© Артеева Ю., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Если хотите знать, ноябрь – самый отвратительный месяц из всех существующих. Кому вообще хочется жить в ноябре? Все серое, грязное, грустное. Рукой пошевелить и то сложно, не говоря уже о том, чтобы улыбнуться.

Вот и сейчас я сижу на лавочке и мрачно изучаю пятиэтажку напротив, через пруд от меня. Словно специально рассветное солнце нехотя выглядывает из-за домов и окрашивает в ярко-желтый цвет один- единственный балкон. Но на фоне потертой стены и других уставших окон, этот балкон смотрится скорее нелепо, как золотой зуб во рту у цыганки.

Верчу крупное железное кольцо на озябшем тонком пальце и отодвигаю руку подальше, чтобы взглянуть на украшение. Там написано «sad but sexy», и оно мне очень нравится. Я посмотрела в интернете и у меня чуть глаз не выпал от того, сколько оно стоит. Не знаю, сколько Сашке пришлось работать, чтобы сделать мне такой подарок. Зато теперь, каждый раз, когда смотрю на руку, мне становится тепло от мысли, что друг меня настолько любит и ценит.

Убираю руки в карманы куртки и передергиваю плечами. Холодно и зябко сегодня. Ноябрь, чтоб его.

– Привет, Булка, – слышу низкий голос справа.

– Привет, Сань.

Голос у него сломался очень рано, еще лет в одиннадцать. Но вот таким, чуть ленивым, он был всегда. С детства говорил так, как будто через силу.

– Что случилось? – он присаживается рядом со мной. Только не на скамейку. Он садится на спинку, а ноги ставит рядом со мной.

Бросаю на него недовольный взгляд, а потом снова смотрю на дом напротив.

Говорю:

– Тут люди сидят в чистых куртках.

– А у меня очень чистые ботинки.

– Ага, видела я, где ты ими ходишь.

– В твоем сердечке? – Саня по-хулигански улыбается и убирает длинные волосы ото лба назад.

Я саркастически закатываю глаза:

– О да, Чига, люблю тебя, не могу! И твои чистые ботинки.

Он прикладывает одну руку к груди, а другую ко лбу и страдальчески морщится. Говорит театрально:

– Как бы я хотел услышать эти слова, но без яда в твоем голосе!

Пока я качаю головой и снова разглядываю золотой балкон в доме напротив, Саня резко перестраивается. Достает из кармана хрустящий крафтовый пакет и протягивает мне:

– Держи. Может, настроение поднимет.

Аромат свежей булочки, даже запертой в бумаге, тут же достигает моего носа. Рот наполняется слюной, а я действительно почти готова улыбнуться.

Хватаю подарок, разворачиваю и впиваюсь зубами в свежее тесто. Пережевывая, говорю:

– Спасибо, Чига.

– Да, – ворчит он, – то иди на хрен, то спасибо, Чига. Так что у тебя случилось?

Сосредоточенно жую, глотаю. Откусываю снова, опять жую, глотаю. Совершая механические движения, совсем ничего не чувствую. Кроме сладости теста и корицы. Саша не торопит, достает из кармана пачку сигарет и вертит в пальцах.

Я наконец говорю:

– Мама беременна.

Всего два слова, но они даются мне катастрофически сложно. Зажав тремя пальцами остатки булочки, оставшимися двумя снова кручу свое кольцо. Мир вокруг, и до того серый, приобретает еще более приглушенные цвета.

Прислушиваясь к себе, понимаю, что мне не больно и не страшно, как я посчитала сегодня утром, когда только узнала. Не ревностно. Не беспокойно. Никак. Мне абсолютно никак.

– Ого, – говорит Саша.

Я киваю. Это действительно «ого». А что тут еще скажешь? Снова кусаю булочку. Моя любимая, с корицей. В жизни ничего вкуснее не пробовала.

Говорю:

– Да по сути, ничего страшного.

– Поэтому ты сидишь тут уже сорок минут?

– Сань, – говорю вяло, но с претензией на строгость, – не сорок.

Он прикладывает к моему носу костяшки пальцев:

– Тридцать пять? Нос холодный.

– Значит, здорова, – хмыкаю я.

– Вроде должен быть еще и влажный.

– Сморкнуться тебе в руку?

Саша достает сигарету:

– Сочту за честь.

Я недовольно морщусь, глядя на дым, который он выдыхает в серое небо.

Говорю:

– Фу, Чига, воняет. Волосы мне опять испортишь.

Саня игнорирует. Большим пальцем чешет свой прямой нос, снова затягивается. Я смотрю на его красивый греческий профиль. Он поворачивает голову, ловит мой взгляд, подмигивает. Спрашивает:

– Нравлюсь?

Смотрю на него без всякого выражения. Ничего внутри не ворочается, не откликается, тихо там. Никаких эмоций.

Саня меня знает, поэтому ответа не ждет, снова становится серьезным и уточняет:

– А от кого?

– От последнего.

– От последнего, который еще действующий? Или это предыдущий?

– Действующий. – Комкаю крафтовый пакет и швыряю в урну, но промахиваюсь. – Любитель подглядывать.

Зажав сигарету губами, Саня поднимается и идет к комку бумаги на асфальте, подбирает и прицельно кидает в мусорку. Выдыхает дым, смотрит на меня, сощурившись:

– Лешка-звездочет? Будет батей твоего братика?

– Или сестрички.

Солнце скрывается за тучей, и золото пропадает с лица дома напротив. Цыганка смыкает губы и перестает обещать светлое будущее, только сулит неприятности.

– Слушай, ну зато она в завязке будет, – говорит Саша.

Я поправляю шапку-бини и отмахиваюсь:

– Да мне их тусовки до одного места. Думаешь, она теперь резко святой станет?

– В прошлый раз же стала.

Молча смотрю на друга, приподнимаю правое плечо в неопределенном жесте. Я обсуждать эту тему не очень люблю, стыжусь своих эмоций.

Чигарев тушит сигарету о бортик урны, высекая искры, и выкидывает бычок. Снова убирает волосы с лица. Я подпираю подбородок ладонью и говорю:

– Ты когда подстрижешься?

– Когда ты мне дашь, – хмыкает он, недвусмысленно улыбаясь.

– Ну, ходить тебе косматым до конца жизни.

Саша смеется, подходит ко мне и упирается кроссовкой в бортик лавки. Наклоняется и дергает за металлическое кольцо на моей шапке.

Говорит:

– Ни капли сочувствия.

– К чему? К твоим гормонам?

Чига картинно пошатывается, приложив руку к груди. Патетично восклицает:

– Ксю, жестокая ты женщина! Я ужасно оскорблен. И мои гормоны тоже.

Не выдержав, я улыбаюсь. Выпустив наружу легкий смешок, качаю головой:

– Ну ты и клоун.

– Какой есть, Булка. Может, пойдем? Замерзнешь.

– Давно уже.

– Да, лет семнадцать как, – бормочет Саня и протягивает мне руку.

Я встаю с лавочки и снова ежусь. Чига натягивает мне на голову капюшон и, удерживая его двумя руками, спрашивает:

– Ксюх, а если серьезно, ты как?

– Ровно.

Он кивает, не отпуская меня. Смотрит, как будто до самого нутра добраться хочет. Взгляд встречаю покорно и, как всегда, вяло. Пусть хоть на жилы меня разберет, все равно.

– Паршиво будет, если они поженятся, но переживу как-нибудь. Ну, замок еще один в ванную поставим, – улыбаюсь другу, – поможешь?

– Да хоть десять, – Саня тоже мне улыбается и отпускает мой капюшон, – погнали?

Киваю и беру его под руку. К школе идем годами отточенным путем. Огибаем пруд, проходим мой дом, дворы-дворы, потом через сквер, и вот оно, серое здание, которому давно уже нужен ремонт, как и всему нашему району. Иногда хочется, как в компьютерной игре, навести курсор на наши улицы и дома и щелкнуть так, чтобы они преобразились. Как будто это может и нас изменить.

Сашка восторженно рассказывает мне о новом сериале, детально описывая сцены, которые ему особенно понравились. Киваю, иногда смеюсь, слушаю с интересом. Чига хорошо разбирается в кино, потом смотреть интереснее, когда знаешь, на что обращать внимание.

Оборвав себя на полуслове, он кивает в сторону и говорит:

– Смотри, новый.

Слежу за его взглядом и фыркаю, глядя на яркую вывеску «Мангозин».

Говорю со смехом:

– Обожаю!

– Запишешь?

– Конечно, такого у нас еще нет.

Достаю телефон и открываю заметку, к которой есть доступ у меня и у Сани. Туда мы собираем названия магазинов, которые веселят нас своей якобы креативной задумкой. Не то чтобы я смогла придумать что-то лучше, если бы передо мной стояла такая задача, но хихикать над другими в любом случае приятно. Вот Саня бы смог. У него голова как будто к космосу подключена.

– Скоро станет совсем холодно для твоих юбок, – Чига кивает на мою красную клетчатую юбку в складку.

– Для них никогда не холодно.

– Разве что в шерстяных трусах. У тебя шерстяные? Как белый оренбургский платок.

– Ценю твой креативный подход при попытке узнать цвет моего белья, Чига.

Друг смеется, чуть запрокинув голову, а я, проследив за тем, как движется его кадык, смотрю, как он веселится. Сколько бы мы ни отвешивали спорных шуток по поводу наших отношений, с Саней я всегда чувствую себя в безопасности. В моей жизни это очень ценное ощущение.

– У юбки такая длина, что цвет твоего белья вся улица видит. Нашла, блин, секрет.

Он говорит беспечно, но тем не менее берется за край теплого бомбера и дергает куртку вниз.

Хмыкаю и ничего не отвечаю. Чигарев вечно стебет меня за внешний вид, привыкла уже. Да и, если честно, мне все равно.

.-. –.-…– — …. – ..– /

–.– –. – ….– – /

..-.. – -

Мы поднимаемся на крыльцо школы по узким длинным ступеням, прикладываем карты и проходим через «вертушку».

– Ксюш! – слышу оклик сбоку.

Повернув голову, вижу Макса Назарова из параллельного. Наш школьный красавчик. На внешность сладкий настолько, что аж зубы ноют. Стоит с друзьями, привалившись плечом к стене. Вызывающе самоуверен.

Я вопросительно приподнимаю брови, не прекращая движения.

Он, повысив голос, бросает мне:

– Ножки – огонь!

Я высовываю язык и провожу по нему средним пальцем, который затем демонстрирую Максу. Он начинает хохотать, а я отворачиваюсь и этой же рукой шлепаю себя по ягодице.

– Войнова, я тебя поймаю когда-нибудь! – кричит Назаров мне вслед.

Саня дергает подбородком и неодобрительно замечает:

– Зря ты его провоцируешь.

– Обожаю провокации.

– Да это я как раз знаю, Булка. Просто переживаю.

Скидываю куртку и впечатываю ее другу в грудь:

– Поседеешь за меня беспокоиться.

– Да, – он закатывает глаза и идет в раздевалку, – с пятого класса крашу волосы.

Не знаю, почему он сказал именно с пятого, потому что во все мои неприятности Саня впрягается с первого. Нам было по семь, когда он повалил на пол Колю Заболотного и остервенело лупил его маленькими кулаками, пока учительница не оттащила Чигу за шкирку.

Тогда Коля, конечно, был виноват. Двинул мне учебником по лицу, и у меня из носа пошла кровь. Но это я изводила его все сорок минут урока, а кровотечения у меня бывают часто – слабые сосуды.

– Готова к диктанту? – спрашивает Саня, когда мы поднимаемся по лестнице.

Я постукиваю себя пальцем по виску:

– Эта голова всегда готова к диктанту.

– Ну, значит, и я в полной боевой.

– Сто проц. Но с тебя геометрия.

– Да знаю. Схема-то отработана.

Я киваю. А потом вдруг спрашиваю:

– Помнишь Колю? Заболотного.

– Конечно. Он после пятого в соседнюю школу перевелся, но мы в одну качалку с ним ходим, и на районе он мелькает. А что?

Я пожимаю плечами:

– Да ничего. Просто. Вспомнилась ваша драка в первом классе.

Чига поворачивается на меня и молча смотрит в лицо своим цепким взглядом.

Я ежусь:

– Рентгеном не хочешь подрабатывать? Иногда так посмотришь, оторопь берет.

Он не отвечает, только тянет меня за локоть и заставляет поменяться с ним местами, чтобы я шла ближе к стене. А сам смотрит вниз между перил и бросает туда:

– Назар, побереги глазки.

На что Макс отзывается снизу своим фирменным развязным смехом. Я качаю головой и верчу на пальце крупное кольцо.

Замечаю:

– Нет там ничего такого, что я бы берегла.

– Что, даже не будем устраивать конкурс, кто первым должен сорвать твой цветочек?

– Репейник придорожный, – хмыкаю.

Мы доходим до четвертого и прежде, чем пройти на этаж, Чига берет меня сзади за шею, заставляя замереть рядом с собой на лестничной клетке.

Наклоняется и тихо говорит:

– Бедовая ты, Ксюха. Я твой репейник себе заберу, если ты им раскидываться так собралась.

Я выкручиваюсь из его хватки и иду вперед.

Говорю:

– Бесит твоя самоуверенность, Чига.

Класс уже открыт, я захожу, здороваюсь с одноклассниками и сажусь за нашу с Саней парту. Первый ряд, четвертая. С семи лет там сидим, за эту возможность Сашке тоже пришлось повоевать.

Достаю из рюкзака пудреницу, поправляю черный карандаш, который поплыл на нижнем веке, пальцами прочесываю свои розовые волосы. Позавчера обновила цвет, так что они выглядят очень яркими. Как я люблю.

Чига обходит друзей, со всеми смеется, что-то обсуждает. Наш «Мистер Общительность».

Наконец садится рядом, достает какие-то ручки, не смотрит на меня. Чига часто вот так отстраняется, когда я его допекаю. Но ничего, он отходчивый, нужно будет просто подождать.

Заходит русичка, и все нехотя расходятся по своим местам. Все, кроме Сани. Он сидит на парте, раскинув колени в стороны, смеется над какой-то шуткой Пашки Смольникова.

– Доброе утро, одиннадцатый «А». Как вы помните, у нас сегодня диктант.

Мы коллективно стонем. Она раскладывает на столе тетради и с сарказмом сообщает:

– О да, я тоже этому событию безумно рада!

Саня снова хохочет, хлопнув себя по коленям. Антонина Петровна упирается кулаками в стол и рявкает:

– Так, Чигарев! Сними свою пятую точку с парты и усади ее на стул!

Саня наконец реагирует и садится как положено, изображая вселенскую скорбь.

Говорит:

– Вы гасите мою индивидуальность, Антонина Петровна. Боюсь, теперь я плохо напишу диктант.

Русичка застывает на нем взглядом, тяжело вздыхает:

– Чигарев, если бы ты не был таким умненьким, за свои выходки уже давно вылетел бы отсюда к чертовой матери.

– То есть, к моей? – беспечно уточняет Чига.

– Сядь и замолчи уже Христа ради! Не знаю уже, каких богов к тебе призывать!

– Так вы к бесам обращайтесь, у меня с ними коммуникация лучше налажена, – ухмыляется Саня.

Я хмыкаю. Чига знает, что русичка из наших самая стойкая, он всегда ходит по краю, но обычно знает, когда нужно остановиться.

И сейчас они точно продолжили бы спорить, но дверь в класс вдруг открывается, и заходит девчонка. Не дожидаясь разрешения, она сразу проходит к доске и там останавливается.

Антонина Петровна бросает на нее только быстрый взгляд и продолжает листать свои пособия. Говорит:

– Ну, что ж, лучше поздно, чем никогда, Елизавета. Поздравляю, это ваша новенькая, которую вы все с сентября ждали. Вишнякова Лиза.

Я ощупываю ее быстрым взглядом. Короткая черная юбка в складку перехвачена массивным ремнем под кроп-топом. Ее волнистые темные волосы лежат на плечах, а такие же темные глаза пытливо изучают наш класс. Ни капли стеснения, сплошной гонор. Мне хватает двух секунд, чтобы решить, что она мне не нравится. Очень.

– Вот это тянка, – медленно проговаривает Саня.

– Терпеть не могу этот идиотский сленг, – говорю, дернув плечом.

– А есть хоть что-то, что тебя во мне не раздражает?

Тон какой-то непривычно злой, и я недоуменно поворачиваюсь к другу:

– Чего?

– Все утро кусаешься.

– Я всегда кусаюсь, Чига, – огрызаюсь, кажется, грубее, чем следовало бы.

Смотрим друг на друга, нахмурившись. Взгляд его карих, с зелеными вкраплениями, глаз, как обычно, пытается пробиться мне внутрь. Но, боюсь, там все намертво выморожено. Он должен это знать.

Саня щурится и усмехается. Ложится на парту, наблюдая за тем, как новенькая идет по проходу. Тихо говорит, чтобы услышала только я:

– Не знаю, почему ты злишься. Девчонка объективно симпатичная.

Я криво улыбаюсь. Смотрю, как Вишнякова садится за парту перед нами, как Саня подпирает подбородок ладонью, как разглядывает ее голую спину, когда она наклоняется, чтобы поправить шнурки на ботинках.

И вдруг понимаю, что мне неприятно.

Чувство странное. Какое-то темное и кусачее. Я прикладываю ладонь к солнечному сплетению, как раз туда, где изнутри меня как будто прихватывают зубами. Настороженно замираю.

Потом снова улыбаюсь. Обеими руками заправляю розовые волосы за уши и берусь за ручку.

Ложная тревога. Пусть знакомятся, общаются, дружат. Пусть даже мутят, если захотят. Мне все равно.

Смотрю на Антонину Петровну и концентрируюсь на том, что она уже диктует первое предложение. И своим круглобоким почерком начинаю за ней записывать. Хорошо, что напрягаться при этом особо не приходится, вроде бы это называется «врожденная грамотность». Спросите меня о правилах, в жизни не вспомню. А если расслабиться и просто писать – ни одной ошибки не сделаю.

Краем глаза вижу, что Чига стреляет взглядом в мою тетрадь. Ну конечно, обиды обидами, а списывать ему больше не у кого.

Могла бы отгородиться от него, но я же не сволочь. Подумаешь, порычали друг на друга. Моя старшая сестра говорила, что транслировать злость всегда проще на того, кто ближе. Не то чтобы я сильно ей доверяла, но звучит вроде бы логично. Да и Вероника учится на психолога, что-то им там, наверное, все-таки объясняют о том, как люди устроены. Лучше бы рассказали, как не быть предателем, может что и поняла бы.

Чига толкает меня локтем, и я понимаю, что зависла стержнем ручки над тетрадью, и давно уже ничего не пишу.

Поспешно говорю:

– Антонина Петровна, а что там после «клонились к воде»?

– Войнова, я не заметила, чтобы ты выходила два предложения назад.

Я обворожительно улыбаюсь:

– Я отвлеклась. Проверяла предыдущее на ошибки. Ну пожа-а-алуйста!

Русичка вздыхает, устало трет лоб пальцами и быстро диктует мне то, что я пропустила. Одного раза мне достаточно, чтобы записать без ошибок. Саня строчит за мной, а я стараюсь скрыть победную улыбку. Всего-то нужно было состроить жалобную мордочку.

Когда мы заканчиваем, я забираю у Чигарева тетрадь, отношу ее вместе со своей на учительский стол и возвращаюсь.

Все мои мышцы напрягаются, губы сжимаются, брови против моей воли сходятся на переносице. Потому что Чига – ну разумеется! – болтает с новенькой.

Ладно, похоже, мне придется приложить чуть больше усилий, чтобы ее терпеть.

Забираю с парты свою ручку, наклоняюсь к рюкзаку на полу и слышу:

– Ксюх, это Лиза.

– На память и слух не жалуюсь.

Разгибаюсь и ловлю на себе насмешливый взгляд черных глаз, что моментально зажигает во мне раздражение.

Вишнякова закидывает ногу на ногу и говорит:

– Ауч, какая колючая. Прямо вся болит.

– Что, прости? – изображаю вежливую улыбку.

– Да так, ничего.

Чуть подаюсь вперед, опираюсь на парту костяшками пальцев, вкрадчиво говорю:

– Раз ничего, тогда ротик прикрой.

Я жду чего угодно. Грубости в ответ, трусости, защитного юмора. Но она вдруг заходится громким смехом. Это, честно говоря, обескураживает. Долгие секунды я не могу взять себя в руки, а просто смотрю, как эта смуглая девчонка хохочет. Надо мной!

– Характер не только в каждой фразе, но еще и в фамилии, – говорит она, показательно утирая несуществующие слезы, – класс.

Не нахожу ничего лучше, как злобно бросить:

– За своей фамилией следи.

– Она цыганская, – беспечно отвечает Вишнякова и встает, – покажете, где следующий урок?

– Да, погнали, – говорит Чига и заставляет меня задохнуться от возмущения.

Серьезно? Может, еще дружить втроем станем?

Закидываю рюкзак на плечо и говорю:

– Идите.

– Ксюх.

– Я в туалет, – бросаю через плечо, уже двигаясь к выходу из кабинета.

– Ксюх!

– Что?! Пописать нельзя?! – рявкаю.

На ходу достаю наушники и дерганными движениями распутываю провода. Бесит, что вечно собираются в клубок намертво. Бесит!

Наконец справляюсь, и все окружающие звуки тонут в музыке, которую я врубаю на максимальной громкости. Беззвучно повторяю вслед за текстом: «Ты мне руку протяни, сколько там тебя осталось? Тает огонек в тени, ты как свечка угасаешь».

Закрываюсь в кабинке и прислоняюсь спиной к стене, исписанной признаниями в любви и оскорблениями примерно в равных пропорциях.

Прикрываю глаза и отвлекаюсь на трек. Пальцами выстукиваю ритм по бедру, обтянутым тонким черным капроном. Выгоняю из головы все мысли. И в конце концов достигаю такого дзена, что, когда в дверь кабинки стучат, я испуганно вздрагиваю. Отодвигаю защелку и открываю, готовая окатить ледяным презрением какую-то зарвавшуюся школьницу. Но там стоит Чига.

Он берет меня за плечо и притягивает к себе. Прислоняюсь щекой к его груди и вздыхаю. Бормочу тихо:

– Это вообще-то женский туалет.

– Когда я тебе волосы держал на прошлой новогодней дискотеке, ты не была такой принципиальной.

Игнорируя справедливое замечание, спрашиваю:

– Лиза там твоя не заблудится?

– Уж найдет как-нибудь. Булка, ну ты чего?

– Взбесила она меня.

– Мы ее не знаем, – резонно замечает Саня.

– А я и не хочу. Ты делай что хочешь, раз понравилась.

Он берет меня за плечи, отодвигает и заглядывает мне в глаза:

– Ревнуешь, что ли?

Говорю укоризненно:

– Чига, даже не начинай.

– А что за реакция тогда?

– День сложный. Забыл?

Он снова притягивает меня к себе и успокаивающе гладит по спине. Я закрываю глаза и дышу, прислушиваясь к его сердцу. Все кажется таким знакомым: и запах, и ощущение его тела рядом. И правда, почему я разозлилась?

– Не забыл, Ксю, – он вздыхает и говорит, – я всегда буду рядом, когда будет нужно.

– Спасибо.

Отстраняюсь и отхожу, чтобы, глядя в мутное зеркало, поправить макияж. Пальцами взбиваю волосы у корней и говорю:

– Но она тебе понравилась?

– Она зачетная, – Саня пожимает плечами.

– Ладно. Мне на твоих телок параллельно.

В отражении вижу, что Чига смотрит на меня исподлобья, уперевшись плечом в стену. Выразительно хмыкает и отводит взгляд.

Я поправляю футболку, которая завязана узлом над поясом юбки. Зависаю на секунду, думая о том, что наш стиль сегодня очень схож с новенькой. Надеюсь, это случайность, которую я завтра исправлю.

– Идем? – спрашиваю излишне бодро.

Саня согласно кивает и приглашает меня к выходу жестом, который в старом школьном туалете выглядит сильно неуместно.

Я прыскаю от смеха:

– Ну джентльмен!

.-… /.-. -.– — . – /

–.-.– .-

На геометрии Саша решает оба варианта самостоятельной работы – и свой, и мой. Я не знаю, может, Чигареву нужно ракеты строить? Он вообще не учится, крайне редко делает домашку, прогуливает, дерзит учителям, но все схватывает на лету. Разве это не признак какой-то странной гениальности? Или хотя бы суперспособности.

Хорошо, что хоть с русским языком ему нужна моя помощь, иначе он был бы идеальным.

После звонка я вижу, как Вишнякова оборачивается и выжидающе смотрит на Саню, но он складывает учебник в рюкзак, а потом касается моей руки и говорит:

– Идем есть?

Улыбаюсь и выворачиваю кисть, чтобы благодарно сжать его пальцы. Киваю и иду за Сашей на выход, а краем глаза вижу, что новенькая провожает нас взглядом. Съела, цыганка?

Но за моей спиной она снова смеется. И даже не издевательски, а искренне весело. От неожиданной реакции у меня аж холодок бежит по спине. Я догоняю Саню и говорю:

– Она меня не проклянет?

– В смысле?

– Ну, – я бросаю на него робкий взгляд и понижаю голос, – она же цыганка.

Чига хохочет, потом обнимает меня за плечи и целует в макушку. Говорит ласково:

– Дурочка.

– Ну что?

– Да не ведьма же она, Булка, что ты несешь, – тут Сашка ухмыляется, – или так не хочется, чтоб я с ней замутил?

Вспыхнув от возмущения, отталкиваю его от себя и ускоряю шаг.

Говорю:

– Ты баран, Чигарев. Хоть обмутись, если тебе так хочется. Порадуй свои гормоны.

– У-у-у, – басит он сзади, – а чего взбесилась-то?

– Да ведешь себя как придурок. Давно не было ничего? Недели три прошло со вписки у Смольникова? Пора бы уже!

Чига хватает меня за плечо, заставляя остановиться, и мы замираем посреди коридора друг напротив друга. Он руку не убирает, держит меня, а мне хочется сбежать поскорее, потому что не уверена, что выдержу его сотый по счету проницательный взгляд. Отворачиваюсь и выравниваю дыхание.

– Тебе кто об этом рассказал?

– О том, что вы с Катюшей в ванной закрылись, и туда попасть никто не мог? Это разве секрет? – спрашиваю безразлично.

– Ксюх.

Я смотрю ему в глаза и проговариваю ровно:

– Чига, последний раз говорю – мне на твои мутки насрать. Ты мог и не дожидаться, когда я домой с этой тусовки уйду, мы с тобой не женаты. И никогда не будем. Понял?

На контрасте с собственным равнодушием, я острее вижу боль, которая отражается на лице друга. Он убирает руку с моего плеча и отвечает:

– Понял.

– Слушай, – я вздыхаю, – извини.

– Нет, все в порядке. Сложный день, я помню. Займи очередь в столовке, я сейчас подойду.

– Сань…

Но он даже не оборачивается, широким шагом уходит от меня по коридору. Я беспомощно смотрю ему вслед. Господи, да что со мной такое? Новость о маминой беременности выбила меня из колеи, но не настолько же! Это ведь Чига. Мой Чига. Самый близкий друг. Мы часто спорим и ругаемся, но именно сегодня все как-то… неправильно. Зачем я вообще ему эту Катю припомнила?

– Тревожишься? – раздается у самого моего уха.

Я дергано разворачиваюсь, чтобы напороться на насмешливый взгляд черных глаз. Черт бы ее побрал.

– Тебе больше всех надо, я не пойму? – спрашиваю, вцепившись в лямку своего рюкзака.

– Да я помочь хочу.

– Себе помоги, психованная.

Новенькая улыбается и смотрит на меня с прищуром. А потом вдруг чуть морщится и говорит:

– Так больно тебе, фонит сильно.

Все нутро на секунду как будто костлявой рукой схватывает. Отшатываюсь и смотрю на нее недоверчиво. Тут же сама раздражаюсь от этой своей реакции. Да она же просто манипулирует!

Поэтому я показательно закатываю глаза и говорю:

– Вишнякова, не лезь ко мне, а то больно будет тебе. Это ясно?

– Знаешь, как мой дед говорил? Баба бранится – что собака лает.

Я смотрю в ее смеющиеся глаза и достигаю такой степени удивления, что просто развожу руками и спрашиваю:

– Ты чего пристала?

– Да подружимся мы, не чувствуешь?

– Нет! – вырывается у меня нервно. – Не чувствую!

– В столовую идешь?

Я глубоко вдыхаю, а потом так же протяжно выгоняю воздух из легких. Молча разворачиваюсь и ухожу. Это как вообще? Я такую отбитую и навязчивую девчонку первый раз вижу! Тупая боль обхватывает голову обручем. День сегодня вообще ни к черту. Сначала мама, потом Чига, теперь эта ненормальная. Они все меня достать решили?

Я сбегаю по ступеням и, маневрируя между школьниками, добираюсь до столовой. Там, естественно, уже выстроилась очередь.

Я пристраиваюсь в хвост и достаю телефон. Листаю какие-то приложения, соцсети. Стараюсь игнорировать то, что Вишнякова стоит позади меня через два человека.

А мы ведь и правда с сентября всем классом ждали новенькую. Увидели ее в списках и обсуждали, кто решил перейти в новую школу в одиннадцатом. И вот, пожалуйста, теперь понятно. Ненормальная цыганка, которую Саня считает жутко симпатичной.

Тру пальцами лоб. Надо же как голова разболелась, нужно как-то успокоиться. Я оглядываюсь по сторонам и ловлю на себе взгляд Макса Назарова. Он тут же улыбается и подмигивает мне. Я склоняю голову на бок и отвечаю ему долгим взглядом. Облизываю губы и поддеваю край футболки, задирая ее чуть выше. Ловлю жадный взгляд Назара на своей коже и вдруг начинаю чувствовать себя лучше. Неосознанно впитав приход от результата своей провокации, я разворачиваюсь к линии раздачи и тут же теряю к Максу интерес. Беру две тарелки каши и два бутерброда с сыром.

– Для Сашки? – спрашивает тетя Маша, наша повариха.

– Да, сейчас подойдет.

– Во дает, девчонку отправил! Заболел, что ли?

– Не, теть Маш, все в порядке. Сейчас подбежит, – говорю ей с улыбкой и понимаю, что действительно тревожусь.

Подбежит ведь?

Поставив на поднос две кружки с чаем, поднимаю его в воздух, удерживая равновесие.

– Давай сюда, уронишь, – раздается знакомый низкий голос.

Крепкие руки перехватывают у меня поднос, и я смотрю на друга, пытаясь считать его настроение. Саша обычно не прячется, но сейчас его лицо будто за непроницаемым экраном. От него пахнет сигаретным дымом, но на этот раз я молчу.

Он идет к длинному столу в углу помещения, садится с того края, который пока еще никто не занял. Я молча следую за ним, присаживаюсь рядом, ставлю тарелку с кашей к себе и бормочу:

– Черт, ложки забыла.

– Сиди, я схожу.

Притихнув, остаюсь на месте. Скольжу пальцем по краю тарелки и опускаю его в овсянку так, чтобы она закрыла сначала ноготь, а потом всю фалангу.

– Держи, – говорит Саня, протягивая мне ложку, и я вздрагиваю.

Достаю палец из каши и неуверенно улыбаюсь. С минуту наблюдаю за тем, как друг ест. Сосредоточенно и угрюмо. Нет, это невыносимо.

Я говорю:

– Чига, я нагрубила, извини.

– Все в порядке, – перебивает он.

– Я же вижу, что нет.

– Все нормально, правда. Булка, не первый раз ругаемся. Ешь, а то не успеем.

Я облизываю указательный палец и берусь за ложку. Саня прав, историк опозданий не терпит, он и так последнее время не в духе. Вроде как от него жена ушла, по крайней мере, так училки болтают. У нас здесь просто хоровод сирых и убогих.

Набиваю рот кашей и поглядываю на Саню. Не знаю, может быть, я и придумала. Может быть, мы просто все тут не в настроении.

Чтобы проверить, спрашиваю:

– У тебя сегодня есть тренировка?

– Да. Посидишь со мной?

Чига отвечает с улыбкой, и я расслабляюсь. Киваю ему:

– Конечно.

И краем глаза вижу, как тонкая рука с черным маникюром кладет что-то на стол рядом с моим локтем. Беру блистер с таблетками, читаю название обезболивающего на обороте и недоуменно смотрю вслед Вишняковой, которая просто уходит. Она что, издевается?

После уроков мы идем в спортзал. Чига скрывается в раздевалке, а я перетаскиваю деревянную скамейку в угол зала и раскладываю свой набор для украшений. Меня сам процесс очень успокаивает, а ожерелья и чокеры я потом продаю. Деньги, конечно, небольшие, но это лучше, чем ничего.

Нанизываю бисер на резинку, про себя проговариваю цвета, которые использую. Замочки не беру, сегодня не хочется заморачиваться, просто делаю чокеры, которые можно надеть через голову.

Иногда поглядываю на поле. Саня уже переоделся в свою черно-красную форму, лениво настукивает мяч, болтая со Смольниковым. Потом потихоньку приходят пацаны из сборной школы по баскетболу, некоторые подходят ко мне поздороваться. Я почти всегда жду тут Чигу, они все ко мне привыкли. Их тренер тоже давно смирился с моим пребыванием на тренировках и даже иногда беззлобно подкалывает меня. Называет Саню моим мужем. Вообще Вовчик, как ребята его зовут, хороший парень, мне даже не хочется огрызаться, и я обычно просто посмеиваюсь над его шутками в мой адрес.

Когда тренировка заканчивается, Чига переодевается и подходит ко мне. Я поднимаю голову от украшений и разминаю затекшую шею.

Он говорит:

– Давай помогу.

Ловкими движениями проходится по мышцам в тех местах, где болит сильнее всего. Я прикрываю веки и глубоко вздыхаю. Приятно. Руки теплые, движения в меру жесткие, а иногда очень нежные.

Распахнув глаза, чуть отстраняюсь:

– Спасибо, так намного лучше.

– Домой?

– Да, идем.

По пути болтаем, как обычно. Саня снова рассказывает мне про кино, параллельно скидывая в наш чат названия того, что я должна посмотреть. Я окончательно отпускаю наш дурацкий сегодняшний конфликт. Хорошо, когда он рядом. Я без Саши свою жизнь просто не представляю.

Смотрю на то, как увлеченно он говорит, какая живая у него мимика. И очень красивые губы.

Некстати вспоминаю, как восторженно о них отзывалась Катюша. Катерина, чтоб ее, Белкина. Белокурое чудо, которое делает гадости так искренне, что даже злиться на нее не получается. Подловила меня в женской раздевалке после физры, сделала вид, что забыла там браслет. И в красках рассказала, как они с Чигой закрылись в ванной у Смольникова. Там уж я выслушала и про его губы, и про все остальное. И с чего он взял, что она будет держать язык за зубами? Катюше он давно нравится, и она ко мне, видимо, ревнует. В принципе, это понятно. Девчонок вокруг Сани много, а лучший друг только один, и это я.

– А? – переспрашиваю рассеянно.

– Они последнюю серию пересняли, – повторяет Саня терпеливо, – прямо в процессе, прикинь! Но там оба варианта в сеть утекли все равно.

– Он грустный? – уточняю.

– Ну есть немного.

– Не буду тогда смотреть, не хочется плакать.

– Ксю, ну ты чего! Это крутое кино! Иногда нужно поплакать, чтобы получить что-то более классное.

– Как в жизни? – спрашиваю, когда останавливаемся у моего подъезда.

Он кивает:

– Как в жизни.

И смотрит мне в глаза пристально, смотрит, смотрит. Я чувствую, как сыплюсь. Как будто жутко хочется разрыдаться и просить у Саши утешения, но причин для этого нет.

Отворачиваюсь, хмыкаю.

Говорю:

– Ладно, Чига, уговорил. Посмотрю. Тогда пока?

– Спишемся. Да ведь?

Я возвращаюсь глазами к лицу друга и вижу на нем странное исступление. Всматриваюсь, впитывая каждое движение нахмуренных бровей.

Произношу весело:

– Конечно. Напишу тебе, когда буду рыдать над сериалом.

Он наклоняется и прижимается губами к моей щеке. Я чуть подаюсь ему навстречу, задерживая дыхание. Фиксирую этот мягкий будничный контакт. Делаю шаг назад и говорю:

– Сань, ты мой лучший друг. Я бы без тебя не выжила.

Он берет меня за руку и коротко сжимает ладонь. Улыбается мне. Так знакомо и так спокойно. Говорит:

– Вместе навсегда, Булка.

– Вместе навсегда, – подтверждаю я.

Машу ему рукой и бегу в подъезд. Прикладываю ключ к домофону и захожу.

Поднимаюсь на последний этаж, открываю дверь и первым делом окидываю взглядом пол в прихожей. Ботинок маминого, с позволения сказать, парня – нет, значит он не у нас. Я облегченно перевожу дыхание.

– Привет, Ксюш! – кричит мама с кухни.

Я разуваюсь, прохожу к ней и останавливаюсь в дверях. Смотрю, как она споласкивает кружку, ставит ее в шкаф. Короткие шорты, домашний топ, высветленные волосы, собранные в косу. Тяну носом воздух и ясно слышу запах табака.

Спрашиваю:

– Ты курила?

– Нет! – отвечает слишком поспешно.

Меня это только злит. Она реально меня за идиотку держит? Мне же не десять лет. Я кривлю губы и смотрю на нее, не моргая.

Мама пожимает плечами и делает попытку перевести тему:

– Как в школе дела?

– Супер.

– Да, так я и поверила, – смеется, переключая канал на маленьком телевизоре.

– А че спрашиваешь тогда, раз на все свое мнение есть?

– Ксюш, не зарывайся, а? Нет сил с тобой бороться, токсикоз мучает.

– А до этого у тебя какое оправдание было?

– Ксюша!

Я разворачиваюсь и ухожу, на ходу бросая:

– У Антона завтра день рождения, хоть позвони поздравить ребенка.

– Без сопливых разберусь! – кричит она мне в спину, и слышу, как швыряет пульт на стол.

– И не кури! – ору перед тем, как захлопнуть дверь.

Я падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. Слава богу, эта комната пока еще моя. А то Лешка-звездочет, как зовет его Чига, уже предлагал поменяться спальнями. Боюсь, скоро мама согласится.

Телефон в кармане вибрирует, и я достаю его, щурясь на светлый экран.

Щурюсь от дыма, попавшего в глаза. Рукой разгоняю сизые клубы перед лицом. Глубоко затягиваюсь, вместе с дымом вдыхая холодный воздух. Задираю голову в темное небо, там не видно ни одной звезды, все затянуто такими же мутными, как сигаретный дым, облаками.

Забираюсь на спинку скамейки и, зажав сигарету губами, сую руки в карманы. Холодно, просто жесть.

Слышу, как за спиной открывается тяжелая железная дверь, и раздается возмущенный женский голос:

– Сашка, паразит, опять сидишь не по-человечески!

Я разворачиваюсь и, выпустив струю дыма вбок, широко улыбаюсь:

– Теть Оль, да тут я один сижу вечно, хоть раз видели, чтоб эта лавка кому-то другому понадобилась?

– Ты мне зубы не заговаривай, слазь давай.

Слушаюсь и выкидываю сигарету в урну, обтерев тлеющий край о каменные края. Шмыгаю носом и выжидающе смотрю на тучную женщину, которая хмурится, но все равно выглядит самым добрым человеком в мире.

Спрашиваю:

– Есть что для меня?

Она кивает через плечо:

– Зайди.

Взбегаю на небольшое крыльцо и юркаю за тетей Олей в темный предбанник с одной тусклой лампочкой. Старательно вытираю ноги о коврик, иду по коридору в подсобку, забитую коробками. Пухлой рукой она указывает на те, которые стоят отдельно.

Говорит:

– Эти можешь забрать.

Киваю, скидываю с плеча рюкзак, начинаю складывать туда пакеты молока.

– Завтра машина придет?

– Да, в семь тридцать.

– А кто привезет?

Кричу:

– Мам, я дома!

Разуваюсь, вешаю куртку в шкаф, и только тогда мама выходит из комнаты.

Кутается в плед и щурится на люстру в коридоре:

– Что-то я будильник проспала.

– Не опоздаешь?

– Да нет, прибраться просто хотела перед выходом, – она подходит и целует меня в щеку, резюмируя, – холодный. Это что, тетю Олю опять ограбил?

– Никого я не граблю, сама отдает.

– Оттащи на балкон, я потом разберу. Есть будешь?

– Давай.

– И руки помой!

Когда возвращаюсь на нашу маленькую кухню, на столе уже стоит тарелка супа. Мама зевает и достает из ящика ложку:

– Свекла уже на последнем издыхании была, пришлось борщ сварить.

– Да мне пофиг, что есть.

Она смеется, насыпая в кружку сразу три ложки растворимого кофе. Качает головой:

– Ну да, зато не пофиг, сколько.

– Растущий организм, – отвечаю с набитым ртом.

Мама наливает себе кипяток, ставит кружку на стол. Чуть помешкав, подходит ко мне и прижимает мою голову к своему животу. Я замираю, даже жевать перестаю. Она гладит меня, прочесывая длинные волосы пальцами.

Говорит тихо:

– Хотелось бы тебя вырастить так, чтобы ты был привередой.

Отпускает меня и садится напротив. Дует на кофе.

Я говорю:

– Я и так привереда. Ненавижу все эти креветки, устрицы…что там еще, тартар.

– Фу-у-у, – морщится мама, – то ли дело борщ и пюре детские.

– Яблочное обожаю!

Смеемся с ней вместе.

– У Ксюши когда день рождения?

– В декабре, в конце.

– Добавить тебе на подарок?

Смотрю в ее уставшее лицо. Мама молодая, очень рано меня родила, если бы она не работала в ночные смены, то выглядела бы вообще как девчонка.

Говорю:

– Не надо, мам.

Она легко качает головой, поджав губы, но молчит. Я доедаю, ставлю тарелку в раковину. Вытерев губы ладонью, целую ее в лоб.

– Варвар! – кричит она со смехом. – Полотенце же есть!

– Полотенце для лохов.

Иду к себе, а мама говорит мне вслед:

– Я там носки тебе на диван положила чистые, разбери на пары, я ни черта в них не понимаю.

Хмыкаю. У меня куча носков с разными надписями и картинками, Булка троллит меня, на каждый праздник мне их дарит.

Сажусь на диван рядом с горой носков и включаю свой старенький ноут. Открываю страницу Ксюхи, она онлайн. Бегло просматриваю ее последние фотки. Половина из них со мной. Скидываю ей новую песню и сам нажимаю на кнопку «слушать», чтобы она играла одновременно у меня и у Ксю. Дохожу до строчек «Не противно мне, не больно, не жалко потратить на тебя последний день, я бы потратил на тебя всю жизнь, но как потратить, если жизни нет?», и на экране всплывает сообщение.

Открываю фото, которое отправила Ксю. На нем раскрытый ноутбук у нее на коленях, на экране тот сериал, о котором я ей говорил. Но я смотрю только на острую коленку, которую видно сбоку. Тяжело вдыхаю, затем шумно выдыхаю. Понять никак не могу, она же не дура, неужели не видит?

Сколько ждать-то тебя еще надо, Ксюша? Сколько?

Все еще застыв взглядом на фотографии, тяжело сглатываю. Зря Ксю шутит про мои гормоны, это действительно непросто.

Привычным усилием воли отвожу взгляд и переключаю внимание на ворох носков, которые так кстати ждут моего участия.

Разбираю по парам, сам бубню себе под нос:

– Огонечки, курочки, эти разные, эти новые, эти бесят меня…

– Ты чего ворчишь? – после короткого стука мама просовывает голову в комнату.

– С носками разговариваю.

– Класс. Передавай от меня привет. Все, родной, я пошла, закройся.

Я провожаю ее на работу, запираю дверь и приваливаюсь к ней спиной. Пару минут стою так, невидящим взглядом уставившись в темноту маминой спальни, из коридора туда ведет просто арка. Почему она не поставила себе дверь? Можно было хотя бы шторку повесить. Мне в комнату она лично врезала замок и поставила щеколду. Правда, уже после того, как отец ночью пытался вынести нашу микроволновку и разбил мне губу. Классный был подарок на тринадцатилетие.

Тишина квартиры неприятно давит, и я, отлепившись наконец от двери, иду к себе, чтобы включить старый комедийный сериал. Он всегда меня успокаивает и наполняет пространство приятным звуковым фоном.

Заканчиваю с носками, скидываю готовые пары к себе в комод, наскоро принимаю душ. Все это время болтаю с Ксю в чате. Обмениваемся приколами, дурацкими фотками, обсуждаем всякую ерунду.

Когда Войнова засыпает, я еще долго смотрю свой сериал. Смеюсь над сценами, которые видел уже миллион раз. Когда решаю, что уже достаточно поздно, а веки тяжелеют, я проветриваю комнату, выпиваю травяной чай, который мама для меня оставила. Плотно занавешиваю окна и наконец укладываюсь в постель. Убавляю на ноуте яркость экрана до минимума и приглушаю звук, но сериал оставляю. Какое-то время еще смотрю, а потом вырубаюсь.

.-. –… .-… – ..-… -.– /.– / – . –.– — – / – .. – .

Сновидения поначалу нейтральные, но немного беспокойные. Я то ли куда-то бегу, то ли прячусь, у всех бывает, наверное. Но сердце начинает биться быстрее и тревожнее, кожа покрывается неприятной липкой пленкой. Тут я еще частью сознания понимаю, что сплю. Такое обманчивое ощущение, будто я что-то контролирую.

А потом все резко меняется. Я будто тону. В ярких картинках, страшных звуках. Лица вокруг искаженные. Кто-то кричит надрывно, плачет и как будто захлебывается, омерзительно булькая.

Темнота.

Спасительная или тревожная?

Тишина.

Только сорванное дыхание. Мое собственное?

Странный запах. Как будто мокрая псина.

Кто-то хватает меня за ногу, и я кричу.

– Мама! – ору в реальной жизни, приподнимаясь на локте.

Простынь мокрая, подушка тоже, во рту пересохло, а меня бьет крупная дрожь.

– Мама! – кричу снова.

Сажусь на своем диване и впечатываю ладони в лицо. Все мокрое. Меня все еще колотит, но я заставляю себя замолчать. Мама на работе. Ее здесь нет. А я, долбаный свет, здоровый семнадцатилетний парень. Который опять…опять звал мамочку, потому что испугался ночного кошмара.

Выстанываю в ладони весь свой страх и разочарование.

Потом, не успев отдышаться, поддавшись своей слабости, обшариваю диван в поисках телефона. Простынь сбилась, и я нигде не могу его найти.

Матерюсь охрипшим голосом и наконец вижу смартфон на полу. Хватаю его дрожащей рукой и набираю Ксюше.

– Алло? – отвечает она сонно, но быстро.

– Поговоришь со мной?

– Саша…Плохая ночь?

– Да.

– Мама свалила куда-то с Лешей, хочешь, я приду?

Я отнимаю телефон от уха, смотрю на время. Три ночи.

Говорю:

– Не надо, Булка, поздно уже. Прости, че-то я не подумал. Ложись спать.

– Чига, блин, каждый раз одно и то же! – Она вздыхает и, судя по звукам, садится. – Твоя мама в ночную?

– Да.

– Обожаю эти поздние звонки за твою необычайную кротость.

Я улыбаюсь:

– Угу.

– Я сейчас приду.

– Ксю, не надо! Серьезно, если заявишься, я тебя не пущу. Мне уже лучше, правда. Ложись.

– Ладно, – она выдыхает, от чего в динамике шуршит.

– Обещаешь?

– Конечно. Завтра встретимся у пруда.

– Я в молочку забегу, помогу с ящиками, могу опоздать.

– Я подожду.

Слушаю, как она дышит. Подстраиваюсь под ее ритм и сам успокаиваюсь.

Говорю:

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Саш.

Я сбрасываю звонок и прикладываю телефон ребром ко лбу. Твою же мать.

Каждый раз одно и то же. Зарекался уже и маму звать, и Ксюше звонить. Придурок.

Через какое-то время встаю, сдираю мокрое от пота постельное белье, несу в ванную, закидываю сразу в барабан стиралки. Достаю новый комплект и старательно заправляю.

Когда, запыхавшись, справляюсь с одеялом, звонит домофон.

Вот же упрямая дура! Лечу в коридор и срываю пластиковую трубку:

– Да?!

– Пустите переночевать? – слышу глухое сквозь помехи.

С силой вдавливаю коричневую квадратную кнопку и тру лицо ладонью. Сам виноват. Как будто не знал, что Войновой насрать на все вокруг, кроме собственного мнения.

Открываю дверь и босиком иду по лестнице вниз, ей навстречу. Встретив подругу на втором, молча забираю у нее рюкзак и пакет, беру под локоть и тащу наверх.

– Эй, поаккуратнее!

– Совсем в голову раненая?

– Вот это благодарность!

Завожу ее в квартиру, запираюсь и смотрю на Ксюшу, нахмурившись.

Говорю:

– Я же сказал, ложись спать.

– Да мне пофиг, если честно, Чига. Я твой голос слышала.

Досадливо морщусь. Так хочу быть для нее надежным тылом, а все время сам бегу за помощью.

– Не вздумай больше по нашему району одна ходить, особенно в такое время.

Она скидывает куртку, демонстративно скрещивает пальцы на обеих руках и улыбается:

– Обещаю!

А потом порывисто обнимает меня, прижимается к голой груди холодной щекой. Спустя секунду ловлю короткое неуверенное движение, как будто она ластится. За грудиной все взрывается, а по венам мгновенно растекается что-то горячее. Прижимаю Ксюшу крепче к себе и думаю, что никогда бы не хотел ее отпускать.

Черт, пусть будет моей, хоть когда-нибудь, ну пожалуйста!

Но она тут же отстраняется, смеется. Снимает шапку с металлическими кольцами, кидает на полку в шкафу, поправляет свои ярко-розовые волосы. И только тогда снова смотрит на меня:

– Ты липкий, Сань, иди сполоснись, а я постелю себе.

– Мне, – поправляю автоматически.

– И снова все одно и то же.

– Так и нехрен спорить! – повышаю голос, но только потому, что наконец рассмотрел, что она пришла ко мне прямо в пижаме. – Одеться не могла нормально?

– А ты? – Ксю скрывается в моей спальне и хлопает дверью.

Нахмурившись, смотрю на себя в зеркало дверцы шкафа. Клетчатые пижамные штаны, голый торс. Как будто я, блин, ждал гостей, что за претензии.

Иду в душ и быстро смываю с себя остатки ночного кошмара. Когда возвращаюсь в спальню, Ксюха уже застелила небольшой матрас на полу и лежит там, уставившись в телефон.

Я говорю:

– Ложись на диван.

– Не, я тут.

Расплывшись в скабрезной ухмылке, я быстро укладываюсь рядом с ней:

– Как скажешь!

– Блин, Чига!

Я хохочу и залезаю к ней под одеяло, пока она пищит. Кричу:

– Это намек, Булка?! Попросила бы сразу!

– Псих ненормальный, – она смеется, заползая на мой диван.

– Сама такая. Вырубай давай свет.

Она шарит рукой по стене, нащупывая выключатель бра и щелкает им. Долго возится, удобно укладываясь. Я же застываю под своим одеялом. С одной стороны, очарованный тем, что девушка, которую я люблю, так близко. С другой стороны, парализованный опасением, что сон повторится. Долгие годы один и тот же.

Когда Ксю опускает ко мне руку, я вздрагиваю. Она успокаивающе гладит мое плечо и шепчет:

– Ш-ш-ш, это я, Саш. Все хорошо, засыпай.

Нащупывает мою ладонь и крепко ее сжимает. И в ту же секунду я засыпаю.

– Ксю, – слышу над ухом тихий, но настойчивый голос Сани.

Распахиваю глаза, пытаюсь подбить подушку так, чтобы голова была повыше. Чига устраивается на краю дивана и, оперевшись на руки, подается ближе ко мне. Свежий, волосы у висков чуть влажные, улыбается. Еще не успев толком проснуться, снова чувствую что-то странное. Какая-то щекотка в солнечном сплетении. Как будто маленькая рыбка плавает в желудке и задевает меня тонким невесомым хвостом.

– Доброе утро, – говорю охрипшим ото сна голосом.

Сажусь и подтягиваю к себе колени, верчу головой, осматриваясь. Небольшая Сашина комната еще в полумраке, а за окном видно тяжелое серое небо. Ноябрьские краски, обожаю!

Чига в широких черных джинсах, худи кофейного цвета. Получается, уже проснулся, сделал зарядку, умылся, оделся, а я даже не слышала. И про зарядку это даже не шутка, друг, хоть и с вредными привычками, но вообще топит за спорт.

– Доброе. Я тебя не будил, ты и так посреди ночи подорвалась ко мне. Я пойду вниз к тете Оле. Закроешь?

– Конечно.

Он кладет ключи на одеяло передо мной, целует меня в лоб.

Говорит:

– Там мамина запеканка на столе, поешь.

– Ладно, – киваю и смотрю, как он выходит.

Слышу, как обувается и шуршит курткой. Потом хлопает дверь, и все затихает. Я откидываюсь на подушку. Люблю бывать у Сани, тут всегда уютно и спокойно. Ну, последние два года, как умер его отец.

Не особенно задумываясь, что именно делаю, я слезаю вниз, на тонкий матрас, на котором спал Саня. Накрываюсь одеялом с головой и глубоко вдыхаю. Пахнет чистым бельем и Сашей. Рыбка внутри делает еще один круг, вильнув хвостом.

Я выбираюсь из постели и иду умываться. С собой я взяла только карандаш для глаз, так что залезаю в косметичку Веры, Сашкиной мамы. Так она просит называть ее, без отчества и всяких приставок, типа «тетя». Быстро крашусь, завтракаю, собираю постельное белье, убираю в шкаф. Помедлив, упираясь кончиками пальцев в полку, подаюсь вперед, касаюсь носом Сашиного одеяла, вдыхаю. Мне нравится.

Телефон коротко вибрирует, и я вздрагиваю. Делаю шаг назад, напуская на себя безразличный вид, будто кто-то может меня видеть.

Проверяю сообщения, там Чига пишет, что скоро закончит.

Я надеваю короткую расклешенную юбку с необработанным краем. Сверху объемный свитшот, который скрывает ее почти полностью. Пижаму оставляю у Сашки. Одеваюсь, старательно закрываю дверь на оба замка, дергаю ручку, чтобы проверить, и только тогда ухожу.

У отца Сани больше нет возможности приходить и выламывать дверь, и коллекторы тоже таскаться сюда перестали. Но и Чига, и Вера продолжают запираться на совесть, и я играю по их правилам.

Иду вдоль дома, чувствуя, как холодный воздух почти осязаемо хватает меня за колени. Ни за что не признаюсь, но Саня прав, для юбок уже слишком холодно. Ночью, видимо, шел снег, но недолго. Выглядит так, как будто опавшие листья чуть присыпали солью. Взглядом пробегаюсь по лавочкам у пруда, Чигарева не вижу, значит он еще в молочке. Огибаю дом, дохожу до небольшого крыльца. В кабине грузовика, надвинув шапку на глаза, дремлет водитель.

– Сашка! – слышу сварливый окрик. – А ну застегнись! – Тороплюсь, теть Оль, – кричит Чига, сбегая по ступеням в распахнутой куртке.

– Ты посмотри на него. Ксюша! А ну заставь его! Господь, и эта с голыми ногами!

Смеюсь, обернувшись на полную женщину в белом халате.

Говорю:

– Здрасьте, теть Оль. Я в колготках.

– Заладили, «тетя Оля, тетя Оля», вот почки заболят, будет вам тетя Оля!

Я смотрю, как Саня, встав на подножку грузовика, что-то забирает у парня за рулем, и говорю:

– А сами в халате вышли на холод.

– Я уже старая, меня зараза не берет.

Раскрасневшийся и запыхавшийся Чига берет меня под руку:

– Все, мы погнали.

– Нашлись гонщики! – летит нам вслед.

– Может, их с тетей Машей из столовки познакомить? – говорю задумчиво.

– Чтоб нас разнесло ударной волной двойной силы? Нет, спасибо!

Я смеюсь, представив этот тандем в формате компьютерной игры. Склоняю голову, прислоняюсь к плечу Сани.

Спрашиваю:

– Ты как? Поспал немного?

– Да, вырубился на несколько часов, как будто умер, вообще без сновидений.

Я толкаю его в бок и ворчу:

– Идиотское сравнение.

– Да, и сленг у меня тупой, сейчас еще волосы тебе прокурю, и можно расставаться.

– Чига, – проговариваю спокойно, несмотря на очередную спорную формулировку, – нет настроения на конфликт. Давай просто поболтаем?

Поначалу он молчит. Потом говорит тихо:

– Спасибо, что пришла.

– Фигня вопрос. Ты много раз делал то же самое.

– Только не выскакивай больше одна ночью, ладно?

– Постараюсь, но обещать не буду.

Он фыркает:

– Да, блин, не сомневался!

Я поднимаю голову, чтобы заглянуть ему в глаза:

– Что-то новое увидел? В этом кошмаре.

– Не уверен. Не заморачивайся, Булка, это мои проблемы.

Я протягиваю руку и хватаю его за щеки так, чтобы губы сложились смешным бантиком. Говорю:

– У нас общие проблемы. Понял?

Он кивает, и я отпускаю его лицо. Ободряюще улыбаюсь. Понимаю, что он чувствует себя уязвимым, и как ему это неприятно. Мой большой и сильный друг с мягкой сердцевиной.

– Позвоним Антохе вместе? – спрашивает Саня, и я даже с шага сбиваюсь.

Знала, конечно, что он вспомнит, но почему-то все равно удивилась. Про брата мы говорим не часто.

– Конечно.

Я нахожу контакт «Антошка» и включаю на громкую связь. Держу телефон между нами. Уже на втором гудке раздается радостный мальчишеский голос:

– Ксюша!

Я улыбаюсь:

– И не только.

– Привет, Железный человек! – говорит Саша.

– Чига!

– Парень, ну ты громкий, аж в ухе зазвенело. С днем рождения.

Я подхватываю:

– С праздником, Тошка. Ты и так классный, а станешь еще лучше, дружок. Будь счастливым, учись хорошо, слушайся бабушку.

– Спасибо, – тараторит брат, – а мне бабушка сегодня разрешила в школу не ходить, папа приедет, мы в центр поедем, там и скалолазание, и батуты, приколите?

– Прикалываем, – смеется Чига.

Болтаем еще пару минут и прощаемся. У Антона прекрасное настроение, и мне этого достаточно, чтобы самой почувствовать, как внутри что-то приятно оттаивает.

Когда мне исполнится восемнадцать, я его заберу. Поступлю на вечернее, устроюсь на работу и сниму квартиру. Сделаю то, что сестра не захотела.

Саня крепко обнимает меня за плечо, вытаскивая из мрачного оцепенения и говорит:

– Булка, все будет хорошо.

– Я знаю.

… -. .-. -.– / – . -… / – . -. -.-.. -… -.-

Когда заходим в школу, в меня сразу летит насмешливое:

– Войнова!

Поворачиваюсь, вижу Макса с друзьями. Как всегда, обворожительно улыбается.

Спрашиваю:

– Что?

– Скинь нюдсы, – его улыбка становится еще шире.

– Ты интернетом пользоваться разучился?

– Нет, но приятнее же на тебя…

– Назар! – рявкает Саня угрожающе.

Я смеюсь, поэтому не сразу понимаю, что Чиги рядом со мной нет. Когда спохватываюсь и резко разворачиваюсь, они уже стоят друг напротив друга. Плечи напряжены, локти отведены назад, лбы, наоборот, клонятся друг к другу. Чисто какая-то бойцовская стойка животных.

Макс вызывающе улыбается, у Сани лицо сведено какой-то злой судорогой. Делаю несколько быстрых шагов и беру друга за локоть.

Говорю:

– Саня, пожалуйста, пойдем.

Он не реагирует, поэтому вторую руку я кладу ему на шею, тяну на себя, но он не поддается.

Говорит Максу вроде бы сдержанно, но я вижу, что это из последних сил:

– Еще раз слово грязное в ее адрес скажешь, я тебя размотаю по всему первому этажу.

В ответ Назаров издевательски скалится. Косится на меня и говорит:

– А ты уверен, что она против? Вроде бы ей нравится.

Чувствую, как под моими ладонями Саня вздрагивает. И это почему-то выводит меня из себя. Я втискиваюсь между парнями и отталкиваю Макса.

Цежу через зубы:

– Назар, заткнись, пока я тебе шею не свернула.

Мгновение он молча смотрит на меня, а потом снова ухмыляется.

Произносит:

– Ну какая смешная парочка, я не могу.

Затем просто поворачивается к друзьям, что-то говорит им тихо, и они вместе ржут. Неприятно, издевательски. Ему больше ничего не остается, это понятно, но ощущения все равно ниже среднего. Парни отходят, а мы с Чигой так и стоим. Я лопатками чувствую его напряженные мышцы.

Смотрю на Саню через плечо и говорю:

– Пойдем?

Губы его упрямо сжаты, брови сведены. Он моргает, тихо вдыхает и так же аккуратно выдыхает.

Отвечает мне едва слышно:

– Да.

Мы молча переодеваемся, а потом Саня идет в раздевалку, но только со своей курткой в руках. Я замираю, прижимая свой теплый бомбер к животу. Он так раньше не делал, и я догадываюсь, что либо он слишком сильно задумался, либо это показательное выступление.

Закусив губу, направляюсь в раздевалку сама, а потом догоняю Чигу уже у лестницы. Следую за ним почти вприпрыжку и только через два пролета решаюсь спросить:

– Я тебя обидела?

– Не говори ерунды.

Он ускоряет шаг, и мне снова приходится его догонять. Дергаю его за локоть:

– Да стой ты! Ну что я, не вижу? Что я не так сделала?

Саня останавливается, смотрит на меня сверху вниз, раздувая ноздри.

Говорит:

– Тебе он правда нравится?

Я буквально дар речи теряю от его вопроса. Смотрю в его карие глаза, отмечаю те места на радужке, где пробивается зеленый цвет. Грудная клетка каменеет. Саша часто ревнует, я это знаю. Но меня мучает ощущение, что, если я чуть больше скажу о своих эмоциях, то слишком далеко зайду. Кто в здравом уме шагнет на минное поле, стоя на лугу с цветами?

Я откашливаюсь и отвожу взгляд в сторону:

– Разве это важно?

– Да, Ксюш.

– Ну он симпатичный, – смотрю на друга с вызовом, – а что?

– Ничего.

– Сань, тебе новенькая кажется симпатичной, а мне Назаров. Что плохого-то?

– Плохого? Ничего, кроме самого Назарова.

– Да чего ты злишься?

– Ты не видишь, что он своим ртом несет про тебя? Нравится такое отношение? Проблем нет.

