не сожрал еще одну нашу козу.

Не так давно я уже оказывался в подобной ситуации. Тогда все закончилось смертью волчицы, давшей жизнь Бунтарю. А теперь я был вынужден охотится и на него самого. Я смотрел на отца. С ружьем на спине он продолжал продираться сквозь заросли бок о бок со мной. Мы освещали землю фонариком в поисках следов. Мы прислушивались к звукам вокруг: отец с нетерпеливым ожиданием охотника, а я с учащенным сердцебиением преследуемого. Он надеялся увидеть волка, а я надеялся, что Бунтарь не будет лезть на рожон. Но он, конечно, поступил по-своему.

Отец, должно быть, и сам удивился, как быстро мы нашли волка. Вернее, как быстро Бунтарь нашел нас. Он внезапно появился между деревьями. В отличие от обремененного щенятами тела матери, его серый подтянутый торс был создан для бега по лесу. Но Бунтарь не убегал. Он выжидающе сделал пару шагов в мою сторону. Я закрыл глаза и взмолился, чтобы он уходил. Пожалуйста, прошу тебя! Но он продолжал стоять среди деревьев, даже когда я открыл глаза.

Папа жестом приказал мне укрыться за кустами, отчего мне захотелось возмущенно фыркнуть. Что за ерунда? На таком расстоянии любой волк уже раз пять успел бы нас заметить. Но мне все равно пришлось присесть рядом с ним, потому что выбора у меня не было. Я обязан был отыгрывать свою роль, если не хотел, чтобы он догадался, что я вырастил врага за его спиной.

Отец был взволнован. Он снял винтовку с плеча, а я ощупывал землю, загребая рукой комья грязи. Не знаю, что я собирался с ними делать. Бросить в Бунтаря? Или швырнуть отцу в лицо? Но я не мог придумать правдоподобного оправдания ни тому, ни другому. Мы были на охоте, поэтому я обязан был играть на стороне отца, как любой хороший сын. Он ни за что не простил бы меня, если бы я переметнулся на сторону волка. А если узнает, что я жертвовал нашими запасами, чтобы выкормить волчонка… Нам нужны были козы. Грязь сочилась между пальцами, и я крепко сжал кулак. Бунтарь выжидающе посмотрел на меня и сделал пару шагов навстречу, наверное посчитав, что я играю с ним и что прячусь, только чтобы внезапно выпрыгнуть из кустов и подурачиться.

Внезапно отец толкнул меня в бок и попытался передать мне ружье. Во мне все оборвалось: он хотел, чтобы я убил своего волка. Ружье выскользнуло из ослабевших пальцев и беззвучно опустилось на землю. Отец нетерпеливо повернул голову в сторону Бунтаря. В его взгляде читалось: «Давай, сынок. Он так близко, что даже ты сможешь его подстрелить!» Я понимал, как бы он гордился, если бы его единственный сын, ни разу не попавший ни во что крупнее консервной банки на заднем дворе, смог убить волка. Когда-нибудь мне нужно будет охотиться, чтобы добыть еду для него и матери. Мне придется заботиться о папиных козах и защищать их от волков. Папа не понимал, что я плохо охотился вовсе не из-за недостатка навыков. И никогда не поймет.

Отец ждал с нетерпением. Я очень медленно взял ружье из его рук. Сколько гордости было в его взгляде! Я сглотнул и вскинул ружье, как он показывал мне сотни раз. Приклад к плечу, целиться одним глазом, испачканную руку положить на спусковой крючок. Внутри меня еще теплилась надежда, что Бунтарь поймет, что это не игра. Почему он не разворачивается и не убегает, черт возьми? Разве животные не чуют опасность? Но он ее не чувствует. Бунтарь видит перед собой свою стаю, своего брата, который вырастил его. Каким глупцом я был, решив завести волка, приручить его в месте, где все охотятся на волков. Когда кормил его козьим молоком с рук, я думал, что смогу спасти его, но я подписал ему смертный приговор в тот же день.

Проваливай, черт возьми! Мне казалось, что я заплачу от отчаяния.

Бунтарь стоял неподвижно, словно мишень, и так близко, что промахнуться было практически невозможно. Нужно было быть слепым, чтобы не попасть в этого волка. Слепым. Я закрыл глаза. Лучше пусть он умрет от моей руки, чем от чужой. Ведь именно я во всем виноват.

– Стреляй же, – хрипло пробормотал отец.

Я выстрелил, не открывая глаз. Раздался оглушительно громкий выстрел, раскатистым эхом разнесшийся по горам. Ему вторили испуганные вороны. Они закаркали и поспешно взлетели ввысь, чтобы тут же упасть на землю. Где был охотник, там была смерть. Вороны это знали. Я чувствовал, как отец рядом со мной от волнения выпрыгнул из укрытия, и открыл глаза. Я задел его. Мое сердце разрывалось на части от вида того, как Бунтарь, скуля и прихрамывая, уходит.

– Что ты творишь, малец?! – Отец вцепился в ружье и попытался вырвать его у меня из рук, но я больше не хотел его отдавать. Я цеплялся за рукоять, словно за спасительную ветку, висящую над пропастью. Отец с рыком оттолкнул меня в сторону, и я упал на землю. Он вскинул ружье. У Бунтаря была небольшая фора, но он все равно не успел убежать достаточно далеко. Хороший охотник все равно мог его подстрелить. А отец был прекрасным охотником. Не раздумывая, я вскочил на ноги и кинулся на ружье отца в тот самый момент, как он нажал на курок. Я грудью упал на ствол ружья, и он был насколько раскаленным, что на секунду мне показалось, что пуля прошила меня насквозь. Пуля метнулась в землю, и отец закричал. Нет, не в землю, понял я. В папину ногу. Он выстрелил себе в ногу. Я прострелил отцу ногу.

Отец ревел не своим голосом. Его лицо исказилось от боли, и он упал, а я в недоумении посветил фонариком на черную дыру, зияющую в его ботинке. Отец стонал от боли и ругался, но я был настолько потрясен, что не мог пошевелиться. Мои мысли бешено метались в голове, наталкиваясь друг на друга, пока их не вытеснила одна-единственная мысль: отец меня убьет. Он обязан убить меня. У него нет другого выхода. Я бы мог объяснить ему, почему не сумел попасть в Бунтаря. Я бы смирился с тем, что меня до конца моих дней считали бы неудачником, который не смог попасть в цель, стоящую прямо перед ним. Но я не могу объяснить, почему бросился на линию огня в момент выстрела. Зачем рисковал собой, чуть не поймав пулю, и случайно прострелил ему ногу. Я не мог этого объяснить. Отец поймет. Он поймет, что Бунтарь не был обычным волком и что у нас с ним сложились особые отношения. Отец будет охотиться на него с еще большим остервенением. И если отец не убьет меня, то Бунтаря он убьет однозначно.

А его смерть была для меня равносильна собственной гибели.

Джули, все зашло так далеко, что я начала читать статьи о перерождении души. Как видишь, я медленно схожу сума. Если бы ты и правда переродилась, то уж точно не в теле вонючего волка. Ты бы выбрала кого-нибудь поприятнее, например кошку. Тебе же всегда нравились кошки.

Я опустила чайный пакетик в чашку с кипятком и вернулась за рабочий стол. Удивительно, насколько увлекательным может быть поход на кухню, если альтернативой ему является утренний просмотр скучных пресс-релизов до прихода коллег. Если учитывать время для закипания чайника, поход на кухню занимает минимум шесть минут.

Подув на чай, я открыла папку «Входящие». Я думала, что придется снова пролистывать сообщения о корпоративных праздниках и истории, похожие на «собака укусила соседа на барбекю», но стоило мне увидеть первое письмо, как я поставила кружку на стол и вчиталась в заголовок. Это было сообщение о пропаже человека, опубликованное полицией, – исчезла еще одна молодая женщина.

Я открыла письмо, бегло просмотрела основные факты, сравнивая их с другими делами о пропаже людей за последние десять лет.

Пропавшую звали Лора Бендер, тридцать восемь лет, работала учительницей в маленькой деревушке под названием Альменен, о которой я раньше никогда не слышала. Я погуглила и поняла почему: деревня находилась на самой окраине отдаленной ледниковой долины, на крутом горном склоне, который привлекал только увлеченных альпинистов. Даже название ледника «Обер-Швeрце» ни о чем мне не говорило. Но имя Лоры Бендер почему-то вызвало отклик в моей памяти. Почему же оно казалось знакомым? Я ввела его в поисковую строку и увидела целый поток статей и репортажей о «жертве номер девятнадцать», которая пережила бойню в Дорнейне. Хм, должно быть, имя засело у меня в голове, хотя я могла поклясться, что натыкалась на него совсем недавно.

Я внимательнее перечитала статью о фрау Бендер и достала из кармана куртки телефон, чтобы позвонить Саймону. Я долго слушала гудки, пока мне наконец не ответил сонный голос:

– Смилла?

Я переключилась на видеозвонок. Лицо Саймона проглядывалось в полумраке размытым пятном.

– Почему ты сразу не рассказал мне о фрау Бендер? – Я поймала себя на том, что мой голос звучал как у ревнивой жены, хотя на деле я завидовала только росту Саймона. Именно из-за роста Саймон смог без проблем начать карьеру в полиции и мог валяться в постели, пока я уже три часа как была на ногах.

Саймон мучительно простонал и потер глаза.

– Ты хоть знаешь, сколько сейчас, Смилла?

– Я думала, что ты расскажешь мне о похожем случае, и мне не придется вылавливать его из пресс-релизов!

– Смилла, оставь это, правда, – вздохнул он. Под «этим» он подразумевал тебя, Джули, и что будет лучше, если я перестану сравнивать каждое дело об исчезновении людей в этом регионе с твоим исчезновением.

– Как далеко вы продвинулись в расследовании? – Не впечатлившись его словами, я вырвала себе один лист и несколько раз щелкнула ручкой. Но, в отличие от меня, Саймон был не готов обсуждать подробности.

– Смилла, это дело не имеет никакого отношения к исчезновению Джули.

– С чего ты взял? Неужели вы поймали преступника и смогли допросить его?

– Конечно, нет. Но мы вообще не уверены в существовании убийцы. Все… У нас есть основания полагать, что это самоубийство.

Самоубийство. О чем еще могла подумать полиция после исчезновения молодой женщины, которая едва выжила в массовом убийстве, совершенном годом ранее? Темнота горного мира магнитом притягивала к себе самоубийц. Некоторые из жертв, которых полиция ежегодно снимала с деревьев, приезжали в горы только ради самоубийства. Туристы-самоубийцы. Правда, туристические агентства никогда не упоминают о них в своих брошюрах.

– Вы не нашли тело, – поняла я.

– Пока нет.

– Значит, и версию с похищением исключать нельзя.

Он снова вздохнул.

– Смилла, зачем тебе в это ввязываться?

– До устройства в полицию ты не задавал мне глупых вопросов. Наоборот, ты помогал мне собирать факты!

– С тех пор прошло несколько лет. Иногда нужно уметь отпускать.

Отпускать! Я фыркнула. Как он мог так легко об этом говорить, Джули? Он ведь тоже тебя знал!

– Спасибо, ты говоришь прямо как мой психотерапевт.

– Ты снова ходишь к психотерапевту?

– Нет, – отрывисто ответила я. К нему я точно больше не пойду. – А как насчет ДНК? Вы же не могли не обыскать дом.

– Смилла, я действительно не могу вдаваться в подробности. Особенно теперь. Ты же работаешь на прессу…

– Да ладно тебе, Саймон! Мы оба знаем, что на самом деле я не работаю на прессу!

Он что-то пробормотал, но я чувствовала, что через минуту он созреет. Тогда на озере он вел себя с нами очень круто, Джули, но на самом деле был мягкосердечным парнем. Ты, наверное, сразу это поняла, в отличие от меня. Ты всегда предпочитала милых и приятных мужчин, а я – тех, кто умел добиваться своего.

– А еще я схожу с тобой в кино на фильм, который ты хотел посмотреть, – сказала я. – Как же он назывался? «Что мертво, то не умрет никогда»?

– «Мертвые не умирают»[18], – терпеливо поправил Саймон. – Его уже давно не показывают в кинотеатрах.

– Тогда мы просто пойдем на другой фильм!

– Я не пойду с тобой в кино просто потому, что ты меня шантажируешь, Смилла!

– Какой шантаж? О чем ты? Я и правда очень хочу пойти с тобой в кино!

– Да, конечно. – Саймон вздохнул. Он включил прикроватную лампу, а потом начал рассказывать мне, что знал. Следы ДНК в доме не совпадали с теми, что были в базе данных. Никто не знал, когда именно исчезла Лора Бендер, ночью или утром, но, скорее всего, это произошло после двух часов ночи, потому что именно в это время ее друг вышел из дома, и она закрыла за ним дверь.

– А друг? – спросила я. – У него есть какие-то странности?

– Нет. Мы можем это исключить, – ответил он так быстро, что я невольно задумалась.

– А почему вы можете это исключить? – уточнила я. Саймон колебался.

– Подождите, этот знакомый – один из вас?

Он поджал губы.

– Я действительно больше ничего не могу сказать, Смилла. Меня выгонят, если узнают.

– Значит, я угадала.

Саймон наверняка закатил глаза, а я сделала пометку.

– Я серьезно, ничего из сказанного мною не должно попасть в газеты, Смилла! Он ведущий следователь и уже достаточно расстроен из-за того, что мы якобы работаем недостаточно усердно. Гоняет нас и в хвост, и в гриву!

– Видимо, недостаточно усердно, раз ты все еще валяешься в постели в такое время!

– Что б ты знала, я работал в офисе до поздней ночи.

– Значит, ты сможешь рассказать мне еще что-нибудь об этом деле?

– Нет, – ответил Саймон, и дальше мы так и не продвинулись, потому что открылись двери лифта, из которого вышли мои коллеги из редакции.

– Черт, я должна идти, Саймон!

– Очень жаль, – проворчал он. – Мы ведь так мило и непринужденно болтали.

– Именно, – улыбаюсь я. – Чао, Саймон.

Я повесила трубку. Знаешь, Джули, он и правда был хорошим парнем.

И вот, распечатывая пресс-релиз о пропаже человека – в двух экземплярах, потому что один я собиралась забрать домой, – я вдруг вспомнила, где именно встречала имя Лоры Бендер. И дело не было связано с прошлогодней стрельбой. Я даже ответила этой Лоре Бендер.

Из-за накатившего осознания я осталась сидеть на месте. Я слышала, как офис постепенно заполняется, но вместо того, чтобы отнести свою подборку пресс-релизов в конференц-зал, я снова открыла вкладку с почтой и пролистала папку «Входящие». Вот оно: в 2:30 ночи в пятницу некая Лора Бендер отправила в редакцию письмо с просьбой предоставить ей архивные данные. Я сравнила дату с датой в пресс-релизе: это была та самая ночь, когда женщина исчезла! Я поерзала на стуле, понимая, что смотрю на последнее письмо в жизни той женщины. Что было такого важного в архивных материалах, что она попросила их именно в ту ночь? Какая учительница вообще готовит материалы для урока в такое время, еще и после того, как из ее дома вышел мужчина?

Я поспешно открыла оглавление онлайн-архива и ввела в строку поиска «Лестница Иакова».

– Смилла?

Поиск не дал результатов. Пробую «Альменен» – тоже ничего.

– Смилла!

Я взяла в себя в руки. Надо мной стояла Тамара, одна из редакторов. На ней была блузка с глубоким вырезом, руки скрещены на груди, волосы забраны в высокий хвост.

– Мы ждем пресс-релизов, – раздраженным голосом сказала она.

Я оглянулась в сторону конференц-зала: все собрались внутри и смотрели на нас сквозь стекло. Не вставая с кресла, я передала Тамаре сообщение о пропаже учительницы. Редактор вздернула бровь.

– Только один?

– Пропала женщина.

– Нам она для статьи не подойдет! Хоть кто-то известный?

– Тамара, ты не знаешь, все ли архивные материалы есть онлайн?

Она сморгнула. Ее явно смутил мой встречный вопрос и такая внезапная смена темы. Затем она прищелкнула языком.

– Смилла, это ты так пытаешься оправдаться за невыполнение своей работы?

– Отнюдь. Мне нужно найти дополнительную информацию в онлайн-архиве, но поиск ничего не выдает. – Я бросила взгляд на остекленную переговорную, чтобы Тамара подумала, что главный редактор поручил мне отыскать что-то в архиве. Уловка сработала, Тамара принялась снисходительно объяснять:

– Нашей редакции уже три десятка лет, а онлайн-архив был создан где-то два с половиной года назад. Думаешь, мы успели перевести в него все данные?

– А где хранится остальное?

– В подвале, – сказала Тамара, улыбнувшись, вероятно, впервые с начала моей работы.

В поселении все знают, что делать при огнестрельном ранении. Я сразу же очистил папину ногу, продезинфицировал рану спиртом и перевязал, но пройдут месяцы, прежде чем он сможет наступать на нее, не то что ходить. Я слышал, как он стонал от боли по ночам и ворочался в постели. Его страдания пробуждали во мне вину, от отчаяния перераставшую в тошноту. Это все из-за меня. И не только папина нога.

Сначала Ревекка, которой я должен был открыть глаза на ее дурацкие мечты о побеге с антеннщиком. Потом фрау Бендер, перед которой я захлопнул дверь, хотя она пришла в поселение только из-за меня. И вот отец.

Он не стал спрашивать, что на меня нашло в лесу. Да и не нужно было. Он прекрасно понял все самостоятельно, сопоставив между собой факты, как обычно делали все в поселении. Он понял, что я выкормил врага и договорился с ним. Что в ту ночь я стоял посреди комнаты не потому, что хотел пойти на охоту вместе с отцом, а чтобы улизнуть из дома. Наверное, он решил, что я, как Ревекка и мать, хотел убежать из дома в город.

В итоге отец велел мне работать так, будто я подстрелил ему не только ногу, но и обе руки. Мне пришлось присматривать за мамой, ухаживать за садом и скотом. Я сидел и следил за козами, а отец за мной. Мы молчали, погруженные в безжалостный разговор с самими собой, и смотрели на горные вершины и лес, который медленно окрашивался в осенние цвета и в котором мой волк боролся за свою жизнь. Хотя, возможно, я не мог называть его своим после того, как заставил сбежать с подстреленной лапой. Наверное, Бунтарь решил снова стать невидимым, а я не знал, радоваться этому или плакать. Если Бунтарь снова придет к дому, то отец убьет его, а если убежит в лес, то я потеряю своего последнего друга. Последнего союзника.

Ревекка. Фрау Бендер. Бунтарь. Я потеряю всех.

И только я всему виной.

Только бы найти возможность спуститься в деревню и поговорить с комиссаром Хофером.

Я больше не видела солнечного света и не могла различить дни и ночи. Сквозь щели в двери подвала проникал только рассеянный свет лампы с площадки лестницы, когда он щелкал выключателем и спускался ко мне. Все зависело лишь от него, и мое тело подстроилось под его ритм. Его приходы и уходы стали для меня днем и ночью. Я жила под его домом, словно животное, которое он кормил и время от времени выводил поиграть. В темноте я исследовала свой новый дом: грубые каменные стены, походный туалет в углу, который я поначалу приняла за пластиковую коробку, настенные полки с вином. Иногда он спускался и выбирал бутылку. Он доставал одну за другой с полок, читал этикетки, хмурился и ставил бутылки обратно. Интересно, выбирал ли он меня с такой же тщательностью? Иногда он и на меня смотрел, словно я была еще одной этикеткой, с которой стоило свериться. Но в остальном обращал на меня внимание, только когда хотел поиграть.

– Ревекка, хочешь поиграть?

У меня не было желания играть, потому что все его игры были жестоки. Этот несчастный лабиринт с бесконечными развилками, очередными тупиками, а в конце только рывок за ногу, и снова меня утаскивают назад по туннелям. Всегда слишком быстро, и потому стены оказываются слишком твердыми, а проходы узкими. Туннель стал моим кошмаром. А для него – это игровое поле. Я прощупала синяки на теле, пульсирующие болью даже от легкого нежного поглаживания кончиками пальцев.

Он нашел вино и обернулся. По его выражению лица я видела, что у него было игривое настроение. С таким же выражением лица он обычно стоял перед лабиринтом и пристегивал железный крюк к наручникам на моей лодыжке. Потом он похлопывал по электрической веревочной лебедке рядом с собой, словно по спине хорошо воспитанной лошади и говорил мне: «Ну что ж, Ревекка, давай попробуем еще раз».

Я не знала, сколько еще мне нужно было повторить ему, что никогда не найду выход. И что я не хотела играть.

– Ты же знаешь, как играть в жмурки, Ревекка?

Я закрыла глаза. Нет, я такой игры не знала. Я вообще не знала ни одной игры, о которой он говорил. И если люди в городе проводили время за такими играми, то я понимала, почему нас всегда предостерегали от встречи с горожанами. Разве не поэтому мне всегда говорили, чтобы я оставалась на горе? Какой же ты была глупой, Ревекка. Почему ты не осталась на горе?

Он повязал мне на голову шарф, закрывая глаза. От материи несло страхом. Я чуяла его так же явно, как понимала, что ее уже надевали до меня. Я была не первой, кому приходилось играть в эту игру. Других тоже заставляли карабкаться по туннелю, через гору? Где же они теперь? Их отпустили, когда они нашли выход? Ведь в этом суть игры, правда же? Найти выход.

Я стояла и дрожала. Шарф вокруг моей головы был затянут так туго, что резал глаза, вместо того чтобы просто закрывать их. Мне оставалось лишь прислушиваться, различая его шаги. Раздался звук открываемой бутылки, знакомое бульканье. Я содрогнулась от одного этого звука, хотя я уже давно не видела, как мать напивалась дешевым вином из картонной коробки, заменившей со временем стеклянные бутылки. А потом она покупала и более крепкий алкоголь. Он был прозрачным и им напиваться было проще, хотя стоил он так же дешево.

Плеск вина в бокале тоже был мне знаком слишком хорошо. Он знал о пьянстве моей матери. Он прекрасно понимал, насколько мучителен для меня этот звук. Ведь ему нравилось мучить меня, даже если он говорил обратное.

Ножки стула скрежетнули по полу. Вероятно, он сел.

– Покрутись, – сказал он.

Я задрожала, но осталась неподвижна.

– По-кру-тись, – по слогам приказал он. У него хорошо получалось отдавать четкие приказы: «найди выход», «покрутись». Настолько понятные слова. Но даже в Лестнице Иакова я не слушала того, что мне говорили. Вот из-за чего я оказалась здесь. Меня наказывали за то, что я не слушала, чему меня учили. За то, что я хотела свободы.

Он схватил меня за плечи, и я от неожиданности вскрикнула. Кожа ныла от многочисленных ссадин, которые остались после того, как меня волоком протащили по туннелю, а плечо болело в том месте, которым я в последний раз ударилась о каменные стены. Он кружил меня, крепче прижимая к себе, чтобы я не упала, спотыкаясь о собственные ноги. Слишком быстро, снова слишком быстро. Так же, как и в лабиринте. Я потеряла ориентацию в пространстве, и меня начало подташнивать, поэтому когда он, наконец, отпустил меня, я сделала несколько неустойчивых шагов и с силой впечаталась в каменную стену. Снова. Прижала руку к разбитому лицу и носу, пытаясь сдержать струящуюся кровь.

– Встань на колени, – приказал голос за моей спиной. Снова простые, понятные слова. В этот раз я подчинилась и, дрожа, опустилась на пол. У меня болели колени. Так же они ныли, когда я ползла по туннелю. Так вот как выглядела свобода, за которую я так боролась. Я чувствовала, как он склонялся надо мной, как его голова приближалась к моей, и не сдержала всхлипа.

– Найди меня.

Я вздрогнула от его шепота, коснувшегося уха. Затем он очень тихо, крадучись двинулся прочь. Наверное, он снял обувь, чтобы я не услышала его шагов.

Покрутись.

Встань на колени.

Найди меня.

Найди выход.

Он любил игры, в которых мне нужно было что-то найти.

– Холодно, – откуда-то сказал он. Я приостановилась, медля, а затем медленно поползла дальше.

– Холодно, – снова сказал он, на этот раз его голос звучал очень строго. Я снова остановилась. Что, черт возьми, он имел в виду? В комнате холодно. Мне холодно. Горный лабиринт холодный. Но его голос доносился с другой стороны. Как была на четвереньках, я развернулась и поползла в другую сторону.

– Теплее, – сказал он. – Теплее.

И тут я поняла суть игры. Я продолжила ползти в том же направлении, но он, наверное, ушел в другое место, потому что его голос раздался откуда-то сбоку.

– Холодно, – повторил он. А потом, когда я в третий раз поменяла направление и поползла в сторону его голоса, «холодно» раздалось уже с другой стороны. Холодно. Я попыталась выглянуть из-под повязки, но не могла пошевелить веками – они были крепко прижаты повязкой. Я снова оказалась в лабиринте. Слепая, уязвимая, искала что-то, до чего, очевидно, не могла дотянуться. Потому что я была слишком глупой, или потому что до цели невозможно было добраться. Был ли вообще выход из горного лабиринта? Может, на это он намекал? Неужели он играл в игру, в которую я никогда не смогла бы выиграть? Я пыталась нащупать путь по полу. Колени полыхали болью. Я всхлипывала снова и снова. Я не знала, как долго мы танцевали этот дьявольский танец, как долго я рыдала, прежде чем он, наконец, снова сказал «теплее». Я задержала дыхание и замерла.

– Теплее, – повторил он, и, когда я подползла ближе, он не отпрыгнул в другую сторону, а остался на месте. – Теплее, – говорил он. – Теплее.

В его голосе звучало ожидание, волнение. И я тоже почувствовала волнение. Я ползала так долго, что почти торжествовала от своего крошечного успеха. Мне было все равно, его искать или выход из лабиринта. Вот чего он добивался. Неважно, как сильно тебе не хотелось играть, в конце концов ты делаешь все возможное, чтобы достичь цели. Мои руки наткнулись на ножку стула. Он снова сел. Последнее «горячо» прозвучало как стон.

– Вот твоя награда, Ревекка, – сказал он, направляя мою руку.

Я замерла, попыталась отдернуть руку, но он держал меня за запястье. Мне стало плохо. Я нащупала пальцами повязку на глазах, сорвала ее, но стало только хуже. Он расстегнул брюки, а в другой руке все еще держал бокал с вином, отчего жидкость плескалась в нем при каждом движении. Я боролась с тошнотой, пыталась вырваться, но он сжимал мои пальцы и стонал, глядя в потолок. Меня едва не вырвало, когда что-то липкое попало на наши руки. А потом все стихло, остался лишь звук его дыхания, глубокого и удовлетворенного, я же вообще не могла вздохнуть.

Он встал с кресла и погладил меня по волосам:

– Спасибо, что подыграла мне, Ревекка.

Тошнота все еще тяжело тянула желудок, но стыд был гораздо сильнее. Он был прав. Я действительно подыграла ему. Я подчинилась правилам игры, последовала за его голосом. Разве я не была счастлива, когда, наконец, приблизилась к своей цели? Когда подошла ближе к нему?

Теплее, Ревекка, теплее…

Он любил играть в «Кошки-мышки». Я свернулась калачиком на полу, маленькая, как личинка, и не чувствовала к себе ничего, кроме отвращения. Я сама была во всем виновата. Это я пришла к нему, а не наоборот. Я играла в его игры. Ему стоило только пообещать мне немного тепла, и я с радостью приползла к нему. Я хотела новой жизни, и я ее получила.

Кадавр[19] – лучшее удобрение. Им питаются многие насекомые, хищники, грибы. Все думают, что мертвое мертво, но в трупах есть столько важных питательных веществ, что остается только удивляться.

Именно поэтому падаль так важна для леса. Чем больше падали, тем здоровее лес. А чем здоровее лес, тем быстрее животные съедят мертвую тушу. Все это части круговорота жизни, объяснял мне папа, и я поняла, что нужно уметь не только внимательно слушать, но и внимательно наблюдать.

Первыми прилетают падальные мухи. Они чувствуют запах кадавра за три километра и прилетают в считанные минуты. Затем появляются жуки и муравьи, а чуть позже – во́роны и воро́ны. Их крики привлекают лисиц, барсуков, кабанов и волков. Они вырывают из туш целые куски мяса с костями, утаскивают их и разбрасывают по лесу. Но и другие падальщики заботятся о том, чтобы в каждом участке леса было немного мертвечины. Настолько это важно. Они выполняют ту же роль, что и машины для внесения удобрений на полях в деревне. Фермеру приходится распылять их повсюду, чтобы хоть что-то могло вырасти.

В ущелье все было немного иначе, потому что лисам и волкам сначала приходилось спускаться вниз, и по той же причине, они не могли утащить большие куски наверх. Вот почему большинство туш оставалось на дне. И именно поэтому множество особенных цветов росли только здесь. Падальные мухи откладывали в туши свои яйца, но другие животные все равно продолжали есть. Они просто съедали мясо вместе с личинками, и у них не болел живот. И эти же животные, в свою очередь, приносили на себе бактерий и споры грибов, чтобы те тоже могли поучаствовать в пиршестве.

У природы все было так хорошо продумано со смертью. В природе всегда все взаимосвязано, поэтому не так сложно понять жизнь, если умеешь наблюдать и думать головой, как делаю я. И никакая школа не нужна.

У Иессея дело оставалось за малым, потому что глаза у него тоже были на месте, да и голова у него была достаточно умная. Может, не такая умная, как у меня, но ему и не нужно было быть таким же умным. Не всем обязательно становиться одинаково умными, и человек может любить не такого умного человека. Но на этот раз меня немного раздражало, что Иессей не понимал: нам не нужны ни Ревекка, ни фрау Бендер, ни школа. Мы сами справимся. Он, мой папа и я.

Я думала, что теперь, когда фрау Бендер уехала, все наладится. Школу, конечно, закрыли, потому что она могла работать, только если кто-то внутри учил детей. Мой папа говорил, что нельзя узнать о внешнем мире, сидя взаперти. Точно так же как неправильно было сидеть в темной часовне, чтобы узнать о просвещении и Боге. Мой папа тоже был умным, таким же умным, как и я, и мне хотелось быть похожей на него, когда вырасту, разве что только без клочковатой бороды.

Иессей говорил, что полиция уже начала поиски фрау Бендер. Пусть ищут, они все равно никогда ее не найдут. Полиция не могла сравниться умом с лисами, барсуками и волками. Они просто не понимали, что в поисках кадавра нужно ориентироваться только на крики ворон и воронов.

Нежелание коллег контактировать со мной на работе имело несомненный плюс: я могла на весь день уйти в подвал, и никто меня не искал. Архив телеканала был поистине гигантским. Я не могла понять, зачем было хранить столько видеокассет. Там были не только отредактированные программы за несколько десятилетий, но и неотредактированные материалы, грубо помеченные как «Съемки гор – лето 1997 года» и, например, «Прихожане – Рождество 1980 года». Идея, видимо, заключалась в том, чтобы в будущем иметь возможность использовать отснятые кадры в каком-нибудь фильме, если не будет хватать хронометража. Но слой пыли на коробках убеждал меня в том, что архив был скорее кладбищем для кассет, нежели местом их хранения.

От душного воздуха в подвале меня клонило в сон. В какой-то момент после обеда я поймала себя на мысли, что просматривала видеоматериалы на автопилоте, не читая этикетки. Я поставила видео на паузу и размяла себе спину. Хотелось выпить кофе, но я понимала, если поднимусь наверх, к кофеварке, кто-нибудь может меня заметить и дать какое-нибудь лишнее задание. Поэтому я зевнула и принялась просматривать коробку заново.

Лору Бендер все еще не нашли. Службы прочесали все озера и леса в ее поисках и до сих пор не обнаружили никаких следов. Как и после твоего исчезновения, Джули.

Я так увлеклась мыслью о том, что была бы полезнее, если бы отправилась на поиски вместе с Саймоном и полицией, что чуть не пропустила кассету. Она была помечена как «Гора Х. – Альменен – июнь 1996 года». Я остановилась. Альменен – не Лестница Иакова, но он располагался к месту поисков ближе всего. Я отнесла кассету к проигрывателю в углу подвала. К тому моменту я уже приучила себя проматывать кадры гор. Изначально я просматривала всю запись о «деревне», «поселке» или «леднике» целиком, пока не поняла, что нужно быть прагматичнее, если не хочу просидеть в подвале до Рождества. Но в этот раз все было по-другому. Мне не нужно было ничего проматывать или пропускать. На самом деле мне пришлось дважды просмотреть кассету от начала до конца, чтобы понять всю важность своей находки.

В кадре перед камерой стояла женщина-репортер в пестром клетчатом плечистом пиджаке. В руке она держала большой проводной микрофон, и поправляла челку, ожидая, пока оператор найдет кадр, в котором будут видны и репортер, и дом на заднем плане. Все стихло, и выражение лица женщины резко изменилось. Отныне она – крутой репортер, который рассказывает о важных событиях.

– Мы стоим перед домом мэра Альменена, которого мы хотим расспросить по поводу неоднозначных документов, – начала она и, развернувшись, двинулась к дому, утягивая микрофонный кабель за собой, потом поднялась по ступенькам к входной двери и позвонила в дверь.

Открывшая ей женщина удивленно посмотрела в камеру, а вскоре в кадре появился мужчина, который выглядел не столько удивленным, сколько рассерженным. Он яростно посмотрел в камеру, а затем и на женщину-репортера, которая просто подняла микрофон и продолжила:

– Господин Хофер, вы – мэр Альменена и покровитель Лестницы Иакова. Как достоверно сообщил нашей редакции информатор, вы подвергаете свою деревню опасности, потому что потворствуете созданию… – она посмотрела в камеру, а затем свободной рукой изобразила в воздухе кавычки, дополнительно выделяя следующие слова: – «гнезда преступников», заселяя Лестницу Иакова исключительно бывшими правонарушителями. Не могли бы вы как-то прокомментировать?..

Очевидно, мэр хотел, потому что он взревел прежде, чем репортер успела закончить вопрос:

– Это наглая ложь! И где вы нашли этого информатора? Вы, журналисты, все одинаковые. Только и делаете, что разжигаете смуту в мирных сообществах!

– Хм, возможно, не совсем мирных, господин Хофер, – продолжала репортер, но говорила она, повернувшись лицом к камере, чем еще сильнее разозлила стоящего рядом с ней мэра. – В конце концов, процент правонарушений в регионе вырос на тридцать процентов, не говоря уже о возросшем числе дел, которые, как ни странно, так и не были раскрыты. Конечно, мы не можем раскрыть имя нашего информатора перед камерой. Но это человек, которому вы отказали в приеме в поселение, потому что его проступки, цитирую: «не соответствуют тому калибру, ради которого было основано поселение». Так для какого калибра была основана Лестница Иакова, господин Хофер?

Мэр стоял с открытым ртом. Даже на маленьком экране и в плохом качестве записи я видела, как побагровело его лицо. Его жена, которой репортер сунула микрофон в лицо, напротив, смертельно побледнела.

– Я полагаю, вы жена мэра. Фрау Хофер, верно? Вы знали о секретах своего мужа? Вы помогали водить за нос целую деревню?

Зрителю не суждено было узнать ответ, потому что мэр напал на репортера, и на лестнице началась настоящая потасовка. Репортер споткнулась о кабель и покатилась с лестницы прямо в камеру. Шум и грохот заполнили эфир, резкий стук, в кадре опрокинутой камеры мелькнул кусочек голубого неба и запись оборвалась.

Я смотрела на черный экран во второй раз. На кассету, которая так и не была воспроизведена, хотя должна была. Хотя без ответов оставалось так много вопросов, что одной видеокассеты для эфира было бы, конечно, недостаточно. Поэтому видео так и не показали миру? Материал, который мог стать настоящим журналистским расследованием! Почему не провели дополнительного расследования? Неужели прошлый главный редактор хотел сохранить истинную причину создания поселение в тайне? Стояли ли за этим интересы туристических компаний? Или, может, слишком большое влияние мэра?

Я вынула кассету из проигрывателя и посмотрела на нее. Мгновение я не понимала, что дальше делать, но затем осознала, насколько важна была обнаруженная мной информация. И важна она была не только для пропавшей Лоры Бендер, но и, возможно, для расследования твоего исчезновения, Джули.

Все эти годы я обшаривала весь горный край в поисках подсказок о тебе и остальных пропавших, и мне никогда не приходило в голову, что проблема могла скрываться на одной из гор. В поселении на самой окраине ледниковой долины, не отмеченном ни на одной карте. В поселении, заселенном бывшими преступниками, у которых был покровитель, готовый нападать на журналистов и вести себя жестоко, только чтобы сохранить сомнительное прошлое его жителей в тайне. Чтобы сохранить в тайне их личности. Разве на всем свете сыщется место лучше для человека, которому было что скрывать и нужно было где-то спрятаться?

Я убрала кассету в карман пиджака и поднялась по лестнице наверх. Пора этому скелету выйти из подвала. Такой опасный материал не должен был пылиться в ящике, он должен был стать достоянием общественности. Его стоило показать миру еще двадцать три года назад. Мне было страшно подумать, какие ужасы можно было бы предотвратить, Джули.

Но больше никто не сможет ничего скрыть. На этот раз я позабочусь об этой новостной бомбе.

Не так-то просто было убедить босса хотя бы просмотреть видеозапись. После того как он узнал, что моя мама – криминальный писатель, он не упускал случая сравнить меня с ней.

– Смилла, что тебе непонятно в твоих обязанностях? – спросил он, раздражаясь, и перечислил их для меня: – Исследование материалов, помощь редакторам, поддержка выездных съемок, когда это необходимо. Раскрытие, а точнее, придумывание уголовных дел в их число не входит!

Я не остановила его, держа в руках видеокассету. Он склонился над столом и внимательно посмотрел на меня.

– Подумай еще раз, ты уверена, что не хочешь продолжить дело матери, вместо того чтобы сидеть в редакции, а?

– Вы меня увольняете? – спросила я. – Потому что, даже если это так, я уверена, что любая другая студия будет рада выпустить это видео в эфир.

– Видеоматериалы являются собственностью нашей редакции, ты не имеешь права уносить их куда-либо еще, – прорычал Марио. Но потом он нетерпеливо протянул мне руку, и я передала ему кассету. Он посмотрел на нее, затем, многозначительно вздернув бровь, положил ее рядом с клавиатурой.

– Я посмотрю позже, – с неохотой заявил он. Но только когда примерно час спустя он выбежал из своего кабинета с ярко-красным лицом, крича на весь отдел новостей: «Яна! Фил! В конференц-зал! Сейчас же! Специальный выпуск! Смилла, ты тоже!» – я поняла, что он действительно ее просмотрел. Я встала и, проходя мимо удивленных лиц остальных, не смогла удержаться от легкой улыбки. Почему этого надоедливого волонтера вызвали в конференц-зал на специальное совещание было для них загадкой.

Марио нетерпеливо стоял перед комнатой и размахивал руками, словно регулировщик. Он кивнул Яне и Филу, когда они проходили мимо него, не отрывая от меня взгляда.

– И за что ты упала на нашу голову? – пробурчал он, и я решила, что с его стороны это было своеобразным комплиментом.

Братья, внемлите моему предостережению! С каждым днем становится все яснее, что железный жезл беспощадного уголовного права обрушивается на человечество, тогда как подлинные виновники гибели по-прежнему остаются безнаказанными. Но уголовный кодекс – такое же рукотворное творение, как и их новый бог, и все остальное, что они создали в своем параллельном мире. Покажите мне хоть одно дерево, которое они не посадили искусственно, хоть одно животное, которое они не одомашнили противоестественным образом, и хоть одного человека, которого они не сделали покорным.

Но мы не обязаны подчиняться их правилам, потому что это не Божьи правила. И мы не должны сталкиваться с их правосудием, потому что это не Божье правосудие. Мы не можем очиститься с помощью закона. Только Божий суд может очистить нас. И мы знаем, что Бог справедлив! Иисус пришел спасти, а не судить. «Я не буду судить тебя», – говорит Он, когда застает прелюбодейку за изменой. Люди хотят наказать ее, выпороть или побить камнями, сделать все то, что делают ничтожные люди в своей мании величия, потому что им нравится играть в судий. Но Иисус останавливает их: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень!»

Братья, дьяволы там, внизу, забыли эти истории. Они пишут свои собственные. Они принесли нам антенну. И когда мы ослабнем настолько, что больше не сможем ясно мыслить, когда все естественные антенны в наших телах войдут в резонанс с этим чудовищем, наши иммунные системы ослабнут, а мы и природа вокруг нас заболеем, тогда они придут с камнями. Прислушайтесь к моим словам, братья. Они придут с камнями, чтобы судить всех нас!

Церковная месса закончилась, и мне хотелось сводить Иессея к моему туннелю. Я хотела показать ему красивые цветы, росшие среди скелетов, потому что мне нравился Иессей, и я была уверена, что цветы сделают его счастливым. В последнее время он был необычно вялым и выглядел грустным даже сегодня. Он сидел на корточках на валуне, присматривая за козами, и почти не замечал меня, даже когда я тянула его за руку. Наверное, он все еще скучал по глупой Ревекке. А теперь еще и Бунтарь пропал.

Иессей рассказал мне, что им пришлось выстрелить в Бунтаря, поэтому у отца Иессея была прострелена нога. Я слегка усмехнулась, услышав это, но мне удалось скрыть ухмылку, поджав верхнюю губу. Конечно, не каждый стрелял так хорошо, как мой отец. Но прострелить себе ногу из винтовки, когда на самом деле целишься вперед, туда, где находится волк, – довольно паршиво.

Я хотела, чтобы Иессей стал таким, как раньше. Чтобы он снова играл со мной и давал уроки. Я снова потянула его за руку, потому что на самом деле я была довольно сильной и даже могла поднять из ручья очень большие ветки или занести в дом тяжелые бревна, такие тяжелые, что даже папа удивлялся. Но Иессей был крупнее веток, и тяжелее, чем бревно, а потому не сдвигался ни на сантиметр.

– Перестань, Эдит, – вяло сказал он, выдергивая свою руку из моей хватки. – Я не могу сейчас пойти с тобой. Я должен присматривать за козами.

Я топнула о землю, вот как зла я была.

И вдруг мы услышали шум в небе, очень-очень громкий, словно грохот, отраженный от скал. Вертолет! Мы посмотрели вверх. Вертолет двигался на фоне солнца, словно гигантское насекомое, и когда он начал опускаться к нам, шум становился еще громче. Я видела, как все выбегали из своих хижин и смотрели в небо. А я ничего не могла разглядеть, потому что мне приходилось пригибаться и закрывать глаза руками – насколько сильные потоки ветра поднимал вертолет. В воздух летели пыль и мелкие камни, пока он приземлялся рядом с антенной на примятую желтую траву. Только когда шум стих, мы решились отвести руки от глаз и посмотреть.

Пропеллеры вращались все медленнее и медленнее. Дверь вертолета открылась, из нее выпрыгнули двое мужчин в полицейской форме и пошли к нашему поселению. Иессей прикрыл глаза рукой от солнечных лучей, чтобы лучше разглядеть идущих. Внезапно он взбодрился и удивленно встал.

– Полиция, – сказал он мне, как будто я сама не знала. – Может, они что-то узнали о Ревекке!

А потом он просто оставил нас с козами одних, спрыгнул с валуна и побежал в сторону поселка. Я закатила глаза. Потому что, в отличие от некоторых, я не тугодумка. Полиция пришла не из-за Ревекки, конечно, а из-за фрау Бендер! Я все еще хотела пойти за Иессеем, в конце концов, он был моим другом. Но как раз в тот момент, когда я собиралась спрыгнуть со скалы, я услышала пронзительный свист и замерла на месте. Я знала, что означал этот свист. Так свистел мой отец, когда хотел показать, что я должна бежать к нему, и бежать со всех ног, барышня.

Я посмотрела в сторону хижины. Мой отец махал мне рукой. Вообще-то я бы хотела пойти за Иессеем, но раз уж отец строго машет и свистит, лучше делать, как он говорит. Я немного пошаркала ногой по камню, раздумывая, стоит ли идти к Иессею, но потом решила не поддаваться порыву, слезла по другую сторону валуна и побежала к хижине.

Стоило мне добежать, как отец схватил меня за волосы, запрокидывая мне голову, чтобы я посмотрела на него. Возможно, он вел себя немного ворчливо, потому что я так сильно медлила.

– Теперь прячься, – сказал он и кивком указал в сторону полицейских. Мой папа не любил полицейских, я давно это знала. Потому что полицейские – это люди, которые должны обеспечивать закон и порядок и не допускать несправедливости. Но на самом деле настоящие преступления начинаются только тогда, когда там появляется полиция, всегда говорил папа. Из-за коррупции. Коррупция означала, что кто-то нарушал правила ради денег. Но это было плохо только в том случае, если деньги были у кого-то другого. А у нас с папой денег не было.

Конечно, я знала, где спрячусь. Ущелье было хорошим укрытием, в котором меня точно никто не найдет. Я взобралась выше по горе, над поселением, перепрыгивая через скалы и камни. Конечно, так путь занимал больше времени, потому что на самом деле ущелье находилось за лесом, но я не хотела никому рассказывать о своем прибежище. Особенно глупой полиции.

Я карабкалась и прыгала, снова и снова оборачиваясь, но за мной никто не шел. Когда я добралась до туннеля, я полезла внутрь. Вход в туннель был похож на черную пасть: темнота проглатывала тебя, стоило оказаться внутри, и никто больше не мог тебя увидеть.

Я проползла метров двадцать или тридцать, когда что-то твердое уперлось мне в ладонь. Пошарив в темноте, я нащупала кожаный ремешок с чем-то маленьким твердым и выпуклым. У меня затрепетало в груди, словно за ребрами прыгал маленький кузнечик. Именно так обычно вело себя удивленное сердце, потому что оно уже знало, что я нашла! Я мысленно приказала себе ползти медленнее, потому что, если бы ползла слишком быстро, я могла бы свернуть не туда и в итоге потратила бы несколько часов на поиски выхода, а может, и вовсе не нашла бы его. Мне пришлось сконцентрироваться. Но первое, что я сделала, когда доползла до другого выхода, – поднесла свое сокровище к свету. Мое сердце затрепетало еще сильнее. Наш священник оказался прав! Антенна и правда могла подслушать наши желания. Но он не понимал, что в этом не было ничего плохого, нужно было просто желать правильные вещи. Как сделала я. Я загадала, что хочу браслет с волком, такой же, как Иессей подарил Ревекке. И вот он. Я гордилась антенной и своим умом. Я погладила голову деревянного волка, но резко отдернула руку, когда раздался рык. Браслет выпал у меня из рук и провалился между камнями перед входом в пещеру. Я быстро выползла из норы, чтобы его поднять, и, просунув два пальца в щель между камнями, снова услышала рычание. Это был глубокий, раскатистый рык, и звучал он все громче. Настоящий волк! Я подняла голову и зажатый между пальцев кулон, потом быстро сунула украшение глубоко в карман. Я присела, прислушалась, принюхалась. Теперь я тоже чуяла запах волка.

На корточках и по-утиному переваливаясь с ноги на ногу, я подползла ближе к кустам терновника в центре ущелья. Запах стал сильнее. Я выглянула из-за кустов. Волк был виден только со спины. Это был большой зверь, шерсть на загривке торчала дыбом. Он рычал и щетинился, словно еж, а примерно в полуметре от его морды на земле лежала учительница Иессея. Я заметила, что ее рот и глаза были широко открыты. Она смотрела на волка, но не тем пустым взглядом, который обычно бывает у трупа, а взглядом по-настоящему испуганного человека. Когда фрау Бендер заметила меня, то закричала, очень резко и громко, и волк повернулся ко мне. Я узнала Бунтаря и радостно встала. Бунтарь тоже, казалось, был рад меня видеть, но крик фрау Бендер его явно не обрадовал. Я шагнула к нему и положила руку ему на спину, чтобы успокоить. Волки – очень пугливые животные, которые любят тишину и покой, и если закричать слишком громко и испугать их, то они убегут. Мне было бы жаль, если бы Бунтарь убежал, я ведь только-только снова его отыскала. Я осторожно погладила Бунтаря по спине, c той стороны, где на его попе виднелась ранка, покрытая коркой.

Фрау Бендер смотрела на нас, как испуганный кролик. Она снова закричала, очень коротко и резко, и я тут же закрыла уши руками. Мне не нравилось, когда кто-то кричал, ведь чтобы выжить, нужно было молчать. Когда я опустила руки, то поняла, что Бунтарь снова начал рычать. Я схватила его за холку, за то же место, за которое волчицы обычно хватали своих щенков, и потащила его в сторону. Волк хромал, и мне стало любопытно, как он смог спуститься в ущелье с такой раной? Я еще не показала ему проход через туннель, поэтому хотела это сделать. Но Бунтарь не смог взобраться даже на первый крутой участок из-за своей больной ноги. Мне пришлось приложить все свои силы, чтобы поднять его и втолкнуть внутрь. Жаль, что Иессей не пошел посмотреть на мое тайное ущелье. Он был бы в восторге от того, что Бунтарь нашелся.

– Девочка, – крикнула фрау Бендер из-за кустов. – Дитя!

Она почти плакала. Вообще-то, плакать было нельзя, иначе тебя могли подвесить на крюк для мяса. Фрау Бендер кричала, что я должна позвать на помощь, но я была с ней не согласна. Нельзя было отвечать за все, что находишь. Так мне объяснял папа, когда я принесла домой маленькую птичку. Я нашла тяжело дышавшего птенца на лестной подстилке, и взяла его с собой, потому что тогда я еще была маленькой и не понимала, что его братья и сестры наверняка вытолкнули его из гнезда. «Природой предусмотрено, что выживут не все», – говорил папа. А потом он отнес птенца к деревянному бруску за домом, положил птенца и раздробил его камнем. Мне пришлось смотреть, потому что иногда было важно не только понять что-то головой, но и увидеть. Природа диктует, что выживут не все. Возможно, птичка просто была слабее своих братьев и сестер. Или она была громче и раздражала всех своими криками.

