Большинство историков и экономистов, говоря о мировых экономических кризисах, как правило, не погружаются в историю дальше начала XIX века. Видимо, исходя из того, что до этого времени зрелого капитализма еще нигде не существовало и, значит, не было оснований для кризисов. Но это совершенно не так.

В Западной Европе капитализм начал складываться очень давно, задолго до Реформации и буржуазных революций. Капиталистические отношения вступали в свои права «тихой сапой», без глобальных переворотов и «представлений для народа» типа казни английского короля Карла I в 1649 году или взятия Бастилии в 1789 году.

Капитализм в Европе зародился еще в XIII–XIV вв., причем сразу же в денежной форме (в отличие от английского капитализма, который сначала формировался как промышленный, а свойства денежного стал обретать лишь с середины XIX века).

Речь идет прежде всего о международной финансовой сети, созданной орденом тамплиеров, а также об итальянских банках, которые стали возникать как грибы после дождя в Южной Италии.

Этот духовно-рыцарский орден был основан на Святой земле в 1119 году, и носил название Pauperes commilitones Christi Templique Salomonici («Бедные воины Христа и Храма Соломона»).

По данным А. С. Пасынкова, изучавшего феномен ростовщичества, уже во второй половине XIII века ежегодный доход ордена достигал 54 млн франков. При этом богатым был сам орден, а вот его члены вели весьма аскетичный образ жизни.

Источниками богатства тамплиеров (храмовников) были прежде всего пожертвования королей, князей и простых христиан – как деньгами, так и землей, а также недвижимостью. Например, в 1222 году французский король Филипп II Август завещал ордену 2000 марок и пообещал еще 50 000 при условии, что в течение трех лет тамплиеры будут содержать в Палестине триста рыцарей.

Орден тамплиеров пользовался большой популярностью у благотворителей по той причине, что он был эффективен, а эффективен он был потому, что имел особые налоговые и иные преференции, чем не могли похвастаться другие ордена.

Плюс, конечно же, орден тамплиеров обогащался за счет имущества погибших рыцарей, уходивших в крестовые и иные военные походы, а также за счет серебряных копей Южной Америки, куда тамплиеры регулярно наведывались.

Орден тамплиеров очень скоро превратился в мощную финансовую организацию, которая давала многочисленным паломникам специальные бумаги, по которым они могли получить деньги в пунктах (говоря современным языком, офисах) ордена, находившихся на пути следования. Фактически именно тамплиеры изобрели чеки, которыми стали очень широко пользоваться в XX веке.

Именно тамплиеры (храмовники) организовали то, что мы сейчас называем депозитным и банковским бизнесом. В те времена на дорогах постоянно грабили, и именно тамплиеры для идентификации личности предъявителя чека использовали отпечатки пальцев на пергаменте. И еще одна важная функция тамплиеров заключалась в том, что они могли квалифицированно проводить обмен одних денег на другие.

Филипп Август и Ричард Львиное Сердце получают ключи от Акры (1191). Миниатюра из «Больших французских хроник». XIV в.

Традиционно меняльными услугами в Европе занимались евреи, а когда стало возможным обращаться к «своим» менялам из ордена тамплиеров, их услугами начали активно пользоваться не только паломники, но и купцы, занимавшиеся международной торговлей.

Занимались тамплиеры и кредитными операциями, кредитуя все тех же паломников под залог имущества. И тут они стали конкурентами евреев и итальянцев (ломбардцев), которые давали ссуды под ростовщический процент (до 40 %), тогда как у тамплиеров можно было занять под 10 %. Правда, с точки зрения христианских норм 10 % – тоже ростовщичество, но не для тамплиеров.

Постепенно выгодными кредитами тамплиеров стали пользоваться и папы, и монархи, и влиятельные князья. А сами они получали прибыль от операций за счет интенсивной эксплуатации заложенного имущества.

Кстати, и широко используемые сегодня банками сейфовые ячейки также были изобретением храмовников. Свои ценности на хранение рыцарям доверяли даже короли.

Наглядным свидетельством могущества ордена служит тот факт, что во время Третьего крестового похода английский король Ричард Львиное Сердце под кредит ордена заложил тамплиерам захваченный у Византии остров Кипр, за который в 1191 году тамплиеры заплатили аванс в 40 000 золотых безантов (византинов), а 60 000 отдали позднее.

В конечном итоге в Европе сложилась разветвленная финансовая сеть ордена с подразделениями в странах Ближнего Востока. Центральными учреждениями сети были замки в Париже и Лондоне (кстати, слово «тамплиеры» происходит от французского temple, что переводится как «храм», отсюда и второе название рыцарей ордена – «храмовники»), выполнявшие функции казначейств. Парижский «тампль» представлял собой хорошо укрепленную крепость, построенную тамплиерами в 1222 году. Просуществовал он до начала XIX века, пока не был разрушен по приказу Наполеона Бонапарта. Строительство Лондонского «тампля» началось еще раньше – в 1166 году, и он располагался на берегу Темзы, в районе нынешней знаменитой Флит-стрит.

Орден имел разветвленную сеть опорных пунктов (коммандорий) по всей Европе (их было более 9000). Было также несколько штаб-квартир, которые назывались «templum». Две основные штаб-квартиры находились, как уже говорилось, в Лондоне и Париже, и там концентрировались значительные запасы золота и серебра.

В 1291 году Акра, столица крестоносцев в Святой земле, пала, и они были изгнаны мамлюкским султаном Египта Халиль аль-Ашрафом из Палестины. Рыцарские ордена, включая тамплиеров, перенесли свои резиденции на Кипр. Обеспечивать паломничество на Святую землю стало не нужно, и тамплиеры сосредоточились на финансовой деятельности. Последние годы своего существования они уже напоминали не военный орден, а международную финансовую организацию.

В начале XIV века члены ордена подверглись арестам, пыткам и казням со стороны французского короля Филиппа IV Красивого, крупных феодалов и Римско-католической церкви, в результате чего орден тамплиеров был упразднен папой Климентом V (в миру – Бертраном де Го) в 1312 году.

Что же касается итальянских банков, то они появились в Средние века, когда в обороте было множество различных монет и их требовалось регулярно менять для нужд торговли. Тогда и возникло слово «банк» (от итальянского banco – скамья, лавка, стол, на которых менялы раскладывали монеты).

Как уже говорилось, католическая церковь выступала против взимания процентов, поэтому банковское дело в эпоху Средневековья и было прерогативой в основном евреев. Папа Александр III (в миру – Орландо Бандинелли) в 1179 году на Третьем Латеранском соборе заявил, что те, кто берет проценты, должны быть лишены причастия и христианского погребения. Банкиры подвергались гонениям во Франции и в Англии. Что же касается Италии, ее как единого государства тогда еще не существовало, и одним из первых банков принято считать созданное в Генуэзской республике товарищество, которому была передана функция по сбору определенных налогов, чтобы финансировать войны в Алжире и Тунисе в 1147 году. Это товарищество просуществовало до 1816 года, и, помимо прочих услуг, оно принимало вклады частных лиц. А первым государственным банком стал Вanco della Piaza de Rialto, созданный по решению сената Венецианской республики в 1584 году.

Амстердамский банк был открыт позднее – в 1609 году. А в Англии первый в современном понимании эмиссионный банк, отвечавший за выпуск бумажных денег, был создан еще позднее – в 1694 году.

Возник странный феномен. С одной стороны, католическая церковь придерживалась очень строгих правил, касавшихся ростовщической деятельности. Католические ученые писали, что ростовщичество – это прямое посягательство на Бога. По их толкованиям, получение процентов, которые начисляются с учетом срока кредита, – это фактически «торговля временем», а время принадлежит только Богу.

С другой стороны, в XII веке в Европе появился орден тамплиеров и получил от Папского престола «режим наибольшего благоприятствования». Первые банки в Венеции, Флоренции и Генуе появились примерно в то же самое время, когда тамплиеры из бедных рыцарей превращались в финансистов и ростовщиков.

К 1250 году в каждом большом итальянском городе насчитывалось не менее 12 крупных торговых и банковских фирм, а в одной Флоренции их было около 80.

Капитал, необходимый для ростовщичества, предпринимателям удалось заработать на международной торговле. Благодаря своему уникальному расположению между Византией и Западной Римской империей итальянские торговцы смогли, как сейчас говорят, произвести первоначальное накопление капитала.

Многие итальянские купцы, не отказавываясь от своего прежнего торгового дела, стали банкирами.

Мощным импульсом для развития финансовых операций тамплиеров и итальянских банков стало разграбление крестоносцами Константинополя. Это произошло в 1204 году, и, по разным оценкам, стоимость добычи составила от одного до двух миллионов тогдашних марок серебром, что превышало годовой доход всех европейских государств в начале XIII века. В конечном итоге золото Константинополя осело в хранилищах тамплиеров и итальянских банкиров.

Как видим, капитализм в его ростовщической форме появился в Европе уже в XIII веке, и этот ранний европейский капитализм опирался на сеть опорных точек в виде финансовых контор тамплиеров и итальянских банков. Используя современную терминологию, эти опорные точки можно было назвать «офшорами», получавшими особый режим от Папского престола, уже тогда отличавшегося политикой двойных стандартов.

А что же мировые экономические кризисы?

Бурное развитие ростовщичества в Европе в XIII–XIV вв. неизбежно создавало условия для первого кризиса. И он разразился, куда же без него.

Предыстория первого европейского кризиса восходит ко временам Столетней войны.

Эту войну вполне можно считать мировой по нескольким признакам. Во-первых, она длилась 116 лет (!), а это жизнь нескольких поколений людей. Во-вторых, в ней участвовали не только Англия и Франция, но и Бургундия, Арагон, Кастилия, Наварра, Шотландия, Фландрия, Люксембург, Генуя и некоторые другие государства.

Столетняя война была изнурительной для обеих сторон – условия усложнялись эпидемией чумы, поразившей Европу. В этой войне погибли около 3,3 млн человек.

Столетняя война с перерывами длилась с 1337 по 1453 год.

Один из важных периодов этой войны пришелся на время правления английского короля Эдуарда III (1312–1377). Французы при нем уже выдавливали англичан со своей территории, и английская корона терпела поражения на полях сражений. Эдуард III пытался исправить положение путем наращивания военных расходов. А покрывал их он с помощью кредитов у флорентийских банкирских домов Барди и Перуцци.

Эдуард III. XV в.

Эдуард III в конечном итоге проиграл войну и в 1340 году отказался выплачивать свой долг флорентийским банкирам.

В том же 1340 году Флорентийская республика выпустила билеты государственного займа для борьбы с чумой и неурожаем, на которые начислялось 15 % годовых. При этом средняя рентабельность коммерческих предприятий той эпохи составляла 17 %. По бумагам же Барди и Перуцци можно было получить всего 8 % годовых, поэтому их владельцы поспешили от них избавиться, но наличных средств у Барди и Перуцци попросту не оказалось – всё «съела» война.

Эдуард III, у которого флорентийцы попытались получить хоть какую-то часть денег, сказал, что платить по своим обязательствам он не собирается. После заявления короля, фактически объявившего о своем банкротстве, глава банка Бонифацио ди Томмазо Перуцци скончался там же, в Лондоне, от сердечного приступа. Попытки получить долги французской короны привели к тому же результату – денег флорентийцы не увидели.

В 1340 и 1342 годах руководители банка Барди совершили три безуспешные попытки спастись путем политического переворота во Флоренции.

В 1343 году о своем банкротстве объявил банк Перуцци, который сумел выплатить своим кредиторам лишь 37 % от общего объема обязательств. Банк Барди держатся еще три года, а когда в 1346 году и он объявил себя банкротом, ему удалось выплатить чуть больше – 45 %.

Эти банкротства обернулись грандиозной экономической катастрофой для Флоренции. В городе началось самое настоящее восстание. Все дворцы и дома Барди были полностью разграблены всего за два дня. Разграбленные дома подожгли, и в пожаре сгорели 22 больших и богатых дома.

Нанесенный пожаром и грабежом ущерб оценивался в 60 000 золотых флоринов.

В последовавших хаосе, в бесконечных войнах и эпидемиях, затянувшихся на десятки лет, исчезло от 1/3 до 1/2 населения Европы, примерно половина населенных пунктов прекратили существовать.

Когда пыль кризиса 1345 года улеглась, место обанкротившихся банков заняли известный банкирский дом Козимо Медичи (Флоренция) и банкирский дом Франческо Датини (Прато). Они по-прежнему поддерживали тесные контакты с Папским престолом: с одной стороны, выступая в качестве его кредиторов, с другой – получая от Папы особое покровительство и индульгенции на продолжение ростовщической деятельности.

Среди различных концепций генезиса капитализма есть две базовые – немецкого экономиста и философа Карла Маркса и немецкого экономиста и социолога Макса Вебера.

Последний в 1905 году написал книгу «Протестантская этика и дух капитализма» (Die protestantische Ethik und der «Geist» des Kapitalismus), в которой разобрал воздействие религии на капиталистическое устройство общества.

Макс Вебер (1864–1920)

В начале своей книги Макс Вебер отметил, что статистически в Германии держателями капитала были преимущественно протестанты. Далее, обращаясь к XVI веку, он заметил, что Реформацию приняли исключительно богатые и экономически развитые регионы Империи. Он обратил внимание на союз протестантизма и буржуазии. Причина этого, по мнению Макса Вебера, заключалась в особом мировоззрении, которое способствовало большему «экономическому рационализму» протестантов, в то время как католики были скорее «отчуждены от мира» и равнодушны к земным благам.

По мнению историка и социального философа А. И. Фурсова, «веберовская концепция возникновения капитализма из духа протестантизма несостоятельна, прежде всего, эмпирически». Она базируется на материале одной Германии, хронологически отражающем очень короткий период времени.

Карл Маркс (1818–1883)

В объяснении Карла Маркса проблема заключается в следующем. Согласно общей марксовой теории переход от одной системы к другой, то есть социальная революция, происходит тогда, когда производительные силы старой системы перерастают ее производственные отношения. Последние ломаются, и возникает новая система отношений, адекватных производительным «силам-переросткам». Если бы Карл Маркс был прав, то каждая новая социальная система (формация) стартовала бы с уровня производительных сил более высокого, чем тот, что был характерен для прежней. Но в исторической реальности все не так. Например, феодализм достиг уровня производительных сил поздней Античности только в XI–XII веках, то есть ранний феодализм по уровню развития производительных сил уступал поздней Античности. И капитализм достиг уровня развития производительных сил позднего феодализма только в начале XVIII века, то есть примерно 300–400 лет он догонял прошлое.

Как же все происходило?

В середине XIV века в Европу пришла эпидемия чумы – Черная смерть, или Черный мор (от латинского Atra mors). Ее пик пришелся на 1346–1353 гг., и она «выкосила», по разным оценкам, от 30 % до 60 % населения Европы. Эпидемия имела значительные демографические, социальные, экономические и культурные последствия. Крестьянских рук стало не хватать, значительная часть сельскохозяйственных угодий пришла в запустение, начался голод, и казавшиеся до того незыблемыми феодальные отношения дали первую трещину. Сеньоры попытались «затянуть гайки», и ответом в 1378–1382 годах стали сразу три восстания (во Флоренции, во Франции и в Англии). По сути, это были народные революции, надломившие хребет западноевропейскому феодализму.

С этого момента, как пишет историк Фурсов, «наиболее вероятным вектором стало развитие западноевропейского социума в направлении “кулацкого рая” и “бюргерского рая”, то есть такого социального устройства, в котором сеньоры превращались просто в богатых землевладельцев или богатых бюргеров, утрачивая значительную часть своих привилегий». Со своей стороны, богатые сеньоры оказались перед выбором: утратить привилегии по отношению к массе населения или же поступиться ими по отношению к королевской власти. Да, они не слишком любили королей, но низы «приперли их к стенке», и сеньоры пошли на союз с короной.

По сути, феодалы превратились в капиталистов и подключились к возникавшему в XVI веке мировому рынку. Этот процесс на обширном материале описал американский социолог Ричард Лахманн в своей книге «Капиталисты поневоле»: конфликт элит и экономические преобразования в Европе раннего Нового времени» (Capitalists in Spite of Themselves: Elite Conflict and Economic Transitions in Early Modern Europe). В этой книге была обоснована теория, что взаимоотношения политических элит (а вовсе не классовая борьба) определили появление или непоявление капитализма в тех или иных государствах Европы.

Главным результатом союза сеньоров с королевской властью стало появление так называемых «новых монархий» (Людовика XI во Франции и Генриха VII в Англии). В них король стал лицом, которому принадлежит верховная власть по отношению ко всем подданным, а не только по отношению к своим вассалам. Соответственно, обязанности новой знати по отношению к короне стали более тяжелыми, чем у вассалов эпохи феодализма. Для «новых монархий» не существовало специального термина, и он был изобретен. Это сделал итальянский мыслитель Никколо Макиавелли (1469–1527), «запустивший» термин «stato» (государство).

И вот государство стало мощнейшим оружием экс-феодалов против «низов».

В 1492 году Христофор Колумб открыл Америку, и в XVI веке в Западную Европу в огромных количествах хлынуло золото и серебро. Эти средства вкладывались прежде всего в военное дело. Вдобавок открытие Америки создало то, что Карл Маркс назвал «мировым рынком», и это обеспечило «верхам» качественно новые возможности. В результате феодалы в своих классовых и экономических интересах демонтировали феодализм и в процессе этой «перестройки» создали новую систему. Этот процесс шел с середины XV века до XVIII века, и его сейчас принято называть эпохой первоначального накопления капитала.

Новая система повлекла за собой и совершенно новые проблемы в области экономики и финансов. Типичный пример – «тюльпановая лихорадка» 1636–1637 годов, которая представляла собой первый ставший широко известным финансовый «пузырь», порожденный ажиотажным спросом на определенный вид товара.

Как известно, тюльпаны, культивировавшиеся до того в Персии и в Османской империи, проникли в Западную Европу лишь в середине XVI века. Точнее, первый достоверно известный в западноевропейской истории тюльпан зацвел весной 1559 года в Аугсбурге, а в 1562 году купцы впервые привезли луковицы тюльпанов в Антверпен.

Огромную роль в этом деле сыграл ботаник Карл Клузиус (он родился в 1526 году в Аррасе, и по-французски его имя звучит как Шарль де л’Эклюз). Благодаря его авторитету с новинкой познакомились европейские монархи, и тюльпан превратился в любимый цветок французской и немецкой аристократии.

К концу XVI века тюльпаны выращивали во всей Центральной и Северной Европе – от Флоренции до Англии и южных областей Швеции. Но наилучшие условия для этой культуры сложились в бассейне реки Рейн, в том числе и в Нидерландах. Особенно хорошо подошли тюльпанам легкие приморские почвы Южной Голландии – песчаные дюны и торфяники между Лейденом и Харлемом.

Специалисты утверждают, что именно в этом «плавильном котле» в ходе вековой гибридизации примерно четырнадцати природных видов и великого множества турецких сортов сложился новый, рукотворный вид тюльпана – тюльпан Геснера, названный так в честь Конрада Геснера, ученого-энциклопедиста из Цюриха, который одним из первых попытался систематизировать накопленные человечеством сведения о животных и растениях.

В конце XVI века центр тюльпанового промысла базировался на северо-востоке Франции. А вот жители Нидерландов всерьез заинтересовались тюльпанами лишь в начале XVII века, то есть раньше итальянцев, но намного позже французов и немцев. Вероятно, причиной тому была революция, в ходе которой была обескровлена национальная аристократия. «Золотой век» Нидерландов уже наступил, но местное купечество еще было занято первоначальным накоплением капитала. Да, страна богатела, однако богачей, способных и готовых оплачивать дорогое увлечение, было совсем немного, как не сложилось еще сообщество нидерландских цветоводов-любителей (liefhebbers) и спекулянтов луковицами (bloemisten), интересующихся, прежде всего, денежной стороной модного увлечения.

Высший круг образовывали немногочисленные богатые знатоки во главе с переехавшим в Лейден Карлом Клузиусом: к ним можно отнести художника и предпринимателя Якоба де Гейна и будущего влиятельного политика Адриана Паува. Намного ниже на социальной лестнице стояли садовники и аптекари, еще ниже – всевозможные мошенники, в том числе и странствующие воры «ризотоми», которые крали самые красивые цветы с грядок зазевавшихся садоводов. Кстати, и самого Карла Клузиуса неоднократно грабили, да он и сам, особенно в старости, не стеснялся пользоваться подобными «услугами».

Лишь во втором десятилетии XVII века выращивание тюльпанов и торговля их луковицами превратились в полноценный доходный промысел. Старейшие тюльпановые фермы в Нидерландах расположились вдоль шоссе Вагенвег близ Харлема, а вслед за Харлемом тюльпаны начали выращивать в Роттердаме, Утрехте, Делфте, Гауде и Хорне. Начался экспорт редких луковиц в Южные Нидерланды, в германские княжества и во Францию. Самый успешный из цветоводов того времени, друг Карла Клузиуса Эммануэль Свеертс из Брабанта, вел выгодную торговлю на Франкфуртской ярмарке, а его покровитель, император Священной Римской империи Рудольф II, не только закупал луковицы, но и профинансировал роскошное издание сборника «Флорилегиум» (Florilegium) Свеертса, прекрасно иллюстрированного и не имевшего тогда аналогов (за 1615–1655 гг. сборник выдержал шесть переизданий).

Немецкие аристократы платили щедро, но нестабильно из-за регулярно вспыхивавших войн и восстаний. По той же причине в Нидерланды ежегодно переселялись тысячи беженцев, и среди них – состоятельные ценители тюльпанов из перешедшей под власть католиков Фландрии. И у вынужденных иммигрантов луковицы тюльпанов играли роль надежных «дорожных чеков».

Постепенно тюльпан превратился в дорогой, но все же доступный человеку среднего достатка ходовой товар. Ранее цветоводы-любители обменивались луковицами, а в 1620-е гг. они начали их покупать, и в стране возник устойчивый внутренний рынок тюльпанов.

Постепенно цветоводство превратилось в азартную игру, начать которую мог каждый, кто имел клочок земли и несколько луковиц. В результате к 1633 году в Нидерландах вывели около полутысячи видов тюльпанов.

Олицетворением начавшейся «тюльпаномании» стал красно-белый сорт Semper Augustus («Август навсегда»). Это довольно странное название воспроизводило один из титулов императора Священной Римской империи Карла V. Древнеримская формула титулования «Semper August», что переводится как «Император навсегда», была возрождена в 1519 году, после избрания Карла V императором, чтобы обойти традиционный запрет на использование императорского титула (August) до коронации Римским папой. И, кстати, история этого сорта известна лишь фрагментарно: считается, что первый Semper Augustus был выведен во Франции, а в 1614 году владелец продал его за бесценок в Нидерланды.

Цветовод Эммануэль Свеертс писал лично императору Рудольфу II: «Ваше Величество были достаточно добры, чтобы заказать мне несколько луковиц различных сортов прекраснейших цветов, что есть в Нидерландах, и приказать мне доставить их Вашему Величеству по такой низкой цене, что никто из специалистов в этой области не сможет рассчитывать на то, что его товар будет стоить дешевле, а именно по 2528 талеров».

Рембрандт. Урок анатомии доктора Тульпа. 1632

Бельгийский писатель и ландшафтный архитектор Уайб Куитерт констатирует: «Такие первоклассные экземпляры, как Semper Augustus, стоили сотни, если не тысячи флоринов, по крайней мере, на бумаге. Цены определялись весом, чтобы можно было торговать также и луковицами, которые еще не достигли зрелости. Вес рассчитывался в асах – единицах, используемых ювелирами для золота и серебра. Один ас был равен 0,048 г, что составляет около 20 асов в грамме. Одна луковица сорта Viceroy в 658 асов стоила 4200 флоринов, или 6,38 флоринов за ас. Луковица Amiral Anglais стоила еще дороже: 28 флоринов за ас».

Цветок, привезенный с Востока, был не просто символом красоты и новизны. Он, в отличие от золота и драгоценных камней, мог размножаться, то есть он был не только сокровищем, но и доходным вложением капитала. Тюльпаны стали ассоциироваться с роскошью и богатством.

Как писал британский писатель и поэт Чарльз Маккей, «тюльпанами занимались дворяне, горожане, фермеры, мастеровые, мореплаватели, ливрейные лакеи, служанки и даже трубочисты и старьевщики». При этом профессионально занимались этим бизнесом немногие. Например, в Харлеме, тюльпановой столице Европы, в «тюльпаномании» участвовало 285 поименно известных людей, а в Амстердаме – всего 60. Все они были людьми состоятельными и искушенными в торговых делах. А некоторые из них активно пропагандировали свое увлечение. Например, один увековеченный Рембрандтом хирург, который с рождения именовался Класом Питерсзоном, даже принял фамилию Тульп (Tulp – «тюльпан») и украсил свой дом «тюльпановым» гербом собственного рисунка.

Постепенно рациональные и весьма бережливые жители Нидерландов буквально помешались на тюльпановых спекуляциях. Началась настоящая «тюльпановая лихорадка».

Как отмечает Уайб Куитерт, «в начале XVII века цены на тюльпаны больше не определялись соотношением спроса и предложения» и тем самым стали похожи на многие другие экзотические товары, которые были нужны европейским элитам. А как известно, за ажиотажным спросом всегда идут спекуляции, а потом наступает перенасыщенность рынка и падение цен.

Одно время тюльпаны в стране были повсюду: в домах, в садах, на картинах, в элементах одежды. Осенью 1634 года цветочные сделки приобрели фьючерсную основу, то есть люди перешли от сделок с луковицами к сделкам с контрактами на луковицы.

Случалось, что за один вечер осуществлялась торговля на многие тысячи гульденов, и сделки заключались зимой, когда луковицы еще находились в земле, а оплата производилась только при получении луковиц летом. Выкапывать луковицы, посаженные в ноябре, было нельзя, но люди хотели зарабатывать круглогодично, поэтому покупатели стали платить за эфемерную возможность получить товар следующим летом.

Шла настоящая «торговля воздухом». Историки совершенно справедливо называют «тюльпаноманию» первым в новой истории человечества «биржевым пузырем».

Цены на луковицы выросли в 18 раз, потом – уже в 60 раз. К моменту вспышки «тюльпаномании» страна переживала 20-летие невиданного экономического подъема, названного «Золотым веком» Нидерландов, но в 1635 году в страну вернулась чума (в тот год, например, в Лейдене умерла треть населения). И стало как-то не до тюльпанов. И в первых числах ноября 1636 года цены упали в 7 раз. А потом началась совсем нелепая история: сделки с реальными, растущими в земле луковицами, проводились по низким ценам, а спекулянты перепродавали друг другу необеспеченные контракты в 20 раз дороже. Долго так продолжаться не могло, и рынки всех городов Нидерландов обвалились окончательно и бесповоротно.

В феврале 1637 года цены на тюльпановые контракты упали в 20 раз, что поставило покупателей контрактов на грань разорения. Платить продавцам они не хотели (а многие и не могли), но отказ от исполнения обязательств в тогдашних Нидерландах считался серьезным преступлением, и банкротство навсегда делало человека изгоем общества.

Предпринимались какие-то попытки спасти ситуацию, но началась паника, и по всей стране пошли прокламации и карикатуры, поносившие «безумных» спекулянтов. Начался поиск виновных. И, конечно же, заговорили о «заговоре евреев». По сути, ничего нового…

Благоразумный доктор Тульп поспешил снять с фасада своего дома герб с изображением тюльпанов. До массовых погромов дело не дошло, но в апреле 1637 года действие всех тюльпановых контрактов, независимо от даты их подписания, было приостановлено. Верховная власть «умыла руки», поручив окончательное решение вопроса городским магистратам. Конфликты перешли из правовой сферы на уровень семейных споров, кредиторы преследовали должников, а должники отказывались платить.

В январе 1638 года заработал первый в Нидерландах третейский суд по цветочным спорам (Commissarien van de Bloemen Sacken – сокращенно CBS). А в мае того же года в Харлеме выработали типовой алгоритм урегулирования спора: если продавец настаивал на возвращении долга, должник-покупатель освобождался от любых обязательств после уплаты продавцу 3,5 % от цены контракта. Эти условия были невыгодными для всех, и спорщикам было проще разойтись миром, чем долго добиваться формального вердикта CBS.

Как написал британский писатель и поэт Чарльз Маккей, большинство «тюльпаноманов» разорились, а «коммерция страны находилась в состоянии глубокого шока, от которого она оправилась лишь много лет спустя». Но на самом деле, это не совсем так. В действительности никакого экономического кризиса не произошло. В тюльпановом бизнесе были задействованы ничтожно малые ресурсы общества, поэтому даже полная гибель нидерландского цветоводства и разорение всех «тюльпаноманов» не подорвали бы общего экономического состояния страны. Да, в Амстердаме число личных банкротств в 1637 году по сравнению с 1635 годом удвоилось, но, с другой стороны, очень многие «тюльпаноманы», успевшие накупить себе недвижимости, не испытали неразрешимых проблем.

Со временем «тюльпаномания» обросла огромным количеством слухов и мифов, и уже в конце XVIII века историкам было очень трудно разобраться, какие события того периода действительно произошли, а какие – просто выдумка.

Весьма скудные данные начала 1640-х гг. говорят о том, что к этому времени цены на редкие тюльпаны были примерно в 6 раз ниже цен 1636–1637 гг. и составляли одну-две сотни гульденов за луковицу. Вслед за снижением цен и прибыли сократилось и число тюльпановых хозяйств, а к середине XVII века весь тюльпановый бизнес был практически сосредоточен внутри городской черты Харлема.

Война за испанское наследство 1701–1714 гг., по сути, была мировой. В ней участвовали Испания, Франция, Англия, Голландия, Шотландия, Священная Римская империя, Неаполь, Сицилия, Пруссия, Бавария, Португалия, Дания и Норвегия. И эта война проходила не только в Европе, но и в Северной Америке, где имел место локальный конфликт между британскими колонистами.

Так получилось, что середина XVII века была началом французского преобладания в Европе. А до этого испанские Габсбурги владели огромными территориями (собственно Испания, Балеарские острова, Сардиния, герцогство Миланское, Королевство Обеих Сицилий, территории на берегах Генуэзского залива и Тирренского моря, а также несколько крепостей в Тоскане). Плюс испанский король владел богатыми Южными Нидерландами. В Новом Свете Испании принадлежала Мексика, центральная Америка, большая часть Антильских островов, Южная Америка (кроме Бразилии), в Азии – Филиппины и Марианские острова; в Африке – крепости на марокканском побережье и Канарские острова.

Не зря Испанию называли великой империей, во владениях которой «никогда не заходит солнце». Но было ясно, что она уже не в силах поддерживать целостность такой огромной империи, предстоит ее раздел, и все стремились принять участие в этом дележе.

Перспектива франко-испанской гегемонии нарушала европейское равновесие, и это спровоцировало создание антифранцузской коалиции.

15 мая 1702 года Англия, Голландия и Священная Римская империя объявили Франции войну. Эти три державы поддержал король Дании Фредерик IV, который предоставил Голландии контингент численностью в 12 000 человек, а также почти все германские князья, король Пруссии, курфюрсты Ганновера и Пфальца, герцог Люксембургский, герцог Мекленбург-Шверинский и др.

На стороне франко-испанского блока выступили курфюрст Баварский, которому были обещаны Нидерланды и Пфальц, архиепископ Кельна и епископ Льежа, герцог Савойский и король Португалии (правда, Португалия уже в 1703 году перешла на сторону Англии).

Война началась после смерти Карла II, последнего испанского короля из династии Габсбургов. Он медленно угас, не оставив короне прямых наследников и завещав все свои владения Филиппу, герцогу Анжуйскому (внуку французского короля Людовика XIV).