Он разворачивается и снова топит вперед по лестнице. Чуть замешкавшись, я опять бегу за ним. Но больше ничего не говорю. Просто иду рядом, пытаясь осознать, что за эмоции ворочаются за ребрами. Я привыкла, что внутри все обледенело. Почему теперь вдруг чувствую странное замешательство, мне неясно.

Когда заходим в кабинет английского, новенькая цыганка уже сидит на своем месте. Я уже почти забыла про нее, но вот. Сидит, черные волосы с одного плеча на другое перекладывает.

Когда присаживаюсь на стул и бросаю взгляд на Чигу, вижу, что он достает из рюкзака учебник, который мы заказывали вместе, и отдает его Вишняковой.

Говорит:

– Держи.

– О, спасибо, Саш, выручил! – Она убирает прядь волос за ухо и кокетливо улыбается.

Меня натуральным образом передергивает. Цирк какой-то. Они, значит, общались? Договорились о том, что он принесет книгу, как минимум. Я демонстративно отворачиваюсь к окну.

– Да не за что, – говорит Чига.

– Приходи в гости, угощу пирогом, мама приготовила. В благодарность.

Чувствую, как уголок губ приподнимается в неприятной усмешке. В благодарность! Нормально? За учебник у нас теперь благодарить надо.

– Ладно, звучит прикольно. Когда?

– Сегодня после уроков, – весело говорит Вишнякова, – ну, если твоя боевая подружка не будет против.

Я поворачиваюсь и подпираю подбородок ладонью. Смотрю на Чигарева, потом на новенькую. Говорю с улыбкой:

– Да мне вообще до одного места.

– Класс! Тогда предупрежу братьев, чтобы оставили тебе кусочек, – говорит Лиза.

Я, не сдержавшись, насмешливо бормочу:

– Кусочек, – а потом добавляю нецензурную рифму.

Ребра непривычно ломит. Как будто кто-то уселся сверху и давит всем весом. Раздраженно растираю грудную клетку ладонью и снова отворачиваюсь. Пусть идут к черту все! Саня, главное, психанул из-за Макса, а сам?..

Телефон вибрирует, и я радостно хватаюсь за возможность отвлечься. Открываю сообщения от Антона, там фото домашнего торта, и еще селфи с бабушкой. Тошка улыбается, а она едва приподнимает уголки губ наверх. Неплохая женщина, конечно, только старенькая очень. Мне кажется, ей тяжело с Антоном. У его отца хватило благородства забрать сына себе, но жить он с ним то ли не захотел, то ли не смог, и сплавил своей маме. Брат точно живет в лучших условиях, чем я, но это все равно не его дом, я уверена. Дом мы с ним создадим сами, надо только немного потерпеть.

Отправляю в ответ радостные смайлики и еще пару раз пролистываю фотки, отгородившись от Чиги плечом.

Потом покажу, когда помиримся. Мы ведь помиримся? Бросаю взгляд на Вишнякову, которая обернулась к нашей парте и что-то показывает Сане в своем смартфоне. Блин, как же раздражает! Зачем лезет?!

Чувствую, как в носу щиплет, и тру его ладонью. Ей все равно никогда не стать для Саши таким же близким человеком.

Прочесываю свои розовые волосы пальцами, укладывая их вперед. Не хочу, чтобы кто-то видел мое лицо. Даже Чига. И никогда в жизни больше не приду к нему среди ночи, даже трубку не возьму. Пусть звонит Лизе.

– А ты пойдешь?

– Что? – переспрашиваю.

Новенькая смотрит на меня и терпеливо повторяет:

– Ты пойдешь? Ко мне.

Молчу, глядя в ее черные глаза. Ужасно тянет согласиться. Хотя бы ради того, чтобы пойти и испортить им обоим настроение, потому что просто не хочу, чтобы они классно проводили время вместе.

Но из чувства противоречия говорю:

– Нет.

– Почему? – беспечно интересуется она.

– Потому что не хочу.

– Ладно, – Лиза улыбается и поясняет для Саши, – так даже лучше. Ей ревновать полезно.

Я чувствую, как мои глаза округляются. Смотрю, как Чига прячет смешок за ладонью и приглушенно спрашиваю:

– С какой радости?

– Потом узнаешь.

В очередной раз при общении с этой девчонкой я задыхаюсь от возмущения. Ощущаю себя уязвленной. А еще немного преданной. Потому что Чига за меня не вступается, а как будто потешается вместе с ней.

Такого раньше никогда не было. Мы с Саней место в социуме добывали себе всегда через агрессию, и всегда в этом были вместе. С первого класса. Да-да, как в той затасканной цитате старого бандитского сериала.

Нас другому никто не научил, а жизнь показывала, что, если ты хочешь выжить, нужно уметь кусаться.

И теперь, когда друг улыбается шуткам новенькой обо мне, причем с совершенно космическим посылом (какая еще, на хрен, ревность?), я чувствую, что он меня оставил.

Раньше я опасности от девчонок Сани не чувствовала. Теперь же все иначе. Странно даже думать о том, что мы с ним дружили до его первой серьезной симпатии, но возможно это так.

В кабинет входит англичанка, и я облегченно выдыхаю. Наконец эта цыганка от нас отстанет! Первый раз так радуюсь началу урока.

Вишнякова наклоняется к Сане, что-то говорит ему на ухо. Я слежу за каждым ее движением до рези в глазах. Он отвечает ей тихим смехом.

И в конце концов Лиза отворачивается к себе. Господи, за что мне это. Серьезно. Мне что, мало проблем? Она еще решила прийти и вот так запросто увести моего друга?

Я открываю тетрадь и так яростно записываю тему урока, что стержнем вспахиваю лист бумаги.

Ревновать мне полезно. Нормально? Это вообще не ревность, просто мне неприятно. И она сама тоже мне неприятна.

Окончательно разозлившись, я втыкаю ручку в центр страницы и раздираю бумагу с остервенением и странным удовольствием. Потом резко отодвигаю стул и иду к выходу.

– Войнова! – говорит англичанка. – Чтобы выйти, нужно отпрашиваться!

Я молча огибаю соседние парты.

– Ксения, если сейчас выйдешь, то на мой урок ты больше не вернешься.

Я насмешливо фыркаю:

– Спасибо, что предупредили.

Возвращаюсь к парте, игнорируя то, что весь класс, и Чига в том числе, удивленно на меня пялятся, и забираю свои вещи.

Перед тем, как захлопнуть за собой дверь, слышу истеричное «Я поставлю двойку!» от учителя.

Только меня пугать не надо, я пуганная. И двойка – это последнее, что может меня расстроить, и тем более остановить.

Спускаюсь на первый и иду в столовую. Завтрак только после второго урока, но я уламываю тетю Машу на чай, и сажусь со стаканом за дальний стол. Достаю телефон, захожу в мессенджер и отключаю уведомления в чате с Саней. Наверняка он будет мне писать, а я разговаривать с ним пока не хочу.

Достаю наушники, которые снова скатались в тугой клубок и, вздохнув, терпеливо принимаюсь разбирать провода.

– Вот это удача, – вдруг слышу насмешливый голос у себя за спиной.

Макс Назаров присаживается рядом со мной и кидает рюкзак на пол. Его ноги стоят по обе стороны от белой лавки, и одним коленом он чуть касается меня.

Делаю вид, что этого не замечаю, и что в целом он меня не волнует. Продолжаю распутывать провода и спрашиваю:

– В смысле?

– Войнова Ксюша одна, без своего телохранителя, – тянет он.

При этом окидывает меня таким взглядом, что кожа гореть начинает от смущения. Мне хочется спросить, не бессмертный ли он. Или может быть глухой? Или тупой, раз не понял, о чем Саня предупреждал его буквально полчаса назад.

Но ссылаться на друга мне сейчас не хочется, поэтому я вяло огрызаюсь:

– Отстань, а?

Он опирается на лавку перед собой ладонями и подается вперед. Склоняет голову, чтобы заглянуть мне в глаза и говорит:

– Ксю, давай в кино сходим?

– Ты головой ударился?

Макс кладет локоть на стол и почти ложится на него, подперев голову. Вдруг немного меняется. Смотрит без похабного подтекста, и тон его становится на порядок спокойнее:

– Да ладно тебе. Я ж не придурок, Ксю.

– Не заметила.

– Просто веду себя по-дурацки. Нравишься ты мне. Давай куда-нибудь сходим? Просто пообщаемся. Не понравится – сразу уйдешь.

То, что он разговаривает как нормальный человек, сбивает меня с толку. Я хмурюсь, бессмысленно дергая провода в разные стороны. Тогда Назаров забирает у меня наушники и начинает аккуратно их распутывать.

Спрашивает:

– Ну что? Просто кино. Даже разговаривать не придется, если не захочешь.

Я смотрю на него недоверчиво. Он красивый очень. Наверное, даже слишком очевидно красивый. Темные волосы, светлые глаза, кукольные ресницы. Нос чуть вздернут, губы пухлые. Удивительно даже.

Я беру телефон, проверяю сообщения и испытываю какое-то особенное разочарование от того, что Саша мне не писал. А я еще уведомления выключила, истерическая дура.

Блокирую экран и снова смотрю на Макса. Он демонстрирует мне распутанные наушники и спрашивает с улыбкой:

– Согласна?

– Когда?

Он смотрит на часы:

– Прямо сейчас. Успеем на утреннюю акцию в нашем кинотеатре.

– Сейчас? – спрашиваю неуверенно, отводя взгляд в сторону.

Не уверена, что это хорошая идея. Но возвращаться на уроки мне теперь точно не хочется, а Макс выглядит действительно как адекватный человек. Если мне не понравится, как он и сказал, я просто уйду.

– Конечно, – он улыбается, – а то ты можешь передумать. Идем?

Я смотрю на ладонь, которую он мне протягивает. Широкая. Зачем-то оборачиваюсь на тетю Машу, которая, оказывается, смотрит на нас очень внимательно. Она хмурится, засунув руки в карманы передника. Качает головой.

А я, снова разозлившись, вдруг говорю:

– Окей. Идем.

И вкладываю свою руку в его.

Макс подрывается с места и уверенно ведет меня на выход. А я понимаю, что внутри все наконец успокоилось и подернулось привычной коркой льда.

Мы с Назаровым быстро и молча одеваемся, выскакиваем из школы, когда охранник отходит в подсобку за кипятком. Сбегаю по ступеням, глядя в широкую спину Макса. Он ниже, чем Чига, и кажется каким-то коренастым, более плотным, что ли.

Засмотревшись, я спотыкаюсь, но он вовремя подхватывает меня под локоть.

– Оп! – он смеется. – Аккуратнее, а то до кинотеатра не доберемся.

– Закатишь меня на инвалидной коляске, если что.

Приподняв брови, Макс интересуется:

– То есть ты настолько хочешь пойти со мной на свидание?

– Эй, это не свидание.

– А что тогда? – спрашивает и снова берет меня за руку.

Я отвлекаюсь на то, что пытаюсь понять, что чувствую. И выходит, что ничего. Мне снова ровно. Я больше думаю о том, что ладонь у Макса широкая и какая-то сухая. Теплая. Чужая. Как будто бы в моей руке ей не место.

– Ксюш?

– А?

– Я говорю, мультик устроит? Самый подходящий сеанс по времени.

Я киваю, и мы снова молчим. Назар сосредоточенно хмурится в свой телефон, видимо, бронирует билеты. Интересно, должна ли я ощущать что-то другое, когда красивый парень держит меня за руку? Может быть, восторг или волнение хотя бы.

– А ты, значит, прогульщица? – спрашивает он, убрав телефон в карман куртки.

– Бывает иногда.

– А что так?

– Настроение испортилось.

– Кто испортил?

– Макс, – одергиваю его, – что за допрос? Англичанка допекла, не хочу просто туда, вот и все. Сам-то чего не сидишь на первой парте, сложив прилежно ручки?

Он смеется и крепче сжимает мою ладонь. Потом подмигивает мне:

– Да я не особо прилежный в целом.

– Мальчик-хулиганчик?

– От тебя это звучит даже приятно. Нравятся хулиганы?

– Не нравятся идиоты.

Он хмыкает:

– Понял.

За этим бестолковым разговором ни о чем мы доходим до нашего старенького кинотеатра. У нас есть еще один, в новом торговом центре, но он дальше и дороже, поэтому почти вся школа ходит сюда, в «Полет». В единственном зале у экрана там висят красные пыльные шторы, а каждый угол пахнет сыростью, но мне всегда казалось, что в этом есть какой-то особый шарм.

Я достаю телефон из кармана и, открыв мессенджер, вижу несколько сообщений от Сани. Черт, забыла, что отключила уведомления.

– Слушай, я отойду в туалет? – говорю Максу.

– Окей. Попкорн будешь?

– М-м-м, – тяну неопределенно, пытаясь собраться с мыслями, – да нет, наверное.

Он смеется:

– Так да, нет или наверное?

– Не знаю. Я же девочка, ты решай.

Старательно изображаю реверанс и иду в уборную. Как-то неловко, что Назар тратит на меня деньги, это действительно становится похоже на свидание. Когда соглашалась, я не в таком формате хотела провести время. Я вообще до конца не уверена, о чем именно думала.

На ходу открываю диалог с Саней, и в этот момент телефон звонит у меня в руке.

– Алло?

– Ты где, истероид? – звучит в динамике низкий голос друга.

– Я не истероид.

– А чего вскочила убежала? Я с англичанкой из-за тебя порамсил, стерва телефон отобрала.

Я останавливаюсь около старой раковины и пальцем накрываю каплю воды. Вот почему он не написал.

Бурчу едва слышно:

– Извини.

– Ты на каком этаже?

– Я не в школе… – говорю неуверенно.

– А где?

– В кино.

– Капец ты психанула. Во сколько сеанс? Мне подойти?

– Нет, э-э-э… наверное, не надо, – смотрю на себя в зеркало и вижу на щеках два красных пятна, – я тут с Максом.

Саня замолкает, и какое-то время я слушаю гомон школьников на заднем плане.

– Булка, это прикол какой-то?

Я нервно оттягиваю ворот свитшота и чешу шею. Сердце стучит беспокойно и как-то стыдливо.

Выдавливаю:

– Нет. Я сидела в столовке, он предложил в кино сходить, я согласилась. Ничего такого, просто мультик посмотрим.

– Ничего такого, – эхом повторяет Чига.

– Ну, ты к новенькой в гости пойдешь, а я решила вот… в кино…

– Это месть такая, что ли?

Собираю пальцами еще несколько капель и прикладываю их к пылающей щеке. Велик соблазн открыть холодную воду и засунуть под струю голову целиком, иначе есть ощущение, что случится непроизвольное самовозгорание.

– Нет, я просто имела в виду, что мы можем общаться с разными людьми, другими.

– С другими. Понятно. Ну удачи.

И Чига скидывает звонок.

Я снимаю шапку и куртку, закатываю рукава до локтей, включаю холодную воду. Держу под напором руки, пока их сводить не начинает, и прикладываю к лицу. Зарываюсь пальцами в волосы, поправляю розовые пряди. Снова надеваю шапку. Обкусывая губы, смотрю на себя в зеркало. Я все еще красная, но цвет уже не такой интенсивный. Спохватившись, что застряла тут слишком надолго, беру вещи и выхожу.

Макс ждет меня на потертом диване с ведром попкорна.

Окинув внимательным взглядом, замечает:

– Ты долго.

– Пыталась окно открыть и сбежать, но там рамы заколочены.

Назаров смеется и поднимается на ноги.

Говорит:

– Вот видишь, сегодня все на моей стороне.

Он ведет меня в зал, который сейчас практически пуст. Кроме нас здесь только несколько подростков и мама с двумя детьми.

– Предпоследний ряд? – спрашиваю, когда мы садимся.

– Отсюда экран лучше видно, – улыбается Назаров.

Свет гаснет, и вместе с освещением меняется и его улыбка. Он смотрит на меня как-то странно, поэтому я указываю пальцем направление и шепчу:

– Тогда тебе лучше смотреть именно туда.

Сначала я беспокойно ерзаю. Проверяю сообщения, кручу на пальце массивное кольцо и борюсь с желанием просто убежать. Или хотя бы выйти, чтобы позвонить Чиге. Только вот – чтобы что?

Минут через двадцать у меня получается расслабиться и отвлечься на мультфильм. К тому же Назар ведет себя спокойно. Не пытается обнять, только иногда наклоняется и шепотом что-то комментирует. Я рассеянно улыбаюсь, но в целом успокаиваюсь.

А потом он снова наклоняется и что-то очень тихо говорит мне.

– А? – переспрашиваю.

– Хочу тебя поцеловать, – повторяет он.

Глядя на его губы, на которые падает свет от экрана, я тяжело сглатываю и молчу. Это точно в мои планы не входило. Но как сказать «нет», я просто не понимаю.

Тогда Макс подается еще чуть ближе и целует меня. Я отвечаю. Чувствую соль, чувствую незнакомый чужой вкус, чувствую странный душевный резонанс от физической близости с незнакомым человеком. Не думаю, что мне все это нравится. И, когда он отстраняется, я испытываю только облегчение и даже некоторую благодарность за то, что все так быстро кончилось.

Откидываюсь на спинку кресла и стеклянным взглядом возвращаюсь к мультфильму.

Ощущаю стыд, вместе с тем странное спокойствие. И смирение вперемешку с мстительным удовлетворением. Будто получила именно то, что заслужила.

Смотрю на бабушку, которая идет мимо моей лавки со своей собачкой. Двигаются так медленно, что мне кажется, им на двоих лет сто пятьдесят. Перевожу взгляд на оранжевый огонек сигареты. Жду, когда старушка отойдет хотя бы на пару метров и только тогда затягиваюсь.

Выпускаю дым в небо, поправляю капюшон толстовки на голове. Шмыгнув носом, всматриваюсь в дом напротив, который через пруд. В некоторых окнах горит свет, а где-то только слабый отблеск от экрана телевизора. Люблю чужие окна, мне почему-то всегда кажется, что там люди живут как-то тепло и уютно, спокойно. Чай пьют, смотрят фильмы. Может, спать уже собираются.

Задеревеневшими от холода пальцами я выкидываю докуренную сигарету в мусорку. Поворачиваю голову в сторону Ксюшиного дома как раз в тот момент, когда она подходит к своему подъезду. Одна. Останавливается, смотрит в мою сторону.

Подойдет?

Я нащупываю в кармане пачку сигарет, но не вытаскиваю. Хотя очень хочется чем-то занять руки. Пока достаточно никотина.

Войнова наконец отмирает и, видимо, приняв решение, идет в мою сторону. Смотрю на острые коленки в капроновых колготках. Дурочка, холодно же.

В груди зарождается странная дрожь. То ли от холода, то ли от нервов. Сигареты еще эти на пустой желудок.

Ксюша подходит и присаживается на край лавочки. Тихо говорит:

– Привет.

– Тебя Макс не проводил?

– Мы после кино разошлись.

– Где была тогда?

– Съездила на платный опрос, потом по торговому центру шаталась. На фудкорте там сидела.

Я беру свой рюкзак, вытаскиваю оттуда учебник, потом жестом показываю Ксю, чтобы она встала. Кладу книгу на скамейку и говорю:

– Садись. А то застудишься.

– Спасибо.

– Как мультик? – спрашиваю отрешенно.

Но против воли поворачиваюсь и впиваюсь взглядом в ее мимику. Лицо ничего не выражает. Ксю приподнимает плечи:

– Нормально.

– Информативно, – хмыкаю я.

– Ты что, пил?

По правде говоря, на этом холоде я давно уже протрезвел. Но обоняние у Ксюши действительно чуткое. Как ищейка, она всегда палит запах запрещенки. Вот и сейчас она чуть подается ко мне и ведет носиком из стороны в сторону.

– Можешь не напрягаться, пил.

– Сань.

– Нет, – взмахиваю ладонью, резко выдернув ее из кармана, – не надо мне нотации читать. Мы, как ты недавно справедливо заметила, не женаты.

– Ладно.

Она замолкает и смотрит на пруд, покрытый тонкой коркой льда. Я снова прячу руку в тепло.

– С кем хоть тусил? – спрашивает Войнова через какое-то время.

– Со Смольниковым. У него в пятницу вписка, пойдешь?

Она пожимает плечами:

– Давай сходим. А как… как ты сходил к новенькой?

– Нормально.

– Информативно, – передразнивает она мой тон.

– Я зашел на час. Пирог вкусный, у нее много братьев, дома были двое младших, смешные ребята. Достаточно подробностей?

Ксю кивает и съеживается, глядя в сторону. Замерзла, наверное.

Вообще-то я свалил от Лизы уже через сорок минут и едва смог протолкнуть через горло сливовый пирог. Наверное, было вкусно, но я не заметил.

Расстегиваю молнию и распахиваю куртку, кивком приглашая. Ксю двигается ко мне, прижимается спиной к моей груди, и я обнимаю ее, одновременно укрывая. Сердце будто с цепи срывается и начинает тарабанить по ребрам так, что на секунду мне кажется, что Войнова сейчас все поймет.

– Чига, – говорит она неуверенно.

Я задерживаю дыхание. Всего четыре буквы, но я сразу понимаю, что они потянут за собой такое продолжение, которое мне будет тяжело перенести.

– Да?

– Я хотела рассказать, что Макс меня поцеловал.

По ощущениям, меня словно грузовик сбивает. Сердце в ошметки, и ни одной целой кости не остается. Все порвано и раскидано в беспорядке по телу. Я вдыхаю. Выдыхаю. Легкие работают, и грудная клетка раздувается, значит, я цел. Но совершенно точно убит.

Ненавижу. Я долбанного Назара ненавижу. Я ее годами любил. Заботился, защищал, я всегда был рядом. А он просто отвел девушку в кино и поцеловал? Серьезно? Вот так надо было сделать?

– То есть, – начинаю хрипло и откашливаюсь, – то есть вы теперь вместе?

– Не знаю. Ты был бы против?

Я качаю головой, задевая подбородком шапку Ксю.

Говорю через силу:

– Нет. Если он правда тебе нравится. Но я думаю, что он говнюк и тебе не подходит. Сорян, Булка.

– Я еще не разобралась.

Мы снова молчим. Хотя мне хочется орать и бить стены в припадке бессмысленной подростковой агрессии. Но я остаюсь неподвижным, контролирую дыхание, чтобы не сдать Войновой свое состояние. Чувствую, как она пахнет. Парфюмом, который я ей подарил, и собой. На секунду теряю концентрацию и позволяю себе маленькую слабость. Наклоняюсь и почти касаюсь носом ее шеи. Глубоко вдыхаю, прикрыв глаза, а когда открываю их, вижу, что Ксюшина кожа покрылась мурашками. Замерзла все-таки.

– Иди домой, Булка. Совсем уже зима, а ты в колготках.

– Ладно, – отвечает едва слышно.

Я раскрываю куртку и с сожалением ее отпускаю. Ксю встает, закидывает на плечо свой рюкзак, наклоняется ко мне и оставляет на щеке дежурный поцелуй.

Спрашивает зачем-то:

– Спишемся?

– Если захочешь, – я достаю пачку сигарет из кармана, – иди, а то я тебя прокурю.

Она медлит, смотрит на меня как-то странно. Взглядом падает к губам, а потом быстро возвращается обратно. Я зависаю с сигаретой в руке. Что-то происходит. Что-то точно происходит, но я не знаю, что.

Но это ощущение исчезает так же быстро, как и появилось. Как падающая звезда. То ли показалось, то ли и правда видел на небе яркую вспышку.

Ксюша моргает и говорит:

– Тогда я пошла.

– Давай, – я чиркаю зажигалкой, – кстати, Лешка-звездочет дома, я видел, как он заходил.

Она хмурится, кивает и разворачивается, чтобы уйти. Успевает сделать пару шагов, когда я выпаливаю:

– Ксю!

– А?

– Тебе понравилось?

– Что?

Я упираюсь рукой с зажженной сигаретой себе в колено. Смотрю на оранжевую точку в вечернем сумраке, потом на Войнову.

Говорю:

– Поцелуй. Понравился?

Ксюша опускает голову, смотрит себе под ноги, шаркает ботинком об асфальт. Потом поднимает подбородок, задумчиво пробегается взглядом по окнам пятиэтажки за моей спиной.

И наконец отвечает:

– Нет.

Я стряхиваю пепел себе под ноги, глубоко затягиваюсь. Взглядом провожаю Ксю до подъезда и только тогда встаю.

Не понравилось. Похоже на маленький шанс.

.-… – ….– – /.– /

–. – /. –.– —.

В дверях квартиры я сталкиваюсь с мамой.

Озадаченно хмурюсь:

– Ты сегодня тоже в ночь?

– Да, Жанку подменяю, – она цепляется сумкой за дверную ручку и выворачивает ее на пол, – черт!

Присаживаюсь на корточки и помогаю маме собирать содержимое. Совершенно непонятно, зачем женщинам каждый день таскать с собой столько всего. Пол усеян какими-то продолговатыми тюбиками с косметикой, тут же жвачка, ключи.

– А потом домой?

– Нет, потом свою дневную работаю.

– То есть сутки? Мам, ты чего?

– Нормально все, зато заплатят побольше.

Я беру с пола перцовый баллончик, протягиваю маме. Тут же отыскиваю второй и передаю его тоже. Они разные, один струйно-аэрозольный, другой гелевый, я статей в интернете штук сто прочитал, пока выбирал.

– Отказалась бы.

– Жанна меня тоже подменяет, я так не могу.

– Мам, блин! – начинаю запальчиво.

Но она хватает меня двумя пальцами за подбородок и внимательно смотрит в лицо. Я вдыхаю и задерживаю воздух в легких. Вдруг еще не успела учуять?

Она досадливо морщится, а потом отпускает меня. Говорит:

– Ладно, может, уснешь сегодня нормально.

Я делаю вид, что не понимаю, о чем она. Слишком деловито оглядываю пол в коридоре, чтобы просто отвести глаза, но замечаю мамин паспорт, который улетел в угол. Встаю на колени, тянусь за ним. Лежит раскрытыми страницами вниз, а из-под обложки вылетели какие-то фотографии. Не дай Бог там отец, я сегодня перенести этого не смогу. Мама кидается мне наперерез, тоже стоя на четвереньках, но я быстрее. Резко накрываю паспорт ладонью и подтягиваю к себе прямо по полу.

Я чуть хмурюсь:

– Извини.

– Ладно, проехали.

Мама поднимается, вешает сумку на плечо. Говорит:

– Ладно, дорогой, я побежала. На плите котлеты, поешь.

– Мне же нельзя перед сном?

– Черт. Ну голодать тоже не нужно, а то наутро будет плохо, – она хитро прищуривается и, чмокнув меня в щеку, бежит вниз по лестнице.

Я смотрю на ее высокий хвост, который бодро отбивает по спине каждую ступеньку, и зову:

– Мам!

– Что? – спрашивает она звонко.

Разворачивается ко мне, улыбается. Вижу, что неестественно. Я эти улыбки все детство видел, они у меня на подкорке записаны как эталон вранья.

– А что за девушка на фото?

– Какая?

– Мам, ты ее в паспорте носишь.

Она тянется рукой к голове, накручивает на пальцы хвост. Вижу, что сглатывает, стреляет взглядом в сторону, говорит:

– Это…это сестра моя.

– Не помню, чтобы ты про нее рассказывала.

Я складываю руки на груди, прислоняюсь спиной к стене. Дверь в квартиру все еще распахнута, маме явно неуютно, но мне почему-то хочется продолжать ее расспрашивать. Может быть, затем, чтобы… чтобы она забыла о том, что от меня за версту таранит перегаром. Ненавижу чувствовать себя виноватым перед ней.

– Она очень рано умерла. Я не люблю об этом говорить.

Мама наконец отпускает волосы и убирает руки в карманы куртки. А я теперь чувствую себя еще большим дебилом.

Говорю невнятно:

– Извини.

– Ничего.

– Как ее звали? Это же тетя моя, получается.

– Надя, – говорит мама дрогнувшим голосом.

Я зачем-то за ней повторяю:

– Надя.

Секунду она смотрит на меня без всякого выражения, разве что очень устало. Все мышцы лица расслаблены, уголки губ клонятся вниз. А потом она возвращает ту самую улыбку:

– Потом про нее расскажу, ладно? Если захочешь. Опаздываю, ты же знаешь, у нас штрафы.

И, послав мне воздушный поцелуй, бежит дальше по темной узкой лестнице. Ненавижу этот дом. Отец мной тут когда-то все стены обтирал. Мне иногда даже хочется надавить на маму, чтобы переехать в другую квартиру. Хотя бы в соседний дом, да даже в соседний подъезд. Может быть, прошли бы кошмары и воспоминания выцвели. Может быть, все дело в этом месте.

Захожу домой, скидываю куртку на пол. Снимаю ботинки, иду в кухню, чтобы налить себе воды и жадно выпить весь стакан сразу.

Открываю раму и впускаю свежий морозный воздух. После Томаса животных у нас больше не было. Сейчас, конечно, можно было бы завести. Но я слишком хорошо помню, как увидел его именно тут, на асфальте под этим окном. И как рыдал потом в ветеринарке, когда его пришлось усыпить.

Тогда мама первый раз на моей памяти кричала на отца. Мы вернулись домой, оба в истерике. Она плакала и даже один раз ударила его.

Мой телефон в куртке коротко тренькает. Широким шагом возвращаюсь в коридор, роюсь в кармане, вытягиваю его и щурюсь на экран. Свет я не зажигал, и теперь смартфон светит слишком ярко.

Я хватаю куртку и запираю дверь на один оборот. Бегу вниз по лестнице. Хотелось бы спросить, как таких мразей земля носит. Но я слишком хорошо знаю, что, в целом, земле такие люди до одного места. Ходят, дышат. Делают, что хотят.

Быстрым шагом иду годами знакомым маршрутом. Вдоль моего дома, обогнуть пруд, и вот уже Ксюхин дом. В окружении пятиэтажек он, единственная высотка, смотрится немного нелепо.

Все это время не спускаю глаз с хрупкой фигуры в распахнутой куртке. Под ней опять пижама.

Крепко обнимаю Войнову и чувствую, что дрожит. Беру за плечи и отодвигаю от себя, смотрю внимательно в глаза.

Спрашиваю:

– Все в порядке? Испугалась?

Ксю смотрит на меня из-под насупленных бровей:

– Нет. Разозлилась. Этот дебил меня решил повоспитывать еще. Сказал, что они с мамой поженятся, и мне придется его слушаться.

– А ты?

– А я сказала, что если он решил стать моим папочкой, то ему нужно перестать пялиться на мои сиськи.

Несмотря на мрачность ситуации, я прыскаю от смеха. Ксюша тоже нерешительно улыбается, и я снова ее обнимаю. Целую в лоб, свожу вместе края куртки, застегиваю молнию. Вешаю себе на плечо ее рюкзак и беру подругу за руку. Пальчики холодные, и я прячу их в свою ладонь.

Господи, спасибо за то, что хотя бы сегодня я могу спасти ее. Чувствую, как ребра ломит от чудовищной нежности, которую я испытываю к этой девочке. Пошел этот Макс Назаров, я ее не отдам ни ему, ни кому-либо другому. По крайней мере в эту минуту я в этом твердо уверен.

В конце концов, сегодня она со мной, а не с ним. А завтра я что-нибудь придумаю.

– Чай будешь? – спрашиваю дома, вешая куртку в шкаф.

– Да, пожалуйста.

– Замерзла? Дать худи?

– Я возьму.

Пока она идет в мою комнату, я ставлю чайник.

Кричу ей:

– Только не белое! Я знаю, как ты ешь!

– Чига, блин! – раздается ее возмущенный возглас из моей спальни.

Я посмеиваюсь, заливая успокоительные травы кипятком. Сегодня нам обоим не помешает мамин фирменный чай.

То, что Ксюша заходит на кухню, понимаю по реакции своего организма. Легкая дрожь охватывает шею и катится вниз по спине, захватывая руки. Неловко дергаюсь, проливая кипяток на столешницу.

– Отойди, криворучка, я помогу, – говорит Ксю и мягко отстраняет меня в сторону.

Конечно же, она в моей белой толстовке.

Залипаю на ней взглядом, испытывая какое-то первобытное удовлетворение от того, что смог пометить ее хотя бы своей одеждой, хотя бы на этот вечер.

Откашливаюсь и говорю сварливо:

– Стирать сама будешь.

– Стирать тебе жена будет, умник.

– Это официальное предложение? – я расплываюсь в дурной улыбке.

Ксюха шлепает меня мокрой тряпкой по руке.

– Ауч! Домашнее насилие, Войнова! А мы еще даже не расписались!

– Ой, хоть бы, хоть бы! – ядовито отзывается она, споласкивая руки. – После ЗАГСа буду поколачивать тебя регулярно, Чига.

Пока она открывает дверцу и достает из навесного шкафчика вафли, я подхожу, останавливаюсь за ее спиной и склоняюсь к уху.

Говорю:

– Бьет – значит любит. Слышала такое?

С маниакальным вниманием ловлю ее реакцию. Ксю вздрагивает, замирает на мгновение, сжав пальцы на шуршащей упаковке. Я ее не касаюсь, между нами буквально несколько сантиметров расстояния и километры недосказанности, но мы оба не двигаемся.

А потом, вдруг качнувшись назад, Ксюша прижимается спиной к моей груди. Я, не сдержавшись, резко втягиваю воздух через сжатые зубы. В тишине кухни этот шипящий звук кажется оглушительно громким и пугающе искренним.

Но я слышу, что Ксю делает то же самое.

Не дав мне возможности ничего понять, она тут же подается вперед, берет вафли, упаковку печенья и, не глядя на меня, несет к столу.

Говорит:

– Посмотрим что-нибудь?

Закусив нижнюю губу, слежу за тем, как она садится, дует на чай, делает маленький глоточек и морщится. Обожглась, дурочка моя.

Я сажусь напротив, беру крекер и задумчиво жую, не спуская с подруги глаз. Она что-то листает в телефоне, болтает отстраненно:

– Я тут себе пару фильмов наметила, которые хочу посмотреть, но это мелодрамы, ты готов? Или опять мне лекцию по кинематографу читать будешь? Вот, у этого хорошие оценки… Блин, Чига, хватит пялиться!

Я смеюсь и качаю головой:

– С каких пор тебя смущает то, что я пялюсь?

– С таких! Пей свой чай.

– Я пью.

– Вот и пей.

Снова смеюсь и берусь за кружку. Булка почти всегда очень закрытая и холодная. Замороженная. Я с детства провоцировал ее на эмоции, сначала интуитивно, потом – уже сознательно. Мне подходит все, даже агрессия, потому что так я вижу ее настоящую, живую, неравнодушную. Наверное, пытаюсь в ее реакциях найти для себя что-то важное.

Сейчас вижу, что она смущается и нервничает, но выбираю дальше не давить.

Мы допиваем чай, разговаривая о всякой ерунде. Потом Ксю моет посуду, а я стелю нам постель. Ей – на диване, себе – снова на полу. Она идет в ванную, а я подрубаю ноутбук к зарядке и нахожу фильм, который Войнова хотела посмотреть. И вдруг ловлю себя на мысли, что это все как-то очень тепло, по-домашнему. Как за теми окнами, куда я люблю заглядывать, невольно завидуя чужой размеренной жизни.

На секунду позволяю себе представить, что это все мое. Что мы живем вместе, каждый вечер ужинаем, смотрим фильмы. Что любим друг друга. Планируем будущее вместе.

– Спать уже хочется, – говорит Булка, вытирая волосы полотенцем.

Я испуганно оборачиваюсь, словно она могла подслушать то, о чем я думал. Будь так, я бы со стыда сгорел.

– А фильм? – спрашиваю чуть хрипло.

Сам смотрю на ее ключицы. Кожа там влажная, немного блестит, намертво приклеивая к себе мой взгляд.

– Фильм посмотрим. Я так просто, – она взмахивает рукой, – предупреждаю, что могу уснуть где-то в середине.

Сглотнув, беру вещи и выхожу из комнаты. Говорю с нарочитым сарказмом:

– Выбрала сопливую мелодраму и не собирается даже до конца досматривать, ка-а-йф.

Я быстро принимаю душ, надеваю свои клетчатые пижамные штаны, а когда тянусь за майкой, вдруг зависаю. Смотрю на себя в запотевшее зеркало. Потом медленно сворачиваю майку и убираю в шкафчик под раковиной.

Возвращаюсь в спальню и останавливаюсь на пороге. Ксюша сидит на диване, скрестив ноги. Она отрывается от телефона, смотрит на меня. Я физически чувствую ее взгляд, который заставляет мою кожу нагреваться вопреки всем законам физики, биологии и черт знает каким еще. Ксю задерживается на губах, потом опускается ниже, прослеживает за линиями мышц на моем торсе. Потом, будто опомнившись, поспешно отворачивается. Говорит возмущенно:

– Сань, блин, опять голый!

– Ты неправильно понимаешь смысл этого слова. Показать, как выглядят голые люди?

– Ой, избавь меня, ради Бога, от этого счастья.

Я забираюсь под одеяло и подмигиваю подруге:

– Боишься, сердечко не выдержит?

– Да, от разочарования! Катюша мне про твои прелести пятнадцать минут вещала, а вдруг наврала?

– Так давай проверим? – подначиваю с ухмылкой.

Она фыркает:

– Нет уж, хочу немного пожить в иллюзиях. Нравится думать, что мой лучший друг – греческий бог с идеальными пропорциями везде.

Она издевательски выделяет интонацией последнее слово, но я этого почти не замечаю. Мне это ее «лучший друг» каждый раз так прицельно в голову бьет, что выть хочется.

Я молча включаю фильм на ноуте и закладываю руку за голову.

Лучший, мать его, друг.

И я так злюсь, в первую очередь на себя, что вообще лечу мимо сюжетной линии фильма. Когда пытаюсь вникнуть, уже оказывается поздно, и я, сощурившись, просто смотрю за картинкой. Веки тяжелеют, глаза сами собой закрываются, но я борюсь. А когда в очередной раз с усилием открываю глаза, понимаю, что на экране титры. А Ксюша, свесив руку с дивана, гладит меня пальчиком между бровей, спускаясь к носу.

– М-м-м, – тяну сонно.

– Спи-спи, Саш, – шепчет она, убирая руку.

– Погладь еще, пожалуйста, так приятно.

Ее палец снова легко касается моего лба. Она ведет им вниз, магическим образом заставляя мои глаза снова закрыться.

– Спи, мой хороший, – тихо говорит Ксю.

Но в этом я не уверен – я действительно уже сплю.

Я просыпаюсь от того, что Саша мечется и стонет. Он рвано вдыхает, а выдыхает уже со звуком ужасающего мучения. Очень тихо, но пронзительно. Вокруг темно, но, проморгавшись, я вижу, как Чигарев беспокойно ворочается. Стучу пальцем по экрану своего телефона – три часа ночи.

Опускаю руку к Саше и осторожно глажу его по плечу.

Бормочу:

– Ш-ш-ш…Тихо-тихо…

Он замирает и выдает какой-то звук, больше похожий на скулеж. Мое сердце сжимается. Боже, как должно быть сейчас ему страшно! Все внутри просто требует разбудить его сейчас же, чтобы прекратить это. Но я много читала о кошмарах, и знаю, что это делать не рекомендуется. Вообще-то я знаю, что и трогать человека в такой момент не нужно, но знаю, что Сашу это обычно наоборот успокаивает.

Тогда я сползаю с дивана и ложусь рядом с ним. Он лежит на боку, и я устраиваюсь за его спиной, прислонившись лбом к горячей коже.

Бормочу едва слышно:

– Все хорошо… Я тут, тут, с тобой. Сашенька, все хорошо.

Обнимаю его за талию и начинаю напевать единственную колыбельную, которую знаю. По правде говоря, это даже не песня, просто детский стишок, который я пела Антошке, когда укладывала спать. Прочитала в его книжке и почему-то запомнила.

– Спать пора, уснул бычок, лег в коробку на бочок. Сонный мишка лег в кровать… – сглатываю и, ободренная тем, что Саша замолкает, продолжаю, – только слон не хочет спать. Головой кивает слон, он слонихе шлет поклон.

Так и лежу, напевая стихотворение по кругу, пока Саша окончательно не затихает. Прислушиваюсь к его ровному дыханию, думаю о том, что он смешно сопит. И собираюсь вернуться к себе, честно. Но как-то незаметно и сама засыпаю рядом с ним.

А когда в следующий раз я открываю глаза, то сначала вижу Сашину спину. Я все так же обнимаю его за талию, а он во сне положил свою руку поверх моей. Максимально аккуратно я поворачиваю голову и смотрю за окно. С облегчением отмечаю темное небо, но оно уже с таким сизым оттенком, который говорит о том, что время близится к утру.

Грудную клетку от страха сдавливает намертво. Я понимаю, что в любой момент может сработать будильник. Как я смогу все объяснить?

Тихо и очень медленно я вытаскиваю свою руку, отодвигаюсь от спины друга, к которой, кажется, почти прилипла. Он глубоко вздыхает и ведет головой по подушке. Боже. Сейчас проснется.

И залезаю на диван – как реактивный ниндзя, как кошка, как вода, просто затекаю наверх, тут же притворившись, что сплю. Пару минут лежу, старательно изображая глубокий сон и прислушиваясь к любому шороху.

Но все тихо. Видимо, Чигарев спит. Операция прошла успешно.

Внутренне усмехнувшись своим эмоциональным качелям, я укрываюсь и подтягиваю колени к подбородку. Крепко зажмуриваюсь, опасаясь увидеть на Сашиной спине отпечаток собственного носа. Глупый вышел порыв, признаю. Ни за что не расскажу Чиге, что пришла к нему в постель, иначе он будет шутить надо мной до конца жизни.

Не хотела бы я, чтоб он узнал, какие мысли иногда приходят мне в голову. Особенно в последнее время.

– Доброе утро, – говорит друг хрипло, и я вздрагиваю, все еще лежа с закрытыми глазами.

Задумалась и пропустила момент, когда он проснулся.

Я молчу, и Саня хмыкает:

– Я вижу, как ты жмуришься.

– И все-то ты видишь, – ворчу недовольно, накрываясь одеялом с головой, – дай поспать, будильника еще не было.

– Вставать через четыре минуты, выспишься капе-е-ец.

Я сажусь на постели и хмуро смотрю на него. Чига щурится в полумраке комнаты, улыбается мне, как только он это умеет. Немного нагло, как-то по-хулигански, но как будто нежно.

Улыбаюсь ему в ответ, а когда он поднимает голову от подушки, и вовсе громко смеюсь.

– Чига, прическа просто огонь!

– Отстань, – он вяло тянется ко мне, чтобы толкнуть в плечо, – королева красоты, блин. Ты как будто с укладкой просыпаешься.

– Когда подстрижешься? – спрашиваю весело, соскакивая с дивана.

И слышу привычный ответ:

– Когда ты мне дашь.

– То есть до земли отращивать будешь?

– Ну ты и стерва!

Я включаю верхний свет, беру свои вещи и выхожу из комнаты, когда меня догоняет его недовольный бубнеж:

– Блин, Булка, ты мне волосы на подушку прицельно с дивана накидала, что ли?

Закусив губу, ускоряюсь и влетаю в ванную так быстро, как будто за мной стая собак гонится. Ничего. Я сейчас отсижусь тут, умоюсь, накрашусь, а потом он будет отчитывать меня за то, что не успевает зубы почистить, и обо всем забудет.

Звучит, как отличный план.

Смотрю на себя в зеркало и ободряюще киваю сонному отражению. Девочка с голубыми глазами и розовыми волосами повторяет движение, но все еще выглядит немного напуганной. Хоть кошмары этой ночью снились и не нам с ней.

А когда все происходит ровно так, как я думала, и Саня с зубной щеткой во рту продолжает невнятно причитать о женских сборах, и все вроде бы идет ровно…Ему на телефон приходит сообщение.

Я сижу за столом с кружкой чая, оба наших телефона лежат передо мной. Они похожи и, клянусь, сначала я думаю, что это мой. И потом я вроде бы собираюсь отвести глаза, но вот уже дочитываю уведомление до конца, тем более что оно короткое.

Чига в это время подходит ко мне. Пахнет парфюмом и ментолом. Волосы немного влажные, а свободная черная футболка почему-то все равно подчеркивает мышцы груди.

Говорит:

– Прикинь, я вчера у мамы в паспорте фотку странную увидел.

– Какую? – спрашиваю заторможено.

– Ее сестры. Я в жизни не слышал, чтобы у нее была сестра.

Я двигаю по столешнице его смартфон и стараюсь, чтобы мой голос звучал более безразлично:

– Тебе тут подружка твоя пишет.

– Какая?

– «Какая из» ты хотел спросить? Чига и сто сорок его подружек!

– Ксю.

Я встаю и, задрав голову, ловлю его взгляд. Указательным пальцем давлю ему в грудь, акцентируя каждое слово:

– Имей в виду: я не собираюсь… я не собираюсь каждый раз выслушивать от долбанного белокурого ангела, как ты хорош!

– А, Катя написала? – переспрашивает он бесхитростно и тянется за своим телефоном.

У меня из горла рвется возмущенное рычание, и я не успеваю перехватить этот звук. Разозлившись еще больше, хватаю свою кружку и со стуком ставлю ее в раковину. У входной двери сажусь прямо на пол и начинаю обуваться. Шнурки на ботинках развязались, и я нервно и беспорядочно дергаю их в разные стороны.

Саня, посмеиваясь надо мной с долей некоторого, как мне кажется, превосходства, подходит и приваливается к стене, скрестив руки на груди.

Спрашивает:

– А ты чего бесишься-то? Ревнуешь?

– О да! Тебе бы хотелось!

Зеркалю его жест, тоже скрещивая руки. Смотрю за тем, как меняется его лицо и чувствую, что веду себя глупо и говорю что-то не то. Но все равно упрямо поджимаю губы и вздергиваю подбородок.

Он говорит:

– Мне не хотелось бы. Я просто пытаюсь понять, почему ты сама целуешься с Максом, но психуешь из-за того, что я общаюсь с новенькой или что мне пишет Катя.

– Господи, еще и новенькую вспомнил…Нахрен ты вообще меня в пятницу позвал, если твоя Катя разлюбезная уже со снятыми трусами эту вписку ждет?!

– Блин, Ксюх, это реально перебор.

– Телки твои – это перебор! – я вскакиваю на ноги и пытаюсь унять собственное дыхание.

– А твои парни – нет?

Я вижу, как на его лице показываются желваки, а на лбу уже выступает вена. Явный признак того, что Саня злится и держится из последних сил. И мне самой бы сдержаться, но я вся расшатана, меня эмоциями изнутри бомбит, я к ним не привыкла, я их испытывать не хочу.

– Дай мне куртку! – выкрикиваю почти истерично.

– Не ори.

– Дай. Мне. Куртку, – цежу через зубы.

Грудь Сани тяжело поднимается и опадает в такт его дыханию, крылья носа дергаются. Я знаю, что он вспыльчивый. Знаю, что у него все через кулаки. Он всегда сначала бил, потом разговаривал, так его отец научил. Но только не в мою сторону. И этому, как ни странно, тоже его научил отец. И мне становится очень стыдно за то, что я как будто этим знанием пользуюсь.

Ужасающе медленно Чига делает шаг, открывает шкаф, снимает мою куртку с вешалки. Протягивает ее мне и произносит очень спокойно:

– Ксюш, ты если боишься, что какая-то девушка станет для меня важнее, то пока я такого варианта не вижу.

– В смысле?

Он разводит руками и оглядывается:

– Ну ты посмотри вокруг. Подумай. В моей квартире твоих вещей столько же, сколько моих собственных. Пижамы только три комплекта лежит, а ты каждый раз в новой приходишь. Ты в куртке сейчас стоишь, ты помнишь, что мы с тобой, блин, две одинаковые? Пилили на другой конец города летом, чтобы купить две зимних парки, потому что у двух оборвышей нет денег, но есть претензия на чувство стиля.

Я отвожу глаза и прячу пальцы в рукава парки. Это правда. Мы хотели взять хотя бы два разных цвета, но там не было. Шутили всю дорогу домой, что это наш фэмили лук.

Неловко пожимаю плечами. Почему-то хочется плакать.

Говорю тихо:

– Извини.

– Я могу сказать Кате, чтобы она не приходила. И это, кстати, не я ее звал.

– Нет, это глупо. Все в порядке.

– Точно?

Я киваю. Сначала один раз, потом еще два, для верности.

Подтверждаю:

– Точно. Но она меня бесит.

– Тебя все бесят.

– Ты – нет.

Саня хмыкает:

– Ну я сейчас просто сикну в штаны от счастья!

Я сжимаю губы, стараясь скрыть улыбку.

Говорю примирительно:

– Одевайся давай. И потеплее. Видишь, я сегодня в джинсах и в теплой куртке.

Саня уходит в комнату за вещами и оттуда кричит мне:

– И в моем белом худи, да, я прекрасно вижу! И если это намек на то, чтобы я надел такую же куртку…

Я снова сажусь на пол, подгребая к себе рюкзак. Зажимаю в пальцах замочек молнии и надавливаю на палец так, чтобы остался след.

Почти шепчу себе под нос:

– Да, очень хочется, чтобы твои подружки это увидели…

– Что?

Чига кидает свой рюкзак рядом с моим и достает свою парку из шкафа.

Я говорю:

– Ничего. Так, значит, Катя придет?

– Да, и Лиза тоже. Смольников зовет всех, как будто ты не знаешь.

– А Максим? – спрашиваю зачем-то с вызовом.

Чига глубоко вдыхает и смотрит в сторону.

Потом улыбается:

– Тебе виднее. Ты же с ним целовалась.

.. / – .-.-…– .. –. /..– .-. – /… – … /..– … -.-.. -.-. – – ..-… -.-

Когда заходим в школу, первое, что я слышу, это голос Назарова:

– Войнова!

Он стоит, как всегда, со своими друзьями, жестом показывает мне, чтобы я остановилась. Я мешкаю. Замираю посреди холла, оглядываюсь на Чигу. Друг смотрит на меня хмуро, сжав зубы. Когда я оборачиваюсь обратно, Макс уже подходит, уверенно кладет руку мне на поясницу и притягивает к себе. Когда он тянется к моим губам, еле успеваю увернуться, и поцелуй приходится только в их уголок. Я упираюсь ладонями ему в грудь, говорю:

– Обалдел?

– А что такое? – спрашивает, кажется, искренне не понимая, в чем дело.

Я и сама не до конца понимаю. Но почти уверена, что целоваться с ним сейчас не хочу.

– Ксю! – окликает меня Саня.

Чувствую себя глупой мухой, которая угодила в паутину. Пытаюсь трепыхаться, но Макс держит крепко. Смотрит на меня светло-серыми глазами, повторяет:

– Что не так?

– Отпусти, Макс.

– Ты передумала?

– Да мы ни о чем не договаривались.

Сначала лицо его становится жестким, и я даже через Санину толстовку чувствую, как его пальцы сильнее впиваются в мою талию.

Он говорит:

– Меня динамить не надо, Войнова. Особенно перед пацанами.

Саня в это время подходит и берет Макса за плечо. Цедит ему:

– Руки убрал.

– О, телохранитель подтянулся. Отвали, дай поговорить с девушкой.

– Булка, – чуть склонив голову, Чига внимательно смотрит на меня, – все в порядке? Мне уйти?

– Нет, – выпаливаю тут же.

Чувствую, как Макс ослабляет хватку, и выворачиваюсь из его рук. Делаю шаг назад, тяну Саню за рукав, говорю:

– Чига, идем.

Перевожу взгляд на Назара, вижу, как агрессия на его лице сменяется на широкую обаятельную улыбку.

Он говорит:

– Хочешь, чтобы побегал? Я побегаю.

Ничего не отвечаю, продолжаю тянуть друга за собой и наконец добиваюсь того, что он поддается.

А Назаров кричит нам вслед:

– Только недолго, Войнова, учти!

Мы с Саней раздеваемся, он молча забирает у меня парку, идет в гардероб. Я, ощущая иррациональное чувство стыда, тащусь за ним.

Бормочу:

– Я не просила вообще-то. Ты его чуть не ударил.

– Ты его отталкивала. Я не дурак и не слепой. Меньше всего вы были похожи на влюбленную парочку.

– Да мы только раз поцеловались.

– О да, напоминай почаще.

Захожу за ним в узкое длинное помещение, следую, как привязанная, пока Саня идет вдоль рядов чужих курток, выискивая свободные крючки.

Говорю:

– Я же сказала, я сама еще не разобралась. Просто была не готова к тому, что он и сейчас захочет меня поцеловать…

– Ксю! – перебивает друг. – Давай ты найдешь себе подружку и с ней будешь обсуждать своих парней.

– Тебе неприятно?

Он наконец вешает наши парки и оборачивается ко мне. На лбу снова выступает вена. В полумраке гардероба не вижу зеленых вкраплений на его карей радужке, и глаза в целом кажутся темнее, чем обычно.

Мне вдруг снова хочется его коснуться, и я делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами. Маленькая рыбка в солнечном сплетении снова касается меня изнутри своим призрачным хвостом.

– Мне неприятно, – отвечает Саня.

Голос все такой же низкий, интонация привычно ленивая. Но он все равно звучит как-то по-новому. Сердце бьется часто-часто, а во рту скапливается слюна. Я сжимаю кулаки и чувствую, как ногти впиваются в ладони.

Спрашиваю:

– Почему?

Саша сглатывает, я вижу, как движется его кадык. Смотрит мне в глаза, и все вокруг как будто чуть плывет. То ли голова кружится, то ли мы на карусели.

Он поднимает руку и прикладывает ладонь к моей щеке. Большим пальцем проводит по моим губам, заставляя их распахнуться. Я судорожно вдыхаю.

Вдруг в гардероб вваливается компания пятиклассников, они толкаются и орут. Один лупит друга по спине мешком со сменкой и вопит:

– Ты не мог матери че-нибудь другое соврать?!

– Да че я тебе придумаю, блин!

– Она моей будет звонить теперь стопудово!

Этот гомон действует отрезвляюще. Я отшатываюсь назад, роняю голову, в панике обшаривая взглядом грязную серую плитку под ногами.

Говорю неестественно звонко:

– Я в туалет! Не жди.

И, развернувшись на пятках, несусь к выходу. Бегу к лестнице и стрелой взлетаю на последний этаж. Нахожу туалет в той части коридора, где сейчас нет людей, потому что кабинет музыки закрыт, и соседний с ним тоже. Вряд ли Чига будет меня тут искать.

В кабинке я прислоняюсь лбом к двери и только тогда перевожу дух. Сердце стучит у горла. Вместе с сорванным дыханием у меня вырывается хриплое:

– Вот я дура…

Чуть отклонившись назад, бодаю дверь. Потом еще и еще раз.

– Голову разобьешь, – раздается из соседней кабинки.

Голос наглой цыганки узнаю, конечно, сразу.

Она спускает воду, выходит, начинает мыть руки. Я стою молча. Закусываю губу до боли. Нужно просто подождать, пока она уйдет, вот и все. Тогда она даже не узнает, что это была я.

Вишнякова выключает воду и подходит к моей двери. Говорит:

– Ксюш, я вижу твои ноги. Во всей школе только у тебя кеды с Джокером.

Перевожу взгляд на свои ноги, смотрю на надпись «why so serious?», которую я сама наносила по трафарету.

– Ты в порядке? – спрашивает Лиза.

Я отодвигаю защелку, толкаю дверь в надежде на то, что она стукнет любопытную девчонку по лбу. Но цыганка тормозит ее ладонью и преграждает мне дорогу. Цепко смотрит своими черными глазами. Я не выдерживаю и отвожу взгляд.

Говорю:

– Отойди.

На удивление она легко мне уступает. У раковины я откручиваю кран, подставляю руки под ледяную воду. Смотрю на то, как очень быстро кожа становится красной. Непослушными пальцами поправляю свои короткие волосы. Когда смотрю на себя в зеркало, почему-то становится интересно, как бы я выглядела, если бы подстриглась совсем коротко. Оставила бы пару миллиметров.

Лиза, которая все это время торчит рядом со мной, качает головой и говорит:

– Так тебе лучше.

Оборачиваясь на нее, огрызаюсь:

– Перестань лазить ко мне в голову!

– Ты слишком громко думаешь, – она пожимает плечами.

– Что ты вообще тут делаешь?

– То же, что и ты.

Я выключаю воду и трясу головой. Виски снова неприятно пульсируют.

Я вздыхаю:

– Звонок сейчас будет, может пойдешь уже?

– Так пойдем вместе.

– Господи, – закатываю глаза, – ладно! Но держись на расстоянии, поняла?

Она смеется. Заливисто и искренне. Откидывает волнистые волосы на спину и делает приглашающий жест рукой.

Я выхожу как раз когда звонит звонок. Медленно иду на второй, туда, где у нас литература. И все это время чувствую, что Лиза следует за мной. На удивление, это осознание действует успокаивающе.

На свое место сажусь, не глядя на Саню. Достаю тетрадь, долго ищу в рюкзаке ручку.

Антонина Петровна раздраженными размашистыми движениями вытирает доску и говорит:

– Ну конечно! У нас на урок вообще никто не торопится. А как сбегать по звонку, так вас всех уже через секунду нет! Вы сразу все спринтеры!

Лиза оборачивается и кладет на парту передо мной тот же блистер с таблетками, что и в прошлый раз. Потом протягивает бутылку воды и улыбается.

Помешкав, забираю воду у нее из рук. Склоняю голову и упираюсь лбом в крышку. Не знаю, может, мне пора уже ее бояться?

– Любовь Маяковского и Лилии нельзя назвать счастливой, – бубнит Антонина Петровна проникновенно, – она уже была замужем, но брачные узы не могли удержать её сердце. Такие отношения заставляли поэта страдать.

Боковым зрением вижу, как Чига поворачивается ко мне и подпирает подбородок ладонью.

Делаю вид, что не замечаю его хулиганскую ухмылку.

Русичка продолжает:

– Долгое время стихотворениям, посвящённым Лилии Брик, не было места в русской литературе. Цензура запрещала их из-за безумных выходок женщины, о которых было известно широкому кругу людей.

– Из-за выходок, – шепчет Саня и так выразительно хмыкает, что я сама начинаю улыбаться.

Спрашиваю:

– Ты о чем?

– Да так. Просто.

Я толкаю его локтем, и он тихо ойкает.

Шипит:

– Войнова, это абьюз.

– Пиши заявление.

– На это не пишут.

Вижу, как новенькая оборачивается через плечо и стреляет в мою сторону хитрым взглядом. И впервые мне почему-то не хочется ей хамить.

Неловкость между мной и Чигой пропадает. До конца урока мы обмениваемся дурацкими шутками и безобидными тычками. Получаем по паре замечаний каждый. И через сорок пять минут восстанавливаем те отношения, которые я ценю больше всего в своей жизни.

Он снова мой лучший друг, в котором я уверена больше, чем в себе. А я снова Ксюша Войнова, которой все по боку.

– Ребят, домашку по геометрии сделали? – спрашивает Лиза, оборачиваясь с улыбкой.

Пару мгновений смотрю на нее, не мигая. Но быстро сдаюсь.

Говорю неохотно:

– Сделали.

– Круто, покажешь?

– А ты чем была занята? – не сдержавшись, спрашиваю язвительно.

Она отвечает беспечно:

– С мелкими уроки делала, на себя сил не хватило.

Я хмуро замолкаю. Младшие братья – это козырь, который нечем крыть. Подкупает, конечно.

Смотрю на то, как она своими тонкими пальцами с черным маникюром достает из рюкзака блеск для губ, откручивает крышку, наносит его мягким аппликатором.

А потом я перевожу взгляд на Саню и ловлю его на том, что он подвисает на губах новенькой. Моя закостеневшая грудная клетка замирает, пока внутри все взрывается и фонтанирует чем-то черным и вязким.

Глаза застилает гневом, и я резко подскакиваю на ноги с намерением вылететь из кабинета, но огромным усилием воли заставляю себя остановиться. Прикрываю глаза и вцепляюсь пальцами в лямку рюкзака на плече.

– Ксюша, – говорит цыганка отвратительно ровным голосом, – не придумывай то, чего нет.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу. Боль немного отрезвляет. Вдыхаю через нос, выдыхаю через сложенные трубочкой губы.

Затем навешиваю на лицо настолько доброжелательную улыбку, что она граничит с издевательством.

Восклицаю:

– Прекрасно! Тогда идем, будем дружить втроем!

Лиза смеется, а я выхожу из кабинета и закатываю глаза, пользуясь тем, что этого никто не видит.

Весь день мне приходится терпеть ее присутствие. Она с нами завтракает, она берет мои тетради, она все время пялится на моего Чигу. Сначала меня даже тошнит от того, что Вишнякова все время рядом. Но к шестому уроку я настолько привыкаю сдерживаться, что у меня получается почти естественно.

А когда Лиза сидит на своей парте и заливается хохотом над шуткой Сани, я вдруг задаюсь вопросом, действительно ли она так плоха. Если Саша захочет встречаться с девушкой, разве не лучше, если это будет она? Лучше странная цыганка, чем белокурая тупоголовая девчонка из параллельного, верно?

– Ксю? – спрашивает Саня, кажется, уже не в первый раз.

– Да ну, – говорит Вишнякова, махнув рукой, – она в своих мыслях уже так далеко ускакала, не поймаешь.

– Чего? – спрашиваю, насупившись.

Лиза передразнивает:

– Того.

– От мыслей моих хотя бы отвалить можно?

Новенькая снова хохочет, как будто я сказала что-то нереально смешное.

Говорит, отсмеявшись:

– Когда думать потише будешь, тогда я и слушать перестану.

Поджав губы, я качаю головой. Сложно придумать более странного человека.

Саня, который сидит рядом, наклоняется ко мне и примирительно говорит:

– Не ершись, Булка.

А потом кладет руку мне на бедро и сжимает пальцы. Это простое привычное движение вдруг все внутри переворачивает. Я жалобно вдыхаю и неосознанно прислоняю кулак к губам.

Сглотнув, поспешно отнимаю руку ото рта.

Бормочу:

– Да я задумалась просто немного. Стихотворение учу.

– Так русичка же сказала, это на следующую неделю.

Огрызаюсь:

– А я хочу сейчас.

Саня говорит:

– Могу помочь.

Он просовывает мне в ухо наушник и что-то ищет в своем телефоне. Я смотрю на его руки. Я их знаю, как свои собственные. Почему же иногда сердце дурной птицей в груди мечется, когда он меня касается?

Чига включает песню, и я понимаю, о чем он говорил. На музыку положили стихотворение Маяковского, которое нам задали. Утыкаюсь взглядом в строчки в учебнике.

Ловлю Сашин взгляд и тихо говорю:

– Спасибо. Так… действительно будет проще.

– Не за что. Булочка.

