Кабинет следователя в Центральном отделении выглядел именно так, как и полагается кабинету, куда люди попадают не по собственной воле. Стены были выкрашены в тот особенный серо-зелёный цвет, который не встречается нигде, кроме казённых учреждений, и который, похоже, специально подбирают, чтобы человеку хотелось сознаться во всём и поскорее уйти. Краска местами пузырилась и облупилась, обнажая предыдущий слой, тоже серо-зелёный, только темнее. На единственном окне стояла решётка, в углу горбился тяжёлый металлический сейф с облезлой эмалью, а посреди комнаты располагался массивный канцелярский стол, намертво прикрученный к полу стальными уголками. Мой стул, кстати, тоже оказался прикручен. Надо полагать, чтобы подозреваемые не бросались мебелью. Или не убегали вместе с ней.

Я сидел на этом стуле, стараясь держаться максимально уверенно, хотя, честно говоря, обстоятельства не располагали. Шнурки из ботинок вытащили ещё на оформлении, ремень тоже забрали. Брюки приходилось периодически подтягивать. Ничто так не подрывает уверенность в себе, как необходимость придерживать штаны руками.

Напротив меня за столом лениво перебирал какие-то бумажки следователь, которому передали моё дело. Мужик лет сорока пяти, грузноватый, с залысинами и тяжёлыми мешками под глазами в звании майора. Форменная рубашка у него была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен и съехал набок. У человека явно был длинный рабочий день, и появление под занавес этого дня ещё одного задержанного майора явно не радовало.

— Ну что, гражданин Таранов, — начал следователь, не поднимая головы от своих бумажек. — Упорствовать будем или сразу чистосердечное оформим? Скостим срок за сотрудничество со следствием.

— Статья пятьдесят первая Конституции, — ответил я спокойно, как на переговорах с клиентом. — Никаких показаний, никаких бесед по душам и никаких чистосердечных признаний без присутствия моего адвоката. До его приезда я отказываюсь отвечать на любые вопросы.

Майор наконец оторвался от бумажек и посмотрел на меня. Без удивления и раздражения. Похоже, он заранее знал, что услышит именно это, и уже подготовил следующий ход.

— Вы же сам юрист? — он откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Или понимаете, что не вытянете? Правильно понимаете.

И, не дожидаясь моей реакции, он взял со стола тонкую картонную папку, раскрыл её и веером разложил передо мной несколько исписанных листов формата А4. Пять штук. Аккуратно, почти с гордостью, одну рядом с другой.

Я скользнул глазами по шапкам документов. Заявления. Типовая форма, рукописный текст. Одно, второе, третье… пятое. Глаза выхватывали обрывки фраз из текста: «…шли, никого не трогали… внезапно напал гражданин Таранов… наносил удары с особой жестокостью…»

Пять заявлений — пять «пострадавших». Текст у всех, судя по беглому взгляду, написан разным почерком, но формулировки подозрительно похожи, будто кто-то диктовал под копирку. Профессиональный юрист во мне мгновенно это зафиксировал.

А вот непрофессиональная, человеческая часть меня в этот момент чувствовала себя паршиво. Меня подставляли. Грубо, нагло и наверняка не без участия кого-то сверху. Пятеро отморозков не пишут заявления в полицию одновременно и с одинаковыми формулировками. Им кто-то помог, кто-то продиктовал, кто-то скоординировал. И этот кто-то мог себе позволить давить на следствие.

Мне срочно был нужен Маньков. Как защитник, как свидетель любого процессуального нарушения и как человек, который может действовать не совсем по правилам.

— Мне нужен звонок, — сказал я, отодвигая от себя заявления. — Моему адвокату.

— Да пожалуйста, — следователь пожал плечами, вытащил из-за монитора стационарный телефонный аппарат и развернул его ко мне.

Я набрал номер Манькова. Гудки шли долго, секунд пятнадцать, и каждая секунда ощущалась как отдельная маленькая вечность. Наконец на том конце щёлкнуло, и раздался знакомый голос:

— Да, Таранов!

— Олег Борисович, я в Центральном… — начал я.

— Знаю, — резко перебил меня Маньков. — Я уже на подъезде к зданию, паркуюсь. Света дозвонилась, рассказала. Ни слова без меня не говори, ничего не подписывай, кроме протокола задержания. Жди!

Затем пошли короткие гудки, я положил трубку, посмотрел на следователя и сказал:

— Адвокат будет с минуты на минуту.

— Вот и славненько, — майор зевнул, прикрыв рот кулаком, затем достал из ящика стола бланк и положил перед собой. — А пока мы с вами формальности закроем. Протокол задержания, личный досмотр, изъятие вещей. Встаньте, руки на стол, ноги на ширине плеч. Понятые!

Он повысил голос на последнем слове, и дверь тут же приоткрылась. Зашли двое понятых. Мужчина и женщина, оба с потухшими лицами дежурных статистов, которые уже десятый раз за день подписывают чужие протоколы и мечтают только о том, чтобы их наконец отпустили домой.

Процедура прошла обыденно. Я встал, упёрся ладонями в стол. Следователь профессионально прохлопал меня по карманам, заставил вывернуть их наизнанку. Проверил подкладку куртки, швы, пояс брюк.

— Так… Ключи, бумажник, — майор выкладывал на стол изъятое, потом остановился и посмотрел на меня. — А где ваш мобильный телефон, гражданин Таранов?

— Дома оставил, — ответил я.

Следователь подозрительно прищурился, но настаивать не стал — дома так дома. Он заполнил протокол задержания, перечислив изъятые вещи, и протянул мне ручку. Я внимательно прочитал каждую строчку. Проверил, что после последней записи не оставлено пустых строк, куда можно было бы вписать что-нибудь потом. Убедился. Поставил подпись.

И ровно в этот момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Олег Борисович Маньков. В идеально сидящем костюме, с неизменным кожаным портфелем в руках, он выглядел так, словно явился не в отделение, а на заседание Верховного суда.

— Добрый вечер! Адвокат Маньков, — он показал удостоверение, держа его двумя пальцами, как показывают козырную карту. — Защищаю интересы гражданина Таранова. Что тут у вас за цирк с конями происходит, майор?

Следователь заметно подтянулся, расправил плечи, машинально поправил съехавший галстук.

— Никакого цирка, всё по закону. Начинаем допрос подозреваемого, — спокойно ответил майор, но прежней расслабленности в нём уже не было.

Маньков сел на свободный стул рядом со мной, положил портфель на колени, достал блокнот и ручку. Майор включил камеру в углу кабинета, красный огонёк мигнул и загорелся ровным светом. Затем следователь продиктовал дату и время, озвучил мои права, после чего перешёл к сути. Голос его стал казённым, монотонным, теперь он работал не на меня, а на камеру.

— Гражданин Таранов подозревается в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью группе лиц из хулиганских побуждений, — зачитал следователь, не отрываясь от бланка. — У нас имеется пять заявлений от пятерых пострадавших. Вот они, можете ознакомиться.

Он пододвинул веер заявлений к Манькову. Шеф взял их, пробежался глазами по первому, по второму. Перевернул третье, четвёртое, глянул на пятое. Положил обратно на стол. Лицо его при этом не выразило ровным счётом ничего.

— И к этим заявлениям, — следователь, явно наслаждаясь моментом, полез в папку и достал ещё несколько листов, — прилагаются медицинские заключения. Множественные ушибы, закрытая черепно-мозговая травма, сломанный нос, перелом двух рёбер. Ваш подзащитный, Олег Борисович, устроил на улице настоящую бойню.

Произнёс он это с таким удовольствием, что я почти физически ощутил, как он мысленно потирает руки.

— Это всё слова и бумажки, которые можно купить в любой травматологии, — спокойно парировал Маньков, даже не взглянув на медицинские заключения. — Факты где?

— А факты вот! — майор торжествующе развернул к нам экран своего ноутбука и нажал на воспроизведение.

На экране появилось видео, снятое на камеру мобильного телефона. Качество отвратительное, картинка дёргалась и плыла. И на этих кадрах я, собственной персоной, с размаху отправляю одного из бандитов в глубокий нокаут, в то время как двое других уже валяются на асфальте. Удар у меня на видео выглядел жёстко и крайне убедительно. Затем я разворачиваюсь в сторону камеры, и запись резко обрывается — чёрный экран.

Я смотрел на эту запись и понимал, что выглядит это действительно скверно. Без контекста, без начала и причины: просто мужик молотит людей в подворотне. Любой судья, увидев это видео, задаст ровно один вопрос: а что было до? И вот этого «до» на записи не было.

— Ну как? — следователь откинулся на стуле. — Впечатляет?

— Нет! — заявил я. — Видео обрезано! Где начало конфликта? Где тот момент, когда они окружили меня и первыми начали драку⁈

Следователь откровенно рассмеялся мне в лицо. Нагло, на камеру.

— А другого видео нет, гражданин Таранов. Парень, который снимал, так испугался вашей немотивированной агрессии, что успел зафиксировать только финал, когда вы его товарищей уже покалечили. Какое видео нам передали — такое и приобщили к делу.

— Вы вообще сами слышите, насколько нелепо звучит ваше обвинение? — я сжал кулаки. — Посмотрите на меня. Я юрист, а не профессиональный боец без правил! Вы всерьёз хотите сказать, что я один, вечером после работы, просто так напал на пятерых здоровых амбалов и жестоко избил их в подворотне?

Майор пожал плечами. Мол, мне ваши мотивы неинтересны. Мне интересно протокол заполнить.

— К тому же я сам написал на них заявление о вооружённом нападении и попытке ограбления в ту же самую ночь! — добавил я. — И его приняли! Я звонил по номеру 112, вызов зафиксирован. Почему эти данные не приобщены к материалам дела? Почему я подозреваемый, а не потерпевший⁈

— Вы же вроде как юристы? — усмехнулся следователь и посмотрел на меня и шефа с ленивым превосходством. — Должны понимать, что это так не работает. Очевидно, что, избив этих людей, вы испугались последствий и обратились в полицию. А у пострадавших совершенно другая версия. Они пишут, что один из парней просто случайно зацепил вас плечом на улице. Извиниться не успел — вы начали хамить. Слово за слово, завязалась словесная перепалка. Потом вы сцепились один на один. Остальные четверо, как добропорядочные граждане, кинулись вас разнимать. Но вы, гражданин Таранов, внезапно обезумели, проявили немотивированную агрессию и жестоко избили всех растаскивающих.

— Вы сами-то в этот бред верите? — спросил я.

На несколько секунд в кабинете повисла тишина. Следователь подался вперёд, навалился грудью на стол и заговорил тише, без казённых интонаций, по-человечески. Точнее, изображая «по-человечески»:

— А мне верить не положено, мне положено факты фиксировать. Я вам по-человечески советую, Таранов. Поэтому и советую: пишите чистосердечное. Пять потерпевших, все показания сходятся слово в слово. Плюс видеозапись. Статья тяжёлая. А если признаетесь прямо сейчас — оформим как состояние аффекта или превышение пределов необходимой обороны. Дадут условный или минималку. Подумайте.

— И пусть ещё ограбление банка на себя возьмёт и пару висяков, ага, — усмехнувшись, произнёс Маньков. — По совокупности признаний скидка будет.

— Я вас не понимаю, — сухо ответил на это следователь.

— Майор, вы бы голос разума включили, тогда бы поняли, что предлагать такие вещи профессиональному юристу — всё равно, что код из СМС просить. С дураком, конечно, сработает, но мы вроде как не дураки.

— Я должен был предложить вам вариант смягчить наказание.

— Какое ещё наказание? Вы сначала докажите, что мой подзащитный виновен.

— Докажем, — уверенно заявил майор.

— Вы всерьёз будете в суде доказывать, что один уставший офисный работник бросился на пятерых здоровых лбов и раскидал их, пока они «мирно пытались его разнять»? — уточнил Маньков. — Это же процессуальное самоубийство. Дело рассыплется на первом же заседании!

— Вот суд пусть и разбирается, кто там на кого бросился, — огрызнулся майор, которому не понравилось, что с ним так разговаривают. — А пока суд да дело, ваш подзащитный отправляется в ИВС. До избрания меры пресечения.

Он нажал кнопку вызова конвоя на столе, показывая, что разговор был окончен. Да и я понимал, что спорить дальше бесполезно — маховик системы уже запустили. Пять заявлений, медицинские заключения, видео, протокол, дата, время, камера пишет — машина заработала. Остановить её прямо здесь, в этом обшарпанном кабинете, не мог бы никто.

Когда в кабинет вошли двое рослых конвоиров в форме, Маньков поднялся, шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Держись, Таранов, — сказал шеф. — Ни слова никому не говори, ни с кем в камере не откровенничай, ничего не подписывай. Завтра утром, скорее всего, состоится суд по мере пресечения, и я вытащу тебя оттуда, чего бы мне это ни стоило. Я их на куски порву за этот беспредел.

— Спасибо, Олег Борисович, — ответил я, стараясь держаться максимально спокойно.

Меня вывели из кабинета. Конвоир шёл впереди, второй позади, оба молчали. Мы прошли по длинному коридору с такими же серо-зелёными стенами, мимо закрытых дверей с табличками, мимо информационного стенда с пожелтевшими объявлениями о профилактике правонарушений, мимо питьевого фонтанчика, из которого, судя по ржавым подтёкам, не текла вода с прошлого десятилетия.

Потом спустились по лестнице на цокольный этаж, и конвоир остановился у одной из дверей, загремел связкой ключей, провернул замок. Дверь открылась с протяжным скрипом, и конвоир посторонился, пропуская меня внутрь.

— Заходи! — коротко бросил он.

Я шагнул в камеру. Дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым металлическим грохотом. Щёлкнул замок. Всё. Один звук, и ты отрезан от мира: от телефона, от людей, от любой возможности что-то сделать.

Камера была рассчитана человек на шесть, но оказалась пустой. Спёртый воздух был пропитан запахами сырости и дезинфекции. Тусклая лампочка за металлической сеткой на потолке давала мутный желтоватый свет, от которого все углы казались грязнее, чем были на самом деле.

Стены были покрыты облупившейся масляной краской, местами исцарапанной надписями. Я не стал вчитываться. Маленькое окошко под самым потолком, забранное двойной решёткой, пропускало тонкую полоску уличного фонарного света. Железные нары вдоль стен, тонкий полосатый матрац, слежавшийся до толщины блина. В углу, за бетонным полуразрушенным бортиком, нечто, являвшееся, видимо, «санитарным узлом».

Я медленно подошёл к нарам и сел. Закрыл глаза. Открыл. Усмехнулся. Ещё несколько часов назад я сидел на дома кухне, ел вкуснейшую домашнюю стряпню, слушал, как племянница рассказывает про успехи у репетитора, и строил планы на партнёрское будущее в конторе Манькова. А теперь я сижу на железной шконке в изоляторе временного содержания, без шнурков, без ремня и телефона, по сфабрикованному делу.

Забавный поворот. Впрочем, нет. Не забавный. Я упёрся спиной в холодную стену и начал раскладывать ситуацию. Без эмоций, без паники, по пунктам, так, как я раскладывал бы чужое дело.

Пункт первый: с чисто юридической точки зрения, я действительно превысил пределы необходимой обороны в той драке. Это был факт, от которого не отмахнуться. В тот момент адреналин и энергия Ядра взяли верх. Я вломил этим бандюкам от всей души, бил жёстко, на поражение. Мог бы остановиться после первого, может, после второго. Не остановился. Это минус. Хорошо, конечно, что я никого не убил, хотя мог. В этом случае всё было бы намного хуже, но утешением это было слабым.

Пункт второй: вывернуть ситуацию так, будто я сам из хулиганских побуждений напал на пятерых мирных прохожих — это была уже не натяжка и не следственная ошибка. Это была тщательно спланированная подстава. Пятеро заявлений, написанных в одно и то же время, с одинаковыми формулировками. Обрезанное видео. Медицинские заключения. И следователь, который не задал мне ни одного уточняющего вопроса, зато сразу предложил чистосердечное. Всё это не просто пахло заказом, это стопроцентно был заказ и подстава.

Пункт третий, и это был самый паршивый пункт: момент для удара был выбран идеально. Если я сейчас пойду по этапу, всё, что я выстраивал последние недели, рухнет. Света. Как только меня закроют, опека моментально заберёт племянницу и отправит обратно в деревню, в ту беспросветную глушь, к бабушке, откуда девочка отчаянно пыталась вырваться. Все её репетиторы, все её усилия, все её мечты о нормальном будущем, об университете — всё сгорит.

И соседи. Стоит мне исчезнуть, и линия защиты против наглого застройщика рассыплется. Без юридической поддержки люди просто не выстоят. Их дожмут, сломают и выселят из родных квартир в опасную для жизни недостройку. Несколько десятков семей зависели от того, выйду я завтра из этого здания или нет.

Да и просто мне не хотелось в тюрьму. Сидеть за решёткой на пустом месте, из-за подставы… Нет, не так я планировал провести ближайшие годы.

Откинувшись к стене, я уставился в потолок. Лампочка за сеткой чуть подрагивала, и на потолке плясало жёлтое пятно. Где-то далеко, за несколькими стенами, что-то гудело, то ли вентиляция, то ли водопровод. Но в целом было тихо. И вот в этой тишине я вдруг рассмеялся. Нервно и громко.

Я смеялся, потому что ситуация была действительно смешная, если посмотреть на неё со стороны. Я — Великий Иллитар! Верховный Трибунал! Сущность, чьего приговора боялись разумные в тысячах обитаемых миров. Я тот, кто вершил абсолютное правосудие и судил по законам, неподвластным обычным смертным. Моего слова было достаточно, чтобы низвергнуть правителя, уничтожить империю, стереть цивилизацию.

И вот теперь этот самый Верховный Трибунал сидит на железной шконке в ИВС Центрального отделения полиции города Тулы, без шнурков и без ремня, по статье за банальную уличную драку с пятью гопниками. И более того, может присесть за это дело в тюрьму на реальный срок.

Какая же злая ирония!

Уважаемые читатели!

Тут нас посетила одна крайне интересная идейка. А не сделать ли нам отдельную историю про нашего всеми обожаемого Манькова? Написать драйвовый спин-офф про становление Олега Борисовича и его самые первые шаги на ниве юриспруденции? Да еще и в формате дикого правового беспредела на фоне 90-х?

Если вам было бы интересно почитать такое — напишите в комментариях «Даешь Манькова!».

Обещаем посчитать каждого и учесть любое мнение! Поехали?)))

Утро в ИВС начинается не с будильника. Здесь его заменяет лязг металла — в дверь камеры ударили чем-то тяжёлым, железным, и звук прошёл по всему телу. Я дёрнулся на шконке, больно приложившись локтем о бетонную стену, и ещё секунду лежал, не понимая, где нахожусь. Потолок. Лампа. Бетон. Потом вспомнил. Заскрежетал засов.

— Таранов, на выход! — скомандовал заглянувший в проём конвоир. — Собирайся, поедешь в суд для определения меры пресечения.

Я сел, спустив ноги на ледяной пол, и размял затёкшую шею. Позвонки хрустнули, спина ныла от лопаток до поясницы. Матрас на шконке был толщиной в палец, и за ночь я раз пять просыпался от того, что скатывался с узкой лавки. Один раз скатился и ушиб бедро.

— Но перед этим у тебя встреча с защитником, — добавил конвоир, позвякивая ключами, пока выводил меня в коридор. — Чёта адвокат у тебя какой-то слишком беспокойный. Заявился прямо с самого утра, чуть ли не двери с петель снимал, требовал срочной встречи до отправки в суд. А нам-то что? Нам не жалко. Шагай давай.

И мы отправились по узкому коридору, мимо одинаковых серых дверей в следственную комнату. Она оказалась тесной клетушкой: стол, привинченный к полу, два стула и лампа дневного света, одна из двух трубок которой нервно мерцала. Маньков уже сидел за столом, разложив перед собой пухлую папку. Выглядел он паршиво: тени под глазами, на подбородке суточная щетина. Судя по всему, спал он этой ночью мало.

— Привет, Таранов. Как ты тут? — Маньков крепко пожал мне руку, как только конвоир вышел за дверь.

Я открыл рот, чтобы ответить, но он уже продолжил:

— Значит так, слушай внимательно. Я попросил Киру прочесать район. Попробуем разыскать записи с ближайших зданий, видеорегистраторы припаркованных машин, камеры на подъездах…

Он говорил уверенно, загибая пальцы на каждом пункте. Но я прекрасно понимал: это больше для моего успокоения. Видеозаписи с камер — инструмент хороший, когда дело настоящее. А здесь постановка. Те, кто всё это организовал, наверняка позаботились о том, чтобы никаких «лишних» записей в природе не существовало. Камеры отвернут, регистраторы изымут, жёсткие диски «случайно» окажутся пустыми. Любой бы на месте моих недоброжелателей сделал именно так.

— Но знаешь, в чём их главная ошибка? — Олег Борисович похлопал ладонью по папке с таким видом, будто держал там козырного туза. — Эти девелоперы и их карманные менты явно перестарались со спецэффектами. Я вчера ночью затребовал копии медицинских заключений этих «потерпевших». Илья, там такие травмы, будто по этим пятерым браткам рота спецназа на танке проехалась! Множественные переломы, тяжёлые сотрясения, порванные связки. На этом я в том числе и собираюсь строить нашу защиту в суде. Мы заявим, что это откровенная провокация и фальсификация. Ну не мог один обычный человек так избить пятерых! Это физически невозможно.

Он говорил всё это с нарастающим воодушевлением и даже привстал на стуле, опираясь ладонями о стол. Глаза блестели, Маньков чувствовал запах победы.

Я тяжело вздохнул, понимая, что пришло время разрушить стройную логику шефа, и сказал:

— Олег Борисович, это не фальсификация. Я реально их так отделал. Надавал им по полной программе.

Маньков застыл с открытым ртом. Рука, которой он только что энергично постукивал по папке, повисла в воздухе.

— Что? — растерянно спросил он.

— Я же вам сразу рассказывал, что пришлось отбиваться жёстко, — развёл я руками. — Бил на поражение, потому что у одного из них был нож.

— Я думал, ты шутишь! — почти выкрикнул Маньков. — Или просто хвастаешься со страху!

Он откинулся на спинку стула. Несколько секунд сидел молча, глядя на меня так, будто я только что сообщил, что помимо этих пятерых избитых, ещё и убил парочку.

— Как⁈ — воскликнул шеф. — Таранов, скажи, как ты это сделал? Я могу понять, что ты в пылу драки забыл о допустимых пределах самообороны — стресс, адреналин, инстинкт выживания и всё такое. Но как ты умудрился отработать пятерых⁈ Ты же их в мясо ушатал, если не врёшь! Я когда прочитал эти медицинские заключения, решил, что там голимая липа, купленная в ближайшей травматологии — ну не может один человек пятерых так отделать! Мне показали их фотки из больницы — я решил, что их обработали в фотошопе. Ты… ты страшный человек, Таранов!

— Так получилось, — я виновато пожал плечами. — Мне жаль. Я не хотел их калечить, просто рефлексы сработали.

— Какие ещё рефлексы? Ты что, в спецназе служил?

— Нет. В спецназе я не служил, — честно ответил я, а откуда у меня такие рефлексы, решил не рассказывать.

Маньков молча смотрел на меня несколько секунд. Я видел, как у него в голове перестраивается вся линия защиты, как рушатся одни конструкции и встают другие. Потом он обречённо махнул рукой, захлопнул папку и сказал:

— Ладно. Терминатор недоделанный. В суде об этом — ни слова. Понял?

— Понял.

— А что значит «рефлексы сработали», расскажешь мне как-нибудь потом. Подробно. С деталями. Когда вытащу тебя отсюда. А пока рот на замок! Что бы ни спрашивали — молчишь. Ответы даёт адвокат.

Он встал, собрал бумаги и убрал их в портфель. Застегнул его, постоял секунду, повернулся ко мне и произнёс:

— Всё, я поехал в суд готовить почву. Увидимся на заседании. Держись!

Он снова пожал мне руку и вышел. Я остался один в пустой комнате, при мерцающей лампе. Но почти сразу же за мной пришли.

— Руки за спину! — рявкнул конвоир.

Наручники защёлкнулись на запястьях, больно сдавив кожу. Конвоир взял меня за предплечье жёсткой хваткой и повёл по коридорам ИВС к выходу. Мы прошли через два контрольных поста, на каждом из которых конвоир предъявлял бумаги и расписывался, а я стоял лицом к стене и ждал.

Потом мы вышли во внутренний двор. Он был маленький, заасфальтированный, с трёх сторон обнесённый бетонным забором с колючей проволокой поверху. Посередине стоял автозак — серый, тупорылый фургон с маленькими зарешеченными окошками. Дверца кузова была распахнута.

— Пошёл! — конвоир подтолкнул меня в спину.

Я попытался забраться по высокой металлической подножке. В наручниках, без возможности ухватиться руками, это оказалось то ещё упражнение. Поскользнулся, ударился голенью о железную ступеньку, кое-как влез в кузов. Внутри пахло бензином.

Меня тут же затолкали в «стакан» — одиночную клетушку внутри машины, метр на метр, с узкой железной лавкой. Я сел, колени упёрлись в стальную дверь. Поднять руки было невозможно. Выпрямить спину — почти невозможно.

Лязгнул замок. Заревел двигатель, и машина дёрнулась с места.

Поездка в автозаке — это отдельный вид мучения, о котором почему-то не пишут в юридических учебниках. Фургон трясло на каждой кочке, бросало на поворотах. Я сидел в железной коробке, упираясь коленями в стальную дверь, и при каждом торможении съезжал с лавки. Наручники врезались в запястья. Воздуха не хватало. Время тянулось бесконечно — я не знал, сколько ехали, двадцать минут или сорок. В какой-то момент перестал считать кочки и просто терпел.

Наконец двигатель заглох. Лязгнули засовы. Дверь стакана открыли, и дневной свет ударил по глазам так, что я зажмурился.

— Выходи! — скомандовал конвоир.

Меня вывели во двор здания суда — небольшой, огороженный, с отдельным входом для конвоируемых. Два конвоира повели по служебным коридорам. Люди в форме и в штатском расступались, пропуская нашу процессию.

Зал судебных заседаний оказался небольшим и тоскливым. Ряды деревянных стульев для публики, стол обвинения, стол защиты, возвышение для судьи. И клетка — настоящая металлическая клетка для подсудимых, с решётчатой дверью и лавкой внутри. Меня подвели к ней, отперли решётку, завели внутрь, и только там, приказав просунуть руки сквозь прутья, сняли наручники. На запястьях остались красные полосы. Я растёр их, сел на лавку и огляделся.

За столом защиты сидел Маньков, раскладывая свои бумаги. Он успел побриться, вид у шефа был боевой. Напротив него за столом обвинения расположился вчерашний следователь.

Судья вошёл через боковую дверь — сухонький мужчина лет шестидесяти, в очках с тонкой оправой, в мантии. Все встали. Я тоже встал в своей клетке. Судья сел, монотонным голосом открыл заседание, перечислил участников, затем перешёл к ходатайствам сторон.

Следователь начал первым.

— Ваша честь, следствие настаивает на избрании меры пресечения в виде заключения под стражу в СИЗО, — уверенно произнёс он, чувствовалось, что речь готовил заранее. — Подозреваемый является профессиональным юристом. Он прекрасно знает систему изнутри, а значит, находясь на свободе, может оказать давление на свидетелей, потерпевших, либо уничтожить улики.

Следователь сделал паузу, обвёл зал взглядом и продолжил, повысив голос:

— Кроме того, Ваша честь, мы считаем, что гражданин Таранов психически нестабилен и представляет крайнюю социальную опасность. Вы только вдумайтесь! Он физически очень силён, можно даже сказать, аномально силён. Он в одиночку, с особой жестокостью разделался с пятью физически крепкими, взрослыми мужчинами! И за что? За то, что один из них просто случайно задел его плечом на улице! Таким неуравновешенным людям не место на улицах, они опасны для общества!

Я слушал этот спектакль, вцепившись пальцами в прутья решётки. «Случайно задел плечом». «Аномально силён». «Психически нестабилен». Красиво. Грамотно. Профессионально сфабриковано. Каждое слово подобрано так, чтобы у судьи в голове выстроилась картинка: бешеный маньяк нападает на мирных прохожих. И ведь подобрано неплохо, надо отдать должное. Если не знать, как дело было на самом деле, можно и поверить.

— Ваша честь, защита категорически возражает! — Маньков вскочил со своего места. — Требование следствия абсурдно и избыточно. Мы просим избрать меру пресечения в виде запрета определённых действий или в крайнем случае домашний арест.

Олег Борисович взял в руки стопку бумаг и потряс ей в воздухе. Жест был театральный, нарочитый, но в суде это работает — судьи тоже люди, и визуальный образ стопки документов действует на них не хуже аргументов.

— Мой подзащитный ранее не судим. До этого сфабрикованного инцидента у него не было ни одного, подчёркиваю, ни одного административного штрафа! Вот потрясающая характеристика с места работы, где он на хорошем счету. А вот — письменные поручительства и характеристики от его соседей по дому. Сплошной позитив! Все знают Илью как исключительно воспитанного, интеллигентного человека, совершенно несклонного к агрессии.

Я смотрел на эти бумаги в руках шефа и медленно начинал понимать, как он провёл ночь. Вот почему он выглядел так, будто не спал вообще. Маньков всю ночь мотался по моему дому, будил соседей, звонил в двери. Просил, уговаривал, объяснял, совал под нос бланки характеристик. В три часа ночи, в четыре, в пять. Собирал подписи и характеристики, чтобы вытащить меня. Он сделал максимум за крайне ограниченный отрезок времени.

— Более того, Ваша честь, — голос Манькова зазвенел от напряжения, — мы заявляем, что это на моего подзащитного было совершено вооружённое групповое нападение! Он был вынужден защищать свою жизнь! И я, как его адвокат, докажу в ходе следствия, что пределы необходимой самообороны превышены не были.

После этого Маньков сел, а я мысленно выдохнул. Отработал шеф блестяще. С такими характеристиками и с чистой биографией отправлять меня в СИЗО не было никакого процессуального резона. Максимум — домашний арест. С электронным браслетом на ноге, с запретом покидать квартиру, но дома. Оттуда я смогу координировать действия соседей по видеосвязи, буду помогать шефу по рабочим делам. Это не катастрофа. Это вполне терпимо.

Затем судья дал слово мне. Я встал, расправил плечи, посмотрел прямо на него, затем на следователя и произнёс:

— Ваша честь, господин следователь. Мы все здесь — коллеги. Мы все юристы и служим закону! И вы, как профессионалы, не можете не видеть, что это дело шито белыми нитками. Меня откровенно подставляют, пытаясь выбить из игры из-за моей профессиональной деятельности и конфликта с крупным девелопером. Наша общая задача — помогать торжеству закона, а не плодить беззаконие. Нужно вывести на чистую воду тех, кто стоит за этой фальсификацией, а не сажать невиновного в тюрьму!

Я сказал то, что хотел сказать — коротко, по существу и без истерики. Получилось, как мне показалось, достойно. Маньков, поймав мой взгляд, незаметно подмигнул. Его лицо выражало абсолютную уверенность: всё нормально, Илюха, мы их уделали, сейчас поедешь домой.

Судья снял очки, протёр их полой мантии и положил перед собой. Потом несколько минут он в полной тишине изучал предоставленные документы, методично перелистывая страницу за страницей — заявления «потерпевших», медицинские справки о побоях, мои характеристики от соседей. Перечитывал отдельные абзацы. Возвращался. Листал снова. Наконец поднял взгляд на следователя.

— У вас недостаточно улик для обвинения, вы не находите? — сухо поинтересовался судья. — Картина, мягко говоря, неубедительная.

Маньков после этих слов откинулся на спинку стула и расслабил плечи. Заседание катилось к финалу, и финал этот нам пока нравился.

Но следователь вдруг засуетился. Он полез в свою пухлую папку и извлёк на свет листок бумаги, густо исписанный корявым почерком.

— Ваша честь, времени на подготовку было критически мало, — зачастил он, делая шаг к судейскому столу. — Да и показания эти мы получили только сегодня утром, буквально перед заседанием.

Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Не от страха, а от профессионального чутья. Документ, извлечённый в последнюю секунду — это всегда плохой знак. Это значит, что у обвинения есть козырь, который они придерживали до последнего.

Судья недовольно нахмурился и спросил:

— Какие ещё показания?

Следователь подошёл вплотную к судейскому столу и положил листок перед судьёй с таким лицом, с каким кладут на стол выигрышный лотерейный билет.

— У нас появился прямой свидетель, ваша честь! — заявил следователь. — Человек, который собственными глазами видел, как гражданин Таранов первым напал на потерпевших.

Маньков мгновенно подобрался. Расслабленная поза пропала, корпус подался вперёд.

— Ну вот, началось в колхозе утро. Подставные свидетели пошли в ход! — громко возмутился Олег Борисович и вскочил с места. — Ваша честь, обращаю ваше внимание: это грубейшее процессуальное нарушение! Почему сторона обвинения просит приобщить к делу документы, с которыми защита не была ознакомлена заранее? Я категорически протестую!

Судья не отреагировал. Он взял листок, поднёс ближе к глазам и начал читать. Лицо его не менялось.

— И чьи же это свидетельские показания? — не поднимая головы, спросил судья. — Очередного случайного прохожего, который удачно гулял ночью по пустому району?

— Никак нет, ваша честь, — ответил следователь. — Это сотрудник магазина. Драка происходила буквально у него на глазах.

— И что же этот ваш зоркий продавец там пишет⁈ — спросил Маньков.

— То же самое, что заявляют потерпевшие, господин адвокат, — ответил майор. — Свидетель утверждает, что гражданин Таранов сначала спровоцировал словесную перепалку, а затем целенаправленно начал избивать прохожих. Сначала одного, а потом и всю их компанию. Причём делал он это, цитирую, «с особой жестокостью, добивая ногами даже тех, кто уже упал и не оказывал сопротивления»! Поэтому ни о какой необходимой самообороне здесь вообще речи быть не может. Это хладнокровное избиение!

Я стоял в клетке и слушал, и с каждым словом понимал всё отчётливее: ловушка захлопнулась. Продавец из магазина, свидетельские показания, полученные «только сегодня утром». Они всё рассчитали: дали Манькову выложить козыри, дали мне произнести красивую речь, и ровно в тот момент, когда судья начал сомневаться в обвинении, достали своего свидетеля. Грамотная, холодная и очень профессиональная работа.

— Вы не можете принимать свидетельства, вытянутые из рукава в последнюю секунду! — воскликнул Маньков. — Этот ваш так называемый свидетель…

— Я сам решу, что мне делать! — перебил шефа судья.

Маньков замолчал. В зале наступила тишина, которая длилась секунд пять, после чего судья произнёс:

— Выслушав доводы сторон, изучив представленные материалы, суд постановил… ходатайство следствия удовлетворить! Избрать в отношении подозреваемого Таранова Ильи Сергеевича меру пресечения в виде заключения под стражу с содержанием в следственном изоляторе сроком на два месяца!

Удар молотка прозвучал как выстрел. Маньков побледнел. Несколько секунд он стоял молча, опираясь руками о стол. Потом выдавил:

— Это… это позор! Я сегодня же отправлю жалобу.

Судья безразлично пожал плечами и ответил:

— Ваше право.

Потом он встал и вышел через боковую дверь. Заседание было окончено.

А я стоял в клетке, держась за прутья, и пытался осмыслить то, что произошло. Два месяца СИЗО. Не домашний арест, не запрет определённых действий, а СИЗО!

Я находился в состоянии глубокого шока. Реальность происходящего отказывалась укладываться в голове. Меня, Великого Иллитара и Верховного Трибунала отправляли в СИЗО коррумпированные аборигены. Эта планетка однозначно заслуживала того, чтобы быть уничтоженной! Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

Маньков тем временем собирал бумаги, руки у него тряслись. Он поднял на меня взгляд, и я прочитал в его взгляде всё: злость, вину и бессилие. Он сделал всё, что мог, но этого не хватило. Мы проиграли.

— Илья, — тихо сказал шеф, — я подам апелляцию. Сегодня. Прямо сейчас. Я буду жаловаться в прокуратуру. Я этого так не оставлю.

— Я знаю, Олег Борисович, — ответил я. — Я знаю.

Меня привезли в СИЗО. Но вместо распределителя сначала завели в тесную комнату для допросов. Стол, два стула, лампа. Другое здание, другой адрес, а комната один в один: тот же привинченный стол, тот же линолеум, тот же неприятный казённый запах.

За столом сидел мой старый знакомый — следователь. Он уже снял пиджак, ослабил галстук и расположился на стуле с видом человека, который доволен проделанной работой и не считает нужным это скрывать.

— Ну что, гражданин Таранов? — он откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на животе. — До вас наконец начало доходить, в каком вы положении?

Я молча пожал плечами, стараясь ничем не выдать того, что творилось у меня внутри. Главное — не дать ему увидеть, что я раздавлен. Он именно этого ждёт. Ждёт, что я сломаюсь, начну просить, торговаться, умолять. Не дождётся.

— Это временно, — спокойно сказал я. — Мой адвокат выдернет меня отсюда. Рано или поздно.

Следователь неприятно ухмыльнулся.

— Эх, несговорчивый вы человек, Таранов. Рано или поздно, говорите? Лишь бы не было слишком поздно. Конвоир!

Дверь тут же открылась, будто конвоир стоял за ней и ждал команды. Он вошёл, грубо заломил мне руки за спину и защёлкнул наручники. Мы пошли по длинным коридорам изолятора: бетонные стены, покрашенные в мутно-зелёный цвет, тяжёлые, железные двери с глазками и кормушками, тусклые лампы.

Следователь шёл позади. Возле одной из камер мы остановились. Конвоир лязгнул ключами, отпер замок и снял с меня наручники. Следователь грубо толкнул меня в спину, направляя в камеру, и громко крикнул:

— Входи, коллега!

Я упёрся руками в дверной косяк и заглянул внутрь. Полумрак, духота, и в этом полумраке люди. Много людей. Слишком много для такого помещения. Я обернулся к следователю и сказал:

— Минуточку. А почему здесь так много народа? Это прямое нарушение статьи двадцать три сто третьего Федерального закона! Норма санитарной площади в камере на одного человека должна составлять не менее четырёх квадратных метров, а у вас тут явный перелимит!

Следователь мерзко осклабился и ответил:

— Вот тебе сейчас там, в камере, всё популярно и объяснят про квадратные метры. И про лимиты, и перелимиты. А утром ты у меня всё подпишешь как миленький.

Меня с силой запихнули внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась, лязгнув тяжёлым засовом.

Я осмотрелся. Камера была тесной и прокуренной — метров двенадцать от силы, с крошечным зарешеченным окном под самым потолком, через которое сочился мутный свет. Вдоль облупленных стен стояли четыре койки: две двухъярусные железные шконки с провисшими сетками. На полу под нижними нарами валялись пластиковые бутылки, окурки, какие-то тряпки. В углу стояла параша, кое-как отгороженная грязной занавеской. Неприятный, тяжёлый запах ударил в нос сразу и всерьёз.

Вместе со мной в этом пространстве находилось шесть человек. Четыре койки на шесть человек. Получалось, что двое должны спать на полу. Или все по очереди. Невероятное нарушение норм.

Не успел я толком прийти в себя, как ко мне подошёл здоровенный, наголо бритый мужик в порванной майке, обнажавшей мускулистые руки и грудь, густо забитые синими тюремными наколками. Ростом он был на голову выше меня, шеи почти не было — голова сидела прямо на трапециевидных мышцах. Шёл он медленно, вразвалочку.

— Так ты у нас тоже мусорок? — хрипло спросил он, подойдя вплотную.

— Я вас не понимаю, — спокойно ответил я.

— Ты дурку-то не включай! Чё тебя мусор «коллегой» назвал?

— Я юрист, — пояснил я. — В некотором роде мы со следователем коллеги по правовой сфере.

По камере прокатился смех — хриплый, раскатистый, от нескольких глоток сразу. Но бугай не засмеялся. Он скрестил руки на широкой груди и с вызовом уставился на меня сверху. В этот момент с нижней шконки лениво поднялся ещё один заключённый — мелкий, щуплый, с бегающими глазками и выцветшей наколкой на костлявом предплечье. Он подошёл ближе, встал сбоку от бугая, ткнул в меня пальцем и сказал:

— Ну давай, юрист, рассказывай.

— Что рассказывать? — не понял я.

Бугай с щуплым переглянулись, они явно разыгрывали передо мной заученную местную комедию.

— Да то, что здесь все рассказывают, — ответил здоровяк. — Про то, что ты ни в чём не виновен, а тебе, бедолаге, дело шьют.

— Но я действительно невиновен… — серьёзно ответил я.

Камера взорвалась хохотом. Щуплый развёл руками и провозгласил:

— Да здесь все невиновные!

— Правда? — искренне удивился я.

— Ага, — буркнул бугай.

— Но как вас тогда… за что вас посадили, если вы ничего не нарушали?

Очередной взрыв гогота оглушил меня. И тут до меня окончательно дошло: они надо мной просто откровенно смеялись, принимая за полного дурака. Мой процессуальный гнев мгновенно пересилил чувство самосохранения.

— Зря вы смеётесь, — жёстко отрезал я, выпрямив спину и глядя прямо на бугая. — Я невиновен, и я докажу это!

Щуплый сплюнул на пол, усмехнулся и сказал:

— Ух, какой смелый. Ментам он доказывать что-то собрался. Да плевать они хотели на твои доказательства!

— Если знать свои права и грамотно отстаивать их, то плевать у них не получится! — парировал я.

Бугай несколько секунд смотрел на меня молча, потом издевательски произнёс:

— Какой смешного фраерка нам сегодня мусора подогнали. Ну-ка, юрист, давай, расскажи нам про наши права, а мы тут посмеёмся.

— В этом нет ничего смешного! — заявил я и почувствовал, как внутри поднимается профессиональный азарт, который появлялся каждый раз, когда кто-то пытался убедить меня, что закон не работает. — Но если вы действительно желаете знать, я вам расскажу!

Я всю ночь не сомкнул глаз. И дело было не в том, что спать мне пришлось бы на бетонном полу, подложив под голову собственный ботинок, потому что свободной шконки просто не было. Просто после моей импровизированной лекции о конституционных правах подследственных, которую я читал до трёх часов ночи, а потом ещё час диктовал формы жалоб, мозг отказался выключаться. Он продолжал формулировать, структурировать, подбирать статьи и ссылки на нормативные акты, и мне никак не удавалось его заткнуть. Когда последний из моих слушателей наконец захрапел, я сидел у стены на полу с открытыми глазами и думал о несовершенстве судебной системы этого ущербного мира.

К утру, когда в коридоре загремели ключи конвоиров, меня наконец накрыло — спать захотелось со страшной силой. Но надо было идти на допрос. Я поднялся, и перед глазами всё поплыло. Ноги подгибались, в висках стучало — моя человеческая, биологическая оболочка сильно пострадала от этой ночи.

Меня вывели в коридор, провели по двум пролётам и завели в кабинет для допросов. Следователь уже сидел на своём месте, свежий, выбритый, в чистой рубашке. Он успел и выспаться, и позавтракать, и, судя по запаху, выпить кофе.

Мне кофе, разумеется, никто не предложил. Следователь окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, задержался на моём лице и рассмеялся. Откровенно, в голос, даже не пытаясь это скрыть. Ему нравилось то, что он видел: помятую физиономию с тёмными кругами под глазами, грязную рубашку и трёхдневную щетину.

— Ну что, гражданин Таранов? Как прошла ночь? Хорошо спалось в новой компании? — поинтересовался он с нескрываемой издёвкой.

— Вообще не спал, — честно признался я.

Следователь удовлетворённо кивнул, именно этого ответа он и ждал. А я тяжело опустился на стул. Сел, и тело мгновенно захотело лечь. Куда угодно, хоть на этот линолеум. Лечь и уснуть.

Следователь потянулся к своей папке, неторопливо раскрыл её, полистал, закрыл обратно. Театральная пауза. Он наслаждался моментом, и я ему этого удовольствия портить пока не собирался. Пусть покрасуется. Мне было чем его порадовать. Но чуть позже.

— И как? — спросил майор. — По итогам бессонной ночи не появилось внезапного желания всё признать, подписать чистосердечное и сэкономить нам всем кучу времени и нервов?

— Ни в коем случае, — отрезал я.

— Понравилось не спать по ночам? — следователь чуть подался вперёд, и голос его стал тише и вкрадчивее. — Ещё хочется несколько… э-э-э… беспокойных ночей провести?

Он сделал паузу после «э-э-э», демонстративно подбирая слово поприличнее. Приём был нехитрый: показать мне, что он контролирует ситуацию, а я нет, что он может устроить мне ещё десять таких ночей, и я ничего не смогу с этим сделать. В другой ситуации, возможно, он был бы прав. Но сегодня утром я пришёл на допрос не с пустыми руками.

— Больше их не будет, — спокойно ответил я и посмотрел ему прямо в лицо. — Мы с сокамерниками за одну ночь уже всё… обсудили.

Следователь резко побледнел. Видимо, он вспомнил собственную речь на суде, ту самую, про «аномальную физическую силу» и пятерых покалеченных мужиков. И вспомнил, что по части нанесённых мной бандитам травм всё было реально — я действительно их всех отделал по полной программе. А ещё он вспомнил, наверное, что своими руками запихнул меня в камеру к шестерым обычным людям и оставил там на целую ночь. И теперь, скорее всего, у него в голове прокручивалась одна простая мысль: если этот Таранов действительно способен в одиночку ушатать пятерых, то что он мог сделать за ночь с шестерыми сокамерниками?

Следователь схватил трубку стационарного телефона и набрал номер.

— Дежурный⁈ — рявкнул он так, что я невольно отодвинулся от стола. — Что у нас в третьей камере⁈ Пострадавших нет⁈ Бегом проверь, я жду на линии!

Повисла напряжённая пауза. Следователь вжал трубку в ухо, другой рукой нервно барабанил пальцами по столешнице, и пальцы стучали всё быстрее. Он не сводил с меня настороженного, напряжённого взгляда, и я прекрасно видел, что именно он сейчас просчитывает. Если я покалечил кого-то в камере, это его ответственность, его решение. И он вот-вот узнает, чего стоило его желание «сломать» меня бессонной ночью.

Примерно через минуту из трубки раздался искажённый динамиком голос дежурного:

— В третьей камере всё штатно, товарищ майор! Пострадавших нет, все целы и здоровы!

Следователь шумно, с явным облегчением выдохнул и бросил трубку на рычаг. Он перевёл на меня недоумённый взгляд, в котором смешались злость и непонимание.

— И что же вы там… обсудили? — процедил он.

Я позволил себе секундную паузу. Не ради театральности, а просто чтобы насладиться моментом. Мелочно? Возможно. Но после ночи на бетонном полу в камере, пропитанной табачным дымом, я имел право на маленькие радости.

— Все те нарушения, которые вы здесь допускаете, — ответил я ровным, спокойным тоном. — Подозреваемый — это ещё не осуждённый преступник. Вы обязаны строго соблюдать права подследственных и не нарушать закон. Я прочитал арестованным подробную лекцию об их процессуальных и конституционных правах. Так что сегодня они все как один напишут коллективные и индивидуальные жалобы в прокуратуру по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях, в Общественную наблюдательную комиссию и региональному Уполномоченному по правам человека. Формы и структуру заявлений я им уже продиктовал.

Я замолчал и стал ждать реакции следователя. И она оказалась интересной: майор откинулся на спинку стула и издал странный звук — нечто среднее между смешком и всхлипом. Лицо его перекосилось, похоже, он не мог определиться, что ему сейчас чувствовать: злость оттого, что подследственный осмелился качать права, или облегчение оттого, что я никого не убил.

— Я смотрю, ты шутник у нас, Таранов, — выговорил наконец следователь, пытаясь вернуть себе привычный начальственный тон.

Я подался вперёд, положил руки на стол и произнёс:

— А я не шучу.

И я действительно не шутил. За ночь я продиктовал заключённым семнадцать жалоб. Семнадцать! Каждую со ссылками на конкретные статьи Конституции, Федерального закона о содержании под стражей и Уголовно-процессуального кодекса. Каждую с описанием конкретных нарушений: перелимит камеры, отсутствие вентиляции, состояние параши, качество матрасов, температурный режим. Утром все шестеро были уверены, что если грамотно надавить на систему, она прогнётся.

Конечно, они заблуждались — система не прогибается от жалоб. Но и игнорировать семнадцать заявлений, написанных юридически грамотным языком и отправленных одновременно в три инстанции, тоже нельзя. На каждое из них надо отвечать. Формально, по процедуре, в установленные сроки. А это время, нервы и бумажная работа. Головная боль, которой следователь не ожидал и которой ему совершенно не хотелось.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, потом встал и прошёлся по тесному кабинету. Два шага туда, два обратно — больше не позволяло пространство. Вся его напускная злость куда-то испарилась.

— Неприятный ты человек, Таранов, — сказал он наконец, остановившись у окна и глядя во двор. — Закрыл бы я тебя с огромным удовольствием, чтобы ты тут со своими лекциями не умничал, но потерпевшие готовы пойти на попятную и забрать заявления.

Я промолчал, я с интересом ждал продолжения этого «представления».

— Не знаю, чем ты заслужил такое особенное к себе отношение, — продолжил следователь, повернувшись ко мне, — но у тебя появился реальный шанс замять всё это дело за примирением сторон.

— Вы меня за студента-первокурсника держите? — ответил я. — По тяжким статьям, вроде умышленного причинения тяжкого вреда здоровью группе лиц, примирение сторон законом не предусмотрено. Нет в Уголовно-процессуальном кодексе такого правила. Дело публичного обвинения закрыть по заявлению потерпевших невозможно.

Следователь от души рассмеялся, широко, обнажив жёлтые прокуренные зубы, и смех его был искренний, хоть и невесёлый. Затем он потянулся к стене и щёлкнул тумблером — красный огонёк видеокамеры в углу кабинета мигнул и погас. Запись прекратилась.

— Ох, юристы… — протянул майор, качая головой. — В законе много чего нет, Таранов! А вот в жизни — есть! Сейчас ты переговоришь кое с кем.

— А зачем вы выключили камеру? — поинтересовался я.

— А затем, что захотелось, — ответил он, и физиономия его при этом выражала абсолютную, вызывающую безнаказанность.

— Но по регламенту так нельзя, — заметил я. — Идёт следственное действие.

— И что ты мне сделаешь? — майор развёл руками, издевательски, нарочито. — Жалобу напишешь? Пиши.

Он вышел из-за стола, открыл дверь кабинета и что-то негромко сказал кому-то в коридоре. Потом отступил в сторону, уступая проход.

В кабинет вошла женщина. Лет ей было около пятидесяти. Крупная, грузная, с широкими мужскими плечами, в тёмно-сером брючном костюме строгого покроя. Она вошла уверенным хозяйским шагом, мельком окинула кабинет, меня и сразу направилась к столу следователя. А тот тем временем молча вышел из кабинета и плотно прикрыл за собой дверь.

Тётка обошла стол и тяжело опустилась в кресло майора, и кресло скрипнуло под её весом. Она устроилась основательно, расправила пиджак, положила руки на подлокотники и посмотрела на меня. Внимательно, оценивающе.

— Значит, вот ты какой, дебошир Таранов, — произнесла она спустя некоторое время.

Голос у неё оказался низким, с хрипотцой. Видимо, много курила, или много кричала, или и то и другое.

— Непозволительно раздавать ярлыки и кого-то обвинять до решения суда, — холодно ответил я. — Я не дебошир.

— Да, конечно, не дебошир, — женщина полезла в карман пиджака, достала мятный леденец, развернула фантик и закинула леденец в рот. — Видела я в больнице результаты твоей «работы».

Леденец хрустнул у неё на зубах. Она не сосала его, а сразу раскусила — суровая тётка.

— А вы вообще кто? — вежливо поинтересовался я.

— Антонина Петровна, — представилась женщина. — Адвокат тех самых бедняг, которых ты так жестоко изуродовал.

— И что вы здесь делаете? — я посмотрел на отключённую камеру, потом обратно на неё. — С отключённой записью, наедине с подозреваемым и без присутствия следователя?

Антонина Петровна навалилась на стол массивными локтями и, понизив голос, ответила:

— Жизнь тебе спасаю, Таранов.

— Да неужели? А моей жизни вроде пока ничего не угрожает, — хладнокровно ответил я.

Я старался не показывать ни одной лишней эмоции. Я уже понимал, зачем здесь эта женщина, понимал, кто стоит за этим визитом. Но мне было интересно услышать, как именно она это сформулирует.