– Девочка, вернись, пожалуйста! – закричала фрау Бендер. Я похлопала Бунтаря по спине, чтобы он подождал меня, затем подобрала камень и прыгнула обратно в кусты.

Из вертолета выпрыгнул комиссар Хофер. С ним рядом также шел его коллега, которого я раньше не видел. С большим животом и зобом под подбородком. Вряд ли он когда-либо поднимался на гору без вертолета. Я надеялся, что они прилетели, чтобы сообщить новости о Ревекке или фрау Бендер, но оказалось, что они прибыли не для этого. Их целью были мы. Они собирались разрушить все, что до сих пор было моим миром.

Новость крутили по всем телеканалам: «Гнездо преступников на горе», обнаруженное в результате расследования молодого начинающего волонтера.

Вот кем я была для них теперь, Джули. Начинающим стажером. Как будто я планировала добиться в редакции чего-то большего, чем простого окончания стажировки.

Словосочетание «гнездо преступников» успело стать нарицательным, о нем писали в местной прессе, таблоидах и даже в национальной прессе. Конечно, такие заголовки не способствовали развитию туризма, по крайней мере до тех пор, пока «гнездо» не будет обезврежено. Только потом произошедшее можно будет рекламировать как очередную декорацию к художественному фильму. Кстати, Марио совершенно не волновало, почему в свое время видео так и не увидело свет. Он считал, что пленку нашли в самое подходящее для этого время – вскоре после исчезновения Лоры Бендер. Как ты понимаешь, я была с ним не согласна, Джули.

Даже те, кто раньше верил, что Лора Бендер покончила с собой, начали рассуждать о том, какое отношение имело загадочное исчезновение жертвы номер девятнадцать к поселению на горе. Я старалась не завязнуть в том же болоте, Джули. Но когда я смотрела на фотографии женщин и девушек, которые исчезли в окружающих гору областях за все прошедшие годы, я не могла не отрицать возможности, что преступник мог оказаться среди бывших заключенных, которые прятались на горе. И конечно, я спрашивала себя, можно ли было предотвратить трагедии, если бы видео опубликовали раньше?

Я сдвинула две фотографии на натянутой через комнату веревке, чтобы освободить место для фотографии фрау Бендер, а затем развернула карту, заказанную через интернет. Я прикрепила карту над кроватью и отметила булавками места исчезновения всех жертв. Для тебя, Джули, я выбрала булавку светло-голубого цвета, твоего любимого. Она оказалась всего в четырех сантиметрах от горы. Я посмотрела на нее, достала из коробки следующую булавку и разгладила карту, но тут в дверь спальни постучались.

– Входи, – промычала я, держа булавку во рту. Я знала, что за дверью стоял мой отец. Мама практически никогда не стучалась. Я повернулась к нему, когда он просунул голову в комнату. Заходить он не стал, оставшись стоять в коридоре.

– Я как будто оказался в комнате детектива, – вздернул брови он.

– Прекрасно. – Я вынула иглу изо рта, разместила ее в нужном месте и воткнула поглубже в стену.

Отец продолжал:

– Теперь у меня дома живут две сумасшедшие женщины. Твоя мама сидит в своем кабинете и придумывает уголовные дела, а ты… – Он беспомощно кивнул на карту. – Что это?

– Это наш горный район.

– Я понял. А метки?..

– Обозначают места, где за последние десять лет пропали молодые девушки и женщины.

Отец обреченно кивнул. Он явно опасался чего-то подобного.

– Что ж, чего и следовало ожидать. Ты ведь пополнила ряды начинающих журналисток, не так ли? Так что теперь тебе полагается лишь продолжать в том же духе и осветить следующую важную находку.

– Папа. – Я закатила глаза, и он поднял руки в успокаивающем жесте.

– Ладно-ладно! Я только зашел спросить, не хочешь ли ты поужинать. Я пожарил картошку с беконом, чтобы отпраздновать.

– Что празднуем?

– Как что? Моя дочь добилась первого крупного успеха на телевидении! Мы с мамой видели тебя в новостях!

– Папа, я была в эфире всего десять секунд. И то только потому, что ни у кого нет видео из поселения.

Различные команды пытались подняться в Лестницу Иакова, чтобы сделать пару кадров, но их попытки оказались неудачными. Гора была слишком крутой для того, чтобы тащить с собой оборудование для съемки.

Мой отец пожал плечами.

– Ну, все равно. Десять секунд в национальных новостях. В нашей семье больше никому не удавалось попасть в эфир. Так как насчет ужина?

– Позже.

– Позже картофель будет либо холодным, либо сгоревшим.

– Я ставлю на сгоревший.

Мой отец в тревоге задрал нос вверх, принюхиваясь, будто до выхода на пенсию он работал полицейской собакой, потом громко выругался и побежал вниз.

– Закрой дверь! – крикнула я ему в след, но было поздно. Он ушел так и оставив дверь открытой.

Как видишь, Джули, у меня дома все было по-старому. Если бы ты вернулась – если бы существовал хоть малейший шанс на твое возвращение, – ты бы согласилась со мной.

Мои родители какое-то время оплакивали тебя вместе со мной, потому что ты им очень нравилась. Но думаю, что ты и так это знаешь, Джули. А потом они просто продолжили жить своей жизнью, как и все вокруг меня. Будто дыра, образовавшаяся в душе после твоего исчезновения, затянулась, и после минутного шока мир двинулся дальше. Но я все еще чувствовала эту дыру, Джули. Она не затягивалась, и я не забывала о ней, что бы там ни говорили мне на терапии. Наоборот, я все еще проваливаюсь в черноту, когда забываю об осторожности. Это все чувство вины, говорили мне на терапии. Это пройдет. А я называю это любовью. И она никогда не проходит.

Я начал медленно осознавать происходящее, только когда странный полицейский спросил моего отца, является ли он Грегором Эйснером.

– Грегор Эйснер? – спросил он, отрывая взгляд от своего блокнота, в котором, очевидно, было еще несколько записей и вопросов, но я понятия не имел, каких именно. Я думал, что мой отец исправит допущенную полицейским ошибку, но он кивнул. Он кивнул, а ведь его звали не Грегор Эйснер, а Габриэль Гланцер. Грегор – такого имени у нас никогда не было. Здесь всех звали именами из Библии.

Я огляделся в поисках комиссара Хофера, который стоял перед входом в хижину Авеля и, вероятно, задавал ему те же вопросы, что и странный полицейский моему отцу:

– Где вы были в ночь, когда исчезла фрау Бендер?

– Здесь, – ответил мой отец.

Где же еще он мог быть? В ту ночь была гроза, поэтому все были дома до рассвета. В своих хижинах. Или нет? Мой взгляд двинулся дальше, мимо комиссара Хофера к хижине, где жили Эдит и ее отец.

Отец Эдит был одним из немногих, кто не стоял в дверях. Его нигде не было видно. Эдит, которая до этого стояла со мной рядом с козами, тоже исчезла. Стоило мне вспомнить, как отец Эдит схватил фрау Бендер за руку, как меня охватило дурное предчувствие.

– А ваша жена? – спросил полицейский.

– Она больна, – ответил мой отец, – уже давно.

Полицейский скептически заглянул мимо него в хижину и, конечно, ничего не разглядел. Внутри всегда было темно, потому что оконные щели пропускали слишком мало света. Даже в середине дня внутри дома было темно, словно в медвежьей берлоге. Мнение полицейского о нашем жилище явственно читалось на его лице.

– А это кто? – спросил он и повернулся ко мне. – Это ваш сын?

Он подозвал меня ближе, и я с раздражением подчинился.

– Как тебя зовут?

– Иессей Гланцер, – сказал я, и полицейский принялся искать мое имя в своем списке. Он искал до тех пор, пока мой отец не прочистил горло и, наконец, не поправил:

– Эйснер. Иессей Эйснер.

Только тогда полицейский нашел меня в списке.

– Так ты ученик фрау Бендер, – сказал он. Но я смотрел на отца, который отвел взгляд и посмотрел в пол, словно маленький ребенок.

– Ты знаешь, когда исчезла твоя учительница?

– Да, – ответил я.

– И где ты был?

– Дома.

– Ты можешь подтвердить, что твой отец тоже был дома? Всю ночь?

Мне стало не по себе. У моего отца было другое имя. И у меня тоже. Что вообще я мог подтвердить с уверенностью? Я не проверял, действительно ли мой отец был в постели в грозовую ночь. А знал ли я, где были все остальные? Мы – поселение одиночек. Только когда отец поднял голову и посмотрел мне в глаза, я открыл рот.

– Всю ночь, – подтвердил я.

Полицейский немного поворчал, затем отложил блокнот.

– Ваш сын вообще понимает, что происходит? – спросил он отца. Я заморгал, раздражаясь, но отец продолжал молчать, поэтому полицейский снова обратился ко мне: – Ты знаешь правду или они и тебе рассказывали сказку о религиозном братстве?

Я не знал, что ответить. Сказку о религиозном братстве? Но мы же и были религиозным братством! Одним из старейших. Последним, оставшимся в Европе!

– О чем вы? – прошептал я, и полицейский упорно покачал головой.

– Вы решили даже собственным детям не рассказывать, господин Эйснер? – продолжал расспросы он, а потом, поскольку мой отец все еще стоял, сжав зубы, обратился ко мне: – Твой отец – нарушитель закона. Тюремный ссыльный. Как и все здесь.

Он выпятил подбородок и вызывающе посмотрел на моего отца, ожидая реакции, но ее не последовало. Отец просто стоял с поникшими плечами, а я был поражен. Я все еще был твердо уверен, что возникло какое-то недоразумение. Поэтому я принялся объяснять:

– Лестница Иакова была основана в 1889 году как анабаптистская община, чтобы изгнанные анабаптисты могли вернуться на родину.

– Конечно, – фыркнул полицейский. – А моим отцом был Иисус из Назарета.

Почему он это сказал? И почему мой отец продолжал молчать? Почему он не защищался от обвинений, которые просто не могли быть правдой, не должны были быть правдой. Ведь тогда получалось, что он был преступником. Более того, все, что он мне когда-либо говорил, было ложью!

– Вы живете здесь только потому, что вас больше нигде не примут. Кто захочет делить садовую ограду с заключенными? – спросил полицейский. Казалось, что он начинал получать удовольствие от сложившейся ситуации.

– Я никогда не сидел в тюрьме, – прорычал мой отец. И больше ничего. Из всех обвинений, озвученных полицейским, это было единственным, который отец решил опровергнуть.

Гора, мой мир, внезапно дала трещину, которая стремительно выходила из-под контроля. Как неустойчивый снежный покров, который сорвался, вызывая лавину на склоне.

– Что ж, мне еще многих нужно опросить, – удовлетворенно произнес полицейский. Он развернулся, как будто его долг был выполнен, и пошел к следующему дому. Он еще не знал, что в Лестнице Иакова было не принято говорить.

Отец старался не встречаться со мной взглядом и, развернувшись, прихрамывая, пошел в дом. Я не шел за ним, не расспрашивал подробностей. Не спрашивал я и Хофера, когда он подошел ко мне после опроса других жителей и успокаивающе похлопал меня по плечу. Я почувствовал похлопывание мимоходом, словно что-то отдаленное, потому что все еще стоял, застыв на месте, и смотрел на хижину незнакомца, который когда-то был моим отцом. Незнакомца, который, не сказав ни слова, вернулся в дом и закрыл дверь. Грегор Эйснер.

– Мне очень жаль, – сказал комиссар Хофер. Он и сам выглядел не очень хорошо. – Жаль, что тебе приходится проходить через это.

Он снова похлопал меня по плечу, и затем понизил голос:

– Кстати, я все еще занимаюсь делом Ревекки, – прошептал он, и смысл его слов, наконец, пробился через туман в моей голове.

Я вышел из ступора и повернулся к нему лицом. Он продолжал:

– Я узнал имя и адрес монтажника, который установил антенну, и позвонил ему напрямую. Ревекка с ним, с ней все в порядке.

Мои глаза расширились от удивления.

– По телефону парень говорил вполне прилично, – продолжал комиссар Хофер. – Я проверил его. У него нет судимостей. Это уже кое-что, не так ли?

Я нерешительно кивнул. У него не было судимостей. Хоть что-то. Хотя бы о нем так можно было сказать, в отличие от моего отца и остальных присутствующих.

– Если хочешь, я могу лично съездить к нему в ближайшие несколько дней, – сказал комиссар Хофер. – Просто сейчас много дел из-за расследования.

На его лице читалось раскаяние. Я заметил, что на лбу у него пролегла складка, вероятно, из-за беспокойства за фрау Бендер.

– Мы просто обязаны найти ее!

Я удивился отчаянию, прозвучавшему в его голосе. Может быть, он знал фрау Бендер. Может, она ему нравилась.

Я кивнул.

– Спасибо.

Комиссар похлопал меня по плечу в третий раз. Когда они с коллегой ушли, они забрали с собой и нашу религию. Ту предполагаемую религию, которая объединяла нас. Историю наших великих предков. Они забрали с собой все истории и сказки, которые нам когда-то рассказывали, и оставили лишь бесплодное, враждебное поселение. Мой взгляд остановился на часовне, которая стала всего лишь манекеном, как и наша религия, и наш священник, которого я нигде не видел. Как и Эдит с ее отцом, который исчез с места происшествия, как только увидел полицейский вертолет. Что он скрывал? И что скрывал мой отец? Знала ли мама, когда переехала сюда из Альменена ради него? Рассказал ли он ей позже? Может, поэтому она и пыталась сбежать из поселения?

Дверь в хижину открылась, и оттуда вышел отец. Он видел, что я стоял на том же месте. Точнее, там стояла груда осколков, в которую я превратился. Но отец тоже выглядел разбитым. Его плечи поникли. Я ждал, что он сделает первый шаг, что он подойдет ко мне и скажет что-нибудь, пусть даже и простое «Иессей!». Но мое имя, как и все остальное, просто потеряло смысл.

Иессей – библейское имя, означающее «дар Божий». Но никакого Бога здесь не существовало. Мы были лишь поселением людей, которым больше нигде не было места из-за того, что они совершили плохие поступки. Как и сказал полицейский, никто не захочет жить по соседству с преступником. Не важно, как долго человек сидел в тюрьме за совершенное преступление. Тюрьма не стирала сделанного. Она не меняла сущность человека. То, что к нам приходили два офицера полиции и спрашивали о нашем алиби на ночь исчезновения фрау Бендер, было лишним тому подтверждением. Тюремное заключение могло быть временным, но клеймо преступника оставалось навсегда.

Сколько времени отсидел отец? Какой проступок нужно было совершить, чтобы попасть в тюрьму? Туда ведь не сажают за то, что своровал компакт-диск, правда ведь? На ум приходили убийства, тяжкие телесные повреждения, изнасилования, похищения, ограбления и прочие серьезные проступки. Смог бы я двигаться дальше, зная, что мой отец – убийца?

Он отвернулся и зашел назад в хижину, и, хотя всего пару секунд назад я не хотел отпускать его без ответов, я не останавливал его. Ради его защиты или ради моей – я не знал. Я ни о чем не мог его расспросить. По крайней мере, не сегодня. Для одного дня было уже достаточно осколков.

Внезапно я вспомнил, с какой враждебностью жители Лестницы Иакова относились к фрау Бендер. Как мой отец называл ее сукой. Не сомневаюсь, все считали, что эту горожанку нужно было отчитать до того, как она обратится в отдел по делам молодежи или еще куда-нибудь.

Горожанка. Одна из тех плохих людей, которые умеют только врать, бить и издеваться. Прямо как тот парень, который разбил моей матери голову до крови. Разве это не являлось достаточным доказательством того, что рассказы о горожанах правдивы? Мой взгляд блуждал по хижине, которая оказалась просто еще одной тюремной камерой посреди гор. Правда. Что это на самом деле такое? Как я мог рассуждать об истине, если даже мое имя было ложью, место, в котором я жил все это время, личность моего отца?

Я чувствовал жар, поднимавшийся по шее к голове. Это была мысль, которую я не мог осознать из-за хаоса, творившегося у меня в мыслях. Воспоминание о том, как отец привез маму домой, о ее лице, усыпанном синяками и засохшими струйками крови, бегущими от левого уха по щеке. Отец сказал, что только что спас ее. От злых горожан, из-за которых мама и заболела.

Злые горожане. Если все, что я знал о Лестнице Иакова было ложью, то что же на самом деле я знал о городе?

Где на самом деле жило зло?

Полицейский, который допрашивал нас с отцом, сказал, что это была обычная проверка. Чисто стандартная процедура. Но такая, которая, конечно, не проводилась в других деревнях и поселениях. Потому что все знали, где нужно искать зло.

Меня зовут Иессей Эйснер, я сын преступника, и зло живет во мне. Вот где правда.

Когда живешь в городе, очень легко забыть, насколько темной может быть ночь. Что бывают ночи, которые съедают улицы, поглощая асфальт. Они превращают все вокруг в вязкую, похожую на гудрон массу, с которой не справлялся даже свет автомобильных фар. Я переключила стеклоочистители на более высокую скорость. Дождь не облегчал мне путь. Я наклонилась над рулем, пытаясь разглядеть дорожную разметку. Рядом со мной на пассажирском сиденье лежал мобильный телефон, по которому я пыталась сориентироваться. Но на карте не обозначили даже дорогу, по которой я ехала. Я была лишь точкой среди серой зоны. Хотя я была бы рада, если бы черноту вокруг разбавили серые оттенки.

Раздосадованная своей глупостью, я подняла телефон с пассажирского сиденья повыше к лобовому стеклу, как будто это могло помочь навигационной системе лучше разглядеть дорогу. Разумеется, все было бессмысленно. Глупо! Так же глупо, как и решение приехать сюда после окончания рабочего дня. Чего я ожидала? Даже если бы я не заблудилась, то уж точно не смогла бы добраться до точки назначения до темноты. Мне следовало учесть, что извилистые дороги сильно удлиняли путь, каким бы коротким он ни казался при взгляде на карту.

Я позволила горам сбить меня с пути, Джули. Я как моряк из греческого мифа, который, привлеченный песней сирен, в итоге потерпел крушение на скалах. Сирена сидела на вершине горы, и у нее было твое лицо, Джули. Это была безумная идея. Понятия не имею, что на меня нашло.

Я бросила бесполезный телефон обратно на пассажирское сиденье. Я не смотрела на дорогу всего секунду, потому что телефон загорелся, стоило кинуть его на сидение. Я отвлеклась на свет буквально на мгновение, а когда снова посмотрела на дорогу, было уже слишком поздно. Фигура внезапно возникла на моем пути. Я испуганно ударила по тормозам, вдавливая педаль в пол. Моя голова дернулась вперед, ремень безопасности впился в плечо. Что-то грохотнуло о машину то ли спереди, то ли под колесами, и машина резко остановилась. От неожиданности воздух в легких кончился. Дождь хлестал по ветровому стеклу, а стеклоочистители яростно метались туда-сюда.

– Черт! – выругалась я, отстегивая ремень безопасности.

Я хотела было открыть дверь и выскочить наружу, чтобы проверить, на кого или на что я наехала, оказать первую помощь, если необходимо, но увидела в свете фар стоящую передо мной фигуру. Замерев, я пригляделась и только тогда поняла, что это была девочка. Ей было, наверное, лет восемь или девять, и она стояла в метре от моей машины в промокшем платье, совершенно не подходящем для такой погоды. Она напряженно смотрела на свет. Как испуганный олень. Ее реакция напомнила мне о несчастных случаях с дикими животными в этом районе. Вместо того чтобы убежать от машины, олени просто замирали при ее приближении, их восприятие переполнял яркий свет, а все остальное словно стиралось. Именно так вела себя эта девочка. Как дикое животное, подумалось мне, и стало немного странно от того, что от одной только мысли об этом у меня побежали мурашки. Наверное, я была напряжена из-за темного окружения, погоды и понимания, что где-то в горах было спрятано поселение бывших заключенных. Гнездо преступников.

Я сделала глубокий вдох. Передо мной стоял ребенок, а не преступник. Маленькая девочка, вероятно, она просто была в шоке. Да меня и саму трясло! Открыв дверь, я поняла, что от ремня безопасности у меня болит плечо – так резко я затормозила. А ведь еще метр, и я бы сбила ее! Все еще дрожа, я открыла дверь машины и поставила ногу на землю, так и оставаясь одной стороной внутри, а другой – под дождем, который лил все сильнее.

– Эй! – окликнула я девочку. – Эй, ты в порядке? Ты потерялась?

Она ничего не ответила. Встав на землю двумя ногами, я вышла из машины под дождь и сделала пару шагов девочке навстречу.

– Где твои родители? – Я присела перед ней. Что за платье! В наши дни ребенок такое бы не надел. Девочка выглядела так, будто пришла из другой эпохи. Поскольку она не реагировала, я проследила за ее взглядом. На самом деле она смотрела не на фары, а на что-то под ними. От испуга я вскочила и закрыла рот рукой. Удар мне не показался! Я действительно врезалась в кого-то, в серую собаку, хаски. И она наверняка принадлежала девочке!

– О боже, мне так жаль! – Задыхаясь от ужаса я, прыгнула вперед и опустилась на колени рядом с хаски, лежащим на мокрой от дождя проезжей части. Только это был не хаски, догадалась я. Это был волк.

Волк, Джули? Я обернулась и посмотрела на промокшую девушку. Что все это значило? Что она делала с волком посреди дороги? Почему они появились из ниоткуда в этом богом забытом районе, где никто не жил? Девочка и волк. Словно мы оказались в сказке.

Я отвела взгляд и приказала себе сосредоточиться на первостепенных вещах. Что нужно было сделать прямо сейчас? Со мной произошел несчастный случай в диком лесу. Мне нужно было вызвать егеря или хотя бы полицию. Волки на горе охранялись законом. Выжило ли животное? Хоть я и сбила его лоб в лоб, он лежал перед машиной, а не под ней, следовательно я сбила его в тот момент, когда машина уже почти остановилась. Я осторожно подползла ближе к животному. Оно лежало на боку прямо под фарой и дышало. Я отчетливо видела, как вздымался и опускался его бок. Вскочив на ноги, я побежала к пассажирскому сидению, распахнула дверь и принялась искать свой мобильный. Из-за резкого торможения он ударился о бардачок и упал куда-то в ноги. Я судорожно набрала номер полиции, но, когда мне ответила женщина из центра экстренной помощи, я поняла, что не знаю, где нахожусь. Я заблудилась задолго до аварии. Действительно ли извилистая дорога, на которой я находилась, вела в Альменен?

– Посадите ребенка в машину и поезжайте туда, где точно сможете определить свое местоположение, – ответила женщина из центра экстренной помощи. Хорошо, когда во время происшествия есть человек, способный говорить таким уверенным твердым голосом. Уверенный реальный человек, прекрасно осознающий ситуацию, которая мне казалось совершенно нереальной. – Мы отправим к вам кого-нибудь, а потом, надеюсь, вы сможете сориентироваться, где находится сбитое животное. Нужна ли ребенку медицинская помощь?

– Нет, наверное… – Я посмотрела через лобовое стекло на девочку, все еще неподвижно стоящую на месте. – Я не знаю точно. Со стороны она выглядит расстроенной и… промокшей.

– Тогда мы пришлем скорую помощь на всякий случай, – ответила женщина. Я сообщила ей свои личные данные, затем положила трубку, вышла из машины и, с трудом продираясь сквозь лужи и потоки дождя, присела перед девочкой, стараясь держаться с ней на одном уровне.

– Может, мы с тобой сядем в машину и я отвезу тебя к родителям? Они, наверное, очень волнуются, что ты так поздно на улице в такую погоду. – Я осторожно коснулась ее руки. Как же она замерзла. Кто знал, сколько она уже была под проливным дождем. Я заметила, что ее волосы были всклокочены. – В машине сухо и тепло, – продолжала я. – Я включу обогрев. Что скажешь? И кажется, у меня в бардачке оставалась шоколадка. Можешь взять ее, если хочешь. Шоколад всегда хорошо согревает, правда ведь?

Девочка продолжала молчать и смотреть на тяжело дышащего волка. Я поколебалась.

– Не беспокойся о волке, – сказала я. – Кто-нибудь обязательно придет и поможет ему. Нам нужно только проехать немного назад, чтобы встретить помощников, тебе и мне, хорошо?

Учитывая ее странное поведение, я не ожидала, что она хоть как-то отреагирует. Но, к моему удивлению, девочка вдруг сморгнула и посмотрела на меня.

– Все в порядке? – снова спросила я, встала и протянула ей руку.

Но вместо того, чтобы взять ее, она подошла к волку, села перед ним на корточки и просунула тоненькие ручки под его тело, словно хотела поднять его.

– Не надо! – в ужасе закричала я и попыталась оттащить девочку за плечо, но она оттолкнула мои руки, отмахнувшись от них, и изо всех сил постаралась поднять раненного волка.

– Кто-нибудь обязательно ему поможет, – заверила ее я. Но девочка полностью игнорировала мои слова. Казалось, что для нее не существовало ничего, кроме волка. Я выругалась и вытерла лицо от дождя, потом присела рядом с ней и помогла ей поднять волка с земли.

Животное весило, наверное, килограммов тридцать, и затащить его на заднее сиденье моего старенького «Фольксвагена» было не так-то просто. Я не переставала размышлять о том, что, собственно, делала. Я правда хотела вести машину с волком на заднем сидении? Наверняка не хотела, но все равно решила сделать это. Чтобы наконец-то спрятаться от дождя и уехать подальше от утонувшего во тьме места. Чтобы девочка покорно села на пассажирское сидение рядом со мной и позволила пристегнуть ее ремнем безопасности.

Я с большим трудом развернула машину на узкой дороге и поехала обратно в том направлении, откуда приехала. В какой-то момент я снова начала узнавать дорогу. Я смотрела в зеркало заднего вида и наблюдала за волком, глаза которого были закрыты. Его голова покачивалась на каждой кочке и выбоине.

Волк, Джули! На моем заднем сиденье! Пару дней назад я впервые увидела настоящего дикого волка, и вот уже второй по счету, почти сразу. Или же это был один и тот же волк? Сначала в Фаунфельсене, а потом на горной тропе? Могут ли волки вообще преодолевать такие большие расстояния? Это сколько… тридцать, сорок километров? У меня не было рационального объяснения происходящему, Джули, поэтому мне казалось, что волк пытался что-то сказать мне. Как будто я не поняла его послание с первого раза, и потому он стал более настойчивым, вынужден был кинуться мне под машину, чтобы я поняла. Но что? Что ты пыталась сказать мне, Джули? Это ты послала ко мне волка? Или ты и была им?

Безумие какое-то. Я заставила себя сосредоточиться на дороге впереди. Навоображала себе не пойми чего. Как будто ты реинкарнировала в волка и перебежала мне дорогу только для того, чтобы я смогла тебя найти. Да кто в это поверит? Даже я сама себе не верила! Я поймала себя на том, что снова посмотрела в зеркало заднего вида, затем почти со злостью перевела взгляд на дорогу.

Одной аварии за вечер мне хватило. Не надо мне больше сказочных героев, выпрыгивающих из темноты! Чтобы отвлечься я снова попыталась разговорить девочку. Я спросила, как зовут ее и ее родителей, но она ничего не ответила, просто смотрела в непроглядную черноту, обволакивающую машину.

– Ладно, раз не хочешь, не будем разговаривать, – пробормотала я и открыла бардачок, чтобы достать обещанную ей шоколадку. Наверное, мне придется попросить женщину из центра экстренной помощи вызвать ветеринара, а не охотника, как обычно делали в похожих случаях. Я пообещала девочке, что животному помогут, и вряд ли она поймет, что в большинстве случаев гуманнее всего было избавить сбитое животное от страданий и пустить пулю в лоб.

Краем глаза я наблюдала за тем, как девочка благоговейно развернула шоколадку, понюхала ее, а затем принялась откусывать по кусочку. Какой странный ребенок. Странное платье. Странный район. Волк. Я ничего не понимала.

И все же, Джули, я прекрасно осознавала, откуда именно пришел этот ребенок.

Папа будет в ярости, когда узнает, что я села в машину к незнакомой женщине. Он наверняка сказал бы, что нужно было бросить волка, который попал под машину и не мог справиться самостоятельно. Что лучше всего было ударить его камнем по голове или всадить пулю ему промеж глаз. Потому что так все было устроено в природе. Но отца со мной не было. И он не знал, что речь шла не о каком-то чужом волке, а о моем.

Бунтаря отправили в дом для потерявшихся животных, а меня – в дом для больных людей. Мне показалось это странным, потому что я была совершенно здорова. На самом деле осматривавший меня человек выглядел гораздо болезненнее меня. Его кожа была настолько бледной, что казалось, будто он натянул халат даже на голову. Словно он целиком был обернут в халат, из которого выглядывали лишь усталые глаза с темными кругами и очками – признаки того, что он мало выходил на улицу и не смотрел в даль.

Если жить на природе, то и очки не понадобятся. Потому что глазам всегда есть куда посмотреть, а еще из-за чистого воздуха. Поэтому и животные не носили очков. Наверное, я слишком долго разглядывала очки врача, потому что в какой-то момент он заметил это, снял их и спросил:

– Хочешь примерить?

А потом он просто надел их на меня и я поняла, что он ничего в них не видел. Вся комната словно погрузилась в туман. Мне стало жаль этого мужчину. Ведь он жертвовал своими глазами ради жизни в городе. Я была рада, что жила на горе и могла видеть прекрасное небо. Я могла смотреть на звезды своими прекрасными глазами. И еще я была рада, что у меня было крепкое здоровье.

Мужчина сказал женщине то же самое, о чем я подумала:

– Девочка совершенно здорова. Только слишком худая. Но это легко исправить регулярным и полноценным питанием.

Он ущипнул меня за щеку, как ведьма щипала Гензеля в сказке «Гензель и Гретель». В сказке она так проверяла, достаточно ли ребенок толстый, чтобы можно было его съесть.

– Давайте обратимся к коллегам из психиатрического отделения, чтобы они тоже осмотрели ее. Сестра, не могли бы вы отвести ее туда?

Сестра врача взяла меня за руку и повела в другую часть больницы. Она была очень милой и тоже дала мне шоколадку, прям как та женщина в машине. Мне казалось, что они постоянно ели одни шоколадки. Наверное, поэтому они и не понимали, что я не была худой, просто это они были слишком толстыми.

Мне всегда было любопытно посмотреть, как жили горожане, но в итоге мне не понравилось. Коридоры в больнице были длинными и почти такими же запутанными, как в горном лабиринте. Только вот в больнице было намного светлее. Все было настолько белое и хорошо освещенное, что глаза начинали слезиться. И свет тоже был отвратительный. В коридорах забыли сделать окна, поэтому свет исходил из гудящих трубок на потолке и был слишком резким. Наверное, поэтому горожане и пользовались очками. Иначе они ничего бы не увидели.

Я про себя отмечала, куда мы поворачиваем на каждом углу, чтобы при случае, иметь возможность самостоятельно найти выход. В какой-то момент сестра остановилась перед металлической дверью и нажала на кнопку. Раздался «пилиньк», и металлическая дверь разъехалась в стороны, как по волшебству. За дверью располагался большой металлический ящик, в который сестра попыталась затащить меня. Но я была слишком умна, чтобы попасться на такой детский трюк. Я знала, что в таких же ящиках увозили животных, которых забивали в деревне, чтобы позже продать как мясо, разложив на длинных прилавках. Женщина тянула меня вперед, говорила что-то успокаивающим тоном. Но я и такое раньше видела. Фермеры точно так же дергали за веревку своих телят. Они лгали им лишь для того, чтобы затащить их в точно такой же загон для убоя. Наконец, сестра вздохнула, мы развернулись и пошли в сторону лестницы. Она была довольно длинной. Двести тридцать семь ступенек вверх. Я считала каждую ступеньку и размышляла о том, сколько же это метров в высоту.

Наверху оказался еще один коридор, две стеклянные двери, затем еще один поворот направо. Я мысленно запоминала все.

За последней стеклянной дверью нас ждал еще один человек в халате. Он выглядел ненамного здоровее первого и сказал, что его звали доктор Греко. Доктор, конечно. Папа говорил, что они забирали деньги из твоего кармана и хоронили ошибки на кладбище. Доктор Греко проводил меня в комнату с кушеткой, письменным столом и маленьким столиком со стульями из разноцветного пластика. На самом деле комната была слишком мала для него, но он все равно протиснулся внутрь. Было бы гораздо проще, если бы мы использовали большой стол и стулья, которые стояли за его спиной, но, возможно, доктор Греко их не видел в своих очках.

С трудом втиснувшись на маленький стул, доктор Греко долго пытался меня разговорить, а когда понял, что я не хочу с ним разговаривать, дал мне игрушки, маленькие фигурки людей, животных и домиков. Он хотел, чтобы я с их помощью показала, как выглядел мой дом и моя семья.

– Почему бы тебе не показать мне, кто твой папа, – просил он снова и снова, пока я доставала из коробки фигурку за фигуркой и внимательно их рассматривала. Я бы выполнила его просьбу, но ни папы, ни нашей хижины в коробке не было. Не было даже волка. Зато был леопард, жираф и слон. Наверное, их использовали для того, чтобы понять, врет ли ребенок, когда рассказывает про свой дом. Еще один трюк. И снова я оказалась слишком умна, чтобы на него купиться. Рассмотрев всех животных, я аккуратно уложила их обратно в ящик. Доктору Греко явно было неуютно, и он больше не скрывал этого, даже когда я смотрела на него. Может, ему было больно оттого, что он сидел на таком неудобном стульчике. Он гримасничал, хмурился и что-то чертил в блокноте. Я через стол пыталась разглядеть, вдруг он что-то рисовал, но он только написал что-то, причем не очень аккуратно. Прочитать его почерк было даже сложнее, чем почерк отца.

Когда я вернулась из своего укрытия, папа оставил в хижине записку. Он написал, что ему тоже нужно спрятаться, и что я должна вести себя как взрослая девочка и позаботиться о себе, пока папа не встретит меня у Высокой реки, в том же месте, где мы два лета назад разоряли гнезда ласточек. К тому времени он придумает, что делать дальше.

Но я не смогла прочитать, когда я должна была с ним встретиться у реки, потому что папа всегда писал очень неразборчиво. Почти так же неразборчиво, как доктор Греко. А спросить у Иессея я не могла, потому что отец приписал внизу, что я никому не должна была показывать его записку, – крупно и печатными буквами.

Я не знала, как долго должна была быть взрослой девочкой и заботиться о себе самостоятельно, поэтому я просто уходила, когда мне было скучно дома. А еще я взяла с собой Бунтаря, потому что теперь он был моим волком. Если находишь что-то, то должен придумать этому название и оставить у себя. Может быть, я когда-нибудь верну Бунтаря Иессею, но пока я еще немного сердилась на него за то, что он не захотел идти со мной в мое тайное убежище. Сам виноват. Если бы он пошел со мной, то Бунтаря бы не сбила машина.

Наверное, на этот раз я слишком долго смотрела на ручку доктора Греко, потому что, внимательно взглянув на меня, он сделал то же самое, что и мужчина с очками. Он наклонился вперед, его брови поднялись достаточно высоко, чтобы я смогла увидеть их над оправой очков. Я подумала, что доктор Греко был бы очень милым, если бы не носил очки и вышел бы на свежий воздух.

– Не хочешь нарисовать свою семью? – заговорщическим тоном спросил он и протянул мне над коробкой с резиновыми животными блестящую ручку.

А мне и правда хотелось.

Мне нравились ручки.

И мне нравилось раскрашивать.

Они назвали ее Волчицей. Ну, знаешь, Джули, как детей волков, которые воспитываются волками иживут в лесу. Какое ироничное прозвище, не правда ли? Вот только в случае с этой девочкой мы уже знаем, что за «волки» ее вырастили.

Лес, в котором я заблудилась и в который все сильнее углублялась на своем трясущемся Фольксвагене, был частью горы, на которой располагалось поселение преступников, а жители Альменена подтвердили прессе, что видели ребенка, который время от времени появлялся в полях или на улицах деревни, как заплутавший призрак. Все они были уверены, что девочка пришла из Лестницы Иакова, хотя она не была там зарегистрирована и ранее не попадалась на глаза полиции.

История мгновенно ославила наш отдаленный горный регион, причем не в самом приятном свете. К тому же свой кусок нежеланной славы получила и я, Джули.

Теперь я мелькала и на телевидении, и в прессе. Даже в редакции на меня смотрели странно. Я не хотела такого внимания. Хотя я не могла отрицать, что в образовавшейся шумихе был один большой плюс: люди в конечном счете заговорили о том, что пытались скрыть на протяжении многих лет. Мы не были мирным, идеалистическим регионом, которым нас пытались презентовать туристические агенты. У нас без вести пропадали женщины и девушки, число которых превысило средние показатели по стране и дела которых так и оставались нераскрытыми. И вот, наконец, кому-то пришла в голову мысль о том, как именно были связаны между собой все нераскрытые преступления. Как будто бы я не талдычила об этом годы напролет.

Я была рада, что волка не застрелили. Его пытались выходить, потому что я умоляла охотника спасти его не только ради девочки, но и ради тебя, Джули. Я смотрела, как они затащили животное на заднее сиденье пикапа и уехали в темноту. И да, мои слова прозвучат безумно (в любом случае ты единственная, кому я расскажу это, Джули), но я так и не смогла избавиться от мысли, что этим волком могла быть ты.

Я лежала на диване в гостиной в носках и пижаме. Мой отец весь вечер с удовольствием смотрел «выступление» своей дочери в новостях и настаивал на том, чтобы мы смотрели все вместе. Я схватила пакет с чипсами, который он положил на стол, и перекинула ноги через подлокотник. Честно говоря, меня радовал шанс хоть немного отвлечься от мечущихся мыслей. В какой-то момент мне даже хотелось предложить отцу еще раз посмотреть кусок новостей, который я пропустила. После всего, что я пережила в горах, мне нужно было побыть в привычной обстановке. И отец, сидящий в кресле перед телевизором в носках и тапочках, был самим воплощением повседневности. Я открыла пакет с чипсами, выхватила целую горсть, а потом, завернув края пакета, кинула его отцу. Отец был так сосредоточен на телевизоре, что не заметил моего движения и вздрогнул, когда пакет приземлился к нему на колени. Но затем он развернул его и принялся хрустеть. Есть вещи, которые никогда не меняются, Джули.

Начались новости. Мой отец был вне себя от волнения и несколько раз позвал маму, когда я появилась на экране и целую минуту рассказывала о том, как нашла маленькую Волчицу. Я наклонилась, чтобы взять пакет с чипсами с его кресла, когда отец вдруг сказал:

– Она чем-то похожа на Джули.

Я замерла с поднятой вверх рукой и посмотрела на экран, где показывали короткое, очень короткое видео, снятое на мобильный. На нем девочку ведут от моей машины к машине скорой помощи. Да, в жизни есть вещи, которые остаются неизменными, но бывают моменты, которые меняют все.

– Что ты сказал? – Я встала с дивана. Отец испуганно оглянулся и что-то быстро пробормотал, видимо, решив, что задел меня за живое. На экране появился еще один интервьюер, некий доктор Греко, и заговорил о том, что он оценил возраст девочки восьмью-девятью годами.

Жар прилил к шее, заливая собой все вплоть до макушки. Как я могла быть такой слепой, Джули? Как я могла решить, что волк был твоей реинкарнацией, когда на самом деле «реинкарнацией» была эта самая девочка?

У тебя были черные волосы и серьезные темно-карие глаза, Джули. Прямо как у нее. Ты всегда была чуть более хрупкой, чем остальные в нашем классе, «худая, как анчоус», говорила тебе бабушка, а потом смеялась и давала нам обоим по лишнему печенью, хотя «анчоусом» была ты, а не я. Но эта девочка, Джули, она была такой худой. Прямо как анчоус. Черные волосы. Темно-карие глаза. Форма лица… Она была твоей дочерью!

Мне хотелось ударить себя по лбу, так логично все встало на свои места. И меня раздирало от досады, что я не догадалась раньше. Она же была со мной в машине! Было странно думать о тебе как о матери, потому что я навсегда запомнила тебя шестнадцатилетней, потому что именно такой я тебя видела в последний раз. Но если эта девочка и правда была твоей дочерью, то ты должна была родить ее в возрасте семнадцати или восемнадцати лет, не позже. Как же долго дьявол держал тебя при себе, Джули? Неужели ты все же выжила? Неужели я не напрасно желала этого все эти годы, хоть и казалось, что надежда несбыточна?

Я заходила туда-сюда по комнате. Я ведь могла спросить у девочки! Может быть, шоколадка помогла бы ей довериться мне и рассказать о тебе. Но я не стала даже пытаться. Я просто позволила ей сидеть молча, потому что устала и была под слишком сильным впечатлением от всего произошедшего. Я так хотела получить какой-то знак от тебя, что все мое внимание полностью сосредоточилось на волке. И я не поняла, что в реальности ты послала мне гораздо более ценный и ясный знак. Насколько же я была слепа на самом деле?

Сейчас девочка была в клинике, под наблюдением какого-то психиатра. И с учетом всей шумихи, поднятой вокруг нее в прессе, дозвониться до нее будет непросто.

– Как звали того психиатра?! – закричала я, ища, чем бы записать его имя. В шкафу с играми я нашла то, что искала: стакан для игры в кости с блокнотом и ручкой. Без лишних слов я оторвала листок бумаги. – Можешь перемотать назад?

Отец вопросительно посмотрел на меня, но затем взял пульт дистанционного управления и нажал на перемотку.

– Стоп, – приказала я, когда на экране появилось имя психиатра.

Доктор Дэвид Греко.

Я нацарапала имя на листке бумаги, посреди полей с цифрами для игры в кости. Девочка была у меня в машине, Джули!

– Решили поиграть в «Покер на костях»? – В гостиную зашла мама. В руке она несла бокал с вином.

– Нет, – сказал отец. – Вообще-то мы смотрим новости, и ты пропустила выступление Смиллы. Ты не слышала, когда я тебя звал?

Я должна была связаться с психиатром. Но что мне ему сказать? Для тех, кто не был знаком с тобой, Джули, мои «догадки» снова прозвучат как дикие домыслы. Для полиции, для психиатра…

– Нет, я ничего не слышала. Наверное, ушла в текст с головой. И как?

– Она была великолепна! – Отец перемотал новости, чтобы найти начало, а мама села на диван и скрестила ноги.

– Не передашь мне чипсы, Смилла? И кстати, ты мне все загородила.

Я повернулась к ней, не делая ни шагу в сторону.

– Мам, допустим, одному из героев твоего романа срочно нужно с кем-то сблизиться и поговорить, но этот человек находится в психиатрической клинике и так упорно молчит, что все думают, что он немой.

– «Безмолвный пациент», – быстро ответила мама. – Алекса Михаэлидеса.

Я непонимающе взглянула на нее.

– Это такой психологический триллер, – сказала она.

– Да? – удивилась я.

– Главный герой потом сам устраивается работать врачом в психиатрическую клинику, – продолжила она. – Но мне его решение показалось слишком очевидным.

Мой отец промотал слишком далеко и ругнулся. Он нажал на паузу, кинул телегид через ручку кресла и сказал:

– Через минуту начнется. Может, выберешь, что посмотрим потом?

– А что бы сделал твой персонаж? – спросила я.

– Моя героиня. – Мама взяла журнал с расписанием телепередач и положила его рядом с собой на диван, потому что в голове она уже прокручивала свой собственный сюжет. – Моя героиня была бы женщиной лет сорока, нет, погоди, студенткой-психологом, которая бы делала вид, что заинтересована в психиатре, чтобы добраться до его пациента. В процессе оказалось бы, что и у него, и у нее есть темное прошлое, связанное с этим пациентом. А потом, – в ее глазах мелькнул восторг, – они влюбились бы друг в друга!

С внезапным волнением она поставила бокал с вином на стол, встала с дивана и выбежала из гостиной. Отец укоризненно посмотрел на меня, и я виновато пожала плечами.

Я должна была с самого начала понять, что так у меня ничего не получится. Я не умела флиртовать и уж точно не умела играть. Я должна была найти другой способ добраться до этого Греко.

На этот раз все было хуже, чем обычно, потому что на школьном дворе для меня не осталось больше безопасного места и не было фрау Бендер, которая выглянула бы из окна и вмешалась.

Исчезновение фрау Бендер было на моей совести, а весь Альменен превратился в слепое пятно, где никто из взрослых не видел наших страданий и не спешил на помощь. Наоборот, взрослые подстрекали своих детей, своих сыновей, чтобы они подкараулили меня и напали, как только я выйду из супермаркета. Я успел заметить в окне, как отвернулась кассирша и как отворачивались все, кто входил и выходил из супермаркета после меня. Они отводили взгляд и ускоряли шаг, а я лежал на полу, пока меня избивали ногами. Наверное, они думали, что я заслуживал избиения. Что все, кто жил в поселении, заслужили его. Я был первым человеком из поселения, ступившим на территорию Альменена. Мне пришлось спуститься за продуктами, потому что запасы подходили к концу. И потому что отец больше не мог меня остановить.

Он вообще не проронил ни слова с тех пор, как приезжали офицеры. Мы молча присматривали за мамой и так же молча расходились, как будто ничего не произошло. Но мы лишь притворялись.

Я лежал, прижатый щекой к земле, и смотрел, как мои продукты разлетались по улице. Мальчишки разорвали мой рюкзак, вывалили содержимое в грязь и принялись разрывать пакеты с рисом и лапшой, чтобы потом высыпать их мне в лицо, пока двое из них удерживали меня на земле. Следом шли яйца и мука. Меня наказывали, покрывая дегтем и перьями, как в прошлом наказывали преступников, потому что для них я был преступником из прошлого. Сыном преступника. Они и сами пели про это, переделав старый детский стишок:

– Пришел молодой сын преступника, сын преступника, сын преступника, пришел молодой сын преступника, сказал тихонько…[20]

Они всегда становились изобретательными, когда хотели помучить других.

Мука застлала мне глаза, и я отчаянно заморгал. Мимо под уклон дороги прокатилось яблоко, а за ним клубень сельдерея. Кто-то пнул меня в спину. Я вздрогнул, корчась от боли, и двое держащих меня мальчишек не упустили возможности пнуть меня в лицо несколько раз. Я попытался отвернуться, но их измазанные глиной ботинки мелькали со всех сторон. Едва опустошив мой рюкзак, остальные мальчишки присоединились к избиению. Я чувствовал во рту привкус металла, крови. Я сплюнул и закашлялся. На этот раз они были настроены серьезно. Я знал, что они убьют меня.

Один из них наступил мне на голову. Он пинал меня сверху вниз, втаптывая в землю. Сильно. Решительно. Так же обычно затаптывали кротовые норы. С подошвы его ботинка сыпалась грязь, пачкая мне голову.

«Сын преступника» было последним, что я услышал, а последним, о чем я мог думать, была струйка крови, вытекшая у мамы из уха и засохшая тонкой линией на лице, которую я заметил, когда отец принес ее домой. Они выбили моей маме мозги. А теперь они выбили мозги мне. И пусть это были жители деревни, а не горожане, какая разница? Мы с ними никогда не смогли бы ужиться.

И тут мир внезапно накренился. Казалось, что моя голова покатилась вниз по наклонной дороге вслед за яблоками. Из Альменена туда, где находилась Ревекка.

Крысы могли выжить, даже если их спускали в унитаз. Они все равно могли найти дорогу назад. Не помню, где я услышала об этом. Возможно, от одной из одноклассниц. Конечно, она рассказывала об этом своим подругам, а не мне, потому что в школе девочки со мной не разговаривали. Только обо мне.

Я всегда хотела стать частью их мира. Я хотела быть как все. Такой же нормальной, как они. Как же быстро все изменилось. Теперь мне хотелось стать крысой. Крысой, которая могла найти дорогу домой. Постоянно передвигаясь на четвереньках в своей норе в подвале, я уже была близка к этому.

Я перевернулась на спину, пытаясь найти безболезненное положение для покрытого царапинами и синяками тела. Заметил ли кто-нибудь в школе, что я исчезла? Заметила ли мама? Скорее всего, нет. Моя мать уже давно ни на что не реагировала, когда я возвращалась днем с уроков. Ей было все равно, приходила ли я вообще. А одноклассницы? Стоило мне подойти к ним, чтобы вместе посмеяться или просто послушать их, они всячески делали вид, что я была для них пустым местом. Грязным пустым местом. Иногда они гримасничали и махали перед носом руками с накрашенными ногтями, приговаривая: «Вы чувствуете? Кажется, чем-то воняет». Я понимала, что они подразумевали меня.

Я мылась как одержимая, отскребая себя с мылом до красноты. Я купила в супермаркете духи, чтобы скрыть запах горелого дерева, леса и скота, но это не помогло. Девочки все равно чувствовали, что я отличаюсь от них: «Фу, что это за запах?», «Опять пахнет деревенщиной!». В какой-то момент я перестала держаться рядом с ними и просто ждала Иессея на школьной площадке. Иессей… Все в поселении считали, что мы с ним обязательно поженимся и заведем детей хотя бы потому, что выбирать нам было не из кого. На одной из проповедей наш священник сказал, что я была последней плодовитой женщиной в поселении, и потому все надеялись на наше с Иессеем потомство. Они решили все за меня, а я вообразила, что могу изменить свою судьбу.

Мне казалось, что я провела в подвале уже несколько недель. День и ночь потеряли для меня какое-либо значение. Смысл имели только его шаги на лестнице. За чем он спускался в подвал? За вином или за мной? В этот раз выбор пал на меня. Я проходила лабиринт уже в шестой раз. Темнота горы уже настолько плотно запечатлелась в мой памяти, что я буду помнить ее до конца своих дней.