Я чувствую, как уголки моих губ ползут наверх, а мне не хочется их сдерживать. Улыбаюсь другу и чувствую приятное тепло в груди. Как же хорошо, когда он рядом.

–.. – / – . ..-…– – /..-.. – - /.-… / –.

После уроков я с большим удовольствием прощаюсь с новенькой. Она пытается поцеловать меня в щеку, но я уворачиваюсь, чем снова вызываю у нее взрыв хохота. Я хмурюсь, но понимаю, что не злюсь на нее так, как раньше. Вишнякова очень странная, настырная и смешливая. Но при этом обескураживающе искренняя. И я даже боюсь того, что у меня может возникнуть к ней симпатия. А если Чига все же захочет с ней встречаться? Как я смогу ее ненавидеть в таком случае?

Указательным пальцем я нервно царапаю фалангу большого. Может быть, не нужно было взрослеть? Когда нам было по десять, меня не волновали ни девчонки Саши, ни его прикосновения. Мы просто бегали по двору со сбитыми коленками и всегда были вместе. Тогда казалось, что это навсегда.

Я захожу в женскую раздевалку у спортивного зала. Там пусто, женской сборной по баскетболу у нас нет, тренируются только пацаны. Скидываю рюкзак на скамейку, подхожу к зеркалу. Взбиваю волосы у корней, перекладываю то на одну сторону, то на другую. Розовый цвет уже не такой яркий, краска смывается катастрофически быстро. Изучаю свое лицо. Всегда казалась себе слишком курносой. И веснушки эти еще…Зимой хоть не так заметны, почти получается перекрыть их тональником.

Дверь за моей спиной открывается. Погруженная в себя, я едва заметно вздрагиваю и вижу в отражении зеркала блондинистые кудряшки. Катюша, чтоб ее.

Поворачиваюсь и смотрю на Белкину с каменным лицом.

– Ой, Ксюша! – щебечет она. – А ты чего тут?

Устало и протяжно вздыхаю. Ну вот что ей ответить? Что ее потуги меня задеть – вызывают только тупое раздражение? Нашлась интриганка.

Складываю руки на груди и сообщаю:

– Пришла на тренировку к Чиге. А ты?

– И я тоже! У меня дополнительный по английскому сегодня, нужно час где-то переждать. Меня Саша как-то звал прийти. А у меня столько занятий, вот я первый раз и…

– Много информации, – перебиваю совсем не вежливо.

Сильно сомневаюсь, что Чигарев ее звал. А даже если так, ничего серьезного у них все равно не будет. Но, вопреки доводам разума, раздражение все равно зарождается где-то в груди, заставляя меня беспокойно обкусывать губы.

– Ой, я снова болтаю, да? – Катя звонко хихикает. – Со мной бывает, не обращай внимания! В пятницу идешь к Паше?

Передернув плечами, я снова глубоко вздыхаю. Ненавижу тупых.

Спрашиваю:

– А тебе надо, чтобы пошла или чтобы нет?

Катюша мой сарказм игнорирует, трещит, накручивая светлую прядь на палец:

– Конечно, приходи! Будет круто, у Смольникова всегда тусовки огонек!

– Я тоже там была, Кать. Память отшибло?

– Ой, реально… Блин, я че-то поплыла. Мы просто с Чигой, – она понижает голос, скатываясь на томный тембр, который ей совсем не идет, – ну, ты помнишь? Ты не обидишься, если он в этот раз тоже уделит мне немного времени?

По ощущениям, у меня между ушей фейерверки взрываются. Знаете, вот эти, которые со свистом долго летят наверх, а потом коротко бабахают. Чувствую, как моя верхняя губа агрессивно дергается. Я почти готова протянуть руку и вцепиться пальцами в ее белые кудряшки. Но тут дверь раздевалки распахивается, и к нам влетает Вишнякова.

Она сразу устремляется к Катюше и хватает ее за локоть. Говорит:

– Ты Катя?

– Да…

– Тебя классная ищет, там что-то с документами! Тебе справка нужна была?

– Ой, – Катюша выдает свое любимое раздражающее междометие, – да…

Цыганка тем временем тащит ее за локоть к выходу:

– Беги скорее, сказали прям срочно!

– Да? А как же?.. – Катя растерянно оглядывается, сбитая с толку напором Вишняковой.

Я наблюдаю эту миниатюру с едва сдерживаемым смехом.

– Так же! – отрезает Лиза, впечатывая в белокурого ангела ее же портфель.

Потом выставляет ее за порог и захлопывает дверь. Показательно отряхивает руки и улыбается мне.

Секунду мы смотрим друг на друга, а потом начинаем смеяться. Господи, ну что за девчонка! Я закрываю лицо ладонями, вспоминая обескураженное лицо Катюши, и то, как Лиза волокла ее к выходу.

– Новенькая, ты совсем без башни? – спрашиваю сквозь смех.

– Да чего, блин? Она даже меня уже выбесила. Как ты-то терпишь?

– Как ты вообще здесь оказалась? И про справку откуда узнала?

Она отмахивается:

– Неважно. Что-то подслушала, а что-то… подслушала. Ну, ладно, тогда пока?

Я замираю. Мучительно долго размышляю, а потом, неловко переминаясь, делаю жест в сторону спортивного зала:

– Может, посидишь со мной?

– Ну, можно.

Я подхватываю свой рюкзак и выхожу в зал. Почему-то нервничаю. Зачем сама ее позвала? Чтобы они с Саней быстрее замутили?

Как обычно, беру длинную скамейку за край и тащу ее в угол. Вишнякова тут же оказывается рядом со мной и тоже хватается за деревянный край, помогая мне.

Говорит:

– Я же сказала, не придумывай.

Мы садимся с ней рядом, и я, нахмурившись, смотрю себе под ноги.

Спрашиваю:

– А ты…ну, извини, если это бестактно, но ты гадалка, что ли?

Лиза фыркает и срывается на сочный хохот. Хлопает себя ладонями по бедрам. Говорит сдавленно:

– У тебя такие стереотипы о цыганах?

– Я извинилась!

– Нонсенс! Войнова извинилась! – она толкает меня плечом.

Я достаю из рюкзака набор с резинками и бусинами для чокеров. Открываю крышку контейнера, досадливо морщусь. В этот раз и правда не хотелось ее обидеть.

Лиза заинтересованно смотрит на то, что я делаю. А потом говорит с улыбкой:

– Все в порядке, я не обиделась.

– Я же просила.

– Что?

– Не лазить ко мне в голову.

Она вздыхает, касается моего запястья своими тонкими пальцами:

– Слушай, я не то чтобы специально. Просто ты правда…фонишь сильно. Да и я не гадалка, конечно. Длинные юбки и платки не ношу, ручку позолотить еще ни разу не просила, верно?

– Верно, – киваю, нанизывая бусины.

– Мы в электричках помидорами не торгуем, детей не воруем. Короче, не из дурацких стереотипов. У нас обычная семья. Просто у меня дед цыган, он меня научил, ну, слушать чуть внимательнее. И видеть больше. А я фильтровать не очень умею, слова тут же с языка слетают. Для начала сойдет за объяснение?

Снова киваю, на этот раз зависая уже на другом.

Саня выстраивает под кольцом четырех человек, сам спиной отходит дальше. Посылает баскетбольный мяч перед собой по дуге об пол. Пока он летит, Чига разбегается, подхватывает мяч и в каком-то невероятном прыжке пролетает над парнями и кладет в корзину чистый данк[1].

Взвизгиваю и вскакиваю на ноги. Кричу:

– Чига, ты король данков!

Контейнер слетает на пол, и мелкие бусины разлетаются под моими ногами, задорно подпрыгивая.

Лиза снова смеется, глядя на меня. Это я вижу боковым зрением. Потому что все мое внимание приковано к Сане. Он издает победный вопль, стягивает через голову баскетбольную майку и швыряет ее в стену. Я смотрю на две ямочки над резинкой шорт. Сокрушительным усилием воли стараюсь не сползти взглядом ниже. Точно знаю, что это – где-то за чертой. Но когда ощупываю глазами его блестящую от пота спину, вдруг снова чувствую, как рот наполняется слюной. Прорисованные мышцы, впадина позвоночника, белая кожа. Чига ведь всегда был такой! Почему сейчас каждая жила в моем теле ходуном ходит?

Я, как подкошенная, падаю на колени. Начинаю кропотливо собирать рассыпанные бусины, концентрируясь только на этом. Столько денег просрала. Мне никогда их все не найти.

Вижу, как Лиза встает на четвереньки рядом со мной и бормочет едва слышно:

– Милая, как же ты себя мучаешь.

.-… / – … –.. – – ..-… -.– / – ..– /.– —.-. -. -… -.– / – .– –

Дома я запираю входную дверь и обессиленно прислоняюсь к ней спиной. Прикрываю веки и перевожу дыхание. Этот день меня вымотал. Честнее было бы сказать, что я сама себя истрепала, но думать об этом не хочется.

Как и о том, что от обычного прощального поцелуя Саши я поймала странное ощущение. Как будто мурашки, только внутри. А моя рыбка то ли выросла в размерах, то ли их там несколько, и они беспокойно плавают, сталкиваясь друг с другом.

Когда я открываю глаза, обманчивое ощущение безопасности тут же пропадает. У порога ботинки Леши Звездочета. Судя по бубнежу телевизора из зала, мамин бойфренд именно там. А она сама на кухне звякает тарелками.

– Ксюша, привет! – звонко кричит мне оттуда.

Это ее фишка. Говорит как девочка, ресницами хлопает как девочка, одевается как девочка. Как ты себя подашь, так тебя и будут воспринимать – твердит она постоянно.

Так и живем. В вечной иллюзии, что маме навсегда двадцать. Или сколько там она хочет.

Разуваюсь, вешаю куртку, снимаю шапку и обстоятельно поправляю волосы. Только потом захожу на кухню.

Говорю угрюмо:

– Привет.

Мама, собрав белые волосы в два задорных пучка, пританцовывает под музыку из телевизора и нарезает салат.

Вообще у нас неплохая квартира, телека вон даже два. Но все это – остатки былой роскоши. Мама всего однажды удачно вышла замуж, за отца Вероники. Настолько удачно, что через два года он умер и оставил эту трешку. Кажется, после этого с мужчинами ей больше не везло.

Я спрашиваю:

– Ты сегодня не на смене?

– Поменялась. Был прием в женской консультации.

Неосознанно скатываясь взглядом к маминому, пока еще плоскому, животу, я вздыхаю. Тру нос, когда он забивается приторно-сладким ароматом ее парфюма.

Подхожу к ней ближе, беру кусочек огурца, говорю:

– И как прошло?

– Да кучу всего назначили, какие-то анализы, УЗИ, – она беспечно машет рукой и улыбается, – раньше такого не было.

– А еще раньше люди в тридцать уже стариками считались.

– Ксюша! – мама возмущенно округляет глаза. – Намекаешь на мой возраст?

– Нет, говорю о том, что времена меняются и медицина тоже. Радуйся.

Беру с разделочной доски еще один огурец и отхожу к окну.

Мама за моей спиной говорит уже без прежнего задора:

– Боже, ну почему тебе все время нужно быть такой негативной…

– Я рациональная. Это ты у нас бабочка.

– Не-га-тив-на-я, – по слогам пропевает мама.

– Так ты записалась? На исследования.

– Запишусь.

Я хмыкаю. Ну конечно. Лечу взглядом по голым изогнутым ветвям деревьев на улице, по крышам пятиэтажек, смотрю на неработающий хлебозавод. Даже зацепиться не за что. Хоть одну бы яркую точку в этом океане безысходности.

Уже догадываясь об ответе, я все равно спрашиваю:

– А зачем ходила-то тогда?

– Справку взять. С ней, вроде, расписать быстрее могут, мне девчонки на работе сказали.

Я оборачиваюсь и чувствую, как подоконник упирается в поясницу. Смотрю, как мама заправляет салат майонезом – специально для Лешеньки. Она крутит бедрами и прибавляет звук на телеке, не глядя закинув руку за спину.

Эта бабочка сегодня даже чересчур легкокрылая.

Оттолкнувшись пяткой от стены, я медленно обхожу маму, открываю холодильник. Там три бутылки вина. Две закрытые, одна пуста наполовину.

Разозлившись, резко захлопываю дверцу, от чего вино жалобно бренчит.

– Эй! Аккуратнее! – мама поворачивается и указывает на меня ложкой, перепачканной майонезом.

– Ты в своем уме?

– Яйца курицу не учат!

Я повышаю голос:

– У курицы не будет, на хрен, никаких яиц, если она будет бухать дешевое вино!

– Мне для давления надо! – мама в ответ тут же срывается на крик.

– Для какого? У нас даже тонометра нет!

– Мне сегодня мерили у врача!

Я неверяще смотрю в ее голубые глаза в обрамлении густо накрашенных ресниц. Она серьезно, что ли?

Уточняю с сарказмом:

– И что? Выписали винца?

– Яйца курицу… – как шарманка, начинает повторять мама.

– Да блин! Мам, ты даже не курица! Ты кукушка! Не заметила, что от тебя дети сбегают?! А те, что поумнее, сваливают, еще даже не родившись!

И тут она вскидывает руку и наотмашь бьет меня по щеке. Звонкий шлепок перекрывает даже популярную песню по телевизору. Моя голова дергается, по инерции описывая неполную дугу.

Сорванное дыхание беспорядочно раздувает мою грудную клетку. Я убираю розовые волосы от лица и улыбаюсь.

Говорю тихо:

– Если и этот не родится, я буду за него только рада.

И мама бьет меня еще раз, по той же щеке. Кожа гудит, как будто в нее впивается множество тонких иголочек.

Только тогда я заставляю себя замолчать и начать двигаться прочь с кухни. Меня подгоняет дверь, которой мама от души хлопает.

Ноги переставляю автоматически, рукой для верности нащупываю стену и кончиками пальцев веду по узорам наших обоев.

– Ты опять на мать голос повысила? – спрашивает Леша, появляясь из-за угла.

– Не твое дело.

– Ты мне-то не груби, я и ответить могу.

Я нарочно не смотрю на него. Сил на противостояние совсем не осталось. Стараюсь обойти его в узком коридоре, и он притормаживает меня, положив свою руку мне на ребра, чуть выше талии. Большим пальцем через толстовку касается груди.

Волна ненависти и отвращения накрывает меня с головой. Я со всей силы толкаю его в грудь, и он отшатывается. Вообще-то он значительно выше меня и весит раза в два больше, но сейчас, видимо, не ожидал.

Я поднимаю на него взгляд и шиплю:

– Еще раз меня тронешь, я тебе ночью твою тыкалку отрежу, понял?

Себя слышу, как будто со стороны… – сравнительный оборот едва угадывая, что это действительно я говорю. Протискиваюсь мимо мужчины и бегу в свою комнату. Там захлопываю дверь, закрываю на обе щеколды и только тогда позволяю себе разрыдаться.

Пока смотрю на долбанного Назарова, перебираю в голове все матерные слова, которые только знаю.

Поджимаю губы, чтобы ни одно из них не вырвалось наружу.

– Слушай, – обращается ублюдочный Макс к моей любимой девушке, – я займу всего минуту твоего времени.

Ксю смотрит нерешительно. Я свой взгляд отвожу. Хочу, чтобы она его отбрила, но какие-то идиотские качества в моем характере не дают мне этого показать. Конечно, мне нужно, чтобы она была моей. Но чтобы она сама этого хотела. Если ей нравится Назар, я не могу давить своим дружеским, мать его, авторитетом.

– Чига даже может рядом постоять. Но я хотел извиниться, мне будет немного неловко при нем.

Я усмехаюсь. Ну просто джентльмен со страниц книжек. Где ваша белоснежная манишка, сударь?

Ловлю еще один сомневающийся взгляд Ксю и поднимаю ладони в знак того, что сдаюсь. Пусть извиняется.

Отхожу на пару метров, подпираю стену спиной, сую руки в карманы свободных джинсов. Откинув голову назад, затылком веду по стене из стороны в сторону, смотрю в потолок. Лампочка на школьном потолке моргает. Может, подмигивает?

Когда снова поворачиваюсь в сторону Назарова и Ксюши, она уже держит в руке небольшую белую розочку. Макс что-то вкрадчиво говорит, сложив брови домиком. А потом раскрывает руки и вопросительно смотрит на Булку. После небольшой заминки она кивает и сама делает шаг навстречу. Они обнимаются. Глядя на меня поверх ее головы, Назар подмигивает.

До боли прикусываю губу изнутри.

Козлина.

Подойти бы и отшвырнуть его в сторону, но Ксю таких знаков, как в прошлый раз, не подает. В этот раз она принимает от него цветы и обнимает его. Если ввязаться в драку, значит расписаться в собственной неадекватности.

Уверен, что говорить ей о своих чувствах нужно не так.

Отлипаю от стены и отвечаю Максу агрессивным взглядом. Пусть только даст повод. Но он снова что-то тихо говорит ей, Войнова снова кивает. Назар целует ее в щеку, и они наконец расходятся. Он напоследок окликает ее, а когда в ответ Ксю демонстрирует средний палец, они оба смеются. Просто идиллия. У меня за грудиной все узлами тугими сворачивается.

– Помирились? – спрашиваю, когда Булка подходит ко мне.

– Он просто извинился.

– Класс.

Стараюсь удержать нейтральное выражение лица, потому что краем глаза вижу, как она наблюдает за мной.

Сердце, истерзанное в хлам, слабо трепыхается в грудной клетке. Если у Ксю появятся серьезные отношения, я умру. Клянусь, я просто на хрен, взорвусь от черной ревности. От осознания того, что ее ждет классное будущее с кем-то другим.

Потому что это я должен быть рядом. Любить ее, заботиться. Это мне нужно!

Это я хотел свозить Ксюшу на море. Этим летом. Это был мой подарок ей на новый год. Я выпросил у ее мамы паспорт Ксюши, купил билеты на самолет. Она никогда не летала, я думал, что это будет самое классное событие в ее жизни. В нашей.

Теперь, когда ей нравится Макс, это путешествие становится сильно сомнительным.

Я забираю из гардероба наш куртки, отдаю Ксюхе ее вещи. С какой-то особенной горечью наблюдаю за тем, как она надевает такую же куртку, как у меня.

Как будто в этом всем не было смысла. Все эти годы – они к чему? Если теперь любой долбонавт со смазливым лицом может просто пригласить ее в кино, поцеловать, подарить розу. И она все это схавает.

Застегиваю свою парку, и вдруг ловлю флешбэк своего ночного кошмара. Крики, рыдания, отвратительные булькающие звуки, запах мокрой псины. Но сегодня было что-то еще. Смазанное лицо. Я никак не мог его узнать, но в то же время как будто видел его много раз.

– Саня? – слышу, как Ксю зовет меня.

Осознаю, что замер, вперившись дурным взглядом в грязную плитку под ногами.

– А?

– Все в порядке?

– Да, – я тру глаза пальцами, – да…Как будто что-то вспомнил.

Она касается моего плеча рукой, заглядывает в глаза.

Спрашивает:

– Что? Из кошмара?

– Пока не знаю. Потом. Ладно?

– Ладно, – быстро сдается Ксю, зная, насколько для меня это болезненная тема, – но, если что, говори. Вместе распутаем.

– Вместе распутаем, – эхом отзываюсь, не особо осознавая смысл фразы.

Войнова берет меня за руку и ведет к выходу из школы. Я просто иду следом, в голове перебирая картинки из своих последних снов. Лицо, искаженное судорогой ужаса, все еще кажется мне смутно знакомым. Возможно, дело в том, что оно снилось мне и раньше.

Шмыгаю носом, пытаясь вернуться в реальность. Про себя перечисляю – пахнет едой из столовки, морозным воздухом с улицы, парфюмом Ксюши. Запах мокрой шерсти – не существует. Он только в моей голове. Его нет.

Перевожу взгляд на наши с Булкой сцепленные руки. Почему только я понимаю, что это самая естественная в мире вещь?

Когда мы спускаемся по ступеням и выходим за ворота, я чувствую, что Войнова разжимает пальцы, хочет отпустить меня, но я не позволяю. Она бросает на меня странный взгляд. И через пару секунд покрепче сжимает мою ладонь.

Так мы и идем до дома, взявшись за руки, и все это время молчим.

– Поднимешься со мной? – спрашивает Ксю, когда останавливаемся у ее подъезда.

– Конечно.

– Я только переоденусь и пойдем к Пашке.

И только тогда она разнимает наши ладони, чтобы снять с плеча рюкзак и достать ключи, неловко придерживая проклятую розу от Назарова. Ксюха открывает дверь, мы заходим в подъезд, а в лифте я задумчиво изучаю ее лицо, пока она пялится себе под ноги.

На пятнадцатом, когда открываются двери, она вдруг поднимает на меня взгляд. Исступленный, бьющий эмоциями.

Спрашивает:

– Чига, ты навсегда со мной?

Вопрос глупый, но я как-то понимаю, что ей сейчас крайне нужен ответ. Тогда я серьезно киваю, говорю:

– Вместе до конца. Мы же договорились.

Она слабо улыбается. А потом успевает выставить ногу в закрывающиеся двери лифта.

Бормочет:

– Если он дома, не разговаривай с ним. Переоденусь и уйдем, хорошо?

Нахмурившись, я выхожу за ней, смотрю, как задумчиво перебирает ключи, пока идет по коридору.

И спрашиваю:

– Он что-то сделал? Булка?

Вижу, как Войнова отрицательно мотает головой. Прищуриваюсь и настойчиво уточняю:

– Врешь?

– Сань, нет.

– А чего странная такая?

Ксю оборачивается и корчит рожицу:

– Помню прошлый раз, когда вы пообщались.

Ну, тут мне ответить нечего. Сбегаю взглядом в сторону. Наверное, я должен испытывать какой-то стыд или вроде того, но вместо этого вспоминаю, как Лешка-звездочет неуклюже завалился на шкаф в коридоре, когда я его ударил, и чувствую, как мои губы дрожат.

– Чига! – Ксю подходит ближе и заглядывает мне в лицо. – Тебе весело?!

Я позволяю шальной улыбке полноправно завладеть моей мимикой.

Говорю:

– Анекдот вспомнил. Рассказать?

– Ну расскажи.

– Встретились как-то классный парень и Лешка-звездочет – я делаю паузу, делаю вид, что вспоминаю, – как же там дальше было…

Ксюша смеется и ласково треплет меня по волосам:

– Клоун.

– Все ради вашей улыбки, мадам.

Все еще посмеиваясь, она открывает дверь. Судя по всему, дома никого нет, и я даже со спины вижу, как Булка расслабляется. Кидает ключи на маленькую тумбочку и говорит:

– Постой секунду, я сейчас.

– А что, посмотреть нельзя?

– На что? – уточняет, высунув голову из своей комнаты.

Я пару раз игриво приподнимаю брови и ухмыляюсь:

– Как ты переодеваешься.

– Чига, блин, опять твои шутки, – ворчит приглушенно, возвращаясь обратно.

– Так я не шучу!

– Ой, ну тогда заходи, друг дорогой, раз не шутишь!

Она язвит и говорит несерьезно, конечно, я это понимаю. Но на мгновение я представляю, что и правда могу сейчас это сделать. Тяжело сглатываю, ощущая, как стремительно разгоняется сердце от одной только этой мысли.

Почему надо вечно быть отличным другом, братом, правильным парнем? Макс Назаров вообще этим не озадачивается. И все у него, вроде бы, получается.

– К тебе заходить будем? – спрашивает Ксю, снова появляясь в коридоре.

На ней чертова короткая юбка в складку. Моментально ощетинившись, я буркаю:

– Ты себе ничего не отморозишь?

– Тут идти десять минут, – она деловито поправляет колготки в достаточно крупную сетку.

А я пытаюсь отвести взгляд от острых коленок и стройных бедер. Для этого мне приходится отвернуться всем телом и зажмуриться, пока она не видит. Просто персональный ад.

Говорю раздраженно:

– Значит, отморозишь за семь. Знаешь, что такое цистит?

– Какое-то новое направление в музыке? – смеется Войнова беспечно и начинает обуваться.

Я старательно не смотрю. Барабаню пальцем по дверной ручке в такт своему пульсу. А когда Ксюша разгибается и глядит на меня выжидающе, я замираю.

Господи, какая же она красивая! Яркие голубые глаза, веснушки эти сумасшедшие, их никаким тональником не скрыть, я их из космоса увижу.

Я наклоняюсь и целую ее в переносицу. Сам дышать перестаю, и она, кажется, тоже. Судя по мечущимся зрачкам, Войнова смотрит мне то в один глаз, то в другой. Растерялась.

Может, поцеловать ее? Мы же одни тут! Почему нельзя?!

Снова сглатываю и в два захода тяну кислород. Фиксируюсь взглядом на ее черных ресницах, ниже не смею. Ей со мной безопасно. Пока это все, что у меня есть. Это и еще пара ее неоднозначных реакций. Разве достаточно для поцелуя? Если она испугается, я ее потеряю. Не могу этого допустить, не сейчас.

Я надеваю Ксюхе на голову ее любимую шапку с металлическими кольцами, которую вертел в руках. А потом опускаю ей на глаза. Удерживаю ладонью, пока она возится и возмущенно кричит:

– Саня, мейк испортишь!

– Отпущу, когда наденешь шерстяные трусы!

Мы боремся, срываемся на смех, она пытается ударить меня, но я уворачиваюсь. Наконец Ксю отпрыгивает и сдергивает шапку с головы, отдуваясь. И говорит мне весело, все еще в запале спора:

– Ты варвар! Я твоей девушке вообще бы не завидовала!

А вот мою улыбку от этой шутки сдувает быстрее, чем перезревшие семена одуванчика. После моих слюнявых рассуждений о любви и поцелуях трезвит моментально.

Убираю от лица волосы, упавшие на глаза, и открываю дверь. Выхожу в коридор и говорю:

– Да иди как хочешь, давай только быстрее.

Достаю из кармана беспроводные наушники, включаю воспроизведение в случайном порядке и слышу «можешь не любить меня даже если, я буду за двоих, и тебе известно, что мои слова переходят в действо, честно-честно».

Сказал бы, что не ожидал такой подставы от собственного плейлиста, но надо признать, что там слишком много песен про Ксю. С досадой выдергиваю наушник и вызываю лифт. Пока щелкаю кейсом, Булка догоняет меня и, помедлив, скованным жестом убирает волосы от моего лба. Пытается маякнуть мне нашим старым приколом:

– Когда подстрижешься, Чига?

– Ты знаешь ответ, – говорю, пытаясь балансировать между своей тупой обидой и желанием ей подыграть.

Она кивает и первая шагает в кабину лифта. Если бы я и правда ждал, когда она мне даст, мои волосы уже давно волочились бы за мной по полу.

Мы выходим из подъезда и сразу идем к Паше. Мне короткие юбки и провокационные колготки ни к чему, так что и переодеваться нужды нет. Я кошу взглядом на Ксю. Хорошо хоть парка длинная, надеюсь, она и правда не простудится.

Булка, тут же перехватив мой взгляд, протягивает мне свой проводной наушник. Не понимает, на что я обиделся, но почему-то хочет все исправить.

Принимаю у нее эту трубку мира и позволяю взять себя за локоть. Так и доходим до дома Смольникова. Я успокаиваюсь, потому что головой понимаю, конечно, что психанул зря. Близость ее успокаивает, как обычно. Да и не было в этой шутке ничего по-настоящему обидного. Наверное, дело в том, что я не могу выпустить наружу свои эмоции, но и хранить их внутри уже сил нет.

Как-то отстраненно отмечаю, что Булка добавила к себе трек, который я отправлял ей последним. Она всегда так делает, но каждый раз это все равно приятно.

Подходим к подъезду Паши, и я набираю код, который помню наизусть. Открываю дверь, пропуская Ксюшу вперед, и в этот момент включаюсь в текст песни, которую слышу первый раз. «Опасная, кипящая волна накрыла неожиданно, но верно, заполнила все трещины до дна и управляет мною планомерно».

И вдруг чувствую, как Ксюха резко дергает за провод.

– Ау! – прислоняю ладонь туда, где только что звучала музыка. – Ты чего?

Она выглядит почти испуганной. Смотрит на меня, приоткрыв губы. Спустившись к ним взглядом, теряю концентрацию.

– Песня дурацкая. Тебе такое не нравится, – бормочет Ксю.

Останавливаемся на узкой лестнице. Я преграждаю ей дорогу и смотрю требовательно. Говорю:

– Отдай, хочу дослушать.

– Мы пришли уже, там сейчас наслушаешься, – она коротко улыбается и стреляет глазами в сторону, – треков про тусовки и доступных девушек.

– А вы к кому?! – гремит старческий голос где-то над нами.

Мы с Войновой синхронно вздрагиваем и поднимаем головы наверх. На два пролета выше стоит дед в трениках с вытянутыми коленками.

– Валь Петрович, – говорю примирительно, – не узнали? Мы к Паше.

– Опять у этого оболдуя праздник?! – вопит дед.

Ксюша улыбается самой милой из своих улыбок и говорит:

– День рождения, дядь Валь!

– Да ты дурака из меня не делай, вы день рождения уже в том месяце отмечали! И до этого за три недели! У меня записано, я сейчас схожу.

– Так это мой, – перебивает она торопливо. – Паша просто такой добрый, разрешил у себя отпраздновать.

– А-а-а, – тянет дед недоверчиво, и глаза его становятся похожи на щелочки, – ну, Ксения, смотри мне. Я, если что, милицию вызову!

– Так не приедут они, дядь Валь. Полиция только может, – Ксю широко и искренне улыбается, задрав голову.

Подавив смешок, шикаю на нее.

И говорю:

– Валь Петрович, мы шуметь не будем. Если что, постучите.

Не дожидаясь ответа от дотошного соседа, я тяну Булку за руку и быстро поднимаюсь на площадку. Там нажимаю на ручку двери, надеясь, что Пашок, как всегда, забыл закрыть. Она поддается, и мы вваливаемся внутрь.

В квартире уже шарашит музыка с низкими басами, пахнет сладким дымом, и раздаются приглушенные голоса.

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы поймать в свои объятия Ксюшу, которая запинается о порог.

– Всегда так делаешь, – говорю тихо.

– Всегда меня тащишь, – отвечает она, глядя мне в глаза.

– Так там всегда караулит Валь Петрович.

Ксю фыркает. Я все еще прижимаю ее к себе, а она держится руками за мои плечи. Я откровенно наслаждаюсь этим ощущением, не пытаясь себя одернуть. Но и Войнова ведь не отстраняется?

Она улыбается:

– Глупо так его называть.

– А приставка «дядя» не слишком глупая для девяностолетнего старика?

Сердце снова разгоняется, бьется в ребра, как сумасшедшее. Как будто хочет пробить грудную клетку и пробраться к моей девочке поближе.

– Йоу! – орет Смольников, вываливаясь в коридор. – Твиксы пришли!

Даже не стараясь скрыть досаду, разжимаю пальцы, отпуская Булку.

Говорю другу:

– Отвали, а?

Он тут же втискивает мне в ладонь бутылку пива. Хлопает по плечу и смеется. Притягивает к себе Ксюшу, звонко целует ее в щеку, дергает за шапку. Шебутной Паша делает все и сразу, заражает своим весельем. Даже его любимое идиотское «йоу» от него звучит удивительно органично. Расстегивает мне куртку и одновременно говорит Ксюше:

– Че как, Войнова? Готова к тусовке?

– Паш, – ворчит она, – к твоим я никогда не готова. Там дядя Валя возмущается уже, сделай потише.

– Да он глухой, как тетерев. Караулит вас на лестнице просто, а музыка ему до одного места.

– Глухой, как тетерев? – уточняю, балансируя с бутылкой пива, чтобы расстегнуть ботинки и ничего не разлить.

Пашок салютует двумя пальцами ото лба:

– Он сам так говорил, я запомнил. Давайте уже, заходите.

Я бросаю взгляд на Ксю и ободряюще ей улыбаюсь. Она мне отвечает. Это значит – снова мир. Но надолго ли? И надолго ли мне этого хватит?

Делаю глоток пива и морщусь – теплое.

Говорю Смольникову:

– В холодильник нельзя было поставить?

– Братан, ты очень разборчивый школьник. Там есть, возьми в холодосе, – он забирает у меня бутылку, – это сейчас отдадим.

– Я уже отпил.

Булка, которая поправляла волосы перед зеркалом в коридоре, отзывается тихим ехидным голоском:

– Отдайте Катюше. Она будет рада.

Смольников громко смеется. Цокает языком и подмигивает Войновой. Говорит, понизив голос:

– Точняк. Боюсь, она горлышко оближет.

Эти двое хихикают, а я толкаю Пашу в плечо. Разрываюсь между желанием тоже рассмеяться и досадой за то, что вообще замутил с Белкиной. Думал, на один раз, предупредил ее, что никакого продолжения не будет. Не ожидал, что она будет таскаться за мной, а главное, станет досаждать Ксю какими-то неведомыми разговорами. Это, конечно, выбешивает сильнее всего.

Смотрю на подругу, и она приподнимает плечи в беспечном жесте, мол, а что такого, это же правда. Поднимаю глаза в потолок и показательно вздыхаю. Войнова снова улыбается.

Иногда мне кажется, что она ревнует. Но я не уверен, это какое-то собственническое чувство к другу, который обычно всегда рядом? Или именно ревность?

Обнимаю ее одной рукой за плечо, и мы заходим в комнату. Тут пара ребят из нашего класса, несколько из параллельного и, конечно, Катя.

– Саша! – она радостно машет рукой.

Точеная фигурка, которую подчеркивают узкие джинсы и полупрозрачный топ, белые волосы кудрявым облачком вокруг головы, наивный взгляд, губы бантиком. Симпатичная очень девочка. На это я и купился.

Сдержанно ей киваю и наклоняюсь к Булке:

– Будешь что-нибудь?

Она склоняет голову мне навстречу и поворачивается так, что оказываемся лицом к лицу. Смотрит на меня своими бездонными голубыми глазами. В этих – никакой наивности, только океаны боли.

Ксю говорит:

– Принеси пива, пожалуйста. Из холодильника.

– Будет сделано, сеньорита.

Чмокаю ее в висок и иду на кухню. Здороваюсь там с парнями, которые стоят у окна, и беру две бутылки. По ходу дела изучаю нехитрый набор запасов – крепкий алкоголь, чипсы, нарезка какая-то.

Мама у Паши проводница, поэтому ее вечно не бывает дома. Женщина она хорошая, и, когда у нее есть время, старается просто заботиться о сыне, о его оценках, о том, что он ест. А не о том, что вся квартира провоняла сигаретами, на это она давно закрыла глаза. Валь Петрович и так ей докладывает о каждой нашей вписке.

Возвращаюсь в зал и нахожу взглядом Ксюшу, которая сидит рядом с Илюхой из нашего класса. Переговариваются, смеются, он трогает ее за коленку. Стряхнув с себя раздражение, направляюсь к ним, уютно устроившимся на диванчике.

– Держи.

– Спасибо, Чига. Мы с тобой пропустили прикол.

– Да? – спрашиваю, с застывшей улыбкой глядя на Илью.

Тот мгновенно подрывается на ноги:

– Пойду проветрюсь. Ты, кстати, не хочешь, Сань?

– Нет. А вот ты сильно хочешь.

Парень пожимает плечами и быстро ретируется. Я присаживаюсь на его место и делаю несколько больших глотков.

Интересуюсь:

– Ты сегодня как? Останешься тут?

– Чига, а что это было?

– Что? – переспрашиваю, из последних сил прикидываясь идиотом.

– Ты ведь его прогнал?

Задумчиво хмыкаю. Снова пью. Потом качаю головой:

– Он же не сбежал. Просто вышел. Иди на кухню, проверь. Только ты, вроде бы, дым не любишь.

Ксю смотрит на меня внимательно, тоже отпивает из своей бутылки. Сползает на диване чуть ниже и касается меня коленкой. Смотрю на эти долбанные колготки в сетку. Потом ставлю банку на пол, беру Ксю подмышки и подтягиваю наверх, заставляя сесть нормально. Быстрым жестом одергиваю ее юбку и говорю:

– При такой позе твой репейник рискует прицепиться к первому встречному.

– Тебе-то какое дело?

– Вообще никакого. А что, нравится тебе Илюха? Зря обидел?

– Чига, – предупреждающе тянет она.

Я это выражение лица знаю. Ей не нравится то, что я говорю. Мы, кажется, разогнались вообще с пустого места, но затормозить уже очень сложно. Я снова прикладываю к губам горлышко и наконец чувствую, как голову кружит и заглушает мысли.

– Проверь своего ухажера, – бросаю ей так пренебрежительно, что хочется тут же прикусить свой поганый язык.

Но вместо этого поднимаюсь и иду к ребятам, которые курят. Трубка сейчас как раз у Кати, так что встаю рядом с ней и протягиваю ладонь. Она, улыбнувшись, передает мне.

Чувствую вкус дыни. Спрашиваю:

– А что там?

– Дыня и печенье, нравится? – щебечет Катюша.

– Прикольно.

– Я сама сделала, прикинь! Мне вот парни показали в прошлый раз, я научилась, это вообще просто! Хочешь, тоже научу?

Она кладет руку мне на плечо, заглядывает в глаза. Это раздражает. Темп речи, интонация и в принципе ее голос – тоже.

Стараюсь скинуть с себя ее ладонь не слишком уж по-скотски. И говорю:

– Не, спасибо. Я вообще не особо.

Катя приподнимается на цыпочки, тянется губами к моему уху и тихо говорит:

– У меня дома тоже есть. Могу как-нибудь тебе сделать.

– Я думал, мы договорились, – отвечаю так же тихо.

Она мягко улыбается, будто все поняла. Но есть ощущение, что это не так. Бросаю взгляд на диван, Ксюши там нет. Видимо, из чувства протеста реально ушла к Илюхе. Он симпатичный парень, но я знаю, что ее не интересует, поэтому в целом достаточно спокоен.

Но и от Белкиной не ухожу. Она все время звонко смеется и очень много болтает. Еще немного, и голова разболится от этого тупого стрекота. Я стараюсь игнорировать, общаясь в основном с парнями, а зачем остаюсь – мне и самому неведомо.

Подходит Паша и отнимает у меня трубку, весело поясняя:

– У хозяина квартиры есть привилегии.

– Да это мы уже выучили, – смиренно киваю, а потом беззаботно интересуюсь, – принесешь пивка лучшему другу?

– Чига, иди в жопу! Ноги пока не отказали? Иди сам.

Я смеюсь, глядя на то, как друг возмущается за клубами дыма, и вдруг улавливаю то, что меня напрягает. Народ прибывает постоянно, этот шум для меня уже фоновый. Но сейчас я слышу, как кто-то кричит «Назар! Принес?».

Медленно оборачиваюсь, вглядываюсь в темноту прихожей. Конечно, это Макс, чуда ждать не стоит, но я почему-то все равно хочу верить в то, что обманулся.

Он заходит, поднимая в руке пакет, в котором звякают друг о друга бутылки. Развязно улыбается и говорит:

– Всем привет! Тусовка приехала!

Сжимаю зубы до гула в ушах. Едва сдерживаюсь от того, чтобы посоветовать этой тусовке сваливать подальше, пока все живы.

Смольников кладет руку мне на плечо и сжимает пальцы. Обернувшись, вижу его нахмуренные брови.

Он одними губами спрашивает:

– Окей?

Я киваю. Конечно, я в порядке. Просто очередной школьный долбач заявился в многострадальную квартиру Паши. Но мне нужно еще выпить. Голова и так плывет, но я бы хотел, чтобы она отбыла в кругосветное путешествие без возможности связи со спутником.

Развернувшись, направляюсь на кухню.

Там все заволокло клубами дыма, который все уже не настолько старательно, как в начале вечера, выпускают на улицу через окно.

На подоконнике сидит Ксюша. Смотрит через стекло застывшим взглядом, ноги согнула в коленях, прижав их к себе ладонями. Илюха устроился рядом и о чем-то радостно вещает.

Интересно, если бы мы с ней были вместе, как бы я с этим справился? С этой безбашенной ревностью. Убил бы всех? Или, наоборот, успокоился?

Достаю из холодильника две бутылки. Подхожу к Булке и одну передаю ей. Вздрогнув, она смотрит на меня, будто впервые видит.

Говорю:

– Холодное. Нужно?

Войнова кивает. Отдает мне предыдущую бутылку, которая на треть еще полная.

Пытаюсь поймать ее взгляд, но она отводит его в сторону, к Илье.

Тогда я выдаю:

– Там Назар пришел. Поздороваться, может, хочешь?

Ксюша резко поворачивается ко мне, улыбается широко и, как мне кажется, неискренне:

– Очень хочу! Спасибо, что предупредил.

Тут же соскакивает с подоконника и выходит.

Илюха смотрит на меня, я на него. Он вздыхает глубоко, отпивает из пластикового стаканчика, в котором явно что-то крепкое.

Потом бормочет:

– Достали уже всех…

– Чего? – уточняю агрессивно.

– Ничего. Тусуйся, Чига, и отвали, ради Бога.

Он распахивает окно пошире и достает сигарету. Подумав, протягивает ее мне.

Я говорю:

– Придержи для меня, я сейчас.

– Кто бы сомневался, – слышу ворчливое себе вслед.

Не обращая внимания, я останавливаюсь в арке между кухней и залом. Приваливаюсь плечом к стене, делаю несколько больших глотков из бутылки. Смотрю, как Макс что-то говорит только для Ксюши, придерживая ее одной рукой за поясницу.

Внутри происходит знакомый взрыв. Будто кто-то толкает меня в грудную клетку, перехватывает управление руками в стремлении нанести как можно больше урона всем вокруг. Глаза почти не видят. Я бы бил его, пока он хрипеть не начал. Но крепкая рука поперек моей талии сдерживает мой внезапный порыв.

– Саня, – говорит Пашок рядом с моим ухом, – успокойся. Если он ей нравится, значит все. Ударишь его или кого-то другого, вышвырну нахрен. Ты знаешь.

И я знаю. Квартиру Смольников, несмотря на бесконечные тусовки, бережет. Но меня сбивает с толку то, что он говорит о Ксюше, потому что я с ним своими чувствами не делился. Разве это заметно?

Друг тем временем смещает руку и успокаивающе хлопает меня по груди:

– Не парься, никому не скажу.

Стиснув зубы, подаюсь назад. Взглядом даю понять Паше, что в порядке. Тогда он меня отпускает, и этот маневр, кажется, даже остается незамеченным для всех окружающих.

Снова впиваюсь взглядом в эту парочку. Макс отводит ее к стене и что-то нашептывает, склонившись ниже. Рука его сначала лежит на талии, а потом ползет выше, пальцем нащупывает декоративную дырку на черном джемпере и касается ее кожи.

Я прикрываю глаза.

Вспоминаю, как первый раз ударил отца. Мне было лет двенадцать, кажется, когда я это сделал. То есть я и раньше пытался на него нападать, но был слишком слабым. Ну что значат удары детскими кулачками для здорового неадекватного мужика?

А в тот вечер я схватил бутылку со стола и разбил об его затылок, пока он прижимал лицо мамы к полу своей огромной ладонью. Тогда он казался мне исполином. То ли папа действительно был очень большим, то ли я – слишком маленьким. Теперь уже не узнать.

Вдруг сознание сбоит и подергивается легкой дымкой. В мою голову врываются крики, перед глазами мельтешат картинки. Лица, руки, стол с бутылками, какая-то кирпичная печь. Женские черты, искаженные ужасом. Взгляд прямо мне в глаза. В носу – неизменный запах мокрой собачьей шерсти.

– Чига! – слышу голос Паши. – Сань! В порядке?

Поднимаю веки и силюсь улыбнуться. Разлепляю непослушные губы, чтобы выдать первое попавшееся вранье:

– Да, сорри. Голова заболела.

Тут же прислоняю к губам бутылку пива и отпиваю по крайней мере половину. Пусть заглушит. Пусть они замолчат. Пусть станет полегче.

Смольников спрашивает обеспокоенно:

– Может, обезбол? Или воды? Что нужно?

– Новое дай, пожалуйста, – бормочу, протягивая ему почти пустую банку.

Пашок смотрит на меня с очевидным сомнением в глазах, но затем все же кивает и направляется в сторону кухни.

Я веду осоловевшим взглядом по комнате, снова нахожу ублюдского Назара. Он так и поглаживает живот Ксюши, просунув палец в дырку на ее джемпере.

Скользнув взглядом по ее лицу, убеждаюсь, что она не против. Никакого неприятия, только смущение. Моя девочка к публичным ласкам не привыкла.

Отворачиваюсь и нащупываю в кармане джинсов пачку сигарет. Отойти или остаться, чтобы понаблюдать?

– На, попей, – Паша прислоняет к моему плечу холодную бутылку.

– Спасибо.

– Да ладно уж. Давай только сегодня без перформансов?

– Постараюсь, – бросаю коротко.

На Войнову больше не смотрю и в целом стараюсь ее избегать. Пью, общаюсь с ребятами, много смеюсь, преимущественно неестественно. Но кто может об этом знать?

В какой-то момент падаю в кресло, а потом вдруг Катя приземляется на мои колени. Она поначалу ничего не делает, просто сидит. Передает мне трубку, хихикает над чужими шутками. И я расслабляюсь.

Пусть сидит. Булка с Максом никак не могут отойти друг от друга. Он то ее обнимает, то убирает волосы за ухо, то заботливо приносит новый напиток. Вот он, идеальный парень! Не Чига, который вечно курит, пьет, шоркается с кем попало и вообще живет как в социальных короткометражках. Тру глаза ладонью. Может, я и правда не самый хороший вариант для Ксю, раз такой идиот. Бич с девиантным поведением. Каково? Точно не жених.

Белкина перехватывает мою ладонь и кладет себе на колено. Какое-то время как будто ждет, что я привыкну. А потом начинает гладить меня по руке, сама перемещает ее от бедра до колена. Ножка стройная, это приятно.

Но я смотрю на Ксюшу и натыкаюсь на ее ожесточенный взгляд. Свою руку она кладет на плечо Макса и медленно проводит ниже, до локтя. Меня почти скручивает от приступа ревности. Снова прикрываю веки, чтобы просто этого не видеть, и вдруг чувствую, как меня кто-то целует. Чужие губы прижимаются к моим сразу крепко, и, распахнув веки, я вижу бестолковые глаза и облако белых кудряшек. Бесцеремонно толкаю Катюшу со своих коленей и невнятно говорю:

– Мы же, блин, договорились.

– Саша… – она, слава богу, не падает, а сбалансировав, неловко присаживается около меня. – Я ничего не прошу. Я только предлагаю.

– Мне не надо.

Встаю, чуть пошатнувшись. Не так уж много я выпил, просто тут очень душно, мне бы на воздух. Пытаюсь найти взглядом Ксю, но ее тут нет. Есть озлобленный Макс, который посылает мне ненавидящий взгляд. Я что-то пропустил?

Вдруг Пашок дергает меня за локоть:

– Иди догони Войнову. И возвращайтесь оба, понял?

– В смысле?

– Сбежала. Давай за ней.

Не застегивая куртку, сбегаю по ступеням и выхожу из подъезда. Пока мы были у Паши, город накрыл первый настоящий снегопад. Буквально за пару часов выросли сугробы, а в воздухе сплошной завесой кружатся крупные пухлые снежинки, сцепившись по двое или даже по трое. Будто им скучно падать по одиночке.

Вдыхаю холодный воздух полной грудью. И тут же жалею о том, что ушла. Ну куда мне сейчас? Домой? Смешно даже.

Смотрю на белый снег, который схоронил всю черноту и мрачность ноября. Так легче, когда вся грязь спрятана. Сделав еще несколько глубоких вдохов, решаю хотя бы прогуляться и перевести дух.

Хотя как возвращаться на эту вечеринку, я тоже не понимаю. При одной мысли, что снова увижу, как он ее трогает, волна тошноты накатывает. Шмыгаю носом и аккуратно вытираю слезы, не задевая мокрые ресницы.

Сую руку в карман и нащупываю свою шапку. Надеваю ее и иду в сторону дома. Просто сделаю пару кругов вокруг нашего пруда, там как-то думается легче.

Моя рыбка внутри обернулась настоящей пираньей и пожирает все внутренности так неумолимо, что аж больно. И очень-очень страшно, если признаться честно. Я думала, она красивая и нежная, почти к ней привыкла, а вон как кусается.

Загребаю ботинками рыхлый снег и выбрасываю его перед собой.

– Ксюха! – слышу сзади голос Саши.

Рыбка делает кульбит, на секунду прервав свою трапезу. Сердце колотится неистово. Боже. Я же сейчас соврать ему не смогу, как с ним разговаривать? Я даже себе не могу!

Ускоряю шаг, запахнув парку на груди.

– Ксюш!

Я упрямо игнорирую. Вдруг передумает? Надо было быстрее уходить. Бегу вперед по дорожке между двух сугробов.

– Ксю, – он грубовато дергает меня за рукав куртки, и мне приходится остановиться.

– Что?

– Зачем убежала?

Убираю руки в карманы и увожу взгляд в сторону. Интонацию, вопреки всем эмоциям, я стараюсь держать ровной:

– Просто хотела пройтись.

– Серьезно?

– Да, – я силюсь улыбнуться, – просто развезло. Ты возвращайся, я сейчас тоже приду.

Саша своим сумасшедшим взглядом все равно находит мои глаза и удерживает. Касается ладонью шеи, говорит:

– Мы это обсуждали. С тусовок нельзя уходить вот так.

Попавшись в ловушку его взгляда, я замираю. Да, мы и правда это обсуждали. Даже изучали цифры смертности, особенно зимой, тем более после вечеринок. Договорились никогда не уходить по одному. Я все это знаю.

Подаюсь назад, говорю:

– Просто хотела на воздух.

– Тогда я с тобой.

– Нет, – выдаю быстрее, чем успеваю подумать.

– Почему?

Я отхожу еще на несколько шагов назад. Взгляд у Саши какой-то шальной, я сейчас с ним разговаривать не хочу.

– Чига, – давлю прозвищем на интонациях, – оставь меня, ладно? Я хочу домой.

Он фыркает, усмехается, склонив голову на бок. Потом делает шаг вперед, снова сокращая расстояние между нами. Говорит:

– Домой? Ты не хочешь.

Я хмурюсь. Все внутри от эмоций взрывается, я едва поспеваю за тем, чтобы скрыть эти первые реакции.

Отвечаю:

– Тебе откуда знать?

Разворачиваюсь и иду дальше по заснеженной дорожке. Но Саша снова хватает меня за рукав куртки, разворачивая на себя.

– Саня, блин! – Я отпихиваю от себя его руки. – Отстань!

– Да что не так? Ты обиделась?

– Нет, – выплевываю ядовито против воли, – иди целуйся с Катюшей дальше.

– Ксю, – он снова тянется ко мне.

И в этот момент, наверное, у меня заканчиваются все силы, которые я прикладывала, чтобы выстроить защитные барьеры. Размахнувшись, бью его кулаком в грудь, а потом еще раз и еще.

Чигарев почти не пытается меня сдержать, только изредка перехватывает руки, но как-то вяло. Меня же сносит волной ненависти ко всему этому миру. Я отбиваюсь, луплю везде, куда только могу достать. По плечам, по животу, стараюсь достать до лица. Саша, вдруг очнувшись, старается меня спеленать своими руками.

Я не выдерживаю.

Цежу:

– Убери руки от меня!

Он заставляет меня замереть, крепко обняв. И тогда я совсем слетаю с катушек.

Ору, как сумасшедшая:

– Нет! Не надо! Не трогай меня!

Кажется, от неожиданности, Саня отпускает. Почувствовав свободу, я снова припускаю по узкой дорожке между двумя сугробами. Но он не отстает. Бежит за мной, обнимает со спины, и я снова начинаю брыкаться. Саша приподнимает меня над землей, и я просто молочу ногами воздух.

Кричу:

– Отстань! Не трогай!!!

Почувствовав под ногами землю, я, как сумасшедшая, снова несусь вперед, проваливаясь одной ногой в снег.

– Остановись! – рявкает Саша.

Каким-то резким маневром разворачивает меня, просовывает руку под куртку, и я снова схожу с ума.

Кричу:

– Не прикасайся! Мне противно, понял?! После нее не смей!

Почти выворачиваюсь из его рук, но Чига хватает меня как будто с новой силой. Обвивает руками мою талию, и я, к своему стыду, чувствую, что начинаю плакать. Не останавливаясь, бормочу упрямо:

– Мне неприятно. Ты ее так же трогал!

И Саша вдруг, приподняв от земли, встряхивает меня. Пользуясь моим замешательством, хватает за щеки, и я замираю. Ловлю его сумасшедший взгляд.

Отпустив меня, он делает несколько шагов назад. Запускает руки в волосы и разворачивается на сто восемьдесят. Мы в роще рядом с домом Паши, так что он хватает со ствола ближайшего дерева горсть снега и обтирает лицо. Рычит себе в ладони.

Я тяжело дышу. Никогда все не будет так, как раньше, и это я все испортила. Моя нижняя губа начинает дрожать. По каждой щеке скатывается по слезе. Ну я и дура!

– Неужели ты не понимаешь, как мучаешь меня?! – вдруг выдает Саша, ударяя кулаком по березе.

Сверху на нас сыпется снег. Я чувствую, как он падает на мое лицо и тут же тает, оставляя ощущение обманчивого ожога.

– Нет, – шепчу едва слышно.

И тут Чигарев наступает на меня. Одной рукой обхватывает затылок, другой скользит на талию под курткой. Своими губами прижимается туда, где меня только что куснул холодный снег. Горячо.

Я умираю. Мерзну, сгораю, пропадаю. Руки безвольно опадают, колени подгибаются. Он придерживает меня за талию, и я полностью расслабляюсь.

Чувствую, как его язык проникает внутрь и с готовностью его встречаю.

Все внутри вибрирует и беспокойно ворочается, грудная клетка вот-вот разломится от количества эмоций.

Саша меня целует! Это Саша! Разве это может быть?

Отрываясь от него, делаю нетвердый шаг назад. Шепчу:

– Ты…Ты чего…

И он тут же снова припадает своими губами к моим. Мое слабое сопротивление тут же погибает. Все тело горит, низ живота почти сводит от непонятных ощущений.

– Пойдем, – бормочет Саша, оторвавшись от моих губ.

– Куда?

– Ко мне.

Мы снова целуемся, и я чувствую, как ладонями он обхватывает мою талию. Все, все заслоны, все рубежи, кордоны обращаются в пыль. Я целую своего лучшего друга и умираю от того, насколько это приятно. Наверное, это конец?

-.. – / – .. – .-.-.. –.. – / – .. … – .-.– -..-

Саша берет меня за руку и ведет за собой. В каком-то коматозе я просто иду за ним. Мутным взглядом смотрю в его спину. В черепной коробке, судя по ощущениям, пусто. Анализировать ситуацию я даже не стараюсь. Малодушно позволяю себе просто идти. Если я сейчас хотя бы попытаюсь включить мозг…нет, даже представлять не хочу.

Саня в этот момент разворачивается, притягивает меня к себе. Требовательно заглядывает в глаза, говорит:

– Все в порядке? Не передумала?

Отрицательно качаю головой, и он меня целует. Очень-очень нежно. Так бережно, что из-за этого почему-то хочется снова заплакать.

Потом опять берет за руку и ведет к своему дому. Дворами, потом вокруг пруда, и только у подъезда я запоздало соображаю.

Спрашиваю тихо:

– А Вера?

– Она работает.

Саша касается моих губ своими. Отстранившись, смотрит в глаза, как будто проверяет что-то, ищет в моем лице ответы.

Идет вверх по лестнице, перескакивает по несколько ступеней за раз, тянет меня за собой. Я же наоборот торможу. Все внутри стягивает нервным холодком.

Говорю:

– Саш…Саша, подожди. А мы…Мы зачем идем?

Чига резко останавливается, оборачивается ко мне, сбегает вниз так, чтобы я оказалась на лестнице выше него. Берет меня за руки, нежно перебирает пальцы.

Говорит:

– Я тебя напугал?

– Нет. Я не знаю.

– Хочешь вернуться к Паше?

Поспешно отвечаю:

– Нет!

– Ну вот, – он сжимает мои запястья, – и я тоже. Просто побудем вместе, хорошо?

Киваю. А когда он собирается снова двинуться вверх, удерживаю за руку.

Спрашиваю:

– Ты пьян?

Саша хмурится. Морщится неприязненно, а потом пытается улыбнуться.

Говорит:

– Немного. Но я в себе. Посмотри на меня. Ксюш, посмотри, пожалуйста.

Послушно смотрю ему в глаза. Лампочка на этаже не горит, свет пробивается только с площадки выше. В полумраке вижу, что взгляд у него ясный, но необычный. Счастливый? От этой мысли внезапно тянет рассмеяться.

Говорю просто:

– Хорошо.

– Честно, мне хотелось бы быть совсем трезвым сейчас.

– Все в порядке, Саш.

И я сама тянусь к нему, чтобы неловко ткнуться своими губами в его. Он с готовностью перехватывает поцелуй. Потом ведет меня вверх по лестнице, у дверей квартиры отпускает, чтобы отпереть замки, и я ощущаю странную пустоту. Хочется к нему прижаться, чтобы снова почувствовать тепло. Но я этот порыв торможу. Я вообще ощущаю себя какой-то заторможенной.

Но когда Чигарев за руку заводит меня через порог и захлопывает дверь, все меняется. Сердце разгоняется за секунду, запуская бешеный ток крови по всему телу. Саша, не включая свет, стягивает с меня куртку прямо на пол. Сам скидывает парку и обнимает меня за талию. Я дрожать начинаю, но и он, кажется, тоже. Склонившись, целует меня в щеку. Потом носом ведет по моей коже до виска, шумно вдыхает.

Шепчет:

– Ксюш… Прости меня. Прости, но я люблю тебя.

Приоткрыв губы, задыхаюсь. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, как будто с высоты на спину упала, и легкие намертво сдавило. Слепо таращусь в темноту, едва угадывая черты его лица.

Я думала, что мы лучшие друзья. С первого класса вместе. Доверяли друг другу во всем, всегда были рядом, шутки эти бесконечные, у Чиги девчонок целый воз. Как я должна была догадаться?!

А он меня любит? Когда? В смысле, с каких пор? Недавно?

Чигарев подталкивает меня к стене так, что я упираюсь в нее спиной. Наконец мне удается вдохнуть, судорожно, со всхлипом.

Бормочу:

– Что? Как?

– Прости, Ксюш.

– Саша… – начинаю говорить, но он закрывает мне рот поцелуем.

Я закидываю руки ему на шею и отвечаю так отчаянно, как только могу. Я не дура, эти эмоции от его прикосновений, их же ни с чем не перепутать. Разве можно игнорировать то, как душа из тела отлетает, когда Саша меня целует?

Он прижимается теснее, одной рукой скользит под джемпер, касается голой кожи, и я снова задыхаюсь. Никогда такого не было! Только час назад Макс трогал меня, и я не чувствовала ничего. Абсолютно. Только полное отупение и желание, чтобы это скорее кончилось. Сейчас же все иначе. Просто с ума схожу.

– Саша, – выдыхаю жалобно.

– Что? – он отстраняется, тяжело дыша. – Все хорошо?

Я киваю несколько раз подряд, и Чигарев упирается своим лбом в мой. Даже в темноте вижу, как зажмуривается.

Говорит:

– Извини.

– Перестань извиняться.

– Хочешь что-нибудь? Вода, чай? Поесть?

– Нет.

Он вздыхает. Обеими ладонями обнимает мое лицо.

Шепчет:

– Ксюша…скажи, что хочешь?

Я отвечаю, не думая, как будто эти слова затаились где-то втайне от меня самой и ждали удобного случая:

– Сейчас? Быть с тобой.

Саша рывком прижимает меня к себе. Крепко обнимает.

Говорит:

– Не отпущу тебя. Никогда больше не отпущу. Поняла?

Я киваю, сгребая в кулаки футболку на его спине. Сейчас и не хочется. Через какое-то время я чувствую, как Чига как-то неуловимо напрягается. Наверное, по тому, как меняется его дыхание, и как деревенеют все мышцы в его теле. Прижимаясь щекой к груди Сани, смиренно жду, когда он заговорит.

И он спрашивает:

– Ответишь мне что-нибудь?

– Я… можно потом? Я не ожидала, Саш.

В глубине души я понимаю, что, возможно, поступаю нечестно. Но я действительно растеряна, и он позволяет мне эту слабость. Чигарев всегда заботился обо мне больше, чем о себе.

Он говорит мягко:

– Конечно. Как скажешь.

Потом целует в макушку и отпускает, сделав шаг назад. Трет лицо ладонями, шумно вздыхает, подбирает наши куртки и вешает в шкаф. Все делает в темноте, но без единого неловкого движения.

Потом говорит:

– Я покурю, ладно? Подождешь в комнате?

– Ладно. Принеси все-таки воды, пожалуйста, – прошу я и направляюсь в его спальню.

Я тоже слишком хорошо знаю эту квартиру, чтобы где-то споткнуться. В комнате подхожу к окну и смотрю на снегопад, который до сих пор не остановился. Слушаю, как Саша открывает на кухне окно. Вообще-то он редко дымит дома, завтра Вера наверняка напихает ему за прокуренные занавески.

Я прикладываю кончики пальцев к губам. Не знала, что может быть так приятно, если к ним прикасается другой человек. Потом поддеваю джемпер и повторяю движения Сашиных рук. Насколько неправильно то, что сегодня произошло? И может ли вообще быть неправильным что-то настолько волнующее?

Сцепив ладони перед собой в замок, я присаживаюсь на диван. Чига на кухне открывает кран, звякает посудой. Сначала, кажется, пьет сам. Потом наполняет стакан для меня. Я почти вижу, как он это делает, я так хорошо его знаю. Думала, что знаю.

Он заходит в комнату, дает мне воду, сам присаживается передо мной на корточки. По какому-то негласному договору свет мы все еще не зажигаем.

Пока я пью маленькими глотками, Саша берет меня за щиколотки. Я еще не согрелась, а руки у него теплые, и я вздрагиваю, уронив несколько капель на грудь. Вытираю подбородок, ставлю стакан на пол. А Саша подается вперед и касается губами сначала одного колена, потом другого. Через крупную сетку колготок я слишком хорошо ощущаю этот контакт, и сила собственных эмоций снова меня пугает.

С трудом сглатываю, и этот звук слышим мы оба. Синхронно хмыкаем, и это очень разряжает обстановку. Что бы ни случилось, мы с ним все еще близкие. По крайней мере, пока.

Пауза между нами затягивается и снова порядком меня пугает. Но это притяжение игнорировать невозможно. Интересно, Саша чувствует то же самое?

Он сказал, что любит, но на уровне эмоций – что именно ощущает?

Эти мысли вертятся в голове как-то коротко, обрывочно. Скорее мелькают. Потому что, когда Чигарев сидит передо мной, целует мои колени, трогает мои ноги – вообще сложно размышлять о том, что происходит.