— Ты же вроде юрист, должен понимать реальный расклад, — Антонина Петровна поморщилась, словно говорила с неразумным ребёнком. — Тебе светит реальный срок. Тяжкие телесные, хулиганские побуждения. Я предлагаю тебе договориться.

— Договориться о чём? — спросил я.

Тётка перестала жевать. Она выплюнула остатки леденца в бумажную салфетку, скомкала её, бросила на стол следователя, посмотрела мне в лицо и перешла к делу:

— Ты угомонишься с домом: заберёшь свои иски, перестанешь баламутить жильцов, забудешь про застройщика и тихо отойдёшь в сторону. А ребята, которых ты избил, так уж и быть, заберут свои заявления. И мы им даже лечение сами оплатим. Все в плюсе. Ты выходишь на свободу, они получают компенсацию.

— Я не могу на это пойти, — твёрдо произнёс я.

Антонина Петровна несколько секунд сидела неподвижно, а потом лицо её изменилось. Показная доброжелательность, которую она надела на себя при входе, испарилась.

— Ты, видимо, плохо соображаешь, где находишься, — произнесла она с угрозой. — Если ты не включишь заднюю, дело пойдёт в суд. А там — стопудовый срок, и немалый. Года четыре колонии общего режима я тебе гарантирую. Это будет железно. Судья даже слушать твои бредни про самооборону не станет. У нас здесь всё схвачено, если ты этого ещё не заметил. Выбора у тебя нет, Таранов. Точнее, есть, но так себе выбор: либо ты сдаёшь дом и выходишь чистеньким, либо едешь валить лес.

Я выслушал это всё, не перебивая. Дал ей договорить до конца. Потом сказал:

— Это шантаж. То, что вы сейчас делаете, Антонина Петровна, называется обыкновенным шантажом.

Тётка откинулась на спинку кресла и снисходительно, с лёгким превосходством ухмыльнулась.

— Кто бы говорил, Таранов, — сказала она, покачав головой. — Кто-то только что возмущался, что нельзя вешать ярлыки без решения суда? А обвинение в шантаже — это серьёзная статья. Осторожнее со словами, а то я ведь и в суд на тебя подам за клевету. Добавим к твоему букету ещё и иск о защите чести и достоинства.

Она наклонилась ко мне через стол и понизила голос до полушёпота:

— Нет, Таранов, это никакой не шантаж. Это рука помощи, которую я тебе сейчас протягиваю. Я не шантажист, я твой ангел-хранитель. Шансы на по-настоящему хороший для тебя исход ты бездарно просрал ещё тогда, когда отказался от квартиры в элитном жилом комплексе. Помнишь? А теперь у тебя выбор только между просто плохим вариантом и вариантом совершенно ужасным. Советую выбрать первый.

Я молчал, пока она говорила, смотрел на эту уверенную в своей безнаказанности женщину и чувствовал, как внутри меня поднимается то, что в прежней моей жизни, в жизни Верховного Трибунала, называлось бы праведным гневом. Здесь, в теле Ильи Таранова, это ощущалось проще: злость.

— Я не собираюсь выбирать ни один из ваших вариантов, — спокойно ответил я. — Я буду действовать исключительно по закону. Я докажу, что дело сфабриковано, и выведу на чистую воду всех: и ваших липовых потерпевших, и следователя, и руководство вашей девелоперской конторы.

Антонина Петровна на это лишь рассмеялась. Смех у неё был громкий, каркающий, неприятный, но её совершенно не заботило, как он звучит.

— Ох, юристы-идеалисты… — она поднялась, одёрнула пиджак и посмотрела на меня сверху вниз. — Сгниёшь ты здесь, Таранов.

После этого она вышла из кабинета. Не прощаясь.

Я остался один. Тишина, гудение лампы дневного света и запах мятного леденца. Сидел я так примерно минуту, может, чуть больше. А потом дверь распахнулась, и в кабинет влетел следователь с перекошенным от злости лицом. Он не стал садиться за стол, он подошёл ко мне вплотную, навис, упёрся руками в спинку моего стула и зарычал сверху:

— Ты чего там устроил в камере⁈

Значит, до него уже донеслись первые раскаты. Кто-то из моих сокамерников, видимо, уже подал жалобу. Или потребовал встречи с прокурором. Или отказался подписывать протокол. Или всё это одновременно. Мои ночные лекции начали давать плоды, и следователю это не нравилось категорически.

— Так, я же вам подробно рассказывал уже, — невозмутимо ответил я, глядя на него снизу вверх. — Я разъяснил подозреваемым и обвиняемым про их конституционные и процессуальные права.

— Самый умный, что ли⁈ — рявкнул майор и ударил кулаком по столу.

Подставка для ручек подпрыгнула, одна ручка покатилась и упала на пол. Следователь не обратил на это ни малейшего внимания. Он весь был сосредоточен на мне, и его натурально трясло от бессильной злости.

— Думаю, да, — совершенно честно ответил я. — Самый умный. На этой планете уж точно.

Следователь задохнулся от возмущения. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. Мой спокойный, почти равнодушный тон бесил его сильнее любых оскорблений. Этого я и добивался. Спокойствие подследственного — худшее, что может случиться со следователем, который пытается давить. Потому что давить можно только на того, кто сопротивляется. А тот, кто спокоен, просто не замечает давления.

— Ну раз ты такой умный, — процедил он сквозь зубы, — тогда дальше будешь в одиночке сидеть. Со стенами о правах разговаривать. Ты ведь как раз жаловался на перенаселение в общей камере? Вот. Всё для тебя, по закону! Конвоир!

Дверь открылась мгновенно. Вошёл конвоир, и меня снова заковали в наручники, больно затянув браслеты. И снова повели по коридорам, мимо железных дверей с глазками и кормушками. Но на этот раз мы шли дольше. Наконец добрались до нужной двери, конвоир отпер её и снял с меня наручники. Молча указал на проём. Я вошёл.

Одиночная камера была от силы метра два на три. Шконка, тусклая лампочка под бетонным потолком, забранная в решётчатый кожух, крошечная раковина с одним краном — только холодная вода. Параши не было. Вместо неё в углу стоял ржавый унитаз без крышки и без сиденья. Окна тоже не было. Только вентиляционная решётка размером с ладонь, забитая пылью.

Дверь захлопнулась за моей спиной, лязгнул засов. И я остался один.

Сел на шконку. Матрас был тонкий, но после ночи на бетонном полу общей камеры он показался мне почти роскошью. Я улёгся и закрыл глаза. Думал, что сразу же усну, но нет — мозг снова начал чудить. Он принялся работать, методично, по пунктам, выстраивая картину происходящего.

Картина складывалась паршивая: у застройщика было схвачено всё. Они без проблем инициировали уголовное дело, собрали медицинские заключения, и заключения эти были выполнены грамотно, профессионально, договорились со следователем, который спокойно закрывал глаза на процессуальные нарушения и даже не считал нужным это маскировать. Подтянули «свидетеля» из магазина, чтобы добить Манькова на суде.

И наконец, они имели прямой доступ в СИЗО, чтобы присылать своих переговорщиков. Не через адвокатскую канцелярию, не по официальным каналам, а просто через дверь, по звонку, в любое удобное время. Коррупционная паутина опутала это дело со всех сторон, против меня действовала система — порочная, но отлаженная, хорошо смазанная, работающая без сбоев.

А я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал, бессмертная сущность, способная выносить приговоры целым мирам, сидел в бетонной коробке три на два метра и не мог с этой системой сделать ничего. Вообще ничего. Потому что у меня не было ни телефона, ни интернета, ни доступа к документам, ни возможности поговорить хоть с одним человеком на свободе. Отрезан, заперт, изолирован. И энергия Ядра Истины на уровне жалких шести процентов.

Будь их, этих процентов, не шесть, а хотя бы шестнадцать, а ещё лучше двадцать шесть, я смог бы хоть что-то противопоставить этим коррупционерам. Смог бы перепрограммировать сущность коррумпированного следователя, чтобы он прекратил нарушать Закон. Смог бы внушить Антонине Петровне, что она должна написать чистосердечное признание со всеми раскладами застройщика и отправить его сразу в прокуратуру. Но процентов было всего шесть, а это значило, что суровая тётка вполне могла оказаться права и перспектива отправиться валить лес на долгие четыре года была вполне реальной.

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч минут. Мне кажется, я никогда не бездействовал так долго.

На третий день я перестал разговаривать сам с собой. На четвёртый перестал считать часы, потому что часов у меня не было, а без окна и без часов время превращалось в бессмысленное понятие. Утро отличалось от вечера только тем, что утром в кормушку совали миску с кашей, а вечером — миску с баландой. Днём не совали ничего.

На пятый день я поймал себя на том, что разглядываю трещины на потолке и пытаюсь сложить из них фигуры. На шестой обнаружил, что от долгого лежания на шконке у меня затекает правая рука, и если не разминать её каждый час, пальцы начинают неметь. Я стал делать зарядку: отжимания от пола, приседания, повороты корпуса. Камера была тесной, но для базовых упражнений хватало.

И никаких допросов, никаких очных ставок, никаких следственных экспериментов. Ни-че-го! Меня заперли и забыли. Тактика коррупционеров была элементарной и до тошноты банальной: мариновать в одиночестве, в тишине и в неизвестности, пока человеческая психика не начнёт сдавать. Впервые за всё моё существование я чувствовал себя настолько беспомощным. Моя непререкаемая власть, моя сила, способность вершить суд над целыми мирами, всё это разбилось о ржавую дверь СИЗО и кучку продажных чиновников. Я знал Законы Вселенной, но в этом слабом теле с малым процентом наполнения Ядра Истины я оказался бессилен перед прогнившей системой одного маленького города на самой дурацкой планете из всех существующих.

А пока я сидел здесь в камере, там на воле дом стоял без моей защиты, соседи оставались один на один с застройщиком. Каждый день промедления играл против нас.

На седьмое утро лязгнул засов.

— Таранов, на выход! — бросил конвоир. — Адвокат к тебе пришёл. Давай, руки за спину!

Меня привели в комнату для встреч. Олег Борисович сидел за столом и перебирал какие-то бумаги, нервно, суетливо, перекладывая листы из одной стопки в другую и обратно. Выглядел шеф паршиво: осунувшийся, с ещё более глубокими тенями под глазами, чем неделю назад.

Едва конвоир вышел и закрыл дверь, Маньков отложил бумаги, посмотрел на меня и тяжело вздохнул.

— Ну, здравствуй, узник совести, — сказал он. — Как ты тут?

— Бывало и лучше, Олег Борисович, — ответил я и сел напротив. — Что по моему делу? Есть хорошие новости?

— По твоему делу всё предельно паршиво, Таранов, — ответил Маньков. — Со мной вчера связались. Одна очень милая и в высшей степени наглая дама. Представилась Антониной Петровной.

— Я с ней уже имел честь беседовать, — сказал я.

— Тогда ты знаешь их условия, — Маньков оглянулся на дверь и перешёл на шёпот: — Таранов, тебе надо просто пообещать отступить. Забрать иск, прекратить поднимать шум вокруг застройщика. И всё. Потерпевшие тут же заберут свои заявления, следователь закроет дело за отсутствием состава, и ты выйдешь отсюда.

— Я этого не сделаю, — уверенно заявил я.

— Послушай меня! — шеф ударил ладонью по столу, да так, что я невольно дёрнулся. — Я эту неделю вообще почти не спал, я землю носом рыл! Я пробил все варианты, у нас нет никакой возможности разрулить это дело по закону! Понимаешь? Ноль шансов!

Маньков начал загибать пальцы.

— Видео обрезано так, что не придерёшься, и оно играет против тебя. Единственный свидетель подтверждает показания братков. А других свидетелей нет, улица пустая была. Якобы потерпевшие написали идеальные заявы, как под копирку, под руководством грамотных юристов. Медицинские экспертизы заряжены, хотя тут ты сам им помог. Менты подмазаны на самом верху. Система сомкнула ряды. Нам не пробиться!

Пять пальцев — пять аргументов. Каждый из которых по отдельности был неприятным, а вместе они складывались в картину полного и безоговорочного разгрома. Маньков не преувеличивал. Он был хороший адвокат, опытный, и если он говорил «ноль шансов», значит, он перебрал все варианты и каждый упёрся в стену.

Шеф перевёл дух, провёл рукой по лицу и продолжил уже тише, уставшим голосом:

— Тебе вообще крупно повезло, что они предлагают этот мир. Это их слабое место — они не хотят лишнего шума с твоим домом, боятся, что огласка дойдёт куда не нужно. Они ведь могли просто закрыть тебя наглухо, впаять четыре года, а то и больше, и уже дальше спокойно решать свои дела со сносом. Без тебя. Соседи бы и пикнуть не смогли.

— Я всё понимаю, Олег Борисович, но я не могу подвести людей, — уверенно произнёс я. — Они мне доверились. И я, в принципе, не могу пойти на сделку против Истины и Закона. Это не в моей природе. Если я сейчас сдамся, я признаю, что их беззаконие сильнее права.

Маньков уставился на меня, и несколько секунд мы сидели молча, глядя друг на друга через стол. Потом он взорвался.

— Да при чём тут твоя Истина⁈ — голос шефа сорвался на крик. — Ты что, не понимаешь расклада⁈ Твои соседи всё равно переедут в этот недостроенный дом! Застройщик их дожмёт, это только вопрос времени, у них ресурс несоизмеримо больше. Разница сейчас заключается лишь в одном: ты переедешь в этот дом сейчас, вместе с ними, или через четыре года, когда выйдешь из тюрьмы с уголовной статьёй в биографии!

Он говорил всё это, и я видел, что Маньков действительно верит в то, что говорит. Для него это была математика. Чистая, холодная логика: есть два исхода, один плохой, другой катастрофический, и разумный человек выбирает плохой. Он ждал, что логика возьмёт верх над моим упрямством.

Но для меня это была не математика. Для меня, для Великого Иллитара, компромисс с беззаконием был невозможен физически, на уровне моей сущности. Я не умел отступать от Закона. Не мог. И не хотел.

— Мой ответ — нет, — уверенно сказал я. — Я наотрез отказываюсь принимать их условия.

Маньков смотрел на меня несколько долгих секунд, словно силясь понять, что за ненормальное существо сидит перед ним. Затем он резко поднялся, сгрёб свои бумаги в портфель и с силой защёлкнул замки.

— Дурак ты, Таранов! — бросил он. — Какой же ты непроходимый дурак! Феерический дол…

Шеф недоговорил, махнул рукой, развернулся и вышел из допросной. Дверь хлопнула так, что загудела стена.

И я снова остался один. Конвоир почему-то не торопился заходить, и у меня было время подумать. Я сидел за пустым столом, в пустой комнате, и думал.

Ситуация была глухая. Тупик. Маньков был прав в каждом пункте: видео обрезано, свидетель куплен, экспертизы подогнаны, система закрылась. В рамках человеческой юридической системы этого города у меня не осталось ходов. Законы, которые должны были меня защищать, стали инструментом в руках тех, у кого больше денег и связей. Они выстроили идеальную клетку, и я сидел в ней, и с каждым днём стены сжимались.

Меня это неимоверно бесило. Эта насквозь коррумпированная планетка однозначно требовала полного уничтожения. Только вот чтобы вынести ей приговор и исполнить его, для начала нужно было выйти на свободу.

И тут меня разобрало такое зло, что Ядро в глубине моего тела не выдержало и дрогнуло. Сильно дрогнуло — у меня аж дыхание перехватило, и сильно отдало в левую часть груди, в область сердца. Или это не Ядро, а оболочка шалит? Этого ещё не хватало.

Чёрная «Чайка» плавно затормозила перед массивным полосатым шлагбаумом. Олег Борисович Маньков тяжело вздохнул, глядя через лобовое стекло на монументальное серое здание, возвышающееся за оградой. Управление не имело ни броских вывесок, ни указателей — только глухие тонированные окна, камеры наружного наблюдения по всему периметру и тяжёлая, почти осязаемая атмосфера ведомства, где решались вопросы государственной, а не местечковой важности.

Покидая стены СИЗО, Маньков злился на своего упёртого сотрудника до скрежета зубов. «Дурак. Идиот. Малолетка, — крутилось в голове адвоката всю дорогу. — Сам под танк лезет и других за собой тащит». Но бросить этого дурака Олег Борисович не мог. Просто не имел права. Поэтому сейчас он собирался разыграть свой главный, самый небьющийся козырь.

Маньков нажал кнопку, и стекло со стороны водителя бесшумно поползло вниз. В стеклянной будке контрольно-пропускного пункта стоял подтянутый охранник в строгой военной форме.

— Привет, лейтенант, — устало, но с привычной вальяжностью поздоровался Олег Борисович.

— Добрый день, — ответил охранник. — Цель вашего визита?

— В гости приехал, — сымпровизировал Маньков, пытаясь разрядить обстановку дежурной шуткой.

Но у лейтенанта этот выпад не вызвал ни малейшей тени улыбки. Он не сдвинулся с места и продолжил пристально смотреть на сидевшего в ретроавтомобиле адвоката, ожидая внятного ответа. Шутить здесь было не принято.

Маньков сменил тон на серьёзный:

— Мне назначено. У Сергея Леонидовича.

При упоминании имени и отчества лейтенант удивлённо зыркнул на Манькова из-под козырька фуражки, словно пытаясь сопоставить внешний вид этого грузного, уставшего человека с уровнем кабинета, в который тот направлялся.

— Вы… к Варутину? — уточнил он с плохо скрытой заминкой.

— К нему самому, — спокойно ответил Олег Борисович.

— Паспорт.

Маньков достал из внутреннего кармана пиджака документ и протянул его лейтенанту. Тот взял паспорт и начал изучать его с такой въедливой тщательностью, какой Олег Борисович не встречал даже на самом строгом пограничном контроле. Охранник сверял фотографию с оригиналом, просвечивал страницы ультрафиолетовым фонариком, проверял водяные знаки, что-то вбивал в свой терминал. Наконец, лейтенант прислонил документ к чёрному считывателю. Устройство издало короткий, резкий писк.

Охранник вернул паспорт Манькову, козырнул и сухо произнёс:

— Можете проезжать.

Тяжёлый шлагбаум медленно пополз вверх, открывая «Чайке» путь на закрытую служебную стоянку. Маньков включил передачу и тронулся, понимая, что пути назад уже нет.

Оставив машину на парковке, Олег Борисович направился к крыльцу. Он открыл массивную входную дверь и шагнул в прохладный холл. На внутреннем пункте охраны дежурили трое, все в чине не ниже лейтенанта.

Паспорт здесь проверили ещё раз, пожалуй, даже с большим пристрастием, чем на улице. Убедившись, что документ подлинный, Манькова пропустили через рамку металлодетектора.

— Следуйте за мной, — сказал один из лейтенантов.

Вместе с молчаливым провожатым Олег Борисович зашёл в кабину лифта. Лейтенант достал из кармана короткий ключ, вставил в специальную скважину на панели, с негромким щелчком провернул и только после этого нажал на кнопку десятого этажа. Лифт плавно, почти беззвучно двинулся вверх.

Когда створки разъехались, охранник первым вышел в коридор. Пройдя немного, он предупредительно открыл перед Маньковым дубовую дверь и жестом предложил войти.

В приёмной сидел крепкий мужчина в гражданском костюме. Но Олег Борисович, опираясь на свой богатый жизненный опыт, не сомневался: этот «секретарь» тоже носит под пиджаком погоны. В здании Управления по-другому не бывало.

— Присаживайтесь, — мужчина в штатском указал на кожаное кресло для посетителей. — Сергей Леонидович скоро освободится.

Маньков опустился в кресло и бросил взгляд на настенные часы. Стрелки показывали ровно десять. Именно на это время они и договаривались. Но винить хозяина кабинета в задержке Олег Борисович и не думал: хозяин кабинете был занятым человеком. Впрочем, Варутин отличался ещё и пунктуальностью. Ждать пришлось всего пару минут. А затем дверь кабинета резко распахнулась, и оттуда буквально вылетел раскрасневшийся, взмокший полковник, судорожно прижимавший к груди пухлую папку.

— И если к завтрашнему дню на моём столе не будет полного отчёта — я вам всем хвосты пооткручиваю! — донёсся вслед полковнику громовой, властный бас.

Полковник, не сбавляя шага, развернулся на каблуках, рявкнул: «Будет!», после чего пулей вылетел из приёмной. Мужчина в штатском невозмутимо посмотрел на адвоката и произнёс:

— Проходите.

Маньков поднялся, поправил пиджак и шагнул в просторный, отделанный дорогим деревом кабинет. Сидевший во главе длинного стола генерал оторвался от бумаг. Суровое выражение лица мгновенно сменилось тёплой улыбкой. Он вышел навстречу посетителю, протягивая руку, и произнёс:

— Давно не виделись, Олег. Лет пять поди?

— Восемь, — ответил Маньков и крепко пожал протянутую ладонь.

— Да-а, летит время, — Варутин покачал головой, указывая на кресло напротив. — Но ты ведь не просто так пришёл? Уж я-то тебя знаю.

— Угадал, — не стал юлить Маньков. — Просьба у меня к тебе, Сергей. Большая просьба.

Варутин внимательно посмотрел на старого друга и сказал:

— А я уж, грешным делом, думал, ты никогда ко мне не обратишься.

— Я бы и не обратился, — ответил Олег Борисович. — Но на моего сотрудника жёстко наехали и хотят посадить. Совершенно по беспределу.

Генерал мгновенно отбросил дружеский тон. Перед Маньковым снова сидел глава могущественного ведомства.

— Он виновен? — коротко спросил Варутин.

— Частично.

— Это как?

— Превысил пределы самообороны, когда его пытались убить, — честно ответил Маньков.

— Бытовуха? — с лёгким разочарованием уточнил хозяин кабинета.

— Если бы это была банальная бытовуха, я бы к тебе не пришёл, — отрезал Маньков. — Там всё гораздо глубже. И ставки другие.

Варутин несколько секунд молча разглядывал адвоката, потом коротко согласился:

— Хорошо. Если это в моих силах, я разберусь.

Маньков нахмурился, вцепившись в формулировку:

— Если?

Генерал качнул головой.

— Я разберусь, Олег. За мной должок, и я это прекрасно помню. Что у тебя есть по этому делу?

Маньков молча открыл свой потёртый кожаный портфель, достал пухлую папку с документами, которые собирал по крупицам всю эту неделю, и положил её на массивный стол генерала.

— Тут всё, — сказал он. — Копии материалов дела, характеристики, выписки, адреса и названия контор, которые за этим стоят.

— Отлично, с ней поработают, — Варутин по-хозяйски придвинул папку к себе, какое-то время помолчал, а потом спросил: — Ты сам-то как? Всё со своей адвокатской практикой мучаешься?

Маньков тяжело вздохнул и кивнул.

— Бросай ты это дело, — генерал поморщился, словно речь шла о какой-то нелепой блажи. — Я тебе уже сто раз говорил: тебя в прокуратуре тёплое место ждёт. С твоим-то опытом, умом и хваткой ты бы там горы свернул.

Маньков горько усмехнулся и ответил:

— Ты же меня знаешь, Сергей. Я людей сажать не люблю. Мне им помогать нравится.

Варутин откинулся на спинку кресла и искренне, раскатисто расхохотался. Затем генерал резко подался вперёд, положил тяжёлую ладонь поверх папки с делом Ильи и сказал:

— Идеалист ты, Олег. Каким был, таким и остался. Ладно, за дело своё не переживай, мы его решим. Но потом мы с тобой ещё раз встретимся и обстоятельно поговорим. В каком-нибудь менее официальном месте. Хорошо?

Маньков улыбнулся. Он понимал, что старый друг решит проблему и таким образом закроет старый должок. Ему это ничего не стоит. Но предложение встретиться — это совсем другое, это не связано ни с просьбой Манькова, ни с долгом Варутина. И поэтому сослаться на то, что они в расчёте, было невозможно. Да и к тому же Олег Борисович хорошо понимал: дружба дружбой, но отказывать таким людям нельзя.

— Конечно, поговорим, — ответил Маньков, поднимаясь с кресла. — Куда ж я теперь денусь.

Был ранний утренний час. Настолько ранний, что тусклая лампочка под потолком моей одиночки казалась ярче того серого марева, которое только начинало пробиваться сквозь крошечное зарешеченное окно.

По местному распорядку в такую рань не проводилось никаких следственных действий. Поэтому, когда в коридоре раздались тяжёлые шаги, а в дверь с грохотом ударили ключами, я внутренне напрягся.

Лязгнул засов, дверь отворилась. На пороге появился хмурый конвоир.

— Таранов! С вещами на выход!

Я быстро собрался, гадая, что это значит. Перевод в другую камеру? Этап? Очередной психологический пресс от следователя? Меня провели по гулким коридорам СИЗО, но не вниз, в допросные, а наверх, в блок оформления. Там мне молча выдали ремень, шнурки и заставили расписаться в журнале. А затем тяжёлая стальная дверь изолятора со скрежетом открылась, выплюнув меня на утреннюю, только начавшую просыпаться улицу.

И вот я стоял на крыльце, вдыхая забытый запах свободы, и щурился от света. А у подножия ступенек, прислонившись к своей чёрной «Чайке», стоял Олег Борисович Маньков.

— Привет, узник совести, — произнёс он и пошёл мне навстречу.

— Доброе утро, — ответил я, пытаясь понять, что происходит.

Видимо, на моём лице очень хорошо читался, мучивший меня вопрос, потому как шеф сразу же добавил:

— Всё, Таранов, ты свободен.

Мой мозг отказывался верить в происходящее.

— Как? — только и смог выговорить я. — Олег Борисович, у них же всё было схвачено намертво…

Маньков устало, но с большим удовольствием усмехнулся и ответил:

— Я, Таранов, тоже кое-что могу в этой жизни. Скажем так: очень серьёзные люди сверху позвонили, и вежливо, но крайне доходчиво напрягли наше доблестное следствие. И, представляешь, случилось чудо! Менты вдруг зашевелились со страшной силой.

Шеф подошёл ближе и понизил голос:

— Волшебным образом мгновенно нашлась полная, необрезанная запись с видеорегистратора над магазином. На ней прекрасно видно, кто на кого напал и у кого был нож. А тот продавец, который выступал их главным свидетелем, внезапно прозрел, вспомнил, как всё было на самом деле, и кардинально поменял показания. Так что система дала заднюю. Всё, выдыхай. Поезжай домой, отмойся по-человечески, поешь домашней еды и как следует отдохни.

— Да я, если честно, готов прямо сейчас в офис ехать, — я расправил плечи, разминая затёкшую спину. — Я в этой бетонной коробке целую неделю только и делал, что сидел и «отдыхал». Сил полно, голова ясная. Работать надо, Олег Борисович, мы и так кучу времени потеряли.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Манькова. Он нахмурился и сказал:

— Таранов, даже не думай! Я категорически против.

— Но…

— Никаких «но»! — рявкнул шеф. — Ты себя вообще в зеркало видел? Ты бледный как смерть, глаза впали, а несёт от тебя так, будто ты в этом подвале год жил. Никакой работы сегодня. Я тебе как начальник приказываю: марш домой! Светка там места себе не находит. Отлёживайся, приходи в себя, переключай мозги. Это не обсуждается!

Спорить с Маньковым в таком состоянии было бесполезно, он упёрся насмерть и в офис меня сегодня не пустит. Да и мысль о том, чтобы увидеть племянницу и поесть нормальной еды, грела душу.

— Понял, — сдался я. — Значит, сегодня выходной.

— Вот и отлично! Отдохнёшь сегодня, а завтра с утра к следаку.

— К какому из них? — уточнил я, вспомнив издевательскую ухмылку своего недавнего мучителя.

— Дело против тебя закрыто за отсутствием состава преступления, — шеф произнёс эту фразу с нескрываемым наслаждением. — Так что поезжай к тому, что расследует групповое вооружённое нападение на тебя. Будешь давать показания как потерпевший.

— А как дело-то против меня закрыли? — спросил я, пытаясь осознать масштаб того, что провернул Маньков за эти дни. — Как вы вообще на этих «серьёзных людей» вышли?

— Это я тебе позже расскажу, — Олег Борисович хлопнул меня по плечу. — За бокальчиком хорошего коньячка. Причём коньячок, Таранов, покупаешь ты!

— Хорошо. Но домой меня довозите вы, — предложением на предложение ответил я.

— Таранов, ты когда-нибудь с моей шеи слезешь⁈ Вот за что мне это всё! — воздел руки к небесам шеф. — Ладно, залезай!

Когда я приехал домой, Света висела на мне минут пять, отчаянно рыдала от счастья и никак не хотела разжимать руки. Я стоял в коридоре и гладил её по вздрагивающим плечам.

— Всё закончилось! Я дома! Меня больше никто не заберёт! — взывал я к её разуму, пытаясь хоть немного остановить поток слёз.

— Правда⁈ Никто⁈ — Света наконец чуть отстранилась и повернула ко мне свою заплаканную, раскрасневшуюся мордашку, страх последних дней ещё не отпустил её.

— Никто, — уверенно пообещал я.

Племянница судорожно выдохнула и наконец меня отпустила. Вытерла щёки тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и вдруг всполошилась:

— Дядя Илья, а у меня… у меня же не готово ничего!

— Что у тебя не готово? — не понял я.

— Завтрак! — трагично воскликнула Света. — Я же тут одна жила, мне кусок в горло не лез. У меня только мюсли и молоко… и больше вообще ничего нет! Ни супа, ни мяса!

— А мне больше ничего и не надо, — я искренне улыбнулся. — Завтрак без супа я точно переживу.

— Ну как это не надо… — она засуетилась, заламывая руки. — Вы же в тюрьме голодали, наверное! О! Я придумала, сейчас быстро сбегаю к тёте Марине…

— Стоп! — я выставил руки вперёд.

«Сейчас среди всего этого хоровода мне только Марины не хватало, — с лёгким содроганием пронеслось у меня в голове. — Охи, ахи, причитания и слезы радости в двойном размере».

— Никакой Марины, — решительно заявил я. — Ты не поверишь, но мюсли меня абсолютно устроит!

— Честно? — недоверчиво спросила племянница.

— Абсолютно.

— Всё, поняла! Сейчас будут! — Света радостно метнулась на кухню, и оттуда тут же донёсся бодрый звон посуды и хлопок дверцы холодильника.

Я стянул ботинки, чувствуя, как постепенно отпускает внутреннее напряжение. Надо было возвращаться к делам, проверить сообщения и узнать, что происходило в домовом чате за время моего отсутствия.

— Свет, а где мой телефон? — крикнул я в сторону кухни.

— На столе лежит! — тут же отозвалась она, перекрикивая шум воды. — У вас в комнате! Я его регулярно подзаряжала!

Я толкнул дверь в свою комнату, предвкушая, сколько уведомлений сейчас обрушится на меня с экрана. Но едва подошёл к столу и взял смартфон в руки, тот завибрировал. На экране высветилось: «Мама».

Я мысленно подготовился к новой волне эмоций, нажал на кнопку приёма и произнёс:

— Алло!

— Илья⁈ — раздался в трубке взволнованный, дрожащий голос.

— Да, мама, это я.

— Илюшенька, ты как⁈ — паника в её голосе звенела на таких частотах, что мне пришлось немного отодвинуть динамик от уха.

— Нормально я, всё хорошо.

— Да какое там хорошо! — едва не плача, возмутилась она. — Мы же всё знаем! Нам все твои соседи сразу позвонили, всё рассказали. А потом и начальник твой с работы звонил, Олег Борисович. Ты же в тюрьме!

— Уже нет… — мягко перебил я, стараясь говорить как можно спокойнее и увереннее. — Это была просто ошибка…

— Ошибка⁈ — праведный материнский гнев мгновенно пришёл на смену панике. — Честных людей в тюрьму сажать — это ошибка⁈ Это произвол! Мы с отцом сидеть сложа руки не стали, мы везде жалобы отправили!

— Мама, успокойся, всё, правда, хорошо. Меня уже отпустили, я стою у себя в комнате. А виновных в этом обязательно привлекут к ответственности, по всей строгости закона.

— Слава богу… — она тяжело выдохнула, и на фоне я услышал, как отец что-то облегчённо бормочет. — Но знаешь что, сынок? Может, тебе работу другую поискать? А то воюешь там с бандитами какими-то, по судам бегаешь…

— Не надо, мам, — я улыбнулся. — Мне эта работа очень нравится.

— Ох, ну и напугал ты нас, Илья. Ну напугал… — сказала мама уже с явным облегчением. — Значит так! Мы с отцом собираем вещи и едем к тебе.

— Давайте потом, — поспешно возразил я, прекрасно понимая, что масштабного родительского набега с валокордином моя уставшая биологическая оболочка сегодня точно не выдержит. — Или, знаете, лучше мы к вам со Светой сами приедем на выходных.

— На этих? — уточнила мама.

— Нет, на этих не получится, — ответил я. — Но мы приедем, как только я здесь со всеми делами хоть немного разгребусь.

— Это отличная идея! — тут же воодушевилась мама. — Будем ждать вас! Обязательно приезжайте, отец баню истопит!

Попрощавшись с мамой и в десятый раз заверив её, что я цел, здоров и нахожусь на свободе, я завершил вызов. Сел на край кровати, открыл мессенджеры и начал методично просматривать скопившиеся сотни сообщений и пропущенные звонки.

Абсолютным чемпионом по количеству уведомлений был писатель Алексей Огнев — мой клиент с запутанным делом о плагиате. Он звонил мне раз сто, не меньше, а сообщений накидал и того больше. Я быстро пробежался глазами по простыням текста — его носило по всему эмоциональному спектру, от панического «Илья, почему вы молчите⁈» до агрессивного «Если вы не выйдете на связь, я расторгаю договор и пишу на вас жалобу!». В последнем сообщении он капсом требовал немедленной встречи.

Похоже, клиент находился на грани нервного срыва. Я вздохнул, понимая, что заслуженного отгула, который так настойчиво прописывал мне Маньков, у меня не получится. Биологическая оболочка требовала перерыва, но профессиональный долг Верховного Трибунала звал в бой.

Я быстро набросал писателю ответ в мессенджере: «Алексей, приношу извинения за отсутствие связи. Возникли непредвиденные обстоятельства. Я выезжаю в офис и буду там через час. Жду вас». Затем вышел из комнаты и направился на кухню.

— Света, я сейчас быстро позавтракаю и сразу на работу, — сказал я племяннице.

Так как раз расставляла тарелки с мюсли. После моих слов она замерла и заявила с возмущением:

— Дядя Илья, ну как же так⁈ Вы же только из тюрьмы вышли! Олег Борисович звонил, сказал, что вы дома лежать будете!

— Прости, Свет, — я виновато развёл руками, садясь за стол. — Там очень срочный и невероятно нервный клиент. Дело не ждёт. Обещаю, вечером приеду пораньше.

Света на это лишь вздохнула, а я принялся за еду, мысленно готовясь к встрече с Огневым.

Приехав на работу и открыв дверь, я застыл на пороге. Меня встретил полный офис девушек. Самых разных: блондинки, брюнетки, в строгих костюмах и лёгких платьях. Одни щебетали о чём-то, другие сосредоточенно копались в телефонах. При моём появлении разговор разом стих, и на меня уставился десяток оценивающих женских взглядов.

— Простите, а вы… что здесь вообще происходит? — осторожно поинтересовался я.

Эффектная брюнетка с ярко-голубыми глазами смерила меня снисходительным взглядом, усмехнулась и ответила:

— Как что? Собеседование!

Она изящно указала на закрытую дверь кабинета Манькова.

Ничего не понимая, я подошёл и распахнул дверь шефа. Олег Борисович сидел за своим столом, нежно держал за обе руки миловидную девушку и, проникновенно глядя ей в глаза, бархатным, обволакивающим басом вещал:

— Понимаете, деточка… работа у нас — это не просто какая-то сухая бумажная рутина… это, я бы сказал, помощь людям. Это настоящая гуманитарная миссия, которую мы несём в этот жестокий мир…

Тут шеф краем глаза заметил меня. Девушка ойкнула и смущённо выдернула свои руки из ладоней Манькова. Олег Борисович мгновенно подобрался, откашлялся и перешёл на сухой, подчёркнуто официальный тон:

— В общем, ваша квалификация мне предельно ясна. Она очень и очень высокая. Мы обязательно вам позвоним.

Девушка торопливо попрощалась, встала, поправила юбку и, стрельнув в меня любопытным взглядом, выскользнула из кабинета.

— Что здесь происходит⁈ — спросил я.

— А ты чего припёрся⁈ — рявкнул в ответ Маньков, моментально растеряв всю гуманитарную одухотворённость. — Я же тебе русским языком приказал дома лежать и восстанавливаться!

— Огнев извёлся вконец, весь телефон мне оборвал, требует срочную встречу, — отмахнулся я. — Не мог я его бросить. Так что вы здесь устроили, Олег Борисович?

— Кастинг секретарш! — недовольно буркнул Маньков, поправляя галстук. — У нас скоро будет новый солидный офис, а в нём без толкового секретаря на ресепшене ну никак нельзя! Надо заранее кадры подбирать.

— Вы настолько уверены, что мы этот спор у Германа выиграем? — спросил я.

— Абсолютно уверен! — безапелляционно отрезал шеф. — Поэтому либо садись рядом и помогай с выбором, либо с глаз моих долой!

Дорогие читатели! Маньков Великолепный получил собственный роман!

Стартовала отдельная история про молодость Олега нашего Борисовича в диких 90-х. Будет жестко, юридически грамотно и очень весело!

Прочесть новинку «Звоните Манькову!» можно здесь https://author.today/reader/622289

— И как я вам буду помогать? — искренне удивился я. — Я не специалист в оценке профессионального уровня испытуемых.

Маньков подался вперёд и тихо, чтобы ни звука не донеслось до коридора, прошипел:

— Таранов, это выбор секретарши! Какой, блин, профессиональный уровень⁈

— То есть вы хотите взять на работу человека, который ничего не умеет? — я удивился ещё сильнее. — И платить ему зарплату из бюджета компании? Вы уверены, что это…

— Задушнил, опять задушнил, — простонал шеф. — Короче, просто открой дверь и скажи «следующий».

— В коридоре собрались одни девушки, — педантично поправил я. — Может быть, с точки зрения грамматики и здравого смысла уместнее сказать «следующая»?

Маньков страдальчески воздел глаза к потолку и сказал:

— Надо было тебя из СИЗО только завтра забрать. Зануда.

Я проигнорировал этот выпад, прошёл к двери, открыл её и вежливо произнёс:

— Проходите, пожалуйста.

В кабинет зашла молодая женщина, примерно лет тридцати. Выглядела она максимально собранно: строгий серый костюм без малейшего намёка на легкомысленность, большие квадратные очки в роговой оправе, а волосы были туго стянуты на затылке в безупречно гладкий пучок.

— Присаживайтесь, — Маньков попытался включить своё фирменное обаяние. — Меня зовут Олег Борисович.

— Наталья Константиновна, — сухо представилась кандидатка, садясь на стул с идеально прямой спиной.

— Безмерно приятно, — шеф слегка растерялся от холодности претендентки и запнулся: — И… э-э-э…

— Расскажите о вашем предыдущем опыте работы, — пришёл я на выручку начальству.

— Я лучше покажу, — невозмутимо ответила Наталья Константиновна.

Она поставила на колени свою сумку и выложила на стол Манькова три папки: красную, зелёную и жёлтую. Положила их ровно, край к краю, словно выверяя геометрию стола. Затем чётким движением открыла красную папку, достала оттуда тонкую пачку распечатанных бумаг и протянула её Олегу Борисовичу.

— Это… что? — озадаченно спросил шеф, принимая листы.

— Рекомендации и официальные отзывы с моих прошлых мест работы, — пояснила претендентка лишённым эмоций голосом.

Маньков с сомнением начал листать документы, и по мере чтения его глаза округлялись. Я заглянул шефу через плечо. Внушительные печати и фирменные бланки говорили сами за себя: сначала шла блестящая характеристика из центрального аппарата крупного коммерческого банка, затем — благодарственное письмо за организацию делопроизводства от руководства солидной нефтегазовой госкорпорации. А последним местом работы значилась международная юридическая компания с безупречной репутацией, откуда ей выдали рекомендацию, изобилующую такими эпитетами, что впору было прослезиться от радости. Мне показалось, что мы с первой же попытки вытянули счастливый лотерейный билет.

— Прекрасно… а как у вас со знанием иностранных языков? — отложив характеристики в сторону, спросил Маньков.

Вопрос, на мой взгляд, был абсолютно лишним — за всё время работы нашего агентства к нам ни разу не приходили иностранцы.

Девушка аккуратно убрала рекомендации в красную папку и извлекла новые бумаги из зелёной. Она начала по одной подавать листы шефу, невозмутимо комментируя каждый документ:

— Английский — уровень Advanced, свободное владение, — она положила первый сертификат. Затем второй: — Французский — уровень DALF C1. Сейчас активно изучаю китайский, готовлюсь к сдаче экзамена HSK.

— Внушительно, внушительно… А… — Маньков слегка растерялся от такого напора компетенций.

Девушка открыла следующую папку и продолжила метать на стол документы с методичностью крупье:

— Свидетельство об окончании курсов слепой десятипальцевой печати. — Следующий лист: — Сертификат о повышении квалификации в области ораторского искусства. Диплом о прохождении интенсивного тренинга «Жёсткие переговоры в бизнесе».

— А курсы бариста вы, случайно, не заканчивали? — нервно пошутил Маньков, пытаясь сбить этот идеальный ритм.

Наталья Константиновна ни на секунду не смутилась. Она достала очередной плотный лист и положила его прямо перед шефом:

— Сертификат о прохождении профильного семинара. Практические навыки приготовления десяти классических видов кофе.

Маньков ошарашенно уставился на красивую бумагу.

— Десяти видов… Да… Ну что ж — великолепно! Просто замечательно, — пробормотал он, явно потеряв нить разговора. — А зарплату вы бы какую хотели получать?

Девушка положила поверх кофейного сертификата последний распечатанный листок:

— Здесь подробно указаны все мои финансовые ожидания, предпочтительный рабочий график и требования к социальному пакету.

— Ага… Ну всё… вроде бы, — пробормотал Маньков. — Мы вам позвоним, как только примем решение.

Девушка вежливо попрощалась, встала и вышла из кабинета. Едва дверь за ней закрылась, я уверенно произнёс:

— Берём!

— Нет! — вскричал Маньков. — Ни за что!

— Олег Борисович, что именно вас не устроило? — искренне удивился я. — Она же молодец. С первого взгляда видно, как грамотно она организовывает работу, а её знания и навыки просто безупречны…

— Да потому что мне одного зануды в офисе вот так хватает! — Маньков выразительно чиркнул себя ребром ладони по горлу. — Ещё и вторую такую же взять⁈ Да я с вами двумя тут с ума сойду!

— Это не занудство, — спокойно возразил я. — Это системный, высокопрофессиональный подход к выполнению своих обязанностей.

— Занудство! — отрезал шеф, в сердцах хлопнув ладонью по столу. — Всё по папочкам разложено, всё по цветам рассортировано, ни одной живой эмоции на лице…

— А вы бы предпочли, чтобы ваш помощник вывалил вам на стол кучу мятой бумаги, перепутал документы, но зато мило улыбался? — парировал я, защищая логику и здравый смысл.

— Не надо вдаваться в крайности! — возмутился Маньков. — И вообще, если она вся такая замечательная, почему она так часто меняет работу? Не задумался об этом?

Признаться, об этом я действительно не подумал, и ответа на вопрос шефа у меня не нашлось.

— Давай, зови следующую! — скомандовал Маньков.

— Я бы всё же получше присмотрелся к предыдущей, — упрямо гнул я свою линию.

— Вот будешь директором…

— Я уже без пяти минут партнёр, — напомнил я о нашем договоре.

— Вот как станешь им официально — тогда и начнёшь права качать! — отрезал шеф. — А пока открывай дверь.

Я подошёл к двери и пригласил следующую соискательницу.

В кабинет буквально впорхнула девица лет двадцати, облачённая в пёстрое платье, с невероятным объёмом кудрей на голове. С порога она одарила нас широчайшей, ослепительной улыбкой и, совершенно не дожидаясь приглашения, плюхнулась на стул для посетителей.

— Ой, здравствуйте! А у вас тут так уютненько! А я пока в коридоре сидела, со всеми девочками перезнакомилась, представляете? Там такая Маринка есть, смешная, мы с ней гороскопы обсудили…

— Кхм, добрый день, — попытался перехватить инициативу Маньков. — Расскажите о вашем опыте работы.

Этот базовый вопрос стал фатальной ошибкой. Девушку было не остановить. На нас моментально обрушился водопад из слов, междометий и звонких хихиканий.

— Ой, ну опыт у меня просто о-го-го! Я как школу закончила, даже поступать никуда не стала, сразу пошла работать! Меня мамин брат, дядя Толя, к себе на автобазу пристроил. Знаете автобазу номер семь? Там ещё такие ворота зелёные и собака злая на цепи! Вот, я там целых полтора года секретаршей просидела! Ой, как там было весело, вы не представляете! Водители — такие юмористы, особенно Михалыч, он мне каждый день шоколадки приносил, говорил, что я худенькая. А я ему говорю: «Михалыч, я на диете, мне к лету худеть надо!», а он смеётся и говорит…

— Понятно, — прервал её словесный поток Олег Борисович. — А как у вас со знанием иностранных языков?

— Ой, с языками у меня вообще хохма! — ответила она, ничуть не смутившись. — В школе я немецкий учила, но помню только «хенде хох» и «ахтунг». Зато я турецкие сериалы просто обожаю! Могу без перевода сказать «я тебя люблю» и «не уходи, Серкан»! Хи-хи-хи! Классно же?

Мы с шефом многозначительно переглянулись.

— А скорость печати? — поинтересовался я, предпринимая отчаянную попытку вернуть разговор в конструктивное русло. — Сколько знаков в минуту вы набираете?

— Знаков? Ой, да кто ж их считает! — она легкомысленно отмахнулась, сверкнув длинными наращёнными ногтями. — Но печатаю я очень-очень аккуратно! Я не люблю спешить, чтобы ошибок в документах не наделать, поэтому всегда набираю текст одним пальчиком. Вот так: тык, тык, тык! Зато бумагу экономлю, перепечатывать не надо!

Она снова заливисто рассмеялась, глядя на нас совершенно счастливыми глазами, явно не сомневаясь в своей абсолютной неотразимости.

— Бумагу — это да. Бумагу экономить — это хорошо, — обречённо пробормотал Маньков. — А сертификаты об окончании каких-нибудь курсов у вас есть? Делопроизводство, архивирование…

— Ой, да кому сейчас нужны эти бумажки с сертификатами! — искренне возмутилась девушка, пренебрежительно взмахнув рукой. — Прошлый век! Сейчас же всё-всё есть в интернете. А если что-то сложное, то в нейронке можно спросить, она вообще всё знает лучше всяких преподавателей! Вот, смотрите…

Она выудила из кармашка платья смартфон в огромном розовом чехле, украшенном стразами, и ткнула длинным ногтем в экран.

— Эй! — звонко скомандовала она в микрофон. — Расскажи-ка нам, почему котики так смешно дёргают лапками, когда спят?

Мы с шефом впали в абсолютный ступор. Повисла секундная пауза, после которой из динамика смартфона на весь кабинет раздался механический женский голос:

— Кошки могут дёргать лапами и издавать звуки во сне из-за фазы быстрого движения глаз. В этот период мозговая активность животного высока, и считается, что кошки, как и люди, видят сновидения, например, охотятся на добычу…

— Во-о-от, видите! — победоносно перекрыла голос смартфона девушка и гордо посмотрела на нас. — И зачем мне тратить время на какие-то курсы, если у меня всегда с собой такой умный карманный помощник? Любую справку за секунду найдёт!

— И правда — незачем, — обречённо протянул Маньков, окончательно сдаваясь перед этой неконтролируемой стихией. — Ну-у-у, мы, в принципе, всё обсудили. Мы вам перезвоним и сообщим…

— А когда? — тут же деловито уточнила девушка.

— Через пару дней, — Маньков потёр лоб, явно потеряв ориентацию в пространстве и времени. — Или недель.

— Договорились, буду ждать! — девушка радостно вскочила со стула, через стол энергично потрясла обмякшую руку Олега Борисовича и, звонко цокая каблучками, выпорхнула из кабинета.

Маньков некоторое время сидел неподвижно, глядя прямо перед собой в состоянии лёгкой прострации.

— А мы ведь даже не спросили, как её зовут… — глухо пробормотал он, нарушив молчание. — А сама она не представилась.

— Догнать, спросить? — предложил я.

— Не ходи за ней, Таранов, — Маньков передёрнул плечами, словно отгоняя наваждение. — С такими можно пропасть. Навсегда. Ну что ж… давай, зови следующую.

— Олег Борисович, давайте вернёмся к первому варианту, пока не поздно. Идеальное резюме, чёткий график, тишина, покой и ни одной лишней эмоции.

Шеф задумчиво почесал затылок, представляя себе перспективу ежедневного прослушивания пересказов турецких сериалов.

— Ну, в принципе… — неуверенно протянул он, готовый сдаться, но внезапно в его глазах снова блеснул азарт. Он решительно тряхнул головой: — Хотя нет! Я верю в судьбу, Таранов. Приглашай!

Я открыл дверь, приглашая следующую кандидатку.

В кабинет неспешно вплыла томная барышня лет тридцати. Выглядела она так, словно ошиблась дверью и направлялась на светский раут: идеально уложенные длинные волосы, яркий, выразительный макияж и облегающее платье, которое больше подошло бы для вечернего коктейля, с невероятно глубоким декольте и смелым вырезом на бедре.

Она изящно опустилась на стул для посетителей, грациозно закинув ногу на ногу. Меня она проигнорировала, устремив свой обволакивающий взгляд исключительно на шефа.

— Добрый день! — проворковала она низким грудным голосом.

— Добрый, — Маньков мгновенно подобрался, расправил плечи и инстинктивно втянул живот.

— Анжела.

— Олег Борисович.

Повисла долгая пауза. Происходящее с первых же секунд перестало походить на стандартное собеседование и превратилось в сцену знакомства в лобби-баре.

— И… чем вы занимались на предыдущем месте работы, Анжела? — Маньков попытался придать голосу суровую деловитость, но его взгляд предательски соскальзывал вниз, в район декольте.

— Знаете, Олег Борисович, — она чувственно повела плечом. — Я считаю, что перебирать скучные бумажки — это удел серых мышек. Моё истинное призвание — создавать правильную атмосферу. Я умею вдохновлять. Мужчине… то есть руководителю, должно быть комфортно и тепло в офисе. Вы ведь так устаёте от этих тяжёлых деловых будней, не так ли?

— Бывает, устаю… — зачарованно выдохнул Маньков, окончательно забыв про подготовленные вопросы.

— Я сразу поняла, что вы человек правильной душевной организации. Настоящий, сильный мужчина, — Анжела чуть подалась вперёд, опершись локтями о стол.

Я выразительно кашлянул, пытаясь напомнить о своём существовании. Ни Анжела, ни Маньков даже не шелохнулись. Шеф был полностью поглощён процессом.

— Анжела… желаете чашечку кофе? — внезапно предложил Олег Борисович с галантной улыбкой.

— С огромным удовольствием, — девушка обольстительно улыбнулась в ответ, слегка похлопав ресницами.

Маньков хлопнул ладонью по столу и довольно резюмировал:

— Вы… вы приняты! У нас в холле есть кафе…

— Я видела в коридоре кофемашину, — Анжела плавно поднялась со стула. — Давайте я лучше сама вам кофе приготовлю.

Маньков расплылся в совершенно мальчишеской улыбке. Затем он перевёл взгляд на меня и, прокашлявшись, перешёл на подчёркнуто официальный тон:

— Илья Сергеевич, не будете ли вы так любезны… Скажите барышням в коридоре, что собеседования окончены. Вакансия закрыта. И ещё кое-что…

Шеф выдвинул ящик стола, порылся в его недрах и извлёк на свет увесистую стопку печатных флаеров.

— Раздайте, пожалуйста, всем участницам, — велел Маньков, протягивая мне цветастые бумажки. — За доставленное беспокойство мы предоставляем им скидки на наши юридические услуги.

В первую секунду мне захотелось схватить стул для посетителей и от души врезать им по макушке Олега Борисовича. Мой внутренний перфекционист и Верховный Трибунал в одном лице просто вопили от этой абсурдной кадровой политики. Мы только что упустили идеального, феноменально квалифицированного специалиста ради… создания атмосферы.

Но я заставил себя сделать глубокий вдох и медленно выдохнул, гася вспышку ярости. Успокоился. В конце концов, это его компания, его ответственность и его деньги. Если Олегу Борисовичу комфортно работать с Анжелой, так тому и быть. Моё дело — выигрывать процессы в суде, а кто будет приносить шефу кофе в перерывах — абсолютно не моя забота.