Спустя годы, по окончании войны, по Утрехтскому мирному договору, подписанному в апреле и июле 1713 года (в марте 1714 года в дополнение к нему был подписан еще и Раштаттский мир), Филипп был признан королем Филиппом V Испанским, с условием отказа от наследования французского престола. Филипп сохранил за Испанией ее заокеанские владения, однако Испанские Нидерланды, Неаполь, Милан и Сардиния отошли к Австрии. Австрия также получила Мантую после пресечения там в 1708 году профранцузской Гонзага-Неверской династии. Сицилия и западная часть герцогства Миланского были присоединены к Савойе, Верхний Гелдерн – к Пруссии, Гибралтар и остров Менорка – к Англии. Британцы также добились права монопольной торговли рабами в испанских колониях в Америке. Англия также взяла в свои руки торговлю Португалии, заключив с последней в декабре 1703 года Договор Метуэна, названный так по имени лорда Метуэна, британского посланника в Португалии, подписавшего договор.

Серьезных изменений границ Франции в Европе не произошло, однако экспансия французов в центральную Европу была остановлена. Также французы вынуждены были отказаться от некоторых территорий в Северной Америке, признав господство Англии над Землей Руперта, Ньюфаундлендом, Акадией и своей частью острова Сент-Китс. Также Франция обязалась срыть укрепления Дюнкеркского порта, служившего главной базой для корсаров, находившихся на службе короля Франции и совершавших нападения на голландские суда.

Голландия получила несколько крепостей в Испанских Нидерландах и право аннексировать часть испанского Гелдерланда. Между тем война существенно истощила Голландию, которая не могла больше соперничать с Англией в морской торговле и, по сути, перестала быть великой державой.

С подписанием Утрехтского и Раштаттского мирных договоров, положивших конец Войне за испанское наследство, эпоха французской гегемонии в Европе подошла к концу.

По существу, эта война, явившаяся следствием целого ряда острых неразрешимых противоречий в политике европейских государств, ознаменовала собой начало XVIII века. Она стала своеобразной гранью, разделившей две разные эпохи – век XVII и век XVIII. Это была последняя из крупных войн старого времени и в то же самое время – первая из войн нового времени. Она коренным образом отличалась от всех общеевропейских конфликтов предшествовавшего периода.

Отныне на главенствующую роль стала претендовать Англия, получившая в результате Войны за испанское наследство значительные территории в колониях и важные стратегические пункты в Европе (в частности, Гибралтар), а также немалые торговые привилегии. В результате сменился центр мировой экономики, и вместо Мадрида и Парижа им стал Лондон.

С этого момента Англия надолго стала для Франции врагом номер один. И началась новая эпоха международных отношений, в основе которой лежало противостояние двух внешнеполитических доктрин. С одной стороны – абсолютизм с его экспансионистскими устремлениями, с другой – концепция сохранения баланса сил, направленная против установления гегемонии какого-либо из государств. Проводником первой доктрины была Франция, а второй – Англия. И весь XVIII век прошел под знаком этого противостояния.

Условия экономического развития стран-участниц войны (абсолютистской Франции, парламентской Англии, республиканской Голландии и патриархальной Священной Римской империи) были столь различны, сколь различным было государственное устройство этих стран. Поэтому в экономическом плане Война за испанское наследство была борьбой различных государственных начал, призванных в упорной схватке доказать свою жизнеспособность.

Англия доказала. Война за испанское наследство сопровождалась быстрым ростом ее экспорта – благодаря спросу на обмундирование в разбухших вооруженных силах различных стран и временному упадку торговых соперников из-за прямых военных действий или высоких акцизов. Плюс эта война закрепила за Англией место на двух рынках, испанском и португальском, а эти рынки имели огромное значение из-за их развития в XVIII веке. Плюс Англия получала доступ к испанским и португальским колониальным рынкам.

С другой стороны, это была первая война, в ходе которой экономические интересы оказывали столь решающее воздействие на внешнюю политику. Более того, защищая свои экономические интересы, европейские государства вышли за рамки своего континента. Таким образом, эта война явилась предвестником длительных и жестоких колониальных войн последующего периода. Она завершила первый этап раздела мира и создала предпосылки для начала его передела.

Англия в 1714 году вышла из войны бесспорным победителем, но при этом ее государственный долг с 1697 года более чем удвоился, достигнув £36,2 млн

Но начался XVIII век, и Франция в него вошла страной с мощной экономикой, которая с 1720-х по 1780-е гг. переживала устойчивый рост. Особенно быстро развивались сектора, связанные с колониальной торговлей. Сотни французских судов курсировали в «атлантическом треугольнике»: из Франции они везли в Африку ткани, там наполняли трюмы чернокожими рабами для плантаций Вест-Индии, а оттуда возвращались в Европу, груженные хлопком, сахаром-сырцом и кофе. Колониальное сырье перерабатывалось на многочисленных фабриках близ морских портов, после чего готовая продукция частично потреблялась в самой стране, частично шла на экспорт.

«Лев и лягушка!!». Карикатура. 1803

Атлантическая торговля стимулировала развитие судостроения, текстильной и пищевой промышленности. В этом секторе экономики еще задолго до Революции шел бурный рост капиталистических отношений, предполагавших широкое использование наемного труда.

По общему объему атлантической торговли, выросшему за этот период в 4 раза, Франция вышла на 2-е место в мире после Англии. Причем разрыв между двумя странами быстро сокращался, поскольку французская внешняя торговля начала расти более высокими темпами.

Уже к середине XVIII века французы практически догнали своего главного конкурента, но обойти его помешала неудачная Семилетняя война 1756–1763 гг. Франция потеряла колонии в Северной Америке, Индии и Африке, сохранив лишь несколько островов в Вест-Индии.

Тем не менее, интенсивно развивая хозяйство в оставшихся у нее заморских владениях, Франция вновь принялась наращивать темпы колониальной торговли и к концу 1780-х гг. опять уже почти настигла Англию.

Однако даже к концу столетия Франция еще не пережила полноценный промышленный переворот, и крупное капиталистическое производство в ней было развито относительно слабо. С другой стороны, французская монархия уже к середине XVIII века миновала эпоху своего наивысшего могущества и вступила при Людовике XV в период упадка и разложения.

В результате господство на морях полностью перешло к британскому флоту (Royal Navy). Франция пыталась сопротивляться, но в войнах XVIII века французский флот терпел одно поражение за другим, а англичане захватывали в морях сотни оставшихся без защиты торговых судов. Таким образом, Англия постепенно оттесняла Францию от участия в морской торговле, а бороться со своим постоянным конкурентом французам не позволила их Революция.

Получается, что на протяжении большей части XVIII века продолжалась затянувшаяся дуэль между слабеющей абсолютистской Францией и быстро развивающейся буржуазной Англией. Столкновение «британского льва» и «французской лягушки» было излюбленным сюжетом политических карикатур того времени.

10 мая 1774 года Людовик XV скончался, и реваншистская линия во французском кабинете победила. В 1778 году Франция подписала договор о союзе с США, вмешавшись в обострявшийся конфликт между Англией и ее североамериканскими колониями.

«Естественные противники» вновь оказались в состоянии войны.

В это время больших успехов смогла добиться тяжелая промышленность Франции, в которую охотно вкладывали средства богатые дворянские семьи. В 1780-е гг. более 50 % металлургических предприятий в стране принадлежали дворянам, более 9 % – церкви. Именно в этот период (в 1782 году) дворянин Игнас де Вандель, пригласив английского металлурга Уильяма Уилкинсона, основал знаменитый металлургический завод в Ле-Крёзо. Там в 1787 году произошла первая во Франции плавка чугуна с использованием кокса.

В 1780-е гг. началось применение и первых паровых машин. Столь высокий уровень технологического развития в тот момент имели только Англия и Франция, далеко обогнавшие все остальные страны Старого и Нового Света.

Впрочем, при всей важности торговли и промышленности главной отраслью экономики Франции тех времен все же оставалось аграрное производство.

Да, Франция, несмотря на все свои усилия, оставалась аграрной страной, а в эту сферу, как известно, очень медленно проникают технологические новшества. Столь медленно, что, по словам французского историка Жака Ле Гоффа, сельский мир Европы вплоть до XIX столетия можно было считать пребывавшим в «долгом Средневековье».

Тем не менее во Франции Старого порядка и в сельском хозяйстве наблюдался определенный прогресс. Просветительские сельскохозяйственные общества при активной поддержке властей вели пропаганду новейших методов агрикультуры. И со временем их усилия стали приносить плоды. Крестьяне постепенно осваивали передовые достижения агрономической науки, но особенно восприимчивыми к новшествам оказались ориентированные на рынок крупные дворянские и фермерские хозяйства, ставшие своего рода «матрицей капитализма».

В целом рост валового продукта сельского хозяйства с 1709 по 1780 г. составил примерно 40 %. Интенсивное строительство государством дорог, мостов и каналов способствовало расширению внутренней торговли и специализации различных регионов на производстве тех или иных видов продукции.

Население Франции росло, и на протяжении XVIII века увеличилось с 18 млн до почти 30 млн человек. Франция стала самой густонаселенной страной Западной Европы, а в целом по континенту она занимала 2-е место, лишь немногим уступая огромной по площади России.

Рост численности населения был связан с распространением кукурузы и картофеля – новых высокоурожайных культур, завезенных из Америки. Однако к концу XVIII века возможности для роста были исчерпаны, стало ощущаться перенаселение, цены на хлеб подскочили, а реальная заработная плата резко упала.

Кроме того, у Франции XVIII века обнаружилась еще одна большая проблема – относительная бедность государства. Правда, такая проблема стояла не только перед ней, но и перед другими абсолютными монархиями Европы.

Слабость французской валюты объяснялась тем, что, несмотря на значительный ввоз драгоценного металла во французское королевство, существенные суммы нелегально вывозились в Женеву. И кончилось все тем, что королевство столкнулось с острой проблемой нехватки металлической монеты. Для решения этой проблемы использовались самые разные меры, включая введение billets de monnaie (банкнот).

После 1708 года министр финансов Николя Демаре изъял большую часть этих бумаг из обращения, но дефицит финансов остался.

Удовлетворять возросшие финансовые потребности государства должна была старая, унаследованная еще от Средневековья система сбора налогов. Но она с этой задачей уже не могла справиться, и получилась парадоксальная ситуация: «организм вырос, а кровеносная система осталась прежней», то есть в богатой стране существовало бедное государство, испытывающее постоянный дефицит средств.

Главным недостатком фискальной системы Франции было непропорциональное распределение налогового бремени. Население страны делилось на три сословия: первое (духовенство), второе (дворянство) и третье (все остальные). Первые два сословия имели большие налоговые привилегии. Впрочем, это не значит, что они совсем ничего не платили. Дворяне и все представители непривилегированного третьего сословия – так называемые «ротюрье» (roturiers) – выплачивали подушный налог и косвенные налоги. Коммерция во Франции считалась делом унизительным, недостойным благородного дворянина. Ею могли заниматься только эти самые «ротюрье», а нарождающаяся буржуазия стремилась увести свои доходы в сферы, свободные от налогов. Буржуа скупали дворянские земли и превращались в получателей феодальной ренты. Зачастую буржуазия тратила свои капиталы на покупку государственных и муниципальных должностей, которые не просто продавались за деньги, но и являлись наследственным владением.

Со своей стороны духовенство ежегодно вносило в казну огромную сумму – «дар» церкви. Однако поземельный налог (постоянный налог на земельные наделы и недвижимое имущество), называвшийся «талья» (taille) и являвшийся основным источником государственных доходов, с дворянских и церковных земель не выплачивался. Более того, при покупке дворянином крестьянской земли приобретенный участок также освобождался от ее уплаты. А поскольку расширение подобным способом дворянских владений носило в XVII–XVIII вв. массовый характер, база налогообложения сокращалась, и это еще больше отягощало налоговое бремя для тех, кто привилегий не имел.

Помимо сословных привилегий, избавлявших от уплаты тальи, серьезным недостатком французской фискальной системы было и то, что за долгую историю существования этого налога короли даровали и продали слишком много частных освобождений от него. Особенно активно это делалось в периоды гражданских смут XVI–XVII вв., когда монархи, чтобы привлечь на свою сторону тот или иной город, могли освободить его от тальи навечно.

Откупная система взимания тальи, предполагавшая продажу права сбора налога от имени короля отдельным людям, создавала почву для массовых злоупотреблений откупщиками при сборе налога.

С течением времени талья, наряду с налогом на соль, который назывался «габель» (gabelle), превратилась в один из основных источников доходов королевской казны. В 1589 году поступления от тальи достигли рекордной суммы в 21 млн ливров, а в XVII веке талья обеспечивала до 50 % доходной части государственного бюджета.

При этом государственный долг рос, и к началу 1780-х гг. на уплату процентов уходило до половины государственных доходов. Население стонало от тяжести налогов, а та же талья превратилась в один из самых ненавистных институтов «Старого режима».

И вот в 1787 году во Франции начался экономический спад, постепенно перешедший в кризис. Доходов не хватало. К 1788 году расходы превышали доходы на 20 %, и казна брала займы, проценты по которым были для нее неподъемными.

А вот в Англии талья представляла собой произвольный налог, взимаемый королем с крестьян своего домена, горожан и евреев, и этот налог просуществовал с конца XII века лишь до 1340 года. Талья была официально упразднена королем Эдуардом III, а после этого в вопросах налогообложения утвердилось верховенство парламента.

Говоря о кризисе начала XVIII века, невозможно не упомянуть крушение системы Джона Лоу и авантюру, затеянную британской «Компанией Южных морей».

Джон Лоу (1671–1729)

В начале века европейские страны активно завоевывали новые территории. На континенте ходили слухи о невероятных богатствах Нового Света и дикарях, которые обменивают их на дешевые безделушки. И предприимчивые люди видели отличный шанс заработать на этих слухах.

Во Франции шотландец Джон Лоу[1], родившийся в Эдинбурге в 1671 году, при поддержке герцога Орлеанского стал основателем первого частного акционерного банка Banque générale[2].

Герцог Орлеанский (племянник короля Людовика XIV) был тогда регентом Французского королевства при малолетнем Людовике XV, родившемся 15 февраля 1710 года. «Король-солнце» среди прочего оставил потомкам гигантский государственный долг.

Герцог Орлеанский согласился с заманчивой финансовой затеей Джона Лоу. А очень скоро он был так впечатлен блестящим успехом банка, что уже ни в чем не мог отказать пронырливому шотландцу.

А тем временем Джон Лоу выдвинул свой второй проект, который, собственно, и обессмертил его имя. Он предложил создать акционерную компанию и предоставить ей монополию на торговлю с французскими землями в нижнем течении реки Миссисипи, про которые говорили, что они сказочно богаты золотом и другими ценностями. Компания должна была собрать деньги значительного числа акционеров и пустить их в «исключительно выгодное дело».

Компания была учреждена, и первоначально она называлась «Миссисипской компанией» (Compagnie du Mississippi). Регистрационный патент ей выдали в августе 1717 года, а капитал поделили на 200 000 акций по 500 ливров каждая (1 ливр равнялся 20 су и как монета содержал 7,69 г серебра). Покупатели могли оплачивать акции не только монетами и банкнотами, но и государственными обязательствами, которые на рынке котировались ниже номинала. Таким образом, компания стала кредитором государства. Практически сразу возник лихорадочный спрос на эти новые ценные бумаги, доверие к которым поддерживалось неким ореолом удачливости, возникшим вокруг имени шотландца.

Соответственно, эмиссия акций породила первую в истории спекулятивную горячку, первую «пирамиду» и, как следствие, первый биржевой крах.

Стремясь подстегнуть спрос на акции, Джон Лоу вложил свои собственные деньги в рискованную операцию, которая была, похоже, первой в истории срочной сделкой с акциями (срочная сделка с ценными бумагами – это операция с отсроченным исполнением обязательств, то есть контракт, в котором зафиксирована дата оплаты). Когда акции продавались всего лишь по 250 ливров, Джон Лоу предложил желающим купить у него 200 акций по 500 ливров с оплатой через полгода, независимо от того, сколько они тогда будут тогда стоить на рынке. В этой, как многим казалось, нелепой сделке имелся тонкий расчет, и он, к удивлению и зависти публики, полностью оправдался. К моменту расчета курс достиг 5000 ливров, и люди, вступившие с Джоном Лоу в сделку, кусали себе локти: на каждой акции он выиграл у них 4500 ливров.

На этой сделке Джон Лоу заработал неплохие деньги, но личное обогащение его не слишком интересовало: он был увлечен процессом реализации своей гениальной, как ему казалось, идеи. Это на время отвлекло его внимание от дел банка, который тем временем был переименован в Королевский банк Франции и стал прообразом центрального банка.

Акции международной компании Джона Лоу успешно расходились, так как ей были даны привилегии в торговле с Вест-Индией (ныне землями Карибского бассейна) и Ост-Индией (нынешней Индией и соседними территориями). Вскоре, в 1719 году, компания была переименована в «Компанию Индий» (Compagnie des Indes), хотя ее деятельность по-прежнему в основном ограничивалась землями на реке Миссисипи. Однако новое название подчеркивало ее мировое могущество и универсальность.

Вскоре компания объявила подписку на дополнительные 50 000 акций, на которые было в короткое время подано до 300 000 заявок. Джон Лоу лично распределял эти акции, и его дом в буквальном смысле штурмовали толпы желающих купить их по номиналу в надежде на быстрое обогащение. За бумагами началась настоящая охота. Спекулятивная лихорадка достигла апогея, а всевозможные герцоги и графы вместе со своими супругами часами ждали аудиенции у всесильного финансиста.

Курс уже выпущенных акций неуклонно повышался, а раз так, было решено выпустить еще 300 000 акций и продавать их по рыночному курсу. По указу герцога Орлеанского вырученные деньги поступали в казну и должны были использоваться для погашения государственного долга.

В глазах французов Джон Лоу выступил финансовым пророком, опередившим свое время, или даже чародеем, способным создавать огромное богатство буквально из воздуха. Но (куда же без этого, ибо человеческая натура такова) началась спекуляция на акциях. Возле дома Джона Лоу на улице Кенкампуа, что буквально в двух шагах от ратуши, стихийно образовалась биржа, и она была забита народом. Арендная плата за дома и любые помещения на этой улице повысилась в несколько раз.

Потом Джон Лоу купил себе большой особняк, в который переселился с семьей, а примыкавший к нему парк предоставил под биржу. Он организовал дело так, что было запрещено продавать акции где-либо, кроме этого места. Так возникла первая фондовая биржа с определенной регламентацией сделок и с оборотом акций одной компании. В центре отведенной территории хозяин земли – принц де Кариньян – установил сотни палаток для профессиональных торговцев акциями, которых сегодня принято называть брокерами, и они сдавались по цене 500 ливров в месяц за каждую.

Между тем курс 500-ливровой акции поднялся до 10 000–15 000 ливров, причем он резко колебался не только от одного дня к другому, но даже в течение дня (самый высокий курс, который был отмечен на бирже, составлял 20 000 ливров).

Началось экономическое оживление, связанное с биржевым бумом.

Большое зеркало дурачества. Гравюра. 1720

Разумеется, сам Джон Лоу тоже сильно разбогател. Он купил себе два поместья и вел переговоры о покупке третьего, которое должно было принести ему титул маркиза.

Всеобщее процветание продолжалось до 1720 года. Однако спекулятивный ажиотаж на акциях компании, вызванный чрезмерной эмиссией банкнот Королевского банка, а также неразумная дивидендная политика привели в конце года к ликвидации всех инициатив, предложенных Джоном Лоу.

Началось с того, что Луи-Арман де Бурбон, принц де Конти, понимавший финансовую уязвимость системы Джона Лоу и ставший одним из влиятельных его врагов, отправил в Королевский банк три телеги банкнот и потребовал обменять их на драгоценный металл. Почуяв опасность, шотландец бросился к герцогу Орлеанскому, и тот по его просьбе рекомендовал своему знатному родственнику вернуть банку две трети монет, которые тот вывез. Однако это не насторожило шотландца и его покровителя, хотя пример принца де Конти оказался заразительным.

В результате менее знатные люди, почуявшие, куда ветер дует, стали изымать из банка его ограниченный запас драгоценных металлов. Потом они скупали столовое серебро и ювелирные изделия и тайно увозили их в Англию и Голландию.

Напряжение вокруг банкнот нарастало. Джон Лоу пролоббировал указы, которые ограничивали размен: в одни руки стали выдавать не более 100 ливров золотом и 10 ливров серебром – суммы сравнительно небольшие. Это, разумеется, не повысило доверия к банку и его банкнотам. По всей Франции из обращения исчезала разменная монета, это стало мешать розничной торговле. Не доверяя банкнотам, люди старались припрятать любые металлические деньги.

В феврале 1720 года по инициативе Джона Лоу было повелено соединить Королевский банк с «Компанией Индий». Невзирая на это преобразование, король сохранил влияние на дела банка, а компания должна была ручаться за хорошее управление как в своих собственных делах, так и в делах банка, и в залог этой обязанности она должна была дать правительству огромный заем.

Для осуществления всех этих планов нужно было иметь в государственной казне как можно больше денег, поэтому решением Государственного Совета (от 27 февраля 1720 года) поданным было запрещено под угрозой конфискации и других наказаний иметь у себя более 500 ливров чистыми деньгами. Было также запрещено покупать ювелирные изделия и драгоценные камни.

Французы смиренно повиновались, хотя народная любовь к «чародею» и регенту стремительно превратилась в ненависть.

Новая стадия кризиса наступила, когда стали стремительно падать акции «Компании Индий».

27 мая 1720 года под угрозой полной потери запаса драгоценных металлов банк прекратил размен. Регент возложил ответственность за банкротство на шотландца. Когда Джон Лоу в один из этих дней приехал в Пале-Рояль, резиденцию регента, ему было демонстративно отказано в приеме.

Через несколько дней Джон Лоу чуть не стал жертвой народного гнева. Когда он подъехал к воротам собственного особняка, карету окружила толпа, криками и угрозами выражавшая свое негодование. Если бы сообразительный кучер не хлестнул лошадей и ворота не закрылись бы сразу за каретой, толпа вполне могла вытащить шотландца из кареты и растерзать.

С февраля и до конца мая по указанию регента напечатали новые банкноты более чем на 1,5 млрд ливров.

Но заставить людей вновь поверить в бумажные деньги было уже нереально. Например, председатель Парижского парламента прямо заявил регенту, что «предпочитает иметь сто тысяч ливров в золоте или серебре, чем пять миллионов в банкнотах».

В августе 1720 года 1000-ливровая банкнота обменивалась только на 400 ливров звонкой монетой, в сентябре – примерно на 250 ливров. Агония банка вступила в последнюю фазу: указом от 20 октября 1720 года его банкноты были полностью аннулированы, причем безо всякой компенсации. А с 1 ноября они перестали считаться законным платежным средством.

Дела «Компании Индий» быстро ухудшались. А когда в ее распоряжение была передана вся морская торговля Франции, взбунтовался Парижский парламент (особый судебный орган, одна из функций которого состояла в регистрации указов правительства). Парламент признал указ незаконным и отказался его регистрировать, что создавало для регента (и для Джона Лоу) значительные неудобства. Парламент в полном составе был сослан в Понтуаз, в 36 километрах от Парижа, но и там отказался штамповать такие указы. Джон Лоу пытался остановить падение и обещал, что сама компания будет покупать свои акции по 5000 ливров. Однако средств для этого не хватало, и акции «Компании Индий» продолжали обесцениваться.

Сам Джон Лоу, спасаясь от кредиторов, вынужден был бежать из страны и поселиться в Венеции. Он надеялся в скором времени вернуться во Францию – верил, что французы позовут его обратно, дабы он помог подвести под кредитование более прочную базу. Однако 2 декабря 1723 года смерть его покровителя герцога Орлеанского похоронила эту мечту.

Начавший самостоятельное правление Людовик XV не был заинтересован в идеях и планах шотландца.

Умер Джон Лоу 21 марта 1729 года в Венеции от воспаления легких. Ему было всего 57 лет, и последние годы жизни он провел в крайней нужде.

Чего только о нем ни говорили! И что он создал величайший финансовый «мыльный пузырь» в истории Франции. И что его афера замедлила развитие банковского дела и рост промышленности. И что она на многие годы создала у французов невротический синдром в отношении всего, что связано с банками.

Одновременно с крахом «системы Лоу» по другую сторону Ла-Манша также лопнул «мыльный пузырь» – «Компания Южных морей» (The South Sea Company), созданная лордом-казначеем герцогом Робертом Харли.

«Компания Южных морей» была основана в 1711 году, ее акционерам было обещано «асьенто» (asiento) – исключительное право на торговлю рабами с испанской частью Южной Америки. В обмен на подобные привилегии компания обещала выкупить государственный долг, существенно увеличившийся в ходе последних войн. Эти права основывались на успешном завершении Англией уже упомянутой Войны за испанское наследство, но фактически не были такими полными, как это предполагал основатель.

В результате компания не вела особой коммерческой деятельности до 1717 года, тем более что уже в 1718 году дипломатические отношения между Англией и Испанией серьезно ухудшились.

Тем не менее в 1720 году курс ее акций начал быстро расти: £128 в январе, £330 в марте, £550 в мае… Объявления в прессе, сулившие невероятные дивиденды, подогревали интерес инвесторов. Акции приобретали многие титулованные особы. Рекламируя имена этих элитных акционеров, компании удалось привлекать все новых и новых покупателей.

Руководство компании распускало слухи, что Испания предоставила свои порты в ее полное распоряжение (на самом деле допускалось не более трех судов в год).

Крах похожей компании во Франции привлек новые капиталы. Цена акции увеличилась до £890. Эйфория охватила всю страну – от простых обывателей до лордов. Все приобретали акции, цена которых в начале августа 1720 года достигла £1000.

Но бум длился недолго. Чтобы оградить компанию от излишней конкуренции, в июне 1720 года британское правительство приняло так называемый «Акт о мыльных пузырях» (Bubble Act), запрещавший публичную продажу акций без королевского устава. Но вместо того, чтобы помочь компании, этот акт только нанес ей вред.

Новые правила подорвали доверие инвесторов к торговым компаниям в целом, поэтому очередная эмиссия акций закончилась провалом.

В сентябре началось резкое падение курса. К концу сентября цена акций упала до £150. Тысячи инвесторов были разорены, в том числе многие известные деятели науки, культуры и представители аристократии.

Предпринятое в 1721 году парламентское расследование выявило случаи крупномасштабного мошенничества среди директоров «Компании Южных морей». Некоторые из обвиняемых, в том числе казначей компании, бежали за границу. По результатам расследования к тюремному заключению были приговорены председатель правления компании сэр Джон Блант и некоторые сотрудники казначейства.

В конечном итоге тысячи инвесторов потеряли свои деньги. Банк Sword Blade, в котором держала свои счета «Компания Южных морей», прекратил существование.

Известно, что самая большая угроза в любой кризис – это паника. Так вот паника, вызванная этим событием, распространилась и на другие финансовые учреждения. Британцы бросились массово обменивать векселя банков на золотые и серебряные монеты. Несколько банков не выдержали давления и последовали за Sword Blade.

В этой авантюре потеряли свои деньги такие известные люди, как Джонатан Свифт и Исаак Ньютон. Еще Наполеон говорил, что «гений – это человек, который может делать обычные вещи, когда все вокруг сходят с ума». С началом ажиотажа Ньютон продал за £7000 принадлежавшие ему акции «Компании Южных морей», получив прибыль порядка 100 %. Но когда ажиотаж достиг пика, он поддался общему настрою и вновь купил акции, теперь уже по гораздо более высокой цене. В итоге при крахе компании он потерял £22 000, что было по тем временам просто колоссальной суммой (эквивалентной £3,54 млн в 2022 году). В расстройстве он заявил: «Я могу рассчитать движение небесных светил, но не степень безумия толпы».

Кстати, об Исааке Ньютоне. Этот человек известен прежде всего как великий физик, математик и астроном, как один из создателей классической физики и математического анализа. В начальной школе все слышали историю о том, как он открыл закон всемирного тяготения, сидя под старой яблоней (якобы одно из яблок упало ему на голову, и он понял, что существует некая сила, притянувшая плод вниз). Однако мало кто знает, что Исаак Ньютон был еще и смотрителем, а затем и управляющим Королевского монетного двора (Royal Mint) и существенно улучшил денежную систему Англии.

Исаак Ньютон (1643–1727)

Выдвинул ученого на эту должность любитель науки и алхимии Чарльз Монтегю, бывший президентом Королевского общества и канцлером Казначейства, то есть министром финансов Англии.

Ньютон перебрался в Лондон, где подробнейшим образом изучил технологию монетного производства, привел в порядок документооборот и наладил учет. Одновременно Ньютон энергично и квалифицированно содействовал проводимой лордом Монтегю денежной реформе, восстановив доверие к основательно запущенной его предшественниками монетной системе Англии.

Надо сказать, что в Англии тех лет всевозможных монет существовало великое множество. Чеканились золотые соверены, равные 20 шиллингам. Чеканили крону и полкроны из серебра. В 1663 году король Карл II ввел в оборот новую золотую монету – гинею (guinea – по названию страны, золото которой использовали для чеканки) весом в 8,385 г. Это была первая английская золотая монета, чеканенная машинным способом.

В 1717 году гинея была официально приравнена к 21 шиллингу. А потом появился фунт стерлингов (pound sterling), и такое название окончательно закрепилось за этой денежной единицей с 1694 года, когда Банк Англии впервые начал выпуск банкнот. А в качестве монеты, равной 20 шиллингам (1 фунту стерлингов), был выпущен соверен (7,315 г чистого золота). Также была отчеканена монета в полсоверена.

Сейчас во всей этой системе (а точнее – в отсутствии всякой четкой системы) разобраться крайне сложно. Но факт остается фактом: имели хождение почти исключительно неполновесные, а в немалом количестве и фальшивые монеты. Широкое распространение получила обрезка краев серебряных монет.

Конечно же, правительство не бездействовало. В частности, была налажена машинная чеканка прекрасных шиллингов, содержавших надлежащее количество серебра. Но эти монеты сразу изымали из оборота. Их прятали в сундуки или переплавляли в слитки и тайно вывозили за границу, где серебро по более выгодному курсу обменивалось на золото.

В этой ситуации лорд Монтегю пришел к выводу, что изменить ситуацию можно, только перечеканив все монеты, циркулировавшие в Англии, и запретив хождение обрезанной монеты, а это требовало резкого увеличения производительности Королевского Монетного двора.

По сути, требовалось разом заменить (перечеканить) всю денежную наличность, во всяком случае, ее серебряную часть (золотые монеты по понятным причинам портили и подделывали довольно редко).

Положение становилось буквально катастрофическим. В 1694–1695 гг. начались массовые банкротства, в стране назревала паника. В парламенте шли бурные дискуссии о наиболее приемлемых путях проведения реформы, получившей название «Великая перечеканка» (Great Recoinage). Требовалось найти решение, позволявшее хоть как-то уравновесить интересы казны, населения, крупных банкиров и иностранных (прежде всего голландских) кредиторов. В этой ситуации правительство обратилось за советом и помощью к ученым, в число которых вошел и Исаак Ньютон.

Требовался грамотный администратор, и в марте 1696 года Ньютон получил должность смотрителя Монетного двора.

Прибыв в Лондон, Ньютон обнаружил, что Монетный двор находится в ужасающем состоянии. Как пишет историк науки Ю. Л. Менцин, «поселившись в Тауэре, где тогда находился Монетный двор, Ньютон работал как одержимый, уделяя сну не более четырех часов в сутки».

Благодаря его энергичным действиям в течение 1696 года в городах Англии была создана сеть филиалов Монетного двора. Это позволило увеличить выпуск серебряной монеты в восемь раз. Ньютон внедрил в технологию чеканки использование ребра монеты с надписью, после чего преступное стачивание металла стало практически невозможным. Старая, неполновесная серебряная монета за два года была полностью изъята из обращения и перечеканена, выпуск новых монет увеличился, чтобы успевать за потребностью в них, качество их заметно улучшилось.