Мы всегда ездили к лабиринту на машине. Я приседала на камень, чтобы он мог надеть на меня наручники и закрепить крюк лебедки. Он дергал крепления несколько раз, чтобы убедиться, что все они были на месте и держались крепко. Его лицо было очень сосредоточенным. Мы оба были заинтересованы в том, чтобы кандалы держались крепко и не сорвались, пока лебедка утягивала меня назад. Я не хотела умереть в черных недрах горы, а он не хотел потерять меня. Я ему нравилась. По крайней мере, он так говорил.

Он почувствовал мой взгляд на своем лице, поднял голову и провел грубыми руками по моим щекам. Он сказал, что я красивая девушка и вообще-то слишком хороша для жизни в Лестнице Иакова, где никто не мог меня увидеть.

Было время, когда только после этих слов я бы влюбилась в него без памяти. Меня бы не волновала даже разница в возрасте. Я хотела лишь, чтобы кто-то говорил мне что-нибудь приятное, а не смотрел таким взглядом, словно меня не существовало.

Но теперь все было по-другому. Я дернула подбородком, повернула голову в сторону и сказала:

– В этом подвале меня тоже никто не увидит.

Он улыбнулся.

– Неправда. Я вижу тебя и каждый раз радуюсь от всего сердца.

Он так и сказал – от всего сердца. И в моей груди что-то с трепетом отозвалось на его слова.

Он был счастлив. Он всегда выглядел счастливым, когда я играла в его игры и когда он тащил меня за руку. Хотя «тащил» не совсем правильное слово.

Я выходила за ним из подвала добровольно. Ему не нужно было тащить меня в машину, потому что я не кричала и не извивалась, не нужно было перекидывать меня через плечо, чтобы довести до входа в пещеры. Я не сопротивлялась, даже когда он пристегивал меня к лебедке, а оказавшись в туннеле, я всегда следовала установленным им правилам. Я подыгрывала ему, поэтому он и похвалил меня тогда в подвале. «Спасибо, что подыграла, Ревекка».

Мы больше не играли с завязанными глазами. Мне даже показалось, что ему было стыдно за ту игру, потому что на следующий вечер он опустил взгляд, когда проходил мимо меня за вином. Лабиринт был единственной игрой, в которую мы играли снова и снова.

Найди выход, Ревекка.

Мы будем играть, пока я не решу эту задачку. Прямо как в «жмурках». Он оставил меня в покое как только я нашла его. И так же он поступит, если я найду, наконец, выход из этой злосчастной дыры. По крайней мере, я так думала. Сам он ничего не обещал.

– Ну вот, девочка моя, – говорил он, помогая мне встать у входа в туннель, и в последний раз проверил крюк. Словно я была его коллегой-альпинисткой, которую он будет страховать при входе в пещеру. Но я была не коллегой, а «его девочкой». Он нежно убрал волосы с моего лица, в котором наверняка отражался ужас.

– Ты знаешь, что нужно сделать?

Я кивнула. Найти выход. Правило было понятным. Если я справлюсь с этим, то и он остановится.

Он кивнул и установил таймер. Тридцать минут. Время пошло. Дрожа, я повернулась к дыре и на четвереньках пролезла внутрь. Крюк скрежетал по камню. Буксировочный трос свободно волочился за мной. В этот раз я сказала себе, что буду сильной, но слезы хлынули из глаз, как только туннель сомкнулся вокруг меня. Ужасный туннель. И гора. Как же я их ненавидела! Через каждые несколько движений я оглядывалась через плечо, на свет, льющийся со стороны входа, напротив которого он стоял и наблюдал за мной. Я хотела оттянуть момент, когда чернота поглотит меня полностью и я ослепну. В толще горы, в темноте даже самое легкое прикосновение к руке и капля, упавшая на шею, могли спровоцировать неудержимый приступ паники. В туннеле жили мотыльки, пауки, летучие мыши, сороконожки и еще бог знает кто. И сколько бы сотен раз я ни говорила себе, что они не опасны, ведь, живя в поселении, я обязана была разбираться во всех этих насекомых, они все равно пугали меня в темноте, потому что они меня видели, а я их – нет.

Сосредоточься, Ревекка!

Я попыталась выровнять дыхание. Вспомнить маршрут, который я раз за разом прокручивала в голове прошлой ночью: на первой развилке налево, на второй направо, на третьей направо, затем через расщелину и до места, где лежали камни. А потом все время налево. Налево! В прошлый раз я свернула направо и оказалась в ужасно длинном туннеле, который в конце концов закончился стеной. Стеной, в которой не было даже малюсенькой щели. Как будто меня похоронили. Заживо. И самое ужасное: я понимала, что уже проползала тем путем, а значит, я упустила еще одну возможность решить головоломку. Я не могла повторять одну и ту же ошибку снова и снова! Если я не буду запоминать, куда идти, то никогда не выберусь отсюда!

Чернота поглотила меня вместе со временем. Я больше не понимала, сколько еще минут у меня оставалось, потому что они бежали с безумной скоростью только там, снаружи, где с часами стоял он. Честно говоря, я никогда не могла управиться до того, как меня дергали за ногу. Толчок сменялся возвращением к кошмару, после которого мое тело превращалась в месиво из синяков и ссадин, поэтому в этот раз я должна была найти выход первой. Просто обязана была!

Я нащупала каменные глыбы. Налево, я помнила, что налево! Руки дрожали, но я пробиралась дальше. Наверняка камней было так много из-за того, что участок туннеля обрушился в прошлом. От одной этой мысли меня охватила паника. Стоило лишь осознать, что туннель был нестабилен, а потолок мог обрушиться в любой момент и похоронить меня заживо, как легким перестало хватать воздуха.

Сосредоточься, Ревекка!

Я опасалась, что левое ответвление туннеля закончится глухой стеной, что каменные глыбы могли завалить туннель, который вел наружу. Но ничего не преграждало мне путь. Я ползла и ощупывала пол, стены. Создавалось впечатление, что из-за груды камней туннель стал более узким, но в него все еще можно было протиснуться. Я вслепую отодвинула камень и поползла сквозь образовавшееся отверстие дальше. Может, это и был выход? От одной только мысли меня охватила почти эйфория, потому что я действительно ни разу не была в этом ответвлении! Я даже не так сильно испугалась, нащупав что-то склизкое и мягкое. Просто отдернула ладонь и переместила ее на другое место. Стены пещеры становились все выше. Я могла вытянуть руку вверх, не утыкаясь в каменный полог, поэтому осторожно присела на корточки, защищая лоб выставленной вперед ладонью на случай, если свод пещеры снова станет ниже, а другой рукой скользила все выше и выше по стене. В итоге я смогла встать во весь рост! Продолжая ощупывать стену, я маленькими шажками продвигалась вперед. Я часто приседала и ощупывала воздух перед собой, чтобы не удариться лбом о камни. Что-то подсказывало мне, что я была на верном пути. Наверняка такой широкий и высокий туннель вел к выходу.

Я боялась, что лебедка утянет меня назад за считанные метры до выхода, что все мои усилия снова будут потрачены впустую, поэтому ускорила шаг. Мне казалось, или темнота и правда рассеивалась? Неужели впереди брезжил свет? Я пошла быстрее, прерывисто дыша от волнения и шарила в воздухе левой рукой, все время опасаясь, что уткнусь в стену. Но стены не было. Была только пустота. Не только впереди, но и у меня под ногами. Лишившись опоры, я беспомощно взмахнула руками, но не смогла остановить падение. От неожиданности у меня перехватило дыхание. Меня с силой дернуло за ногу, но в этот раз не назад по туннелю, а в сторону. Боль пронзила бедро, я потеряла ориентацию в пространстве и с силой припечаталась о каменную стену. Трос замедлил мое падение. Я висела вверх ногами в темноте и была так потрясена, что не могла ни кричать, ни даже дышать. Я была абсолютно бессильна.

Меня пробрало до дрожи в груди. Вздохи прорывались резкими всхлипами. Мои легкие словно окоченели от шока, отказываясь двигаться. Замерли неподвижно, как и я сама.

– Вытащи меня! – Слова прозвучали словно жалобный писк, едва слышный за всхлипами. Я попыталась перевести дыхание, вдохнула поглубже и прокричала что было сил: – Вытащи меня!

Мой крик эхом разнесся по туннелям и наверняка добрался до выхода. Он просто обязан был его услышать! Но он не слышал. А может быть, отведенные мне тридцать минут еще не истекли. Я пыталась упереться в стену, отчаянно извиваясь, чтобы ухватиться за веревку, на которой висела моя нога, и вскарабкаться по ней обратно. Будь на моем месте кто-то другой, он наверняка бы смог. Но я была Ревеккой – сгустком паники, висящим посреди подземной шахты в полной темноте.

В какой-то момент я перестала кричать и извиваться, всецело сдаваясь рыданиям. Одна нога, на которой не было крюка лебедки, болталась в воздухе, оттопыренная в сторону, а вторая болела так сильно, что я едва не теряла сознание. Ее словно отсекло от притока крови.

– Вытащи меня.

Мой голос превратился в жалкое хныканье. Сможет ли лебедка вообще меня вытащить? А если не сможет? Станет ли он меня спасать или просто оставит висеть, пока я не потеряю сознание или не умру от жажды, и пойдет искать новую девушку для своих игр?

Я как раз парковалась на больничной стоянке, когда засветился мой мобильный, валявшийся на пассажирском сидении. Видеозвонок от Саймона. Я ответила, неотрывно наблюдая за ярко освещенной клиникой напротив.

– Ну, где ты? – спросил Саймон. – Я смотрю, ты уже едешь?

– Что? – спросила я, мельком взглянув на дисплей. Саймон шел куда-то в сумерках. Мобильный телефон в его руке раскачивался вверх-вниз с каждым шагом.

– Я почти дошел, – сказал он. – Перед домом битком машин, но я нашел местечко на соседней улице. Думаю, что там осталось достаточно места и для твоей машины. Тебе написать, где я? – Он остановился, чтобы что-то напечатать, но вдруг его лицо оказалось так близко к камере, что в кадре остались только нос и глаза. – Ничего себе! Как ты нарядилась!

– Неправда. – Я поспешно посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Не переборщила ли я с макияжем?

– Это был комплимент, Смилла, мне нравится! И в конце концов, мы идем на вечеринку, а не на мероприятие по защите животных.

Вечеринка! Так вот о чем он говорил все это время. Был вечер четверга, и Саймон пригласил меня на вечеринку по случаю новоселья своего коллеги!

– Вот черт, Саймон! Я совсем забыла об этом.

Его лицо помрачнело.

– В смысле, «совсем забыла»?

– Я не смогу сегодня приехать.

– Что ты себе запланировала такое важное?

Я колебалась. Мне было жаль, что я забыла про вечеринку, и потому хотела рассказать ему правду, но мне не хотелось признаваться в том, что я стояла у клиники, чтобы поближе познакомиться с психиатром по совету писательницы-матери. Правда прозвучала бы абсурдно даже для Саймона, который обычно был таким же безумным, как и я.

– Я просто устала, – уклончиво ответила я. – К тому же папа уже приготовил лазанью.

– Лазанью? – переспросил он, сильнее придвигаясь к экрану своего телефона. – Хочешь сказать, что ты накрасила губы из-за лазаньи?

Саймон был разочарован, даже зол. И был прав. Мне следовало помнить о вечеринке и хотя бы отменить ее заранее.

– Смилла, где ты?

Краем глаза я заметила движение: кто-то шел по дорожке, ведущей от здания клиники к парковке.

– Мне нужно идти, Саймон. Извини! Я позвоню тебе! – Я отключила телефон, пополняя копилку сожалений, и бросила последний судорожный взгляд в зеркало заднего вида. Может, и правда переборщила? Все-таки не стоило так наряжаться. Я впопыхах стерла помаду и так решительно толкнула водительскую дверь, что она ударила рядом стоящую машину. «Мерседес» тут же разразился воплями сигнализации. Я ошеломленно сидела в машине с полуоткрытой дверью, а сигнализация не замолкала. Вдруг мужчина бросился бежать к стоянке. Он порылся в кармане, достал ключ, и «Мерседес» ответил ему миганием фар. Закрыв глаза, я осознала, что это была его машина. Я оставила вмятину на машине доктора Дэвида Греко.

Доктор Греко запрыгнул на водительское сиденье, отключил сигнализацию, а затем осмотрел пострадавшую пассажирскую дверь. Его телефон осветил длинную, словно восклицательный знак, вмятину. Я сжала руль, желая провалиться на месте.

– И-извините. – От неловкости я запнулась.

Доктор Греко повернулся ко мне. Он был высоким. Густые темные волосы, усталые глаза, тщательно выбритое лицо. На кадрах из новостной сводки я не успела разглядеть, насколько он был привлекательным. Может быть, и флиртовать с ним было бы не так сложно, если бы я не разбила его машину. Он посмотрел на меня, блеснув очками, и задумчиво прищурился.

– Я вас знаю?

– Нет. Ну, то есть я вас точно не знаю! – поспешно ответила я. Доктор Греко продолжал смотреть на меня с прищуром.

– Да, вы были в новостях. Вы – та самая молодая журналистка, которая нашла девочку!

Отлично, просто замечательно! Да, я понимала, что мой план был очевидным, но мне и в голову не пришло, что он мог увидеть меня по телевизору точно так же, как я увидела его.

– Точно! – подтвердила я, хлопнув себя ладонью по лбу. – А вы – психиатр. Я тоже вас видела! Вот это совпадение! Как вас зовут?

Прищур стал подозрительнее. Я никогда не была хорошей актрисой.

– Дэвид Греко, – наконец ответил он очень медленно и скептически.

– Смилла Арнольд, – ответила я и протянула ему руку. Он пожал ее в ответ.

– Да, как я уже сказал, я знаю, кто вы. И что вы работаете в прессе.

– Но я здесь не поэтому, – поправила я его.

– Правда, а зачем тогда?

– Я хотела навестить подругу. – Я махнула в сторону клиники, после чего он демонстративно посмотрел на часы, вздернув брови.

– Часы посещения давно закончились.

Что ж, хуже и не придумаешь. Я попыталась улыбнуться, но у меня не вышло, и этот Греко даже не ответил мне взаимностью. Наоборот. Его лицо помрачнело еще сильнее.

– Скажите, вы специально разбили мне дверь?

– Погодите, что?

– Вы ведь меня ждали, да?

– Конечно, нет! Как вы могли подумать?!

Он сухо рассмеялся.

– Вы не поверите, под какими предлогами мне сегодня звонили! Если вы приехали, чтобы расспросить меня о девочке-волчице, то лучше уезжайте.

От переизбытка чувств я села в машину и закрыла дверь. Ладно, я уеду. Я все равно хотела домой. Идея все равно была глупейшая. Я завела двигатель.

– Эй! – Он постучал в окно и попросил меня его опустить. Джули, ты бы наверняка рассмеялась, если бы узнала, что в моей машине все еще были механические стеклоподъемники. Наверное, я была единственным человеком на планете, кому приходилось крутить ручку, чтобы открыть окно.

– Что еще? – хрипло спросила я, хотя на самом деле из нас двоих злиться на меня должен был он.

– Для начала, пожалуйста, дайте мне свой номер телефона.

Я уставилась на него.

– Чтобы я мог связаться с вами по поводу вмятины, – добавил он.

– О, конечно-конечно. Простите. – Я кинулась рассеянно искать в машине бумажку, но нашла только обертку от жевательной резинки и чек, на обратной стороне которого написала свой номер и протянула ему. Он взял его, перевернул и посмотрел на обратную сторону. Внезапно уголки его рта дернулись в смешке.

– Неужели пытаетесь составить психологический портрет на основе моих покупок? – Я недовольно выхватила листок бумаги из его рук. – Дайте мне ваш мобильный, я его наберу.

Он передал мне телефон, и, вводя номер, я уныло размышляла о том, во сколько мог обойтись ремонт двери «Мерседеса».

– Вот, держите, – сказала я, закончив. Мне казалось, что мы обменяемся телефонами при совсем других обстоятельствах.

Он положил мобильный телефон обратно в карман и спокойно посмотрел на меня. Знаешь, Джули, взгляд у него был как у типичного психиатра, и мне вдруг вспомнились бесчисленные сеансы психотерапии, на которые меня таскали родители и которые я обычно отменяла после одной-двух встреч, потому что не хотела, чтобы чужие люди меня обследовали. Мне не хотелось раскрывать перед ними душу и говорить о своих страхах, чувстве вины и кошмарах, потому что от этого не становилось лучше. Наоборот, к концу сеанса я чувствовала себя еще более уязвленной и обнаженной, а все психотерапевты, как один, говорили, что я добилась настоящего прогресса (с чего они вообще взяли, что рыдания можно назвать прогрессом?) и советовали записаться на повторный прием через две-три недели. А потом ты остаешься наедине с собой, Джули. Выходя из кабинета, ты видишь в приемной еще одного безнадежного пациента, ожидающего своей очереди. Все мы хотели решить свои проблемы, а не говорить о них. Разве психотерапевт знал решение? Все они лишь многозначительно кивали и говорили, что понимали, хотя на самом деле ничего не понимали. Потому что никакая университетская программа не могла научить людей понимать, какого это – чувствовать себя виноватой в похищении лучшей подруги.

– Я так понимаю, ремонт будет оплачивать редакция? – неожиданно спросил он, облокачиваясь на оконную раму. Секундное изумление сменилось во мне настоящей яростью. Меня захлестнуло волной разочарования, накопленного за годы общения со всеми мозгоправами, которых я видела в его лице. Еще один. Такой же умный и однозначно убежденный в том, что видел меня насквозь.

– Знаете что, – начала я, горя желанием рассказать ему, как обстояли дела на самом деле. – Я не знаю, сколько стоит ремонт вашей машины, но я вас уверяю, платить за него придется именно мне, потому что никакая редакция меня не посылала и уж точно не говорила мне разбивать вашу машину! Плюс ко всему я уверена, что моей зарплаты на ремонт не хватит. Чтоб вы знали, я не журналист, а стажер, и потому занимаюсь всякой фигней, которую влом делать остальным, почти бесплатно! И даже если бы я пыталась поговорить с вами, а вы, как мы выяснили, считаете себя достаточно важной персоной, чтобы все вокруг пытались с вами заговорить, то нашла бы другой способ и уж точно не стала бы – специально! – разбивать вашу машину. Вот так. А теперь, будьте добры, уберите руки и отойдите от моей машины. Я хочу поехать домой к моим родителям и поставить в духовку ту самую замороженную пиццу, которая так вас рассмешила. И я, конечно же, спрошу у них, могут ли они одолжить мне денег на ремонт вашей машины, раз уж мне подвернулся такой шанс. Уверена, они будут в восторге. Этой весной они как раз решили не покупать садовый опрыскиватель, потому что он показался им слишком дорогим. Так что вы совершенно правы, я намеренно протаранила дверь вашей машины! – Я вздохнула и закрыла глаза. Джули, я опять наступала на те же грабли. Какой-то душевный стриптиз. Я жалела, что не могла взять слова назад. Надо было с достоинством попрощаться и гордо уехать. Если вообще можно было гордо уехать на «Фиате», который старше тебя.

Я попыталась провернуть ручку стеклоподъемника, но механизм отказывался двигаться под давлением его локтей. Греко полулежал на раме и смотрел на меня, размышляя. Казалось, его удивила моя вспышка.

– Хорошо, – наконец сказал он, как будто мы действительно только что закончили сеанс психотерапии. Он выпрямился, обошел мою машину, открыл пассажирскую дверь и сел.

– Что… вы делаете?

– Мы едем куда-нибудь перекусить.

– На моей машине?

– Ну, моя ведь сломана. Забыли?

– У нее просто вмятина на боку!

Он взглянул на свою машину.

– Хорошо, поедем на моей. У вашей даже нет подушек безопасности.

– А зачем нам подушки безопасности?

Он вздернул брови.

– Надеюсь, вы шутите.

Он вышел, а я сидела, пытаясь понять, что заставило его передумать и почему вообще он решил пригласить меня на ужин. Может, он пожалел меня после того, как я сказала про замороженную пиццу и стажировку? А может, дело было в моем коротком платье, которое я надела специально для сегодняшней встречи и из-за которого на меня весь день косилась вся редакция.

– Вы идете? – спросил он.

Я отстегнула ремень безопасности, вышла и села в машину вместе с ним. Происходящее вдруг показалось мне нереальным. Да, конечно, я приехала к больнице, чтобы перехватить его. Завязать с ним разговор. Может быть, пофлиртовать. Но не так же! Он посмотрел на меня.

– Кстати, у вас помада на щеке, – сказал он, прежде чем завести машину, и мы выехали с парковки, которая успела полностью погрузиться в тени гор.

Я не знала, сколько времени провисела. Кровь прилила к голове, а я была настолько шокирована, что с трудом понимала, что веревка все еще тянула меня за ногу. На самом деле я вообще больше не ощущала боли в голени, потому что она полностью потеряла чувствительность, словно ее отсекли. Осталась только боль где-то в ноге, ближе к бедру. И казалось, что она растянулась на километры в темноту. Потом раздался толчок. Тот самый, которого я так ждала. Но больше ничего не происходило, и меня не вытаскивали из ямы. Возможно, я была слишком тяжелой или забралась слишком далеко? А может, веревка просто зацепилась за камни, когда я падала. Мне хотелось плакать, но у меня не получалось всхлипнуть. Даже дышать было трудно. Мои легкие будто налились свинцом. Паника сдавливала их. А может быть, это была вовсе не паника, а мои собственные органы. Пожалуйста, я так хотела выбраться из этой ямы!

Но вокруг меня были лишь камни и темнота. Вот и все. Если лебедка не сможет вытащить меня, я умру здесь. Возможно, он перережет веревку? Он вряд ли оставит лебедку с натянутой веревкой перед входом в пещеру, потому что побоится, что кто-нибудь ее заметит. Эта мысль вызвала очередной приступ паники. Насколько глубокой была шахта? Мне инстинктивно захотелось обхватить голову руками, но я не могла найти их в темноте. Они онемели и как-то раздулись. Куда же делись мои руки? Я пыталась успокоить себя. Наверняка руки просто затекли от долгого висения. Такое уже случалось, когда я просыпалась с рукой над подушкой. Она полностью затекала за ночь и под утро казалась чем-то странным. Ее приходилось нащупывать и долго ждать, когда она придет в себя. Как будто это и не моя рука вовсе, а рука трупа. Тогда мне тоже становилось страшно, но, конечно, ничто не шло в сравнение с тем ужасом, что я ощущала теперь. Я узнала, что значит бояться по-настоящему, только когда начались эти игры, только когда я повисла посреди темноты в шахте.

Следующие несколько секунд, минут, а может, и часов я дремала, а потом снова просыпалась. Я не только потеряла ориентацию, но и утратила всякое чувство времени. Веревка все еще держала меня, но больше не тянула вверх. Теперь, когда кровь бурлила в голове и груди, я почти мечтала, чтобы он наконец перерезал ее. Чтобы все закончилось. Я все равно умру. Я не знала, как долго человек мог висеть вниз головой, и как сильно пострадает в итоге мозг. Могли ли остальные части тела отмереть, а голова взорваться? В тот момент мне казалось, что возможно и то, и другое.

Когда мужчины охотились на животных в лесу или отец Иессея забивал козла, трупы подвешивали, чтобы они истекли кровью. Животному связывали ноги, иногда обе, иногда только одну, как у меня, а затем подвешивали за балку крыши, чтобы оно не касалось земли. Я видела однажды подвешенную лань. Я не помнила, кто ее подстрелил и принес домой, но было ужасно смотреть на то, как она висит, извиваясь. Мы с Иессеем были тогда еще совсем маленькими. Года четыре-пять. Иессей побежал к отцу и сказал ему, что лань на самом деле была жива, на что его отец ответил: «Подожди немного, пока она не истечет кровью». Я убежала и спряталась, а Иессей вернулся к лани и остался с ней, чтобы подержать ее голову. Ее глаза были так широко раскрыты от страха, что в них было больно смотреть. Но он остался с ланью и держал ее за голову, пока она не умерла. Как бы мне хотелось, чтобы Иессей был рядом и поддержал меня, как тогда ее.

Одиночество. Темнота. Кровь в моей голове. Онемевшие руки и ноги, свисающие по сторонам от моего тела, как будто они больше не принадлежали мне. Даже если бы их стало больше двух, я бы этого не поняла. Четыре ноги, как у истекающей кровью коровы. Восемь ног, как у паука, повисшего на нити. Я видела их перед собой. Я видела себя перед собой.

– Ревекка?

У меня начались галлюцинации. Я лань на веревке.

– Ревекка.

Что-то тянуло меня. Тянуло за одну из моих четырех, или шести, или восьми ног. Казалось, что темнота вокруг меня двигалась. Там были руки. Иессей! Иессей вернулся, чтобы обнять меня, пока я умираю.

– Ревекка!

Свет ослепил глаза, и я зажмурилась. Я так мечтала о свете, но стоило ему засиять, как стало больно, словно глаза резало ножом. Я пряталась от света в объятиях Иессея, которые ощущала все более отчетливо. Он держал не только мою голову, но и все мое тело.

– Спасибо, – пробормотала я, потому что он пришел, чтобы убедиться, что я не буду одна, когда умру.

– Все в порядке, Ревекка. Мы едем домой.

Со стороны мы наверняка выглядели жалко: я с опухшим и покрытым синяками лицом и мой отец с перевязанной ногой, которая не только потемнела, но и начала так плохо пахнуть, что я понимал: отца придется вести к врачу. А денег на лечение у нас не было, как и медицинской страховки. Все болезни в поселении мы лечили своими силами, с помощью народных средств, а если они не помогали, покупали что-нибудь в аптеке. Но я понимал, что, если воспаление не пройдет в ближайшее время, аптечных средств нам уже не хватит.

Я ткнул палкой между камнями. Козы паслись прямо передо мной, а в двух метрах от нас сидел мой отец и смотрел перед собой, погрузившись в свои мрачные мысли. Ему пора было ложиться, но он не хотел уходить. Мой отец был не из тех, кто лежал целыми днями напролет в постели. Как бы плохо он себя ни чувствовал.

– А ты знаешь, как отрезать ногу? – внезапно спросил он, и я от удивления так сильно ткнул палкой в камни, что она сломалась. Отец вытер со лба капельки пота, вероятно от боли, потому что на горе стоял почти осенний холод, особенно вечером. Возможно, у него даже был жар. – Так знаешь или нет?

Я ничего не ответил. Мы оба знали ответ. Конечно, я не знал, как ампутировать ногу. В школе этому не учили. Там учили только жить в условиях цивилизации, где не нужно было самостоятельно проводить такие сложные операции. Но мы не были частью цивилизованного мира.

Сын преступника.

Слова мальчишек и придуманная ими песня были для меня гораздо страшнее, чем боль, которую я испытывал, когда лежал, писал или разговаривал.

Пришел молодой сын преступника…

От их ненависти не продавали лекарств в аптеке.

Я представлял, что бы сделал, ну, с отцовской ногой. Я уже видел, как в поселении вырывали зубы или вправляли сломанные кости: пациента поили шнапсом и давали достаточно обезболивающих, чтобы он не сбежал, затем его привязывали. Когда нужно было вправить кости, между зубами клали кусок кожи, а когда нужно было выдернуть зубы, в рот вставляли металлический роторасширитель. Наш священник сделал его из старой мышеловки, сказав, что по ширине он будет как раз нужного размера, а еще добавил, что для всего есть решение. У нашего священника хорошо получалось находить решения.

Везло тем, кто терял сознание на первом или втором рывке и не осознавал последующие манипуляции. Но чтобы отрезать ногу, нужно было пережать вены, остановить кровотечение, зашить рану. Я не мог этого сделать, а потому надеялся, что до этого не дойдет и мне не придется просить нашего священника найти решение.

– Исаия вернулся, – внезапно сказал папа, и от этого совпадения у меня все замерло в животе. Я проследил за взглядом отца. В прекрасный день позднего лета Лестница Иакова выглядела почти идиллически в лучах вечернего солнца: из хижин поднимался дым, священник стоял перед маленькой часовней, словно никогда оттуда не уходил. Фиктивный священник перед фиктивной часовней. Вероятно, и имя у него было придуманное.

Почему он исчез, как только появилась полиция?

Так же как Эдит и ее отец, которые до сих пор не вернулись.

Священник не сводил глаз с антенной мачты. Он никогда не упускал возможности проповедовать нам снова и снова, как вредна и опасна эта антенна. Но кто знал, не являлись ли его слова такой же ложью, как и сказка о злых горожанах? Может быть, он просто хотел, чтобы пришедшие с антенной люди держались от него подальше?

– Как его зовут на самом деле? В смысле, нашего священника, – спросил я отца, но он лишь пожал плечами, будто это было не его дело. Для жизни в поселении нужно было лишь назвать свое имя. Никого не волновало, настоящее ли оно. Я разочарованно воткнул части сломанной ветки между камней.

Папа сказал:

– Давай посадим маму на скамейку перед хижиной. Думаю, она захочет посмотреть на закат.

Я встал, не спрашивая, помог ему подняться с камня, и обнял за плечо, поддерживая. Его лицо исказилось болью, как только мы с ним поковыляли вниз по склону. Ради мамы мы готовы были ненадолго оставить коз без присмотра. Тем более что после той ночи, когда мы охотились на Бунтаря, мы больше не встречали волков. Я все еще надеялся, что после того, как я его ранил, Бунтарь просто держался подальше от поселения, а не умер от потери крови. Так или иначе, я потерял его.

– Я сам ее вынесу, – сказал я, глядя на бисеринки пота, усыпавшие лоб отца, и усадил его на скамейку перед хижиной. Не обращая внимания на его слабый протест, я зашел в дом и поднял маму со стула. Я никогда раньше не носил ее на руках. Ее тело оказалось легче, чем я думал, или, может, я стал сильнее. Может, я повзрослел, а мой отец, подавленно сидящий на скамейке, наоборот, постарел. Я посадил маму рядом с папой, и тот сразу взял ее за руку, словно он все еще должен был как-то помочь. Как будто он должен был убедиться, что я усадил ее правильно, но он зря волновался. И я внезапно понял, что, если бы с завтрашнего дня мне пришлось самому заботиться о матери, я бы смог. И эта мысль успокаивала меня.

Я отвернулся и пошел обратно в гору, чтобы собрать коз, а мои родители сидели вместе на скамейке и смотрели на закат, как будто они все еще были парой, как и раньше. И на мгновение я подумал, что моя жизнь, вероятно, останется такой же. Я буду жить на этой горе и ухаживать за своими стареющими родителями, пока они не умрут. Даже если все на этой горе – ложь. Фальшивые имена, фальшивые личности. Потому что разве у нас была альтернатива? Куда бы я пошел?

Я собирал коз, но, пересчитав их, понял, что одной из них не хватало. Мое сердце замерло. Я смотрел на опушку леса, вглядываясь в скалы над собой, надеясь вдруг увидеть серый лохматый мех моего волка.

– Бунтарь? – прошептал я, но вокруг не было ни звука. Чтобы лучше оглядеться по сторонам, я забрался повыше по скале. Признаться, я надеялся не столько на то, что найду козу, сколько на то, что замечу знакомого волка. Таким уж я был пастухом.

– Бунтарь?

Я забрался еще выше и вдруг услышал тихий звон одного из маленьких колокольчиков, которые мы надевали на всех в нашем стаде. Одна из наших коз стояла за камнем и смотрела на меня, не подозревая о возможной опасности, а я старался не расстраиваться раньше времени. Я убеждал себя, что она просто слишком далеко отошла от стада и заблудилась в осыпях. Я поднял ее на руки, и она заблеяла, испуганная тем, как я неуверенно раскачивался на камнях. Успело стемнеть, так что я шел очень осторожно. Мне нельзя было ломать ногу, потому что тогда некому будет присматривать за всеми.

Я был так сосредоточен на поиске безопасного прохода, блеянии козы и звоне ее колокольчика, что заметил шум, только когда уже почти дошел до стада. Едва осознав, что слышу гул мужских голосов, я удивленно замер. В том месте, где находилось наше поселение, появился проблеск света, и я не сразу понял, что источником света было не заходящее солнце, окрасившее хребты гор в сверкающий красный. Тот свет был беспокойным, мерцающим, и он означал только одно – огонь.

Коза выскользнула из моих рук и с громким блеянием упала на спину, затем вскочила и с визгом унеслась прочь, а я бросился в противоположном направлении. Огонь! В нашем поселении! А я оставил маму и папу сидеть на скамейке перед домом! По пути вниз я несколько раз сгибался пополам, пытаясь перевести дух, но сразу продолжал бежать дальше, не обращая внимания на боль. Теперь я видел все отчетливо: искры летели с крыши часовни и из двух хижин тоже. А между дымом и пламенем мелькали фигуры, и их было гораздо больше, чем должно было быть в Лестнице Иакова. Пьяные крики чужаков доносились до меня вперемешку с криками жителей поселения, призывающих чужаков остановиться и побуждающих помешать чужакам поджечь все поселение. Я спрыгнул с последнего валуна, и лодыжку пронзило острой болью, но я отмахнулся от нее и продолжил бежать к поселению. Вдруг откуда-то раздался выстрел, а затем крики людей стали громче. Я держал рукав перед лицом, чтобы защититься от дыма, пробираясь сквозь дым и хаос к нашей хижине. Среди прочих я отчетливо расслышал резкий и высокий крик и сразу понял, что кричала мама. Она не издавала ни звука в течение десяти лет и всегда сидела безразлично и безучастно, но теперь она кричала. По телу пробежал озноб паники. Я побежал со всех ног. С задней стороны нашей хижины, где находился загон для коз и крольчатник, валил дым и виднелись красные огоньки распространявшегося жара.

– Мама?! – закричал я и, повернув за угол, увидел, как мама билась в объятиях незнакомого мужчины, который пытался утащить ее из дома. Я бросился к нему.

Он явно не ожидал моего появления и, запоздало понял я, был слишком пьян, чтобы удерживать равновесие, особенно с моей мамой на руках. Он проревел, когда мы втроем рухнули на землю – мужчина опрокинулся на спину, и воздух со стоном выбило из его легких, стоило нам с мамой приземлиться сверху. Сзади, прихрамывая, подошел мой отец. Он потянулся к маме, которая все еще кричала от страха, попытался помочь ей подняться, и вдруг сцена показалась мне странно знакомой. Это было совершенно невозможно, потому что никогда еще орда пьяных мужчин не врывалась в Лестницу Иакова. Упавший человек катался по земле, стонал и пытался подняться на ноги, но был слишком пьян. Возможно, они все были пьяны и только потому решились прийти в поселение, чтобы линчевать нас. Чтобы выкурить преступников из гнезда.

Я увидел струйку крови, текущую по уху мамы, ее губы, сомкнутые на много безрадостных лет, чтобы открыться в крике, искаженное лицо отца. Я что-то знал, я уже видел похожую сцену. У меня зазвенело в ушах, а рука потянулась к щеке, моей собственной, на которой после избиения мальчишками растеклась запекшаяся кровь. Но я вспомнил совсем другую сцену. Мама вздрогнула, когда папа попытался помочь ей подняться. В ее лице отразился ужас. По ней нельзя было сказать, что ее пытались спасти и защитить. Скорее ее пытались похитить силой! Почему же ее выражение лица казалось мне таким знакомым?

Чужак поднялся на колени, и отец пнул его больной ногой. Наверняка удар причинил папе больше боли, чем незнакомцу, но лицо отца исказилось гневом, а не болью. Я никогда раньше не видел его таким – а может, и видел! Внезапно я вспомнил сцену той ночи, когда отец отправился в город искать маму. Я помнил выражение ярости на его лице, когда он взял ружье и выбежал из дома. Как будто он хотел убить животное. Помню, как инстинктивно испугался за нее, как встал на его пути. Маленький сопливый мальчик, я стоял в дверном проеме, вцепившись в раму руками и ногами, словно звезда. Разъяренному отцу хватило одного взмаха лапы, чтобы оттолкнуть меня в сторону. Мамина паника, кровь, ее лицо, когда они вернулись через два дня. Он спас ее, сказал он. Но мама вовсе не выглядела спасенной. Она выглядела как человек, которого уже не спасти, который потерял всякую надежду на то, что сможет кому-то доверять. Она выглядела так же, как и сейчас!

Я посмотрел на человека на земле, чужака, городского жителя, которого должен был бояться просто потому, что он жил вне поселения. А потом на своего отца, который вырастил меня, но который вдруг стал таким же чужим и которого я, возможно, должен был бояться так же сильно.

Где же на самом деле обитало зло?

Я поднялся на ноги. У меня кружилась голова. Огонь, дым, незнакомые мужчины, внезапные воспоминания о той ночи – я не справлялся со всем этим. Я хотел добраться до мамы. Она висела между двумя мужчинами, наполовину в объятиях моего отца, который продолжал пинать лежащего на земле человека. Его глаза налились кровью. Он был в ярости, и я не сомневался, что он собирался убить незнакомца. Я развернулся и побежал сквозь дым в хижину, в комнату родителей. Ружье лежало за кроватью. Мой отец всегда держал его в своей спальне, у кровати. Для него ружье было словно второй женой. Я схватил ружье и побежал обратно на улицу, накидывая на себя ремень. Я не держал его в руках с тех пор, как выстрелил из него в Бунтаря. Человек на земле увидел меня первым. Едва завидев дуло оружия, он закричал в таком ужасе, что отец отпустил его и изумленно огляделся. Но я целился не в незнакомца. Тот меня не интересовал, потому что он больше не представлял угрозы для мамы. А может, и никогда не представлял. Дуло ружья смотрело на моего отца, а он смотрел на него в недоумении. Мама была рядом с ним. Он держал ее за руку, чтобы она не упала или, возможно, чтобы никогда ее не отпускать.

Я прерывисто дышал, а сердце билось до самого плеча, в том месте, куда я прижимал приклад. Мне казалось, что меня переполнял гнев, а раньше я даже не подозревал, что способен на подобную ярость.

– Что ты делаешь? – простонал мой отец. В каждом слове сквозило недоумение.

И поскольку вокруг нас не стихал шум драки и крики, мне приходилось кричать, спрашивая:

– А ты?! Что ты натворил?! Что ты сделал с мамой?!

Должно быть, мы выглядели стоп-кадром посреди хаоса. Я бросил взгляд на маму, чтобы убедиться, что она в порядке, и понял, что ее взгляд был устремлен на меня. Не с привычной безучастностью, словно она осталась единственным живым человеком среди призраков, а действительно на меня. Узнала ли она меня? Знала ли, что ее сын стоял, направив ружье на собственного отца, словно снайпер?

– Что ты с ней сделал? – снова спросил я, но отец продолжал молчать. И эта тишина, эта вечная тишина, довела меня окончательно. Я прицелился и нажал на курок. Выстрел был настолько громким, что у меня зазвенело в ушах, и на мгновение все остальные звуки стихли. Отец сжался в комок от испуга, и на фоне разлетающихся комьев грязи я видел, как он отпрыгнул назад, увлекая маму за собой. Он не ожидал, что я действительно выстрелю. Мама по-прежнему не сводила с меня глаз, отчего у меня появилось ощущение, что она смотрела на меня так ясно, как не смотрела уже много лет.

– Иессей! – простонал мой отец.

А я кричал:

– Я хочу услышать правду сейчас же!

Откуда-то из-за хижины появился еще один человек. Вероятно, он услышал выстрел и подумал, что я выстрелил в одного из его собутыльников. Но когда он увидел меня с ружьем и понял, в кого я на самом деле целился, он замер в изумлении. Наверное, я подтвердил главную причину, побудившую их прийти в поселение: Лестница Иакова оказалась насколько криминальным местом, что его жители стреляли во всех, даже в своих.

Чтобы подстраховаться, я сделал предупредительный выстрел в его сторону, целясь в землю в нескольких метрах перед его ногами, просто потому что мог и потому что он все равно ожидал от меня именно этого. Он вскинул руки и отпрыгнул назад под защиту хижины. Я снова направил ружье на отца.

– Это ты сделал?! – рычал я. – Ты покалечил маму?!

Он сломался у меня на глазах. На его лице отразилась боль, должно быть, очень давняя, потому что она глубоко въелась в его черты. Отец опустился на землю и утянул маму с собой. Он прижался к ней, как будто это он внезапно нуждался в спасении. Он всхлипывал, притягивал ее к себе, прижимал. Отец плакал. Впервые я видел, чтобы мой сильный отец рыдал.

Есть эмоции, которые не нуждались в словах. Папе было не просто больно, его съедало чувство вины. Он выражал это каждой порой своего тела, пока раскачивал маму взад-вперед и плакал, прижавшись к ее шее. Вся Лестница Иакова могла обрушиться пеплом вокруг нас, незнакомые люди могли все разрушить, его сын мог направить на него ружье. Но хуже всего для отца были образы прошлого. Вот почему я опустил винтовку.

Мои глаза были совершенно сухими, их жег лишь дым. В животе тоже жгло от гнева и желчного привкуса предательства. Мой отец забил душу матери насмерть. Из-за него она больше не узнавала нас, не смеялась, не могла ни с кем разговаривать. Он превратил маму из моего детства – постоянно улыбающуюся, пахнущую хлебом и играющую в прятки между бельевыми веревками – в куклу, которая сидела в хижине, как в тюрьме, и изо дня в день смотрела в узкое окно.

– Почему? – спросил я. Я подошел к родителям, ружье стало просто незначительным предметом, висящим на вытянутой руке. Воспоминания о ней – достаточное наказание для моего отца. Как ему удавалось жить все эти годы?

Его глаза были закрыты, а рот открыт в рыданиях, между зубами висела ниточка слюны, и мне неловко было видеть его таким. Смотреть, как он раскачивает маму взад-вперед. Я хотел оттащить ее от него, пока он не задушил ее своей болью, своей виной и своей рубашкой. Поэтому я опустился перед ним на корточки и осторожно высвободил ее затылок из его судорожно сжатых рук.

– Она хотела меня бросить! – закричал папа, и его руки ослабели. – Она хотела меня бросить!

И все. Слова сделали то, ради чего разозленные чужаки пришли в наше поселение с огнем. Они просчитались. Чтобы прекратить мой дом в пепел, не нужен был ни бензин, ни зажигалки. Нужна была лишь правда.

Рядом с клиникой было не так много ресторанов, в единственном пригородном – итальянском – не было свободных столиков, а Греко был категорически против «Макдоналдса» у съезда с автострады. Очевидно, у него были свои принципы. Конечно, мы могли бы поехать в центр города, но это заняло бы добрых тридцать минут езды на машине, не считая поиска места для парковки, поэтому он в конце концов предложил «Греко». И я переспросила, как идиотка:

– «Греко»?

Сначала я действительно подумала, что поблизости находился какой-то неизвестный мне греческий ресторан, но он усмехнулся моему вопросу, и я сообразила, что именно он имел в виду. Я хотела сказать «нет», Джули, правда хотела. После твоего исчезновения я начала вести себя осторожнее сверстниц и в школе, университете, а потом и во взрослой жизни начала придерживаться принципа: «Не ходи домой к незнакомцам». Я смотрела слишком много детективных фильмов и триллеров, а любимой темой для романов у моей матери были убийства и похищения, поэтому наличие докторской степени и белоснежных зубов ничего для меня не значило. Наоборот, докторская степень по психологии играла против Греко, потому что, если уж на то пошло, психологам и психиатрам я совсем не доверяла.

Но тайна девочки была связана с твоим исчезновением, Джули. Она выглядела так, словно и правда была твоей дочерью. Не говоря уже о том, что это я решила связаться с Дэвидом Греко, хоть мне так и не казалось, когда мы выехали с парковки итальянского ресторана, чтобы поехать к нему домой. Мне не давал покоя вопрос: «Почему он решил пригласить меня к себе?»

Я размышляла всю поездку. Мы ехали в молчании, которое прерывало только бубнящее радио. Несколько раз я нервно смотрела на часы, постепенно осознавая, что дом Греко находился от клиники так же далеко, как клиника от центра города. И мы ехали все дальше, потому что его дом находился в глуши. Это было современное здание, стоящее посреди незастроенных участков. В отличие от клиники, тут было полно мест для парковки. Подземная парковка у Дэвида Греко была насколько велика, что на нее поместилась бы квартира моих родителей, и в то же время пуста и стерильна, словно морг.

– А где остальные пять машин? – спросила я, отстегивая ремень безопасности, но он не понял шутки. Он вообще был забавным, Джули. Я не удивилась бы, если бы он застегивал рубашку на все пуговицы и составлял список домашней утвари. Я прошла за ним в лифт, который доставил нас к его квартире. Та оказалась такой же стерильной и современной, как и парковка. Если Дэвид Греко и составлял список домашних дел, то он был суперкоротким. Пустота в его квартире резко контрастировала с разнородной коллекцией мебели, украшений, курток, обуви и всякой всячины у меня дома.

Греко открыл холодильник цвета нержавеющей стали и предложил мне сок. У него были яблочный и апельсиновый. Я с трудом сдержалась, чтобы не спросить у него, сколько, по его мнению, мне было лет. Прошло от силы пару лет с того момента, как за колбасным прилавком в супермаркете мне перестали предлагать кусочек колбасы в форме медведя[21], и тут снова то же отношение.

– Апельсиновый, спасибо! – сказала я. Греко ушел на кухню, а я стояла со стаканом сока, осматриваясь. К обстановке в его квартире больше подошло бы вино или просекко: низкий диван, столик, лампа и плазменный телевизор на стене. Интересно, что минимализм был больше свойственен людям, у которых было достаточно денег, чтобы позволить себе большее. Если бы я предложила своим родителям выкинуть две трети мебели и беспорядочно разбросанных вещей, накопившихся за прошедшие десятилетия, они бы отмахнулись и сказали, что им жалко потраченных денег.

С кухни до меня доносился грохот кастрюль, сковородок и шкафов. На журнальном столике рядом с черной папкой лежали рисунки. Я подошла ближе и склонила голову, чтобы рассмотреть верхний. Это был лес, нарисованный с почти фотографической точностью. Заинтересовавшись, я наклонилась и подняла листок, чтобы посмотреть, что было под ним. Цветы, деревья, горы, скалы. Все было прорисовано с такой же тщательностью.

Я почувствовала движение за спиной, вздрогнула, в страхе отпустила рисунки, и они скользнули под стол. Я повернулась к Греко. Он стоял прямо за мной. На его лице не осталось ни капли дружелюбия.

– Извините. – Застигнутая врасплох, я больше не нашлась, что сказать, но он уже прошел мимо меня, присел и принялся собирать упавшие рисунки, чтобы положить их обратно в папку.

– Я смотрю, вы нашли, что искали, – сказал он. Меня настолько смутили его слова, что я окончательно растерялась.

– Простите, – повторила я. – Рисунки показались интересными, вот я и… Знаете, вы очень хорошо рисуете!

Он положил стопку рисунков на колени, огляделся по сторонам и подозрительно посмотрел на меня.

– Зачем вы пришли?

Я неуверенно улыбнулась.

– Так вы же сами меня пригласили.

– Не нужно стоить из себя невинную овечку, я знаю, что вы работаете в газете. Все ведь из-за той девочки?

– Нет! – быстро сказала я, хотя на самом деле он попал в самую точку.

– Вы что-нибудь сфотографировали?

– Что? Рисунки? Нет! – И тут меня осенило. Рисовал не Греко, а маленькая девочка – твоя дочь, Джули. Мне это и в голову не пришло. Ей ведь всего девять лет! Разве в таком возрасте обычно рисуют не двухмерных человечков с прямоугольными телами и ногами-палками? Неужели девятилетний ребенок и правда мог так рисовать? Но если подумать, Джули, ты тоже любила рисовать. У тебя был талант к искусству, пусть и не такой большой, как у этой девочки.

Видимо, искреннее замешательство явственно читалось на моем лице, потому что, когда Греко встал, его черты смягчились. Он положил стопку рисунков обратно на журнальный столик.

– Это конфиденциальная информация о пациенте, – продолжал он, и я снова заверила его:

– Я ничего не фотографировала. – Чтобы не быть голословной, я даже достала из кармана мобильный телефон, но он отмахнулся.

– Послушайте, я здесь вовсе не от имени редакции, – проговорила я. – Я просто глупый волонтер, который ненавидит свою работу! Раз уж на то пошло, вы сами подобрали меня на парковке и пригласили к себе. Я вам не навязывалась.

– Да, после того как вы меня подкараулили и разбили мою машину.

– И часто вы приглашаете на ужин тех, кто вас караулит?

– Вы первая, – спокойно ответил он.

Затем почесал затылок и посмотрел на меня так, словно сожалел о своем решении.

– Я действительно подумала, что рисунки ваши, – снова сказала я. – Но мне в любом случае не следовало их трогать. Простите.

Мы услышали, как на кухне что-то зашипело. Такой звук обычно издавала вода, выливающаяся на горячую конфорку. Греко бросился на кухню.

– Вам помочь? – спросила я его и, хотя ответа не последовало, пошла за ним следом. Держась за ручки прихватками, он сливал воду из кастрюли с готовыми макаронами. В этой квартире я ожидала омаров, устриц или что-то столь же экстравагантное. Было приятно понимать, что я могла помочь с готовкой. Хотя общая стерильность и чистота на кухне все еще меня смущали. Готовка была в самом разгаре, а кухня оставалась все такой же опрятной. Когда мы готовили дома, кухня становилась больше похожа на зону боевых действий.

– Я не стал добавлять каперсы в соус. Мне показалось, что у вас другой типаж.

Он говорил совершенно искренне, как будто ставил диагноз, и, хотя он попал в яблочко, я не могла не задаться удивленным вопросом, как вообще можно понять, что у человека «каперсный» типаж.

– На психологии и такому учат? – спросила я.

– В медицинском, – поправил он.

– В смысле?

– Я психиатр, а не психолог. Я изучал медицину, а затем стал специалистом по психиатрии и психотерапии. Психологи изучают психологию, а психиатры – медицину.