Я молча взял стопку купонов, развернулся и вышел в коридор, чтобы донести до масс весть об окончании собеседования. А после общения с возмущёнными претендентками я ушёл к себе в кабинет, чтобы заняться работой.

Но Олег Борисович решил не оставлять меня в покое. Буквально через пару минут он зашёл ко мне с торжественным видом. В руках шеф бережно, двумя пальцами, держал мизерную чашечку свежесваренного эспрессо. Он картинно поднёс её к губам, сделал крошечный глоток, хитро посмотрел на меня и с невероятным наслаждением изрёк:

— Как же долго я этого ждал!..

В этот самый момент дверь кабинета резко распахнулась и… деревянное полотно впечаталось Манькову прямо в локоть. Изящная чашечка вылетела из его пальцев, описала в воздухе красивую дугу и вдребезги разбилась, окатив пол и ботинки шефа ароматным напитком.

— Какого чёрта⁈ — взревел Маньков, отскакивая в сторону.

На пороге стоял писатель Алексей Огнев. У него был безумный вид человека, за которым гонятся демоны.

— Простите… — машинально выдавил он, глядя на кофейную лужу, но тут же сам пошёл в атаку, повышая голос: — А что мне делать⁈ Я почти две недели не могу дозвониться до Ильи Сергеевича! И это мне не нравится! Какой может быть отпуск, когда эти сумасшедшие меня круглые сутки доводят⁈

Я нахмурился, совершенно ничего не понимая, и перевёл вопросительный взгляд на Манькова. Шеф в ответ лишь выразительно развёл руками — мол, не мог же я каждому клиенту докладывать, что ведущий юрист Таранов сидит в СИЗО.

Тем временем Огнев, не дожидаясь приглашения, влетел в кабинет и начал нервно мерить шагами пространство от стола до окна.

— После того, как вы, Илья Сергеевич, отправили им то официальное письмо, этот их жрец Валера вообще слетел с катушек! — сорвавшись на фальцет, вещал писатель, размахивая руками. — Теперь эти фанатики караулят меня прямо возле подъезда. Кидаются на меня, швыряются какими-то проклятиями! Звонят мне ночью и загробными голосами говорят, что они «включили счётчик моей жизни»!

Огнев остановился и в ужасе уставился на нас широко раскрытыми глазами.

— Мне, говорят, десять дней отпущено! И если я не покаюсь и не отзову иск…

— Алексей, ну послушайте, — Маньков мгновенно переключился из режима разъярённого босса в режим заботливого психотерапевта, шагнув к клиенту. — Зачем вы вообще нервы себе треплете из-за этих умалишённых, а? Это же обычные дурачки. Просто не обращайте на них внимания…

— Да как я могу не обращать внимания⁈ — взорвался Огнев, брызгая слюной. — Они под моей дверью воют! После того, как ваш Илья Сергеевич им письмо отправил, они как с цепи сорвались! Это ваша вина! Я жаловаться на вас буду! Я прямо сейчас договор расторгну!

— Зачем расторгать? — Олег Борисович мягко, но уверенно взял писателя под локоток. — Не надо нам ничего расторгать! Успокойтесь. Они у нас уже вот где!

Маньков поднял руку и продемонстрировал Огневу крепко сжатый кулак.

— Идите домой, Алексей. Отдыхайте, пейте чай с пустырником. Будут снова надоедать — не вступайте в диалог, сразу полицию вызывайте…

— Так, я и вызываю! — жалобно всхлипнул писатель, чей гнев начал стремительно сдуваться под напором шефа.

— Вот и правильно, — Маньков аккуратно, но настойчиво начал разворачивать клиента и выпроваживать его к выходу. — И нам обязательно сообщайте о каждом их шаге. Слышите? Обязательно. Мы каждый их чих к делу подошьём. И вместе с основным иском ещё и моральную компенсацию за эти хулиганские выходки с них стрясём по полной программе!

— П-правда?

— Конечно! — заверил его Маньков, выводя в коридор. — Разорим! По миру пустим! Спите спокойно, Алексей, мы всё контролируем!

Такси остановилось у знакомого здания районного отделения полиции в половине десятого утра. Я вышел и несколько секунд постоял на крыльце, собираясь с мыслями. Прошлый мой визит сюда закончился, прямо скажем, паршиво. Лысеющий майор с физиономией человека, которому все должны и никто не отдаёт, открытым текстом обвинил меня в подделке медицинской справки, посмеялся мне в лицо и отправил восвояси. Камеры не работали, свидетелей никто не нашёл, дело было мёртвым. А теперь Маньков сказал, что всё изменилось, и надо ехать.

Я вошёл в здание, поднялся на второй этаж, нашёл нужный кабинет и постучал.

— Да-да, входите! — раздалось изнутри.

Голос был тот же — тот самый майор. Я толкнул дверь и вошёл.

— Здравствуйте, — сказал я. — Таранов Илья Сергеевич. Приехал продолжить сотрудничество по моему делу.

Майор поднялся из-за стола. Тот самый плотный, лысеющий майор с тяжёлым лицом, который пару недель назад чуть ли не открытым текстом говорил мне, что моё дело — безнадёжное. Только лицо у него сегодня было другое. Не тяжёлое и не безразличное, а деловито-приветливое, и при виде меня на нём расцвела такая радушная улыбка, что я на секунду решил, будто ошибся кабинетом.

— Илья Сергеевич! Ждал вас! — майор вышел из-за стола, протянул мне рук и крепко, с чувством пожал мою ладонь. — Проходите, присаживайтесь. Сейчас дело достану.

Я сел на тот же стул, прикрученный к полу. Стул не изменился. Кабинет не изменился. Пыльные папки на полках, жалюзи с погнутыми ламелями, запах застоявшегося кофе из немытой кружки на подоконнике. Всё было, как и в прошлый раз. Изменился только хозяин кабинета. Но настолько радикально, что я всерьёз задумался: может, его внутри, по аналогии со мной, подменили? Засунули в это тело какого-нибудь другого майора, ответственного и трудолюбивого?

Следователь тем временем выдвинул ящик стола, быстро нашёл нужную папку, и папка эта заметно потолстела с нашей последней встречи. Он открыл её, пролистнул несколько страниц и поднял на меня взгляд.

— Илья Сергеевич, у меня для вас хорошие новости, — сказал он. — Мы нашли запись с камеры наблюдения того самого магазина. Оказалось, что жёсткий диск прекрасно работал, просто в прошлый раз при изъятии записей произошла техническая накладка. Бывает. Сейчас всё исправили, записи получили, и на них отлично, в деталях видно всё, что произошло. Вы там однозначно пострадавший, никаких вопросов.

Техническая накладка. Красиво. Жёсткий диск, который месяц назад «полетел аккурат в тот вечер», внезапно ожил и заработал. Чудеса техники. Впрочем, я не стал озвучивать эти размышления. Просто слушал.

— Более того, — продолжил майор, — двоих подозреваемых мы уже задержали. Работаем над остальными тремя, но я уверен, что это вопрос ближайших дней.

— Рад слышать, — сказал я. — Что требуется от меня?

— Мне необходимо провести с вами дополнительный допрос, — следователь достал из ящика стола чистый бланк протокола, аккуратно расправил его на столе и взял шариковую ручку. — Уточнить ряд деталей, которые в первый раз мы не успели зафиксировать. Вы не возражаете?

Не успели зафиксировать. В первый раз он вообще ничего не фиксировал, кроме собственного скептицизма.

— Не возражаю, — ответил я.

Майор начал заполнять шапку протокола. Дата, время начала допроса, место проведения. Писал он быстро, привычно, разборчивым почерком, время от времени сверяясь с моим паспортом, который я выложил на стол.

— Фамилия, имя, отчество полностью, — произнёс он, хотя мой паспорт лежал прямо перед ним, но процедура есть процедура.

— Таранов Илья Сергеевич.

— Дата рождения?

— Двадцать третье мая тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Место рождения?

— Город Тула.

— Адрес фактического проживания?

Я назвал адрес. Майор записал, сверился с паспортом, сделал пометку. Затем перевернул страницу и перешёл к формальной части.

— Илья Сергеевич, в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации разъясняю вам ваши права как потерпевшего, предусмотренные статьёй сорок второй УПК, — он зачитал права ровным, отработанным голосом: право давать показания, право отказаться свидетельствовать против себя и близких родственников, право заявлять ходатайства и отводы, право знакомиться с протоколами следственных действий, право иметь представителя. — Права вам понятны?

— Понятны, — ответил я.

— Также предупреждаю вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний по статье триста седьмой Уголовного кодекса и за отказ от дачи показаний по статье триста восьмой. Распишитесь, пожалуйста, вот здесь и здесь.

Я расписался дважды, после чего майор приступил непосредственно к допросу и сказал:

— Опишите, пожалуйста, ещё раз обстоятельства нападения. Где именно вы находились, в какое время, куда направлялись?

Я описал время, место, маршрут. Майор записал и спросил:

— Нападавших было пятеро, верно?

— Верно, — ответил я.

— Можете описать каждого по отдельности? Рост, телосложение, одежда, особые приметы? Начнём с того, кто ударил вас первым.

Я по очереди описал всех пятерых. Майор задавал наводящие вопросы, уточнял мелочи, интересовался, говорили ли нападавшие что-нибудь перед нападением и во время. Спрашивал, были ли у них в руках предметы, использованные для нанесения ударов. Записывал каждый ответ, переворачивал страницу, продолжал.

— Куда наносились удары? Перечислите, пожалуйста, все, которые помните.

— Голова, лицо, рёбра, спина, ноги, — перечислил я.

— Вы оказывали сопротивление?

— Сначала нет. Их было пятеро, они напали неожиданно, я не успел сориентироваться. Закрывал голову руками и ждал, пока закончат. Думал, что они прекратят сами. Но потом один из них достал нож и полоснул меня по плечу. После этого мне пришлось сменить тактику — я начал отбиваться.

Майор записал и это. Потом спросил, обращался ли я в медучреждение, каким транспортом добирался, кто оказывал первую помощь. Я ответил на всё. Допрос длился минут сорок, и всё это время следователь работал чётко, профессионально, ни разу не отвлёкся на телефон и ни разу не посмотрел на часы.

Когда вопросы закончились, он аккуратно пронумеровал страницы протокола, протянул мне и сказал:

— Прочитайте, пожалуйста, и, если всё верно, распишитесь на каждой странице. Если есть дополнения или замечания, укажите их в конце.

Я прочитал. Всё было записано точно, без искажений. Расписался на каждой из шести страниц.

— Замечаний нет, — сказал я, возвращая протокол.

Майор подшил его в папку и повернулся ко мне.

— Илья Сергеевич, как я уже сказал, двоих из пятерых мы задержали. Завтра нам необходимо провести процедуру опознания. Я вам дополнительно позвоню сегодня вечером и скажу, во сколько подходить. Вас устроит завтра?

— Вполне, — ответил я. — Спасибо за работу.

— Это наша обязанность, — майор пожал мне руку на прощание с такой теплотой, что захотелось проверить, не перепутал ли он меня с кем-нибудь.

Я вышел из кабинета, спустился по лестнице и вышел на улицу. Вызвал такси и, пока ждал машину, думал о том, что только что наблюдал. Удивительное дело: тот же человек, то же дело, но всего один телефонный звонок сверху, и жёсткий диск воскресает из мёртвых, свидетели обретают зрение, а хамоватый майор превращается в образцового служителя закона. Получалось, что вся разница между «глухарём» и раскрытым делом заключалась не в уликах и не в работе следствия, а в том, кто именно позвонил и попросил. Система. Не та, в которую верили наши сектанты, а самая обычная, чиновничья. И, судя по всему, эта Система была очень могущественной.

В офис я приехал ближе к одиннадцати. Поднялся на третий этаж, свернул в наш коридор и увидел Анжелу. Секретарша стояла у входной двери и старательно обклеивала её чистыми листами бумаги формата А4, прикрепляя каждый лист полосками прозрачного скотча. Работала она обстоятельно, методично, листок к листку, подгоняя края. Дверь была уже покрыта почти целиком, оставался незаклеенный участок внизу, у самого порога.

— Зачем ты это делаешь? — спросил я.

— Олег Борисович велел, — невозмутимо ответила Анжела, не прерывая работу.

Объяснение было исчерпывающим, но ровным счётом ничего не объясняло. Я прошёл мимо неё, зашёл в офис и направился к кабинету Манькова. Дверь была открыта. Шеф сидел за столом и с мрачным видом смотрел в монитор.

— Доброе утро, Олег Борисович, — поздоровался я. — А зачем мы дверь обклеиваем?

— А чего ты на работу опаздываешь? — вместо ответа огрызнулся Маньков.

— Я у следователя был, вы же в курсе, — ответил я. — Так зачем Анжела дверь обклеивает, объясните?

Маньков молча поднялся из-за стола, вышел из кабинета и быстрым шагом двинулся к входной двери. Я пошёл за ним. Подойдя к Анжеле, шеф без предисловий начал сдирать только что наклеенные листы. Скотч трещал, бумага рвалась, Анжела отступила на шаг и прижала к груди оставшуюся стопку чистых листов.

Под бумагой обнаружилось то, ради чего, собственно, и затевался весь этот маскарад. Дверь нашего офиса была разрисована ярко-красной краской из аэрозольного баллончика. Крупными, корявыми, но вполне читаемыми буквами по всей поверхности двери было выведено:

«СИСТЕМНЫЙ ДЕБАФФ АКТИВИРОВАН. ПРОКЛЯТИЕ БАНКРОТСТВА. КРАХ ВЕТКИ „КАРЬЕРА“. УДАЧА: −100. ДОХОД: ЗАБЛОКИРОВАН. КЛИЕНТЫ ОТВЕРНУТСЯ. ПАРТНЁРЫ ПРЕДАДУТ. БИЗНЕС РУХНЕТ. ДА СВЕРШИТСЯ БАЛАНС!»

Я прочитал это дважды. Почерк, стиль, терминология. Свидетели Системы. Верховный Жрец Валерий и его паства. Докатились от электронных писем и пластиковых кубиков до прямого вандализма.

Маньков содрал последний лист и развернулся ко мне.

— Ну вот на хрена ты, Таранов, взялся за это идиотское дело? — рявкнул он.

— Вы же сами говорили, что каждый заказ важен, — ответил я.

— Важен, — согласился шеф. — Но теперь нам приходится вот это всё терпеть. Все эти выходки твоих цифровых придурков!

— Но как они сюда пробрались? — спросил я. — У нас же в бизнес-центре пропускная система.

— Не знаю, надо идти к охране. Прямо сейчас!

Маньков достал из кармана телефон и сфотографировал дверь. Три снимка с разных ракурсов, один крупным планом на надпись. Профессиональная фиксация ущерба.

— Олег Борисович, а с дверью-то что? — подала голос Анжела, всё ещё стоявшая рядом со стопкой чистой бумаги. — Заново обклеивать? Или, раз Илья Сергеевич увидел, уже не надо?

— Надо, Анжелочка, надо! — Маньков махнул рукой в сторону двери. — Мы это позорище не от Ильи Сергеевича пытаемся скрыть, а от клиентов!

Анжела послушно вернулась к работе. А мы с Маньковым отправились к лифту.

Комната начальника охраны располагалась сразу за стойкой на входе, рядом с турникетами. Маньков толкнул дверь без стука. За столом с тремя мониторами, на которые выводилось изображение с камер наблюдения, сидел мужчина лет пятидесяти в чёрной форменной рубашке, с нашивкой ЧОПа на рукаве. Он жевал бутерброд с колбасой и запивал его чаем из термоса.

— День добрый, — сказал Маньков, без приглашения прошёл внутрь и сел на свободный стул.

Я встал у двери.

— Здрасьте, — начальник охраны отложил бутерброд и вытер пальцы салфеткой. — Что хотели?

— Можете объяснить мне, каким образом посторонние лица свободно проникают на территорию бизнес-центра и устраивают вандализм? — Маньков открыл на телефоне галерею и показал охраннику фотографию разрисованной двери.

Начальник охраны взял телефон, посмотрел, вернул и спросил:

— Это когда случилось?

— Вот это мы и хотели бы узнать с вашей помощью, — сказал Маньков. — У нас, между прочим, с бизнес-центром заключён договор аренды, по которому арендодатель обеспечивает пропускной режим и охрану помещений. Согласно пункту…

Шеф посмотрел на меня, в надежде, что я помню наизусть каждый пункт каждого договора.

— Пункту шесть-два, — подсказал я.

— Так вот, согласно этому пункту нашего договора, — продолжил шеф, — ответственность за несанкционированный доступ третьих лиц несёт охранная организация.

— Кроме того, — добавил я, — в соответствии со статьёй тысяча шестьдесят четвёртой Гражданского кодекса, вред, причинённый имуществу юридического лица, подлежит возмещению в полном объёме лицом, причинившим вред. А учитывая, что ваше охранное предприятие не обеспечило надлежащее выполнение обязательств по договору на оказание охранных услуг, ответственность может быть солидарной. Плюс есть основания для обращения в лицензирующий орган, поскольку согласно Закону «О частной детективной и охранной деятельности»…

— Мы требуем просмотра записей с камер, — перебил меня Маньков, возвращая разговор из юридической плоскости в практическую.

Начальник охраны почесал затылок и сказал:

— Записи… Я, вообще-то, без указания администрации бизнес-центра не имею права предоставлять доступ к архиву видеонаблюдения. Такой у нас регламент.

— А может, тебе сразу указание от Германа Романовича организовать? — спросил Маньков.

Он достал телефон, демонстративно открыл список контактов, пролистал до нужного имени и показал экран охраннику.

— Звоню?

Начальник охраны посмотрел на экран, затем на Манькова, снова на экран.

— Не надо, — сказал он. — Сейчас посмотрим. Когда примерно это произошло?

— Либо вчера после двадцати часов, либо сегодня до девяти, — ответил Маньков.

Охранник развернулся к мониторам и начал возиться с программой видеоархива. Щёлкал мышкой, выбирал камеру, вводил временной диапазон. Интерфейс программы, судя по тому, как он в нём ориентировался, был ему знаком не слишком хорошо.

— Вот вечно так, — бормотал он, перематывая запись. — Зарплата копеечная, а с нас требуют… И камер этих понавесили тридцать штук, а мониторов три, и попробуй за всем усмотри… И ещё, значит, виноваты мы, когда кто-то кому-то дверь разрисовал…

— Если вас не устраивают условия труда, — заметил я, — рекомендую внимательно изучить ваш трудовой договор. Возможно, там предусмотрены основания для пересмотра заработной платы, особенно если фактические обязанности превышают установленные должностной инструкцией. Кроме того, статья сто тридцать четвёртая Трудового кодекса предусматривает обязательную индексацию…

— Таранов, заткнись! — оборвал меня Маньков.

— Но если его должностные обязанности действительно не соответствуют…

— Заткнись!

Я замолчал. Охранник тем временем нашёл нужный фрагмент записи.

— Вот, — сказал он и ткнул пальцем в монитор. — Вчера в двадцать сорок три. Смотрите.

На экране была камера, установленная в лифтовом холле третьего этажа. Из лифта вышла полная женщина в длинной куртке. В руках она несла две картонные коробки из-под пиццы, поставленные одна на другую. Вышла, огляделась и уверенно повернула налево, в сторону нашего офиса.

— Переключи на коридорную камеру, — сказал Маньков.

Охранник переключился. Та же женщина, вид со спины. Она остановилась у нашей двери, поставила коробки с пиццей на пол, достала из-под куртки аэрозольный баллончик и принялась рисовать. Работала быстро, не дольше минуты, потом спрятала баллончик, подобрала коробки и ушла обратно к лифту. Спокойно, деловито.

— Ну вот и всё! — радостно сообщил начальник охраны. — Дело раскрыто!

— Ничего не всё, — возразил Маньков. — Дело раскрыто, но не закрыто!

— Это что значит?

— Это значит, что дело будет закрыто, когда вы дверь приведёте в порядок.

Начальник охраны вытаращил глаза.

— Но почему мы⁈

— Потому что это ваш косяк! — Маньков повысил голос. — Пропускаете кого попало!

— Но мы же не виноваты, что люди вас так ненавидят, что двери разрисовывают!

Маньков снова достал телефон и снова показал экран.

— Звоню Герману Романовичу?

Начальник охраны замолчал на несколько секунд.

— Не надо, — сказал он наконец.

Маньков убрал телефон в карман, поднялся со стула и вышел из комнаты охраны. Я вышел за ним. Мы молча зашли в лифт, поднялись на третий этаж и прошли мимо Анжелы, которая уже заканчивала повторную оклейку двери.

Маньков зашёл в свой кабинет, сел за стол и развернулся ко мне.

— Разбирайся как хочешь с этим делом, Таранов, — сказал он. — Но чтобы больше такой херни не было. Усёк? Чтобы нам двери не разрисовывали и письма с проклятиями не слали!

— Разберусь, — пообещал я.

— Ну вот иди и разбирайся! — буркнул шеф. — Чего стоишь?

— Сейчас пойду, — ответил я. — Но вы мне всё-таки расскажите, что произошло с полицией. Почему следователь, который раньше откровенно издевался надо мной и называл мою справку подделкой, сегодня вдруг стал воплощением профессионализма? Руку мне жал, по протоколу всё оформил, двоих задержал. Что случилось? И каким вообще образом вы меня из СИЗО вытащили? Кого вы умудрились к этому подключить?

Маньков откинулся на спинку кресла и сложил руки на животе.

— Слушай, Таранов, — сказал он, — давай сделаем так. Вечерком, после работы, сядем спокойно, за кружечкой коньячка, и я тебе подробно поясню, откуда в хлебе дырочки. А сейчас давай работать, у нас дел по горло.

— Олег Борисович, вы мне это постоянно говорите, — я не собирался отступать. — «Потом расскажу, потом объясню». А потом вечно что-нибудь происходит, и разговор откладывается на неопределённый срок. Я имею право знать, что за мной стоит и кому я обязан свободой.

Маньков помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он. — Присаживайся тогда.

Я сел на стул для клиентов, а шеф включил громкую связь на внутреннем телефоне, вызвал секретаршу и сказал:

— Анжелочка, сделай нам, пожалуйста, два кофе. Мне покрепче.

— Олег Борисович, тут клиентка пришла. Говорит, что ей очень срочно. Записи у неё нет, но она говорит, что вы знаете, кто она, и что дело не терпит, — донеслось из динамика в ответ.

Маньков вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

— Ну пусть проходит, — сказал шеф и прервал связь.

Дверь кабинета почти сразу же открылась, и вошла Ирина.

Выглядела она скверно: лицо красное, глаза припухшие. Она остановилась посреди кабинета и какое-то время стояла молча, собираясь с силами.

— Ирина, проходите, садитесь, — Маньков указал на свободный стул. — Что случилось?

Ирина села.

— Я только что от Андрея, — сказала она. — От бывшего мужа. Мы с ним встретились, я рассказала ему всё: про подмену, про генетическую экспертизу, про поездку в Турцию. Всё, как мы обсуждали.

— И как он отреагировал? — спросил Маньков.

Ирина судорожно вздохнула.

— Плохо. Очень плохо. Сначала не верил, кричал, что я вру. Потом я показала ему результаты экспертизы, которые вы мне дали, и он… Он просто взбесился. Сказал, что не даст разрешение на выезд ребёнка из страны. Категорически. Ни в какую Турцию.

— Это его первая реакция, — спокойно сказал Маньков. — Люди в шоке говорят много лишнего. Пройдёт несколько дней, он остынет и…

— Не остынет! — возразила Ирина. — Вы его не знаете. Он не такой. Он потребовал, чтобы я сказала ему, где его родной ребёнок. Прямо сейчас. Где мальчик, кто его воспитывает, адрес, телефон. А когда я отказалась говорить, потому что это не моя тайна, он начал угрожать. Сказал, что я у него Клима больше не увижу, если не скажу. Что он подаст в суд на пересмотр опеки. Что у него есть связи, и он этого так не оставит.

— Он угрожал вам физически? — уточнил я.

— Нет, — Ирина покачала головой. — До этого не дошло. Но он орал так, что мне стало страшно. И он не блефует. Он действительно может… Он серьёзный человек, у него свой бизнес, у него адвокаты. Если он упрётся, он выезд Климу заблокирует и через суд будет воевать.

Она замолчала и опустила голову. Маньков подождал несколько секунд, потом заговорил.

— Ирина, послушайте меня внимательно, — сказал он. — Ситуация не настолько страшная, как вам видится. Дайте мне телефон вашего бывшего мужа, я всё решу.

Ирина подняла голову и посмотрела на шефа.

— Вы не сможете, — сказала она. — Он непростой человек. С ним нельзя просто поговорить по телефону и уладить вопрос. Он упёртый и злой, и сейчас он ещё и в шоке.

— Просто дайте телефон и не переживайте, — повторил Маньков.

Ирина помедлила, потом полезла в сумку, достала телефон, нашла контакт бывшего мужа и продиктовала номер. Маньков записал его на стикер и прилепил к монитору.

— Идите домой, отдохните, — сказал он. — Выпейте чаю, успокойтесь. И не звоните Андрею больше. Вообще не выходите с ним на связь. Я сам с ним поговорю.

— Когда?

— Скоро. Не переживайте. Мы вас не бросим.

Ирина встала, неловко поблагодарила нас и вышла из кабинета. Я дождался, пока дверь закроется, и обратился к Манькову:

— Вы сейчас будете ему звонить?

— Нет, — шеф отодрал стикер с номером от монитора и убрал в нагрудный карман пиджака. — Не сейчас. Пусть остынет. После такой новости человек не совсем адекватен. С ним надо разговаривать спокойно, аргументированно, когда он уже в состоянии слышать. Завтра позвоню. А у нас с тобой разговор не закончен.

— Он ещё даже не начат, — заметил я.

Маньков хотел что-то ответить, но в этот момент дверь кабинета приоткрылась и в щель просунулась рука Анжелы с двумя чашками кофе на маленьком подносе. За рукой появилась и сама Анжела. Грациозно покачивая бёдрами, она подошла к столу шефа.

— Ваш кофе, Олег Борисович, — проворковала секретарша и переставила чашки на стол. — Вам покрепче, как просили.

— Спасибо, Анжелочка, — сказал Маньков, расплывшись в довольной улыбке.

Секретарша тоже одарила шефа улыбкой и покинула кабинет. Олег Борисович взял кофе, сделал маленький, смакующий глоток и произнёс:

— Десять баллов! Из пяти!

Относится эта оценка к кофе или к Анжеле, из контекста было непонятно, поэтому я решил, что ко всему в комплексе. Я взял вторую чашку и тоже сделал глоточек. Напиток был горячий и крепкий. Если кофе и сногсшибательная внешность — это главное, что нужно Манькову от секретарши, то стоило-таки признать: выбор он сделал удачный.

Шеф тем временем отпил ещё немного из своей чашки, помолчал, побарабанил пальцами по столешнице, посмотрел на дверь, потом на меня и сказал:

— Ну что ж, Таранов, слушай.

Внимание! Маньков Великолепный получил собственный роман!

Стартовала отдельная история про молодость Олега нашего Борисовича в диких 90-х. Будет жестко, юридически грамотно и очень весело!

Прочесть новинку «Звоните Манькову!» можно здесь https://author.today/reader/622289

Дорогие читатели!

Со следующей главы открывается подписка.

Заранее всем спасибо за поддержку! Ваши подписки, награды и покупки позволяют авторам продолжать писать книги.

PS

По уже сложившейся традиции в благодарность за награды вам в гостевую сказать спасибо придёт замечательный чибик, очень похожий на Марину. Но не сразу, а в течение 2–3 дней.)

Спасибо за подписку и поддержку!

Я приготовился внимательно слушать, однако шеф не спешил ничего рассказывать. Он ещё раз приложился к чашке с кофе, затем напустил на себя крайнюю степень таинственности, выдержал небольшую паузу и лишь после этого произнёс:

— Ты спрашивал, что случилось? А случилось, Таранов, следующее: серьёзные люди, к которым я обратился, вежливо, но надёжно надавили на ментов. А менты, поняв, что запахло жареным, тут же проехались по бандитам. Искать эту гопоту даже не пришлось — они же сами засветились, когда на тебя свои липовые заявы писали.

Шеф усмехнулся, сделал ещё один глоток и продолжил:

— А потом нам немного повезло. У их старшого, а он там единственный реальный бандит из всей этой «великолепной» пятёрки, оказалось непогашенное условно-досрочное. Следователь ему популярно объяснил, что с учётом богатого багажа и резонанса, его закроют сейчас по полной программе. Лет на десять. Парень оказался сообразительным и тут же сдал заказчика.

— И кто это? — спросил я.

— Начальник службы безопасности твоего любимого девелопера, — ответил Маньков. — СБ-шника мгновенно подтянули как организатора покушения. Мужик понял, что пахнет керосином, и с перепугу пообещал сдать всё высшее руководство компании. И у тех уже отмазаться никак не получалось — серьёзные люди держали процесс на жёстком контроле. Система заработала против них.

Я почувствовал, как внутри разливается горячая волна торжества. Мой внутренний Верховный Трибунал ликовал.

— Мы их посадим! — радостно объявил я.

Маньков снова отхлебнул кофе, аккуратно поставил чашечку на блюдце и посмотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Ты заберёшь заявление.

Я замер. Радость мгновенно испарилась, сменившись шоком.

— Но… как⁈ — возмутился я. — Олег Борисович, у нас же на них всё есть! Вся цепочка!

— С той стороны тоже есть серьёзные люди, Таранов, — жёстко оборвал меня шеф. — И у них свои интересы. Тебя менты больше не тронут, дело против тебя закрыто наглухо. Но и гасить девелоперов они не будут, и нам не дадут это делать через уголовку. Баланс сил.

— Но ведь по закону мы обязаны…

— Да плевать я хотел, что там по закону! — рявкнул Маньков, хлопнув ладонью по столешнице так, что чашка зазвенела. — Сейчас уже всё перешло из плоскости закона в плоскость понятий. И по понятиям ты заберёшь заяву! Потому что я дал своё слово, когда просил этих людей вытащить твою задницу из СИЗО! А моё слово, чтобы ты понимал, стоит дорого!

Я упрямо сжал челюсти, чувствуя, как внутри всё протестует против грязной сделки. Шеф, увидев мою реакцию, чуть сбавил тон и добавил уже спокойнее:

— Пойми ты, менты теперь будут держать в этом деле строгий нейтралитет. Они вообще больше не полезут ни за тебя, ни против.

— Тогда мне придётся через суд тогда добиваться справедливости, — твёрдо ответил я.

— Через суд добивайся, — отмахнулся Маньков, немного помолчал и добавил: — Но лучше бросай ты это дело, Таранов. Бросай, пока живой. Там такие бабки крутятся, что в следующий раз с тобой церемониться не станут. Тебя просто грохнут. Наглухо. Закопают где-нибудь в лесополосе, и там уже никакие мои связи не помогут.

— Нет, — заявил я упрямо. — Я буду бороться. В дом, который трещит по швам и где людям угрожает реальная опасность, переезжать нельзя!

Минуту мы молчали. Наконец Маньков тяжело вздохнул и произнёс:

— Ладно, бороться в суде со своим девелопером по жилищным вопросам можешь сколько угодно. Судись, пиши жалобы, делай что хочешь. Но уголовную заяву на нападавших ты заберёшь. Автоматом отвалятся обвинения с СБ-шника и руководства «Родного Очага». Вы типа разошлись мирно, претензий по факту драки не имеете. Договорились?

Выбора у меня не было. Шеф вытащил меня из тюрьмы, и подставлять его перед теми самыми «серьёзными людьми» я не имел права.

— Договорились, — неохотно ответил я.

— Ещё вопросы есть? — спросил шеф.

— Нет.

— Ну тогда не смею больше отвлекать тебя от работы.

Залпом допив кофе, я встал из-за стола и отправился в свой кабинет. Нужно было срочно переключить мозги, и дело писателя Огнева подходило для этого как нельзя лучше. Клиента надо было выручать, пока сектанты окончательно не свели его с ума. Да и нам раскрашенной двери хватило за глаза.

Я включил ноутбук и углубился в поиски. Жрец Валера и его приспешники не могли взяться из ниоткуда. К концу рабочего дня в результате кропотливого копания в интернете, мониторинга форумов, старых кэшированных страниц и реестров юридических лиц, мне удалось нарыть кое-что действительно интересное. И эту информацию нужно было срочно легализовать.

Я распечатал нужные скриншоты, сунул их в папку и снова пошёл в кабинет шефа. Дверь была приоткрыта. Маньков сидел в своём кресле и задумчиво наблюдал, как Анжела поливает фикус из леечки.

— Олег Борисович, — сказал я, переступая порог. — Мне по делу писателя надо срочно съездить к нотариусу. Заверить интернет-страницы.

— Поезжай куда хочешь, — ответил шеф. — Заверяй что угодно, но только разберись с этими придурками!

Домой я приехал довольно поздно. Света в этот день была у репетитора и ничего приготовить не успела, поэтому заказала нам на ужин необычную китайскую еду в картонных коробочках. И теперь мы сидели на кухне и неспешно ужинали.

— Как же хорошо, дядя Илья, когда вы дома, — племянница тепло улыбнулась, накручивая лапшу на вилку. — А то я тут одна совсем с ума сходила от тишины.

— Тишина — это иногда очень даже неплохо, Свет, — философски заметил я. — Особенно если…

Договорить я не успел: с улицы внезапно донёсся ритмичный стук — будто кто-то бил в большой барабан. Света вздрогнула и отложила вилку.

Следом за глухими ударами ночной двор огласил истошный визг какого-то духового инструмента.

Бум! Бум! Бум! — настойчиво колотили в барабан.

Ту-ру-ру-рууууу! — фальшиво и громко подхватывала дудка.

Любопытство взяло верх над аппетитом, Света встала, подошла к приоткрытому окну и вгляделась в темноту двора.

— Ничего себе… — протянула племянница. — Дядя Илья, идите сюда.

Я встал и подошёл к окну. Прямо под жёлтым светом уличного фонаря разворачивался поистине сюрреалистичный перформанс: человек пять в балахонах расчертили на асфальте белым мелом огромный круг. Круг был аккуратно поделён на сектора, в каждом из которых красовались крупные надписи: «Удача», «Здоровье», «Разум», «Семья» и «Богатство».

В центре круга бесновался щуплый мужичок с бубном, ожесточённо колотя в него колотушкой. Рядом с ним подпрыгивал второй, надувая щёки и терзая длинную дудку. Остальные трое, словно играя в какую-то безумную версию «классиков», синхронно перепрыгивали из сектора в сектор.

— Удачу — проклинаем! — дурными голосами орали сектанты, топчась на соответствующем куске мелового пирога.

Бум-бум! Ту-ру-рууу! И они перепрыгнули дальше.

— Здоровье — проклинаем!

Света озадаченно похлопала глазами, посмотрела на меня и спросила:

— Интересно, для кого эти психи отплясывают? Стримеры, что ли?

— Для меня, — мрачно ответил я, доставая из кармана телефон. — Это, Свет, цифровые жрецы.

— Какие жрецы? — она округлила глаза.

— Цифровые.

Я набрал номер дежурной части и, пока слушал длинные гудки, в двух словах обрисовал племяннице ситуацию:

— Клиент у меня есть, писатель. Он книгу написал про виртуальную реальность в жизни. А эти фанатики решили, что он украл их Систему, оскорбились и теперь его травят. Я им официальное письмо-претензию составил и отправил. Вот, видимо, вычислили мой адрес по базам и пришли «счётчик жизни» включать.

— Дежурная часть, слушаю, — раздался в трубке усталый голос оператора.

— Доброй ночи. Улица Кирова, дом двадцать шесть, двор. У нас здесь группа неизвестных лиц нарушает общественный порядок, шумят, бьют в барабаны и выкрикивают угрозы. Пришлите наряд, пожалуйста.

— Угрозы? — голос диспетчера стал чуть более заинтересованным. — Кого-то бьют? Грабят?

— Нет, пока не бьют. Они нарисовали круг на асфальте и кричат, что меня проклинают. И дудят в дудку. Очень громко.

В трубке повисла тяжёлая пауза, после которой диспетчер протяжно вздохнул:

— Молодой человек, вы время видели? До одиннадцати часов они могут хоть на дудке играть, хоть на голове ходить. У нас два наряда на весь район, и те на поножовщине. У вас там убивают кого-то? Режут? Кровь есть?

— Нет. Я же говорю, они хулиганят и…

— Вот когда будут убивать или грабить, тогда и звоните! — раздражённо перебил меня дежурный. — Не отвлекайте полицию ерундой. Возьмите ведро воды и окатите их сверху, если спать мешают. Всего доброго.

В трубке раздались короткие гудки. Я посмотрел на погасший экран смартфона, а затем снова посмотрел во двор, где сектанты как раз с остервенением топтали сектор «Разум». Полиция умыла руки. Решать эту проблему предстояло самостоятельно.

Я спустился по лестнице, толкнул тяжёлую подъездную дверь и вышел в прохладную вечернюю темноту двора. Сектанты заметили меня мгновенно. И узнали. Их прыжки по секторам резко прекратились. Мужичок с бубном, раскрасневшийся и взмокший, вытянул в мою сторону колотушку и истошно завопил:

— Отступник!

— Отступник! Правая рука Осквернителя! — подхватили остальные.

Эти ребята, судя по тому, что они творили, были не очень умные, и они явно не знали значения слова «отступник». Зато проворства им было не занимать — не успел я и глазом моргнуть, как в меня полетел град каких-то мелких предметов.

Я инстинктивно прикрыл лицо рукой, ожидая ударов камнями, но… об мою куртку с глухим стуком ударилось нечто невесомое. Опустив руку, я увидел, что весь асфальт вокруг меня усыпан лёгкими пластиковыми кубиками. На их гранях маркером были криво намалёваны нули, единицы и какие-то руны. От их попадания не то что травму получить — даже синяк заработать было невозможно. Я тяжело вздохнул, пнул один из «проклятых» кубиков и сделал шаг к меловому кругу.

— Подождите. Хватит швыряться мусором, давайте поговорим нормально, — миролюбиво произнёс я. — Слушайте, я вообще не против вашего увлечения. Серьёзно. Виртуальные схемы, алгоритмы — это всё отлично. Иногда они даже жить помогают. Цифровой просчёт, структурирование, планирование своей жизни — это действительно хорошо.

Сектанты замерли, недоверчиво прислушиваясь. А я продолжил тоном лектора:

— Но это хорошо ровно до того предела, пока ваши игры не начинают мешать жить другим людям. Вот чего вы до меня-то докопались с этими бубнами и плясками под окном?

— Потому что ты помогаешь Осквернителю! — фанатично заявил мужичок с бубном.

— Осквернитель — это кто вообще⁈ — не понял я.

— Это Алексей Огнев! — со злостью заявил мужик. — Он украл наши святые тексты, наши базовые алгоритмы, и на их основе написал свою лживую книжонку! Он исказил Первичный Код!

— Ересь! — хором, как по команде, завыли фанатики в балахонах. — Ересь!

— Хорошо, допустим, — я примирительно поднял ладони. — Даже если это так, то вопрос с Огневым, плагиатом и авторскими правами решается в судебном или досудебном порядке. Мы для этого вам претензию и отправили. Зачем пляски-то по ночам устраивать? Зачем людей в доме беспокоить?

— Если этот жалкий писака удалит свою книгу со всех ресурсов, то преследование сразу прекратится, — непререкаемым тоном заявил мужик с бубном. — А проклятие, которое мы на него наложили, откатится. Таков алгоритм.

— Ну погодите, есть же закон, — я включил юриста, чувствуя, как внутри закипает профессиональное раздражение. — Вы занимаетесь откровенным хулиганством. Писатель на вас в суд подаст и будет прав. В Уголовном кодексе есть двести тринадцатая статья за хулиганство группой лиц, есть статьи за угрозы и преследование, за вмешательство в частную жизнь. Вы же себе на реальные сроки напрыгаете!

Мужик презрительно скривился и ударил колотушкой в бубен.

— Нет ничего выше Системы! — провозгласил он. — Твой человеческий Закон перед нею — просто тлен! Пыль на Первичном Коде!

Эти слова резанули меня по живому. Мой внутренний Кодекс взвился на дыбы. Назвать Закон тленом⁈

— Нет ничего выше Закона! — жёстко надавил я, делая ещё один шаг к сектанту. — Закон — это фундамент, на котором стоит вся наша цивилизация! Это единственное, что отделяет нас от первобытного хаоса и животного состояния. Без Закона общество сожрёт само себя!

— Хаос? — мужик снисходительно рассмеялся, и за фанатизмом вдруг проступил холодный интеллект. — Ты оперируешь смешными гуманитарными понятиями. Фундамент мироздания — это не ваши бумажные кодексы, придуманные кучкой людей. Фундамент — это физика! Вселенная — это идеальная, абсолютная Система!

Он обвёл рукой ночной двор, фонари, звёзды над городом и продолжил:

— Посмотри вокруг! Законы термодинамики, квантовая механика, гравитация — вот истинный кодекс! Атомы объединяются в молекулы по строгим системным правилам. Планеты вращаются по идеальным, математически выверенным орбитам. Всё подчинено энергетическому балансу. Ваша юриспруденция — это лишь жалкая, искусственная надстройка, баг, пытающийся имитировать истинный порядок!

— Мы люди, а не атомы! — парировал я, поражённый тем, как ловко этот сектант подводит научную базу под своё безумие. — Физика не знает, что такое справедливость. Гравитации плевать на мораль! В вашей «идеальной Системе» сильный просто поглощает слабого. А Закон защищает и сильных, и слабых. В одинаковой мере. Он даёт свободу воли, которую ваша физика вообще отрицает!

— Свобода воли — это иллюзия! Это просто не просчитанная погрешность в нейронных связях! — парировал сектант, возбуждённо потрясая бубном. — А ваша «защита слабых» искусственно тормозит эволюцию Системы! Вы плодите неэффективность! Когда ваши законы противоречат законам физики и алгоритмам Системы, они становятся мусором! Система всегда стремится к балансу, и если Осквернитель нарушил баланс информационного поля, он должен быть стёрт!

— Стирать вы будете слёзы с щёк, когда я отправлю вас на исправительные работы! — рявкнул я, теряя терпение. — Вы можете верить в термодинамику сколько угодно, но если вы ещё раз подойдёте к Огневу или будете орать под моими окнами, вас будет судить не энтропия Вселенной, а районный суд! По человеческим законам!

— Программа запущена, Отступник! — фанатично выкрикнул мужик, понимая, что спор зашёл в тупик, и снова ударил в бубен. — Мы не сдадимся!

Остальные сектанты, словно только этого и ждали, они дружно и с удвоенной энергией запрыгали по меловым секторам, выкрикивая проклятия в адрес моего разума и кармы.

— Эй! — вдруг рявкнул кто-то со второго этажа. — Ну-ка заткнулись на хрен!

Я обернулся. Из распахнутого окна по пояс высунулся мой сосед Владимир, которого все в доме называли Вован — здоровенный, плечистый фрезеровщик. У него недавно родились девочки-близняшки, мужик хронически недосыпал, жил в состоянии постоянного стресса и сейчас выглядел просто разъярённым.

Фанатики на секунду запнулись, удивлённо задрав головы, но тут же потеряли к угрозам всякий интерес. Полностью проигнорировав Вована, они с новыми силами продолжили свои ритмичные пляски по меловому кругу и заунывные завывания под дудку.

— Я кому говорю — угомонились! — надрывался Вован, и в его басе зазвучало искреннее отчаяние молодого отца. — Я детей только что спать уложил, черти!!

Но цифровые жрецы не обращали на него ни малейшего внимания. У них был строгий алгоритм, и прерывать его из-за какого-то не просчитанного фактора они явно не собирались.

— Вот, видите, — я повернулся к мужику с бубном. — Вы мешаете другим людям. Вы…

Договорить я не успел. Железная дверь подъезда с грохотом распахнулась, с силой ударившись об стену, и из полумрака, тяжело дыша и сжимая пудовые кулаки, вылетел Вован. В домашних трениках с вытянутыми коленками и помятой майке он походил на разъярённого, готового рвать и метать быка, выпущенного на арену корриды.

— Ещё один проклятый! — истошно завопил мужик с бубном, указывая на надвигающуюся гору мышц своей колотушкой. — Баг Системы!

Вован не стал вступать с фанатиком в высокоинтеллектуальную дискуссию о первичности законов юриспруденции, физики или энтропии Вселенной. Он стремительно подлетел к сектанту, нависнув над ним, и гаркнул ему прямо в лицо:

— Или вы сейчас же затыкаетесь, или…

— Мы несём слово Системы! — фанатично взвизгнул сектант, перебивая моего соседа и гордо вскидывая подбородок.

Упускать момент Вован не стал и практически без размаха врезал по этому выставленному подбородку своим кулачищем. Получился идеальный короткий апперкот — похоже, сосед в своё время занимался боксом.

Получивший в «бубен» мужик с бубном, несмотря на всю свою непоколебимую приверженность законам гравитации, подлетел в воздух, а потом плашмя рухнул прямо на асфальт, аккурат в центр мелового сектора «Удача».

Во дворе воцарилась абсолютная тишина, в которой было слышно только тяжёлое дыхание фрезеровщика. Вован медленно, зловеще хрустя костяшками пальцев, развернулся к оставшимся сектантам.

Этого невербального аргумента оказалось более чем достаточно: издав нестройный, полный первобытного ужаса вопль, адепты Системы бросились врассыпную, мгновенно растворившись в спасительной темноте двора.

Я подошёл к разъярённому соседу и сказал:

— Владимир, ты понимаешь, что своими действиями ты сейчас нарушаешь статью 116 Уголовного кодекса. Это абсолютно неприемлемо! Мы должны решать такие вопросы исключительно в правовом поле!

Здоровяк устало посмотрел на меня красными от недосыпа глазами и хотел уже что-то ответить, но не успел.

В вечерней тишине один за другим начали раздаваться возгласы.

— Вован, молодец! — радостно гаркнул мужской голос с третьего этажа.

— Красавчик! Так их! — поддержал звонкий женский крик с пятого.

— Спасибо, сосед! Совсем уже всякие психи страх потеряли! — одобрительно донеслось со второго.

Со всех сторон посыпались аплодисменты и слова искренней поддержки. Вован, ничуть не смутившись, гордо поднял руку, поприветствовав соседей, развернулся и молча пошёл обратно в подъезд.

А я остался стоять посреди расчерченного мелом асфальта. У моих ног, схватившись за свёрнутую челюсть, тихо стонал сектант, чья идеальная Система только что разбилась о праведный гнев фрезеровщика. С балконов же продолжали лететь слова благодарности человеку, который на глазах у всех совершил как минимум административно наказуемое деяние.

И в этот момент, слушая соседские овации и одобрения, я отчётливо осознал одну горькую вещь: Закон и Справедливость далеко не всегда идут рука об руку. И сегодня вечером, в этом конкретном дворе, они совершенно точно разошлись по разным дорогам.

Вчера вечером мне позвонил следователь и попросил подъехать к десяти ноль-ноль для проведения опознания, и вот ровно без пяти десять я выходил из такси у районного отделения полиции. Я вошёл в здание. На вахте сидел молодой сержант. Я назвал ему фамилию и номер кабинета, сержант сверился со списком и молча мотнул головой в сторону лестницы.

На этот раз меня ждали на третьем этаже. Кабинет триста двенадцать оказался заметно просторнее того тесного закутка на втором, где позавчера проходил допрос. Длинный стол, ряд стульев, видеокамера на штативе в углу, направленная объективом на свободное пространство у дальней стены, где предстояло выстраиваться статистам.

Следователь был уже на месте — стоял у стола, раскладывал бланки. При моём появлении он поднял голову и сказал, указывая на стул у стены:

— Илья Сергеевич, проходите, присаживайтесь. Мы почти готовы.

У стола на самых краешках стульев сидели двое понятых: парень и девушка, оба лет двадцати, оба с одинаково напряжёнными лицами. Наверняка студенты, перехваченные патрульными где-нибудь у ближайшей остановки и доставленные сюда для исполнения гражданского долга, о котором они, судя по всему, предпочли бы не знать. Парень нервно крутил в руках паспорт, девушка сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и старательно не смотрела по сторонам.

Я сел на отведённое мне место и стал ждать. Процедура опознания — дело нудное, строго регламентированное и не терпящее суеты. Я, как юрист, знал этот процесс наизусть. Статья сто девяносто третья УПК: лицо предъявляется среди не менее чем двух других лиц, внешне сходных с опознаваемым; понятые присутствуют обязательно; перед началом процедуры опознаваемому предлагается занять любое место среди предъявляемых; весь ход процедуры фиксируется на видео — ничего сложного, если знаешь правила, но времени жрёт прилично.

Майор тем временем начал проводить инструктаж. Он повернулся к понятым и заговорил с ними.

— Ваша задача простая, — объяснял он. — Вы наблюдаете за ходом процедуры, после чего подписываете протокол. Ничего не комментируете, ни на кого не показываете, никаких подсказок опознающему не даёте. Вопросы, если возникнут, зададите после, не во время. Понятно?

Парень торопливо подтвердил кивком. Девушка тихо сказала «да». Майор посчитал это достаточным, подошёл к камере на штативе и включил запись. Красный огонёк вспыхнул, объектив смотрел на стену у дверей.

— Итак, приступаем, — дежурным тоном произнёс следователь, расположившись так, чтобы камера захватывала и его, и меня, и пространство для статистов. — Проводится предъявление лица для опознания по уголовному делу…

Он назвал номер дела, дату, время начала, своё звание и фамилию, перечислил всех присутствующих. Потом повернулся ко мне и монотонно зачитал права. Говорил отработанным тоном, без пауз, ровно, привычно: право давать показания, право отказаться свидетельствовать против себя и близких родственников, ответственность за отказ от дачи показаний по триста восьмой, за заведомо ложные по триста седьмой. Я расписался в бланке. Майор забрал бланк, подшил к папке и дал знак сержанту у двери.

В кабинет завели первую группу: пять человек. Статисты были подобраны грамотно, по всем правилам: примерно один возраст, один рост, одна комплекция, похожий стиль одежды — спортивные костюмы и тёмные куртки. Парни выстроились вдоль стены и подняли перед собой таблички с номерами от одного до пяти.

Девушка — понятая при виде пятерых мужиков в спортивных костюмах подвинула стул чуть ближе к столу следователя. Парень — понятой перестал крутить паспорт и тоже притих.

— Гражданин Таранов, — обратился ко мне следователь протокольным голосом, — осмотрите представленных вам лиц. Опознаёте ли вы среди них кого-либо, с кем встречались при обстоятельствах, имеющих значение для дела?

Я, не торопясь, прошёлся взглядом по шеренге. Слева направо, от первого номера к пятому. Первый — нет. Второй — нет. Третий…

Номер три. Невысокий, юркий паренёк с острым худым лицом и бегающими глазами. Он стоял с табличкой в руках и старательно смотрел в пол, покусывая нижнюю губу. Я узнал его мгновенно.

Это был тот самый паренёк, которому удалось убежать и снять на телефон, как я избивал его подельников. Его запись потом пытались использовать против меня. Сейчас этот оператор-любитель стоял передо мной с картонной табличкой в подрагивающих руках.

— Да, опознаю, — твёрдо сказал я. — Человек под номером три.

— По каким именно приметам и особенностям вы его опознаёте? — протокольно уточнил майор.

— Черты лица, форма носа, характерная сутулость. Во время нападения он находился на освещённом участке, я отлично его запомнил.

Третий номер уставился в пол. Майор принял мои показания с тем же деловитым спокойствием, с каким вчера принимал показания на допросе, и быстро застучал по клавишам старой клавиатуры, внося данные в протокол.

Затем первую пятёрку увели. Сержант вышел за ними, дверь закрылась, и в кабинете на несколько минут стало тихо. Следователь дописывал протокол, понятые сидели молча, я смотрел в окно на парковку.

Через несколько минут сержант вернулся и доложил, что вторая группа готова. Майор отложил клавиатуру, проверил камеру, убедился, что красный огонёк горит, и дал команду вводить.

Снова пятеро, снова таблички с номерами, снова спортивные костюмы и тёмные куртки. И на этот раз мне даже не пришлось вглядываться: под номером «два» стоял старший бандит. Тот самый мужик, который в злосчастный вечер был в дорогом кожаном пиджаке, который с ухмылкой вручил мне канцелярский файл со свидетельством на место на кладбище, который присел на корточки рядом с моим разбитым лицом на горячем асфальте промзоны и спокойным голосом объяснил расклад: либо новая квартира в новостройке, либо два на три метра на Центральном городском кладбище, сектор «Г», участок сто семнадцать дробь четыре.