Ранее в ходе подобного рода реформ население должно было менять старые деньги по весу, после чего объем наличности уменьшался как у лиц (частных и юридических), так и во всей стране, но проценты и обязательства по кредитам оставались прежними. Из-за этого в экономике начинались осложнения. Ньютон же предложил обменивать деньги по номиналу, что предотвращало указанные проблемы, а неизбежный дефицит средств восполнялся кредитами у других стран (больше всего – у Нидерландов). Инфляция резко снизилась, но внешний государственный долг вырос к середине XVII века до беспрецедентных в истории Англии масштабов.

Однако на протяжении этого времени происходил заметный экономический подъем, из-за которого выросли налоговые отчисления в казну. Кстати, они сравнялись по размеру с французскими – несмотря на то, что Францию населяло в 2,5 раза больше людей. За счет этого государственный долг постепенно выплачивался.

В 1699 году перечеканка монет была завершена. Острейший дефицит наличности, возникший после изъятия у населения всех старых монет, был полностью ликвидирован, а Англия была спасена. В качестве поощрения за заслуги в том же году Ньютон был назначен управляющим Монетного двора.

К сожалению, честный и компетентный человек во главе Монетного двора устраивал далеко не всех. С первых же дней на Ньютона посыпались доносы, появлялись комиссии, которые постоянно что-то проверяли и мешали работать. Как потом выяснилось, многие доносы поступали от фальшивомонетчиков, обозленных ньютоновскими реформами.

Сам Исаак Ньютон, как правило, равнодушно относился к злословию, но никогда не прощал, если оно затрагивало его честь и репутацию. Он лично участвовал в десятках расследований, и более сотни фальшивомонетчиков были выслежены и осуждены, а несколько главарей были даже казнены.

Число фальшивых монет в Англии значительно сократилось.

И теперь можно смело говорить, что проведенные Ньютоном реформы не только предотвратили экономический кризис, но и через десятилетия привели к значительному росту благосостояния страны.

За заслуги перед короной Ньютон был в 1705 году возведен в рыцарское достоинство. С того года он стал сэром Исааком Ньютоном.

Не избежала кризисов и вторая половина «галантного» XVIII века. В 1770-е гг. грянул, пожалуй, один из самых важных кризисов в мировой истории – кризис торгового капитализма, кризис лидировавшей тогда британской экономики, ориентированной в значительной степени на внешние рынки, но базировавшейся на мануфактурном производстве, которое легко копировалось.

Этот кризис дал нам индустриальный (машинный) капитализм. И именно с этого момента берут свое начало циклические торгово-промышленные кризисы.

Еще в конце XVII века Англия была аграрной страной (4/5 ее населения занимались сельским хозяйством). А к началу XIX века она превратилась в крупную промышленную державу, в которой около половины населения были заняты в фабричном производстве, транспорте и торговле.

Эти перемены протекали на протяжении XVIII века, сначала незаметно, а с 60-х гг. стремительно, в виде скачка, названного «промышленным переворотом».

Да, вслед за Англией промышленная революция произошла и в других странах, однако именно на туманном Альбионе она приняла наиболее яркие (классические) формы.

Важнейшей предпосылкой промышленного переворота явилась английская буржуазная революция середины XVII века, которая устранила препятствия для роста капиталистических отношений и открыла путь мощному развитию производительных сил страны.

Революция завершила формирование английской нации, ликвидировала остатки феодальной раздробленности, ускорила образование единого общебританского рынка. В Англии сложились предпосылки для общественного разделения труда в национальном масштабе, для дальнейшей экономической специализации отдельных территорий.

В середине XVIII века возросло значение колоний для английского капитализма. Внутренний рынок Англии из-за обнищания широких масс трудового населения не мог потребить продукцию ее быстрорастущей промышленности, и поэтому колонии начали приобретать повышенное значение как рынки сбыта для британских товаров. Одновременно возрастало значение колоний как поставщика некоторых очень важных продуктов – сахара, табака и др. Перепродажа этих товаров на европейских рынках приносила британской буржуазии приличную прибыль.

Главным соперником Англии в борьбе за колонии стала Франция, и борьба между этими странами шла большую часть XVIII и начало XIX вв.

Ярким выразителем агрессивных устремлений английской буржуазии в середине XVIII века выступил Уильям Питт (Старший), будущий премьер-министр страны.

Этот человек родился в 1708 году в Лондоне, в состоятельном семействе, но он принадлежал к сословию нуворишей, а не к старой потомственной аристократии. Его дедом по отцовской линии был «алмазный» Томас Питт, наживший баснословное состояние в бытность руководителем мадрасского отделения Ост-Индской компании. Кстати, это он привез в Европу знаменитый алмаз Регента.

То есть состояние семейства Питтов было создано путем ограбления колоний, а выдвижение Уильяма Питта (Старшего) было непосредственно связано с усилением англо-французских противоречий.

Война между Англией и Францией началась в 1740 году (война за Австрийское наследство). Англичане сформировали против Франции коалицию, выдавая субсидии ее противникам. Сковав французов в Европе, англичане бросили свои главные силы на завоевание их владений в Америке. Им удалось захватить в Канаде важнейший в стратегическом отношении пункт – французскую крепость Луисбург в устье реки Святого Лаврентия.

Несмотря на заключение в 1748 году мирного договора, борьба между англичанами и французами в Америке не прекращалась. В 1756 году эта борьба вступила в решающую фазу: начавшаяся в этом году Семилетняя война в Европе позволила англичанам захватить последние французские владения в Северной Америке (Канаду), а также ряд других владений (остров Гренаду в Карибском море и Сенегал в Африке). Что было еще важнее – англичанам удалось нанести Франции решительное поражение в Индии. Согласно мирному договору, подписанному 10 февраля 1763 года в Париже, Франция сохранила в Индии лишь пять портовых городов, практически отказавшись от своих претензий на политическое влияние в регионе.

С этого времени Англия начала систематическое разграбление Индии и стала крупнейшей колониальной державой мира. Соответственно, из войны с Францией британская буржуазия вышла еще более богатой, чем была до войны.

В результате примерно в середине XVIII века британский капитализм вступил в новую стадию. Для перехода от мануфактурной ступени развития капитализма к фабричной существовали все необходимые предпосылки: произошло обезземеливание крестьян, а ремесленники, не выдерживая конкуренции с мануфактурами, разорялись и переходили на положение наемных работников. Эти процессы привели к созданию значительных кадров рабочих, вынужденных продавать свою рабочую силу.

С другой стороны, в руках отдельных лиц были накоплены огромные денежные богатства, а ограбление колоний обеспечивало поступление новых капиталов.

В 1733 году суконщик Джон Кей изобрел «летающий челнок» (wheeled shuttle), это увеличило производительность ручного ткацкого станка вдвое, но вызвало нехватку пряжи. В 1765 году плотник Джеймс Харгривс создал механическую прялку «Дженни» (Spinning Jenny), увеличившую производительность прядильщика в 20 раз. Теперь стало отставать ткачество. Затем Эдмунд Картрайт создал ткацкий станок, который увеличил производительность в 40 раз. По ходатайству фабрикантов он получил за это от парламента вознаграждение в £10 000.

Примерно в это же время Ричард Аркрайт изобрел прядильную машину Waterframe, приводившуюся в действие водяным колесом, и зарегистрировал на нее патент. В 1771 году в Кромфорде (близ Дерби) начала работать прядильная фабрика Аркрайта, а к 1780 году в Англии насчитывалось 20, а еще через 10 лет – 150 прядильных фабрик, созданных по образцу предприятия Аркрайта. На многих из этих предприятий работали по 700–800 человек.

В 1784 году шотландский инженер Джеймс Уатт создал универсальную паровую машину, и с тех пор фабрики можно было строить уже не только у воды. Возникновение машин вызвало потребность в металле. Раньше чугун плавили на древесном угле, и лесов в Англии почти не осталось. В 1785 году Генри Корт изобрел способ производства чугуна на каменном угле. И с тех пор добыча угля стала одной из основных отраслей промышленности.

Именно так появились первые капиталистические фабрики, и это было важнейшим моментом промышленной революции, ознаменовавшим победу промышленного капитализма. Технические изобретения быстро следовали одно за другим и распространились на другие отрасли.

Безусловно, переворот в промышленном производстве повлек за собой изменения и в других областях хозяйства. Быстрый подъем промышленности вызвал к жизни новые промышленные города и центры экономической деятельности. Так, например, город Бирмингем, который насчитывал в 1696 году всего 4000 жителей, через 100 лет насчитывал уже 70 000 жителей. Манчестер за период с 1717 до 1773 г. вырос в пять раз.

Параллельно увеличивались масштабы колониальной торговли. Так, в 1697 году английский экспорт составлял £3,5 млн, а в 1770 году – уже £14,2 млн.

Предоставление займов государству стало выгодным делом для буржуазии, так как облигации займов из-за необходимости их быстрейшей реализации обычно продавались ниже номинала. Кроме того, полученные займы государство тратило на военные цели, то есть немалая часть денег возвращалась заимодавцам в форме выгодных подрядов, премий, субсидий и т. п.

В 1694 появился шотландский финансист Уильям Паттерсон, предложивший от имени своей финансовой группы правительству (в обмен на определенные привилегии со стороны государства) создать Банк Англии, который выпустил бы новые банкноты и покрыл образовавшийся дефицит. Его учреждение было оформлено законом Таннеджа (Tunnage Act). Капитал банка в момент образования составлял £1,2 млн, и банку было разрешено выпустить собственные банкноты на данную сумму. Так была заключена сделка. Сразу же после утверждения Банка парламентом сам король Вильгельм III и некоторые члены парламента стали акционерами нового банка.

Постепенно правительство обновляло и расширяло привилегии банка, а взамен получало финансирование. С 1751 года банк уже полностью управлял государственным долгом Англии.

Во второй половине XVIII века появились частные банки, выпускавшие векселя (ценные бумаги, дающие право лицу, которому вексель передан, на получение от должника оговоренной в векселе суммы). К 1793 году их насчитывалось около четырех сотен.

Финансирование длившихся десятилетиями войн с Францией, начавшихся в 1790-х гг., привело к приостановке платежей монетами третьей частью банков Англии в 1793 году, а затем и самим Банком Англии в 1797 году. Позже к ним присоединились и остальные банки. Большинство частных банков прекратили существование, и многие мелкие банки стали хранить свои средства в Банке Англии, что стало признаком того, что появился настоящий Центральный банк.

Тем не менее XVIII век оказался отмечен целым рядом экономических потрясений. Одни из них были следствием чрезмерного роста кредита, подогреваемого увеличением государственных расходов, другие возникали из-за нарушения торговых связей. А вот кризис 1788 года был спровоцирован резким наращиванием производственного капитала в британской хлопчатобумажной промышленности вследствие окончания действия патента Ричарда Аркрайта, и его следует в определенной мере считать прообразом индустриальных кризисов XIX века.

Этот кризис был связан с перепроизводством в первой машинной фабричной отрасли Англии – в хлопчатобумажной промышленности. И удивляться тут нечему. Развитие этой отрасли шло невероятно быстро. Например, общее потребление хлопка в Англии за 1780–1800 гг. более чем удесятерилось. Показательно, что имело место снижение цен и расширение объемов за счет непрерывных технических усовершенствований, знаменовавших собой вехи промышленного переворота. В частности, за 1786–1800 гг. цена бумажной пряжи упала в 4 раза.

То есть кризис 1788 года проистекал прежде всего из внутренних обстоятельств развития отрасли. Он последовал за необычайным расширением производства после окончания срока привилегий на владение патентом Ричарда Аркрайта, когда всего за четыре года производство хлопчатобумажных изделий в Англии выросло в 2–2,5 раза.

Но все же главные проблемы британской (как, впрочем, и европейской) экономики в этот период были связаны с колебаниями внешней торговли, особенно в связи с длительными войнами и частично – с иностранными займами. Так что кризис в быстро растущей хлопчатобумажной промышленности в конце XVIII века был частью более масштабных политических и экономических явлений. Одни проистекали от чрезмерного расширения кредита, связанного с ожиданиями от начавшейся войны (кризис 1793 года), другие были следствием нарушения торговли и чрезмерных военных расходов, вызванных противостояниями с Францией.

В любом случае последствия кризиса для Англии, особенно для ее хлопчатобумажной промышленности, были очень тяжелыми.

Впрочем, кризис достиг и Франции, но там он был связан совсем с другими причинами. Там экономический кризис 80-х гг. XVIII века не был системным, то есть не свидетельствовал о нежизнеспособности системы в целом. Кризисные явления в различных отраслях хозяйства были вызваны разными факторами, напрямую не связанными между собой. Эти факторы можно разделить на субъективные (просчеты в экономической политике правительства) и объективные, а последние, в свою очередь, – на долговременные (смена фаз многолетнего экономического цикла) и краткосрочные (неблагоприятная сезонная конъюнктура). Уникальность ситуации 1780-х гг. заключалась в том, что на сей раз проявление всех этих факторов совпало по времени, что сделало экономический кризис особенно глубоким и тяжелым.

В функционировании французской экономики Старого порядка существовала определенная объективная цикличность. Например, многолетние периоды роста цен на зерно сменялись столь же продолжительными периодами их снижения. Первая из этих тенденций была выгодна для производителей сельскохозяйственной продукции и способствовала активизации их деятельности, вторая, напротив, вела к сокращению их доходов и оказывала сдерживающее влияние на развитие аграрного сектора, да и всей экономики в целом, так как именно он составлял ее основу.

На протяжении большей части XVIII века цены на зерно постепенно росли, но в 1776 году эта фаза цикла закончилась, и они пошли вниз. Вскоре стали падать и цены на вино, важнейший продукт французского экспорта. Падение доходов дворянства вызвало так называемую «сеньориальную реакцию»: стремление воскресить забытые сеньориальные права и увеличить давление на крестьян.

Чтобы поднять спрос на сельскохозяйственную продукцию и стимулировать ее производство, правительство предприняло ряд мер, направленных на расширение ее экспорта.

В 1787–1789 гг. к этому добавился экономический кризис: неурожаи и возросший экспорт зерна привели к росту цен и голоду, а торговый договор 1786 года с Англией открыл французский рынок для более дешевых британских товаров и вызвал крах многих предпринимателей.

Получилось так, что лучше технически оснащенные английские текстильные фабрики заполнили своей более дешевой продукцией французский рынок, вытесняя с него местных производителей. Вдобавок у тех возникли серьезные проблемы с сырьем. В 1787 году сбор шелка-сырца был крайне низким, а неурожай 1788 года спровоцировал забой овец и, соответственно, резкое сокращение их поголовья, что вызвало еще и дефицит шерсти. Все это вместе взятое привело к острому кризису французской текстильной промышленности: сотни предприятий тогда закрылись, тысячи работников оказались на улице.

Таким образом, Франции пришлось искать выход из крайне тяжелого финансового кризиса государства, да еще и в крайне неблагоприятной обстановке. Экономический спад обострил недовольство «низов» и сделал их восприимчивыми к демагогическим лозунгам оппозиционных сил. С другой стороны, власть, пытавшаяся проводить какие-то преобразования, не пользовалась в обществе ни авторитетом, ни доверием, а король Людовик XVI, человек доброго сердца, но незначительного ума и нерешительного характера, по своим личным качествам абсолютно не отвечал требованиям, которые предъявлялись главе государства в столь критическом положении. Его манера управления не позволяла проводить необходимые преобразования, что усиливало недовольство населения и поддержку оппозиции.

Да, во главе управления были поставлены такие талантливые люди, как Анн-Робер-Жак Тюрго и Кретьен-Гийом де Мальзерб.

Тюрго, любимец философов и экономистов, свой человек в интеллектуальных салонах, одновременно с целым рядом финансовых реформ (равномерное распределение податей, распространение поземельного налога на привилегированные сословия, выкуп феодальных повинностей, либерализация торговли хлебом, отмена внутренних таможен и торговых монополий) предпринял преобразования во всех отраслях народной жизни.

Тюрго, как мог, помогал Мальзерб, мечтавший о коренных реформах государственного управления, освободивший массу невинно заключенных и пытавшийся установить свободу совести. Они стонали под тяжестью взятого на себя бремени, но тем не менее тянули воз.

Однако королевская бюрократия жила не идеями, которые были способны дать реальную свободу экономике, а стремлением поставить все под свой контроль. В результате Тюрго с самого начала оказался случайным элементом в королевской администрации, и система рано или поздно должна была его отторгнуть.

По мнению французского экономиста Флорина Афтальона, Тюрго приобрел так много врагов «даже не столько из-за того, что он сделал, сколько из-за того, что от него ожидали». Дворянство и духовенство восстали против проводников новых идей, крепко держась за свои права и привилегии. Тюрго пал, хотя король говорил о нем: «Только я и Тюрго любим народ». Со свойственной ему нерешительностью Людовик XVI хотел смягчения злоупотреблений, не искоренения их.

После устранения от дел Тюрго и Мальзерба в финансах водворилась настоящая анархия. Для наведения порядка был призван банкир Жак Неккер, но и у него ничего не получилось, и он тоже быстро настроил против себя двор и привилегированные сословия.

Финансовый дефицит, падение цен, неурожаи, фронда знати и парламентов, голодные бунты, слабость центральной власти – все это бывало в истории Франции и раньше, но в разные периоды. Сейчас же одновременное действие всех этих негативных факторов вызвало такой социальный резонанс, который привел к краху Старого порядка.

В доиндустриальный период мировая хозяйственная динамика характеризовалась непостоянством: периоды активизации хозяйственной деятельности чередовались с периодами экономического кризиса или застоя.

Примерно со второй четверти XIX века по мере укрепления рыночных отношений и становления индустриального общества национальные экономики стали периодически сталкиваться с кризисами, вызванными нарушением равновесия между объёмами промышленного производства и платёжеспособным спросом. Эти кризисы носили эндогенный характер: они возникали в рамках самой экономической системы, протекали в условиях мирного времени и, как правило, развивались внезапно.

Как писал основоположник теории экономических циклов Николай Кондратьев, кризисы стали болезненным элементом рыночной динамики, «реакцией против анормальных сдвигов, наростов и несоответствий во взаимоотношении элементов хозяйства и условий их развития».

И в самом деле, уже с первых шагов своего развития капиталистическая промышленность, технической основой которой являлись машины, обладала такими возможностями расширения производства, о которых нельзя было и мечтать в условиях простого ручного труда.

Производство стало расширяться скачкообразно, и это обеспечивало промышленной буржуазии огромные прибыли. Но это не могло не приводить время от времени к перепроизводству, прежде всего в хлопчатобумажной промышленности Англии, где машинное производство победило раньше, чем в других отраслях.

Перепроизводство – это всегда трудности сбыта. Но, как известно, важен не только объем производства, но и соотношение товарной продукции и емкости рынка. Понятно, что объем производства с точки зрения современных представлений был тогда невелик. Ho и капиталистический рынок тогда выглядел по-другому. Например, в 1820 году население США, согласно переписи, составляло всего 9,64 млн человек, а в Англии, Уэльсе и Шотландии жили примерно 14 млн человек.

Машинное производство увеличивало свой сбыт посредством низких цен.

Но могло ли снижение цен предотвратить перепроизводство? Конечно же, нет!

В XVIII веке кризисные потрясения были локальными, и их непосредственными причинами были биржевые аферы, спекуляция отдельными товарами, иногда события политической жизни и т. д. Важно, что они вызывались факторами, лежащими вне производства.

А вот в XIX веке, по мере развития капиталистических отношений, падение цен означало уменьшение, а подчас полное исчезновение прибыли. А это уже влекло за собой невозможность погасить кредитные обязательства, сделанные с расчетом на продажу товара по определенной цене и, что тоже очень важно, к строго определенному сроку. Подобные обстоятельства вели к ограничению или прекращению производства, а часто и к банкротству.

Конец XVIII и начало XIX вв. были периодом революционных и военных потрясений.

Войны, сначала революционные, потом наполеоновские, потом англо-американская, переходы от мира к войне и обратно – все это оказывало существенное влияние на экономическую жизнь и Англии, и многих других стран.

Хотя история войн исчисляется тысячелетиями, но никогда они не приводили к кризисам перепроизводства, которые вышли на сцену лишь в конце XVIII века – с зарождением фабричной системы. А уже в XIX веке стало ясно, что причина кризисов лежит глубже – не в войнах, не в придуманной Наполеоном Континентальной блокаде, а, как говорили экономисты тех времен, в «чрезмерном расширении производства и торговли».

Что касается неурожаев, то ряд историков считает, что изучение кризисов первой половины XIX века ставит под сомнение базовую связь между неурожаями и глобальными кризисами, поскольку основным фактором в это время стали торговля и финансы. Впрочем, неурожаи, как пишет историк Надин Вивье, усугубляли ситуацию.

Это невероятно, но еще в XVI веке французский философ Мишель де Монтень говорил, что «ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые новшества», и что «всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании».

Экономический кризис перепроизводства – это периодически повторяющееся явление, при котором произведённые товары и услуги не находят сбыта. Речь, однако, не идёт об абсолютном перепроизводстве – ситуации, когда благ создано больше, чем общество в принципе способно потребить. Напротив, имеется в виду относительное перепроизводство: избыток товаров возникает вследствие ограниченного платёжеспособного спроса, обусловленного низкими доходами значительной части населения.

Кризис перепроизводства создает массу «лишних людей», которые иначе могли бы быть потребителями и поддерживать спрос. Умирая от голода, эти «лишние люди» еще более обрушивают спрос, еще более закручивая спираль кризиса перепроизводства, создавая все новых и новых «лишних людей».

Получается некий замкнутый круг. И это объясняет, почему кризисы уже в начале XIX века воспринимались как серьезное бедствие, затрагивающее жизненные интересы самых широких слоев населения крупных торговых и промышленных центров.

И, конечно же, уже с начала XIX века английские кризисы чувствительно отражались и на других странах. То есть они перестали быть локальными.

Англия распространяла на другие страны циклические колебания своей экономики не только как конкурент и экспортер промышленных товаров, но и как важнейший рынок сбыта сырья и продовольствия, как мировой центр реэкспортной торговли. Типичный пример: взлеты британской хлопчатобумажной промышленности, сопровождавшиеся спекулятивным ростом импорта сырья, вызывали расширение посевов хлопка в США, рост земельной спекуляции и т. п.

Но в первой четверти XIX века кризисы еще не имели мирового характера. Они стали таковыми лишь к середине XlX века. Ho английские кризисы начала XIX века уже стали явлением явно международного значения.

Кризисы стали повторяться довольно часто, но в их чередовании еще не было и не могло быть никакой регулярности. Да, они уже выделялись весьма отчетливо, но говорить о цикличности процесса общественного воспроизводства в строгом смысле в этот период ещё преждевременно.

Как пишет экономист Л. А. Мендельсон, «воспроизводство основного капитала еще не приобрело роли фактора, влияние которого сказывается во всей экономической жизни».

И выход из кризисов происходил на основе банкротства и разорения нежизнеспособных предприятий, резкого снижения цен, сокращения товарных запасов вследствие уменьшения производства, распродаж по низким ценам и т. д. Важное значение имело снижение заработной платы и разорение мелкого ручного производства.

Итак, первые кризисы перепроизводства приносили нужду рабочим, ремесленникам и мелким торговцам. И они играли серьезную роль в революционизировании масс, послужив толчком для крупных волнений, вначале направленных против машин, но позднее получивших ярко выраженную политическую окраску.

Если рассматривать кризисы конца XVIII века и начала XIX века, то можно увидеть, как постепенно расширялся круг отрслей и предприятий, поражавшихся «эпидемией перепроизводства».

И в самом деле, постепенно произошел переход от кризисов перепроизводства локального и отраслевого значения к кризисам общего перепроизводства, которые потрясали уже всю экономику. Завершился этот переход (количественные изменения спровоцировали переход в новое качество) в 1825 году, когда разразился первый циклический кризис общего перепроизводства.

Десятилетие после Наполеоновских войн ознаменовалось дальнейшим прогрессом крупного машинного производства. Но при этом в победившей Англии вместе с быстрым ростом капитализма развивались и все характерные для него противоречия, лежащие в основе циклов и кризисов.

Действительно, при Наполеоне Британская империя развивалась в условиях Континентальной блокады. К 1810 году император французов резко усилил борьбу с ввозом в Европу как английской продукции, так и колониальных товаров, игравших огромную роль в британской торговле. 5 августа 1810 года был опубликован Трианонский тариф, установивший неслыханную пошлину при ввозе на континент заокеанских товаров (до 50 %), а потом было предписано сжечь британских товаров во Франции и союзных ей государствах. В результате развилась контрабанда. Грузы десятков кораблей были захвачены наполеоновской администрацией и конфискованы. В условиях, когда британские склады были переполнены не находящими сбыта сырьем и товарами, это не могло не привести к еще большему падению цен.

После 1810 года кредитная система Англии рухнула, что привело к многочисленным банкротствам.

А в 1811 году Соединенные Штаты, где наплыв дешевых английских товаров нанес страшный удар по местной промышленности, ввели эмбарго на товары и транзакции, поступающие из Лондона. Фунт стерлингов, отделенный от золота, был подорван злоупотреблением кредитами и инфляцией.

Британский экспорт, составлявший в 1810 году £34,1 млн, упал к 1811 году до £22,7 млн Экспорт хлопчатобумажных изделий снизился на 37 %.

С другой стороны, Англия столкнулась с трудностями в осуществлении своих продаж в Южной Америке. Уже в 1809 году южноамериканские рынки оказались переполнены британскими товарами. В Англии царил спекулятивный бум. Дело доходило до отправки, например, в Бразилию меховой одежды и других странных с климатической точки зрения изделий.

Наполеона радовали экономические трудности ненавистной ему Англии. Проблема состояла лишь в том, что в 1811 году Франция уже сама страдала от перепроизводства тех же тканей. Правительство не жалело денег для скупки излишков товаров. Но, в отличие от Англии, Франция располагала более чем достаточными финансовыми средствами. В стабилизации велика была роль военных приготовлений. Однако кризис сохранялся, и это чувствовали французские рабочие, материальное положение которых ухудшалось.

В Англии не только буржуазия, но и правительство боролось с кризисом, перекладывая издержки на трудящихся. Косвенные налоги возросли в 1809–1818 гг. на 87 %.

Чрезвычайно важной чертой кризиса являлось то, что совершенствование машин при расширении их применения в промышленности не влекло за собой стремительного увеличения сбыта. Техническая модернизация порождала массовое обнищание пролетариев, разорение ремесленников, мелких арендаторов и крестьян.

Это породило луддизм, то есть стихийные протесты против внедрения машин в ходе промышленной революции. С точки зрения луддитов, машины вытесняли из производства людей, и это приводило к безработице. Соответственно, протесты часто выражались в погромах и разрушении машин и оборудования.

Луддиты считали своим предводителем некоего Неда Лудда, также известного как Король Лудд, полулегендарного ткача, которому приписывалось уничтожение в 1779 году двух чулочных станков, производивших дешевые чулки и подрывавших дела опытных вязальщиц. Впрочем, исторически не подтверждено, существовал в реальности Нед Лудд или нет.

Нед Лудд. Гравюра. 1812

Движение луддистов быстро распространилось по всей Англии, оно повлекло за собой разрушение шерстяных и хлопкообрабатывающих фабрик, но потом правительство жестко подавило это движение.

Главными очагами восстаний были графство Ноттингемшир, за которым последовали восстания в западной части Йоркшира и в Ланкашире. Уничтожение машин (индустриальный саботаж) было объявлено преступлением, за которое предусматривалось наказание смертной казнью, и 17 человек были казнены только в 1813 году. Множество людей было выслано в Австралию.

К сожалению, победный экономический бум оказался недолгим. Столь же непродолжительным был и новый международный взлет цен на сырье и хлеб. Очень скоро накатила новая волна кризиса, которая оказалась тяжелее предыдущей.

В 1819 году британский экспорт по сравнению с 1818 годом упал на 24 % (с 1815 по 1818 г. сокращение составило 10 %), что отражало депрессивное состояние мирового товарного рынка. Между тем в Англии не ощущалось нехватки свободных капиталов. Проблема состояла лишь в прибыльном их вложении. Схожей была ситуация и на европейском континенте. Отсюда и усиление банковского капитала по сравнению с промышленной буржуазией.

В 1820-х гг. экономическая жизнь Англии уже не осложнялась войнами и их последствиями, которые играли столь важную роль во всех предыдущих кризисах. Кризис 1825 года стал первым классическим кризисом, в котором перепроизводство и его циклический характер проявились в достаточно отчетливой форме.

А еще этот кризис считается первым потому, что он впервые охватил большинство отраслей промышленности. Во всяком случае, он и все последующие кризисы представляли собой более зрелую форму (так называемые общие кризисы перепроизводства), а до него была распространена менее развитая форма частичного кризиса. Например, в 1689–1791 гг. только в лионской шелковой промышленности было зафиксировано 18 кризисов. Казалось бы, это были частичные экономические кризисы, касавшиеся только одной достаточно специфической отрасли, но и они провоцировали глубокие социально-экономические потрясения.

Когда Карл Маркс в послесловии ко второму изданию своего «Капитала» в общих чертах описывал эволюцию экономической, политической и социальной ситуации в Англии в начале XIX века, он подчеркивал, что тогда «сама крупная промышленность еще только выходила из детского возраста» и только с кризисом 1825 года начались «периодические кругообороты ее современной жизни».

Конечно, как было отмечено выше, в течение долгого времени экономика переживала сельскохозяйственный, финансовый и банковский кризисы, но тот, который произошел в 1825 году, имел совершенно новые характеристики, которые обнаружатся и в последующих кризисах.

Это был промышленный кризис, а не сельскохозяйственный: промышленность, которая быстро развивалась в начале 1820-х гг., резко замедлилась. Это был спекулятивный кризис, когда за очень быстрым ростом цен на ценные бумаги и на определенные товары, особенно на сырье, следует резкое падение. Это был международный кризис как по своему происхождению (в Лондоне происходило множество спекуляций на ценных бумагах, выпущенных странами Латинской Америки, которые только что обрели независимость), так и по своему развитию, поскольку он затронул также Соединенные Штаты и Францию. Это был банковский кризис: примерно 60 банкам пришлось приостановить платежи. И это был валютный кризис: в течение нескольких месяцев значительные запасы золотых и серебряных слитков, которые накопил Банк Англии, были уничтожены, и он избежал дальнейшего приостановления своих платежей только благодаря новому поступлению золота.

Французский экономист Ален Беко называет этот кризис «спекулятивным».

Джон Стюарт Милль говорил, что «кредит заменяет деньги, его расширение и сокращение определяют изменение скорости обращения денег и, таким образом, могут отражать изменение цен». Анализируя кризис 1825 года, этот английский философ и экономист концентрировался на роли кредита, «изобилие которого позволяет спекулировать, а нехватка вызывает спад». И хотя Милля редко цитируют, эта идея будет потом подхвачена, правда, в самых разных формах, многими экономистами: например, Жозефом-Клеманом Жугляром, Кнутом Викселлем, Фридрихом фон Хайеком и др.

Этот кризис обострил промышленную конкуренцию. На техническое превосходство британской индустрии Европа отвечала протекционизмом и дешевой рабочей силой.

Обострилась борьба между странами за сбыт фабричной и сельскохозяйственной продукции. Как Франция, так и другие страны пытались защититься от британских промышленных товаров таможенными барьерами, а британская политика защищала хлебными законами интересы земельной аристократии.

Британский государственный деятель Роберт Пиль, ставший в 1820 году министром внутренних дел, так описывал положение в Ланкашире: «Цены на товары упали на 40–60 % <…> Самые крупные промышленники оказались вынужденными сократить объем своей работы на треть, наполовину или даже вовсе распустить своих рабочих. Бедствие ощущается с чрезвычайной остротой промышленниками и теми, кто у них работает».

Кризис ударил в основном по хлопчатобумажной промышленности. Ho рост безработицы и снижение заработной платы сказались и на других отраслях, производящих предметы ширпотреба.