Я упираюсь пальцами в Сашин лоб и прочесываю ими длинные волосы. Он закидывает голову назад и прикрывает глаза от удовольствия.

– М-м-м, – протягивает глухо.

– Теперь шутка про стрижку будет звучать слишком уж неуместно, да? – я усмехаюсь.

– А что, – он открывает глаза и по-хулигански улыбается, – есть вариант подстричься?

Я фыркаю и захожусь хохотом, откидываясь назад, и слышу, как Чига мне вторит. Снова подаюсь вперед и с размаха случайно вписываюсь своим лбом в его. Мне больно, и это заставляет смеяться еще громче. Наверное, от нервов, но я остановиться не могу, вдыхаю даже с трудом.

– Булка, – выдавливает через силу Саня, – бьет – значит любит, помнишь?

Прикладываю руку к голове и пытаюсь успокоиться.

Говорю с улыбкой:

– Ты варвар, Сань.

– Мне все равно.

– Вообще-то это моя коронная фраза.

– Считай, что я ее украл.

Я посмеиваюсь и запускаю уже обе руки ему в волосы. Они мягкие, и я действительно наслаждаюсь этим ощущением. Целую его в лоб, говорю:

– Ладно, вор.

– Я в душ схожу. Ты пока фильм выбери, ладно? Потом вернусь и посмотрю, что у нас там есть из еды.

Я киваю, неохотно убираю руки от его головы. Стыдно признаться, но я как будто не хотела бы сейчас ни фильмов, ни снеков, если бы можно было просто целоваться с Сашей.

Но он ловко поднимается на ноги, достает из-под подушки свои клетчатые пижамные штаны и уходит. Я какое-то время просто сижу на диване. Странное дело. Я всегда себя здесь чувствовала, как дома. Сегодня ощущения иные. Мне все неловко и стеснительно.

Испытывая злость на свои иррациональные эмоции, я вскакиваю на ноги, мечусь по комнате без цели. Потом вижу Санин ноутбук и замираю у стола, сгорбившись, перелистывая список фильмов. Из чувства противоречия выбираю мелодраму, над которой точно придется рыдать. Никаких боевиков или фэнтези, которые мы с ним так любим. Если мне так некомфортно после наших поцелуев, пусть всем будет так же стыдно. Даже фильму!

Выбираю несколько самых слезливых, добавляю в закладки и так увлекаюсь, что, когда Чигарев возвращается, я вздрагиваю и отпрыгиваю от ноутбука, как будто как минимум пыталась его взломать.

– Переписки читала? – шутит он, складывая свои вещи.

А я заливаюсь краской, стараясь не смотреть не его пресс, и вдруг думаю о том, что стоило бы. Ну, почитать. Это нечестно, конечно, и все такое…но логика и здравый смысл, кажется, давно уже мне отказали, а если быть сумасшедшей, то уж до конца.

– Держи, – он протягивает мне чистое полотенце, – я пока чай сделаю, или может там лимонад какой-то остался.

– Давай лучше чай. Тот, где листики распускаются, – прошу я, и почему-то это вызывает у него улыбку.

– Хорошо. Беги.

И я действительно сбегаю в ванную. Раздеваюсь, настраиваю душ, встаю под воду, а потом вдруг оборачиваюсь на дверь. Замерев, обхватываю себя руками. Мы целовались. Мог бы Саша сейчас сюда войти? Меня сковывает страхом. Чувствую, что взгляд становятся стеклянными, а мышцы – деревянными. Слова исключения, только в реальной жизни.

Но спустя всего несколько секунд меня отпускает. Конечно, нет. Чигарев меня знает. Он никогда бы не стал, мне даже дверь запирать необязательно.

Выдавливаю на ладонь шампунь, взбиваю на волосах пену и пытаюсь очистить голову, не только снаружи, но и внутри. Завтра меня точно ждет похмелье. Не физическое, конечно, а моральное, но оттого не менее жестокое. И таблеткой аспирина вряд ли я смогу его купировать. Подставляю голову под струи воды и стекающей пеной заодно смываю макияж.

А когда я наматываю полотенце на голову, влезаю в одну из своих пижам, которые валяются у Чиги, и возвращаюсь в комнату, вижу, что Саша постелил нам две постели, как обычно. Себе на полу, мне – на диване.

И мне становится даже стыдно за свои недавние мысли. Чигарев – лучший человек в этом мире из всех, кого я знаю. И, даже если бы я познакомилась со всеми остальными, он бы все равно остался моим героем.

На полу стоят кружки с чаем, тарелка с бутербродами, миска с чипсами. Это почему-то трогает меня до слез.

Саня оборачивается на меня, быстро скользит взглядом по фигуре. В этом нет ни опасности, ни пошлости, теперь я угадываю какое-то восхищение.

Он делает приглашающий жест рукой:

– Стол накрыт, мадмуазель.

– Благодарю, милорд!

Но я не залезаю на диван, а сажусь на тонкий матрас рядом с Сашей. Толкаю его плечом, спрашиваю:

– Не против моей компании?

– Всегда рад.

Он целует меня в щеку, и я ежусь от сладких мурашек. Разматываю полотенце на волосах, закидываю его на стул и беру бутерброд. Наклоняюсь к ноутбуку, проглядываю свой список фильмов и выбираю самый романтичный.

– Он разве не старый?

– Райан Гослинг или фильм? – интересуюсь с набитым ртом.

– Оба, – смеется Чига.

– Они выдержаны, как хорошее вино.

Саша обхватывает меня руками, двигает так, чтобы я села между его коленей. Наклоняется вперед и на ухо спрашивает:

– А я? Как вино из пакета?

Я смеюсь, потому что его дыхание делает мне щекотно, но отвечаю:

– Ты как чупа-чупс, у которого внутри жвачка. Думаешь, что это просто леденец, а там оказывается сюрприз.

– Ладно, Булка. Принимается.

Мы смотрим фильм, иногда обсуждая сюжет или главных героев. Саша меня обнимает, я тепло устраиваюсь клубочком, положив голову ему на бедро. Не дождавшись развязки кино, я засыпаю.

Потом сквозь дрему чувствую, как Чигарев укладывает меня удобнее, сам ложится рядом. Снова проваливаюсь в сон, но как-то не глубоко. Ощущаю, как Саня ворочается, потом – как вздрагивает во сне. Затем окончательно просыпаюсь и лежу с открытыми глазами, пока ему снится кошмар. Глажу пальцем переносицу, тихонько напеваю колыбельную, которой в этот раз снова удается успокоить моего Чигу.

Когда он окончательно затихает, я встаю. Иду на кухню, наливаю себе воды и останавливаюсь около окна.

Снегопад уже закончился, и все на улице как будто укрыто пухлым белым покрывалом. На лавочке во дворе, сгорбившись, сидит какой-то мужчина в черном. Потом медленно поднимается, выкидывает окурок мимо урны и медленно уходит. Его походка шаркающая и почему-то кажется мне безнадежной.

Моргнув, я прихожу в себя и вдруг ощущаю безумное чувство страха.

Мы можем все испортить. Мы уже все испортили, но все может стать гораздо хуже. Если начнем встречаться, а потом по какой-то причине расстанемся, я потеряю самого близкого человека в своей жизни. У меня не останется никого.

Как в бреду, я иду в комнату. Очень тихо забираю свои вещи из шкафа и двигаюсь к выходу.

Я просыпаюсь и сладко потягиваюсь. Хочется пить, но чувствую я себя прекрасно. Тру глаза, оглядываюсь и понимаю, что один в комнате. Неужели ушла? Я все-таки ее напугал? Мне казалось, что все хорошо. Ну… не плохо уж точно.

В груди все неприятно сжимается. Чувство такое, как будто чья-то жилистая рука ныряет мне между ребер и сгребает все внутренности в кулак.

Поднимаюсь с матраса, зачем-то снова оглядываю комнату, как будто Ксюша могла где-то спрятаться.

Замечаю, что посуда, которую я вчера поставил на свой письменный стол, пропала. В голове мелькает догадка. Тогда я открываю дверь и торопливо иду на кухню.

Так и есть. Вот она. Сидит, упираясь пятками в сиденье стула. Перед ней кружка, а в ней наверняка чай, тот «в котором листики распускаются». Я улыбаюсь, а сердце облегченно и радостно тарабанит мне в ребра.

Говорю:

– Привет.

Ксю едва заметно вздрагивает и поворачивается ко мне. Опускает ноги на пол, смотрит немного нервно, но хочется верить, что все же радостно.

Отвечает с улыбкой:

– Привет.

– Давно встала?

– Давненько. Будешь омлет?

– Вот это сервис! – прислоняюсь плечом к дверному косяку. – Давай.

Внимательно смотрю, как Ксю опускает взгляд от моего лица к плечам, бегло очерчивает грудные мышцы, а потом, смутившись, отводит глаза. В следующий раз, когда мне будет лень идти в качалку, нужно будет вспомнить этот момент.

Войнова встает, открывает холодильник, внимательно изучает полки, заправив волосы за уши. Своей тонкой рукой достает то, что ей нужно. Когда вижу маленький грустный кусочек сыра, спрашиваю:

– Он еще жив?

– Оживет, – отмахивается Ксю, включая плиту.

Она все делает быстро и сосредоточенно, на меня не смотрит. Движения скованные, а от нее самой отчетливо веет холодком. Ну что, вот мы и в серой зоне. С прибытием, Александр Чигарев, разбирайте вещи, мы тут, судя по всему, надолго.

Войнова взбивает в миске яйца, когда я решаюсь подойти. В конце концов, это моя кухня. Тянусь через нее, чтобы включить чайник и задеваю ее руку. Она дергается, роняет вилку на пол.

Говорит растерянно:

– Черт…

И просто смотрит вниз, прижимая миску к животу. Вид такой, словно вот-вот расплачется.

Я присаживаюсь на корточки, подбираю вилку, потом кидаю ее в раковину и достаю для Ксюши новую.

Говорю:

– Булка, может, поговорим? Это все еще я.

Она вскидывает на меня жалобный взгляд и трясущимися губами проговаривает:

– Я не знаю. То есть да, это все еще ты… Но мы…

Я вздыхаю. Конечно, знал, что просто не будет, но, наверное, все же надеялся. Аккуратно забираю у нее миску из рук и ставлю на столешницу. Тяну к себе за хрупкое запястье, крепко обнимаю и успокаивающе глажу по спине. Жду, когда Ксю расслабится и обнимет меня в ответ.

Говорю ей в макушку:

– И мы – все еще мы.

– Я ужасная. Ночью я чуть не сбежала, знаешь?

Усмехаюсь. Значит, я и правда мог проснуться один в квартире.

– Мне было бы больно, – отвечаю спокойно.

– Я знаю. Поэтому осталась.

Стараясь скрыть разочарование, уточняю якобы весело:

– Только поэтому?

Войнова расцепляет руки, отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Реснички мокрые, но она не плачет. Протягивает руку, чтобы легко коснуться моей щеки.

У меня аж мышцы спазмом скручивает, насколько я хочу ее поцеловать. Но слишком хорошо понимаю, что сейчас уже не стоит.

Ксю улыбается, говорит:

– Нет. Не только. Но мне очень страшно. Садись, пожалуйста, я все-таки сделаю омлет.

Кивнув, разворачиваюсь к столу, а потом бормочу:

– Умоюсь.

Не хочу смотреть, как она нервничает и дергается в моем присутствии. Заперевшись, включаю воду в раковине, а сам присаживаюсь на бортик ванны. Локтями упираюсь в колени и прячу лицо в ладони, едва сдерживая стон отчаяния. Чувствую, как будто устал. Прямо физически, а не только патетично морально.

Вовчик нам еще тренировку сегодня поставил дополнительную. Радует одно, после вписки у Смольникова все парни будут еле живые, и никто не поймет, что меня терзает не похмелье, а тупая неразделенная любовь. Теперь я почти жалею о том, что во всем признался.

Только спустя время заставляю себя подняться и умыться. Когда выхожу, Булка кричит мне:

– Все готово, иди есть!

– Сейчас, – отвечаю и иду в свою комнату.

Там надеваю спортивки и лонгслив. И так разделся до самого сердца, теперь хочется хотя бы тело прикрыть.

Обеими ладонями зачесываю волосы назад и глубоко вздыхаю. Если она снова захочет дружить, как будто ничего не было, я ничего не смогу сделать. Никого нельзя заставить любить. Даже если сильно хочется.

Когда возвращаюсь на кухню, Войнова ждет меня за столом, не ест. Смотрит пытливо. Хорошо меня знает, перемена в настроении, скорее всего, ей заметна.

Через силу улыбнувшись, принимаюсь за еду. Кажется, в ход пошли все неприкаянные остатки еды из холодильника, но получилось действительно вкусно. О чем искренне ей сообщаю, когда тарелка оказывается пуста.

– Спасибо, Булка, очень вкусно. Ты лучший шеф-повар этой пятиэтажки.

– На здоровье, – она двигает ко мне баночку яблочного пюре, – вот еще десерт, с балкона достала.

– Обожаю.

Крышечка открывается с щелчком, и Ксюха говорит:

– Такой у этих пюрешек характерный «чпок», конечно.

– Характерный чпок это другое, Ксю. Вырастешь – покажу.

Она смеется. Перегибаясь через стол, взъерошивает мне волосы и ласково говорит:

– Вижу, как из этого угрюмого парня выглянул мой старый добрый Чига.

– Твой старый добрый клоун.

– Не злись, пожалуйста, Сань.

Поднимаю ладони вверх:

– Я в порядке.

– У тебя сегодня тренировка?

– Да. Ты придешь?

Она отводит глаза, качает головой:

– Не уверена.

– Хорошо.

Хотя ни хрена это не хорошо, конечно. Что мне делать-то теперь?

Войнова поднимается, начинает собирать посуду, но я останавливаю ее руку. Сам беру тарелки, говорю:

– Я помою.

– Тогда оденусь тоже… Домой пойду.

Стоя у раковины, я не поворачиваюсь и не отвечаю. Не знаю, может я скотина и не могу оценить ее офигенно добрый жест, когда она все-таки осталась тут, а не ушла посреди ночи, но…

– Ладно? – спрашивает она.

– Конечно.

Старательно намыливаю тарелку, споласкиваю, ставлю в шкаф. Потом другую. Потом приборы. А потом хочется сунуть под холодную воду собственную тупую голову.

Заканчиваю и выхожу в коридор одновременно с Булкой. Смотрю, как она одевается. Интересно, может такое быть, что она сейчас уйдет навсегда? Конечно, продолжит жить неподалеку и учиться со мной в одном классе, но на этом все.

Ксюха застегивает молнию на парке до самого горла и замирает напротив меня. Чувствует себя виноватой?

– Ну, пока? – спрашивает.

– Тебе понравилось? – спрашиваю неожиданно даже для самого себя.

– Что?

Поправляет шапку, щупает металлические кольца в ней, убирает руки в карманы. Несколько раз часто моргает, глядя в сторону, потом все-таки смотрит на меня. Знает, о чем я. Но, видимо, надеется, что соскочу.

– Поцелуи, – отвечаю твердо.

В ее голубых глазах снова мелькает страх. Вижу, как сглатывает. А потом делает шаг ко мне, поднимается на цыпочки и очень нежно касается моих губ своими. Прижимается слегка. Меня подрывает мгновенно. Хочется схватить ее, прижать к себе. Обещал же, что не отпущу! Почему теперь нарушаю?

Ксюша опускается на полную стопу, помедлив, отходит.

Говорит:

– Саш, пожалуйста, если можешь, дай мне немного времени.

Потом сама отпирает дверь и уходит, оставляя меня в полной растерянности.

Так и торчу в коридоре, кажется, целую вечность. Ни о чем не думаю, только стараюсь запомнить вкус ее губ. Потому что, мне кажется, может такое случиться, что больше я их не попробую.

Оторвавшись от стены, я шатаюсь по квартире. А потом обнаруживаю себя в маминой комнате у шкафа, где она хранит фотографии, мои старые рисунки и всякую ерунду, которая кажется ей важной. Достаю наш семейный фотоальбом и, устроившись прямо на полу, листаю страницы. Рассматриваю бабушку и деда, которых не помню. Мама говорит, они рано умерли. То ли рак, то ли инфаркт, помню только, что заболели и как-то быстро ушли. Несколько маминых детских фотографий, ее школьные с подружками, которые, видимо, потом по жизни потерялись. Касаясь пальцами старых снимков, я замечаю, что моих фотографий лет до трех очень мало. Одна, где я пухлый младенец в маленькой ванночке, и меня держит под голову женская рука. Другая, где я засунул погремушку в рот и хмуро смотрю в камеру, сидя на каком-то дощатом полу. И третья, где мама, широко улыбаясь, держит меня на коленях. Она выглядит очень молоденькой, практически вчерашняя школьница. Хотя, получается, так оно и было. А потом какой-то временной провал. И в три-четыре года мама уже начинает фотографировать меня, как из пулемета.

– Саша? – кричит она с порога. – Ты дома?

– Да. Я тут.

Она разувается, кидает сумку на пол, шуршит курткой.

Спрашивает:

– Почему не закрылся? Все в порядке?

Снова бегло проглядывая первые страницы фотоальбома, я не отвечаю. Тогда мама останавливается на пороге комнаты и переспрашивает:

– Дорогой, все хорошо?

– Нормально все. Забыл просто. Мам, а почему моих детских фоток так мало?

Она смеется:

– Так не до того было. Ты беспокойный был малыш, а я молодая, думала, скорее, как выжить, не то что фотографировать. А моим родителям вообще это было не нужно.

Я оборачиваюсь к ней. Лицо уставшее, но глаза живые, выглядит даже какой-то радостной. Мама снимает свитер и начинает аккуратно его сворачивать.

– А сестра твоя? – спрашиваю.

– М-м-м, – она застывает у полок гардероба, – а что с ней?

– Ни одной фотографии нет.

– В другом альбоме, наверное, я все старое убрала куда-то, – она неопределенно вращает рукой в воздухе, – уже и не помню. А ты чего взялся фотки разыскивать? Задание какое-то школьное? Ты домашку в жизни не делал.

Я пожимаю плечами и поднимаюсь с пола, убираю альбом на место.

Говорю:

– Да просто…Делать нечего было. А ты почему задержалась?

Мама двумя пальцами оттягивает ворот футболки и дует туда, а потом обмахивается ладонями. Говорит:

– Капец, вспотела, пока добежала до дома. Да я кофе пила с одним парнем.

Мои брови взлетают наверх. Я переспрашиваю:

– Парнем? Повтори-ка?

– Не смотри так! Саша!

Я фыркаю и посмеиваюсь над ее смущенным выражением лица. Показываю, чтобы она села на постель и падаю рядом.

Говорю:

– Что там за тип, что ты аж после ночной смены задержалась?

– Да там такой…Не знаю, я сначала подумала, придурок какой-то. Перелез ко мне за стойку, чтобы научить делать правильную «Кровавую Мэри». А как я ему сделаю, у нас ни вустерского соуса, ни сельдерея! Нашел тоже, где понты свои кидать.

– Да, и кто вообще пьет кровавую Мэри, – иронично подыгрываю маме. – Только извращенцы.

– Вот именно. Ну, из-за стойки Павлуша его достал, но выгонять не стали, он такой внешне очень приличный, ну, как-то дорого выглядит. В общем, слово за слово, не отходил от бара до утра, уболтал на кофе.

Мама разводит руками и смеется.

Подытоживает:

– Я же говорю, придурок.

Обнимаю ее за плечи и улыбаюсь, мягко произношу:

– Если ты ему понравилась, значит, как минимум не полный идиот. Потом познакомишь, у меня фейсконтроль жестче, чем у Павлуши.

Мама склоняет голову мне на плечо и говорит:

– Может, не придется знакомить. Пропадет, наверное. У меня таких ловеласов нетрезвых за смену, знаешь, сколько бывает.

– Но ни с одним еще ты не пила кофе.

– Посмотрим, Саш.

– Посмотрим, мам.

Я целую ее в лоб и прижимаю к себе чуть сильнее. Было бы круто, если бы у нее все сложилось. Хотя бы у нее.

.-. -. –.. -.. – -.-.. –

/… -.-. – - – . –. / – .

. -.. –.-. – …– . -..

На тренировку прихожу самый первый. Переодеваюсь в пустой раздевалке и выхожу в зал, чтобы покидать мяч в одного. Баскет для меня всегда был чем-то вроде терапии. Я коротко разминаюсь и дальше бросаю просто в свое удовольствие. Видимо, это компенсация за начало дня, но у меня все получается. Мяч идет четко в кольцо, а тело, постепенно освобождаясь от балласта мыслей, действует ловко и собранно. Мне даже жаль тратить этот удачный вечер на обычную тренировку, больше пригодилось бы на игре.

– Чига! – кричит Вовчик, появляясь из тренерской. – Здорово, боец!

– Привет, – отвечаю, слегка запыхавшись.

– Где остальные?

Одной рукой настукивая мяч, вторую отвожу в сторону, показывая, что я без понятия.

Вовчик хмыкает:

– Пятницу весело провели?

– Сойдет, – ухмыляюсь ему в тон.

– Ладно, подойди сюда.

Зажав мяч между бедром и кистью, я приближаюсь к тренеру. Он сам очень молодой, только закончил универ, у нас в школе ведет баскет и физру у маленьких. Знаю, что еще тренирует в детской спортивной школе, а нам просто повезло, потому что Вовчик проходил у нас практику, а потом остался.

– Что? – спрашиваю, остановившись напротив.

– Ты данк через четверых сделал?

– Да, один раз, на прошлой трене. До этого падал, – я хмыкаю, – да и парней ронял. А что?

– Круто было. Есть тема одна, можем заявку подать, если захочешь.

Нахмурившись, переступаю с ноги на ногу:

– Куда?

– Данк-контест в одном шоу.

– Это что? Типа конкурс? – уточняю озадаченно.

– Да. Это не телек, они в интернете выходят. Ну, будут, точнее, пока «пилот» снимают. У меня там кореш работает, я не обещаю, что возьмут, но могу попросить, чтобы присмотрелись хотя бы. Ты фактурный, им должно быть интересно.

Пару раз стучу мячом об пол, рассеянно здороваюсь с Пашком, который выходит из раздевалки вслед за Илюхой. Вид у обоих изрядно потрепанный.

Говорю:

– Ну давай. Что нужно сделать?

– После тренировки зайди, заявку оформим. Подумай пока, какой данк сделать. Может, через пятерых?

– Ты гонишь? – я смеюсь. – Я четверых чуть не убил.

– Ну, одним больше, – Вовчик разводит руками, – ладно, иди.

Я смотрю, как он скрывается в тренерской, медленно разворачиваюсь. Ощущения странные. Как будто кто-то впервые официально обозначил, что верит в меня. Что я чего-то стою. В школе у меня давно репутация клоуна-раздолбая, который постоянно ввязывается в драки. Разве такого можно отправить на какой-то конкурс? Я даже ни на одной олимпиаде никогда не был.

И что я там покажу? Как виртуозно падаю?

– Сань, куда пропали вчера?

– А? – здороваюсь за руку с парнями, поворачиваюсь к Смольникову.

Он жестом показывает, чтобы я отошел с ним в сторону. И, понизив голос, спрашивает еще раз:

– Ксюху догнал?

– Да, все в порядке.

– А чего не вернулись?

Закусив губу, смотрю на друга. Впервые наконец понимаю, что он все знает. И, кажется, очень давно. Неожиданно думаю о том, что было бы здорово поделиться с ним. Просто рассказать. Говорят, от этого становится легче. Вдруг не врут?

Очнувшись от того, что слишком сильно сжал зубы, я говорю:

– Мы поругались, потом…Типа помирились. Но возвращаться уже не хотелось.

– Типа помирились? – переспрашивает с хитрой усмешкой.

– Смол, не выводи, блин.

– Понял. Ну, может и хорошо, что вы ушли. Катюша, звезда наша, напилась, там такое было. Вам ни к чему.

– А Назар?

– Назар, кстати, нормальный чувак. В пиво-понг играли, у него меткость, как у Джордана, даже жаль, что он не в сборной.

– Ага, – перебиваю насмешливо, – тут его еще не хватало.

– Чига, – неодобрительно качает головой Паша, – я всегда за тебя, но с ним, кажется, ты зря зубами щелкаешь.

Закатываю глаза и бью мячом об пол. Как примагниченный, он возвращается в мои ладони. Наверное, это единственная взаимность, которая светит мне в ближайшее время.

А Смольников продолжает:

– Потом он с Борисовой сосался, а под утро ушел.

Фыркаю так, что слюни летят вперед. Смеюсь и хлопаю Пашу по груди там, где приземлилась моя слюна на его майку. От этой новости мне становится радостно. На вписке Макс в какой-то момент обманчиво показался мне «сыном маминой подруги». По крайней мере в отношении Ксю.

Переспрашиваю:

– Что? С Борисовой?

– А что? Она симпотная.

– Паш, – улыбаюсь, – ты же знаешь, о чем я.

– Ну да. Он Войнову окучивает, но верность ей не хранит. Как и ты.

Последнее замечание неприятно колет своей откровенностью. Костяшками пальцев упираюсь в переносицу. Зачем все так сложно? Кажется, когда Смольников был шутом, с ним было проще. И Пашок как будто слышит мои мысли. Улыбается широко, почти карикатурно. Толкает меня кулаком в плечо и говорит:

– Братан, не парься. Я еще шальной, только трезветь начал. Сорян, если задел. Твою же мать!

Последняя фраза относится явно не ко мне. Это про Вовчика, который выходит из тренерской с теннисными мячами. Мы дружно стонем. Нас ждут упражнения на скорость и ловкость. В субботу после тусовки, нормально?

– Вовчик, – кричит Паша, – смерти моей хочешь?

Илюха демонстративно заваливается на пол, говорит оттуда:

– У меня руки трясутся, Вов, я его не удержу даже!

Тренер смеется, высыпая мячи из тубуса. Они рассыпаются, задорно подскакивая.

– Давайте, малолетние алкаши. О, спорт, ты – мир. Ну и все такое. Подбираем по одному и встаем на пробежку.

Я показательно страдаю вместе со всеми. Но на самом деле рад тому, что смогу отвлечься. От Ксюши и ее нелюбви, от Назарова, который якобы нормальный парень, от долбанной Катюши, и от семейных фотографий, которые продолжают меня смутно беспокоить.

Поэтому я первым подбираю теннисный мяч и бегу вокруг зала.

К черту все, кроме баскетбола.

Весь день я провожу под одеялом. Периодически начинаю плакать, но даже самой себе не могу толком объяснить, почему. Лицо щиплет от слез, кожа горит от непонятных ощущений. Приложив ладонь ко лбу, я чувствую, что он горячий, но понимаю, что это от нервов. В какой-то момент меня начинают раздражать колготки в крупную сетку, которые до сих пор на мне. Тогда я встаю, подхожу к шкафу, нервными движениями скидываю одежду и замираю перед полками.

Тут куча Сашиных вещей. Его футболки, худи, одни старые джинсы и, прости господи, трусы. Несколько месяцев назад я зависла у него на выходные, когда сильно поругалась с мамой, и он дал мне даже свое белье. Пришлось подколоть булавкой на поясе, но я реально в них ходила. Это странно, наверное? Конечно, это странно! Люди не должны быть такими близкими. Может, в этом мы ошиблись?

Обеими руками в очередной раз вытираю мокрые щеки. Вытаскиваю из стопки вещей его белое худи и, воткнувшись в него носом, глубоко вдыхаю. Пахнет Сашей. Боже, почему так приятно?!

Зажмурившись, чувствую, как из-под век с обеих сторон срываются дорожки слез. Надеваю худи на себя и вдруг слышу, как ручка двери аккуратно опускается. Каким-то звериным нутром чую, что это не мама. И по звуку я сразу понимаю, что впервые за долгое время забыла запереться.

Резко рванув с места, я обеими ладонями упираюсь в деревянную дверь и захлопываю ее. Леша с той стороны коротко матерится, а я дрожащими руками защелкиваю замки и рычу в щель:

– Свалил отсюда!

– Не дерзи!

– Что тебе надо от меня?!

– Ты идиотка? Я теперь зайти не могу?

– Ксюша! – слышу приглушенный мамин голос из другой комнаты. – Ты опять хамишь?

Задержав дыхание, отшагиваю назад. Натягиваю на голову капюшон и опускаю его до самого подбородка. Прижимаю мягкую ткань к лицу, чтобы она впитала мои горячие слезы. Интересно, если Леша меня трахнет в этой квартире, мама будет стоять рядом и говорить, чтобы я была повежливее?

Грудная клетка опадает и как будто стремится к позвоночнику. Мне хочется в единственное безопасное место, к Саше. Но как быть, если я все испортила? Или не я, а он?

Снова залезаю под одеяло, ложусь на бок и прижимаю колени к груди, засунув их под толстовку. Представляю, что это Саня меня обнимает. Но от этого не становится спокойнее, только еще больнее. Господи, как же мне страшно!

Горестно всхлипываю. Мне себя жалко, его жалко, и нашу дружбу тоже нестерпимо жалко. Этими бесконечными слезами я как будто ее оплакиваю. Прощаюсь со всем, что было между нами. Потому что дальше, что бы мы ни решили, будет уже в любом случае по-другому. Но вдруг не хуже?

Слышу, как где-то рядом вибрирует телефон, сигнализируя о сообщении. Рукавом белоснежного новенького худи я беззастенчиво вытираю нос и отыскиваю смартфон.

Откладываю телефон и вздыхаю. Спрятав пальцы в рукава, прислоняю их к глазам. Сердце бьется часто – радостно и нервно одновременно. Рыбка, моя постоянная спутница, щекочет меня хвостом. Отнимая ладони от лица, снова нашариваю телефон и включаю фронталку, чтобы оценить свой внешний вид. Черт.

Глаза опухшие, вокруг губ неровные красные пятна, кончик носа просто алый. Наверняка Чига уже видел меня такой, но раньше мне было все равно. Теперь же становится стыдно и неловко.

Но я все равно встаю и быстро натягиваю шорты и высокие белые носки с котятами. Все Сашино. Не знаю, зачем это делаю, но в его одежде как будто чувствую себя спокойнее и сильнее.

На выходе из комнаты замираю, прислушиваясь. Во второй спальне работает телевизор, а в ванной шумит вода. В остальном тихо. Тогда я быстрыми, но аккуратными движениями открываю замки и на цыпочках бегу к выходу. Притворив за собой входную дверь, я облегченно выдыхаю. Если Звездочет не встретился мне в квартире, сюда он за мной не пойдет.

Когда вижу Чигу, чувствую, что сердце переходит на лихорадочный ритм. Наверное, на улице опять снег, потому что волосы его чуть влажные. Или был в душе после тренировки и до конца не высох. Застыв на секунду, любуюсь его широкими плечами, уверенной стойкой, красивым лицом.

А в следующее мгновение срываюсь с места и влетаю в его объятия, и он едва успевает меня подхватить.

– Булка, все хорошо, – бормочет, прижимая меня к себе.

Трясу головой, но говорю:

– Я знаю.

– Тебя кто-то обидел?

– Нет.

– Я тебя обидел?

– Саша, нет. Просто…

Замолкаю, а Чигарев просто крепко меня обнимает. Нам вместе идеально. Может быть, это не только дружбы касается? Вдруг у этого всего есть шанс?

Я сама отстраняюсь, но стыдливо тяну капюшон ниже на лицо. Саша перехватывает мою руку и показывает рукав со следами моих страдательных соплей.

Говорит ласково:

– Я же говорил, испачкаешь.

У меня вырывается истеричный смешок, и я снова вытираю нос его толстовкой. Чигарев стягивает с моей головы капюшон и берет за подбородок, заставляя посмотреть в глаза. Контакт этот кажется мне невыносимым. Я вдруг срываюсь на дрожь всем телом. Он обхватывает мое лицо ладонями и бережно целует в лоб.

Говорит:

– Иди оденься, я тебя заберу.

– Саш, я не могу.

– Можешь, – говорит жестко, – я тебя не оставлю. Одевайся и выходи.

Закусив распухшие от рыданий губы, я смотрю на друга. Или он не друг мне больше? А кто тогда?

Говорю:

– Я не могу, Саш. Я ничего еще… Черт, не знаю, как сформулировать.

Он упирается пальцами мне в грудь чуть ниже яремной впадины. Надавливает и говорит тихо:

– Я песню нашел, Ксюш. Я к тебе в голову залез.

Дышать перестаю, все внутри леденеет. Я физически ощущаю, как корка льда сковывает все органы и мои мысли заодно. Нашел песню? Как он?.. Как у него получилось, он разве мог запомнить? Получается, понял?

– Что? – спрашиваю чуть слышно.

– Можем это не обсуждать, но и врать мне не надо.

– Саша.

Он прищуривается, смотрит на меня пытливо. Даже в полумраке подъезда вижу зеленые крапинки в его глазах. Красивые, какие же они красивые.

Чига тихо и вкрадчиво произносит:

– Иди. Оденься. И возвращайся. Мы уходим.

Тогда я киваю и медленно разворачиваюсь, чтобы уйти. Слышу, что Саня идет за мной, и я говорю через плечо:

– Я сама.

– Подожду у порога, не волнуйся.

Я на каком-то автопилоте возвращаюсь к себе, натягиваю прямо поверх шорт свои самые широкие джинсы. Больше ничего не беру, только запихиваю телефон в карман и у порога всовываю ноги в ботинки, не застегивая молнии. Когда тянусь за курткой, из комнаты выходит Звездочет.

Интересуется:

– Куда собралась?

– Не твое дело.

– Леш, что там?

– Дочь твоя уходит. На очередную гулянку, как бы не сказать матом.

– Так не говори! – рявкаю, сжимая в руках зимнюю парку.

– Ксюша! – кричит мама из спальни. – Сейчас же извинись за свой тон!

Входная дверь открывается, но я успеваю просунуть в щель ладонь, чтобы оттолкнуть Чигу назад.

Сама выскакиваю за порог и говорю ему:

– Пойдем. Пожалуйста, пойдем быстрее!

Вена на лбу у Саши сигнализирует о том, что он на грани. Качнуть может либо в одну, либо в другую сторону.

Слышу, как Леша приближается, и шепчу отчаянно:

– Пожалуйста!

Секунда, контакт наших глаз, и мы бежим по коридору, взявшись за руки. А когда я слышу смех, то не сразу понимаю, что он принадлежит мне.

–.. -.– – / – . /… –

– …. -. -.-…. -.-

Когда мы идем к Сашиному дому, я первой нарушаю затянувшееся молчание.

Говорю:

– Давай все-таки погуляем? Просто проветримся.

– Как скажешь, – легко соглашается Чига.

И, пройдя мимо нужного поворота, мы снова огибаем пруд и, не спеша, углубляемся во дворы. Снова молчим. Но, не знаю, как Саня, а я чувствую себя на удивление комфортно. Мы бросаем друг на друга осторожные взгляды, будто присматриваемся. Учимся по-новому видеть. Или это только я? Саша, выходит, уже давно смотрит на меня иначе.

Я была уверена, что первый настоящий снег растает быстро, но, видимо, город накрыл какой-то циклон, и весь день снова мело. Уже не крупными снежинками, а мелкими блестками, но, как бы то ни было, сугробы выросли, что меня только радует. Создается иллюзия чистоты: окружающего пространства, мыслей, мира. Как будто все может быть таким же простым, как эти покатые горы белого снега.

Не сговариваясь, останавливаемся у хлебозавода, который много лет не работает. Смотрим на черные окна, некоторые из которых без стекол. А самое большое и вовсе обрамлено неровными осколками, как будто вот-вот укусит. Бетонный забор увенчан колючей проволокой. Словно там не хлеб пекли, а держали под стражей особо опасных преступников.

– Я еще помню запах свежего хлеба, – произношу тихо.

– Я тоже. Мы в киоск вот этот бегали с тобой.

Стоим совсем рядом, я через куртку чувствую Сашино плечо и улыбаюсь.

Говорю:

– И обкусывали по пути домой.

– Даже прикидывать не буду, сколько раз лещей от отца за это получил.

– Моя мама тоже орала. Не била, конечно. Тогда еще не била. Но вроде свежий хлеб того стоил.

Чигарев кивает, а потом уточняет:

– Тогда еще?

Сморщившись, досадливо прикусываю губу. Не хотела рассказывать Сане, потому что знала, что он взбесится. А еще было как-то… стыдно. Но теперь врать и изворачиваться не хочется.

Поэтому быстро сдаюсь:

– Она дала мне пощечину. Два раза, – и все-таки вру ему, – но было не больно.

Боковым зрением вижу, как Чига поворачивает голову и смотрит на меня. Наверняка, он зол. На мою маму и немного на меня. Мы друг другу все рассказывали раньше. Но он утаил свои чувства, а я – две пощечины. Сойдет за равноценный обмен?

Мы снова молчим, Саша сверлит меня взглядом, я изучаю колючую проволоку над забором.

Говорю отрешенно, вытянув руку в нужном направлении:

– Смотри. Если пролезть между вон теми двумя петлями, то можно забраться на территорию.

Через паузу, которая, возможно, дается ему непросто, он переводит взгляд. Говорит:

– Не получится. Куртку вспорешь.

– А если летом?

– Летом еще раз придем, прикинем.

– Нужно было раньше, когда мы были меньше, – замечаю, имея в виду наши габариты.

– Многое нужно было раньше, – медленно проговаривает Чигарев, – когда мы были меньше.

Я киваю. Смотрю под ноги. Вдавливаю ботинок в снег, оставляя на нем ровный узор от протекторов. Смещаю ногу в сторону, снова надавливаю. Потом еще раз и еще. Пятку оставляю на месте и потому представляю, что рисую цветочек.

– Ты любишь цветы? – вдруг спрашивает Саша.

– Цветы? Не знаю, они красивые.

– Я тебе никогда не дарил, – с сожалением отмечает он.

Вскинув на него взгляд, я горячо заверяю:

– Мне не надо было! Чига, твои подарки и так всегда были слишком крутыми для меня.

Я выставляю вперед руку, демонстрируя свое любимое кольцо.

– Цветы – это не подарок, – говорит убежденно.

– А что тогда?

– Не знаю. Знак внимания?

– Ты у меня спрашиваешь? – смеюсь.

Он тоже посмеивается:

– Ладно, без вопросительной интонации. Цветы – это скорее знак внимания. Может, еще чего-то. Выражение чувств.

– Ну-у-у, – протягиваю задумчиво, отводя взгляд в сторону разбитого окна, – у тебя и так всегда хорошо получалось выражать чувства.

– Видимо, не совсем.

– Нет. Просто, видимо, некоторые ты не хотел выражать. Или я не хотела видеть.

Саша снова молчит. Чувствую, что мы оба цепляемся за эту комфортную атмосферу между нами. Прощупываем друг друга. И оказывается, что, даже касаясь острых тем, мы все равно можем продолжать общение. Конечно, мы все еще не говорим напрямую, едва трогаем то, что болит между нами, но и это кажется мне неплохим результатом.

Я произношу мягко:

– Даже без цветов я всегда знала, что ты внимателен ко мне. Это совсем неважно.

– Но тебе понравилось, когда Назар подарил розу?

– А, – внезапно понимаю, – в этом все дело?

– В чем? – спрашивает напряженным тоном.

Я устало морщусь, ощущая, что все тяжелеет. Воздух, наши слова, я сама. Но впервые задумываюсь о том, что Саша ревновал меня не как друг. И как, наверное, ему было тяжело. Следом вспоминаю о том, что сама испытывала, когда Катюша целовала его на моих глазах.

– В ревности, – говорю, почему-то улыбаясь.

– Тебе весело?

– Если честно, да. Сама не пойму, почему. Наверное, ситуация такая, что тут либо рыдать, либо смеяться.

Чига хмыкает.

Мы замолкаем и снова изучаем здание хлебозавода. Оттуда тянет обреченностью, тихим отчаянием и какой-то загадкой. На контрасте я ярче ощущаю то, что от нас с Сашей, напротив, исходит аура какой-то светлой надежды.

– А ты ревновала? – спрашивает он.

Соглашаюсь достаточно легко. Просто пожимаю плечами и говорю:

– Наверное.

– Наверное?

– Хорошо, – сдаюсь, выдыхая, – ревновала.

– Как друга?

– Саш.

– Не готова? – он поджимает губы. – Ладно. Домой?

– Давай обойдем район вот так, вдоль дорог. И потом домой.

Чигарев кивает, и мы снова молча идем гулять. Поначалу я просто бездумно глазею на белоснежные сугробы, на то, как они переливаются в свете фонарей. Вяло провожаю взглядом редкие машины. А потом вдруг задаюсь вопросом – я веду себя нечестно? Четкого ответа в голове нет. Но судя по тому, как протестующе сжимается моя грудная клетка – да. Я веду себя недостаточно искренно.

Тогда, поддавшись короткому, как импульс, порыву, я беру Сашу за кончики пальцев. Он только что вытащил руку из кармана и, кажется, не ожидал такого хода. Склонив голову, внимательно смотрит на меня, и я заставляю себя ответить. Наши глаза встречаются всего на секунду, но меня прошивает током с головы до ног.

Так не бывает. На ровном месте таких реакций просто не может быть. Я чувствую, как Чига поудобнее перехватывает мою ладонь и крепко ее сжимает.

Спрашиваю:

– А если мы расстанемся?

– Булка… – сдавленным голосом отзывается он, – сожалею, но мы не расстанемся.

– А если?

– Такого не будет.

– Все может быть, – упорствую я.

– Хорошо, – он сдается, – тогда мы все равно останемся друзьями.

Не выдержав, я громко смеюсь:

– Какое наглое вранье!

– Ксюх, я не понимаю, ты чего от меня хочешь?

Мой смех резко обрывается. Я смотрю на Сашин профиль. Прямой нос, губы, обычно изящно очерченные, сейчас поджаты. Красивый, сосредоточенный, напряженный.

Я уязвленно произношу:

– Извини. Я не знаю.

– Когда узнаешь?

Вопрос ставит в тупик. Разве можно так заранее понять, когда я смогу разобраться в своих чувствах?

Не получив ответа, Саша давит:

– Может, на следующей вписке с Катей?

Не успев отследить эмоцию, я дергаюсь. Он чувствует это и смеется, негромко, но очень искренне. Сжимает мою ладонь и говорит:

– Я не железный, Ксю.

Чигарев произносит это таким тоном, что мне тут же хочется его поцеловать, настолько отчаянно и вместе с тем притягательно это звучит.

Но я просто молча киваю, и дальше между нами снова воцаряется тишина.

Когда мы заходим домой, Саша с порога кричит в квартиру:

– Мам, я с Ксюхой!

Вера выходит из своей комнаты в спортивном костюме, волосы собраны наверх, небрежно, но как-то по-домашнему. Я всегда считала, что Сашина мама очень красивая, и мне кажется, Чига похож на нее, не на отца. По крайней мере эти изогнутые губы – точно как у нее.

Она говорит с улыбкой:

– Привет, дорогие! Я пасту сделала, будете есть?

Я смущенно киваю, а потом зачем-то еще два раза. С ней мне теперь тоже как будто не так комфортно, как раньше.

Саша спрашивает:

– Можно Ксю останется у нас?

Вера быстро пробегается взглядом по нашим лицам, вижу, как сразу оценивает и написанные на них эмоции, и, вероятно, мои опухшие веки.

Она говорит:

– Конечно. Мне нужно поговорить с твоей мамой, Ксюш?

Не выдержав, фыркаю от смеха. Вера, конечно, все знает про мою семью. Сомневаюсь, что Саня сдал ей подробности, но с самого начала она была в курсе ситуации. И все равно каждый раз спрашивает, нужно ли ей поговорить с мамой, потому что, видимо, Вере кажется это правильным. Как будто моей маме есть дело до того, где я ночую.

Вообще даже странно, что эта молодая женщина, которая выглядит практически идеальной мамой, столько лет была замужем за таким животным, как Сашин отец. Он годами бил жену, потом начал пить, постепенно наращивая обороты, делал ставки и набрал быстрых кредитов под огромный процент. А когда начал поднимать руку на сына, и Вера его все-таки выгнала, он еще долго приходил и неизменно приносил с собой неприятности.

Я отрицательно качаю головой и говорю:

– Нет, это не обязательно.

– Ну, тогда идите ужинать, сами же справитесь? Я форму глажу, завтра на работу.

И, улыбнувшись напоследок, скрывается в своей спальне.

– Ты же выходная была? – кричит Саня ей вслед.

– Дополнительная смена, – отзывается она беспечно.

Я снимаю куртку, качая головой. Вера всегда много работала, но мне казалось, что это должно закончиться после смерти Сашиного отца.

Раздевшись, иду на кухню, говорю:

– Давай я.

Чига, застывший с крышкой сковороды в руках около плиты, с готовностью кивает. Садится за стол, пока я быстро мою руки и раскладываю еду по тарелкам.

Едим снова молча, что уже порядком начинает меня раздражать. Стоило дружить с первого класса, чтобы потом вот так запросто все разрушить?

Откладываю вилку, стараясь сделать это максимально аккуратно, хотя на самом деле хочется швырнуть ее в стену. Но я привычным уже усилием стараюсь убедить себя, что мне все равно.

А Саша вдруг поднимается из-за стола и выходит. Опешив, я провожаю его спину взглядом. Мы что, окончательно перестали разговаривать? Такое у нас теперь общение?

Привстав со своего места, я выглядываю в коридор и вижу, что Чига присел у своей спортивной сумки и копается там.

А потом встает и возвращается ко мне с крафтовым пакетом в масляных пятнах.

Говорит смущенно:

– Я не сталкер. И не отбитый дурак. Просто хотел тебе это занести. Но увидел, что ты плакала, и не смог оставить…там.

Забираю из его рук пакет и, приоткрыв, вижу то, что и ожидала. Булочку с корицей. Чувствую, как глаза наполняются слезами. Хочется поцеловать его. Хочется сказать Саше, что он самый лучший парень в мире. Хочется враз стать нормальным человеком, который понимает, чего хочет. Или, скорее, не боится того, чего хочет.

Вместо этого заталкиваю в рот сладкое тесто так плотно, чтобы не было возможности произнести ни слова.

Сижу, еле двигая челюстями, насупившись, с влажными глазами. И остро чувствую, что сама загнала себя в эту ситуацию.

Смотрю на то, как Саша собирает посуду, убирает ее в раковину. Волосы падают ему на лицо, он поворачивается ко мне спиной, и я залипаю на его мышцах под футболкой. Баскетбол и тренажерный зал явно отпечатались на его фигуре. Знала ли я это раньше? Конечно. Волновало ли это меня так сильно? Боже, хотела бы я знать!

До этого я просто гордилась тем, какой красивый у меня друг, и на этом все. Вроде бы.

Резко встаю, зажав остаток булки в руке.

Говорю:

– Я спать.

Саня поворачивается, чтобы посмотреть на меня, но я уже сбегаю. На ходу доедаю булочку, которая сегодня не только с корицей, а с привкусом моих сомнений.

Быстро стелю нам две постели и, воровато оглядываясь на дверь, переодеваюсь в пижаму. Залезаю под одеяло и отворачиваюсь к стене.

Нервно ковыряю большой палец указательным. Только когда кожу начинает саднить, я расслабляю руку и стараюсь успокоиться.

Свернувшись клубочком, зажмуриваюсь и пытаюсь понять, что такого страшного случится, если мы попробуем… Разве не страшнее сейчас упустить этот шанс?

Я слышу, как Чигарев моется, потом идет по коридору, и замираю, когда он берется за ручку двери. Стараюсь дышать глубоко и размеренно, будто бы сплю.

Саня берет со спинки стула пижамные штаны, которые я туда повесила, надевает их на себя. Ложится на матрас, укрывается, вздыхает.

Разве это не сумасшествие? Я регулярно врываюсь к Чиге домой, чтобы занять его постель. И разрушить его жизнь.

Смыкаю веки еще сильнее, добиваясь того, чтобы перед глазами расцвели разноцветные пятна.

Сон не идет. Я все еще остаюсь парализованной своим притворством, пока Саша засыпает. И, когда слышу его размеренное сопение, наконец расслабляюсь. Переворачиваюсь на другой бок и смотрю на Чигарева. Спит. Немного хмурится.

Я аккуратно встаю, на цыпочках покидаю комнату и, притворив за собой дверь, иду на кухню.

Когда вижу там Веру, неловко замираю. Она с улыбкой печатает что-то в телефоне, а потом поворачивается ко мне:

– Кошмарит его опять?

– Нет… Пока еще нет. Спит. Я просто попить.

Она кивает и снова переключает внимание на смартфон, а я наполняю кружку водой из-под крана. Выпиваю, наливаю еще. Помедлив, присаживаюсь за стол.

Сашина мама поднимает голову, смотрит на меня.

Спрашивает:

– Все в порядке?

– Да, спасибо.

– Хочешь о чем-то поговорить?

Я хмурюсь, пожимаю плечами. Потом, помедлив, все-таки отвечаю:

– Нет.

– Думаешь, что нам понадобится минимум неделя, если ты вдруг решишь заговорить? – с улыбкой спрашивает Вера.

Согласно киваю, не глядя на нее, куда-то в кружку. Тон ее колется.

И Сашина мама говорит со вздохом:

– Какая-то дурацкая вышла шутка, извини. Я что-то на нервах сегодня.

– Почему?

Глаза ее блестят, но она все равно приподнимает уголки губ и произносит мягко:

– Думаю, это ты должна изливать мне душу. Не я тебе.

Я допиваю воду и убираю за собой кружку. Говорю, не оборачиваясь:

– Наверное, всем иногда надо изливать душу.

– Ты хочешь?

– Хочу, – отвечаю честно, упираясь руками в столешницу. – Но не сейчас. Наверное.

– Ксюша, ты знаешь, что всегда можешь мне обо всем рассказать?

Помедлив, поворачиваюсь. Улыбаюсь, наверное, слишком позитивно. Неправдоподобно. Я бы сама себе не поверила.

С усердием киваю:

– Конечно! Тогда спокойной ночи?

– Спокойной ночи.

Я возвращаюсь в комнату и замираю на пороге, ожидая, что глаза привыкнут к темноте. Стою, переминаясь с ноги на ногу, сражаясь с желанием лечь рядом с Сашей. Ни к чему это сейчас. Если не смогу проснуться раньше него, будет неловко. Как бы я объяснялась утром?

– Иди сюда, – вдруг говорит Чигарев тихо.

Я почти не пугаюсь того, что он не спит, и звука его голоса. И ни секунды не думаю. Тут же залезаю к нему под одеяло, закидываю ногу ему на бедро и, обняв за талию, прижимаюсь щекой к груди.

Хочется быть так близко к нему, насколько это возможно.

А он спрашивает шепотом:

– Поцелуешь?

Я трясу головой, и Саня издает тихий смешок.

Говорит:

– Ну, спросить стоило.

Помедлив, бормочу:

– Я не говорила «нет».

– Ты покачала головой.

– Я имела в виду только то… – вздыхаю и зажмуриваюсь, чтобы продолжить, – что не могу…ну, сама.

Чига аккуратно поддевает мой подбородок пальцем, заставляя поднять голову. Сам чуть отрывается от подушки и тянется ко мне, накрывает мои губы своими очень нежно. Вспышка острого удовольствия охватывает все тело. В груди все сладко сжимается. Боже мой. Он мне нравится? Он мне нравится.

Саша надавливает чуть сильнее, и я едва сдерживаю стон удовольствия. А потом он мягко отстраняется и говорит:

– Видишь? Не так уж страшно.

Я снова прижимаюсь щекой к его груди. Такой короткий, почти невинный поцелуй, и столько эмоций. Кажется, что так не бывает. Кажется, что уже пора перестать себе врать. И кажется, что я влюбилась в лучшего друга.

Саша поворачивается на бок и обнимает меня, прижав к себе. Его плечо касается моей шеи, ладонью он накрывает мою макушку, я носом упираюсь в его ямочку между ключицами. Дышу глубоко и жадно. Хочется наполнить свои легкие только его запахом.

– Ты меня нюхаешь? – спрашивает Чигарев.

Не вижу, но по голосу понимаю, что глаза его закрыты, а уголки губ подняты вверх. Я все это слышу в его интонациях.

Тоже улыбаюсь. Отвечаю:

– Да.

Я укутана его телом, мой голос звучит глухо, но я чувствую себя в безопасности. Мне тепло, уютно, волнительно и просто восхитительно приятно. Я предам нас обоих, если откажусь от возможности начать отношения. По крайней мере так мне сейчас кажется.

Саша спрашивает:

– Я тебе нравлюсь?

– Мне очень сложно.

– Это не ответ.

Снова зажмуриваюсь, как будто это может помочь. Не могу ответить. Просто не могу заставить себя сказать правду. Нужные слова уже есть внутри меня – в сердце, в голове, на языке. Но, когда я открываю рот, они будто сгорают. Воспламеняются и исчезают за доли секунды до того, как я успеваю их озвучить.

Сдавленным сипом я наконец выдаю:

– Да.

И Чигарев смеется. Его грудная клетка вибрирует. Он обнимает меня крепче, говорит:

– Ладно, Булка. Я все понял. Больше не мучаю. Спи.

– Что ты понял?

– О, – говорит насмешливо, – я все-е-е понял.

– Чига!

– Спи, Ксю. И если захочешь свалить посреди ночи, лучше не надо. Потому что я найду тебя и верну обратно.

– Очень самонадеянно.

Прижимаюсь к Саше сильнее. Стараюсь разом впитать все ощущения. Какая на ощупь его кожа, как движется его грудная клетка, когда он дышит, как я себя чувствую рядом с ним.

Ладно. Я в точности не уверена, что значат эти слова, но интуитивно чувствую, что влюблена. Если принять эту мысль, мне станет легче? Нам станет легче?

– Я дитя сатаны, Булка. Я был рожден самонадеянным. Только вылез из мамки и сказал «я круче всех».

Меня разбирает смех. Чувствую, что и Чигарев тоже веселится.

Говорю:

– Вот Вера, наверное, удивилась.

– Да, – соглашается, – наверное.

– Я сегодня не сбегу.

– Вау! Спасибо! – с притворной радостью восклицает он.

Мы замолкаем, и я жду, когда Саня уснет. Тело его расслабляется, рука, которой он меня обнимает, тяжелеет. Мне становится жарко, но менять позу не хочется. Замираю и терплю дискомфорт. Вдруг думаю о том, что часто так делаю – терплю. Но, кажется, впервые это настолько приятно.

А потом я сама засыпаю. Сквозь дрему слышу, как Вера идет спать, как Саша ворочается и меняет позу, как утром его мама собирается и очень тихо ходит по квартире.

Когда окончательно просыпаюсь, за окном уже светло. Даже странно, что Чига все еще дрыхнет, а не делает зарядку. Чуть отстранившись, смотрю на него. Закинув руки за голову, он равномерно сопит. Скольжу взглядом по темным ресницам, губам, шее. С ощущением безнаказанности я лечу глазами дальше, по шее, груди и гладкому животу.

Заставляю себя остановиться на его пупке, от которого к штанам спускается дорожка золотистых волос.

И так слишком далеко зашла. Чувствую, как щеки теплеют. Господи, что я вообще делаю?!

Саша вздыхает, веки его вздрагивают, и я пугаюсь. Притвориться спящей? Убежать?

Пока я судорожно соображаю, он открывает глаза. Потягиваясь, улыбается. Похож на кота. Так же вальяжно разминает свои мышцы.

Говорит мне:

– Привет.

– Привет, Чига.

– Как дела?

Вопрос кажется мне дурацким, и я улыбаюсь. Подпираю щеку ладонью и говорю:

– Хорошо. А у тебя? – И добавляю язвительно: – Что новенького?

– Новенького? Ну, моя подруга уже не так меня боится…Я вчера поцеловал девушку, которую люблю… – Он показательно хмурится и делает вид, что думает. – Что же еще…А, это один и тот же человек! Как считаешь, успех?

Я откидываюсь на спину и смеюсь. В голос, громко и искренне.

– Не хохочи, дурочка, – говорит Саня. – Я предельно серьезен.

– Я заметила!

Он целует меня в лоб и поднимается. Смотрю на его спину, пока Чигарев тянется в разные стороны. Потом он выходит из комнаты, а я накрываюсь одеялом с головой.

Сегодня все иначе. Не знаю, как для Саши, но я себя чувствую совсем по-другому.

Прижавшись лицом к подушке, хихикаю как идиотка. Я влюбилась! Впервые допускаю мысль о том, что, даже если ничего не выйдет, эти дни могут стать лучшими в моей жизни. Может быть, все это стоит потенциальных проблем?

Я встаю, убираю постель. Ту, где мы спали, и ту, которая осталась нетронутой. На этот раз не стесняюсь, когда утыкаюсь носом в одеяло и вдыхаю Сашин запах. Вода в ванной шумит, он все равно не увидит.

Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы убедиться. Да, самое приятное, что я чувствовала за последнее время. Я пропала.

Иду на кухню, проверяю холодильник. Можно сделать омлет или сырники. Чигарев не любит сладкое на завтрак, а омлет был в прошлый раз. Может, просто яичницу?

Когда Саша выходит из ванной, я как раз разбиваю желтки. Саня ненавидит жидкий желток и все, что недостаточно прожарено. С детства говорит, что это похоже на сопли.

– Пахнет вкусно, – весело говорит он, останавливаясь на пороге.

– Тут ничего особенного. Звезду Мишлен мне не дадут. Но я очень старалась не пересолить.

– А что такое? – он подходит ближе и заглядывает в сковородку. – Повар влюбился?

Щеки снова горят, а я прячу глаза и отвечаю:

– Может быть.

– Что?

Чигарев отстраняется и внимательно смотрит мне в лицо. Я физически ощущаю прикосновения его взгляда.

Говорю:

– Ты слышал. Я не повторю.

Тогда Саша кладет руку мне на талию и заставляет повернуться. Настойчиво ловит мой взгляд. А когда получается, уже не отпускает.

Смотрит долго и пристально, как будто до сердца добирается.

А потом говорит:

– Хорошо.

Отпускает меня и уходит. Я замираю. Ошиблась? Не нужно было? Я что-то испортила?

Каким-то чудом умудряюсь очнуться и выключить плиту. Спалить простую яичницу было бы слишком неловко. Хозяюшка, блин. Я же солила, да? Озадаченно тру лоб ладонью. Черт, конечно, да. Уже раза два. И почему в книгах пишут, что влюбляться приятно?

Саша возвращается на кухню, одетый в джинсы и футболку, говорит:

– Я готов.

– Я никогда тебя не оставлю, Ксюш. Мы все равно будем самыми близкими. Всегда. Даже если буду бесить тебя дурацкими шутками или сигаретным дымом.

Саня отстраняется и протягивает мне ладонь. Смотрит на меня вопросительно, ждет моих действий, господи, должно быть, он всю жизнь так делает. Ждет.

И я вкладываю свою руку в его.

В понедельник я просыпаюсь один. Пытался уговорить Ксюшу остаться, но она сказала, что ей нужно сделать уроки, взять свою косметику, переодеться, и вообще она никогда в жизни больше не наденет мои трусы. Это было-то всего один раз. Не знаю, что ее так коробит, белье – это тоже одежда. Она и так постоянно берет мои вещи.

Я растираю лицо ладонями и проверяю время. До будильника еще двадцать минут. Так себе была ночка.

Ладно, конечно, я понимаю, почему Войнова ушла. И хочется думать, что это действительно продиктовано бытовыми неудобствами, а не тем, что она снова испугалась. Не уверен, сколько еще я вывезу быть образцом терпения.

Спускаю ноги с кровати и оглядываюсь. Комната, знакомая с детства, кажется безопасной. Мама приложила все усилия, чтобы она стала для меня крепостью. Даже когда меня одолевали кошмары, отец здесь достать меня не мог. Да, бил, в коридоре, на кухне, во второй спальне. Да что там, я затылком пересчитал каждую трещину в общем коридоре подъезда. Но в этой комнате я был под куполом.

Встаю и делаю легкую разминку. Приседания, пресс, растяжка. И, пока тело совершает привычные движения, я думаю совсем о другом. Мне снова снились кошмары, и снова – ничего конкретного. Крики, плач, смазанные лица. Женское, рыдающее, мне казалось, что я его разглядел и узнал, но после пробуждения снова ничего не помню. Ощущение сырости и запах мокрой псины в этот раз были такими явными, как будто это и не сон был вовсе.

Не верю, что человеческий мозг может просто придумать такое.

А когда я делаю очередной подход приседаний, наконец четко формулирую мысль, которую долго не мог осознать. Мама знает. Не может не знать, в чем дело.

Я неловко замираю посреди комнаты. Тупо смотрю в стену и по-разному кручу в голове эту идею. Потом, выдохнув, нахожу рюкзак и обшариваю его в поисках сигарет. Каждый карман приходится проверять по два раза, и я нервно дергаю молнии в разные стороны. Наконец вспоминаю, что убирал пачку в карман джинсов последний раз. Достаю и, открыв окно, прикуриваю. Высовываюсь наружу и выпускаю дым в сумеречное небо, зябко передергивая плечами. Упираюсь локтями в подоконник и снова вдыхаю никотин.

Конечно, я не уверен в своих предположениях, да и с чего бы? Просто чувствую, что прав. Мама всю жизнь старалась помочь мне справиться с кошмарами: заваривала успокаивающий чай, настаивала, что нужно проветривать комнату и спать в полной темноте. Миллион бесполезных ухищрений, которые никогда не помогали. Но я чую: она знает.

Особо не заботясь о сигаретном дыме, я подхожу к дивану, беру телефон и не спеша возвращаюсь к окну. Снова высовываюсь на улицу. Холодно, но приятно бодрит.

Прижав телефон ребром ко лбу, еще какое-то время думаю. А потом открываю мессенджер.

Я обтираю окурок о внешнюю сторону стены дома и кладу его в импровизированную пепельницу из обрезанной пластиковой бутылки. Стараюсь удержать эмоции под контролем, но последние пара недель выдались не сильно удачными. Я изо всех сил держусь, нащупывая внутреннее спокойствие, но чувствую, что край где-то близко.

Вообще-то терпение – это не моя добродетель. Мама на ковре у директора протерла самую большую плешь из-за моих драк.

Глубоко вздыхаю и иду умываться. Если бы Ксю не предложила встретиться, где обычно, я бы уже подбивал Пашка прогулять школу и зайти в тот магазин, где у нас налажена дружба с кассирами.

Мама спит, у нее наконец-то нормальный выходной, так что я двигаюсь максимально тихо. На завтрак делаю бутерброд, который ем на ходу. Надеваю широкие черные джинсы, футболку и пуловер. Зажав бутер зубами, перед зеркалом в коридоре убираю волосы назад. Кажется, мне и правда пора подстричься. Безо всяких на то оснований, если вы понимаете, о чем я.