Кожаного пиджака на нём сегодня не было — на этот раз он был одет в такую же, как у статистов, спортивную куртку, но его лицо я бы узнал из тысячи: тяжёлое, квадратное, с глубоко посаженными глазами. И этих глаз он не прятал. Не смотрел в пол, не отводил взгляд в сторону. Он смотрел прямо на меня, исподлобья, с плохо скрываемой злобой, напряжённый, собранный.

— Опознаю, — сказал я следователю. — Номер два. Это старший из нападавших, он руководил группой.

— Признаки? — спросил майор, не отрываясь от клавиатуры.

— Тяжёлый взгляд, квадратная форма челюсти, глубоко посаженные глаза. Ошибки быть не может.

Номер два не шелохнулся. И я знал, почему он спокоен — он прекрасно понимал, что через пару дней, максимум недель, выйдет отсюда. Серьёзные люди с обоих сторон обо всём договорились, и договорённости должны быть соблюдены — этот отморозок знал это не хуже меня.

Майор занёс показания в протокол, распечатал обе страницы, дал подписать мне, понятым и статистам. Номер два расписался размашисто, не глядя, и бросил ручку на стол. Сержант увёл группу.

Всё было оформлено безупречно. Два опознания, два протокола, видеозапись, подписи понятых и статистов на каждой странице. Комар носа не подточит. Следственное действие было проведено по всем правилам, и никакая прокурорская проверка не смогла бы предъявить майору ни единого процессуального нарушения. Чистая, образцовая работа. Я, как юрист, мог это оценить. Правда, оценивал я сейчас не столько качество работы, сколько изящество конструкции. Потому что знал: всё это великолепное следствие закончится в итоге ничем.

Понятые, получив разрешение уйти, мгновенно выскочили из кабинета. Майор аккуратно подшил распечатанные протоколы в толстую картонную папку. Убрал ручку, выровнял бумаги, закрыл папку. После чего посмотрел на меня, улыбнулся и произнёс:

— Ну что, Илья Сергеевич, остался последний штрих.

— Какой? — поинтересовался я, хотя прекрасно понимал, о чём речь.

Майор неспешно выдвинул ящик стола, достал два чистых листа и положил их на стол перед собой. Рядом аккуратно пристроил шариковую ручку.

— Отказные, — произнёс следователь. — Заявление об отсутствии претензий в связи с примирением сторон и об отсутствии состава преступления по факту заказного нападения.

— Слушайте, товарищ майор… — сказал я. — Если мы оба прекрасно знаем, чем всё это дело закончится, зачем вообще нужен был весь этот спектакль с опознанием? Статисты, понятые, камеры… Вчерашний допрос на шесть страниц. Зачем?

— Потому что так положено, Илья Сергеевич, — ответил майор. — Вы же сам юрист, должны понимать систему. Сегодня у вас с нападавшими одни договорённости, а завтра утром вы передумаете. Переиграете всё, пойдёте в городскую прокуратуру жалобы на нас писать, а мы крайними останемся за халатность и неполноту следствия.

Он постучал пальцем по толстой папке и добавил:

— Нет уж. Я свою работу доделаю от и до. Я дело подготовлю в лучшем виде, привяжу подозреваемых к месту преступления… А там — что хотите, то с ним и делайте. Моя задница перед начальством должна быть прикрыта документально. Пишите отказные.

Бюрократическая логика — безупречная, железная. Крыть было нечем.

Я тяжело опустился на стул, взял ручку и начал писать первое заявление: что претензий к нападавшим не имею, конфликт урегулирован, прошу прекратить уголовное преследование в связи с примирением сторон. Дописал, поставил подпись и дату, приступил ко второму. Во втором написал, что к компании «Родной Очаг» претензий тоже не имею и прошу не усматривать в действиях компании и её сотрудников состава преступления. Тоже подписал и положил оба листа перед следователем.

И испытал чувство, которое, пожалуй, не испытывал ещё никогда — полнейшее, безоговорочное разочарование. Я, Великий Иллитар, Верховный Трибунал, сущность, призванная защищать Закон, только что своими руками подписал… нет, не отказные. Я подписал капитуляцию. Я написал, что не имею претензий к преступникам. Так низко Великий Иллитар ещё не падал.

Майор взял оба заявления, бегло прочитал, проверил подписи и убрал в ту же папку.

— Вот и славненько! — радостно сказал он, закрывая папку. — Всего доброго, гражданин Таранов! Больше мы вас не задерживаем.

Я молча поднялся, вышел из кабинета и пошёл по длинному коридору третьего этажа к лестнице. Спустился, вышел на крыльцо, достал телефон и вызвал такси. Стоял, ждал машину и чувствовал, что мне сейчас хочется не в офис ехать, а провалиться сквозь землю.

Но потихоньку я взял себя в руки. Да, эти двое отморозков пройдут через все процедуры и в итоге спокойно выйдут на свободу, а «Родной Очаг» продолжит строить свои жуткие новостройки — тут я ничего поделать не мог. Но у меня остались другие возможности бороться: суд, общественный резонанс. И я собирался свою борьбу продолжать.

Приехав в офис, я заперся в своём кабинете, включил ноутбук и сразу полез на судебный портал. Раз уж уголовное дело против нападавших пришлось похоронить по понятиям, оставался гражданский процесс. А в гражданском процессе я чувствовал себя уверенно. Тут не нужны были ничьи «серьёзные люди», тут не нужен был баланс сил между чьими-то интересами. Тут были нормы Гражданского кодекса, судебная практика и доказательная база. А доказательная база у меня имелась отменная.

Я открыл форму искового заявления к компании «Родной Очаг» и начал методично заполнять поля. Наименование ответчика, юридический адрес, ИНН, ОГРН. Потом перешёл к обоснованию. Формулировки я подбирал тщательно, каждое предложение выстраивая так, чтобы у судьи при чтении не возникло ни одного вопроса. Суть исковых требований была проста и убийственна: дом построен с существенными нарушениями строительных норм и правил, непригоден для проживания, подключение к инженерным сетям отсутствует.

К заявлению я прикрепил сканы заключения строительной экспертизы, фотографии сквозных трещин в несущих стенах, акты об отсутствии подключения к водоснабжению и канализации, и переписку с застройщиком, в которой тот настойчиво требовал явиться на приёмку и подписать акт. Дескать, всё готово, всё замечательно, приезжайте за ключами. Жить в этом доме было физически невозможно, но девелопер упрямо гнул свою линию: подписывайте, въезжайте, а недоделки мы потом устраним. Потом. Когда-нибудь. Может быть.

Я перечитал заявление трижды, подправил пару формулировок, убедился, что все приложения загружены, и нажал кнопку «Отправить». Система выдала подтверждение о регистрации входящего материала. Я откинулся на спинку кресла и позволил себе секунду удовольствия. Уголовку у меня отняли, ладно. Но гражданский иск они пусть попробуют остановить.

От мыслей о предстоящем суде меня отвлёк стук в дверь. Я не успел ответить, как она уже приоткрылась, и в кабинет заглянула Анжела. От секретарши густо пахло дорогими духами, а вырез на её шёлковой блузке стал заметно глубже, чем тот, в котором она являлась на собеседование. Видимо, Анжела осваивалась на рабочем месте и постепенно снимала ограничения.

— Илья Сергеевич, — проворковала она, хлопая длинными накладными ресницами. — Олег Борисович просит вас срочно зайти к нему. У него там очень-очень важные клиенты.

Слово «очень» она произнесла дважды, давая понять, что клиенты действительно серьёзные. Впрочем, у Манькова все клиенты были серьёзные. Несерьёзных он разворачивал ещё на пороге. Я закрыл ноутбук, поправил галстук и отправился к шефу.

Войдя в кабинет к Манькову, я сразу же отметил, что шеф находится своём любимом состоянии — в состоянии продажи. Он сидел в своём кресле, расправив плечи и выпрямив спину, а на лице Олега Борисовича играла широкая, радушная, отработанная до блеска улыбка. Обычно шеф так преображался, когда на горизонте маячил крупный контракт.

Напротив Манькова на кожаном диване для посетителей, сидела пара средних лет: крепко сбитый, лысеющий мужчина, в костюме, который стоил побольше моей месячной зарплаты, и ухоженная женщина с короткой стрижкой и цепким, оценивающим взглядом. Последняя сидела, закинув ногу на ногу, и рассматривала кабинет Манькова с выражением покупательницы, прикидывающей, стоит ли брать товар.

— А вот и он! — Маньков указал на меня широким жестом. — Знакомьтесь, Игорь Сергеевич, Анна Викторовна. Это Илья Таранов, наш ведущий специалист, без пяти минут партнёр агентства. Мега-профессионал, акула юриспруденции. Решает самые нестандартные задачи. Клиенты от него просто в восторге!

Я мысленно поблагодарил шефа за столь щедрую аттестацию, коротко поздоровался и присел на стул, стоявший возле стола Манькова.

— Очень приятно, — сухо сказал мужчина, деловым тоном. — Как мы уже объяснили Олегу Борисовичу, мы с женой начинали с одного маленького кафе. Сейчас наш бизнес вырос, у нас восемнадцать филиалов по всей стране, а головной офис здесь, в Туле. Логистика, склады, контрагенты… Юридические вопросы, иски и претензии возникают постоянно. Нам нужен надёжный аутсорс.

Восемнадцать филиалов. По всей стране. Я быстро прикинул объём работы: договорная база, арбитраж в нескольких юрисдикциях, трудовые споры, проверки Роспотребнадзора, налоговые претензии, возможные иски потребителей. Это был серьёзный клиент. Очень серьёзный.

— И вы обратились по адресу! — бархатным басом заверил посетителей Маньков, чуть подавшись вперёд. — Мы возьмём на себя всё. Договорная работа, арбитраж, проверки надзорных органов. Вы забудете о любых проблемах.

Игорь Сергеевич слушал внимательно, но без особого выражения. Видимо, ему уже не раз обещали «забыть о проблемах», и он привык оценивать не слова, а результат.

— Что по условиям? — по-деловому спросила Анна Викторовна, доставая из сумочки блокнот в кожаной обложке и готовясь записывать.

Маньков выдержал паузу. Он любил паузы. Считал, что хорошая пауза придаёт словам вес и значимость. Руки он сложил перед собой на столе, чуть наклонил голову, посмотрел сначала на мужа, потом на жену, и лишь после этого заговорил.

— Абонентское обслуживание. Триста пятьдесят тысяч рублей в месяц за полное юридическое сопровождение всей вашей филиальной сети. Плюс гонорар успеха — пять процентов от сумм, выигранных в арбитраже. Для такого объёма — это крайне выгодное предложение.

Триста пятьдесят тысяч в месяц. Я молча помножил на двенадцать и получил четыре миллиона двести тысяч в год. Плюс гонорары успеха. Для нашего агентства это был бы крупнейший контракт за всю историю. Такие деньги означали стабильность, новые ставки, возможно, расширение штата. Маньков это понимал. Я это понимал. И, судя по тому, с каким сосредоточенным выражением Анна Викторовна что-то записывала в блокнот, клиенты тоже считали это вполне разумным предложением.

Игорь Сергеевич повернулся к жене. Та коротко качнула головой. Мужчина повернулся обратно к Манькову и произнёс:

— Что ж… Звучит разумно. Я думаю, мы готовы обсудить…

Но узнать, что же хотел обсудить потенциальный клиент, нам не довелось — он не договорил. Ему не дали этого сделать. Из приёмной раздался истошный женский визг. Визжала Анжела.

Клиенты разом повернулись к двери. Игорь Сергеевич напрягся, Анна Викторовна прижала к себе сумочку. Маньков привстал из-за стола, и радушная улыбка мгновенно слетела с его физиономии. Дверь кабинета с оглушительным треском распахнулась, ударившись ручкой об ограничитель на стене.

И в кабинет ввалилась толпа. Человек пять или шесть в мешковатых балахонах, сшитых из какой-то серой ткани. Впереди всех, возбуждённо размахивая деревянным посохом, на конце которого на проволоке болталась старая компьютерная материнская плата, нёсся знакомый мне мужик. Тот самый, которому вчера Вован «вправил» подбородок. Подбородок, надо сказать, распух основательно, нижняя часть лица приобрела лиловый оттенок, но фанатика это нисколько не смущало. Физиономия его горела вдохновением.

— Отступники! — заорал он, тыча посохом в сторону Манькова. — Вы бросили вызов Системе! Вы должны немедленно перестать защищать Осквернителя!

Маньков побелел. У него даже губы побелели. Он стоял за своим столом, рот открыт, руки повисли вдоль тела, и явно не понимал, что вообще происходит. Клиенты вжались в диван. Анна Викторовна судорожно вцепилась в локоть мужа.

— Мы пришли обнулить ваш исходный код! — взвыл один из сектантов и с размаху ударил колотушкой в бубен, тот загремел на весь кабинет так, что задребезжали стёкла в книжном шкафу.

— Заразить неудачей! — подхватил мужик с посохом.

Он сунул свободную руку под балахон и вытащил оттуда стеклянную литровую банку, до самого горлышка наполненную густой буро-зелёной жидкостью. Жидкость выглядела мерзко, и от одного её вида у меня сработал инстинкт: я отодвинулся вместе со стулом на полметра назад.

— Вирус бедности! Троян разорения! Примите очищение! — торжественно провозгласил мужик и с замаха, от плеча, щедро плеснул содержимое банки прямо на рабочий стол Манькова.

Вонь ударила мгновенно — тяжёлая, густая, невыносимая, она сочетала в себе запах тухлых яиц, болотной тины и ещё какой-то гадости. Буро-зелёная дрянь расплескалась по столу, залила документы, клавиатуру, накрыла мышку и телефон, забрызгала монитор. Мне на рукав попало несколько капель, и я инстинктивно отдёрнул руку. Олег Борисович отшатнулся, но было уже поздно — ему прилетело на рубашку и на галстук.

А потом мужик посмотрел на банку, оценил остаток и решил, что добро пропадать не должно. Он развернулся к дивану и одним широким движением выплеснул то, что осталось, прямо на клиентов. Попал щедро: и на костюм Игоря Сергеевича, и на блузку Анны Викторовны, и обоим в лицо.

На секунду в кабинете стало тихо. Только капало. Буро-зелёная субстанция стекала с дорогого костюма потенциального клиента на светлый кожаный диван, оставляя длинные грязные полосы. Вонь стояла такая, что у меня заслезились глаза.

— Пошли отсюда вон, дегенераты! — первым пришёл в себя Маньков.

Шеф схватил со стола тяжёлый канцелярский степлер и запустил его в мужика с посохом. Тот рефлекторно выставил перед собой банку, степлер врезался в стекло, банка разлетелась вдребезги, осколки брызнули во все стороны.

Маньков выскочил из-за стола. Ботинки его скользили по залитому полу, но он удержался на ногах и ринулся к сектантам. Те, впрочем, задерживаться не собирались. Свой обряд они выполнили, жидкость доставили по назначению, и теперь пришло время отступать. Радостно улюлюкая и толкаясь в дверях, они рванули обратно в коридор.

Маньков схватил со стола увесистую бронзовую статуэтку Фемиды, которой он очень гордился и которая обошлась ему, по его собственным словам, в двенадцать тысяч на Авито, и метнул её вслед убегавшему главарю. И довольно метко — статуэтка прилетела мужику в затылок, тот споткнулся, вскрикнул, выматерился, но выровнялся и продолжил бег. Из приёмной снова раздался визг Анжелы. А через несколько секунд хлопнула входная дверь офиса, топот в коридоре стих, и всё закончилось.

Я встал со стула, осмотрел себя. Несколько капель на рукаве пиджака, пара брызг на брючине. Терпимо. Потом обернулся к клиентам и понял, что контракт на триста пятьдесят тысяч в месяц только что утонул в буро-зелёной жиже.

Игорь Сергеевич стоял посреди кабинета. Лицо у него было тёмно-бордовое, желваки ходили ходуном. Он двумя пальцами, брезгливо, стягивал с себя испорченный пиджак, стараясь не касаться мокрых пятен. На пол капало. Его жена сидела на краю дивана, зажимая рот платком, и второй рукой лихорадочно рылась в сумочке в поисках влажных салфеток. По её щеке тянулся грязный бурый след.

— Игорь Сергеевич, ради бога, простите, это какое-то недоразумение! — Маньков подлетел к клиентам, пытаясь стряхнуть с них жижу платком. — Мы сейчас всё почистим! Химчистка за наш счёт! Это сумасшедшие фанатики, мы ведём дело…

— Недоразумение⁈ — рявкнул Игорь Сергеевич. — Нам вас рекомендовали как серьёзную фирму! Как людей, которые решают проблемы! А у вас тут не юридическое агентство, а цирк с клоунами! Вы даже собственный офис от психов защитить не можете, как вы собрались мои восемнадцать филиалов защищать⁈

— Но позвольте… — попытался встрять я.

— Не позволим! — отрезала Анна Викторовна, поднимаясь с дивана и подхватывая сумочку. — Ноги нашей здесь больше не будет! Пошли, Игорь. У меня от этой вони сейчас голова лопнет!

Игорь Сергеевич бросил испорченный пиджак прямо на пол кабинета, взял жену под локоть, и они вышли. Дверь за ними закрылась с такой силой, что со стены сорвался диплом о повышении квалификации Манькова и с треском грохнулся на пол.

Секунду мы стояли молча. Шеф и я, посреди залитого вонючей жижей кабинета. Затем Маньков медленно опустился в своё кресло. Он сел и какое-то время просто сидел, глядя в одну точку. Физиономия его прошла стремительную эволюцию от мелового белого через серый к густому, насыщенному багровому. Получился цвет спелого помидора, который передержали на солнце. Рубашка была заляпана, галстук испорчен, на столе перед ним растекалась лужа буро-зелёной дряни, посреди которой сиротливо торчала перевёрнутая подставка для ручек.

— Триста… пятьдесят… тысяч… — прохрипел шеф, выговаривая каждое слово отдельно, потом его глаза сфокусировались на мне. — Триста пятьдесят тысяч, Таранов! В месяц! Какого хрена? Я тебя сейчас прибью!

— Я здесь ни при чём, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Они и домой ко мне…

— Им конец! — Маньков с грохотом стукнул кулаком по столу, и жижа разлетелась веером брызг. — Я их зарою! Собственными руками!

Он рывком выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда бумажные салфетки и начал яростно оттирать рубашку, размазывая пятно ещё сильнее. Руки у него тряслись. Четыре миллиона двести тысяч в год только что выбежали из его кабинета, хлопнув дверью. И не на кого было подать иск о возмещении упущенной выгоды, потому что ответчиком выступала банда умалишённых в балахонах, у которых из активов были, скорее всего, бубен, посох с материнской платой и банка тухлятины.

— Олег Борисович, — сказал я, — мы их обязательно зароем, но давайте сначала в клининговую компанию позвоним?

Я демонстративно втянул носом воздух. И тут же об этом пожалел, потому что запах в кабинете стоял уже запредельный. Маньков тоже потянул носом. И скривился так, что на секунду мне показалось, его стошнит.

— Фу! Кошмар! — воскликнул он. — Анжела!

В дверном проёме возникла секретарша. Анжела была бледная и напуганная, весь её деловой лоск, старательно наведённый с утра, резко сошёл на нет. Она остановилась на пороге, прижимая к носу ладонь, и с ужасом уставилась на кабинет шефа.

— Да, Олег Борисович?

— Анжела, звони в клининг! Срочно! Нужно убрать мой кабинет! — распорядился Маньков.

— Хорошо, — ответила секретарша, попятилась и исчезла за дверью.

Маньков тяжело осел обратно в кресло. Машинально дёрнул узел галстука, ослабляя его, потом вообще сдёрнул галстук через голову и бросил его на стол, прямо в лужу и поморщился.

Я тоже сел. Стул, к счастью, остался чистым. Я придвинул его подальше от стола, чтобы не дышать запахом напрямую, и стал ждать, пока шеф придёт в себя достаточно, чтобы разговаривать по-человечески.

Прошла минута. Маньков перестал хрипеть, посмотрел на потолок, потом на залитый стол, потом на меня. Лицо у него всё ещё было багровое, но взгляд уже осмысленный.

— Значит так, Таранов, — прошипел шеф. — Звони своему проклятому писателю! Вытягивай его на встречу. Сегодня же вечером! Будем решать этот вопрос радикально.

— А почему именно на вечер? — уточнил я. — Давайте прямо сейчас его вызовем.

— Потому что в обед у нас с тобой встреча с Андреем! — ответил Маньков и нервно забарабанил пальцами по единственному сухому участку столешницы.

— С мужем Ирины? — уточнил я.

— С ним самым! — ответил Маньков. — Я ему с утра дозвонился, хотел в офис пригласить, дела обсудить. Так, этот индюк начал косить под крутого воротилу бизнеса! «Ой, Олег Борисович, у меня график расписан по минутам, времени совершенно нет. Подъезжайте в ресторан Ривьера, я там обедаю, за десертом и переговорим». Деловой, мать его, человек! Так что звони своему литератору и договаривайся на вечер!

Я достал смартфон, набрал номер Огнева и, чтобы шеф мог контролировать процесс, включил громкую связь и положил телефон на чистый кусок стола. Пошли гудки: один, второй, третий. Я уже решил, что Огнев не возьмёт трубку, но после пятого гудка раздался сдавленный, едва различимый шёпот:

— Д-да?

— Алексей, доброе утро. Это Илья Сергеевич, ваш юрист, — сказал я. — Нам нужно срочно встретиться. Вы не могли бы подъехать к нам в офис?

— В офис⁈ — шёпот Огнева мгновенно сорвался на тонкий, срывающийся фальцет. — Вы с ума сошли⁈ Я никуда не поеду! Я даже к домофону боюсь подойти!

— Алексей, успокойтесь, не нервничайте. Что у вас опять стряслось?

— Они меня доконали! — Огнев уже не шептал и не кричал, а рыдал, причём рыдал в голос, с подвываниями и икотой. — Они ночевали у меня на лестничной клетке! Всю ночь скреблись в дверь и шептали какие-то алгоритмы! Они мне весь коврик изрисовали! А утром песни петь начали! Я больше не могу, Илья Сергеевич! У меня сердце не выдержит!

Маньков, сидевший в двух метрах от телефона, мрачно слушал эти излияния. Физиономия его, и без того тёмная от ярости, становилась всё мрачнее с каждой фразой Огнева. Шеф сверлил глазами мой смартфон, и терпение его явно подходило к концу.

— Возьмите себя в руки, — сказал я. — Это просто хулиганы…

— Нет! — завопил Огнев. — Они настоящие демоны! Всё, я сдаюсь! Я прямо сейчас включаю компьютер, захожу на портал и удаляю эту проклятую книгу! Навсегда! Пусть подавятся своей Системой!

Вот этого Маньков выдержать уже не смог. Перспектива потерять за одно утро и крупнейший контракт с ресторанной сетью, и гонорар за дело писателя оказалась для шефа невыносимой. Он подорвался из кресла, навис над смартфоном и гаркнул прямо в микрофон:

— А ну, отставить удалять! Слышишь меня, Достоевский недоделанный⁈

На том конце стало тихо. Слышно было только нервное, ритмичное иканье Огнева.

— Только попробуй прикоснуться к клавиатуре! — продолжил Маньков, набирая обороты. — Мы уже взялись за твоё дело, и мы доведём его до конца! Боишься выйти из квартиры? Сиди там! Мы с Ильёй Сергеевичем сами к тебе приедем!

— С-сами? — жалобно пискнул Огнев.

— Сами! Сегодня вечером будем у тебя! — безапелляционно заявил шеф. — Жди! И дверь никому не открывай, пока мы не позвоним! Понял⁈

— П-понял… — голос писателя стал совсем тихим, жалким, придушенным. — Б-буду ждать…

Маньков ткнул пальцем в экран моего смартфона, сбрасывая вызов. Выпрямился, постоял секунду, тяжело дыша. Потом посмотрел на залитый стол, на грязный галстук, валявшийся посреди лужи, на пятна, стекавшие с кожаного дивана на паркет, снял с себя рубашку и бросил её на грязный диван. Затем шеф подошёл к шкафу, достал из него чистую рубашку и галстук, надел их. После чего он поправил причёску и мрачно процедил:

— Поехали в ресторан.

— Но ещё рано, — заметил я, убирая смартфон в карман.

— Пешком прогуляемся, не спеша, — ответил Маньков и решительно двинулся к двери. — Пойдём хоть куда-то от этой вони.

Я встал и пошёл за ним. В коридоре пахло немногим лучше, чем в кабинете, потому что сектанты натоптали и тут, и на полу остались бурые следы. Анжела сидела за стойкой в приёмной, прижимала к носу надушенный платок и разговаривала с клининговой компанией. Увидев нас, она молча показала телефонную трубку и подняла большой палец. Помощь была в пути.

Мы вышли из офиса. Маньков сунул руки в карманы брюк и широким шагом двинулся по коридору к лифту. Я пошёл за ним, размышляя о том, какое содержательное у меня выдалось утро: я опознал двух преступников, написал две отказные, подал гражданский иск к «Родному Очагу», потерял для агентства контракт на четыре миллиона в год и получил порцию тухлятины на рукав пиджака. Оставалось пообедать с бывшим мужем Ирины и вечером навестить полуживого от страха писателя. Обычный рабочий день юриста Таранова.

Маньков виртуозно припарковал свою представительскую «Чайку» прямо у парадного входа, между чёрным «Мерседесом» и белым «Лексусом», причём с таким самодовольным видом, что я не удержался и спросил:

— Олег Борисович, вы тут часто обедаете?

Шеф мои слова проигнорировал, мы покинули салон и вошли в ресторан. «Ривьера» начиналась с порога и била наотмашь: это была даже не роскошь в привычном понимании, а какая-то кричащая, возведённая в абсолют помпезность, от которой хотелось одновременно присвистнуть и поморщиться. Мраморные полы сияли так, что в них можно было смотреться; с потолка свисали многоярусные хрустальные люстры величиной с автомобиль, а вдоль стен располагались античные статуи в окружении тропической зелени. В воздухе витал аромат дорогих сигар, трюфелей и очень больших денег.

Мы подошли к массивной стойке из красного дерева. За ней стоял метрдотель, молодой человек с идеальной укладкой и обезоруживающей улыбкой, облачённый в смокинг. Он профессионально оценил нас одним быстрым движением глаз, и его оценка, судя по всему, вышла неоднозначной.

— Добрый день, — учтиво произнёс он. — Ваш столик заказан?

— Нет, — ответил Олег Борисович. — У нас тут деловая встреча. Нас ждут.

Метрдотель улыбнулся той особенной улыбкой, которую в ресторанном деле ставят, наверное, на первом занятии: максимум вежливости, ноль содержания.

— Прошу прощения, но в таком случае я не могу вас пропустить, — произнёс он. — Мне не оставляли информацию о том, что к кому-то из гостей должны подойти. Без распоряжения вход в залы закрыт.

Маньков тихо, сквозь зубы, выругался — негромко, но ёмко. Затем достал телефон и набрал номер Андрея.

— Да, Андрей… Мы на месте. Нас не пускают. Как это «забыл»⁈ — шеф недовольно скривился. — Ждём.

Он сбросил вызов и повернулся ко мне:

— Забыл он, видите ли. Сказал, сейчас пришлёт своих людей, чтобы нас встретить.

Мы отошли от стойки и встали в стороне, чтобы не маячить перед метрдотелем. Маньков сунул руки в карманы и мрачно разглядывал ближайшую статую, изображавшую Аполлона. Олег Борисович сверлил мрамор тяжёлым немигающим взглядом, и от этого взгляда, по-моему, даже Аполлону стало неуютно.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пару минут из глубины ресторана вынырнул здоровенный, широкоплечий детина ростом под два метра. Телохранитель окинул нас коротким оценивающим взглядом, молча развернулся и жестом пригласил следовать за ним. Разговорчивостью он явно не страдал.

Мы прошли через сверкающий главный зал, лавируя между столиками, за которыми обедала публика, ощутимо превосходившая нас по среднему чеку. Обогнули декоративный водопад, который тихо журчал в нише, облицованной зеленоватым камнем, и оказались у тяжёлых бархатных портьер глубокого бордового цвета. Охранник отодвинул ткань, открывая дверь в уединённую VIP-кабинку, пропустил нас внутрь, а сам остался дежурить снаружи, заняв позицию сбоку от входа.

Кабинка больше напоминала будуар какого-нибудь французского монарха. За огромным овальным столом, уставленным изысканными блюдами, в полном одиночестве восседал Андрей — мужчина лет сорока, с холёным, загорелым лицом. Тёмные волосы его были зачёсаны назад, на запястье поблёскивали массивные золотые часы, а на мизинце левой руки красовался перстень с камнем, который даже на расстоянии выглядел неприлично дорого.

Андрей резал стейк. Делал он это сосредоточенно и методично, с видом человека, для которого обед являлся процессом важным и не терпящим суеты. На наше появление он отреагировал… никак. Не привстал, не отложил приборы, не повернул головы, а лишь бросил он, не отрываясь от тарелки:

— Присаживайтесь.

— Добрый день. Приятного аппетита, — сдержанно поздоровался Маньков, опускаясь в мягкое кресло напротив.

Я сел рядом с шефом. Андрей небрежно ткнул вилкой в сторону лежащих перед нами кожаных папок с меню и произнёс:

— Заказывайте себе что-нибудь.

— К сожалению, у нас не так много времени, — ответил Маньков. — Так что, пожалуй, воздержимся.

Андрей прожевал мясо, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Да заказывайте, я угощаю.

Маньков промолчал. Я видел, как у шефа заходили желваки. Олега Борисовича бесила эта нарочитая барственность, этот тон хозяина, который снизошёл до разговора с обслугой. Маньков сам привык быть хозяином положения, и роль просителя, которого кормят подачками, ему категорически не нравилась. Но Андрей, то ли не замечая напряжения, то ли нарочно его нагнетая, указал вилкой в сторону хрустального кувшина с водой, стоящего на краю стола, и произнёс:

— Ну тогда вон водички себе налейте.

Маньков набрал воздуха в грудь, и я решил, что если прямо сейчас не вмешаюсь, то шеф скажет что-нибудь такое, после чего переговоры закончатся не начавшись.

— Спасибо, — ответил я, перехватил инициативу, пока дело не дошло до метания пепельниц.

Я взял тяжёлый стакан, плеснул в него воды со льдом, сделал глоток. Затем поставил стакан на стол и перешёл к делу:

— Мы хотели бы переговорить насчёт нотариального разрешения на выезд за границу для вашего сына.

Перемена произошла мгновенно: Андрей с силой, со звоном швырнул вилку на тарелку. Кусок стейка, наколотый на зубцы, отлетел на скатерть.

— Не моего! — отрезал он.

— Но юридически он ваш, — спокойно парировал я, глядя ему прямо в глаза.

— Юридически⁈ — Андрей подался вперёд, лицо его начало наливаться краской. — Это чужой пацан! А я всё это время его растил, думал, что он мой наследник, моя кровь!

Он отодвинул тарелку, рывком положил локти на стол и впился в меня тяжёлым, злым взглядом. Обед был забыт. Бизнесмен, секунду назад игравший роль вальяжного хозяина жизни, исчез, и на его месте оказался раздражённый, обиженный мужик, которого, по его собственному мнению, жестоко обманули.

— Насколько нам известно, — жёстко вставил Маньков, — вы ушли из семьи практически сразу после его рождения. Растили Клима не вы.

— И что⁈ — взвился Андрей. — Я ему алименты всё это время платил! И платил очень приличные суммы! А потом оказалось, что я всё это время отстёгивал бабки за какого-то абсолютно левого пацана, которого подменили в роддоме! А мой родной сын тем временем, может, с хлеба на воду перебивался!

— Ваш биологический сын живёт в очень обеспеченной семье, с родителями, которые в нём души не чают и обеспечивают его не хуже, чем вы Клима, — сказал Маньков.

— Да плевать! Меня подставили! Я всех засужу…

— Кого вы засудите? — перебил я Андрея, не давая ему развить истерику. — Жену? Ирину? Так, она тоже не знала, что это чужой ребёнок. Вы же прекрасно понимаете, что её вины в этой подмене нет абсолютно никакой. Она такая же жертва обстоятельств, как и вы.

— Да я всех засужу! — распаляясь всё сильнее, рявкнул Андрей и ударил кулаком по столу так, что звякнул хрусталь и подпрыгнула солонка. — И роддом, и врачей, и её до кучи! Да и вас тоже засужу! У меня достаточно денег, чтобы вообще всех засудить!

— Послушайте, Андрей, — произнёс я. — Давайте смотреть на вещи объективно. Насчёт «всех засужу». Ни мы, как юридические представители, ни сама Ирина в гражданском порядке привлечены к ответственности быть не можем. Никакого злого умысла с её стороны не было. Судиться вам не с кем, кроме как с роддомом, но это отдельный, долгий и очень сложный процесс, в котором мы вам с удовольствием поможем. Но это стоит обсуждать не сейчас.

Я говорил размеренно, ровно, стараясь не повышать и не понижать голос, тоном юриста, излагающего факты, без эмоций и оценок. На людей типа Андрея это действовало лучше, чем крик: когда перед тобой спокойный человек, орать в одиночку быстро становится глупо.

— Да насрать мне на роддом! — неожиданно сменил позицию Андрей и раздражённо отшвырнул от себя тканевую салфетку. — Я хочу увидеть сына! В смысле… своего настоящего, родного сына. Мою кровь! Я хочу, чтобы я был его отцом, а не кто-то там! Я имею на это право!

— Чисто теоретически, безусловно, имеете, — согласился Маньков. — Но надо всё делать через суд, проводить экспертизы, отменять старые свидетельства о рождении, переоформлять кучу бумаг, чтобы ваш биологический сын действительно, по закону, стал вашим. Но главная проблема сейчас кроется даже не в бюрократии, а в травме.

— Какой ещё травме⁈ — мгновенно всполошился Андрей. — Он что, покалечился⁈

— В психологической травме, — поспешил уточнить я. — Физически все здоровы. Но вы поймите простую вещь: дети всё это время росли и жили в полной уверенности, что их воспитывают родные люди. У них свой устоявшийся мир. И если мы сейчас просто вломимся к ним и скажем в лоб: «Привет, вот твои новые, настоящие мама с папой, а те были ненастоящими». Никто не возьмётся предсказать, как это скажется на их психике. Это колоссальный шок.

— А на моей психике, вы думаете, это не скажется⁈ — взорвался бизнесмен. — Я, по-вашему, железный⁈

— А у вас-то что с психикой не так? — поинтересовался Маньков.

Андрей побагровел, открыл было рот, набрал воздуха для очередной порции крика, но вдруг сдулся. Разом. Плечи опали, спина ссутулилась. Грозный бизнесмен исчез, а за столом в VIP-кабинке остался усталый мужик за сорок.

— Да потому что тошно мне, — горько выдавил он.

Голос у Андрея изменился. Только что был напор, агрессия, а теперь звучала глухая, надсадная тоска. Мы с Маньковым переглянулись и поняли, что разговор перешёл в другую плоскость.

— Тошно? — переспросил шеф. — А с чего вдруг? Вы производите впечатление вполне успешного и довольного жизнью человека.

Маньков демонстративно обвёл глазами кабинку: стол, заставленный деликатесами, золотые часы на запястье собеседника, его перстень, дорогой костюм.

— Успешного? Это да, — согласился Андрей. — Бабки есть, бизнес прёт, дом — дворец, машины меняю каждый год, жру в ресторанах… Но вы думаете, это значит, что у меня жизнь удалась?

— А что не так? — спросил Маньков.

— А возвращаться вечером некуда! Дом огромный, но пустой! Первая семья развалилась, вторая жена тоже ушла, эскортницы задрали уже! Я один, понимаете? Мне просто хреново!

Он замолчал, нервно потёр лицо ладонями, посмотрел на нас уже без всякого апломба и продолжил:

— Я ведь почему хочу его увидеть… Может, мой родной сын хоть как-то скрасит мою жизнь. Может, этот пацан действительно станет моим наследником, настоящим мужиком. А не таким, который до сих пор за юбку матери держится, как тот, кого Ирина воспитывает. Кровь-то должна своё сказать! Гены пальцем не размажешь!

— Не скрасит, Андрей, — мягко, но непреклонно ответил я. — Если вы сейчас просто ворвётесь в жизнь этого парня со своими деньгами и амбициями, вы всё только испортите. Вы сломаете психику не только своему родному сыну, но и той паре, которая его с пелёнок как родного растила. Вы станете для него не отцом, а разрушителем. Врагом.

Андрей тяжело вздохнул и уставился в тарелку с остывающим стейком. Потом отодвинул её от себя, взял стакан с водой и стал машинально вращать его в пальцах, глядя, как покачивается лёд.

— Что же вы мне предлагаете тогда делать? — глухо спросил он. — Просто забыть?

— Зачем же забывать, — Маньков подался вперёд и заговорил тише, деловым, доверительным тоном: — Есть вариант. И для всех сторон он безопасный.

Андрей поставил стакан на стол.

— Слушаю.

— Для начала, — Маньков положил обе ладони на скатерть и заговорил медленно, чётко, давая собеседнику время усвоить каждое слово, — вы подписываете нотариальное разрешение на выезд Клима за границу. Ирина ему уже сказала про Турцию, мальчик ждёт поездку, и ваш отказ сейчас ударит только по ребёнку. По тому самому ребёнку, которого вы, пусть и не по крови, но по закону растили и содержали все эти годы.

— Ну поедут они, и что мне с этого? — хмуро спросил Андрей.

— А дальше вы берёте билет и летите туда же, — продолжил Маньков. — На тот же курорт. Где в это время будет и ваш биологический сын. На нейтральной территории, без адвокатов, без судов и скандалов, вы сможете наладить отношения с Ириной. Поговорите с бывшей женой нормально. Может оказаться, что Клим, пусть и не ваша кровь, вырос толковым пацаном. И что Ирина совсем не тот враг, которого вы сейчас из неё делаете.

— Там же вы увидите своего биологического сына, — подключился я. — И даже пообщаетесь с ним! Познакомитесь, наладите контакт. Постепенно. Шаг за шагом. Не ломая никому жизнь. Подумайте над нашим предложением.

— И подпишите разрешение на выезд! — добавил Маньков.

Андрей молчал. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел куда-то мимо нас, в тёмно-вишнёвую стену кабинки. Потом посмотрел на Манькова, на меня, снова на Олега Борисовича.

— Хорошо, мне нравится ваш план, — наконец произнёс он. — Но разрешение я не подпишу!

— И чего же тут тогда хорошего? — удивился Маньков.

— Я сразу полечу с Ирой и Климом! — отрезал Андрей.

— Думаю, Ирину и всех остальных это устроит, — сказал шеф.

— И ещё у меня есть одно жёсткое условие! — Андрей выпрямился в кресле, расправил плечи, в нём снова проснулся бизнесмен.

— Слушаем, — сказал я, невольно напрягшись и ожидая подвоха.

— За себя, за Ирину и за Клима заплачу я! — безапелляционно заявил Андрей. — Это моя семья, пусть и бывшая. И я сам за них плачу!

— Это условие более чем приемлемое! — ответил Маньков. — Считайте, что договорились! И я вполне допускаю, что ваша бывшая семья после этой поездки перестанет быть бывшей.

Андрей ничего на это не сказал, но по лицу его было понятно, что он и сам на это надеется. Впервые за весь разговор он выглядел не злым и не уставшим, а просто задумчивым. Может быть, даже чуть растерянным. Он долго шёл на конфликт, а ему вдруг предложили мир, и он пока не очень понимал, что с этим делать.

— Может, всё же закажете себе что-нибудь? Да по пятьдесят за то, что договорились? — спросил Андрей с надеждой. — Я угощаю.

Фраза прозвучала уже совсем иначе, не свысока, а с нормальной, человеческой интонацией.

— Мы бы с радостью, — ответил Маньков, — но у нас действительно дела, и нам нужно идти.

— А я, пожалуй, водочки всё-таки выпью.

Мы пожали друг другу руки, попрощались и вышли из кабинки. Телохранитель, стоявший у входа, проводил нас обратно через сверкающий зал, и мы вышли на улицу.

— Если честно, я бы пожрать не отказался, — сказал Маньков, тяжело плюхнувшись на водительское сиденье «Чайки». — Тем более в таком месте и на халяву. Но долг зовёт, Таранов! Звони нашему припадочному писателю, скажи, что мы выезжаем.

— Хорошо, — ответил я и достал телефон.

Найдя в контактах номер Алексея Огнёва, я нажал вызов и включил громкую связь, чтобы шеф тоже слышал. В динамике раздались длинные, монотонные гудки. Прошла минута, вторая, вызов завершился. Я набрал ещё раз — тот же результат. Трубку никто не брал.

— Не отвечает, — озвучил очевидное Маньков и нехотя повернул ключ зажигания, мотор «Чайки» утробно заурчал.

— Да, — сказал я и, сбросив вызов, убрал телефон в карман. — Тишина.

— Ну что за люди, а⁈ — возмутился Олег Борисович, с досадой хлопнув ладонью по рулю. — Ведь утром же договорились! Сказано было русским языком: сидеть дома, никуда не выходить и ждать звонка!

— А может, что-то случилось? — я вспомнил утреннюю истерику Огнева и совершенно отбитых сектантов. — Эти психи с бубнами вполне могли перейти к активным действиям.

— Типун тебе на язык, Таранов! — Маньков аж скривился. — Если с ним сейчас что-то случится, кто нам будет гонорар за работу оплачивать⁈ Наследники, пока в права вступят, полгода пройдёт!

Шеф перевёл рычаг коробки передач и вжал педаль газа. «Чайка» рыкнула и выкатилась со стоянки, подрезав белый «Лексус» на выезде.

— Тем более надо ехать, — произнёс шеф. — Спасать, так сказать, инвестиции!

Всю оставшуюся дорогу Маньков молчал, что для него было крайне нетипично. Обычно шеф комментировал всё подряд: дорогу, водителей, погоду, политику, курс доллара. Но сейчас он вцепился в руль и мрачно смотрел перед собой. Я его понимал: утреннее нападение сектантов на офис, потеря крупного клиента, а теперь ещё и исчезновение Огнева — день складывался паршиво. Даже несмотря на хороший разговор с Андреем.

Мы приехали по нужному адресу, отыскали дом и подъезд, и я набрал номер квартиры на домофоне. Тишина. Набрал ещё раз, тот же результат. Маньков стоял рядом, засунув руки в карманы, мрачно разглядывал дверь подъезда и негромко ругался в адрес писателя, не желавшего с нами встречаться.

Но нам крупно повезло: буквально через минуту дверь подъезда распахнулась изнутри, и на улицу выскочила какая-то девчонка. Маньков, проявив чудеса реакции, ловко подставил ботинок, не дав двери захлопнуться, и мы беспрепятственно проникли внутрь.

Подъезд пах краской и кошками. Мы поднялись на нужный этаж по лестнице, потому что на лифте висела табличка «НЕ РАБОТАЕТ». Нашли нужную квартиру. Позвонили. В ответ глухая тишина: ни шагов, ни голосов.

Маньков не стал церемониться, он начал тяжело, ритмично барабанить кулаком в обитую дерматином дверь и кричать:

— Огнев! Открывай!

Спустя полминуты из-за двери раздался дрожащий, испуганный голос:

— Уходите немедленно! Я сейчас полицию вызову!

— Не надо полицию, Алексей. Это мы! — громко, чтобы было слышно через дверь, сказал я

— Кто «мы»⁈

— Юристы ваши. Олег Борисович и Илья Сергеевич, — с раздражением ответил шеф. — Хватит ломать комедию, Огнев. Открывайте!

Заскрежетал засов, дверь приоткрылась буквально на пару сантиметров, повиснув на толстой цепочке. В щель на нас уставился глаз писателя, красный, слезящийся, с расширенным зрачком. Второй глаз терялся в темноте прихожей. Зрелище было жутковатое.

— Больше никого? — испуганно спросил он.

— Никого, — ответил Маньков. — Мы от сектантов отбились ещё на подступах.

Огнев, похоже, не распознал иронию. Он захлопнул дверь, чтобы снять цепочку, провозился с ней добрых десять секунд, лязгая металлом, и наконец отворил дверь целиком.

Мы вошли.

Шагнув внутрь, я едва не закашлялся. Квартира представляла собой классическую берлогу творческого человека в глубоком кризисе. Прихожая была тесная, заваленная обувью и куртками, висевшими на крючках в три слоя. Из прихожей мы прошли в комнату, и тут стало совсем грустно. Окна были плотно зашторены тяжёлыми портьерами, и единственным источником света служил экран ноутбука, открытого на письменном столе.

Везде, где только можно, высились стопки книг, и все они перемежались с пустыми кружками из-под кофе, коробками от доставки еды и скомканными бумажками. Воздух был спёртый, тяжёлый, пропитанный запахом пыли, кофе и человека, который не открывал форточку минимум неделю.

Сам Огнев выглядел паршиво: всклокоченный, с синяками под глазами, в мятой футболке с пятном от кетчупа на груди и в спортивных штанах с оттянутыми коленями. Трёхдневная щетина неровными клочьями покрывала его подбородок и щёки, а руки мелко подрагивали.

— Они меня доконали… — забормотал он, нервно расхаживая по комнате, обходя стопки книг заученным маршрутом. — Они повсюду! Караулят у подъезда, называют отступником. Я боюсь за свою жизнь! Я бы уже удалил эту проклятую книгу, честное слово! Но я не могу! У меня открыта подписка на четвёртый том, читатели уже деньги заплатили. Это нарушение договора с площадкой. Я попаду в теневой бан!

— Спокойно, Алексей, — сказал я и присел на табуретку. — Ничего удалять не надо.

— Да вы не понимаете! — Огнев внезапно остановился посреди комнаты и посмотрел на нас абсолютно безумными глазами. — А что, если они… правы?

— В каком смысле? — спросил Маньков, устроившийся в продавленном кресле у стены.

— В прямом! Ведь эти их «святые тексты» действительно появились в сети раньше моей книги! Я проверял! — у писателя началась натуральная истерика, голос сорвался на визг. — Но как это возможно⁈ Не знаю! Может, они как-то влезли мне в голову, пока я спал? Считали алгоритмы из моего подсознания⁈ Я уже ничего не знаю!

Он стоял посреди комнаты, размахивая руками, волосы торчали во все стороны, глаза блестели лихорадочным блеском. Казалось, ещё немного, и он начнёт рвать на себе футболку. Или волосы.

— Так, стоп! — я поднял руку, прерывая этот поток. — Никто ни к кому в голову не лез. Выдохните, сядьте. Я кое-что интересное нарыл.

Огнев постоял ещё секунду, потом послушно плюхнулся на продавленный диван, утонув в нём так, что колени оказались выше головы. А я достал из папки первую бумагу.

— Смотрите, — я положил на стол, сдвинув в сторону пустую кружку и засохшую корку пиццы, нотариально заверенный скриншот. — Это дата официальной выкладки вашей книги на портал. Чуть более года назад.

— Так, — сказал писатель, вытягивая шею, чтобы увидеть дату.

Я достал вторую бумагу и положил рядом.

— А это — заверенная распечатка с датой регистрации сайта ваших сектантов. И дата первой публикации их «Первичного Кода». Выходит, что они начали свою деятельность примерно за год до того, как вы опубликовали книгу. То есть два года назад.

Писатель снова затрясся и заверещал:

— Вот видите! На год раньше! Я же говорю! Я не представляю, как такое возможно, я им ничего не давал! Они точно влезли мне в голову!

Маньков помолчал, разглядывая бумаги, и задумчиво произнёс:

— М-да… Звучит и правда очень странно. Хронология не бьётся.

— А теперь фокус, — я выдержал паузу и выложил на стол третью распечатку. — Я прогнал через поиск все упоминания названия вашей книги. И нашёл на вашем же литературном портале под одной из ваших книг странный комментарий от читательницы под ником Натали. Цитирую его: «Уважаемый автор! Ваша книга „Система среди нас“ — просто шедевр! Почему вы закрыли на ней комментарии? Будет ли продолжение?»

Я обвёл их взглядом и добавил:

— И дата этого комментария — за полгода до регистрации сайта сектантов. То есть два с половиной года назад.

В комнате стало тихо. Огнев перестал дёргаться и уставился на скриншот. Маньков тоже замер. Я дал им несколько секунд, чтобы переварить информацию, и выложил последний, четвёртый скриншот.

— Это личная страница той самой Натали на книжном портале. В истории её активности указано, что она кинула автору, то есть вам, награду в одну тысячу рублей за книгу «Система среди нас». И дата награды — день в день с её комментарием. За полгода до появления секты.

Огнев сидел на диване и молча моргал, переводя взгляд с одной бумаги на другую.

— Алексей, я прошу вас пояснить, что это всё значит, — попросил я.

— Я… я не понимаю… — пролепетал писатель.

— Вы вообще когда саму книгу-то написали? Текст когда был готов?

— Года три назад… — неуверенно ответил он.

— И два года вы её просто не выкладывали в сеть? Держали на жёстком диске?

— Да.

— Почему?

— Ну… Мне тогда коллеги по цеху сказали, что жанр реал-РПГ мёртв. Что это уже никто не читает, и ловить там нечего.

— Но год назад вы её всё-таки выложили? — спросил я.

— Ну да, — ответил писатель. — Я посмотрел ТОПы, увидел, что у многих авторов реалка снова стрельнула, и решил попробовать. И ведь хорошо пошло!

— Замечательно. Но как вы тогда объясните награду и комментарий с упоминанием названия ещё не выложенной книги?

— Я не знаю… — Огнев схватился за голову обеими руками и стиснул виски.

Тут в разговор вступил Маньков. Он подался вперёд и заговорил вкрадчивым тоном:

— Алексей. А не могли вы выложить её раньше… а потом просто удалить и забыть об этом?

Писатель растерянно пожал плечами и ответил:

— Не помню. А… какое число там стоит? Когда коммент написали? Мне бы понять дату этой возможной выкладки.

Я заглянул в скриншот и ответил:

— Семнадцатое декабря.

Огнев замер. Лицо его вытянулось, он обмяк на диване и с надрывом вздохнул.

— Чего вы вздыхаете? — тут же насторожился я.

— Алексей, — стальным голосом добавил Маньков. — Не стоит от нас чего-то скрывать. Этим вы лишь усугубляете свою же ситуацию. Мы должны знать всё.

Писатель спрятал лицо в ладонях и глухо, из-под рук, произнёс:

— Мне стыдно.

— Чего именно вы стыдитесь? — не отступал я.

Огнев оторвал руки от лица. На щеках у него горел густой румянец.

— Стыдно, что я… В общем, как раз два с половиной года назад я сильно бухал. По-чёрному. У меня тогда развод с женой был, это сильно ударило по психике, я сорвался. Дата, которую вы назвали… Семнадцатое декабря… Понимаете, четырнадцатого декабря у меня день рождения. И в тот год я на день рождения ушёл в глухой запой на неделю. Я из тех дней вообще ничего не помню. Абсолютная чёрная дыра в памяти.

Мы с Маньковым переглянулись. Вот он — последний кусок головоломки.

— А вы могли в таком состоянии, будучи пьяным, выложить написанную книгу на портал? — спросил я.

— Мог, — понуро ответил Огнев. — Дело-то несложное. Пару кнопок нажать.

— И удалить её через пару дней тоже могли?

— Мог. Наверное, протрезвел, испугался, что текст сырой, или вспомнил, что жанр «мёртв», и снёс от греха подальше.

В комнате повисла тишина. Только где-то за стеной у соседей монотонно бубнил телевизор. Огнев сидел на диване, глядя в потолок. Маньков молча барабанил пальцами по подлокотнику кресла. Я смотрел на разложенные на столе скриншоты и прокручивал в голове всю цепочку.

Вывод напрашивался сам собой: два с половиной года назад, находясь в невменяемом состоянии, писатель выложил свой текст на портал буквально на день или два. А потом удалил. Но интернет забывает плохо. Он вообще ничего не забывает. За это короткое время книгу успели прочитать, кинуть награду и, что самое главное, кто-то успел её скачать. А потом на основе этого текста, впечатлившись «алгоритмами», создал цифровую секту с возможной монетизацией. Огнёв со своей внезапной повторной публикацией стал для этого кого-то большой проблемой.

Огнев откинулся на спинку дивана. Лицо его разгладилось, плечи расслабились, руки перестали дрожать. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза и несколько секунд просто сидел молча, а потом открыл глаза и улыбнулся. Криво, болезненно, но улыбнулся. Он понял главное и самое успокаивающее: никто не читал его мысли, никто не лез ему в голову. Он оказался не жертвой цифровых демонов, а просто дураком в запое, который выложил рукопись и сам об этом забыл.