Анализируя причины беспорядков, Джордж Гордон Байрон, который был не только великим поэтом-романтиком, но и известным луддитом, писал: «Владельцам усовершенствованных станков причинены крупные убытки. Для них машины создавали выгоды, так как избавляли их от необходимости держать многочисленных рабочих, значительное число которых вследствие этого было обречено на голодную смерть. В частности, при введении в употребление станка особого образца один человек стал выполнять работу нескольких, а ставшие излишними рабочие руки были выброшены из производства <…> Надо признать, что хотя введение в употребление более могучих машин при том размахе торговли, которым некогда могла похвастать наша страна, могло бы быть выгодно предпринимателям без ущерба для рабочих, но при настоящем положении нашей промышленности, когда мануфактура гниет на складах, и нет никаких видов на возможность вывоза, при одинаковом сокращении спроса на труд и на рабочие руки применение станков подобной конструкции на деле существенно ухудшает и без того тяжелое положение рабочих, доведенных нуждой до отчаяния, и увеличивает их недовольство <…> Мне пришлось проехать через весь театр военных действий на Пиренейском полуострове, я побывал в наиболее угнетенных провинциях Турции, и нигде, при самом деспотическом из всех нехристианских правительств, я не видел столь ужасающей нужды, какую мне пришлось наблюдать при возвращении в самом центре христианской страны».

В Лондоне процветали спекуляции займами и иными ценными бумагами.

Да что там спекуляции… Имели место просто анекдотические случаи, достойные приключенческих сериалов. Например, в конце 1821 года в Лондон прибыл человек, назвавший себя «Его Высочество Грегор, касик[4] государства Пояис» (Poyaïs). Он стал посещать модные салоны, объясняя всем, что цель визита – привлечь новых поселенцев из Великобритании в свою страну, находящуюся в Центральной Америке, в районе нынешнего Гондураса. И якобы для этого он готов продавать британским подданным права на земельные участки, офицерские звания и благородные титулы в Пояисе – по сходной цене, конечно же.

На удивление, никто не усомнился в его словах. А касик Грегор, обнаружив в Лондоне повышенный интерес к доходным иностранным облигациям, решил немедленно удовлетворить запросы британских инвесторов и с помощью бывшего лорд-мэра Лондона сэра Джона Перринга организовал через Лондонскую биржу выпуск облигаций государства Пояис по 100 фунтов за штуку на общую сумму в 600 000 фунтов стерлингов под 6 % годовых. С учетом того, что английские государственные ценные бумаги приносили инвесторам не более 3 %, неудивительно, что выпуск имел огромный успех, и цены облигаций почти мгновенно превысили номинал.

Естественно, дела касика Грегора пошли в гору, и он быстро разбогател. Он пользовался огромной популярностью в лондонских салонах. Тем более что многие узнали в нем шотландского офицера Грегора Макгрегора, который еще недавно сражался в рядах британской армии в Испании против войск Наполеона, а затем вместе с Симоном Боливаром сражался уже против испанских войск за свободу Латинской Америки. И люди подумали: если в те времена новые государства в Южной Америке появлялись как грибы после дождя, почему бы бывшему британскому офицеру и не стать там принцем?

А Грегор Макгрегор разошелся до такой степени, что даже прибыл на коронацию короля Георга IV и назначил майора Уильяма Джона Ричардсона послом Пояиса в Великобритании. А еще он в середине 1822 года выпустил 355-страничную книгу «Описание Москитового берега, включая территорию Пояис».

Грегор Макгрегор (1786–1845)

Желающие отправиться в государство Пояис не заставили себя ждать. Уже в сентябре 1822 года и январе 1823 года первые две партии (всего 250 человек) колонистов отбыли туда на двух парусных судах. Все имели на руках земельные сертификаты и банкноты Пояиса и уповали на обещанные Макгрегором высокие должности. Все мечтали начать новую счастливую жизнь. Но по прибытии на место они обнаружили, что там нет ни порта, ни города, ни дорог, а местные индейцы вообще никогда не слышали ни про какой Пояис.

Наивные поселенцы решили, что произошла какая-то ошибка, которая вскоре должна быть исправлена, а пока нужно выживать. Однако жизнь вне цивилизации оказалась для них непосильной, тем более что вскоре начались тропические болезни. Лишь в мае 1823 года проходивший мимо британский корабль заметил несчастных и начал эвакуацию выживших в Британский Гондурас, где многих измученных болезнями горе-поселенцев пришлось выносить на берег на руках.

Когда эти известия достигли Лондона, облигации Пояиса, естественно, полностью обесценились, и все потери легли на инвесторов.

Считается, что история этой вымышленной страны стала своего рода апофеозом финансового безумия начала XIX века – совсем как «Великая тюльпановая лихорадка», о которой было рассказано выше.

А что же Грегор Макгрегор? Он оказался банальным аферистом, нажившимся на глупости людей. Но возвращение оставшихся в живых переселенцев в Великобританию не помешало ему продолжить свои махинации: он то предлагал Испании объявить протекторат над государством Пояис, то публиковал конституцию новой республики. В конце концов, афериста арестовали, но вскоре отпустили, так и не предъявив ему обвинения.

Кончилось все тем, что Грегор Макгрегор перебрался в Венесуэлу, где его встретили как настоящего героя. Он получил венесуэльское гражданство и чин генерала венесуэльской армии с неплохой пенсией. Один из самых отчаянных аферистов в истории человечества спокойно прожил свои последние годы в уважении и почете, умер 4 декабря 1845 года и был похоронен в Кафедральном соборе Каракаса.

Что касается Англии, то там к 1825 году, в результате интенсивных спекуляций на латиноамериканских инвестициях (страхование, вооружение кораблей, строительство каналов и др.), курс ценных бумаг на Лондонской фондовой бирже резко упал. Выяснилось, что обещанные новыми компаниями в Латинской Америке баснословные прибыли оказались блефом. Цены на их акции упали, но при этом резко возрос спрос на кредит, и в то же время возникла паника у вкладчиков.

Многие банки обанкротились. В период с октября 1825 года по февраль 1826 года были объявлены несостоятельными 59 английских банков. Только в 1826 году обанкротилось около 3300 предприятий.

Цены на хлопок, а также на некоторые другие товары и услуги, включая транспортные, стали резко подниматься, а золото, наоборот, начало уходить из Англии – в том числе на оплату векселей и расширившийся импорт. Рос спрос на кредиты, но возникло затоваривание складов, а вместе с этим и трудности с возвратом кредитов.

Золотые резервы сократились с £13,9 млн в марте 1824 года до £3,5 млн в сентябре 1825 года. И Английский банк, напуганный этим, сократил выдачу кредитов.

Как отмечал французский специалист по экономическим кризисам Жозеф-Клеман Жюгляр, «никто не хотел расставаться со своими деньгами, самое широкое доверие сменилось недоверием».

Удивительно, но в начале 1820-х гг. британский рынок испытывал избыток капиталов, и применение свободным капиталам нашлось благодаря Испанской революции (1820–1823), которая привела к успеху войны за независимость Латинской Америки. На открывшиеся новые рынки устремился поток британских товаров, покупка которых оплачивалась британским же капиталом: с 1822 по 1825 гг. экспорт в страны Южной Америки увеличился с £3,2 млн до £6,4 млн, объем же предоставленных Англией займов этому региону составил в 1824–1825 г. £21,3 млн.

Росту внешней торговли способствовали также направленные в сторону фритредерства (free trade – свободная торговля) изменения в Навигационный акт, принятые по инициативе министра финансов Уильяма Хаскиссона.

Интенсивно развивался и внутренний рынок Англии, в частности строительная отрасль. Так, например, производство кирпича с 1822 по 1825 г. выросло на 92,3 %.

В 1820–1825 гг. выплавка чугуна увеличилась на 58 %, потребление хлопка – на 38 %.

В 1825 году открылась и первая в мире железная дорога общественного пользования на локомотивной (паровой) тяге протяженностью 40 км между городами Стоктон и Дарлингтон. Первоначально она предназначалась для вывоза угля из шахт Дарлингтона в порт Стоктона. А вот до 1825 года в Англии существовали железные дороги, осуществлявшие регулярные пассажирские перевозки, но в качестве тягловой силы там использовались лошади.

Расширение спроса и рост инвестиций привели к спекулятивному повышению цен: в конце 1824 – начале 1825 г. цены на машины выросли на 20 %, на кофе – на 32 %, на перец – на 41 %, на железо – на 76 %, на цинк – на 103 %, на американский хлопок – на 109 %.

Во внешнеторговом балансе образовалось отрицательное сальдо, что, как уже говорилось, привело к оттоку золота из страны. В результате несколько раз вспыхивала биржевая паника, и золотой запас Банка Англии в 1826 году снизился до £1,2 млн.

Британский кризис сказался и на других странах. Например, экспорт США снизился на 22 %, и в 1826 году бездействовало не менее трети хлопковых веретен страны. Экспорт Франции снизился на 15 %, и совокупная мощность вновь установленных паровых машин снизилась с 1187 л.с. в 1826 году до 595 л.с. в 1828 году. Российский экспорт снизился в денежном выражении на 22 %, в том числе экспорт лесоматериалов – на 33 %, а шерсти – на 70 %.

Кризис 1825 года во многом поучителен, ибо он был ужасным, и разразился в разгар вроде бы неслыханного процветания. Историки и писатели оставили нам яркие картины этого процветания, предшествовавшего кризису, и бедствий, последовавших за ним. И в самом деле, начиная с 1820 года общественное и частное богатство росло как на дрожжах.

Росли все виды потребления. Как следствие – росли цены. Воодушевленные этим повышением цен, спекулянты перешли на товары, пользовавшиеся наибольшим спросом (сахар, кофе, специи). Каждый тратил все свои деньги и использовал все возможные кредиты, чтобы делать покупки и импортировать. В 1825 году наличные деньги, которые поступали за границу через многие каналы, начали заканчиваться.

Эйфории, как всегда, неожиданно пришел конец. Экспорта вдруг стало недостаточно, чтобы компенсировать импорт, который в результате спекуляций не соответствовал реальным потребностям страны.

Историк Эдвард Ченселлор, ссылаясь на воспоминания очевидца тех событий, писал: «Магазины были переполнены товарами, продовольствия было более чем достаточно, однако кредит и доверие исчезли, и лишь золото принималось как средство платежа».

А банкир Александр Бэринг позднее описывал ситуацию так: «Все доверие исчезло, и едва ли можно было найти человека, доверяющего своему соседу, каждый пытался использовать свои ресурсы только для себя. Трудно припомнить, чтобы что-либо вызывало среди нас такое состояние паники».

Правительство попыталось принять экстренные меры. У Банка Франции через Натана Ротшильда удалось получить заём в 300 000 золотых монет (под залог равноценного количества серебра). Монетный двор стал чеканить новые золотые соверены, а Банк Англии получил разрешение выпускать банкноты достоинством 1 и 2 фунта стерлингов (до этого минимальным номиналом были 5 фунтов стерлингов).

Острая фаза кризиса была недолгой, но она привела к существенным изменениям в британской финансовой системе и в регулировании банков. В частности, Банк Англии сделал первые шаги к тому, чтобы действовать не только в интересах своих акционеров, но и в интересах банковского сообщества и экономики в целом. То есть, по сути, он стал полноценным центральным банком – регулятором финансового рынка.

Многие специалисты называют кризис 1825 года генеральной репетицией многих последующих кризисов.

Для Англии длительное время были характерны устойчивые процентные ставки (4,0 % в 1830–1836 гг.), однако потом было принято решение ужесточить денежно-кредитную политику. Причиной тому стало снижение объема металлических резервов, которые были израсходованы на поддержание курса фунта стерлингов. Руководство Банка Англии решило постепенно поднимать процентную ставку по своим операциям до 5 %, что должно было привлечь в Лондон иностранный капитал и пополнить резервы.

Учитывая близкие экономические связи между Великобританией и США, американские банки тоже вынуждены были поднять ставки по кредитам. Это снизило доступность кредита и способствовало падению цен на землю, которая служила залогом по займам.

Следует отметить, что до середины XIX века Соединенные Штаты представляли собой небольшую открытую сырьевую экономику, подверженную циклическим колебаниям. Экономический рост в значительной степени зависел от экспорта главного товара, а им был хлопок, который находил сбыт в британской текстильной промышленности.

Эндрю Джексон (1767–1845)

Американский хлопок выращивался на плантациях южных штатов. Земли покупались там в кредит у американских банков, а также за счет займов, полученных в Великобритании. В результате объем совокупной внешней задолженности США с 1830 по 1837 г. увеличился в три раза. Спрос на землю под будущие плантации с 1830 до 1836 г. привел к росту цен на недвижимость на 150 %.

В июле 1836 года американское правительство приняло решение, что государственные земли будут продаваться только за наличные деньги – за золотые или серебряные монеты. Это спровоцировало снятие сбережений в металлических деньгах в банках. Плюс законодатели в 1836 году приняли «Закон о депозите» (Deposit and Distribution Act of 1836), который был призван выровнять конкурентные условия между банками разных штатов. По этому закону денежные средства, принадлежавшие Казначейству США, следовало изъять из одних банков и перераспределить их в пользу других. Как следствие, это изъятие депозитов вызвало кризис ликвидности в ряде банков. Распределение денег Казначейства США было остановлено в 1837 году, когда профицит бюджета превратился в дефицит.

И еще один важный момент: в июле 1832 года президент США Эндрю Джексон наложил вето на законопроект, который позволял возобновить действие лицензии Второго банка Соединенных Штатов (The Second Bank of the United States), срок которой истекал в 1836 году.

Второй банк США выступал как эмитент банкнот и фискальный агент правительства. Из-за отсутствия федеральной лицензии банк получил лицензию лишь штата Пенсильвания и с 1833 года действовал как региональный банк. То есть он утратил статус федерального банка, с его счетов исчезли средства Казначейства США, и впредь он не мог поддерживать ни банки, ни плантаторов.

В довершение ко всему бедный урожай в Великобритании поднял цены на пшеницу и снизил спрос на хлопок. В итоге цена американского хлопка упала, что разрушительно сказалось на всей экономике США. Торговцы и банкиры, ранее считавшие долги, обеспеченные хлопком, вполне надежными, оказались держателями обесценившихся активов. Потери по кредитам заставили банки возвращать наличность клиентам. Страну охватило то, что потом назвали «параличом частного кредита».

Однако в 1839 году Банк Англии был вынужден вновь повысить процентную ставку. Череда неурожаев пшеницы в Великобритании и избыточное предложение хлопка в США вновь уронили цену на хлопок, и к 1842 году уровень хлопковых цен составлял менее половины от уровня 1836 года. Соединенные Штаты погрузились в глубокую рецессию. Особенно пострадали южные штаты, которые для восполнения нехватки денежных средств стали выпускать собственные банкноты. Потом начались дефолты в отдельных штатах, и это больно ударило по доверию европейских инвесторов. Например, британские банки перестали различать штаты по степени кредитоспособности, и все проекты в США оказались замороженными.

Банкир Джеймс Ротшильд, самый младший из сыновей Майера Амшеля Ротшильда, тогда заявил американским агентам, пытавшимся разместить государственные облигации в Лондоне и Амстердаме: «Вы можете сказать своему правительству, что вы встречались с человеком, стоящим во главе финансов Европы, и что он сказал вам, что они не смогут занять ни доллара».

По сути, в течение пяти лет после паники 1837 года, возникшей на фоне приостановки конвертируемости бумажных денег в металлические, развернулся полномасштабный банковский кризис. Из-за изъятия депозитов из банков и невозврата кредитов активы банковского сектора снизились на 45 %. Из действовавших в США 729 банков в 1837 году 194 банка были вынуждены закрыться.

Экономическое восстановление США началось только после 1843 года.

А потом наступила очередь Европы. Датско-прусская война и революции во Франции, Италии, Австрии и Венгрии ввергли Европу в политический хаос, который заставил инвесторов сторониться европейских облигаций и вновь вернуться к американским ценным бумагам. А в США в это время война с Мексикой способствовала завершению экономического кризиса. Плюс имело место присоединение Калифорнии, а там нашли месторождения золота, и это дало новый стимул для развития экономики.

В Европе же к революциям 1848–1849 гг. привели так называемые «голодные сороковые», жестоко ударившие по самым бедным слоям населения. Неурожайные 1845–1847 гг. вызвали резкий рост цен на продукты питания. Крестьяне страдали от разорительных налогов и ростовщичества. Многие из них бежали в города, но там лишь пополнили ряды безработных и откровенно нищих. Ситуацию усугубил мировой промышленный кризис, потрясший Европу в 1847 году.

Считается, что экономический кризис 1847–1850 гг. по своему характеру был близок к мировому и охватил все индустриальные страны, а также многие государства, стоявшие на пороге индустриализации.

Французский экономист Ив Шарби пишет: «Факты таковы. Кризис, который сначала был сельскохозяйственным (1845–1846 гг.), продолжился как промышленный и торговый (1847 год), а затем стал финансовым (1848 год). К этому добавился шок кризиса в области здравоохранения (эпидемия холеры 1849 года). Кризис стал политическим в феврале 1848 года с падением Июльской монархии и провозглашением Второй республики в феврале 1848 года».

Экономист Филипп Леже развивает эту мысль, уточняя, что в первой половине XIX века наблюдались «смешанные» кризисы, которые в некоторых аспектах уже имели некоторые черты капиталистических кризисов. Например, во Франции кризис 1847 года сочетал «естественный дисбаланс старой зерновой экономики» с «искусственным дисбалансом новой металлургической экономики». По сути же получилось так, что неурожаи, а также общий торгово-промышленный кризис, возникший в результате падения рентабельности английских железнодорожных инвестиций, ускорили революцию 1848 года, сделав «еще более невыносимым абсолютное господство Англии».

Типичный пример: в Ирландии в это время огромное количество людей умерло от голода, а британская имперская экономическая политика лишь усугубила подобные страшные последствия, в том числе за счет сокращения размеров фермерских хозяйств.

А, скажем, во Франции соотношение рождений и смертей между 1846 и 1851 г. составило 506 200 человек, но население увеличилось лишь на 381 000 человек. Случай же с Ирландией вообще весьма поучителен: население страны в период с 1841 по 1851 г. сократилось на 20 %. Только за 1847–1850 гг. умерло или было изгнано со своих мест 1,4 млн человек.

По мере перехода разных стран к капиталистической системе и расширения мирового рынка экономические кризисы всё чаще выходили за национальные рамки и приобретали международный характер.

Экономический кризис 1857 года охватил основные развитые страны того времени, такие как США, Англия, Германская конфедерация и Франция. И, кстати, в наибольшей степени пострадала Англия, которая на тот момент являлась сильнейшей торговой и промышленной державой.

Чтобы были понятны масштабы происходившего, следует отметить, что кризис затронул страны Скандинавии, и от него понесли ущерб даже государства Латинской Америки. И, кстати, в дальнейшем количество стран, охваченных мировым экономическим кризисом, увеличилось.

То время можно смело назвать «золотым веком» угля и пара, а также промышленного капитализма в его домонополистической форме. И этот кризис начался в США. Причиной послужили массовые банкротства железнодорожных компаний и обвал рынка акций. Коллапс на фондовом рынке спровоцировал кризис американской банковской системы. Потом кризис перекинулся на Англию, а затем практически на всю Европу, а некоторые волны биржевых волнений прокатилась даже по Латинской Америке, где почти прекратились инвестиции в разработку недр, а во многих странах произошел дефолт.

Строго говоря, в Великобритании кризис 1857 года был уже четвертым кризисом общего перепроизводства, но ни один из предыдущих кризисов не поражал еще производство так глубоко и всесторонне. Не стоит забывать, что в 1825 году фабричная промышленность была в этой стране лишь надстройкой над мелким и мануфактурным производством. Но к середине XIX века фабричное производство стало доминирующим, а масштабы вложенного в него капитала значительно выросли. Это сделало экономику более чувствительной к резким колебаниям спроса и кредита.

В конце 1857 года Карл Маркс писал о Великобритании так: «Избыточный капитал вложен преимущественно в фабричные предприятия, так что более чем когда-либо нынешнее потрясение носит характер промышленного кризиса и поэтому поражает самые корни национального благосостояния».

А о своей родной Германии Карл Маркс говорил следующее: «Вы знаете, что время от 1849 по 1859 г. отмечает эпоху, небывалую в экономическом развитии Германии. В течение этого времени она, так сказать, превратилась из земледельческой страны в промышленную». То есть, по сути, в 1857 году Германия впервые испытала собственный кризис, причем не частичный, а циклический кризис общего перепроизводства (он наиболее серьезно поразил торговые города Северной Германии).

Соответственно, это было первое общемировое экономическое потрясение, которое сопровождалось и еще одним ключевым событием, в которое было вовлечено несколько стран, – Крымской войной.

В Крымской войне 1853–1856 гг. участвовали Россия, Франция, Британская и Османская империи, Сардиния, Греция и ряд кавказских княжеств. Боевые действия разворачивались не только в Крыму и на Черном море, но и на Балтике, в Белом и Барецевом морях, на Камчатке и Курилах. Эта война унесла жизни более 300 000 военнослужащих: одна только Россия безвозвратно потеряла в Крымской войне 153 000 человек, а все ее противники – 156 000 человек. По оценкам, общее число погибших в войне (включая небоевые потери) составило приблизительно по 250 000 человек с обеих сторон.

Крымская война стала для человечества генеральной репетицией будущих мировых войн, и одной из ключевых причин этой войны стал бурный экономический рост 1850-х гг. – перепроизводство требовало от европейских стран поиска новых рынков.

Коалиционная война против России, которую возглавила Англия, ставшая полноценной Великобританией после Акта об унии с Ирландией, должна была создать европейскому (прежде всего британскому) экспорту благоприятные условия на дунайских и черноморских торговых путях. Она также должна была сохранить выгодный рынок сбыта и сырья в ослабленной Турции и обеспечить не зависящий от России транзитный путь для британской торговли со странами Персидского залива.

Военные поставки отсрочили неизбежно наступавший кризис европейских экономик на годы войны. Однако он неизбежно наступил после подписания 18 (30) марта 1856 года Парижского мирного договора.

В Великобритании больше всего пострадало судостроение, где объем производства упал на 26 %. Общий размер убытков, вызванных кризисом, достиг в стране £250–300 млн.

Во Франции на 13 % сократилась выплавка чугуна и на столько же – потребление хлопка. В 1856–1858 гг. обанкротилось примерно 12 000 компаний. В Париже было приостановлено широкомасштабное строительство, после чего без работы осталось множество людей.

В США производство чугуна сократилось на 20 %, потребление хлопка – на 27 %. Железнодорожное строительство с конца 1856 года по конец 1857 года сократилось в 2 раза, выпуск продукции в текстильной промышленности сократился на 30 %. К 26 сентября 1857 года число банков, прекративших выплату вкладов, достигло 175, а получить кредит стало практически невозможно (цена на кредитные услуги выросла до 100 % от суммы кредита).

В Германии на 25 % сократилось потребление чугуна.

В России выплавка чугуна упала на 17 %, выпуск хлопчатобумажных тканей – на 14 %.

В России кризис проявился не только в сокращении производства, но и в значительном падении цен на промышленные изделия, объема экспорта. Упал курс рубля и фондовый рынок. Русские ценные бумаги на биржах Парижа, Лондона и Берлина скупались агентами правительства, пытавшегося удержать их курсы от падения, а также русскими капиталистами, поскольку в послевоенный период они давали больший доход, чем вклады в русские банки. Это вызвало большую утечку золота из России за границу – на 73 млн рублей.

Тогдашний министр финансов России А. М. Княжевич обращал особое внимание на то, что экономическое положение страны «явно обнаруживает все признаки денежного и коммерческого кризиса». А в 1860 году он же заявил: «Неизбежным последствием огромного выпуска бумажных денег было падение ценности кредитного рубля, проявившееся в повсеместной возрастающей дороговизне на все вообще предметы, которая гнетет торговлю, останавливает развитие промышленности, потрясает хозяйственное положение всех классов народа и увеличивает расходы казны во всех ее операциях».

В газетах и журналах тех времен появились многочисленные публикации по поводу переживаемой российской экономикой ситуации. Например, экономический обозреватель журнала «Библиотека для чтения» отмечал: «Везде, куда ни посмотришь, неудачи, потери, дискредит». А журнал «Современник» писал о происходившем как о «смутном времени, когда земля сотряслась и многие общества легли в гроб».

Важно отметить, что в то время в Великобритании, Франции, CШA и Германии была сосредоточена львиная доля мировой фабричной промышленности. И кризис 1857 года превзошел все предшествовавшие ему кризисы по количеству пораженных им стран. При этом, как отмечает доктор экономических наук Л. А. Мендельсон, «в большинстве стран Европы кризис был не только отражением и следствием кризиса в главных странах капитализма, но имел и свои собственные корни в экономике этих стран».

Даже в крепостнической тогда России уже имелись внутренние предпосылки для кризисных явлений, хотя в целом капитализм там был еще недостаточно развит.

Как уже говорилось, от кризиса пострадали даже государства Латинской Америки, и прочие страны, поставлявшие на мировой рынок колониальные товары, цены на которые были кризисом резко снижены, равно как и спрос на них. Удары кризиса ощущались в Австралии, Бразилии, Чили, Пуэрто-Рико и даже на острове Ява.

Тяжесть кризиса 1857 года усиливались тем, что он серьезно сказался и на сельском хозяйстве. В конце 1857 года Фридрих Энгельс писал Карлу Марксу об этой важной особенности кризиса: «Перепроизводство при этом кризисе было столь всеобщим, как никогда; оно неизбежно как для колониальных товаров, так и для зерна. Это-то и великолепно и должно иметь колоссальные последствия. Пока перепроизводство ограничивается промышленностью, это еще с полбеды, но когда оно захватывает и земледелие, и притом под тропиками так же, как в умеренном поясе, тогда все принимает грандиозные размеры».

«Прусский ежегодник» за 1858 год, подводя итоги кризиса, констатировал: «Кризис распространился от отдаленнейшего Запада Нового Света до Стокгольма и Москвы, до Смирны и Одессы. Города покрылись <…> бесчисленными развалинами публичных и частных состояний. Княжеские богатства за ночь превращались в ничто; стариннейшие торговые дома, пережившие поколения войн и революций, для которых неоплаченный вексель был неслыханным явлением <…> рушились словно сносимые ветром; цветущие фабрики стояли безмолвно, как бы пораженные параличом; неисчислимые запасы товаров лежали как бы зачарованные на складах, напрасно ожидая отправки <…> Тысячи обанкротились на протяжении короткого месяца; сотни тысяч рабочих лишились работы и заработка; начатые железные дороги, постройки, каналы, доки оставались неоконченными; лавки, обычно в эти предрождественские дни переполненные покупателями, изобиловали продуктами утонченнейшего производства, но были пустынны и безлюдны. Как будто злое проклятие обрекло на парализующий сон всякую деятельность и движение».

Оценивая размах и глубину кризиса 1857 года, можно сделать следующие выводы. Во-первых, не в одной лишь Англии, как это было в 1825 году, но и в США, Германии, Франции и ряде других стран была достигнута та ступень капиталистического развития, когда неизбежным стало возникновение и повторение циклических кризисов общего производства. Во-вторых, была достигнута высокая ступень развития мирового рынка и вовлечения отдельных стран, в том числе экономически отсталых, в мировой капиталистический товарооборот. В-третьих, взаимосвязь процессов воспроизводства отдельных стран усилилась настолько, что циклические их колебания стали сливаться в единый мировой промышленный цикл.

На Западе кризис 1857 года часто изображают как явление, коренившееся и протекавшее если не исключительно, то преимущественно в сфере биржи и кредита. Наиболее отчетливо это выражено в работах экономистов Жозефа-Клемана Жюгляра и Макса Вирта.

Французский экономист Жан Лескюр считал, что издержки строительства железных дорог оказались выше, а доходы от них ниже, чем предполагалось. Он приводил цифры падения доходов железных дорог в 1857 году и называл это достаточным объяснением краха железнодорожного бума и последовавшего за ним снижения производства, цен и т. д.

Безусловно, капиталистическое производство – это производство ради прибыли, и поэтому колебания нормы прибыли влияют на весь его ход. Однако попытка искать причину кризиса только в падении нормы прибыли неправомерна, и она приводит к рождению «рецептов» устранения кризисов при капитализме путем осуществления мероприятий, предотвращающих падение нормы прибыли (снижение заработной платы, сохранение цен на высоком уровне, обеспечение высокоприбыльных военных заказов и т. д.).

Кризис 1857 года обострил не только экономические, но и социальные противоречия. После него получила новый импульс идеология пролетариата с ее критикой капитала, а также идеями справедливости и революционной борьбы.

В 1858–1859 гг. после десяти лет реакции в Европе начался подъем буржуазно-демократических и национальных движений. В 1858 году усилилось движение за национальное единство в Германии, нарастала антибонапартистская борьба во Франции. В 1859 году начался новый этап борьбы в Италии за национальное освобождение и ликвидацию политической разробленности страны. В США резко обострился конфликт между промышленным Севером и рабовладельческим Югом, что привело к полноценной гражданской войне. В России усилилась борьба за отмену крепостного права, и оно было отменено 19 февраля (3 марта) 1861 года.

С другой стороны, как отмечает доктор экономических наук П. С. Лемещенко, «этот кризис способствовал развитию строительства, промежуточных процессов производства, укреплению и централизации банковского капитала, хотя некоторым банкам пришлось закрыться и потерять свою коммерческую самостоятельность».

Позже вышедшие из кризиса, укрепившиеся за счет промышленного капитала банки развернули спекулятивные операции с акциями железных дорог, строительных компаний, сталелитейных фирм. И очередной мировой экономический кризис просто не мог не начаться в ближайшее время…

Очередной мировой кризис начался в 1873 году. Он начался как биржевой кризис в Австро-Венгрии и Германии, но вскоре стал международным финансовым кризисом, охватив большинство европейских стран и США, а также все отрасли промышленности и торговли.

Кризис 1873–1879 гг. сейчас иногда рассматривается как крупный международный финансовый кризис. Предпосылкой для кризиса был кредитный подъем в Латинской Америке, подпитывавшийся из Великобритании, а также спекулятивный рост на рынке недвижимости в Германии и Австрии.

Австро-германский подъем закончился крахом фондового рынка в Вене в мае 1873 года. Фондовые рынки в Цюрихе и Амстердаме также обвалились. В США банковская паника началась после сильного падения акций на Нью-Йоркской фондовой бирже и банкротства президента Объединенной Тихоокеанской железной дороги Джея Кука.

Великая финансовая паника – пересечение Нассау и Брод-стрит с Уолл-стрит – вид субказны … в пятницу, 19 сентября. Иллюстрация в Frank Leslie’s Illustrated Newspaper. 1873

Этот человек в 1861 году открыл банкирский дом Jay Cooke & Company. Он работал с министром финансов Салмоном Чейзом, и ему было поручено распространение государственных облигаций. Его компания профинансировала строительство Северной Тихоокеанской железной дороги. Он хотел сделать город Дулут (штат Миннесота) новым Чикаго, и для этого он решил связать его железной дорогой с Тихим океаном, чтобы по ней товары доходили до Великих озер. Однако Джей Кук не рассчитал свои возможности, что привело к обвалу платежей, а самого финансиста – к банкротству (стройка съела больше денег, чем принесла, инвесторы запаниковали, и акции полетели вниз).

То, что происходило в 1873 году, потом назвали «Паникой 1873 года» (Panic of 1873). Это было обвальное падение цен на акции, вызванное действиями спекулянтов на фондовых биржах в Австрии, Германии и США. Эти биржевые крахи стали причиной мирового экономического кризиса в Европе и США, получившего название «Долгая депрессия» (Long Depression).

Лишь успешное окончание Франко-прусской войны вызвало общий подъем производства в Германской империи.

Значительная часть 5-миллиардной контрибуции, полученной от побежденной Франции, была потрачена на уплату государственных долгов доимперских германских государств. В результате на фондовый рынок Западной Европы внезапно были выброшены огромные объемы свободного капитала, искавшего для себя выгодного применения.