Накидывая парку, я замираю на пороге. Смотрю в темноту маминой спальни через арку. Если она молчит, значит на то есть причина. Скорее всего, хочет меня защитить. Но это совсем не значит, что решение верное, потому что взрослые тоже ошибаются.

Сбегаю по лестнице и, выйдя на улицу, останавливаюсь. Закидываю в рот остаток бутерброда и тянусь в разные стороны. Мышцы стонут после того, как я вчера таскал новые тренажеры в своем зале. Миша, хозяин, хорошо заплатил, но поясница адски ноет. Может, если приложить к ней деньги, она успокоится?

Сжимаю в кармане пачку сигарет, пока огибаю дом. Курить хочется не физиологически, скорее психологически.

Маме не нравятся сигареты, Ксюше не нравятся сигареты, единственный, кому они нравятся – это я. Тогда из чувства противоречия я достаю одну и прикуриваю. Замедляю шаг и делаю пару затяжек на углу, там, где меня еще не видно. Там, где я еще принадлежу себе. Потом медленно выхожу из-за угла и нахожу взглядом Ксюху. Сидит на лавочке, смотрит на замерзший пруд.

Я выкидываю сигарету в мусорку, подхожу к Войновой.

Говорю:

– Привет. Одна здесь?

Она поворачивает голову и улыбается:

– Нет. Я замужем.

– А где кольцо?

– А вот оно, – отвечает Ксю и демонстрирует мне то кольцо, которое я ей дарил.

Замечаю со смешком:

– Булка, шутки твои на грани.

Наклоняюсь к Ксюше, касаюсь ее щеки губами и чувствую ответное действие. Дежурное, вероятно, чисто дружеское. Но все равно ловлю лютый приход.

Пока мою голову от невинного поцелуя ведет сильнее, чем от никотина, Ксюша говорит:

– Молодой человек, не понимаю, о чем вы. Мой парень будет против. Он вот-вот подойдет. Он живет вон в том доме, – и она указывает на торец моей пятиэтажки.

– Ты, Войнова, доигралась! – рычу радостно и хватаю ее за талию, взваливая на плечо.

Она брыкается, пищит и стучит меня кулаками по спине. А я бегу по вытоптанной дорожке между сугробами, ошалело улыбаясь. Войнова пошутила, конечно, но все равно ведь сказала, что я ее парень. Разве это не самый сладкий обман?

Добегаю до конца пруда и только тогда ставлю Ксю на землю. Уворачиваюсь от снежка, который она заряжает мне в голову, и смеюсь.

Выставляю вперед ладони и подхожу ближе.

Говорю:

– Тихо, тихо! Осторожно положи варежки на землю и пни их ко мне.

Войнова снимает рукавицы и демонстрирует их мне. Но, когда я делаю очередной шаг и обнимаю Булку за талию, шлепает меня мокрой варежкой по лицу.

Не позволяя ей отстраниться, наклоняюсь и прислоняюсь своей щекой к ее, обтирая талый снег.

Ксюша тихо смеется мне на ухо. Звук кажется мне интимным и очень важным. От него тепло разливается по всему телу.

Чувствую, что губы снова расползаются в улыбке, и раскрываю руки. Ксю чувствует, что я больше ее не держу, но не спешит убегать. Целует меня в скулу и медленно отходит. Смотрит мне в глаза неотрывно. Ее, голубые, на фоне снега кажутся еще более пронзительного цвета. А после протягивает мне ладонь.

Я беру ее за руку, и мы идем к школе. Как раньше. Ее пальчики теплые, но на улице холодно, и я убираю наши ладони в карман своей куртки. Говорим о всякой ерунде, не затрагивая важные темы. Но сейчас кажется, что так правильно. Шутим, обсуждаем прохожих, замечаем очередной магазин с идиотской вывеской, основанной на игре слов. Я рассказываю то, что узнал из обзоров на фильмы, а Войнова троллит меня. Говорит, что больше никогда не сядет смотреть со мной фильм с Райаном Гослингом, когда я постоянно нашептываю ей в ухо, как принципиально то, в какую сторону кадра уходит герой.

– Разве тебе не интересно? – спрашиваю со смешком.

– Очень. Но там важно другое!

Иронизирую:

– Молодая мордашка Гослинга?

– Любовная история! – возмущенно кричит Ксю. – Ты варвар, я всегда знала!

Ласково щелкаю ее по носу, говорю:

– Я просто люблю кино за другое.

– За что? Разве за цветокор?

– Ну, – я неуверенно пожимаю плечами, – просто я больше интересуюсь производством.

– Не думал получить образование в этой сфере?

– В сфере чуваков, которые смотрят обзоры на фильмы, лежа на диване? – фыркаю саркастически.

Ксюша крепче сжимает мою ладонь в кармане куртки и говорит строго:

– Чига, я серьезно. Нет, правда, ты всю жизнь загоняешь мне про кино. И я это люблю! Но я только сейчас подумала, если тебе это так интересно, давай посмотрим универы в этой теме?

Я хмурюсь. Не привык думать о себе в контексте того, что могу получить образование и стать нормальным человеком. Мне казалось, что я вечно буду шататься, как неприкаянный – по бесконечным тупым подработкам и по жизни в целом.

Но если Войнова будет со мной, разве это не то, чем мне действительно стоит озаботиться?

– Я не сдам, – произношу растерянно. – Ксю, ты знаешь, я не в состоянии набрать баллов ни для одного приличного универа.

– Время еще есть, мы можем подготовиться.

– Ага, а себя ты когда будешь готовить?

– Сань, – говорит она таким тоном, словно предупреждает о чем-то.

– Что? Тебе самой тоже нужно куда-то поступать.

– Ладно, – отмахивается беспечно, – время еще есть.

Я киваю. Но понимаю, что Войнова просто не хочет об этом думать. Она так делает со всеми серьезными вещами: просто отодвигает в сторону, достаточно далеко, чтобы не беспокоили.

– Как только наш пруд замерзает, утки пропадают. Как думаешь, куда? Улетают на юг? Купаться в море? – спрашивает Ксюша.

– Думаю, – перебирая ее пальчики, отвечаю медленно, – я думаю, что тот великан с большим мешком, который оставляет тут уток каждую весну, потом забирает их обратно с первым снегом.

– Им там не тесно? В мешке?

– Нет. Представь, что он похож на волшебную палатку, как в Гарри Поттере. Внутри у каждой утки отдельная комната. Практически утиный особняк.

– Может, однажды он и меня заберет? Этот великан, – спрашивает Ксю задумчиво.

Ее короткие розовые волосы торчат из-под шапки и ловят мелкие редкие снежинки. Сама Войнова смотрит в сторону, чуть поджимая свои пухлые губы.

И я отвечаю весело, хоть мне совсем не смешно:

– Если он тебя заберет, я ему так напихаю…

Ксюша звонко смеется. Лучший в мире звук, который заставляет меня чувствовать себя счастливым.

Но чем ближе к школе, тем более напряженным я себя чувствую.

Мы всегда приходили вместе, иногда даже держались за руки, вот как сейчас. Но мы все еще в серой зоне. Я не знаю, как она себя поведет. Да и сам я не понимаю, что делать. Если в холле будет Назар со своими дружками, боюсь, что всеку ему без лишних разговоров.

Но когда мы заходим, то не видим никого из знакомых, только младшеклассников.

Ксю надевает свои кеды с Джокером, которые мы кастомили вместе. Кажется, что мы все в этой жизни делали с ней вдвоем. Сейчас уже не знаю, насколько это было правильно. Наверное, мы слишком срослись.

Ксюха разгибается, протягивает мне куртку и пакет с ботинками. Беру все на автомате, иду в гардероб, сразу в дальний угол. Там вешаю наши вещи и на секунду замираю взглядом на грязной плитке под ногами.

Трудно оставаться стабильным, пока все вокруг пляшет и вибрирует.

– Чига! – слышу из холла.

Сейчас даже жаль, что нельзя спрятаться тут. Хотя бы на пару часов.

– Иду, – отзываюсь вяло и отпускаю куртки, в которые вцепился намертво.

Мы поднимаемся на четвертый, где нам предстоит урок с русичкой, и каждый шаг дается мне все тяжелее. Нужно было прогулять. Сейчас бы пил где-то на заснеженной скамейке, а не шел, как овечка на заклание.

Войнова идет впереди, и я залипаю на ее бедра под синими широкими джинсами, тут же поспешно отводя глаза. Она утром назвала меня своим парнем. Стоит ли нам об этом поговорить? Или после моего признания это будет выглядеть странно? Как будто давлю на нее или выпрашиваю. Не хочу быть вечным страдальцем с собачьим взглядом, который ждет взаимности, пока не сдохнет.

Мы заходим в кабинет, я на ходу здороваюсь с ребятами, в отличие от Ксюхи, которая всех игнорирует.

Когда сажусь на свое место, слышу, что Войнова спрашивает у Лизы:

– А чего ты не пришла к Смольникову?

Тогда новенькая откидывает голову назад, громко смеется, затем отвечает:

– Так я пришла.

– В смысле?

– Ага. Минут за пятнадцать до самого интересного, – Вишнякова подмигивает, замечая мой взгляд. – Пока вы оба не исчезли.

– Мы… – тянет Ксюша, глядя в парту, – мы просто пошли прогуляться. Мне стало плохо.

– Ага, – саркастично отвечает Лиза, – рассказывай.

Войнова взвивается мгновенно. Сдвигает в сторону тетрадь, указывает пальцем в лицо новенькой и говорит:

– Эй! Ты ничего не знаешь!

– Как всегда, – резюмирует Лиза спокойно, – воюешь не там, где нужно.

Насупившись, Ксю складывает руки на груди и смотрит исподлобья. Я пытаюсь сдержаться, глядя на то, как она пыхтит, но все равно с моих губ слетает смешок.

– Чига! – восклицает она обиженно.

– Прости!

Я давлюсь смехом, но остановиться не в силах. Дурочка моя, так старательно огрызается, но впервые не знает, что делать с таким искренним напором. Вишняковой, похоже, вообще на всех плевать, просто говорит, что думает. Прет, как танк. Она мне определенно нравится! Я бы хотел, чтобы они подружились.

Не уверен, конечно, что это касается всех в этом мире, но я лично доказал, что дружбы между парнем и девушкой не существует. Может быть, с девчонкой у Ксюши получится дружить лучше.

– Трындец, – выдыхает Войнова сердито.

– Трындец – это твое поведение, – весело замечает Лиза.

– Обалдела?

Откинувшись на спинку стула, я наблюдаю их перепалку с нескрываемым удовольствием. И вдруг понимаю, что Ксюша не злится. По крайней мере, не по-настоящему. Дерзит как-то по инерции, а сама смотрит на новенькую внимательно и как будто даже прислушивается к ней.

Это любопытно.

– Всем доброе утро! – запыхавшись, в кабинет врывается русичка.

Моя любимица. Спорить с ней – сплошное наслаждение. Да и она делает вид, что раздражается, но на самом деле относится ко мне хорошо. Знаю, что не раз вступалась за меня перед другими учителями. Даже интересно, чем заслужил такое отношение.

– Антонина Петровна! – восклицаю радостно. – Здра-а-асьте. Я соскучился!

Она закатывает глаза и плюхается на стул. Хмурится, раскладывая на столе тетради в одном ей ведомом порядке.

Говорит строго:

– Чигарев, польщена, что тебе так нравятся мои уроки.

– Просто обожаю, – скрещиваю руки за спинкой стула и покачиваюсь, балансируя на двух ножках, – жи-ши пиши через «и», подлежащее, сказуемое, вот это все, просто бомба!

Русичка вздыхает, устремляет на меня ироничный взгляд и подсказывает:

– Это русский. А что из литературы ты обожаешь, Саша?

Продолжая покачиваться на стуле, я ухмыляюсь и декламирую:

– Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров, мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров, мира и горя мимо, мимо Мекки и Рима, синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.

Понимаю, что увлекся, только когда лицо Антонины Петровны совсем уж удивленно вытягивается. Замолкаю и осознаю, что все в классе тоже молчат. Со стуком возвращаю стул в стандартное положение. Поворачиваюсь к Ксюше, которая улыбается, качая головой.

Шепчет мне:

– Попался.

– Чигарев… – Русичка встает, упираясь в стол кулаками, и выглядит крайне довольной. – Поражена твоими знаниями. Я даже не задавала его учить.

Буркаю:

– Проявил инициативу. Поставите пятерку?

– Поставлю.

Я сощуриваюсь, но Антонина Петровна, по ходу, говорит серьезно. Вот это удача. Знал бы, каждый урок со стихотворения начинал. Все еще смотрю на нее недоверчиво, ощущаю досаду за то, что сказал больше, чем хотел. Но она разворачивается к доске и круглым ровным почерком записывает тему урока.

Говорит бодро:

– Итак, приступим! Прошу сосредоточиться, у нас не так много времени до экзаменов. Точнее, у вас.

Русичка поворачивается к нам, но смотрит четко мне в глаза. И вдруг… подмигивает. Я ухмыляюсь и отвожу глаза, будто мне все равно.

– Смольников, не крутимся! – одергивает Пашу, который тянется ко мне через проход.

Она слюнявит пальцы и перелистывает страницы учебника в одну сторону, в другую, а потом интересуется, бросая на меня быстрый взгляд:

– Ну что ты так расстроился, Чигарев? Большая сила – большая ответственность?

– Цитируете дядю Бена? – иронизирую.

– Боюсь, ты меня теперь не обманешь, Саша. Ведь мы оба знаем, что дядя Бен – не первый, кто это сказал.

Досадливо закусываю щеку изнутри. Этот бой я совершенно точно проиграл. Поэтому просто открываю тетрадь и послушно записываю тему урока.

Краем глаза вижу какое-то движение, а потом Ксюшина ладонь мягко касается моего плеча. Она наклоняется ко мне и шепчет:

– Ты хулиган, Чига, никто не спорит. Но не тупой. Глупо это прятать.

Войнова осторожно поглаживает меня, а я улыбаюсь, как дурак, потому что чувствую тепло от ее прикосновения. От ее неравнодушия. Возможно, просто дружеского, но от того не менее приятного.

Ксюша подается ко мне и украдкой целует в плечо через толстовку, тут же отстраняясь.

А Лиза перед нами фыркает и бормочет себе под нос:

– Дурачки какие-то.

После урока я собираю вещи и слышу, как Войнова вполголоса что-то обсуждает с новенькой. По интонации понимаю, что там нет агрессии, потому особенно не вслушиваюсь. Отвлекаюсь на Смола, который говорит мне:

– Ну что, стихоплет, как дела?

– Отвали.

Он смеется, закидывая руку мне на плечо, говорит:

– Не бесись, Шекспир.

– Паш, блин, – скидываю с себя его лапу, – сколько у тебя в запасе идиотских прозвищ?

– Я только начал, братан.

– Супер, а то я боялся, что день скучно пройдет.

Пашок смеется, треплет меня по голове. Почти ласково. С улыбкой отклоняюсь в сторону. Какое-то непривычно хорошее сегодня утро.

Мы выходим из кабинета, Лиза с Ксюшей впереди, говорят о чем-то, активно жестикулируя. А на меня вдруг налетает Катя, обхватывая руками шею. Совершенно сбитый с толку, я пытаюсь отстраниться, но она почти виснет на мне.

Щебечет:

– Чига, куда ты ушел с тусовки?

– Кать, душишь.

– Я тебя ждала, – неожиданно повышает голос, – мы же договорились, что пойдем ко мне.

– Чего?

Я наконец соображаю, что происходит, и хватаюсь за ее тонкие руки, чтобы развести их в стороны. Добиваюсь достаточной дистанции между нами и переспрашиваю уже агрессивно:

– Чего?

– А что? Ты забыл? – топит она так же громко.

Продолжая охреневать, я смотрю в ее ангельское личико. Такая симпатичная девочка, а такая идиотка, даже жалко.

Слышу резкое:

– Эй!

И даже не сразу понимаю, что это Ксюшин голос. Но знакомая ладонь хватает Белкину за плечо. Я сначала фокусируюсь на том кольце, которое сам же и подарил, и только потом уже наблюдаю за тем, как подруга резко отталкивает блондинку.

– Он забыл. Понятно? Потряси своей тупой башкой, может, мозг заработает.

Катя звонко смеется и старается выглядеть беспечной.

Смотрит на меня, улыбается. Потом поворачивается к Ксюше и говорит:

– Войнова, да ты не ревнуй. Вы же все равно будете дружить. Ну не хочет он тебя, что тут сделаешь.

– Что ты несешь? – вырывается у меня раздраженное.

Но Ксю шагает вперед и шипит в лицо Катюше:

– Этот парень занят. Поняла, дура ты недалекая?

– Да что ж такое! – вдруг восклицает раздраженно Лиза, подходит к нам и хватает Белкину за запястье. – Какая же ты бесючая! Исчезни, бога ради!

Оторопело смотрю, как она тащит блондинку в сторону, не обращая внимания на сопротивление.

Ксю тем временем берет меня за руку и тянет в противоположную сторону дальше по коридору. Послушно иду следом и, несмотря на смятение, расплываюсь в шальной улыбке. Кажется, я теперь занят.

– Ксюх, – окликаю ее, когда мы уходим достаточно далеко.

Войнова молчит. Мы движемся явно не в сторону нашего следующего урока, геометрия вообще на другом этаже.

– Ксюша, остановись, пожалуйста, – повторяю мягко.

Когда она и это игнорирует, я перехватываю ее за запястье и тяну на себя, заставляя обернуться.

– Что?! – почти выкрикивает.

– Может, поговорим?

– О чем? О том, что я тебе потрахушки очередные обломала?!

В конце фразы голос ее срывается, а глаза наполняются слезами. Войнова выдергивает руку и обнимает себя, будто ей холодно, шмыгает носом.

– Ты больная? – интересуюсь почти ласково.

– А ты врач? Че за выводы?

Мы стоим в том участке коридора, где сейчас не так много людей. Кажется, седьмой класс гомонит где-то далеко впереди у своего кабинета, а больше никого и нет.

Я прислоняюсь спиной к стене и скрещиваю руки на груди. Ксю стоит напротив в такой же закрытой позе, не двигаясь с места.

– Потому что, – говорю спокойно и крайне медленно, делая большие паузы между предложениями, – я сказал, что люблю тебя. Я тебя целовал. Совершенно очевидно, что мне нужна ты. И я хочу, чтобы мы были вместе. С тобой.

Пристально слежу за реакцией Войновой. Пару мгновений ее лицо выглядит просто каменным, ни одной эмоции не вижу. А потом, видимо, все же не справляется с собой. Брови складываются умилительным «домиком», а подбородок начинает подрагивать. Ксюша поспешно накрывает его ладонью и зажмуривается.

Хотел бы я просто проверить уровень терпения, которое еще у меня осталось. Ну, чисто чтобы быть в курсе, долго ли там до инсульта.

Спрашиваю сдержанно:

– Ты приревновала?

Ксюша сначала трясет головой, затем неуверенно кивает и произносит сдавленно:

– Да. Ужасно.

Я улыбаюсь, глядя на нее, возможно, чуть снисходительно. А что еще мне остается?

Она молчит, нервно обкусывает губы. Потом вдруг подходит и останавливается между моими широко расставленными ногами. Сглатываю, ощущая, как мое показное спокойствие дает сбой.

Войнова кладет ладони на мои руки, скрещенные на груди, и тихо просит:

– Помоги мне немного.

– Чем, Ксю? Если тебе нужно официальное предложение, то я прошу тебя быть моей девушкой. Вот оно. Больше у меня ничего нет.

Она сжимает пальцы так сильно, что мне становится больно, но я не двигаюсь и зрительный контакт не разрываю. Слежу за ее голубыми глазами.

Булка делает еще один маленький шажок вперед, приподнимается на носочки и тянется ко мне. Я все еще неподвижен. Если она хочет просто поцеловать меня и снова избежать ответа, я ей не позволю.

Войнова приближается еще на пару сантиметров. Наши губы почти соприкасаются, и мне приходится приложить титанические усилия, чтобы оставаться на месте. Все мышцы напряжены, хочется выть, как псина безродная, мне так голодно, так хочется ее поцеловать, прикусить до боли, сжать сильно. Но я жду. Я бесконечно жду.

– Хорошо, – шепчет Ксюша мне в губы, и сама движется за своими словами следом.

Когда чувствую, что она меня целует, и до меня доходит смысл сказанного, наконец отпускаю себя.

Обхватываю ее лицо ладонями, возможно, чуть сильнее, чем следовало. Отвечаю очень нежно, но самого почти трясет от того, как долго мне пришлось сдерживаться. Когда решаюсь раздвинуть ее губы языком, и она меня пускает, просто с ума схожу.

Поверить не могу.

Опускаю руки ниже, одной давлю Ксюше между лопаток, другой – на поясницу, прижимая ближе к себе.

Она моя? Она теперь моя?

– Чигарев! – гремит возмущенный возглас где-то сбоку.

Конечно, я сразу узнаю интонацию Антонины Петровны, но, когда Ксюша испуганно отстраняется, руки с ее спины не убираю, не позволяю отскочить.

– А? – спрашиваю рассеянно, совсем не вежливо и очень сыто.

Русичка прижимает к груди учебники и изображает крайнюю степень возмущения. Через которую, тем не менее, пробивается лукавая улыбка.

– Чигарев, – повторяет она назидательно, – вот видишь, всего лишь нужно было стихи прочитать. Но вынуждена вас прервать. Все поцелуи – вне стен школы, пожалуйста.

Она проходит мимо, пока пунцовая от смущения Булка зажмуривается и качает головой. Слежу за тем, как русичка удаляется, а потом снова пытаюсь поцеловать Войнову. Она упирается ладонями мне в грудь и смеется, отворачиваясь:

– Чига, я теперь не могу.

– Извини. Просто хотел проверить, не пожалела ли ты.

Тогда, воровато оглядевшись, Ксю быстро чмокает меня в губы и выворачивается из моих рук.

Прячет пальцы в рукава свитшота и закрывает ими лицо.

Бормочет едва слышно:

– Не пожалела. Но не думала, что русичка первой об этом узнает.

Отталкиваюсь от стены и, подойдя к Войновой, беру ее за плечи. Спрашиваю с нажимом:

– Ксю, я правильно все понял? Ты – моя девушка?

Опуская руки, она смотрит на меня почти что с мукой во взгляде.

Отвечает очень тихо:

– Да. Наверное, я не раз еще накосячу, но ты пообещал, что мы будем вместе. При любых раскладах.

– При любых раскладах, – повторяю эхом.

Когда звенит звонок, я вдруг удивляюсь. Разве не должно все это мирское отойти на второй план и отмереть автоматически, когда любимая девушка отвечает мне взаимностью? Какая, к чертям, геометрия?

– Идем? – спрашивает Войнова. – Поможешь мне с тестом?

Встряхивая головой, убираю волосы назад. Ворчу с плохо скрываемым самодовольством:

– Ты из-за этого согласилась со мной встречаться?

– Конечно. Пятерка сама себя не заработает, Сань! – восклицает она и стартует в направлении лестницы.

Я сначала зависаю на ее походке и только потом припускаю следом.

Мимо пробегают два семиклассника, и один из них, вильнув, случайно толкает меня увесистым рюкзаком в бок. Тут же оборачивается и кричит:

– Простите!

Потирая ушибленное место, останавливаюсь и недоуменно смотрю им вслед.

Спрашиваю у Ксюши, которая замерла в паре метров от меня:

– Он ко мне на вы?

– Ты себя видел? Я бы сама к тебе на вы обращалась.

Пока она теряет концентрацию, я подкрадываюсь и нависаю над ее плечом. Шепчу на ухо:

– Так обращайтесь, Ксения.

Войнова вздрагивает и смеется, снова пряча лицо в ладонях. Награждает меня укоризненным, но все же ласковым взглядом.

Сообщает:

– Сань, если не хочешь, чтобы я сгорела от неловкости, притормози, пожалуйста. Дай привыкнуть.

Пытаюсь стереть со своего лица наглую ухмылку и серьезно киваю. Жестом указываю на лестницу, напоминая, что мы опаздываем.

А когда, спешно извинившись, мы усаживаемся за свою парту, Лиза оборачивается и прищуривает свои черные глаза.

Говорит шепотом:

– Наконец-то!

– А что? – Ксюша деловито листает учебник. – Мы пропустили что-то?

– Нет. Я о вас! Наконец-то, блин.

Опускаю голову, а потом и вовсе склоняюсь над рюкзаком под партой, делая вид, что ищу что-то. Меня, честно говоря, вообще ничего не смущает, мне наоборот хочется встать на стол и всем объявить, что крепость пала. Но стараюсь хотя бы немного держать себя в руках ради Войновой. Она все воспринимает явно острее.

Слышу, как Смольников перегибается через свою парту и выползает в проход, переспрашивает беспокойно:

– Что? Что наконец-то?

Я собираюсь одернуть обоих, но застаю тот момент, когда Лиза закатывает рукав лонгслива и демонстрирует нам красные вспухшие полосы:

– Считайте, что я вам помогла, Твиксы. Приняла удар на себя.

Ксю, видимо, пребывая в шоке, обескураженно интересуется:

– Твиксы?

– Слышала, вас Паша так называет. Мне понравилось.

Лиза беспечно одергивает рукав, но я успеваю схватить ее за запястье и, игнорируя математика, который на разные лады повторяет наши фамилии, оголяю худую руку цыганки.

Изучаю царапины и интересуюсь:

– Это что?

– Это ваша сумасшедшая белка. Надеюсь, она ничем не болеет! – цокает Вишнякова и освобождается из моего захвата.

– Это Катя сделала?

Смольников тем временем не сдается:

– Наконец-то что?!

– Боже, – возводит глаза к потолку Лиза и тяжело вздыхает, начиная раскладывать, – да, это сделала Катюша, но не бери в голову. Просто попросим у нее ветеринарный паспорт с прививками. Паша, наконец-то они замутили. Вон губы натертые у обоих, ты слепой?

– Йоу, вот это новости! – орет Смольников, чем окончательно выводит математика из себя.

Учитель плашмя кидает учебник на стол и раздраженным жестом срывает с головы очки. Зажав их в кулаке, обводит нас четверых широким кругом.

Рявкает:

– Еще хоть одно слово с этой стороны класса, и пойдете к чертовой матери с моего урока!

Пытаясь скрыть широкую улыбку, прикусываю сразу обе губы. Ксюша хватает меня за локоть и округляет глаза, безмолвно приказывая мне молчать. Она знает, что я обычно отвечаю на такой посыл, уже на автомате. Ухмыляясь даже через сжатые губы, отвечаю ей шальным взглядом. К чертовой матери? То есть, к моей?

Ксю протягивает руку и зажимает мне рот ладошкой. Она мягкая и прохладная, прикосновение очень приятное и напрочь сбивает все веселье.

Моргаю в знак того, что успокоился, и мы склоняемся каждый над своей тетрадью, все вчетвером.

… .-… – ..– /.-.-… /.– / – .– .-.. /…. –.-. – -.-

Весь урок сижу с идиотской улыбкой, которую едва удается сдерживать. В грудной клетке такая пугающая мешанина из эмоций, что я даже анализировать их не хочу. Хватает и того, что меня бомбит от восторга и от того, что девушка, которую я люблю, которую я так долго ждал, и которая наконец ответила мне взаимностью, сидит прямо рядом со мной.

Я даже могу по праву, совершенно безнаказанно трогать ее и целовать. Но на уроке, конечно, этого не делаю. Долбаный этикет.

Математик дает нам еженедельный тест, и я, как всегда, решаю оба варианта. Для себя и для Ксю. Иногда мне даже стыдно за то, как легко у меня все получается в учебе, хотя я давно положил на это дело, как вы понимаете, большой болт.

Забирая листы бумаги с нашей парты, учитель говорит:

– Чигарев, это медвежья услуга, вы же понимаете?

Я строю ангельское выражение лица:

– Не понимаю, о чем, Валентин Викторович!

– Проверим на итоговых экзаменах, насколько Войнова тоже не в курсе того, о чем я.

– Я вообще обо всем в курсе, – нахально отзывается Ксюха.

Математик саркастично улыбается:

– Кто бы сомневался! Ксения, я бы вам посоветовал быть потише, а то вызову к доске.

– Так урок заканчивается.

– Нет, вы меня с ума сведете, честное слово… Все, кто написал, сидите молча до звонка! Из кабинета не отпущу.

– Валентин Викторович, – елейным голосом начинает Войнова, подпирая подбородок ладонью, – а вы вот такой молодой, вам сколько лет? А жена у вас есть?

Я почти готов возмутиться этим тупорылым флиртом, но понимаю, что она просто балуется. Поэтому откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за нашим молодым учителем, который уже покрылся красными пятнами смущения.

– Бог мой… Ну хорошо! – сдается он. – Кто уже решил тест, идите. Только тихо!

Я подрываюсь с места, даже не дожидаясь окончания фразы. Выскакиваю за дверь и, обернувшись, вижу, как из кабинета выходят Ксю, Вишнякова и Смольников. Других дураков нет.

– Так что, – интересуется Паша с присущим ему бесхитростным напором, – вы теперь встречаетесь?

Бросаю взгляд на Ксюху. Она прищуривается, глядя на Смола. А потом подходит ко мне, хватает за шею, прижимается всем телом и целует в губы. Причем так, что любой бы смутился, если бы увидел.

Кроме того, что я голову теряю от близости с ней, меня топит радостное ощущение того, что я наконец вижу Войнову такой, какая она была всегда. Хулиганка, которая обожает провокации. Оторва. Бандитка. Моя девочка.

Ксю кладет ладонь мне на грудь и отстраняется. Сначала награждает меня пьяным взглядом. Ей ведь тоже понравилось? Ну не могут ее глаза так врать! Ей так же приятно, как и мне.

– Так что, – спрашивает Войнова, – как думаешь, встречаемся мы или нет?

– Блин, – на выдохе говорит Пашок, – я не верил, ребят. Думал, этот дурак до талого молчать будет, а вторая – делать вид, что не замечает.

Лиза хлопает его по плечу и, смеясь, заверяет:

– Не, долго они бы так не протянули. Я это сразу увидела.

– Чего? – Ксю тут же вскидывается. – И что ты там увидела? Это твой третий глаз?

Цыганка откидывает голову и хохочет в потолок. Пока она искренне веселится, я обнимаю Ксюшу за талию и притягиваю к себе.

Лиза хитро прищуривается и говорит:

– Да, мой третий глаз сообщает мне, что вы так долго тупили, что измучили друг друга.

Булка только тяжело вздыхает, качая головой. Потом правой рукой робко проскальзывает мне за спину и обнимает меня тоже.

– Ну пойдемте в столовку, что ли, – Смольников рассеянно машет рукой в сторону лестницы.

А сам, скотина, неотрывно пялится на нас.

– Пашок, – говорю со смешком, – не в музее.

Но, если совсем уж честно, я отчаянно наслаждаюсь и этим вниманием, и этими разговорами.

Мое тело – очень искреннее. Это я поняла сегодня утром, когда Лешка-звездочет в коридоре скользнул рукой мне на талию, и меня отчетливо затошнило. Просто от прикосновения.

Когда Макс Назаров целовал меня или держал за руку, мне было абсолютно все равно. Как какой-то жучок, который приземлился на руку жарким летним днем, и ты его видишь, но даже не хочешь тратить силы на то, чтобы смахнуть.

И насколько иначе я всем своим существом чувствую Сашу. Ему не обязательно меня касаться, достаточно просто быть рядом, чтобы все системы моего организма начали слетать с катушек.

Почему-то кристально чисто я это осознала именно там, в коридоре нашей квартиры, когда меня затошнило до самых настоящих рвотных позывов.

И подумала, что пока мой мозг городит мне сто тысяч препятствий, возможно, стоит поверить самому простому и честному? Своему телу. Тому, как бьется сердце рядом с Чигой, как потеют ладошки, как убыстряет свой бег кровь, нагревая каждый раз щеки. И тому, как волнуется в солнечном сплетении моя рыбка, которая щекочет изнутри своим хвостом.

Я нанизываю разноцветные бусинки на резинку, украдкой наблюдая за тем, как Чигарев разминается. Мне все еще немного неловко, но сейчас я позволяю себе разглядывать его. Мне нравится все, каждая черточка. И как черно-красная форма контрастирует с его светлой кожей, и как напрягаются его мышцы, и какие взгляды он мне периодически посылает.

– Знаешь, как мой дед говорил? – подает голос Вишнякова.

Она сидит рядом со мной на лавочке в спортзале и давно уже молчит, погрузившись в чтение толстенной книги.

Но, очевидно, все замечает. Кажется, я начинаю к этому привыкать. Но по старой памяти закатываю глаза и саркастично отвечаю:

– Давай, осчастливь меня очередной поговоркой.

– Не поевши горького, не поешь сладкого.

– Уверена, что это так работает?

– Мой дед был очень умным, – пожимает она плечами, возвращаясь взглядом к книге.

– Ты в него пошла? – спрашиваю с улыбкой.

Смотрю, как цыганка улыбается, за секунду преображаясь. Нацеливает на меня свои черные глаза, смешно морщит носик и сообщает с достоинством:

– Ну разумеется!

Я смеюсь. Теперь, когда я не вижу в этой девчонке такой угрозы, как раньше, она начинает мне нравиться. Чувство непривычное и как будто даже немного небезопасное, но я не сопротивляюсь. Может быть, это период больших изменений, и они не обязательно к худшему. Просто посмотрим, что будет дальше. К тому же Лизу, точно так же, как и меня, раздражает Катюша, а это уже достаточно сильный объединяющий фактор.

– Как у нее, кстати, фамилия? – спрашивает Вишнякова, снова возвращаясь к чтению.

В очередной раз опешив от ее проницательности, я все равно уточняю:

– У кого?

– Знаешь, у кого. У долбанутой белки без прививок.

Я закусываю губы, стараясь сдержать хохот. Смотрю на Сашу, который берет мяч и прицельным броском отправляет его в корзину. Я даже рада, что он хотя бы диктанты пишет слабо. Потому что должны быть вещи, которые у него получаются плохо. Да ведь? Чига оборачивается ко мне и подмигивает с широкой улыбкой. Боже…Какой же он красивый!

– Так что?

– А?

– Фамилия.

– Ты будешь смеяться, – я связываю вместе концы резинок на чокере.

– Это я как-нибудь переживу.

– Белкина.

Вишнякова захлопывает свою книгу и начинает хохотать, по обыкновению откидываясь назад. Потом клонится вперед и касается лбом твердого переплета обложки.

Выдавливает:

– Уморительно. Лучше и придумать нельзя было!

Посмеиваясь, я откладываю готовое украшение в специальный отдел кейса. Замечаю Вовчика, который лениво движется в нашу сторону. В одной руке он сжимает свисток, который держит около губ. Как будто раздумывает несколько секунд, а потом все же свистит.

– Смольников! Ты бы на паркете так активно бегал, как языком чешешь!

– Так у нас не паркет, а долбаный линолеум.

– Я тебя терминологии учу, Паш. А ну-ка построились на трехочковые!

Смол изображает крайнее раскаяние и возвращается к тренировке.

А Вовчик подпирает стену рядом с нашей лавкой. Я вздыхаю в ожидании очередной шутки, и он говорит:

– Ну что, Войнова, придешь завтра мужа своего поддержать?

– Конечно, – заверяю смиренно, – я же на все игры хожу.

– Ну да. А ты чья жена? – обращается тренер уже к Вишняковой.

Она отрывает наглый взгляд от книги и чуть приподнимает брови.

Отвечает:

– Ну хочешь, твоя буду?

Не сдержавшись, я фыркаю. Нет, она точно мне нравится. Провокаторша еще хуже меня.

Бедный Вовчик как-то неловко кашляет и качает головой:

– Все время забываю, какие все школьники теперь дерзкие. Чигарев, если деньги выиграет, вообще, наверное, здороваться перестанет.

– Какие деньги?

– Он про заявку не рассказал, что ли?

Округлившимися глазами слежу за тем, как тренер отходит, на ходу отвешивая комментарии по поводу техники броска Ильи.

Какие еще деньги? Какая заявка? Наверное, последнее время я слишком увлеклась своими переживаниями и забыла про Сашу и то, что его волнует. А он слишком старался окружить меня заботой. Я не уверена, но почему-то мне кажется, что отношения так не работают. Нельзя только брать. А я, кажется, именно этим и занималась.

Обкусывая губы, снова любуюсь Чигой. Его широкие плечи, крепкие руки, темно-русые волосы, все знакомые черты почему-то заставляют все внутри по-новому сладко сжиматься. Он так меня оберегал, а я все пропустила. Взять даже сообщения, которые он писал мне утром, мы даже их не обсудили.

Конечно, Вера все знает. Мне семнадцать, но я же не дура. Не может человек видеть один и тот же кошмарный сон просто так, без всякой причины. Это не скачок роста и не подвижная подростковая психика, или что там Сашина мама пыталась выдумать. Наверное, она врет, чтобы его защитить, но мне кажется, Чига заслуживает знать правду. Какой бы она ни была.

У меня есть свои соображения на этот счет, но это единственное, чем я не спешила делиться с другом.

Саня оборачивается и засекает мой задумчивый взгляд. Пару раз настукивает мяч об пол, не отводя глаз. А потом кивает в сторону раздевалок и вопросительно приподнимает брови.

Заливаясь краской, я, тем не менее, поднимаюсь и иду в указанном направлении. Вещи оставляю на лавке рядом с Лизой, которая посылает мне в спину задорный смешок.

Я толкаю дверь женской раздевалки, когда слышу, как Вовчик кричит:

– Чига, три минуты у тебя! Не будь сволочью, завтра игра!

Уже за порогом оборачиваюсь как раз в тот момент, когда Саша входит за мной и оттесняет меня к стене своей широкой грудью.

– Саня, – выдыхаю растерянно.

Он сжимает мою талию и бормочет куда-то в шею:

– Я соскучился, Ксю. Три минуты, слышала? Дай поцеловать.

Когда Саша ведет губами по моей коже, я так отчетливо начинаю дрожать, что скрыть это не представляется возможным. Тело в очередной раз действует самостоятельно.

Раздевалка маленькая, тут, кроме нас, никого, даже вещей нет. Уроки кончились, и не слышно отголосков привычной школьной жизни, только скрип кроссовок о покрытие в спортзале и стук баскетбольных мячей.

В этот момент даже мой напряженный мозг уходит в спящий режим, передавая бразды правления инстинктам. А они говорят мне обнять Чигу покрепче, прижаться к нему всем телом и закинуть голову, чтобы ему было удобнее поцеловать меня за ухом.

Моя рыбка в животе нарезает круги, то задевая длинным хвостом солнечное сплетение, то виляя им куда-то вниз.

Я больше не думаю о том, что меня целует друг. Сейчас отчетливо чувствую в нем молодого мужчину, который долго сдерживался и, наверняка, продолжает это делать. Очень нетерпеливыми и жадными кажутся его движения, но в то же время нежными и бережными. В этот момент верю, что он никогда меня не обидит.

Поворачивая голову, ловлю его губы. Прекрасное, до слабости в коленях, ощущение. Пропадаю в нем полностью, не пытаясь даже отслеживать, где Сашины руки, чувствую только, что он везде, и что действительно очень меня любит. Не просто хочет, как Макс. Чига надышаться мной не может, и мне так хочется вернуть ему всю нежность сполна.

Целуемся, потеряв счет времени, и возвращаемся к жизни, только услышав стук в дверь.

Глухой голос Вовчика укоризненно сообщает:

– Десять минут уже прошло, Чига. Выходи или начнешь завтра не в основе.

Упираясь своим лбом в мой, Саня тяжело дышит.

Говорит мне:

– Врет. Я лучше всех, я всегда в основе.

Не сдержавшись, смеюсь. И это до того счастливый звук, что мне даже непривычно осознавать его своим.

Произношу ласково:

– Чигарев, твоя самоуверенность тебя погубит.

– Будь ты права, я бы уже погиб, – шепчет он, улыбаясь, – и сейчас бы тебя не целовал.

– Иди. А то Вовчик сыграет в злобного тренера.

Кладу ладонь ему на грудь, делая вид, что стараюсь оттолкнуть. На самом деле ощупываю мышцы и млею от того, какой он потрясающий. Есть ли мне дело до их тренировки? Никакого.

Саша, конечно, чувствует, поэтому отстраняться не спешит. Опустив голову, следит за моими пальцами, скользящими по его баскетбольной форме.

Еще один удар кулаком в дверь раздевалки приводит нас в чувство.

– Чига! – рявкает тренер.

– Сань, выходи, а то у Вовчика пар из ноздрей идет, – настойчиво бормочет Паша в щель между дверью и косяком.

Следом слышим какую-то толкотню и приглушенные ругательства. Саша смеется и целует меня в щеку прежде, чем отойти. Протягивает мне руку.

Поспешно поправляю волосы и одежду. Одна я не решилась бы выйти в зал, учитывая то, что все знают: мы были тут вместе и проторчали дольше десяти минут. И как Саня это понял?

Вкладываю свою ладонь в его и, глядя в глаза, улыбаюсь. О нас все равно узнают. Начать с баскетбольной команды – самый щадящий вариант.

Когда выходим, мы удостаиваемся парочки пошлых шуток и нескольких добродушных смешков.

Саша хмуро одергивает их:

– Пацаны!

Сказанное его низким голосом, это слово приобретает особенный вес.

Поэтому, скользнув взглядом по нашим переплетенным пальцам, даже Вовчик ворчит:

– Ксюха, будешь мне игрока отвлекать, выгоню в коридор. Там будешь фенечки свои плести.

– Ревнуешь? – уточняю весело.

Молодой тренер оттаивает быстро. Хмыкает и отвечает:

– Тебя? Нет. Ты же не злобная коротышка с книгой.

Удивленно округлив глаза, я направляюсь в свой привычный угол. На ходу ловлю взгляд Лизы, который она вроде как неохотно отрывает от книги. Сначала нацеливается на меня, чуть позволяя уголкам губ дернуться наверх. А потом путешествует к Вовчику.

– Знаешь, как мой дед говорил? – интересуется Вишнякова ровно. – Ростом невеличка, да умом с лошадь.

Хрюкнув от смеха в ладонь, я еле дышу. Давлюсь собственным весельем, представляя, как за моей спиной краснеет Вовчик.

Пока не слышу от него:

– Ну ты скорее пони, малая. Ума у них столько же? Или чуть поменьше?

Тут уже я хохочу открыто. Слышу, как вся баскетбольная команда делает то же самое. Шикарная была бы парочка, конечно. И, хоть я уверена, что оба просто переводят фокус внимания с нас с Сашей, химия между ними чувствуется.

–. – / – . – .. -.– /.. -…– /..-. -… – .. /.-. – -.-. –

Домой, уже спустя несколько часов, я захожу такая счастливая, какой не чувствовала себя очень давно. Губы горят от поцелуев, кожа пахнет Сашей. Мы простояли у подъезда целую вечность прежде, чем смогли попрощаться. Он уговаривал пойти к нему, но я отказалась. Во-первых, это уже действительно неловко. И так слишком часто у него остаюсь. А, во-вторых, теперь уже немного страшно. Мы не просто начали встречаться и теперь понемногу узнаем друг друга. Мы с Чигой давно уже очень близки. И этот устный договор об отношениях как будто сломал плотину, которая сдерживала наши чувства. Как оказалось, не только его, а еще и мои. Боюсь, что этот бурный поток может снести нас обоих, не оставив и крупицы здравого смысла. Кажется, я к этому не готова.

Закрываю за собой дверь, привалившись к ней спиной. Улыбаюсь в темноту коридора всего несколько секунд.

– Явилась дочь твоя, – громко оповещает с кухни Леха-звездочет.

Закатив глаза, даю себе немного времени, чтобы сконцентрироваться. Мысленно перебираю все свои эмоции. Хорошие я бережно складываю в уголок сознания, чтобы вернуться к ним позже. Оставляю только негативные, которые обычно придают мне сил.

Разуваюсь, бросая исподлобья взгляд в сторону ненавистного голоса. Вижу стол, заставленный бутылками и закусками. В воздухе висит сигаретный дым.

Я сжимаю зубы в стремлении сдержать череду матерных слов. Господи, спасибо, что отцу Антона хватило ума забрать сына. Пусть он растет с древней бабушкой, но только не здесь.

– Ксюш, зайдешь к нам? – весело кричит мама.

Вешаю куртку и оглаживаю ладонями рукава. Красивая парка. Такая же, как у Чиги. Кажется, я уже по нему скучаю. Наверное, стоило просто пойти к нему?

Я направляюсь на кухню и в дверях резко спрашиваю:

– Что?

– Как дела? – улыбается мама.

На ней сегодня домашнее платье, которое задралось от того, что ноги она положила на соседний стул. Белые волосы снова собраны в два пучка. Судя по знакомому расфокусированному взгляду и количеству бутылок на столе, которое я на опыте оцениваю крайне быстро, им тут очень весело. Всем, кроме моего будущего братика. Или сестрички, чтоб ее.

До боли закусываю нижнюю губу, пристально глядя на мамин живот. Беги, малыш, пока еще не поздно. Выбери себе других родителей. Пожалуйста.

– Ксю-ю-юш? – протягивает мама, приглаживая волосы.

Я наконец смотрю ей в глаза:

– Все хорошо.

– Посидишь с нами? – Леша отодвигает стул рядом с собой.

Скрипнув зубами, качаю головой. На мне сегодня широкие джинсы, майка и толстовка на молнии, но он все равно задерживается маслянистым взглядом на всех открытых участках моего тела. Как можно умудриться так испачкать одними лишь только глазами?

– Нет. Мам, тебе же нельзя пить.

– Не читай нотации, я все знаю. Срок маленький, это никак не навредит.

– Думаешь? – спрашиваю ядовито.

– Я не думаю, я знаю.

– Тебе, может, статьи тогда скинуть почитать? А то слишком уверенно фигню несешь.

– Если мне понадобится твое мнение, я спрошу. Знаешь, сколько я детей вырастила?

– Сколько? – уточняю насмешливо. – Посчитаешь тех, кто смог от тебя сбежать, и тех, у кого по суду теперь вообще нет матери?

– Ксюша, а ну заткнись! – рявкает мамин парень.

Я фыркаю:

– Господи, ну ты-то куда?!

– Ксения, что за тон?! Леша скоро будет главой семьи, нужно проявлять уважение!

Мама старается выглядеть возмущенной, но она вся мягкая, как тряпичная кукла. Алкоголь всегда так на нее влиял.

Я накрываю лицо ладонями и ненадолго задерживаю их там. Дышу. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Всхлип-выдох.

Убираю руки и выпаливаю, глядя на маму:

– Бойфренд твой ненаглядный пялится на меня постоянно. Трогает в коридоре, в комнату ломится, в ванную. Такого ты хочешь главу семьи?

Беспорядочно курсируя взглядом по кухне, то и дело натыкаюсь на их глаза. В маминых больше страха, в Лешиных больше злости. Я не хотела ей говорить. По крайней мере вот так – точно не хотела. Но меня уже несет, как будто кто-то чужой выталкивает из меня эти слова.

И я снова открываю рот:

– Ему малолетки нравятся, тебя это устраивает? А если дочь родится, ты за нее спокойна будешь?

И здесь, конечно, мама не выдерживает. Взвивается с места, опрокинув стул. Отвешивает мне уже привычную пощечину. То, как горит кожа при ударе – уже не новость.

– Замолчи, – шипит она, – и больше никогда не смей так говорить. Если тебе не нравится наша свадьба, то можешь проваливать. Он останется. Это понятно?

Прижав к щеке ладонь, я киваю. Наверное, мне и раньше все это было ясно. Так что я просто ухожу в свою комнату, запираясь на оба замка. Потом придвигаю ко входу тумбочку.

А сама забиваюсь в угол постели, свернув вокруг себя гнездо из одеяла. Напрасно пытаясь унять тремор во всем теле, я открываю чат с Сашей.

А потом ставлю смартфон на авиарежим и, глотая слезы, включаю песню прямо так, без наушников. Не помню, где они лежат, поэтому я просто выставляю звук на минимум и прижимаю динамик к уху. Концентрируюсь на музыке, стараясь не обращать внимания на звуки ругани с кухни. Представляю, как Чига слушает ее, теперь зная о том, что я давно уже пропала.

Я сплю так плохо, что мне впору начать так же метаться по кровати, как Чига, когда его кошмарит. В какой-то момент резко подкидываюсь от ощущения, что кто-то сейчас войдет в мою комнату. Ручка тихо брякает, но так и не опускается, как будто ее просто коснулись пальцами, но открывать передумали. Долго выжидаю, сидя в своем коконе из одеяла, но больше ничего подозрительного не слышу.

По-настоящему засыпаю только утром, и то на полтора часа. Встаю такая разбитая, как будто всю ночь пила фирменный коктейль Смольникова. Паша гордо называет его «мохито», я же считаю, что это кара Господня.

Но с постели поднимаюсь быстро. Завернувшись в одеяло, отпираю дверь и прислушиваюсь. Тихо. Отсыпаются, наверное. Это еще хорошо, что они тут были только вдвоем. Маму переклинило, видимо, на фоне предстоящей свадьбы, и она перестала приглашать сюда друзей.

К слову, я никогда не считала ее алкоголичкой. Потому что, наверное, она не такая. От мужиков она всегда была зависима больше, чем от спиртных напитков.

Ее тусовки, конечно, частенько выходили из-под контроля, но никогда не случалось ничего по-настоящему плохого. Так мне кажется. Или нет?

Прямо так, в одеяле, я иду в ванную, закрываюсь уже там и облегченно выдыхаю. Смотрю в зеркало на свое отекшее лицо, на розовые потускневшие пряди. Давно пора уже обновить цвет, а голову стоило вчера помыть, но мне было не до того. Так что я пытаюсь спасти положение и делаю два пучка, а у лица плету тонкие косички. Вздохнув, изучаю поплывший контур губ, красный кончик носа и чуть припухшие веки. Кошмар.

Помню, как-то у маленького Антона поднялась температура, а я не знала, что делать. Сколько ему было? Года два, а мне, получается, около десяти.

Еще было, когда ночью брат проснулся и его вырвало прямо на постель. То ли отравился, то ли схватил вирус, обычное дело, но я была в панике. Мамы не было, а я не понимала, за что хвататься: то ли перестилать белье, то ли нести таз, то ли искать лекарства, в которых толком не разбираюсь. Это уже годом позже, то есть мне – одиннадцать. Взрослая уже девчонка, почему так испугалась…

Поднимаю руки к лицу и провожу ладонями по щекам. Впервые думаю о том, что у меня в голове нет понимания того, что такое «нормально». Моя норма охренеть как отличается от представления других детей.

Снова открываю воду в раковине и плещу себе в лицо. Вытираясь одеялом, плетусь к себе в комнату.

Легко потерять берега, когда у тебя их никогда не было, верно?

Взяв косметичку, сажусь по-турецки на кровать. Мягким карандашом жирно подвожу глаза, тушь наношу в несколько слоев, а контуринг делаю такой, чтобы из космоса было видно мои острые скулы. Лучше переборщить с мейком, чем позволить другим увидеть мою слабость.

И только когда собираю все обратно в косметичку, вспоминаю, что поставила телефон на авиарежим.

Меня накрывает флешбэком вчерашней истерики. Когда, о боже мой, я призналась Саше в любви. Прикрываю глаза и болезненно морщусь. Глупее признание и вообразить сложно! Я что, совсем рехнулась?!

Делаю несколько глубоких вдохов, выдыхая через приоткрытые губы, но этим делаю только хуже. Сердце колотится, кожа покрывается испариной. Чувствую, как даже на носу выступают мелкие бисеринки пота.

Зажмурившись еще сильнее, достаю из глубины памяти информацию о том, что излишки кислорода только провоцируют тревогу. И, откалибровав свое взбесившее дыхание, успокаиваюсь.

Включаю сеть, и смартфон в моей руке сразу оживает. Сердце снова барахлит, но я решительно открываю наш с Сашей диалог.

Мои веки с облегчением падают вниз. Запрокинув голову, я улыбаюсь. Мне всегда казалось, что у меня потрясающий, удивительный, самый лучший друг. Теперь у меня есть такой же парень. Равноценная замена?

Соскочив с постели, быстро одеваюсь. Джинсы с высокой посадкой, которые расширяются от бедра, белый плотный топ и толстовка на молнии. Подумав пару секунд, снимаю бюстгальтер, выдергивая его за «косточку» из-под топика. И это единственное, что я себе позволяю, потому что прежняя страсть к коротким юбкам и колготкам в сетку куда-то испарилась.

У дверей я снова прислушиваюсь. Кажется, оба спят. Радуясь своей удаче, выбегаю из квартиры. Я пока не знаю, какие последствия будут у вчерашней ссоры. Вдруг мама и правда меня выгонит? Как раз будет спальня для новоиспеченного ребенка. Если он действительно родится и будет здоровым. А если нет, то как она справится? Но эти мысли я старательно отодвигаю в сторону. Не моя это проблема, не должна быть моей!

Выйдя из подъезда, сразу вижу Сашу на лавочке у пруда. Сидит на спинке, выпускает дым в небо.

Любуюсь несколько секунд, а потом срываюсь с места и бегу к нему, перепрыгивая через сугробы.

Он выбрасывает сигарету в урну и торопливо движется мне навстречу. Обхватывает меня руками и кружит. Я неловко сползаю вниз и цепляюсь своими ногами за его колени. Чигарев хохочет, удерживая меня за локти, но я из вредности подаюсь назад. Когда до земли остается немного, Саша отпускает, и я падаю на спину в снег.

И начинаю голосить изо всех сил:

– Я у твоих но-о-о-ог! Спасибо не го-о-овори-и-и!

Чига громко смеется, а потом резко падает вниз, в последний момент принимая упор лежа. Нависая надо мной, произносит ласково:

– Ты дурочка такая, Ксю.

– В этом тебе помог Бог, Сань, его и благодари.

Чигарев снова сотрясается от смеха, и я кричу:

– Только не упади! Раздавишь!

– Бойся, Войнова, я тебя точно раскатаю, – он расслабляется, наваливаясь на меня всем телом.

Я визжу и хохочу, пытаясь пошевелиться, но Саня и правда очень тяжелый.

– Эй, голубки! – раздается из какого-то окна на всю улицу. – Застудитесь!

– Здрасьте, теть Оль! – вопит Чига во весь голос, снова приподнимаясь на руках. – Не переживайте!

Я закидываю голову, чтобы разглядеть женщину в окне молочно-раздаточного пункта вверх ногами. Кричу радостно:

– Да, мы в рейтузах!

– Ну я не могу с вами! Все нервы истрепали. Люди спят! А вы голосите!

– Так вы тоже орете!

Вместо ответа она захлопывает окно и исчезает. Тогда мы с Чигой снова смеемся. Он наклоняется и целует меня в распахнутые губы.

Веселье как рукой снимает.

Целуемся, лежа прямо на заснеженной дорожке у нашего пруда. Мы тут все детство провели, разве можно было представить, что все обернется вот так?

Когда я кусаю Сашу за нижнюю губу, он отстраняется и удивленно смотрит на меня.

Ангельским голосом спрашиваю:

– Что? Больно?

– Нет. Просто удивительно.

– Вся жизнь удивительна, Сань.

– Пофилософствовать решила? Забыла про угрозу быть расплющенной?

Потом он встает сам и рывком поднимает меня с земли. Так и не отряхнувшись, мы замираем, глядя на угловую квартиру первого этажа ближайшего дома.

– Тебе не кажется, что книг стало меньше? – спрашивает Чигарев.

Я киваю. Эти два окна всю жизнь были забаррикадированы намертво. Книги, журналы, декоративные фигурки, открытки и обрезки газет покрывали все пространство от подоконника до самого верха. Кто-то складывал туда вещи, год от года уплотняя стопки. Раньше можно было разглядеть седую макушку, которая изредка проплывала на фоне, а потом хлам напрочь перекрыл обзор.

На самом деле все эти наблюдения – от начала до конца Сашины. Мне бы дела не было до чужих окон, если бы он об этом не сказал.

Но сегодня они действительно выглядят иначе, это даже я замечаю.

Я поворачиваюсь к Чиге и встаю на носочки, тянусь к его губам. Грубая подошва моих ботинок позволяет вырасти.

Когда он отвечает, я улыбаюсь. А потом говорю прямо ему в рот:

– Я люблю тебя.

Саша отстраняется, смотрит на меня внимательно. Вижу, что хочет вытрясти из меня подтверждение, но сдерживается. Такая выдержка умиляет.

– Хотела сказать это лично, не в сообщении.

– Теперь без «кажется»?

– Ты издеваешься?

– Да, – смеется Чигарев и крепко сжимает меня в объятиях.

Наслаждаясь ощущением полной безопасности и счастья, я чувствую, что рядом с ним мое место. Не знаю, может быть, не навсегда. Но сейчас – точно.

–– .. -. – / – .-. – .-.. -. -.-.– /.-. – -.-.. – / – .. -..– . -.-.-

– Сань, – спрашиваю, когда мы уже подходим к школе, – а о чем Вовчик говорил? Что ты деньги можешь выиграть?

Мы держимся за руки, и я чувствую, как он чуть сильнее сжимает мою ладонь.

Смеется как-то отстраненно:

– Да это глупость какая-то.

– И все же?

– Он заставил меня заявку подать. – Чига замолкает, а потом поспешно исправляется: – То есть предложил. Короче, какой-то проект в интернете, про баскет. Сейчас делают данк контест. У Вовчика где-то там друг работает, и, вроде как, я могу им подойти.

– Почему не рассказал? – спрашиваю мягко.

– Не думал, что это важно. Они еще даже не ответили.

– Саш, мне важно все про тебя.

Чигарев бросает на меня задумчивый взгляд. Закусывает губу и сосредоточенно смотрит перед собой. Я замолкаю. С досадой отмечаю, что он немного закрылся. И пока до конца не понимаю, почему.

У ворот перед школой я торможу его, тяну за руку на себя.

– Сань, – прошу тихо, – посмотри на меня. Давай как раньше?

Хитро прищурившись, он уточняет:

– Без поцелуев?

– Нет, – смеюсь, – с этим все окей.

– Просто окей?

Закатив глаза, я иронично перечисляю:

– Прекрасно, удивительно, потрясающе, очень горячо!

На последнем определении сбиваюсь и выдаю его очень искренне, глядя Чигареву в глаза. Смутившись, тут же отвожу взгляд. Черт, все еще немного сложно дается это сближение.

Когда снова смотрю на Саню, на его лице широкая ухмылка. Настолько хулиганская, что я сквозь землю провалиться готова.

Наклонившись ко мне, он шепчет на ухо:

– Смотри не сгори, Войнова.

От души ударяю его кулаком в плечо и очень надеюсь, что ему было хоть немного неприятно. Но, учитывая то, что на нем зимняя куртка и худи, а сам Саша крепкий и мускулистый, шансов на это мало.

Старательно отыгрывая возмущение, говорю:

– Чига! Ты, конечно, всю жизнь меня смущаешь, но сейчас это реально… сложно. И не надо переводить тему!

Чигарев хмыкает и продолжает ухмыляться, уже закусив губу. Мне самой тяжело оставаться серьезной, потому что, несмотря на неловкость, мне все же нравится эта игра. Но я всеми силами стараюсь вернуться к той мысли, которая казалась мне важной еще минуту назад.

Шумно выдыхаю и повторяю занудным тоном:

– Давай как раньше, Саш. То есть искренне и с доверием. Мы ведь все друг другу рассказывали. Я хочу и дальше так. Почему, если люди начинают целоваться, они перестают быть честными?

В секунду он становится серьезным. Его прямые брови дергаются навстречу друг другу, а под кожей выступают желваки.

Отвечает:

– Я тебя понял, Ксюш. Давай, как раньше. Может быть, ты тогда и начнешь?

Мимо пробегают пятиклассники, чуть задевая меня рюкзаками, и я отрешенно смотрю им вслед. Кажется, это те самые мальчишки, которые совсем недавно ворвались в раздевалку, когда мы с Саней чуть не поцеловались. Странно, потому что ощущения такие, будто это было в прошлой жизни.

Ладно, один – один. Раз прошу честности, значит в первую очередь должна сама ее демонстрировать.

Решившись, говорю:

– Я маме все рассказала. Ну, что Лешка-звездочет ко мне клеится. Она меня ударила и ответила, что свадьбе быть, а если мне что-то не нравится, я могу проваливать.

Почти сразу же жалею о сказанном, потому что Чига превращается в каменное изваяние. Угадайте, что единственное в его организме сигнализирует о том, что он живой человек? Конечно же, вена на лбу. Она всегда меня пугала.

Протягивая руку, я аккуратно глажу Саню кончиками пальцев по щеке.

Заверяю с улыбкой:

– Все в порядке. Не в первый же раз. Она часто неприятные вещи говорит.

– Он тебя трогал?

– Саш…

Чигарев хватает меня за плечи и слегка встряхивает, жестко повторяя:

– Он тебя трогал?

– Он постоянно меня трогает, Саш. – Я скидываю его руки и смотрю, нахмурившись. – Как будто это новость! Вот в таком говне я живу, вот так сюрприз!

– Постоянно? – уточняет он тихо, а в глазах такая мгла разливается, что кровь стынет.

Перевожу дыхание и силюсь вернуть спокойный тон:

– Хорошо, мы оба знаем, что тебе это не нравится. И я, скажем, тоже не в восторге. Мы пока просто можем попытаться придумать, что с этим делать. Годится?

Заглядываю Сане в глаза, пытаясь пробиться через кокон из агрессии. Держу за руки, пробираюсь пальцами под рукава куртки, только бы он оттаял.

Впору задуматься о том, стоило ли быть настолько откровенной? Но, думаю, все-таки стоило. Мы с ним так живем. Если начнем врать другу другу, ничего чистого не останется в целом мире.

Заторможено моргая, Чигарев все же опускает голову в знак согласия. Тогда я приподнимаюсь на носочки и легко касаюсь его губ в быстром поцелуе. Интуитивно чувствую, как он едва уловимо оттаивает.

Спрашиваю:

– Как насчет тебя? Есть что рассказать?

Саша закусывает сначала нижнюю губу, потом верхнюю, и я понимаю, что он все еще пытается успокоиться.

Качнув головой, выдает коротко:

– Нет.

– Ладно, – безразлично пожимаю плечами, – если таких отношений ты хотел, пофиг.

Иду в сторону ворот, прекрасно понимая, что он меня остановит. Не знаю, осознает ли Саша мою маленькую манипуляцию, но есть ощущение, что иначе его не привести в чувство.

И он действительно хватает меня за рукав куртки, разворачивая к себе. Смотрит все еще хмуро, но голос звучит достаточно спокойно:

– Извини. Сейчас стало сложнее реагировать на новости о твоем ублюдочном отчиме.

– Я понимаю.

– Спасибо.

Я вдруг фыркаю и смеюсь:

– А я правильно поняла, что мы на состязании по принятию и вежливости?

– Да, Ксения, у вас первое место.