— Ну, вот и всё, — подытожил Маньков, хлопая ладонями по коленям и поднимаясь с кресла. — Картина ясна. Теперь у нас есть два пути: либо мирно, с документами на руках, доказать этим ряженым придуркам, кто реальный создатель их «Системы»… Либо на основании этой информации подать полноценный иск, заблокировать их сайты за нарушение авторских прав и раздавить их по закону.

— А можно оба варианта? — осторожно спросил писатель.

— Можно, — ответил Маньков и пошёл к выходу. — Мы вам предоставим варианты на бумаге. А вы пока откройте форточку, ради бога. Здесь дышать нечем.

Огнев поднялся с дивана и пошёл нас провожать. В прихожей он выглядел уже совсем бодро. Мы попрощались с заметно повеселевшим писателем и вышли на лестничную клетку. Маньков, спускаясь по ступенькам, недовольно пробурчал:

— Творческие люди. Помнить не помнит, удалять не удаляет, а потом «демоны, демоны, алгоритмы из подсознания». Нарыл ты хорошо, Таранов. Грамотно.

Я промолчал, но комплимент отметил — было приятно. Маньков хвалил редко.

Мы вышли в прохладный вечер, сели в «Чайку». Шеф подбросил меня прямо до дома и на прощание сказал:

— Завтра с утра набросай план действий по Огневу. Иск или досудебка. Посчитай, что выгоднее. А мне надо не забыть Ирине позвонить, обрадовать, что Андрей оказался вменяемым.

— Всё сделаю, — пообещал я и вышел из машины.

«Чайка» фыркнула выхлопом и уехала, а я побрёл к своему подъезду.

Когда я открыл входную дверь, квартира встретила меня непривычной тишиной. Ни телевизора, ни музыки, ни стука посуды из кухни. Я заглянул на кухню, потом в гостиную, потом в комнату Светы. Пусто. Учитывая последние события с сектантами под окнами, внутри мгновенно шевельнулась тревога. Я торопливо вытащил из кармана телефон и набрал номер племянницы. Раздался один гудок, второй, а затем трубку сняли.

— Дядя Илья, вы уже дома? — бодро отозвалась Света. — Я в подъезд вхожу, сейчас буду!

Голос был весёлый, запыхавшийся, абсолютно беспечный. Я выдохнул, убрал телефон и пошёл на кухню ставить чайник. Через полминуты в коридоре действительно щёлкнул замок. Света зашла в прихожую, стягивая на ходу кроссовки и роняя их у порога.

— Ты где была? — строго спросил я, выйдя в прихожую.

— Помогала вам, дядя Илья! — гордо заявила племянница, проходя мимо меня на кухню.

— В каком это смысле? — спросил я, совершенно не понимая, к чему она клонит.

Света уселась за стол, подтянула к себе вазочку с конфетами, развернула одну и заговорщицки понизила голос:

— Помните ту ночь, когда сосед навалял мужику с бубном, и все психи разбежались? Я на следующий день выходила в магазин и нашла на асфальте листовку. Кто-то из них обронил. А там приглашение на «открытое собрание адептов Системы» и QR-код.

— И ты, конечно же, её не выбросила, — предчувствуя неладное, мрачно констатировал я.

— Конечно, нет! Вы же юрист, вам нужна информация! — воодушевлённо продолжила племянница. — Я перешла по коду. Нашла их закрытые группы в соцсетях. Почитала, что они там пишут, списалась с админом с левого аккаунта, сказала, что чувствую сбой в своей кармической матрице, и напросилась к ним на встречу.

Я остановился посреди кухни. Рука, державшая чашку, замерла на полпути к столу.

— Ты… внедрилась в секту⁈ Одна⁈

— Да они там просто поехавшие, дядя Илья! — отмахнулась Света, точно речь шла о походе в зоопарк. — Никакая это не секта в классическом понимании. Это чистой воды инфоцыганство и голимый разводняк на деньги! Они там арендовали какой-то лофт, расставили стулья. Рассказывают лохам, что Вселенная — это большой сервер, и чтобы получить к нему админ-права, нужно купить у них «VIP-алгоритм очистки кармы» за пятьдесят тысяч рублей. Можно в рассрочку.

Она говорила это с азартом, с горящими глазами, размахивая руками и явно получая удовольствие от собственного рассказа. Мне стало одновременно смешно и страшно. Страшно перевесило.

— И много там людей было? — спросил я, заставляя себя не повышать голос.

— Человек двадцать. В основном какие-то забитые тётки и странные студенты. Но знаете, что самое интересное? — Света наклонилась ко мне через стол. — Того придурка с бубном там вообще не было. Всем процессом и сбором денег заправляла какая-то ушлая тётка по имени Наталья. Она у них там главная жрица или вроде того.

При имени «Наталья» меня прошибло. Мозг мгновенно собрал цепочку: комментарий на литературном форуме два с половиной года назад. Ник Натали. Первая и единственная награда в тысячу рублей. И теперь — Наталья, стоящая во главе цифровой секты, собирающая по пятьдесят тысяч за «VIP-алгоритмы кармы».

Я мгновенно понял, что это не совпадение. Именно эта предприимчивая Натали скачала книгу пьяного Огнева, когда та на сутки или двое мелькнула на портале. А потом, когда текст исчез, просто присвоила себе псевдонаучные идеи, прикрутила к ним монетизацию и создала доходную инфоцыганскую контору. Огнев со своей внезапной повторной публикацией стал для неё не просто «Осквернителем». Он стал прямой угрозой её бизнесу. Отсюда и бубенщики у подъезда, и ночные скребущиеся в дверь, и весь этот цирк с «цифровыми демонами». Надо было брать эту мадам за жабры.

Но радость от разгадки тут же сменилась ледяной злостью, когда до меня дошло, какому риску подвергла себя моя племянница.

— Но ты вообще головой думаешь⁈ — строго спросил я, повысив голос. — Ты понимаешь, куда ты полезла⁈

— Дядя Илья, да я же просто… — испуганно пролепетала Света, вжимая голову в плечи.

— Что «просто»⁈ Ты пошла одна, вечером, на сходку к организованной преступной группе! Это не кучка безобидных фриков с дудками, это мошенники, у которых на кону крутятся огромные бабки! А если бы они тебя вычислили⁈ Если бы поняли, что ты от меня⁈ Ты могла после этой встречи очнуться прикованной к батарее в каком-нибудь подвале! Сидела бы там, работала в их нелегальном кол-центре за миску баланды, обзванивала пенсионеров и разводила народ на цифровые махинации! Ты хоть понимаешь, что такие люди конкурентов и свидетелей не терпят⁈

Света побледнела. Конфета, которую она так и не доела, лежала на столе, забытая. Племянница опустила глаза и рассматривала свои руки. Бравада испарилась. До неё наконец дошло, что дядя не преувеличивает, а описывает вполне реальный сценарий.

— Простите… Я хотела как лучше. Помочь с расследованием.

Я тяжело выдохнул, провёл ладонью по лицу и отошёл к плите. Снял кипящий чайник с конфорки, выключил газ. Злость ещё не отпустила, но ругать Свету дальше не имело смысла.

— Информацию я в работу беру, — сказал я. — За имя Натальи — спасибо, это реально недостающее звено. Но чтобы я больше никогда, слышишь меня, Света? Никогда не узнал, что ты лезешь в мои дела и играешь в детектива! Ещё одна такая выходка, и я отправлю тебя обратно к бабушке первым же автобусом. Тема закрыта!

Света поднялась из-за стола и молча вышла из кухни. А я остался стоять у окна, глядя в темноту двора. Во дворе горел фонарь, освещая пустую скамейку и мусорный бак. Злость медленно уходила, уступая место привычному рабочему режиму. Я прокрутил в голове всё, что мы узнали за этот длинный, безумный день по делу Огнева.

Много узнали. И оставалось совсем чуть-чуть, чтобы раскрутить этот клубок окончательно. Завтра с утра я сяду за стол, разложу все скриншоты, все даты, все совпадения и составлю досудебную претензию, от которой предприимчивой Наталье станет очень неуютно. А если не поможет претензия, поможет иск. А не поможет иск, поможет Маньков, который после вчерашней банки с тухлятиной на своём столе готов был грызть сектантов зубами. При любом раскладе в этом деле мы вышли на финишную прямую.

Утром следующего дня я пришёл в офис чуть раньше обычного. Едва перешагнув порог приёмной, я обнаружил в коридоре Олега Борисовича и Анжелу. Они стояли у кофемашины и непринуждённо болтали. Маньков прислонился к стене с маленькой фарфоровой чашечкой в руке, Анжела стояла перед ним, чуть запрокинув голову, и вещала с интонацией человека, обсуждающего не кофе, а смысл бытия.

— Нет, ну серьёзно, эспрессо — это же истинный напиток богов, — произнесла Анжела с лёгким вздохом восхищения, томно прикрыв глаза. — В нём вся глубина и энергия утра.

— Совершенно с вами согласен, Анжелочка, — поддакнул Маньков, нежно глядя на секретаршу. — Никакой американо или растворимая бурда с ним не сравнятся. Только чистый концентрат вкуса!

Я посмотрел на это представление. Без десяти девять — рабочий день формально даже не начался, а мой шеф стоит у кофемашины и обсуждает с новенькой секретаршей, которая вчера не знала, куда складывать входящую корреспонденцию, превосходство эспрессо над американо. Философский диспут века.

Заметив меня, Анжела лучезарно улыбнулась и произнесла:

— Илья Сергеевич, доброе утро! Вам налить чашечку?

Я покачал головой и ответил:

— Спасибо, я воздержусь. Утром предпочитаю обходиться без ударов по сердцу и сосудам. Полезнее для здоровья.

Маньков сделал глоток из своей чашечки, покрутил её в пальцах и снисходительно произнёс:

— Эх, Таранов, вечно ты со своими ограничениями! Жизнью надо наслаждаться, торопиться жить надо! Ведь она так прекрасна, а ты пытаешься загнать себя в рамки скучных запретов.

— Пока вы тут наслаждаетесь жизнью и ароматами зёрен, Олег Борисович, дела в конторе слегка простаивают, — заметил я.

Маньков поставил чашечку на край тумбы, выпрямился, расплылся в самодовольной улыбке и заявил:

— А вот и нет! Я зря времени не терял. Уже успел через свои каналы пробить, где искать гражданина Воробьёва, бывшего партнёра Воропаева.

Я даже замер от неожиданности. Мы пытались его разыскать, но ничего не получалось: телефон молчал, по старому адресу регистрации жила посторонняя семья, соседи разводили руками. И вот Маньков, значит, между эспрессо и комплиментами Анжеле, решил вопрос.

— И где же он находится? — спросил я. — Надеюсь, не в тюрьме? А то я ваши каналы знаю…

— Тьфу на тебя, — отмахнулся шеф. — Всё гораздо прозаичнее: этот Воробьёв забил на все бизнес-разборки, уехал в глухую деревню под Тулой, купил землю и теперь… разводит пчёл! Настоящий мёд качает, вдали от цивилизации. Так что скоро придётся нам ехать к нему на поклон, вытягивать показания.

— Прекрасно, пчёлы так пчёлы, — сказал я. — Но у меня новости поинтереснее. Я нашёл выход на наших цифровых сектантов.

Маньков от удивления даже забыл на некоторое время про кофе.

— Каким это образом? — спросил он.

— Через их собственную сеть. Прикинулся обычным клиентом, у которого «сбой в матрице», вчера заполнил форму в соцсетях. И вот на вечер нас официально пригласили на их закрытое собрание. План такой: едем туда вместе с писателем. На месте предъявим железные доказательства, пригвоздим к стенке их главную жрицу Наталью и разом закроем всю лавочку.

Маньков помолчал, оценивая. Потом скривился, покачал головой и сказал:

— Идея красивая, Таранов. Но твой писатель — трус и истеричка. Он никуда с нами не поедет. Обоссытся от страха ещё на подходе к их логову.

— Ничего подобного, — возразил я. — Я с ним уже пообщался. Он пойдёт. Обещал.

— Ага, обещал он, — скептически произнёс шеф. — Огнев при первом же шорохе в кустах нас кинет и забаррикадируется в квартире так, что пожарные не взломают. Предлагаю не рисковать и поехать к нему заранее, без предупреждения. Заберём силой, если понадобится.

Анжела, до этого слушавшая наш разговор с приоткрытым ртом, тихо отошла к своему месту за стойкой. Видимо, упоминание силового захвата трусливого писателя не вписывалось в её представления об адвокатской деятельности.

— Да зачем человека пугать? — сказал я. — Лишняя паранойя ни к чему. Давайте я просто наберу ему прямо сейчас и при вас включу громкую связь. Сами услышите.

Я достал смартфон, нашёл номер Огнева и нажал вызов. Маньков подошёл ближе и скрестил руки на груди. Гудки шли долго. Два. Пять. Семь. Я уже начал думать, что Маньков окажется прав, когда в динамике щёлкнуло и раздался голос писателя:

— Алло? Илья?

— Алексей, доброе утро, — поздоровался я. — Звоню по поводу сегодняшнего вечера. Вы же помните, что мы едем на собрание к сектантам? Все детали в силе?

Повисла пауза, затем раздался негромкий вздох. А потом Огнев заговорил, и голос его к моему облегчению был хоть и невесёлый, но твёрдый:

— Да, помню. Страшно, конечно… но я устал прятаться в собственной квартире от этих сумасшедших. Так что да, всё в силе: без пятнадцати семь я буду стоять в назначенном месте, как мы и договаривались.

Я посмотрел на Манькова. Шеф стоял с кислой физиономией, но возразить ему было нечего: Огнев говорил спокойно и даже почти убедительно.

— Молодец, Алексей. Ждите, — я сбросил вызов и повернулся к шефу. — Ну что? Видите, какой герой!

Маньков сдаваться не собирался.

— Ладно, допустим, на связь твой писатель вышел, — сказал шеф. — Но верить на слово человеку, который то бухает, то сидит на успокоительных — себя не уважать. Так что делаем так: в семнадцать сорок пять мы уже должны стоять под его дверью. Без опозданий. Чтобы у нашего дорогого писателя просто не осталось физических шансов соскочить с мероприятия.

— Принято, — согласился я. — В семнадцать сорок пять у Огнева.

Маньков забрал свою фарфоровую чашечку и удалился в кабинет. Я тоже пошёл к себе. Утро началось вроде неплохо.

Около полудня Маньков, сославшись на важные дела и необходимость «подумать о высоком вдали от суеты», уехал на обед. В офисе стало тихо. Я засел в своём кабинете и погрузился в изучение сетевой активности сектантов.

Во время изучения очередного документа тишину офиса разорвал пронзительный крик, донёсшийся из приёмной. За ним последовал второй, ещё громче, а за ним целый каскад яростных женских воплей.

«Сектанты! — пронеслось в голове. — Ударный отряд рецидивистов с дудками!»

Я подскочил со стула и вылетел в приёмную, на ходу готовясь раскидывать фанатиков голыми руками. Но картина, открывшаяся передо мной, оказалась куда более загадочной, чем любые цифровые сектанты.

У стойки ресепшена стояла эффектная женщина лет пятидесяти. Безупречная укладка, дорогое платье, холодный взгляд из-под солнцезащитных очков, сдвинутых на кончик носа, и сумочка от известного бренда, зажатая в руке так, что при необходимости ею можно было нанести серьёзные телесные повреждения — эта женщина была олицетворением достатка и запредельное недовольство. И она методично, с расстановкой уничтожала Анжелу.

— Ты посмотри на себя! — отчитывала она секретаршу командным голосом. — Сидит тут, ресницами хлопает! Ты не сотрудница, ты элемент интерьера с пониженной функциональностью! Да ты в документ посмотри, курица ты крашеная, у тебя в слове «юридический» три ошибки! Зачем здесь вообще нужны такие дармоедки⁈ У тебя хоть образование какое-нибудь есть?

Раскрасневшаяся Анжела прижимала к груди какую-то папку и пыталась защищаться:

— Да кто вы такая⁈ Какое вы имеете право меня оскорблять⁈ Я между прочим…

— Я имею! — рявкнула дама так, что Анжела осеклась на полуслове и вжалась в спинку кресла.

Я решил вмешаться, пока наша новоиспечённая секретарша не грохнулась в обморок.

— Простите, — сказал я, выходя на середину приёмной и обращаясь к странной посетительнице, — а вы, собственно, кто такая и на каком основании устраиваете здесь допрос с пристрастием?

Женщина резко развернулась ко мне. Смерила взглядом с ног до головы, и я, видимо, не произвёл на неё впечатления.

— Я, собственно, Елена Степановна Манькова! — заявила она, чётко проговаривая каждое слово. — Супруга владельца этой конторы! А ты кто такой⁈

Меня переклинило. Жена Манькова. Та самая, которая, судя по нервным вздохам шефа, обладала характером полевого командира. Я, признаться, думал, что Маньков по привычке преувеличивает, но нет, не преувеличивал. Похоже, что преуменьшал.

Пока я лихорадочно соображал, что на это ответить, Елена Степановна расценила моё молчание как капитуляцию. Она сложила руки на груди, обвела взглядом приёмную, задержалась на кофемашине, на стопке глянцевых журналов у окна, на куртке Анжелы на вешалке и нехорошо сощурилась.

— Я пришла к мужу… навестить, — произнесла она тоном, от которого захотелось спрятаться за ближайший шкаф. — Его, как назло, нет! Зато сидит это недоразумение, которое за пять минут проверки не смогло ответить ни на один элементарный вопрос по документообороту! Она ничего, кроме как кофе подавать, не умеет! Я сразу поняла, зачем мой муженёк завёл себе такую «помощницу»!

Слово «помощницу» она произнесла с таким ядом, что, по-моему, даже кофемашина вздрогнула.

— Елена Степановна, вы всё не так поняли! — попытался я сгладить углы. — Анжела только на днях устроилась. Да, у неё есть некоторые проблемы, но мы просто ещё не успели её обучить специфике нашей работы.

Я понимал, что говорю не то, что нужно, но ничего другого в голове не находилось. Защищать профессиональные качества Анжелы было, мягко говоря, затруднительно: она действительно ничего не умела, и вся её ценность для конторы исчерпывалась приготовлением кофе, поливанием цветов и выполнением мелких поручений шефа. Разъярённой супруге Манькова объяснять это было бесполезно.

— Замолчи! — оборвала меня Елена Степановна. — Я в людях разбираюсь получше тебя! Такие «сотрудницы» контору по миру пустят быстрее, чем налоговая!

Она резко повернулась к Анжеле. Секретарша к этому моменту выглядела совсем скверно: нижняя губа подрагивала, руки тряслись, папка криво сползала вниз.

— Всё, дорогая, шоу окончено, — объявила секретарше Елена Степановна. — Ты уволена! Прямо сейчас. И ключи от офиса на стол! Быстро!

— Но… я не могу… — робко произнесла Анжела. — … И Олег Борисович…

— Не надо мне тут про Олега Борисовича ничего говорить! Живо собрала сумку и ариведерчи! — взвизгнула Манькова, шагнув к ресепшену и требовательно протянув руку. — Ключи! Живо, я сказала!

Анжела дрожащими пальцами расстегнула молнию на клатче, вытащила связку с брелоком и швырнула её на столешницу.

— Вы не имеете права! — возмутился я, делая шаг к столу. — Это самоуправство! Вы не хозяйка компании и не директор, чтобы здесь увольнять и…

Елена Степановна развернулась ко мне мгновенно.

— А ну-ка, цыц! — прошипела она, шагнув ко мне вплотную. — Я так понимаю, ты тот самый Таранов?

— Да, я Илья Таранов, — подтвердил я. — Сотрудник этой…

— Тот самый, которого мой муж из СИЗО вытаскивал? — перебила меня жена Манькова. — Тебе заняться больше нечем, Таранов? Работы нет?

— Работа есть, но я не могу…

— Ну если есть, так иди и работа! И не лезь, куда не просят!

У меня остался один довод.

— Давайте успокоимся, — миролюбиво произнёс я. — Наберём Олега Борисовича…

— Я его сама наберу! Так наберу, что он месяц в реанимации валяться будет! Скотина неблагодарная! — затем Елена Степановна повернулась к секретарше и рявкнула на неё: — Ты ещё здесь⁈

Анжела подхватила пиджачок с сумочкой и пулей вылетела из офиса, хлопнув дверью. А Елена Степановна с видом победительницы сгребла ключи со стола, бросила на меня презрительный взгляд, поправила причёску двумя отработанными движениями и тоже направилась к выходу.

Жена шефа ушла, и я остался в офисе один. На полу валялись рассыпавшиеся из папки бланки, на столешнице стояла забытая кружка с недопитым кофе. Я постоял, подобрал бланки, сложил их на стол и пошёл в свой кабинет. Достал телефон, набрал Манькова. Шеф не ответил. Я подождал пару минут и набрал снова. На этот раз он взял трубку.

— Олег Борисович, тут… — начал я.

— Знаю, — перебил меня шеф. — Она мне уже позвонила. И мы с тобой это обсуждать по телефону не будем.

— Хорошо, — ответил я. — Но вы скажите…

— Ничего я тебе говорить не буду! — отрезал Маньков.

— Скажите, когда в офисе будете! — договорил я.

— Через полчаса, — ответил шеф и сбросил звонок.

Но через полчаса он не приехал. И через час не приехал. А через два — мой смартфон зазвонил, и на экране высветилось имя Манькова.

— Таранов, короче, планы меняются, — раздался в трубке уставший голос шефа, когда я принял звонок. — Я в офис не поеду. Добираться до Огнева тебе придётся самостоятельно. Встретимся прямо у его дома.

Голос был тусклый, выжатый, совсем не похожий на утреннего Манькова с его эспрессо и философией о радостях жизни. Я не стал задавать вопросов, подтвердил и сбросил.

Спустя сорок минут я вылез из такси у знакомой серой девятиэтажки. Роскошная чёрная «Чайка» Олега Борисовича уже стояла на парковке, сияя лаком. Сам Маньков стоял у капота и задумчиво смотрел на закатные облака. Я подошёл к нему и произнёс:

— Олег Борисович, я бы хотел обсудить с вами сегодняшний приезд в офис вашей супруги.

— А чего тут обсуждать? — грустно ответил Маньков.

— У неё с Анжелой вышел… скажем так, неприятный конфликт…

— Я в курсе, Таранов.

— Ваша супруга выгнала Анжелу, и та в слезах ушла, и она…

Маньков выставил перед собой ладонь, оборвав меня на полуслове, и с раздражением произнёс:

— Хватит! Ни слова больше! Считай, что этой ситуации просто не существовало! Всё! Забудь об этом!

— Но погодите…

— Я же сказал — забудь! — рявкнул шеф с такой болью в голосе, что обсуждать дальше мне расхотелось. — Всё, закрыли тему. Пошли к писателю.

Маньков отправился к подъезду Огнева, я зашагал за ним и по пути попробовал вернуть разговор в рабочее русло:

— Олег Борисович, с точки зрения адвокатской этики и наших договорённостей, то, что мы делаем сейчас — это плохая идея. Мы же договорились с Огневым, что он сам спокойно приедет к назначенному месту…

— И он нас кинет! — отрезал Маньков. — Я в этом уверен. Такие трусы, как он, при первой же возможности дают заднюю.

— Да бросьте, у вас какое-то предвзятое предубеждение…

— А ты ему позвони! — зло бросил шеф, резко остановившись, так что я чуть не влетел ему в спину. — Позвони ещё раз! Скажи, что мы едем рядом и можем подхватить его по дороге. Давай, набирай на громкой связи!

Я достал телефон, нашёл контакт писателя и нажал вызов, сразу переведя аппарат на громкую связь. Гудки шли долго. Маньков стоял рядом и выжидающе смотрел на экран. Наконец в динамике раздался взволнованный голос Огнева:

— Алло? Илья Сергеевич?

— Алексей, добрый вечер. Мы тут неподалёку, едем на собрание. Можем завернуть к вам и подхватить по дороге, чтобы вместе выдвинуться. Вы дома?

— Ой, ребят, спасибо, не надо! — затараторил писатель нервным тоном. — Я выехал по делам… Но вы не переживайте! Ровно в восемнадцать сорок пять я буду на месте, как и договаривались! Честно!

Слово «честно» в его исполнении прозвучало до того фальшиво, что я поморщился. Посмотрел на Манькова. Тот — на меня.

— Понял вас, — сказал я писателю и сбросил вызов.

Шеф презрительно скривил губу и сказал:

— Выехал он. Брешет, как дышит. Дома он сидит, под кроватью прячется.

Мы подошли к нужному дому, и нам снова необычайно повезло: из подъезда в этот момент двое грузчиков шумно и матерясь выносили громоздкий старый диван. Тяжёлая железная дверь была распахнута настежь. Мы беспрепятственно прошли внутрь и поднялись на этаж Огнева.

Я уже занёс руку, чтобы нажать на кнопку дверного звонка, но Маньков перехватил моё запястье в воздухе.

— Стоять, — прошипел шеф. — Не звони в звонок.

— Почему? — удивился я.

— На телефон звони!

Я недоумённо посмотрел на шефа, но потом до меня дошло. Маньков, конечно, был зол и вымотан, но голова у него работала — хороший ход. Я достал смартфон, снова набрал номер Огнева, и мы с шефом замерли перед запертой дверью.

Пошли гудки, и в ту же секунду из-за массивного металлического полотна отчётливо донёсся мелодичный рингтон — бодрый, с переливами. Огнев был дома, в квартире, за этой самой дверью. Телефон надрывался, но трубку никто не взял. Вызов ушёл в автоответчик.

Маньков побагровел. Вся накопившаяся в нём из-за семейного скандала злость в мгновение ока выплеснулась наружу — одним мощным ударом кулака по металлической двери. Грохот разнёсся по всему подъезду.

— А ну, открывай! — взревел шеф на весь подъезд. — Я знаю, что ты дома! Открывай немедленно, или я эту дверь с петель сковырну!

Из-за двери послышался панический, срывающийся на визг голос:

— Уходите! Я никуда не пойду! Вы обещали мне помочь!

— Собирайся, кому говорят! — Маньков ударил по двери ещё раз кулаком и добавил ногой.

— Нет! — ответил Огнев испуганным, дрожащим голосом. — Я боюсь! Меня там убьют! Я вам деньги плачу — вот вы и решайте мои проблемы без меня! Я никуда не выйду!

Я стоял чуть в стороне и молчал. Строго говоря, мне следовало осадить шефа: стучать кулаком в чужую дверь и орать на весь подъезд — не вершина адвокатской практики. Но наш клиент только что наврал нам с особым цинизмом, а без его участия вся операция теряла половину смысла. Так что я решил пока не вмешиваться.

Маньков, видимо, сам почувствовал, что криком писателя не взять. Шеф перестал колотить в дверь и заговорил другим тоном — спокойным, деловым.

— Значит так, Огнев, — произнёс шеф. — Выбирай: или ты открываешь дверь и помогаешь нам закончить это дело, или мы прямо здесь рвём наш договор в клочья, сжигаем его и умываем руки! И тогда иди на хрен со своими сектантами — пусть они тебя до конца цифровыми проклятиями доконают! Мы палец о палец не ударим!

Произнесено это было спокойно, без надрыва — деловое, будничное обещание оставить клиента одного со всеми его проблемами.

За дверью стало тихо. Ни шороха, ни скрипа. Десять секунд, пятнадцать, двадцать… Я уже решил, что Огнев выбрал одиночество и сектантов, когда за дверью щёлкнул один замок, за ним заскрежетал второй. А потом металлическая цепочка звякнула, и дверь отворилась.

На пороге стоял бледный, трясущийся Огнев. В тех же мятых спортивных штанах с оттянутыми коленями и футболке с пятном от кетчупа. Щетина за это время стала гуще, синяки под глазами темнее, а выражение лица было совершенно убитое. Он стоял, привалившись к дверному косяку, и смотрел на нас, готовый упасть в обморок от страха перед собственными «помощниками».

Маньков молча вошёл в квартиру. Я вошёл следом. Огнев отступил в прихожую, вжавшись в стену.

— Одевайся, — коротко бросил шеф. — У тебя пять минут. И оденься поприличнее!

Хорошо, что у Манькова в машине центральный замок работал так, что только водитель мог разблокировать двери. Иначе Огнев сбежал бы прямо по дороге, при первой же остановке на светофоре. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, сгорбившись и втянув голову в плечи, и по его затравленному взгляду, который метался от двери к двери, было отлично видно, как сильно он хочет вырваться на волю и раствориться в толпе.

Маньков вёл машину уверенно, одной рукой крутил руль, а второй постукивал по панели в такт какой-то мелодии, которая, видимо, играла у него в голове. Олег Борисович пребывал в прекрасном расположении духа: скандал с женой остался позади, Огнева мы погрузили в машину без применения физической силы, вечер обещал быть насыщенным, и шеф, судя по всему, чувствовал себя замечательно.

— Олег Борисович, — подал голос Огнев, — а может, мы развернёмся? Я подумал, что лучше будет, если вы сами…

— Поздно думать, дорогой мой! — жизнерадостно откликнулся Маньков. — Думать надо было, когда книжку свою в интернет выкладывали, а потом удаляли. А теперь сидим ровно и не дёргаемся.

Огнев затих, но ненадолго.

— А если они нас узнают? — спросил он минуты через три, когда мы остановились на светофоре. — Мои же фотографии есть в их группах… Там мои фото висят, со значком «Враг Системы». Я видел!

— Не узнают, — уверенно ответил шеф. — У меня всё продумано.

— С фразы «У нас всё продумано» начинаются обычно самые нелепые истории, — обречённо заметил писатель.

— Нелепее, чем уже есть, быть не может! — отрезал шеф. — Так что нет смысла переживать.

Мы подъехали к крупной гостинице на окраине делового квартала. Здание было новое, стеклянное, с претензией на бизнес-класс, но при этом достаточно безликое, чтобы в его конференц-залах могло проходить что угодно: от свадебного банкета до встречи анонимных алкоголиков. Или, допустим, съезд цифровых сектантов. Почему бы и нет.

— Ну вот, господа, мы и добрались до финала всей этой истории, — торжественно возвестил Маньков, глуша мотор на просторной парковке. — Нам остаётся только выйти и поставить жирную точку. Вы готовы?

— Конечно, — бодро отозвался я.

Огнев сжался в комок на переднем сиденье и жалобно пискнул:

— А вы точно уверены, что моё участие в этом финале… оно прямо жизненно необходимо?

— А как же! — широко улыбнулся Маньков. — Вы же главная фигура! Настоящий герой! Избранный! Как же финал может состояться без виновника торжества?

— Я… я лучше в машине посижу, подожду вас… — заканючил писатель, вжимая голову в плечи.

— Об этом не может быть и речи! — отрезал шеф. — У вас сегодня день рождения! Бенефис!

— Я, вообще-то, не отмечаю свои дни рождения… — попытался отбиться Огнев.

— Лукавите! Три года назад очень хорошо отметили, аж на неделю из реальности выпали, — напомнил Олег Борисович.

— Зачем вы меня травите? — обиженно спросил писатель.

Тут Маньков потерял последние крохи терпения и, окончательно устав от дипломатии, рявкнул:

— А ну, быстро выходи из машины!

Писатель вздрогнул, посмотрел на запертую дверь, потом на Манькова, потом снова на дверь. Шеф со вздохом нажал кнопку разблокировки. Щёлкнули замки. Огнев не шевельнулся.

— Вылезай, кому сказано, — повторил Маньков уже тише, но от этого не менее убедительно.

Мы выбрались из салона и направились к входу в гостиницу. Огнев плёлся между нами, и я на всякий случай шёл чуть сзади и левее, перекрывая ему путь к отступлению. Не то чтобы я всерьёз опасался побега, но с этим клиентом лучше было перестраховаться.

Вечер был тёплый, на парковке стояло десятка три машин. У входа курили двое мужчин в деловых костюмах, из открытых дверей гостиницы тянуло кондиционированной прохладой. Обычный вечер, обычная гостиница, ничего зловещего, но Огнев шёл, горбясь и косясь по сторонам, и выражение лица у него было такое, что встречные прохожие, наверное, принимали его за человека, которого ведут сдаваться в полицию.

Прямо перед стеклянными дверями Маньков остановился, полез в свой кожаный портфель и извлёк оттуда три продолговатых пластиковых свёртка.

— Держите, — он сунул по свёртку нам в руки.

Я развернул свой. Внутри лежали самые обычные солнцезащитные очки в тёмной оправе. Дешёвые, без опознавательных знаков, из тех, что продают в переходах по триста рублей.

Писатель уставился на очки, потом перевёл взгляд на Манькова, потом снова на очки.

— Это что? Очки⁈ — произнёс он с удивлением.

Маньков с довольной физиономией подтвердил:

— Угу, надевайте. Нас не должны узнать. Вы же сами этого хотели.

— Вы что, издеваетесь⁈ — у Огнева от возмущения даже страх на секунду отступил. — Мы идём на шабаш к сумасшедшим сектантам и надеваем… очки? Чтобы нас не узнали⁈ Всего лишь очки?

— Ну извините, гримёр сегодня занят, а парики я дома забыл, — отшутился шеф.

— Нет, я в этом цирке участвовать не буду, — заявил писатель, — я не пойду…

Он уже начал разворачиваться в сторону парковки, но Маньков оказался быстрее. Не дослушивая его истерику, шеф схватил писателя за локоть и поволок за собой к дверям, попутно инструктируя:

— Очки — это так, для визуального эффекта и конспирации! Вы на время посмотрите.

Огнев, спотыкаясь и пытаясь удержать равновесие, свободной рукой вытащил из кармана смартфон, глянул на экран и испуганно забормотал:

— Ну… мы же опоздали…

— Мы не опоздали, а совершили блестящий тактический манёвр! — безапелляционно парировал шеф.

Я покрутил очки в руках. В принципе, логика в этом была. Мероприятие началось минут двадцать назад, в зале наверняка полумрак, все смотрят на сцену. Три мужика в тёмных очках заходят тихо, садятся на задние ряды. Никто не обернётся, никто не присмотрится. А даже если присмотрится, очки хотя бы частично скроют лица. Дурацкий план? Возможно. Но другого у нас не было.

Умело забалтывая и одновременно подталкивая упирающегося писателя вперёд, Маньков втащил его в залитый ярким светом холл гостиницы. Я шагал позади и про себя отметил, что методы у моего шефа, конечно, грубые и далёкие от утончённой адвокатской этики, но безумно эффективные. Огнев, которого двадцать минут назад невозможно было вытащить из квартиры, теперь покорно семенил рядом с Маньковым и даже перестал вырываться.

Холл гостиницы оказался просторным и гулким, с мраморным полом и хрустальной люстрой. За стойкой ресепшена стоял молодой метрдотель в безупречной форме и с безупречной улыбкой.

Мы подошли к стойке. Маньков отпустил локоть Огнева, и писатель остался стоять рядом, мелко переминаясь с ноги на ногу.

— Добрый вечер, — вежливо обратился я к метрдотелю. — Мы пришли на семинар «Система нашей жизни». Не подскажете, как нам туда пройти?

Метрдотель приветливо улыбнулся.

— Здравствуйте. Мероприятие уже началось. Вам нужно пройти в красный конференц-зал. Это левое крыло, — он вежливо указал рукой направление. — Первый этаж до конца коридора. Там будут стоять указатели.

— Большое спасибо! — поблагодарил я, и мы организованной колонной двинулись в указанную сторону.

— А народу много пришло? — поинтересовался Маньков у метрдотеля через плечо.

— Полный зал, — ответил тот. — Человек сто пятьдесят, может, больше.

— Видали? — обернулся ко мне Маньков, когда мы отошли от стойки. — Сто пятьдесят человек. И каждый платит. Неплохо для самодеятельности.

Мы миновали холл, свернули в просторный коридор левого крыла, отделанный плиткой, имитирующей мрамор. Прошли мимо тихих зеркальных витрин закрытых бутиков, мимо двери с табличкой «Фитнес-центр временно не работает» и упёрлись в рекламный прессволл. Баннер был оформлен в ядовитых фиолетово-золотых тонах и извещал о том, что здесь проходит «Семинар по гармонизации цифровой личности». Перед самой дверью в зал писатель окончательно сдал. Ноги у него заметно подкашивались, лицо побледнело, и он схватил меня за рукав пиджака обеими руками.

— Мы оттуда живыми не выйдем! — в отчаянии прошептал Огнев.

— Не просто выйдем, а нас ещё и на руках вынесут! Я вам это ответственно заявляю! — шикнул на него Маньков. — Очки надеть! Живо!

Я послушно нацепил очки на нос. Огнев, помедлив секунду, и последовал моему примеру. Маньков водрузил свои на переносицу последним, поправил их двумя пальцами и окинул нас оценивающим взглядом.

— Красавцы, — заключил шеф. — Заходим!

Он решительно взялся за ручку и распахнул двустворчатые двери конференц-зала. Изнутри пахнуло теплом, духами и тем специфическим запахом, который бывает, когда полторы сотни человек сидят в замкнутом пространстве уже минут двадцать. Писатель замешкался, уставившись в темноту за порогом, но я не стал церемониться: аккуратно, но решительно упёрся ладонью ему в спину и затолкнул сопротивляющегося Огнева внутрь.

И тут же я ещё раз оценил тактический манёвр Манькова с опозданием. Внутри зала царил полумрак. Ряды кресел были заполнены людьми, которые сидели, обратившись лицами к сцене, где полыхал огромный светодиодный экран. Свет шёл только от этого экрана и от пары прожекторов, направленных на сцену. Задняя часть зала тонула в густой, непроглядной темноте. Три мужика в тёмных очках? Да тут хоть в карнавальных масках заходи, никто бы не заметил.

— Тихо, не отсвечиваем, — скомандовал Маньков одними губами. — На задний ряд. Вот сюда.

Мы гуськом проскользнули вдоль стены и уселись на самые последние места. Огнев рухнул в кресло и обхватил себя руками. Я сел рядом, Маньков по другую сторону от писателя. Мы устроились, слились с общим фоном и окончательно спрятались в спасительной тени задних рядов. Операция по внедрению завершилась успешно. Теперь надо было понять, с чем мы имеем дело.

На сцене происходило странное, завораживающее действо. На огромном экране сменяли друг друга яркие, сочные картинки: счастливые мужчины и женщины на фоне роскошных особняков, блестящих хромом дорогих спортивных машин, белоснежных яхт и живописных пляжей. Каждое фото сопровождалось аршинными слоганами: «Мне помогла Система!», «Жить с Системой и не тужить!», «Система — мой выбор!». Качество слайдов было профессиональное: явно не на коленке клепали, а заказывали у дизайнера. Деньги в это дело вложили серьёзные.

По сцене, чеканя шаг и излучая бешеную энергию, носилась женщина. Я сразу узнал её по аватарам из соцсетей, которые изучал последние два дня. Наталья. Главная жрица, верховная администраторша, кукловод всей этой конструкции.

Одета она была в дорогой кричащий костюм цвета фуксии и уверенно держала микрофон, вплетая в свою речь интонации то ли проповедника мегацеркви, то ли опытного коуча по личностному росту.

Наталья взмахнула рукой, привлекая внимание к экрану, где возникла новая фотография. На ней довольный загорелый мужчина в белоснежной майке вальяжно развалился на шезлонге у кромки роскошного инфинити-бассейна, попивая кокос через трубочку. На заднем плане виднелись пальмы и полоска бирюзового океана.

— Посмотрите на этот кадр, дорогие мои! — звонкий голос Натальи, усиленный мощными динамиками, заполнил просторный зал. — Знакомьтесь, это Евгений. Ещё полгода назад Женя тонул в хаосе рутины, выплачивал ипотеку за хрущёвку и не знал, дотянет ли до зарплаты. Но что он сделал? Он открыл свой разум и приобрёл базовый пакет наших семинаров — «Ключи Доступа к Системе»!

Она сделала драматическую паузу и медленно обвела зал взглядом. Полторы сотни лиц, подсвеченных мерцанием экрана, смотрели на неё снизу вверх. Тишина стояла полная.

— И что изменилось⁈ — продолжила Наталья. — Евгению удалось полностью систематизировать свою жизнь, выстроить жёсткие алгоритмы денежного потока, и теперь он качает ресурс прямо из Вселенского Дата-центра! Хотите так же⁈ Базовый трёхдневный семинар «Взломай свою матрицу» стоит всего двадцать девять тысяч рублей! Но для тех, кто готов прямо сейчас сделать шаг к новой реальности, у нас действует эксклюзивный пакет «Полная синхронизация» — всего за сорок девять тысяч девятьсот! Инвестируйте в свой код успеха!

Я покосился на зал. Люди слушали серьёзно, некоторые записывали в телефоны. Женщина через два ряда от нас вытирала глаза платком. Мужик в дорогом пиджаке деловито фотографировал экран. Ни тени сомнения, ни тени иронии. Полторы сотни взрослых, дееспособных людей сидели и впитывали эту ахинею про «Вселенский Дата-центр» с выражением искреннего благоговения.

Маньков наклонился в мою сторону и негромко произнёс:

— Слушай, Таранов, а бизнес-модель-то рабочая. Моё чутьё подсказывает мне, что лохов здесь стригут профессионально.

Я промолчал. Спорить тут было не с чем. Стригли действительно профессионально.

Наталья тем временем сменила тон с ораторского на сакральный. Она грациозной походкой подошла к небольшому столику на краю сцены, накрытому бордовой бархатной тканью, на котором что-то поблёскивало в свете прожектора. Наклонилась, бережно взяла в руки блестящий предмет и подняла его на уровень лица, чтобы зал мог рассмотреть. Обычный металлический кулончик на кожаном шнурке. Штамповка, копейки за штуку.

— Но мало просто получить Ключ Доступа, друзья мои! — продолжила Наталья проникновенным голосом, медленно поворачивая кулон так, чтобы он ловил свет прожектора и бликовал. — Связь с Системой нужно поддерживать! Информационное поле вокруг нас полно вирусов бедности, багов нищеты и злых энергий! Именно поэтому наши мастера духовных практик создали уникальные артефакты.

Маньков тихо рассмеялся и заметил:

— Я такие видел в китайских интернет-магазинах по сто рублей за пучок.

Наталья тем временем подняла кулон над головой, и зал послушно задрал головы, провожая его взглядами.

— Встречайте! Первый официальный «Бафф на Успех»! — пафосно объявила ушлая основательница цифровой секты. — Это не просто украшение, это проводник чистой энергии! Амулет, закалённый в квантовых печах. Он создаёт вокруг вашего биополя мощнейший фаервол от финансовых неудач и завистливых взглядов!

Зал заворожённо затаил дыхание, а я сидел и думал, что у меня, наверное, что-то не так с головой, потому что мой мозг просто отказывался воспринимать всерьёз эту информацию. «Квантовые печи» и «фаервол биополя» звучали настолько дико, что хотелось рассмеяться. Но полторы сотни человек в зале не смеялись. Они слушали, они верили.

— На маркетплейсах вы такого не найдёте, — понизив голос до интимного шёпота, продолжила цифровая жрица, и микрофон исправно транслировал каждый её вздох. — Но сегодня, прямо здесь, в этом зале, вы можете приобрести этот эксклюзивный «Бафф на Успех» всего за тысячу шестьсот рублей! Количество ограничено! А чуть позже в фойе вас будут ждать наши администраторы, готовые принять ежемесячную добровольную «десятину» на прокачку вашего Уровня Духовности и поддержку серверов нашей общины!

Несколько человек в передних рядах уже нетерпеливо заёрзали в креслах, явно намереваясь встать и пройти к сцене за вожделенными амулетами. Я видел, как одна женщина начала доставать из сумочки кошелёк. Другая уже привстала.

— Вставать со своих мест не надо! — бросила в микрофон Наталья, останавливая движение в зале, голос её снова стал деловым, командным.

Она грациозным жестом указала на огромный QR-код, висевший на боковом баннере. Код был размером с приличную картину, чёрные квадратики на белом фоне, подсвеченный отдельным светильником.

— На вас работает продвинутая Система! Никаких лишних физических движений, мы живём в цифровую эпоху! Просто наведите камеры ваших смартфонов на этот код, и вам мгновенно станет доступен наш фирменный репозиторий артефактов! Оплачивайте в один клик, и баффы найдут вас сами!

По залу прокатилась волна шуршания и тихих щелчков. Десятки людей одновременно подняли телефоны и навели камеры на QR-код. Зрелище само по себе впечатляющее: полтораста светящихся экранов в темноте, направленных в одну точку.

Маньков тоже достал из кармана свой смартфон, включил камеру и лениво навёл на светящийся QR-код. Огнев вытянул шею и уставился на телефон шефа. Потом посмотрел на меня. Потом снова на телефон.

— Вы… вы серьёзно⁈ Вы что, верите в эту чушь⁈ — прошептал он.

Маньков не отрываясь от экрана, быстро водил пальцем по стеклу.

— Не шибко, — ответил шеф писателю. — Но в нашей работе немного магии и удачи ещё никому не мешали. Тем более за такую скромную цену.

Пару раз ткнув по экрану, Маньков вошёл на страницу магазина, без колебаний оформил покупку медного «Баффа на Успех» за тысячу шестьсот рублей. Затем Олег Борисович перешёл в банковское приложение, открыл электронный чек о покупке, секунд десять внимательно его изучал, потом открыл ещё одно приложение, куда-то вбил данные с чека, подождал результат и удовлетворённо кивнул сам себе.

— Попались. Ну всё, Таранов, пошли на таран, — сказал шеф и решительно поднялся с места.

Огнев испуганно заёрзал в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и спросил:

— А мне что делать⁈

— А вы сидите здесь и не рыпайтесь, — бросил через плечо Маньков. — Мы вас позовём, когда потребуется.

— А как я услышу⁈ — запаниковал писатель.

— Не переживайте, услышите, — ответил шеф. — Такое пропустить невозможно.

Мы выбрались из задних рядов и двинулись по центральному проходу к сцене. Шли, не торопясь, уверенно, и я чувствовал на себе взгляды тех, кто сидел ближе к проходу. Два мужика в костюмах и тёмных очках посреди полутёмного зала, идущие к сцене во время выступления. Выглядело это, надо полагать, странно.

Наталья заметила нас, когда мы прошли уже половину зала. Она не прервала речь, но я видел, как её взгляд зафиксировался на нас и уже не отпускал. Она продолжала говорить что-то про «энергетические контуры» и «апгрейд ментальной системы», но темп речи замедлился. Когда мы подошли вплотную к ступеням, ведущим на сцену, Наталья выключила микрофон, присела на корточки на краю сцены и раздражённо бросила:

— Пожалуйста, вернитесь на свои места. Вы мешаете мероприятию.

— К сожалению, не можем, — ответил Маньков. — У нас к вам разговор, не терпящий ни малейшего отлагательства.

— Но у меня, вообще-то, семинар! — возмутилась Наталья, бросив быстрый взгляд на аудиторию.

— Всего на пару минут. Можем выйти в коридор, — Маньков понизил голос до делового полушёпота. — Мы… хотели обсудить инвестиции.

Наталья подозрительно прищурилась:

— Какие ещё инвестиции?

— В ваш бизнес, — с каменным лицом соврал Маньков. — Мы серьёзно заинтересованы вложить очень круглую сумму. Мы бы с радостью подождали окончания вашего шоу… но моего партнёра, — он указал на меня, — в аэропорту уже ждёт частный джет. График плотный, поэтому мы сильно торопимся.

Такое откровенное враньё мне претило, но деваться было некуда. Поэтому я стоял рядом с непроницаемым лицом и старался выглядеть человеком, которого действительно ждёт частный джет. В тёмных очках, купленных за триста рублей, это было непросто, но я старался.

Наталья заколебалась. Я видел, как она просчитывает варианты. С одной стороны, два странных типа в очках, прерывающих её семинар. С другой, «круглая сумма» и «частный джет». Жадность победила осторожность.

— Я… я даже не знаю… — протянула она.

— Всего две минуты вашего драгоценного времени, — добил её Маньков.

— Ну… хорошо! — решилась Наталья.

Она выпрямилась, повернулась к притихшему залу, натянула дежурную улыбку и громко бросила в микрофон:

— Друзья, техническая пауза, я покину вас на одну минутку! А пока…

Она щёлкнула пультом, и на огромном экране тут же закрутился яркий рекламный ролик с бесконечно счастливыми лицами и титрами «Истории успеха наших выпускников», под который полился бодрый синтезаторный гимн: «Как хорошо жить в Системе!». Мелодия была приставучая, из тех, что потом полдня из головы не выгонишь.

Наталья легко спрыгнула со сцены, поправила пиджак и направилась к выходу, жестом приглашая нас следовать за ней. Мы вышли в коридор, двери зала закрылись, и приглушённый гимн Системы остался по ту сторону.

— Ну? Я слушаю. Что за инвестиции? — нетерпеливо спросила Наталья, скрестив руки на груди и упёршись спиной в стену коридора.

Без сценического освещения и микрофона она выглядела совершенно иначе: жёсткая, собранная, настороженная. Глаза у неё были быстрые и цепкие, и прямо сейчас они оценивали нас обоих, прикидывая, кто мы такие и чего хотим.

Маньков не спешил отвечать. Он молча полез во внутренний карман пиджака, неторопливо извлёк оттуда визитку с золотым тиснением и протянул женщине. Наталья взяла визитку, мельком глянула и убрала в карман, не прочитав.

— Скажите, а верховный жрец Валера — я так понимаю, просто отвлекающий манёвр и выдумка? — спросил Маньков. — В этом… высокодуховном бизнесе главная вы?

Наталья на секунду опешила от прямого вопроса, но тут же вздёрнула подбородок и ответила:

— Да, я! И что с того⁈ Это всё проклятый мужской шовинизм и сексизм вокруг. Мне приходится…

— Отлично, — прервал её Маньков и резко поднял перед её лицом экран своего смартфона. — А теперь посмотрите сюда. Я только что приобрёл у вас эту восхитительную хрень.

На экране светился электронный чек. Наталья уставилась на дисплей и часто заморгала.

— Какую ещё хрень⁈ — со злостью спросила она.

— Ну, этот ваш китайский брелок, — невозмутимо пояснил шеф. — «Бафф на Успех», если не ошибаюсь.

— Вы что⁈ Он вовсе не китайский! — цифровая жрица даже голос повысила от возмущения. — Это эксклюзивная ручная…

— Да мне абсолютно плевать, где его штампуют: в Поднебесной или в соседнем подвале на коленке, — снова перебил её Маньков. — Важно другое. Оплата по QR-коду только что упала на вашу личную банковскую карту. Карту самого обычного физического лица. При этом у вас нет никакого юридического лица, ООО или ИП. И знаете, что это значит с точки зрения закона?

Наталья замерла. Руки, только что скрещённые на груди в уверенной позе, опустились и повисли вдоль тела.

— Что… что это значит? — спросила она.

Я сделал шаг вперёд. Теперь был мой выход.

— А это значит — ведение незаконной предпринимательской деятельности, — произнёс я. — Статья 171 Уголовного кодекса Российской Федерации. Санкции там неприятные: от крупного штрафа до реальных исправительных работ и ареста. А с учётом масштабов вашего зала и оборотов по счетам… думаю, квалифицируют по полной.

Наталья побелела.

— Вы… вы из налоговой⁈ — выдохнула она, вжавшись спиной в стену коридора.

Маньков снисходительно усмехнулся и ответил:

— Мы хуже. Вы на визитку-то внимательнее посмотрите. Мы профессиональные юристы. Да-да, те самые, которых недавно травили ваши ряженые фанатики с бубнами.

Наталья торопливо выдернула визитку из кармана и прочитала. На секунду замерла. Потом вдруг заметно расслабилась и выдохнула с явным облегчением.

— А… всего лишь юристы… — произнесла она, и в её голосе мелькнуло облегчение.

— Да, всего лишь, — сказал я. — Но этого «всего лишь» вам хватит, чтобы навсегда забыть про свои семинары.

Я открыл папку, достал несколько плотных листов с нотариально заверенными скриншотами и начал демонстрировать их Наталье. Аккуратно, не торопясь, давая ей время увидеть каждый.

— Смотрите, — сказал я. — На первом листе — скриншот с датой изначальной выкладки книги Алексея Огнева на портал. Той самой, которую он тогда почти сразу удалил. На втором — заверенная дата создания вашего сообщества и старта вашего «Первичного Кода» в соцсетях. Писатель выложил свои материалы по Системе на год с лишним раньше, чем вы зарегистрировали группу. Следовательно, абсолютное первенство и авторские права на всю эту концепцию принадлежат ему. Вы банально украли чужую интеллектуальную собственность.

Наталья смотрела на листы и молчала. Уверенность, энергия, напор, с которым она только что держала зал из полутора сотен человек, испарились. Передо мной стояла уставшая женщина, которая только что поняла, что попала.