Главной ареной биржевого ажиотажа сделалась Германия. Только в Пруссии в период с 1867 по 1870 г. было основано 54 акционерных общества, в 1870 году – 34 общества, в 1871 году – 259 и в 1872 году – 504. Лишь по этим цифрам можно видеть, в какой колоссальной прогрессии возрастало это движение.

В соседней Австрии число основанных предприятий и выпущенных бумаг составляло в 1871 году – 107 предприятий с капиталом в 545 млн гульденов, а в 1872 году – 261 предприятие с капиталом в 1108 млн гульденов.

С 1871 года в Берлине и Вене разразилась настоящая банкомания. Новые банки стали целыми дюжинами вырастать один за другим, как грибы после дождя, и доходило до того, что даже строительные компании преобразовывались в банки.

Считается, что постройка новых железных дорог, покупка свободных городских земель и застраивание их домами – это излюбленные формы инвестиций. Во многом спекулятивных инвестиций. При этом большинство капиталов было вовлечено в проекты, по определению не способные давать немедленную или быструю отдачу.

Особенно необузданные спекуляции (покупка свободных городских земель и застройка их домами в расчете на последующий рост их цены) происходили в Вене, а когда ожидаемого роста цен не случилось – в австрийской столице последовала неизбежная реакция.

Приобретенные участки оказалось невозможно продавать, так как их цена не соответствовала существовавшим ценам на земли, и курсы акций отдельных банков стали падать.

Весьма ярко описала происходившее газета Die Schlesische Presse за сентябрь 1873 года: «Деятельность всех этих строительных компаний сосредоточивалась преимущественно, а в большинстве их даже исключительно, на спекуляциях земельными участками. Без малейшего раздумья, с лихорадочной поспешностью, скупалось все, что мало-мальски казалось подходящим для этого рода спекуляций. Более 11 000 десятин различных поземельных участков было куплено обществами в черте города и за городскою чертою по баснословным ценам. Поверхности, занимаемой этими участками, было бы достаточно, чтобы настроить жилищ для населения втрое большего, чем действительное население Вены. Между тем рассчитывать на утроение населения, очевидным образом невозможно ранее нескольких столетий. Правда, в последние годы население в этом городе возросло очень быстро, но этот прилив должен быть признан за явление ненормальное. Сумасшедшая страсть к учредительству, приготовления к всемирной выставке[5], работы по регулированию течения Дуная и по водоснабжению города, а также несколько других работ, носивших исключительный, временный характер, – все это обусловило чрезмерный приток народа и имело своим последствием недостаток в жилищах; таким образом, плата за квартиры, а с нею вместе и цены на земли, значительно поднялись в гору. Эти-то условия, на постоянство которых в будущем невозможно было рассчитывать иначе как в припадке самого безумного ослепления, теперь существенно изменились. Цены за квартиры, правда, еще удерживаются на той высоте, до которой довела их спекуляция, но долго это не может продолжаться <…> Нет ни малейшего сомнения в том, что через несколько месяцев население Вены значительно уменьшится против той цифры, на которой оно стояло еще в начале текущего года. Уменьшение числа жителей, естественно, повлечет за собой увеличение предложения недвижимой собственности для продажи <…> Само собой разумеется, что вследствие этого возведение новых зданий должно будет в ближайшем будущем ограничиться весьма скромными размерами или вовсе приостановиться <…> Такова перспектива, перед которою стоят строительные компании с своим громадным количеством закупленных земель».

9 мая 1873 года Венская фондовая биржа потерпела крах. Началась паника, закончившаяся полным крушением биржевых спекулянтов. Громадное большинство всех бумаг, котированных на бирже, утратило всякую ценность. Вслед за этим последовала серия банкротств венских банков, что привело к сокращению денежных средств, доступных для кредитования бизнеса.

11 мая банки послали от себя депутацию к австрийскому министру-президенту князю Адольфу фон Ауэршпергу ходатайствовать о поддержке со стороны правительства. Министр уступил и обратился к императору Францу-Иосифу I. Но было уже поздно…

Одним из наиболее известных частных лиц, обанкротившихся в 1873 году, был Стефан Кеглевич, родственник Габора Кеглевича, который был управляющим королевской казной в 1842–1848 гг.

Несколько позже последовал биржевой крах и в Германии.

То, что происходило в Австрии и Германии, потом назвали «грюндерством». Этот термин пришел из немецкой деловой лексики, где «gründer» – это учредитель компании. А от него произошел термин «gründerkrach» (грюндеркрах) – именно так назвали крах Венской фондовой биржи 9 мая 1873 года. Ну, а «Долгая депрессия» – это период 1873–1879 гг., последовавший за «грюндеркрахом».

И тут важно отметить, что «грюндеркрах» – это то, что произошло в Австрии и Германии. Там до середины XIX века «грюндеры» стремительно богатели. А все потому, что там были введены законы, облегчавшие регистрацию коммерческих предприятий и банков, и это повлекло за собой всплеск учредительства в казавшихся перспективными отраслях, в том числе и в банковско-финансовой сфере. Этот процесс, как уже говорилось, приобрел «лавинообразный» характер. А в 1873 году наступил крах.

Другие страны мира оказывались втянутыми в мировой кризис 1873–1879 гг. при ином стечении обстоятельств.

Потребность в инвестициях, например, для строительства железных дорог вызывала эмиссию ценных бумаг при учреждении новых предприятий, а это лишь умножало фиктивный капитал, в то время как реальные инвестиционные ценности в большинстве случаев еще только предстояло создать. А вот, скажем, в США начатое в эти годы освоение богатейших месторождений железа поставило промышленную революцию на прочную материальную основу. И это позволило перекрыть ущерб от падения на мировом рынке хлопка. Кроме того, в 1860-е гг. США резко увеличили масштабы добычи серебра.

По этой причине в США до определенного времени кризис не распространялся на промышленность. Но в сентябре 1873 года в США несколько банкирских фирм, ссужавших своими деньгами железные дороги, обанкротились. Причиной этого было неисправное выполнение обязательств железными дорогами, длина которых в стране в 1873 году оценивалась в 60 000 миль.

Историк и мемуарист А. Л. Зиссерман еще в 1876 году написал очень правильные слова: «Усиление промышленности и торговли – вещь хорошая, если она зиждется на прочных основаниях, на улучшенном торговом производстве, соответствующем потребностям рынков, обеспечивающем сбыт; но усиленная промышленность и торговля, основанные на л(егкости) кредита благодаря размножению кредитных учреждений, превращаются в рискованные предприятия, в азартную игру, дающую совершенно обратные результаты. Почва серьезных, солидных соображений исчезает, является “авось”, и первый неблагоприятный толчок в виде ли политического замешательства, или чисто финансового, производит страшные потрясения, увлекая в бездну и виноватых, и правых».

Вот и в данном случае последовали банкротства промышленных фирм – особенно металлургических заводов, работавших для железных дорог.

В конце 1873 года кризис распространился во всей Западной Европе. Менее всего пострадала от него Великобритания, которая воздержалась от кредитной экспансии, а посему избежала паники.

В Великобритании все началось чуть позднее. Там финансовый кризис последовал за обвалом «пирамиды» зарубежного кредитования строительства железных дорог в Северной и Южной Америках. Так что и Британская империя тоже вступила в затяжную депрессию, и незыблемый фунт стерлингов за период с 1873 по 1896 г. потерял 50 % номинальной стоимости.

В этом смысле характерен пример банка Barings, основанного Фрэнсисом и Джоном Барингами в 1762 году. К началу XIX века банк стал одним из крупнейших и авторитетнейших в Англии, а с 1843 по 1871 г. он был эксклюзивным агентом правительства США. Банк Barings совершал сделки на международном рынке ценных бумаг, организуя размещения облигаций в США, Канаде, Аргентине и Уругвае. А в 1890 году Barings столкнулся с серьезными финансовыми проблемами.

Но это была только вершина айсберга. На самом деле нехватка капиталовложений в британскую промышленность была видна уже на Международной выставке 1867 года, где новейшие товары производства тяжелой и даже текстильной промышленности из той же Германии явно затмили британские предприятия, которые еще два десятилетия назад были мировыми лидерами. Экспорт британского угля, чугуна, стали и других товаров снизился, и это стало поворотной точкой в истории Великобритании.

То есть очередной мировой экономический кризис начался в 1873 году в Австрии и Германии, потом он распространился на большинство европейских стран и США, а завершился он в Великобритании.

Что же касается России, то в ней в 1874 году был хороший урожай. Лишь осенью 1875 года Россия столкнулась с кризисом перепроизводства, и он осложнился неурожаями 1875–1876 гг. В результате неурожаев сократились торговые обороты и замедлились темпы развития основных отраслей промышленности. Курс русских ценных бумаг и рубля снизился, а иностранные инвесторы стали выводить свои деньги. Также в 1877–1878 гг. шла война России с Турцией, и в сложившихся обстоятельствах было принято решение об эмиссии дополнительных денег. Однако это привело не к нужным результатам, и наступила полная дезорганизация денежного обращения.

Эксперты отмечают, что на тот момент это был самый продолжительный в истории капитализма кризис: он завершился лишь в 1879 году. А рецессия, сопровождавшаяся сокращением производства (особенно в сельскохозяйственном секторе), длилась до 1896 года.

Только в США в 1873–1879 гг. обанкротилось примерно 18 000 предприятий, в том числе 89 железных дорог, о банкротстве объявили десять штатов и сотни банков, а пик безработицы пришелся на 1878 год – до 14 %.

После затяжного кризиса 1870-х годов мировая экономика развивалась неравномерно: периоды подъёма сменялись спадами. В 1880-е и 1890-е годы происходили новые кризисные эпизоды, однако в конце XIX века в большинстве индустриальных стран произошел мощный экономический рост, связанный со второй индустриальной революцией. Мировая добыча угля выросла на 65 %, выплавка чугуна – более чем на 70 %, а производство стали – почти в 3 раза.

Затем последовали кризисы 1873, 1882, 1890 г. Наиболее сокрушительным был кризис 1900–1901 гг. Он начался почти одновременно в России и США и прежде всего обрушился на металлургическую промышленность.

Очередной кризис поразил мировую экономику внезапно.

К этому времени Карл Маркс (1883 год) и Фридрих Энгельс (1895 год) уже умерли, и никто из марксистов-преемников не обратил внимания на некоторые характерные черты нового спада. Однако сходство не было случайным: между кризисами существовала особая циклическая связь, и это были смены волн развития капитализма.

Экономический кризис, начавшийся в 1900 году, – это упадок в экономической сфере, затронувший большинство развитых стран и сопровождавшийся финансовым крахом ряда предприятий и резким снижением уровня производства.

Причины этого кризиса точно не известны до сих пор. По одной версии, гиперразвитие промышленности привело к упадку всех остальных отраслей. По другой – образовался ряд крупных компаний, которые монополизировали рынок, тем самым затормозив дальнейшее развитие.

Дело в том, что в начале XX века крупнейшие объединения стали играть решающую роль в экономике капитализма. Например, в США только в 1901 году было создано 75 монополистических объединений, собравших более 1600 предприятий с общим акционерным капиталом почти в $3 млрд, а в 1903–1905 гг. монополизированные предприятия уже давали 70 % всего производства стали в стране, 75 % угля, 84 % нефти и т. д.

Целью монополий было обеспечение прибыли, намного превышающей обычную среднюю прибыль. И монополии стали ограничивать конкуренцию. Монополисты различными способами отбирали часть прибыли у владельцев небольших предприятий, разоряя мелких предпринимателей. Кроме того, монополисты получили возможность повышать цены на товары, перекладывая бремя ценового роста цен на потребителей.

Плюс примерно с 1899 года начало стремительно развиваться автомобилестроение (конвейерная технология), распространились двигатели внутреннего сгорания (в том числе дизельные), электростанции, электродвигатели и линии передачи переменного тока. Химическая промышленность главных капиталистических стран создала десятки ранее неизвестных продуктов. Химия стала активно внедряться в металлургическое производство и текстильную промышленность.

Понятно, что в каждой стране у промышленного подъема были свои особенности. B России, например, он был связан, в первую очередь, с ростом железнодорожного строительства. B США и в Германии интенсивно строились предприятия черной металлургии, судостроительной и электротехнической промышленности, а также торговые помещения, жилые дома и т. д. B Германии также большую роль играла военная промышленность.

То есть, как ни странно, этот кризис стал результатом бурного промышленного и научно-технического прогресса. И он наступил внезапно. Его первые симптомы появились летом 1899 года в России. И в этой стране он оказался наиболее глубоким и длительным. Потом, в середине 1900 года кризис стал проявляться в Германии, а вслед за ней в его водоворот были вовлечены Англия, Франция и другие западноевропейские страны. Внешняя торговля резко сократилась, многие банки объявили о банкротстве.

Если говорить о России, то экономическое состояние империи характеризовалось множеством проблем и противоречий, среди которых особенно опасной оказалась растущая диспропорция между бурными темпами промышленного развития, высокой концентрацией производства и несовершенством финансовой системы.

Первыми сигналами кризиса стали банкротства крупнейших отечественных предпринимателей, связанных с железнодорожным строительством, а также «черный» день 23 сентября 1899 года Петербургской биржи.

В результате за несколько кризисных лет на Петербургской бирже курс акций, например, Путиловского завода упал на 67,1 %, Сормовского – на 74 %, Русско-Балтийского вагоностроительного – на 63,4 %, Бакинского нефтяного общества – на 67,4 %, Петербургского учетного и ссудного банка – на 59,3 %.

Примерно то же самое происходило с курсами бумаг российских предприятий на зарубежных биржах. На Парижской и Брюссельской биржах с октября 1899 года по октябрь 1901 года падение стоимости акций 50 металлургических и механических заводов составило в среднем 50 %, 18 каменноугольных – 46 %, 6 стекольных – 80 %, 7 газовых и электрических – 64 %, 8 строительных – 65 %.

В абсолютных цифрах это выразилось в снижении курсовой стоимости бумаг с 1,3 млрд до 536 млн франков.

В России резко уменьшилось число открываемых акционерных обществ. Если в 1899 году было учреждено 325 компаний, то в 1902 году – только 78.

Деловые газеты того времени писали: «Мы переживаем кризис, развитию которого не предвидится конца. Торговые бюллетени приносят нам с каждым днем все новые и новые понижения самых солидных ценностей».

Или так: «На бирже с каждым днем становится все хуже и хуже, положение приобретает положительно угрожающий характер».

Сергей Юльевич Витте (1849–1915)

В начале кризиса многие показатели еще росли, но это был скорее рост по инерции. В скором времени положение действительно осложнилось.

Из металлургических предприятий, действовавших в 1900 году, 50 (около 1/5 от общего количества) к 1904 году были закрыты. Выплавка чугуна сократилась на 15 %. Резко сократилось железнодорожное строительство. Если в 1899 году в эксплуатацию было принято 5248 км железных дорог, то в 1903 году – лишь 763 км. В результате прокат рельсов сократился на 32 %, производство паровозов и вагонов – на 25–37 %.

С 1889 по 1902 г. (высшая точка кризиса) золотой запас Государственного банка уменьшился с 1008 до 709,5 млн рублей.

Правительство во главе с С. Ю. Витте (он ушел в отставку по собственному желанию в 1906 году), а потом с П. А. Столыпиным (он был убит в Киеве анархистом-террористом Д. Г. Богровым в 1911 году) активизировало, а в ряде случаев и инициировало создание крупных банковских и промышленных объединений в виде концернов, трестов и консорциумов. Например, в 1901 году был создан синдикат «Продпаровоз» (Общество по продаже изделий русских паровозостроительных заводов), объединивший большую часть крупных частных заводов этого профиля, в частности Путиловский, Сормовский и др. Государство предоставляло этому объединению льготные ссуды и государственные заказы.

Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911)

Схожие процессы происходили в банковском секторе, где сложилось два консорциума.

В стране стремительно формировалась промыш-ленно-финансовая олигархия. Но все равно негативные последствия кризиса для России оказались очень длительными и тяжелыми: в конце 1903 года наметился выход из кризиса, но он был свернут начавшейся в феврале 1904 года русско-японской войной и революционными событиями 1905–1907 гг. В итоге набрать положительную динамику удалось только в 1909 году.

Что же касается США, то там кризис возник несколько позднее – в 1901 году на нью-йоркской бирже акции крупнейших промышленных монополий стального треста стали катастрофически падать, после чего началось резкое сокращение производства в ряде решающих отраслей промышленности: угольной, металлургической, судостроительной, хлопчатобумажной. Наибольшей глубины кризис в США достиг в 1903–1904 гг., когда в европейских странах уже намечалось его смягчение.

B целом же мировой экономический кризис 1900–1903 гг. развивался неравномерно и имел одну существенную особенность: он дал мощный толчок процессам концентрации производства и капитала. В условиях, когда мелкие предприятия разорялись, увеличивалась роль монополий. Этому процессу поспособствовали, кроме кризиса, технические новинки того времени, требовавшие крупных капиталовложений.

Кризис сменился новым подъемом, но он был прерван Первой мировой войной.

Кризис 1900–1903 годов показал, что индустриальный рост сам по себе не устраняет экономические противоречия. Напротив, ускоренное развитие промышленности, расширение кредитной системы и рост крупных корпораций делали экономику более уязвимой к колебаниям экономического цикла.

Финансовый кризис 1907 года, известный как «Паника 1907 года», стал одним из наиболее острых банковских кризисов начала XX века. В отличие от предыдущих промышленных спадов, он прежде всего поразил финансовую систему и быстро распространился за пределы США.

Главной причиной этого кризиса стал коллапс в банковской сфере, приведший к рецессии, длившейся четыре года, а также к созданию 23 декабря 1913 года Федеральной резервной системы (Federal Reserve System).

Кризис начался с краха спекулятивной схемы, организованной Огастесом Хайнце и Чарльзом Морсом. Они попытались создать искусственный дефицит на акциях United Copper Company, чтобы взвинтить их цену.

Компания United Copper Company принадлежала Хайнце, нажившему состояние на меди в штате Монтана. В 1906 году он переехал в Нью-Йорк и там завязал тесные отношения с известным банкиром Морсом. И вот при его содействии Хайнце начал игру на понижение.

Хронология выглядела так. 14 октября 1907 года Отто Хайнце (брат Огастеса Хайнце) начал скупку акций, но уже 16 октября она закончилась провалом. За два дня акции взлетели в цене более чем на 50 %, но уже 16 октября курс ценных бумаг компании рухнул с 60 до 10 долларов.

Толпа людей на Уолл-стрит во время банковской паники. 1907

Брокерская компания Отто Хайнце Gross & Kleeberg была вынуждена закрыться. 17 октября Биржа приостановила деятельность Отто Хайнце, а Сберегательный банк в Монтане, принадлежавший Огастесу Хайнце, объявил о своей неплатежеспособности. Бегство вкладчиков началось и из связанных с ним банков Чарльза Морса. 20 октября Огастес Хайнце и Чарльз Морс были вынуждены выйти из банковского бизнеса. 24 октября министр финансов США Джордж Кортелью согласился вложить федеральные деньги в нью-йоркские банки, и уже 25 октября кризис на бирже был предотвращен.

Паника могла усилиться еще больше, если бы не вмешательство одного из самых влиятельных банкиров того времени Джона Пирпонта Моргана, который заложил крупные суммы своих собственных средств и убедил других банкиров Нью-Йорка сделать то же самое для укрепления банковской системы.

В США тогда не было Центрального банка. В то время трастовые компании[6] (например, Knickerbocker Trust Company) активно конкурировали с банками, но не имели достаточных резервов. Когда инвесторы усомнились в их устойчивости, начался массовый отток вкладов. В результате 22 октября 1907 года Knickerbocker Trust Company объявила о банкротстве. Вслед за этим паника распространилась на другие финансовые учреждения, а люди стали массово изымать свои деньги, что привело к кредитному коллапсу.

Из Соединенных Штатов кризис перешел в Европу. Это было связано с тем, что в конце 1906 года Банк Англии повысил процентные ставки с 3,5 % до 6 %. Так Великобритания стремилась восполнить золотовалютный резерв, но в итоге в Лондоне оказалось больше средств, чем ожидалось. Основным источником капитала стали Соединенные Штаты.

Паника 1907 года заразила весь остальной мир и продемонстрировала хрупкость всей мировой финансовой системы. В результате паники 1907 года производство в США упало на 11 %, безработица подскочила до 8 %, а индекс Dow Jones в конце 1907 года составлял 43,04 пункта – почти на 40 % ниже значения предыдущего года. Однако уже в 1908 году рост ВВП США составил 12 %, что полностью скомпенсировало падение. Безработица снизилась, а индекс Dow Jones достиг нового верха уже в 1909 году.

Многие тогда считали Моргана героем. Банк Моргана выжил, но трастовые компании, которые были растущим конкурентом традиционным банкам, сильно пострадали.

И вскоре ряд аналитиков стал говорить о том, что паника была специально спровоцирована для того, чтобы подорвать доверие к трастовым компаниям. Для того, чтобы банки выиграли. А некоторые вообще предположили, что Морган воспользовался паникой, чтобы позволить своей американской сталелитейной компании U.S. Steel поглотить TC&I – крупного американского производителя стали, который также занимался добычей угля и железной руды, а еще операциями на железных дорогах. Да, Морган потерял $21 млн в этой панике, и значение роли, которую он сыграл в предотвращении катастрофы, не вызывает сомнений, но все же и он стал объектом пристального внимания и критики.

Главное значение кризиса заключалось в том, что он выявил структурные слабости американской финансовой системы. Отсутствие централизованного регулирования и механизма экстренной поддержки банков делало её крайне уязвимой к панике. Именно этот опыт стал одним из ключевых аргументов в пользу создания Федеральной резервной системы (ФРС) в 1913 году.

Таким образом, кризис 1907 года показал, что в условиях развитого финансового капитализма нестабильность может зарождаться не только в сфере производства, но и в самой структуре кредитной системы.

В 1909 году британский публицист Норман Эйнджел в статье «Оптическая иллюзия Европы» (Europe’s Optical Illusion) убеждал читателей, что война экономически никому не выгодна, и вероятность ее возникновения минимальна. А если война в Европе и начнется, считал этот автор, то она будет недолгой и быстро закончится мирным соглашением.

Взгляды Энджела оказались настолько популярными, что к 1913 году было продано несколько миллионов экземпляров его книги, и ее перевели на многие языки. И в самом деле, никому не хотелось верить в возможность начала затяжной мировой войны.

К сожалению, оптимистическим прогнозам британца не суждено было сбыться.

Перед войной Лондон был центром мировой финансовой системы, и Великобританией были произведены иностранные инвестиции на сумму $20 млрд В результате эта страна стала лидером в экспорте капиталов, контролируя примерно 70 % международных торговых кредитов. Со своей стороны, Франция перед началом войны вложила в других странах $9 млрд, из них $5 млрд – в Российской империи.

Как пишет доктор экономических наук С. З. Мошенский, «взаимосвязанность мировых финансовых рынков перед началом войны была настолько велика, а вероятность возникновения крупного военного конфликта казалась всем настолько малой, что инвесторы верили в безопасность мира и надежность первой глобальной экономики, создававшейся целым поколением конца XIX – начала XX вв. Но когда Первая мировая война разрушила многие торговые связи Европы и ее контакты с остальным миром, эта экономическая система быстро распалась».

Итак, в 1914 году случился международный финансовый кризис, вызванный началом Первой мировой войны, и одной из главных причин этого кризиса стала тотальная распродажа бумаг иностранных эмитентов правительствами США, Великобритании, Франции и Германии для финансирования военных действий.

Но вот что удивительно: после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево на мировых финансовых рынках примерно месяц все было спокойно. Все считали конфликт частным и локальным, не имеющим никакого отношения к глобальным финансовым потокам. Однако когда ближе к концу июля 1914 года инвесторы начали понимать, что вероятность крупной войны нарастает, ликвидность ценных бумаг стала снижаться.

Наиболее опытные инвесторы начали избавляться от ценных бумаг, превращая их в наличные деньги. Соответственно, курсы акций и облигаций стали падать. В первую очередь все старались избавиться от ценных бумаг Российской империи – потенциального участника войны, а также от ценных бумаг США. В результате начали падать курсы рубля и доллара, а курсы франка и британского фунта, напротив, стали расти.

Когда 28 июля 1914 года началась Первая мировая война (она длилась до 11 ноября 1918 года), политический кризис спровоцировал кризис финансовый, и уже к концу месяца на мировых финансовых рынках царила полнейшая паника.

Начало Первой мировой войны стало для мировой финансовой системы глубочайшим стрессом, гораздо большим, чем любые другие финансовые кризисы. И что характерно, этот кризис, в отличие от других, не распространялся из центра на периферию, а начался практически одновременно в нескольких странах после того, как воюющие стороны стали ликвидировать свои иностранные активы. Это привело к краху на всех рынках – как товарных, так и денежных.

Закрытие бирж, сокращение активности на рынках, инфляция, отмена конвертации валют и, главным образом, прекращение движения международных потоков капитала – все это радикальным образом изменило состояние мирового финансового рынка.

Строго говоря, война привела практически к полному коллапсу финансовой системы, продолжавшей функционировать в странах, участвовавших в военных действиях.

Естественно, пошло массовое изъятие вкладов в банках. Банки требовали возврата выданных кредитов. Возрастал отток золота с национальных финансовых рынков, и повышался риск неплатежей. Одно за другим пошли банкротства, и, наконец, настала полная катастрофа.

В наибольшей мере кризис 1914 года коснулся Лондона – финансовой столицы мира. И тут стоит отметить, что значение кризиса в Лондоне было связано с тем, что в 1914 году Лондонская биржа была крупнейшей на рынке ценных бумаг. Типичный пример: номинальная стоимость котировавшихся там бумаг достигала £11,3 млрд, что больше, чем на Парижской и Нью-Йоркской биржах вместе взятых.

Первая (наиболее драматическая) стадия кризиса имела место с 24 июля по 31 августа, и она отметилась коллапсом трех ключевых лондонских финансовых рынков – валютного, вексельного и рынка ценных бумаг.

Вторая стадия кризиса (с 1 по 6 августа) была связана с попытками стабилизировать ситуацию и повысить ликвидность банков. Банки, не работавшие пять с половиной дней (для лондонского Сити это был случай беспрецедентный), стали открываться с 7 августа.

Третья стадия (период восстановления) началась 8 августа и длилась пять месяцев.

В начале кризиса на Лондонской бирже все хотели получить наличные деньги, и цены на акции стремительно упали. При этом на лондонском рынке в то время преобладали облигации – не только государственные, но и корпоративные (преимущественно железнодорожные).

Как это обычно бывает, наибольшим было падение сильно переоцененных спекулятивных бумаг, в частности бумаг некоторых горнодобывающих компаний. Но и государственные облигации (как британские, так и иностранные) в целом снизились на 6,4 %. Британские железнодорожные акции упали в цене на 5,1 %, а американские – на 8 %.

На руках у брокеров имелись значительные капиталы зарубежных клиентов, переданные для приобретения на Лондонской бирже заказанных ценных бумаг. С началом войны эти заказы стали невыполнимы. Помимо этого, члены Лондонской биржи были должны £60 млн банкам и £20 млн другим финансовым организациям. Банки, в свою очередь, выдали крупные кредиты под залог акций, и их сумма достигала £250 млн Попытки некоторых банков избавиться от крупных пакетов таких акций создали для них риск банкротства, порождая цепную реакцию дестабилизации.

Выход из этого был один – закрыть Лондонскую биржу, что и было сделано 31 июля 1914 года. И тут же возле здания биржи стала собираться толпа брокеров, напоминающая, по словам одного из очевидцев, «потревоженных муравьев». Через несколько часов толпа настолько увеличилась, что по улице уже нельзя было ни пройти, ни проехать. Акциями и облигациями торговали прямо на улице.

Американская газета Daily Graphic от 1 августа 1914 года писала: «Никогда еще на этой улице не было такого драматического дня, потому что никогда биржа не закрывалась кроме как на обычные выходные».

Кризис 1914 года быстро распространился из Лондона на другие страны. Биржи в Мадриде, Монреале и Торонто были закрыты 28 июля, в Амстердаме, Берлине, Брюсселе, Будапеште, Вене и Риме – 29 июля, в Петербурге и странах Южной Америки – 30 июля. Парижская биржа ограничила операции, а 3 сентября закрылась полностью. Все это вызвало оживление в Нью-Йорке, но и там биржа была временно закрыта 31 июля.

Паника была смягчена своевременными интервенциями центральных банков. Как пишет доктор экономических наук С. З. Мошенский, «серьезных проблем удалось избежать только благодаря совместным усилиям правительства, Банка Англии и крупнейших коммерческих банков».

По сути, паника 1914 года длилась всего несколько дней, и во всех странах быстрое вмешательство со стороны государства помогло сохранить стабильность национальных финансовых систем. И очень скоро весь этот ужас был забыт, так как начавшаяся кровопролитная мировая война изменила все намного глубже и серьезнее.

Что же произошло?

Рыночная экономика развивается циклически, а это значит, что экономические процессы развиваются по определенному кругу. Соответственно, и кризисы повторяются с определенной регулярностью – с большей или меньшей глубиной. Так вот Первая мировая война разорвала ход цикла.

Про кризис 1929–1939 гг. будет рассказано отдельно, а вот кризис 1920–1923 гг., который иногда называют «экономическими трудностями», во многом стал следствием политических просчетов, послевоенной дефляции и спада производства (экономической рецессии).

Что это были за просчеты?

Американские экономисты Милтон Фридман и Анна Шварц в своей книге «Денежная история Соединенных Штатов, 1867–1960» называют ошибки в политике Федеральной резервной системы (ФРС) ключевым фактором этого кризиса. В ответ на инфляцию после Первой мировой войны Федеральный резервный банк Нью-Йорка (важнейший из 12 резервных банков США, входящих в ФРС) начал резко повышать процентные ставки. В декабре 1919 года ставка была повышена увеличена с 4,75 % до 5 %. Месяц спустя она была повышена до 6 %, а в июне 1920 года – до 7 %, и это были самые высокие процентные ставки за весь период, за исключением 1970-х и начала 1980-х гг.

Ну, а уже к этому добавились остальные факторы. Все же понимают, что переход от военного времени к мирному – дело непростое. Он стал огромным потрясением для экономики многих стран хотя бы потому, что заводы, ориентированные на военное производство, были вынуждены закрыться или переоснастить свое производство. В США к этому добавилась еще и пандемия испанского гриппа, которая началась весной 1918 года и возобновилась волнами в 1920 году. В результате погибли около 675 000 американцев, и значительная часть смертей пришлась на людей трудоспособного возраста. Во всем мире пандемия в период с 1919 по 1921 г. стала причиной снижения ВВП на 6–8 %.

После Первой мировой войны экономика США развивалась очень динамично. Миллионы держателей акций увеличивали свои капиталы, быстрыми темпами рос потребительский спрос. Более того, с начала 1920-х гг. американскую экономику охватила настоящая инвестиционная лихорадка.

В погоне за быстрым заработком американцы не только беспечно тратили все имеющиеся деньги на покупку дорожающих ценных бумаг, но еще и брали под это кредиты. Взрослые люди словно играли в увлекательную игру, поощряемую технологическими инновациями и средствами массовой информации. Например, в 1923 году компания Trans-Lux выпустила «кинотикер» – большой экран с подсветкой, показывающий быстро меняющиеся цены на акции. И огромная толпа впервые могла наблюдать, как в ярком свете проносится факсимиле биржевой ленты.

В результате отсутствие четкого регулирования на рынке привело к созданию одной из крупнейших финансовых пирамид за всю историю мировой экономики.

Французский экономист Исаак Джошуа отмечает, что в 1929 году 5 % населения получали более 80 % распределенных дивидендов. А Кристиан Шаваньё уточняет, что «крах 1929 года и банковские кризисы 1930-х гг. изначально были кризисом богатых с катастрофическими последствиями для остального населения».

Короче говоря, все вдруг в одночасье рухнуло.