Я кивнула, хотя меня не интересовали такие тонкости. Психолог, психиатр или специалист по душевному здоровью – разница только в их подготовке. Кроме того, я была уверена, что большинство людей, выбирающих эту профессию, на самом деле хотели вылечить самих себя. Я посмотрела на Греко, который внешне пытался выглядеть уверенно и профессионально, а потом ни с того ни с сего решил пригласить на ужин молодую женщину с парковки. Что произошло в его прошлом, что он решил уйти в терапию?

Пока мы ели, атмосфера между нами оставалась напряженной, наверное, потому, что ни один из нас не знал, чего ожидать от другого. Я не обдумывала, как подведу разговор к девочке, а он переводил тему всякий раз, когда я пыталась начать. Он не собирался ничего рассказывать, поэтому в итоге я сдалась. Если мне хотелось узнать больше, следовало начать с собственного признания.

Скрепя сердце я помогла ему отнести посуду на кухню. Конечно, он отказался от моей помощи, сказав, что помоет все позже. Но я успела узнать о нем достаточно, чтобы понимать, что он был не из тех, кто откладывал мытье посуды в долгий ящик. И для этого мне не нужна степень по психологии или медицине.

– А среди рисунков случайно не встречалась женщина? – спросила я, подставляя тарелки под струю воды, а затем отправляя их в посудомоечную машину.

Он нахмурился. Мне показалось, что он снова отмахнется, сославшись на конфиденциальность информации о пациенте, но после долгой паузы, во время которой он тщательно вытирал руки, он, наконец, спросил:

– С чего вы так решили?

Я вздохнула, отвернулась от посудомоечной машины и сказала, глядя ему в глаза:

– Мою лучшую подругу похитили десять лет назад, а девочка невероятно на нее похожа.

Я все-таки сказала это, Джули. А ведь я хотела сначала поговорить с ребенком. Слишком часто меня называли сумасшедшей из-за различных теорий о причинах твоего исчезновения.

Греко продолжал вытирать руки. Палец за пальцем. Если он и считал мою идею надуманной, то, по крайней мере, не подавал виду. Наверное, по работе в клинике он встречал настолько сумасшедших людей, что его уже невозможно было удивить.

– Десять лет назад? – спросил он и задумчиво отложил полотенце в сторону, стоило мне кивнуть. – Это довольно легкий вопрос. Достаточно только сделать тест ДНК. Вы уже сообщили полиции о своих подозрениях?

– Нет, я надеялась сначала поговорить с вами. – Я не стала упоминать о том, что в прошлом слишком много раз обращалась в полицию со своими подозрениями. На самом деле, я приходила к ним так часто, что они вообще перестали рассматривать мои заявления. – Мне просто нужно знать, может быть, она там, на горе, понимаете? Может, она еще жива!

Джули, ты еще жива? Какого было это услышать? Почувствовать? Я раньше никогда не задавала таких вопросов. Когда я лежала на кушетке перед психологами и врачами, речь всегда шла о том, какая стратегия поможет мне пережить твою смерть и избавиться от чувства вины, что я ощущала. Все считали, что ты умерла, Джули. Потому что только так они могли смириться. Все, даже твои родители смогли жить дальше. Хуже смерти было только одно – невежество тех, кто решил оставить все позади. Я не могла жить с мыслью, что все эти годы ты, возможно, жила с дьяволом и ждала, когда же мы найдем и спасем тебя из его лап, но не осталось никого, кто еще пытался бы тебя найти.

– Она ни разу не рисовала женщин, – сказал Греко, и я старалась избежать его взгляда, который преследовал меня и следил за моей реакцией. Мне просто никогда не нравились психиатры.

– Ты хочешь поговорить о своей подруге? – спросил он. Внезапно он перешел на «ты». Я стала «женщиной на диване».

– Нет.

– Вы, наверное, были тогда маленькими детьми.

– Я сказала, что не хочу об этом говорить.

Он поднял руки в воздух и почти незаметно отступил назад. Натуралист напугал животное и теперь ему нужно было подождать в темноте, прежде чем делать еще один шаг вперед.

– Между прочим, мы не были маленькими детьми, мы были подростками. Нам было по шестнадцать лет, – выплюнула я. – А сейчас мне уже двадцать шесть!

Он ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что он думал, что я моложе. Возможно, достаточно взрослая, чтобы водить машину. Своими словами о волонтерстве я лишь подтвердила его предположение.

– Может, вернемся в гостиную? – спросил он немного смущенно. – И выпьем по бокалу вина?

Наверное, мне стоило посмеяться над тем, как переменилось его представление обо мне. Но это был бы очень грустный смех. Как было всегда, когда я думала о тебе, Джули.

Я кивнула и прошла в гостиную, а когда чуть позже Греко вернулся с двумя бокалами вина, название и сорт которого мне ни о чем не говорили, потому что я ничего не понимала в вине, когда мы сели на диван и происходящее перестало казаться сеансом терапии, я вдруг поняла, что говорила о тебе. Я рассказывала ему, какой ты была, и как эта девочка была похожа на тебя, и что я не заметила вашего сходства раньше просто потому, что слишком сильно сосредоточилась на волке. Он кивал, ничуть не смущенный моими словами. И даже спустя час он не говорил, что время истекло и что я делаю заметные успехи.

Он просто ждал, пока я не скажу все, что не хотела говорить, потом снова почесал затылок и наконец сказал:

– Другими словами, мухи изменились, а дерьмо осталось прежним.

Думаю, если бы этот Греко не был психиатром, он бы мне понравился, Джули.

– Братья, я уже говорил вам. Я сказал: «Они придут судить нас». И вот они пришли. И пришли не с камнями, а с огнем, как сами дьяволы!

Я стоял перед ними, моими овцами, этими идиотами, в достойной позе, одетый в мантию, потому что даже после всего произошедшего я все еще был их священником. Идиотам всегда нужен был лидер, который бы думал за них.

– Пришло время действовать! Сейчас, пока угли еще тлеют! В долине подумают, что пьяные ублюдки сами подожгли антенну. Они пришли к нам с огнем, и теперь огнем ответим мы!

Я громко выкрикивал слова и разводил руками, как полководец в фантастическом фильме. Раньше я любил смотреть такие фильмы. Те, в которых могущественный лидер скачет на коне перед шеренгой людей, чтобы послать их в решающую битву. Чтобы добиться такого эффекта, нужна была сильная личность. И этой личностью был я. Я всегда это знал. Задолго до того, как попал в поселение. В тюрьме я бы ни за что не позволил другим заключенным использовать меня. Нет. Я бы организовал побег, каких еще не встречали в истории!

Я немного затянул позу, чтобы насладиться моментом, затем закрыл Библию и отошел от антенны.

Белый капюшон сполз вниз, а я, задрав голову, наблюдал, как они взбирались на крышу, мои протеже, мои обезьянки. Одна из них – Иессей, который благодаря моей силе убеждения наконец-то понял, что в исчезновении его подруги была виновата антенна. А другой – Авель, чьи куры до сих пор не снесли ни одного оплодотворенного яйца. Этот олух так сильно скупился на корм, что его животные совсем оголодали. Естественно, они не несли нормальных яиц. Женщина, которую не кормят как следует, не сможет родить детей.

Иессей и Авель тащили с собой бензин, на их лицах читалась ярость, как и у всех, кто собрался вокруг столба. Сегодня я мог бы отправить туда их всех, всех до единого. Нужно было только щелкнуть пальцами. Но я выбрал двоих с самыми здоровыми руками и ногами. Тех, в чьих глазах горело прозрение. Оно делало человека послушным и покорным.

Сгорели два дома и конюшня. Отморозки из деревни стали последней каплей, склонившей чашу весов. Я должен был благодарить их за то, что они пришли и сожгли это дерьмовое поселение.

Антенна начала дымиться и в конце концов загорелась. Огонь спускался за Иессеем и Авелем, пока те карабкались вниз по столбу.

У меня не было святой воды, но можно было плюнуть. Я нарисовал пальцем мокрый крест на лбу Авеля, когда он спустился, хотя в его голове было настолько пусто, что крест бы ему не помог. Но Иессей не хотел, чтобы я его благословлял. Он спрыгнул с крыши церкви на траву и решительно прошел мимо меня.

Я решил простить его наглость на этот раз. Потому что теперь, когда работа была наконец закончена, я впервые почувствовал что-то похожее на покой.

Передо мной, как факел в ночи, горела антенна. Факел триумфа, олимпийское пламя. Я, Исаия, достиг того, что многие до меня пытались и будут пытаться сделать впустую.

Я победил время.

– Братья, примите этот огонь как знак, как маяк в ночи, который укажет нам путь, когда мы должны будем покинуть это место! – взвыл я, чтобы посеять новое семя. Потому что, конечно, нам придется искать новую Лестницу Иакова, потому что весь район знал, кем мы были на самом деле.

Они слушали меня лишь вполуха и не могли оторвать глаз от огня, пожирающего антенну. Очарование костра, на котором сжигали ведьму.

Если я захочу, они даже пойдут за мной в Средневековье.

Вот каким я был лидером.

Мы вернулись на парковку клиники далеко за полночь. Несмотря на неудачное начало, о котором до сих пор напоминала вмятина на пассажирской двери Греко, признаю, вечер оказался приятным. Греко, конечно, застегивался на все пуговицы, не понимал иронии, был фанатиком безопасности и к тому же психиатром, но в то же время он оказался человеком, который мог мне понравиться.

Судя по тому, что он рассказал мне о своей жизни, ему было около тридцати или чуть ближе к сорока. Если у него незаурядные способности и он получил свои многочисленные степени быстрее обычного (а я вполне могла себе это представить), то помоложе. Я поймала себя на размышлениях о том, что сказали бы мои родители, если бы я привела в дом мужчину за сорок.

Зазвонил мой мобильный.

– Прости, мне нужно ответить, – сказала я, увидев, что звонил отец. Он хотел знать, где я, потому что беспокоился, что «какой-то извращенец» мог меня подцепить. Пусть мне уже двадцать шесть, но я все еще его дочь.

– Все в порядке, – заверила я его, бросив быстрый взгляд в сторону Греко. По насмешливому выражению его лица я поняла, что он услышал об «извращенце». Мой отец любил говорить в трубку так громко, будто хотел преодолеть разделявшее нас расстояние без помощи телефона. Чтобы избежать дальнейшей неловкости, я отстегнула ремень безопасности и выскользнула из машины.

– Я уже еду домой.

– Если через двадцать минут мы с мамой тебя не увидим…

– Мне двадцать шесть, папа. Когда я училась в университете, ты часто не получал от меня вестей по несколько дней.

– Тогда ты не жила дома.

Я вздохнула.

– Хорошо, я позвоню тебе, когда поеду.

Я отключила вызов и села обратно в машину Греко, хотя, строго говоря, для этого не было никаких причин.

– Мне очень жаль, – сказала я, но, прежде чем он успел ответить, зазвонил его мобильный телефон. Мы рассмеялись.

– Может быть, теперь звонит мой отец?

Пока он говорил, я скорректировала свое первое впечатление о нем: Греко, безусловно, умел шутить. Просто он не разбрасывался иронией так бесконтрольно, как это иногда делала я. Я сняла пушинку с платья, ожидая, когда Греко закончит звонок, и заметила, как на его лице отразилось беспокойство.

– Я не понимаю, – повторил он несколько раз, а потом провел ладонью по лицу и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

– Что случилось? – спросила я, когда он положил трубку.

– Звонили из клиники. Девочка пропала.

– Пропала? – переспросила я. Не знаю, кто из нас удивился сильнее. – Что значит «пропала»? Куда пропала? Может, ее похитили?

Он снова потер лицо рукой. Он нервничал. Но было что-то еще. Я поняла это по его внимательному, изучающему меня взгляду.

– Если ты… имеешь к этому какое-то отношение…

– Я?! – недоуменно перебила я.

– Ну, разве не интересное совпадение? Ты стоишь на парковке, оставляешь мне вмятину на машине. Похоже на… отвлекающий маневр.

– Я же уже говорила, что не специально ударила твою машину!

– Да, конечно. Ты так и сказала. А еще ты сказала, что хочешь навестить подругу, и это после окончания часов приема! А еще что ты меня не знаешь.

– И как бы я все провернула? – вспылила я. – Я все время была в твоей квартире. Или я, по-твоему, наняла похитителя?

Он пожал плечами, задумчиво пожевывая нижнюю губу.

– Как бы то ни было, она пропала.

– Да, но я не имею к этому никакого отношения!

Он продолжил покусывать нижнюю губу, глядя прямо перед собой.

– В течение дня кто-нибудь еще о ней спрашивал? – уточнила я. – В смысле, мы до сих пор не знаем, кто ее родители. Не может быть, чтобы…

– Кто-то?! – перебил Греко. – Да все кому не лень! Включая твоих коллег из газеты!

Я постаралась не обращать внимание на шпильку. Он просто был расстроен. Я уже давно объяснила ему, что взялась за работу в газете от безнадежности.

– То, что еще никто не объявился после того, как о ней сообщили по телевидению, говорит только об одном – ему есть что скрывать. А теперь, раз кто-то решился незаметно вывезти ее из клиники…

– Это всего лишь домыслы, Смилла! – вмешался он. – Точно так же как и насчет этой Джули! Тебе кажется, что отец девочки может быть тем преступником, который похитил твою подругу десять лет назад! Но ты когда-нибудь думала, что, может, все было совсем по-другому?

Я пристально посмотрела на него. До сих пор мне казалось, что этот человек действительно мог мне понравиться. Я думала, что еще смогу спасти вечер, если буду рассуждать рационально. Но настроение испортилось и у меня. Он сказал «этой Джули». Как будто ты и правда была обычным человеком. Это всего лишь домыслы. Он оказался таким же невеждой, как и остальные. Я вышла, сердито захлопнула за собой дверь и села в свою машину. Было бы как нельзя кстати, если бы взревел мотор и взвизгнули шины, но в моем маленьком «Фиате» было всего шестьдесят лошадиных сил, и потому он лишь жалобно кашлянул, когда я пронеслась мимо Греко.

Только когда я выехала на проселочную дорогу и звенящий мобильный напомнил мне о том, что я обещала позвонить родителям, мой гнев на Дэвида Греко уступил место насущной проблеме: я должна была подумать о девочке-волчице. О твоей дочери, Джули. Ее похитили. И если я была права, то ее похитил тот же человек, что украл тебя десять лет назад.

Он спас меня. Как бы неправильно это ни звучало. Он – мой похититель, мой мучитель, воплощение всего, что я ненавидела. И все же он спас меня. Интересно, почему?

Ему пришлось проползти в пещеру, чтобы вытащить меня. Веревка где-то зацепилась, и ему пришлось ее развязать.

Вместо этого он мог просто оставить меня висеть в пещере и умереть от жажды. Он мог бы позволить мне умереть от чрезмерного давления крови в голове. Почему, черт возьми, он спас меня?

Может быть, он действительно хотел найти выход. Может быть, он не знал, пещера это или туннель, и ему нужно было, чтобы кто-то помог ему выяснить. Но тогда почему он не давал мне фонарик? К чему тогда игра с веревкой и таймером, в которой я явно ничего не понимала? Неужели он не видел, что я не могла найти выход? Я не та крыса, что была нужна ему для игр.

Я лежала на полу погреба, смотрела на винный стеллаж и слушала шаги, которые все никак не приближались. Думаю, он хотел дать мне несколько дней отдыха после всего случившегося. Отдых, чтобы исцелить то, что уже не может излечиться, потому что тьма из пещеры переместилась в мой подвал. Она охватывала меня, стоило закрыть глаза. Я висела вверх ногами в расщелине, не чувствуя рук и ног. Я не чувствовала дыхания. Я пыталась закричать, и, когда мне это удавалось, я просыпалась в холодном поту. Мне нельзя было спать. У меня был только один способ вылечиться – не спать и, раз уж на то пошло, забыть.

Мой взгляд все еще блуждал по винной полке. Я считала бутылки, чтобы не заснуть. А еще у меня появился план. Бесконечно медленно я перевернулась на бок. Я ползла к полке, а тело отзывалось болью на каждое движение. Я достала первую бутылку с нижней полки, выпрямилась и ударила горлышком о полку. С первого раза бутылка осталась целой, но, когда я ударила по ней еще раз, сильнее, горлышко с громким звоном разбилось, и половина содержимого выплеснулось на мою одежду и растеклось по полу. Я напряженно прислушалась к звукам наверху. Не услышал ли он шум, сидя в гостиной. Все было тихо. Я поднесла ощетинившуюся осколками бутылку к губам и вылила остатки содержимого себе в рот. Я заставляла себя глотать, потому что бутылка пахла отвратительно. Знакомый запах. Так же пахло дома, когда я возвращалась со школы. По крайней мере, пока мама не перешла на более крепкое спиртное.

Я взяла с полки еще одну бутылку, разбила ее и повторила процедуру. Тридцать две бутылки вина – этого ведь должно было хватить, чтобы забыться? Вино липло к рукам, лицу, платью. Я ползала, размазывая его по полу. Так же мама размазывала лужи рвоты, в которых я иногда находила ее по возвращении из школы. В те дни она перебарщивала, желая побыстрее забыться. Кто же поднимал ее из этих луж после моего исчезновения? Благодаря маме я, по крайней мере, знала, что нужно сделать, чтобы забыться. Никогда не думала, что буду ей за что-то благодарна!

Бутылки разбивались одна за другой. Подтеки крови на руках смешивались с вином. Я видела порезы от осколков на ладони, но не чувствовала их. Ни боль от порезов, ни – я поняла внезапно – от всего остального. Я больше не боялась, что он мог меня услышать. Пусть придет! Пусть посмотрит, что я делаю с его подвалом! Пусть попробует еще раз поиграть со мной в свои игры! Он больше не затащит меня в пещеру! Только не меня! Я даже закричала: «Ты больше не затащишь меня в пещеру, слышишь?!» – и продолжила ползать в вине, на этот раз намеренно размазывая его по полу обеими руками. Я рисовала круги, каталась по полу, и мне вдруг стало смешно. Как я могла презирать маму за пьянство? Ведь от выпивки все становилось таким смешным! Мы могли бы пить вместе, она и я.

Я широко разводила руки и ноги в стороны, рисуя на полу ангела из вина. Ангел из вина! Я захихикала. Это тоже смешно.

– Ты не сможешь отправить меня назад! – снова закричала я, но, поскольку я больше не могла говорить так же четко, слова прозвучали, скорее как «ад». – Ад, ад… – прохрипела я, почему-то «ад» тоже подходил. – Ты больше не отправишь меня в ад.

Затем я перекатилась со спины на живот и попыталась встать на колени, чтобы дотянуться до следующей бутылки, но промахнулась, как будто не только язык, но и полки смещались не в ту сторону. Словно они качались. Подвал начал вращаться. У меня кружилась голова. Я наклонилась в сторону, и мне скрутило живот. Я успела повернуть голову в сторону, прежде чем меня начало рвать, и непривычная для желудка жидкость выплеснулась на пол. Я никогда раньше не пила и стакана спиртного. Но вонь в подвале была такой знакомой, так напоминала мне о доме, как будто я действительно сидела на корточках на полу, в луже рвоты моей матери, а не в своей собственной. Я снова попыталась сесть, но что-то ужалило мою левую руку. Поднеся ее к глазам, я поняла, что в ней застрял кончик большого осколка. Я схватила и выдернула его из ладони.

– Ты меня не затащишь, – с трудом выговорила я. Мое лицо было в разводах, а волосы спутанными прядями висели перед глазами. Я обхватила рукой осколок, сжала его в кулак и свернулась калачиком на полу. Пусть он придет и заберет меня. Я больше не полезу в эту пещеру. Теперь у меня было оружие.

По дороге в редакцию меня осенило, хотя было удивительно, что у меня вообще получалось размышлять в моем состоянии: я спала всего четыре часа, опаздывала на работу и все еще думала об идиоте Греко. Но тут мне не глаза попался плакат: перечеркнутый красным волк стоял рядом с теленком. Надпись на плакате гласила: «Волки не едят траву».

Подобные плакаты часто встречались в нашем регионе. Фермеры собирались вместе и вывешивали их на обочинах дорог и пастбищах, совсем не радуясь возвращению волков. Но в этот раз плакат навел меня на догадку о том, куда могла деться девочка.

Я резко затормозила и вздрогнула, не ожидая услышать за спиной визг тормозов и яростное бибиканье. Я не думала, что кто-то мог ехать позади меня в такой ранний час. Я коротко подняла руку в знак извинения и, игнорируя настойчивый гудок, резко вывернула руль. Развернув машину, я ударила по газам. Приют для животных находился на другом конце города, в бывшей военной казарме, поэтому добираться туда пришлось в объезд, но стоило мне свернуть на подъездную дорогу, ведущую к казарме, как я увидела ребенка. В ночной рубашке и босиком она стояла перед коваными воротами на фоне утренних лучей. Она действительно сбежала из клиники! Я припарковала машину в самом начале подъездной дороги, как будто ребенок был пугливым зверьком. Я судорожно достала из кармана мобильный телефон и попыталась позвонить Греко. Он не отвечал. Наверное, еще спал. Может быть, я и опаздывала в редакцию, но для нормальных людей (людей с настоящей работой) вставать было еще рано. Я снова убрала мобильный, открыла дверь и вышла из машины.

– Привет, – мягко проговорила я. Девочка повернулась ко мне. Ее волосы были расчесаны и завязаны в косу, но из-за того, что она была одета в ночную рубашку, в ней все еще сохранялась былая дикость и отрешенность, она словно выпала из времени. Стоило мне подумать об этом, как мое впечатление о ней приобрело дополнительный смысл.

– Привет, Джули, – прошептала я.

Было невероятно снова видеть перед собой того, кого считал потерянным на протяжении долгих лет. Я присела перед ней и протянула руку, чтобы погладить ее волосы, но она отдернула голову, и я больше не пыталась.

– Ты нас здорово напугала, – вместо этого сказала я. – Мы подумали, что с тобой что-то случилось.

Она отвернулась и посмотрела в сторону ворот. Ее явно не волновало наше беспокойство.

– Тебе, наверное, холодно в ночной рубашке? Может, вернемся вместе в клинику, что скажешь?

Не обращая на меня внимания, она прошла к воротам, обхватила руками железные прутья и начала с грохотом их трясти. Конечно же, она хотела увидеть своего волка. Наверное, она услышала, что он здесь, из разговоров в клинике. Но как она вообще нашла приют? Я поднялась на ноги и встала рядом с ней.

– Ты хочешь навестить своего волка? Как его зовут?

Она не ответила.

– Приют для животных откроется только в девять. – Я указала на табличку, висящую рядом с ручкой на воротах. – Можешь прочитать? С понедельника по пятницу, с девяти до семнадцати, – медленно прочитала я, ведя пальцем по буквам и цифрам на табличке. Она внимательно следила взглядом.

– Уже почти семь, – сказала я и постучала по часам на запястье. Она продолжала следить за моими движениями. Она стала гораздо бодрее, чем в нашу последнюю встречу. Я надеялась, что смогу расспросить ее о тебе, Джули – ее матери. Но я не торопилась. Сначала я хотела завоевать ее доверие.

– Может, купим в пекарне пару булочек с какао, а через два часа вернемся сюда и навестим твоего волка? Как тебе такое предложение? Согласна?

Я снова протянула ей руку, на этот раз приглашающе. Девочка посмотрела сначала на мою руку, потом на лицо. У нее были твои глаза, Джули! От ее взгляда, гипнотического, пристального и пронизывающего, будто она взвешивала все возможности и опасности, которые таила в себе протянутая рука, мне стало не по себе. Но затем она осторожно вложила свою ладошку в мою руку, и тошнота в желудке исчезла, уступив теплому ощущению, разливающемуся в сердце. Мы прошли к машине, и я пристегнула ее, а затем протянула ей конфету из бардачка. Она осторожно развернула ее и положила в рот. Я улыбнулась, заметив, как округлились ее глаза. Это была мягкая карамельная конфета, обычно прилипающая к коренным зубам, если ее жевать. Твоя любимая, Джули. И очевидно, твоей дочери она тоже очень понравилась.

– Готова? – спросила я и развернула машину. Я понимала, что должна была отвезти ее обратно в клинику, а после того, как верну ее, поехать в редакцию. Но вместо этого я включила радио и помчалась в сторону города, в булочную, как и пообещала ей. Я не хотела предавать ее робкое, только зарождающееся доверие. Это точно стало бы ошибкой.

Около половины седьмого утра в пекарне было очень много народу, поэтому я оставила девочку машине, и вошла в здание одна. Она бы слишком сильно выделялась из толпы в своей ночной рубашке, не говоря уже о том, что за последние дни она стала кем-то наподобие телезвезды. Я дала ей еще одну карамельную конфету и сказала, что скоро вернусь. Из предосторожности я заперла машину, но все равно нервничала. Я постоянно поглядывала на улицу через окно пекарни, чтобы убедиться, что девочка все еще сидела на пассажирском сиденье. Как будто она была призраком, иллюзией, способной в любой момент исчезнуть таким же волшебным образом, как и появилась. Я знала, что дорогой тебе человек мог перестать существовать за доли секунды. Джули, этот страх будет преследовать меня до конца моих дней. А сейчас он стал даже сильнее, чем был после твоего исчезновения.

Я не знала, что нравилось девочке, поэтому купила круассан с шоколадом, сдобную булочку, булочки с изюмом, нутеллой, кунжутом, корицей, плетенку с маком и датскую слойку с яблоком, из которой капал ванильный пудинг. Как будто у меня был полный автомобиль детей, а не одна-единственная маленькая девочка на пассажирском сиденье.

– И дайте еще кофе и какао, – добавила я, когда продавщица протянула мне через прилавок два пакета, переполненных выпечкой, и какао, чтобы было чем запить сладкую взятку.

Вернувшись в машину, я положила оба пакета девочке на колени, и она почти полностью скрылась за ними. Я поставила бумажные стаканчики рядом друг с другом в подстаканники и объяснила:

– А сейчас давай найдем спокойное место для завтрака.

Я заехала на наименее оживленную парковку, находящуюся вне поля зрения посетителей пекарни. Кто-то из выходящих посетителей мог увидеть девочку через лобовое стекло и узнать. Мой выбор пал на лесную парковку, на которой кроме нас стояло всего две машины. Я бы не удивилась, если бы их владельцы приехали на утреннюю пробежку или для выгула питомцев.

Я наблюдала за девочкой, смотрела, как она доставала из пакета одну булочку за другой, нюхала их, изучала, а затем раскладывала на коленях. Она начала с яблочного датского пирожного, откусывая маленькие кусочки, которые потом сосредоточенно жевала, время от времени останавливаясь, словно анализировала, что именно оказалось у нее во рту.

Что она ела у тебя дома, Джули? Мне было трудно представить твоего похитителя, отца этой девочки, заезжающего по воскресеньям за свежими булочками и датской слойкой и отвозящего все к тебе на гору.

– Дома ты тоже пьешь какао? – спросила я, протягивая ей стакан, и она сняла пластиковую крышку, чтобы заглянуть внутрь. – Твоя мама его готовит?

Я знала, что она не говорила, Джули. Но ведь она могла просто кивнуть!

– Твой папа покупает булочки домой или ты печешь их сама?

Никакой реакции, но я не хотела так быстро сдаваться.

– А какие булочки нравятся твоей маме?

Я задержала дыхание и пристально посмотрела на маковую плетенку у нее на коленях. Ты любила мак, Джули. Плетенки с маком, булочки с маком, пирог с маком. Ты была от них без ума!

Девочка слизала пудинг с пальцев, затем провела рукой по остальной выпечке и выбрала маковую плетенку.

Я закрыла глаза, опьяненная совершенно иррациональной и неуместной надеждой. Конечно, я не могла с уверенностью утверждать, что ее выбор был ответом на мой вопрос, но что, если ты все еще была там, наверху, Джули?

Маковые зернышки и крошки слоеного теста рассыпались по ее ночной рубашке и сиденью. Я не торопила ее, наблюдая за ней с улыбкой. Затем я взяла лежащую у нее на коленях булочку с корицей и принялась за нее, запивая водянистым и горьким кофе. Я надеялась, что совместный завтрак поможет наладить связь с девочкой.

Когда она наелась – а она точно наелась, потому что после маковой плетенки она съела булочку с изюмом и половину шоколадного круассана, – я положила оставшуюся выпечку обратно в пакет и снова пристегнула ребенка ремнем безопасности. Я посчитала хорошим знаком, что она заснула в кресле, пока мы ехали назад в приют. Она заснула, потому что была сыта, довольна и чувствовала себя в безопасности рядом со мной, а не просто от переутомления после бессонной ночи.

На этот раз ворота были открыты, я заехала на территорию приюта и, когда мы припарковались, легонько потрясла девочку за плечо. Я дала ей свою куртку, чтобы она не так выделялась в своей ночной рубашке, но так и не придумала, что делать с ее босыми ногами. Я боялась, что ее узнают, особенно в приюте, в который всего пару дней назад привезли волка, потому еще сильнее удивилась, когда женщина на входе окинула меня быстрым взглядом и спросила грубым тоном, чего мы хотели – отдать животное или, наоборот, забрать? Конечно, было бы проще, если бы нас не узнали, поэтому я решила импровизировать.

– Мы хотели бы… забрать одну из ваших собак, – нерешительно сказала я, не обращая внимания на мобильный телефон, который начал вибрировать у меня в кармане. Возможно, сотрудники редакции пытались узнать, где я. Или Греко перезванивал.

– Мы отдаем собак только совершеннолетним, – сказала женщина. Я покраснела и протянула ей свое водительское удостоверение. Она какое-то время внимательно рассматривала его, а потом посмотрела на меня изумленным взглядом. Все смотрели на меня так же, когда узнавали мой возраст. В ее глазах я, наверное, за секунду превратилась из старшей сестры девочки в ее маму.

– Вы когда-нибудь забирали у нас собак?

– Нет, но мы знаем, как о них заботиться. К сожалению, наша умерла несколько месяцев назад, и теперь мы ищем новую.

Женщина кивнула. Похоже, она была рада, что я пришла не для того, чтобы отдать собаку или кошку. Слишком часто люди считали, что заботиться о домашних животных легко, а потом отдавали их в приюты.

– Большую или маленькую? – спросила она, как ребенка, который хнычет в машине, потому что ему нужно в туалет.

– Большую, – сказала я. – Мы ведь хотим очень большую собаку, правда, дорогая?

Я сжала руку девочки, а она продолжала неотрывно смотреть на женщину.

– Семьи с детьми обычно выбирают маленьких собак.

– А мы нет.

Женщина медленно кивнула и перевела взгляд с лица девочки на ее босые ноги. Она нахмурилась, но все же развернулась и взяла ключ со стойки.

– Сюда, – сказала она.

Мы шли за ней по коридорам, словно за тюремным надзирателем – настолько плохим оказался приют. Старые клетки стояли на бетонном полу, испещренным застарелыми пятнами, в воздухе стояла вонь от лотков и мокрой шерсти. Собаки бросались на прутья решетки стоило нам приблизиться к их клетке. Меня поразило спокойствие женщины, та шла мимо, словно ничего не замечала. Она осталась невозмутимой и даже не вздрогнула, когда доберман бросился на железные прутья, поравнявшись с ней в росте и рявкнув почти в самое ухо. Я крепче сжала маленькую ручку девочки, не совсем понимая, кого из нас пыталась успокоить – ее или себя.

На мгновение я подумала, что, возможно, девочка была глухонемой, потому что она ни на что не реагировала и не говорила, но я отбросила эту мысль, когда по приюту разнесся волчий вой, потому что она тут же повернула голову в сторону звука. Ее ноздри вздрагивали, словно она могла различать тончайшие запахи, а потом она решительно потянула меня в сторону, откуда донесся вой.

– Эй! – окликнула нас сотрудница приюта. Я обернулась было к ней, но она не увидела моего извиняющегося жеста, потому что девочка продолжала энергично тянуть меня за угол в другой коридор. Ее рука крепко сжимала мои пальцы, а я даже не пыталась ее остановить. В конце коридора было отгороженное, словно стойло, пространство, больше напоминающее загон, нежели конуру, а внутри, поскуливая и просовывая морду в узкую щель между дверью и решетчатой стеной, стоял волк.

– Эй! – снова позвала нас сотрудница приюта. Она появилась за нами в коридоре и пыталась отдышаться от быстрого бега. Девочка отпустила мою руку и села на колени перед клеткой. – Вы не можете так просто… Осторожно!

Женщина выкрикнула последнее слово, метнулась к нам и, оттолкнув меня в сторону, бросилась к девочке. Та как раз просовывала руку между прутьями, чтобы погладить волка по морде. Женщина попыталась оттащить ее подальше от клетки, ухватившись за плечо, но девочка тут же развернулась, и сотрудница приюта с криком отпрянула. Все произошло так быстро, что я не успела среагировать и подумала, что волк, возможно, укусил женщину, просунув морду сквозь прутья, или, может быть, подошел слишком близко к решетке? Но потом я поняла, что на самом деле это девочка впилась зубами в руку женщины и продолжала висеть на ней, словно взбесившаяся собака. Я закричала от ужаса, а женщина, продолжая визжать, дернула рукой вверх, и только тогда девочка разжала челюсти. Рывок отбросил ее назад, к загону, в котором волк яростно скреб пол, скуля и завывая, словно пытался прорыть ход под землей и присоединиться к хаосу.

Женщина вскрикнула снова, прижимая к себе укушенную руку. Я подошла к ней и попыталась успокоить, чтобы исправить ситуацию, которую уже невозможно было исправить, – на ее руке отчетливо виднелся отпечаток ряда зубов, постепенно начинавший кровоточить.

– Что за черт?! – застонав, женщина схватилась за запястье и уставилась на девочку. Та как ни в чем не бывало встала и просунула пальцы сквозь решетку. Когда она коснулась морды волка, и он принялся лизать ей кончики пальцев, женщина снова закричала.

– Все в порядке, – сказала я вслух, хотя было очевидно, что ситуация выходила за рамки нормальности. – Я позвоню врачу.

Но врач позвонил мне сам: на дисплее звонившего мобильного телефона отразилось «Дэвид Греко».

– Вы позвонили мне гораздо быстрее, чем я ожидал, – сказал он, когда я ответила на звонок. – Неужели вам так не терпится заплатить мне за ремонт?.. Что там у вас за шум?

– Дэвид, она у меня!

– Что? Кто?

– Девочка сейчас со мной!

Повисла пауза, заполненная женским хныканьем и лаем собак у меня за спиной.

– Я был прав, – сказал Греко холодным тоном, и я постаралась сдержать раздражение.

– Все не так, – ответила я, и раздражение явственно слышалась в моем голосе. – Мы в приюте для животных. Пожалуйста, приходите сюда.

Я повесила трубку.

– Доктор скоро будет, – сообщила я стонущей, расстроенной женщине, не упоминая о том, что этот доктор был, строго говоря, психиатром. Но разве Греко не говорил, что изучал медицину? Вот и осмотрит пострадавшую! Будет лучше, если он сделает все сам и не станет вызывать скорую помощь, иначе на следующий день история точно попадет в газеты. Я представила себе заголовок: «Девочка-волчица укусила женщину в приюте для животных». И снова я буду в центре внимания. Вместе с твоей дочерью, Джули.

– Мне так жаль, она просто испугалась. Это просто недоразумение! – сказала я женщине посреди лающего и воющего хаоса. Точно также мать защищала бы своего ребенка. Или владелец собаки пытался убедить потерпевшего не рассказывать об укусе. Но я не была ни тем, ни другим.

Было бы проще, если бы девочка чувствовала себя хоть немного виноватой, но вместо этого она заткнула уши и мрачно повернулась к женщине, всем своим видом показывая, что ей не нравятся ее крики. Девочка встала с пола и решительно прошла мимо нас к выходу. Все еще под впечатлением, я поспешила за ней.

– Вы не можете просто так убежать! – закричала нам вслед женщина. – Я буду жаловаться!

– Извините, доктор скоро будет! – закричала я ей, не оборачиваясь. Я догнала девочку на входе и, схватив за воротник куртки, вытащила на улицу. Я схватила ее за плечи, пытаясь заставить ее смотреть на меня и, самое главное, понять, что я пытаюсь ей сказать.

– Нельзя себя так вести! Нельзя кусаться, понимаешь?

Она была так похожа на тебя, Джули. Она тоже умела сохранять совершенно невозмутимое лицо во время ссоры, а мои эмоции всегда было легко считать. Повинуясь внезапному порыву, я обняла ее. Откуда мне было знать, что она пережила там на горе вместе с тобой? Каким социальным нормам и правилам ее обучали? Ведь там кругом дикая природа, Джули. И твоя дочь тоже стала дикой, но от этого она не была менее любимой.

Когда Греко подъехал к приюту и выскочил из машины, он выглядел разъяренным. Злой, обеспокоенный и растерянный одновременно.

– Я нашла ее здесь. Она хотела навестить своего волка, – пояснила я, опережая его упреки. Он вопросительно вздернул брови, видимо удивляясь, что ребенок позволил мне себя обнять. Девочка не отвечала на объятия, просто стояла, не шелохнувшись, но и не сопротивлялась, поэтому я продолжала обнимать ее несколько минут. Я знала, насколько приятно, когда тебя обнимают и прижимают к себе, даже если ты этого не заслуживаешь.

– Тут кое-кого покусали. – Я кивнула головой в сторону приюта.

– Кто, волк? – спросил Греко, но по ужасу в его голосе я поняла, что он знал правильный ответ.

Я покачала головой, и он провел рукой по лицу, как и прошлой ночью.

– Я сказала женщине, что вы врач, – многозначительно сообщила ему я, и он понятливо кивнул. Если бы пресса узнала о происшествии, то неприятности были бы и у клиники. Как ребенок вообще смог выйти из здания и убежать посреди ночи?

– Я посмотрю, – ответил он и скрылся внутри приюта, а я продолжала стоять на подъездной дорожке с девочкой, обнимая ее худенькое тело. Утреннее солнце проглядывалось сквозь деревья и рисовало узор на брусчатке, на ее темных волосах. И тогда под влиянием момента я поддалась велению сердца и прошептала:

– Кстати, я была хорошей подругой твоей мамы.

Я прижалась щекой к ее теплой макушке.

Укус на руке был неглубоким, но Греко все равно настоял на том, чтобы отвезти женщину в клинику и тщательно обработать рану. Она не сопротивлялась. Она вообще стала более приветливой и дружелюбной, как только появился Греко. Гораздо приветливее, чем со мной, когда я сказала, что мы хотим забрать одного из питомцев приюта. Он ей явно понравился, и меня это раздражало. Только когда Греко попытался усадить девочку в машину, ее охватила паника.

– Она поедет со мной, – быстро сказала я и добавила, бросив выразительный взгляд на Греко: – В конце концов, она моя дочь.

Он удивился, но ничего не сказал.

Посадив девочку на пассажирское сиденье своей машины, я поехала вслед за Греко к клинике. Врачи и медсестры, конечно, были готовы к нашему приезду. Наверное, Греко позвонил им по дороге. Четыре человека стояли наготове, забрали у меня ребенка и торопливо повели в клинику, словно политического заложника. Никто не хотел, чтобы журналисты узнали о случившемся.

– А вы?.. – спросила меня врач, слегка приподнимая брови.

– Я журналист, – сказала я, чтобы насладиться ее ошарашенным выражением лица. Вышедший из машины Греко скривился.

– Она со мной, – поправил он и подошел к водительскому окну. Он немного подождал, пока доктор уйдет, а затем понизил голос: – Думаю, вам еще многое предстоит мне объяснить.

– Объяснять особо нечего. Девочка хотела увидеть своего волка. Поэтому мы дождались открытия приюта для животных и навестили его.

– А почему женщина в моей машине считает вас матерью ребенка? – прошипел он. – Я чуть не проговорился!

– Ну не могла же я сказать ей, что ребенок сбежал из психиатрической клиники и что мы собирались вместе съездить в приют, чтобы проведать ее волка.

Греко снова провел рукой по лицу, и я поняла, что это было жестом безысходности, которым он помогал себе сохранять невозмутимое выражение лица. Ему не нравилось терять над собой контроль.

– Самое главное, что девочка нашлась, – сказала я.

– Надеюсь, укус не обернется заявлением в полицию.

– Ты ей нравишься, – сказала я, и, хотя я кивнула в сторону его машины, он уточнил:

– Кому? Девочке?

– Женщине из приюта для животных! – Я прищелкнула языком, уловив в его взгляде замешательство. Почему привлекательные мужчины всегда удивляются, когда женщины проявляют к ним интерес, а полные идиоты считают себя неотразимыми?

– Если вы будете достаточно обаятельным, она не станет писать заявление. А мне пора в редакцию, если я не хочу, чтобы меня уволили. Не то чтобы это будет большой потерей… – Я скривилась и не стала договаривать.

Между нами вдруг возникла та же неловкость, что и накануне вечером, когда мы сидели в его машине. За мгновение до того, как ему позвонили из клиники, чтобы рассказать об исчезновении девочки. Но у меня не осталось времени, чтобы тратить его на неловкое молчание.

– Ну, тогда пока, – сказала я, прежде чем тишина между нами стала еще более неловкой. Я сдала назад, развернулась, выжимая педаль газа в пол, и выехала с подъездной дорожки клиники.

К нам снова приехала полиция, но в этот раз без комиссара Хофера. Полицейские осмотрели наши разрушенные хижины, но особое внимание уделили сожженной антенной вышке. Она интересовала их гораздо больше, чем ущерб, который мужчины нанесли остальной территории поселения.

Антенна наверняка стоила больше, чем все мы вместе взятые.

Я сидел рядом с козами и наблюдал за полицейскими, ковыряя землю пастушьей палкой. Они ходили вокруг башни, как будто пытались измерить ее длину. То тут, то там они что-то подбирали с земли и складывали в прозрачные пластиковые пакеты. Я уже придумал, что скажу, если они захотят узнать, что произошло. Но они нас ни о чем не спрашивали. Они просто внимательно все рассматривали и делали пометки. Может быть, они не хотели больше слышать ложь от таких, как мы.

Когда они вернулись в вертолет, мне в голову пришла внезапная мысль. Я резко вскочил на ноги от неожиданности. Что, если попросить их взять моего отца с собой и отвезти его в больницу? Там врачи смогли бы позаботиться о его ноге. Но я знал, что отец не захочет ехать, он будет сопротивляться, как и подобало упрямцу. Он скажет, что больница была слишком дорогой и что у нас не было медицинской страховки, а ведь и то, и другое было правдой. Пока я стоял, нервно размышляя, лопасти винта вертолета начали вращаться, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее, поднимая в воздух комки грязи и ранние осенние листья и издавая оглушительный рев. Вертолет взлетел и некоторое время парил над каменистым плато. Он был инородным предметом для нашего поселения, неподвластного течению времени. Я откинул голову назад, наблюдая, как вертолет поднялся в небо надо мной, наклонился набок, а затем с жужжанием удалился, словно большое инопланетное насекомое. Я был рад, когда шум, наконец, стих и воцарилась тишина. Я был рад, что полицейские уехали слишком быстро и не оставили мне возможности принять решение.

Я встал, собрал коз и отогнал их к хижине. Я огородил загон веревкой там, где сгорели сарай для коз и клетки для кроликов. Пол и стена нашей хижины с той стороны стали черные, часть крыши обуглилась. Я завязал веревку узлом. От диких животных она бы коз не защитила, поэтому я должен был построить нормальный забор.

Я зашел в дом. Внутри по-прежнему стоял запах гари. Не привычный теплый запах огня, который наполнял гостиную зимой, когда мы топили печь, а едкий запах горелого дерева, как в коптильне. Отец сидел за столом в полумраке, в центре зловония и мрачно смотрел перед собой.

– Может, выведем маму на улицу? – предложил я и, поскольку он не ответил, просто подошел к ней, опустился перед ней на колени и убрал прядь волос с ее лица. – Мама, не хочешь выйти на улицу ненадолго?

– Там слишком холодно, – проворчал отец. Я не стал с ним спорить, хоть он и был неправ. Погода на улице была осенняя, но приятная, потому маме наверняка понравится сидеть на скамейке и немного понежиться на солнышке. Когда я встал, чтобы взять для нее одеяло, то увидел, что у отца на лбу выступили капельки пота. Его лицо перекосило от напряжения.

– Папа? – осторожно спросил я, но ответа не дождался. Отец продолжал тяжело дышать и смотреть вперед, потому я осторожно подошел к нему. Он вытянул ногу так, что она торчала из-под стола. Я вздрогнул при виде его голой ступни. Плоть распухла, а кожа вокруг пулевого отверстия была такой черной, что ее сложно было назвать кожей. Нога выглядела как сплошная открытая рана, а воспаление охватило всю ступню и поднималось выше по ноге. И рана воняла. Воняла гниющей плотью. Я пристально посмотрел на ногу. Если воспаление выглядело так плохо в полумраке хижины, то насколько хуже все было при дневном свете? Я понимал, что правильным порывом было бы побежать к вертолету и отвезти отца в больницу. Я должен был его заставить. Но вертолет уже улетел, и шанс был упущен.

– Нужно… тебя вылечить! – выдавил я. Отец в ответ вместо привычного протеста лишь слабо застонал, и это было очень плохим знаком.

Я выпрямился и положил руку ему на лоб, и тот, вопреки ожиданиям, оказался ледяным. Такими же холодными были и руки. Я постарался успокоиться и мыслить трезво. В доме я был единственным, кто мог что-то сделать. К кому я мог обратиться? В Альменене не было врача, только аптека. Я больше не хотел просить совета у пустослова Исаии, как сделал бы раньше. Единственное, на что он был способен, – вложить пилу в руку одного из нас и приказать отрезать ногу. Он решил раздробить Михаилу Гроссу половину челюсти вместо того, чтобы отвести его к дантисту, и я не сомневался, что он поступит так же с ногой отца. Еще на ум приходил Мартин Хофер, точнее даже его отец, мэр Хофер. Но я тут же отбросил эту мысль. Мэр Хофер всегда был добр к нам, потому что считал нас хорошими людьми. Мне трудно было представить глубину его разочарования от осознания, что мы оказались горсткой преступников. Мартин Хофер, однако, уже предлагал мне свою помощь даже после того, как понял, кем мы были на самом деле. У него была машина, и он мог бы отвезти папу в город. Мне нужно было только успеть спустить папу с холма. А мама? Я опасался оставлять ее одну. Обычно мы с папой не уходили далеко и надолго из хижины, но я все же не решался просить кого-нибудь в Лестнице Иакова присмотреть, потому что не хотел, чтобы об этом пронюхал Исаия.

Я поднял маму со стула, отнес ее к родительской кровати и закрыл деревянные ставни на окне, словно вечер уже наступил. На самом деле было еще слишком рано для сна, и она выглядела растерянной, но я пообещал ей, что вернусь, как только смогу. Затем я запихнул в рюкзак все крема, бинты и пластыри, которые только смог найти в хижине. Плюс небольшой кусок хлеба и две бутылки воды для папы и меня. Самая большая проблема заключалась в том, что папе приходилось идти босиком, потому что его носки и ботинки больше не налезали на ногу. Пошарив по дому, я решил обвязать его ногу полиэтиленовым пакетом. Нам пришлось бы идти по грязи, воде и острым камням, а значит, надо было чем-то защитить рану. Отец мучительно застонал, когда я наконец обхватил его за плечи и поднял его со стула. Он оказался тяжелее, чем я думал, отчасти потому, что не мог нормально ходить. Внезапно у меня возникли сомнения, смогу ли я тащить его на себе по камням, осыпям и корням на узкой горной тропе? Я на мгновение замер, но потом упрямо стиснул зубы и потащил его дальше. У меня не было другого выбора – я просто должен найти в себе силы.

Когда мы прошли мимо часовни, краем глаза я заметил какое-то движение и, повернув голову, увидел изумленное лицо Исаии. Я решил идти как можно дальше от хижины Исаии, а в итоге наткнулся на него, стоящего в тени часовни. Кто знал, куда он прятался от полицейских на этот раз?

– Куда ты идешь, Иессей? – спросил он, хотя к тому времени я уже успел отвернуться и решительно смотрел на дорогу впереди. Я столько лет слышал его ложь, что больше не обязан был рассказывать ему правду. Я слышал, как он спешным шагом устремился за мной по траве, и тоже попытался ускориться. Но когда папа споткнулся о собственную громоздкую, обмотанную пакетом ногу и застонал от боли, я сбавил шаг.

Исаия догнал нас не сразу.

– Хочешь отнести его в деревню? – спросил он.

– А тебе-то что?

Он вздрогнул от моего тона. Исаия всегда требовал, чтобы мы обращались к нему в соответствии с его священным саном и по имени, хоть в Лестнице Иакова мы так не делали. Но внезапно я понял, что перестал уважать этого человека: он вел себя как наш лидер, но стоило запахнуть жареным, и он тут же исчезал. Остался только гнев.

– Наверное, это из-за ноги, – догадался Исаия, когда взял себя в руки. Он шел рядом с нами. – Но для этого необязательно бежать в деревню, тут и я справлюсь.

Его предложение вызвало у меня лишь сухой смешок.

– Ты все равно не сможешь спуститься с ним с горы! – настаивал он. – Ты просто не сможешь пройти так далеко!

Я остановился на мгновение и удобнее перехватил отца, собираясь с силами. Но только я хотел идти дальше, как Исаия преградил нам путь, явно желая убедить меня силой.

– Вон с дороги, Исаия, – сказал я, удивляясь тому, что его поведение меня больше не пугало. – Убирайся, или, клянусь Богом, при первой же возможности я приду в твою хижину с отцовским ружьем и прострелю тебе голову так же, как прострелил ногу своему отцу.