— Ладно… — произнесла она наконец. — Так случайно вышло… Мне книга тогда безумно понравилась. А потом Огнев её быстренько удалил, и текст пропал. Я просто решила использовать его наработки для небольшой группы своих единомышленников, думала — никто и не узнает. А оно потом как-то само собой разрослось, завертелось…

Она помолчала и добавила:

— А когда год назад автор вдруг снова выложил эту книгу, у меня уже не осталось вариантов. Либо признавать публично, что я в своё время украла у него текст и построила на этом бизнес, либо идти ва-банк и обвинять его самого в плагиате.

— И вы выбрали ва-банк, — сказал я.

— А что мне оставалось? — она развела руками.

— У вас есть ровно два пути решения этого системного конфликта, Наталья, — вновь включился в разговор Маньков. — Путь первый: мы прямо сейчас пишем заявление в УБЭП по факту незаконной предпринимательской деятельности и мошенничества. В качестве приятного бонуса — многомиллионный иск за нелегальное коммерческое использование чужих авторских материалов. Это гарантированная ликвидация вашего бизнеса и реальный срок.

Маньков замолчал, дал Наталье переварить информацию и продолжил:

— И путь второй — мировое соглашение. Вы публично отзываете свою нелепую претензию к Огневу. И вы безвозмездно передаёте права администратора всех ваших групп и каналов истинному и законному автору. Отменяете эту нелепую «десятину». Огнев сам решит, будет ли он монетизировать материалы по Системе или нет. В обмен мы не даём ход уголовному делу. Время на принятие решения — тридцать секунд.

Наталье потребовалось куда меньше. Секунд пять, может, семь. Она посмотрела на листы с нотариальными штампами, на визитку в своей руке, на нас двоих, и опустила плечи.

— Ладно… давайте мировое… — произнесла она дрожащим голосом.

— Мудрое решение, — одобрил Маньков.

Олег Борисович был к этому моменту готов. Он достал две заранее заготовленные копии соглашения, положил их на свой портфель, чтобы Наталье было удобно расписываться, и протянул ручку.

Глава цифровой секты дрожащими пальцами взяла ручку, быстро пробежала текст глазами и начала выводить внизу свою подпись. Когда она расписалась под вторым экземпляром, на её глазах заблестели слёзы.

— Столько сил вложено… столько бессонных ночей… вы бы только знали… — всхлипнула она, возвращая ручку.

Маньков забрал подписанные бумаги и аккуратно уложил их в портфель.

— Ну, вы же за это неплохие деньги получали? — философски заметил шеф. — И заметьте, мы ведь не требуем возвращать их назад. Мы просим всего лишь одну финальную услугу.

— Какую услугу?

Маньков вкратце озвучил Наталье, какую именно услугу мы от неё ждём перед закрытием лавочки. Женщина молчала несколько секунд, потом медленно кивнула и сказала:

— Да… пожалуй, так будет правильно.

Она достала из кармана пиджака зеркальце, торопливо промокнула глаза салфеткой, подправила помаду и выпрямилась. Профессионал, что ни говори. Через тридцать секунд от слёз не осталось и следа, и перед нами снова стояла уверенная, собранная женщина. Только руки всё ещё чуть подрагивали.

Мы вернулись в полутёмный зал. На экране доигрывал рекламный ролик, публика негромко переговаривалась. Наталья быстро поднялась по ступенькам на сцену, подошла к микрофону и обвела притихшую аудиторию взглядом. Я заметил, что она задержалась на секунду, собираясь с духом. А потом заговорила, и голос у неё зазвучал с новой, почти мистической интонацией:

— Друзья! У нас сегодня… поистине необычный, эпохальный день! На нашу встречу пришёл… не побоюсь этого слова, сам Архитектор Системы! Тот самый человек, которому космос подарил скрытые знания, те самые алгоритмы, которыми я делилась с вами всё это время!

В зале прекратились разговоры. Люди начали недоумённо оборачиваться, вертеть головами, пытаясь понять, о чём говорит их жрица и откуда должен появиться заявленный архитектор.

Мы с Маньковым стояли в тени у самого края сцены. Я наклонился к шефу и тихо спросил:

— А если он сбежал?

— Ему же хуже, — не отрывая глаз от зала, отозвался Олег Борисович. — Значит, не получит свою законную минуту славы. И тех денег, которые эта слава ему непременно принесёт.

— Знакомьтесь! — возвестила тем временем Наталья, воздев руки к потолку. — Известный философ, мыслитель и писатель — Алексей Огнев! Давайте поприветствуем его аплодисментами!

Люди в зале начали хлопать, жидко и неуверенно, озираясь по сторонам в поисках заявленного цифрового пророка. А я всматривался в задние ряды, пытаясь разглядеть фигуру Огнева. На его месте было темно и пусто.

— Точно сбежал, — обречённо констатировал я.

Но я ошибся. В этот самый момент в проходе между рядами показалась фигура писателя. Огнев шёл на подгибающихся ногах, неловко и зажато, помахивая рукой ошарашенным зрителям. Очки он снял, и лицо его выражало такую смесь ужаса и затравленной гордости, что мне стало его на секунду даже жалко. Он добрёл до сцены, ухватился за перила и неуклюже вскарабкался по ступенькам, чуть не зацепившись ногой за верхнюю.

Наталья тут же подскочила к нему, перехватила его руку, победно вскинула её вверх и объявила:

— Архитектор Системы!

И тут зал взорвался. Не сразу, конечно. Сначала кто-то в третьем ряду захлопал громко и быстро, за ним подхватили соседи, потом волна покатилась дальше, и через несколько секунд хлопали все. Аплодисменты стали громкими, ритмичными, кто-то на задних рядах одобрительно засвистел, кто-то закричал «Браво!». Олег Борисович оказался абсолютно прав: писатель получил свою порцию признания.

Дальнейшее действо напоминало сюрреалистический спектакль. Наталья профессионально и ловко перехватила инициативу, объявила об окончании официальной части и пригласила всех желающих подойти к Архитектору. К Огневу тут же выстроилась очередь из жаждущих прикоснуться к кумиру. Писатель раздавал автографы на брошюрах, блокнотах и даже на чехлах от телефонов.

Когда зал наконец опустел и последние адепты разошлись, техники выключали экран и включили свет. Стало светло и пусто, и было хорошо видно, что конференц-зал — это обычный банкетный зал гостиницы, со штабелями лишних стульев в углу и пятнами от кофе на ковролине.

А наш клиент, похоже, напрочь забыл о существовании юристов, спасших его от фанатиков. Он стоял у потухшего экрана и с явным удовольствием беседовал с Натальей. Вчерашние заклятые враги нашли общий язык с поразительной быстротой.

Наталья смеялась над какой-то шуткой писателя, запрокидывая голову. Она стояла к нему вполоборота, и в какой-то момент положила ладонь ему на плечо, задержав её там куда дольше, чем полагалось бы при формальном общении, а потом аккуратно поправила воротник его куртки, что-то тихо проворковав.

А Огнев расцвёл прямо на глазах. От его прежней сутулости, паники и паранойи не осталось и следа. Я подумал, что, если бы мне кто-нибудь утром показал этого человека и сказал, что вечером он будет флиртовать с аферисткой на опустевшей сцене конференц-зала, я бы рассмеялся.

— Может, его позвать? — предложил я, наблюдая за этой идиллией. — Сказать, что всё закончилось, что мы свою работу выполнили и пора закругляться…

Маньков посмотрел на Наталью, которая кокетливо накручивала на палец прядь волос, и усмехнулся.

— Мне кажется, Таранов, мы сейчас наблюдаем начало большой дружбы. Или любви. Ну, или как минимум очень прибыльного творческого союза, — резюмировал Олег Борисович, разворачиваясь к выходу. — Пойдём. Не будем им мешать. А по поводу закрытия дела — завтра созвонимся с ним и подпишем все бумаги. И выбьем гонорар!

Мы шли по коридору к выходу, и Маньков насвистывал какую-то мелодию. Шеф пребывал в прекрасном расположении духа: дело закрыто, клиент доволен, мировое подписано, бумаги в портфеле. Практически идеальный вечер.

Я шёл рядом, и у меня почему-то было совсем другое настроение. И ощущение какой-то странной пустоты. И тут я вдруг понял какой — я ждал привычного тепла в груди, которое возникало каждый раз, когда справедливость торжествовала. Я ждал, что полупрозрачный интерфейс вспыхнет перед глазами и покажет новую цифру наполнения Ядра. Но ничего не происходило.

На секунду я прикрыл глаза, обратил внутренний взор к Ядру Истины и запросил статус. И с сожалением констатировал, что цифра не изменилась. Ни на сотую долю процента.

Сначала я подумал, что это из-за формальностей: мы ведь не закрыли дело с клиентом официально. Может, Ядро ждёт завершения? Оплаты, подписания акта, чего-то такого? В случае с Юлией было именно так. Но нет. В случае с соседкой не было этой неприятной пустоты. А сейчас она была — едва заметная, но ужасно неприятная и холодная.

И тут до меня дошло. Мы защитили Огнева, вернули ему авторство, заставили Наталью передать права на группы и каналы. Это всё было замечательно. Но в том зале сидели полторы сотни человек. Полторы сотни людей, которые платили по двадцать девять тысяч за семинары про «Вселенский Дата-центр», которые покупали медные побрякушки за тысячу шестьсот рублей, веря в «квантовые печи» и «фаервол биополя». Многие из них каждый месяц отдавали «десятину» на «поддержку серверов общины».

Наталья обманывала их — систематически, профессионально, с размахом. По любому закону любого мира это мошенничество. Но мы её отпустили — заключили сделку, выторговали комфорт для одного клиента в обмен на безнаказанность мошенницы.

Маньков назвал бы это прагматизмом, эффективным решением, хорошей сделкой. И по человеческим меркам он был прав: дело закрыто, клиент получил своё, все довольны. Нормальная юридическая практика.

Но Верховный Трибунал не заключает сделок с мошенниками. Верховный Трибунал устанавливает справедливость. Без торгов, без компромиссов, без «давайте мировое». Он выносит приговоры виновным.

А я стоял рядом с Маньковым, смотрел, как Наталья подписывает бумаги, и чувствовал удовлетворение. Удовлетворение от сделки, от того, что мы ловко всё провернули и получили нужный результат. Меня не заботило, что полторы сотни обманутых людей уйдут из этого зала без всякой защиты. Они, конечно, получат взамен общение с кумиром, но Наталья от этого не перестанет быть мошенницей. Вполне возможно, что завтра она откроет новую контору под другим названием и начнёт всё заново. Снова будет обманывать людей, но в этот раз в доле с Огневым.

Получалось, что Великий Иллитар снова поступился принципами. Снова сработала порочная человеческая оболочка. Не грубо, не через боль, а мягко, незаметно. Просто подменила приоритеты. Вместо абсолютной справедливости — удобное решение. Вместо Закона — то, что они здесь называют договорняком.

Осознание этого факта меня оглушило. И тут же отозвалось Ядро. Только в этот раз оно не ударило меня разрядом энергии, оно заныло. Несильно, где-то глубоко в грудной клетке. Это была тянущая, ноющая боль, от которой захотелось остановиться и согнуться пополам.

Но боль была слабой, и это меня по-настоящему напугало. В прошлые разы, когда я отступал от принципов, Ядро реагировало жёстко, обжигающе. А сейчас оно просто ныло. Выходит, оно постепенно привыкало, адаптировалось к тому, что его носитель всё чаще ведёт себя не как Верховный Трибунал, а как обычный абориген в дешёвом костюме.

Ядро переставало сопротивляться. Это было ужасно. Так не должно быть.

— Таранов, что с тобой? — голос Манькова донёсся откуда-то сбоку.

Я открыл глаза. Мы стояли в холле гостиницы, у стеклянных дверей. Я, оказывается, остановился посреди дороги и не заметил этого.

— Ничего, — ответил я. — А что?

— Да ты бледный, как мел, — сказал шеф, внимательно глядя на меня.

— Всё нормально.

Маньков помолчал, разглядывая меня, потом предложил:

— Садись в машину, я тебя до дома докину. Очень уж паршиво ты выглядишь.

— Не надо, Олег Борисович, — ответил я. — Мне надо прогуляться. Подышать воздухом. Поезжайте, я сам доберусь.

Маньков пожал плечами и отправился на парковку. Я постоял ещё секунд десять в пустом, гулком холле и тоже вышел на улицу.

Вечер был тёплый и безветренный. Я пошёл по тротуару, мимо закрытых магазинов и редких прохожих, не выбирая направления. Просто шёл. В груди ныло тупо и монотонно, и эта тупая боль не отпускала ни на секунду.

Я свернул на набережную, дошёл до парапета и остановился. Над городом висело тёмное небо с россыпью тусклых звёзд, едва видных сквозь засветку фонарей. Где-то среди этих звёзд, за миллиарды парсеков, была та, вокруг которой вращалась моя родная планета. Вращалась без меня.

А я стоял на набережной чужого города на отсталой планете и чувствовал, как Ядро Истины внутри меня медленно, по чуть-чуть, перестаёт быть тем, чем оно было. Не гаснет, нет. Привыкает. К компромиссам, к сделкам, к «мировым». К человеческой логике, где справедливость — предмет торга.

Надо быстрее набирать проценты. Надо работать. Браться за дела, в которых можно довести справедливость до конца, без обрезков и полумер. Пока Ядро ещё функционирует. Пока оно ещё способно отличить Закон от договорняка. Пока я сам ещё способен это различить.

Потому что если Ядро окончательно привыкнет, если оно перестанет болеть от компромиссов, тогда Великого Иллитара больше не будет. Останется только Илья Таранов — обычный юрист в обычном городе. Без Ядра, без веры в Закон и Справедливость.

Я постоял ещё немного, глядя на звёзды над крышами. Потом развернулся и пошёл домой.

В груди продолжало ныть.

Я сидел на кухне, неторопливо ковырял яичницу и допивал свой утренний чай. Света устроилась напротив, жевала бутерброд и привычно листала что-то в планшете. Вдруг она встрепенулась, развернула экран ко мне и сказала:

— Дядя Илья, смотрите, что я нашла на сайте этих говнюков!

Я посмотрел на племянницу с укоризной и заметил:

— Светлана, слово «говнюки» неприемлемо для употребления в приличном обществе.

Света вытаращилась на меня.

— Дядя Илья, мы же вдвоём…

— И всё равно, мы же с тобой приличное общество? И говнюки — это кто?

— Девелоперы, которые нас из дома выжить хотят! — ответила племянница. — Если они не говнюки… то они кто?

Тут я возразить не мог. В своих оценках Света была, к сожалению, права.

Я глянул на дисплей. С экрана смотрели рендеры шикарного жилого комплекса: панорамные окна, закрытый зелёный двор без машин, стильные фасады.

— Это их новый проект на другом конце города, — пояснила племянница. — Согласитесь, могут ведь круто строить, если захотят!

— Красивые картинки рисовать все умеют, — сказал я. — Но если они действительно так могут, то пусть либо переселяют нас в такую же красоту, либо оставляют наш дом в покое.

Света покачала головой.

— В том-то и дело, что наш дом они уже точно не оставят. Смотрите дальше.

Она свайпнула экран, открыла другую вкладку и снова пододвинула планшет ко мне.

— Реклама их нового, самого крутого объекта. Адрес узнаёте?

Я вгляделся в текст презентации, и сон с меня слетел окончательно. На ярком 3D-макете красовался исполинский комплекс из стекла и бетона. Под ним шла броская подпись: «Многофункциональный торгово-развлекательный центр и бизнес-кластер премиум-класса».

И главное — он стоял ровно на том месте, где сейчас стояла наша пятиэтажка. Судя по масштабам макета, монструозный ТРЦ поглощал не только наш дом, но и соседний сквер, и старый гаражный кооператив за ним.

Ниже шёл список официальных партнёров проекта. Логотипы топовых банков, крупных инвестиционных фондов и федеральных ретейлеров — штук двадцать, не меньше.

— Ничего себе… — только и смог выдать я, откладывая вилку. — Вот это размах!

Всё встало на свои места разом. Вот почему застройщик так вцепился в наш участок. Там крутились гигантские инвестиции, миллиарды. Они наверняка уже выкупили землю вокруг — и гаражи, и парк, и ещё кучу мелочёвки. Заднюю девелоперу включать было просто некуда, этот проект — их золотая жила.

— А я ведь только сейчас поняла! — воскликнула Света и хлопнула себя ладонью по лбу. — Я же вчера видела, как на месте старой стоянки за гаражами экскаваторы землю рыли и рабочие суетились. Но я даже не подумала, что это как-то с нашим домом связано! Думала, просто трубы меняют.

Я уставился в экран, переваривая информацию. Вся их дикая спешка и наглость вдруг получили вполне конкретное финансовое объяснение.

— Значит, строительная техника уже на площадке… — проговорил я. — Света, ты понимаешь, что это значит?

— Что?

— Это значит, что деньги от инвесторов уже поступили на счета девелопера. И у них люто горят сроки по контрактам. Каждый день простоя обходится им в космические суммы штрафов.

— И поэтому они так жёстко пытаются нас выселить? — догадалась племянница.

— Именно! — я даже привстал от возбуждения. — Им жизненно важно быстро выселить жильцов хоть куда-то, чтобы снести дом и расчистить площадку. Это полностью оправдывает тот факт, что они пытаются загнать нас в голый недострой. Им плевать на условия проживания, им нужен наш участок прямо сейчас.

Я поднялся из-за стола и прошёлся по кухне, выстраивая логическую цепочку.

— Правда, тут возникает один интересный вопрос. Почему тогда на той самой новостройке, куда нас переселяют, полная тишина и нет рабочих? По логике, они должны там в три смены пахать, чтобы мы быстрее съехали.

— Забастовка? — предположила Света.

— Это вряд ли. Скорее всего, непосредственный подрядчик, который строит тот дом, просто катастрофически не успевает, — рассудил я. — У него наверняка были свои, более длинные сроки сдачи. А теперь девелопер, прижатый банками-инвесторами ТРЦ, рвёт на себе волосы и хочет загнать людей в бетонные коробки без отделки.

Я остановился у окна. Наш уютный двор, приговорённый к сносу, выглядел мирно и по-утреннему сонно.

— Сроки горят, Света, — сказал я. — А это значит одну простую вещь: долгие суды девелопер физически не потянет. Если мы завязнем в судебных тяжбах и обеспечительных мерах хотя бы на полгода, инвесторы сожрут их с потрохами. Это наша козырная карта!

На работу я буквально летел, чтобы поделиться с шефом открытием. Распахнул дверь офиса, шагнул в приёмную и остановился.

За стойкой ресепшена, на месте, где ещё вчера блистала гламурная Анжела, сидела совершенно незнакомая женщина лет сорока. Уставшее лицо без единого грамма косметики, тусклый взгляд и серая бесформенная кофта, в которой было удобно, и только. Весь её облик сообщал: я пришла сюда не за радостью, и вам тоже радоваться нечего.

— Доброе утро, — поздоровался я.

Женщина оторвалась от монитора и осмотрела меня с ног до головы с выражением пограничника, проверяющего паспорт.

— А вы, собственно, куда? — спросила она.

— Я, собственно, здесь работаю, — ответил я. — Меня зовут Илья.

— А я — Ольга. Новый секретарь Олега Борисовича, — отозвалась она, не шевельнув ни одним лицевым мускулом.

— Мне очень приятно, Ольга, — я изобразил дежурную улыбку и прошёл в кабинет Манькова.

Шеф сидел за столом и мрачно изучал какие-то бумаги.

— Олег Борисович, доброе утро, — сказал я и закрыл за собой дверь. — А кто это у нас там на ресепшене оборону держит?

Шеф тяжело вздохнул, отбросил ручку и ответил:

— Это, Таранов, сестра моей жены. Двоюродная. Лена вчера вечером устроила мне скандал, а потом заявила, что нефиг деньги из семьи уводить и платить зарплату кому попало, когда её сестра уже полгода без работы сидит. Вот, пристроила.

Я сочувственно покачал головой и спросил:

— И как? Хватает у сестры жены компетенций для нашей работы? Всё-таки юридическая фирма, документы, клиенты…

— Да плевать мне на её компетенции с высокой колокольни! — Маньков раздражённо отмахнулся. — Я и сам могу бумажки распечатать. Проблема вообще в другом.

— В чём же? — поинтересовался я.

— А вот сейчас сам увидишь, — ответил шеф.

Он потянулся к селектору, нажал кнопку и сказал:

— Олечка, сделай мне, пожалуйста, чашечку эспрессо. И побыстрее.

Отпустил кнопку, откинулся в кресле и посмотрел на меня с видом фокусника, готового показать коронный номер.

— А теперь смотри, Таранов. И наслаждайся.

Через пару минут дверь открылась. Вошла Ольга. Она несла поднос, на котором стояла кружка. Только вместо чёрной кофейной гущи внутри дымился бледный зелёный чай. Она молча поставила кружку перед шефом. Маньков возмущённо уставился на чай и сказал:

— Оля, я же русским языком просил кофе! Эспрессо!

— Кофе после пятидесяти вреден для сосудов, — ответила Ольга голосом автоответчика.

— Да мне плевать, что там вредно! Я хочу кофе! Я твой начальник!

— А Лена велела мне кофе тебе не давать, — парировала новоиспечённая секретарша, не повысив голоса ни на полтона. — Она сказала, чтобы я за тобой следила, и чтобы ты на работе вёл здоровый образ жизни. Пей чай. Он с ромашкой. Успокаивает.

Ольга развернулась и невозмутимо вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Маньков схватил кружку, занёс было её для броска в стену, но передумал и с грохотом поставил обратно.

— Ты видел⁈ — взревел он. — Видел это⁈ Мало того что у меня дома тотальный контроль, так теперь Лена и на работе мне надзирателя приставила! Шагу ступить нельзя!

— Ну, справедливости ради Олег Борисович, в принципе-то Ольга права, — заметил я. — После пятидесяти сердце и сосуды действительно лучше поберечь, так что ромашка вам не повредит.

Маньков побагровел.

— Таранов! Я вас обоих уволю на хрен! И тебя, и эту травницу! Прямо сегодня!

— Звучит грозно, — сказал я и поднял руки в примирительном жесте. — Но как на увольнение сестры отреагирует Елена Степановна?

Это был запрещённый приём. Шеф набрал в грудь воздуха, собираясь взорваться такой тирадой, от которой завяли бы фикусы в приёмной, но ответить не успел.

Дверь кабинета распахнулась без стука. На пороге стояла Анжела. Вчерашняя размазанная тушь исчезла — сегодня она была при полном боевом параде, источая гнев и решимость. Рядом с ней топтался щуплый мужичок с бегающими глазками, одетый в дешёвый костюм, лоснящийся на коленях.

— Здравствуйте, — пискляво, но с претензией на солидность заявил мужичок. — Олег Борисович Маньков? Я Антон Петрович, практикующий юрист. Я представляю интересы моей клиентки, Анжелы Викторовны.

Анжела вздёрнула подбородок и посмотрела на Манькова сверху вниз.

— И что же вам угодно, Антон Петрович? — Маньков мгновенно переключился из режима «угнетённый муж» в режим «акула юриспруденции». Он вальяжно откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы на животе.

— Нам угодна справедливость! И компенсация! — пафосно заявил юрист, доставая блокнот. — Вчера ваша супруга нанесла моей клиентке тяжелейшую психологическую травму. Моральный ущерб мы оцениваем в пятьсот тысяч рублей. Далее! За незаконное расторжение трудового договора в одностороннем порядке, без отработки и предупреждения — ещё триста тысяч рублей. Плюс неустойка и компенсация за вынужденный прогул!

— Да! — мстительно поддакнула Анжела. — Вы меня унизили! Ваша жена меня оскорбляла! А вы даже не заступились! Платите или мой адвокат вас по судам затаскает! И в трудовую инспекцию напишем!

Адвокат напустил на себя значительности — мол, всё серьёзно, деньги немалые, попали вы крепко. Шеф выслушал эту пламенную речь целиком. Потом медленно растянул губы в издевательской улыбке.

— Это всё очень занимательно, Антон Петрович, — мягко произнёс Маньков. — Только ответьте мне на один маленький вопрос. А о каком, собственно, трудовом договоре идёт речь? Уж не о том ли, который ваша клиентка так и не соизволила напечатать?

Юрист насторожился и спросил:

— То есть как не напечатала?

— А вот так, — шеф развёл руками. — Анжела провела в этом офисе несколько дней, и за это время она только и делала, что носила мне кофе, поливала цветы и красила ногти. Я поручил ей в первый же день подготовить стандартный трудовой договор на её же собственное имя и приказ о приёме на работу.

Маньков повернулся к побледневшей Анжеле и продолжил:

— Но она была слишком занята выбором нового лака для ногтей. Документы так и не были составлены. Подписей нет. Приказа нет. Так что, по факту, господа, её никто с работы не выгонял. Потому что официально Анжела здесь никогда не работала! Вы ошиблись адресом!

Антон Петрович застыл с открытым ртом. Потом медленно повернулся к своей клиентке.

— Анжела… ты же сказала, что вы всё оформили…

— Ну… я думала, потом распечатаю, куда торопиться-то… — пробормотала Анжела. — Так-то мы же договорились.

Я не выдержал и вступил в разговор:

— Антон Петрович, позвольте, как коллега коллеге дать вам один бесплатный совет. В следующий раз, прежде чем с ноги открывать двери к юристам, грозить судами и сыпать шестизначными суммами претензий… вы хотя бы документы у своего клиента проверяйте. Ну, чисто для приличия.

Наступила тишина. Юрист Анжелы покраснел, схватил бывшую секретаршу за локоть и, буркнув что-то нечленораздельное, буквально вытащил её в коридор.

Дверь за ними захлопнулась. Маньков с наслаждением выдохнул, взял со стола кружку с зелёным чаем и сделал большой глоток.

— Какая гадость! Всё, с меня на сегодня хватит, — решительно заявил шеф, поднимаясь с кресла. — Секретарша с ромашкой, эти клоуны с претензиями… Моя нервная система требует перезагрузки. Учитывая, что сегодня пятница, объявляю короткий день!

Он подхватил пиджак с вешалки и уже в дверях обернулся и добавил:

— И не забудь, Таранов. Завтра с утра мы едем в деревню к нашему бывшему бизнесмену, а ныне пасечнику Воробьёву. Готовься к сельской романтике и свежему воздуху.

Маньков ушёл. А я направился к себе в кабинет. Только сел за стол и открыл ноутбук, надеясь спокойно поработать, как дверь приоткрылась. На пороге стояла невозмутимая Ольга.

— К тебе тут пришли, — заявила она и отступила в сторону, пропуская посетителей.

В кабинет вошли адвокаты госпожи Милорадовой — уже знакомые мне Герман Васильевич и Богдан.

«Прямо какой-то день визитов юристов», — подумал я, узнав вошедших.

— Добрый день! — поздоровался Герман Васильевич.

— Добрый, — ответил я и жестом пригласил их пройти и присесть. — Только мы вроде бы с вашей клиенткой все вопросы окончательно уладили…

— А у нас новое предложение, — перебил меня Богдан, блеснув белозубой улыбкой и вальяжно опускаясь на стул.

Я приготовился к очередному подвоху, но реальность оказалась куда интереснее.

— Мы внимательно следим за информационным полем, — начал Герман Васильевич. — И, разумеется, видели в сети ролики о проблемах жильцов вашего дома. Ситуация, прямо скажем, вопиющая. Девелопер натурально выживает людей в бетонный недострой. Беспредел чистой воды.

— И какое дело до этого госпоже Милорадовой? — спросил я.

— Самое прямое, — ответил Герман Васильевич. — Нашей клиентке сейчас жизненно необходимо улучшить свой публичный имидж. История с ДТП немного подпортила ей репутацию в глазах общественности. А тут — такой шикарный инфоповод! Защита простых граждан от произвола зажравшегося застройщика. Помощь людям — это именно то, что ей сейчас нужно.

— Конкретнее, — сказал я.

— Милорадова готова лично приехать на ваш проблемный объект с камерами, — пояснил Герман Васильевич. — Она запишет серию жёстких видео, поднимет свои связи, осветит проблему на огромную аудиторию и расскажет всем про этот беспредел с недостроем. Резонанс будет такой, что девелоперу мало не покажется.

Я задумался. Медийный вес Милорадовой был колоссальным. Если она включится и поднимет хайп, застройщику будет очень сложно замять дело по-тихому и давить на нас в тени. Козырь, о котором мы со Светой даже мечтать не могли.

— Звучит заманчиво, — сказал я. — Но в чём подвох? Каковы ваши условия?

Герман откинулся на стуле с довольным видом и ответил:

— Условие всего одно: ваша клиентка Юлия должна выложить небольшое видео — искреннее, позитивное. О том, что её конфликт с салоном красоты «Афродита» полностью решён. Что все претензии сняты, и они с госпожой Милорадовой расстались на прекрасной ноте.

— В качестве компенсации за это небольшое одолжение, — добавил Богдан, доставая из внутреннего кармана пиджака пухлый конверт с золотым тиснением, — Юлия получит кучу приятных бонусов. Включая годовой VIP-абонемент на бесплатное обслуживание в «Афродите» и ещё ряд подарочных сертификатов от партнёров.

Предложение было из тех, за которые хватаешься обеими руками. Годовой абонемент в элитный салон плюс мощнейшая медийная поддержка в войне с девелопером. Бери и не торгуйся.

— Хорошо, — сказал я и забрал конверт, не выдавая радости. — Я поговорю с Юлей. Уверен, мы сможем договориться, но окончательное решение за ней. Я вам позвоню.

— Разумеется, — Герман Васильевич поднялся со стула. — Ждём вашего звонка, Илья Сергеевич.

Они попрощались и вышли, а я тут же достал телефон. Надо было срочно звонить Юле и радовать её годовым запасом бесплатных спа-процедур. Ну и не могло не радовать, что борьба за наш дом выходила на новый медийный уровень.

Я пролистывал контакты, собираясь набрать Юле, и тут взгляд зацепился за имя Киры. Внутри кольнуло. Стыд, чистый и заслуженный. Выйдя из СИЗО, я с головой нырнул в работу, завертелся с сектантами, забегался с застройщиками и просто пропал с радаров. Человек переживал, а я три дня не мог набрать номер. Я нажал вызов. Гудки шли недолго.

— Илья⁈ — воскликнула Кира, и в её голосе смешались удивление и радость. — Ты где?

— На работе, — спокойно ответил я.

— Как на работе? — ахнула Кира. — Тебя что, освободили?

— Да.

— И давно⁈

— Ну… Три дня как.

В трубке повисло молчание. Короткое и страшное. А потом Кира взорвалась:

— Три дня⁈ Илья, ты просто невыносим! Я тут места себе не нахожу, каждый день думаю об этом, переживаю, все новости мониторю! А ты… ты такой эгоист! Тебе вообще плевать на чувства других, раз ты за три дня не нашёл даже одной минутки, чтобы просто позвонить и сказать, что с тобой всё в порядке!

— Кира, послушай, — я понимал, что крыть мне нечем. — Признаю, это ещё один мой серьёзный косяк. Да, я виноват. Но тут такое происходит, что просто кошмар, времени даже на сон не хватает. Давай мы не будем ругаться по телефону? Я хочу пригласить тебя в ресторан. Давай спокойно посидим, и я нормально извинюсь. Как ты на это смотришь?

Она выдержала паузу — для порядка, чтоб не казалось, что простила слишком легко. Но всё же смягчилась.

— Ладно. Извинения приняты. И в ресторан я с тобой схожу. Но только не сегодня и не завтра. У меня сейчас на работе жуткий завал, я вообще ничего не успеваю. Давай перенесём на как-нибудь потом? Я сама тебе наберу, как только немного разгружусь.

— Договорились, — ответил я. — Буду ждать.

Я убрал телефон в карман и подумал: раз шеф официально объявил короткий день, глупо было бы этим не воспользоваться. Тем более что эпицентр моих дел сейчас был дома. Нужно переговорить с Юлией и желательно не по телефону, и если она даст добро, запускать тяжёлую артиллерию в лице Милорадовой.

Я приехал в наш двор и сразу же позвонил Юлии и попросил выйти на улицу. Она вышла, я рассказал ей о предложении юристов светской львицы, Юля даже не раздумывала.

— Конечно, я согласна! — она аж подпрыгнула на месте. — И годовой абонемент в элитный салон получу, и нашему дому помогу! Это же просто джекпот! Пусть эта Милорадова приезжает и разнесёт их в пух и прах!

Получив согласие, я тут же набрал адвоката Милорадовой. Мы быстро обговорили детали, и он, сверившись с графиком клиентки, сразу назначил дату съёмки — послезавтра на двенадцать часов. И попросил нагнать побольше народа.

— Теперь главное, — сказал я Юлии, убирая телефон. — Нам надо собрать жильцов. Для картинки нужна массовость.

— Сделаем! — соседка тут же достала свой смартфон и начала кому-то строчить сообщения.

А я тем временем набрал Марину и попросил срочно выйти во двор.

— Только есть один нюанс, — предупредил я Юлию, пока мы ждали остальных. — Я не хочу говорить соседям про Милорадову заранее. Если слух разойдётся и дойдёт до застройщика, эти ребята могут учудить что угодно. Нам нужен элемент неожиданности.

— Согласна, — сказала соседка. — Давай скажем, что приедет местное телевидение! Застройщикам на каких-нибудь региональных репортёров вообще плевать.

— Хороший план, — согласился я. — Но я, как юрист, врать клиентам не могу.

— Ой, какие мы правильные! — рассмеялась Юлия. — Ладно, расслабься. Я беру это на себя.

Вскоре из подъезда вынырнула Марина, а следом подтянулись ещё несколько боевых тёток из нашего дома, которых Юля успела вызвонить. Я взял слово и объявил:

— Добрый день. Ситуация такая: послезавтра нам нужно будет всем вместе приехать к тому самому недостроенному дому, куда нас пытаются переселить. Нужна максимальная массовка. Будет сниматься большой, серьёзный репортаж о нашей проблеме, и нам нужны люди в кадре.

Тётки переглянулись.

— А кто снимать-то будет? — спросила Марина. — Опять какие-то блогеры из интернета, от которых толку ноль?

Тут в игру вступила Юля. Она округлила глаза и заговорщицким шёпотом выдала:

— Девочки, какое там! Местное телевидение приедет! Сами на нас вышли! Будут снимать разгромный репортаж для вечерних новостей! Надо показать им, что мы не сдадимся и что нас много!

Слова «местное телевидение» сработали безотказно. Тётки подобрались, плечи расправились. Готовность номер один.

— Телевидение — это дело! — одобрила Марина. — Не переживай, Илья. Я лично по всем квартирам пройдусь. Мы такую толпу у этого недостроя соберём, что мало никому не покажется!

Отдых однозначно пошёл Манькову на пользу. Ну, или у него дома сложилась настолько невыносимая обстановка, что утром он приехал за час до оговорённого срока. Его звонок бесцеремонно вырвал меня из глубокого сна.

— Проснись, спящий красавец, нас сегодня ждут великие дела! — радостно возвестил шеф в трубку, едва я успел нажать на кнопку ответа.

— Олег Борисович… — я протёр глаза и посмотрел на часы. — Сейчас шесть утра… Что вам от меня надо⁈

— Как что⁈ Ты забыл? У нас же загородный пикник намечался! — бодренько ответил Маньков. — Кисельные реки, молочные берега! Барышни под стать — с пятым размером груди! А воздух там, Таранов… бери да пей! И никак не напьёшься!

Я спросонья категорически отказывался понимать своего начальника.

— Вопрос первый: как можно пить воздух? — я тяжело вздохнул, свесив ноги с кровати. — И вопрос второй: мы договаривались, что вы приедете в семь.

— Какой же ты скучный, Таранов! — искренне возмутился Маньков. — Нет в тебе абсолютно никакой романтики!

— Когда мы приедем, Воробьёв ещё спать будет, — сухо ответил я. — И мы будем куковать под его дверями. Это не романтика, Олег Борисович, это бессмысленная трата времени.

— Настоящие люди природы встают с первыми лучами солнца! — непоколебимо заявил шеф. — Они коров доят, траву косят и пчёл… это самое. Короче, Таранов, быстро одевайся и выходи, я уже у твоего подъезда стою!

Шеф сбросил звонок. Я подскочил с кровати и метеором побежал в душ. Едва я вышел из ванной, как меня встретила заспанная Света. Она стояла в пижаме, протирая кулаками глаза.

— Дядя Илья, вы чего так рано подорвались-то? — пробормотала она.

— Маньков приехал, — ответил я, натягивая рубашку. — У нас командировка за город.

— Вот же ему неймётся! — Света мгновенно проснулась. — Ой! Погодите! Не уходите! Я сейчас!

Она метнулась на кухню. Я быстро надел костюм, захватил портфель с бумагами и вышел в коридор. Там меня уже ждала Света с пышным свёртком и небольшим термосом в руках.

— Вот! Это вам в дорогу! — вручила она мне припасы. — Там бутерброды с сыром и ветчиной. И вот чай горячий.

— Спасибо большое, Светлана! Спасла, — я улыбнулся, пряча термос в сумку. — Всё, я побежал.

Когда я распахнул тяжёлую пассажирскую дверь «Чайки», меня ждала поистине умилительная картина. Маньков, откинув спинку шикарного кожаного кресла, безмятежно спал. Он слегка приоткрыл рот и издавал размеренное, заливистое посапывание, совершенно не соответствуя образу человека, которого «ждут великие дела».

Я мстительно набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул на весь салон:

— Доброе утро, Олег Борисович!

Шеф подскочил так, словно под ним сработала катапульта, и с глухим стуком приложился затылком о велюровый потолок машины. Секунд пять он дико озирался по сторонам, хлопая глазами и пытаясь сообразить, в каком измерении находится. Наконец его взгляд сфокусировался на мне. Маньков разочарованно выдохнул, потирая ушибленную макушку:

— А… это ты, Таранов.

— А вы кого ждали в шесть утра? — невинно поинтересовался я.

— Платиновую блондинку в мини-юбке и с огромным мешком денег, — проворчал шеф, возвращая кресло в вертикальное положение. — Таранов, у тебя, случайно, нет при себе мешка денег?

— Увы. Нет.

— Я же говорил, — Маньков укоризненно покачал головой, поворачивая ключ зажигания. — Тебе абсолютно чужда романтика.

Ехать нам предстояло прилично. И я, всё ещё тая обиду за столь варварски ранний визит, решил отомстить начальнику в его же стиле. Я демонстративно сел на задний роскошный диван «Чайки», вытянул ноги и приготовился дать заслуженный отдых своей биологической оболочке.

Маньков тут же почуял неладное. Он начал давить мне на совесть и распинаться о том, что с разговорами долгая дорога проходит веселее, а спать в присутствии водителя — это дурной тон. Однако я, устраиваясь поудобнее на мягкой коже, парировал:

— Вы же сами сказали, Олег Борисович, что я неромантичный тип. А с неромантичными типами беседы выходят исключительно скучными и занудными. Так что не буду портить вам утро.

С этими словами я закрыл глаза и под возмущённое пыхтение шефа благополучно уснул.

— Таранов! А ну, просыпайся! — Маньков бесцеремонно растолкал меня за плечо. — Открывай глаза, погляди, какая красота вокруг!

Я недовольно потянулся, разминая затёкшую шею, и посмотрел в окно. Сон сняло как рукой.

«Чайка» стояла на обочине высокого моста. Внизу в лёгкой утренней дымке несла свои искрящиеся в солнечном свете воды широкая река. Её извилистые берега сплошь поросли густым, нетронутым лесом, а воздух над водой был чистым и прозрачным.

— Да… — искренне выдохнул я, залюбовавшись открывшимся пейзажем. — Красиво. И зачем только люди в этих пыльных, душных городах живут, когда на свете есть вот такие места?

Маньков облокотился на руль, скривился и ответил:

— Чтобы с голодухи не опухнуть.

Я оторвал взгляд от реки и недоумённо уставился на шефа:

— Опухнуть? Это как вообще⁈

Маньков окинул меня снисходительным взглядом и сказал:

— Эх, молодёжь. Ничего-то вы о настоящих тяготах жизни не знаете. Поживёшь тут зимой, когда снега по пояс и до ближайшего магазина двадцать километров пешком — мигом в бетонную коробку с центральным отоплением запросишься.

Он снял машину с ручника, и «Чайка» плавно тронулась с места, оставляя чудесный утренний пейзаж позади.

Проехав ещё пару десятков километров по трассе, мы, следуя указаниям навигатора, свернули на узкую грунтовую дорогу. Лес здесь стоял сплошной, непроницаемой зелёной стеной, цепляя ветками крышу автомобиля. Дорога становилась всё более ухабистой.

— Да уж, — пробормотал Маньков, аккуратно объезжая очередную яму. — Глубоко этот Воробьёв забрался. Спрятался так спрятался.

— Может, Воропаев его так сильно напугал? — предположил я, вглядываясь в чащу.

— Скоро узнаем, — мрачно отозвался шеф.

Дорожка ещё немного попетляла между деревьями и наконец вывела нас на большую, залитую солнцем поляну. В самом её центре стоял добротный бревенчатый домик с резными ставнями. А с другой стороны от дома, ровными рядами, располагались десятки одинаковых небольших деревянных ящиков.

«Мёд, вкусно», — вдруг чужеродной мыслью шевельнулась память реципиента, отзываясь на вид пасеки.

Маньков заглушил двигатель, потянулся к ручке двери и сказал:

— Ну всё, приехали. Выходим. И, Таранов… будь аккуратнее с пчёлами. Они адвокатских корочек не боятся.

Мы вышли из машины и невольно замерли, осматриваясь по сторонам.

— Ляпота… — с наслаждением втянув полные лёгкие кристально чистого воздуха, объявил Маньков. — Вот выйду на пенсию, плюну на всё и в такое же место перееду.

— А как же до магазина за хлебушком топать пешком, по грудь в снегу? — ехидно припомнил я ему недавний разговор.

— А зачем мне магазин? — отмахнулся шеф, мечтательно прищурившись. — Буду выращивать огурчики-помидорчики в теплице. Бурёнку заведу. Сыр, молочко своё будет. Забью полный погреб соленьями и буду кайфовать на старости лет, — он вдруг тяжело вздохнул и добавил: — Ладно, мечты — это, конечно, хорошо, но новый офис сам себя не заработает.

Мы двинулись по тропинке к дому.

— Вадим Алексеевич! К вам гости! — громко крикнул Маньков, подходя к крыльцу. — Вадим Алексеевич!

— Я здесь! Идите сюда, за дом! — донёсся приглушённый голос с заднего двора.

Мы обогнули бревенчатую стену и вышли к пасеке. Над одним из ульев колдовала фигура, облачённая в плотный зелёный комбинезон и шляпу с защитной круглой сеткой. В руках человек держал какой-то жестяной прибор с носиком, из которого порциями валил сизый дым.

— Вадим Алексеевич, здрасте, мы к вам! — окликнул его шеф.

— Добрый день! — отозвалась фигура, не отрываясь от рамки с сотами. — Подождите, я сейчас закончу и подойду.

Я, движимый любопытством, сделал было пару шагов поближе, чтобы рассмотреть процесс, но пасечник остановил меня предостерегающим окриком:

— Стойте там! Близко не подходите. У меня тут среднерусская порода, они крайне агрессивные и непредсказуемые. Чужаков не любят, могут и покусать!

Маньков при слове «покусать» побледнел и попятился назад.

— Хорошо-хорошо, мы за домом подождём, от греха подальше!

Фигура махнула рукой в плотной перчатке в сторону стоящей неподалёку круглой беседки:

— Туда проходите, я скоро.

Мы с шефом послушно ретировались в указанном направлении. Зайдя под резную крышу беседки, Маньков тут же бухнулся на широкую деревянную лавку возле овального стола. Я присел рядом. На столе, накрытом чистой скатертью, стояла хрустальная вазочка с густым янтарным мёдом.

Шеф, ни секунды не думая, схватил лежащую рядом деревянную ложку, щедро зачерпнул лакомство и отправил себе в рот.

— Ммм… липовый! — произнёс он. — Шикарный!

— Олег Борисович, нехорошо как-то, без разрешения хозяина чужое есть, — заметил я.

— Да брось, Таранов, — отмахнулся Маньков, облизывая ложку. — Он же сам сказал: заходите, будьте как дома.

— Воробьёв такого не говорил, — возразил я.

— Говорил-говорил, — Маньков потянулся за следующей порцией. — Это ты просто из-за жужжания плохо слышал.

— Ну, и как вам медок? — внезапно раздалось прямо у нас за спинами.

Маньков вздрогнул и чуть не поперхнулся тягучей сладостью. Мы обернулись и увидели владельца пасеки. Он остался в своём рабочем зелёном комбинезоне, но защитную сетку уже стянул. Это оказался крепкий, лысоватый мужчина, плюс-минус ровесник Манькова. Лицо его было изрезано глубокими морщинами, но зато имело тот самый здоровый розоватый оттенок, который редко встретишь у жителей мегаполисов.

Шеф торопливо проглотил мёд, откашлялся и ответил:

— Спасибо, отличный!

— Раз нравится, может, тогда чаю свежего организовать? — радушно предложил Воробьёв.

Я понял, что с чаепитиями и светскими беседами наши переговоры могут затянуться на полдня, поэтому я решил слегка ускорить события и перевести разговор в деловое русло.

— Простите, Вадим Алексеевич, но мы хотели бы обсудить с вами одно дело… — начал я серьёзным тоном.

Воробьёв добродушно развёл руками и сказал:

— Какое же? Я от всех дел давно отошёл, ребята. Пчёлы — вот все мои дела. Ну, разве что вы хотели мёд, воск или пергу партией закупить… хотя на оптовиков вы, если честно, мало похожи.

— У нас к вам вопросы насчёт отеля «РедЛайн», — сказал я.

Всё радушие слетело с лица Воробьёва в один миг. Улыбка испарилась, а в глазах сверкнул такой холод, от которого стало не по себе.

— Пошли вон! — жёстко процедил он.

— Да вы не поняли… — попытался вклиниться в разговор Маньков, приподнимаясь с лавки.

Но Воробьёв нас уже не слушал. Он резко развернулся, вышел из беседки и быстрым шагом направился обратно в сторону ульев.

Мы переглянулись и бросились за ним.

— Погодите! Это правда важно! Выслушайте! — крикнул я ему в спину.

Мы догнали его у самой пасеки. Воробьёв, даже не надевая сетку, со злостью сорвал крышку с ближайшего улья и вытащил несколько рамок. В воздух мгновенно взмыла плотная, гудящая чёрная туча. Агрессивная среднерусская порода, потревоженная грубым вторжением, мгновенно взяла нас в кольцо. Воздух наполнился угрожающим, вибрирующим гулом тысяч крыльев.

Мы с Маньковым оказались прямо в эпицентре роя. Десятки пчёл замельтешили перед лицом.

— Не шевелись! — сдавленным, полным первобытного ужаса шёпотом скомандовал мне шеф, замерев как статуя.

Я застыл без движения, хотя почувствовал, как кожу на шее обожгло. Как будто раскалённый уголёк прикоснулся. А потом ещё в нескольких местах то же самое.

— Я же сказал — идите на хер с моего участка! — рявкнул Воробьёв, глядя на нас сквозь живую жужжащую завесу.

— Да погодите вы! — громко крикнул Маньков. — Мы ищем доказательства, что Воропаев кидает своих партнёров! Он мошенник, и мы хотим его остановить!

Слово «Воропаев» подействовало. Воробьёв замер. Он несколько секунд буравил нас тяжёлым взглядом, оценивая правдивость слов, затем молча поднял свой жестяной дымарь и начал качать меха. Густые клубы сизого дыма ударили в рой. Пчёлы, почуяв запах гари, инстинктивно ринулись обратно в улей.

Пасечник захлопнул крышку, мотнул головой в сторону сруба и сказал:

— Заходите в дом.

Мы зашли. Внутри избы пахло сушёными травами и прополисом. Мы уселись за грубый деревянный стол, и Воробьёв, тяжело вздохнув, спросил:

— Что вы хотели узнать?

— Расскажите, что произошло с вашим отелем, — попросил я. — Как вы открывались, какие проблемы возникали.

— Всё было идеально, — ответил пасечник. — Мы с Воропаевым открыли этот отель. Вложили кучу сил. И как только «РедЛайн» начал давать реальные, большие деньги, тут же начался ад. Пошли проверки. Сначала пожарные, потом санэпидемстанция, потом налоговая. Они приходили каждый день, выписывали конские штрафы, блокировали работу. Нас просто задушили, бизнес встал намертво.

Мы с Маньковым переглянулись. Схема была до боли знакомой — классический рейдерский захват через административный ресурс. То же самое сейчас происходило с бизнес-центром Германа.

— А потом, — продолжил пасечник, — Воропаев привёл какого-то покупателя. Сказал мне: «Вадим, нас топят, давай продадим хоть за что-то, пока всё не потеряли, хотя бы вложения свои отобьём». И мы продали. За сущие копейки. А позже я узнал, что этот покупатель был человеком Воропаева. Он просто выдавил меня из моего же бизнеса.

— А документы какие-нибудь с того времени у вас остались? — спросил я, подавшись вперёд. — Бухгалтерия, переписки, может, копии тех самых договоров?

— Что-то должно было остаться, — ответил Воробьёв. — Но я в избушке такие вещи не храню. Они в квартире, в шкафу лежат. Это в городе.

Маньков положил руки на стол, посмотрел пасечнику прямо в глаза и сказал:

— Вадим Алексеевич. Прямо сейчас Воропаев по точно такой же схеме пытается кинуть ещё одного честного предпринимателя. Забрать его бизнес за бесценок. А мы — юристы, которые хотят ему в этом помешать. Нам очень нужна ваша помощь. И эти документы.

Воробьёв долго молчал, барабаня пальцами по столешнице. И видимо, старые обиды на бывшего партнёра взяли верх над желанием спрятаться от мира. Он достал из кармана комбинезона простенький кнопочный телефон, набрал номер и прижал трубку к уху.

— Алло, Катюша? Дочка, привет. Слушай меня внимательно. К тебе приедут два человека, юристы. Я дам им твой адрес. Там в шкафу старые папки лежат… да, по работе. Отдай их им. И ещё красную папку с полки. Да, всё верно. Спасибо, родная.

Он сбросил вызов, взял со стола огрызок карандаша, быстро черканул на клочке бумаги адрес и протянул его нам.

— Держите. И… размажьте этого ублюдка.

Маньков забрал листок с адресом и оскалился — хищно, предвкушающе.

— Всенепременно, Вадим Алексеевич, — ответил шеф. — Размажем. Тонким слоем. Как свежий мёд по печеньке. Кстати, о мёде… У вас на продажу есть?

Воробьёв молча встал из-за стола, подошёл к деревянному стеллажу у стены, снял с полки небольшую пузатую банку с тёмным мёдом и поставил её на стол прямо перед Маньковым.

Затем пасечник посмотрел на меня. Несколько секунд он внимательно вглядывался мне в лицо, странно нахмурился, а затем негромко сообщил, обращаясь к шефу:

— А он опухает.

Маньков, уже потянувшийся к банке, замер на полпути и воскликнул:

— Кто… чего? О, чёрт! Таранов, ты реально опухаешь!

Я потрогал лицо. Кожа непривычно натянулась, и дышать почему-то стало чуть тяжелее. Левая скула горела, и ощущение расползалось.

— Но… я ведь не голоден… — выдавил я, вспомнив нашу с Маньковым беседу про голод.

Шеф подскочил со стула, панически озираясь:

— Какая на хрен голодуха⁈ Тебя пчёлы цапнули, когда мы в рой влезли! — он повернулся к Воробьёву. — В доме что-нибудь от аллергии есть⁈ Супрастин, антигистаминные, хоть что-то⁈

Пасечник покачал головой и ответил:

— Мне не нужно. У меня аллергий отродясь ни на что не было.

— Да как так? Работать на пасеке и не иметь в аптечке антигистаминных препаратов⁈ — возмутился шеф. — И что мне теперь с ним делать, с таким красивым?

— Вези его в посёлок, срочно! — скомандовал Воробьёв, хватая меня за плечо и подталкивая к выходу. — Это километрах в десяти отсюда, по трассе обратно! Там медпункт и фельдшер есть. И по дороге, если аптеку увидишь, заскочи, возьми таблеток! Бегом, пока у него отёк Квинке не начался! Поторопись!

Маньков гнал по лесной грунтовке, совершенно не жалея «Чайку». Огромный правительственный лимузин точно не должен был в своей жизни встретить подобное испытание: тяжёлая подвеска протестующе скрипела и стонала на каждом ухабе. Я, лёжа на заднем сиденье, физически чувствовал, как мы, перескакивая очередную кочку, болезненно цепляем грунт днищем.