– С вами разделю тогда, Александр.

Теперь мы срываемся на смех уже вдвоем. Он наклоняется и целует меня. Губы мягкие, теплые, даже мимолетное касание приносит острое удовольствие.

Отстранившись, я повторяю:

– Так что? Ты мне что-то расскажешь?

– Ты про заявку дурацкую? Ну попробую сделать данк через четверых, если мне, конечно, ответят. Но там даже кольцо другое и покрытие, я как оборвыш с периферии. Хотя подозреваю, что именно это может их заинтересовать. Прикинь, голодный подросток в драных кедах пытается выиграть триста косарей. Хлеба и зрелищ, все дела.

– Триста тысяч?

– Вроде бы да.

– Чига, так ты завидный жених? – интересуюсь кокетливо.

– Булка, я всегда был завидным женихом! – он несколько раз игриво приподнимает брови.

Снова смеемся, наслаждаясь тем, что негативное напряжение между нами схлынуло.

И, хоть я боюсь испортить идиллию, все равно спрашиваю:

– А то, что ты говорил про Веру? Ну, что она знает.

– Да… Есть мысли странные… Сам не могу понять, если честно.

– Я готова послушать, – активно киваю в знак подтверждения, – иногда, когда произносишь вслух, сам лучше понимаешь.

– Ладно.

Саня оглядывается по сторонам, потом проверяет время на телефоне. Говорит:

– Пойдем, по ходу расскажу, а то у нас с тобой и так по два замечания.

– За руку? – уточняю робко.

– А что? Мы и раньше часто так ходили.

– Но сейчас – иначе.

– Ксю, – говорит он строго, – это не их дело. Только наше.

Я, загипнотизированная его требовательным взглядом, согласно киваю. И тогда мы наконец идем ко входу в школу.

И день, надо сказать, проходит удивительно спокойно. По крайней мере первая его часть. На уроках Саша ведет себя как паинька, даже почти ни с кем не пререкается, да и я ни в какие споры с учителями не ввязываюсь. На переменах целуемся, срывая парочку ярких реакций от знакомых в духе «ого, мы уже и не надеялись» и предупреждение от завуча.

Время в основном проводим с Пашкой и Лизой, а после завтрака к нам присоединяется Илья. Теперь Чигарев, наконец, реагирует на парня спокойно.

Он вообще выглядит более расслабленным, чем обычно. Постоянно обнимает меня, берет за руку, трогает, как будто помечает. При этом иногда бросает взгляды на окружающих, подсознательно проверяя, всем ли понятно, в каких мы отношениях. Пока это умиляет, потому что я понимаю, чем продиктовано такое поведение. Надеюсь потом, когда мы оба привыкнем к новому статусу, все изменится. Я хочу, чтобы Саня чувствовал уверенность во мне.

Вишнякова и Смольников весь день соревнуются в остроумии, подшучивая над нами, но я на новенькую уже не злюсь и почти перестала огрызаться.

– Палочки «Твикс» склеились, – насмешливо резюмирует Паша в столовой на обеде.

Чига уже поел и сидит на лавке боком, расположив длинные ноги с двух сторон от меня. Одна его рука у меня на коленях, второй он придерживает меня за поясницу.

– Ага, – с готовностью подключается Лиза, – знаешь, как будто летом положил шоколадку в карман, а она там растаяла.

Илья подытоживает:

– И слиплась!

– Вы угомонитесь, нет? – с ленивым сарказмом интересуется Чига.

– Да ладно тебе, дай повеселиться.

– Да, лучше мы вас простебем тут, – широко улыбается Лиза, – чем с чужими где-то в подъезде.

Я фыркаю в тарелку с супом. От разлетевшихся во все стороны капель становится еще смешнее. Через секунду ржем уже всей компанией, и я ловлю очень теплое ощущение всеобъемлющей радости. Может быть, даже счастья.

Прерывает наш гогот Вовчик, широким шагом пересекающий столовую.

– Пацаны, давайте в зал, я вас с уроков отпросил.

– А нас? – подкидывается Вишнякова.

– О, пони, ты тоже тут? Такая маленькая, сразу не заметил. А вас зачем?

– Чтоб ты не заскучал, – хмыкает Лиза насмешливо.

– Или чтобы вы парней мне отвлекали? Нет уж, приходите на игру.

Я строю ангельское личико и возмущаюсь:

– Вов, да когда я кого отвлекала?

Тренер искренне смеется и прочесывает пятерней свой короткий ежик волос. С прищуром смотрит на Саню, который меня обнимает.

– Войнова, к тебе приклеился мой лучший игрок, будь добра, оторви его от себя и иди получать знания.

– Это с какого он лучший? – обиженно тянет Паша.

Илья карикатурно выпячивает нижнюю губу:

– Да, Вовчик, мы для тебя что, шутка какая-то?

Тот тяжело вздыхает и, проигнорировав выпад, переключает свое внимание на соседний стол, обращаясь к пацанам из параллельного.

– Парни! Сбор в зале, я всех отпросил.

Проследив за тем, как молодой тренер удаляется, я поворачиваюсь к Чигареву и говорю:

– Слышал, Сань? Сказали оторваться.

– А? Глуховат стал.

Обнимая крепче, он тычется лицом мне в шею, как котенок, заставляя меня глупо хихикать.

Саша целует меня за ухом, потом в щеку, и я поворачиваю голову так, чтобы следующий его поцелуй пришелся в губы.

– Булка, тебе завуч непонятно сказал? – шепчет Чига мне на ухо. – Будешь со мной целоваться, к директору отправит.

– Только меня?

– Так ведь ты зачинщик. Но вообще достали со своими угрозами, конечно. Драться нельзя, целоваться тоже, – Саша притворно вздыхает, – скука смертная.

Я смеюсь, отворачиваясь от него и вдруг натыкаюсь взглядом на Катю Белкину. Сидит за дальним столом и смотрит на нас, поджав губы. Вся олицетворяет оскорбленную невинность.

Улыбаюсь, ничего особенно в это не вкладывая. Мне жаль, что она расстроена, но мы не подруги, а ей никто ничего не обещал. Насколько я знаю, даже Чига. Симпатия не всегда взаимна, и моей вины в этом нет, просто так случается.

Но Катюша, должно быть, думает, что я издеваюсь. Подскакивает с лавки, со стуком ставит стакан на поднос и нервно отрывает его от стола. Смотрит зло и наконец удаляется.

– Орешки пошла запасать, – бормочет Лиза.

– Ты о чем?

– Видно будет, – качнув головой, отвечает она, – ну ладно, расходимся? Баскетболисты налево, эмансипированные женщины направо?

.. / —.– / – . – -.. -. -. – – ..-

Мы с Вишняковой идем досиживать оставшиеся уроки, а на последнем она вообще устраивается за одной партой со мной.

– Ты же не против? – уточняет с улыбкой.

Я ворчу:

– Формулировка так себе.

– Окей. – Лиза закатывает глаза. – Можно присяду рядом, ваше святейшество?

– Ладно, так и быть, цыганская баронесса.

Наш смех обрывает мрачный историк, который заходит в кабинет. Судя по его выражению лица, жена к нему так и не вернулась, и нам всем стоит срочно заткнуться.

Что мы и делаем. Он опускает сумку на стул, достает из нее учебник и пособия. Все движения нервные, дерганные, и класс окончательно решает затаиться. Сминая страницы, он ищет нужное место в книге и наконец начинает урок.

Слушая его вполуха, я периодически что-то записываю в тетрадь, но по большей части витаю в облаках.

А новенькая протягивает руку и рисует у меня на полях рожицу. Я вырываю страницу, кладу ее за учебником и пишу «у тебя такой идеальный маникюр, где делаешь?».

Лиза бросает взгляд на учителя и отвечает чуть ниже: «Моя мама мастер по маникюру. Хочешь, договорюсь, чтобы и тебе сделала?».

«За сколько?».

«Бесплатно. Мы же дружим».

«Ума не приложу, как это вышло».

«Соглашайся, Войнова, это не страшно».

«Дружить или ногти пилить?».

Вместо ответа цыганка рисует саркастичного человечка, который закатил глаза. Мы переглядываемся, и я заметаю лист с перепиской под тетрадь. Может быть, она и права. Посмотрим.

Когда звенит звонок, я собираюсь молниеносно и нетерпеливо дрыгаю ногой, пока жду Лизу.

– Давай быстрее, там мест, наверное, уже не осталось.

– А что, для жен баскетболистов нет вип— трибуны?

– У Вовчика приколов набралась?

– Дурной пример заразителен, – Вишнякова пожимает плечами.

– Это твой дед так говорил?

– Это я тебе говорю.

Я хватаю со стола ее ручку и закидываю ей в рюкзак. Мы торопливо спускаемся в спортзал, где действительно уже полно народу.

Разочарованно обвожу взглядом наши старенькие трехуровневые лавочки и уже решаю, что нам придется сидеть на полу, как Лиза со смехом замечает:

– Смотри-ка!

Проследив за ее взглядом, вижу Пашу, который машет нам руками, а потом места, где стоят треугольники из бумаги с надписью от руки «VIP».

– Боже, ты хоть когда-нибудь ошибаешься? – вырывается у меня.

Цыганка хитро прищуривается:

– Конечно. Например, в контрольной по английскому. Слышала, как меня отчитывали?

Перешучиваясь, мы садимся, заталкивая рюкзаки под скамейку.

Быстро обвожу взглядом наших ребят и останавливаюсь на Саше, который отправляет мяч в корзину. Мышцы на руках напряжены, кисти завершают бросок отточенным движением. Повернувшись ко мне, он подмигивает.

Такой красивый мой мальчик. Ведет себя как-то вальяжно, но сосредоточенно, улыбка наглая, движения раскованные. Он до неприличия привлекателен. Эту мою мысль подтверждают многие школьницы в зале, которые смотрят на Чигарева томно из-под ресниц. Как же хорошо, что он со мной. Теперь не нужно искать оправдания своей ревности, будто бы она дружеская. Ага, как же.

Я улыбаюсь ему в ответ, не скрывая эмоций, которые, кажется, написаны на моем лице. Сейчас уже можно.

– Чига! – кричит Вовчик, указывая двумя пальцами сначала себе на глаза, а потом на поле.

Саня поднимает ладони вверх в извиняющемся жесте и возвращается к разминке.

А когда тренер смотрит на меня и проводит большим пальцем по шее, я смеюсь.

– Прости, Вов!

Стараясь больше не отвлекать Чигарева, разглядываю людей в зале. Баскетбол у нас любят, так что подтягиваются все классы старше пятого. Битком сидят на скамейках и на полу, и сегодня для болельщиков открыли даже маленький балкончик под потолком, куда можно попасть с четвертого этажа. Все стандартно, кроме одного – команды соперников. Во-первых, с ними огромный бородатый физрук, который уже притягивает взгляды. И я быстро догадываюсь, что двое запасных, которые нужны по регламенту, ни разу не выйдут на площадку. Да и пятый будет бегать чисто для вида. А вот остальные четверо смотрятся очень необычно, по большей части из-за того, что они все разные, но ощущаются единым целым, как будто они братья. Или скорее разномастные щенки из одной стаи. Высокий блондин, жилистый смуглый парень, коренастый кучерявый милашка и угрюмый крупный вожак. То, что он альфа, понятно с первого взгляда. В какой-то момент оставив мячи, они вчетвером устраиваются около одной девчонки, которая пришла за них поболеть. Садятся рядом и тихо переговариваются, склонив головы.

Что-то во всех них есть животное и очень притягательное.

Сама не замечаю, как приоткрываю рот, наблюдая за странной пятеркой.

– Классные, да? – спрашивает Лиза, наклонившись ко мне.

– Кто, парни? Ну, симпатичные.

– Нет, они вместе. Девчонка болью фонит, даже с того конца зала. Укротительница тигров.

– Но встречается она вроде бы только с одним? – вдруг включаюсь в типичный женский треп.

– Да, с тем, что покрупнее. Но они семья. Не кровная, приобретенная, это сильнее. Вы с ней похожи.

Нахмурившись, разглядываю девушку внимательнее. Вдруг мне становится смешно. У нее тоже цветные волосы, только синие. А прическа сегодня такая же, как у меня – два пучка и тонкие косички у лица, но она еще вставила в них металлические кольца. Это мэтч.

Перехватив мой взгляд, девчонка смотрит прямо на меня. А потом неуверенно улыбается.

– Тяжело нашим придется, – заключает Вишнякова. – Спорим, эти пацаны сыграны как боженьки?

– Но их четверо.

Лиза улыбается:

– Это неважно. Вот увидишь.

Вовчик свистит, приглашая команды построиться, и я вздрагиваю. Кажется, совсем забыла, зачем мы пришли.

И ребятам действительно тяжело дается игра. Эти четверо правда потрясающе сыграны, они изредка окликают друг друга прозвищами, но в целом двигаются по площадке так, как будто мысли читают. Их даже не сильно сбивает перевес болельщиков. Полный покер-фейс и сосредоточенность.

Но наши им не уступают. Вовчик, несмотря на все свои шуточки, классный тренер и сделал из пацанов крутую боевую единицу.

Когда противники это понимают, кажется, начинают злиться. Взаимодействуют все жестче, на грани с фолом, а иногда и за ней.

– Парни, вы не на улице! – кричит бородатый физрук, и на какое-то время сбавляет градус напряжения.

– Тестостероновая бомба, а? – с ухмылкой толкает меня плечом Лиза.

Я сижу, вцепившись мокрыми ладошками себе в колени, и не отрываю взгляда от Сани. Он делает обманное движение и, оставшись в центре площадки один, подпрыгивает и прицельно отправляет мяч в корзину.

С коротким визгом ударяю кулаком воздух.

Кричу:

– Трехочковый! Чига, ты лучший!

Послав мне самодовольную улыбку, Чигарев натягивает на нос черно-белую форменную майку, вытирая лицо. Он весь блестит от пота, мокрые волосы падают на лоб, грудь часто поднимается. Закусив губу, усилием воли заставляю себя повернуться к Вишняковой.

– Что ты говоришь?

Она хихикает:

– Тестостерон, говорю, в воздухе парит. Кислород уже вытеснил.

– А, в этом все дело, – бормочу себе под нос.

– Ну, если тебе так легче… – Она иронично улыбается и тут же переводит тему: – Я не очень разбираюсь, это последняя четверть была?

– Да, и счет равный.

– И что теперь?

– Короткий овертайм.

Положив одну ногу на другую, Лиза покачивает в воздухе кроссовкой. Забавно, что у нее ко всему получается относиться с любопытством и одновременно с пренебрежением.

Она кивает и рассеянно разглядывает игроков, которые столпились у своих тренеров.

Говорит:

– Такие шпанята все, а иногда прямо мужики.

– Наверное, это не от возраста зависит, – пожимаю плечами, – кому-то очень рано приходится стать мужчиной.

– Например, твоему Саше?

– Например, моему Саше, – подтверждаю гордо, в конце все же сбившись на смех. – Но вообще он тот еще клоун. И я всегда очень радуюсь, когда он дурачится. Так сохраняется какой-то внутренний баланс.

Вишнякова поворачивается ко мне и говорит тепло:

– Вы хорошая пара, Ксюш.

– Да мы только начали встречаться.

– Забыла, с кем говоришь? – она смеется. – Раз я сказала, значит, так и есть. На них похожи.

Лиза указывает подбородком на девчонку с синими волосами и ее баскетболиста, которые, находясь на расстоянии друг от друга, постоянно ведут какой-то безмолвный диалог одними глазами.

– Ощущение, как будто мы подсматриваем, – замечаю тихо, отводя взгляд.

– Внезапно стала стеснительной?

– Новенькая, ты меня допекаешь, – отвечаю со смехом, и Лиза мне вторит.

Пока мы обсуждаем всех подряд, у парней заканчивается перерыв, и они возвращаются на площадку. Сосредоточенные, по-спортивному злые и порядком уставшие.

В центральном кругу – Чига, тот крупный баскетболист и судья. Вовчик подбрасывает мяч вертикально вверх, и парни взмывают в воздух. Саша чуть ниже ростом, но он данкер от Бога, и у него выходит отыграть пару сантиметров и скинуть мяч Илье. Тот сразу рвется к кольцу, как будто в регби играет, а не в баскетбол.

Все пять минут дополнительного времени я сижу со сжатыми кулаками, впиваясь ногтями в ладони. Обе команды хороши, но сейчас становится ясно, что пятеро сыгранных пацанов – это продуктивнее, чем четверо плюс один.

Кажется, команда соперников это понимает где-то на середине овертайма, когда отрыв становится в пять очков. И внезапно начинают просто куражиться. Перестают злиться и толкаться, а просто ловят кайф. Смеются между собой, пробуют какие-то финты, которые не всегда выходят, и это веселит их еще больше.

В какой-то момент альфа из противоположной команды отбирает мяч у Смольникова, бежит к кольцу, прыгает с одной ноги и, вытянув противоположную руку, вешает данк в корзину.

Совершенно очевидно, что дразнит Саню. Потому что, когда приземляется, широко ухмыляется, двумя пальцами оттягивает свою майку, отпускает ее и разводит руки в стороны, глядя прямо на него. Остальные его парни тут же подхватывают настрой. Ухают, гримасничают и подначивают.

Сверившись с часами, понимаю, что победа за нами, и ребята просто дурачатся. Чига принимает мяч и какое-то время остается на месте, будто проверяет, правильно ли он все понял. А потом срывается с места и бежит. Никто за ним не следует, так что он беспрепятственно пересекает поле, подпрыгивает и, заведя руки за голову, кладет мяч точно в корзину, повисая на кольце.

Когда он тяжело опускается на пол, звучит свисток, который сливается с криками всех наших болельщиков.

Я сама визжу, уходя в ультразвук и подскакивая с места. А потом бегу к Саше на поле и запрыгиваю на него, обхватив его торс ногами.

Целуемся глубоко и жадно, вызывая еще более громкую реакцию старшеклассников. Большинство из них знает нас как неразлучных друзей детства, и еще не успели заметить перемен. Что ж, это похоже на официальное заявление.

– Булка, я мокрый, – смеется Саня, когда отрываемся друг от друга.

– Я заметила, Чига. Мне все нравится.

– Надеюсь, это не последний раз, когда тебе нравится, что я прижимаюсь к тебе потный, – понизив голос, сообщает он мне на ухо.

Я соскакиваю на пол и с ласковой укоризной говорю ему:

– Клоун.

– Войнова! – слышу крик Вовчика. – А ну дуй с паркета! Команды, построились!

– С паркета, – передразниваю молодого тренера и убегаю, пока он не взбесился еще больше.

Знаю, что сам он играет полупрофессионально и, видимо, старается обучить ребят не только правильной технике, но и культуре баскетбола и определениям.

Это вызывает уважение, но иногда звучит смешно, например, когда Вовчик называет паркетом наше протертое резиновое покрытие.

Запыхавшись, я приземляюсь на лавочку рядом с Лизой.

Она тянет:

– Ну, если ты хотела скрыть ваши отношения, то спойлер: у вас ничего не вышло.

Прижимаю ладони к щекам и смотрю на свои кеды.

Бормочу:

– Как-то случайно вышло.

– Не переживай, – Вишнякова обнимает меня за плечи, – было красиво. Как будто сцену из классической мелодрамы посмотрела.

И она показательно утирает несуществующую слезу.

Я смеюсь:

– Стерва ты, новенькая.

– Да ладно тебе. – Она подается ко мне и чмокает в щеку. – Правда было офигенно. Вы крутые.

С горящим лицом я смотрю за тем, как обе команды пожимают друг другу руки. В груди все вибрирует от предвкушения и желания скорее снова обнять Сашу. Слишком долго я им любовалась без возможности прикоснуться.

Честно говоря, не хочу даже думать о том, насколько долго он чувствовал то же самое: право только смотреть. Как он выдержал?

И, едва дождавшись окончания дурацкой спортивной церемонии, я снова подрываюсь с места.

Все мое тело страдает вдалеке от любимого человека. С разбега влетаю Чигареву в грудь и с наслаждением прижимаюсь к рельефу его мышц под мокрой майкой. Идеально.

Он поддевает мой подбородок пальцем, заставляя поднять голову. Коротко целует меня в губы и интересуется:

– Ксю? Могу помыться? Или тебе так больше нравится?

– Только быстро, ладно?

Он щелкает меня по носу и, показав жестом, что сейчас вернется, идет к капитану противоположной команды. Они снова жмут друг другу руки, обмениваются парой хмурых фраз, а потом Чига вдруг широко ему улыбается. Парень, будто не сдержавшись, приподнимает уголки губ. От него это выглядит милостью.

Я нервно сцепляю пальцы рук в ожидании того, когда Саша вернется, и оглядываю спортивный зал.

А, мазанув взглядом по Катюше, которая сидит на лавочке и сверлит меня глазами, я понимаю, что слишком легкомысленно скидываю ее со счетов.

Подходя к своему подъезду, улыбаюсь, как идиот. Чувствую себя таким счастливым, каким никогда еще не был. Быстро облизываю губы и тут же раздраженно тру их ладонью. Ксюша намазала меня каким-то бальзамом, потому что якобы от поцелуев на морозе кожа обветрится. Я послушно стерпел экзекуцию, хотя гораздо сильнее хотел бы унести с собой вкус любимой девушки, а не какую-то скользкую вишневую дрянь.

Напоровшись взглядом на черную иномарку с заведенным мотором, машинально сбавляю шаг. Засунув руки в карманы, плетусь мимо, изучая водителя. Лица не вижу, только черные джинсы, свитер, крепкие ладони на руле и дорогие часы на запястье. Перевожу взгляд и замечаю в мусорке у подъезда букет цветов, который кто-то запихнул туда бутонами вниз. У лавочки я окончательно замедляюсь, залезаю на спинку, рюкзак скидываю под ноги.

Пригнув голову, еще раз заглядываю в салон тачки. Парень смотрит на меня. Хмыкаю.

Достаю из кармана пачку сигарет, открываю большим пальцем, пересчитываю. Достаю одну, прикуриваю и глубоко затягиваюсь, прихватив заодно декабрьский холодный воздух.

Какое-то время этот тип смотрит, как я курю. Потом выходит из машины, берет с заднего сидения короткий стильный пуховик и накидывает на себя. Ну здравствуй, дятел.

Он подходит ко мне и спрашивает:

– Сигаретой не угостишь?

– А че, своих нет? – Хамство в голосе даже не стараюсь прикрыть.

– Я бросил.

– Хреново бросил, выходит.

Он приподнимает один уголок губ, изучая меня внимательным взглядом.

Потом кивает:

– Выходит. Так что?

Я протягиваю ему пачку и зажигалку. Дожидаюсь, когда парень присядет рядом со мной на спинку скамейки.

Своей сигаретой указываю ему на ботинки:

– Тут люди сидят вообще-то.

– Да в целом насрать на них.

– Тебя бабки изо всех окон сейчас проклянут, не страшно? – интересуюсь со смешком.

– Но ты же еще жив.

Мы молчим. Я меняю руки, чтобы греть их в карманах по очереди. Искоса иногда смотрю на парня. У него приятная внешность, стильная стрижка, и от него за версту несет дорогим парфюмом. Наверное, мамин ровесник, а может быть, даже помладше.

Я киваю на букет в урне:

– Чем обидел?

– Пытался узнать, почему она от меня закрывается. – Пожимает плечами.

– То есть ты типа не виноват?

Он смеется:

– Виноват, конечно. Вот тебе инсайд: в споре с женщиной ты всегда не прав.

Я соскакиваю с лавки, обтираю огонек сигареты об мусорку и закидываю окурок между длинных стеблей. Вытянув шею, заглядываю внутрь. Кремовые розы, штук двадцать, еле поместились, бедолаги.

Делая пометку в голове, что нужно подарить Булке цветы, я иду к подъезду, прислоняю к домофону ключ и говорю через плечо:

– Я скажу, что ты еще здесь.

– Спасибо.

Поднимаюсь по лестнице на третий этаж, захожу в квартиру, начинаю раздеваться.

– Привет, дорогой, – мама выходит с кухни, кутаясь в домашнюю кофту.

– Привет.

– Будешь есть?

Вешаю куртку в шкаф и смотрю на маму. Улыбается мне, но выглядит отстраненной, то и дело морщится с какой-то досадой.

– Да, давай.

Вымыв руки, я сажусь за стол и интересуюсь:

– Это не тебя чувак на «бэхе» караулит?

– Боже… – она округляет глаза, – он еще не уехал?

– Судя по всему не собирается.

– Черт…

Я хмыкаю:

– Никого не забыла. Ни бога, ни черта. Это твой любитель «Кровавой Мэри»? Он тебя обидел?

– Нет! – отвечает поспешно. – Блин, не знаю. То есть да, это тот самый парень, и он ничего плохого не сделал, не переживай. Просто не уверена, что я готова к отношениям.

– Цветы не жалко было? – спрашиваю с набитым ртом.

– Саш, ты такой глазастый!

Какое-то время сидим молча. Я ем, мама о чем-то думает, выстукивая ногтями по столу беспорядочный ритм.

А потом я поднимаю глаза и засекаю улыбку на ее лице. Легкую и смущенную, но очень искреннюю. Щеки мамы слегка раскраснелись, а брови то хмурятся, то жалобно складываются «домиком».

Я убираю со стола, прислоняюсь бедром к раковине и скрещиваю руки на груди:

– Не спустишься?

– Думаешь, надо? – спрашивает как будто с надеждой.

– Я думаю, это тебе решать. Но формулировка «не готова к отношениям» – полная хрень, если хочешь знать. Не понял еще, конечно, что там за тип, но он вроде бы тебе нравится, а ты ему.

Мама встает, крепко обнимает меня за талию. Я прижимаю ее к себе, глядя поверх ее головы в темное окно.

– Ты такой взрослый уже, Саш. Рассудительный.

– Я притворяюсь.

Мама смеется, отпускает меня и решительно идет в коридор, на ходу снимая мягкую кофту. Берет из шкафа худи с капюшоном, натягивает на себя и говорит:

– Я ненадолго.

– Окей.

Продолжаю пялиться на улицу, где едва угадываются черные силуэты голых ветвей деревьев. И окликаю в последний момент:

– Мам.

– А?

– Я ростом не в тебя, да?

– Да, как видишь, я коротышка, – она улыбается, стоя одной ногой за порогом.

– Отец тоже высоким не был.

Мама трет нос указательным пальцем.

Говорит:

– Наверное, ты в деда пошел. Папа рослый был, но ты не помнишь, конечно. Хотя он тебя успел понянчить.

Я киваю, и она уходит. Хлопает дверь и воцаряется тишина. Прикусываю щеки изнутри, сжимаю зубы до ощущения легкой боли.

А потом иду к маме в комнату, снова достаю альбом с фотографиями. Просматриваю те, которые уже видел не так давно. Дед на старых картинках кажется реально высоким. Потом нахожу то, что не видел в прошлый раз. Фото, которое стыдливо прячется на последней странице. На нем мама с отцом за школьной партой. Она смеется, он обнимает ее за плечи, в кадр смотрит серьезно. Может быть, в этом возрасте они действительно любили друг друга. Вдруг тогда его было за что любить?

Отложив альбом, я перебираю остальные вещи в шкафу. Наши паспорта, документы на квартиру, какие-то квитанции, свидетельство о смерти отца, мои детские рисунки. Все не то. Сглатывая, я ощущаю, как сердце разгоняется. Не знаю, что конкретно ищу, но подобно собаке, взявшей след, отчаянно чую, что оно где-то здесь.

Пододвинув стул, открываю самые верхние дверцы и нахожу пакет с фотографиями. Рассыпаю их по полу и бегло просматриваю. В основном бабушка и дед, много их детских и юношеских фотографий. А потом семейные, с двумя дочками. Мама почти везде улыбается, Надя, напротив, хмурится. На свадьбе моей тети хроника снова обрывается.

Заталкиваю фото в пакет как попало, отхожу к противоположной стене и упираюсь кулаками в бока. Сердце колошматится об ребра, как подорванное.

Куда женщина может убрать то, что она хочет спрятать? От мальчика подростка.

Я медленно подхожу к той части шкафа, где висит мамина одежда. Распахиваю дверцу, опускаюсь на колени, вытаскиваю ее органайзер для белья. Помедлив, сглатываю. Чувствую себя полной сволочью, но сдвигаю бюстгальтеры в сторону и вижу, что дно устлано полотенцем. Отгибаю край старой застиранной ткани и наталкиваюсь пальцами на гладкий пластик папки.

Дрожащими руками извлекаю ее, открываю и вытаскиваю какие-то бумаги и свидетельства. Снова раскладываю свою добычу на полу и, вытащив телефон, судорожно снимаю каждый лист. В глаза бросаются только отдельные фразы, от которых руки ходуном ходят, а палец мажет мимо нужной кнопки.

– Где он? – спрашиваю, запыхавшись, и, наверное, чуть агрессивнее, чем нужно.

Смольников, который стоит у распахнутой двери, сначала неодобрительно смотрит за мою спину.

Говорит:

– Да не шумит никто.

– А до этого дым коромыслом был! – вопит его дотошный сосед.

Я, собрав все оставшееся у меня терпение, оборачиваюсь к деду с обворожительной улыбкой:

– Дядь Валь, сегодня будет тихо, я вам обещаю. Вы лучше идите отдыхать, а то поздно уже.

Тот показательно вздыхает и топчется на месте. На секунду мне становится безумно его жаль. Вытянутые коленки на штанах и несвежая майка, сутулая спина, излишнее любопытство – все говорит о том, что ему просто одиноко.

Но потом он пальцем стучит меня по плечу и сообщает ехидно:

– А твой вообще пришел пьяный!

– И что?

– Как это «что»? – оторопело переспрашивает пожилой сосед.

– Не напивались никогда? Идите спать! Моралист, блин, – выдаю строго и, отстраняя Пашу, захожу в квартиру.

Разуваясь, слышу, как Смольников говорит:

– Так, Валентин Петрович, концерт окончен. Вы же видели, все ушли, шуметь не будем. Больше не повторится, окей? Будете вызывать, никто не приедет.

И, обрывая бубнеж соседа, парень захлопывает дверь.

Я замираю в коридоре, глядя на осколки под ногами. В квартире действительно тихо и темно. Только разбитое стекло загадочно блестит в тусклом свете лампы на стене.

Паша встает рядом со мной и говорит:

– Не успел еще убрать.

– Это?..

– Да, это парень твой осчастливил.

– Где он?

– Уснул, – говорит, устало вздыхая, – не буди, пожалуйста, я еле уложил его.

Чувствую, как в носу предательски щиплет. Смотрю на Смольникова, который без налета своего шутовского юмора кажется вдруг гораздо старше. Сосредоточенно глядя в пустоту перед собой, он хмурится. Наверное, нам только кажется, что Паша – это человек-праздник с вечными тусовками у себя дома. Он ведь тоже растет практически без родителей, в душе он почти наверняка такой же старик, как и мы с Чигой.

Смол опускается на колени и начинает собирать в ладонь битое стекло. Я присаживаюсь рядом и следую его примеру.

Говорю:

– Потом мокрой тряпкой собрать нужно. Я сделаю. Только через минуту, ладно?

– Хорошо. – Паша кивает и сообщает через паузу: – В моей спальне.

Я сначала иду на кухню, чтобы выбросить в мусорку осколки. Осторожно ступая на носочках, огибаю зону поражения. В зале работает телевизор, там на паузе замер какой-то клип, который освещает пространство. Так что я уверенно иду дальше, к Пашиной комнате.

Аккуратно опускаю ручку и толкаю дверь. Сначала слышу громкое сопение, потом чувствую запах Саши. Прищурившись, жду, когда зрение приобретет четкость.

Чига лежит на постели в джинсах и худи, одна нога висит над полом. Видимо, как упал на кровать, так и уснул.

Я подхожу и склоняюсь ниже, разглядывая ссадину на его скуле, а затем сбитые костяшки на руках.

– Он такой уже пришел, – шепчет Смольников с порога комнаты.

– Что-то рассказал?

Паша выразительно хмыкает, складывая руки на груди:

– Было невнятно, Ксюш.

Потом он разворачивается и выходит, оставляя меня одну. Я наклоняюсь еще ниже, аккуратно прижимаюсь губами к стесанной коже. Все внутри сжимается. Я злюсь на него очень сильно, но одновременно понимаю, почему он так себя повел. Мне сложно сформулировать четко, но как-то безотчетно ощущаю, что теперь настал мой черед просто быть рядом и проявлять бесконечное терпение.

Сейчас Чига глубоко спит и кажется безмятежным, но утром… я знаю, что он снова начнет воевать. В том числе, со мной.

Разгибаясь, я еще какое-то время смотрю за тем, как он дышит. Какой океан боли, должно быть, на него обрушился сегодня. Мой мальчик. Мой любимый мужчина. Хоть бы он не сломался.

Когда Вера мне позвонила, я думала, что сердце сбежит через горло. Я, наверное, впервые настолько испугалась за кого-то другого. Мы с Чигаревым дружим с первого класса, но он всегда заботился обо мне больше, чем я о нем.

Выхожу из комнаты, нахожу в ванной половую тряпку, смачиваю ее водой и старательно протираю пол в коридоре, чтобы убрать все осколки.

Когда захожу на кухню, Смольников кивает на стол. Там стоит кружка чая и бутылка.

Он говорит:

– Не знал, что ты захочешь.

– Предусмотрительно. А ты?

– А я, если ты не против, выпью, потому что Чига мне такой концерт закатил, который я не скоро забуду.

Я сажусь за стол, делаю маленький глоток чая, глядя за тем, как Паша достает из холодильника бутылку.

Спрашиваю:

– Мама когда возвращается?

– Послезавтра.

– Успеем все убрать.

Он отмахивается:

– Да я знаю, Ксю. Не за это беспокоюсь. Я никогда Саню таким не видел и, если честно, надеюсь, что никогда больше не увижу. Не в дебоше дело.

– А в чем?

– Ну, наверное, это теперь твоя забота. Если бы вы расстались, я бы мог тебя хренами обложить и напоить друга, но тут дело явно вне моей юрисдикции.

Я фыркаю и поспешно закрываю рот ладонью. Качаю головой:

– Извини. Ты молодец, Паш. У тебя кто-то был, когда Саша пришел?

Смольников стреляет взглядом в сторону, отпивает из бутылки, а потом все же говорит:

– Пацаны были. Но я их проводил, когда Чига с порога драться начал.

– Я лягу с ним, ты не против?

– Да, оставайся, конечно. Я у мамы в комнате посплю. Нужно что-то? Полотенце, футболка чистая?

Я отрицательно качаю головой:

– Нет, спасибо. Я пойду, ладно?

– Давай, палочка Твикс. Только возьми с собой ведро из ванной. Ну, на всякий. Саня такой датый пришел, что ему может стать плохо.

Слабо улыбнувшись, я встаю и иду на выход. Но Паша вдруг смущенно зовет меня:

– Ксю.

– А?

– Слушай… Тут еще такое дело… Он когда пришел, тут ребята были. Ну, и Катя тоже. Она все крутилась вокруг него, но я их всех выставил.

– Да? – спрашиваю будто бы безмятежно. – А на черта ты ее вообще зовешь?

– Она пришла с пацанами, я вообще не знал, что она будет. Просто подумал, что тебе нужно знать.

Сужая глаза, я цежу сквозь зубы:

– Смол, если ты не самоубийца, забудь про Белкину.

– Окей.

– Я не просто ревнивая дура, – поясняю чуть мягче, – она не совсем адекватная, Паш, лучше держаться подальше.

– Я понял.

Посылаю ему воздушный поцелуй и иду к Саше.

Максимально тихо захожу в комнату, ложусь рядом на постели и прикрываю глаза. Долго слушаю, как Чигарев дышит, и засыпаю как-то поверхностно. Поэтому, когда слышу его утробные позывы, реагирую максимально быстро. Толкаю Сашу в плечо, переворачивая его на бок, а второй рукой двигаю ведро ближе, к самому его лицу. Успеваю предотвратить катастрофу настолько быстро, что почти горжусь собой.

И до утра я больше не сплю. Караулю Сашу, выношу и мою ведро, обтираю его мокрым полотенцем, заставляю пить воду.

А часов в шесть, когда я задремываю, а Чига, наоборот, просыпается, он вдруг резко спрашивает:

– Какого хрена ты тут делаешь? Че, пожалеть пришла?

Я приподнимаю голову от подушки и, щурясь, внимательно смотрю на Саню. Волосы в беспорядке, лицо чуть припухшее, глаза красные и недобрые. Надулся, как ребенок. Наверное, он такой сейчас и есть – мальчишка, которого обманули самые близкие люди.

– Как себя чувствуешь?

– Прекрасно! – он садится на кровати и тут же хватается руками за голову.

– Таблетку дать?

– А ты что, врач? – огрызается Чигарев.

Я тоже сажусь, подбирая под себя ноги. Приглядываясь к Саше, пытаюсь понять, как правильно себя вести. Быть эталоном ангельского терпения или вломить ему разок так, чтобы мозги на место встали.

Хмыкаю:

– Старый Чигарев назвал бы меня медсестричкой и спросил, где мой костюм.

– А я и не Чигарев. Я вообще черт знает кто. Щенок из коробки.

Он закрывает лицо ладонями и горбится. Подаюсь вперед и аккуратно глажу его по спине, но, дернув плечом, Саша сбрасывает мою руку.

Тогда я просто встаю, забираю с собой многострадальное ведро и иду на кухню. Роюсь в аптечке Смольникова, нахожу обезболивающее и возвращаюсь, прихватив стакан воды.

Чига сидит практически в той же позе, теперь упираясь локтями в свои колени.

Произношу мягко:

– Я не врач, но от головной боли это точно поможет.

Не глядя на меня, он отнимает руки от лица и молча берет все, что я принесла. Так жадно пьет, что несколько капель сбегают ему на подбородок.

Я присаживаюсь перед ним на корточки и пытаюсь поймать взгляд.

Говорю:

– Саш, ты не щенок из коробки.

– Не надо, – обрывает меня резко и неприязненно.

– Я тебя не жалею. Я просто хочу поговорить.

Он хмыкает и наконец смотрит мне в глаза:

– По тебе не скажешь.

Его взгляд воспаленный и болезненный. Едва получается разглядеть где-то там на дне моего старого друга, моего любимого человека.

Я сдержанно вздыхаю, потом поднимаюсь на ноги и выхожу. У входной двери торможу, чтобы закрыть ее на ключ, который лежит на тумбочке рядом, и прячу звонкую связку в карман джинсов. Хочу спокойно умыться без переживаний о том, что Саня может снова сбежать.

Закрываюсь в ванной и обстоятельно привожу себя в порядок. Смываю вчерашний макияж, чищу зубы, выдавив пасту на указательный палец. Чувствую себя преступницей, когда заглядываю в шкафчик в поисках косметики Пашиной мамы, но отыскать получается только карандаш для бровей и румяна. Лицо с таким набором кажется мне непривычно голым, и веснушки светятся ярко, радуются отсутствию тональника.

Волосы собираю в низкий хвостик, а короткие пряди с боков прихватываю невидимками.

Смотрю на себя в зеркало и кажусь еще младше, чем есть на самом деле. Но взгляд какой-то мрачный и загнанный. Костяшкой большого пальца упираюсь в морщину между бровей, заставляя ее расправиться.

Мы не дети, но ведь и не взрослые еще. Кто на нас это все взвалил и, главное, как это унести и не сломаться? Волоком тащить, на спину повесить или выбросить к чертовой матери?

«То есть к моей?» – звучит насмешливый Сашин голос в моей голове.

Улыбнувшись своему отражению, я зачем-то еще и киваю. Еще повоюем, девочка.

Я открываю дверь и иду на кухню. Там никого. Смольников, видимо, еще спит, счастливчик. А Чига варится заживо в собственных мыслях.

Потягиваясь, останавливаюсь напротив окна. Зима началась рано и сразу с большого снегопада. С тех пор сугробы только выросли и старательно скрыли все огрехи окружающего мира. Вот бы и нам немного досталось.

В этот момент слышу, как кто-то выходит из комнаты, и в приближающихся шагах сразу узнаю Саню. Повернувшись, наблюдаю за тем, как он сразу направляется к холодильнику. Что-то звякает, и я тут же напрягаюсь. В два шага оказываюсь рядом и выхватываю у Чигарева из руки бутылку.

Не ожидавший нападения, он теряется, а потом цедит сквозь зубы:

– Отдай.

– Разбежался!

– Войнова, хватит корчить из себя правильную.

Я скручиваю крышку и выливаю алкоголь в раковину. Слышу, как Чига за моей спиной усмехается, а потом открывается дверца холодильника. Я тут же подлетаю к Сане и толкаю его в плечо.

Рявкаю:

– Сказала, нет!

– Отвали от меня! – он снова дергается, чтобы скинуть с себя мою руку.

– Я сейчас Пашу позову.

Чигарев улыбается, но глаза остаются злыми. Он скрещивает руки на груди и обманчиво ласковым голосом говорит:

– Зови. Если хочешь посмотреть, как я ему лицо разобью.

– Совсем обезумел?

– Это не твое дело, поняла?

– Нет, это ты чего-то не понял. Это мое дело. Всегда было моим, и всегда будет.

Чеканя каждое слово, я подхожу к Саше все ближе. К концу фразы мы стоим вплотную друг к другу. Все внутри привычно сжимается, когда я чувствую тепло его тела, и едва зародившаяся злость тут же гаснет. Мне так хочется, чтобы между нами все снова было хорошо!

– Сань, – говорю едва слышно, – пить – это не выход. Ну же, вместе до конца, ты разве не помнишь?

Он молчит. Только тяжело и громко дышит, сжав челюсти. У него на лбу вздувается вена. Не ругайся, родная, помоги хоть ты мне.

И, когда мне кажется, что его взгляд начинает смягчаться, у меня в кармане звонит телефон. Чига делает шаг назад и смотрит на меня со злой иронией.

Я достаю смартфон и, глянув на экран, неопределенно взмахиваю им в воздухе.

– Твоя мама звонит.

– Вера?

– Это для меня она Вера, – снова начинаю закипать, – а для тебя мама.

– Я свою маму не знаю, – сообщает Саша с каким-то странным наслаждением, – ты ведь в курсе? Кстати, давно?

– Что давно?

– Когда она тебе рассказала?

– Вчера, Сань. И то в паре фраз, пока бегала по дворам в панике и искала тебя. Волновалась.

Внезапно размахнувшись, Чигарев всаживает кулак в стену.

Рычит:

– Выруби долбаный звук!

Перепуганная этим всплеском эмоций, я поспешно жму на кнопку, и телефон замолкает.

Склонив голову, Саня упирается лбом в стену. Говорит тихо:

– Раньше надо было ей волноваться.

– Бред, – высекаю жестко, – Вера всегда за тебя переживала. Она на износ всю жизнь работала, чтобы у вас все было хорошо.

– А отца она зачем столько лет терпела? Ее избивал, меня бил, пил, все деньги проиграл, долги его даже после смерти раздавали. А он мне не родной даже.

До боли прикусываю губу. Вижу, как в коридор выходит Паша, но отрицательно качаю головой, глядя на него. Он тут же пятится и исчезает.

– Саш, я не знала, что они оба тебе не… – я перевожу дыхание, – тебе не родные. Ты злишься, я понимаю. Может, хотя бы расскажешь, из-за чего?

Вместо ответа Чига подается назад и с силой снова влетает лбом в стену. Когда он собирается проделать тот же фокус во второй раз, я успеваю подставить ладонь и шиплю от боли, когда костяшки под давлением бьются о бетон.

Потирая ушибленную кисть, я спрашиваю:

– Не хочешь спросить у своей мамы? Все, что тебя волнует.

– Меня ничего не волнует. Мне все равно.

Саша снова разворачивается к холодильнику и тянет на себя дверцу. Злость зарождается где-то в грудной клетке и горячими щупальцами тянется вверх, распирая мое горло и опоясывая голову.

Я кричу:

– Смол! Иди сюда!

А сама снова отталкиваю Чигу в сторону. Он сопротивляется и блокирует мои руки, но с другой стороны на него налетает Паша, обхватывая за талию.

– Отвалите! – угрожающе рычит Саша, размахивая руками во все стороны.

Подныривая под его локтем, я командую Смольникову:

– В ванную его, быстро.

Я открываю дверь, а Паша, проявляя чудеса выносливости, тащит Саню, который отчаянно сопротивляется.

Вдвоем мы затаскиваем Чигу в небольшое помещение и толкаем так, чтобы, пошатнувшись, он неловко свалился в узкую ванну, прочесав затылком стену.

Паша включает холодную воду, а я направляю лейку душа на дурную Сашину голову. Он сначала возится, пытается достать нас руками, но потом внезапно затихает. Свешивает голову на грудь и, кажется, плачет. Вода все смывает.

Его толстовка мокнет, облепляя крепкую грудь, волосы пристают ко лбу. Плечи Чигарева изредка вздрагивают.

Мы со Смольниковым переглядываемся.

– Справишься? – спрашивает он тихо.

– Да.

– В школу пойдете?

– Точно не сегодня. А ты?

– Схожу на три урока. Хватит вам времени?

В глазах Паши нет иронии или намека на пошлость. Понимаю, что он имел в виду ровно то, о чем спросил. Поэтому киваю.

И говорю:

– Возьми ключи в кармане.

Подаюсь к нему бедром, и Смольников аккуратно вытягивает связку. Кинув последний взгляд на Сашу, который мелко подрагивает в ванне, спрашивает:

– Достанешь сама?

– Я сильнее, чем кажусь.

И тогда Паша выходит.

Я сразу же направляю душ в лицо Саше. Отфыркиваясь, он вскидывает голову и пытается увернуться.

– Рада, что ты жив, – замечаю саркастически.

– Заткнись.

– Не расслышала, – я снова поливаю ледяной водой его лицо.

– Твою мать, Булка!

– Моя мать, в отличие от твоей, та еще кукушка.

Я закручиваю вентили и говорю:

– Вылазь.

– Я здесь останусь, – буркает Саня.

– Вставай, придурок. Застудишься.

Вижу, что он начинает сильнее дрожать, но упрямо поджимает губы. Вот надо же. Сидит в чужой ванне насквозь мокрый, трясется как осиновый лист, а характер проявляет.

Дрожащими губами выдает:

– Тебя не касается.

– Коснулось уже, – отвечаю строго.

Хватаю за мокрый капюшон толстовки и тяну на себя. Чигарев не реагирует. Тогда я скручиваю ткань так, чтобы ему сдавило горло, и шиплю:

– Выбор невелик. Либо встань, либо умри. Потому что я придушу тебя, клянусь, идиотина.

Подняв взгляд, Чига смотрит мне в глаза, и я как будто вижу мелькнувшее там веселье. Берусь за край его худи и говорю безапелляционно:

– Руки вверх.

Саша, помедлив, поднимает руки, и я стягиваю с него мокрую толстовку. Потом протягиваю обе ладони и смотрю вопросительно. Пауза, которая нужна только ему. Потому что я уже знаю, чем все закончится. И Чигарев принимает мою помощь. Он наконец вылазит из ванны и, дрожа, замирает, стоя на маленьком мягком коврике.

Я опускаюсь на колени и решительно расстегиваю пуговицу на его джинсах, а затем молнию. Дергаю мокрые штаны вниз по ногам.

Все это время с замиранием сердца жду хотя бы одну привычную шуточку. Может быть, хоть крохотную?

И, когда я скидываю его штаны туда же, где валяется толстовка, он вдруг глухо бормочет:

– Что, все-таки решила заставить меня подстричься?

Поднимаюсь на ноги и безразлично пожимаю плечами:

– Ты же грозился забрать мой репейник.

Саша смотрит на меня с агрессией, которая, я верю, не имеет ко мне отношения. Сестра все-таки была права, наказать всегда проще того, кто ближе.

Зубы сжаты, мышцы лица напряжены. Его все еще трясет, а светлая кожа вся покрыта мурашками.

Он поднимает руку и больно обхватывает мой подбородок пальцами.

Подтверждает тихо:

– Я заберу.

Улыбаюсь, не обращая внимания на боль и на то, как угрожающе сейчас выглядит Чигарев.

– Да. Только не сейчас.

– А что такое? – интересуется издевательским тоном. – С сироткой не хочется? Родословной не вышел?

Он надавливает сильнее, и у меня на глазах выступают слезы. Тем не менее не двигаюсь.

Отвечаю честно:

– Я тебя боюсь.

В ту же секунду Саша отпускает меня и роняет руку вниз. Его лицо страдальчески искажается, и он отводит глаза.

Я беру с крючка Пашин махровый халат и заворачиваю в него Чигу. Не думаю, что Смольников будет против.

Накидываю капюшон Чигареву на голову, и положив руки сверху, несколькими движениями вытираю ему волосы. Потом заставляю посмотреть мне в глаза.

Произношу твердо:

– Ведешь себя, как козлина. Но если хочешь, чтобы я от тебя отказалась, придется придумать что-то поинтереснее.

Смотрю, как его глаза наполняются слезами. Саня подается вперед, утыкается лицом мне в шею и всхлипывает.

Я крепко прижимаю его к себе, глажу по спине, шепчу:

– Поплачь, хороший мой. Тебе больно, я знаю… Но мы со всем справимся. Я здесь, с тобой, я никуда не уйду.

Саня высвобождает руки из-под халата и обнимает меня в ответ. Спаявшись вместе, долго стоим в ванной, пока он не успокаивается. Когда Чига отстраняется и сердито вытирает глаза ладонью, его больше не колотит. Он продевает руки в рукава, запахивается и завязывает пояс.

Говорит:

– Прости меня.

Я аккуратно касаюсь его щеки кончиками пальцев. Глажу нежно, опасаясь реакции.

Улыбаюсь ему:

– Все в порядке.

Выхожу из ванны и на пороге оборачиваюсь. Закусив губу, машу рукой в направлении Саши:

– Я… э-э-э… ни на что не намекаю, но тебе трусы бы тоже снять. Мокрые же.

Чига не отвечает, но на короткое мгновение его лицо светлеет от той хулиганской усмешки, которую я так люблю.

Я отвожу взгляд и деловито интересуюсь:

– Есть хочешь? Я что-нибудь сделаю.

– Если тебе не сложно.

Киваю и прикрываю дверь ванной, чтобы он привел себя в порядок. Быстро делаю омлет и пару бутербродов с маслом и сыром. Кидаю в стакан с водой таблетку аспирина.

Кричу:

– Кушать подано, ваша светлость!

Саня заходит на кухню в баскетбольных шортах и футболке Смольникова. Волосы влажные, но аккуратно уложены назад. Взгляд ясный, с ноткой стыдливости.

Избегая смотреть мне в глаза, он садится за стол, принимается за еду. Я в это время прибираюсь на кухне, мою посуду, потом пишу Вере, что у нас все в порядке. Быстро просматриваю фотографии, которые Антошка сделал на свой новый телефон. На них он с другом и его родителями катается на лошадях. Приближая его лицо, любуюсь счастливой улыбкой. У него все хорошо, и это главное. Отвечаю брату, что он прирожденный наездник, снабжая сообщение восторженными смайликами.

Бросив взгляд на Чигу, замечаю, что он поел и теперь сидит, уставившись стеклянным взглядом в окно.

Я достаю из шкафа аптечку и подхожу к нему. Аккуратно касаюсь его кисти, а когда Чигарев дергается, заверяю:

– Я просто посмотрю.

Он отрицательно качает головой:

– Там ничего страшного.

Нарочито тяжело вздохнув, я ставлю коробку с лекарствами на стол. Потом поворачиваюсь к Сане и, перекинув через него ногу, сажусь ему на колени. Когда оказываемся лицом к лицу, он наконец смотрит мне в глаза. Позволяет взять себя за руки и рассмотреть сбитые костяшки. Обернувшись к аптечке, смачиваю вату антисептиком и прикладываю к ранкам. Обрабатываю сначала кисти, а потом разбитую скулу и уголок губ.

Говорю:

– Надо было раньше, конечно, но сейчас тоже будет не лишним.

Чигарев молчит, только внимательно следит за моими действиями. Я накладываю мазь и в некоторых местах закрываю повреждения пластырем.

– Расскажешь, откуда это?

Он прочищает горло и равнодушно приподнимает плечи:

– Докопался до каких-то парней. Не особо помню.

– Это ты прикольно придумал, – иронизирую я, а потом кладу его руки себе на бедра. – Ну вот, готово. Смотри, какая прелесть.

– Ксю…

– Говори только в том случае, если собираешься похвалить мои врачебные навыки.

– Я не хотел тебя напугать, – выдавливает Саня, затравленно глядя мне в глаза.

С минуту просто смотрим друг на друга, и все это время я стремлюсь перекрыть его стыд и страдание своей теплотой. Я так отчаянно транслирую ему свою любовь, что в какой-то момент мне кажется, что воздух вокруг начинает вибрировать.

– Все в порядке, Саш. Я все понимаю.

Он хранит молчание, и я решаюсь добавить:

– Я люблю тебя.

Руки его безвольно лежат на моих бедрах, а кадык судорожно подпрыгивает. Во взгляде – странная мука.

Чига говорит хрипло:

– Мне кажется, у меня что-то внутри сломалось.

Я обнимаю его за шею и прижимаюсь своим лбом к его. Шепчу отчаянно:

– Давай починим, Саш. Пожалуйста, давай починим.

Крепко зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. Потом, не открывая глаз, бормочу тихо:

– Попробуем еще раз? Я люблю тебя…

Мои редкие удары сердца отсчитывают каждое мгновение тишины между нами. Кровь замедляет свой бег и едва движется внутри моего тела. Кончики пальцев холодеют.

А потом я чувствую, как Сашины ладони оживают и надавливают чуть сильнее. Сначала не понимаю, хочет он оттолкнуть меня или обнять.

Едва слышно Чигарев отвечает мне:

– И я тебя люблю.

Скользит руками по моим ногам и, накрывая ягодицы, подтаскивает ближе к себе. Открываю глаза, чтобы поймать его взгляд. Искренний, открытый и отчаянный.

– Не бросай меня, ладно? – просит шепотом.

– Только если и ты не станешь.

Он кивает и тянется к моим губам. Я с готовностью подаюсь навстречу и наконец целую своего Саню. Разряд тока, и моя кровь обретает повышенную скорость течения, как это бывает в пороге реки, который невозможно обойти, а можно только принять со страхом и благодарностью.

Целуемся так безумно, как будто нам умирать завтра. Его руки под моей футболкой, мои – у него на шее. Льнем друг к другу, трогаем, гладим, словно клянемся в чем-то.

– Ксюш… – задыхаясь, зовет Чига.

– Да?

– Притормозим?

– Странно, что ты об этом просишь, – смеюсь, уткнувшись ему в плечо.

– Не хочу вот так… Сразу после того, как повел себя, как скотина.

Я отстраняюсь и внимательно смотрю на Чигарева. Его взгляд серьезный и твердый. Подумав, киваю.

И говорю:

– Хорошо. Но мне плевать на твою родословную, понял?

– Конечно, понял, – говорит он и, ухмыльнувшись, докидывает, – еще тогда, когда ты трусы с меня сняла.

Я возмущенно вспыхиваю и отвешиваю ему подзатыльник.

Кричу:

– Врун! Я не снимала!

Откидывая голову назад, Саша громко смеется.

– Клоун, – ворчу, поднимаясь с его колен.

– Твой клоун, Войнова.

Я собираю аптечку и убираю обратно в шкаф. Душевные раны не заклеить пластырем и затягиваются они не так легко, как сбитые кулаки. Но я верю, что у нас все получится. В конце концов, кто сказал, что одной веры недостаточно?

Оперевшись ладонями на столешницу, я склоняю голову и улыбаюсь.

И повторяю вслух:

– В конце концов, кто сказал, что одной Веры недостаточно?

На следующий день Саня в школу тоже не идет, и днем позже опять остается отсиживаться у Паши. Святая мама Смольникова принимает его без всяких замечаний. Хотя догадываюсь, конечно, что все это по договоренности с Верой. С ней я регулярно списываюсь и созваниваюсь, знаю, что она предупредила нашего классного руководителя, что Чигарев отсутствует «по семейным обстоятельствам», и это, разумеется, чистая правда.

Я тоскую и тревожусь, но стараюсь быть опорой для Саши. Пытаюсь уговорить его на разговор с Верой, которую он упрямо зовет по имени, но иногда все же как раньше – мамой.

Распутываю свои наушники и включаю песню, которую Чига мне вчера показал. Вслушиваюсь в текст и вспоминаю, как он держал меня за руку. Сама себя поглаживаю по кисти, пытаясь повторить его движения. Воскрешаю в памяти, как тихо Саша подпевал: «Ее голос – песок в кармане, что остался там после пляжа, ее голос в каком-то плане очень важная часть пейзажа».

Когда все это закончится, мы станем лучше, чем были. Может быть, в этом и есть весь смысл – достойно проходить испытания даже тогда, когда тебя бетонной плитой ко дну океана пригвоздило.

– Войнова! – пробивается через музыку голос настырной новенькой.

Дергая за провод, я показательно закатываю глаза:

– Опять ты?

– Соскучилась по мне? Это же выражение невыносимого счастья на твоем лице?

Лиза обнимает меня за шею и звонко чмокает в щеку. Тру лицо рукавом и ворчу:

– Невыносимого, это очень точно. Не знаю, как вынести такой восторг.

Она привычно игнорирует мой бубнеж и берет меня под руку:

– Палочка Твикс сегодня снова одна?

– Как видишь.

– Когда Чигарев к нам вернется?

– Да если бы я знала, – вздыхаю тяжело.

– Не грусти, колючка. Знаешь, как мой дед говорил?

– О Боже, – кричу в небо, откинув голову назад, – только не это!

Но Вишнякова плевать на это хотела. Она продолжает занудным тоном:

– Сегодня счастья нет, завтра найдется.

Я смеюсь и на миг сжимаю ее руку чуть сильнее. А потом лезу в карман куртки и смущенно протягиваю Лизе чокер из разноцветного бисера, в центре которого вплела подвесы из букв.

– Что это?

Я пожимаю плечами:

– Сделала для тебя.

Помедлив, она забирает у меня украшение и подносит к глазам. Рассматривает надпись «gypsy», фыркает со смешком, а потом крепко меня обнимает.

– Я же говорила, что мы подружимся, – замечает самодовольно.

– Ой, все. Лучше, когда ты молчишь.

– С этим у меня сложности.

– Да я догадалась уже. На этот счет у твоего деда были поговорки?

Лиза широко улыбается:

– У него были поговорки на все случаи жизни. Цени, что я делюсь с тобой цыганской мудростью!

В шутку пререкаясь, мы доходим до школы, там переодеваемся, и Вишнякова сразу надевает мой чокер себе на шею. Я по привычке стараюсь не показывать эмоций, но на самом деле мне очень приятно. И она правда мне нравится.

Когда выходим из раздевалки, Лиза вдруг мрачнеет и беспокойно крутит головой. Я наблюдаю за тем, как она дергается, и не выдерживаю:

– В чем дело?

Цыганка касается лба пальцами одной руки, а второй обхватывает мой локоть. Говорит, нахмурившись:

– Ощущение странное.

Неосознанно я подхватываю ее тревогу, но стараюсь отшутиться:

– Ну что там, потоп? Землетрясение? Предупредить директора, что у тебя было видение?

Вишнякова с рассеянной улыбкой качает головой. Потом надменно задирает брови:

– У меня не бывает видений.

– Ладно, потом научишь меня своей ведической терминологии, пойдем, а то историк нас переедет, если опоздаем. Я уже не знаю, чем его тройки перекрывать.

– Попробуй своим чудесным чувством юмора.

Я в очередной раз возвожу глаза к потолку. И все же нам обеим нравится то, какими стали наши отношения. Лиза в шутку толкает меня в плечо и говорит:

– Иди, я в туалет забегу умыться. Виски ломит страшно.

– Окей.

Мы расходимся, и я направляюсь к кабинету. В одиночестве чувствую себя некомфортно. Мы с Саней с первого класса все делали вместе, без него мне непривычно даже просто по коридору идти. Еще и Лиза так резко от меня слиняла, как будто барабашку верхом на пиковой даме увидела.

– Привет, – говорю Смольникову в плечо, когда он меня обнимает, – а где наш темный владыка?

– Прикинь, опаздывает.

Отстранившись, отвечаю удивленным взглядом. Паша разводит руками в стороны:

– Ну, вдруг жена вернулась, и он сильно занят?

– Избавь меня от своих фантазий, Паш! – восклицаю поспешно, на что тот громогласно смеется.

– Просто надеюсь на лучшее. У меня тройбан в году выходит, поможет только чудо.

– Как Чига? – спрашиваю, понизив голос.

– Спит, – Смольников враз становится серьезным, – почти все время, когда ты не рядом. Сейчас, когда я уходил, тоже спал. Есть идеи, что делать?

Прикусив губу, отрицательно качаю головой. А потом бормочу:

– Нет, но, надеюсь, появятся.

Паша отвлекается на Илью, а я оглядываюсь в поисках Лизы. Умыться – это не же недолго. А если ей стало плохо? Мне тут же становится стыдно за свои шутки про ее видения.

Я кидаю рюкзак около стены и говорю:

– Смол, занеси в кабинет, если что, ладно? Сейчас подойду.

Торопливо иду по коридору, толкаю дверь туалета и, помедлив на пороге, зову:

– Лиза?

– Войнова, ну ты совсем без меня не можешь? – раздается из кабинки насмешливый голос.

Я облегченно выдыхаю. Видимо, тревожный фон последних недель сыграл со мной злую шутку.

Отвечаю неожиданно искренне и почему-то раздосадовано:

– Блин, да ты просто долго, я на всякий случай хотела проверить.

Включаю воду и зачем-то споласкиваю руки в раковине, мне бы тоже охладиться. Потом закручиваю вентиль и разворачиваюсь в сторону выхода, когда дверь открывается, и заходит самый раздражающий в мире белокурый ангел. Катюша Белкина.

Кивнув ей, я пытаюсь обогнуть блондинку, чтобы выйти, но она нерешительно берет меня за запястье.

Я внимательнее смотрю в лицо Кати и вижу, что она не накрашена и очевидно сильно расстроена.

– Ксюш, постой, пожалуйста.

– Что? – спрашиваю, пытаясь не слишком резко выдернуть свою руку из ее захвата.

Даже если она страдает, это совершенно меня не касается. Мне бы разобраться со своим ящиком Пандоры.

– Я хотела с тобой поговорить.

– Ну, говори.

Белкина вздыхает и нервно облизывает сухие губы. Руками собирает волосы и укладывает на одно плечо.

Произносит сдавленно:

– Я просто не знаю, с кем поделиться. А ты, как… как Сашин друг, может быть, сможешь мне помочь.

– Как Сашин друг, обещаю приложить максимум усилий, – сообщаю ядовито.

Но Катюша молчит. А потом опускает руку в карман толстовки, достает оттуда какую-то тонкую полоску и сует мне ее в лицо.