Он вздрогнул, его взгляд скользнул к ноге в пластиковом пакете, а затем остановился на моем лице. На мгновение он, кажется, засомневался, что я говорил серьезно, но потом побледнел. Отец никому не сказал, что именно я прострелил ему ногу, поэтому все посчитали его ранение несчастным случаем. Еще одна ложь, которая, будучи произнесенной, стала правдой для всех. Мы жили в удобном мире, где любой мог создать свою собственную личность и реальность, и никто не задал бы вопросов.

Мое плечо врезалось в плечо Исаии, когда мы с отцом проходили мимо, и он больше не пытался меня останавливать.

Заходя в лифт, я мысленно готовилась выслушивать лекцию. Удивительно, что никто из редакции до сих пор не пытался со мной связаться. Но, возможно, они, как и я, были рады моему отсутствию. Тот факт, что я внезапно превратилась в естественный магнит для сенсаций всех видов, возможно, и заслуживал их уважения, но уж точно не пробуждал привязанности. Я по-прежнему не ладила с коллегами, и им не нравилось брать меня на съемки.

Двери лифта открылись, и передо мной разверзся хаос. Офис выглядел так, будто я пропустила биржевой крах. На полу валялись листы бумаги, на столах стояли недопитые чашки с кофе, а вокруг бегали и возбужденно кричали редакторы. Камеры, рюкзаки и катушки с кабелем были свалены в кучу рядом с лифтом, и пробегавший мимо Ник, один из наших операторов, споткнулся о них в суматохе. Что, черт возьми, произошло? Я попыталась перехватить Ника за плечо, но он махнул мне рукой, давая понять, что у него не было времени на разъяснения. На меня никто не обращал внимания, поэтому я вытащила валявшийся листок бумаги из-под ковра и обмерла: в сообщении говорилось, что соседние деревни организовали собственную группу для самосуда над жителями Лестницы Иакова. Мужчины списались через «Фейсбук»[22] и договорились о встрече, потом пришли в поселение, разнесли все в щепки, подожгли дома и, воспользовавшись случаем, сожгли мачту интернет-антенны, которая была установлена совсем недавно. И все это, как я поняла, из-за того, что я решила рассказать общественности о находке из редакционного архива.

Мне резко поплохело. Я шагнула вперед, чтобы ухватиться за спинку офисного кресла. Да, я рассуждала, что переполненное преступниками поселение вряд ли оказалось посреди Бермудского треугольника из пропавших людей случайно. Но я не хотела, чтобы все так обернулось. Я не хотела, чтобы жители устраивали самосуды и причиняли вред людям, возможно, даже тебе, Джули, если ты все еще жила где-то там. Столкнулся ли с тобой кто-то из людей той ночью?

– Смилла!

Голос главного редактора донесся до меня словно сквозь слой ваты.

– Наконец-то ты здесь! Давай, ты поедешь в Альменен с Тимом и Арне, чтобы помочь им с оборудованием и интервью.

Словно в трансе, я подняла соскользнувший на пол газетный лист с новостью о самосуде. Я не хотела этого.

– Смилла!

Я посмотрела на него. Вид у Марио был раздраженный, на лице краснела россыпь пятен.

– Альменен, – повторила я, потому что какая-то часть моего мозга сумела распознать его слова. – Конечно.

Он скривил недовольную гримасу и ушел, и только тогда я поняла, что это значило, Джули. Они везли меня в Альменен, может быть, мы даже попытаемся подняться на гору к Лестнице Иакова!

– Смилла! – Тим просвистел мне из-за хаоса и общего шума в офисе. Он уже стоял у лифта, рядом с ним Арне, который выглядел не менее раздраженным, чем Марио. – Чего ты там стоишь? Хочешь корни пустить?!

Нет. Я хотела в Альменен. В Лестницу Иакова. К тебе, Джули. Даже если мне придется тащить эту чертову камеру в гору в одиночку.

– Иду!

Я поняла, как сильно мне везло с утра, только в машине, когда сидела, зажатая между фотоаппаратурой и Арне. Он тоже не мог поверить в свою удачу и всю дорогу пытался вовлечь меня в разговор. Я отвечала односложно, потому что мои мысли были заняты поселением. Тем не менее я понимала, что в первую очередь мы ехали в Альменен для того, чтобы переговорить с его жителями и мэром, и поднимемся в Лестницу Иакова, только если появится такая возможность. Другая выездная группа направлялась в полицейский участок, где в вытрезвителе все еще сидели несколько человек из карательного отряда. Третья группа поехала к семьям арестованных. Это был серьезный репортаж, именно поэтому меня и взяли с собой на съемки без лишних вопросов. Я смотрела на проносящиеся за окном машины заснеженные вершины.

Все, что произошло со мной, просто не могло быть совпадением, Джули. Так скоро после десятой годовщины твоего исчезновения, после ночевки в Фаунфельсене, после встречи с волком и твоей дочерью. То, что я сидела в машине, было результатом такой невероятной цепи событий, что происходящее казалось сном.

Прибыв в Альменен, мы принялись распаковывать оборудование и расположились перед местным супермаркетом, поскольку, как показывал опыт, туда в течение дня заходило большинство жителей. Несколько раз между интервью я осмелилась заметить, что было бы разумнее сначала подняться в поселок и отложить интервью с жителями Альменена на потом, и в итоге Тим не выдержал и отправил меня купить воды. Я зашла в небольшой супермаркет и решила сразу купить побольше бутылок, чтобы нам хватило на подъем в поселение и назад. Плюс орехи, сухарики и батончики мюсли. Я нервничала. Уже минул полдень, и мы должны были скоро отправляться. Теплый день конца лета и погода идеально подходили для прогулок.

Кассир, женщина лет пятидесяти с седеющими волосами, сканировала мои продукты, не отрывая взгляда от распахнутого окна, через которое были видны Арне и Тим, стоящие перед входом. Было заметно, что ее гложила зависть. Как будто ей было обидно, что мы задавали вопросы только покупателям.

– Вы здесь из-за беспорядков в поселении? – Ее руки пробивали продукты один за другим. Казалось, она не заметила бы даже если бы я поставила на ленту снятый ботинок.

– Именно, – сказала я, складывая покупки.

Я уже собиралась поблагодарить ее и попрощаться, как вдруг женщина спросила:

– А девочка Мадер действительно сейчас в приюте или вернется к отцу?

– Кто? – сбитая с толку, я замерла на месте.

– Ну, дочь Мадера. Я видела по телевизору, что девочка сейчас в больнице.

У меня зазвенело в ушах.

– Мадер? – повторила я, сначала приняв фамилию за прозвище, но женщина щелкнула языком и продолжила:

– Ну, старый господин Мадер из Лестницы Иакова.

Я пристально посмотрела на нее.

– Вы знаете отца девочки?

– Не то чтобы знаю, – поправила она. – Но когда всякий сброд крутится у тебя под носом, кое-что замечаешь. Я видела девочку несколько раз здесь, в деревне. Я всегда говорила мужу, что она больше похожа на привидение. Однажды он пришел домой и сказал, мол, та девчонка, о которой я все время говорила, и не призрак вовсе. Наверное, это ребенок Мадера.

«Мадер» – и от этой мысли у меня по коже побежали мурашки. Я очень тихо повторяла его имя про себя, надеясь, что в голову придет хоть что-нибудь с ним связанное, но нет. Имя лишь вызывало непонятное и в то же время пугающее чувство. Джули, что, если он был тем самым мужчиной, которого я искала все эти годы?

– А ваш муж рассказал вам, почему он так решил, фрау… – я посмотрела на чек. Там было написано: «Вас обслуживала фрау Бергхольц», – …фрау Бергхольц?

Она кивнула. Видимо, она и сама хотела рассказать, потому что заговорщически понизила голос:

– Мой муж был, пожалуй, единственным, кто имел хоть какое-то отношение к той мелочи. Старый хрыч обычно никогда не спускался со своей горы. Разве что раз или два в год, когда у него заканчивались патроны.

– Ваш муж продавал ему оружие? – спросила я, и в моем воображении возник образ твоего похитителя, Джули. Человек по имени Мадер, скрывающийся в горах. Человек, у которого было ружье и который любил охотиться… Я заметила, что фрау Бергхольц посмотрела на меня с прищуром. Я ошиблась с вопросом.

– Я не из полиции, – быстро сказала я. – Честно говоря, я даже не из газеты, я здесь только для того, чтобы помогать с аппаратурой и… покупать воду.

Я с улыбкой приподняла пакет с продуктами, но только после того, как фрау Бергхольц внимательно посмотрела на меня, она пришла к выводу, что я и в самом деле не была похожа ни на полицейского, ни на серьезного журналиста.

– Мой муж все сделал законно! – защищалась она. – Он никогда бы не продал ничего сомнительным людям или кому-то подобному. Кто ж знал, что деревня окажется гнездом преступников! И несовершеннолетним он тоже ничего не продавал, поэтому Мадеру пришлось прийти к нему лично. Сначала он послал Иессея, который закупается для всех в деревне. Я слышала, он хороший мальчик, очень тихий, хорошо учится в школе. Но, как говориться, в тихом омуте черти водятся. В те времена Иессею было лет двенадцать-тринадцать. Когда он пришел к мужу, он был едва ли выше стойки. Представьте себе, что вы посылаете такого маленького ребенка покупать патроны, как будто это булочки с изюмом!

– А потом ваш муж сказал, что этот Мадер должен прийти сам?

Она снова кивнула.

– Он очень странный человек, когда его видишь, становится страшно. Такие пристальные серые глаза, понимаете? Еще и живет так скрытно. Ну, теперь-то уж точно ясно, что у них там не все в порядке с головой. Она поколебалась, а затем снова понизила голос: – Как вы думаете, он как-то связан с исчезновением бедной фрау Бендер?

– Я действительно не знаю, – уклончиво ответила я, хотя интуиция, конечно же, подсказывала мне обратное. Все складывалось слишком гладко, Джули. – Послушайте… а вы случайно не встречали мать девочки?

На этот раз, к моему разочарованию, она покачала головой.

– Там вообще нет женщин. По крайней мере, никто ни разу их не видел. Есть, конечно, Ревекка, но она еще подросток. Ей лет пятнадцать или шестнадцать, я думаю. Она все еще ходит в школу.

– Но может быть, там держат женщин, которые… – Я поняла, что зря озвучила последнюю мысль, когда увидела выражение ее лица. Люди в маленьких деревнях склонны к сенсациям, они болтливы. И, как мы только что убедились, они не боятся самосуда. Фрау Бергхольц смотрела на меня с таким нетерпением, что я быстро сменила тему: – Могу ли я поговорить с вашим мужем?

– К сожалению, он скончался в прошлом году.

– Мне очень жаль.

– Рак легких, – сказала она, – а ведь он никогда не курил.

– Это ужасно.

– Нас всех ждет один конец, – сказала фрау Бергхольц, и хотя я, конечно, понимала, что именно она имела в виду, и что скорее всего речь шла о Боге или смерти (не о маньяке, что пришел за тобой, Джули), но от ее слов у меня по спине побежали мурашки.

Стычка с Исаией придала мне сил, поэтому первые несколько метров до осыпного поля дались мне легко. Я привык к ритму: мы с отцом делали сто шагов, а затем я останавливался для передышки на тридцать секунд. Отдых был нужен скорее отцу, потому что я чувствовал, что он тратил на шаги все свои силы. Мне казалось, что в моменты переходов он впадал в лихорадочный бред, потому что называл меня всевозможными именами, которые для меня ничего не значили. Должно быть, это были имена из его прошлого, возможно, товарищи по тюрьме или друзья, с которыми он потерял связь из-за ареста. Может быть, у отца даже были братья, мои дяди. Как бы то ни было, он ничего мне не рассказывал раньше.

Осыпное поле стало для нас настоящим испытанием: тропинки не было, и приходилось карабкаться по скалам и острым камням. Чтобы продвигаться вперед, нужно было держать равновесие, но отец не мог удержаться на одной ноге. Я видел, что он старался, но он опирался на меня все чаще и мы больше спотыкались и топтались на одном месте, чем двигались вперед. Когда мы наконец добрались до другой стороны поля, я весь взмок, а силы идти дальше иссякли. Я помог папе переступить через последний большой камень, а затем усадил его на траву, чтобы он перевел дух. Съев кусочек хлеба и выпив воды, я заставил и отца сделать пару глотков. Его губы стали сухими и потрескавшимися, а лоб, хотя раньше в хижине он был ледяным, теперь полыхал жаром. Я достал из рюкзака таблетки для снятия жара и боли. В инструкции было сказано, что они вызывали усталость, поэтому я дал ему только половину таблетки. Я покрошил ее в бутылку, растворяя в воде, а затем принялся поить его получившейся смесью по глоточку. Я боялся, что если дам ему выпить все сразу, то он заснет до того, как мы выберемся из леса.

– Мы должны идти дальше, – сказал я вслух, скорее чтобы заставить самого себя встать на ноги.

Я взвалил рюкзак на плечо и помог отцу подняться. Его лоб оказался так близко к моему, что, несмотря на таблетки, я чувствовал исходящий от него лихорадочный жар. По дороге он несколько раз просил воды, и я отдал ему все, что осталось в бутылке. Затем он снова начал бормотать бессвязные предложения и имена, из которых неоднократно повторял два: Маргит и Лотар. Я шел вперед, пытаясь одновременно следить за неровностями тропинки и разгадывать смысл предложений, которые произносил отец. Он спотыкался, то умоляя кого-то, то яростно ругаясь в горячке. Он говорил что-то о терьере и железном пруте, а потом вдруг взмахнул кулаком в воздухе в неконтролируемом порыве, и мне пришлось дернуть головой назад, чтобы не попасть под удар.

– Все хорошо, папа. – Я пытался успокоить его, пытался удержать его на руках, но он был слишком тяжелым. Мне снова вспомнился тот день, когда он рассерженно выбежал из хижины, чтобы найти маму. То немногое, что снова закралось в мою память, теперь стало для меня гораздо понятнее. Детали, на которые я раньше не обращал внимания. Красные костяшки пальцев отца. Кровь, которая была на них. «Она хотела бросить меня». Увечье во имя любви.

Но мне казалось, что отец думал о каком-то другом дне. Я решил, что из-за лихорадки отец снова переживал событие, из-за которого он попал в тюрьму. Железный прут. Лотар. Маргит. Терьер. Я спрошу его, что случилось тогда. Но не сейчас. Только трус расспрашивает человека в лихорадке, а я хотел, чтобы отец рассказал мне все в лицо, когда снова поправится. Я хотел, чтобы он рассказал мне все добровольно.

Я тащил его дальше, стиснув зубы. Ручей был неглубоким, но я все равно потратил много времени, чтобы найти безопасное место для переправы. Лицо отца приобрело нездоровый серый цвет, но он мужественно хромал, словно какая-то его часть знала – это был его последний шанс выжить. Я снова наполнил бутылки водой, но к тому времени, как мы миновали лес, он уже выпил одну из них. Вода – единственное, о чем он продолжал просить. В остальном он блуждал в своем лихорадочном мире и в своем прошлом.

Мы достигли опушки леса гораздо позже, чем я рассчитывал. Дальше начинались поля Альменена. Деревня выглядела так мирно в лучах послеполуденного солнца, что контраст с нашим суровым горным миром наверху вдруг стал еще более четким. Но как только мы пересекли поля, ощущение идиллии исчезло. Я решил идти по дороге мимо церкви, потому что это был самый короткий путь к полицейскому участку. Узкая мощеная тропинка вилась вдоль низкой кладбищенской стены, а над могилой склонилась женщина. Едва завидев нас, она встала. На ней были садовые перчатки, и она, вероятно, пропалывала могилу от сорняков. Она смотрела на нас, словно мы были сорняками, которые нужно было выдрать с корнем. Лишь одна из многих пар враждебных глаз, с которыми мы столкнулись в деревне. Люди злобно смотрели на нас или закрывали перед нами двери и окна.

И тут внезапно образовалась толпа. Она следовала за нами и становилась все больше каждый раз, когда я оглядывался. От зловеще разглядывающей нас стены людей меня бросило в пот. Изначально я планировал зайти в супермаркет, потому что отец продолжать просить воду, а мне нужно было купить еще еды, но из-за агрессивной толпы за спиной я не решился оставить отца одного напротив супермаркета. Вместо этого я решил идти к деревенскому колодцу, чтобы хотя бы в колодце рядом пополнить наши бутылки. Но как только я опустил рюкзак, на пути встало трое мужчин. Я узнал в одном из них отца Лоренца – настолько они были похожи: одинаково низкий лоб и узкие темные глаза. Второй – муж пекарши, а третьего я не узнал. Он был одет в крестьянскую одежду, из-под подошв виднелся налипший навоз, он был высоким и свирепым, с лысым лбом и дубиной, которая билась о его бедро, словно маятник часов: ток, ток, ток.

– Проваливайте. Нам не нужны преступники в Альменене! – Отец Лоренца сплюнул на пол, как это иногда делал его сын. Лоренц и в правду был миниатюрной версией своего отца.

– Я просто хочу долить воды. – Я старался, чтобы голос звучал спокойно, но, когда я расстегивал молнию рюкзака, руки у меня дрожали.

– Неужели на горе кончилась вода? – не менее настойчиво спросил муж пекарши.

– Мой отец болен. Я должен отвезти его в больницу.

Отец Лоренца издал звук, похожий на сожаление, а затем обратился к людям, стоящим позади него.

– Вы слышали? Он хочет отвезти его в больницу! Кто-нибудь здесь видел больницу?

Я старался не показывать, как сильно нервничал, доставая бутылки из рюкзака. Я не для того проделал такой долгий путь, чтобы бояться.

– Нам не нужны неприятности, – сказал я.

– О, ты не хочешь неприятностей? – усмехнулся отец Лоренца. Он смотрел на мое лицо, усыпанное струпьями и шрамами – последствия моего последнего визита в Альменен. На вид у меня было лицо человека, который много лет занимается боксом, и мне стало интересно, знал ли отец Лоренца, сколько из них оставил его сын. Внезапно он шагнул вперед и так сильно ударил меня по плечу, что меня отбросило в сторону, и я едва не упал на отца, которого усадил на ступеньки перед фонтаном.

– Нам тоже не нужны неприятности. И мы не хотим иметь никаких дел с такими отбросами, как вы! Если вам нужна вода, то ройте себе яму сами – вам там самое место! Мы не позволим таким говнодавам, как вы, отравить колодец!

Я смотрел на него в недоумении. Отравить колодец? Я слышал про такие обвинения на уроках истории. В Средние века и во время чумы люди часто выдвигались против евреев или предполагаемых ведьм. Целые еврейские кварталы в городах приговаривались к смерти, а их жителей сжигали. Меня охватило злое предчувствие, когда круг преследователей начал сжиматься вокруг нас. Я понимал, что бы я ни делал и ни говорил, они не позволят нам воспользоваться колодцем. Мне повезет, если нам удастся выбраться с площади целыми и невредимыми. Я поднял в воздух руки, сжимающие пустые бутылки, чтобы успокоить толпу, и медленно наклонился к рюкзаку, чтобы положить бутылки обратно. Тут мужчина с лысой головой, все это время молча наблюдавший со стороны, внезапно шагнул вперед и ударил меня дубинкой по спине, отчего я, задыхаясь, рухнул на колени. Он занес дубину в сторону моего отца, а я бросился ему под ноги, вытягиваясь во весь рост на земле, и схватил его за ноги. У меня не получилось сбить мужчину с ног, но, по крайней мере, мне удалось отвлечь его от отца, и следующие удары достались уже мне. Мое тело издавало звук, похожий на кашель собаки, и я был потрясен силой, с которой он наносил удары. Но мои мысли крутились только вокруг раненого отца. Что бы он ни натворил в прошлом, он не заслуживал такого избиения. Не в его состоянии. Они запросто могли убить его.

Толпа вокруг нас сомкнулась, но никто больше не вмешивался. Они молча и с ликованием наблюдали за потасовкой. Мне подумалось, что отныне так будет и впредь: где бы мы ни были, где бы ни прятались, найдутся люди, которые подставят нас и превратят в грушу для битья. Деревня превратилась в змеиную яму.

Тем не менее прийти в Альменен было правильным решением. Отцу нужна была помощь. Я выпрямился, когда фермер снова поднял дубину, пытаясь нанести удар, и отбил его удар, а потом потянулся за дубиной. Та больно ударила меня по локтю, но мне все же удалось ухватиться за конец дубины и подняться на ноги. Мужчина со злостью дернул дубину на себя, пытаясь вырвать ее у меня из рук, но я так крепко сжимал ее, что он снова поднял меня на ноги. Кто-то толкнул меня сзади, но теперь, когда я обеими руками крепко обхватил дубину, я больше не падал, а просто шатался вокруг фермера, которому приходилось поворачиваться вместе со мной, потому что он держался за другой конец. Идиотское вихляние из стороны в сторону. Со стороны все уже больше походило на драку, а не на публичную казнь, и толпа возмущенно зашумела. Они кричали в смятении, меня хватали и толкали, но я не отпускал свой конец дубинки и больше не падал на землю. Я держался не на жизнь, а насмерть.

– Хватит! – непонятно закричал кто-то, и ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем люди уловили волнение и гнев в его тоне: – Хватит! Хватит! Хватит! Что на вас всех нашло?! Вы что, с ума посходили?!

Несколько людей оглянулись, а затем один за другим вдруг замолкли и перестали толкать меня или плевать мне в шею. Я все еще не решался выпустить дубинку из рук и повернулся в ту сторону, где толпа расступалась, открывая моему взору человека с лицом, полным ужаса. Это был мэр Хофер.

– Боже милостивый, – простонал он, увидев меня. – Неужели все здесь сошли с ума?!

Он оглядел толпу, но люди избегали его взгляда, словно провинившиеся дети. Затем мэр увидел моего отца, лежащего на земле между ног жителей деревни, как упавший мешок с картошкой. Наконец, его взгляд задержался на его ноге, завернутой в полиэтиленовый пакет, и краска окончательно схлынула с его лица.

– Боже милостивый, – снова проговорил он. – Нам нужна скорая помощь. Немедленно!

Фермер уже давно отпустил дубинку, но я продолжал держаться за нее, пока сидел обессиленный рядом с отцом. Вот замигали бело-синие огни скорой помощи и послышались звуки сирены. Я так крепко сжимал пальцы, что одному из мужчин, выскочивших из машины скорой помощи, пришлось осторожно отрывать их от верхушки дубинки. Я бы предпочел взять оружие с собой в машину скорой помощи, на случай если санитары узнают, кто мы такие, и передумают нас лечить. Но мужчина положил руку мне на затылок и успокаивал, а дубинку очень аккуратно опустил на землю рядом со мной. Так тихо, как будто она совсем ничего не весила. Еще двое мужчин и женщина опустились на колени рядом с отцом. Они что-то вкололи ему, а женщина держала бутылку с трубкой, прикрепленной к ней. Затем они положили его на носилки и занесли в машину. Они хотели помочь и мне, но я принялся отбиваться от них.

– Моя мама, – сказал я и, пошатываясь, поднялся на ноги. У меня болели ребра. Трудно было дышать. В глазах на мгновение потемнело, но я уговаривал себя быть сильным. Я был единственным в доме, кто еще мог позаботиться о маме.

– Успокойся, Иессей, – сказал Хофер. Он стоял передо мной и смотрел на меня своими добрыми глазами.

«Сколько доброты», – подумалось мне. Что я сделал, чтобы заслужить столько доброты? Неужели он меня не услышал?

– Сначала ты пройдешь обследование в больнице, твоя мама бы со мной согласилась. А если лечение затянется, и ты не вернешься до завтрашнего дня, тогда я сам поеду туда, чтобы проведать ее.

Он пообещал, но я все равно качал головой из стороны в сторону, пока он не схватил меня. Одной рукой он обхватил мне щеку, а другой взялся за шею, где засохла слюна и остановил меня.

– Сейчас ты поедешь с отцом в больницу, а я позабочусь обо всем остальном.

– Вы не понимаете, – протестовал я, осознавая, насколько невнятно прозвучали мои слова из-за распухшей губы. Я втянул кровь, чтобы она не капала изо рта. – Разве вы не знаете? Разве не слышали, кто мы?

Его взгляд и руки остались твердыми, непоколебимыми.

– Ты хороший человек, Иессей Эйснер. Никому не позволяй убедить тебя в обратном!

В конце концов мне удалось убедить Тима и Арне, что нам пора отправляться в путь, если мы хотим успеть в Лестницу Иакова, но все складывалось иначе. Только мы собрали рюкзаки и встали перед машиной, готовые к отъезду, как у Тима зазвонил телефон. Я слышала голос Марио, взволнованно кричащего в трубку:

– Ты был там? Ты это записал?

Тим выглядел озадаченным.

– Что именно, босс?

– Ну, бой на деревенской площади Альменена! Вы же в Альменене, черт побери!

– Мы только что закончили интервью и теперь хотели попробовать подняться на гору и в поселение…

– Да забудьте вы о поселении! Он дает нам эксклюзивное интервью!

Я закрыла глаза. Забудьте о поселении. Как я могла, Джули?

– Эксклюзивное интервью? С кем? – спросил Арне.

– С мэром Альменена! – кричал Марио, как будто это очевидно. – Ты хочешь сказать, что не записал драку у колодца?

Тим посмотрел сначала на Арне, потом на меня, но никто из нас не понимал, о чем говорил Марио.

– Я сказал мэру, что вы уже там, – продолжал Марио. – Вы должны встретиться с ним у его дома через пять минут. Успеете?

– Не совсем, – сказал Тим.

– Тогда поезжай туда, как можно быстрее, черт возьми! – Марио повесил трубку, а Тим беспомощно посмотрел на экран телефона.

– Босс звонил, – сказал он.

– Я слышал, – отозвался Арне.

Я ничего не сказала, хотя внутри меня все бурлило, и я изо всех сил пыталась сдерживаться.

– Тогда планы меняются. Перепаковываемся, – сказал Тим, и я не стала с ними спорить.

Пока мы расставляли перед домом все необходимое для интервью, мэр Хофер изваянием сидел на скамейке в своем саду. Он был заметно потрясен. Женщина – вероятно, его экономка – налила ему чай из белого фарфорового чайника и предложила нам печенье. Хофер, кажется, постарел со времен видеозаписей. У него появились круги под глазами и глубокие морщины на лбу. И вообще он выглядел как человек, который много беспокоился о других.

Когда мы установили свет и штатив, он устало поднялся и затащил себя по ступенькам к входной двери, как будто вышел на помост. Он терпеливо ждал, пока Тим выберет для него правильное место. А когда Арне объявил, что съемка начинается, он выпрямился изо всех сил.

– Уважаемые члены общины Альменен, дорогие зрители перед экранами телевизоров, – начал он. – После всего, что произошло прошлой ночью и в этот печальный день, мне пора наконец пролить свет на историю поселения, которое стало известно как «гнездо преступников». Я понимаю, что за этим не стоит никакого злого умысла, только страх. Но бояться никому не нужно, потому что все под контролем! Как мэр Альменена, я давно знаю, что представляет собой поселение на горе. Лестница Иакова была создана в 1950-х годах как социальный проект моим отцом, который также был мэром деревни. Мой отец сетовал на то, что в нашем обществе бывшие преступники часто не имеют надежды на реинтеграцию, как это бывает после тюремного заключения. Тюремный срок – это клеймо, которое остается с человеком на всю жизнь, и это особенно верно в сельской местности! Здесь все знают, если человек пробыл в тюрьме несколько лет – ему не дадут второй шанс, работу или даже просто съемную квартиру. Кто захочет жить по соседству с преступником, да еще и позволять детям играть в соседнем саду? Мой отец основал отдельное поселение для этих бедных душ: Лестницу Иакова, где они могут найти дом и начать новую жизнь, новую жизнь среди себе подобных, в полном уединении и покое. Да, я уже слышу голоса, которые сейчас раздадутся в мою сторону и упрекнут меня в том, что я все эти годы держал это в секрете и маскировал поселение под религиозную анабаптистскую общину. Но разве последние события не доказывают мою правоту? Сегодня днем напали на мальчика, который не имеет никакого отношения к прошлому своих родителей! Насколько плохим может быть уголовное преступление, что его клеймо передается даже следующему поколению? Он хороший мальчик, я знаю его с самого детства. Он трудолюбив и послушен в школе. Он помогает своим больным родителям. Но сегодня мне пришлось самому отправлять его в больницу на машине скорой помощи!

Мы все молчали, включая Тима, который держал микрофон для мэра. Речь Хофера тронула всех нас.

– Я могу заверить общественность, что прием в поселение подчиняется строгим правилам, – продолжил он. – Каждый, кто хочет там жить, должен написать мне и попросить принять его. Если его просьба удовлетворяется, то он соглашается на определенные условия. В их числе – абсолютная конфиденциальность в отношении самого социального проекта, поэтому никто из его жителей не может быть обвинен в том, что он вам солгал. Если это так, то я полностью виноват в этом начинании. Чтобы сохранить контроль над проектом, всем заключенным также предписано не покидать пределов десяти километров и делать покупки в деревне у подножия горы – в этой деревне, Альменен, я и отвечаю за нее. Все это служит для защиты жителей Лестницы Иакова, а также всего региона. Как видите, населению никогда не угрожала никакая опасность, совсем наоборот. Я бы без колебаний сказал, что это самая хорошо контролируемая программа ресоциализации в истории страны.

Хофер стоял высокий и гордый. Я видела, что он был по-настоящему увлечен этим проектом, что ему были небезразличны люди, которые жили на горе и которые находились под его ответственностью.

Тим и Арне кивнули друг другу, и Арне выключил камеру. Я очень надеялась, что они понимали, ценность речи мэра заключалась далеко не во вкладе в развитие телевидения. Она была чем-то большим. Я подошла к мэру и сжала его руку, безвольно повисшую, словно из нее выкачали весь воздух.

– Вы все правильно сделали, – тихо сказала ему я, пока Тим и Арне собирали свои вещи. Он благодарно посмотрел на меня.

– Если хотите, я отдам вам список жителей, – сказал он. – Я хочу, чтобы вы убедились, что Лестница Иакова не дикое поселение на горе, каким все его себе представляют. Имя каждого жителя поселения зафиксировали и подтвердили письменно.

– Было бы здорово, – сказала я, хоть и не верила, что все так и окажется на самом деле. Я верила, что у Хофера были самые лучшие намерения и что он заботился о поселении, но я также считала, что он ошибался. Невозможно полностью контролировать ситуацию. Особенно когда речь идет о контроле над людьми.

Призраки антенны жили и здесь. Я загадала, чтобы Иессей пришел в больницу, и мое желание сбылось. Пока мы ехали на машине, я загадывала желание каждый раз, когда мы проезжали очередную антенну. В городе было много антенн, отвечающих за исполнение желаний и шпионаж, но иногда они были почти незаметны. Я, конечно, все равно их замечала, потому что видела призраков, ползающих по крышам, светофорам и стенам.

Окна моей комнаты выходили на двор перед больницей. Они были большими и очень прозрачными, не такими маленькими и запотевшими, как в нашей хижине. Окно было настолько хорошим, что я видела, как по двору ездили машины скорой помощи. Они приезжали и уезжали очень часто, доставляли грузы. Больница была похожа на большое голодное животное, которое постоянно требовало, чтобы его накормили. На самом деле я думала, что Иессей войдет через большую волшебную дверь, которая открывалась сама по себе, а не приедет на машине скорой помощи. Но во всем были виноваты воздушные духи. Если не сказать им подробно, чего именно ты хочешь, то они делали все по-своему.

Приехал и отец Иессея, его завезли на кровати, а двое людей в белых халатах помогли Иессею выйти из машины и повели его вперед, придерживая. Я уткнулась носом и руками в окно, но Иессей не смотрел в мою сторону и не мог помахать мне рукой, потому что двое мужчин поддерживали его под локти. Потом они исчезли.

Я спрыгнула с подоконника и нажала оранжевую кнопку рядом с кроватью. С того дня, как я ушла навестить Бунтаря, дверь моей комнаты всегда запирали на ключ. Но я уже убедилась, что, когда я нажимала на оранжевую кнопку, кто-то очень быстро приходил. В прошлый раз медсестра выглядела немного глупо и сказала мне, что эта кнопка предназначена только для экстренных случаев. Но они все равно приходили, когда я нажимала ее, а я продолжала нажимать, потому что у меня не было другого способа выйти из комнаты.

В больнице было много сестер, и они отличались друг от друга цветом кожи и волос, словно щенки из большого разноцветного помета. Моей любимицей была сестра Рита. Она была темнее других сестер, даже лицом, и когда она приходила, то всегда просила посмотреть, что я нарисовала на занятиях с доктором Греко. Она хвалила все мои рисунки и говорила: «Потрясающе! Как хорошо ты рисуешь!» или «Я бы так красиво не смогла». А еще она подарила мне пачку карандашей в металлической коробке – двенадцать разноцветных карандашей. Доктор Греко хвалил меня так же часто. Он собирал все мои рисунки в большую черную папку, как будто они были очень-очень ценными. А иногда, когда я рисовала для него, он просматривал каждую из картинок заново. Мне нравился доктор Греко, и это была единственная причина, по которой я все еще оставалась в больнице. Но теперь приехал Иессей, и Иессей нравится мне гораздо больше.

Я заправила коробку с карандашами под джемпер в пижамные штаны, и теперь металлическая коробка холодила голый живот. Мне приходилось придерживать ее руками, чтобы она не соскользнула вниз. Затем я встала спиной к стене, рядом с дверью, выжидая. Я слышала шаги медсестры в коридоре, затем дверь открылась и распахнулась. Я видела, как сестра Анна зашла в палату и начала озираться по сторонам, а я, не теряя времени даром, проскользнула мимо нее и прошмыгнула в открытую дверь.

– Эй! – закричала она, когда я уже была в коридоре. Затем она закричала еще громче и побежала за мной. У нее не получалось быстро бежать из-за тапочек, поэтому босиком я бежала гораздо быстрее. Я много бегала по лесу вместе с животными, а сестра Анна всю свою жизнь только и делала, что шаркала по коридору.

Поворачивая за угол, я обеими руками прижимала спрятанную коробку с цветными карандашами к животу. Сестра Анна за моей спиной так сильно шумела, что другие люди начали обращать на нее внимание. Они встали у меня на пути, но один из мужчин так широко расставил ноги в стороны, что я смогла юркнуть между них. Кто-то поймал меня за рукав джемпера, но я вырвалась и побежала дальше. На моем пути была стеклянная дверь, та, что не открывалась сама по себе, и я, наверное, на мгновение задержалась, чтобы ее открыть, потому что преследователи смогли меня нагнать. Они схватили меня за руки с двух сторон, и я, помня, как хорошо это сработало ранее, укусила одного из них. Тот тут же отдернул руку, но коробка с цветными карандашами провалилась глубже в штанину. Мужчина за моей спиной схватил меня, обхватил обеими руками за живот и поднял в воздух. Я брыкалась и пыталась ухватиться за него, но он прижал мои руки своими, и у меня не получалось до него дотянуться. Коробка провалилась еще глубже, открылась, и цветные карандаши посыпались на пол из штанины, рассыпаясь в разные стороны цветастой радугой. Я завертелась сильнее, рыча и шипя, но их стало слишком много. Они обхватили меня со всех сторон и очень старались держаться подальше от моих зубов. Думаю, они уже слышали, что зубы у меня были очень здоровые и крепкие.

Меня отнесли обратно в кровать и даже пристегнули к ней. Четверо взрослых против меня одной – это было нечестно. Я извивалась и брыкалась, но ремни были слишком тугими, и я не могла дотянуться до них ни руками, ни зубами. Их лица выглядели немного обеспокоенными и грустными. Но если бы им было действительно грустно, они бы не стали меня привязывать.

– Я сообщу доктору Греко, – сказал мужчина, поднявший меня в воздух.

Я узнала в нем мужчину, у которого я пробежала между ног. Я постаралась как можно лучше запомнить его лицо: он смотрел на меня так сердито, что одна из сестер в палате заметила это и сказала ему:

– Крис, в будущем тебе лучше быть с ней осторожнее.

Она улыбнулась, и Крис отвлекся от мигающего устройства, которым в больнице пользовались, чтобы переговариваться на расстоянии. Он криво усмехнулся. Я была уверена, что он не воспринял слова сестры всерьез. Он понятия не имел, насколько серьезно он должен был к ним отнестись.

Мой отец научил меня убивать. Он научил меня выслеживать, ставить ловушки и перерезать горло, чтобы убить то, на что охотишься.

Я попыталась сжать плечи и проскользнуть под ремнем, извиваясь всем телом, как червяк. Но когда две сестры у кровати заметили это, они переглянулись между собой, их брови настороженно поднялись выше, а я вдруг вспомнила, как мы с папой однажды ловили кролика. Тот попал одной ногой в силки, зацепился, извивался и прыгал вокруг колышка. А папа просто сидел и наблюдал за ним, потому что знал, что сделал хорошую ловушку, и потому что ему нравилось смотреть, как его добыча извивалась и сопротивлялась. И только когда кролик начал копаться в колышке, потихоньку расшатывая его, он подошел и свернул ему шею. Он бросил мне обмякшего мертвого кролика, чтобы я положила его в рюкзак, и мы могли снять с него шкуру, когда вернемся домой. И с тех пор папа всегда заострял колья для ловушек сильнее, чтобы их можно было поглубже загнать в землю.

Рассматривая мертвых животных, можно многому научиться, но еще больше можно узнать, наблюдая за тем, как они умирают. Я перестала дергаться и замерла неподвижно, потому что знала: найдя способ сбежать, нужно было дождаться подходящего момента. А еще, чтобы выжить, всегда нужно оставаться неподвижной. Нельзя пищать, огрызаться и рычать, как я только что делала. Поэтому я закрыла глаза и принялась ждать. Как меня научил папа.

Вечер пятницы. Во время студенчества этот день знаменовался посиделками с друзьями и выпивкой; вечеринками в крошечных квартирах с огромным количеством гостей, большинство из которых даже не знали хозяев; обтягивающими джинсами и встречами в барах или клубах или хотя бы свиданием в кино. Но с тех пор, как я снова начала жить с родителями, вечер пятницы означал лишь то, что я пережила еще одну неделю волонтерства и, возможно, посмотрю телевизор чуть дольше, чтобы отпраздновать это событие, одетая в спортивные штаны и застиранную футболку XL, оставшуюся в память о единственном рок-концерте, на котором я побывала (и то только потому, что подарила билеты Саймону на день рождения).

И именно в них я спустилась по лестнице для просмотра телевизора, когда услышала, как мама с кем-то разговаривает у входной двери. Ее смех звучал ярко и как-то непривычно, поэтому я остановилась и прислушалась. Я ожидала, что она будет сидеть в своем кабинете. Когда я пришла домой и в шестичасовых новостях показывали программу с Хофером, она вскочила вся воодушевленная, чтобы записать идею для нового криминального сюжета.

– А вы действительно психолог? – донеслись до меня ее слова, и внезапно у меня появилось плохое предчувствие, что я знаю, кто был поздним посетителем.

– Психиатр, – услышала я голос Греко. А затем наигранное мамино:

– Ох, правда?..

Зачем Греко пришел без предупреждения и зачем стоял теперь у моей двери? После первого шока мне захотелось ретироваться. Я должна была хотя бы надеть что-нибудь приличное! Но мама уже пригласила Греко войти, и в следующее мгновение они стояли в прихожей, а мама воскликнула:

– О, вот и она!

Я остановилась и повернулась к ним лицом.

– Доктор Греко сказал, что вы встретились на парковке у его клиники, – сказала мама и, вздернув брови чуть ли не до макушки, подмигнула мне. Эх, нужно будет как-нибудь рассказать ей, что подмигивание обычно адресовалось только одному человеку в тайне от всех присутствующих. Что это скрытный знак, а не театральное представление, которое заметил даже отец, сидящий в кресле гостиной. Он сложил газету, чтобы внимательно рассмотреть незваного гостя. В прошлом отец уже «складывал» нескольких моих поклонников, причем так же легко, как эту газету. Но сейчас мне было двадцать шесть. Оставалось надеяться, что он об этом не забыл.

– Ты не сказала мне, что ждешь гостей, – затараторила мама. – Если бы я знала, я бы что-нибудь приготовила!

– Это моя вина, что не предупредил, – ответил Греко, а потом посмотрел на меня. – И я заехал ненадолго. Я просто надеялся перекинуться парой слов со Смиллой.

– Как… Как ты вообще меня нашел?

– Ты оставила это в приюте для животных, – Греко достал из кармана мое удостоверение личности и протянул мне. – Если я невовремя, я, конечно, могу…

– Да бросьте! Давайте-ка я помогу вам с курткой! – Мама забрала у него жакет и повесила на захламленную вешалку рядом с входной дверью. Жакет, Джули! А я стояла посреди коридора в мешковатых брюках и футболке с надписью Rock Music and Beer – that's why I'm here[23].

– Смилла, покажи доктору Греко свою комнату, – сказала мама, как будто мне снова было пять лет, а Греко – мой товарищ по играм из детского сада, который по какой-то нелепой причине писал перед своим именем «доктор».

– Вы можете сесть в гостиной. – Отец резко встал с кресла. – Я освобожу место!

– Нет, я думаю, им будет удобнее наверху, – убеждала меня мама, а я не знала, куда себя деть от смущения.

– Эм, если тебе сейчас неудобно… – снова начал Греко, но я все-таки пригласила его наверх, чтобы положить конец неловкой ситуации.

– Я еще не убиралась, – предупредила я, открывая дверь, хотя мои слава весьма отдаленно описывали творящийся в комнате хаос. Я временно вернулась в свою комнату, в которой жила еще подростком, и все еще не поменяла обои, выбранные пятнадцать лет назад. После моего переезда мама поставила на книжную полку мои старые плюшевые игрушки, и поскольку, когда я переехала, у меня не было причин их убирать, они так и стояли на своих местах, разве что я еще смогла втиснуть между ними несколько новых книг. Я предложила Греко свой стул у письменного стола, а затем освободила от одежды стул для одежды. Ко мне не приходили гости, поэтому все это время я просто складировала на нем свои вещи.

Греко огляделся с заинтересованной улыбкой и, вероятно, мысленно добавил к моему психологическому портрету хаотичную внутреннюю жизнь. Однако когда его взгляд упал на гирлянду с фотографиями пропавших женщин и девушек над моей кроватью, его улыбка тут же угасла. Ему едва удалось совладать с собой, когда он увидел мою рокерскую футболку, но теперь он выглядел по-настоящему шокированным.

– Что это?

– Заявления о пропаже людей, – отрывисто ответила я и со вздохом признала, что он уже сидел в моей комнате и все видел. Даже если бы он был достаточно предусмотрителен и предупредил меня о своем визите заранее, я вряд ли смогла бы спасти ситуацию. Дом моей семьи слишком сильно отличался от незагроможденной квартиры Дэвида Греко: примерно на сотню черных мусорных мешков и целый грузовик ностальгической мебели и всякой всячины.

Я вздохнула, чтобы сменить тему, но он опередил меня:

– Прежде чем ты начнешь оправдываться, я хочу кое-что сказать: я тебе верю.

Я закрыла рот.

– О чем ты?

– Ты не похищала девочку.

– А-а-а, – протянула я. Лично мне казалось, что это было очевидно.

– И я навел справки в клинике. Они собираются сделать тест ДНК.

– Правда?

– Обычно его не делают, но я смог переубедить их, только когда сказал, что ДНК девочки совпадает с уже существующей в базе данных и по ней можно было бы установить личность родителей, но…

– Кстати, о родителях, возможно, я нашла отца девочки, – промурлыкала я.

На этот раз Греко не смог скрыть своего изумления.

– Ты…

– Женщина из магазина сказала мне, что его фамилия Мадер. И он охотник. Он приходит в деревню только для того, чтобы…

– Минуточку! – Греко взмахнул руками, останавливая меня. – Еще раз помедленнее.

Я сделала глубокий вдох и рассказала ему о своем диалоге с кассиршей. Затем я встала и протиснулась мимо него к письменному столу, чтобы показать ему список, который мэр Хофер дал нам в конце съемок. После слов кассирши список представал в совершенно новом свете.

– Это подробный список всех людей, которые живут или жили в поселении, а также их старые и новые имена. Чтобы их приняли в поселение, все они должны были взять псевдоним, который подошел бы членам религиозного братства. Многие брали за основу свои настоящие имена, вот, например: Майк Вехтер стал Михаилом Вурцем. Но вот этот Мадер, – я постучала пальцем по листу, – он нигде не значится!

Мне так не терпелось услышать, что он на это скажет, что я задержала дыхание. Греко был первым, кому я рассказала о своей находке, и я не знала, почему решила довериться именно ему, а не Саймону, ведь раньше я всегда первым делом сообщала обо всем ему. Может быть, потому что Греко спокойно выслушал мой рассказ о тебе и твоей дочери, Джули. Может быть, потому что он не сказал: «Тебе нужно остановиться, Смилла!» – имея в виду тебя.

Я наблюдала за Греко, за тем, как он внимательно читал список, снова и снова хмурясь.

– Мадер, – бормотал он.

– Это имя тебе о чем-нибудь говорит?

Он поколебался, затем вернул мне список.

– Нет.

Я подождала, потому что его мимика и жесты совсем не были похожи на «нет», они скорее напоминали крик «да!». Он откашлялся.

– Он мне кое-кого напоминает, – осторожно исправился он, – но, может быть, только потому, что кассирша упомянула серые глаза. И еще ты сказала, что их имена часто были производными от настоящих имен. Пусть по списку и ясно, что не всегда.

Он взмахнул рукой, как бы отмахиваясь от собственных мыслей. Но я видела, что от имени «Мадер» ему явно стало не по себе.

– Если ты думаешь, что твоя история покажется мне абсурдной, то просто вспомни, что дочь моей подруги, пропавшей десять лет назад, перебегала дорогу перед моей машиной вместе с волком!

Я хотела пошутить, но он оказался слишком погружен в свои мысли, чтобы улыбнуться. Должно быть, он вспоминал что-то очень мрачное, потому что его лицо посуровело.

Он облокотился на собственные колени и принялся разминать руки.

– Мадрайтер, – наконец сказал он. – Он был первым пациентом, по которому мне пришлось писать судебный отчет. Я уже знал его по многим сеансам и встречам тет-а-тет… или, по крайней мере, мне казалось, что знал. Он был образованным, проницательным, никогда не опаздывал на наши встречи… И его прогресс в терапии был впечатляющим. Когда его адвокат подал ходатайство о досрочном освобождении на основании примерного поведения, я подписал его без колебаний. Я засвидетельствовал в суде, что, по моему мнению, этот человек не представляет особой опасности для общества, и подтвердил это в письменном виде. Я был очень горд. Не только отчетом, но и своим успехом в работе с этим пациентом. Как будто только благодаря моим сеансам он превратился из насильника в праведного гражданина. Ну, а потом его выписали.

Греко покачал головой. Он все еще сидел, наклонившись вперед, и рассматривал собственные руки.

– Он слетел с катушек, – сказала я. И тут Греко впервые посмотрел на меня.

– Не просто слетел, – произнес он. – Мадрайтер избрал для своей извращенной карьеры совершенно новое направление. Он понимал, что его главной ошибкой после первого изнасилования было оставить жертву в живых, поэтому он перешел на изнасилования и убийства при первой подвернувшейся возможности. Потребовались годы, чтобы поймать его, годы, в течение которых Мадрайтер совершенно невинно приходил ко мне на сеансы терапии, и мы говорили о его выздоровлении. Когда полиция наконец нашла тело женщины и связала его с ним, было уже слишком поздно. Они больше не могли его отследить. Оказывается, он сумел мастерски одурачить не только своего психиатра, но и целое отделение полиции. Весь год он оставлял ложные следы, а когда ему надоела игра в кошки-мышки, скрылся.

Я выпрямилась на стуле. Джули, пазл складывался слишком хорошо…

– Что значит скрылся? Его не нашли? До сих пор?

Он с горечью покачал головой.

– Я тогда так сильно начал сомневаться в своих суждениях, что чуть не бросил карьеру.

Наверное, мне следовало сказать Греко, что он не должен был винить себя. Что кто угодно мог совершить такую же ошибку. Но мой разум был слишком занят мыслями о том, что значили слова Греко для дела о поселении и для твоего исчезновения, Джули.

– Давно это было? – наконец спросила я, потрясенная новой информацией.

– Почти восемь лет назад.

И тут я вдруг поняла, о каком деле он говорил. Дело Мадрайтера и спровоцированная им полицейская погоня в то время очень широко освещались в прессе. Помнится, я тогда сидела в приемной какого-то врача, а на экране телевизора как раз крутили экстренный репортаж о тех событиях. И как после него мои родители старались ограждать меня от новостей, чтобы не травмировать еще больше. Я также помнила, как позже вечером сидела на лестнице в пижаме и слышала, как отец разглагольствовал внизу, в гостиной. Он не понимал, как какой-то мудак-эксперт мог дать насильнику положительное заключение и выпустить его тем самым на свободу. Для моего отца всегда было трагедией, когда система правосудия выпускала на свободу преступников, которых он и его коллеги арестовывали с таким трудом. Если бы он знал, что этот мудак-эксперт сейчас сидел в моей комнате…

– Но, как я уже сказал, возможно, это просто совпадение, – прервал мои размышления Греко. – Между Мадером и Мадрайтером очень большая разница!

– Но ты сказал, что он подходит под описание.

– Мне кажется, что высокий рост и серые глаза могут быть у сотни людей.

– Но где еще прятаться преступнику, если не в поселении?

– Не знаю, некоторые бегут в Таиланд или Мексику, Смилла!

Нас прервал робкий стук в дверь.

– Папа, прости, но не сейчас! – закричала я.

– Это я, – за дверью послышался голос моей мамы, хотя вообще-то она никогда не стучала. – Я просто хотела спросить, не хочет ли доктор Греко остаться на ужин.

– Поверь, ты не хочешь, – сказала я Греко.

Но он прокричал в ответ:

– Я с удовольствием останусь на ужин, большое спасибо.