На одном из особенно крутых поворотов раздался звонкий металлический лязг, и от правого переднего колёса отлетел оригинальный хромированный колпак, сверкнув на солнце спицами. Маньков проводил его в зеркало заднего вида полным боли взглядом, но даже и не подумал сбросить скорость. Жизнь соратника для него оказалась дороже аутентичности советского автопрома.

— Таранов! Ты меня слышишь⁈ — заорал шеф, не отрывая взгляда от петляющей дороги.

— Отчётливо, Олег Борисович, — с трудом ворочая распухшим языком, отозвался я с заднего сиденья. — Не надо так громко кричать, у меня не повреждён слуховой аппарат.

— Ты главное будь со мной! Слышишь⁈

— Это очень странное предложение в данных обстоятельствах, — логично заметил я. — Я и так с вами. Мы едем в одной машине.

— В смысле — не засыпай! Не отключайся, понял⁈ Держи глаза открытыми!

А вот эту просьбу шефа мне выполнить было физически невозможно. Потому что у меня перед глазами начала равномерно мигать системная надпись:

Внимание!

Критический уровень токсинов. Запущен цикл регенерации.

Погружение в принудительную кому через 3… 2… 1…

— Я постараюсь… — только и успел прохрипеть я.

Договорить я не успел. Сознание мгновенно отключилось, и я провалился в беспросветную тьму. Впрочем, тьма была не совсем кромешной. Прямо в пустоте перед моим внутренним взором развернулся интерфейс, и начала плавно заполняться неоновая шкала прогресса:

Идёт процесс регенерации. Не шевелитесь, пожалуйста. Ядро приступило к экстренному восстановлению биологической оболочки… Нейтрализация токсинов: 45 %… 70 %… 100 %

Как только шкала достигла ста процентов, интерфейс погас, и сознание рывком вернулось в тело.

Я открыл глаза ровно в тот момент, когда Маньков с диким визгом тормозов остановил тяжёлую машину перед небольшим белым зданием с красным крестом на вывеске. Шеф, даже не заглушив мотора и не оглядываясь на меня, открыл водительскую дверь, пулей метнулся к входу и скрылся внутри.

Буквально через пять секунд он выбежал обратно, таща за собой взволнованную женщину в накинутом на плечи белом халате. Маньков распахнул заднюю дверь лимузина и закричал:

— Доктор, быстрее, он здесь!

Я спокойно сел на сиденье, поправил съехавший галстук и сказал:

— Да, я здесь. Доброе утро.

Женщина-врач замерла, сбитая с толку. Она перевела растерянный взгляд с меня на тяжело дышащего Манькова и спросила:

— Вы же только что кричали, что он сознание потерял и задыхается?

— Спасибо, мне уже значительно легче, — вежливо сообщил я.

— Вы говорили… анафилактический шок, отёк Квинке, затруднённое дыхание! — возмутилась докторша, наклоняясь ко мне и профессионально осматривая моё лицо.

— Так и было! — замахал руками Маньков, глядя на меня с крайним изумлением. — Я вам клянусь! Он как воздушный шарик надулся, красный весь был, хрипел!

Женщина бесцеремонно ощупала мою шею, провела пальцами по щекам и лимфоузлам, а затем смерила шефа уничтожающим взглядом и заявила:

— Ни малейших признаков отёка! Ни покраснения, ни следов удушья! Дыхание чистое. Вы что… пошутить с утра пораньше решили⁈

— Да не думали мы шутить! — оправдывался Олег Борисович. — Он… он же реально помирал у меня на заднем сиденье!

— А потом взял и чудесным образом воскрес по пути⁈ — рявкнула женщина. — Придурки!

Она со всей силы захлопнула тяжёлую дверь «Чайки», развернулась и, возмущённо бубня себе под нос про идиотов, которым нечем заняться, пошла обратно в здание медпункта.

Маньков медленно обошёл капот, открыл свою дверь, сел на водительское кресло и повернулся ко мне. В его глазах читался гнев, смешанный с непониманием.

— Таранов… — выдавил шеф. — Что. Это. Сейчас. Было⁈

— Я же вам уже говорил раньше, Олег Борисович. У меня просто отличная регенерация, — ответил я.

Маньков ещё несколько секунд сверлил меня ошарашенным взглядом, пытаясь уложить произошедшее в свою картину мира.

— У тебя в роду среди родственников медоедов, случайно, не было? — наконец спросил он. — Отравился, отрубился, восстановился, как ни в чём не бывало, и пошёл дальше?

— Нет, медоедов в моей генеалогии точно не было. Исключительно люди.

Маньков устало потёр лицо ладонями, громко выдохнул, махнул рукой, смирившись с абсурдностью бытия, и произнёс:

— А, хрен с ней, с твоей генеалогией. Поехали лучше колпак от колеса искать! Он, между прочим, бешеных денег стоит!

Провозились мы в итоге до кромешной темноты. Олег Борисович клятвенно заверял меня, что обладает феноменальной зрительной памятью, встроенным внутренним компасом и помнит тот злополучный поворот до последнего деревца. Проблема заключалась лишь в том, что все повороты и деревья в этом лесу были абсолютно одинаковыми.

Разумеется, нужный изгиб дороги он перепутал. Трижды. В результате нам пришлось несколько часов кряду работать следопытами. Мы облазили все придорожные кусты, продирались сквозь заросли крапивы, собрали на себя репейник со всей округи и едва не свалились в скрытый под травой овраг. Я мысленно просчитывал возможную траекторию полёта хромированных колпаков при центробежном ускорении, а Маньков просто матерился и бил палкой по высокой траве.

Но раритет мы всё-таки отыскали. Выпуклый колпак мирно покоился под раскидистым кустом дикой малины. Маньков бросился к нему так, словно нашёл Святой Грааль, и тут же начал бережно протирать пыльную железку своим дорогим шелковым платком. К машине мы вернулись победителями, но при этом вымазались с ног до головы, пропахли болотом и порядком устали.

Около полуночи шеф наконец-то завёз меня домой. Мы сухо попрощались, сил на шутки уже не оставалось. Я с трудом поднялся на свой этаж и открыл дверь квартиры. В коридоре меня встретила Света. Она вышла из комнаты, протирая глаза, но, увидев меня в свете прихожей, мгновенно проснулась и замерла с открытым ртом.

Мой безупречный костюм больше всего напоминал маскировочный халат. Пиджак был измят и перепачкан бурой грязью, на левой штанине зияла живописная зелёная полоса от растёртой травы, а к рукаву намертво прицепилась целая гирлянда колючих репьёв.

— Дядя Илья… — ошарашенно протянула племянница. — Вы что, от медведя по лесу убегали?

— Мы искали аутентичный колпак от советского лимузина, — со вздохом пояснил я, аккуратно снимая пиджак, чтобы не натрясти земли на коврик. — Это, как выяснилось, процесс крайне трудоёмкий и не терпящий компромиссов.

Света подошла ближе, критически оглядела пострадавшую ткань, потрогала грязный лацкан и вынесла суровый, окончательный вердикт:

— М-да. Тут стиральная машинка бессильна. Этот костюм спасёт только профессиональная химчистка. И то не факт. Снимайте всё, я завтра отнесу.

Поблагодарив её, я отправился в душ, чтобы смыть с себя остатки лесной романтики, пыльцы и усталости. Нагулявшись на свежем воздухе, пережив атаку пчёл, экстренную системную регенерацию и марш-бросок по бурелому, моя биологическая оболочка требовала немедленной перезагрузки. Едва добравшись до подушки, я закрыл глаза и мгновенно отключился, уснув глубоким и безмятежным сном праведника.

Ровно в десять утра мой телефон разразился настойчивой трелью. Звонил Богдан — тот самый молодой ушлый адвокат, представляющий интересы светской львицы.

— Илья Сергеевич, доброе утро, — бодро протараторил он. — Мы с госпожой Милорадовой и съёмочной группой будем у вашего дома минут через десять. Будьте добры, выходите во двор, встретьте нас.

Я чуть не подавился утренним кофе.

— Подождите, Богдан! Какой двор? — опешил я, лихорадочно соображая. — Мы же на двенадцать часов дня договаривались! И вообще в другом месте! Туда к полудню все соседи-активисты подтянутся для массовки.

— На двенадцать — это у нового недостроенного дома, всё в силе, — невозмутимо парировал юрист. — А сейчас мы подъезжаем к тому, в котором вы живете.

— Но зачем⁈ Вам же тот бетонный ужас надо для репортажа снять!

— Илья Сергеевич, — в голосе Богдана проскользнули снисходительные нотки. — Не учите нас делать качественные репортажи. Ждём вас.

Он повесил трубку. Я чертыхнулся, вскочил из-за стола и бросился в комнату. Быстро натянув новый костюм, я крикнул Свете, чтобы она собиралась, и пулей вылетел в подъезд. Племянница помчалась за мной.

Когда мы выскочили в наш залитый утренним солнцем двор, там уже стояли Юлия и её муж. Юлия нервно поправляла причёску, а Виктор самозабвенно начищал платком и без того блестящие туфли.

— Вы чего здесь? — выдохнул я, подходя к ним. — Вы знали, что они сюда едут⁈

— Ой, Илья, извини! — виновато всплеснула руками Юлия. — Мне Богдан ещё вчера поздно вечером позвонил и предупредил, что Милорадова сначала сюда приедет. Сказал, чтобы мы были готовы.

— А меня накануне предупредить вы не могли? — проворчал я, поправляя галстук. — Я же как организатор должен процесс контролировать, а не бегать в мыле по утрам.

— Я думала, они тебя тоже предупредили! И что-то разволновалась я сильно! — оправдывалась соседка. — Ты представляешь… Сама Милорадова! Мне до сих пор не верится, что она будет со мной разговаривать, да ещё и прямо у нас во дворе.

Виктор был возбуждён и впечатлён происходящим куда больше жены. Он то и дело дёргал воротник рубашки, переминался с ноги на ногу и благоговейно смотрел на въезд во двор.

— Это же какой уровень, Илюха! — с придыханием выдал он. — Я на неё в соцсетях подписан. У неё там миллионы просмотров! Если она про наш дом скажет — это же настоящая информационная бомба будет!

Пока мы обменивались впечатлениями, тишину нарушил ровный гул моторов. Во двор плавно, словно чёрный океанский лайнер, вплыл тонированный представительский «Майбах». Следом за ним, пыхтя дизелем, катился вместительный серебристый микроавтобус.

Машины остановились прямо у детской площадки. С переднего сиденья «Майбаха» тут же выскочил Богдан. Он деловым шагом направился к нам, на ходу пряча в карман телефон.

— Доброе утро, господа! — широко улыбнулся он, крепко пожимая мне руку.

— Объясни, Богдан, — потребовал я без долгих прелюдий. — К чему эти внезапные смены локаций?

— Это называется «режиссура», Илья Сергеевич, — с нескрываемым самодовольством пояснил юрист. — Мы начнём репортаж именно с этого двора. Сначала дадим в кадре чистую эмоцию: покажем прекрасный, зелёный, обжитой дом, счастливых людей, уютные скамейки. Покажем тот рай, который хотят пустить под бульдозер алчные девелоперы. Зритель должен проникнуться! А уже потом, на жёстком контрасте, мы повезём аудиторию к тому бетонному склепу, куда вас вышвыривают. Понятна концепция?

Я вынужден был признать, что с точки зрения пиара план и правда был безупречен.

Тем временем двери микроавтобуса с лязгом разъехались в стороны, и наш тихий двор мгновенно превратился в профессиональную съёмочную площадку. Из нутра машины посыпались парни в чёрных футболках. Один из них тут же выволок на асфальт массивный штатив и принялся водружать на него профессиональную камеру. Двое других сноровисто распаковывали чехлы, расставляя прямо на газоне высокие стойки с круглыми светоотражателями и мощными диодными панелями. Следом выпрыгнул звукорежиссёр, на ходу распутывая мотки проводов и деловито проверяя частоты на маленьких чёрных коробочках радиомикрофонов. Вся команда работала слаженно, как единый механизм, превращая привычный дворовый пейзаж в декорации для большого шоу.

Когда свет был выставлен, а микрофоны проверены, Богдан обернулся к «Майбаху» и подал знак водителю. Тот вышел и распахнул заднюю пассажирскую дверь. Виктор затаил дыхание. Юля нервно заморгала, слегка побледнев от волнения.

Из тёмного салона роскошного автомобиля, сверкнув дизайнерскими туфлями и идеальной укладкой, на потрескавшийся асфальт ступила несравненная госпожа Милорадова. Шоу вступило в решающую фазу.

Не успела светская львица сделать и пары шагов по асфальту, как Виктор сорвался с места. Словно школьник, увидевший своего кумира, он подбежал к Милорадовой, едва не сбив с ног звукорежиссёра.

— Елизавета! Вы не представляете! Я ваш самый преданный поклонник! — выпалил он, сияя от восторга. — Я на все ваши соцсети подписан, каждый пост читаю, все ваши ролики по три раза пересматриваю!

Не давая опешившей гостье вставить и слова, Виктор лихорадочно полез в карман за телефоном.

— А можно с вами селфи сделать⁈ Прямо сейчас! Для истории!

Милорадова замерла в лёгком шоке. От такой бесцеремонной атаки она явно опешила. На её безупречно оттюнингованном лице отчётливо проступило раздражение. Отстранившись и брезгливо окинув взглядом суетливого мужчину, она с прохладцей в голосе поинтересовалась:

— Простите, а вы, собственно, кто такой?

Виктор вдруг осёкся, хлопнул себя по лбу и виновато рассмеялся:

— Ой, простите, ради бога! Забыл представиться от волнения. Я Виктор — муж Юлии!

Услышав имя ключевой фигуры их медийной сделки, Милорадова мгновенно преобразилась. Как по щелчку невидимого тумблера, недовольная гримаса исчезла, и светская львица натянула на лицо дежурную ослепительную улыбку.

— Ах, вот как! Муж Юлии! Ну, разумеется, я не могу вам отказать, — проворковала она бархатным голосом, но тут же добавила тоном, не терпящим возражений: — Только давайте договоримся: фотографировать будет мой личный фотограф на профессиональную камеру. А снимок вам потом мои помощники скинут. Тот, который мне понравится, и который я сама утвержу. Договорились?

В этот момент к ним подскочила красная как рак Юля. Сгорая со стыда за благоверного, она дёрнула Виктора за рукав.

— Витя, ну вечно ты лезешь! — возмутилась она, сердито сверкая глазами. — Люди к нам приехали дом спасать, делом серьёзным заниматься, а ты со своими глупыми селфи пристал! Как ребёнок, честное слово!

— Ну что вы, Юлия, не ругайте супруга, всё в порядке, — великодушно отмахнулась Милорадова, демонстрируя свою безграничную любовь к простому народу. — Мне всегда приятно внимание моих зрителей.

Она грациозно подошла к Виктору, чуть склонила голову, принимая свою фирменную, отрепетированную тысячами съёмок позу, и лучезарно улыбнулась в объектив подоспевшего фотографа.

Раздалась серия коротких щелчков затвора. Виктор стоял рядом с кумиром, выпятив грудь, и светился от такого запредельного счастья, словно только что выиграл в лотерею миллион долларов.

А потом началась съёмка — без долгих раскачек. Как только звукорежиссёр поднял большой палец вверх, двор мгновенно стих. Милорадова, стоя в кадре рядом с Юлией, преобразилась за долю секунды: высокомерие и холодность испарились, уступив место выражению глубокого и всеобъемлющего сопереживания. Она смотрела в объектив камеры так, словно обращалась лично к каждому зрителю по ту сторону экрана.

— Дорогие мои подписчики, — проникновенно начала светская львица. — Совсем недавно произошёл крайне неприятный инцидент. Одной из клиенток моего салона красоты в городе Туле была оказана некачественная услуга. Я лично отвечаю за свой бренд, поэтому виновные сотрудники уже понесли суровое наказание и были уволены. А я сегодня приехала в Тулу лично, чтобы узнать, как здоровье моей клиентки, и убедиться, что она получила справедливую компенсацию.

Милорадова повернулась к моей соседке и с заботливой улыбкой спросила:

— Как ваше здоровье, Юлия? Вас больше ничего не беспокоит?

— Спасибо большое, со здоровьем всё просто отлично, — заученно, но вполне искренне ответила Юля. — Претензий к салону больше не имею, мне всё компенсировали.

— Мне безумно приятно это слышать! — лицо Милорадовой на мгновение осветилось радостью, но тут же помрачнело, приобретя трагические нотки, она театрально вздохнула и снова посмотрела в камеру. — Только вот, приехав сюда, я с ужасом узнала, что у Юлии появилась совершенно другая проблема. Настоящая беда!

Милорадова сделала шаг в сторону, изящным жестом указывая на нашу пятиэтажку и утопающий в зелени двор на заднем плане.

— Посмотрите на этот уютный, обжитой дом. Здесь живут простые, хорошие люди. Но потерявшие совесть девелоперы хотят снести его! Они намерены выселить жильцов помимо их воли, в жуткую бетонную недостройку на самой окраине города! И всё это только ради того, чтобы на этом месте воткнуть очередной торгово-развлекательный центр и набить свои карманы! Это вопиющий беспредел!

Её голос зазвенел от праведного гнева. Милорадова выдержала идеальную паузу, глядя в объектив с решимостью. А потом выдала финальную фразу:

— И я решила поехать и своими глазами посмотреть, куда же эти дельцы выселяют мою клиентку!

— Снято! — крикнул оператор, опуская камеру.

Как по щелчку тумблера, праведный гнев исчез с лица Милорадовой. Она повернулась к оператору и сухо скомандовала:

— Перебивочных планов с домом и двором наснимай быстро: качели там всякие, лавочки, окна. И едем дальше, у нас график.

Оператор кивнул, подхватил камеру со штатива и пошёл искать живописные ракурсы нашего старого двора. И тут из засады снова вынырнул неутомимый Виктор.

— Знаете, а я ведь ваш, в некотором роде, коллега! — радостно затараторил он, обращаясь к Милорадовой. — Я тоже ролики снимаю! У меня даже свой канал есть, я там распаковки инструментов делал, просмотры шли… Могу пару фишек по монтажу подсказать!

Милорадова окинула его таким взглядом, от которого у нормального человека замёрзла бы кровь, но Виктора было не пронять. К счастью, вмешалась Юля. Она подскочила к мужу, схватила его за локоть и с шипением разъярённой кобры оттащила в сторону:

— Витя, ради бога, исчезни! Иди домой, не позорь меня перед людьми!

Пока телевизионщики снимали скрипучие качели, двор начал оживать. Сарафанное радио сработало быстро. Из подъездов стали осторожно выглядывать соседи. Некоторые из них стояли на крыльце, перешёптываясь, снимая Милорадову на камеры смартфонов и фотографируя происходящее.

Тут из соседнего подъезда вышли Марина и наш невозмутимый сосед Семёнович. Мы с ними заранее договорились, что поедем на его автомобиле.

— Ну что, Илья, мы готовы, — доложила Марина, деловито оглядывая кортеж. — Массовка на той локации уже собирается, я всех обзвонила.

— Отлично, — ответил я.

Милорадова со своей свитой быстро загрузилась обратно в роскошный «Майбах», съёмочная бригада попрыгала в микроавтобус. А мы со Светой и Мариной залезли в просторный салон машины Семёновича.

Наш импровизированный караван тронулся с места, выехал из двора и направился в сторону промзоны на окраине города, где стоял тот самый бетонный ужастик. Настало время устроить девелоперу показательную медийную порку.

Мы припарковали старенькую иномарку Семёновича вслед за остановившимся у обочины «Майбахом». Локация для съёмок представляла собой удручающее зрелище: продуваемый всеми ветрами пустырь, засыпанный строительным мусором. Посреди всего этого «великолепия» возвышался серый дом.

У кривого строительного забора нас уже поджидала гудящая толпа человек из тридцати. Соседи переминались с ноги на ногу и воинственно сжимали в руках какие-то самодельные плакаты.

По ту сторону хлипких ворот из сетки-рабицы метался одинокий охранник в мешковатой форме. Он заметно нервничал, судорожно прижимая к груди рацию.

— Граждане! Уважаемые! — срываясь на фальцет, вещал он. — Убедительная просьба за периметр не заходить! Частная территория! Строительный объект! У меня инструкция, я сейчас полицию вызову!

Его, разумеется, никто не слушал. Внимание толпы было приковано к остановившемуся кортежу. Когда из роскошного автомобиля появилась Милорадова, по толпе прокатился коллективный вздох изумления.

Обещанное «местное телевидение» в лице светской львицы федерального масштаба произвело эффект разорвавшейся бомбы. Жильцы были в абсолютном восторге. Виктор, выскочивший из своей машины, тут же влился в толпу и начал работать главным пиар-менеджером звезды.

— Она сейчас тут вообще всё порешает! — хвастливо вещал он соседям, размахивая руками. — Елизавета Милорадова — крутая! У неё связи на самом верху! Мы с ней, считай, уже закорешились. Нормально так пообщались, сфоткались вместе для инсты. Сказала, лично за наш дом возьмётся!

Витю откровенно пёрло от причастности к высшему обществу. Юля закатывала глаза, но оттащить мужа от благодарных слушателей не могла.

Тем временем бригада Милорадовой оперативно выставила свет. Звукорежиссёр нацепил на звезду микрофон.

— Камера! Мотор! — скомандовал Богдан, взявший на себя роль режиссёра.

Милорадова театрально сняла тёмные очки, повернулась к камере и выразительно всплеснула руками на фоне бетонного монолита.

— Вы только посмотрите на это! — она профессионально ахнула, прижав ладонь к груди. — У меня просто нет слов! Неужели в двадцать первом веке людей могут насильно переселять вот в эти голые бетонные соты⁈ Без удобств, без инфраструктуры, на самом отшибе цивилизации! Мы не имеем права молчать! С этим произволом нужно бороться!

Она решительным шагом направилась к массовке, прямо на ходу сунув под нос микрофон первой попавшейся под руку грузной пенсионерке.

— Скажите, что вы чувствуете, глядя на своё будущее жильё? — трагично вопросила звезда.

— А что тут чувствовать⁈ — с готовностью взорвалась бабулька, потрясая кулаком. — Это же настоящая душегубка! Нас хотят живьём в бетон закатать! Я уже и гроб присмотрела, прямо из этой коробки на кладбище и поеду, потому что тут даже аптеки в радиусе пяти километров нет!

Милорадова сочувственно закивала и перевела микрофон на стоящего рядом мужичка в засаленной кепке.

— А вас что больше всего возмущает в этом переселении?

Мужичок почесал затылок, окинул взглядом промзону и выдал на чистом серьёзе:

— Ну как… Транспорта нет, это понятно. Но тут же ещё и пивного ларька нет! И речки поблизости никакой, даже карася с горя не поудить. Одно болото с комарами. Как тут жить-то, а⁈ Нарушение прав человека на отдых!

Толпа согласно загудела. И тут в центр кадра, оттолкнув мужичка, рыбкой вынырнул Виктор. Он принял пафосную позу, поправил воротник и выдал:

— Я, как независимый блогер и муж… эээ… своей собственной жены, ответственно заявляю: инфраструктурный вакуум данного объекта абсолютно не соответствует… эээ нормам всяким и гостам!

Юля, покраснев, выдернула мужа из кадра под сдавленные смешки съёмочной группы.

Милорадова, ни на секунду не выпав из образа сострадательной спасительницы, плавно перевела фокус на раскрасневшуюся Юлю.

— Юлия, дорогая моя, — светская львица положила руку ей на плечо, заглядывая в глаза. — Я даю вам своё личное слово: все мои подписчики, миллионы людей по всей стране, узнают о вашей беде. Мы поднимем такой резонанс, что ни один чиновник и ни один застройщик не сможет закрыть на это глаза!

Юля, быстро поправив волосы, посмотрела в объектив. Ей даже играть не пришлось, искренность читалась в каждом слове:

— Спасибо вам огромное! Вы даже не представляете, как мы устали с ними бороться. Вы — наш единственный голос, который они наконец-то услышат! Спасибо!

— Снято! — звонко скомандовал Богдан.

Милорадова тут же отстранилась, стёрла с лица улыбку и устало потёрла виски.

— Всё, ребят, с меня на сегодня хватит, — бросила она оператору. — Иди, подними дрон, подсними перебивочных планов. Такую, чтобы безнадёга в кадре чувствовалась.

Оператор кивнул и побежал к микроавтобусу за квадрокоптером.

Народ, осознав, что официальная часть закончена, радостно хлынул к звезде. Соседи окружили Милорадову плотным кольцом: кто-то просил автограф, кто-то тянул телефон для селфи, Виктор пытался пробиться поближе, чтобы обсудить алгоритмы продвижения. Богдан отчаянно пытался оттеснить толпу от своей клиентки.

Вдруг в толпе раздались крики. Со стороны трассы, поднимая тучи серой пыли, к нашему стихийному митингу на большой скорости летели два огромных, наглухо тонированных чёрных внедорожника. Тяжёлые джипы затормозили, подняв фонтанчики из гравия, перегородив выезд и «Майбаху», и микроавтобусу телевизионщиков.

Толпа мгновенно смолкла. Двери внедорожников синхронно распахнулись, и из них посыпались крепкие, коротко стриженные ребята в одинаковых тёмных костюмах. Следом за охраной из головного джипа вальяжно выбрался грузный мужчина. Я сразу узнал его — это был Вячеслав Егорович, заместитель директора «Родного Очага».

— А ну, разошлись все! Быстро! — рявкнул один из охранников, надвигаясь на толпу. — Свернули плакаты, убрали телефоны! Территорию освобождаем!

Народ испуганно дрогнул и подался назад, прижимаясь к машинам. Оператор инстинктивно опустил камеру. Вячеслав Егорович, заложив руки в карманы, двинулся вперёд, как ледокол.

— Я не понял, что за цирк вы тут устроили? — рыкнул он, глядя на меня. — Таранов? Опять ты воду мутишь? Я же, кажется, доходчиво объяснил, что…

Он осёкся на полуслове. Его взгляд упёрся в женщину с идеальной укладкой, стоящую в окружении софитов. Вячеслав Егорович заморгал, сбитый с толку.

— Это… ты? — его тон моментально потерял половину агрессии.

— Я приехала посмотреть, куда вы людей переселяете, — ледяным тоном отчеканила светская львица, гордо вздёрнув подбородок. — И, поверьте, то, что я здесь увидела, приведёт в ужас всю страну.

Лицо замдиректора пошло красными пятнами. Он понял, что запахло крупным скандалом.

— Какую страну⁈ — взвился он, теряя остатки самообладания. — Эй, выключить камеры! Это частная собственность! Съёмка запрещена! Мальчики, заберите у них флешки!

Охранники дёрнулись было вперёд, но тут между ними и оператором, словно из-под земли, вырос Богдан.

— Только троньте аппаратуру! — рявкнул он, сверкнув глазами. — И я лично оформлю вам иск о воспрепятствовании законной профессиональной деятельности журналистов. А заодно — за порчу дорогостоящего имущества. Ущерб будете до конца жизни выплачивать!

Охранники вопросительно посмотрели на босса, ожидая отмашки. Вячеслав Егорович злобно скрипнул зубами, явно оценивая риски. Я неторопливо вышел вперёд и встал рядом с Богданом.

— Вячеслав Егорович, вы, видимо, от спешки забыли в офисе не только совесть, но и своего штатного юриста, — спокойно, но так, чтобы слышала вся толпа, произнёс я. — Давайте я проведу для вас бесплатный ликбез. Во-первых, посмотрите себе под ноги. Вы и ваши «мальчики» стоите в трёх метрах от строительного забора. Это муниципальная земля. Общественное место. А согласно статье 152.1 Гражданского кодекса, съёмка в общественных местах разрешена без чьего-либо согласия, особенно если она представляет публичный интерес.

Я сделал шаг навстречу девелоперу, глядя ему прямо в глаза:

— Во-вторых. Если ваши «гориллы» сейчас хотя бы пальцем тронут медийную персону с многомиллионной аудиторией или ее оборудование… это уже статья 144 Уголовного кодекса. До шести лет лишения свободы. И главное, Вячеслав Егорович, — я хищно усмехнулся. — Если это видео прямо сейчас пойдёт в сеть с заголовком «Охрана застройщика избивает Милорадову», ваш проект торгово-развлекательного центра стоимостью в миллиарды рублей мгновенно превратится в самый токсичный актив в стране. Банки-партнёры перекроют вам финансирование ещё до того, как полиция закончит писать протокол. Рискнёте?

Вячеслав Егорович прекрасно умел считать деньги. И он понял, что я абсолютно прав. Застройщик оказался в классическом цугцванге: любой силовой ход сейчас вёл к немедленной финансовой катастрофе. Желваки на его лице заходили ходуном. Замдиректора бросил на меня полный ненависти взгляд, затем повернулся к охранникам и коротко скомандовал:

— В машины.

Те послушно попятились к внедорожникам. Вячеслав Егорович уже взялся за ручку двери, но напоследок обернулся и посмотрел прямо на Милорадову.

— Ты это… не спеши ничего в сеть выкладывать. С тобой ещё свяжутся.

— Жду с нетерпением, — очаровательно улыбнулась светская львица, поправляя причёску.

Двери хлопнули, моторы взревели, и чёрные джипы сорвались с места, стремительно скрываясь в облаке пыли. Как только они уехали, толпа взорвалась овациями. Соседи радостно кричали и даже обнимались.

— Видали, как мы их уделали⁈ — радостно вопил Виктор, потрясая кулаками вслед машинам. — Поджали хвосты и свалили! Наша взяла!

Жильцы были абсолютно уверены, что это безоговорочная победа, и дом уже спасён. Однако я не разделял их эйфории. Да, мы выиграли эту битву, нанесли мощный удар и заставили противника отступить. Мы показали зубы. Но я, как юрист, прекрасно понимал: до окончательной победы ещё очень далеко. Девелоперы с миллиардными бюджетами не сдаются просто так. Угроза Вячеслава Егоровича была не пустой бравадой. Сейчас они перегруппируются, найдут «серьёзных людей» и ударят с другой стороны.

И больше всего напрягал его совет Милорадовой — не спешить с выкладкой материала в сеть.

Придя с утра в офис, я ещё в коридоре понял, что день обещает быть нескучным. Из-за плотно закрытой двери кабинета Олега Борисовича доносились громкие крики. Я осторожно приоткрыл дверь, зашёл внутрь и увидел эпичную картину. Борьбу Добра со Злом!

Возле стола шефа, словно надзиратель в колонии строгого режима, стояла секретарь Ольга. Лицо её выражало непреклонную строгость и святую веру в свою правоту. Перед Маньковым стояла тарелка с чем-то крайне подозрительным, которую он брезгливо пытался отодвинуть от себя подальше.

— Я это есть не буду! — категорично заявил шеф, отодвигая тарелку на край стола. — Я по утрам люблю кофе и круассаны!

— Круассаны — это сплошное тесто! Дрожжи и быстрый сахар! — монотонно, как будто лекцию читала, произнесла Ольга. — В твоём возрасте…

— Да что ты мне всё время моим возрастом в лицо тыкаешь⁈ — взорвался Маньков, багровея от возмущения. — В моём возрасте люди на Эльбрус поднимаются, между прочим!

— Вот именно поэтому и поднимаются! — назидательно подняла палец секретарша. — Потому что питаются правильно! А с твоим рационом тебя ждёт не Эльбрус, а диабет, инсульт и инфаркт! Ешь полезное!

Она с непреклонностью бульдозера придвинула тарелку обратно к Манькову.

— Это паровые биточки из соевого тофу с гарниром из пророщенной пшеницы и пюре из сельдерея, — с гордостью представила Ольга этот кулинарный шедевр. — Никакой соли, никаких животных жиров. Для тебя, Олег — то, что нужно!

Маньков с ужасом посмотрел на унылую серую массу, лежащую на тарелке.

— Оля… — процедил он сквозь зубы. — А можно я сам, как взрослый, дееспособный человек, как руководитель этой фирмы, в конце концов, буду выбирать, что мне нужно жрать на завтрак⁈

— Да ради бога, выбирай, — пожала плечами Ольга, не дрогнув ни единым мускулом. — Но Лена строго-настрого сказала, что тебя надо кормить только здоровой и полезной пищей. И я перед сестрой отчитываюсь.

Это стало последней каплей. Глаза Манькова недобро сверкнули. Он медленно, с показной аккуратностью взял тарелочку двумя руками, поднёс её к краю стола, поднял ровно над урной для бумаг… и резким движением перевернул.

Соевое тофу с сельдереем издало печальный влажный плюх, упокоившись на дне мусорного ведра.

— Олег⁈ — ахнула Ольга.

— Для тебя, в стенах этого офиса — Олег Борисович! — рявкнул Маньков. — А теперь марш на своё рабочее место!

Ольга несколько секунд растерянно металась взглядом между пустой тарелкой, мусорным ведром и разъярённым шефом. Затем, пунцовая как варёный рак, она развернулась и пулей вылетела в приёмную, плотно закрыв за собой дверь.

Маньков с шумом выдохнул, достал платок, вытер взмокший лоб и, наконец, перевёл тяжёлый взгляд на меня.

— Даже не думай! Лучше вообще не комментируй, Таранов! Ни слова, — мрачно предупредил он, пресекая любые мои попытки пошутить на тему здорового образа жизни. — Собирайся. Едем к дочери Воробьёва!

Дочь Воробьёва жила в одном из самых элитных жилых комплексов города. Территория была огорожена высоким кованым забором, на въезде красовался строгий шлагбаум с будкой охраны, а парковка пестрела автомобилями премиум-класса.

Мы оставили «Чайку» на гостевом месте, миновали консьержа в строгом костюме и вошли в просторный, отделанный искусственным мрамором холл. Бесшумный скоростной лифт вознёс нас на пятнадцатый этаж.

Едва мы вышли на площадку, как дверь нужной квартиры распахнулась. На пороге появилась всклокоченная женщина лет тридцати в домашнем велюровом костюме.

— Здравствуйте, вы от папы, да? — выпалила она, и, не дожидаясь нашего ответа, буквально всучила Манькову в руки красную пластиковую папку. — Вот, возьмите. И извините, пожалуйста, я не могу вас пригласить, у меня дети…

Из глубины огромной квартиры в этот момент раздался истошный детский визг:

— Ма-а-ам! Он у меня игрушку отобрал! Отдай, придурок!

— Я сейчас кому-то так отберу! — рявкнула женщина куда-то в коридор, затем виновато улыбнулась нам: — До свидания!

Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, мгновенно отрезав нас от детских криков.

— Да уж, — хмыкнул Маньков, похлопывая ладонью по папке. — Весело у них там.

Мы спустились на парковку и сели в машину. Шеф, не выдержав интриги, даже не стал заводить двигатель. Он щёлкнул замком на папке и принялся жадно перебирать убранные в файлы листы.

По мере изучения документов его лицо становилось всё более хищным. Наконец, он вытащил какой-то договор, пробежал глазами по строчкам и довольно, плотоядно ухмыльнулся:

— Ну всё, голубчик. Попался!

Маньков тут же достал телефон и набрал номер.

— Герман Романович? Приветствую. Это Маньков. У меня для вас скоро будут очень хорошие новости…

— «Скоро» меня категорически не устраивает, Олег Борисович, — раздался из динамика напряжённый голос бизнесмена. — Мне сегодня с утра уже звонил Воропаев. Он нашёл покупателя на бизнес-центр. Этот покупатель хочет встретиться со мной лично уже сегодня. Мне нужно давать ответ.

Маньков усмехнулся и сказал:

— А ответ давать, как я понимаю, не очень-то хочется? Потому что цену предлагают копеечную?

— Мы конкретную цифру ещё не обсуждали, — мрачно отозвался Герман. — Но дураку понятно, что в моей ситуации много не дадут. Накал наездов за последние дни только усилился. Они меня просто душат.

— Сделайте вот что, — скомандовал шеф, переходя на деловой тон. — Назначьте им встречу на сегодняшний вечер. И с этим покупателем, и с Воропаевым.

— Зачем⁈

— Обсудить условия сделки.

— Олег Борисович, вы издеваетесь⁈ — голос клиента зазвенел от гнева. — Я вас нанимал не для того, чтобы вы помогли мне продать мой центр за бесценок! Я нанимал вас, чтобы вы его спасли!

— Спокойно, Герман Романович, — примирительно произнёс шеф. — Вы абсолютно ничего не теряете. Просто назначьте им встречу, раз уж они так настойчиво о ней просят. Обещаю, всё будет хорошо. Назначайте встречу прямо у себя в кабинете, на нашей территории. И скажите им, что с нашей стороны подъедет нотариус для оформления предварительного соглашения.

Герман ещё немного поворчал для приличия, но спорить с Маньковым не решился и дал согласие. Шеф сбросил вызов и повернул ключ зажигания.

Двигатель «Чайки» басовито зарычал.

— Ну всё, Таранов, — Маньков перевёл селектор коробки передач. — Понеслись!

— Куда мы теперь? — спросил я, пристёгиваясь.

— Нам сейчас, Таранов, полгорода объехать надо, — Маньков крутанул руль, выруливая с парковки. — Начинается настоящая шахматная партия. И мат мы поставим сегодня вечером.

Помотаться нам в тот день пришлось изрядно. Мы носились по городу, как заведённые, собирая необходимые бумаги: заскакивали в банки, штурмовали нужные кабинеты в госорганах, поднимая старые выписки. Финальным аккордом нашего турне стал визит за нотариусом. Им была хорошая знакомая Олега Борисовича — приятная, интеллигентная женщина лет сорока.

Из-за этих разъездов мы безнадёжно опаздывали. Герман Романович обрывал телефон — за последний час он позвонил раз пять, находясь, видимо, на грани нервного срыва.

Когда телефон зазвонил в шестой раз, Маньков снял трубку и жёстко отрезал:

— Потерпите, Герман Романович. Главное — ничего не подписывайте. Мы уже рядом.

Мы распахнули двери переговорной. Все присутствующие были откровенно злы из-за долгого ожидания. Во главе длинного стола сидел Герман Романович, по правую руку от него расположился сам Воропаев, а напротив — незнакомый нам седовласый мужчина в бежевом костюме, всем своим видом излучающий скуку.

— Прошу прощения за задержку, господа, — Маньков обаятельно улыбнулся, проходя в кабинет. — Пришлось заехать за нотариусом. Знакомьтесь, Инна Валерьевна.

Мы заняли свободные места. Герман Романович, нервно сцепив пальцы, начал официальную часть:

— Что ж, раз все в сборе… Позвольте представить моих гостей. Это Воропаев Данил Михайлович, мой партнёр по бизнесу. А это… — Герман указал на седовласого гостя.

— А мы знакомы, — плавно перехватил нить разговора Маньков, вперив взгляд в седовласого. — Евгений Уваров, правильно?

Уваров нахмурился, непонимающе глядя на шефа:

— Мы знакомы? Откуда…

— Заочно, Евгений. Лично мы ещё не встречались, — усмехнулся Маньков, открывая свой портфель. — Но у нас есть общие друзья. Вот, к примеру…

Шеф вытащил из портфеля бумагу из папки пасечника и положил её на стол прямо перед Воропаевым и Уваровым.

— Это договор купли-продажи отеля «РедЛайн». Между гражданином Воробьёвым и гражданином Уваровым.

— А при чём тут какой-то отель? — растерянно спросил Герман Романович.

Маньков откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди:

— А при том, Герман Романович, что гражданин Воробьёв и господин Воропаев владели этим отелем на общих паях. И всё у них было прекрасно, пока внезапно в этот отель не начали ходить проверки. Одна за другой. Пожарные, СЭС, налоговая. Бизнес встал намертво. И тогда Данил Михайлович, как «заботливый» партнёр, предложил этот бизнес срочно продать.

— Что за чушь вы несёте⁈ — взвился Воропаев. — Какое это имеет отношение к нашему делу⁈

— Дай ему договорить! — неожиданно жёстко осадил партнёра Герман.

— И вам не кажется странным, Герман Романович, — продолжил Маньков, проигнорировав выпад, — что Данил Михайлович на второй объект подряд приводит одного и того же покупателя? Нет?

— И что с того? — надменно бросил Воропаев. — Если у человека есть деньги и он готов инвестировать…

— Деньги? — перебил его Маньков. Он выхватил из портфеля следующий лист и шлепнул им по столу. — Вы имеете в виду те самые деньги, которые вы же ему и перечислили?

В переговорной повисла мёртвая тишина.

— Это выписка из банка, — произнёс шеф. — Ровно за день до сделки по покупке отеля вы, Данил Михайлович, перечислили со своего счёта господину Уварову сумму, которая копейка в копейку совпадает с той, которую он на следующий день заплатил Воробьёву. Опять скажете — всего лишь совпадение?

Воропаев отодвинул стул, рывком встал и произнёс:

— Герман, зачем мы этот бред слушаем⁈ Это оскорбительно. Мы уходим!

— Далеко вы не уйдёте, — осадил его Маньков. — Это я вам гарантирую. От нас-то, может, и сбежите, а вот от правоохранительных органов — вряд ли.

— У вас нет никаких доказательств! — огрызнулся Воропаев, но к двери не пошёл.

— Правда? — Маньков издевательски ухмыльнулся. — А тот занятный факт, что вы теперь стали единоличным и полноправным владельцем того самого отеля, думаете, следователей не заинтересует? Ведь господин Уваров, какая неожиданность, вскоре продал его обратно вам.

— Это бизнес! — попытался сохранить лицо седовласый Уваров, хотя на его лбу уже выступила испарина. — Купил актив, продал актив, конъюнктура рынка…

— Это не бизнес, — вступил я, глядя Уварову прямо в глаза. — Это статья 159 Уголовного кодекса РФ — приобретение права на чужое имущество путём обмана или злоупотребления доверием. Причём совершенное группой лиц по предварительному сговору и в особо крупном размере. Это до десяти лет лишения свободы, господа.

Маньков повернулся к ошарашенному клиенту и выложил на стол последние козыри — две увесистые стопки бумаг.

— А вот вам, Герман Романович, ещё пара кусочков этого пазла. Посмотрите сюда. Это — копии жалоб в инстанции на отель Воробьёва. А это — жалобы на ваш бизнес-центр. Посмотрите на них внимательно! Это же близнецы!

Герман взял бумаги, пробегая глазами по строчкам.

— Они написаны одними и теми же людьми, — безжалостно добил Маньков. — И текст совпадает просто как под копирку! Очевидно, что их нанимал ваш партнёр. Человек, которому вы доверяли. Он сам создал вам проблемы, чтобы потом самому же «спасти» бизнес-центр, выкупив вашу долю через Уварова.

Герман медленно поднял голову. В его глазах читалась смесь шока и ярости. Он перевёл взгляд на поникшего Воропаева.

— Как ты мог?.. — хрипло выдавил Герман. — Мы же столько лет вместе…

— Погодите, Герман Романович, — Маньков властно поднял руку, прерывая начинающуюся драму. — Эмоции и выяснения отношений мы оставим на потом. А сейчас нам надо договориться.

— О чём нам договариваться⁈ — зло выплюнул Воропаев, затравленно оглядываясь.

— Всё очень просто, — закончил я мысль Манькова. — Мы отсюда либо едем прямиком в прокуратуру, а оттуда вы, Данил Михайлович, отправляетесь лес валить, и надолго. Либо… мы прямо сейчас, в присутствии нотариуса, обсудим условия нашей сделки. Ведь именно ради этого мы здесь сегодня и собрались.

Всё-таки жизнь землян отличалась удивительным непостоянством. Один день мог кардинально не походить на другой. Вчера Маньков устраивал разнос секретарше за веганские полезные биточки, а сегодня, зайдя к шефу в кабинет, я обнаружил его пьющим ромашковый чай.

Олег Борисович потихоньку привыкал к полезному. Точнее, не привыкал, а мучительно терпел. Он делал маленький глоток, кривился, отставлял кружку подальше от себя, через минуту снова брал её, подносил к носу, принюхивался, делал ещё глоток и опять кривился. Наблюдать за этим ритуалом самоистязания можно было бесконечно.

— Олег Борисович, вы чувствуете прилив сил? Энергии? — поинтересовался я. — Вы становитесь…

— Вот видишь, даже у тебя проклюнулось чувство юмора, — перебил меня шеф, брезгливо отодвигая кружку на безопасное расстояние. — М-да, ситуация анекдотическая.

Он посмотрел на закрытую дверь приёмной. Там, за этой дверью, на боевом посту сидела его главная на данный момент проблема — секретарь Ольга, она же двоюродная сестра жены, она же персональный надзиратель, приставленный к Олегу Борисовичу по прямому приказу Елены Степановны. Женщина-крепость, которую невозможно обаять, невозможно запугать и невозможно уволить без риска домашней войны.

— Но вы же можете её просто уволить? — спросил я.

— Могу, — ответил Маньков.

— Так чего вы мучаетесь?

Шеф посмотрел на меня так, как опытный каторжник смотрит на юного арестанта, ещё не постигшего всей глубины своего положения.

— Потому что жизнь — это сплошные мучения, Таранов.

Он сделал ещё один глоток ромашки, поморщился и продолжил:

— Уволю я её. Допустим. Приду вечером домой, открою дверь, а там Лена. И Лена спросит: «Олежек, а почему мне Оля позвонила и плачет?» И всё, Таранов.

— Что всё? — уточнил я.

— Просто всё, — отрезал шеф.

— А если просто поговорить с Еленой Степановной? Спокойно объяснить, что на работе свои правила?

Маньков посмотрел на меня так, что я сразу пожалел о вопросе.

— Таранов, ты когда-нибудь был женат? — спросил шеф.

— Нет, — ответил я.

— Вот! А советы давать женатому человеку лезешь. Когда женишься, ты поймёшь, что «спокойно объяснить жене» — это примерно из той же категории, что «быстренько пробежать марафон» или «запросто перепрыгнуть через крышу». Теоретически звучит красиво. Практически — невыполнимо.

Маньков допил ромашку одним злым глотком и грохнул кружкой об стол.

— Вчера, между прочим, Ольга мне на обед принесла салат, — с грустью произнёс шеф. — Из кабачков и шпината. Я заказывал пельмени, Таранов! Пельмени! А она мне: «Лена велела, чтобы ты ел больше овощей». Я в своём собственном офисе не могу съесть тарелку пельменей!

Я промолчал. Ситуация, конечно, была комичная, но Маньков страдал вполне по-настоящему. Лишение кофе, принудительная ромашка, шпинат вместо пельменей, тотальный контроль за каждой калорией — для человека, который привык считать свой кабинет последним бастионом свободы, это было серьёзное покушение на суверенитет.

— Но давайте посмотрим на здоровый образ жизни по-другому, — сказал я, решив направить разговор в позитивное русло. — В жизни есть столько всего удивительного. Необычного! Прекрасного и…

В этот момент в дверь осторожно постучали. Маньков покосился на дверь и негромко проговорил себе под нос:

— Вот сейчас вместе с очередным клиентом мы будем хлебать это прекрасное большими ложками.

Затем крикнул громче:

— Да-да! Войдите.

Дверь открылась. В кабинет вошли Геннадий и Алина. Оба выглядели какими-то непривычно расслабленными, без той напряжённой настороженности, с которой я привык их видеть на наших встречах. А следом за ними появились Андрей и Ирина. Эти вообще счастливо улыбались и держались за руки. Получалось, что произошло именно то, на что мы с Маньковым рассчитывали в лучшем случае процентов на двадцать: семья воссоединилась.

Олег Борисович мгновенно оценил обстановку. Он живо поднялся из-за стола, расплылся в широкой улыбке и пошёл навстречу гостям. Переключение из режима «всё ужасно, жизнь — боль» в режим «радушный хозяин» заняло у моего начальника примерно полторы секунды. Профессионал, ничего не скажешь.

— Доброе утро! — радостно воскликнул Маньков. — Рады вас видеть, причём всех вместе!

Ирина чуть покраснела и смущённо уткнулась лицом в плечо мужа. Андрей приобнял её, крепче перехватив ладонь.

— Здравствуйте, — поздоровался я, пожимая мужчинам руки. — А мы думали, вы уже в Турции…

— Завтра вылетаем, — ответил Геннадий.

— Всей компанией? — уточнил я.

— Всей компанией, — подтвердила Ирина.

Мы рассадили гостей. Маньков предложил чай им чай, и к нашей радости, Ольга принесла нормальный, не ромашковый.

Андрей заговорил первым.

— Я вернулся в семью, — произнёс он. — Мы всё обсудили. Так что теперь мы летим на отдых все вместе, как и положено.

— Клим так счастлив, что папа вернулся! — добавила Ирина, и лицо у неё сияло, ясно было, что счастлив не только Клим.

— Это просто замечательные новости! — Маньков расцвёл так искренне, что я на секунду даже поверил, будто шефом двигает исключительно человеколюбие, а не прикидка, можно ли с этого визита ещё что-нибудь заработать. — Поздравляю от всей души! Рад, что у вас всё благополучно разрешилось.

Я тоже присоединился к поздравлениям. Причём я поздравлял этих людей искренне: для дела, которое поначалу выглядело совершенно тупиковым, результат был отличный.

— Но если всё так хорошо закончилось, зачем вы к нам пришли? — не удержался я от резонного вопроса. — Да ещё и в полном составе. Случилось что-то ещё?

Геннадий переглянулся с Андреем и ответил:

— Мы собрались здесь, чтобы зафиксировать наше окончательное решение. Мы посоветовались и решили: ни за что и ни при каких обстоятельствах не говорить мальчикам правду. По крайней мере, до их восемнадцатилетия.

— Будем просто дружить семьями, — поддержала мужа Алина. — Этого вполне достаточно.

Решение было взрослое и, в принципе, правильное. Мальчишкам нужна стабильность, а не землетрясение из серии «знаешь, сынок, твой папа — не твой папа, а вон тот дядя, у которого тоже такой же мальчик, и вы, вообще-то, должны были расти в других семьях». В принципе, логично.

— Да, — подтвердил Андрей. — И именно поэтому мы хотим заключить с вами официальное соглашение. О том, что вы, как наши юристы, обязуетесь эту тайну никогда не раскрывать.

— В этом нет никакой необходимости, — сказал я. — Существует адвокатская тайна, мы и так никому ничего не расскажем. Это наша прямая профессиональная обязанность, закреплённая в Федеральном законе «Об адвокатской деятельности», статья восьмая. Адвокатской тайной являются любые сведения, связанные с оказанием юридической помощи. Мы не имеем права их разглашать. Никому, никогда, ни при каких обстоятельствах.

— Даже в суде? — уточнил Андрей.

— Даже в суде, — ответил я. — Адвокат не может быть допрошен в качестве свидетеля об обстоятельствах, ставших ему известными в связи с обращением за помощью. Статья шестьдесят девять ГПК.

Наши клиенты выслушали это всё, но видно было, что их не убедили ни статьи, ни федеральные законы.

— И всё же мы просим составить документ, — сказал Геннадий. — Нам так будет спокойнее.

В принципе, понять его было можно. Адвокатская тайна — штука абстрактная. А бумага с подписями и печатями — вещь конкретная. Её можно положить в сейф и потрогать руками. Людям от бумаг спокойнее. Такова природа этих нелогичных существ.

— Хорошо, — сдался я. — Я составлю договор о неразглашении, и мы с Олегом Борисовичем его подпишем.

— Спасибо, — сказал Геннадий.

— Мы готовы хорошо заплатить за это молчание, — добавил Андрей.

Я краем глаза посмотрел на Манькова. Шеф мгновенно подобрался. Спина выпрямилась, плечи расправились. Я эту его реакцию на запах денег уже изучил вдоль и поперёк. Сейчас Олег Борисович мысленно перебирал суммы, начиная от неприлично большой и двигаясь в сторону астрономической. Рот у него уже приоткрылся, и я понял, что через секунду оттуда вылетит цифра, но я его опередил.

— За это мы денег не возьмём, — твёрдо сказал я, не давая шефу вставить и слова. — Просто подпишем.

Маньков посмотрел на меня. Медленно и тяжело. В его взгляде было столько всего, что хватило бы на долгий разговор после ухода клиентов. Но при них он устраивать разборки не стал.

— Разумеется, — выдавил шеф с улыбкой, которая стоила ему видимых усилий. — Это в рамках нашей профессиональной этики.

Ирина благодарно закивала. Алина тоже выглядела удовлетворённой. Их мужья переглянулись: похоже, такого поворота они не ожидали.

Маньков тем временем лихорадочно соображал. Он понял, что грандиозный облом с лёгкими деньгами неизбежен — тема оплаты молчания мной зарезана, но ведь есть и другие варианты. Если нельзя взять деньги за тишину, то можно заработать на чужих ошибках.

— Раз уж мы не берём плату за молчание, — вкрадчиво начал Маньков, наклоняясь вперёд, — предлагаю хотя бы отсудить хорошую компенсацию у роддома! За их вопиющую халатность!