24 октября 1929 года произошел «Черный Четверг» (Black Thursday) на Нью-Йоркской фондовой бирже. Резкое падение акций ознаменовало собой начало крупнейшего в истории мирового экономического кризиса.

Впрочем, первое падение цен на фондовом рынке произошло еще в сентябре, но тогда цены на акции как неожиданно опустились, так и очень быстро восстановились. Затем, в среду 23 октября, произошло нечто поистине масштабное: за день более чем 6 миллионов акций перешли из рук в руки, а капитализация рынка упала на $4 млрд Плюс началась «путаница», так как цены передавались из Нью-Йорка по всей стране через телеграф, а тот при передаче информации отставал почти на два часа.

В «Черный Четверг» рынок открылся резким падением. За день были проданы рекордные почти 12,9 млн акций, и к полудню потери дошли до $9 млрд Тем не менее, когда день завершился, на рынке произошло некоторое восстановление относительно дневных минимумов.

Но потом пошло непрекращающееся падение цен. К середине ноября капитализация снизилась почти на $26 млрд, а к концу 1929 года падение курсов ценных бумаг достигло фантастической суммы в $40 млрд

Закрывались фирмы и заводы, лопались банки…

К концу 1930 года количество банкротств достигло рекордных 26 355, а валовой национальный продукт (ВНП) упал за год на 12,6 %. Производство сократилось особенно резко в отраслях, производивших продукцию длительного пользования: на некоторых сталелитейных и автомобильных заводах падение достигло 38 %.

Частный бизнес постепенно начал фактически сокращать инвестиции.

В 1930 году около 4 млн человек стали безработными.

В США этот кризис бушевал до 1933 года, а его последствия ощущались до конца 30-х гг. То, что растянулось на целое десятилетие и что потом назвали «Великой депрессией» (Great Depression), помимо США, наиболее сильно затронуло Канаду, Великобританию, Германию и Францию, но ощущалась оно и в других государствах.

От кризиса сильнее всего пострадало промышленное производство. Во время кризиса оно сократилось в США на 46 %, в Великобритании – на 24 %, в Германии – на 41 %, во Франции – на 32 %.

Упали в цене и акции промышленных предприятий. В частности, в США снижение акций основных компаний составило 87 %, в Германии – 64 %, во Франции – 60 %, а в Великобритании – 48 %.

В значительной степени пострадали промышленные города, в ряде стран практически прекратилось строительство.

Из-за сокращения спроса цены на сельскохозяйственную продукцию упали на 40–60 %.

Развитые страны столкнулись также с уникальной по своим масштабам дефляцией, в результате которой цены упали почти на 25 % в Великобритании, чуть больше 30 % – в Германии и США и более чем на 40 % – во Франции.

И что характерно, вплоть до последних недель 1930 года американцы все еще думали, что оказались втянуты просто в очередной циклический спад. Но в последние дни года в банковской системе США начались невиданные доселе события. Даже в период экономического бума 1920-х годов около 500 банков банкротились в США ежегодно. В 1929 году таких банкротств было 659, что не немного выходило за пределы нормы. В 1930 году до октября закрылось примерно такое же число банков, но зато в последние два месяца года обанкротились сразу 600 банков.

Началась настоящая паника. Толпы вкладчиков бросились забирать из банков свои сбережения, а сами банки пытались добыть ликвидность путем привлечения кредитов и продажи активов. То есть банки «отчаянно» искали наличные деньги, выбрасывая на рынок облигации и активы, связанные с недвижимостью.

Избранный 4 марта 1929 года на пост президента США Герберт Гувер тогда констатировал: «Наша банковская система была самым слабым звеном во всей нашей экономической системе – элементом, наиболее чувствительным к панике».

Дальше – больше. В 1933 году индекс Доу – Джонса[7] (старейший из американских рыночных индексов) упал с 365 до 63 пунктов (на 83 %). Затем началось массовое банкротство банков. В частности, в период 1930–1933 гг. в США было закрыто более 9000 банков.

В результате кризиса был отменен золотой стандарт для основных мировых валют.

Дело в том, что еще в 1929 году большинство стран мира придерживалось золотого стандарта, и (за немногими исключениями) большинство экономистов и государственных деятелей «почитало золото с мистической преданностью, напоминавшей религиозную веру». Считалось, что золото гарантирует ценность денег.

И вот к концу 1930-х гг. почти все страны отказались от золотого стандарта. И первой 21 сентября 1931 года пошла на это Великобритания: британское правительство отказалось выполнять свои обязательства по выплате золота иностранцам. Вскоре более двух десятков стран последовали британскому примеру.

Британский отказ от выплаты золота заставил мировую торговлю замереть. По сути, после этого и международная экономика перестала существовать. И, например, Германия вскоре объявила политику национального самообеспечения (автаркии). Великобритания же, в рамках Оттавских соглашений (Ottawa Agreements) 1932 года со своими доминионами, фактически создала закрытый торговый блок – так называемую Имперскую систему преференций (Imperial Preference), что изолировало ее от торговли с другими странами.

В итоге объем мировой торговли сократился с $36 млрд в 1929 году до $12 млрд в 1932 году.

Последствия «Великой депрессии» были страшными:

• уровень промышленного производства был отброшен к уровню начала XX века, то есть на 30 лет назад;

• произошел спад деловой активности и свободной торговли;

• был отменен золотой стандарт для мировых валют;

• обанкротились крупные банки;

• в индустриальных странах с развитой рыночной экономикой появилось около 30 млн безработных;

• многие фермеры, мелкие торговцы и представители среднего класса оказались за чертой бедности;

• резко снизилась рождаемость;

• отношения между некоторыми странами обострились вплоть до военных столкновений;

• возросло количество сторонников как коммунистических, так и националистических партий (например, в Германии пришла к власти Национал-социалистическая немецкая рабочая партия).

«Великая депрессия» стала глобальным явлением, перекинувшись из развитых стран в развивающиеся.

Чем же был вызван столь крупномасштабный и всеобъемлющий кризис?

Экономисты и историки никогда не испытывали дефицита гипотез для ответа на этот вопрос. Например, сторонники экономической теории называют главной причиной кризиса перепроизводство товаров и дефицит денег. То есть у населения якобы просто не было средств для покупки товаров и услуг. Плюс в рассматриваемый период деньги были привязаны к золоту, а его запасы оказались небезграничны. Соответственно, дефицит денег привел к дефициту платежеспособного спроса.

«Голодный марш» безработных в Лос-Анджелесе. 1933

Еще одной причиной «Великой депрессии» называют стремительный рост американской экономики, к которому остальной мир оказался не готов. В период 1917–1927 гг. показатели национального дохода США возросли втрое. Стремительно развивался фондовый рынок, осваивалось конвейерное производство, росли цены на недвижимость, и, как следствие, увеличивалось количество спекулянтов. Необходимо было увеличить денежную массу, а сделать это было нельзя, так как американский доллар был привязан к золоту.

Соответственно, увеличение золотых запасов США в преддверии кризиса происходило не такими стремительными темпами, какими развивалась экономика. В итоге появилась скрытая инфляция, поскольку правительство решилось на эмиссию новых денег под бурный экономический рост, и это подорвало обеспеченность американской валюты золотом. И в какой-то момент наступила точка невозврата, когда рост производительности труда в промышленном секторе снизился, а объем «псевдоденег» (расписок и векселей), напротив, возрос.

Но есть и такие авторы, которые утверждали, что крах банковской системы не сыграл практически никакой роли в формировании и развитии мировой депрессии. В частности, американский профессор Роберт Собел писал, что «никаких причинно-следственных связей между событиями конца октября 1929 года и “Великой депрессией” никогда не было показано на эмпирических данных».

25 октября 1929 года президент Герберт Гувер вообще заявил, что «основной бизнес страны, то есть производство и распределение товаров, находится на прочной и процветающей основе». Кстати, это заявление стало популярно среди последующих критиков политики этого президента.

Финансовый аналитик Александр Дана Нойес всего за несколько месяцев до полного краха писал не только о «безрассудных биржевых спекуляциях», но и о ряде «чрезвычайно благоприятных» факторов, защищающих экономику. Он говорил о «здоровой банковской системе», о «больших прибылях» и о «стабильности цен», повторяя оценку президента Гувера об отсутствии проблем в торговле и промышленности.

Американская экономическая ассоциация (Ame-rican Economic Association), организация ученых-экономистов, возникшая в 1885 году по инициативе Ричарда Эли, в декабре 1929 года предсказывала восстановление рынков уже к июню следующего года. А газета New York Times в начале 1930 года назвала самым важным событием 1929 года не падение рынка, а экспедицию адмирала Ричарда Бэрда на Южный полюс.

А кто-то вообще объявил, что «Великая депрессия» стала не глобальной катастрофой, а стимулом для развития макроэкономики.

Какого-то общепринятого взгляда на причины «Великой депрессии» и природу ее механизмов нет. Зато есть множество подходов, каждый из которых фокусирует внимание на одном из аспектов кризиса и частично объясняет этот очень сложный макроэкономический феномен. Как весьма остроумно отметил бывший председатель Совета управляющих Федеральной резервной системы США Бен Бернанке, «в макроэкономике поиски понимания природы “Великой депрессии” подобны поискам Священного Грааля».

Вот лишь несколько оценок специалистов из разных стран:

Джон Кеннет Гэлбрейт (американский экономист): «День Великого краха фондового рынка и спустя пятьдесят лет хранится в социальной памяти. И тому есть причины. С того дня жизнь миллионов людей уже стала иной».

Дональд Хоппе (американский экономический аналитик): «Крах фондового рынка в октябре 1929 года является одной из тех драматических вех, таких как убийство Юлия Цезаря, высадка на берег Колумба или битва при Ватерлоо, которыми историки отмечают поворотные пункты истории человечества».

Мюррей Ротбард (американский экономист, историк и философ): «События 1929 года стали для Америки огромным ударом. Шок, вызванный этими событиями, оказал гигантское воздействие на американскую общественно-политическую мысль <…> Великая депрессия, начавшаяся в 1929 году, растянулась фактически на одиннадцать лет. Помимо необычайной продолжительности депрессия 1929 года оставила глубокий отпечаток на сознании».

Николай Васильевич Лясников (доктор экономических наук): «Сторонники экономической теории называют главной причиной кризиса перепроизводство товаров и дефицит денег, т. е. у населения не было средств для покупки товаров. В рассматриваемый период деньги были привязаны к золоту, запасы которого небезграничны. Соответственно, дефицит денег привел к дефициту платежеспособного спроса на услуги и товары. Одни негативные явления закономерно породили другие. Вскоре резко упали цены на товары, началась дефляция, выросла безработица, резко упал уровень жизни населения. Еще одной причиной Великой депрессии называют стремительный рост американской экономики, к которому мир оказался не готов».

Жан-Батист Ноэ (французский специалист по истории экономики): «Великая депрессия 1929 года остается одним из наиболее структурирующих событий в современной экономической истории. Она по-прежнему является центральной точкой отсчета во всех дискуссиях о кризисах, финансовом регулировании и роли государства в экономике. В преобладающей интерпретации этот кризис был бы прямым следствием эксцессов либерального капитализма, выявленных крахом фондового рынка в октябре 1929 года и исправленных массовым вмешательством федерального государства в рамках нового курса. Нет ничего более неправильного. Великая депрессия – это не провал рынка, а результат череды ошибок в политике, денежно-кредитной политике, торговле и регулировании, которые превратили тяжелую рецессию в длительную и разрушительную депрессию. Великая депрессия – это не свидетельство провала капитализма, а свидетельство накопления политических ошибок».

«Великая депрессия» запустила цепь событий, завершившихся Второй мировой войной. Затем, в 1948–1949 гг., произошел локальный экономический кризис, который охватил США и Канаду. В США объем промышленной продукции тогда упал на 18,2 %, в Канаде – на 12 %, а в общий объем промышленного производства развитых капиталистических стран сократился на 6 %.

Потом очередной экономический кризис в капиталистических странах приходил в 1953–1954 гг., а потом разразился большой мировой экономический кризис, который начался в конце 1957 года.

В этот кризис производство промышленной продукции в развитых капиталистических странах снизилось на 4 %. Армия безработных достигла почти 10 млн человек.

Этот мировой экономический спад еще иногда называют рецессией Эйзенхауэра просто потому, что президентом США в то время уже был Дуайт Эйзенхауэр, а в ноябре 1957 года 67-летний 34-й президент США перенес инсульт (незадолго до этого, в 1955 году, у него случился инфаркт). И эти серьезные болезни вызвали резкое и глубокое падение курсов акций на фондовой бирже в США.

Кризис развивался по стандартному сценарию: он начался с падения курса ценных бумаг на бирже, потом пошел валютный кризис, появилось большое число банкротств мелких и средних компаний. Поднялась волна слияний и поглощений в крупных компаниях (например, путем слияния образовался «Морган Гэренти Траст» – один из самых крупных банков в стране).

Причинами кризиса стали перепроизводство, распад колониальной системы и удорожание нефти из-за совместной агрессии Израиля, Великобритании и Франции против Египта осенью 1956 года. Эти события вошли в историю как Суэцкий кризис, и он продемонстрировал большую зависимость послевоенной Великобритании от США. Ее премьер-министр ушел в отставку, а сочувствие Египту со стороны развивающихся стран ускорило процессы деколонизации. Суэцкий кризис показал уязвимость транспортировки нефти и через канал, и с помощью трубопроводов, и именно тогда родилась идея ипользования супертанкеров, которые стали доставлять нефть в Западную Европу вокруг Африки.

В октябре 1957 года произошел запуск первого советского спутника Земли, и это вызвало сенсацию на Западе. Дуайт Эйзенхауэр получил от ученых такое объяснение отставания США в космосе: недостаточные ассигнования на фундаментальную науку и на инженерное образование в США. И президент дал указание увеличить расходы на высшее образование, на науку, а также увеличить бюджетные ассигнования на авиацию и на военно-морской флот.

Стоит отметить, что этот кризис получился относительно коротким: правительство США оперативно вмешалось в ситуацию, и рецессию преодолели через восемь месяцев.

Этот кризис, начавшийся в США в конце 1973 года, по глубине, продолжительности и разрушительной силе значительно превзошел мировой экономический кризис 1957–1958 гг., а по ряду характеристик приблизился к «Великой депрессии» (некоторые авторы даже считают, что он практически полностью повторил «Великую депрессию»).

Кризис 1973 года стал переломным моментом в экономической истории XX века.

В отличие от предыдущих спадов, он был вызван не внутренними дисбалансами, а внешним политическим шоком – Войной Судного дня.

Кризис 1973 года ознаменовал собой конец бурного послевоенного роста в индустриальном мире. Для сравнения: с 1960 по 1973 г. средний экономический рост в Японии составлял 10–11 %, в США – 4,3 %, во Франции – 5,9 %, в Германии – 5,4 %, а с 1973 по 1979 г. средний рост в Японии составил всего 3,8 %, в США – 2,8 %, во Франции – 3,1 %, в Германии – 2,4 %.

Решающим фактором стало нефтяное эмбарго, введенное ОПЕК (The Organization of the Petroleum Exporting Countries) 17 октября 1973 года против стран, поддержавших Израиль. В течение нескольких недель цена нефти выросла в четыре раза – с $3 до $12 за баррель. И к такому росту цен мир оказался, мягко говоря, не готов.

Из-за последствий нефтяного эмбарго мировая экономика потом «болела» еще несколько лет.

Инициаторами военного конфликта стали Египет и Сирия. Чтобы надавить на страны, которые в этой войне поддержали Израиль, арабские страны – члены ОПЕК – 17 октября 1973 года ввели против них нефтяное эмбарго и одновременно повысили цены на нефть-сырец.

В результате за период кризиса в США промышленное производство сократилось на 13 %, в Японии – на 20 %, в ФРГ – на 22 %, в Великобритании – на 10 %, во Франции – на 13 %, в Италии – на 14 %.

Курсы акций только за год (с декабря 1973 года по декабрь 1974 года) упали в США на 33 %, в Японии – на 17 %, в ФРГ – на 10 %, в Великобритании – на 56 %, во Франции – на 33 %, в Италии – на 28 %.

Число банкротств в 1974 году по сравнению с 1973 годом выросло в США на 6 %. В других странах ситуация была еще хуже. Рассматриваемый показатель в Великобритании составил 47 %, во Франции – 27 %, в ФРГ – 40 %, в Японии – 42 %.

К середине 1975 года число полностью безработных в развитых капиталистических странах достигло 15 млн человек. Кроме того, более 10 млн человек были переведены на неполную рабочую неделю или временно уволены с предприятий.

Вырос внешнеторговый дефицит западных стран и бюджетный дефицит, на который согласились правительства, чтобы хоть как-то смягчить последствия шока.

В западных экономиках наблюдалось ускорение инфляции с 3–4 % в год в 1973 году до более чем 10 % до начала 1980-х гг. Соответственно, практически повсеместно произошло падение реальных доходов трудящихся.

Этот серьезный кризис, как уже говорилось, начался в США, а затем охватил и другие страны. И огромную роль в его развитии сыграло нефтяное эмбарго со стороны стран ОПЕК. В тот день, 17 октября 1973 года, все арабские страны – члены ОПЕК – заявили, что они не будут поставлять нефть странам (США, Великобритании, Канаде, Нидерландам, Японии), поддержавшим Израиль в ходе военного конфликта между коалицией арабских государств и Израилем.

Страны ОПЕК снизили объемы добычи нефти, и цена за один баррель возросла в течение года в несколько раз.

Но нефтяное эмбарго стало лишь катализатором кризисных явлений, и нефтяной кризис не стал случайным событием – «черным лебедем»[8], прилетевшим из ниоткуда.

При этом США были единственной из развитых стран, имевшей возможность собственного производства нефти, все же остальные полностью зависели от поставок из региона Персидского залива. Но расклад сил оказался таким: с 1960 по 1973 гг. доля США в мировом производстве нефти упала с 33,5 % до 16,5 %, а доля стран ОПЕК выросла с 39,4 % до 53,3 %. Однако высокая зависимость от Ближнего Востока не рассматривалась как серьезная проблема. В американской внешней политике доминировала идея, что рынок нефти контролирует не продавец, а покупатель. Это действительно так и было, но контроль был не рыночным, а политическим. До 1973 года часть арабских стран находилась под прямым управлением Великобритании, а в других всем заправляли подконтрольные лидеры. К 1973 году колониальное управление закончилось, а в Египте, Ираке, Тунисе, Йемене, Ливии, Сирии и Алжире к власти пришли лидеры, скептически относившиеся к сотрудничеству с Западом.

И вот в 1973 году произошел серьезный энергетический кризис, который начался с подачи стран ОПЕК, снизивших объемы добычи нефти. Советники 37-го президента США Ричарда Никсона назвали последствия этого шага «энергетическим Пёрл-Харбором».

Таким образом, основная причина кризиса заключалась в том, что западные страны потеряли контроль над основными производителями нефти.

В ответ на атаку стран ОПЕК Ричард Никсон в специальном послании Конгрессу по вопросам энергетики от 7 ноября 1973 года призвал американцев к экономии. Им было предложено меньше пользоваться автомобилями или ездить на них, сберегая горючее, – на меньших скоростях. Авиакомпаниям было предложено сократить число рейсов. Правительственным учреждениям приказали экономить электроэнергию и сократить автомобильный парк. Агентство по охране окружающей среды США временно отменило ограничения на использование загрязняющего атмосферу угля. Были сняты лимиты на импорт нефти и необработанных масел.

Конференция представителей стран ОАПЕК. 17 октября 1973

Под предлогом растущих затрат нефтяные компании стали существенно повышать цены на бензин и дизельное топливо, а также на авиационный керосин. Со своей стороны производители природного газа потребовали от Федеральной комиссии по вопросам энергии разрешения на повышение цен на 73 %.

Да, уже в марте 1974 года эмбарго было отменено. Но последствия нефтяного кризиса оказались весьма серьезными. Их принято делить на три основных аспекта: воздействие на экономику определенных стран, воздействие на идеологию и внутреннюю политику и, наконец, воздействие на международные отношения.

Главный идеологический эффект нефтяного эмбарго заключался в том, что энергетическая безопасность заняла важное место в экономических стратегиях индустриальных стран. Последние стали уделять гораздо большее внимание диверсификации поставок нефти от Ближнего Востока, разработке других источников энергии и снижению потребления энергии в целом.

Страх перед тем, что нефть может закончиться, стимулировал изменения в регулировании использования ресурса. После нефтяного эмбарго произошла реструктуризация энергетического рынка, то есть резко увеличилось финансирование альтернативных источников энергии.

Воздействие на международные отношения проявилось в двух ключевых изменениях: ускорилось заключение мирных соглашений на Ближнем Востоке, а влияние арабских стран на мировую политику заметно выросло. Да, кризис не привел к созданию совершенно нового мирового порядка. Тем не менее он показал, что контроль над производством нефти – это эффективное дипломатическое и экономическое оружие. И, например, в ОАЭ началось зарождение Арабского экономического чуда, основанного на переходе к получению «сверхдоходов» от нефтяного бизнеса.

Чтобы защитить себя, многие западные страны создали резервные хранилища нефти, что позволило бы в будущем при возникновении нефтяных кризисов снизить возможные потери. В частности, в 1975 году в четырех природных подземных хранилищах вдоль побережья Мексиканского залива в Техасе и Луизиане был создан Стратегический нефтяной резерв США (Strategic Petroleum Reserve). Аналогичные запасы нефти (не менее 3-месячного объема импорта) были созданы во многих странах, вступивших в образованное в 1974 году в Париже Международное энергетическое агентство (International Energy Agency). И, кстати, наличие резервов реально позволило уменьшить негативный эффект нескольких последующих нефтяных кризисов.

Еще одним из последствий кризиса 1973 года стала интенсификация научных разработок в области энергоэффективности и энергосбережения, а также развитие технологий возобновляемой энергии в промышленно развитых странах мира, имевших большой научный и технологический потенциал, а также соответствующие финансовые средства. Итогом активных работ в этих направлениях стали эффективные транспортные средства и прогрессивные нормы теплосбережения в строительной отрасли.

Так что кризис 1973 года, когда в одно мгновение нефть превратилась из дешевого товара в дорогой, не только кардинально изменил образ жизни очень многих людей на планете, но и привел к трансформации всей системы общественных отношений.

Измененились роль государства, направления научно-технического прогресса, география и структура международных торговых потоков.

В целях укрепления своей энергобезопасности, например, Франция пошла по пути создания собственной энергетической отрасли силами государства. Ее ядром стала атомная энергетика. Результат: в 1973 году доля ядерной энергии в общем объеме производства электроэнергии в стране составляла 8 %, к 1983 году она выросла до 48,8 %, а ныне она составляет 70,6 %.

В США не просто создали Стратегический нефтяной резерв, но и начали экономить топливо там, где его чрезмерный расход не требовался. Великобритания решила проблему энергетической безопасности, ускоренно осваивая запасы нефти и газа в Северном море, а Япония стала развивать малолитражное автомобилестроение и выиграла конкурентную борьбу у американских «пожирателей бензина». Япония также начала активнее импортировать каменный уголь и сжиженный природный газ.

Что касается СССР, то до начала этого кризиса страна, богатая месторождениями нефти, не играла существенной роли на мировом нефтяном рынке: нефть экспортировалась только в Болгарию, Венгрию, Польшу, Румынию и Чехословакию, причем в небольших объемах, да и условия торговли были не рыночными, а скорее «дружескими».

Из-за нефтяного эмбарго 1973 года в СССР началась масштабная нефтедобыча, бурно активизировался экспорт нефти в Европу. В результате экспорт нефти стал главной статьей доходов СССР, а Запад внезапно превратился в важнейшего потребителя советских энергоресурсов.

До развала СССР доходы от экспорта нефти составили порядка более $200 млрд Но, к сожалению, увеличившиеся доходы не принесли благосостояния населению страны, не подняли уровень жизни, не стимулировали развитие экономики, как это произошло в других странах-экспортерах. Напротив, рост доходной части бюджета за счет нефтяного сырья лишь поддерживал устойчивость политического и экономического режима в стране. Хотя свою роль в отдалении распада великой державы нефтедоллары все же сыграли.

Разрушение Бреттон-Вудской системы стало одним из ключевых событий второй половины XX века.

Однако очередной энергетический кризис, получивший название «Второй нефтяной шок» (Second Oil Shock), не заставил себя долго ждать. Он зародился уже в 1979 году. По сути, основными предпосылками для его развития послужили меры по урегулированию предыдущего энергетического кризиса (1973 года).

Новый кризис возник в Иране в результате совместного действия иранской революции и войны между Ираном и Ираком. И он не пощадил ни новые индустриальные страны Азии, ни страны «третьего мира».

Но «Второй нефтяной шок» 1979 года существенно отличался от первого прежде всего тем, что у сообщества импортеров нефти на сей раз имелся разработанный план действия – Соглашение о международной программе развития энергетики 1974 года – главный учредительный документ Международного энергетического агентства (International Energy Agency). МЭА было создано в 1974 году при ОЭСР для защиты интересов стран-импортеров. В 1979 году его членами были Австралия, Австрия, Бельгия, Великобритания, Дания, Греция, Ирландия, Испания, Италия, Канада, Люксембург, Нидерланды, Новая Зеландия, Норвегия, США, Турция, ФРГ, Швеция, Швейцария и Япония; Франция участвовала де-факто.

Что же произошло?

В январе 1979 года развитые мировые экономики только-только восстановили свои силы, как шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви, больного лейкемией, после многих месяцев восстаний и массовых беспорядков свергли, и к власти пришли исламские фундаменталисты во главе с аятоллой Хомейни.

На протяжении всего 1979 года новое исламское правительство Ирана добывало ограниченное количество нефти – столько, сколько требовалось для нужд страны. Экспорт нефти прекратился.

До этого момента Иран являлся вторым экспортером нефти после Саудовской Аравии, добывая примерно 2,5 млн баррелей в день, что составляло около 5 % всей мировой добычи. И даже потеря этих 5 % заставила мировую цену на нефть взлететь.

Цена барреля нефти подскочила с $13 до $35 в мае 1979 года.

Это посеяло в мире панику, и многие страны решили скупать нефть, пока ее цена не подпрыгнула еще выше. Но случилось то, чего опасались, – цена все равно подскочила, только теперь из-за резко возросшего спроса. Например, во Франции нефтяной шок 1979 года привел к тому, что за год цены на бензин выросли на 15,7 %, на газ – на 16,3 %, на дизельное топливо – на 37,3 %.

В этой обстановке, как уже говорилось, у стран-импортеров нефти имелся разработанный план действия – Соглашение о международной программе развития энергетики 1974 года, а также Система распределения нефти при возникновении чрезвычайных ситуаций (Emergency Sharing System).

Система МЭА предусматривала перераспределение поставок и резервов среди участников в случае падения импорта на 7 % и обязательное наличие стратегических запасов нефти и нефтепродуктов на 90 дней чистого импорта. На национальном уровне страны-импортеры должны были снижать спрос, стимулировать альтернативные виды топлива и повышать собственную добычу.

События 1979 года стали боевым крещением программы МЭА. Промышленные страны смогли сократить потребление нефти почти на 12 %, что частично компенсировало удар по экономике. Высокие доходы стран-экспортеров позволили им проводить индустриализацию и увеличивать импорт из западных стран.

Однако стабилизация цен 1974–1978 годов не выдержала новых политических потрясений: Саудовская Аравия сократила добычу на 1 млн баррелей в день, Иранская революция завершилась падением шаха 11 января 1979 года, а напряжённость с Ираком вылилась в войну в 1980 году. Мировое производство нефти сократилось, что привело к новому росту цен.

Осенью 1979 года цена на нефть достигла пика в $40.

Этот нефтяной шок вверг мир в глубокий экономический кризис. Однако страны-потребители постарались снизить свою зависимость, проводя политику энергосбережения и диверсифицируя источники энергии. В итоге цена барреля упала до $26 в начале 1980 года. Но потом она снова выросла до $39 в начале 1981 года.

Доходы стран ОПЕК от продажи нефти выросли, и в 1980 году они достигли $275 млрд

В ответ на это страны-потребители еще больше снизили спрос на нефть. Пошла еще более активная диверсификация источников энергии, началась разработка месторождений на Аляске, в Сибири и в Северном море. И все эти факторы способствовали изменению ситуации на нефтяном рынке.

В целом можно сказать, что нефтяные потрясения 1970-х гг. привели к снижению энергетической зависимости западных стран от стран ОПЕК. Нефтедобывающие страны Ближнего Востока в 1986 году стали давать лишь 20 % мирового производства (в 1973 году было 50 %), и они были вынуждены снизить цены на нефть с 1983 года, чтобы решить проблему перепроизводства.

«Черный понедельник» (Black Monday) – это понедельник 19 октября 1987 года, день, в который произошло самое большое падение промышленного индекса Доу – Джонса (Dow Jones Industrial) за всю его историю. Падение составило 22,6 %.

Это событие коснулось не только Соединенных Штатов, но и быстро распространилось по всему миру. Так, например, фондовые биржи Канады потеряли к концу октября 22,5 %, Великобритании – 26,4 %, Австралии – 41,8 %, Гонконга – 45,8 %.

«Черный понедельник» на Нью-Йоркской фондовой бирже. 19 октября 1987

Катастрофе не предшествовали никакие важные события, видимых причин для обвала не было. СМИ тогда писали: «Гром грянул среди ясного неба», «Никто из аналитиков не ждал такой непредсказуемой развязки» и т. п. И это поставило под сомнение многие важные предположения, лежащие в основе современной экономической науки, в частности, теорию рационального экономического поведения человека и теорию рыночного равновесия, исходящую из постулата о том, что рынок стремится к равновесному состоянию между спросом и предложением.

Некоторое время после краха торговля на мировых фондовых рынках была ограничена, ибо вычислительная техника того времени не справлялась с огромным количеством поступавших заявок. Подобное ограничение торговли позволило Федеральной резервной системе (Federal Reserve System) и центральным банкам других стран принять меры по сдерживанию распространения мирового финансового кризиса.

Фондовый рынок США рос с 1982 года. Например, начиная с августа 1982 года индекс Доу – Джонса демонстрировал уверенный рост. Но в конце 1985 года это движение заметно ускорилось. Если за три года до этого индекс поднялся на 30 %, то в последующие два – к августу 1987 года – индекс удвоился, взлетев к отметке 2700 пунктов. Безусловно, подъем не шел непрерывно. И в 1983 году, и в 1985 году, и в 1986 году, и даже в 1987 году наблюдались продолжительные периоды стагнации, однако все они сменялись новым мощным подъемом. Поэтому и остановка в августе в районе 2700 пунктов не выглядела чем-то необычным.

Короче говоря, настроения на фондовом рынке перед крахом не предвещали ничего страшного. Более того, к началу 1987 года участникам рынка казалось, что экономика США стоит на пороге бума.

А 19 октября 1987 года случился крах – индекс Доу – Джонса рухнул с 2246 пунктов до 1738 пунктов, потеряв те самые 22,6 %.

Это удивительно, но кризис фондового рынка 1987 года до сих пор остается загадкой для аналитиков. Есть несколько теорий, объясняющих, почему подобное стало возможным в хорошей в общем-то экономической ситуации.

Прежде всего, причиной краха принято считать программный трейдинг. То есть утверждается, что во всем виноваты торговые алгоритмы, настроенные на продажу при определенной динамике рынка. Якобы до краха в течение пяти лет тенденция была однозначна – вверх. Прибыли аккумулировались огромные, а программы, согласно своему принципу, выдавали распоряжения на дальнейшие покупки. В октябре рост приостановился, соответственно, программы выдали команды на продажу акций – и мощный поток таких заявок стал причиной обвала.

Критика: экономист Ричард Ролл отмечал международный характер кризиса – он начался в Гонконге и Европе до США, что сложно объяснить только автоматизированной торговлей.