В нашей семье ужин полностью оправдывал свое название – обычно мы готовили хлеб[24]. С маслом, сыром, холодными закусками, маринованной селедкой и пакетированным салатом с макаронами. Мне было неловко от того, как непринужденно Греко сидел за столом, накрытым маленькой цветочной скатертью. А еще оттого, что моя мама не упускала ни малейшей возможности узнать побольше о нашем знакомстве.

Естественно, она считала, что я последовала ее совету и заигрывала с Греко. Но даже она удивилась, что я ударила дверь его машины своей дверью – Греко беззаботно рассказал ей и об этом.

Я поразилась тому, как спокойно Греко отнесся к расспросам моих родителей и как расслабленно он выглядел. Он был уже не таким чопорным и деловым, каким казался при нашей первой встрече. Возможно, он действительно чувствовал себя с нами непринужденно.

Когда я наконец проводила его до двери и тихо извинилась за маму и за все остальное, включая суровые вопросы отца, мне даже показалось, что он выглядел радостным.

– А мне кажется, что вечер был очень приятным, – сказал он. И когда он сел в свою машину, на пассажирской двери которой по-прежнему красовалась оставленная мной вмятина, я не смогла с ним втайне не согласиться. Вторая встреча с одним и тем же психиатром. Джули, кажется, это мой личный рекорд.

Я закрыла входную дверь и некоторое время постояла в коридоре, чтобы спокойно обдумать то, что Греко рассказал о Мадрайтере. Если ты – мать девочки, Джули, а этот Мадрайтер – ее отец, то, должно быть, именно он тебя и похитил. По времени тоже все сошлось. Греко сказал, что Мадрайтер водил полицию за нос в течение года, прежде чем скрылся. Что, если в тот год он уже жил в поселении на горе? А что, если он перестал играть в кошки-мышки только потому, что ты забеременела?

Я не могла не вспомнить, что твоя дочь позволила мне обнять ее. Она прижалась ко мне, словно чувствовала, что между нами существовала особая связь. Проходя мимо кухни, я крикнула родителям, что сегодня мне лучше лечь спать пораньше. Я собиралась придерживаться своего плана и отправиться в поход, Джули. Неважно, кем был этот Мадер, завтра я буду искать его – и тебя – в поселении.

Они оставили меня в больнице на всю ночь, и, сколько бы я ни повторял им, что мне нужно вернуться, они хотели, чтобы я отдохнул.

Подниматься на гору ночью в кромешной тьме для них, городских жителей, звучало как настоящее безумие. Они забыли, что свет дает не только электричество, но и луна. Возможно, они даже успели забыть, как выглядит ночь за городом, потому что когда животным не нужно ориентироваться в темноте много поколений подряд, ночью они становятся слепцами.

Я лежал на боку, потому что спина болела от ударов дубинкой. Кровать подо мной казалось странной. Все вокруг меня было жестким, белым, электрическим. Свет, жалюзи, приборы, с помощью которых меня осматривали. Все пищало и мигало. Мне было не по себе посреди хорошо освещенных комнат, где все было вычищено до блеска. Да и как я мог отдыхать, когда мне нужно было ухаживать за мамой?

Они твердили мне, что все будет хорошо, как только я отдохну после пережитого за последние несколько дней. Но я им не верил. Я больше не знал, кому вообще можно было верить.

Мои веки становились все тяжелее, но я решительно боролся со сном. Наверняка все дело было в таблетках. Поначалу я пытался спрятать их под язык и выплюнуть позже. Но медсестра, которая принесла мне баночку с таблетками, стояла и смотрела, пока я не прополоскал рот водой, не проглотил все и снова не открыл рот. Возможно, ей сказали, что от людей на горе можно было ожидать только лжи и обмана.

Мои веки становились все тяжелее. Как бы я хотел вернуться в свою хижину, ведь там я был на своем месте. Вдали от множества рук, которые весь день трогали и проверяли меня без спроса, от заботы медсестер, их высоких раздражающих голосов. С тех пор как я оказался в больнице, не проходило и пяти минут, чтобы не появлялось новое лицо, новый белый халат, и кто-нибудь постоянно хотел посмотреть на мою спину, нажимал на мои синяки и ребра или указывал на давно зажившие царапины и отметины, как будто они были самым страшным в моем положении. Неужели люди за пределами гор и лесов были так наивны?

Я не понял, как и когда проиграл битву с усталостью, но, когда моему телу наконец дали отдохнуть, я заснул глубоким сном без сновидений, от которого проснулся, только когда в комнату с грохотом ввезли металлическую тележку с завтраком. Какое-то время я не мог сориентироваться, а потом в ужасе подскочил.

– Я могу идти? – спросил я. Медсестра остановила громыхающую тележку и хмуро посмотрела на меня. Стоило мне подумать о маме, и меня охватила паника. Я отбросил одеяло и принялся искать свою одежду по комнате, но медсестра сказала, что сначала я должен хоть что-нибудь съесть, а потом врач меня осмотрит и решит, действительно ли я могу идти.

– Но я не могу так долго ждать! – сказал я. После моих слов она вышла из комнаты в поисках врача, а я начал нервничать. Я ничего не знал о мире за пределами гор и, к примеру, всегда думал, что больница была местом, куда приходили, чтобы поправиться. Я не мог и подумать, что человека могли держать против его воли и задавать вопросы, чтобы решить за него, стоит ли ему возвращаться к привычной ему жизни.

Примерно через час в палату наконец зашла врач, ощупала мои раны, посветила мне в глаза, а затем с серьезным лицом села на стул напротив меня и спросила, все ли со мной в порядке. Это был нелепый вопрос, учитывая мое положение.

– Да, – сказал я, а она продолжала скептически смотреть на меня и говорить, что я не обязан возвращаться в поселение, если не хочу. Меня могли разместить и в другом месте.

– Нет, – отказался я. – Нет, спасибо вам большое.

Она выглядела так, будто ей было жаль меня.

Меня забрал Мартин Хофер. Когда в клинике меня спросили, кто из моих родственников и друзей мог заехать за мной на машине, имя Хофера было единственным, которое пришло на ум. Полицейская машина припарковалась прямо перед входом в клинику. Садясь в нее, я почувствовал себя немного неловко: сын преступника сидел в полицейской машине – звучало как дрянная шутка.

Во время поездки Хофер постоянно косился в мою сторону. Он выглядел обеспокоенным и постоянно спрашивал, все ли со мной в порядке, а я мог только кивнуть, хоть это и была ложь. Я думаю о своем отце. О том, что я затащил его в клинику и бросил, как предатель. И что я почти ничего о нем не знал, как о и его преступном прошлом.

Хофер включил радио и прочистил горло, чтобы что-то сказать. Видимо, ему было не по себе от тишины. Я никогда не понимал, почему люди считали тишину некомфортной. На горе тишина никогда нас не смущала, потому что мы были рады возможности спокойно подумать о своем. Гораздо больше неловкости и недоразумений возникало, когда приходилось все время говорить, поддерживая разговор, каким бы бесполезным он ни был. Разве это не хуже взаимного молчания?

Хофер снова прочистил горло.

– Кстати, свиньи, которые подожгли Лестницу Иакова, получат по заслугам.

Он говорил и смотрел на меня, держа одну руку на руле, а я смотрел прямо перед собой и пытался привыкнуть к бешеной скорости, с которой мы двигались. Это была моя первая поездка на машине, не считая транспортировки в машине скорой помощи, где я сидел сзади и ничего не видел.

– То, что они напились перед тем, как идти в поселение, будет рассматриваться как смягчающее обстоятельство, но им все равно предъявят обвинение в нападении и порче имущества. К счастью, им и самим досталось – все-таки бывшие преступники не станут спускать с рук угрозу своему поселению.

Он улыбнулся, и я подумал, неужели его и правда забавляла ситуация? Поселение преступников избивает толпу напавших на них пьяных бунтарей. Разве это смешно? Как он вообще мог быть на нашей стороне, если он – комиссар, а мы – преступники? Я посмотрел на свои колени и ботинки, просто чтобы не видеть его лицо, и заметил клочок бумаги, торчащий из-под половика. Маленький, сжатый клочок бумаги, от вида которого мне стало ужасно больно. Я узнал эту записку! Я тут же отбросил эту мысль и упрекнул себя за глупость. Бумажка могла оказаться чем угодно: списком покупок, чеком, запиской Хофера. Я попытался смотреть в окно, пока комиссар Хофер рассказывал мне, что, к счастью, среди арестованных не было жителей Альменена (как будто меня вообще это волновало). Что нападавшие были просто кучкой идиотов, которые собрались вместе на «Фейсбуке». Я не мог сосредоточиться ни на его словах, ни на проплывающих мимо пейзажах. Все, о чем я мог думать, – записка. Я наклонился в пространство для ног, достал бумажку из-под коврика и развернул.

На ней было только имя – Адриан, – номер телефона, из-за множества складок и пота с рук написанные ручкой символы расплылись. Под ними проглядывалось еще три слова: «Позвони мне». Трудно было поверить, что этот Адриан оставил записку для комиссара Хофера.

– Что нашел? – спросил Хофер, а я судорожно свернул листок.

Хофер нахмурился.

– Так что ты нашел? – снова спросил он, на этот раз сурово. Его явно раздражала моя внезапная нервозность. Он посмотрел на мой кулак, в котором я сжимал записку, а когда он остановился на светофоре, я недолго поколебался, а потом отстегнул ремень безопасности, распахнул дверь и выпрыгнул из машины. Я бежал прямо через поле рядом с дорогой. Мои ребра все еще болели, и мне приходилось придерживать их одной рукой. За полем виднелся лес, и, хоть он явно не был лесом, окружавшим Лестницу Иакова, он мог стать моим укрытием. Как-нибудь да выберусь!

– Иессей! – закричал Хофер. Я попытался бежать еще быстрее, но боль в ребрах сковала мои легкие. Хофер тоже вышел из машины и побежал за мной. Я был уверен, что он вот-вот выстрелит в меня, но он этого не сделал. Он догнал меня перед самой кромкой леса.

– Да что с тобой такое, парень!

Он потянул меня за плечо, и я не смог удержаться. Я начал кричать на него, высказывая в лицо свои подозрения:

– Это же записка Ревекки? Я же прав?! – кричал я, показывая ему клочок бумаги. – Как записка Ревекки оказалась в твоей машине? Когда она была в твоей машине?

Я злился. Был в отчаянии. Я ожидал, что он будет все отрицать, возможно, потому что я вырос в окружении лжецов. Но Хофер просто посмотрел на записку, недоумевая, а затем опустил руки в знак покорности.

– Вернись в машину, – сказал он. – Я тебе все объясню.

Он отвез меня к дому на опушке леса, в нескольких километрах от города. Судя по девизу на облупившейся стене дома, ранее это место было виноградником: «Без вина и без мада́мы душу дьяволу отдал бы!» За домом журчал ручей, а за ним возвышался заросший виноградник, который, вероятно, не возделывался уже несколько поколений. У дома был разбит небольшой сад, в центре которого росло грушевое дерево. Ревекка обожала груши. Во время длинной перемены мы иногда ходили в Альменен, чтобы сорвать парочку. И хотя они свисали над стенами на толстых тяжелых ветвях грушевого дерева или лежали посреди дороги, мы прикарманивали их тайком. Возможно, мы уже тогда чувствовали, что в глубине души были маленькими воришками.

Комиссар Хофер припарковал машину. Он выглядел подавленным, и внезапная тишина затянулась. Наконец, он заговорил:

– Она пришла ко мне и спросила, могу ли я узнать адрес человека, по номеру телефона. Она не могла позвонить ему, поэтому попросила отвести ее сюда, чтобы она могла поговорить с ним. У меня была долгая смена в городе, поэтому мы договорились, что встретимся, и я отвезу ее сюда и подожду в машине, пока она не выйдет и не сообщит мне, что все в порядке. Я спросил ее, действительно ли она в безопасности, но она говорила очень уверенно и попросила пообещать, что я никому не расскажу, куда она уехала. Иессей, она не создана, чтобы жить на горе.

Я слушал, не глядя на него, и продолжал теребить записку, как это часто делала Ревекка. Я злился, потому что Хофер мне солгал. Он был еще одним человеком, кто солгал мне. И конечно, я злился на Ревекку. Она не сказала мне ни что хочет уехать, ни куда уедет.

– Ты не хочешь выйти? – спросил Хофер, и я долго смотрел в окно машины, прежде чем отстегнуть ремень безопасности и открыть дверь. Когда я подошел к входной двери, мне показалось, что я увидел движение в одном из окон. Тень за задернутыми шторами, и я слышал, как свистит чайник. Может быть, они завтракали. В жизни за горами (в нормальной жизни) они могли бы сидеть за столом и завтракать хлебом, холодной нарезкой, маслом, грушевым джемом и двумя яйцами на расписанных цветами подставках. Я представлял себе, как счастливая Ревекка сидит в пижаме на стуле, поджав одну ногу. А потом прихожу я, звоню в дверь и все разрушаю. Мальчик из той жизни, которую она смогла оставить позади.

Я так легко представил эту сцену и в тот же момент растерял все мужество. Я смотрел на дверной звонок с надписью «Лаудер». Значит, его полное имя было Адриан Лаудер. У Ревекки началась новая жизнь, а я все это время волновался и делал все возможное, чтобы найти ее. Она явно хотела навсегда забыть гору. А я был частью горы.

Я сунул руку обратно в карман, вернулся к машине и сел внутрь, не сказав ни слова. Хофер удивленно вздернул бровь.

– В чем дело? Разве ты не хочешь убедиться, что с ней все в порядке?

Я покачал головой.

– Или хотя бы сказать ей, что с тобой все в порядке? Она наверняка слышала о конфликте между тобой и жителями деревни в новостях и волнуется.

– Волнуется? – прорычал я. – Когда я волновался, ей было все равно! Она исчезла, даже не попрощавшись со мной.

Хофер вздохнул:

– Люди иногда совершают поступки, о которых потом жалеют…

– Я беспокоился о ней! – перебил его я. – И я бы никогда, никогда не бросил ее так, как она бросила меня!

Я стиснул зубы и не смотрел ни на Хофера, ни на дом. Я не такой, как Ревекка. Я никогда не стремился к жизни за пределами леса и горных вершин. Мне не нужно было грушевое дерево возле дома, чтобы быть счастливым. И теперь, когда я стоял перед ее домом, я просто хотел вернуться назад.

– Я хочу домой, – сказал я Хоферу, поймав на себе его взгляд. Он, видимо, ожидал, что я передумаю. Но я не передумал. Если Ревекка когда-нибудь передумает, она знает, где меня найти.

Хофер с сожалением покачал головой, завел двигатель и повел машину обратно в сторону дороги. В боковом зеркале я видел, как новая жизнь Ревекки становится все меньше и меньше и наконец исчезает вовсе.

На улице проехала машина, и мне оставалось только надеяться, что это была его машина и что он уедет и никогда не вернется. Я лежала, прислонившись спиной к холодной стене подвала, и играла с осколком. Один острый край балансировал на полу, другой колол кончик моего вытянутого указательного пальца. Я крутила его как фигурку маленькой танцовщицы. Я должна была порезать его этим осколком. Я могла убить его, когда он повернулся ко мне спиной и опустил ведро со шваброй. Я могла вонзить осколок ему в шею, когда он положил для меня свежее белье, – тогда бы я точно задела что-то важное. Столько раз я представляла, как причиню ему боль этим осколком. Но я ничего не сделала. В тот краткий миг, когда я могла вскочить и наброситься на него, я колебалась, а потом было уже поздно: он обернулся и посмотрел на меня.

– Ревекка, однажды такое может произойти с каждым, – сказал он так, будто я напилась только потому, что мучилась от жажды. – Но я очень надеюсь, что мне не придется хранить бутылки вина в другом месте.

Это был не вопрос, а скорее невысказанная угроза. Только тогда я поняла, как сильно он подчеркнул, что такое может произойти лишь однажды. Второй раз не повторится, вот что он хотел мне сказать. Я прожила в его подвале достаточно долго, чтобы понимать эти тонкие различия.

Я не хотела прикасаться к ведру с водой и новой одежде. Я хотела вести себя вызывающе и оставить все лежать нетронутым до его следующего прихода. Но я не смогла даже этого. Отвращение к себе, к собственному зловонию сломило меня. И то, что вскоре после этого он спустился, чтобы принести мне стакан воды и таблетку от головной боли. Как кто-то мог заставлять меня делать такие ужасные вещи и при этом быть настолько заботливым? Я вымыла лицо и волосы в ведре, а затем вытерла пол, не переставая плакать от злости на саму себя.

В подвале все еще воняло. Вино просочилось между стыками в полу, запах рвоты въелся в стены и остался у меня под ногтями. Наверняка следующая девушка все еще будет чувствовать этот запах, когда он приведет ее сюда. А я считала, что он найдет себе еще одну девушку. Оставалось только надеяться, что она будет умнее меня. Она задастся вопросом, что же произошло в подвале, и некому будет ей рассказать. Потому что меня не будет рядом. Грустно, когда приходится умирать, а единственное, что ты оставляешь после себя, – запах блевотины.

Но, может, умереть должна не я, а она? Я подтолкнула осколок, чтобы он вращался быстрее. У меня было оружие, и я больше не играла в игры.

Я закупалась всем необходимым в том же супермаркете, что и накануне, но в этот раз меня интересовали только мюсли, орехи, пачка сухариков и достаточное количество воды. В рюкзаке у меня также лежал дождевик, пластыри и запасные носки, и я чувствовала себя хорошо подготовленной. Единственное, что меня беспокоило, – это маршрут. Когда я вчера хотела отправиться в путь вместе с Арне и Тимом, мы просто предположили, что указатель на Лестницу Иакова должен стоять на выезде из Альменена, как обычно делали на всех туристических тропах. Но я припарковалась прямо перед указателями. О Лестнице Иакова нигде ничего не было сказано. Даже про Обер-Швeрце, которая протекала сразу за поселением.

Вместо Фрау Бергхольц сидела кассирша помоложе, со светлыми крашенными волосами, собранными в хвост. Она не переставая жевала жвачку и мало походила на человека, увлекающегося походами. Поэтому я не удивилась, когда на вопрос о том, не знает ли она случайно дорогу к Лестнице Иакова, она пожала плечами, досканировала мои покупки и сказала:

– С вас десять евро тридцать центов.

Я достала деньги из кармана. Позади меня у подвижной ленты стоял мальчик. Его лицо было скрыто капюшоном толстовки и он покупал витамины, сухое печенье и бутылку воды. Я ненадолго оторвалась от бумажника и попыталась посмотреть ему в лицо, но его скрывала тень глубокого капюшона.

– Десять тридцать, пожалуйста, – повторила кассирша, и я быстро открыла кошелек, чтобы достать деньги.

Какое-то время я укладывала свои покупки в рюкзак, поэтому, когда я вышла из магазина, мальчик уже был на улице. Он так и не снял капюшон и стоял, запихивая покупки в потертые боковые карманы своей толстовки.

– Привет, – сказала я, и он вздрогнул. – Прости, я не хотела тебя напугать. Я просто хотела спросить – ты хорошо знаешь местность? Я ищу туристическую тропу, которая ведет к Лестнице Иакова.

Он покачал головой и пожал плечами, прежде чем отвернуться. Видимо, сегодня никто не хотел мне помогать. Наверное, слишком много журналистов также стояли у супермаркета, приставая к жителям с тем же вопросом. Я уже было отвернулась, чтобы идти дальше, как он меня окликнул. Я снова повернулась к нему.

– Да?

Он выглядел немного неуверенно, как будто сам не знал, зачем меня позвал. Или как будто кто-то запретил ему говорить со мной. Кажется, ему вообще было трудно разговаривать.

– Тропинка начинается там, – сказал он, взмахом руки указывая в сторону церкви. – За кладбищем есть тропинка, держитесь правее. Затем идите мимо здания, за ним будет лес. Дальше идите направо, пока тропинка не свернет. У вас есть с собой карта?

Я кивнула и сняла рюкзак, чтобы достать карту. Я также дала ему ручку, и он внимательно изучил карту, прежде чем наметить маршрут. Его лицо, сосредоточенное и серьезное, было покрыто ссадинами. Может, это был тот самый мальчик, которого вчера избили на площади? Но разве его не отвезли в больницу? Закончив рисовать, он вернул мне карандаш.

– И это путь к Лестнице Иакова? – уточнила я. Он кивнул.

– Идти придется долго.

– Это неважно. – Я с улыбкой указала на свой рюкзак. – У меня с собой достаточно провизии!

Мальчик оставался серьезным.

– Что ж, спасибо, – сказала я, а он одновременно кивнул и пожал плечами, а затем отвернулся, как будто никогда со мной не разговаривал. Он пошел в противоположном направлении. Я смотрела ему вслед, щурясь от солнечного света. На некотором расстоянии от супермаркета стояла полицейская машина, на которую я раньше не обращала внимания. Мальчик подошел к ней и наклонился к окну, чтобы поговорить с полицейским. Возможно, из-за полицейской машины мальчик так настороженно отреагировал на мой вопрос. Я быстро отвернулась, пока полицейский не заметил меня. Мне не хотелось втягивать мальчика в неприятности. К тому же мне нужно было спешить.

Если я правильно оценивала расстояние по карте, то до Лестницы Иакова мне предстоял действительно долгий путь.

Иессей снова уехал и даже не навестил меня. Я так усердно махала ему из окна, чтобы он меня увидел, но он даже не поднял голову и сел в полицейскую машину. То, что он даже не искал меня, было подло. Ведь это я пожелала, чтобы он пришел в больницу.

Мне не хотелось рисовать, хотя они снова мне разрешили. Я лежала молча достаточно долго, и они отвязали меня от кровати, а потом дали мне новые цветные карандаши. Но я все равно не хотела рисовать. Из-за Иессея. Женщина – не доктор Греко, потому что у доктора Греко был выходной, – сидела передо мной за детским столом и твердила, что я должна нарисовать маму.

Я немного почеркала на бумаге и так сильно нажала на цветной карандаш, что он проткнул лист насквозь, а кончик отломился.

Женщина нахмурилась и сделала пометку в блокноте. Затем она забрала сломанный карандаш и дала мне новый. Он был острым, потому что им еще ни разу не пользовались. Я несколько раз уколола им кончик пальца – остались небольшие вмятины, но было не очень больно. Женщина снова спросила меня о маме, но мне не хотелось ее рисовать. Мне больше хотелось нарисовать что-нибудь другое – цветы, растения, горы. А может, и вообще ничего не рисовать, как сегодня.

Папа сказал, что у моей мамы была заразная болезнь, поэтому ей пришлось рано уехать от нас и она не сможет жить с нами. Она жила в другом месте, и это было нормально. Большинство животных воспитываются мамой, но не все. У гигантских жуков, например, о потомстве заботится папа. Он носит яйца жуков на спине и следит, чтобы с ними ничего не случилось. Мой папа часто рассказывал мне о тех животных, у которых о детях заботится отец. Он знал, что мне нравилось слушать такие истории. Моей любимой была история о трехиглой колюшке. Самец трехиглой колюшки, их еще иногда называют рогатками, вырывает ямку и прячет ее среди подводных растений, как обычно прячут ловушку за деревьями в лесу. Затем он привлекает самок своей яркой окраской. Он нравится очень многим самкам, потому что самец рогатки очень красивый, а самки немного глуповаты. Они дают ему заманить их в ямку, где он бьет их по животу хвостом, чтобы они оставили в ямке икринки. И когда самки ему надоедают, то самец рогатки их прогоняет. Затем он остается один с икринками у своей ямки и ждет, пока из икринок не появятся дети. В случае опасности он берет малышей в рот и возвращает их в гнездо, если они, например, пытаются уплыть, и так пока они не станут достаточно большими, чтобы выжить самостоятельно. Это прекрасная история.

Если папа очень хорошо о тебе заботится, то ты сможешь прожить и без мамы.

– Эй, мышонок, есть кто-нибудь дома? – Женщина наклонила голову, чтобы посмотреть мне в лицо, но мне не хотелось на нее смотреть. Я злилась на Иессея за то, что он просто ушел, и на доктора Греко за то, что вместо него пришла эта женщина.

– Знаешь, ничего страшного, если ты не хочешь рисовать. Но тогда я упакую цветные карандаши в коробочку, хорошо?

Я вздохнула и положила локти на бумагу. Поскольку она не сдавалась, я начала рисовать. Женщина наклонилась вперед, прижимаясь грудью к планшету, на котором она ранее сделала пометку о сломанном карандаше.

– Что это? – Женщина склонила голову в другую сторону. Мне снова захотелось так сильно нажать на карандаш, чтобы кончик отломался, но я сдержалась, потому что зеленый цвет еще нужен был мне для вьющихся водорослей.

Я надеялась, что папа скоро придет и спасет меня, прямо как колюшка.

Некоторое время я успешно продвигалась вперед, следуя указаниям мальчика. Но в какой-то момент тропинка начала теряться между камнями и обломками, а подлесок, сквозь который я постоянно продиралась, выглядел настолько плотным, что я начала сомневаться в том, что хоть кто-то недавно здесь проходил. Я взглянула на часы и подумала, не стоит ли повернуть назад? Может быть, я смогу вернуться к тому месту, где потеряла тропу? Но описание было довольно четким, отсюда нужно было идти только прямо, поэтому я решила пробраться к верхней границе леса в надежде лучше рассмотреть местность. Однако дальше меня встретили лишь осыпи и крутой подъем. Я освободила руки, чтобы мне было удобнее карабкаться по камням, вышла к ущелью между валунами и не увидела никакой тропы. Я помнила, что мальчик сказал что-то про осыпное поле, поэтому держалась края ущелья, как он и нарисовал. Ущелье было глубоким, и справа от меня начинался крутой обрыв, но высота меня никогда не пугала. Я часто занималась альпинизмом вместе с отцом.

Запищал мобильный телефон, и я с изумлением вытащила его из кармана брюк. Весь путь через лес был мертвой зоной, но стоило подняться повыше, и телефон уловил сеть. Мне звонил Греко.

– Алло?

– Пожалуйста, скажи мне, что ты не идешь к Лестнице Иакова! После всего, что мы вчера обсудили о горе и о том, что случилось с Мадрайтером!

Связь была нестабильная, отчего я не совсем понимала, что он говорил, но слышала, что он был расстроен.

– Кто тебе это сказал? – недоуменно спросила я.

– Никто. Я сам понял, когда пять раз не смог до тебя дозвониться!

– Да, здесь у меня почти не ловит сеть, – подтвердила я, и вдруг мне пришло в голову, что, возможно, расположенная неподалеку антенна сгорела не случайно. В конце концов, ее могла спалить не разозленная толпа, а тот, кому выгодно было оставаться в прошлом – единственном месте, где власти не могли найти вас, пользуясь современными методами. В наши дни, если у человека нет доступа в интернет, аккаунта в социальных сетях или хотя бы одной актуальной фотографии, он становится практически невидимым. Эта гора и поселение бывших арестантов – настоящий подарок для твоего похитителя, Джули.

– Ты мне звонил? Зачем?

– Я хотел убедиться, что ты не пошла в поход!

Его беспокойство обо мне немного умиляло, но, с другой стороны, волнение было совершенно излишне.

– Я знаю, что делаю, – заверила я его.

– Откуда ты знаешь?! Я тебе не все рассказал вчера!

На заднем плане гудел и сигналил городской транспорт. Греко, очевидно, разговаривал со мной по громкой связи.

– Дэвид, мне очень жаль, но мы можем поговорить позже? Я стою посреди горы, у оврага, едва слышу тебя. Мне неудобно разговаривать, стоя у края пропасти. И что бы ты ни говорил об этом Мадере или Мадрайтере, или как его там, меня это все равно не остановит! Я не боюсь Мадрайтера. Наоборот, я даже хочу, чтобы это был Мадрайтер, и знаешь почему? Потому что десять лет я только и мечтала о том, чтобы встретиться с похитителем Джули! Когда так долго чего-то ждешь, то не можешь не радоваться, даже если на самом деле тебе должно быть страшно!

Я надеялась, что, несмотря на связь, он понимал меня лучше, чем я его, и, видимо, так оно и было, потому что он невесело засмеялся.

– Поверь мне, Смилла, тебе и правда не хотелось бы, чтобы Мадрайтер оказался отцом девочки!

– И почему же? – сердито спросила я.

– Потому что тогда получается, что девочка точно не дочь Джули.

Ранний осенний ветер растрепал мою одежду. Сзади меня пролетел ворон. Я замерла на месте в ожидании.

– Я не все тебе вчера рассказал, – снова заговорил Греко. – Мне почему-то показалось, что… я мог неправильно все понять и решил сначала прочитать записи о Мадрайтере, которые остались в клинике. Я хотел убедиться… А может, я уже знал, но… не хотел с тобой ссориться.

– Дэвид, о чем ты говоришь? – жестко перебила его я.

Он перевел дух и продолжил:

– Незадолго до исчезновения Мадрайтер внезапно появился на пороге своей первой жертвы изнасилования, женщины, из-за которой он получил восемнадцатимесячный тюремный срок. Как он сказал, «чтобы забрать своего ребенка». Эмму. Ей тогда было около года.

Я все еще стояла неподвижно, прижимая мобильный телефон к уху, хотя предпочла бы выбросить его.

– Когда женщина забеременела после изнасилования, она настояла на том, что оставит ребенка, вопреки желанию семьи, – продолжал Греко. – Это была единственная причина, по которой Мадрайтер не стал наверстывать упущенное, да он и сам сказал ей то же самое в тот день, когда забрал Эмму: «Я оставляю тебя в живых только потому, что ты выносила моего ребенка. Теперь мы квиты».

Квиты? Во мне все восстало. Прежде всего против человека, для которого что-то могло казаться серьезнее изнасилования и похищения детей. А также против самой истории.

– Но я ее узнала, – упрямо сказала я. – Эта девочка – дочь Джули!

– Я не хочу подвергать сомнению твое восприятие, – сказал он, и у меня в голове сразу же зазвенели тревожные колокольчики, потому что я уже слышала эти слова раньше. Психологи и врачи всегда упоминали восприятие, чтобы сказать, что даже если пациент видит мир не так, как надо, с этим ничего нельзя было поделать, а следовательно, это не страшно. Но в итоге они все равно считали его чудаком. Греко продолжал: – Ты никогда не думала, что вся эта история с Джули и ее дочерью может быть просто историей, которую ты нарисовала в своей голове? А если ты так сильно хотела найти ее, что начала приписывать кусочкам головоломки значения, вписывающиеся в твою картину произошедшего? Я имею в виду… Может, ты что-то упускаешь. В психиатрии мы называем…

– Мне плевать, как называется эта психиатрическая фигня! – сердито закричала я в телефон и уже собиралась повесить трубку, но в последний момент передумала. Я была так разочарована в нем, так разочарована тем, что он ничем не отличался от других врачей, которые сначала слушали меня так, будто понимали, а в конце всегда утверждали, что мое восприятие – всего лишь мое воображение. – Эта девочка – дочь Джули! Может быть, это с твоим восприятием что-то не так, и Мадер – это не Мадрайтер, а кто-то совсем другой? Ты никогда не думал о том, что это твоя история выдуманная?

Он вздохнул.

– Всю ночь, – просто ответил он.

Мне стало жарко. Он не мог быть прав, Джули. Похожая на тебя девочка, повторная встреча с волком. Если они не вели меня к тебе, то какой вообще в них смысл?

– Мне нужно идти, – сказала я.

– Смилла, пожалуйста. Почему бы нам не дождаться результатов анализа ДНК…

Я повесила трубку. Мне не нужен был тест ДНК, чтобы подтвердить то, что я и так знала. Ты была моей лучшей подругой. Кому, если не мне, узнать девочку, похожую на тебя, словно она была твоей реинкарнацией! Я не чувствовала себя так близко к тебе уже много лет.

Я все еще яростно смотрела на дисплей телефона, как вдруг из-под моей правой ноги вылетел камень. Должно быть, я неосознанно сместила свой вес, или же камень до этого лежал неплотно и просто ждал своего часа. Я потеряла равновесие и начала грести руками в воздухе, чтобы снова перенести центр тяжести вперед, в то время как рюкзак тянул меня назад. Из-под моих ног вылетало еще больше обломков, и я скатывалась вниз. Я пыталась за что-нибудь ухватиться, но все камни тут же приходили в движение. Целая лавина камней понеслась вниз по крутому склону, утягивая меня за собой. Что-то ударило меня по голове. Я перестала тянуться вверх и закрыла голову руками, продолжая скользить и теряя ориентацию, – со всех сторон от меня были лишь камни. Казалось, что вся гора рушилась. Я умру здесь, Джули.

Гора вела меня к тебе по-своему.

Я почти бежал по тропинке к поселению. Дорога назад заняла больше времени, потому что Хофер сделал крюк, чтобы показать мне, где живет Ревекка, и я чувствовал себя виноватым перед мамой. В конце концов, я оставил ее одну на всю ночь и понимал, что скорее всего обнаружу ее в постели расстроенную и обмочившуюся, потому что никто не сводил ее ночью в туалет. Она, наверное, думала, что мы ее бросили. Когда передо мной появилась обгоревшая верхушка антенной мачты, я схватился за бока и из последних сил побежал вперед. Я видел нашу хижину, видел дым, поднимающийся над крышей, и от дурного предчувствия, охватившего меня, побежал еще быстрее. Я толкнул дверь и тут же отпрянул назад: мать Ревекки стояла в гостиной с кочергой. Когда я неожиданно ворвался, она испуганно обернулась ко мне.

– Иессей!

Я посмотрел на нее, на кочергу, а потом в пару шагов оказался в спальне, где, к своему изумлению, увидел маму, одетую и сидящую на постели. Должно быть, мама Ревекки усадила ее и подложила подушку под спину.

Все еще стоя в дверях спальни, я повернулся к ней, осознавая, как давно я ее не видел и как плохо она выглядела. Ее редкие неухоженные волосы свисали по сторонам одутловатого лица цвета теста. Ее руки беспокойно дрожали, словно крылья мотылька.

– Я присматривала за твоей мамой. – Она отложила кочергу в сторону и закрыла дверцу печи. Наш пузатый чайник стоял на печи, пуская пар. Всю избу заполнило приятное тепло. Но еще больше меня поразило, что фрау Вальтер не материлась. Если бы я не знал ее, сказал бы, что она была трезвой.

– Я видела, как вы вчера ушли из поселка с отцом, а когда не вернулись… – Она почти беспомощно махнула рукой в сторону спальни. – Ну, я подумала, что лучше пойти и проверить ее.

Я кивнул, но, вероятно, так явно посмотрел на ее дрожащие руки, что она быстро прижала их к телу. Я опомнился, отвел взгляд и прочистил горло.

– Спасибо, вы нам очень помогли.

Она улыбнулась, и я немного удивился, когда увидел ее зубы.

– Вы были тут всю ночь? – спросил я.

– Да, я сидела в кресле и смотрела, не нужно ли ей что-нибудь. Я… все равно мало сплю. – И снова стыдливая улыбка, попытка прикрыть губами гнилые зубы. Я ненавидел себя за то, что позволил своим глазам блуждать по комнате в поисках пустых бутылок. Но их не было. Возможно, фрау Вальтер действительно была трезвой.

– Может, хочешь чаю? – Она взяла чайник с печи.

– Спасибо, с удовольствием, – сказал я, но, когда она попыталась налить горячую воду в чашки, ее руки так сильно затряслись, что я побоялся, как бы она не ошпарила себе пальцы. Я быстро подбежал к ней и забрал у нее чайник.

– Давайте я.

Она заметно смутилась, отошла назад и снова прижала руки к телу.

– Я не видела Ревекку несколько дней. Вы всегда вместе. Ты не знаешь, где она?

Я медленно поставил чайник обратно на плиту и достал банку с сушеными дикими травами, которые Ревекка собирала летом. Не было смысла винить фрау Вальтер в том, что она не заметила исчезновение Ревекки раньше.

– Да, фрау Вальтер, я видел ее сегодня, – просто ответил я.

Ее глаза расширились от удивления.

– Да, правда? И… где она, все ли с ней в порядке?

В ее голосе звучало беспокойство. Фрау Вальтер, возможно, нельзя было назвать лучшей мамой в мире, но она все же оставалась матерью. Я глубоко вдохнул.

– Да, с ней все в порядке. У нее теперь есть парень, и она живет с ним за городом. А еще у нее в саду растет грушевое дерево. Вы же знаете, как Ревекка любит груши.

Фрау Вальтер рассеянно кивнула, словно ей все еще трудно было отыскать воспоминания в глубинах своей памяти, а я сжал банку с травами так крепко, что побелели костяшки пальцев. Ярость накатила внезапно. Разрушительная ярость, врывающаяся как порыв ветра, встретившись с которым радуешься, что успел спрятаться за камень до того, как тебя собьет с ног.

Я впервые почувствовал ее в супермаркете. Достаточно было просто сказать незнакомой женщине, что путь к Лестнице Иакова непроходим, как нас учили с самого раннего детства. Вместо этого я отправил ее по ложному следу. По тропе к Обер-Швeрце, где камнепады, засыпающие тропы, были реальностью, а не сказкой. Там находилось ущелье, и весной, когда таял ледник, целые лавины камней срывались и с грохотом обрушивались вниз. Грохот их падения разлетался на многие километры словно отдаленные раскаты грома.

Мы опасались ущелья даже больше, чем ледника, и старались держаться от него подальше. По такому опасному пути не стоило ходить в одиночку. Особенно если вы не были знакомы с местностью. И все-таки я отправил ее туда. И теперь задумывался почему. Потому что я действительно был сыном преступника, каким меня все считали? Потому что я хотел наказать незнакомку вместо Ревекки? «Она хотела уйти от меня», – сказал отец и заплакал, даже спустя столько лет после того дня. Кажется, теперь я понял, почему он так поступил. Он так любил маму, что просто не мог ее отпустить. В его глазах это был не акт наказания, а акт любви.

Я снова взял чайник и поставил его в холодный угол печки, чтобы заглушить свист, разрушающий тишину между мной и фрау Вальтер.

– Мне нужно отойти еще ненадолго, – сказал я ей, – вас не затруднит еще немного присмотреть за моей мамой?

Она покачала головой.

– Нет. Нет, вовсе нет. Наоборот, я… – Она замолчала и принялась теребить свою одежду, но мне показалось, что я понял, что она хотела сказать. Фрау Вальтер была счастлива, что у нее появилась работа. Возможно, необходимость заботиться о ком-то была единственной причиной, которая помогала ей оставаться трезвой.

– Ты идешь в деревню? – спросила она.

– Да, туда, – ответил я, надеясь, что она не попросит меня принести ей оттуда алкоголь, как она обычно делала. Она продолжала теребить свою одежду. Ее пальцы так сильно дрожали, что у нее не получалось держать их неподвижно.

– Когда увидишь Ревекку, пожалуйста, скажи ей, что я собираюсь измениться. Я хочу все изменить. – Она замолкла.

– Я скажу ей, – кивнул я. Затем снова уложил рюкзак, поцеловал маму в лоб и взял винтовку, которая стояла за супружеской кроватью.

– Ты собираешься на охоту? – изумленно спросила меня фрау Вальтер.

Я пожал плечами.

– Никогда не знаешь, что может случиться.

К тому моменту я уже научился говорить так, чтобы мой голос звучал спокойно, даже если я лгал. Незнакомка в супермаркете ни на секунду не усомнилась в моих словах. Может быть, любой стал бы прекрасным лжецом, если бы вырос на горе лжи.

Помнишь, Джули, как меня однажды сбил автобус? Нам с тобой было одиннадцать. Мы стояли на остановке и ели мороженое. Мы всегда его покупали, когда у нас отменяли последний урок, а автобус отъезжал еще нескоро. Мы ходили по бордюру вдоль дороги, которая шла под уклон, я поскользнулась, и мы принялись хохотать, потому что вишневое мороженое прилипло к моему лицу. Мы смеялись так громко, и я не сразу поняла, что твой смех сменился криком, предупреждением. Я не заметила, как подъехал автобус, а когда обернулась, было уже слишком поздно.

Помнится, когда я очнулась в машине скорой помощи, вишневое мороженное было повсюду: на моем лице, на волосах. Ты все дни проводила со мной в больнице, Джули. Ты приносила мне домашние задания и расставляла фигурки в настольных играх, потому что я не могла поднять руки.

Не могла я их поднять и сейчас. Все болело, но я была жива. Я лежала неподвижно и вглядывалась в голубое небо, с двух сторон окаймленное скалами. Я упала в ущелье. И на этот раз тебя не было рядом, чтобы посидеть со мной до приезда скорой помощи. Некому было прийти мне на помощь. Я повернула голову, и даже такое незначительное движение причиняло боль. Потом попыталась пошевелить руками и ногами. По крайней мере, я ничего не сломала. Руки защитили мою голову, а толстый рюкзак – спину. Я выпрямилась и села, но подо мной оказались вовсе не камни, а густой кустарник, который смягчил падение. Я тщательно отряхнулась от пыли и грязи и пощупала карманы в поисках мобильного телефона. Пусто. Наверное, я потеряла телефон при падении. Я огляделась в смутной надежде найти его где-нибудь среди камней, а потом вспомнила, что все еще держала его в руке, когда поскользнулась. Скорее всего, я выпустила его еще наверху, и теперь его завалило каменными обломками.

Бесконечно медленно я сняла рюкзак, чтобы достать воды. В горле пересохло. Я сделала несколько больших глотков из бутылки, откашлялась, закрутила крышку, а затем заставила себя встать. Ноги у меня дрожали, думаю, от шока, а еще, вероятно, от множества синяков и ссадин. Я снова надела рюкзак и сползла с груды камней. Все еще немного пошатываясь, я двинулась по руслу ручья.

В ущелье между близко стоящими скалами повсюду росли кустарники. К позднему лету они полностью высохли, как и русло ручья, которое тянулось по центру ущелья. Вот только, судя по высоте скал и гладко отполированным стенам, когда-то все здесь заливало поистине бурными потоками. Во времена, когда ледник был еще больше, в жаркие летние месяцы вода обрушивалась сюда бледно-голубой холодной рекой. Прямо к месту, где я стояла. Теперь же большинство ручьев становились полноводными только в самые жаркие летние месяцы. У их берегов было прохладно, потому что на стены и землю почти не попадал солнечный свет. Кроме сухих кустов и нескольких заблудившихся ворон здесь не осталось никакой жизни. И конечно, кроме мух. Мухи летали везде – особенно в тех местах, где в остальное время царила только смерть. Я отогнала от себя одну, особенно жирную, когда она принялась жужжать прямо перед моим лицом. Мой взгляд блуждал по верхнему краю ущелья. Кое-где скалы казались не такими крутыми, и можно было бы попробовать по ним забраться. Но на более пологих склонах виднелись только рыхлые обломки, а я не хотела снова попасть под каменную лавину.

Я так сосредоточилась на небе и пейзаже надо мной, что с удивлением замерла, когда что-то громко хрустнуло и сломалось под моим правым ботинком. Звук не был похож ни на глухой лязг камней, ни на разбросанные вокруг ветки. Я посмотрела вниз и отпрыгнула назад, едва осознав, на что наступила. Это была кость, большая и впалая, с крыльями по бокам. Огромная, костяная бабочка, но теперь уже раздавленная. Я наступила на тазовую кость. Я задохнулась от ужаса и отступила еще на один шаг назад, окидывая взглядом землю. Вокруг лежала россыпь костей, длинных и коротких, некогда составляющих скелет. Я подалась было еще назад и вздрогнула, когда снова что-то затрещало под моим ботинком. На этот раз я наступила на маленькую кость. Я пыталась убедить себя, что скелет мог остаться от очень крупного животного, но потом я заметила череп в нескольких метрах от себя, и у меня не осталось никаких сомнений в том, чей именно скелет лежал передо мной на самом деле! Я попыталась дышать ровнее. Что за человек умер здесь? Почему кости раскидало по земле? Неужели животные растащили труп и обглодали его по частям? Может, талая вода унесла отдельные кости? Но кто знает, как давно этот скелет лежал посреди ущелья! Возможно, ему было уже несколько десятков лет. В горах всегда пропадали туристы или лыжники, которые вели себя неосторожно, путешествовали в одиночку, разбивались или проваливались в расщелины так далеко от всего и всех, что их не мог найти ни один спасательный вертолет. Я снова посмотрела на высокие скалы. Возможно, мне стоило подумать о чем-то более обнадеживающем.

Я снова вздохнула, затем подошла к черепу и села на корточки. Он показался мне маленьким, как у ребенка, но, честно говоря, Джули, я понятия не имела, каким по размеру должен был быть череп, я ведь не криминалист. Как долго кости лежали в земле, прежде чем начать разлагаться? За сколько лет скелет полностью очищался от плоти? Большинство из тех, что лежали вокруг, были черными и выглядели так, будто их покрывала кожистая оболочка. Я встала и осторожно пошла дальше, в ушах шумело.

Совсем скоро я поняла, что ошиблась, подумав, что кости принадлежали туристу, погибшему в результате несчастного случая. Незадолго до поворота, перед скалой, которую ледниковая вода за века превратила в гладкий, скругленный нос, я нашла еще один череп. И только обойдя скалу, я услышала ворон и мух, снующих в этой части ущелья. Мне пришлось ухватиться за камень, чтобы не упасть.

Боже мой, Джули!

Дно ущелья представляло собой кладбище скелетов, то ли смытых водой, то ли разнесенных животными. Их было десять, а может, и больше. И все они выглядели не такими старыми, как первый скелет. Я видела женщину (мне показалось, что это была женщина), чей живот раздулся так сильно, что казалось, будто она беременна. Другой труп, кажется, не развалился на части только благодаря одежде, которая прилипла к нему словно слой коричневой мокрой вощеной бумаги. Я могла только предположить, что когда-то это были джинсы. Другие трупы настолько разложились, что на них вырос мох и крошечные цветы, которых я никогда раньше не встречала.

Я оттолкнулась от стены и заставила себя идти дальше. Я по-прежнему шагала осторожно, чтобы ни на что не наступить, но мысли в голове неслись все быстрее, отчего меня заметно пошатывало. Жужжание мух и запах разложения становились тем сильнее, чем глубже я забиралась в ту часть ущелья. Я закрывала рот и нос рукой, рукавом куртки. Большинство тел скопились в естественном сужении пещеры. Их стало так много, что мне приходилось протискиваться между ними. Создавалось впечатление, что тела вымыло сюда вместе с растаявшим снегом, но потом они застряли в самом узком участке между скал. Настоящая ловушка для мертвых.

Я не могла не вспомнить гирлянду из фотографий пропавших женщин и девочек в свой комнате. Множество нераскрытых исчезновений в нашем регионе. Что, если это ущелье и было разгадкой? Я едва сдерживала накатывающую на меня панику, такой сильной она была. Я должна выбраться из ущелья и сообщить в полицию!

Я с трудом протиснулась между двумя скалами, можно сказать вывалилась с другой стороны, и чуть не задохнулась от облегчения, когда поняла, что кладбище, что весь тот кошмар, наконец, остался позади. Я уперлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Мне нужно было взять себя в руки. Я еще раз осмотрела стены. В этой части ущелья они были не такими крутыми, но все равно выглядели слишком скользкими, чтобы удержаться на них при подъеме. Я оглянулась назад, а затем двинулась дальше по руслу ручья, в поисках участка скалы, по которой рискнула бы взобраться.

Поскольку в этой части ущелья я не видела ни костей, ни трупов, внезапное появление двух ног на тропинке передо мной застало меня врасплох. Я испугано взвизгнула. Это были голые ноги женщины. Заросли скрывали остальную часть ее тела, но сквозь ветки я видела, что одета она была в футболку. Охваченная тревожным предчувствием, я обошла кусты. Женщина лежала на спине, повернувшись лицом к скале, по которой текла тонкая струйка воды. На голове у нее краснела зарубцевавшаяся рана. Ее футболка, руки и даже исхудавшее лицо со впалыми щеками были заляпаны грязью. Я узнала женщину, только когда склонилась над ней, – пропавшая учительница из Альменена! Женщина, которая пыталась связаться со мной.

– Фрау Бендер! – Я бросилась вперед, отгоняя ворон, скачущих рядом с ее головой. Я не особо надеялась на то, что она выжила. Я осторожно коснулась ее руки, затем прижала пальцы к ее шее и, к своему удивлению, почувствовала пульс. – Лора!

Надеясь, что правильно запомнила ее имя, я начала трясти ее за плечо настойчивей, и учительница вдруг застонала. Она была жива! Я отпустила ее плечо и обхватила ладонями лицо.

– Ты слышишь меня, Лора? Открой глаза! Меня зовут Смилла, я помогу тебе, пожалуйста, открой глаза!

Она отозвалась на мои слова еще одним стоном. Ее губы потрескались и побелели, и я ошеломлено принялась считать, сколько дней прошло с момента ее пропажи. Больше недели! Неужели она все это время была здесь, в ущелье? Или ее держали где-то в плену и здесь она оказалась лишь недавно? Возможно, после хаоса в поселении? Я поспешно сняла рюкзак и расстегнула его.

– Только не отключайся, слышишь? Не спи! У меня есть еда. Или ты хочешь сначала попить? – Я достала из рюкзака бутылку и попыталась приподнять ее голову, чтобы напоить, но она так громко застонала, что я замерла, побоявшись сделать еще больнее. Мой взгляд упал на струйку воды, стекающую по стене. Может быть, именно ручеек спас ее от жажды и смерти. Наверняка она приползла сюда, пока у нее еще оставались силы, но спустя столько дней ее тело ослабло окончательно. Нужно было срочно отвезти ее в больницу! Я посмотрела на тяжелораненую женщину, потом на край ущелья, лихорадочно соображая, что делать, как вдруг что-то меня насторожило. Это было скорее чувство, чем осязаемая мысль. Ощущение, что за мной наблюдают. Я посмотрела на ворон, которые нервно скакали неподалеку, подлетая все ближе и ближе, ожидая своего часа, чтобы наброситься на добычу. На лице и голых руках Лоры я заметила множество небольших ранок, похожих на порезы, вероятно, оставшихся от птичьих клювов.