Отшатнувшись, я слепо таращусь на две яркие красные полоски. Мои руки взлетают к вискам. Во рту все пересыхает. Тело сначала горит, как печка, а затем обращается в глыбу льда.

Это издевка какая-то изощренная? Все женщины этого мира решили допечь меня своей беременностью? Может быть, станем жить одной дружной семьей?

Моргаю раз, другой, потом понимаю, что все еще держу руки около своей головы. То ли в волосы хочу себе вцепиться, то ли кукла сломалась просто.

Очень медленно я опускаю ладони в карманы своих джинсов. Вот так, уже хорошо.

Ну же, Ксюшенька, давай. Дыши. Не впадай в панику. Думай. Включай, блин, голову!

Собираюсь открыть рот, чтобы сказать что-то конструктивное, но вместо этого бью Катю по руке, выбивая у нее тест на беременность, который летит на пол. А потом вдруг начинаю хохотать.

.-…– — …. – ..– / – .. – /..-…-.

Я осознаю – чтобы выжить и не сойти с ума, нужно найти внутри себя опору, которая не даст мне упасть. И, честно говоря, я сразу понимаю, что это будет.

Я всегда безоговорочно доверяла моему Чиге. С той секунды, когда он, семилетний, повалил на пол Колю Заболотного за то, что тот меня ударил. Я тогда была не права и поначалу ощутила жгучий стыд. Но взамен получила знание, что Саша будет со мной, что бы ни случилось. И что он никогда не сделает мне больно. За эту веру я и хватаюсь, как за страховочный трос.

– Когда успела? – уточняю у Катюши ласково.

Белкина теряется. Она стреляет глазами в сторону и касается пальцами кончика своего носа. Может быть, рассчитывала на другую реакцию?

Говорит несчастным тоном:

– Последний раз у Смольникова, когда Чига пьяный пришел. Мы не предохранялись.

Я снова громко смеюсь, хоть все внутри и отзывается болью. Просто из-за того, что она позволяет себе говорить так о моем Сане.

Произношу медовым голосом:

– Катюш, ангел мой, ты знаешь хотя бы, как работает женская репродуктивная система? И тесты на беременность? Ну посмотрела бы хоть в интернете для приличия.

Белкина закусывает губу, убирает руки в карманы своей розовой толстовки. Ну чистая жертва, святая простота!

Спрашивает:

– А что не так?

– То, что это технически невозможно. Тест не может быть положительным через несколько дней после зачатия. Тем более с такими яркими полосками. Это если допустить такую фантастическую мысль, что у вас что-то было. Во что, сразу скажу, я не верю.

Катя сужает глаза и смотрит на меня какое-то время молча. Потом говорит уже гораздо более резко:

– Ну откуда я знаю, может это в прошлый раз!

Я складываю руки на груди только для того, чтобы не ударить эту дуру белокурую. Сжимаю кулаки и пытаюсь перевести дух.

В этот момент слышу, как в кабинке за моей спиной шумит вода, а потом дверь распахивается так стремительно, что ударяется об стену.

К нам выходит Лиза, вся в черном, со сверкающими гневом глазами. На мгновение я замираю, любуясь. Настоящий ангел тьмы, каратель, вершитель справедливости.

Белкина, не сдержавшись, выдает свое любимое междометие:

– Ой…

Вишнякова спрашивает у меня:

– Что эта малахольная тебе наговорила?

– Да ты все слышала. – Пожимаю плечами и ногой подпинываю в сторону подруги идиотский тест. – Вот, две полоски принесла показать.

– Солнышко, – обращается Лиза уже к блондинке, – ты две сплошные пересекла, в курсе?

Пока Белкина потерянно хватает ртом воздух, я сдвигаюсь так, чтобы преградить ей дорогу к выходу. Приваливаюсь плечом к стене и, бросив взгляд на цыганку, чувствую такую силу, которой раньше у себя не замечала.

– Что я сделала-то? – спрашивает Катя, и в голосе ее звучат дерзкие нотки, которые сразу ломают весь образ страдалицы.

Лиза прищуривается:

– Положительный тест, значит?

– Да!

Цыганка хмыкает, приближается к Катюше и интересуется вкрадчиво:

– Купила где-то или нарисовала?

– Что за идиотский вопрос?! Я его сделала, как полагается! Сама!

Катя дергается и смотрит в сторону двери. Я качаю головой, давая ей понять, что сбежать не получится. Зашла в клетку к тиграм, будь готова к тому, что тебя чуть царапнут.

– То есть, – тянет Вишнякова, – ты хочешь сказать, что критических дней у тебя сейчас нет?

Белкина закашливается и часто моргает. Отрицательно качает головой и снова смотрит на выход.

Я не очень понимаю, что делает Лиза, но почему-то верю ей почти так же, как себе. Поэтому занимаю позицию расслабленного наблюдателя.

– Нет, – бормочет Катя и, прочистив горло, повторяет, – нет, конечно.

– То есть, – цыганка продолжает тем же занудным тоном, каким рассказывает все свои поговорки, – если мы сейчас с Ксюшей с тебя джинсики снимем, то ничего не увидим? Никаких подтверждений, что ты, блин, не беременна?

Чуть побледнев, Белкина произносит тихо:

– Вы не посмеете.

Я усмехаюсь:

– Ты же врать посмела.

Ощущая превосходство над ней, в том числе за счет того, что нас тупо больше, кроме прочего я чувствую еще и стыд. Но я решительно отодвигаю жалость к Кате, потому что она сама виновата в том, что сейчас происходит. К тому же я знаю, что откровенных издевательств не допустила бы ни я, ни Лиза.

Белкина же, загнанная в угол в прямом и переносном смысле, вдруг упирается кулаками в бока и, высокомерно вздернув подбородок, принимает вызывающую позу. Изображать бедную овечку больше не пытается.

Шипит со злостью:

– Да мне похрен! Снимайте, любуйтесь! Я на вашего Сашеньку Чигарева заявление напишу, понятно? Что он меня изнасиловал! Посмотрим, как вы тогда попрыгаете, воительницы долбанутые.

У меня внутри все леденеет. Я пытаюсь судорожно вспомнить все, что знаю о подобных историях, и прикинуть, насколько плохо это может обернуться для нас, для Сани.

Лиза улыбается:

– А я слышала, что ты совсем не против была.

– О да! – глаза Белкиной приобретают какой-то нездоровый блеск. – Я его полгода обхаживала, прежде чем он сдался. И то, когда подружка его ненаглядная с вечеринки ушла! А вы попробуйте докажите. Я по всей школе эти слухи разнесу. Даже аттестат не сможет получить, а то и сядет!

Цыганка кивает, а потом показывает в сторону кабинки туалета, откуда вышла:

– Ты помаши тогда в камеру, Катюш. Моя мама майор полиции, мы это кино сразу ей отнесем, тебя такие неприятности ждут, охренеешь.

Я прослеживаю за ее рукой и действительно вижу телефон, который стоит на бачке унитаза и, видимо, фиксирует происходящее.

Смотрю на выражение лица Белкиной и, не выдержав, смеюсь. Несколько нервно, конечно, но от того не менее искренно. Она так зло и так растерянно смотрит на нас, не находя слов, что это не может не веселить.

Говорю с улыбкой:

– Ангел наш светлый, я сейчас подвинусь, а ты уйдешь, хорошо? И в сторону Чиги даже не повернешься больше. Если ты слухи хотела по школе разносить, так нам тоже есть что рассказать. Это понятно?

Катя смотрит на меня с бессильной яростью в глазах, потом возвращается взглядом к телефону Лизы. Нехотя кивает.

Вишнякова интересуется весело:

– А тест-то откуда?

– Купила, – цедит Белкина сквозь зубы.

– Ты денежки лучше на шоколадку потрать, – язвит цыганка, – говорят, для мозговой активности помогает.

Я освобождаю проход и делаю приглашающий жест рукой:

– Прошу.

Глядя себе под ноги, и обхватив собственные плечи, Катя пулей вылетает в коридор.

Я же подхожу к раковине, включаю воду, обтираю влажными руками шею и живот под футболкой. Засунула бы и голову под струю ледяной воды, да жалко, что нельзя.

В мутное зеркало смотрю на подругу и говорю:

– Я думала твоя мама мастер по маникюру.

– Так и есть, – улыбается она беспечно.

– Ну, – я закусываю щеки, чтобы не расхохотаться, – в целом, неприятности она тоже могла бы устроить. Только с кутикулой.

Вишнякова смеется, и этот звук, отражаясь от убогих стен нашего школьного туалета, кажется мне самым радостным в мире.

Она забирает свой телефон, останавливает видео и говорит:

– Я бы и концовочку не обрезала, вроде бы эпично вышло?

Я разворачиваюсь и, переплетая подрагивающие пальцы, говорю:

– Стесняюсь спросить, откуда ты в курсе цикла Белкиной. Просто удачно совпало или это твои цыганские штучки?

– Ты слишком хорошего мнения о моих «цыганских штучках», – Лиза улыбается и пожимает плечами, – я просто вчера услышала, как она у девчонок тампон просила.

– Вот это ты удачно по туалетам ходишь… Спасибо, Лиз, – к концу фразы голос срывается.

– Ты в порядке?

– Не совсем. Но сейчас буду.

– Разрешишь помочь?

Не до конца понимая, что она имеет в виду, я тем не менее согласно киваю. Тогда Вишнякова подходит ко мне и заключает в крепкие объятия. Одной рукой обхватывает плечи, а вторую кладет мне на затылок.

От ее ладоней идет приятное тепло, которое мягкими волнами распространяется по телу.

Я прикрываю глаза и слышу, как Лиза говорит:

– Легче? Учти, это только наполовину цыганские штучки.

– А остальные пятьдесят процентов? – бормочу, балансируя в каком-то медитативном состоянии.

– Дружеская поддержка.

Лежа на кровати Смольникова, я пялюсь в стену. Судя по полоске света из окна, которая ложится на обои, день сегодня солнечный. Но мне на это откровенно насрать. Последние дни похожи на бег вокруг ублюдочного стадиона, когда в боку колет, дыхалка сбилась, легкие горят, а конца этого марафона не видно.

Опускаю веки и на какое-то время, кажется, засыпаю. Выныриваю из дремы тогда, когда случайный выбор подкидывает мне в наушники трек со слишком быстрым темпом.

Вздыхаю, растираю лицо ладонями и тапаю по экрану телефона, возвращаясь в своем плейлисте к той меланхоличной музыке, с которой мне последнее время гораздо спокойнее. «Я желаю разучиться дышать, когда не могу остаться с тобой, не могу себя заставить молчать – теперь я твой».

Подтягиваю одеяло повыше, оставляя снаружи только голову. Остекленевшим взглядом продолжаю изучать обои с причудливым выпуклым узором. Интересно, как скоро Паша выкинет меня отсюда? И кто сдастся первым: он или его мама? И куда я пойду в таком случае?

Сквозь музыку слышу стук, а потом дверь в комнату приоткрывается. Пашина мама заглядывает в комнату и говорит:

– Саша, я ушла. Там на плите борщ, сходи поешь, ладно?

Я вытаскиваю наушник, чуть приподнимаю голову и заставляю себя улыбнуться:

– Хорошо, спасибо.

Она медлит и, вздохнув, спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Все в порядке.

Пашина мама смотрит на меня, не мигая, а потом вдруг заходит и присаживается около постели. Поправляет свои волосы, выкрашенные в рыжий, а потом прикладывает руку к моему лбу, якобы проверяя температуру. Хотя мы оба знаем, что я не болею.

Она гладит меня по голове и произносит:

– Ты не обязан проходить все в одиночку, милый.

Делая усилие, пытаюсь проглотить колючий ком в горле. К материнской нежности я, честно скажем, был абсолютно не готов.

Пашина мама подается вперед, чтобы поцеловать меня в лоб, и тут же пальцем стирает след от своей розовой помады.

Улыбается:

– Если что, ты всегда можешь поговорить со мной или с Пашей. Или со своей мамой.

Чувствую, как мои нижние веки моментально дергаются, прищуриваясь. И она поспешно заверяет:

– Если, конечно, будешь готов. Все, я побежала, закрою на верхний. А суп на плите. Покушай обязательно!

Я киваю в знак согласия и наконец остаюсь один. Замираю под одеялом, прислушиваясь к шуму в коридоре. Когда хлопает дверь, расслабляюсь и снова закрываю глаза. Пашина мама заставляет меня есть два раза в день – утром и вечером. Поэтому сейчас можно расслабиться. Она все равно через несколько часов вольет в меня тарелку борща.

Проваливаюсь в сон, который уже не кажется таким пугающим, как обычно.

Да, кричит. Да, захлебывается. Да, леденящий ужас сковывает все мое существо. Да, единственное, что может мне помочь – это мокрый собачий бок.

Ну и что?

Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня пальчиком по переносице. Еще не открыв глаза, уже знаю, что это Ксюша.

Правда, обычно она так делает, когда помогает мне, наоборот, уснуть.

Какое-то время лежу, наслаждаясь ощущением.

– Привет, мой хороший, – шепчет Войнова.

– Привет, – отвечаю и чувствую, как мои губы трогает легкая искренняя улыбка.

А потом их касается Булка. Прижимается трепетно, одновременно глубоко вдыхая.

Спрашиваю тихо:

– Нравится, как я пахну?

– Очень.

Я наконец открываю глаза и смотрю на лучшую девушку в мире. Все в ней идеально. Светлые голубые глаза, едва заметные веснушки под макияжем, нос пуговкой. Но какое-то беспокойство тут же смутно колет меня изнутри. Я приподнимаюсь на локте и спрашиваю:

– Что случилось?

Ксю недоумевающе хмурится и тут же навешивает на лицо искусственную улыбку.

Говорит мне:

– Ничего.

Но я в этой пластмассовой мимике дока. У меня от этих деланных улыбок кожа чесаться начинает.

Неприязнь к происходящему скрыть не пытаюсь:

– Булка, не ври мне. Пожалуйста.

Она, сидя на коленях около кровати, снова наклоняется и целует меня. На этот раз гораздо более чувственно и откровенно. Я отвечаю ей не только телом, но и душой, наконец ощущая себя живым. Запускаю руку ей в волосы и давлю на затылок, прижимая к себе ближе.

Ксюша всю жизнь кляла мои гормоны, но сейчас именно они возвращают меня к жизни.

Когда отрываемся друг от друга, она говорит:

– Прости. Сказала неправду, Сань.

– Ну?

– Немного порамсили с Катей Белкиной, – она поднимает на меня взгляд.

– В смысле?

– Сань, я разобралась, – Войнова хмурится и ощутимо дистанцируется, – не парься.

Я сажусь на постели, все еще кутаясь в одеяло. Смотрю внимательно на свою девушку. Она разобралась. И мне это не нравится. Я лежал тут, пока она разбиралась.

– Что она сделала? – спрашиваю резко.

– Чига, честно, совсем не хочу обсуждать. Давай потом?

– Нет, давай сейчас.

– Зачем? Чтобы ты разозлился?

– Я уже злюсь, Булка.

Она улыбается, глядя на меня своими искрящимися глазами. Приподнимается, опираясь руками о постель и снова целует.

– Пытаешься меня отвлечь? – спрашиваю строго, с трудом подавив дурацкую улыбку.

– Нет. Но хотелось бы, чтоб ты понял, что мне важно другое.

– И что же?

– Ты, – отвечает Ксю, прямо глядя мне в глаза.

Такое ощущение, что грудная клетка трещинами идет. Я всю жизнь этого ждал. Неужели это действительно происходит?

Выпутываюсь из одеяла и обхватываю ее лицо ладонями. Внимательно смотрю в глаза, произношу твердо:

– Я люблю тебя. И мы договорились о честности.

Ксюша корчит недовольную рожицу и ворчит:

– Все козыри сразу решил выложить?

Я отпускаю ее и заваливаюсь на бок, снова заворачиваясь в одеяло:

– Окей. Разбуди, когда захочешь вернуться к нормальным отношениям. И вот теперь это все козыри.

Я прикрываю веки и слышу, как она тихо смеется. А потом чувствую, как Ксюша накрывает мои глаза ладошкой и говорит:

– Ладно. Только обещай не злиться.

Я киваю, не поднимая головы.

И, помедлив, она продолжает:

– Катюша сказала, что… вы были вместе пару дней назад. Ну, в физическом плане. Когда ты пришел сюда… И показала тест с двумя полосками.

Я распахиваю глаза, но вижу только ее пальцы. Все внутри сжимается от ужаса. Разве это может быть правдой? Я почти не помню тот вечер. Но я никогда бы не предал Войнову, мы ведь уже были вместе в тот момент. Я не мог. Не мог!

Выдавливаю сипло:

– Что?!

– Сань, – она устало вздыхает и убирает руку, – ты обещал не злиться. Я справилась, все в порядке. Мне Лиза помогла.

– Лиза?

– Кто бы мог подумать, да? – Ксю вдруг мягко улыбается. – В общем, если без подробностей, то оказалось, что Катюша наврала. Разумеется.

– Ты ей поверила? – спрашиваю с замиранием сердца.

– Нет.

Я раскрываю одеяло и глазами указываю направление:

– Иди сюда.

Ксюша тут же забирается на постель и обвивает меня руками и ногами. Прижимается всем телом, шепчет:

– Я в тебя верила. Я знала, что это не может быть правдой. Сань…

Она дышит мне в шею, а потом прижимается к моей коже губами. Все тело простреливает острым удовольствием. Заставляю себя оставаться неподвижным. Потому что, если начну двигаться, голову включить уже не смогу.

– Мы еще об этом поговорим.

– Как скажешь, – Войнова горячим вздохом вновь касается моей кожи.

– Ксю-ша, – бью на слоги, стараясь сосредоточиться.

Моя выдержка трещит по швам, и тело готово вот-вот сдаться. Все в огне, а мозг давно уже обернулся пеплом. И я только начинаю руками бесстыдно обшаривать ее тело, как Ксю вдруг говорит:

– Саш, подожди… У тебя тут сообщение, посмотришь?

Я хватаю телефон с намерением отшвырнуть его в сторону, но вижу на экране уведомление, которое меня тормозит. Я сразу же открываю диалог и печатаю ответ, не задумываясь.

– Что такое? – спрашивает Войнова обеспокоенно.

Чувствую, как холодная неприятная дрожь летит от затылка вниз по спине, и спрашиваю:

– Прокатимся завтра в область?

– С удовольствием, Сань.

Я смотрю на мелькающие деревья за окном и не чувствую ничего. Это странно, но даже волнения внутри нет. То ли все замерзло, то ли выжжено. Понятия не имею, кто может встретить меня по тому адресу, что отправила Вера. И даже предполагать как-то не хочется.

Ксюша сонно ворочается, пристраивая голову на моих коленях поудобнее. Это уже вторая электричка за сегодняшнее утро, не считая дороги до вокзала, да и встали мы очень рано, девочка моя устала.

Я касаюсь пальцами розовых волос Войновой, а потом сам зеваю, прикрывая рот кулаком. Возвращаюсь взглядом к пейзажу за окном. Лес сменяется угрюмой деревенькой. Некоторые дома выглядят пустыми и брошенными: наверное, многие люди сюда приезжают только на лето. А в декабре все покрыто снегом и легким тленом.

Ксюша возится и открывает глаза, бормочет:

– Скоро приедем?

– Да, минут семь.

Она садится и крутит головой, разминая шею. Морщится и ворчит:

– Очень неудобные колени, Чигарев.

– Поздно, ты эти колени уже выбрала.

– Верно, – Булка улыбается и тянется ко мне, чтобы поцеловать, – вот я дурочка, да?

– Вообще отбитая.

Я закрываю глаза и подаюсь ей навстречу. Легкое короткое касание губ снова заставляет меня почувствовать себя живым. Все еще не могу поверить в то, что мы вместе. Я люблю ее с первого класса, конечно, я всегда надеялся. И был почти готов проглотить все свои чувства взамен на то, чтобы Ксюша оставалась рядом.

На данный момент эта дорога в электричке – один из главных моментов в моей жизни, я это чувствую, даже не достигнув конечной точки. И я бы не хотел видеть рядом с собой никого другого. Даже если бы Войнова отказала мне, я бы все равно не смог отправиться в это дурацкое путешествие один или с кем-то другим.

Ксюша достает из кармана наушники и бестолково дергает спутанные провода в разные стороны. С минуту понаблюдав за ее страданиями, я забираю головоломку себе.

Говорю:

– Знаю, что подарю тебе на следующий праздник.

– На день рождения?

– Нет. На день рождения у меня уже есть подарок.

Она преображается за секунду. Округляет глаза и очень по-девчачьи вдыхает через разомкнутые губы. Широко улыбается и заглядывает мне в лицо:

– Да? А какой?

– Не скажу.

– Ну Сань!

– Не скажу, – упрямо повторяю с самодовольной улыбкой, – на вот, слушай свою музыку.

Она преувеличенно недовольно вздыхает, втыкает провод в разъем на телефоне, листает плейлист.

Потом вставляет мне в ухо наушник и прибавляет громкость. Внимательно вслушиваюсь в строчки «на расстоянии вытянутых рук я поняла, что больше мне не друг ты, моя улыбка так тебе к лицу, ну как красиво пересеклись наши маршруты».

Смотрю на свою девушку и ловлю хитрый взгляд. Целую ее в висок и улыбаюсь. Если есть судьба, и все наши маршруты предопределены, я не выкинул бы из своей жизни ни одной убогой детали, если они все вели меня в этот момент.

–. / – .. – / – .. –… – -.. -… -.-.-

На нужной станции мы выходим из электрички и оглядываемся. Вокруг деревья, снег и… больше ничего.

– А я всегда думала, кто сходит с поезда в этих богом забытых местах, – задумчиво тянет Войнова, передергивая плечами.

– А это дебилы вроде нас.

– Именно.

Я сверяюсь с навигатором и указываю нужное направление:

– Нам сюда.

– Узкая тропинка в лес, ну конечно!

Беру ее за руку и говорю, понижая голос:

– Поверила, что я позвал тебя сюда ради дела?

– Чига! – она смеется. – Мороз по коже!

– У тебя от меня мурашки? – уточняю тем же тоном маньяка со стажем.

– Клоун! Не шути так, тут реально стремно.

Посмеиваясь, ступаю на узкую дорожку в заснеженном лесу. Отпускаю Ксюшину руку, но слышу, как она торопливо бежит за мной.

Какое-то время идем молча, но потом Войнова неуверенно говорит за моей спиной:

– Но вообще-то воздух здесь классный. Чистый какой-то, да?

– Да, – соглашаюсь, сжимая кулаки у себя в карманах, – пахнет хвоей.

– И отсутствием города.

– Звучит романтично, Булка. Когда ты стала девочкой?

– Когда начала встречаться с тобой.

Я хмыкаю и оборачиваюсь, чтобы мельком взглянуть на ее лукавую улыбку.

Через пятнадцать минут мы выходим к деревне. Наверняка тут есть общественная жизнь, какие-то магазины и дом культуры, но наша тропинка выводит нас просто к домам. Большинство из них деревянные и неказистые, но вижу, что обитаемые. Тут люди живут, не просто приезжают на лето чтобы вырастить урожай или цветочки.

Поэтому мы автоматически затихаем, чтобы не обращать на себя внимание.

Взявшись за руки, молча шагаем мимо чужих участков, пока не находим нужное место. Когда подходим, я испытываю ощутимый укол разочарования. По адресу, который отправила мама, явно никто не живет. Причем очень давно. Бревенчатый дом немного скрыт за голыми деревьями, но очевидно, что разрушен годами и погодой.

Мы с Ксюшей неловко замираем посреди дороги, глядя на этот остов безнадеги.

– Она что, издевается? – вырывается у меня.

– Твоя мама?

– Вера.

– То есть твоя мама, – давит Ксю интонацией.

– Да похрен.

– Нет, Саш… – задумчиво проговаривает Войнова, – конечно, нет. Смотри, соседние дома все жилые. Вот, например.

Я оборачиваюсь вслед за Ксюшей и вижу, как на участке через дорогу молодая девушка чистит площадку перед домом от снега. В желтой шапке и огромной клетчатой куртке, она активно машет лопатой, но периодически поглядывает в нашу сторону. Дом выглядит очень современно, но стоит вплотную к деревянной постройке, как будто к старой избушке просто добавили особняк.

Не успеваю и рта раскрыть, как Ксюша восклицает:

– Извините!

Девушка в желтой шапке останавливается и смотрит на нас вопросительно.

– Здравствуйте! – звонко кричит Войнова и тянет меня за руку к их открытой калитке. – У вас есть минутка?

Незнакомка движется нам навстречу и приветливо улыбается:

– Да, а что случилось?

Она подходит ближе, облокачивается о древко лопаты и внимательно всматривается в мое лицо. Как в замедленной съемке я наблюдаю за тем, как улыбка стремительно покидает ее губы. Брови озадаченно хмурятся.

Девушка оборачивается через плечо и кричит в сторону дома:

– Ба!

Снова очень внимательно блуждает взглядом по моему лицу. Потом кричит громче и с большей уверенностью:

– Ба! Саша Анисимов приехал!

Сердце бахает об ребра громко и болезненно, я чувствую, как все тело застывает. Мозг, кажется, не в состоянии больше посылать сигналы. Саша Анисимов. Я Анисимов? Ну, хоть имя не изменили.

Из деревянной части дома выходит старушка в толстом вязаном свитере.

Сварливо начинает:

– Лия, если это опять шутки твои!..

А потом натыкается взглядом на меня и замолкает. Щурится с подозрением, потом берется за очки, которые до того, видимо, подняла на лоб, и опускает их на переносицу.

Мы с Ксюшей переглядываемся. Вижу, что ей неспокойно, но она скрывает это за ободряющей улыбкой. Крепче сжимает мою ладонь и снова смотрит на пожилую женщину, которая по вычищенной уже дорожке добирается до нас.

Выходит за пределы участка, неказистым, однако бодрым шагом приближается к нам и требовательно хватает меня за плечо. С неожиданной силой тянет вниз, заставляя приблизиться к ее лицу и требовательно изучает меня через толстые стекла очков.

Говорит:

– Действительно. Анисимов. Не успела кошка умыться, а гости наехали. А ну зайди в дом.

Тут же разворачивается и так же бойко семенит обратно.

Мы с Булкой снова переглядываемся и, не сговариваясь, идем за бабушкой следом. Поравнявшись с девушкой в желтой шапке, Войнова говорит:

– Меня Ксюша зовут. А вас?

– Меня Лия. И можно на ты, – она шмыгает носом и кидает лопату в сугроб, – не чужие же люди.

Не удерживаюсь от неодобрительного взгляда в ее сторону. В смысле не чужие? Я ее первый раз вижу и охреневаю просто от того, каким дебилом себя чувствую. Как будто оказался в параллельной реальности.

Ксю дергает меня за руку, и мы заходим в дом по деревянным ступеням.

– Ба отказалась дом сносить, – поясняет сзади Лия, – бойкотирует новую пристройку.

– Это даже трогательно, – отзывается Войнова, разуваясь в прихожей.

– Ага. Только если ты не строила этот дом. Тапочки наденете? Пол очень холодный.

Я топчусь в носках на ледяных вытертых досках. И правда холодно.

Когда Лия протягивает мне меховые тапки, забираю, стараясь не слишком нервно выдергивать обувь у нее из рук. Не чужая, блин.

Когда проходим в кухню, старушка уже суетится. На столе стоит варенье, конфеты, печенье, свежие пирожки, а рядом, судя по звуку, кипит чайник. Пахнет выпечкой, мятой и домашним уютом.

– Ба может показаться не очень вежливой, – Лия корчит рожицу, – в принципе, это так и есть. Ее, кстати, Элла зовут. Садитесь за стол, не стесняйтесь.

– Спасибо, – непривычно радостно улыбается Ксю.

Я заставляю себя буркнуть:

– Благодарю.

Когда Элла заканчивает накрывать на стол и садится рядом с нами, то буквально впивается в меня цепким взглядом. Стоически молчу. И девочки, которые отчаянно старались создать непринужденную атмосферу, тоже замолкают.

– Ну здравствуй, Саша, – говорит почему-то строго.

– Здравствуйте.

– Зачем приехал?

Я откашливаюсь и отпиваю чай из фарфоровой хрупкой чашки. Видимо, парадный сервиз. Аккуратно ставлю ее на блюдце и признаюсь честно:

– Не знаю.

– Не приезжать бы тебе, Саша.

– Ну тогда может поделитесь, почему?

Элла поджимает и без того тонкие губы и щурит глаза:

– Ты как адрес узнал?

– Вера дала, – отвечаю твердо.

– Вера? – старушка хмыкает. – Ясно. Узнать пришел, что случилось?

Тяжело сглотнув, я киваю.

Бабушка Лии делает глоток чая, причмокивает и возводит глаза к потолку:

– Господь всемогущий… Ну спрашивай.

– Я здесь жил? Напротив, – задаю первый попавшийся вопрос.

– Да, какое-то время. Здесь жили бабушка с дедушкой твои. Двое девчат у них было, старшая замуж вышла и с ними осталась. А младшая, когда в университет поступила, в общагу переехала. Только наездами бывала.

– А потом?

Элла берет пирожок, откусывает небольшой кусочек и задумчиво двигает челюстями. Снова поджимает губы.

Произносит:

– А потом несчастье случилось.

– Какое? – нетерпеливо подаюсь вперед.

– У Анисимовых старшая за дурака вышла. Такой вроде добрый мальчик, когда трезвый, а потом выпивал, и враз менялся. С женой дрался, даже тестю как-то голову разбил. Они его выгоняли даже, а он придет, повинится, да и все. Надя его прощала всегда, а может боялась, я уж не знаю. Потом она родила тебя. И через два года муж ее убил.

Подношу руку к глазам и тут же роняю ее вниз, сбивая свою кружку с чаем. Знал, что это услышу, но все равно пребываю в глубоком шоке. Сознание в щепки разносит.

Но и это оказывается еще не все, потому что старушка добавляет:

– Отец твой Наде горло перерезал. Прямо при тебе.

Осознаю, что пальцы касаются губ, как-то отстраненно. Будто тело движется без моего участия. Накрываю рот ладонями, потому что боюсь того, что начну орать. От боли и ужаса мне хочется выть, как умирающему зверю.

Лия откашливается и говорит:

– Все думали, что он и тебя… тоже… А потом нашли в собачьей будке. Я нашла.

Чувствую, как глаза наполняются предательской влагой. Из последних сил стараюсь держать оборону, но вся моя внешняя оболочка ползет трещинами.

Девушка говорит:

– Наверное, Джек тебя спас. Большой, лохматый, за ним ребенка не видно было, никто бы не нашел, дядя Витя вот тоже не заметил. Мы знаем, что он пытался. Ну, он так кричал, по крайней мере. И мне тоже пришлось внутрь залезть, чтобы тебя разглядеть. Часа два просидели, прежде чем ты позволил к себе притронуться.

В моей грудной клетке взрываются целые галактики. Больно от всего. От каждого слова, от каждой новой интонации. Я умираю с каждым звуком. Ко мне в голову даже закрадывается мысль – лучше бы я погиб тогда.

Иначе как вынести это?

Элла поправляет очки и говорит строго:

– Саша, прошлое у тебя – хуже не придумаешь. Но Вера… Она из города вернулась. Тебя усыновила. Участок продала, денег взяла гораздо меньше, только бы побыстрее. Там, правда, жить никто не стал. Перепродали еще три раза, да и все.

– А отец? – спрашиваю надтреснутым голосом.

– Сел, скотина. Тут все соседи свидетельствовали, а он не отпирался. Его быстро потом Господь к рукам прибрал, года через полтора, прямо в тюрьме. Схоронили потом тут же.

Какое-то время я сижу молча, уставившись в стол. На нем скатерть с выпуклыми белыми цветами, и украдкой я глажу пальцем рельефные лепестки. Боковым зрением вижу, как Ксюша вытирает салфетками пролитый мной чай. Замечаю, как бумажные белые прямоугольники быстро становятся коричневыми.

Поднимаю голову и, откашлявшись, интересуюсь:

– А бабушка с дедом?

– Любе сразу плохо стало, как она в дом зашла. Уж она так выла, когда дочку увидела…До сих пор помню. А потом сердце прихватило, ее даже до больницы не довезли. Так и не узнала, бедная, что ты жив.

Лия тихо подхватывает:

– А дед Толя обеих успел похоронить и через три недели за ними отправился.

– То есть… – вдруг подает голос Ксюша, – Вера за месяц попрощалась с сестрой, матерью и отцом?

Элла снова задирает очки на лоб и трет глаза узловатыми пальцами. Отвечает со вздохом:

– Да. А потом расписалась по-быстрому со своим школьным ухажером, ей кто-то сказал, что ребенка так охотнее отдадут. Ей же девятнадцать было, она все тряслась, что Сашу в детский дом отправят, не оставят с молодой тетушкой.

В горле, судя по ощущениям, застревает болючий ком, который тут же обрастает шипами и упирается ими в слизистую. Войнова меняет местами наши кружки, и я с благодарностью отпиваю чай.

– А когда все оформили, – говорит Лия, – вы переехали. Вера очень боялась, что здесь тебе тяжело расти будет. В городе, может, достаточно район сменить, а у нас все село на ушах стояло. Тебя каждая собака тут знала, Саш. Кто сочувствовал семье, кто осуждал, кто просто трепался. Вера уехала и все контакты оборвала. Говорила, что у тебя должна быть нормальная жизнь.

Чувство стыда зарождается в желудке и опаляет внутренности своими всполохами. Мама сделала для меня очень много. Практически отдала свою жизнь взамен на мою.

– Она всегда говорила, что не захотела учиться, – бормочу с горечью.

Элла улыбается мягко:

– Значит, так посчитала нужным. Верочка отчислилась из института, когда отца хоронила. Мы тут денег собрали, кто сколько мог, но она все равно устроилась работать сразу. Понимала, что ей ребенка поднимать. Вы берите пирожки, а то я напекла, а эта засранка не ест. Диета у нее!

Немного оторопев от резкой смены темы, я перевожу взгляд на темноволосую девушку, которая возмущенно округляет глаза.

– Ба, какая диета! Я этих пирожков съела штук десять! Ты зачем их печешь как для военного хора?

– Чтобы пели хорошо.

– Нет, она меня с ума сведет! Это выражение такое, женщина!

– Сама сказанула от балды, а теперь, оказывается – «выражение», – ворчит Элла.

И, пока они заняты взаимной пикировкой, я безнаказанно погружаюсь в пучину собственных мрачных мыслей.

Через какое-то время спрашиваю, кажется, беспардонно их перебивая:

– Они здесь похоронены?

– Люба и Толя с дочкой все рядом, три могилки в ряд, – тут же включается бабушка Лии. – Вера к ним два раза в год приезжает, а в остальное время мы приглядываем, когда к своим ходим.

– А… – выдавливаю с трудом, – этот, как его, Витя? Отец.

– Витя тоже тут. Только в другой части кладбища, Вера бегала договаривалась, пыталась его вообще отселить, да не вышло. Дядя его заартачился.

Ксюша спрашивает, нахмурившись:

– А он жив?

– Да помер тоже. У нас тут кто пьет – тот долго не живет.

– А Джек? – вдруг интересуется Войнова.

Лия улыбается:

– Мы его к себе забрали. Он потом еще десять лет прожил. Его все обожали, спал в доме, когда хотел, ел как в санатории.

Я бросаю взгляд в сторону окна. За белой занавеской на резинке смутно видно сугробы и нежилой дом через дорогу. Внезапно ощущаю такую беспощадную усталость, что даже пальцем шевельнуть невозможно. Как старый пиджак, безвольно висящий на вешалке.

С трудом вздохнув, задаю очередной бессмысленный вопрос:

– Получается: Вера, Надежда и Любовь?

– Да, Люба так придумала. Ей казалось, что красиво.

– Но Надежда умерла, – бормочу, едва ворочая языком. – Да и Любовь не выжила.

Чувствую, как Войнова так крепко сжимает мою ладонь, что становится больно от того, как тесно соприкасаются суставы пальцев.

И говорит:

– Но Вера оказалась сильнее. Разве это не про жизнь?

– Как будто это скорее про смерть, – отвечаю горько и прикрываю глаза. – Что он говорил? Вы сказали, он кричал.

До меня доносится как будто издалека:

– Что всех зарежет. И шлюхиного сына тоже.

Уснуть бы. Прямо так, сидя за столом с белыми цветочками на скатерти, за снежными завалами на улице, слушая бесполезный фоновый треп трех женщин.

…он много лет нормально не спит…

…родненькая, скажи спасибо, что он с ума не сошел…

…хороший мальчик, сразу видно…

…активный был ребенок…

…представляешь, ножом по горлу…

…а этот-то все видел…

…она ведь не сразу умерла…

…вот как в два года он догадался спрятаться…

…Богом отмеченный…

Когда открываю глаза, обнаруживаю себя на том же месте. Только сижу, откинув голову назад, упираясь затылком в бревенчатую стену. Морщусь, усаживаясь ровнее.

– Я что, спал?

Ксюша с невыносимой нежностью гладит меня по щеке.

Говорит:

– Все в порядке. Просто задремал.

Я беру кружку с чаем и пью холодный уже напиток. Не хочу пока смотреть в глаза своей девушке. Лучшему другу. Боюсь, что увижу там отражение собственного ужаса. Или еще хуже – жалость.

Мысленно скребу по всем своим внутренностям, чтобы собрать сил хоть немного. Поднимаюсь на ноги и говорю бодро:

– Спасибо вам большое. Мы тогда поедем.

Лия внимательно изучает меня и отвечает:

– Мы не будем против, если вы отдохнете.

– Нет, спасибо. Поедем.

Девушка тоже встает из-за стола:

– Тогда я подкину до станции.

Кивнув, начинаю двигаться к выходу, но останавливаюсь через пару шагов. Спрашиваю, глядя себе под ноги:

– Как ты меня узнала? Так быстро.

– По глазам. Я эти несколько часов в собачьей будке никогда не смогла бы забыть. Мне не составило труда дорисовать новое лицо вокруг этих глаз. Может, все-таки останетесь?

Я оборачиваюсь к Войновой, и она вопросительно приподнимает брови. Дает мне понять, что решение остается за мной.

Но я говорю:

– Спасибо, но нет. Я хочу домой. К маме.

Присев на скамейку около «молочки» я глубоко затягиваюсь. Чувствую, как организм, с мстительным удовольствием принимает новую дозу, но сам радости не ощущаю. Какой-то это все детский протест, а не вредная привычка. Деньги сливаю, себя травлю, а профит какой? Нулевой.

Зажав между пальцев сигарету, я внимательно ее разглядываю. Незнакомая. Чуть крепче и чуть лучше моих обычных. И определенно значительно дороже. Лия дала, когда подвозила нас с Ксюшей до электрички. Снабдила своим неодобрением, конечно, но отдала всю пачку. Сказала – пусть это будет последняя пачка в моей жизни. Прозвучало криво, мы рассмеялись.

Тихо хмыкаю, вспоминая этот момент. Стряхиваю пепел на землю и снова вдыхаю дым. Телефон в кармане вибрирует, но доставать его мне не хочется. Войнову я проводил до подъезда, и она потом отписалась, что дома, в своей комнате, и все в порядке. Посмотрю потом.

Я задираю голову к темному небу, разглядываю те несколько звезд, которые видно здесь, в городе. Световое загрязнение. Так это называется. Город генерирует слишком много искусственного света и мешает пробиться чему-то действительно важному. Кажется, что и я занимался чем-то подобным.

За моей спиной хлопает тяжелая металлическая дверь и раздается знакомый голос:

– Сашка, ты чего здесь?

– Здрасьте, теть Оль, – отвечаю, не поворачиваясь.

– Поздно уже, нечего одному сидеть.

Снова, не торопясь, выпускаю изо рта дым и говорю:

– Так и ваша работа уже закончена.

Она гремит ключами, с кряхтением спускается по небольшой лесенке и останавливается около меня.

– Да я, дура, зарядку оставила тут в розетке. А меня внучка на турецкие сериалы подсадила! Не усну, если не узнаю, чем серия кончится.

– Это дело хорошее.

Тетя Оля нерешительно топчется рядом, от чего снег под ее сапогами приглушенно хрустит.

– Так а ты чего? Все в порядке?

Наконец поворачиваю голову и улыбаюсь ей.

– Все хорошо. Не беспокойтесь.

– Ну тогда бежи домой лучше, холодно.

Делаю последнюю затяжку и отправляю окурок в мусорку.

Говорю:

– Правильно говорить «беги», теть Оль.

– А ну давай отсюда! Поправляет он меня, чучело! Жопу отморозишь или почки!

Рассмеявшись, я соскакиваю с лавки и изображаю витиеватый поклон:

– Как прикажете, моя королева. Я уже бегу домой. Просто очень медленно.

Женщина хихикает и качает головой:

– Тогда прибавь ходу. Дурак такой, не могу.

Я засовываю руки в карманы куртки и, не торопясь, огибаю дом. Подхожу к своему подъезду, поднимаюсь на третий. Каждая ступенька кажется Эверестом.

Замерев перед входной дверью, делаю глубокий вдох и медленный выдох. Повторяю два раза. Потом открываю замок и захожу.

Сколько я тут не был? То ли несколько дней, то ли вечность. А если учитывать то, что выбежал я отсюда одним человеком, а возвращаюсь теперь другим, можно ли сказать, что переступаю этот порог впервые?

Не разуваясь, стою на коврике, пока в коридоре не появляется мама. У нее в руках акриловые наклейки для окон.

– Я тебе гирлянды на окно повесила, – говорит она и прижимает пальцы к дрожащему подбородку.

Смотрю на ее хрупкую фигуру в толстом домашнем свитере и чувствую, что грудную клетку будто плитой придавило. Поэтому движется она тяжело и неохотно. Зрение мутнеет, и через несколько вздохов слеза все-таки выскальзывает сначала из левого глаза, а потом ее подружка срывается по щеке справа.

Я выдавливаю:

– Прости меня, мам, – и развожу руки в стороны.

То ли демонстрируя ей свое плачевное состояние, то ли в надежде на объятия. Она резко начинает двигаться, в несколько торопливых шагов преодолевает расстояние между нами и крепко обхватывает меня тонкими руками.

Я горблюсь и утыкаюсь ей в плечо. Вздрагиваю и плачу горько, как ребенок. Мама гладит меня по спине, приговаривает:

– Все хорошо, мой дорогой. Все теперь будет хорошо. Я обещаю.

А потом, когда я успокаиваюсь, она присаживается на корточки и помогает мне разуться. Снимает с меня куртку и спрашивает:

– Ты будешь кушать?

Горло снова пережимает спазмом. Могу только кивнуть.

На какое-то время даем друг другу передышку. Я мою руки, мама наполняет мою тарелку. Я ем, она клеит на окно в кухне снеговиков и снежинки.

Так что когда я откладываю вилку, мы оба уже готовы к диалогу.

– Может быть, ты хочешь что-то спросить? – интересуется мама мягко, устраиваясь на стуле напротив.

– Наверное. Но вопросов так много, что ни одного нащупать не могу.

– Ты говорил с соседями?

– Да, с Лией и ее бабушкой.

Мама с улыбкой кивает:

– Элла. Хорошая женщина. Своеобразная, но добрая.

Нахмурившись, указываю в сторону коридора, где оставил свой рюкзак:

– Забыл, что она меня пирожками снарядила под завязку. Надо достать.

– Похоже на нее.

– Почему ты осталась с отцом?

Вопрос вырывается внезапно и удивляет нас обоих. Я поджимаю губы и качаю ладонью в воздухе:

– Денис. Могла бы, честно говоря, получше мне новое отчество подобрать. Денисович. Прямо скажем – так себе.

Мама одаривает меня грустной улыбкой. Пожимает плечами:

– Согласна. Мой косяк.

Потом встает, убирает грязную посуду в раковину, замирает там ненадолго и все-таки возвращается на прежнее место.

Произносит тихо:

– Я думала, что мне не отдадут ребенка. Тебя. Мне было девятнадцать, я похоронила троих близких людей и очень боялась. Соседи наговорили всякого, я до сих пор не уверена, что… Господи, как же сформулировать, чтобы тебя не утомить.

Неопределенно дергаю плечами:

– Да как угодно.

– Сейчас и одинокие люди могут взять под опеку ребенка. Тем более родственники. Может, и тогда мне бы разрешили. Но я испугалась, посчитала, что так лучше и быстрее, вышла замуж за Дениса. Тем более, что он был согласен. Ну, на то, чтобы сразу воспитывать сына.

– И что пошло не так? – спрашиваю ровно.

– Все. Он в действительности был не готов к семье. Я-то оборвала все контакты, а у него остались друзья и дядя в селе. Ден с ними общался и… видимо, слышал что-то для себя неприятное. В городе у него не получилось реализовать себя. А детское увлечение ставками оказалось… ну, ты сам знаешь. Так незаметно мы и покатились в пропасть.

Помолчав, я все-таки снова открываю рот:

– Почему ты не ушла?

– Я ушла.

– Почему так поздно?

– Я ушла, когда он начал бить тебя.

– Мам, блин, почему настолько поздно?!

– Саша… черт, я себя не оправдываю! Сначала я боялась, что тебя не отдадут. Потом боялась, что тебя заберут. Мы везде были на учете, нужно было проверяться, отмечаться и черт знает что еще! И я впала в какую-то зависимость. Как будто Ден был единственным человеком, который хоть иногда заботился обо мне.

– Классно заботился, до синяков. Это же от нежности бывает?

– Я виновата, дорогой.

Качаю головой и, потянувшись через стол, касаюсь ее руки.

Говорю:

– Я не хочу тебя обвинить. Я просто хочу узнать, почему.

– Он остался моим единственным близким человеком. Это были нездоровые отношения, сейчас я это прекрасно понимаю. И мне безумно жаль, что мы так мучили друг друга. Возможно, я сломала ему жизнь.

– Нет, – вырывается у меня жестко и неприязненно.

– Что?

– Это бред. Все принимают свои решения. Ты ни к чему его не принуждала. Если его жизнь сломалась, значит, он в любом случае стоял у руля.

– Не знаю.

– Мам, – говорю, нахмурившись, – сходи к психологу. А то с парнем на «бэхе» тоже нихрена не выйдет.

Она тихо и неуверенно смеется. Неловко чешет шею:

– Давай не будем о нем.

– Почему? – протягиваю с издевательской улыбкой, откидываясь на спинку стула. – Не хочешь делиться интимными подробностями?

– Саша! А ну хватит! Ты все еще мой сын, ясно?

– Яснее некуда.

– Дорогой, послушай… может быть, я была не права, что скрывала все. Я просто хотела для тебя спокойной жизни. Если бы мы остались там… Или если бы ты жил под гнетом своего прошлого… – Мама тяжело вздыхает. – Я страшно боялась, что это тебя сломает. Меня сломало.

– Неправда, мам. Только надломило.

Она встает и подходит ко мне, обхватывает за плечи, крепко прижимает к себе. Говорит горячо:

– Я люблю тебя, родной. Ты мой сын. И никакие обстоятельства этого не изменят. Мне жаль, что судьба так страшно свела нас, но я благодарна за то, что я твоя мать.

– Я тоже люблю тебя, – бормочу ей в живот.

Мама отстраняется и говорит, обхватив мое лицо ладонями:

– Тогда предлагаю закончить на сегодня. Ты сможешь задавать вопросы в любое время, как только захочешь. Сейчас просто передохнем, ладно?

Киваю, глядя ей в глаза. Она повторяет мой жест, ласково гладит по голове, изучая мое лицо одновременно нежно и требовательно. А потом уходит.

Я кричу ей вслед:

– А чувак на «бэхе» все-таки ничего!

– Заткнись! – доносится из дальней комнаты.

Усмехаясь, роняю голову на грудь. Упираюсь подбородком и веду из стороны в сторону. Наверное, это только начало сложного пути. Но я чувствую, что мы сможем его пройти.

Хлопаю себя по карманам и вспоминаю, что оставил телефон в куртке. Мне приходится вернуться в коридор, чтобы вытащить из кармана парки смартфон и прочитать единственное сообщение.

Я щурюсь, долгую секунду проверяя свое зрение. Она отправила это сорок четыре минуты назад.

С наслаждением вытягиваюсь на постели и прикрываю глаза. В хит-параде самых сумасшедших дней моей жизни этот – занимает уверенное первое место. Оказывается, иногда тяжелее не самой проходить через испытания. А быть рядом с близким человеком, который невыносимо страдает, а ты не можешь ничего сделать. Честно говоря, не отказалась бы от цыганских штучек Вишняковой, чтобы забрать у Саши хоть маленькую часть его боли.

Хотя, когда мы ехали обратно, он выглядел, напротив, спокойнее, чем обычно. Как человек, который получил ответы на вопросы, которые мучили его годами.

Честно говоря, понятия не имею, правильно поступила Вера или нет. Что бы я сама сделала?

Каким бы Чига вырос, если бы с самого детства знал, что он… сын убийцы. Зажмурившись, резко выдыхаю через нос. Запрещаю себе так о нем думать.

Мой Саня – невероятной силы человек. Мне нужно будет постараться, чтобы ему соответствовать. И на этом точка.

Я открываю глаза и прислушиваюсь. В квартире тихо. Судя по обуви у порога, Лешка-звездочет у нас, но, может быть, спит, или смотрит свои тупорылые видео с телефона.

Если буду вести себя тихо, можно сходить на кухню сделать чай.

Поднимаюсь с кровати, у двери еще раз останавливаюсь, пытаясь уловить звуки. Ничего. Тогда аккуратно выхожу и крадусь на кухню. Закрываюсь там и включаю чайник. Прислонившись бедром к столешнице, обвожу взглядом пространство. Опять бутылки, заветрившийся сыр, грязные тарелки. На подоконнике полная пепельница, а в центре стола недокуренная сигарета воткнута в половинку помидора, как меч короля Артура. Интересно, почему мы до сих пор не сгорели? Шансы, вроде бы, просто потрясающе высокие.

Достаю мусорное ведро и быстро прохожусь по всем поверхностям, сметая в него все подряд. Жаль, туда не засунешь маму с ее бойфрендом.

Споласкиваю руки и завариваю в большой кружке чай из пакетика. Так же тихо возвращаюсь к себе и перевожу дыхание. Мой маленький островок безопасности.

Открываю ноут и собираюсь найти какой-нибудь максимально глупый фильм, когда на экране всплывают входящие сообщения.

Быстро двигая «бегунок», я проверяю, что там есть все основные моменты, а видео и звук засекли все, что нужно. С улыбкой качаю головой, отдавая должное смекалке моей новой подруги.

А потом вдруг мелькает мысль: это ведь… рабочая схема? Почему я раньше об этом не подумала? Зарываюсь руками в волосы. Просто снять на видео. Это же стопроцентное доказательство.

Насколько эта идея сумасшедшая? На сто из пяти? Я оборачиваюсь на дверь, которая заперта на две защелки.

Что, если я просто попробую? Леша вообще может спать. В конце концов, он еще ни разу не дернул ручку моей комнаты сегодня. Я резко поднимаюсь на ноги и иду к выходу из комнаты. На ходу пишу Саше сообщение.

В коридоре веду себя уже не так тихо. Намеренно задеваю декоративные фигурки на навесной полке, в голос выдаю:

– Вот блин!

Захожу в ванную комнату, хлопая дверью. Зависаю ладонью над замком и… оставляю его открытым.

Включаю на телефоне камеру и ставлю его над раковиной. Нахмурившись, проверяю картинку. Вроде бы в кадр попадает все, что нужно.

Врубаю душ, закрываю «шторку» и забираюсь туда как была – в футболке и шортах. Нервничаю и двигаюсь неловко, случайно намочив весь левый бок.

Я прижимаюсь к холодной плитке на стене и запоздало думаю о том, что нужно было взять с собой что-то… ну, для спокойствия.

Не нож, конечно. Я же не настолько сумасшедшая. Может, хотя бы сковородку? Господи, какой бред! Чигарев покупал мне перцовый баллончик, вот что действительно стоило захватить. Вот ведь тупица… Окидываю быстрым взглядом пространство вокруг себя. Класс. Тут же вообще ничего нет!

Если Леша зайдет, что я сделаю? Отскрабирую ему кожу? Нанесу маску на зону вокруг глаз? Хватаю бутылочку с гелем для душа и вспоминаю похожий момент из сериала, который так любит Саша. Только я не в ситкоме. Я в реальной жизни, и это очень страшно.

Не стоило заниматься самодеятельностью без Чиги. Совсем не стоило!

Но, когда через шум воды я слышу, как медленно опускается ручка, только тогда я понимаю, насколько по-настоящему идиотский поступок я совершила.

Вжимаюсь спиной в стену, одеревеневшими пальцами обхватывая несчастный гель для душа. Либо я умру, либо… нет, лучше бы мне умереть.

Прикрыв глаза, я улавливаю, что дверь открывается. Медленно, аккуратно. Воровато. Это не мама. Ткань шуршит, когда мой визитер задевает бедром косяк.

Сквозь шторку с корабликами я вижу, как он тянет руку к ее краю. Я вся сжимаюсь в комочек, который готов орать от ужаса, но мне бы хоть рот открыть, ведь все мышцы намертво схвачены спазмом.

В немой истерике от того, что я сама наделала, просто смотрю на то, как Леша отодвигает нарисованные парусники и своим мерзким взглядом сразу находит мои глаза. Он удивлен тем, что я одета, это я сразу понимаю. И как-то улавливаю, что это мой шанс. Поэтому резко сдавливаю бока бутылочки с гелем, выпуская струю мужчине в лицо. Пытаюсь вылезти из ванны, путаясь в проклятой шторке, падаю, бьюсь носом об раковину.

Сердце раздувается до огромных размеров и грохочет где-то у меня в ушах. В глазах тем временем темно. Наощупь я поднимаюсь и хватаю свой телефон.

Вываливаюсь в коридор и снова падаю, поскользнувшись на линолеуме.

– Стой, дрянь, – шипит Леша сзади нечеловеческим голосом.

И тут же обхватывает одной рукой мою голень, а второй хватается за шорты. Взвизгнув, я начинаю лупить ногами во все стороны. Одну он фиксирует и прижимает к полу, но второй мне удается ударить его несколько раз кряду. Леша тем временем заползает на меня, придавливая всем своим весом. Что-то теплое заливает мое лицо, и я захлебываюсь.

В этот момент меня настигает настоящая дикая паника.

Он тяжелее, сильнее и больше. У меня нет шансов. Я не смогу сбежать, и я сотворила эту страшную ситуацию сама.

Мозг окончательно отключается, и я только беспорядочно трепыхаюсь, пока не соображаю, что можно кричать.

– А-а-а-а!!! – выдаю истерично и очень старательно.

Козел пытается закрыть мне рот ладонью, но я кусаю его руку и ору:

– Мама! Помоги! Мама-а-а!!! Я все сняла!

В этот момент я вдруг чувствую, как мужчина теряет концентрацию, и кричу громче:

– Все на видео есть, ублюдок конченный!

И тут же получаю ответку. Лешка Звездочет поднимается на колени, вырывает у меня из руки телефон и швыряет в стену.

Он больше не держит, и я пытаюсь рвануть к выходу, но тело почти не слушается. То ли ползком, то ли на четвереньках я добираюсь до своего смартфона и натыкаюсь взглядом на мамины ноги. У нее педикюр с неоновым розовым лаком. Я отмечаю именно это, прежде чем поднять взгляд к ее лицу.

– Уходи, – говорит она бесцветным тоном, выдержав невыносимую паузу.

И я не спорю. Кое-как поднимаюсь на ноги, чтобы, ударившись плечом о дверной откос, выбежать из квартиры.

.– /… -.– -.-. . / – .. – / – . – .. –… -.– -.-..

Кажется, уже значительно позже обнаруживаю себя на лестнице. Сижу на ступеньках, поджав к себе колени, как какой-то зверек. Трясущийся и неадекватный. Сколько прошло времени? Где я вообще?

В мокрой футболке и шортах, босиком, я сижу за решеткой, которая ведет к техническим помещениям под крышей дома. Еще четыре года назад Чига разжал прутья так, чтобы я смогла протиснуться внутрь.

Меня колотит так, что зубы звякают друг о друга. Я крепче обхватываю свои колени и подношу к глазам телефон. Покрытый мелкой паутиной трещин, он не подает признаков жизни.

Размашистым движением я обтираю лицо ладонью и отвожу чуть дальше, будто это позволит лучше ее разглядеть, и картина изменится. Рука в крови. Я же говорила: слабые сосуды.

Касаюсь пальцами переносицы, чуть надавливая, и ощущаю резкую боль. Или сломала?

Всхлипываю, понимая, что сижу на бетоне практически голой задницей. Выходит, выродок Леша почти снял с меня шорты, которые я так и не натянула обратно.

Вот это картина предстала перед взором моей мамы!

Прижав ладони к лицу, не сдерживаясь, рыдаю. Я такая дура. Мне так стыдно, я так накосячила!

Мысленно оценивая все детали своего внешнего вида, я начинаю плакать еще сильнее. Почти голая, мокрая, с разбитым носом, за решеткой. Меня отсюда нужно сразу в приемник-распределитель. Надеюсь, кто-нибудь уже вызвал полицию?!

Как, должно быть, прекрасно я выглядела в глазах мамы! Под ее парнем. Будто сама захотела. Разве нет?

И только когда я слышу знакомый топот на лестнице, который никогда в жизни ни с чем бы не перепутала, я отрываю лицо от ладоней.

Спрашиваю, щурясь:

– Саша?

– Булка? Твою мать, ты охренела? Что случилось?!

И от родного голоса у меня срывает все затворы. Я начинаю рыдать в голос, подвывая, одной рукой пытаясь натянуть на себя шорты. Как же стыдно!

– Ксюша…Ксюшенька, пожалуйста, подвинься ближе. Я не пролезу, родная.

– Я не могу-у-у, – выдавливаю, икая и задыхаясь.

– Давай, моя хорошая. Чуть поближе. Дай мне, блин, руку!

Почти вслепую я тяну к нему ладонь и чувствую, как Саша достает меня, бережно протягивая через решетку голову, а потом плечи и бедра.

Я только позволяю ему поворачивать части моего тела так, чтобы они прошли между прутьев. Разве могли мы подумать, что Чигарев делал дырку в этой «двери» ради такого момента? Не то чтобы пригодилось, скорее помешало, вроде бы.

Если бы у меня была машина времени, что бы я исправила? Эти разжатые прутья? Или то, что решила сыграть в хитренькую, засняв долбанутого Лешу на видео?

А что, в конце концов, там видно? Разве не то, что он просто заходит в ванную? Вроде как просто перепутал? К чему вообще все это было?!

И, оказавшись в объятиях Саши, я срываюсь на еще более ужасающие рыдания. Все напряжение последних недель льется из меня через глаза.

Но я чувствую, как он меня сжимает своими крепкими руками, и только это не позволяет мне сойти с ума.

Через пару минут Чигарев отстраняет меня за плечи и смотрит в мое лицо. Взгляд становится таким темным, таким мрачным и злым, что я леденею. Его агрессия окутывает меня незримо, но настойчиво.

Шепчу:

– Я упала и ударилась об раковину. Сама.

– Сама? – спрашивает Саша очень спокойно.

И я вижу, как его губы трогает легкая, но какая-то демоническая улыбка.

Меня все еще трясет, и я энергично киваю, цепляясь за его предплечья. Говорю:

– Я знаю, как это выглядит. Но я правда ударилась сама.

Саня расстегивает свою куртку и набрасывает ее мне на плечи.

Велит:

– Подожди меня тут.

– Саша, не надо, – выдавливаю жалко.

Снова пытаюсь схватить его за руки, потому что понимаю – ему туда нельзя. У Чигарева такой бешеный взгляд, который до костей пробирает. Если он зайдет в квартиру, ничего хорошего не будет. Но Саша отталкивает мои руки и сводит вместе полы куртки.

Произносит вкрадчиво:

– Я быстро. Не мешай.

– Чига, пожалуйста!

– Я сказал, тут будь! – рявкает он таким тоном, что я, едва приподнявшись, тут же снова плюхаюсь на ближайшую ступеньку.

Он уходит, а я поджимаю ноги к себе, упираясь пятками в холодный бетон, и кутаюсь в Сашину куртку. Трясусь, умирая от ужаса. Вся обращаюсь в слух. Сижу. Сижу. Просто малодушно, черт возьми, сижу на лестнице.

При мне Чига подрался в первый же день нашего знакомства. За долгие годы дружбы я столько раз видела, как он дерется. Он всегда бросался в конфликт с таким ужасающим удовольствием, как будто хотел наказать не кого-то, а самого себя. Поэтому никогда не боялся боли, а это самое опасное качество.

Закрываю глаза и прижимаю к векам пальцы так сильно, что вижу разноцветный калейдоскоп пестрых точек. Из последних сил заставляю себя не двигаться.

Но я сегодня и так достаточно сделала. Если у Саши будут неприятности из-за меня, никогда в жизни не смогу себе простить. Поднимаюсь и босыми ногами аккуратно ступаю по холодному полу. Он наказал оставаться на месте, но я просто не могу. Это ведь все из-за меня.

Я никогда не провоцировала Чигарева на агрессию, никогда не просила «разобраться» с кем-то, и сейчас не стану. Выхожу к лифтам и тут слышу, как закрывается дверь моей квартиры. Шаги. Сашины. Я облегченно выдыхаю и ускоряюсь. Влетаю ему в грудную клетку, пока он роняет на пол какие-то вещи, и бормочу:

– Ты в порядке? Прости, пожалуйста, прости меня!

– С ума сошла? – Саня отстраняется и смотрит на меня, нахмурившись. – За что прощения просишь?

Суматошно шарю взглядом по его лицу и ощупываю ладонями его руки от плеч до самых пальцев.

Трясу головой и спрашиваю, как в бреду:

– Все хорошо?

– Да.

Он огибает меня и нажимает кнопку вызова лифта. Потом прислушивается и говорит:

– Все еще не работает.

– В смысле?

– А ты думала, я совсем дебил, что по лестнице на пятнадцатый этаж бежал? У вас лифт не работает.

Отступаю к стене и прислоняюсь к ней спиной. Смотрю на Чигарева потерянно. На его спокойное сосредоточенное лицо.

Он тем временем опускается около меня на колени и подгребает ближе мои ботинки, которые, видимо, вынес с собой. Опускаю сначала правую ногу в обувь, дожидаюсь, когда Саня застегнет молнию, а затем левую.

– Я взял немного вещей, – говорит он, поднимая с пола мой рюкзак, – но больше наугад. Прости, пришлось покопаться в твоем нижнем белье.

Я отстраненно смотрю на то, как Чига берет мою куртку и надевает ее на меня взамен своей. А потом вдруг позволяет себе крохотную хулиганскую усмешку, с которой смотрит мне в глаза:

– Хотя, конечно, я был совсем не против.