Во-вторых, причиной краха называют недостаточную ликвидность рынка. На Нью-Йоркской фондовой бирже (NYSE) существовал институт так называемых специалистов. К ним стекались заявки на покупки и продажу, и при равенстве цен эти заявки удовлетворялись. В «Черный понедельник» такой механизм работать перестал. Заявок на продажу было очень много, а покупателей специалисты найти не могли. В результате торги по отдельным акциям были остановлены на несколько часов. Тем временем паника набирала обороты, и продавцы соглашались на все меньшие цены, лишь бы избавиться от своих бумаг.

Согласно еще одной теории, причиной катастрофы была несогласованность монетарной политики стран «Большой семерки» (G-7). США, желавшие поддержать доллар и ограничить инфляцию, провели слишком быстрые изменения в монетарной политике, не согласовав их с европейскими странами.

Последствия краха 1987 года стали неожиданными для ключевых стран, «капитанов» бизнеса и обслуживающих их аналитических структур. Специалисты ожидали рецессии, подобной той, что была в 1930-х гг. Однако в последующие два года ничего такого не наблюдалось, а финансовая система практически не пострадала из-за интервенций Федеральной резервной системы. Более того, в условиях очень низких цен на бирже многие компании приняли решение о выкупе собственных акций. И это во многом способствовало быстрому восстановлению рынка.

К финансовому сектору и прежде всего к фирмам, работавшим на фондовой бирже, было приковано внимание общественности. После «Черного понедельника» перед Нью-Йоркской фондовой биржей каждый день собиралась толпа частных инвесторов, хотевших вживую понаблюдать за дальнейшим крушением американского рынка. Но такового не произошло, а последовавший рост котировок утихомирил пострадавших. Тем не менее в литературе крах 1987 года до сих пор описывается как некое ужасное происшествие прежде невиданного масштаба, как шок, как кризис, вдруг накрывший весь мир, причины которого до сих пор дебатируются. В частности, упоминается «черный юмор» тех времен, когда инвестору, позвонившему своему брокеру, отвечают, что тот уже повесился, но можно воспользоваться услугами его заместителя.

И, кстати, очищение фондового рынка способствовало новому витку в развитии американской экономики. После того как в 1990 году США выиграли войну в Персидском заливе, а президентом стал демократ Билл Клинтон, она показала невиданный до того непрерывный рост – на протяжении десятилетия.

В июле 1997 года начался Азиатский финансовый кризис – экономический кризис в Восточной и Юго-Восточной Азии, который в итоге стал серьезным потрясением для всей мировой экономики. Подоплекой этого кризиса стал чрезвычайно быстрый рост экономик «азиатских тигров» (так принято называть быстрорастущие экономики Гонконга, Сингапура, Южной Кореи и Тайваня), который способствовал массовому притоку капитала в эти страны, росту государственного и корпоративного долга, перегреву экономики и буму на рынке недвижимости.

Эти государства развивались очень высокими темпами, и «азиатскую модель» даже ставили в пример другим странам, в частности, бывшим социалистическим. В самом деле, в 1990–1996 гг. среднегодовой темп прироста ВВП составил в Южной Корее 7,2 %, Малайзии и Сингапуре – 8,7 %, Таиланде – 8,4 %, Индонезии – 7,6 %. Казалось, процветанию «тигров» не будет конца.

Что же именно вызвало Азиатский кризис?

Некоторые эксперты, указывая на впечатляющие рекорды роста экономик Восточной и Юго-Восточной Азии, утверждали, что никаких фундаментальных экономических причин для собственно кризиса не было. Более того, заявляли они, неоправданная потеря доверия международных финансовых инвесторов стала «самоисполняющимся пророчеством», когда паническая продажа азиатских активов некоторыми финансовыми инвесторами так напугала других инвесторов, что они тоже начали продавать. Как говорил португальский писатель Жозе де Соуза Сарамаго, «паника бежит несравненно быстрее, чем ноги, ее несущие».

Однако большинство экономистов сегодня сходятся в том, что в значительной степени способствовали возникновению этого кризиса фундаментальные проблемы восточноазиатских экономик.

В начале 1990-х гг. азиатские банки получали большой приток иностранных инвестиций, и это вызвало сильный экономический рост в Азии. Но приток финансовых ресурсов и связанные с ним дефициты счетов текущих операций не обязательно вызвали бы проблему, если бы полученные средства вкладывались разумно. Но многие местные банкиры выдавали кредиты на основе дружеских или семейных отношений, не проводя тщательных экономических обоснований. Этот феномен, кстати, стал называться «кумовским капитализмом» (crony capitalism). В результате доходы от инвестиций падали, число дефолтов среди заемщиков росло. Когда инвесторы поняли, что их доходы от азиатских кредитов будут значительно меньше ожидаемых, начались продажи азиатских активов, а затем и валютный кризис.

Надо сказать, что кризисные явления в экономиках Восточной и Юго-Восточной Азии нарастали давно. По соотношению ВВП и объема внешних заимствований первым кандидатом на банкротство выглядел Таиланд. В мае 1997 года тайский бат подвергся атакам со стороны международных спекулянтов. В этих условиях таиландское правительство объявило 30 июня 1997 года о девальвации бата, курс которого был до этого привязан к курсу американского доллара. В итоге обменный курс бата упал наполовину, а фондовый рынок Таиланда – на три четверти.

В течение последующего месяца кризис перекинулся на экономики Индонезии, Малайзии и Южной Кореи. В меньшей степени пострадали от кризиса Япония, Гонконг, Лаос, Филиппины, Вьетнам, Китай и Индия. Среди «азиатских тигров» меньше других оказались затронуты кризисом Сингапур и Тайвань.

В течение 1997–1998 гг. валюта Таиланда обесценилась сначала на 48 %, а к концу 1997 года – практически на 100 %. Южнокорейский вон упал к концу 1997 года на 47 %, индонезийская рупия – на 56 % и т. д.

Один за другим стали «лопаться» местные банки, закрываться предприятия, началось падение производства. В Южной Корее из 30 крупнейших концернов обанкротились восемь. Десятки тысяч людей потеряли работу. В Малайзии заговорили о необходимости выдворить из страны до миллиона иммигрантов, приехавших на заработки и ставших теперь «лишними».

Азиатский финансовый кризис вызвал и политические последствия: отставку 21 мая 1998 года индонезийского диктатора генерала Сухарто, провозглашение в 1999 году независимости Восточного Тимора и раскол в малайзийском правительстве Махатхира Мохамада.

В подтверждение тезиса о глобализации мировой экономики кризисные последствия быстро распространились по земному шару. По подсчетам экономистов, азиатский кризис снизил мировой ВВП на $2 трлн.

Протесты Гражданской коалиции за экономическую справедливость (CCEJ) в Сеуле, Южная Корея. 1997

В связи с этим в западной печати заговорили о «заразе с Востока», которая распространяется на весь промышленно развитый мир. Это вызвало отток капитала и падение цен на сырьевые товары, что способствовало, в частности, возникновению российского экономического кризиса 1998 года.

Международный валютный фонд (International Monetary Fund), который обвинялся национальными правительствами в провоцировании кризиса путем бездумного поощрения роста экономик «азиатских тигров», выделил на преодоление его последствий $40 млрд, и сигналы оздоровления основных экономик Юго-Восточной Азии стали поступать уже в начале 1999 года.

Мировой финансово-экономический кризис, резко обозначившийся в 2008 году, затронул страны и регионы по-разному: выход из него происходил с 2009 по 2013 г., а отдельные последствия сохранялись и дольше.

Развитие кризиса началось в США. По масштабам и последствиям он сопоставим лишь с «Великой депрессией» 1930-х годов. В 2009 году мировой ВВП впервые со времен Второй мировой войны показал отрицательную динамику.

Также рекордно (более чем на 10 %) сократилась мировая торговля, восстановившая свой объем лишь к 2011 году, но значительно отстававшая от докризисных темпов роста вплоть до 2014 года.

Спад экономики США и Еврозоны закончился во втором квартале 2009 года, однако в 2011 году в Еврозоне началась вторая рецессия, продолжавшаяся до 2013 года и ставшая самой длительной в ее истории.

В отчете под названием «Global Wealth Report 2015» швейцарского банка «Credit Suisse» было отмечено, что глобально после кризиса ослаб средний класс, тогда как доля 1 % самых богатых продолжала расти.

Беспрецедентный рост безработицы привел к достижению ее рекордного показателя за всю историю наблюдений за рынком труда: 200 млн человек в 2009 году.

Возникновение этого кризиса обычно связывают с общей цикличностью экономического развития, с дисбалансами международной торговли и движения капиталов, а также с «перегревом» кредитного рынка. Непосредственным же триггером, который запустил цепочку кризисных явлений, послужил ипотечный кризис в США, возникший на почве дешевых кредитных ресурсов, доступ к которым предоставлялся даже ненадежным заемщикам. В дальнейшем кризис распространился на всю финансовую систему и реальную экономику, а позже – на отдельные страны и регионы.

Дело в том, что «нестандартные» ипотечные кредиты существовали в США давно, а в данном случае это означало лишь то, что кредит выдавался заемщику, который не мог предоставить все требуемые банком документы или его финансовое положение не позволяло с уверенностью ожидать добросовестного исполнения своих кредитных обязательств. Изначально объем таких кредитов был относительно невелик. Например, в 2001 году их выдали на $190 млрд, что составляло 8,6 % общего объема ипотечных кредитов. Однако уже в 2005 году объем таких кредитов составил $625 млрд, а это уже составило 20 % общего объема выданных ипотечных кредитов. Потом общее количество таких кредитов превысило 5 млн, а их суммарный объем – $2,5 трлн.

По сути, ипотечные брокеры, которые и принимали решение о выдаче кредитов, получали комиссию от объема выдаваемых кредитов, и они объясняли клиентам, что получение таких кредитов им ничем не грозит. Они в своих интересах намеренно снижали объем требований к клиентам и предоставляемой ими документации, сокращали объем первоначального взноса и договаривались с банками о том, что те будут кредитовать покупателей недвижимости для первоначального взноса.

Со своей стороны, ипотечные банки, выкупая кредиты у брокеров, отнюдь не намеревались держать их на своем балансе, а активно продавали такие кредиты в виде производных ценных бумаг. Этим они уменьшали объем принимаемых на себя рисков, перекладывая их на покупателей таких ценных бумаг. Вскоре «на помощь» ипотечным банкам пришли инвестиционные банки, надзор за которыми не предусматривал контроля и оценки рисков, как для коммерческих банков, поднадзорных Федеральной резервной системе (Federal Reserve System).

В свою очередь, инвестиционные банки придумали технологию «расслаивания и разделения» (slicing and dicing) кредитов, что позволяло им на основе построенных математических моделей доказывать клиентам: если взять много плохих активов и выкинуть из этого набора самые плохие, то оставшиеся будут довольно хорошими.

Кончилось все это тем, что весной 2007 года в прессу просочились первые слухи о неблагополучии ряда американских ипотечных банков, которые были особенно активны на рынке «нестандартных» кредитов. Появилась информация о резко возросшем уровне просрочек заемщиков по платежам. Начались первые дефолты, и в середине августа 2007 года котировки многих ценных бумаг, привязанных к «нестандартным» кредитам, рухнули.

На американском, а вслед за ним и на европейском межбанковских рынках установилась обстановка тотального взаимного недоверия. Многие банки и финансовые компании оказались неспособны привлечь новые кредиты, когда старые нужно было гасить. Но тогда ни в США, ни в Европе регуляторы особенно не обеспокоились. Все заявления того времени были в духе «ну, квартал, другой – и ситуация нормализуется». Не нормализовалась. Цены на американскую недвижимость продолжали снижаться, а объем просрочек по «нестандартным» кредитам – расти.

В 2008 год США (крупнейшая экономика мира) вошли с кредитным, в особенности ипотечным кризисом, который привел к резко обозначившемуся в сентябре 2008 года кризису ликвидности банков, прекративших выдачу кредитов.

Обанкротилось около 50 банков и финансовых учреждений. Это отразилось также и на биржевых ценных бумагах (американские акции подешевели более чем на 50 %), на потреблении и сбережениях населения.

В сентябре 2008 года положение резко усугубилось из-за краха ряда финансовых институтов, связанных с ипотечным рынком. Произошли просто невероятное банкротство инвестиционного банка Lehman Brothers, экстренная продажа проблемного банка Merrill Lynch, фактическая национализация крупнейшей в США страховой компании American International Group – и все это в течение нескольких дней.

Банкротство инвестиционного банка Lehman Brothers. 2008

Столь масштабного кризиса в США точно не было со времен «Великой депрессии».

В 2008 году мир стал свидетелем стремительного исчезновения независимых американских инвестиционных банков. Весной пал Bear Stearns – при помощи Федеральной резервной системы (Federal Reserve System) и американского Минфина он был продан по остаточной стоимости банковскому гиганту J.P.Morgan Chase.

О банкротстве, как уже говорилось, объявил Lehman Brothers – инвестиционный банк со 158-летней историей, накопивший около $800 млрд долгов. Самые интересные активы Lehman Brothers (инвестбанковское подразделение в США и Канаде, включая штаб-квартиру в Манхэттене) всего за $2 млрд купил британский Barclays, отказавшийся за несколько дней до этого от покупки банка целиком.

Третий крупнейший инвестиционный банк Merrill Lynch за 70 % его рыночной стоимости приобрел коммерческий Bank of America. Не лучше была ситуация у двух других огромных американских банков – Morgan Stanley и Goldman Sachs.

Снижение ВВП США по итогам 2008 года составило 2,2 %.

Убытки в кредитной сфере и на фондовом рынке США, по оценкам специалистов, составили не менее $500 млрд, и они продолжали стремительно нарастать. В 2008 году число безработных в США составило около 3 млн человек.

Из США кризис быстро перебросился в Западную Европу.

Уже по итогам 2-го и 3-го кварталов 2008 года, когда экономика Еврозоны уменьшилась на 0,2 %, стало ясно, что она вступила в кризис. На грани банкротства оказался первый по величине коммерческий банк Германии – Deutsche Bank, а второй крупнейший банк – Dresdner Bank – в 2010 году был поглощен банковским концерном Commerzbank.

Частично или полностью были национализированы крупные коммерческие банки в Великобритании, Швеции, Латвии и Португалии. В Исландии в связи с нехваткой ликвидности был национализирован практически весь банковский сектор страны. Королевский банк Шотландии потерял в 2008 году £20 млрд Во Франции у компании Renault прибыль за год упала на 78 %.

Западные правительства решили спасать крупные компании своих стран. Так, например, руководство США только для гигантов автоиндустрии поспешило выделить свыше $15 млрд Из них $7 млрд пришлось на долю корпорации General Motors, по $4 млрд получили Chrysler и Ford.

В Европе Еврокомиссия (высший орган исполнительной власти Евросоюза), помимо выделения €200 млрд антикризисной помощи, отказалась от штрафных санкций к странам, дефицит бюджета которых превысит 3 %, а госдолг – 60 % от ВВП.

В мире в целом суммарный пакет антикризисных мер 50 стран мира составил, по оценкам, $4 трлн. Но подобные вливания денег не выправили ситуацию, а только повысили уровень мировой инфляции, которая в феврале 2008 года поднялась до рекордной отметки.

Из-за недоверия к валютам возобладала тенденция переводить их в реальные активы. Это коснулось, прежде всего, сырьевого сектора – пошел рост цен на нефть и золото.

Плюс кризис подстегнул безработицу: количество безработных в мире увеличилось на 5 млн и превысило 190 млн человек.

Темпы роста мирового ВВП в 2008 году составили 1,83 %, а в 2009 году мировой ВВП впервые после Второй мировой войны сократился на 2,3 %. В странах Еврозоны соответствующие показатели были еще хуже (+0,4 % в 2008 году и –4,5 % в 2009 году).

Несколько лучше обстояли дела в развивающихся странах, но и там глобализация и торговая взаимозависимость повлекли за собой снижение темпов роста ВВП (с +5,8 % в 2008 году до +2,9 % в 2009 году).

Что касается России, то осенью 2008 года там проявился эффект «заражения» от кризиса в глобальной финансовой системе, а также последовавшего за ним спада глобального спроса на основные товары российского экспорта, в первую очередь на сырье. С другой стороны, к середине 2008 года наметился кризис действовавшей на протяжении 2000-х гг. модели роста, основанной на расширении спроса. Падение цен на нефть в 2008–2009 гг. с $145 до $37 за баррель стало критическим для экономики, которая имела явные признаки «перегрева», характеризовавшегося относительно высокой заработной платой, завышенным обменным курсом национальной валюты и накоплением большого объема внешнего долга.

В результате темпы роста российского ВВП, составлявшие в 2007 году +8,5 %, в 2008 году сократились до +5,2 %, а в 2009 году упали до –7,9 %.

10 октября 2008 года собравшиеся на совещание в Вашингтоне министры финансов и главы центральных банков стран «Большой семерки» (G7) утвердили антикризисный план «неотложных и исключительных действий». План предписывал «использовать любые имеющиеся средства, чтобы поддерживать системно важные финансовые институты, не допуская их краха».

14 ноября лидеры стран «Большой двадцатки» (G20) собрались на антикризисный саммит, на котором была принята Декларация, содержавшая общие принципы реформирования финансовых рынков и международных финансовых институтов. В ней, в частности, было сформулировано обязательство воздерживаться от применения протекционистских мер на следующий год.

4 декабря Европейский центральный банк (European Central Bank) и Банк Англии перед лицом назревающей угрозы дефляции значительно понизили базовые процентные ставки.

В начале декабря 2008 года Статистическое управление Евросоюза сообщило, что ВВП Еврозоны в III квартале 2008 года снизился на 0,2 %, как и в предыдущем квартале: европейская экономика впервые за 15 лет вошла в период рецессии.

По данным, опубликованным в феврале 2009 года, промышленное производство в Евросоюзе в декабре 2008 года снизилось на 11,5 % в годовом выражении, а в Еврозоне – на 12 %. Такое сильное падение было отмечено впервые с 1986 года, то есть с того момента, как начала собираться общеевропейская статистика.

2 апреля 2009 года состоялся саммит «Большой двадцатки» (G20) в Лондоне, на котором был принят План действий по выходу из глобального финансового кризиса. В нем, в частности, одной из наиболее серьезных мер было названо значительное увеличение ресурсов МВФ – до $750 млрд

Ухудшение экономической ситуации вызвало массовые движения протеста в странах Северной Африки и на Ближнем Востоке, в частности в Тунисе, Ливии, Египте и Сирии. В первых из трех этих стран были свергнуты правительства.

В октябре 2010 года появились явные признаки «войны валют» (доллара, евро, иены и юаня). Страны занижали цены на свою валюту с целью приобретения конкурентоспособных преимуществ. Считалось, что это поможет в борьбе с кризисом. Однако «война валют» привела к торговой войне и лишь замедлила процесс восстановления. Кстати, нечто подобное происходило во время «Великой депрессии».

В 2010 году главный экономист МВФ Оливье Бланшар отметил «несомненный восстановительный рост» мировой экономики, главными локомотивами которого он назвал развивающиеся страны – прежде всего азиатские.

Летом 2011 года остро встал вопрос лимита государственного долга США. 2 августа Конгресс США одобрил план повышения лимита госдолга и сокращения бюджетного дефицита. В случае непринятия этого плана Соединенным Штатам грозил технический дефолт, так как страна теряла возможность обслуживать свой долг, который в 2011 году составил $15 трлн (100 % ВВП).

В ночь с 5 на 6 августа агентство Standard & Poor’s впервые в истории понизило долгосрочный кредитный рейтинг США с максимального уровня «ААА» до уровня «АА+» с негативным прогнозом. Золото в том месяце подорожало на 12 %.

8 августа 2011 года один из самых авторитетных экспертов в мире по вопросам глобальных финансов Нуриэль Рубини высказал мнение, что американская экономика «продолжает слабеть по причине низких темпов роста, а экономический рост Евросоюза застопорился». В то же время министр финансов США Тимоти Гайтнер выразил уверенность, что вторая волна рецессии мировой экономики маловероятна и представители властей и центробанков имеют время, чтобы не допустить нового кризиса.

Подводя итоги 2011 года, главный экономист МВФ Оливье Бланшар отметил, что он начался для глобальной экономики «в режиме восстановления и с надеждами», однако заканчивается «с застопорившимся ростом и потерей доверия».

А в 2012 году тот же Оливье Бланшар предположил, что мировой экономике понадобится еще минимум 10 лет для избавления от последствий начавшегося в 2008 году кризиса.

Влиятельный китайский аналитик Ли Шэньмин в том же 2012 году заявил: «Мировая экономика вступила в длительную полосу рецессии. С глобальным распространением неолиберализма волна приватизации ведет мировую экономику в тупик <…> Бедных в мире становится все больше, и они продолжают беднеть. Богатых – меньше, и они только богатеют. Обеднение происходит почти во всех странах».

В 2012 году мировой ВВП вырос на 3,5 %, а мировая торговля – на 2,5 %.

Мировая безработица, достигшая пика в 200 млн человек в 2009 году, затем сокращалась, но в 2012 году снова начала расти, увеличившись за год на 4 млн человек и в целом составив 197 млн человек (6 % всего трудоспособного населения Земли).

В 2013 году темпы роста мирового ВВП составили +3,4 %. Количество безработных в мире выросло на 5 млн человек по сравнению с предыдущим годом, и общее число безработных в мире превысило 202 млн человек. То есть даже через 5 лет после начала кризиса темпы роста мировой экономики по-прежнему оставались слишком слабыми, чтобы создать достаточное количество новых рабочих мест.

В январе 2014 года американский экономист Кармен Рейнхарт, считающаяся одним из ведущих специалистов по экономическим кризисам, отметила, что в большинстве стран нынешний кризис может по тяжести превзойти «Великую депрессию» и для восстановления мировой экономике понадобится еще 5 лет.

В октябре 2014 года глава МВФ Кристин Лагард заявила, что глобальную экономику ожидает длительный период низкого роста, высокой безработицы и геополитических проблем, причем последние, в свою очередь, могут привести к еще большему ухудшению ситуации в экономике. А весной 2015 года она же отметила: «Восстановление глобальной экономики продолжается, однако оно умеренное и неравномерное. Люди во многих частях света не ощущают этого восстановления».

В 2014 году темпы роста мирового ВВП составили 3,5 %, в 2015 году – 3,4 %, в 2016 году – 3,1 %, в 2017 году – 3,5 %, в 2018 году – 3,6 %. То есть последствия кризиса 2008 года все еще сохранялись, и большинство экономик так и не вернулось к докризисным траекториям роста (для сравнения: в 2007 году рост мирового ВВП составил 5,6 %).

Безусловно, у этого мирового кризиса было несколько причин.

Наверное, самой важной причиной были высокие темпы экономического роста в мире с начала 2000-х гг. на фоне глубоких дисбалансов в сфере сбережений и накопления. В данном случае обострились системные проблемы в функционировании глобальной финансовой системы. Плюс, конечно же, мягкая денежно-кредитная политика привела к возникновению «пузырей» на ряде рынков: фондовом, недвижимости и т. д.

Не успел полностью завершиться кризис, начавшийся в 2008 году, как к его последствиям добавилась рецессия, вызванная пандемией COVID-19. Она началась в феврале 2020 года с введения карантинных норм (локдаунов) в разных странах мира. И эти меры предосторожности (здесь мы не будем вдаваться в рассуждения о том, были ли они оправданными или «высосанными из пальца» в чьих-то интересах) привели мировую экономику к новому кризису.

Это удивительно, но уже к концу 2019 года многие аналитики и международные организации говорили о высокой степени вероятности начала нового мирового кризиса в 2020 году или в начале 2021 года. При этом никто до поры до времени не мог предсказать, откуда именно прилетит «черный лебедь». И что еще более удивительно – практически без внимания оставались тревожные сигналы со стороны эпидемиологов, предупреждавших об угрозе глобальных пандемий после 2015 года. Как потом выяснилось, они были правы, и в начале весны 2020 года стало очевидным, что триггером нового кризиса становится пандемия коронавируса.

На самом деле, начиная с 2008–2009 гг. мировая экономика пребывала в состоянии неустойчивой неопределенности, что и завершилось полномасштабным взрывом. Турбулентное десятилетие завершилось турбулентным 2020 годом.

Первым серьезным признаком спада стал обвал фондового рынка 2020 года, в результате которого основные индексы упали на 20–30 %. Плюс, как и всегда во время рецессии, во многих странах начался быстрый рост безработицы. Так, например, к октябрю 2020 года в США было подано более 10 млн заявлений о безработице, что привело к коллапсу системы страхования по безработице, финансируемой государством.

В 2020 году, по данным Международной организации труда (International Labour Organization), в мире насчитывалось 400 млн безработных (5,26 % населения планеты). А в Евросоюзе самый высокий уровень безработицы среди молодежи до 25 лет наблюдался в Греции, Испании и Италии. Развивающиеся страны также пострадали от сокращения денежных переводов мигрантами.

Рецессия и ценовая война между Россией и Саудовской Аравией в 2020 году привели к падению цен на нефть, краху туризма и снижению потребительской активности. Плюс очень скоро процесс выхода мировой экономики из экономического спада, вызванного COVID-19, а также глобальный рост спроса на энергоносители в Азии вызвали в конце 2021 года мировой энергетический кризис.

Но началось все с того, что после предыдущего кризиса произошел значительный рост корпоративных долгов, увеличившись с 84 % от мирового ВВП в 2009 году до 92 % в 2019 году. В восьми крупнейших экономиках мира (США, Китае, Японии, Великобритании, Франции, Испании, Италии и Германии) в 2019 году общий корпоративный долг составил около $51 трлн (в 2009 году было $34 трлн).

В 2019 году МВФ сообщил, что мировая экономика переживает «синхронное замедление». На потребительском рынке появились «трещины», мировые рынки начали страдать от «резкого ухудшения» производственной активности. В качестве основной причины замедления была названа «повышенная торговая и геополитическая напряженность», то есть выход Великобритании из Евросоюза (Brexit) и торговая война между Китаем и США.

Выход Великобритании из Евросоюза привел к тому, что в Европе экономика стала испытывать трудности из-за неопределенности, связанной с этим. Рост в Великобритании и Евросоюзе замедлился в течение 2019 года, что и привело к «Брекситу» на основании референдума, в котором 51,9 % проголосовавших британцев поддержали выход (членство Великобритании в Евросоюзе, продолжавшееся с 1973 года, было прекращено в полночь с 31 января на 1 февраля 2020 года).

Сразу же после оглашения результатов референдума британский фунт упал по отношению к доллару США с 1,50 до 1,32.

После «Брексита» экономические последствия для Великобритании эксперты в большинстве своем оценили как отрицательные, но не очень значительные. Предполагалось, что потери составят 0,17 % ВВП, а всего до 2030 года ВВП Великобритании может потерять 2,2 % своего объема.

По более негативным прогнозам Банка Англии, в результате выхода из Евросоюза экономика Великобритании могла бы потерять 2–8 % ВВП.

Однако уже первоначальное сокращение объемов британской торговли с Евросоюзом в первые месяцы 2021 года достигло 40 % по экспорту и 28 % по импорту товаров. Сокращение торговли с другими странами мира составило 20 %. Наиболее пострадавшим сектором экономики оказалась рыболовная отрасль, где объем экспорта рыбы и морепродуктов в страны Евросоюза упал на 80 %, а также мясная отрасль, где падение сотавило 50 %.

Плюс многие предприятия покинули Великобританию, что привело не только к торговым потерям, но и к экономическому спаду, причем для всех – и для членов Евросоюза, и для Великобритании.

Китайско-американская торговая война шла с 2018 года по начало 2020 года, и она тоже причинила значительный ущерб мировой экономике.

Рост мировой экономики на 3 % в 2019 году был самым низким показателем со времен мирового кризиса 2008–2009 гг.

А все началось с того, что в 2018 году президент США Дональд Трамп начал установление тарифов и других торговых барьеров в отношениях с Китаем с целью заставить его изменить то, что США называли «недобросовестной торговой практикой» (под этим подразумевался растущий торговый дефицит, кражи интеллектуальной собственности и т. д.).

В США эта торговая война привела к повышению цен, что, в свою очередь, способствовало тому, что обрабатывающая промышленность США вступила в «умеренную рецессию» в течение 2019 года.

В других странах это также причинило экономический ущерб, и правительства предприняли меры для устранения части ущерба, причиненного ухудшением китайско-американских отношений.

Начался кризис на рынке недвижимости в Китае.

В августе 2021 года сообщили, что второй по величине девелопер Китая «Evergrande Group» погряз в долгах в $305 млрд Были пропущены несколько сроков оплаты, и акции компании упали на 85 %. 15 сентября агентство «Standard & Poor’s» снизило рейтинг «Evergrande Group» до «мусорного уровня». А так как Китай уже был второй по величине экономикой в мире и недвижимость составляла значительную часть китайского ВВП, это угрожало еще больше дестабилизировать рецессию от COVID-19. Особенно учитывая тот факт, что Китай находился в глубоком «жилищном пузыре», затмившем даже «пузырь» на рынке жилья в США, приведший к предыдущей глобальной рецессии.

В результате продажи недвижимости в Китае в стоимостном выражении упали в августе 2021 года на 20 % в сравнении с августом предыдущего года. Подобный «неупорядоченный сценарий» стал угрозой всей китайской финансовой системе, которая до этого с провалами подобного масштаба не сталкивалась.

А теперь непосредственно о пандемии COVID-19.

Первая вспышка этого «странного» заболевания была выявлена в китайском Ухане в декабре 2019 года. Была объявлена чрезвычайная ситуация международного значения, и вскоре Всемирная организация здравоохранения (World Health Organization) признала ситуацию пандемией.

Эта пандемия привела к серьезным и глобальным экономическим потрясениям, массовому переносу или отмене спортивных, религиозных, политических и культурных мероприятий, а также к проблемам с поставками, усугубляемым «паническими» покупками. Школы, университеты и колледжи закрылись в 63 странах, что затронуло примерно 47 % обучающихся в мире. Многие правительства ограничили или рекомендовали не совершать поездки в страны и регионы, затронутые вспышкой COVID-19.

Короче говоря, объявленная пандемия имела далеко идущие последствия, выходившие за рамки распространения болезни и усилий по организации карантина. По мере того, как пандемия распространялась по всему миру, опасения сместились с производственных проблем, связанных с поставками, на сокращение деловой активности в сфере услуг.

Без всякого сомнения, пандемия единодушно рассматривалась в качестве основного фактора, вызвавшего рецессию. Она негативно повлияла практически на все крупные отрасли промышленности, стала одной из основных причин обвала фондового рынка и привела к серьезным ограничениям социальных свобод и свобод передвижения.

Законы о самоизоляции негативно повлияли на многие виды бизнеса, особенно на те, которые предоставляли индивидуальные услуги (розничные магазины, рестораны и гостиницы, развлекательные заведения и музеи, салоны красоты и т. д.).

Очень серьезно поменялось экономическое поведение людей: произошел резкий переход на онлайн-торговлю, люди рационализировали свои потребительские предпочтения, стали контролировать поведение друг друга.

Пандемия COVID-19 вынудила правительства практически всех стран ввести в 2020 году локдауны, что резко сократило предложение в ряде крупных секторов услуг (транспорт, общественное питание, рекреация и туризм). А просто уникальное по своим масштабам предложение дешевых денег и фискальных стимулов предотвратило фатальное «сжатие ликвидности».

Согласно исследованию, проведенному в США в 2021 году, только 7 % снижения экономической активности было вызвано введенными правительством ограничениями на ту или иную деятельность. Подавляющее большинство снижения произошло из-за того, что люди сами (то есть добровольно) отказались от традиционных моделей поведения.

Сворачивание производственной активности и сокращение спроса на поездки из-за пандемии COVID-19 сильно повлияли на спрос на нефть, что привело к падению цен на нее. В середине февраля Международное энергетическое агентство (International Energy Agency) прогнозировало, что рост спроса на нефть в 2020 году будет самым низким с 2011 года. Падение спроса в Китае привело к заседанию стран ОПЕК, которые стали обсуждать потенциальное сокращение добычи, чтобы сбалансировать снижение спроса. В результате организация заключила предварительное соглашение о сокращении добычи нефти на 1,5 млн баррелей в день, что должно было довести добычу до самого низкого уровня со времен войны в Ираке.