– Кыш! – Я взмахнула рукой. Вороны с карканьем взлетели, но тут же снова приземлились неподалеку, продолжая наблюдать. Только тогда я поняла, что насторожили меня вовсе не птицы, а что-то наверху, на краю оврага. Я выпрямилась и прикрыла глаза рукой, чтобы защититься от яркого света. Затем замерла. Там кто-то стоял.

Мне повезло. По дороге ехали фермеры, собирающие урожай, и один из них подсадил меня на свой трактор. Он разрешил мне забраться на соседнее сиденье и устроиться рядом с маленькой белой собачкой. Я взял собаку на колени, и мы вместе поехали дальше, раскачиваясь на неровной дороге в молчаливой тишине. Меня удивила услужливость, которая не вязалась с тем, что я знал о незнакомцах. Фермер даже не спросил, зачем я везу винтовку, а просто жестом попросил меня закинуть ее на прицеп, потому что на переднем сидении больше не осталось места. Он высадил меня всего в паре шагов от нового дома Ревекки. Я прошел через сад и остановился под грушевым деревом. Оттуда я посмотрел в сторону дома и натянул капюшон на голову. Мой пульс был на удивление спокоен.

Мальчишки в школе были правы. Я был сыном преступника, такое передавалось по наследству. На уроках биологии в школе мы проходили, что каждое животное, каждый человек – это результат воздействия окружающей среды и генов. Похоже, мне не повезло ни с тем, ни с другим. А кем еще я мог стать, если мой отец проломил голову своей жене, а вокруг меня жили одни лишь преступники?

В конце концов отец кое-что рассказал мне, пока мы ехали в машине скорой помощи. Это были лишь фрагменты истории, но их оказалось достаточно, чтобы понять, в чем заключалась его обида.

Много лет назад отец ударил по голове железным прутом свою тогдашнюю подругу Маргит и убил терьера, которого они купили вместе. А еще она носила под сердцем ребенка, который, как оказалось, был вовсе не его. Именно так сказал ему Лотар, имя которого я уже слышал из лихорадочного бормотания отца в лесу. В то время Лотар, должно быть, был его хорошим другом, возможно, самым лучшим.

– Хорошим друзьям доверяешь больше, чем женщинам, – сказал отец. Его глаза лихорадочно блестели, пока медсестра держала над ним прозрачный пакет.

Не знаю, прав ли он был про друзей и женщин, потому что у меня не было ни тех, ни других. Должно быть, отец был тогда очень молод, ненамного старше меня, и информация о том, что ребенок его любимой – не его, оказалась неверной. Именно дезинформация сделала отца ответственным за свою «ошибку». Это все, что я знал. Не то, жалеет ли отец об этом сегодня. Рассматривал бы он свои действия как «ошибку», если бы ребенок не был дезинформацией, а действительно оказался бы ребенком другого человека. Отец был не в себе, поэтому не мог рассказать мне, что он чувствовал, стоя у входной двери Маргит с железным прутом. Ощущал ли он такую же пустоту и злость, как я под грушевым деревом?

Заметив движение за одним из окон, я шагнул в сторону и бросился ко входу, прячась в тени рядом с дверью. Я знал, нужно было действовать быстро, пока меня не покинуло мужество. Ранее, когда я ехал на качающемся тракторе, я уже продумал все детали, и я просто обязан был осуществить задуманное. Я встал у двери и позвонил. Короткий пронзительный звук. Усилием воли я заставил себя поднять голову, потому что, когда придет время, я хотел посмотреть ей в глаза. Ей и тому парню. На мгновение все стихло, а затем я заметил движение за матовым стеклом двери. Дверь открылась, я высунулся, да так и остался неподвижным. Как будто всю свою жизнь я молчал только чтобы подготовить себя к этому моменту.

– Вы что-то хотели? – мужчина смотрел на меня в замешательстве, потому что я продолжал молчать.

– Кто это, дорогой? – спросил голос позади него, и моя голова начала кружиться, а желудок сжался. Я увидел, кому принадлежал голос, и это была совершенно незнакомая женщина. Они оба смотрели на меня с недоумением, в равной степени отражая мое замешательство. И когда я наконец открыл рот, то сказал совершенно не то, что придумал за время поездки, потому что в голову пришел только один вопрос:

– Где Ревекка?

На мгновение я замерла, не смея ни вздохнуть, ни пошевелиться. Я стояла очень тихо, не решаясь спрятаться или привлечь к себе внимание. Фигура тоже стояла неподвижно. Настолько неподвижно, что я начала сомневаться, был ли это человек или просто камень, который я не заметила по пути сюда. Но тут фигура внезапно пришла в движение, повернулась и исчезала. Только тогда я позвала. Я кричала о помощи во всю силу легких, и эхо разносило мой голос по всему ущелью, но наверху все оставалось неподвижным. Я винила себя в том, что не отреагировала раньше. Может быть, это был мой единственный шанс! Особо ни на что не надеясь, я от разочарования прокричала в последний раз и пнула камень, который отскочил в сторону с глухим грохотом и эхо. Он все продолжал грохотать, и я обернулась к Лоре, осознав, что грохот не прекращался и не затихал. Это было не эхо, а камни, которые рассыпались под ногами и стукались друг об друга, скатываясь в овраг. Я вертела головой то вправо, то влево, прислушиваясь и пытаясь определить, с какой стороны доносился звук, но из-за эха определить источник было невозможно. Однозначно можно было сказать, что кто-то пробирался в ущелье. Я снова присела рядом с Лорой.

– Сейчас нам помогут, держитесь!

Клацанье прекратилось. Вероятно, неизвестный пытался сориентироваться. Я уже хотела позвать его снова, чтобы он понял, куда идти, но вдруг поймала себя на мысли, что незнакомец и сам мог бы нас позвать. Вместо этого он шел к нам, не говоря ни слова. Разве так вел себя обычный турист, желающий помочь? Меня бросило в жар. Я кинулась к рюкзаку и принялась лихорадочно рыться в нем в поисках перочинного ножа, который всегда носила с собой. Пластыри, бинты, всевозможные предметы касались моих суетливых рук, но где же нож? Наконец, мои пальцы нащупали металлический предмет на дне. В тот же момент позади меня раздался хруст, но я обернулась слишком поздно. Что-то тяжелое ударило меня по голове и отбросило назад, прежде чем я успела подняться на ноги. Я упала на что-то, напоминавшее корни, но потом поняла, что это были ноги Лоры. И хотя казалось, что моя голова вот-вот лопнет, первой мыслью было: «Я должна ее защитить». Я отползла назад, подальше от скалы, рядом с которой лежала Лора. Сначала мне нужно было выйти из зоны досягаемости незнакомца. Затем я обернулась и посмотрела на него. Он был большим, словно гора. У меня с трудом получалось сфокусироваться на нем, потому что в глазах то и дело темнело от боли в голове. Я потянулась к виску и нащупала что-то мокрое. Кровь, подумала я, когда увидела пистолет в его руке. Неужели он и Лору вырубил тем же способом? Надо говорить с ним, подумала я, сама не понимая почему.

– Как вы можете так поступать? – закричала я. – Мэр Хофер дал вам второй шанс! Поселение дало вам второй шанс! Неужели вы и правда хотите пустить все по ветру? – Я чувствовала свою беспомощность, лежа перед ним на траве и пытаясь переубедить. Разве мой голос мог сравниться по силе с его пистолетом? – Чем больше убийств вы совершаете, тем больше вероятность того, что вы когда-нибудь окажетесь в тюрьме, разве вы этого не понимаете? Вас уже ловили раньше и поймают снова, поселение уже давно на прицеле у полиции. Вы уже давно на прицеле… Мадер. Или лучше сказать «Мадрайтер»? – Сердце колотилось в горле, когда я произнесла это имя, но в его глазах мелькнуло удивление и раздражение. Он не ожидал, что я знаю, кто он. – Игра в прятки окончена, Мадрайтер. Еще одним убийством вы ничего не добьетесь – наоборот, только усугубите ситуацию. Вы знаете, сколько лет дают за убийство?

– Слишком мало.

Я вздрогнула от его слов. Спокойствие в его голосе настораживало. В то время как я не могла подавить панику в своем.

– Полиция уже едет! – кричала я, пытаясь отползти от него подальше. – Я не анонимная жертва! Полиция знает, кто я и где я!

– Знает, значит? – спокойно спросил он. А потом улыбнулся.

Но тут в воздухе раздался пронзительный свист, такой громкий и внезапный, что мы оба вздрогнули, а вороны взлетели вверх. Мадрайтер обернулся, мы оба искали источник внезапного свиста и увидели Лору, которая каким-то образом умудрилась перевернуться на бок и дотянуться до свистка, прикрепленного к лямке моего походного рюкзака. Мадрайтер смотрел на Лору, так же ошеломленно, как и я, видимо решив, что она уже была мертва. И тут я поняла, зачем Лора свистела. Я бросилась вперед и всем весом своего тела врезалась в ноги Мадрайтера. Вскрикнув, он упал спиной вперед и затылком ударился о землю. Я сжала было его колени, но увидев, что пистолет выскользнул из его рук, отпустила и бросилась к оружию. Дотянувшись до пистолета, я подняла его в воздух, крутанулась на месте и направила пистолет на Мадрайтера. Тот тем временем пытался подняться с земли, со стоном хватаясь за затылок: он сильно приложился головой.

– Лежать! – в панике завизжала я.

Сглотнув, я попыталась унять дрожь в руках. Пистолет был у меня! Все мои мысли сосредоточились на размышлении о том, что же делать дальше. Мадрайтер снова рывком попытался встать.

– Лежать! – снова закричала я. Не впечатлившись, он сел и поднял руки в воздух.

– Спокойно, – сказал он. А мне было досадно, что пистолет все еще дрожал в моих пальцах.

Мадрайтер протянул ко мне руку в требовательном жесте.

– Отдай его мне.

Насколько глупой он меня считал?

– Отдай мне пистолет, девочка. Ты все равно не сможешь им воспользоваться. Ты даже не знаешь как.

Я постаралась выпрямить дрожащую руку и не выдавать своего волнения. Джули, тебя обычно было сложнее впечатлить, поэтому не знаю, помнишь ли тот день. Когда нам было по семь или восемь лет, отец разрешил нам подержать его табельное оружие, которое он обычно хранил запертым в шкафу. Он положил пистолет в наши вытянутые руки. Я до сих пор помнила поразительный вес и звук, с которым патроны перекатывались по столу, словно металлические шарики. Отец приложил палец к губам и сказал, подмигнув:

– Но вы ведь никому не скажете, правда? Это наш секрет.

И мы поклялись на мизинчиках, потому что на тот момент это было самой нерушимой формой обещания, которую мы знали.

Теперь я жалела, что отец не рассказал нам немного больше. Он бы объяснил, например, как определить, что оружие снято с предохранителя. Нужно ли вообще снимать с предохранителя современное оружие перед использованием и как? Можно было подумать, что оружие не требовало особых усилий для использования, но что, если все было не так?

Мужчина снова начал подниматься с земли со спокойствием, которое отражало всю его уверенность в себе. И на этот раз ему удалось.

– Не двигаться, черт побери! – Я отшатнулась, стоило ему потянуться ко мне, жестом прося отдать ему пистолет. Он шагнул вперед, а я хотела отступить еще дальше, но его взгляд, ненадолго задержавшийся на земле позади меня, напомнил мне, что где-то там лежит раненая Лора, и я остановилась. Я распознала его намерение до того, как он успел подойти ко мне ближе и забрать пистолет, и нажала на курок.

Я никогда раньше не слышала, чтобы кто-то так кричал. Одного движения пальцем было достаточно, чтобы Мадрайтер с криком начал корчиться на земле. Каким извращенным изобретением было оружие. Я целилась в его колено и попала в бедро. Ошеломленная, я уставилась на пистолет, а затем на Мадрайтера. Я мысленно убеждала себя, что поступила правильно, не только потому, что твое исчезновение было на его совести, Джули, но и потому, что мы с Лорой должны были выбраться из ущелья. Мадрайтер держался за ногу, ругался, кровь просачивалась сквозь его брюки, и при виде нее мне поплохело.

Тем не менее я продолжала внимательно следить за ним, присев на корточки и ощупывая землю за спиной в поисках Лоры. Она была прямо за мной. Еще один шаг, и я бы споткнулась об нее. Я нашла ее руку, но она лежала совершенно обмякшая и неподвижная.

– Лора? – позвала я и, не услышав ни ответа, ни стона, поспешно повернулась к ней лицом, не опуская ствол пистолета.

Лора лежала на животе. Свисток оранжевого цвета все еще болтался между ее пересохшими губами. Ее глаза были широко открыты и стеклянно смотрели мимо меня в пространство. Я схватила ее за плечо и начала трясти, но реакции не было. Свободной рукой я нащупала пульс на ее шее. Ничего.

– Лора?! – в панике закричала я.

Нет, так нельзя! Эта женщина выживала раненная, без еды в ущелье в течение нескольких дней! А всего минуту назад она приползла, чтобы схватить мой свисток и спасти меня! Она не могла вот так умереть у меня на глазах!

– Лора! – Я больше не обращала никакого внимания на Мадрайтера, который катался по земле и утыкался искаженным от боли лицом в грязь. Я положила пистолет рядом с собой, перевернула Лору на спину и попыталась вспомнить все, что знала об экстренной реанимации. Я попробовала сделать массаж сердца и принялась вдувать воздух рот в рот, но вскоре заметила движение позади себя. Я схватила оружие и обернулась. Мадрайтер стоял прямо за мной, его покрытое грязью лицо исказилось от гнева и боли. В месте ранения его штаны стали темными от крови, как и руки, которыми он, должно быть, держал себя за голову, потому что на его виске осталась красная полоса. Я видела – еще немного, и он набросится на меня. Но когда он увидел направленное на него дуло пистолета, он остановился. Он был так уверен, что я не выстрелю. Теперь его уверенность исчезла.

– На землю! Сейчас же! – закричала я. Он не выполнил просьбу. По-прежнему не воспринимал меня всерьез. В качестве напоминания я нацелилась ему во второе, пока еще совершенно целое колено, и он слегка вздрогнул.

– На землю! – повторила я. Он смотрел на меня мрачным взглядом и скрежетнул массивной челюстью. Затем, бесконечно медленно, он присел передо мной.

– Лечь на землю, руки за спину, лицом вниз!

На это он лишь улыбнулся. Меня вдруг охватила такая ярость, что я прицелилась рядом с ним и еще раз нажала на курок. В ущелье раздался оглушительный выстрел, Мадрайтер вздрогнул и отдернул руку, рядом с которой пуля взрыла землю. По правде говоря, она пролетела так близко, что могла отстрелить ему палец. Самодовольная улыбка исчезла с его лица. Он многозначительно поднял руки, а затем действительно лег на землю.

– Руки за спину, – повторила я, оглядываясь в поисках перочинного ножа, который достала из рюкзака до того, как мужчина напал в первый раз. Должно быть, нож выскользнул у меня из рук и куда-то укатился. Я нашла его между камнями справа от себя. Нелегко было держать в руке пистолет и одновременно разворачивать перочинный нож. И еще труднее было отрезать от рюкзака лямку. Но вот, наконец, она оказалась у меня в руках. Я встала, осторожно подошла к Мадрайтеру и направила пистолет ему в шею.

– Сложите руки вместе. – Лямки были толстыми и завязать одну из них узлом было не так-то просто. Я весила в два раза меньше него, так что он не вскочил и стряхнул меня с себя лишь потому, что в поясницу ему упирался пистолет и мое колено. Я решила оставить его лежать связанным и как можно быстрее выбраться из ущелья, чтобы позвать на помощь. Даже если спасать Лору будет слишком поздно. Она все так же лежала на спине, широко открытые глаза смотрели в небо. Я закричала на ворона, который прискакал к ней и, кажется, очень заинтересовался ее лицом. Второй ворон подскочил к ее ногам, внезапно перепорхнул вперед и клюнул ее палец через нейлон. Его не впечатлило мое «Кыш!», и мне пришлось отвернуться, чтобы не завыть.

Затянув узел, я встала и быстро отошла назад. Мадрайтер начал извиваться и попробовал пальцами нащупать лодыжку, но дотянулся лишь до колена. Мы оба знали, что он не будет пытаться освободиться всерьез, пока я не уйду. Я отогнала ворон, хотя понимала, что прогнать их не получится. В небе над нами кружила, каркая, целая стая. Возможно, их привлек выстрел. Кто знал, может, вороны понимали, что, куда бы Мадрайтер ни пошел, их будет ждать пища. Я потянулась к целой лямке рюкзака.

– Разве ты не хочешь узнать, что случилось с твоей подругой? – неожиданно спросил Мадрайтер таким тоном, словно спрашивал о погоде. Я замерла. Мой желудок сжался. Я сразу поняла, что он говорил о тебе, Джули.

Мадрайтер повернул ко мне свое измазанное грязью лицо. Несмотря ни на что, ему удавалось самодовольно улыбаться.

– Я думал, именно за этим ты сюда и пришла, Смилла Арнольд.

Джозеф и Джоанна Лаудер оказались пожилой парой. У них был золотистый ретривер, и они были очень дружелюбными. Я, сын преступника, пришедший к ним с ружьем наперевес, не заслуживал их доброты. Возможно, они были так добры ко мне, потому что раньше Джоанна Лаудер работала в организации под названием «Благополучие молодежи». По крайней мере, так она сказала мне за чашкой чая, которую они налили мне в саду. У них был сад в задней части дома: цветущий рай из цветов, трав, овощных грядок и малиновых кустов. Господин Лаудер (раньше он управлял лесопилкой, а потом унаследовал виноградник своего отца) сказал, что его жена любила природу, и я не стал говорить, что сад имел к природе такое же отношение, как собака к волку.

Они хотели знать, кто такая Ревекка и почему я решил, что она жила в их доме. Но что я мог им сказать? Они переглянулись между собой, пока я упрямо смотрел в свою чашку, а потом фрау Лаудер встала и сказала, что сходит за пирогом. Господин Лаудер наклонился вперед в садовом кресле, облокотился на стол и посмотрел на меня теплым взглядом.

– Ну же, мальчик, поговори с нами. Что ты теряешь?

Я понимал, что из прессы он, скорее всего, знал, кто сидел перед ним. И что единственное, что я мог ему ответить, – «ничего больше». Всего за несколько дней я потерял лучшего друга, волка, дом и доверие к отцу. Наше поселение разваливалось на глазах. Одни хотели последовать за нашим священником, другие, как Эдит и ее отец, так быстро сбежали из поселения, что я даже не смог с ними попрощаться. Я потерял все и даже не знал, кем я был. «Ты хороший человек, Иессей», – сказал мне мэр Хофер. Но что, черт возьми, это значило? Было много людей, хороших и плохих, и мне ясно показали, к какой группе принадлежу я. Слова сами сорвались с моих губ. Для меня больше не имело значения, расскажу ли я о произошедшем Лаудерам или нет, но, возможно, это было важно для Ревекки.

Я рассказывал неуклюже, потому что не привык говорить. Когда я писал эссе, все было иначе, потому что я мог заранее организовать мысли и предложения в своей голове. Мне было жаль господина Лаудера, который сидел передо мной с серьезным лицом и пытался следить за моим рассказом. Фрау Лаудер присоединилась к нам с куском пирога, мраморно-коричневым и желтым внутри. Она застыла с тарелкой и слушала меня, ни разу не перебив. Когда я закончил, она и ее муж снова обменялись взглядами. На этот раз в дом ушел Джозеф Лаудер. Он хотел позвонить в полицию, и я не мог его винить. В конце концов, я заслужил отправиться в полицейскую часть после того, как пришел к ним в дом с ружьем в руках.

Фрау Лаудер глубоко вздохнула, затем поставила тарелку с пирогом и села напротив меня. Я вздрогнул, когда она потянулась к моей руке, лежащей на столе, но она все равно держала ее, пока не вернулся ее муж.

– Меня соединили с офисом, где работает комиссар Хофер, – сказал он. – Они ничего не знают о пропавшей Ревекке Вальтер.

Кровь прилила к моим щекам – они мне не верили. Этого следовало ожидать.

– Но комиссар Хофер… – поспешно сказал я, но Джозеф Лаудер меня перебил:

– Его сейчас нет в участке, поэтому офицер не мог его спросить.

– Комиссар Хофер никогда официально не заявлял о ее пропаже, – объяснил я. – Он высадил ее здесь, в этом доме, а потом позвонил антеннщику, и тот сказал, что с Ревеккой все в порядке!

Господин Лаудер нахмурился.

– В любом случае полиция сказала, что если мы хотим заявить о пропаже человека, то должны прийти лично.

Я энергично закивал, хотя мне становилось не по себе от мысли о поездке в полицейский участок в городе и разговоре с незнакомыми полицейскими. Но в то же время я почувствовал облегчение оттого, что супруги Лаудер не посчитали мою историю выдумкой. Кроме того, раз он сказал «мы», значит, по какой-то причине он решил поехать в полицейский участок вместе со мной.

– Винтовку можно поставить в прихожей, – сказал господин Лаудер. – Будет сложно разговаривать, если мы явимся в полицейский участок с ружьем.

Машина Лаудеров – старый «Форд» – пахла псиной. Всю дорогу до участка я молчал, потому что думал о вопросах, которые мне могли задать в полицейском участке. Но в какой-то момент Джозеф Лаудер постучал по окну и сказал:

– Кстати, это тот самый приют для животных, куда забрали волка. Из-за этого было много споров.

После его слов все заготовки ответов вылетели у меня из головы. Я с открытым ртом посмотрел на господина Лаудера.

– Волк?

– Ты упомянул, что тебе не хватает прирученного волка. – Джозеф Лаудер снова постучал по ветровому стеклу. – Если он такой один на горе, то он здесь.

Я был ошеломлен.

– Они его поймали? – спросил я.

– Нет, он появился здесь с маленькой девочкой, которую все теперь называют Волчицей.

Я сразу понял, что он, должно быть, говорил об Эдит. Но в деревне все считали, что Эдит уехала с отцом!

– Как ты, наверное, уже догадался, об этом рассказывали во всех новостях, – продолжал господин Лаудер, а я тем временем продолжал сидеть, потеряв дар речи. – Еще и потому, что никто не знает, кто эта девочка. Но ты ее наверняка знаешь? Она ведь с горы, я прав?

Он искоса поглядывал на меня, и в его глазах искрилось искреннее любопытство. Как будто личность Эдит вдруг стала предметом национального интереса, и он собирается первым разгадать окружающую ее тайну. И вдруг я задался вопросом, действительно ли я могу доверять ему, пусть он и помогал мне.

– Да, конечно, я ее знаю, – уклончиво ответил я, снова вспомнив, как комиссар Хофер просил меня не брать ее в деревню. – А вы знаете, где она сейчас?

– Мне кажется, она все еще находится в психиатрическом отделении клиники. Конечно, я знаю только то, что мы читаем в прессе и о чем говорят люди. По их словам, ребенок все еще находится в клинике, а волка должны были перевезти в другое место. Вчера в приюте произошел какой-то неприятный инцидент, и тогда они подумали о… – Он прервался и посмотрел на меня. Наверное, он думал, стоит ли продолжать, ведь у господина Лаудера у самого была собака.

– Они хотели его застрелить?

– В дело сразу же вмешались защитники прав животных! – поспешил сказать он. – Но я не уверен, выпустили ли они его на волю или перевезли в какой-нибудь зоопарк. В новостях лишь сказали, что он не может оставаться в приюте из соображений безопасности.

Я отвернулся к окну, за которым все ближе и ближе проплывали жилые дома и другие здания. Я знал, как решали подобные сложности на горе, и не мог придумать ни одной причины, по которой с проблемным волком могли поступить иначе. Дикой природе не место в городе. Мы только привлекаем к себе нежелательное внимание. Зачем кому-то перевозить Бунтаря в другое место, кормить и ухаживать за ним? Я попытался отбросить эту мысль и попробовал расспросить господина Лаудера об Эдит, но он больше ничего не знал. Мне нужно было как можно скорее увезти Эдит из клиники, пока там тоже не произошел «неприятный инцидент» и ее не постигла та же участь, что и Бунтаря.

– Вот мы и приехали. – Господин Лаудер оставил машину на парковке перед большим зданием из стекла и бетона. Оно сильно отличалось от полицейского участка в Альменене.

– Это полицейский участок? – спросил я, и господин Лаудер, видимо услышав нервозность в моем голосе, ответил:

– Не волнуйся, я тоже пойду.

Я был рад, что господин Лаудер сопровождал меня. Нас посылали из одной комнаты в другую, и без него я бы точно заблудился. В детстве мы иногда играли в игру, в которой один из нас вел другого с завязанными глазами вглубь леса и оставлял там, чтобы тот сам нашел дорогу. Я хорошо справлялся. Эдит – еще лучше. Но в больших зданиях работала собственная логика. Особенно в тех, в которых не было окон в коридорах. Определить правильное направление по небу было нельзя, так как его не было видно, поэтому и приходилось полагаться на счет и запоминание цифр: «Второй этаж, по коридору, за стеклянной дверью слева, затем третья дверь справа, комната 122».

В конце концов заявление о пропаже человека принял скучающий на вид полицейский. Мне казалось, что человека должно было гораздо сильнее увлекать такое важное дело, как поиск пропавших людей. Незаинтересованный, он вводил все данные в компьютер и продолжал уточнять:

– Но ведь комиссар Хофер уже все это знает, не так ли?

Тогда господин Лаудер заверил его, что комиссару Хоферу, должно быть, дали ложную информацию, потому что только он и его жена жили там, где должна была жить Ревекка.

– Что ж, мы это проверим, – пробормотал полицейский, не поднимая глаз от экрана. Возможно, он имел в виду, что господин и фрау Лаудер могут прятать Ревекку в своем подвале.

Он также попросил меня описать человека, установившего у нас антенну, и, как обещал Хофер, потребовалось всего несколько кликов и телефонных звонков, чтобы выяснить, кто был с нами на горе в тот день, чтобы установить антенну. Я был поражен, насколько все оказалось просто. Казалось, что жители города знали обо всем и обо всех. Каждый шаг где-то регистрировался. Может быть, они боялись нашего поселения именно из-за нашей свободы?

Полицейский назвал адрес мужчины, и господин Лаудер подтвердил, что это не его адрес и не адрес его жены. Затем полицейский взял телефонную трубку и набрал номер установщика. Я сидел, затаив дыхание, и слушал гудки. Если сейчас трубку возьмет Ревекка… Но ответила не Ревекка. Ответил сам антеннщик.

Его приглушенный голос в трубке едва доносился до меня, но я все равно отчетливо почувствовал его изумление из-за того, что ему звонила полиция. Он сказал, что запомнил Ревекку и что он действительно оставил ей свой номер, но больше она никогда с ним не связывалась.

Полицейский нахмурил брови, задал несколько важных вопросов и, когда наконец положил трубку, казалось, впервые по-настоящему заинтересовался делом.

– Кто-то водит нас за нос, – сказал он. – Мы отправим патруль и осмотрим квартиру. Но пока не доберемся до Хофера, мы больше ничего не сможем сделать.

– Спасибо, комиссар, – поблагодарил Джозеф Лаудер. И после того, как я в след за ним пробормотал «спасибо», мы оба встали.

– Оставьте мальчика здесь, мне нужно еще несколько деталей для отчета, и я сам позже отвезу его домой, – сказал мужчина. Он внимательно разглядывал меня, задумчиво вертя ручку между средним и указательным пальце. Господин Лаудер взглянул на меня, как бы спрашивая, согласен ли я остаться, и я не хотел. Мне было некомфортно в офисе комиссара, но я не знал, что сказать, потому что слова полицейского звучали скорее как приказ, а не вопрос.

Господин Лаудер ободряюще похлопал меня по плечу. Меня преследовало ощущение, что я попался в ловушку и мне не стоило оставаться в участке.

– Спасибо, господин Лаудер, – пробормотал я, когда он уже стоял у двери. Видимо, он меня услышал, потому что на мгновение приостановился и кивнул мне. Только когда он ушел, я вспомнил, что винтовка моего отца все еще стояла у него дома.

Как он узнал мое имя, Джули? Откуда он знал, кто я? Ты рассказала ему обо мне? А иначе как еще он мог узнать, что я приеду, чтобы забрать тебя домой?

– Что ты с ней сделал? – прошептала я.

– Впечатляет, насколько прочной может быть дружба, – сказал Мадрайтер, все еще лежа на земле. – Такой тесной связи можно позавидовать. У меня нет ни одного друга, который бы сделал для меня что-то подобное. Но на самом деле тобой движет уже не дружба, а чувство вины. Я прав?

Я ошеломленно посмотрела на него, и в груди у меня образовался комок, пробуждая доселе спящую ненависть.

– Что ты с ней сделал? – снова прошептала я, и, когда он усмехнулся, пистолет в моей руке начал дрожать, словно оживая.

Вместо ответа он продолжил:

– В лесу запрещено разбивать лагерь. Не говоря уже о том, что это вдвойне опасно для двух хорошеньких молодых девушек. Кто знает, что может случиться.

Он играл со мной. Я не должна была поддаваться на его провокации.

Из нас двоих именно я держала пистолет, а он лежал связанный на земле.

– Не тебе говорить мне о запретах, – зашипела я. – И не говори мне о чувстве вины! Я задала тебе конкретный вопрос.

– Правда? Напомни-ка мне, а то, боюсь, я опять забыл.

Снова его игры. Откуда у подстреленного, связанного и лежащего на земле человека было столько уверенности? Вероятно, он так долго водил полицию за нос, живя без каких-либо трудностей и делая все, что ему заблагорассудится, что возомнил себя неприкасаемым.

– Ты забрал ее на гору и держишь в плену? – спросила я. – Или ты спрятал ее в другом месте, чтобы она играла роль твоей жены?

Он улыбался. Почему эта тупая задница продолжала улыбаться?

– О, Смилла. Это все, к чему ты смогла прийти за годы поисков? Откуда в твоей голове так много фантастических идей? А, погоди, кажется, я понял, в чем дело. Какие еще образы могут прийти в голову шестнадцатилетней девчонке, когда она думает о том, что за участь постигла ее лучшую подругу?

Я не ответила. Меня переполняло настолько сильным отвращением, что казалось, меня стошнит. Конечно, в моей голове возникали образы, причем очень конкретные. Образы, которые не давали мне спать по ночам и которые с годами становились все более и более многочисленными. В шестнадцать лет формируется лишь смутное представление о том, что люди могут сделать друг с другом, но оно меняется с каждой книгой, каждым фильмом и каждой увиденной и прочитанной газетной статьей. В моей голове тебя мучили множеством разных способов, Джули, и потому я вдруг осознала, что вряд ли вынесу еще одну версию. Я хотела знать только одно. Самое важное.

– Она еще жива?

Он насмешливо посмотрел на меня.

– А ты как думаешь?

Я сглотнула. Он врал, Джули. Мне хотелось, чтобы он врал. Зачем ему было говорить мне правду? Почему он вообще со мной разговаривал? Мой отец как-то сказал мне, что некоторые преступники очень любили рассказывать о своих преступлениях. Возможно, потому что они слишком долго держали произошедшее в тайне ото всех, запрятав внутри себя.

Болезненное ощущение власти, как и любое другое чувство, стоило вдвое меньше, если человек не мог ни с кем им поделиться.

– Я знаю, что ты оставил ее при себе после похищения.

Он пожал плечами. Движение получилось скованным из-за связанных за спиной рук.

– Да, они все какое-то время живут у меня. Я обычно забочусь о том, чтобы им не было ску…

– Сколько? – перебила я.

– Зависит от обстоятельств. Может, несколько недель.

– Ты врешь. У вас с ней ребенок. А родить за несколько недель невозможно.

Он ничего не ответил, только повернул голову в сторону зубчатой каменной стены.

– А ты знала, что внутри горы есть система пещер, где анабаптисты скрывались от преследований? Местные эту историю замалчивали, потому что она оказалась слишком неприятной и страшной, чтобы рассказывать туристам. Но именно здесь, в самой труднодоступной, суровой части гор, несколько сотен лет назад небольшая община анабаптистов создала ходы в толще горы, чтобы хранить свои запасы в сухости и растить детей. Наверняка сложно представить, каково это, жить в кромешной тьме? Мокрицы и летучие мыши могли бы так жить, но вот люди…

Внезапная смена темы меня раздражала. Я нервно глянула в сторону скалы за его спиной. Он вел к тому, куда тебя отвез?

– Тем не менее эта маленькая упорная анабаптистская община смогла продержаться дольше остальных, – продолжал Мадрайтер. – И знаешь, что самое трагичное? В конце концов убежище обнаружили, потому что их собственный ребенок забрел слишком далеко от пещеры. Эта маленькая девочка играла в лесу и подошла слишком близко к деревне. Не знаю, то ли она заблудилась, то ли ей просто было любопытно посмотреть на тех, кто жил вне пещеры. В тот день в деревне развернули скотный рынок, приехало много людей, и среди посетителей оказался один из самых известных анабаптистских охотников в стране – Густав Эйленгольд. Он увидел девочку на опушке леса, сложил два и два и проследил за ней вплоть до пещер. Он быстро сообразил, что анабаптисты должны были сделать себе запасной выход, поэтому ушел и позже вернулся уже со своими друзьями-охотниками на анабаптистов. Они и правда нашли второй выход, как и предполагал Эйленгольд – прямо в этом ущелье. Тогда Эйленгольд и трое его друзей расположились перед отверстием в стене, а остальные охотники на анабаптистов принялись за дело, ради которого собрались: она зашли в пещеры с факелами и оружием и принялись выслеживать анабаптистов. В панике многие из них сбились с пути и погибли во мраке горы. А тех, кто пытался воспользоваться дополнительным выходом, Эйленгольд и его приспешники ловили и убивали в ущелье. Возможно, это было последнее убежище анабаптистов во всей стране. Говорят, через полгода, весной, когда снег начал таять, кровавые потоки потекли с ледника в долину. Но эта последняя деталь, скорее всего, просто легенда.

У меня закружилась голова, потому что я поняла, почему он рассказывал мне эту историю. Ущелье превратилось в кладбище для последних анабаптистов, и оно же впоследствии стало кладбищем для жертв Мадрайтера. Он, должно быть, считал себя охотником, преемником идей Эйленгольда. Труднодоступное ущелье с системой горных пещер, которую с трудом можно было найти даже в те времена, стало идеальным местом, чтобы спрятать… людей. Звучало логично, Джули. Я смотрела на скалу, за которой скрывался лабиринт туннелей, вечно темных пещер, и мне стало холодно от мысли, что ты, возможно, уже десять лет жила там и ждала меня.

– Ты вконец больной.

Он рассмеялся в агонии.

– В мире существует много сумасшедших, Смилла. Поверь мне. Я говорю об этом по собственному опыту.

– Я не могу придумать ничего безумнее, чем подражать охотнику-анабаптисту прошлого и убивать женщин и девушек просто ради забавы!

– Забавы? Нет, в убийстве нет ничего веселого. Я бы предпочел обойтись без него, если бы мог.

На этот раз рассмеялась я. Истерическим, полным потрясения смехом.

– В фильмах убийства всегда выглядят так легко, – продолжал он, не впечатлившись. – Но в реальности люди – существа живучие, и убийство – довольно грязная работа. Не говоря уже об утилизации трупа.

Утилизация! Этот человек вызывал у меня отвращение, Джули. Он и тебе рассказывал ужасы, чтобы похвастаться? Я оглянулась на Лору, которая уже несколько дней боролась за выживание посреди ущелья с раной на лбу. «Люди – существа живучие…»

– О да, тебе и правда пришлось несладко, – саркастически сказала я. Было заметно, как он стискивал зубы, вероятно, борясь с болью в простреленной ноге. Я не испытывала к нему жалости, Джули, как, впрочем, и удовлетворения от того, что причинила ему боль. Все оказалось совсем не так, как я представляла себе все эти годы. Я чувствовала лишь печаль и бессилие.

– Почему именно Джули? – спросила я. – Почему ты выбрал ее? Ты наткнулся на нас посреди ночи? Или проследил от автобусной остановки? Почему ты увез ее, а не меня?

– Ты бы предпочла, чтобы я взял с собой тебя, Смилла?

Я не ответила. Только ты знала про те моменты, Джули. Ночи, когда я в ярости и отчаянии впивалась ногтями в одеяло, скрючившись на постели. Ночи, когда я, злая и беспомощная, молила вселенную, чтобы она поменяла нас местами. Словно вселенная и правда могла что-то изменить вместо того, чтобы просто существовать.

– Насколько хорошо ты знала свою подругу? – спросил он. – Как думаешь, кому пришла в голову идея провести ночь на Фаунфельсен? Это была ее идея, Смилла, а не твоя.

– Нет! – я покачала головой. – Нет, это я ее уговорила!

– Так ты себе внушила, но на самом деле это была ее идея. Или, если подумать, может, это идея была моя?

Он сумасшедший, Джули. Сумасшедший с манией величия. Что он пытался сказать своими дебильными вопросами? Что он все это время дергал за ниточки? Что все случилось так, как он хотел?

Я продолжала качать головой.

– Ты псих! Нам было шестнадцать, и мы узнали о скале из разговоров одноклассников! Мы даже не знали тебя!

– Ты не знала меня, Смилла. А твоя подруга Джули – знала.

– Чушь! Она бы мне рассказала.

– Очевидно, о чем-то твоя Джули тебе не говорила, потому что не считала нужным всегда делиться всем с лучшей подругой. А еще, возможно, ее немного достало, что все, чего она так сильно хотела, всегда доставалось тебе.

– Все было не так! – в сердцах воскликнула я. Эта улыбка, Джули. Она сводила меня сума, и хотелось стереть ее с его лица! – Ты просто пытаешься меня спровоцировать! Я не верю ни единому слову из твоей дурацкой истории! Как ты можешь знать о Джули что-то, чего не знаю я?! Это просто смешно!

– О, я не сомневаюсь, когда дети растут вместе, то становятся очень близки, прям как вы двое. Совместные поездки на озеро, школа, ритуал кровных сестер, после которого палец Джули пришлось лечить у врача, потому что твой перочинный нож не был стерильным… – Он оставил фразу висеть в воздухе. Откуда Мадрайтер все это знал, Джули? Зачем ты рассказала ему о нашей клятве, о которой не знали даже наши родители?

– Но есть и другие способы сблизиться, – продолжал он, но его слова звучали настолько нелепо, что я не смогла не рассмеяться.

– Изнасилование, ну конечно. А ты не думал, что подобное «сближение» весьма одностороннее?

– Я не насильник, – серьезно ответил он. – Хочешь, расскажу, что на самом деле произошло той ночью в Фаунфельсене? Джули договорилась со мной встретиться. Она хотела сохранить это в тайне. Чтобы все внимание было приковано к ней, а не к тебе. И я думаю, ей нравилось делать это прямо у тебя под носом, Смилла.

Я покачала головой.

– Полная чушь. Я никогда не была в центре внимания.

– Нет? Как же звали того мальчика, которого ты у нее украла? – размышлял Мадрайтер. – Подожди, я почти вспомнил. Стефан, Саша… Саймон! Разве не так его звали? Саймон?

Я смотрела на него. Пистолет в моей руке дрожал. Почему он говорил, что я украла у тебя Саймона? И с чего он взял, что мог хоть что-то рассказать мне о тебе? Мадрайтер осуждающе прищелкнул языком.

– Но в то же время нехорошо вмешиваться, когда твоя лучшая подруга целуется с тем, кто ей нравится.

Он рассказывал об озере. О вечере на озере. Но мы ведь просто веселились, Джули! Мы все целовались друг с другом! Мы пробовали друг друга. Ты никогда не говорила мне, что действительно влюблена в Саймона! И вообще, откуда ему обо всем этом знать? С меня хватит. Я шагнула вперед и подняла пистолет в воздух.

– Хватит, не хочу больше ничего об этом слышать. Ты отведешь меня к ней сейчас же!

– Может быть, я немного подтолкнул ее к идее встретиться в лесу, – продолжал он, не впечатленный моими словами. – Но больше всего меня позабавило, что ты в тот момент была неподалеку и мирно спала. Ты решила, что ваша поездка лишь еще испытание на храбрость. Тебе казалось, что такие поездки необходимы для укрепления дружбы. Неужели ты никогда не понимала, что Джули это было совсем не нужно?

– Ты сейчас же отведешь меня к ней! – повторила я громче и резко взмахнула пистолетом. Он снова прищелкнул языком, почти с жалостью.

– Но куда мне тебя вести, Смилла?

– К Джули. В тайник, туннель, где бы она ни находилась.

– Ты снова искажаешь факты. Ты так ничего и не поняла.

– Это ты меня не понял! – громко сказала я. – Ты отведешь меня туда или, я обещаю тебе, я сделаю так, что ты больше никогда не встанешь на ноги!

На мгновение он замер, а потом закатил глаза.

– И как мне это сделать со связанными за спиной руками?

– Ты справишься, – холодно заявила я. – И перестань считать меня глупой. Развязывать тебя я уж точно не собираюсь.

Он снова закатил глаза, но подтянул ноги к телу и попытался перекатиться на колени. Я бесстрастно наблюдала, как он ползал по земле и, наконец, умудрился выставить одну ногу. Было видно, как больно ему было нагружать простреленную конечность. Когда он наконец встал, я махнула вперед пистолетом и пошла за ним на некотором расстоянии. Я целилась дулом пистолета ему в спину, а он хромал впереди меня, направляясь в сторону бассейна из трупов. Я тяжело сглотнула. Я не хотела, чтобы ты оказалась среди них, Джули. Я слишком сильно отвлеклась на эту мысль, поэтому среагировала слишком поздно: отрезанная лямка рюкзака упала на землю, а Мадрайтер развернулся и с размаху ударил рукой по моей руке. Раздался выстрел, но пуля не задела мужчину, и оружие выскользнуло у меня из рук. Мадрайтер бросился на меня и швырнул на землю. Я тяжело приземлилась на камни, и он придавил меня всем своим весом. Я опустила взгляд туда, где должен был лежать пистолет, но там оказалась только лямка рюкзака. Мадрайтер схватил ее и сдавил ею мое горло, удерживая руками справа и слева от моей шеи. Я закашлялась, пытаясь вырваться у него из рук, била руками, брыкалась.

– Ну, Смилла, кто придумал прийти в ущелье? Снова ты?

Мною завладела паника. Его лицо было так близко к моему. Лямка от рюкзака все сильнее затягивался на моей шее. Мне нужен был воздух! Я перестала дергаться и принялась ощупывать руками все вокруг, изо всех сил потянулась вперед, нащупала мокрое пятно – скорее всего, рану на его ноге – и нажала на нее пальцем.

Он вскрикнул и скорчился, давление на шею ослабло, и я еще сильнее впилась пальцем в его бедро, вынуждая его отпустить лямку рюкзака и потянуться за моей рукой. Судорожно глотая воздух, я закашлялась и повернула голову в сторону, пальцем продолжая копаться в его ране. Он схватил меня за запястье и отдернул его в сторону. Его лицо исказилось от боли и стало серым, как само ущелье. Тяжело дыша, я повернула голову в другую сторону и увидела пистолет. Он лежал между камнями в полуметре от моего правого уха. Я взбрыкнула, стряхнула с себя Мадрайтера и рукой потянулась за оружием.

– Смилла! – донесся откуда-то крик. Я не обращала внимания, полностью сосредоточившись на пистолете, которого уже касалась кончиками пальцев. И вот я схватила его!

– Смилла!

Призыв эхом разнесся по ущелью. Я направила пистолет на Мадрайтера, но тот стоял на коленях на земле передо мной и смотрел вверх. И только тогда я проследила за его взглядом – на краю ущелья стоял человек. Я прищурилась, но на таком расстоянии ничего не могла разглядеть. Я снова посмотрела на Мадрайтера. Он с трудом поднялся на ноги, борясь с сильной болью, и посмотрел на ствол пистолета, потом на фигуру над нами и решил отступить. Он хромал прочь от меня, явно ошеломленный тем, как быстро ситуация обернулась не в его пользу. «Ну, Смилла, чья это была идея?..»

Ночевка на скале, Джули. Это же была моя идея, черт возьми. Да ведь? Несмотря на хромоту, Мадрайтер ускорил шаг, но я все еще держала его на прицеле. Я могла выстрелить. Выстрелить было так просто, ведь я десять лет ждала возможности поймать твоего похитителя Джули! Вот он, Джули, я могу остановить его прямо сейчас! Мне нужно было лишь нажать на спусковой крючок, всего один раз, как раньше. Мои руки дрожали. Мадрайтер достиг узкого пространства между скалами. Я прикусила губу, прицеливаясь, но я ничего не знала о прицеливании, у меня не было практики. Я могла промахнуться или убить Мадрайтера. Кто знает.

– Черт, – пробормотала я, пытаясь унять дрожь в руках. – Черт, черт, черт…

Что, если я действительно смертельно раню его? Тогда никто не сможет рассказать мне, где он тебя спрятал, Джули. Кто сможет сказать, где он спрятал тебя, Джули?

Я опустила пистолет.

– Смилла!

Только тогда я осознала, что мне знаком этот голос. Я в недоумении посмотрела на край ущелья.

– Дэвид?

– Смилла, ради Бога, ты ранена? Как мне спуститься к тебе?

Что здесь делал Греко? Как он меня нашел? Я видела, как он осматривал обрыв в поисках места, где можно было спуститься.

– Дэвид, оставайся на месте, ты должен позвонить в полицию!

– Связь не ловит!

Голова болела от удара пистолетом. Все тело болело. Меня затрясло, как только я встала и, прихрамывая, двинулась в противоположном направлении от места, где скрылся Мадрайтер. Туда, где лежала Лора. Дэвид следовал за мной по краю оврага, словно тень. Добравшись до Лоры, я поспешно опустилась на колени, снова пощупала пульс, потрясла ее, зовя по имени. Всего несколько минут назад она была жива! Она так долго держалась! Я не могла с этим смириться!

– Смилла! Что ты делаешь? – кричал Греко сверху. Я не ответила ему, но, когда он позвал снова, я встала, утирая лицо.

– Где-то тут должно быть место, по которому можно подняться наверх! – закричала я. Греко принялся осматривать край обрыва и через некоторое время позвал меня к месту на скале, которое на первый взгляд казалось более крутым, чем все остальные. Снизу еще можно было бы вскарабкаться, но выше…

– Слишком круто! – закричала я.

– Здесь есть железная лестница!

Лестница? Я подняла руку ко лбу, закрываясь от яркого света, и прищурилась, ничего не понимая. Первые несколько метров я карабкалась вверх по камням, хватаясь за них руками. Они то и дело выскальзывали у меня из-под ног и срывались вниз в ущелье. Только преодолев добрую половину пути по крутому склону, я увидела ее – старую лестницу, какие встречались на горных тропах в осыпях и ледниках. Из последних сил я взобралась по ней наверх, подтягивая себя на железных прутьях. Греко встал на колени и схватил меня за руку, пытаясь помочь мне, пока я неуверенно выбиралась на ровную поверхность рядом с ним.

– Дэвид, учительница из Альменена, – первое, что я выпалила. – Лора Бендер, она здесь. Она была здесь все это время… Мы должны позвать кого-нибудь, может быть, мы сможем ей помочь!

– Господи, – пробормотал Греко и крепко обнял меня.

– Как ты вообще меня нашел?

– Я уже был в пути, когда позвонил тебе. Я думал, что ты поехала в поселение, но потом спросил в деревне про ущелье, о котором ты упомянула. И в какой-то момент я услышал выстрелы. Кто?..

– Ты был прав, – перебила его я, отворачиваясь. Нам нужно было идти и позвать на помощь. – Это Мадрайтер. Мы должны спуститься куда-нибудь, где есть сеть, и позвонить в полицию.

Комиссара звали Майер, и он хотел узнать подробности о родителях Ревекки. Он хотел знать все о поселении и о том, как мы там жили.

Я ничего ему не рассказывал, потому что не думал, что мой рассказ помог бы ему найти Ревекку. Думаю, комиссаром двигало любопытно. Он не мог себе представить, каково это – жить без водопровода и электричества в месте, где полгода лежал снег и не было ни медицинской помощи, ни законов. Возможно, для него наша жизнь звучала как сцена из приключенческих романов или ужасов. От меня он не услышал ни того, ни другого. Я не хотел играть роль диковинной зверюшки также сильно, как не хотел становиться сыном преступника или копией отца. Теперь я понимал, что не смог бы причинить вреда ни Ревекке, ни тому парню-антеннщику, даже если бы они действительно жили в доме господина и фрау Лаудер. Думаю, господин Лаудер тоже это понял. Если бы у него остались малейшие сомнения, он бы сказал полицейскому, что я пришел к порогу его дома с ружьем наперевес. Господину Лаудеру хватило нескольких минут за столиком в саду, чтобы понять, что я не был прирожденным преступником.

Я рассказал полицейскому несколько скучных фактов, а в остальном многозначительно пожимал плечами. Он выглядел разочарованным, но мне не было его жалко – я ничего ему не должен. Когда он наконец понял, что больше ничего от меня не добьется, он отвез меня в Альменен. Он еще несколько раз пытался дозвониться до комиссара Хофера, но так как тот по-прежнему не отвечал на звонки, он решил сделать крюк и заехать к квартире господина Хофера. Я остался в машине, наблюдая, как он подошел к входной двери, позвонил, а затем заглянул в окно. Никто ему не открыл, и внутри квартиры было темно, так что полицейский вернулся и сел в машину. Он выглядел взволнованно.

– Его нет дома, – пробормотал он скорее сам себе, чем мне. – Последнее, что мы от него слышали, что он хотел проследить за анонимной наводкой по делу пропавшей учительницы.

– Фрау Бендер, – поправил я, и он раздраженно посмотрел на меня, прежде чем завести мотор и выехать задним ходом на проезжую часть. Вероятно, он не знал, что я тоже был одним из учеников фрау Бендер.