– Сань, – выдыхаю тихо.

Он застегивает молнию на мне и, поправив на плече мой рюкзак, решительно тянет за руку на лестницу.

Мы спускаемся молча, я только торопливо перебираю ногами, стараясь не отставать. Этаже на втором я наконец спрашиваю:

– Саш… что там? Дома. Что было?

– Ничего.

– Не делай так.

Он останавливается около железной двери подъезда, и я налетаю на его плечо. Поднимая голову, смотрю в знакомые глаза, которые сейчас кажутся смертельно уставшими.

Моргнув, Чига вздыхает и говорит:

– Не было там его. Ушел.

– Ушел? – переспрашиваю тупо.

– Да. Ты не слышала? Когда на лестнице сидела.

– Я… Я не сразу в себя пришла, наверное, – поясняю стыдливо.

Саша нажимает кнопку домофона, толкает железную дверь и вдруг оборачивается ко мне:

– Блин, Булка, я забыл, что ноги голые. Наденешь джинсы?

– Джинсы? – снова переспрашиваю, как будто не в состоянии понять человеческую речь.

– Да, я взял черные.

– Сань… – Я заторможенно моргаю и зеваю почему-то. – Можно не надевать? Три минуты идти.

– Устала? – спрашивает Чигарев, касаясь указательным пальцем моего подбородка.

– Очень. Пойдем, пожалуйста.

Тогда он вешает мой рюкзак себе на грудь, поворачивается ко мне спиной и чуть присаживается, командуя:

– Запрыгивай, обезьянка.

Без лишних слов я обхватываю руками его шею, подпрыгиваю и обвиваю Сашину талию ногами.

Чига сцепляет руки в замок за спиной, поддерживая меня, и выходит на улицу. Там с неба падает странная смесь снега с дождем, и влажность зашкаливает. Чигарев ускоряет шаг.

Странно, что мне совсем не холодно, хоть голые ноги и торчат от самого бедра под задравшейся паркой. Щекой я прислоняюсь к затылку Саши и закрываю глаза. Думаю о том, что я совсем его не заслужила.

Что я сделала, чтобы этот парень меня полюбил? Просто родилась симпатичной?

– Почему ты меня любишь? – спрашиваю вслух.

– Что? – спрашивает он, чуть повернув голову в мою сторону.

Но я молчу. Второй раз я этот вопрос не задам. Снова закрываю глаза и утыкаюсь лицом ему в шею. До самой квартиры так и замираю. Просто слушаю, как мы заходим в подъезд, как поднимаемся по лестнице, как тяжело все это время дышит Чигарев. Он стучит ногой в свою дверь, и, открывая, Вера сразу говорит:

– Давай ее сюда.

Только тут распахиваю глаза и потерянно верчу головой, когда меня отрывают от Саши. Резко становится холодно и одиноко.

– Господи, – вырывается у женщины, когда она смотрит на меня.

Я вяло поясняю:

– Кровь из носа. Ничего страшного.

Судя по выражению ее лица, она не совсем мне верит, но кивает. Подталкивает в сторону ванной, на ходу снимая мою куртку.

Говорит успокаивающе:

– Пойдем умоемся, ладно?

Машинально иду туда, куда ведут. Вера сажает меня в ванну, раздевает и поливает из душа приятно теплой водой.

Запоздало сокрушаюсь:

– Ты сказала – умоемся.

– Ксюшенька, ноги красные с улицы, согреться нужно, – и она крутит вентиль, увеличивая температуру.

Я снова закрываю глаза. Мне слишком стыдно, не хочу ни на что смотреть.

Безвольно сижу, пока Вера купает меня. Намыливает каким-то ароматным гелем с запахом кокоса, снова споласкивает, обтирает мое лицо, кажется, ватными дисками. Аккуратно трогает переносицу.

Собирает волосы мне на затылке и нежно гладит ладонью по спине. Как будто ей не все равно.

Засыпать я начинаю прямо там. Поэтому, когда Сашина мама помогает мне перешагнуть через бортик, все кажется подернутым легкой дымкой. Смотрю себе под ноги, на пушистый коврик, когда Вера бережно обтирает меня полотенцем, приговаривая:

– Девочка моя любимая, ты такая умница! Это был ужасный день, но он кончился. Все хорошо. Все уже хорошо.

Она одевает меня в одну из тех пижам, которые я оставляла у них дома. И в коридоре передает Саше.

Чувствую, как снова жжется чувство стыда.

Бормочу, вытирая рукавом нос:

– Вы так со мной возитесь. А ничего не случилось, правда. Я сама виновата.

Чига тяжело и неодобрительно вздыхает, но молчит. Ведет меня в свою комнату и укладывает на диван, застеленный свежим бельем. А когда он начинает подниматься, вцепляюсь в него. Прошу отчаянно:

– Останься! Пожалуйста, побудь со мной.

Тогда Саня ложится рядом и утыкается носом мне в волосы. Ласково гладит по спине.

Я снова зеваю и замечаю с иронией:

– Я украла твою драму, Сань.

– Да, маленькая воровка.

– Сердишься?

– Не на это. Давай завтра поговорим. Отдыхай.

– Нет, скажи, – пытаюсь настаивать, хоть язык едва ворочается от усталости, – ты злишься, да?

– Спи, Булочка.

Я собираюсь спросить еще раз, но подушка такая мягкая, одеяло теплое, а руки Саши настолько нежные, что меня затягивает в водоворот сна.

И уже где-то там, не в этой реальности, я слышу:

– Я тебя люблю, потому что ты самая лучшая. Потому что ты боец. И самая нежная девочка. И за все твои глупости я тоже тебя люблю. Слабоумие и отвага, Ксю. Сделаем тебе такую татуировку?

Я просыпаюсь от острого чувства тревоги. Меня знобит, внутри вибрирует бесконтрольный страх, а кожа чувствительна настолько, что каждая складочка на простыне доставляет дискомфорт.

Но, распахнув глаза, я вижу перед собой Сашу. Моя паника в тот же момент тормозит. Кажется, я даже дыхание задерживаю, глядя на Чигарева. Любуюсь, если честно. Ласково обвожу взглядом каждую деталь – прямые брови, темные ресницы с золотыми бликами, греческий нос с пятью веснушками, обветренные губы. Мое сердце то замирает, то бежит вприпрыжку, то беспорядочно мечется, болезненно сжимаясь от нежности.

Какой он красивый! И весь мой. Боже, не могу поверить, что так долго избегала своих чувств и чуть все не потеряла.

Слушаю, как он дышит, подстраиваясь под его ритм, и понимаю, что это очень успокаивает. А еще – то ли я сама спала слишком крепко, то ли Саню сегодня не мучили кошмары. Хочется верить, что это наша первая крохотная победа на пути к спокойной жизни.

Чига лежит на боку, одну ладонь подложив под щеку, а вторую закинув мне за спину. Кажется, нам слишком тесно вдвоем на его диване, иначе он спал бы на спине. Всегда так спит, с самого детства.

Наконец максимально аккуратно вылезаю из постели, чтобы не разбудить Сашу. А когда подхожу к двери, он возится и переворачивается на спину. Мальчик мой любимый.

Я бы очень хотела не усложнять ему жизнь, но пока что-то не выходит.

Выхожу на цыпочках и крадусь по коридору. У плотно закрытой двери кухни я какое-то время нерешительно переминаюсь с ноги на ногу. Слышу, что Вера уже встала, но мне так ужасно стыдно за вчерашний перформанс, за то, что она мыла меня как маленькую, что я никак не могу решиться войти. Как будто им недостаточно проблем и без меня.

Но сбежать сейчас я точно не могу, так что глубоко вздыхаю и захожу.

Сашина мама оборачивается через плечо и улыбается мне:

– Привет! Иди сюда, смотри как красиво.

Она активно машет рукой, поторапливая. Послушно подхожу и останавливаюсь рядом с ней около окна, смотрю на улицу. Удивительно. Вчерашний дождь сначала умыл сугробы, а ночной мороз потом схватил их жесткой коркой.

– Как будто глазированный торт, – замечаю с восторгом.

– Скажи? Пряничный домик!

Вера звонко смеется и, качая головой, возвращается за стол, где стоит ее кружка.

А я на какое-то время еще зависаю у подоконника, глядя на то, как солнце золотит причудливые ледяные дюны. Красиво.

Тихо произношу:

– Извини. Извините. Вчера почему-то случайно на «ты» получилось.

– Я не против, Ксюш. Мне не обязательно «выкать», для меня это не показатель уважения. Я и так знаю, как ты ко мне относишься.

Киваю и присаживаюсь напротив нее.

Говорю:

– У вас вчера был важный вечер. Не хотела мешать.

– Дорогая, я знаю, в твоем возрасте хочется все выкручивать на максимум, но, поверь мне, ничего страшного не произошло. Здесь. Из-за того, что ты пришла. Могу спросить, случилось ли что-то страшное там, откуда ты пришла?

Я поднимаю на Веру глаза и встречаю ее прямой вопросительный взгляд. Приподнимаю уголки губ в легкой улыбке и пожимаю плечами:

– Ничего, что стоило бы сводки новостей. К тому же я сама виновата.

– Сама?

– Я… прости, я не очень понимаю, что нужно говорить. Саша что-то рассказывал тебе?

– Нет, Ксюш, ничего. Но мне чуть больше лет, чем вам, поэтому кое о чем я догадываюсь. Будешь чай?

Облизав пересохшие губы, я киваю. И правда, пить хочется страшно.

– Я просто подумала, – говорю показательно беспечно, – что могу снять видео, и показать потом маме… такая глупость, конечно! Я только хотела, чтобы она мне поверила.

К концу фразы голос срывается, и я неестественно выпрямляюсь на стуле, стараясь придать себе стойкости хотя бы за счет позы.

– С отчимом?

– Формально он мне не отчим.

– Точно, – Вера хмурится, пока ставит передо мной кружку с изображением лохматой собаки.

– Он мне никто. И ей тоже. Просто мужик, который вдруг стал жить в нашей квартире. Хотя, – я хмыкаю, – вроде бы она не моя, я там только прописана.

– Так в итоге видео получилось?

– Леша разбил телефон, я не уверена, что оно вообще существует. И, наверное, его все равно недостаточно. Так наверняка видно, как мамин бойфренд просто заходит в ванную комнату, возможно, по ошибке, потом я кричу, падаю лицом об раковину и ползу по коридору. – Горько смеюсь, прикрываясь кружкой. – Чисто городская сумасшедшая. Да и я дверь не закрыла, сама виновата.

Вера порывисто вздыхает и накрывает мою руку своей. Произносит тихо, но твердо:

– Ксюш, есть одна вещь, которую ты должна запомнить. Мне самой до сих пор тяжело ее принять, но я прикладываю абсолютно все усилия.

– Какая?

– Ты не виновата.

Мы замираем. Я непонимающе таращусь в ее глаза, а Сашина мама сверлит меня проникновенным взглядом, будто я должна враз все осознать.

Наконец она шумно втягивает воздух и на выдохе продолжает:

– Жертва никогда не виновата в насилии. Ни в физическом, ни в сексуализированном. Ни в том, которое не оставляет вообще никаких следов, кроме как в душе. Понимаешь?

– Примерно.

– Ты думаешь, что спровоцировала его?

Помедлив, я киваю и смотрю на женщину исподлобья. Но она мягко улыбается:

– Так не бывает, Ксюш. Нельзя побудить к насилию или агрессии человека, который к этому не склонен. Никто не имеет права убивать, бить и насиловать других людей.

– Даже если в короткой юбке выйти ночью на улицу?

Вера откидывается на спинку стула и зарывается рукой в свои темные волосы, нарушая идеальный порядок прически. Говорит:

– Дорогая, в этой жизни все так отвратительно многогранно… Безусловно, ты должна заботиться о своей безопасности. Но если что-то плохое случилось, пока на тебе была короткая юбка, это все равно не твоя вина. Ты же молодая, разве у вас нет термина виктимблейминг?

Против воли широко улыбаюсь.

Фыркаю в кружку:

– Так и ты не старая.

– В душе мне сто тысяч долбанных лет, – замечает она с мрачной иронией.

И в этот момент открывается дверь на кухню. Мы синхронно поворачиваемся, чтобы увидеть хмурого Чигу на пороге.

– Я думал, ты ушла, – говорит он, убирая волосы назад.

– Куда? С бродячим цирком?

– Ну да. Бородатая женщина, это же ты была на афише?

Смеюсь, пиная воздух рядом с Сашей.

Ворчу с притворным недовольством:

– Вот же клоун.

– Ага, из бродячего цирка, – он подходит и целует меня в губы, чем совсем сбивает с толку.

Мне так приятно, но так стыдно перед Верой, что я за долгие пять секунд поцелуя успеваю сменить несколько оттенков красного.

Чигарев ухмыляется, разогнув спину и снова поправляет волосы.

– Мешаются, да? – уточняю ласково. – Подстричься бы…

И получаю в ответ такой горячий взгляд, что на секунду мне кажется, что я действительно сейчас вспыхну самым настоящим пламенем.

– Ладно, ребятки, – говорит Вера нарочито бодро, поднимаясь из-за стола, – мне пора на работу. А вам в школу. И я не шучу. Хватит с меня вранья, что тут все на свете заболели. Кстати, если что, то вы подхватили вирус.

– Так может, мы еще денек поболеем? – с надеждой интересуется Чига.

– Саша, терпение мое не испытывай.

– Да блин, мам! – выдает он на эмоциях, и они оба замирают.

Я улыбаюсь, тихо сидя на своем месте. «Мам»… Потом они привыкнут, но сейчас каждое такое обращение имеет огромный вес.

Вера, помедлив, целует сына в щеку, а потом уходит в коридор. Там одевается, прощается с нами, грозит какой-то расправой, если мы не пойдем в школу, и уходит.

Саша переводит взгляд на меня и вопросительно дергает подбородком:

– Ну что, Булка, поговорим?

– Ну давай попробуем, – вздыхаю, обращая мрачный взгляд к своему чаю.

– Расскажешь, что вчера случилось?

– А ты?

Чигарев опускается на тот стул, где совсем недавно сидела Вера, и подпирает подбородок ладонью. Приподняв брови, смотрит на меня, как на неразумного ребенка.

Говорит отвратительно ровным тоном:

– Давай начнем с тебя.

– Ты что, учитель младших классов?

– Чего?

– Хватит говорить со мной, как будто мне семь, и я только что написала на доске слово «жопа».

Чига хмыкает:

– Это ты – жопа, Ксюх. Рассказывай давай.

Закатив глаза, я сдаюсь. Коротко обрисовываю ситуацию и теперь, когда я произношу это все вслух во второй раз, кажусь себе еще большей дурой. План был провальным, это понятно. Неясно то, как я вышла из ситуации без особых последствий.

Закончив, поджимаю губы и внимательно изучаю столешницу. Саша молчит, поэтому я все же решаю уточнить:

– Ну что? Злишься?

Слышу очередной тяжелый вздох, и мне вдруг становится тревожно. Раньше я все время проверяла друга на прочность. Как будто только и ждала, что он устанет терпеть меня. Сейчас наконец чувствую, что мне по-настоящему страшно его потерять.

– Ксю, – зовет он, и я поднимаю взгляд. – Я не злюсь.

Замечаю тихо:

– Не похоже.

– Я просто очень испугался. У нас же были правила, – он ставит локоть на стол и начинает загибать пальцы, – не ходить ночью по району, не убегать с тусовок после того, как выпили, не лезть, блин, туда, где тебя могут изнасиловать!

– Последнего не было.

– Да, я только что придумал. Но мы договаривались, что не влезаем в спорные ситуации без поддержки. Когда ты решила, что это хорошая идея?

Сердито шмыгаю носом и отвожу взгляд. Чигарев прав, конечно, но этот назидательный тон так меня бесит, что я огрызаюсь:

– Ты поэтому подрался пьяный на остановке?

Саня замолкает, и, когда я снова на него смотрю, то вижу улыбку. Напряжение, сковавшее мои мышцы и виски, тут же отпускает. Уголки моих губ тоже ползут наверх.

– Ладно, уела. Но ты же девочка, Ксюх, это другое.

Возражаю поспешно, как будто мы на суде:

– Это сексизм!

– Да какой нахрен сексизм? Как я должен реагировать на то, что какой-то стремный мужик заходит к тебе в ванную?

Я почти готова ударить ладонью по столу и заорать «протестую!», но вовремя себя останавливаю. Глубоко вдыхаю, медленно выдыхаю и даю себе еще несколько секунд на то, чтобы снизить градус возмущения.

После произношу мягко:

– Саш, я понимаю, что поступила глупо. И мне жаль, что я заставила тебя волноваться. Просто у нас с Лизой получилось что-то подобное… И я почему-то решила, что… Неважно.

– Важно, – Чигарев касается моего запястья, – договори, пожалуйста.

Возвожу глаза к потолку в надежде на то, что это поможет мне не расплакаться:

– Я подумала, что сниму на видео, как этот урод заходит в ванную, покажу маме, и она… не знаю, поверит мне, выгонит ублюдского Лешу, и мы заживем с ней офигенно счастливо.

Саша встает со своего места, подходит ко мне и обнимает. Я обвиваю руками его талию и утыкаюсь лицом в живот. Всхлипываю и чувствую, как он прижимает меня к себе сильнее.

Спустя пару минут бормочу:

– Зачем так раскачался? Плакать в кубики пресса как-то странно.

– Хотела бы плакать в мягкий животик? – спрашивает он со смешком в голосе.

– Да, было бы приятнее.

Отпускаю Саню и вытираю глаза рукавом пижамы. Пялюсь себе в колени и заключаю невесело:

– Так себе у тебя подружка.

– Девушка.

– Без разницы.

– О-о-о, – тянет Чига с иронией, – поверь мне, там огромная разница!

Смеюсь и снова вытираю лицо, на этот раз обеими ладонями. Смотрю на Сашу снизу вверх:

– Извини. Но ты, вроде как, тоже наделал глупостей. Просто хочу напомнить, что мы с тобой на равных. От одной твоей Катюши у меня под розовой краской волосы поседели.

Упоминание Белкиной сразу сбивает с Чигарева все превосходство. Он морщится, и вижу, что закусывает губы изнутри. Кивает, соглашаясь со мной.

Я касаюсь его руки и все еще смотрю, задрав голову:

– Так что там было? Вчера, когда ты пришел.

– Была мама твоя, – Саня делает паузу и ядовито добавляет, – прекрасная. Мы не разговаривали на самом деле особенно. Она просто сказала, что Звездочета нет. Когда я проверил, не возмущалась. А потом попросила, чтобы я о тебе позаботился.

Чувствую, как левый уголок губ в злой ухмылке задирается наверх.

Говорю:

– Хорошо, что она попросила. А то бы ты не догадался.

Чига фыркает:

– О да.

– Ты же никогда обо мне не заботился.

Он кладет руки мне на плечи и аккуратно разминает мышцы. От удовольствия я прикрываю глаза. С каждым движением его пальцев новая волна тепла летит по телу.

Саша совсем понижает голос:

– И не подумал бы.

– Мужлан.

– Ага, – выдыхает тихо.

– Сань.

– А?

– Идем в школу?

Он наклоняется и в легком поцелуе прижимается губами к моей шее. Чуть отстранившись, шепчет:

– Конечно, идем.

Скользнув руками ему на плечи, я судорожно втягиваю в себя воздух. Получаю второй поцелуй почти в то же место, только чуть ниже.

Произношу тихо:

– Мы, вроде бы, не договорили.

– Разве? – спрашивает Чигарев, тут же касаясь меня губами около ключицы.

Жмурюсь и тихо смеюсь, обхватываю руками его шею. И, поддавшись порыву, признаюсь честно:

– Я так часто говорила о твоих гормонах, потому что ревновала.

– В смысле? – он чуть подается назад, ловит мой взгляд.

– Убить была готова твоих телок. Хотелось давить на то, что ты с ними временно, просто потому что тебе семнадцать. А со мной у тебя дружба, наоборот, навсегда.

– Так ты специально?..

Округлив глаза, я поспешно заверяю:

– Сань, нет, конечно! Это я сейчас понимаю и могу сформулировать. До того просто ревновала, как бешеная, и вела себя отвратительно.

Саша несколько секунд изучает мое лицо. Ловлю зеленые вкрапления в его карих глазах, как привет от старых знакомых.

– То есть ты меня… любила? Или о чем ты?

– Я всегда тебя любила.

Он морщится и обрывает меня:

– Только не говори, что как друга. У меня ПТСР на этот счет.

Поднимаюсь со стула и обхватываю Сашино лицо ладонями. Хмурюсь и заверяю:

– Я тебя люблю сейчас. Точно не по-дружески. Кажется, ты должен это понимать. Чувствуешь же?

Чигарев коротко кивает, но выглядит напряженным. Я даже вижу, как вена на лбу почти готова передавать мне горячий привет.

И мне приходится повторить:

– Я тебя люблю. Как парня, как мужчину, как соулмейта. Когда-нибудь ты ведь сможешь в это поверить?

– Да ладно уж, не делай из меня тупореза.

– Ты мой тупорез, Саш.

Помолчав, спрашиваю робко:

– Думаешь, у нас получится?

– Конечно. – Чига смотрит на меня серьезно и вместе с тем недоуменно. – Это ведь от нас зависит.

Я протягиваю ему раскрытую ладонь и говорю, состроив максимально строгое лицо. Произношу патетично:

– Подпишешь договор?

– С большим удовольствием, Ксения.

Держась за руки, мы с Ксюшей, как и годы до этого, идем по дорожке вокруг пруда. Но впервые я чувствую себя настолько умиротворенным. Мои кошмары перестали меня пугать. Как будто я промотал до конца фильма, узнал развязку, и теперь сцены со скримерами уже не кажутся мне такими страшными, потому что я знаю не только откуда вылезет страшный монстр, но также его природу и что с ним будет дальше.

А если бы Войнова спала со мной каждую ночь, думаю, с демонами прошлого я бы встречался крайне редко.

Скольжу взглядом вдоль пятиэтажного дома и вдруг останавливаюсь. Ксю еще пару шагов движется по инерции и тоже тормозит.

– Ты чего?

Смотрю на крайние окна первого этажа. Непривычно пустые и черные, обрамленные безвольными занавесками. Задорные ромашки на них смотрятся неуместно мрачно.

– Она умерла, да? – спрашиваю тихо.

Войнова наконец прослеживает мой взгляд и понимает, о чем я говорю. Чуть изгибает брови и осторожно замечает:

– Они могли переехать.

Качаю головой, не отрывая глаз от темных окон. Мне нравилось, когда они были заставлены книгами. Казалось, в этом есть какая-то история.

Поджимаю губы и говорю:

– Умерла она.

– Чига, все умирают.

– Жалко просто.

– Саш, – она кладет ладонь мне на плечо, – все циклично. Некоторые жизни заканчиваются, некоторые начинаются. Это нормально. Нам, правда, никого хоронить не приходилось. В отличие от Веры.

Последнее ее замечание неприятно колет. Я все еще не уложил в голове то, что узнал о своей семье. Пока немного отодвинул в сторону всю новую информацию, но точно знаю, что мне нужно встретиться с ней лицом к лицу.

– Я хочу съездить на кладбище, – говорю вдруг.

Все еще глядя на темные прямоугольники окон с белыми занавесками, боковым зрением отмечаю то, как Ксюша поворачивается ко мне.

– К твоей… к Надежде?

– Да. И к отцу тоже.

– Почему?

Втягиваю нижнюю губу и впиваюсь в нее зубами, надавливаю до ощутимой боли. Потом растерянно выдыхаю.

Говорю безо всякого выражения:

– Не знаю. Чувствую, что должен. Может быть, чтобы проклясть, а может, чтобы простить.

– Поймешь, когда увидишь?

Пожимаю плечами:

– Может быть, даже тогда не пойму…

– Съездить с тобой?

Поворачиваюсь к Ксюше и улыбаюсь. Маленький носик, веснушки под тональником, яркие голубые глаза. Сдвигает брови в ожидании ответа. Моя. Наконец-то моя полностью.

Соглашаюсь легко:

– Да, было бы здорово. После Нового года уже. Придумала уже, как день рождения отмечать?

И иду вперед по узкой дорожке. Войнова торопливо следует за мной, кажется, сбитая с толку тем, что я резко сменил тему. Переспрашивает:

– День рождения?

– Да, скоро ведь уже.

– Не буду я отмечать, Саш. Дебилизм.

Но я эту схему знаю. Каждый год Ксюха ворчит, что не собирается праздновать свой день рождения, а потом у Смольникова танцует на столе. Смеюсь, опуская голову, и она бьет меня ладонью по спине:

– Чига! Не издевайся!

– Булка, – посмеиваясь, обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе на ходу, – лучше выбирай трек, под который будешь трясти жопой у Паши на тусовке. И как будешь объясняться с Валь Петровичем, потому что соврала ему, что твой день рождения уже был. Мне кажется, у него все записано.

– Клоун, блин.

Я щекочу ее под подбородком и издевательски бормочу:

– Да, и бородатая женщина со мной.

– Чига! – вопит Войнова, отпихивая мои руки.

Смеюсь и смачно целую ее в щеку.

– Угомонись, дурочка.

– Сам угомонись!

Ржу, как дурак, наслаждаясь этой глупой перепалкой. Чувствую себя странно. Так спокойно и тихо, что мне кажется, что это реакция на стресс. То ли отмерло все окончательно, то ли просто успокоилось. Наверное, нужно время, чтобы осознать, жив я или окончательно мертв.

А потом вдруг Ксюша скользит рукой мне в раскрытую куртку, подныривает под свитшот и касается пальцами поясницы. Меня простреливает таким мощным зарядом, что я в ту же секунду понимаю – живее всех живых.

Задерживаю дыхание и бросаю на нее шальной взгляд. Войнова отвечает мне хитрой усмешкой. Знает, что делает, зараза моя.

Стараясь отвлечься, я начинаю болтать о том, что знаю лучше всего – о кино. Ксюша слушает, как всегда, с неподдельным интересом, периодически включаясь в диалог.

Я перебираю ее пальцы, растираю ладонь, когда она кажется мне холодной.

И, когда подходим к школе, снова чувствую это непривычное душевное равновесие. Может быть, у меня и правда все хорошо? Наконец-то.

Мы пересекаем холл первого этажа, когда раздается знакомый развязный голос:

– Эй, Войнова!

Ревность поднимается из недр души, опаляя меня жгучими всполохами. Действую быстрее, чем успеваю себя проконтролировать. Резко разворачиваюсь, отпуская руку Ксюши, и устремляюсь к Назарову. Подхожу к нему вплотную, почти касаясь своим лбом его. Я выше, поэтому склоняю голову, нащупывая его взгляд.

Спрашиваю тихо:

– Ты бессмертный?

Макс выглядит расслабленным. Эту скотину вообще ничем не напугать. Он улыбается и говорит:

– А ты Войнова, что ли?

– На улицу выйдем?

Рассмеявшись, Назаров говорит:

– Расслабься, Чига. Я давно понял, что это твоя девочка.

– Так че ты лезешь тогда?

– Нравится, как ты бесишься.

Я чувствую, как Ксюша тянет меня за локоть, но не двигаюсь с места. Честно говоря, в такой же ситуации даже пару недель назад я бы уже сидел верхом на этом придурке, вколачивая его голову в грязную школьную плитку. Но сейчас я не чувствую прежнего зова крови. Это путает.

Смотрю в смеющиеся глаза Назара, и вдруг понимаю, что он не злой. Ведет себя как придурок зачем-то, но цели у него нет. Может быть, он просто тоже не в порядке?

Растерявшись, отступаю на шаг назад и позволяю Булке взять меня за руку.

– Макс, узнаю, что переходишь границы, я тебя сломаю, отвечаю.

Он хмыкает, скользнув взглядом по нашим переплетенным пальцам:

– Договорились, Сань. Но вообще-то я просто хотел вернуться к нашим прежним взаимоотношениям. Совет да любовь, Твиксы.

Игнорируя то, что он зовет нас так же, как это делают друзья, я заставляю себя развернуться и уйти. Просто следую за Ксюшей, которая тянет меня вперед на крейсерской скорости. А потом вдруг охреневаю от того, что снова слышу его наглый голос:

– Войнова! Покажи фак, а то не усну сегодня!

И наблюдаю за тем, как Булка с ходу выкатывает средний палец. А потом молниеносно разворачивается и запрыгивает на меня так, что я едва успеваю подхватить ее под бедра. Она подается вперед и прижимается к моим губам так сильно, что наши зубы бьются друг о друга. Но я с наслаждением ловлю эту ее провокацию. Потому что на этот раз Ксю заявляет о другом, о нас.

Целуемся на ходу, пока я вслепую двигаюсь вперед.

– Чига, – шепчет она мне в губы, – я запишу тебя в барбершоп.

– Врушка.

– На завтра, Сань. Готов подстричься?

Не успеваю даже обрадоваться, когда слышу громкий голос Вовчика:

– Чига! Ну ты долбонавт, честное слово!

Отпускаю Ксюшу и, когда она соскакивает на пол, уже вдвоем следим за тем, как высокий тренер мчится в нашу сторону с самым мрачным выражением лица.

Кричит:

– Ты трубки бери хотя бы! Тебе заявку одобрили, дебил ты малолетний!

– Какую заявку? – интересуюсь озадаченно.

– Приехали… – Вовчик вздыхает, а потом повторяет громче: – Приехали! Тебе триста тысяч лишние? После уроков в зале чтобы как штык был, понял?

После уроков и изнурительной тренировки, где Вова навставлял мне просто фантастических люлей за то, что я пропал со всех радаров, принимаю душ и быстро переодеваюсь. Натягиваю футболку на влажное тело и выглядываю в зал. Ксюша сидит на низкой лавочке и, подавшись вперед, что-то эмоционально рассказывает Лизе. Цыганка так же склоняется Войновой навстречу и смотрит на нее с неподдельным интересом. Я чуть сдвигаюсь назад, прячусь за дверным откосом и продолжаю подглядывать.

Булка со своими розовыми волосами и черноволосая Вишнякова смотрятся удивительно органично друг с другом. И, кажется, между ними есть какая-то химия. В хорошем смысле, как будто они на одной волне и могут быть хорошими подругами. Я был бы рад, если бы Войнова подружилась с девочкой. Думаю, друзей мужского пола с нее уже достаточно.

Мое внимание привлекает какое-то движение, которое я ловлю боковым зрением. Чуть повернув голову, я вижу Вовчика. Стоит на пороге тренерской и прячется так же, как я. Заложив руки в карманы спортивных штанов, касается плечом стены и смотрит на девчонок. Но вижу, что, конечно, не на мою девушку. Зубы сжаты, брови сведены.

Застываю, потому что, очевидно, наблюдаю за чем-то личным. Вовчику сколько? Двадцать три? А Вишняковой, кажется, семнадцать. Или восемнадцать? В любом случае он сейчас точно борется с собой.

Мы не друзья, конечно, но я знаю тренера исключительно с хорошей стороны. Должно быть, ему непросто.

Судя по движению грудной клетки, он тяжело вздыхает, а потом делает шаг назад, в темноту маленькой комнаты. В последний момент замечает меня и тормозит, оставляя в пятне света свое лицо. Взгляд сосредоточенный и жесткий.

Изобразив сочувствующую улыбку, я пожимаю плечами. Всем своим видом пытаюсь показать, что я на его стороне, и никуда не понесу то, что сейчас увидел.

Тогда без всякого выражения он отшагивает назад и пропадает из виду.

Я выдыхаю. Глупо вышло, я не хотел его палить.

Выглядываю в зал и говорю:

– Я готов, девчат. Идем?

– А Смольников?

– И Илюха?

– Они, наверное, курить на улицу вышли.

– Да-а, – тянет Лиза, – так себе вы спортсмены.

Ксюша же смотрит на меня исподлобья, с легкой улыбкой скользит взглядом по моим плечам и торсу, потом возвращается к глазам.

Со смешком замечаю:

– Войнова, не думал, что это скажу, но ты меня смущаешь.

– Серьезно? – Она смеется, а потом вдруг слезает со скамейки на пол и ползет ко мне на четвереньках, нарочито томным голосом вопрошая: – А так?

Я фыркаю, зажимая рот ладонью, но хохот прорывается сквозь пальцы. Ну что за дурочка! Однако я безумно рад тому, что она снова ведет себя, как хулиганка, и при этом глаза ее блестят азартом. Раньше в погоне за чужими эмоциями, в пылу очередной провокации она походила на дохлую рыбу, такой же застывший и неживой у нее был взгляд.

Я подхватываю свою спортивную сумку, выхожу навстречу Ксюше и говорю:

– Дикая кошка, поднимайся, коленки протрешь.

– Блин, Чига, – возмущается она, отряхивая джинсы. – А подыграть?

Я подхожу, помогаю ей привести в порядок одежду и потом обнимаю за шею, подтягивая ближе к себе. Произношу тихо, касаясь губами ее уха:

– Позже подыграю, когда вдвоем останемся.

Войнова дергается, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Наблюдаю за тем, как расползается по радужке черный цвет, когда ее зрачки увеличиваются в размерах.

Говорю насмешливо:

– Расслабься, Булка.

– С тобой расслабишься, – ворчит она. – Вечно в тонусе держишь.

– Твиксы, – зовет нас Лиза, закатывая глаза. – Я тут состарюсь, пока вы намилуетесь. Знаете, как мой дед говорил?

– Не-е-е-ет!!! – орем мы в два голоса и, наверное, впервые за время нашего знакомства заставляем Вишнякову замолчать.

Сверкая черными глазами, она демонически смеется и выходит из спортзала.

Ксю фыркает и замечает:

– Знаешь, а мне даже интересно, что там говорил ее дед.

– Это стокгольмский синдром.

– Сань, – она смеется, – это сюда не подходит.

– Да без разницы, – я отмахиваюсь и тяну ее за руку к выходу.

На улице ловим Пашу с Ильей и впятером идем гулять. Много смеемся, играем в снежки, как дети. Зарубаемся с девчонками на какие-то тупые споры, веселимся с того, как они эмоционально реагируют. Когда из окна высовывается какая-то старушка и скрипучим голосом укоряет нас за поведение, только громче ржем.

– Куда залезли на детские качели? – возмущается бабка. – Сломаете!

– Мы тоже дети! – кричу ей в ответ.

И понимаю, что сегодня это действительно так. Я и правда наконец чувствую себя семнадцатилетним дураком. Оказывается, это приятно.

Когда становится совсем поздно, мы расходимся, и я сразу замечаю, как Войнова темнеет лицом. Мы договорились, что сходим забрать ее вещи, и очевидно, перспектива встречи с матерью ее совсем не радует.

Я тянусь, чтобы поцеловать Ксюшу. Нежно прихватываю холодные губы, чуть касаюсь языком, просто стараясь разбудить ее. И она поддается в какой-то момент, отвечает на мою ласку.

– Ты умничка, Булка. Давай просто сделаем это, хорошо? – говорю ободряюще, отстраняя ее за плечи.

Она поджимает губы и хмурится, но все же кивает. И идет за мной в подъезд.

Пока поднимаемся в лифте, я держу Ксюшу за руку, большим пальцем обвожу тонкие косточки, думаю о том, какая она маленькая и хрупкая, как нуждается в защите и любви. За этими розовыми волосами и дерзким взглядом очень мягкая сердцевина.

Войнова поднимает на меня взгляд и улыбается. Чуть щурится и подмигивает, дает понять, что в порядке. И, если она сама в это верит, то и я должен.

Когда Ксю дергает ручку своей квартиры, та легко поддается. Конечно, там не заперто.

Переглянувшись, мы шагаем за порог друг за другом.

На кухне громко работает телевизор, судя по всему, музыкальный канал. За столом сидит Ксюшина мама. На ней короткий розовый халат, а в руке дымящаяся сигарета. Она медленно затягивается и стряхивает пепел прямо в тарелку с какой-то едой.

Лениво поворачивая голову в нашу сторону, она говорит:

– О, с защитником пришла?

Чувствую, как меня охватывает отвращение к этой женщине. Не хочу звучать, как полная скотина, но кто-нибудь может запретить ей воспитывать детей? Она же их всех сломала.

Нехотя кивнув в знак приветствия и проигнорировав ее реплику, тихо говорю:

– Булка, забирай вещи и валим.

Но она разувается и проходит на кухню. Спрашивает:

– Пила опять?

Вопрос, разумеется, риторический. Даже отсюда я вижу пять бутылок вина разной степени наполненности и две пивные. Глубоко вдыхаю и сую руки в карманы, стараясь держать эмоции под контролем.

– Тебе-то что? – интересуется женщина невнятно.

– Ребенка пожалей.

Ксюшина мама коротко и хрипло смеется. Той же рукой, в которой держит сигарету, приглаживает свои белые волосы. Потом, сощурив глаза, изучает столбик пепла и скидывает его в тарелку.

Говорит:

– Нет уже никакого ребенка, Ксюша. Радуйся.

Я удивленно застываю. Чувствую себя лишним в этой мрачной семейной драме. Что сделать? Уйти? Остаться?

Смотрю на то, как горбится спина Войновой, как моя девочка протягивает руку и упирается ею в холодильник.

Спрашивает едва слышно:

– Как это нет?

– Вот так. Решила вопрос.

– Мам, зачем?

– Ну, я его отпустила. Пусть летит обратно на небо, или куда там, и выберет себе другую мамочку. Не такую мразь, как эта.

Женщина очерчивает в воздухе свой силуэт, наглядно демонстрируя, о ком говорит.

– А где… где Леша?

– Ушел. Забрал новый чайник, и свалил в закат. Сидит, наверное, сейчас… чай пьет… паску-у-уда-а-а, – последнее тянет нараспев.

– Ты поэтому от ребенка избавилась?

– Нет, Ксюш. А может, да. Хреновая я мамочка. Как-то, знаешь, четко это осознаешь, когда видишь свою дочь, всю в крови, под собственным мужиком. Ты, вот что… Ты иди. Наверное, видеть меня не хочешь. Иди с Сашей пока. Но, если захочешь, возвращайся. Это твой дом. Какой бы он ни был. И ты, – она вздыхает и тушит сигарету в лужице майонеза, – можешь тут жить.

Войнова оборачивается и шарит беспомощным взглядом по моему лицу. Я качаю головой. Не нужно ей тут оставаться. Сейчас – точно не нужно.

– Думаешь, это я виновата? – спрашиваю, сосредоточенно глядя себе под ноги.

Делаю вид, что увлечена собственными ботинками на фоне белого снега, но боковым зрением отмечаю, как Саша поворачивается ко мне.

– В чем?

– В том, что ребенка нет больше.

– Ты ведь и сама знаешь, что нет?

По интонации не совсем ясно, спрашивает он или утверждает, поэтому я замолкаю и прислушиваюсь к себе. Пытаюсь разложить беспорядочную мешанину эмоций на отдельные составляющие.

Мне больно. За себя. За малыша. И немного даже за маму. Я столько раз за последние недели сказала ей, что лучше бы этой беременности не было… Не стоило вообще открывать свой рот. Потому что точно знаю, я бы этого ребенка любила и заботилась. Так же, как делала это ради Антона. И как в свое время заботилась обо мне Вероника. Просто потом устала, я не хочу за это ее винить.

Скольжу взглядом по корке льда, которая покрыла наш небольшой прудик. После недавнего холодного ливня погода уже успела смениться и припорошила все легким слоем мелкого снега, который красиво переливается в свете фонарей. Как будто с неба сыпались блестки.

Говорю:

– Я ужасные вещи говорила. Но она плохая мать, малышу было бы лучше с кем-то другим. Так я думала.

– Ксю, – Саня вздыхает и крепче сжимает мою руку и тянет на себя, заставляя остановиться, – в этой теме мы с тобой сейчас на очень тонком льду. Гораздо более хрупком, чем этот.

Прослеживая за его взглядом, снова смотрю на наш пруд. Склоняю голову Саше на плечо и прикрываю глаза. Кажется, я просто очень устала.

– Наверное, мне просто нужно услышать это от кого-то другого.

– Ксюша, ты не виновата, – проговаривает отчетливо. – Твоя мама взрослая женщина. Она сама принимает решения относительно себя, своего тела и своей дальнейшей жизни. Разве это ты записала ее к врачу?

– Нет. Но я говорила…

– Булка. Девочка моя любимая. Во-первых, говорят все вокруг, но решения каждый принимает самостоятельно. Ей стоило бросить пить, забыть про сигареты, позаботиться о маленьком так, как он этого заслуживал. А не делать то, что она сделала. Я знаю, что ты никогда бы так не поступила. Я… никогда бы не позволил подобному случиться. Если бы мог повлиять. Но мы с тобой не можем.

Я наконец открываю глаза и смотрю на дом напротив. Многие окна украшены разноцветными огоньками, а в двух квартирах видно наряженную елку. Когда у меня будет своя семья, мы тоже будем украшать квартиру к Новому году заранее.

Спрашиваю тихо:

– А если она это сделала… только из-за Леши?

– Мне так не показалось. А даже если так, это все равно ее ответственность и ее ошибка. Не твоя.

– Я скучаю по Антошке, – говорю вдруг.

Саша опускает голову, чтобы заглянуть мне в глаза. Не отрывая взгляда, кивает:

– Я тоже.

– Хочется его забрать.

Взгляд Чигарева ползет в сторону, будто сбегает от меня.

Спрашиваю:

– Что-то не так?

Саня идет вперед по дорожке и заставляет меня двигаться за ним. Поднимает наши переплетенные пальцы к губам и дышит на них теплым воздухом.

Потом произносит мягко:

– На фотографиях он выглядит счастливым.

Это простое замечание сразу попадает в болевую точку. Чига прав. Антону хорошо там, где он сейчас живет. Наверное, мне обидно за то, что я заботилась о нем столько лет, а он обрел семью совсем в другом месте.

– Я знаю, – отвечаю нехотя, – просто его бабушка такая старенькая. Думала, что со мной ему будет лучше.

– Или хотела сделать то, что однажды не сделала твоя сестра?

У меня в грудной клетке как будто бы взрывается воздушный шарик. С громким хлопком лопаются и мои представления о самой себе.

Уязвленно молчу. Пока мы подходим к дому, пока сворачиваем во двор, я все еще храню молчание. Пытаюсь разобраться в собственных ощущениях. А потом Саша вдруг говорит:

– Оп-па…

У их подъезда стоит какая-то иномарка, которая всем своим видом кричит о том, что стоит непотребно дорого.

Во-первых, в этом дворе такие машины – редкие гости. Во-вторых, в Сашином подъезде все либо слишком старенькие, либо неблагополучные, либо просто банально бедные для таких тачек.

Так что я уже понимаю, за кем это приехали, когда вижу Веру. Со стороны водителя открывается дверь, и оттуда выходит парень в черной водолазке. Высокий, широкоплечий, а в руках букет белых роз. Господи, сколько там штук, он же огромный!

Сашина мама подбегает к нему и целует в губы, обнимая за шею. Потом отстраняется и говорит что-то, принимая цветы. Парень отвечает, потом касается губами ее лба и затем носа. Мы с Сашей беззастенчиво пялимся, застыв посреди тротуара.

Вера опускает лицо к бутонам, смеется, а потом поворачивает голову и наконец нас замечает. Сразу теряется.

– Привет, – говорит Саша первым.

– Привет, дорогой. Это… это…

– Это Гоша, – заканчивает за нее спутник и подходит к нам, протягивая Чигареву раскрытую ладонь. – Привет, малой.

– Ты давно сам-то повзрослел?

Саня ворчит, но на рукопожатие отвечает. И я вижу, что этот неведомый Гоша ему на самом деле нравится.

– Спойлер: мужики никогда не взрослеют, – хмыкает парень в водолазке, а потом кивает и мне. – Привет, Ксюша.

Удивленно вздернув брови, я улыбаюсь. Наверное, Вера про нас рассказывала. Мило, что он потрудился запомнить имя.

Парень красивый и выглядит дорого. Но, что важнее, кажется каким-то положительным персонажем. И это здорово, потому что Вера больше остальных заслужила счастье.

– Мам, – окликает Саша, – сегодня не приедешь?

– Нет. Но я работаю сегодня в ночную. Гоша просто отвезет, – смущенно отзывается она.

Чигарев ухмыляется:

– Ну как скажешь.

Не выдержав, одергиваю:

– Сань!

– Ладно, мам, давай. Пиши только, если задержишься, – он чмокает маму в щеку, и мы идем к подъезду.

– Дорогой, на секунду, – просит Вера, когда мы уже стоим около двери.

Чигарев отдает мне ключи, а сам отходит к маме. Прислоняю синюю «таблетку» к домофону, подпираю железную дверь ботинком и смотрю за тем, как Саня перешептывается с мамой. Потом громко смеется, откинув голову, говорит:

– Ну, ты-то уже знаешь, что с этим делать.

А потом он идет ко мне, на ходу махнув Вере.

Когда уже раздеваемся в коридоре, я решаю уточнить:

– Что мама тебе сказала?

– Когда? – притворяется дурачком Чига.

– Вот сейчас, в последний момент.

Саня демонстрирует мне свою лучшую хулиганскую улыбку и указательным пальцем поддевает мой подбородок, сообщая:

– Дала кое-какой совет. По поводу детей в раннем возрасте.

Чувствую, как мне становится жарко. То ли отопление прибавили, то ли я стремительно краснею. Отвожу глаза и иду в ванную. Там долго намыливаю руки, как будто я нейрохирург перед важной операцией.

Видимо, так долго отсутствую, что Саня стучит в приоткрытую дверь и заглядывает ко мне:

– Ты попросила политического убежища?

– Да, теперь я гражданка твоего санузла.

– Класс. Значит, жить будешь здесь?

– Чига.

– А что? Я не против. К тебе безвизовый въезд?

Он делает шаг, касаясь грудью моего плеча. Одной рукой скользит по моей пояснице, от чего толпа мурашек врассыпную несется по моей коже.

Продолжает тихо:

– Хочешь, оформлю тебе прописку?

Я поднимаю на Чигарева взгляд. Он уже очень близко, и ко мне вдруг возвращается моя старая знакомая – рыбка в солнечном сплетении. Так вот что ты такое, моя дорогая. Стреляю взглядом на Сашины губы в надежде на то, что не заметит. Еще помню, какие они на вкус.

Протягивая руку, выключаю воду и зачарованно смотрю в любимые глаза. Тянусь, чтобы поцеловать, но Чигарев вдруг чуть подается назад.

Говорит серьезно:

– Ты же понимаешь, что это просто шутки? Ну, все, что касается…

– Заткнись, пожалуйста, – успеваю проговорить перед тем, как поцеловать его.

Обвожу взглядом толпу и нервно убираю волосы за уши. Съемки длятся уже несколько часов, и ноги немного гудят. Оказывается, за один раз снимается сразу несколько «моторов», которые потом монтируют в отдельные выпуски. Саша в последнем. Я немного устала, но нервничаю не из-за этого, конечно.

Вова, поймав мой взгляд, машет мне через зал. Или Лизе, которая рядом со мной делает вид, что его не замечает. Цыганские волшебные штучки почему-то утрачивают свою силу, когда касаются действительно важных вещей.

Вишнякова деловито изучает фотографии в своем телефоне, притворяется, что ее совсем не интересует высокий тренер, который стоит через игровое поле от нас.

Не знаю, чем закончится эта история, но я сейчас склонна верить в судьбу. Если тут что-то есть, то они будут вместе. Потому что их обоюдный интерес становится не то чтобы очевидным, а даже вызывающим.

Улыбнувшись, я поднимаю обе руки, демонстрируя скрещенные пальцы. Вова в ответ показывает раскрытую ладонь, губами проговаривает «пять минут». Значит, Саня будет в следующем пуле игроков. Наконец-то!

Снова приглаживаю волосы за ушами, поднимаю к носу ворот футболки и дую внутрь. Жарко.

– Принести воды? – спрашивает Илья, наклонившись ко мне.

– Чига сейчас будет, вон Вовчик засуетился.

Киваю на тренера, который вытащил из уха наушник на витом проводе и говорит что-то диджею. Он сегодня тут кто-то вроде организатора. Я не особо разобралась, но с гарнитурой и в черной футболке с надписью «орг» он точно смотрится очень круто. Неудивительно, что Лиза поплыла.

– Да я быстро.

Илья забирает спортивную бутылку и идет в сторону кулеров.

– Я успел?! – гремит знакомый голос за моей спиной.

Когда оборачиваюсь, вижу Смольникова. Красный и взъерошенный, он останавливается около нас и кидает рюкзак себе под ноги.

– Все-таки пустили? – Лиза чмокает его в щеку.

– Да блин, там на входе чистые церберы! Другу Вовчика пришлось за мной спускаться.

– Убери рюкзак, – строго говорю, – нельзя, чтобы в кадре был.

– О, ты уже на опыте? – насмешливо замечает он и, оглянувшись, заталкивает вещи под ближайшую лавочку.

Шикаю, потому что ведущий как раз начинает представлять следующую пятерку, и начинает с Чиги.

– … если бы вы встретили его в темной подворотне, то точно намочили бы штаны, потому что в его районе не принято вести интеллигентные беседы. Встречайте, Чигарев Са-а-аша-а-а!

Хлопаю так, что ладони горят. Взглядом впиваюсь в Саню, который выбегает на поле в новой форме, с логотипом проекта. Машет рукой, и толпа за моей спиной кричит и аплодирует. Редакторы шоу именно о такой реакции просили, но я все равно чувствую укол ревности. Чига слишком красивый, особенно в этой черной майке с белыми полосами и стильным принтом. Мне не нравится, что девчонки визжат, реагируя чисто на его внешность.

– Привет, давай коротко, зачем тебе главный приз? – интересуется ведущий и направляет микрофон на Сашу.

– Хочу сделать подарок девушке. У нее сегодня день рождения.

Зал взрывается свистом и аплодисментами, а я смотрю только на Сашу. Дурачок мой любимый. Ну при чем тут я?

Кто-то кричит «Каблук!», от чего Чига только смеется и говорит в микрофон:

– Чувак, поверь, под каблуком гораздо круче, чем там, где ты сейчас сидишь.

Аудитория снова в восторге. Веселятся, потому что парень, который это выкрикнул, сидит на полу за баскетбольным кольцом, ему ни черта не видно.

– Реально потратишь на девчонку? – уточняет ведущий с улыбкой.

– На любимую девушку.

– Саня, ты сейчас отсекаешь значительную часть аудитории! Тут все уже решили, что ты краш.

– Я и есть краш, – самодовольно сообщает Чига и будто бы невзначай задирает майку, демонстрируя кубики пресса. Чем, конечно, снова вызывает бурную реакцию.

Ведущий смеется и переходит к представлению других парней. Я улыбаюсь, прикладывая ладони к щекам. Качаю головой. Чигарев, ну что ты за клоун.

Смотрю на него, и чувствую, как у меня внутри все бесконечно движется. От восторга до паники и обратно.

– Я не понял, – вдруг шепчет Смольников, прищуривая глаза, – он подстригся, что ли?

Чувствую, как горячая краска заливает лицо. На моих щеках, наверное, сейчас можно было бы яичницу пожарить, так они горят.

Киваю и ненатурально беспечным тоном подтверждаю:

– Ага.

Вижу, как по лицу Паши расползается лукавая ухмылка. Он тянет задумчиво:

– А это никак не связано с тем, что…

– Смол! – выпаливаю предупреждающе.

Вишнякова, зараза, хохочет, даже не стараясь меня поддержать. Я толкаю ее в плечо и отвешиваю Смольникову подзатыльник. Друзья, блин.

Подоспевший Илья интересуется:

– Чем рассердили Войнову?

– Да я стрижку Чиги оценил.

– Да-а-а, идет ему, скажи?

Шиплю:

– Заткнитесь оба.

– Как скажешь, – шепчет Паша.

Я снова шикаю и указываю в сторону поля, где участники уже готовятся к своим броскам.

Стискиваю ладони, даже не стараясь унять сердце, которое беспорядочно мечется не только по грудной клетке, а, кажется, по всему телу. Смотрю, как Саша вытягивает из толпы четверых парней и ставит их под кольцом. Боже, кажется, они слишком высокие.

Чигарев дает последнему мяч, который тот держит над головой, и отходит назад.

Потом оглядывается и поднимает раскрытые руки вверх, делая знак толпе.

Ведущий подключается:

– Давайте, ребята, пошумите для Сани!

Все хлопают, мы кричим как сумасшедшие, Вишнякова и вовсе изображает волчий вой, откидывая голову назад.

Тогда Чига вмиг становится серьезным, разбегается, прыгает, на ходу подхватывая мяч, и летит. Я дышать перестаю. Черт, он летит над чужими головами просто как птица, опровергая все законы физики. А затем делает замах и кладет мяч в корзину.

Выдыхаю. Он смог!

Мы орем что-то неразборчивое от восторга и облегчения.

– Чига! – воплю, срывая голос. – Ты король данков! Ты мой король!

А он подбегает ко мне, обхватывает руками и отрывает от земли. Горячий и мокрый, смеется мне в макушку.

Говорит:

– Получилось, Булка! Получилось.

– Я люблю тебя, Саш, – шепчу, когда дотягиваюсь до его уха.

– И я тебя люблю.

– Ладно, – говорит ведущий, – теперь мне понятно, почему он хочет потратить на нее все деньги.

Чига ставит меня на землю и со смешком кричит ему:

– Эй! Она моя.

– Понял! Ну что, это было исполнено идеально. Серьезная заявка, давайте смотреть, чем будут крыть остальные.

Саня коротко целует меня в губы и возвращается на свое место.

Глядя на него, я счастливо смеюсь. Конечно, он не будет тратить деньги на меня. Мы договорились, что они пойдут на репетиторов. Чигарев обязательно должен поступить в универ, мне кажется, что у него большое будущее.

А если он сегодня не выиграет, то и черт с ним, с этим призом. Мы все сделаем сами, потому что можем.

Прижимаю пальцы к губам, а потом дую на ладонь, отправляя Саше воздушный поцелуй. Он делает вид, что ловит его, и прикладывает руку к груди, к сердцу.

Улыбаюсь, точно в этот момент понимая, что у нас все получится.

Откинувшись на спинку кресла, я прочесываю волосы пятерней и поднимаю солнцезащитные очки на лоб. Прикрываю глаза и глубоко вздыхаю. Жара сегодня просто дикая, но в лобби отеля работает кондиционер, и царит блаженная прохлада. С минуту просто сижу, наслаждаясь тем, что наконец не потею, как сволочь. Потом беру телефон, отвечаю на пару писем и проглядываю рабочие чаты. В конце концов, я именно за этим сюда сбежал.

Когда добиваюсь того, что цифра неотвеченных сообщений в мессенджере перестает меня пугать, смотрю через стекло на улицу. Туда, где орава наших детей сейчас разносит главный бассейн.

Прищуриваюсь, чтобы издали их сосчитать. Знаю, конечно, что без меня там вряд ли кого-то потеряли, но это уже привычка. Один, два, три, четыре, пять…шестого не вижу и обеспокоенно поднимаюсь на ноги. А, вот он, летит с горки вместе с Антохой, который восторженно голосит на максимальной громкости. Дурак великовозрастный. Фыркаю от смеха и убираю телефон в карман.

Уверен, весь вышколенный персонал этого отеля просто мечтает о том дне, когда мы свалим домой. Шесть детей, которые орут и носятся, как подорванные, достают официантов каверзными вопросами и чуть ли не на голове сидят у аниматоров… И это еще Илья в этот раз не смог с нами поехать.

Перед тем, как выйти к своим, направляюсь к главному бармену, который натирает бокал.

– Кемаль, обнови нам напитки, пожалуйста, – указываю направление, хотя он и без этого по звуку прекрасно понимает местоположение нашей компании.

– Хорошо, – отвечает практически без акцента и улыбается.

– Sag̀ol. Kolay gelsin[2].

Я ухожу и слышу, как турок искренне смеется мне в спину. Сам хмыкаю. Люблю раскалывать безукоризненно профессионального Кемаля, а он всегда веселится с того, как я говорю по-турецки, поэтому я выбираю самые сленговые фразочки.

Пока пересекаю площадку со столиками, оттягиваю двумя пальцами свою белую футболку и легко ее встряхиваю, как будто это реально может спасти меня от жары. Добираюсь до лежаков у самой воды под палантином и еще раз окидываю взглядом мелких, пересчитывая. Все на месте, шесть. Все наши, но ни один из них не родной. Трое у Лизы, двое у мамы с Гошей, один у Смольникова. И еще двое остались в городе, потому что жена Илюхи на последнем месяце, лететь было небезопасно. Хотя мы предлагали взять его девчонок с собой.

Итого почти девять против нуля.

Сейчас, когда думаю об этом, уже не так больно, как бывало раньше. Мы с женой договорились просто отпустить ситуацию и жить эту жизнь для себя и всех своих близких, которых, как вы видите, у нас в достатке.

Я завожу руки за голову и стягиваю с себя футболку. Прежде чем кинуть ее на лежак, замечаю на себе взгляд жены. Спустя столько лет все еще восторженный. Сейчас немного хитрый и многообещающий. Я хватаю ее за тонкую щиколотку и дергаю на себя, от чего она падает на спину на белоснежный матрас лежака и визжит:

– Чига! Ты варвар!

Накрываю ее своим телом и поцелуем стопорю поток возмущения.

Произношу ласково:

– Ты за варвара замуж вышла, Ксю, значит ты такая же.

Она хихикает мне на ухо и жмется, обнимая за шею.

– Ты откуда такой заряженный вернулся? – спрашивает тихо.

– Ой, можно подумать, я обычно не такой!

Занавеска отодвигается, и Лиза заглядывает к нам, собирая мокрые волосы в высокий пучок. Говорит со смехом:

– Чигаревы! Опять обжимаетесь!

Я перекатываюсь на бок и опускаю на нос очки. Улыбаюсь широко, уточняю:

– Завидуешь? Где муж?

– На пляже в волейбол играет, – закатывает глаза. – Ни секунды без мяча не можем.

– Сейчас окунусь и к нему схожу. Поторопить.

Ксюша фыркает:

– Ты его вчера так поторопил, что вы только к ужину явились.

Хмыкаю, но молчу. Виновны, что тут скажешь. Мы вчера ходили на баскетбольную площадку, а оттуда Вовчика очень трудно увести. Наблюдаю за тем, как моя маленькая сестра-оторва прыгает в бассейн бомбочкой так, что Гошу с головой накрывает хрустальными брызгами, и вдруг слышу, как Лиза говорит:

– Может, скажешь ему?

Поворачиваюсь и приподнимаю очки, чтобы увидеть озадаченное и немного даже испуганное лицо жены.

Интересуюсь:

– О чем?

– Лиза.

– Расскажи, – перебивает цыганка, цокая языком неодобрительно. – От тебя страхом несет третий день, весь нос забило.

И, не дожидаясь реакции, уходит вылавливать из воды кого-то из своих. Ксюша сидит, обхватив себя за плечи, и смотрит в сторону.

– Булка? О чем она?

– Я не знаю, – выдавливает еле слышно, – скажи спасибо, деда не цитировала, ты же ее знаешь.

– Да, и поэтому знаю, что она не ошибается. Что-то случилось?

В груди зарождается неприятное тянущее чувство. Закусываю губу и подгребаю Ксюшу к себе, крепко обнимая. Она прячет лицо у меня в изгибе шеи и что-то туда бормочет. Почти не слышу ее, но смысл угадываю. Сердце, судя по ощущениям, сначала останавливается, а потом, резко увеличившись в размерах, грохочет беспорядочно. В голове барабаны бьют.

– Что? – переспрашиваю тупо.

Ксюша повторяет чуть громче:

– У меня задержка.

– А ты…

– Нет, тест не делала.

– Почему? – спрашиваю, с трудом сглатывая.

– Страшно, Сань. У нас такое уже было.

– Значит, идем сделаем. Почему ты мне не сказала?!

Беспорядочно шарю руками по шезлонгу, хватая то свой телефон, то футболку, то еще что-то.

– Потому что знала, что ты среагируешь вот так.

Я наконец поднимаюсь, выпутываясь из тупого палантина. Тяну Ксюшу за руку, поторапливая.

– Блин, Чига, подожди. Господи, да успокойся ты, дай платье возьму.

– Вы куда? – кричит Антон из бассейна.

– Мы сейчас подойдем, помоги тут с мелкими.

– Я так и знал, что вы за этим меня взяли! Бесплатная рабочая сила! Детский труд!

Булка смеется и говорит ему:

– Ты совершеннолетний, дуралей, нашелся ребеночек.

Ксюшин брат кривляется, делая вид, что страшно оскорблен, но актерский этюд я уже не досматриваю, волоку жену за собой в направлении аптеки.

Она бежит следом, ворчит, что я зря так реагирую, что мы сейчас снова расстроимся, и вообще все это ни к чему, потому что мы на отдыхе и бла-бла-бла. Мне, честно говоря, до ее речей дела нет, я просто пру вперед, как локомотив. Под тот же аккомпанемент покупаю три теста и направляюсь в номер.

Распахнув дверь в уборную, делаю приглашающий жест рукой.

Говорю:

– Прошу!

– Будешь смотреть, как я писаю?

– Я уже это видел, Ксю.

– С тобой никакой приватности, – ворчит она, забирая у меня пестрые коробочки. – Еще и три штуки! Я сегодня столько жидкости не пила.

По лихорадочно блестящим глазам жены понимаю, что она сейчас сильно нервничает и болтает, видимо, именно поэтому.

– Может, выйдешь? – вздыхает она.

– Давай, Булочка, быстрее сделаешь, быстрее вернемся к бассейну. Где я смогу напиться со спокойной душой.

– С горя? – уточняет она, глядя на меня своими пронзительными голубыми глазами.

– Сейчас узнаем.

Когда Ксю заканчивает, раскладываем три разных теста на раковине, стараясь на них не смотреть, засекаем время и выходим на балкон. Там смотрим на море, молчим, застыв в исступленном ожидании. Я обнимаю жену со спины, кладу подбородок ей на макушку и, глядя на то, как ярко солнце отражается от воды, вдруг расслабляюсь. Произношу уверенно:

– Все будет хорошо. Я тебя люблю, и я очень счастлив.

– Ты расстроишься?

– И да, и нет, – я целую ее в волосы, которые она давно уже не красит в розовый.

У нас и правда такое уже было, на эмоциональных качелях за эти годы мы прокатились лихо, и я больше всего ненавижу то, что моя девочка считает, что она меня этим расстраивает.

Когда срабатывает таймер, Ксюша поворачивается и говорит с улыбкой:

– Ну что, пойдем смотреть, напьешься ты сегодня один или вместе со мной.

Киваю и, взявшись за руки, мы идем обратно в ванную комнату. Где на раковине лежат три положительных теста.

Данк (слэм-данк) – способ броска мяча в корзину в баскетболе сверху. Игрок выпрыгивает вверх и одной или двумя руками бросает мяч сквозь кольцо сверху вниз.

Спасибо, удачи! (тур. яз).