Однако ОПЕК и Россия не смогли договориться о сокращении добычи нефти 6 марта, а уже 7 марта Россия и Саудовская Аравия объявили об увеличении добычи, и цены на нефть упали на 25 %.

8 марта Саудовская Аравия объявила, что не просто увеличит добычу сырой нефти, но и будет продавать ее со скидкой ($6–8 за баррель) покупателям в Азии, в США и в Европе. Произошло это после срыва переговоров – из-за того, что Россия сопротивлялась призывам сократить добычу.

До этого цены на нефть снизились более чем на 30 % с начала года, а после демарша Саудовской Аравии они рухнули еще на 30 %.

Нефть марки Brent (эталонная марка нефти, добываемая в Северном море) в ночь на 8 марта пережила самое большое падение со времен войны в Персидском заливе 1991 года. Одновременно цена на нефть West Texas Intermediate (марка нефти, которая добывается в американском штате Техас) упала до самого низкого уровня с февраля 2016 года. По словам эксперта в области энергетики Роберта Макнелли, «впервые с 1930 и 1931 г. массовый отрицательный шок спроса совпал с шоком предложения».

Произошедший в марте 2020 года обвал цен на нефть стал дополнительным ударом для экономик многих стран. В частности, он оказал особое влияние на американских производителей сланцевой нефти.

Впрочем, уже в начале апреля 2020 года Саудовская Аравия и Россия все же договорились сократить добычу нефти.

В апреле нефтяной рынок был крайне нервным, цены фьючерсов опускались даже до $13 за баррель, а нефть марки Brent установила антирекорд 20-летней давности, подешевев до $20 за баррель. При этом государственный бюджет Саудовской Аравии мог быть бездефицитным только при цене на нефть не ниже $70–75 за баррель, а Россия выходила на бездефицитный бюджет при цене чуть выше $42 за баррель.

В результате уже 5 июня 2020 года нефть марки Brent подорожала до $42 за баррель, к концу 2020 года – до $52 за баррель, а в октябре 2021 года – до $86 за баррель.

В 2020 году в условиях пандемии COVID-19 и ограничительных мер мировая экономика сократилась на 4,3 %, и кризис, вызванный вирусом, был назван сильнейшим за последние 90 лет.

По оценкам экспертов ООН, пандемия сильнее всего ударила по развитым странам, так как многие европейские страны и некоторые штаты США приняли очень строгие карантинные меры в начале пандемии.

Развитые страны, где в 2020 году прогнозировался рост производства примерно на 4 %, во время пандемии пострадали очень сильно. Их экономики за год сократились в среднем на 5,6 %. Падение произошло из-за вынужденных остановок на производстве и в сфере услуг, а также из-за преждевременных мер жесткой экономии, которые лишь еще более осложнили положение. Что касается развивающихся стран, то там, согласно оценкам, наблюдалось менее серьезное сокращение темпов экономического развития – 2,5 %.

Некоторые эксперты сравнивали ситуацию с пандемией с последствиями Второй мировой войны.

В сентябре 2020 года Совет по мониторингу глобальной готовности к пандемии, организованный ВОЗ (World Health Organization) и Всемирным банком (The World Bank), опубликовал доклад по итогам первой волны пандемии. По проведенным подсчетам, она обошлась мировой экономике более чем в $11 трлн, и еще $10 трлн составили недополученные доходы населения.

По оценкам, число заразившихся коронавирусом в мире достигло почти 100 млн человек, и умерли более 2,1 млн человек.

Сочетание экзогенных (то есть внешних, неэкономических) шоков с экономическим кризисом сделало сложившуюся в 2020 году ситуацию уникальной.

Биржевой крах начался 20 февраля 2020 года.

В начале марта мировые рынки стали чрезвычайно волатильными, то есть с большими колебаниями. 9 марта большинство мировых рынков сообщило о серьезных сокращениях. Это падение стало в просторечии известно как «Черный понедельник».

9 марта котировки нефти обвалились почти на 30 %, а индексы Dow Jones, S&P 500 и NASDAQ упали примерно на 7,5 % каждый. На рынке началась всеобщая паника.

Через три дня после «Черного понедельника», 12 марта, имел место «Черный четверг», когда основные американские индексы упали на 10 %.

Во второй «Черный понедельник» (16 марта 2020 года) S&P 500 рухнул еще на 5 %, а дна рынок достиг 23 марта – именно этот день является низшей точкой падения для множества инструментов фондового рынка в 2020 году.

Из-за ограничений, введенных для замедления распространения вируса, безработица резко выросла менее чем за один месяц, оставив более 21 млн. человек без работы в одних только Соединенных Штатах.

Ряд малых предприятий, уже достаточно измученных экономическими последствиями пандемии, пострадал еще и от вандализма, уничтожения имущества и грабежей. Во многих городах был введен комендантский час, который ограничил доступ в центр городов для работающих людей, что еще более снизило экономический результат.

Серьезный материальный ущерб, причиненный в результате протестов, привел к увеличению страховых требований, банкротствам и ограничению экономической активности среди малого бизнеса. А страховые выплаты, связанные с материальным ущербом, причиненным в результате беспорядков, стали просто рекордными.

Различные сектора экономики по-разному пострадали от пандемии COVID-19. Например, продажи новых автомобилей в США сократились на 40 %.

Шок спроса на нефть был настолько сильным, что были зафиксированы реальные сделки, в которых за продажу нефти доплачивали… сами продавцы. Это выглядит невероятным, но впервые в истории цена фьючерсных контрактов на американскую нефть стала отрицательной, так как трейдеры начали платить покупателям за то, чтобы они забирали продукт до того, как закончатся складские мощности.

Глобальная туристическая индустрия сократилась на 50 %.

Очень сильно пострадали круизный туризм, ресторанный бизнес, розничная торговля и транспорт (особенно авиационный).

Этот кризис сам по себе не был ни циклическим, ни структурным. По сравнению с прошлыми мировыми кризисами спад экономики на этот раз оказался внезапным и очень глубоким. Общество оказалось перед экзистенциальным выбором: сохранять экономику или человеческие жизни. Надо было делать выбор между локдауном и формированием «коллективного иммунитета», выбор между сохранением жизней и экономическим благополучием. Но на самом деле выбора не существовало: экономический коллапс сам стал опасным для физического выживания людей. Тем не менее в 2020 году перед правительствами многих стран встал именно этот выбор, и они должны были принимать очень непростые решения, причем не на основе умозрительных построений, а исходя из понимания ценности человеческой жизни и уровня социально-политической консолидации общества, уровня доверия граждан к национальным институтам.

Разрушительное социально-экономическое воздействие пандемии COVID-19 и в ближайшие годы будет остро ощущаться практически во всем мире.

Департамент по экономическим и социальным вопросам ООН сообщил, что в 2020 году за чертой бедности в мире оказались дополнительно 131 млн человек, многие из которых – женщины, дети и представители самых уязвимых слоев общества.

Огромные деньги, потраченные на экстренные меры по стимулированию мировой экономики, по мнению экспертов ООН, смогли предотвратить новую «Великую депрессию». Однако резкое несоответствие в размерах пакетов экономической помощи, реализуемых в развитых и развивающихся странах, поставило их «на разные траектории восстановления».

Государственные деньги, направленные на стимулирование экономики, на душу населения в развитых странах в 2020 году были почти в 580 раз выше, чем в наименее развитых странах. При этом средний доход на душу населения в развитых странах был лишь в 30 раз выше, чем в бедных государствах. Столь вопиющее неравенство, по мнению экспертов ООН, подчеркнуло необходимость «более тесного международного сотрудничества, включая облегчение долгового бремени наиболее уязвимой группы стран».

Это был беспрецедентный кризис, который унес жизни более двух миллионов человек, который обрек огромное число семей на нищету, усугубил неравенство доходов, нарушил международную торговлю и парализовал мировую экономику.

Но проблема тут не только в этом.

Напрашиваются три основных вывода.

Во-первых, глобализация теперь уже никогда не будет прежней. Государства, гражданское общество и частный бизнес сейчас очень серьезно переосмыслили свою связь с глобализацией.

Во-вторых, национальные меры реагирования на кризис были тесно связаны с характером правительств – популистских, авторитарных или либеральных. Эти меры основывались на национальном опыте и местных условиях, и удивительными оказались успехи китайской модели, хотя в течение последнего десятилетия режим там лишь укреплял свой авторитарный характер. При этом несколько популистских правительств были полностью делегитимизированы из-за того, что катастрофически не справились с пандемией COVID-19, а демократические режимы породили жаркие дебаты об уважении свободы и прав человека.

В-третьих, формирование новой модели глобального управления затягивается: участники глобализации не пришли к согласию относительно ее принципов, что, в частности, проявляется в торговой напряженности между США и Китаем. Разногласия, возникавшие в рамках ВТО (World Trade Organization) или в борьбе с глобальным потеплением, по-видимому, теперь уступают место более резким разрывам между богатыми и прочими странами, причем первые склонны отказываться от международных обязательств, чтобы лучше обеспечить защиту своего населения.

Последствия COVID-19, а также рост геополитической напряженности вокруг Украины и антироссийские санкции сейчас в значительной степени предопределяют развитие мировой экономики. Вслед за некоторым всплеском оптимизма после пандемии прогнозы роста мировой экономики вновь стали пересматриваться в сторону понижения.

А в последний год мировая экономика столкнулась еще и с серьезными шоками неэкономической природы, связанными с тарифной войной, начатой в 2025 году президентом США Дональдом Трампом. Мотивацию этого человека порой весьма трудно понять, и следствием этого является усиливающаяся неопределенность.

По оценкам, и 2026 год будет характеризоваться усилением «экономической и политической хаотичности», а также «доламыванием» существующей глобалистской модели международных отношений. По мнению экспертов, заявленный 79-летним американским президентом курс на регионализацию и протекционизм может иметь «ужасающие последствия».

Фактор неопределенности даже ближайшего будущего действует практически по всем направлениям. С одной стороны, это неопределенность, как писал консультант по менеджменту Дуглас Хаббард, «как состояние ограниченных знаний, при котором невозможно точно описать существующее состояние, будущий результат или более одного возможного результата», и она обусловлена крайне слабой предсказуемостью развития нынешнего комплекса проблем и конфликтов. С другой стороны, не меньшее значение имеет и «сопутствующая неопределенность», то есть порожденное кризисами нестабильное политико-психологическое состояние обществ и элит, препятствующее адекватному анализу и восприятию действительности. Проще говоря, неопределенность – это широко распространенная тревога, вызываемая негативными ожиданиями.

Принципиальным отличием нынешней ситуации являются рекордно высокие уровни долговой нагрузки большинства ведущих государств. Некоторые страны, включая 7 из 19 стран Еврозоны, имеют государственный долг выше 100 % ВВП. Вот лишь несколько примеров: у США государственный долг в 2007 году составлял 65 % ВВП, а в 2025 году – 125 % ВВП, у Франции – соответственно 65 % и 117 % и т. д.

По данным американского Минфина, в 2025 финансовом году (с 1 октября по 30 сентября) государственный долг США составил $37,6 трлн.

В связи с этим предложение Дональда Трампа ввести 60-процентную пошлину на все товары из Китая, конечно, позволит дополнительно получить почти $270 млрд в год, однако это не слишком много в сравнении с гигантским дефицитом американского бюджета. А, с другой стороны, ряд исследований уже показал, что повышение импортных тарифов в период первого президентства Трампа привело к опережающему росту цен на товары, производимые в США с использованием компонентов из Китая, так что в итоге за все в конечном счете заплатили американские потребители.

Во время пандемии масштабные государственные меры, принятые в большинстве ведущих стран, оказали действенную поддержку их экономикам. Вследствие этого в 2021 году, например, прирост глобального ВВП был рекордным с 1973 года и составил 6,1 %. В настоящее время наблюдается и прогнозируется замедление экономического роста.

Связано это с целым рядом факторов. В частности, шок от пандемии и мер по борьбе с ней нарушил глобальные цепочки поставок. Плюс масштабные санкции ведущих стран Запада против России еще больше обострили имевшиеся проблемы, вновь спровоцировав кризисные тенденции.

В итоге экономические перспективы сейчас достаточно сдержанные: прирост глобального ВВП в 2024 году и составил 2,9 %. А в 2025 году, по мнению экономистов, опрошенных The Wall Street Journal, рост мировой экономики составил лишь 2,3 %. Это значительно ниже долгосрочного (2000–2019 гг.) среднего показателя роста, который составлял 3,1 %.

Конечно, это далеко не рецессия, но замедление налицо. Более того, всевозможные структурные проблемы, такие как, например, растущая долговая уязвимость и нехватка финансирования, остаются нерешенными. В связи с этим мировая экономика стоит перед риском длительного периода не слишком удовлетворительных темпов развития. Некоторые экономисты называют это «мягкой посадкой».

Особенно тяжело приходится Европе, где спрос на коммерческие кредиты сейчас ниже, чем в разгар кредитного кризиса 2008–2009 гг. Плюс высоки цены на энергоносители.

Типичный пример: в 2024 году цены на природный газ в Европе были на 110 % выше, чем в 2019 году, и в 4,8 раза превышали цены в США. Под влиянием такой ценовой конъюнктуры европейские компании все чаще переносят производства в другие страны. И разрыв с Соединенными Штатами продолжает увеличиваться.

Понятно, что в Еврозоне положение разных стран остается неоднородным. Например, Германия изо всех сил пытается вернуться на путь роста. И, кстати, ее положение вызывает наибольшие опасения, так как именно Германия всегда была локомотивом всей европейской экономической системы. С другой стороны, Испания сохраняет динамичную траекторию роста, а темпы роста в Италии выше, чем до пандемии. А вот, скажем, в Китае признаки замедления экономического роста усилились настолько, что, хотя уровень ВВП и превышает уровень 2019 года, темпы роста экономики Китая сейчас значительно ниже, чем в период непосредственно перед пандемией COVID-19.

Цены на нефть марки Brent сейчас неуклонно снижаются: январь 2022 года – $89,26 за баррель, январь 2023 года – $84,49, январь 2024 года – $80,55, январь 2025 года – $76,76, январь 2026 года – $64–68.

На мировом рынке нефти в настоящее время сохраняется навес предложения над спросом, и этот навес решающим образом объясняет низкую чувствительность нефтяных котировок к периодическим обострениям конфликтов на Ближнем Востоке. По сути, даже военные бомбардировки Ирана в июне 2025 года не смогли развернуть вспять устойчивую тенденцию к снижению цен на нефть.

Положение, когда предложение превышает спрос, а запасы увеличиваются, указывает на профицит на рынке нефти, и, как говорят аналитики, если не произойдет чего-то форсмажорного, такое положение сохранится и в будущем.

Снижение цен на нефть объясняется несколькими факторами: появлением нового избыточного предложения (Гайана, Канада, Венесуэла и др.), снижением спроса в Китае, на который еще недавно приходилось 15 % мирового потребления сырой нефти, и т. д.

На рынке природного газа сложились относительная стабильность предложения и динамичный рост спроса. Этот рост спроса на 60 % приходится на Азию (в частности, на Китай и Индию). В Европе растут поставки сжиженного природного газа (СПГ) благодаря вводу новых мощностей по его производству, а газовые хранилища заполнены до рекордных уровней.

По данным Лондонской биржи, средняя цена газа в Европе по итогам 2025 года составила примерно $422 за 1000 куб.м. При этом в ноябре она была равна $368, а в декабре – $334. Основными факторами, способствовавшими снижению цен, стали мягкие погодные условия и рекордный объем импорта СПГ.

Инфляция по обе стороны Атлантики снижается быстрее, чем ожидалось. Связано это с том, что, по данным Международного валютного фонда, борьба с инфляцией в большинстве стран окончилась победой центральных банков. Например, если в 3-м квартале 2022 года глобальные темпы роста цен достигали 9,5 %, то к концу 2025 года они замедлились до 3,5 %.

Инфляционная напряженность ослабевает. После пиков, достигнутых во второй половине 2022 года, инфляция в странах Еврозоны имеет тенденцию приближаться к темпам, близким к 2,0–2,5 %. А в США годовая инфляция в декабре 2025 года составила 2,7 %. Это движение продолжится и в 2026 году, однако значительно более медленными темпами.

С другой стороны, все позитивные прогнозы в данной области могут оказаться несостоятельными из-за тарифов. И в этом заключается одна из важнейших неопределенностей, которая подрывает доверие потребителей и усиливает опасения по поводу роста цен.

Как уже говорилось, разрыв между Европой и Соединенными Штатами увеличивается. Что же касается единой европейской валюты, то в середине июля 2022 года курс евро впервые за 20 лет достиг паритета с долларом. По состоянию на 1 сентября 2022 года соотношение евро к доллару США составило 1,02. Для сравнения: 1 января 2018 года оно составляло 0,80, а 1 января 2021 года – 0,82. В настоящее время по состоянию на 1 января 2026 года соотношение вновь составило 0,84.

Обесценение евро стало следствием опасений рынка, что положение европейской экономики выглядит более хрупко по сравнению с экономикой США и кризисные явления в ней будут сильнее, чем в американской. Понятно, что ослабление евро формирует дополнительные проблемы для экономики Еврозоны в целом и для ее ведущих членов в частности.

С другой стороны, с начала своего второго срока на посту президента Дональд Трамп повел дела так, что курс доллара существенно снизился относительно других твердых валют. Снижение началось уже в день инаугурации, а в первые 100 дней президентства Трампа курс доллара показал худшую динамику за последние 52 года: с 20 января по 25 апреля 2025 года индекс снизился на 9,5 %, хотя в последние десятилетия в этот период доллар традиционно укреплялся. В итоге спонтанная и агрессивная торговая политика Трампа подорвала доверие к доллару как к ведущей мировой валюте. В этих условиях инвесторы предпочитают вместо доллара вложения в евро, швейцарский франк, йену и золото.

Тем не менее, как считают эксперты, вряд ли 2026 год станет переломным, так как по-прежнему продолжают действовать механизмы, обеспечивающие уникальное положение доллара как средства платежа и как посредника для вложения средств в финансовые инструменты.

Сейчас, по оценкам МВФ, на долю доллара приходится более 80 % торговых операций и 60 % валютных резервов. А в ближайшее время ожидается параллельное существование классической «долларовой» системы международных платежей и различных региональных альтернатив (расчетов в национальных или цифровых валютах).

Европейский центральный банк регулярно снижал ставки с июня 2024 года, и сейчас (по данным на 5 февраля 2026 года) ключевая ставка оказалась на уровне 2,15 % годовых.

Как видим, США снижают ключевую ставку медленнее, чем Канада. Разница в процентных ставках отражает различия в экономических условиях. В частности, экономика Канады значительно замедлилась из-за повышения процентных ставок и неблагоприятных внутренних условий. С другой стороны, в США по-прежнему наблюдаются положительные потребительские настроения.

Следует отметить, что эффективность увеличения процентной ставки для борьбы с повышенной инфляцией в нынешних условиях остается под вопросом. Более того, повышение ставок усиливает риск перехода экономик к рецессии и даже стагфляции.

Еще один источник неопределенности – это рост военных расходов. Например, в 2023 году общемировые военные расходы выросли на 6,8 % и достигли рекордного показателя в 2,3 % глобального ВВП. Эта тенденция сохранится в 2025–2026 гг. и, скорее всего, в течение последующих нескольких лет.

В первую очередь это связано с упадком доверия между основными «поставщиками безопасности» – постоянными членами Совета Безопасности ООН. Да и о каком доверии можно говорить, если военный альянс НАТО пополнился двумя новыми странами, находящимися в непосредственной близости от границ России: в апреле 2023 года в НАТО вступила Финляндия, а в марте 2024 года – Швеция. А в 2024 году общие военные расходы 32 стран НАТО составили 55 % от общемировых. Это $1,506 трлн, из которых на европейских участников пришлось $0,454 трлн.

И что характерно, военные расходы теперь растут не только в станах НАТО, Китае и России. Среди других стран можно назвать Австралию, которая обеспокоена ростом влияния Китая в Азиатско-Тихоокеанском регионе, Индию, Бразилию и даже Швейцарию, которая хоть и остается нейтральным государством, но уже заявила о намерении реализовать программу модернизации своих вооруженных сил из-за роста геополитических угроз.

В 2025 году совокупные мировые военные расходы, по оценкам, составили $2,75 трлн. Это гигантская сумма, и эти расходы тормозят экономику в долгосрочной перспективе, вызывая эффект «вытеснения» инвестиций из гражданских секторов. Плюс растущие военные расходы, согласно мнению ряда экономистов, носят ярко выраженный инфляционный характер, ибо заработная плата работников оборонных предприятий, ведя к росту потребительского спроса, не способствует расширению предложения товаров и услуг. Плюс ВПК отвлекает сырье и лучших специалистов от гражданских отраслей. Об этом мало кто задумывается, но, например, для производства одного истребителя F-35, стоимость сборки которого колеблется в диапазоне $80–120 млн, необходимо 417 кг редкоземельных металлов.

Международный валютный фонд явно недооценивает последствия прихода к власти в США Дональда Трампа. А между тем выборы 2024 года стали ключевыми с точки зрения долгосрочного влияния на мировую экономику. Многие годы основным двигателем роста мировой экономики были глобализация и рост доли экспорта в ВВП в развитых странах, а сейчас этот двигатель пытается остановить 47-й американский президент.

Имеет место замедление темпов роста международной торговли, которая в последние годы и без того столкнулась с заметными трудностями. Во время пандемии COVID-19 она резко упала, но в 2022 году поднялась до максимума. В 2024 году международная торговля товарами сократилась на 2 % из-за нарушения цепочек поставок и ужесточения мер властей в этой сфере, и это стало самым значительным падением за столетие после глобальной рецессии.

Пандемия обнажила уязвимость глобальных торговых сетей, и это побудило страны пересмотреть свою зависимость от иностранных товаров и услуг. Плюс «торговые войны» и постоянные угрозы повышения тарифов. Естественно, страны пытаются преодолеть эти проблемы, но при этом будущее международной торговли остается неопределенным, и это вызывает опасения по поводу возможного нового экономического кризиса.

И, конечно же, увеличение импортных тарифов неизбежно вызовет новый виток протекционизма, причем не только в Китае, но и в других странах. Что же касается Дональда Трампа, то он вообще считает, что протекционизм – это новая норма в международной торговле.

Эксперты предполагают, что в предстоящее десятилетие развитие мировой экономики будет определяться четырьмя главными мегатрендами:

• деглобализация (deglobalisation),

• декарбонизация (decarbonisation),

• демография (demographics),

• диджитализация (digitalisation, или цифровизация).

Каждый из этих мегатрендов несет в себе как риски, так и новые возможности для всей глобальной экономики и для развития отдельных стран.

Деглобализация проявит себя в росте экономического изоляционизма и в сокращении международной торговли. Она будет оказывать повышающее влияние на цены и понижающее – на экономический рост.

Еще в 2024 году, до президентских выборов в США, некоторые эксперты утверждали, что деглобализация – это «миф». Но сейчас вопрос о том, как справиться с деглобализацией, стал постоянной темой на заседаниях Всемирного экономического форума. А недавно обозреватель агентства Bloomberg сделал вывод о том, что «мировая торговля и финансы распадаются на соперничающие и все более враждебные блоки, один из которых сосредоточен вокруг Китая и распространяется на глобальный Юг, а другой – вокруг Соединенных Штатов и других западных стран». Но реальность не полностью подтверждает это. Например, США не желают заключать новые соглашения о свободной торговле. Это ведет к ослаблению системы урегулирования споров, контролируемой ВТО. Вводятся новые национальные меры ограничения торговли (геополитические барьеры, санкции и т. д.). США ведут торговое противостояние с Китаем, одновременно затрагивая интересы собственных союзников. Это эскалация, наносящая ущерб всем участникам. В риторике Дональда Трампа заметен отказ от послевоенного консенсуса о ценности свободной торговли, так что в ближайшие годы развитие международной торговли, вероятно, будет определяться протекционизмом и тарифной политикой. Возврат к прежней модели при нынешней американской администрации маловероятен.

Безусловно, глобализационные процессы не отменены, но они теперь могут получить фундаментально иной вид – это, скорее, будет «глобализация по регионам». Иными словами, мировая экономика все больше станет делиться на отдельные блоки или группировки, внутри которых будет наблюдаться усиление интеграционных и глобализационных процессов. Более того, ряд стран войдут сразу в несколько подобных «клубов по интересам».

Глобальный тренд на декарбонизацию необратим и определит экономику будущего. Декарбонизация – это уменьшение выбросов углекислого газа и других парниковых газов из процессов, продуктов и услуг в масштабах всей экономики. Ее суть – минимизировать «углеродный след» отраслей экономики, перейти от производства ископаемого топлива и материалов к более чистым альтернативам с низким содержанием углерода или нулевого углерода.

Типичный пример этого мегатренда – это рост рынка электромобилей (по итогам 2025 года глобальные продажи электромобилей, в том числе гибридных, достигли 20,7 млн единиц, а по прогнозам в 2026 году их продажи вырастут до 23,9 млн единиц) и рынка возобновляемых источников энергии, который с 2018 по 2023 г. увеличился в 3 раза.

По мере развития низкоуглеродной экономики снижаются затраты на технологии и продукцию: за последние 10 лет цены на солнечную энергию снизились на 89 %, на ветровую – на 70 %.

При этом, скорее всего, так называемая «зеленая повестка» должна быть переформатирована. В частности, должно быть модифицировано Парижское соглашение по климату, из которого США вышли 26 января 2026 года. В глобальном масштабе требования к разным странам по сокращению выбросов должны быть сбалансированы.

Углеродная нейтральность оказалась в центре внимания с середины 2010-х гг. В июле 2021 года глава Еврокомиссии Урсула фон дер Ляйн представила новую европейскую программу по защите климата – «Зеленый курс» (Green Deal). Основная цель этой программы – перестроить экономику Евросоюза на нулевые выбросы CO₂ от хозяйственной деятельности человека и добиться «климатической нейтральности». «Зеленый курс» предполагает также введение «углеродного налога» на продукцию, способствующую выбросам CO₂ (парниковых газов) в атмосферу. Поставленная задача должна быть достигнута к 2050 году. Промежуточная цель – снижение выделения CO₂ на 50–55 % относительно показателей 1990 года.

Понятно, что амбициозные цели декарбонизации предполагают практически полную перестройку экономики Евросоюза: отказ от «грязных» источников энергии – угля, нефти (и продуктов ее переработки, например, мазута), газа и пр., переход на «чистые» возобновляемые источники, использующие энергию солнца, ветра. Было, например, заявлено, что уже с 2035 года в Евросоюзе будет невозможно купить автомобиль с двигателем внутреннего сгорания.

В свое время и президент США Джо Байден определил такие задачи по декарбонизации: к 2030 году перейти на безуглеродные источники электроэнергии, а к 2050 году добиться сокращения выбросов парниковых газов до нулевых показателей.

При этом было очевидно, что декарбонизация – это глобальная перестройка не только экономик ведущих стран, но и глубокие изменения в повседневной жизни людей. Например, закрытие большого количества предприятий. Но в той же Европе есть угольные регионы, а если шахты будут закрыты, то многие люди лишатся работы. Как при этом будут решаться социальные вопросы, что будет, когда в результате декарбонизации не только минимизируется «углеродный след», но и подорожают многие товары, и это увеличит стоимость жизни, – это всё открытые вопросы.

Нынешняя ситуация в мировой политике и экономике уже начала использоваться компаниями для «перекалибровки» своих обязательств и низкоуглеродных стратегий. Этот тренд наметился уже в 2024 году среди американских и европейских энергетических компаний, которые постепенно отказываются от выхода из нефтегазовых активов.

С одной стороны, энергетический кризис в Европе способен придать новый стимул усилиям по декарбонизации. С другой стороны, он ограничивает финансовые возможности европейских компаний и правительств. Какая линия будет преобладать, пока сказать сложно, очень многое будет зависеть от позиции США и от того, что будет происходить в сфере декарбонизации в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Фундаментальные демографические сдвиги – это один из крупнейших вызовов предстоящих десятилетий для существующих социально-экономичес-ких систем. Из-за низких показателей рождаемости и увеличения средней продолжительности жизни многим крупным экономикам грозят старение населения и даже депопуляция.

По прогнозу ООН, численность мирового населения достигнет пика в середине 2080-х гг. на уровне 10,3 млрд человек, после чего начнет постепенно снижаться. К 2030 году в среднем один из шести человек на Земле будет в возрасте 60 лет и более, а общее количество таких людей вырастет с 1 млрд человек в 2020 году до 1,4 млрд человек. К 2050 году численность людей в возрасте 60 лет и более в мире удвоится (2,1 млрд человек). Ожидается, что в период с 2020 по 2050 гг. число людей в возрасте 80 лет и более достигнет 426 миллионов, то есть утроится.

В отсутствие действий по преломлению тренда молодые люди по всему миру получат более низкие темпы экономического роста, взвалив на свои плечи бремя финансирования все большего числа пенсионеров. Демографическое старение будет снижать производительность труда, и для решения этой проблемы, возможно, потребуется вовлекать все больше лиц старшего возраста в трудовую деятельность (например, на условиях неполной занятости). Кроме того, потребуется реформировать пенсионные системы, чтобы стимулировать возрастных людей продолжать работать. Одновременно с этим предстоит продолжать повышать производительность труда за счет автоматизации процессов и внедрения искусственного интеллекта.

В свое время во время промышленной революции машины заменили физический труд человека, а сегодня искусственный интеллект (ИИ) претендует на то, чтобы нечто похожее произошло с интеллектуальным трудом. В настоящее время это серьезный тренд, который сохранится и в предстоящее десятилетие. В частности, произойдет глубокая интеграция в повседневные сервисы приложения ИИ в области генерации и редактирования изображений, видео, обработки естественного языка. Кроме того, с помощью ИИ будет происходить оптимизация бизнес-процессов в сфере производства. В сфере беспилотного транспорта будут широко применяться все более продвинутые системы помощи водителю, машинисту, летчику.

Цифровые платформы внедряются и в область международной торговли в виде автоматизации поиска партнеров, расчетов, сертификации, логистики и т. д. Вроде бы все это должно способствовать сокращению временных и финансовых издержек.

Диджитализация (цифровизация) может стимулировать экономический рост, однако ее применение сопряжено с определенными рисками. Очевидно, что придется позаботиться о том, чтобы обеспечить постоянный контроль человека за работой ИИ в отраслях, влияющих на физическую, экономическую и социальную безопасность (медицина, правоохранительная система, социальное страхование и др.).

Новые технологии всегда замещают некоторые рабочие места и одновременно создают новые. По данным доклада Всемирного экономического форума «The Future of Jobs 2025», структурная трансформация в период с 2025 по 2030 г. повлечет за собой создание новых рабочих мест, эквивалентных 14 % от общей численности занятых на сегодняшний день, что составит 170 млн рабочих мест. Однако ожидается, что этот рост будет компенсирован сокращением 8 % (или 92 млн) существующих рабочих мест, что приведет к чистому росту на 7 % от общей численности занятых, или на 78 млн рабочих мест.

Некоторые эксперты считают, что существует гипотетический сценарий, при котором развитие технологий ИИ способно привести к взрывному долгосрочному росту мировой экономики – на 20–30 % в год вместо нынешних 2–3 %.

С другой стороны, на сегодняшний день пока неясно, сможет ли ИИ в принципе когда-либо превзойти естественный интеллект при решении подавляющего большинства задач? И смогут ли машины совершенствовать сами себя? Станет ли экономика от этого развиваться все быстрее и быстрее? При этом против такого варианта развития событий есть серьезные возражения, а более вероятным представляется сценарий, при котором ИИ приведет к широкой автоматизации, но без какого-либо взрывного роста.