– Да, точно, – сказал он. – С анонимными наводками всегда так. На самом деле нужно быть вдвойне критичным и, по крайней мере, взять с собой второго коллегу. Но Мартин очень… вовлечен в это дело.

Кажется, я понял, о чем он говорил. Комиссару Хоферу нравилась фрау Бендер.

Полицейский сообщил по рации своим коллегам, патрулирующим город, чтобы они были начеку, если увидят где-нибудь машину Хофера. Затем он поехал к дому мэра и снова попросил меня подождать в машине, хотя я мог с таким же успехом выйти и дойти до поселения пешком. Но я послушался его. Через лобовое стекло я наблюдал, как мэр Хофер открыл дверь в ответ на звонок. Мне хотелось послушать, о чем они говорили, поэтому я наклонился к полуоткрытому окну со стороны водителя, но они стояли слишком далеко. Я видел только как лицо мэра Хофера изумленно вытянулось, потом обеспокоенно посерьезнело. Он несколько раз покачал головой.

В конечном счете они обернулись и посмотрели на меня, и я быстро сел прямо, чтобы они не поняли, что я подслушивал. Комиссар Майер подозвал меня к ним, поэтому я отстегнул ремень безопасности и вышел из машины. Когда я подошел, мэр Хофер обеспокоенно вздернул брови.

– Комиссар сказал, что Ревекка исчезла, – сказал он с укоризненными нотками в голосе. – Почему я не знал об этом?

– Мы тоже задавались этим вопросом, – сказал комиссар Майер. – Очевидно, мальчик сообщил об исчезновении в местный полицейский участок Альменена на следующий день после исчезновения девушки. Старший офицер вспомнил об этом, когда мы ему позвонили. Однако потом ваш сын, вероятно, взял расследование на себя.

– Он мне ничего не сказал, – продолжал недоумевать мэр Хофер.

Полицейский почесал голову.

– Мне кажется, он думал, что быстро все уладил. Он решил, что Ревекка теперь живет со своим новым парнем. Но оказалось, что на самом деле по указанному адресу живут супруги Лаудер. Уже несколько десятилетий.

Хофер в замешательстве покачал головой.

– Зачем моему сыну так поступать?

– Мы тоже задались этим вопросом. Иессей Гланцер, то есть мальчик…

– Я знаю Иессея. Если вы не забыли, он живет в поем поселении, – жестко прервал его мэр Хофер. Затем он взял себя в руки и вздохнул. – Извините. Я просто не могу понять, что происходит.

– Мы тоже пока не во всем разобрались, господин Хофер, – добавил комиссар Майер, виновато пожимая плечами.

– Вы должны знать, что я очень забочусь о жителях Лестницы Иакова. И я немного разочарован, что никто не сообщил мне о произошедшем.

Он так пристально на меня посмотрел, что я смутился и потупил взгляд.

– Не стоит извиняться, господин Хофер. Простите за такой неожиданный визит. Если вы получите весточку от вашего сына…

– Конечно, – быстро ответил Хофер. – Но, пожалуйста, сразу же сообщите мне, если он свяжется с вами первым. Ну и неделька! О чем, позвольте узнать, я еще должен беспокоиться? Почему его вообще отправили одного по анонимной наводке?

– Он сам так решил, господин Хофер.

Мэр вздохнул и кивнул, а когда я снова на него посмотрел, то впервые увидел его в роли отца, которым он являлся, а не в роли мэра. Он обеспокоился. Мартин Хофер, может, и был взрослым мужчиной, но для своего отца он все еще оставался ребенком. Мне вдруг захотелось, чтобы и у меня был такой отец, как мэр Хофер. Такой, который заботился бы обо всем и обо всех.

Мэр Хофер заметил мой взгляд, и его взгляд потеплел.

– Может быть, зайдешь, Иессей? У меня есть пирог.

Я покачал головой.

– Спасибо, но мне пора домой, – сказал я, а потом мы с комиссаром Майером попрощались, и все вернулись в родные места: комиссар – в город, мэр – в свой мэрский дом, а я – на гору.

Когда мы добрались до Альменена, над горами уже кружил полицейский вертолет. По телефону я как можно точнее описала, где находится Лора Бендер. Ущелье, трещиной взрывавшее горную местность, было настолько узким и запутанным, что полицейским действительно понадобилась бы моя помощь на месте, поэтому я хотела было поехать с ними, но Греко отговорил меня. Вся грязная и с кровавой раной на голове я, очевидно, выглядела неважно. И, честно говоря, чувствовала себя так же.

В больнице мне сообщили плохие новости: Лору Бендер нашли уже мертвой. Полиция так же обнаружила другие тела – около восьми или десяти, – но для более детальной информации нужно было дождаться вскрытия. А еще Мадрайтера так и не нашли.

Я бросила телефон на одеяло и уронила голову на руки. Больше всего меня поразила смерть Лоры Бендер. Ей нужно было продержаться всего несколько минут, может быть, несколько часов. Но она, должно быть, израсходовала последние силы, чтобы доползти до свистка и спасти меня. Хотела бы я сделать для нее то же самое.

А Мадрайтер? Конечно, я ожидала, что он попытается сбежать до приезда полиции. По той же лестнице, по которой я поднялась незадолго до этого, или каким-то другим путем. Я была уверена, что он знал ущелье как свои пять пальцев. Но в глубине души я все еще надеялась, что простреленная нога помешает ему взобраться наверх или, по крайней мере, задержит его достаточно, чтобы его поймали. Как же мы найдем тебя без него, Джули?

Я, конечно же, рассказала о тебе полиции. Но пока они не найдут доступ к системе пещер, история Эйленгольда так и останется историей, которую Мадрайтер мог просто выдумать. Судя по сдержанным словам начальника полиции по телефону, они скорее подозревали, что ты окажешься среди трупов, и выражение лица Греко ясно давало понять, что он разделял их мнение. Он считал, что рассказ Мадрайтера о системе пещер был интересен для составления профиля преступника, но не имел ничего общего с реальностью. Такое преступление не вписывалось в психологический профиль Мадрайтера, сказал он, но в то же время признал, что все остальное тоже не вписывалось в картину. Греко не считал Мадрайтера виновным в убийстве группы женщин, потому что в его глазах он не был серийным убийцей. Мадрайтера интересовала только игра в кошки-мышки с полицией и его дочь, которую он выкрал из больницы. Затем он исчез – такую оценку дал Греко. Но он и раньше ошибался.

Греко осторожно поднял телефон с одеяла и нажал на красную трубку, чтобы закончить разговор. Я была благодарна ему за то, что он все еще находился рядом и не пытался уговорить меня отдохнуть или лечь спать. На самом деле он был так же озадачен и расстроен, как и я. Я понятия не имела, почему он поехал меня искать. То ли из-за вины за Мадрайтера, то ли из-за его прежней ошибки, которая чуть не привела к еще одной жертве – ко мне. Или же по какой-то причине я сама была ему небезразлична.

Я опустила руки и посмотрела не него.

– В чем дело? – спросила я, поймав на себе его взгляд. Он словно оценивал, сколько еще плохих новостей мог вынести человек в моем состоянии. – Что случилось?

Прошло несколько секунд без его ответа. Затем он все же решился.

– Ранее, когда тебе зашивали рану на лбу, я получил результаты теста ДНК. Девочка не является дочерью Джули.

Я напомнил им об истории пещер, которые в прошлом служили убежищем. В конце концов, все мы были в бегах, кто-то больше, кто-то меньше, но глупцы этого не знали. Возможно, некоторые из них теперь понимали, что не все из нас на самом деле побывали в тюрьме. Но они не спрашивали, и так было лучше. Овцы не должны были задавать вопросы, они просто должны были следовать за пастухом. Я отправил Авеля на запад, а Иессея – на восток. Они стали послами, исследователями. Они должны были вернуться через два дня и доложить, нашли ли они пещеры. Если нет, я снова отправлю их в путь еще на два дня. Остальные использовали это время, чтобы собрать палатки и подготовиться к отъезду. Если не считать труса Мадера, мы снова стали единым целым. Никто не выступил против моего предложения, потому что им уже несколько раз напомнили, с чем они могли столкнутся, если будут рассчитывать на новый старт в деревне или городе. Время, проведенное в тюрьме, стало клеймом на заднице каждого из этого стада овец. Их будут пинать, куда бы они ни пошли.

Боже мой, надеюсь, эти пещеры находятся ниже, чем эта чертова Лестница Иакова. Я не мог дождаться, когда же наконец спущусь с горы.

Я услышала звук автомобильных шин и сжалась, словно личинка, в которую ткнули пальцем. От приглушенного хлопка дверцы машины по позвоночнику побежали мурашки. Я прислушивалась к шагам по гравию через входную дверь, а чуть позже к скрипу двери подвала. На лестнице загорелась лампа. Я увидела полоску света под тяжелой деревянной дверью, отделяющей винный погреб от остальной части дома. Затем я услышала шаркающие шаги на лестнице и сразу же поняла, что они значили: мне принесли что-то поесть.

Я резко села.

Когда живешь в темном подвале так долго, твои глаза становятся бесполезными, а остальные чувства обостряются. Я различала шаги, которые обернутся для меня еще одной игрой, и шаги, за которыми последует еда. Во рту тут же собралась слюна, и я сердито сглотнула ее.

Я действительно превратилась в животное. Я стала той собакой из учебника по биологии, которая начинала пускать слюни, как только звенел звонок, потому что усвоила, что за звонком следует еда. Я забыла, кто проводил эксперимент над собакой и какая теория за ним стояла, но я до сих пор помнила рисунок в книге со страшной рамой, к которой привязали собаку: это был каркас из балок и веревок, которые удерживали собаку на одном месте, а из ее пасти выходила трубка, с помощью которой ученый измерял обильность слюноотделения. В классе рисунок вызывал у меня неприятные мурашки, но в этом подвале я содрогалась от одного только воспоминания.

Я подползла ближе к двери, уперлась ухом в старое дерево, гадая, что он принес мне сегодня. Он всегда давал мне что-то маленькое: молочную булочку с изюмом, кусочек торта, яблоко, что-нибудь сладкое. Он смотрел, как я доедала все до последней крошки, потому что для него это было важно. Он всегда улыбался и выглядел очень довольным, словно, накормив меня, он лишний раз доказывал себе, что оставался хорошим человеком. Когда он уходил, он забирал с собой тарелку и вилку и даже вытирал пол, где стояла тарелка, рукой.

– То, что я приношу тебе сладости, – наш маленький секрет, милая, – всегда говорил он.

Когда шаги затихли перед дверью в подвал, я быстро пролезла в щель между винным стеллажом и туалетной кабинкой. Там он не мог меня увидеть, когда зажжется свет. Я присела и подтянула ноги к телу. Рука нащупала осколок, который я спрятала в поясе брюк. Прикосновение к осколку успокаивало меня, когда я ходила по погребу из угла в угол. Из-за осколка кожа на поясе стерлась и покраснела, но по крайней мере эту травму я нанесла себе сама. В каком-то смысле это придавало мне сил. Теперь у меня есть свой маленький секрет, милый.

Он вставил ключ в замок и с грохотом повернул его. Свет вспыхнул в комнате так ярко, что пришлось прищуриться. Сквозь узкие щели я видела его тень на полу и осторожно глянула под винную стойку. Я узнала его туфли и брюки. Если бы мне удалось одолеть его, я могла бы сбежать через открытую дверь.

– Ревекка? – прокряхтел он, вставая на колени, и я вздрогнула, когда он заглянул под винный стеллаж. Я подтянула колени еще ближе к телу и зажмурилась. Даже в своем укрытии я слышала, как хрустели его колени, когда он снова встал и обошел винный стеллаж. Он с сожалением посмотрел на меня, а я ненавидела себя за то, что не вскочила и не вонзила осколок в его старую, морщинистую шею. Вместо этого я смотрела на коричневый пакет в его руке. Мой пакет с едой. Меня раздражало, что сегодня у него не было с собой тарелки и вилки. Что-то было не так, как обычно.

Он заметил мой взгляд, протянул мне пакет, и я успела лишь сердито посмотреть на него несколько секунд, прежде чем броситься и выхватить пакет у него из рук. Пирог! Я запихнула его в рот, стараясь держать подбородок над открытым пакетом. Но в спешке несколько крошек все же вывалились и упали мне на колени и на пол. Я посмотрела на него, продолжая есть, но он ничего не сказал. Ни о том, что я должна есть медленно, чтобы не болел живот, ни о том, что нельзя, чтобы крошки падали на пол. Он просто стоял и смотрел, как я запихиваю пирог в рот, большими кусками, не останавливаясь.

– Кое-что случилось, Ревекка, – сказал он.

Я замерла. Он почесал пальцем за ухом, и палец прочертил по его старой сухой коже с глухим звуком. Шрх-шрх-шрх. Когда живешь в темноте так долго, как я, становишься чувствительной к звукам. Особенно к тихим. Обычно, если он говорил, что что-то случилось, это означало что-то плохое для меня.

– С тобой не должно было этого случиться, – сказал он, продолжая чесаться. Шрх-шрх-шрх. Как будто крысой был он, а не я. – Все это было большой ошибкой. Ты ведь тоже мой ребенок.

Мой ребенок. Какие слова! Но они пробудили во мне какое-то странное чувство, похожее на грусть. Мама говорила мне то же самое, когда была трезвой. После она всегда говорила, что сожалеет, что я ее ребенок и что она меня любит, но позже всегда пила, кричала и блевала снова. И текущая ситуация ничем не отличалась. Может, он и приносил сладости, называя меня своим ребенком, потому что мы из его региона, но потом он все равно уходил и оставлял меня наедине с темнотой.

– Тебе нужно исчезнуть, Ревекка, – сказал он, и я с трудом сглотнула кусок пирога, который все еще был у меня во рту. – Я надеялся, что мы сможем этого избежать, но… – Он пожал плечами, как бы говоря, что тут уж ничего не поделаешь. Но все было не так. Я могла кое-что сделать.

Живот пронзила острая боль, когда я выхватила осколок из-за резинки штанов и вскочила на ноги. Он удивленно открыл глаза и рот и вскинул руку, чтобы защититься, и я смогла задеть лишь его предплечье, так и не дотянувшись до горла. Кожа под осколком разорвалась от запястья до локтя. Он вскрикнул и отшатнулся назад. Он этого не ожидал. Я выбросила руку вперед, чтобы снова вонзить стекло ему в грудь, в горло. Но на этот раз он заметил движение и схватил меня за руку. Он крепко держал мою руку, выворачивая, и пытался вырвать осколок, а я отбивалась руками, ногами, зубами. Я кусалась, а он продолжал кричать:

– Ревекка! Ревекка, успокойся!

Но я не успокаивалась. Гнев и отчаяние ослепили меня, и я продолжала сопротивляться, даже когда он завел руку мне за спину так сильно, что я могла стоять лишь согнувшись, и каждое движение причиняло боль.

– Черт, успокойся уже, девочка моя!

Девочка моя. Я не его девочка! Я не его ребенок! Не его милая!

– Я хочу тебе кое-что предложить! Пожалуйста, успокойся уже! – кричал он.

Я перестала дергаться, потому что вывернутая рука болела так, что хотелось кричать, а он уже давно забрал у меня осколок. Я слышала, как он упал на пол, и больше не видела его. Мое оружие исчезло. Мое единственное оружие!

– Я не хочу делать тебе больно, милая! Но ты должна быть благоразумной, иначе я не смогу помочь тебе. Все это большое недоразумение.

Недоразумение. Я дышала, задыхалась. Рука болела. Пирог поднимался к горлу. Недоразумение!

– Тебя не следовало втягивать! Люди сложны. Все мы совершаем ошибки. Но главное, что мы держимся вместе, правда же? Тогда один человек может помочь другому выбраться из затруднительного положения. Я выручу тебя, Ревекка, а ты выручишь меня, разве не так мы должны поступать?

Я не ответила, но и не сопротивлялась, и он ослабил хватку на моей руке. Боль осталась. Кажется, он вывихнул мне плечо.

– Никому другому я бы не предложил подобного, – продолжал он. – Не только потому, что для меня ты дороже всех остальных – надеюсь, ты это уже знаешь. Но и потому, что никто, кроме тебя, не сможет исполнить обещание, Ревекка. Вы, дети из Лестницы Иакова, умеете молчать. Это все, что тебе нужно сделать: вернуться домой и никому не рассказывать о том, что с тобой произошло. Даже своей маме или Иессею, ты понимаешь?

Он еще больше ослабил хватку, очень осторожно. Хотя он не знал, как я отреагирую. Ведь я до сих пор ничего не сказала. Молчание – да, похоже, я и правда умела молчать. Хоть что-то, раз уж во всем остальном я терпела лишь неудачу. Он успокоился, поняв, что я больше не дергаюсь и не пытаюсь шагнуть к нему. Он не хотел причинять мне боль. Странно, но я ему действительно нравилась.

– Пообещай мне, Ревекка. Дай честное слово. К счастью, ничего страшного не произошло. Правда ведь? Ты же сможешь вернуться домой и забыть обо всем?

Из моего горла вырвались тихие рыдания. Неужели он говорил серьезно? Забыть обо всем? Да как у него язык повернулся сказать, что ничего плохого не случилось? Все это случилось со мной! Рыдания накатывали, вырывались из меня, как очень быстрая икота. Я ничего не могла с ними поделать.

– Ревекка, пообещай мне! – настаивал он. Торопливо, умоляюще. – Если ты пообещаешь молчать ради меня, тогда я смогу тебе помочь!

Мое дыхание сбилось, я кивала между всхлипами, хотя в то же время задалась вопросом, не были ли его слова очередной уловкой, новой игрой.

– Я обещаю, – всхлипывала я.

– Никому ни слова о том, что здесь произошло, – сказал он.

Я кивнула, сглотнула и продолжила плакать. Потом он отпустил мою руку, вздохнув с облегчением. Я выпрямилась и повернулась к нему, держась за плечо.

– А если кто-то спросит тебя, где ты была, что ты ответишь?

– Я ничего не скажу.

– А если тебя спросят о твоих царапинах?

– Ничего. Я ничего не скажу!

– Я хочу, чтобы ты знала, как это важно, Ревекка. Для нас обоих!

Я кивнула. Слезы все еще текли по моему лицу. Он поднял руку и смахнул слезы с моих щек.

– Поначалу будет нелегко. Но со временем люди перестанут спрашивать, и твои воспоминания обо всем померкнут.

Меня пробила дрожь.

– Так что же произошло, Ревекка?

Мое тело дрожало, и я сжала кулаки. Он схватил меня за подбородок и вопросительно посмотрел мне в глаза.

– Что случилось? – повторил он.

– Ничего, – задыхалась я. – Ничего не случилось.

– Ты моя умничка. – Он отпустил мой подбородок, отвернулся, нагнулся за чем-то, лежащим на земле, и, когда снова поднялся, я поняла, что он держал мой осколок. Мое оружие, на которое он посмотрел и убрал в карман.

– И об этом мы тоже забудем. – Он положил обе руки мне на плечи, затем обхватил мое лицо ладонями и поцеловал в лоб. Пирог снова пополз вверх, и я с трудом его сглотнула. Он вывел меня из подвала и толкнул вверх по лестнице, но, когда он открыл дверь я остановилась. На дворе была ночь, а его машина ждала на подъездной дорожке.

– Верните мне мой осколок, – прошептала я.

Он снисходительно улыбнулся.

– Теперь он тебе не понадобится.

Я покачала головой, все сильнее и сильнее сопротивляясь его хватке. Я боялась, что в конце концов все было лишь уловкой. Что мне придется вернуться на гору, в туннель. Я не хотела заходить в туннель без своего осколка!

– Успокойся, деточка! – Он хотел подтолкнуть меня дальше, за порог, в ночь, и вдруг на меня нахлынули воспоминания: темнота, рывок за ногу, боль в бедре оттого, что я вишу вверх ногами в шахте, ожидая смерти. Это была уловка. Новая игра. И по своей наивности я чуть не попалась. Я схватилась за дверную раму обеими руками. Лучше умереть, чем снова ползти в туннель!

– Ревекка! – Он схватил меня за руки, отдирая от косяка, и я уперлась в проем ногами.

– Я не уйду без своего осколка! – кричала я.

– Ш-ш-ш, тихо! Тише, деточка! – Он зажал мне рот рукой, и я, не раздумывая, укусила его. Ругаясь, от отдернул руку, и я увидела приближающийся свет фар, прибивающийся сквозь деревья. Машина подъехала к дому, грохоча по неровной лесной подстилке. Мы оба замерли на месте. Машина вырулила на подъездную дорожку, хрустя гравием. Но только когда она остановилась перед нами в свете, льющемся из окна, я увидела полицейский знак на боку машины. Мое сердце замерло. Водительская дверь распахнулась, и появилась его фигура.

– Отец?!

Я отступила.

– Мартин… – Лицо мэра Хофера окаменело, когда его сын вышел из машины. Мгновения они стояли неподвижно, и я поняла, что это не было уловкой. Мэр Хофер приехал без ведома сына. Возможно, он действительно хотел со мной договориться.

– Что ты здесь делаешь?

– Ты ошибся, Мартин. – Мэр Хофер тоже шагнул назад. Он давно потерял контроль над своим сыном. – На этот раз ты действительно зашел слишком далеко.

Глаза Мартина Хофера сузились. Он молчал, но все было понятно по его взгляду. Я уже знала, что он значил.

– Ты собирался отпустить ее?

– Она ничего не скажет! Я объяснил ей, что это был несчастный случай, и она обещала молчать. Так ведь, Ревекка?

Я молчала и даже не кивнула. Мэр Хофер, наверное, был наивнее меня, раз считал, что его сын поверит подобным обещаниям!

Мартин Хофер рассмеялся. Его лицо исказила гримаса. Только тогда я поняла, что он был ранен. Он стоял, отведя ногу немного в сторону, штанина на бедре была темной от крови.

– Отец, ты что, шутишь?

– Она одна из нас, Мартин! Она практически член нашей семьи!

– Нет, это не так! Она бесполезная маленькая сучка, которой нет дела до тебя и твоей великой Лестницы Иакова. Она даже хотела сбежать!

Рука мэра Хофера сильнее сжала мое плечо.

– Молодые люди учатся, совершают ошибки. До начала учебы ты тоже раздумывал о том, чтобы уехать. Ревекка бы уже давно вернулась назад.

– О да, и зачем? Когда ты в последний раз там был, отец? Лестница Иакова далеко не романтический уголок посреди девственной природы! Как бы тебе ни хотелось обратного. Это суровое место! И его жители не твои дети. В отличие от меня, отец. Я твой сын!

– Конечно, Мартин, я…

– И теперь ты вот так вот бьешь меня в спину?

– Наоборот! Я тот, кто всегда тебя прикрывал! Я тот, кто объяснял тебе все с самого детства! Как и сейчас! Я и сейчас исправлю за тебя твои ошибки. Как и всегда.

– Если она заговорит, и я окажусь в тюрьме, ты окажешься там вместе со мной. Ты это понимаешь?

Мэр Хофер испуганно посмотрел на сына.

– Но никто не окажется в тюрьме. Ревекка ничего не скажет, она мне пообещала. Мы хорошие люди, Мартин. Ты хороший мальчик! Наша семья всегда желала только добра. Все это знают!

Мартин рассмеялся.

– А она знает? – Он махнул в мою сторону и пристально посмотрел в глаза. – Как ты думаешь, Ревекка, мы хорошие люди? Как ты думаешь, мой отец – хороший человек?

Я опустила голову, не желая быть втянутой в спор, который, похоже, назревал между ними уже давно.

– Ты замешан во всем так же, как и я, – продолжал Мартин Хофер, обращаясь к своему отцу. – Не думай, я прекрасно знаю, что ты кормил и обнимал каждую из них, когда меня не было рядом. Ты приносил им еду, чтобы успокоить свою совесть, но ты не спас ни одну из них.

Мэр побледнел.

– Я облегчил их… пребывание, – заикался он.

– Ты лишь продлил его, – поправил его Мартин.

Мэр Хофер закрыл глаза и в отчаянии замотал головой.

– Как ты мог так измениться, сын мой? Ты всегда был хорошим мальчиком!

– Ой, прекрати! У тебя не было ни малейшего интереса к хорошим мальчикам, папа! Если бы я действительно оставался тихим и послушным, ты бы забыл меня так же, как забыл маму!

– О чем ты говоришь… Мартин… Я…

– Мы были твоей семьей, папа! – Мартин ударил себя в грудь. Я никогда еще не видела его таким взбудораженным. – Мы, а не твои протеже из Лестницы Иакова!

– Я знаю, что…

– Впервые ты проявил ко мне интерес, впервые по-настоящему поддержал меня, когда я поджег сеновал!

– Это был… просто несчастный случай, Мартин! Ошибка. Маленькие мальчики иногда разжигают костры.

Мартин Хофер снова рассмеялся.

– Именно так ты тогда и говорил, папа. И я так гордился тем, что у меня есть отец, который заступается за меня и лжет. Ты даже сделал мне ложное алиби. Внезапно у меня появился не просто отец – у меня появился сообщник. С тех пор я смирился с тем, что это единственная форма отцовской любви, которую я могу от тебя ожидать, – соучастие.

Я смотрела то на сына, то на отца: один был мрачен от гнева, другой – бел, как стена фахверкового[25] дома.

– Это несправедливо, – заикаясь, ответил мэр Хофер. – По твоим словам выходит, что ты все делал только ради меня.

– Мы сделали это друг для друга, отец, – поправил Мартин Хофер, и мэр покачал головой так же яростно, как и я ранее.

– Нет, нет, это неправильно. Я никогда не хотел… – начал он, но тут Мартин Хофер внезапно нырнул в машину и вынырнул уже с пистолетом в руках, затем направил дуло в мою сторону. Мы с мэром одновременно вскрикнули и пригнулись.

– Мы не можем ее отпустить, ты же понимаешь.

– Мартин! – Мэр Хофер примирительно поднял руки в воздух.

– Если мы ее отпустим, мы оба точно попадем в тюрьму.

– Не делай этого, я найду решение. Я всегда находил решение.

– Ты смотрел в другую сторону, отец, вот какими были все твои решения.

– Это несправедливо, мой мальчик!

– Ничего не изменилось. Тебе просто нужно забыть о своей нелепой привязанности к детям из Лестницы Иакова.

– Если это испытание, Мартин, если ты хочешь наказать именно меня, то давай поговорим! Я никогда не ставил тебя на второй план. И я не знал, что ты чувствуешь.

– Отойди в сторону, отец.

Пистолет по-прежнему был направлен на меня. Но мэр Хофер не отходил ни на шаг.

– Нет, Мартин. Сейчас же опусти пистолет, а потом мы поговорим.

– Отойди в сторону, – повторил Мартин Хофер, делая ударение на каждом слоге. – Мы сможем поговорить позже. Но прежде нужно покончить с этим.

– Ты не такой, – умолял мэр Хофер. – Ты бы никогда не сделал ничего подобного!

– Нет? Как думаешь, что случилось с другими женщинами, которых ты кормил и которые в один прекрасный день просто исчезли? Думаешь, они растворились в воздухе? Если бы я отпустил хотя бы одну из них, мы бы двое здесь сейчас не стояли.

– Сначала я отведу Ревекку в дом, хорошо? А потом мы поговорим. Я не хочу торопиться.

Мэр Хофер положил руку мне на плечо, и я вздрогнула от его прикосновения. Его хватка казалось липкой и влажной, и только сейчас я поняла, что вся вспотела. Назад в подвал. Я не собиралась туда возвращаться.

Не раздумывая ни секунды, я сорвалась с места, бросилась вправо и сбежала по лестнице, надеясь исчезнуть в лесу. Я услышала крики обоих мужчин, а затем звук выстрела, выпущенного Мартином Хофером в мою сторону. Я зажмурилась, инстинктивно увернулась и, споткнувшись, упала, как оказалось, вместе с мэром Хофером. Должно быть, он бросился мне наперерез, и пуля попала в него, а не в меня. Мы вместе упали с лестницы перед входом, и я едва успела выставить перед собой руки, прежде чем упала на гравий. Мартин Хофер все еще кричал. Он подбежал, когда я судорожно пыталась встать на ноги. Но он не собирался меня останавливать, вместо этого он опустился рядом с отцом и ошеломленно положил руку на темное пятно на его груди. Мэр Хофер задыхался. Он смотрел на сына так же удивленно, как и тот на него.

– Папа! – закричал Мартин и обнял его, словно пытался поймать и защитить от падения. Но мэр Хофер больше ничего не говорил. Его голова откинулась назад, глаза все еще были широко раскрыты от страха и удивления. Мартин Хофер взвыл.

Я развернулась и побежала в лес. Выстрел попал в дерево рядом со мной. Я вздрогнула и на бегу обернулась. Хофер все еще стоял на коленях рядом с мертвым отцом. Он снова поднял пистолет, прицеливаясь. И вдруг слева появилась тень, серая тень, пронесшаяся по воздуху, словно призрак. Она подлетела к Мартину Хоферу и врезалась в него, сбивая с ног, прежде чем он успел среагировать. Хофер взревел, раздался еще один выстрел, но он пронзил лишь воздух или, возможно, землю. Я стояла на месте, потому что, только услышав рычание и крики, поняла, что за призрак напал на Мартина Хофера: Бунтарь, волк Иессея.

Папа пришел. Он только что приехал в больницу и сказал, что нашел место, где мы сможем жить, но я не хотела жить нигде, кроме своей горы. Мне нравился мой ледник. Мне нравился мой туннель и ущелье с цветами. Так что я с ленцой собирала свои вещи и цветные карандаши в полумраке, а папа стоял у двери моей больничной палаты с ружьем и прислушивался к звукам в коридоре.

– Собирайся побыстрее, барышня, – сказал он. Но я не хотела торопиться, раз мы не пойдем в нужном мне направлении. Я хотела вернуться на свою гору.

Папа схватил меня за руку и притянул к себе.

– Нам пора идти, – сказал он, а я принялась вырываться и вызывающе посмотрела на него. Папа был больше и сильнее меня, и не стоило его злить. Однако я хотела, чтобы он знал, что я не согласна с его планом. Он посмотрел на меня сверху вниз. Потом просто схватил меня, перекинул через плечо и рывком открыл дверь, не обращая никакого внимания на то, что я била его кулаками по спине. Медсестра закричала, увидев его, потом один из врачей и еще одна медсестра, но отец просто направлял ружье на всех, кто вставал у нас на пути.

– Я забираю только то, что принадлежит мне! – кричал он.

И он имел в виду меня.

Я перестала барабанить по нему кулаками, потому что происходящее вокруг нас было гораздо интереснее. Все дико кричали и пытались встать у нас на пути. Но у них ничего не получалось, отцу даже не пришлось стрелять. Они боялись нас. Моего большого папу с ружьем.

Папа крепко держал меня за ноги. Мое тело покачивалось вверх-вниз, пока он торопливым шагом выходил из больницы. Он действительно был похож на самца трехиглой колюшки, который носил своих детей на спине, чтобы с ними ничего не случилось. Я мельком увидела лицо медсестры Риты. Она прикрыла рот рукой и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. Она была самой милой из всех сестер, поэтому я помахала ей рукой, но она не ответила. Наверное, она не знала, что так мы прощались. Она была из города, а я – с гор.

Папа вынес меня из больницы, и все отступали перед ним, даже большая прозрачная волшебная дверь. На улице было темно. Пахло нефтью, смолой и мусором.

Когда мы услышали сирены полицейских машин, мы уже затерялись среди городских улиц.

Ревекка.

Я не мог поверить свои глазам, когда через два дня вошел в родительский дом. Она встала из-за кухонного стола, и я остановился на пороге, открыв рот. Она выглядела похудевшей, изможденной, будто ей пришлось пережить нечто ужасное. Ее мать, сидящая на другом конце стола спиной ко мне, повернулась на стуле.

– Иессей, – сказала она, потому что больше никто ничего не говорил. А потом Ревекка решительно подошла ко мне, взяла за руку и утянула прочь из дома. Я шел за ней, даже не сняв рюкзак и не спрашивая о маме. Фрау Вальтер снова позаботится о ней, пока меня не будет, как и во время моего предполагаемого похода в поисках пещер.

– Когда ты вернулась? – торопливо спросил ее я, и она, не замедляя шага, ответила:

– Сегодня утром. Мне нужно было дать показания в полиции, и они настояли на том, чтобы отвезти меня в больницу для обследования. Но потом мне хотелось вернуться как можно скорее. Бунтарь тоже вернулся.

Я стоял неподвижно. Она тянула меня за руку, но я был сильнее.

– Бунтарь мертв, – сказал я. – Они застрелили его. Он что-то сделал в приюте, а потом они…

Она покачала головой, чтобы прервать меня.

– Это был он, я уверена в этом. Пойдем со мной, он шел за мной по лесу до самой Лестницы Иакова. Может быть, он выйдет к тебе, если учует.

Она снова потянула меня за руку, и на этот раз я последовал за ней. Меня словно ударили по голове. Бунтарь был жив. Ревекка вернулась. Она вернулась, пока я искал ее в другом месте. Я видел ссадины и синяки на ее подбородке, шее, запястьях. Толстовка скрывала большую часть ее тела, поэтому я мог только предположить, что все ее тело выглядело так же. От одной этой мысли во мне поднялась ярость на того, кто все это совершил. Я снова остановился. Так внезапно, что она споткнулась.

– Где ты была, Ревекка? Куда он заманил тебя? В город?

Она долго смотрела на меня, и я понял, что лес больше не отражался в ее глазах. Существовал мир, доступ в который был только у нее и который останется закрытым для меня. Она медленно покачала головой.

– Я все время была здесь, Иессей. Здесь, на горе.

Она рассказала мне всю историю, пока мы сидели на скале с видом на извилистую дорогу к Альменену. Дорога, по которой она хотела пойти, чтобы испытать нечто большее. Отсюда она навевала мысли о приключениях: она пробиралась через ели и овраги и терялась где-то в зарослях. Позади нас – лес, у ног – долина, в которой больше не появлялись призраки. Я больше не боялся ни дороги, ни города, потому что зло жило и здесь, и там, как и добро. Оно жило в людях, которым я доверял: в моем отце, в мэре Хофере и в его сыне, комиссаре Хофере. Оно жило и во мне, и я сам решал, позволять ли ему властвовать надо мной.

Я держал Ревекку за руку, пока она говорила. И когда она умалчивала о некоторых деталях, когда слишком глубоко погружалась в темноту, дрожь в ее пальцах говорила мне о том, какими трудными были для нее эти дни. Я мог представить, что пещера, система туннелей, в которой она находилась, – это та же самая пещера, которую я искал последние два дня. Но это неважно, потому что я не искал. И не собираюсь. Я отправился к Лаудерам, чтобы дать им точное описание нашего священника, включая имя, которое он назвал при нас. Лаудеры хотели передать информацию в полицию. Вполне возможно, что они уже ехали в участок.

Я не знал, что натворил Исаия и почему он оказался в нашем поселении. Но я верил, что остальные смогут начать жизнь с чистого листа, если нам не придется следовать его воле. Я хотел иметь возможность принимать собственные решения. Я хотел иметь возможность вызвать врача, если он понадобится моим родителям. Я хотел иметь возможность подумать о том, как найти для них дом престарелых. Я хотел, чтобы моя мама была счастлива. Я еще не знал, смогу ли я уехать с горы, как она хотела бы. Но в то же время я больше не хотел на ней прятаться.

Вероятно, конфликты с жителями деревни или города еще случатся. Мы не можем избавиться от прошлого, но я мог хотя бы сделать так, чтобы наше будущее было немного лучше, чем у Братства, которому приходилось прятаться в пещерах, потому что не видело другого выхода. У нас был другой выход. И я не позволю Исаие внушать мне обратное. Может быть, я смогу отремонтировать для нас полуразрушенный Шварцальм, где погиб старый Янош. А может, я найду для нас другое место, рядом с новой деревней, где нас не знают. Может быть, заброшенный дом, в саду которого я посажу грушевое дерево для Ревекки.

Я вздрогнул, почувствовав что-то холодное и влажное на шее, и обернулся. Мое сердце затрепетало, словно напуганная птица в кустах, когда я увидел его.

– Бунтарь! – Я обнял его за шею, зарываясь лицом в густой мех, пахнущий сыростью и мясом. За время, проведенное без меня, мой волк научился подкрадываться ко мне, как настоящий дикий зверь.

Я вернулась, Джули. Вернулась в Фаунфельсен, где мы расстались. Сижу, укутавшись в осеннюю куртку вместо спального мешка, потому что я не собиралась здесь ночевать. Я пришла рассказать тебе последнюю историю.

Они нашли твоего убийцу. Потому что в конечном итоге это было убийство. Мне все еще трудно было с этим смириться, но они опознали твое тело. Полагаю, теперь твои родители наконец-то поставят крест и обретут покой, которого так долго желали.

Врачи считали, что мое истощение было вызвано раной на голове, последствиями драки, и давали мне лекарства от боли. Я не говорила им, что головная боль – наименьшая из моих проблем. Что у меня болело совсем другое. Как ни странно, лекарства помогали и от душевной боли, Джули. Они делали меня усталой и вялой.

Твоим убийцей оказался вовсе не Мадрайтер, Джули. Но ты знала это задолго до меня. После показаний того мальчика, Иессея, полиция внесла его в список подозреваемых, но, поскольку он был одним из них, они не хотели в это верить. Даже когда из того же района к ним пришла другая девочка и дала показания против него. Этой девочке шестнадцать, как и тебе тогда, Джули. Я все время думала об этом. Он держал ее в плену в своем подвале, но полиция ей не поверила. Они просто не хотели верить, что кто-то из отдела, занимавшегося поиском пропавших людей, сам похищал людей. Сначала им пришлось отправиться в дом Мартина Хофера и убедиться во всем самим. Там они нашли его рядом с мертвым отцом на проезжей части. Он дал арестовать себя без сопротивления. Я до сих пор старалась не винить их слишком сильно. Я знала, каково это – не желать себе в чем-то признаваться.

Я хотела рассказать тебе все остальное, Джули. Чтобы ты поняла, во что ввязалась.

Меня не волновало, действительно ли ты в тот вечер пришла на свидание с Мартином Хофером, пусть я и считала, что тот вечер был для нас двоих. Может быть, вы действительно встретились в городе, в очереди в кафе-мороженом, пока твоя мать бегала в банк снимать деньги, как он сказал. Полагаю, тебе польстило, что взрослый мужчина заинтересовался тобой: Мартину Хоферу в то время было около тридцати, и он, безусловно, был хорош собой. Он говорил, что вы еще дважды встречались в городе, прежде чем он предложил тебе сходить к скалам. И, может быть, именно благодаря тебе мне в голову пришла идея съездить к скале. Я помню все немного по-другому, Джули, а память бывает обманчивой.

Мне все равно, чья версия в итоге была правдой – моя или его. Потому что главный факт остался неизменным – ты не виновата. Мы живем в мире, где у девушек должна быть возможность поставить палатки и переночевать на скале, не переживая о том, что кто-то может похитить их или убить. Должна быть возможность пойти на свидание с мужчиной и вести себя легкомысленно, беззаботно. Что бы ни сделал с тобой Мартин Хофер, это его вина, а не твоя. Мне осталось только научиться принимать эту мысль.

Далеко не все дела о пропаже людей, висевшие в моей комнате, оказались на совести Хофера. Например, не удалось установить связь с делом Джины Бейлер, поскольку ее тело не нашли. Но дел все же было достаточно, чтобы с уверенностью сказать: Мартин Хофер – больной человек. Саймон навестил меня в больнице и показал мне детали из своего протокола допроса. Похоже, Хофера и правда не интересовали сами убийства, и он не похищал своих жертв по сексуальным причинам. Очевидно, двух этих фактов оказалось для него достаточно, чтобы считать себя выше преступников, дела которых он расследовал. На мой взгляд его логика была сродни логике алкоголика, указывающего пальцем на наркомана, Джули. Всегда были люди хуже. Но насколько нужно потерять связь с реальностью, чтобы похищение и убийство перестали восприниматься как худшее, что можно сделать с другим человеком?

Не делало чести Хоферу и то, что ни одно из его преступлений не касалось лично его жертв, что все это время его волновали только отношения с отцом. Я прочитала допрос дважды, чтобы уловить его извращенный ход мыслей и хотя бы частично понять, почему тебя во все это втянули. И наверное, я никогда не смогу осознать причину до конца, потому что реальность Мартина Хофера отличалась от моей.

Они также нашли систему туннелей, о которой говорил Хофер. Джули, я думала, что он использовал систему пещер как ловушку для тебя и остальных девушек. Но на самом деле он для него туннель стал частью игры, в конце которой, когда вы находили выход в ущелье на другой стороне, он стрелял вам в голову. Это была новая мрачная версия истории про Эйленгольда, которую он мне рассказал, только разыгранная человеком, давно потерявшим связь с реальностью из-за собственных игр.

Я была там, возле входа в пещеры. Они перекрыли его, и теперь, благодаря красно-белым заградительным лентам, его видно издалека. Я пробралась сквозь ленты, села у входа, вытянув ноги, и смотрела на темноту, в которую он тебя отправлял. Я просидела там почти три часа, Джули. И больше не собираюсь туда возвращаться.

С Лорой Бендер все было иначе. Она не была жертвой его игр, просто оказалась слишком близка к истине, когда поняла, что в Лестнице Иакова что-то не так. Вот почему он решил от нее избавиться. По тексту допроса создавалось впечатление, будто он в конце концов сожалел о сделанном. Он сказал, что она ему нравилась, что она была сильной женщиной и личностью. Но она также была готова разрушить все, что он создал в этом маленьком деревенском мирке.

Я не могу сказать, какую роль во всем этом сыграл отец Мартина, мэр. Мартин защищал его и заявлял, что его отец ничего не знал и что он годами сам решал, кому поселиться в Лестнице Иакова. У Хофера-старшего были строгие правила при отборе, но Мартин принимал преступников, которые даже не отбыли срок или все еще находились в бегах, – разумеется, за деньги. Сколько был готов заплатить человек, чтобы не провести следующие десять или пятнадцать лет в тюрьме? Вероятно, довольно много.

Мадрайтер оказался одним из таких жителей. Первым, кого впустил Хофер. Он тайно протащил его в поселение, как волка в овечьей шкуре. Хофер также знал о дочери Мадрайтера. Он знал, что Мадрайтер отнял ее у матери и похитил, но все равно прикрывал его. В итоге, вероятно, не только Мадрайтер водил полицию за нос. Но и полицейский.

Как бы то ни было, Мадрайтеру снова удалось сбежать. Из других преступников, которых Хофер незаконно принял в лестницу Иакова, только один человек по имени Ишаан Якобсон все еще находился там, когда полиция провела рейд в поселении. Он выдавал себя за сельского священника под именем Исаия. Должно быть, он несколько раз менял личность, чтобы скрыться от закона.

А теперь о Волчице, Джули. О девочке, которую я считала твоей дочерью. Мадрайтер забрал ее с собой. Он просто ворвался в клинику и забрал ее. Врачи и медсестры говорили, что девочку взяли в заложники, но Мадрайтеру, вероятно, не нужно было угрожать собственной дочери ружьем, чтобы вынести ее из клиники. Я знала, о чем говорю, потому что сама была в клинике. Я была там даже в ту ночь, когда Мадрайтер забрал девочку, усыпленную транквилизаторами, от которых, наверное, уснул бы и слон. Там хорошие врачи и медсестры, но героев среди них я не заметила.

Единственного человека, который, как мне кажется, мог бы встать на пути Мадрейтера, – Греко – не было в клинике в тот вечер. И я была рада, что была не его смена. Особенно потому, что на кровати девочки Мадрайтер оставил ему письмо длиной всего в несколько строк. Греко прочитал его мне: Мадрайтер благодарил Греко за то, что тот присматривал за его дочерью в его отсутствие. Он писал, что уверен, что Греко обращался с ней так же учтиво, как и с ним. И что ему не терпится прочитать диагноз Греко и на этот раз – возможно, при следующей их встрече. Письмо сочилось иронией и оттого казалось еще более жестоким. Конечно, Греко очень расстроился. Я сказала ему, что ему не стоило винить себя, ни тогда, ни теперь. Что мы все принимали решения, исход которых не могли предвидеть. Но он, конечно, знал это, и все равно задавался вопросом, что можно было сделать по-другому. Наше воображение обычно гораздо изобретательнее, когда дело касается прошлого, чем будущего. Более изобретательное и, в особенности, более беспощадное.

И наконец, волк, Джули. По настоянию борцов за права животных его вернули в лес и выпустили на свободу, где он напал на Мартина Хофера в его доме за несколько часов до приезда полиции. Он не убил его, но ранил настолько, что шрамы будут напоминать ему о нападении до конца жизни.

Думаю, ты будешь рада, Джули. А еще, думаю, ты уже знаешь об этом. Я так часто встречала волков за последнее время, что просто не могу больше верить в совпадения. Конечно, это звучало безумно, поэтому я расскажу это только тебе. Я была бы счастлива, если бы он появился сейчас, здесь, на скале. Я подумываю о том, чтобы вступить в организацию по сохранению популяции волков. Люди там ведут просветительскую работу и формируют охраняемые территории для последующего выпуска животных. Может быть, я даже смогу отказаться от волонтерской работы и сменить свою профессию. Просто на случай, если реинкарнация все-таки не совсем сказка.

Мох подо мной был теплым от осеннего солнца. Таким же теплым, как если бы мы просто лежали здесь, ты и я. Но мы не лежали. Прошло десять лет с тех пор, как мы расстелили свои спальные мешки на этом мху и рассказывали друг другу страшные истории. Пора прощаться, Джули. Но если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти. Пришли волка или еще кого-нибудь. Я научусь читать твои знаки.

Несмотря на то что я могу вспомнить целый список замечательных людей, которые заслуживают моей благодарности, которые обогащают мою жизнь и писательскую деятельность, которые работали со мной в течение последних нескольких лет, верили в меня и помогли воплотить в реальность эту книгу и придумать ее название, я хотела бы воспользоваться этой возможностью, чтобы выразить особую благодарность одному человеку.

Спасибо, Катерина. За твою преданность, энтузиазм и многочисленные телефонные разговоры, в ходе которых мы планировали убийства (умышленные и при отягчающих обстоятельствах). Работать с тобой – сплошное удовольствие. Спасибо тебе от всего сердца.

Зак Эфрон – американский киноактер.

«Классный мюзикл» – музыкальный молодежный телефильм кинокомпании Уолта Диснея с Заком Эфроном в главной роли. Премьера фильма состоялась 20 января 2006 года в США на телеканале «Дисней».

«Ужин на одного» – комедийный скетч, написанный английским писателем Лори Уайли для театра в 1920-х годах.

Smart Farming (англ.) – система управления пастбищами, используемая для контроля за численностью, здоровьем, рационом и численностью стада, а также за полями.

Precision Farming (англ.) – система управления сельскохозяйственными культурами с учетом специфики участка, позволяющая фермерам своевременно реагировать на изменчивость полей при управлении посевами.

Вольфстан – «вольф» (нем. wolf) переводится как «волк».

Анабапти́сты – это представители радикального протестантского движения, которое существовало в Западной и Центральной Европе в XVI веке. Они отрицали церковную иерархию и выступали за крещение в сознательном возрасте. Самыми известными из них являются: амиши, гуттериты и меннониты.

«Момо, или Удивительная История о Грабителях Времени и о Девочке, вернувшей людям украденное время» – детский фантастический роман немецкого писателя Михаэля Энде, написанный в 1973 г.

Имеется в виду Деннис Недри, герой первого фильма «Парк Юрского периода».

Ролевые игры (RPG или CRPG от англ. computer role-playing game) – жанр компьютерных игр, в которых игрок управляет одним персонажем или группой персонажей, развивает их характеристики и способности, принимает решения от их имени и продвигается по сюжету или игровому миру в рамках заданной роли.

Вахмистр – в некоторых землях ФРГ в настоящее время низшее полицейское звание, присваиваемое после окончания курса первоначальной подготовки.

Комиссар полиции в ФРГ – оперативный полицейский сотрудник высокого ранга, наделенный особыми полномочиями для поддержания порядка на вверенной ему территории.

Штази (Stasi) – неофициальное сокращение для Министерства государственной безопасности бывшей ГДР (Восточная Германия), тайная полиция, контрразведывательный и с 1952 года разведывательный государственный орган Германской Демократической Республики.

Мордор ‒ область из «Властелина колец» Дж. Р. Р. Толкина, куда главные герои отправились, чтобы уничтожить Кольцо Всевластия.

Оро́друин (она же «Роковая гора») – темный вулкан в Мордоре. Лишь в его жерле можно уничтожить Кольцо Всевластия.

Дыхание с поджатыми губами – техника, при которой человек глубоко вдыхает через нос и очень медленно выдыхает через рот, сложив губы в трубочку.

I shake it off (англ.) – в переводе с англ. «Я забуду обо всем». При этом глагол shake сам по себе переводится как «стряхнуть».

The Dead Don't Die (англ.) – американская зомби-комедия 2019 года, режиссера и сценариста Джима Джармуша.

Кадавр – устаревший синоним слова «труп».

Имеются в виду строки из детской песенки про спящую красавицу Dornröschen War Ein Schönes Kind: «И пришел молодой сын короля, сын короля, сын короля. И пришел молодой сын короля, сын короля и ей сказал…»

В Германии производят колбасу для детей в форме медвежонка и с изображением медведя на срезе.

Сеть «Фейсбук» принадлежит компании МЕТА, деятельность которой запрещена на территории РФ.

«Рок-музыка и пиво – вот почему я здесь» – перевод с англ. яз.

На немецком ужин (das Abendbrot) в буквальном переводе состоит из двух слов – «вечер» + «хлеб».

Фахверк – стиль немецкой архитектуры, отличительной чертой которого являются деревянные брусья, образующие ячейки на белом фоне стены.