Шеф произнёс это с таким жаром, что на секунду показалось, будто он всю ночь не спал, а составлял исковое заявление.

— Представьте, — продолжил он, распаляясь, — если грамотно подать иск, мы можем получить серьёзные деньги. Перепутать детей! Это же чудовищное нарушение! Там одна моральная компенсация…

Но родители дружно замотали головами.

— Никаких судов, — отрезал Геннадий. — Суд — это публичность и огласка. Риск того, что всё выплывет наружу.

— Журналисты, — добавил Андрей. — Соседи. Коллеги. Родственники. Нам это не нужно.

Маньков не сдавался.

— Тогда давайте решим всё досудебкой! — предложил он. — Напугаем их как следует, пригрозим проверками и тихо договоримся на круглую сумму.

— Нет, Олег Борисович, — Геннадий покачал головой. — Любой контакт с роддомом — это риск утечки. Нам не нужны ни деньги, ни внимание.

— У нас денег и так хватает, — подтвердил Андрей. — Мы категорически не хотим во всё это влезать.

Маньков тяжело вздохнул — глубоко, протяжно, от самого сердца. Повисла пауза. Тему судов родители закрыли наглухо. Тему оплаты молчания я зарезал на корню. Маньков сидел и осматривал поле боя, пытаясь сообразить, не осталось ли ещё какой-нибудь щели, через которую можно протиснуть хотя бы небольшой счёт.

И тут Геннадий неожиданно заявил:

— Знаете, раз вы не можете взять деньги за молчание, то я хочу просто заплатить вам бонус. За отличную работу и деликатный подход.

Маньков мгновенно ожил. И мне это предложение понравилось. Это уже другой разговор. Бонус за работу — это легально, красиво и благородно. Можно брать с чистой совестью.

— Это вполне приемлемо, — согласился я.

Лицо Манькова мгновенно просияло. Андрей тоже не остался в стороне.

— Я поддерживаю, — заявил он. — Считаю, что миллион — это вполне достойный бонус за проделанную вами работу. Я прямо сейчас переведу.

С этими словами он достал из кармана телефон. Маньков замер в состоянии приятного шока.

— Вам по тому номеру, с которого вы мне звонили? — уточнил Андрей, уже открывая банковское приложение.

Шеф торопливо закивал, подтверждая номер. Андрей потыкал пальцем в экран, и телефон Манькова звякнул, возвещая о поступлении денег. Олег Борисович аккуратно, обеими руками, поднял телефон со стола, посмотрел на экран, увидел цифру, улыбнулся и бережно положил аппарат обратно.

— Постойте, это неправильно, — сказал Геннадий и добавил, обращаясь к Андрею: — Несправедливо, если ты один заплатишь, а я останусь в стороне.

Я покосился на шефа. Маньков перестал дышать. Физиономия у него стала такой, какая бывает у человека, который мысленно уже купил себе новый костюм, потом ещё один, и теперь примеривается к новой машине. Я буквально видел, как в его голове складывается арифметика: Андрей заплатил миллион, Геннадий хочет не отставать, итого два. Два миллиона. За одно утро. Жизнь прекрасна. Несмотря на ромашковый чай.

— Поэтому я сейчас переведу полмиллиона тебе, Андрей, — невозмутимо закончил свою мысль Геннадий. — Разделим расходы поровну.

— Согласен, — легко ответил Андрей.

Лицо Манькова вытянулось. Олег Борисович мгновенно осознал масштаб катастрофы: второго миллиона не будет. Триумфальное удвоение, которое он уже успел мысленно обналичить, рассыпалось.

В целом для нас не изменилось ровным счётом ничего: миллион как был, так и остался. Но разница между «один миллион» и «ожиданием двух миллионов, которое схлопнулось обратно в один миллион» — было колоссальная. Психологически это удар.

Шеф попытался изобразить на лице удовлетворение, но вышло у него примерно так, как если бы он залпом выпил стакан прокисшего молока и старался убедить окружающих, что это был свежий кефир.

— Я подготовлю документ сегодня же, — пообещал я клиентам, пока Маньков переваривал финансовое разочарование. — Мы с шефом его подпишем.

— Спасибо, Илья, — сказала Ирина.

— Это наша работа, — ответил я.

— Отлично, — произнёс Геннадий. — Как будет готово, сразу позвоните. Я пришлю водителя, чтобы он всё забрал.

Гости встали, и мы тепло с ними попрощались — пожали руки и пожелали хорошего отдыха. Когда за клиентами закрылась дверь, я не выдержал и спросил:

— Что, Олег Борисович, раскатали губу на два миллиона?

Маньков скривился, но врать не стал.

— Было дело, — вздохнул он. — Но, согласись, лям на пустом месте — это тоже очень круто!

— Не на пустом месте, — поправил я. — А за хорошую работу!

— Ну да, ну да, — Маньков рассеянно покрутил в руках кружку с остывшим чаем. — За работу. Но всё-таки, Таранов, ты зря отказался от платы за неразглашение. Они сами предложили. Сами! Я ничего не просил. Ты мог спокойно согласиться, и у нас было бы на счету больше.

— Олег Борисович, они нам доверяют. Они пришли к нам с семейной тайной. Брать деньги за то, что мы обязаны делать по закону, это…

— Это бизнес, Таранов! — Маньков хлопнул ладонью по столу. — Они богатые люди, для них тот же миллион — карманные расходы. А для нас — неплохие деньги!

— Мы и так получили миллион, — напомнил я. — И не факт, что нам бы его дали, если бы вы запросили денег за молчание. А там явно было бы меньше — миллион затребовать за это дело даже вы не решились бы.

— Ну да, — согласился шеф. — Я бы тысяч сто попросил, не больше.

— Ну так радуйтесь миллиону! — сказал я, пытаясь закрыть тему, так как Маньков в режиме подсчёта упущенной выгоды мог функционировать бесконечно.

— Радуюсь, — ответил шеф, но как-то нерадостно.

— А я пойду составлять соглашение, — сказал я, вставая. — Документ простой, стандартная форма с привязкой к адвокатской тайне и персональным обязательством. Через час будет готов.

— Через полчаса, — поправил Маньков, входя в режим строгого босса.

— Хорошо, через полчаса, — согласился я.

Однако до своего кабинета я дойти не успел. В дверь снова постучали, и она тут же, без всякой паузы, распахнулась. На пороге стоял администратор бизнес-центра Андрюша.

— Доброго утречка, господа юристы! — бодро поздоровался он с порога.

— Привет, — ответил заметно повеселевший шеф, миллион на счету действовал на Манькова не хуже антидепрессанта, затем Олег Борисович поднял палец, призывая гостя к молчанию, и добавил: — Одну секундочку.

Шеф потянулся к селектору на столе, нажал кнопку и сказал:

— Ольга, будь добра, зайди ко мне, пожалуйста.

Через несколько секунд дверь приёмной приоткрылась, и вошла Ольга — лицо непроницаемое, спина прямая, взгляд вопросительный.

Маньков выдержал паузу. Миллион на счету придавал ему уверенности и начальственной солидности. Он посмотрел на Ольгу, и я понял, что шеф собирается воспользоваться моментом и проучить секретаршу. При госте, публично.

— Оля, объясни мне, пожалуйста, почему ты пускаешь в кабинет руководителя непонятно кого без доклада? Ты вообще в курсе, в чём заключаются прямые обязанности секретаря, или тебя только калории в чужих тарелках считать научили?

Ольга вспыхнула. Такого удара она не ожидала — её отчитали за профессиональную непригодность при постороннем человеке и припомнили привычку следить за питанием шефа. Она пробормотала извинения, развернулась и вышла обратно в приёмную, плотно закрыв за собой дверь.

Маньков удовлетворённо ухмыльнулся, перевёл взгляд на переминающегося с ноги на ногу Андрюшу и сказал:

— А теперь я вас внимательно слушаю. Что стряслось? Опять какие-то проверки докучают?

— Никак нет, — замотал головой администратор. — Закончились все проверки. Как ветром сдуло. Герман Романович просит вас зайти к нему.

— Вот это новость, — Маньков потёр руки. — Кажется, жизнь-то налаживается, Таранов.

Я, в принципе, был склонен согласиться: жизнь и вправду налаживалась с такой скоростью, что я не успевал к ней привыкать. Герман Романович ждал нас не в своём привычном кабинете на пятом этаже, а на самом верху бизнес-центра — в пентхаусе.

— Таранов, ты в курсе, сколько стоит аренда квадратный метр в пентхаусе такого здания? — спросил шеф, пока поднимался лифт.

— Думаю, много, — ответил я.

— Не «много», Таранов, а непристойно много!

Когда двери лифта разъехались, мы вышли в просторную приёмную, залитую дневным светом. Потолки были метра четыре, не меньше. Панорамные окна в пол открывали вид на город: крыши домов, зелень бульваров, далёкие высотки на горизонте. Мебель была из тёмного дерева, массивная и дорогая. Тяжёлые кожаные кресла, в которых можно было утонуть.

Приёмная плавно переходила в широкий коридор, из которого двери вели в четыре отдельных кабинета, полностью укомплектованных и готовых к работе. Я заглянул в один из них: стол, кресло, шкаф для документов, розетки, сетевые кабели. Заходи и работай.

Но окончательно нас с Маньковым добил санузел: помимо стандартной сантехники, в нём стояла полноценная душевая кабина с гидромассажем. Шеф заглянул в неё, потрогал хромированный кран и тихо выругался от восторга.

— Олег Борисович, — начал я, — вы же не думаете…

— Таранов! — рявкнул шеф. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь, что испортит мне настроение, я тебя уволю. Прямо здесь и сейчас!

Я лишь пожал плечами, и мы прошли дальше — к Герману Романовичу, который ждал нас в центре главного кабинета.

— Ну вот, передаю, так сказать, из рук в руки, как и договаривались, — широким жестом обвёл хозяин бизнес-центра пентхаус. — Я, признаться, до сих пор в лёгком шоке от предательства Воропаева. Столько лет вместе работали…

— Надеюсь, этот шок хоть немного сглаживает тот факт, что вы теперь единоличный владелец всего бизнес-центра? — поинтересовался Маньков.

Герман Романович расхохотался — искренне, от души. А потом сказал:

— Есть такое дело, Олег Борисович! Не буду скрывать.

— Ну, и мы не в накладе, — довольно подытожил шеф и провёл ладонью по спинке кожаного дивана. — Пять лет сидеть в таком роскошном офисе, да ещё и абсолютно бесплатно — это отличный гонорар за работу.

Герман покачал головой и произнёс:

— Не пять.

Я напрягся, внутри неприятно ёкнуло. «Не пять» могло означать что угодно. «Не пять, а три». «Не пять, а передумал». «Не пять, а один, и тот за деньги». Вариантов в голову пришло масса, и все они были хуже исходного.

— В смысле, не пять? — спросил я. — Мы же договаривались!

Маньков тоже напрягся и перестал гладить диван. Улыбка сползла с его лица.

— Мы договаривались, что вы лишь раскроете мне глаза на предательство моего партнёра, — серьёзно ответил Герман. — А по итогу вашей работы Воропаев переписал на меня свою долю в бизнес-центре. Он теперь мой полностью. Вы не просто спасли мой бизнес, вы его удвоили. Поэтому… я решил сделать вас владельцами этого офиса.

Владельцами. Не арендаторами, не «бесплатно пять лет», а владельцами. У меня буквально отвисла челюсть. Маньков удивился не меньше моего: он открыл рот, закрыл его, открыл снова. Потом ещё раз закрыл, потому что нужных слов быстро подобрать не смог, а стоять с открытым ртом посреди пентхауса неприлично.

— Как… владельцами⁈ — наконец-то переспросил шеф, не веря своим ушам.

— Вот так, — улыбнулся бизнесмен. — Это прагматичный расчёт. Я решил, что если вы станете моими партнёрами по зданию, то будете защищать мой бизнес-центр…

— До последнего вздоха! — с горящими глазами гаркнул Маньков, мгновенно оценив масштабы свалившегося на нас куша.

Глаза у шефа горели, кулаки были сжаты, и весь его вид выражал готовность немедленно лечь грудью на амбразуру, если потребуется. Олег Борисович Маньков, который ещё два часа назад жаловался на тяготы жизни и давился ромашковым чаем, только что стал владельцем офиса в пентхаусе.

Герман рассмеялся, протянул шефу руку и сказал.

— Тогда готовьте документы на оформление, партнёры!

Маньков ответил на рукопожатие и тут же перешёл к делу:

— Через пятна… нет! Через десять минуты договор будет лежать у вас на столе!

Зная работоспособность шефа в ситуациях, когда пахнет по-настоящему большими деньгами, я нисколько не сомневался, что он уложится и в пять. Точнее, что он заставит меня уложиться в пять.

Администратор Андрюша, который всё это время тенью следовал за нами и молча наблюдал за происходящим, вдруг издал странный сдавленный звук. Я оглянулся и посмотрел на него. Администратор стоял у дверного проёма, и лицо у него было примерно такого цвета, как ромашковый чай. Только без ромашки.

— То есть… вы… вы теперь… теперь… — заикаясь, выдавил он.

— Владельцы этого офиса, — любезно подсказал я. — После подписания и оформления всех документов, естественно.

До Андрюши наконец-то дошло. Я видел, как это происходило: медленно, мучительно, факт за фактом. Но в итоге он полностью осознал, что юристы, которых он пытался выселить, которым присылал безопасника с рацией, которым грозил отключением электричества и блокировкой пропусков, эти самые юристы теперь стали партнёрами его прямого работодателя, хозяевами роскошного офиса в пентхаусе.

— Да как так-то⁈ — простонал администратор.

— А вот так, Андрюша, — ласково, но с нескрываемым превосходством произнёс Маньков и похлопал побледневшего администратора по плечу. — Зайди ко мне через пару минут за документами, отнесёшь их Герману Романовичу. Хорошо?

Андрюша только обречённо кивнул.

Герман Романович с интересом наблюдал за этой сценой, а потом перевёл лукавый взгляд на моего шефа и сказал:

— Кстати, Олег Борисович, а вы Илью уже сделали партнёром в вашей юридической компании? Парень-то хваткий.

Маньков мгновенно растерял весь свой начальственный лоск. Победная осанка сдулась. Он отвёл глаза, суетливо поправил пиджак, одёрнул рукав и невнятно пробурчал:

— Почти… Мы, это… мы ещё над этим работаем.

Герман Романович негромко рассмеялся и посмотрел на меня. Я пожал плечами.

Над этим вопросом мы действительно работали. Точнее, работал я, а Маньков отбивался. Каждый раз, когда я заводил речь о партнёрстве, шеф начинал жаловаться на тяжёлые времена, на налоги, на жену, на экономическую нестабильность, на магнитные бури и на фазы луны. Арсенал отговорок у него был неисчерпаемый.

Но вот сейчас, когда Герман Романович спросил моего шефа, оценил ли тот своего сотрудника по заслугам, ситуация изменилась. Потому что отвечать «нет» было неловко, а врать при человеке, который только что подарил тебе долю в здании, было совсем уж некрасиво.

— Мы работаем над этим, — повторил Олег Борисович.

А я подумал о том, что на этой планетке сюрпризы случаются не только плохие. Сегодняшнее утро началось с ромашкового чая и жалоб Манькова на тяготы жизни, а заканчивалось миллионом на счету, собственным офисом в бизнес-центре и перспективой наконец-то получить партнёрство в фирме. Жизнь, которую шеф с утра называл сплошными мучениями, за несколько часов подбросила нам столько хорошего, что хватило бы на целый год. А ведь впереди был ещё целый день.

Вечером, когда я наконец-то добрался до дома, прошедший день казался мне абсолютно удачным в плане рабочих успехов, но физически и морально он вымотал меня до полного опустошения. Еле дотащив свою биологическую оболочку до нужного этажа, я повернул ключ в замке и открыл дверь.

В квартире стояла кромешная темнота. И тишина — глухая и неживая.

— Света? — негромко позвал я в пустоту прихожей.

Тишина в ответ. Мне мгновенно стало тревожно. Неужели с племянницей что-то случилось? Неужели эти обнаглевшие девелоперы после нашего финта на стройке перешли все границы и посмели явиться прямо ко мне в дом⁈

Ледяная злость хлынула внутрь, вытеснив усталость. Я бесшумно разулся, на ощупь снял с вешалки тяжёлый зонт-трость с массивной деревянной ручкой и взял его на изготовку, перехватив, как дубинку. Если они посмели тронуть девочку, в этот раз я живых точно оставлять не буду. Плевать на Уголовный кодекс, плевать на возможные риски — они совершили фатальную ошибку, вторгнувшись на мою территорию.

Стиснув зубы, я шаг за шагом, стараясь не скрипеть паркетом, начал продвигаться по тёмному коридору. Каждая мышца была натянута, всё тело готово к броску. Но внезапно дверь на кухню резко распахнулась, и оттуда с радостным визгом выскочила Света. В руках она держала небольшой тортик.

— Сюрприз! — радостно закричала племянница.

Жанр переключился с криминального триллера на семейную комедию за долю секунды, и я к такому повороту оказался совершенно не готов. Рефлексы едва не сработали на опережение, но я вовремя затормозил и судорожно убрал зонт-трость за спину, чувствуя, как бешено колотится пульс где-то в районе кадыка.

— Ты чего⁈ — хрипло выдохнул я, пытаясь унять бешеный пульс.

— Сюрприз! Сюрприз! Сюрприз! — продолжала радоваться племянница, пританцовывая с тортиком.

— Света… — я прикрыл глаза, делая глубокий вдох. — Пожалуйста, не делай так больше. У меня чуть система не перезагрузилась от таких сюрпризов.

Девочка мгновенно притихла, и вся радость с её лица разом исчезла, уступив место растерянности.

— Но я же… я же просто обрадовать вас хотела! — смутившись, пробормотала она.

В моей голове тут же бешено замелькали варианты. Повод для праздника? Какой сегодня день? Неужели у реципиента или у племянницы сегодня день рождения⁈ Насколько я знал из базовых данных, это для землян очень важный, чуть ли не сакральный праздник, который принято отмечать с размахом, тортами и подарками. А я совершенно не готов!

— Обрадовать… — осторожно начал я, прощупывая почву. — А по какому, собственно, поводу?

Света просияла, и вся прежняя радость вернулась к ней вдвое сильнее.

— У нас — миллион! — радостно сообщила она.

Я замер и растерялся. Неужели Света обладает экстрасенсорными способностями⁈ Откуда ребёнок узнал, какой гонорар мы сегодня сорвали?

— Знаешь, Света… миллион — это не совсем у нас, — аккуратно, подбирая слова, начал я, всё ещё пряча зонт за спиной. — Это, скорее, у Олега Борисовича. И это коммерческая тайна…

— Да вы не поняли, дядя Илья! — рассмеялась племянница, перебивая меня. — Какой Олег Борисович? У ролика Милорадовой про наш дом! За полдня уже один миллион просмотров!

— Миллион… — я осторожно прислонил свой так и не пригодившийся боевой зонт к стене. — А для подобных видеороликов это объективно много?

Признаться, я до сих пор не очень хорошо разбирался во всех этих хитросплетениях земных медиатонкостей.

— Дядя Илья, миллион за полдня — это просто отвал головы! — восторженно всплеснула руками Света. — Видео уже в глобальных трендах висит! И цифры постоянно растут! А комментариев там сколько… Люди так страшно ругаются на этот «Родной Очаг»! Да пойдёмте, я вам сама всё покажу!

Мы прошли на кухню. Света аккуратно водрузила тортик с горящей свечой на центр стола, схватила свой планшет, разблокировала экран и нажала на воспроизведение.

Я склонился над дисплеем, внимательно изучая картинку. Оператор у Милорадовой оказался настоящим мастером своего дела. Благодаря грамотно выбранным ракурсам, плотному кадрированию и постоянному движению камеры скромная кучка из тридцати соседей смотрелась в кадре так, будто на стихийный митинг протеста вышла огромная, разъярённая толпа.

Ну и сама светская львица, безусловно, блистала. Она виртуозно играла на эмоциях зрителя: давила на жалость, выдерживала идеальные драматические паузы, мастерски заламывала руки на фоне недостроя и взывала к высшей справедливости. Это был концентрированный пиар высшей пробы, отработанный на четвёрку с плюсом.

Блок комментариев под роликом тоже откровенно радовал. Народный гнев бурлил и клокотал. Я быстро пробежался глазами по самым популярным откликам:

«Не позволим творить произвол! Людей как скот в бетонные коробки загоняют! Совсем обнаглели!»

«Застройщика к ответу! Прокуратура, ау, вы где⁈ Почему молчат власти⁈»

«Родной Очаг совсем берега попутал со своими торговыми центрами. Бойкот всем их стройкам!»

«Какой ужас… Неужели никто не может помочь этим бедным людям? Репост, максимальная огласка!!!»

Света с торжествующим видом остановила ролик и уставилась на меня, ожидая реакции.

— Ну всё, — с уверенностью заявила она. — Никуда этот «Очаг» теперь от нас не денется! После такого скандала они мигом хвосты подожмут. Мы победили!

Я посмотрел на радостную племянницу, на мерцающий огонёк праздничной свечи, и перед моим внутренним взором вновь всплыло перекошенное от ярости лицо Вячеслава Егоровича и его брошенное сквозь зубы обещание заткнуть Милорадову. Скорее всего, он просто так не сдастся, и никакой миллион просмотров не перевесит миллиарды, вложенные в проект.

— Будем надеяться, Света, — мягко ответил я, не желая разрушать её праздник. — Будем надеяться.

Утро началось с неожиданного звонка девелопера. И никаких угроз, никакого мата в трубку или хриплых голосов. Меня побеспокоил исключительно приятный женский голос, от которого веяло жёсткими корпоративными стандартами.

— Илья Сергеевич? Доброе утро. Вас беспокоят из головного офиса компании «Родной Очаг». Руководство хотело бы обсудить с вами сложившуюся ситуацию в конструктивном ключе. У нас есть для вас предложение. Вы сможете подъехать к нам в офис к десяти часам?

Я посмотрел на часы, прикинул логистику и ответил утвердительно. Похоже, медийный удар сработал блестяще — враг запросил переговоров.

Приехал я вовремя. На ресепшене «Родного Очага» меня встретила та самая обладательница приятного голоса. Она коротко поздоровалась и проводила меня в просторную переговорную комнату.

Скучал я в переговорке недолго — через пару минут ожидания двери открылись, и в кабинет грузным шагом вошёл Вячеслав Егорович. От его базарной агрессии на стройке не осталось и следа — сейчас передо мной был респектабельный топ-менеджер в дорогом костюме, при запонках и галстуке. Следом за ним в переговорную втиснулись двое корпоративных юристов — оба с одинаковыми непроницаемыми физиономиями и одинаковыми кожаными папками.

Замдиректора опустился в кресло напротив меня, по-хозяйски положил руки на стол, нацепил дежурную деловую улыбку и сказал:

— Илья Сергеевич. Рад, что вы нашли время. Давайте без долгих прелюдий. Мы проанализировали ситуацию и готовы признать, что с нашей стороны были допущены некоторые… коммуникативные ошибки.

Он коротко покосился на одного из юристов. Тот послушно пододвинул ко мне плотный лист бумаги с распечатанными цифрами.

— Мы предлагаем жильцам хорошую, я бы даже сказал, беспрецедентно щедрую денежную компенсацию, — продолжил девелопер. — Суммы значительно превышают рыночную стоимость их старого жилья. Вы, как их представитель, думаю, оцените масштаб нашего шага навстречу.

Я даже не стал брать бумагу в руки. Просто прошёлся взглядом по нулям и брезгливо отодвинул лист обратно на середину стола.

— Деньги нас не интересуют, Вячеслав Егорович, — ответил я. — С учётом инфляции и нынешних цен на недвижимость, этих «щедрых» сумм людям хватит разве что на черновой ремонт в той бетонной коробке у трассы, куда вы пытались их загнать.

Замдиректора помрачнел, его деловая улыбка увяла.

— И чего же вы тогда хотите? — спросил он.

— Квартиры, — спокойно, глядя ему прямо в глаза, ответил я. — Квадратные метры. Причём в вашем недавно сданном элитном жилом комплексе, прямо в центре города. Метраж — один к одному к площади старых квартир, плюс полная компенсация всех расходов на переезд.

Лицо Вячеслава Егоровича пошло бурыми пятнами. Юристы по бокам от него обменялись быстрыми тревожными взглядами.

— Вы в своём уме, Таранов⁈ — процедил девелопер, мгновенно забыв про корпоративную вежливость. — Элитный ЖК⁈ Да там квадратный метр стоит как крыло от самолёта! Это абсолютно неадекватные требования. Если вы будете упираться, мы просто заморозим процесс переселения. Хорошо, мы никуда не торопимся. Мы подождём, пока вы и ваши соседи посидите без горячей воды и созреете до нашей сделки.

Я откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок и позволил себе лёгкую, холодную ухмылку. Настало время разрушить его уютные иллюзии.

— Нет, Вячеслав Егорович, — сказал я. — Вы не подождёте. Вы вообще ни дня ждать не можете, и ваши юристы это прекрасно знают. Проект вашего нового торгово-развлекательного центра уже утверждён, бюджеты свёрстаны. А сроки горят синим пламенем. Инвесторы и банки — ребята нервные, они очень не любят ждать. И если вы сейчас откажетесь от моих условий, я подам дополнительно ещё несколько десятков исков. От каждой семьи. По каждому из них мы будем требовать проведения независимых экспертиз, будем оспаривать каждую бумажку, подавать апелляции и кассации.

Я видел, как один из юристов нервно дёрнулся. Он-то понимал, чем это грозит.

— Мы затянем эти суды навечно, — продолжил я. — На три, а если повезёт — на все четыре года. И всё это время на снос дома будет наложен строжайший судебный запрет. Вы даже строительный вагончик к нему подогнать не сможете, не говоря уже о бульдозерах. А ещё добавьте сюда общественный резонанс. Ролик Милорадовой только за полдня собрал миллион просмотров. Ваша репутация и так уже подмочена. И теперь представьте, что будет с вашими акциями, если мы начнём освещать каждый день этого бесконечного судебного процесса на федеральную аудиторию?

Вячеслав Егорович сидел красный, со стиснутыми челюстями, и натужно молчал.

— Учитывая, сколько миллиардов вы уже вложили, — безжалостно добил я, — ваши убытки от заморозки стройки на четыре года будут просто катастрофическими. Банки сожрут вас процентами по кредитам, а инвесторы порвут на куски. Так что не морочьте мне голову, Вячеслав Егорович. Отдавайте квартиры в нормальном доме. В конечном итоге это обойдётся вам гораздо дешевле.

В переговорной повисла тяжёлая тишина. Было слышно только мерное гудение кондиционера под потолком. Юристы усердно разглядывали текстуру деревянных панелей на стенах, понимая, что я загнал их босса в безвыходное положение, из которого красиво не выбраться.

— Вы берёте нас за горло, Таранов, — хрипло выдавил Вячеслав Егорович. — Это неэтично.

— Неэтично? — я искренне рассмеялся. — А выселять стариков и детей в недостройку на отшибе — это этично? А подсылать ко мне вечером в подворотню бандитов — это, по-вашему, верх деловой этики?

Топ-менеджер отвёл взгляд. Деваться девелоперу было некуда, и он это прекрасно понимал. Выбор стоял простой: либо элитные квартиры моим соседям и мне сейчас, либо миллиардные убытки потом.

— Хорошо, — наконец процедил он. — Вы выиграли. Завтра ваши люди могут приезжать к нам в центральный отдел продаж и заключать договоры мены. Вы можете решать организационные вопросы по доверенности, но подписывать финальные документы каждый собственник будет обязан лично.

— Договорились, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Приятно иметь дело с конструктивными людьми.

Уже на выходе из бизнес-центра, проходя через роскошный холл первого этажа, я притормозил. Возле стойки ресепшена стоял красивый рекламный стенд, доверху забитый глянцевыми брошюрами того самого элитного ЖК. Я молча подошёл и сгрёб в портфель несколько буклетов. Плотная мелованная бумага, фотографии шикарных дизайнерских интерьеров, закрытых дворов с ландшафтным озеленением и подземных паркингов.

Выйдя на залитую солнцем улицу и вдохнув свежий воздух, я вдруг вспомнил одну важную деталь. Квартира, в которой мы жили со Светой, юридически мне не принадлежала. Официальной хозяйкой числилась мать реципиента. Я достал телефон и набрал её номер.

— Алло, мам, здравствуй! — сказал я, когда она приняла звонок. — Слушай меня внимательно! Завтра тебе нужно будет обязательно приехать в город. Бери паспорт, будем заключать договор. Нас переселяют в новую квартиру. В элитном комплексе в центре города. Нет, я не шучу, мам. Будь готова, я позже скажу время.

Сбросив вызов, я тут же набрал второй номер.

— Марина? Привет. Это Илья.

— Илюша, привет! — бодро, но с затаённой тревогой в голосе отозвалась соседка. — Как всё прошло? Они тебя там не прессовали?

— Прошло отлично, — я позволил себе лёгкую улыбку, глядя на бликующие окна высотки застройщика. — Собирай сегодня собрание жильцов у нас во дворе. Есть очень важные новости.

— Поняла! — в голосе Марины мгновенно зазвенели командные нотки генерала, готовящего армию к параду. — Вечером, после работы, в семь часов все будут! Ждём!

Приехав в офис, я первым делом зашёл в кабинет Олега Борисовича и застал его в состоянии полнейшей эйфории. Шеф сиял, как начищенный медный самовар.

— Последний день, Таранов! — торжественно объявил он, обводя руками свой вполне приличный кабинет. — Последний день я сижу в этом унылом гадюшнике! Завтра мы переезжаем в пентхаус! Начинается совершенно новая эра!

Он решительно потянулся к селектору, нажал на кнопку и сказал:

— Ольга, зайди ко мне на минуту.

Секретарь появилась на пороге с видом женщины, которая точно знает, сколько калорий в каждом съеденном вами бутерброде, и не одобряет ни одной лишней.

— Оленька, — ласково, предвкушая триумф, начал Маньков. — А найди-ка мне кресло. Новое. Настоящее, крутое директорское кресло. Из первоклассной кожи, с анатомической спинкой, чтобы выглядело на миллион долларов. В новый офис я со старой мебелью не поеду.

— У тебя нормальное кресло, Олег, — отрезала секретарша. — К тому же я просматривала опись имущества — в новом офисе тоже есть свои, вполне приличные кресла.

Я хотел было подтвердить слова Ольги насчёт мебели в новом офисе, но не рискнул вмешиваться. И правильно сделал, так как Маньков натурально опешил — такого отпора он явно не ожидал.

— Оля… — процедил он, сдерживаясь из последних сил. — Я у тебя не спрашиваю, какое у меня сейчас кресло. И меня совершенно не волнует, на чём там сидел предыдущий арендатор пентхауса. Я даю тебе прямое задание — найти мне новое!

— Это нецелесообразно, — упрямо поджала губы секретарша. — Тратить деньги компании на новую мебель, когда старая ещё даже не сломалась — это просто расточительство.

— Подожди-ка… — вкрадчиво, с пугающим спокойствием произнёс шеф. — А ну, отвечай мне честно, глядя прямо в глаза. Тебе Ленка велела ещё и за моими тратами следить⁈

Ольга густо покраснела и заметно занервничала.

— Лена просто просила… присматривать… контролировать бюджет, чтобы ты не совершал импульсивных покупок…

И тут у Манькова сорвало все предохранители разом. Это был феерический, оглушительный взрыв.

— Контролировать⁈ Мой бюджет⁈ — рявкнул он так, что на столе подпрыгнула тяжёлая подставка для ручек. — Да я эти деньги сам зарабатываю! Своим горбом! Я руководитель успешной юридической фирмы, а не подросток с карманными расходами! Значит так! Моя жена может командовать дома на кухне. А здесь командую я. Ты уволена!

— Олег! Ты не имеешь права! Лена тебе устроит! — взвизгнула Ольга, пятясь к двери.

— Это мы с ней обсудим вечером! А ты — собирай свои диетические лоточки, свои таблицы калорийности, соевый тофу, ромашковый чай и выметайся из моего офиса! Прямо сейчас! Вон!

Ольга, глотая слёзы обиды, выскочила в коридор, с оглушительным грохотом захлопнув за собой дверь. В кабинете повисла гнетущая тишина. Маньков тяжело выдохнул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и без сил откинулся на спинку своего старого кресла.

— Ну вот, Таранов, — уже гораздо спокойнее произнёс он, вытирая взмокший лоб платком. — Мы с тобой опять вдвоём остались. Надо новый кастинг секретарей проводить. И уже на новом месте, в пентхаусе. Займись-ка ты этим в этот раз.

Я покачал головой и ответил:

— Олег Борисович, подбор административного персонала не входит в мои должностные обязанности.

Маньков закатил глаза и страдальчески воздел руки к потолку.

— Таранов, ну хоть ты не душни. Я же сказал: сделаю я тебя партнёром, сделаю!

— Ну вот как сделаете, — невозмутимо парировал я, — тогда я и начну выполнять обязанности, которые изначально выполнять не должен. Исключительно на правах совладельца бизнеса.

Шеф посмотрел на меня с искренней, почти отеческой тоской.

— Ну что ты за человек, Таранов, а? — с укором протянул он. — Я же хотел всё обставить торжественно! Дождаться, когда мы в новый шикарный офис въедем, бутылочку коньяка открыть… Хотел, как подходящий случай представится, сделать тебе серьёзное, деловое предложение, пожать руку, глядя в панорамное окно. А ты всё испортил!

— Меня вполне устроит не особо торжественно, — резонно заметил я. — Юридическая сила партнёрского соглашения от наличия панорамных окон не меняется.

Маньков махнул на меня рукой и, не выдержав, усмехнулся.

— Ну тогда готовь документы, душнила, — скомандовал он, поднимаясь из-за стола. — И звони нотариусу на второй этаж. Если он сейчас свободен — пойдём оформлять твоё партнёрство. А потом всё-таки найдём мне новое кресло!

Нотариус на втором этаже бизнес-центра проверял наши документы больше часа: новую редакцию устава, договор об учреждении, протокол собрания участников, заявление. Он изучал каждую страницу неторопливо и дотошно, периодически задавал уточняющие вопросы. Маньков ёрзал на стуле и нервно барабанил пальцами по подлокотнику.

— Олег Борисович, прошу вас, — нотариус поднял голову от документов. — Ваш стук меня отвлекает.

— Простите, Аркадий Львович! — шеф убрал руки со стула, но через тридцать секунд начал барабанить снова, уже по колену.

Я наблюдал за процедурой с профессиональным интересом. Нотариальное заверение учредительных документов в местной правовой системе выполняло примерно ту же функцию, что имперская печать Канцелярии в развитых мирах, только здесь вместо энергетической сигнатуры использовался оттиск металлического штампа на бумаге. Примитивно, но, в общем-то, рабочий механизм.

Наконец Аркадий Львович отложил последний лист, удовлетворённо выпрямился в кресле и произнёс:

— Документы в порядке. Замечаний нет. Прошу вас поставить подписи.

Маньков потянулся к ручке первым, размашисто расписался и потом пододвинул бумаги мне. Я поставил подпись реципиента, стараясь точно воспроизвести её по образцу из паспорта. Нотариус расписался последним, открыл ящик стола, достал печать и с тяжёлым, увесистым звуком припечатал оттиск на каждом экземпляре.

— Поздравляю, господа, — сухо сказал Аркадий Львович, разделяя экземпляры и раскладывая их в две стопки. — С этого момента Илья Сергеевич Таранов является полноправным участником общества с ограниченной ответственностью «РеалLex» с долей в уставном капитале пятьдесят процентов. Ваш экземпляр, Олег Борисович. Ваш, Илья Сергеевич.

— Благодарю, — сказал я, забирая свою стопку и убирая её в портфель.

— Аркадий Львович, вы даже не представляете, какой исторический момент только что засвидетельствовали! — произнёс Маньков и пожал нотариусу руку. — Это начало новой эры нашей фирмы!

Нотариус вежливо, но без энтузиазма улыбнулся. Видимо, исторические моменты в его практике случались по три-четыре раза на дню.

Мы вышли в коридор. Маньков с чувством пожал мне руку и похлопал по плечу.

— Ну что, поздравляю, партнёр! — торжественно провозгласил он. — Колоссальный карьерный рост! От странного парня до совладельца бизнеса и элитной недвижимости в рекордные сроки!

— Благодарю, Олег Борисович, — ответил я. — Это логичный результат нашей совместной работы.

Маньков закатил глаза, всем своим видом давая понять, что мой ответ был недостаточно эмоциональным для ситуации.

— Логичный результат, — передразнил он. — Нормальный человек бы сейчас прыгал до потолка, а ты мне про логику. Ладно, это неважно! Главное — это хороший повод! Это дело мы обязаны как следует обмыть! Тут ты у меня точно не спрыгнешь на свои срочные дела, даже не надейся. Договорились?

Я на секунду задумался. Социальные ритуалы, связанные с совместным употреблением пищи и алкоголя по случаю значимых событий, занимали в корпоративной культуре землян колоссальное место. Отказ от подобного мероприятия мог нанести серьёзный ущерб только что оформленному партнёрству. А портить деловые отношения с единственным союзником на этой планете было бы крайне неразумно.

— Договорились, — сказал я.

— Отлично! Сегодня же! — Маньков потёр руки.

— Сегодня я не могу, — тут же охладил я его пыл. — У меня в семь вечера собрание жильцов во дворе. Я должен объявить им условия капитуляции застройщика.

— Не проблема вообще! — отмахнулся шеф. — Собрание проведёшь, а в девять мы встречаемся в клубе!

В моей памяти немедленно всплыли воспоминания о предыдущем визите в ночной клуб. Оглушительные басы, от которых вибрировала столешница. Музыка, заглушающая любой разговор. Диджей, который, судя по всему, ставил своей целью довести посетителей до полной глухоты к концу вечера. Я вспомнил, как выходил на улицу, чтобы позвонить по телефону, потому что внутри не было слышно даже собственного голоса.

— Нет, — твёрдо ответил я. — Завтра. И я сразу хочу уточнить: в тот шумный ночной клуб я не поеду. Мои барабанные перепонки этого не выдержат.

Маньков посмотрел на меня с неподдельным изумлением.

— Да ты чего, Таранов⁈ — воскликнул он. — У меня же там скидочная карта! Меня там все бармены знают!

— Олег Борисович, мы вчера стали владельцами крутого офиса в одном из лучших бизнес-центров города, — напомнил я. — А перед этим вам на карту перевели бонус в миллион рублей. У нас есть деньги. Мы можем не привязываться к скидочным картам. Поэтому мы вполне можем позволить себе поехать в хороший, солидный ресторан, где можно вкусно поесть и, главное, нормально поговорить в спокойной обстановке, не перекрикивая басы из колонок.

Маньков тяжело вздохнул, признавая мою правоту, и сказал:

— Душнила ты, Таранов! Никакого в тебе куража нет, одна сплошная прагматика. Но… ладно! Главное в нашем деле — обмыть статус!

— Я уверен, что в ресторане обмыть статус можно ничуть не хуже, — сказал я. — На том давайте и договоримся. И ещё один момент, раз уж я теперь ваш полноправный партнёр. Завтра я беру отгул.

— Не успели чернила на договоре высохнуть, а уже отгул? — деланно возмутился шеф.

— У меня уважительная причина. Завтра мне нужно встретить мать, отвезти её в офис «Родного Очага» и заключить договор на новую квартиру. Собственницей старой официально является она, так что без неё никак. А без меня они с отцом не справятся.

— Святое дело, — понимающе сказал Маньков, мгновенно сменив гнев на милость. — Тогда завтра в восемнадцать ноль-ноль жду тебя в ресторане «Стейк и Вино»! Местоположение я тебе скину. И столик я закажу. И только попробуй опоздать, партнёр!

Вечером, завершив все дела в офисе, я добрался до дома на такси. Было без четверти семь. Едва свернув во двор, я сразу зафиксировал аномальную активность: на детской площадке, несмотря на полное отсутствие детей, плотно кучковалось человек тридцать взрослых. Контингент был самый разнообразный: от молодых мужчин в спортивных штанах до пожилых женщин в домашних тапках. Все эти люди давно и безнадёжно вышли из целевого возраста данного инфраструктурного объекта, но их это нисколько не смущало. Они стояли группами, переминались с ноги на ногу, курили, перешёптывались. Марина слово сдержала — народ собрала.

Заметив меня, толпа мгновенно пришла в движение. Люди двинулись навстречу, и со всех сторон посыпались нетерпеливые вопросы:

— Привет, Илья! Ну что там у нас⁈

— Илюша, новости есть? Не томи!

— Илюха, чем порадуешь⁈ Говори быстрее!

Я остановился, выждал пару секунд и произнёс достаточно громко, чтобы акустика двора разнесла мои слова до каждого присутствующего:

— Уважаемые соседи, давайте дождёмся остальных. Известия крайне важные и напрямую касаются имущественных прав каждого жильца этого дома.

Формулировка была подобрана сознательно. «Имущественные права» и «каждого жильца» гарантировали, что информация разлетится по подъездам со скоростью света и через четверть часа во дворе соберётся весь дом. Публичное оглашение результатов переговоров перед максимально широкой аудиторией было оптимальной стратегией: коллективное ликование укрепит социальную сплочённость и снизит вероятность саботажа со стороны отдельных нелояльных элементов.

Разбираться с каждым жильцом в индивидуальном порядке было абсолютно нерационально. В мою сторону продолжали лететь жалобные реплики «ну хоть намекни, в чём дело!» и «да скажи хоть хорошие или плохие!», но я на них не реагировал.

За пятнадцать минут толпа выросла раза в три. На площадку высыпали, судя по всему, представители всех квартир нашей пятиэтажки, включая тех, кого я до этого ни разу не видел на предыдущих собраниях. Стояли плотно, нервничали.

Ровно в девятнадцать часов я подошёл к игровому комплексу и под удивлённые взгляды соседей, ухватился за перекладину и забрался на верхнюю площадку. Горка была рассчитана на детей лет шести-восьми, и мои ботинки сорок третьего размера едва уместились на настиле, но позиция была идеальная: сверху я видел всех, и все видели меня.

Толпа притихла, десятки пар глаз уставились на меня с ожиданием, в котором надежда мешалась с тревогой. Я поправил пиджак, обвёл взглядом притихшую толпу и начал:

— Уважаемые соседи! У меня для вас отличные новости! Начиная с завтрашнего дня мы начинаем подписывать договоры с застройщиком! Я всех поздравляю!

Во дворе стало тихо. Люди переваривали услышанное, и на лицах я наблюдал одну и ту же последовательность: непонимание, узнавание ключевого слова «договоры», а потом, сразу, ужас. Потому что последний раз они слышали про договоры с застройщиком, когда их пытались загнать в бетонную коробку у трассы. Ассоциация сработала мгновенно.

— Как договоры⁈ — истошно ахнула баба Нина из первого подъезда, схватившись обеими руками за грудь. — В тот самый недострой⁈ Да ни за что!

— Костьми ляжем, а не поедем в эту бетонную могилу! — подхватил кто-то из второго ряда. — Илья, ты что, с ними заодно теперь⁈

По толпе прокатился возмущённый гул. Несколько женщин запричитали. Мужики выругались.

— Отставить панику! — громко произнёс я. — Никто в недострой не едет. Застройщик капитулировал. Мы переезжаем в совершенно другой дом, в новый, уже обжитой элитный жилой комплекс прямо в центре города. Метраж будет один к одному, плюс компенсация за переезд.

Во дворе стало тихо. Люди переглядывались, не решаясь поверить.

— В центре? — недоверчиво переспросила Марина, задрав голову. — Это точно?

— Точно, — подтвердил я. — У меня с собой буклеты этого жилого комплекса. Фотографии, планировки, описание инфраструктуры. Сейчас раздам, сами всё увидите.

Я достал из портфеля пачку глянцевых рекламных буклетов, которые прихватил в офисе девелопера. Бросить их в толпу с горки было бы эффектно, но непрактично. Поэтому я перегнулся через перила, передал стопку стоящей ближе всех Марине и сказал:

— Будь добра, раздай людям!

Марина подхватила буклеты и начала раздавать их в протянутые руки. Глянцевые листки с фотографиями пошли по рукам: фасады с панорамным остеклением, закрытые дворы с ландшафтным озеленением, подземные паркинги, дизайнерские подъезды с мраморными полами. Народ рассматривал картинки жадно, наклоняясь друг к другу и тыча пальцами в фотографии. Со всех сторон полетели слова благодарности, вопросы, восклицания.

Впрочем, без ложки дёгтя не обошлось. В дальнем углу площадки кучка вечно недовольных бабок, сгрудившись над одним флаером, принялась подозрительно качать головами.

— Ой, девоньки… — скрипуче протянула одна из них. — У того недостроя на плакатах тоже райские кущи были нарисованы. А по факту — склеп. Наверное, и этот их новый элитный дом полным фуфлом окажется. Карточный домик какой-нибудь!

— Точно! — подхватила вторая. — Нарисовать-то они что хочешь могут, а по факту стены кривые и трубы ржавые.

— Мой Валерка говорит, ни одному застройщику верить нельзя, — добавила третья. — Они все жулики, один другого хуже!

— Хватит глупости говорить! — уверенно осадил я паникёрш со своей трибуны. — Этот ЖК построен и сдан в эксплуатацию совершенно по другим стандартам. Это жильё премиум-класса, там уже живут люди, и я лично проверю юридическую чистоту каждого вашего договора.

Одна из бабок открыла было рот, но её перебила Марина.

— Люди! Да вы понимаете, что наш Илья — просто гений⁈ — воскликнула соседка. — Он самый лучший юрист в этом городе! Мы бы без него на улице остались! Илья, спасибо тебе огромное!

Толпа одобрительно загудела, захлопала.

— А вам спасибо за помощь, за участие и за веру в справедливость! — ответил я.

Произнеся это, я машинально прислушался к внутренним ощущениям, ожидая привычного системного уведомления от Ядра Истины. Обычно после подобных событий, связанных с восстановлением справедливости, Ядро реагировало приростом заряда. Но сейчас внутри была тишина. Ни всплеска, ни импульса, ни малейшей вибрации. Ядро молчало. Я проанализировал ситуацию и пришёл к логичному выводу: формально, пока ни один договор не подписан и ни одна печать не проставлена, справедливость в этом деле ещё не восторжествовала. Люди пока только посмотрели красивые картинки в буклетах. Юридически ничего не изменилось. Расслабляться рано. Надо ждать.

И тут вдруг толпа расступилась, и к горке протиснулся дядя Петя. Вид у него был потерянный и жалкий. Он шёл, сутулясь, втянув голову в плечи, и старался ни на кого не смотреть. Соседи расступались неохотно, провожая его тяжёлыми взглядами. Все в этом дворе прекрасно помнили, как дядя Петя с племянником Лёхой пытался развести жильцов на деньги, а потом первым подписал договор с застройщиком на квартиру в том самом недострое у трассы.

— Илюша… — заискивающе начал он, комкая в руках кепку. — А мне-то что теперь делать?

— А вам, дядя Петя, остаётся только ждать, — ответил я.

— Чего ждать? — не понял он.

— Когда ваш дом до ума доведут.

— Ты о чём это?

— О том, что вы с Юлианом уже заключили договор на квартиру в том недострое у трассы. Так что теперь ждите, когда застройщик доведёт тот дом до состояния, чтобы в него было не страшно въезжать.

Дядя Петя побледнел. До него медленно, мучительно доходил масштаб произошедшего: весь дом сейчас переедет в элитный жилой комплекс в центре города, а он с Юлианом будет ждать достройки аварийного недостроя на отшибе, у трассы, рядом с промзоной.

Двор взорвался мстительными криками:

— Так им и надо, предателям!

— Пусть прямо сейчас туда переезжают!

— Самое для них место!

Дядя Петя вжал голову в плечи и под смех соседей поспешно ретировался в свой подъезд. Вид у него был жалкий, но жалеть его у меня оснований не было. Он сам выбрал сторону и выбрал её осознанно. А Закон, в отличие от людей, не умеет прощать глупость задним числом.

Толпа постепенно начала рассасываться. Люди расходились медленно, продолжая обсуждать новости. Кто-то уже звонил родственникам, кто-то фотографировал буклеты на телефон, кто-то строил планы на переезд. Я спрыгнул с горки на асфальт, отряхнул брюки и хотел было уже идти к своему подъезду, когда дорогу мне перегородила Марина. Глаза у неё блестели от восхищения.

— Илюш, ну ты просто невероятный, — с придыханием произнесла она, слегка поправив причёску. — Такой колоссальный успех надо обязательно отметить. Заходи ко мне через полчасика? У меня вино хорошее есть, посидим в спокойной обстановке, отпразднуем…

Я мгновенно распознал подтекст приглашения: вечернее вино в спокойной обстановке наедине с мужчиной, которого только что публично назвала «просто гением». Ничего дурного в этом не было, но вступать в подобные отношения с соседкой, которая к тому же была ключевым элементом моей системы общественной поддержки, было бы стратегически опрометчиво. Любые осложнения на личном фронте могли подорвать всю структуру.

— Марина, спасибо большое за приглашение, но давай сначала переедем и получим ключи, — вежливо, но твёрдо ответил я. — А потом будем отмечать.

Я попрощался, обошёл её и быстрым шагом направился к подъезду. Оборачиваться не стал. По опыту изучения землян я знал, что в таких ситуациях лучше не задерживаться, иначе начнётся второй раунд уговоров, и каждый следующий отказ будет стоить всё больше социальных очков.

Зайдя в квартиру, я повесил пиджак, прошёл на кухню и обнаружил Свету за кухонным столом — она занималась.

— Света, отложи тетради, — сказал я с порога. — У меня для тебя две отличные новости. Кажется, жизнь окончательно налаживается.

Племянница оторвалась от учебника, посмотрела на меня с любопытством и спросила:

— Что случилось, дядя Илья?

— Во-первых, я сегодня стал официальным партнёром в нашей юридической конторе! — сообщил я.

— Серьёзно⁈ — воскликнула Света. — Вы теперь тоже начальник?

— Не начальник, — поправил я. — Совладелец. У нас с Олегом Борисовичем равные доли.

— Это здорово! А вторая новость какая?

— А во-вторых, можешь потихоньку начинать собирать вещи. Мы скоро переезжаем в новую квартиру. И нет, не в ту, что у трассы! — я решил сразу исключить напрашивающийся вопрос. — А в тот самый элитный жилой комплекс в центре города. Застройщик капитулировал.

Света бросилась ко мне, обняла меня за шею и воскликнула:

— Дядя Илья, вы самый лучший юрист!

Спорить я не стал — девочка была права.

В шесть утра мой телефон начал истошно надрываться. Нащупав его на прикроватной тумбочке, я, не открывая глаз, провёл пальцем по экрану и хрипло ответил:

— Илья Таранов слушает…

— Спишь, Таранов? — бодро гаркнула трубка.

— Сплю, — честно признался я.

По командному тону я безошибочно узнал отца.

— Значит, ты какой-то неправильный Таранов! — безапелляционно заявил он.

— Это почему ещё? — вяло возмутился я, тщетно пытаясь разлепить веки.

— Потому что нормальные Таранов встают с первыми лучами солнца! А не дрыхнут в кровати до обеда!

Отец был кадровым военным и, даже выйдя на заслуженную пенсию, своих привычек не менял. Ранние подъемы, дисциплина и пунктуальность были у него в крови.

— Вы уже выезжаете? — спросил я, пытаясь сфокусировать взгляд на потолке.

— Мы уже приехали! — гордо отрапортовал отец.

— Куда приехали⁈ — я подскочил на кровати как ужаленный, сон сняло как рукой. — Зачем⁈ Офис у девелоперов только в девять утра открывается!

— Чтобы не опоздать. Дело-то у нас сегодня ответственное!

— Да нам ехать до них полчаса максимум! — взвыл я.

— Ничего страшного. Подождём на улице.

— Так, лучше поднимайтесь в квартиру, — скомандовал я. — Позавтракаем.

— Мы с матерью уже позавтракали.

— А я нет! Так что давайте, поднимайтесь.

Завершив вызов, я пулей вылетел из комнаты и пошёл будить племянницу.

— Света, подъём! — крикнул я, приоткрыв дверь в её комнату. — У нас гости. Мои родители приехали.

Света мгновенно выскочила из комнаты, и у неё началась паника. Осознав масштаб катастрофы — старшие родственники на пороге, а дома стол не накрыт, да и творческий бардак имеет место быть, — она начала метаться по квартире, как курица без головы. Она пыталась одновременно заправить постель, собрать разбросанные вещи и протереть пыль.

Впрочем, бегай не бегай, а на стол выставлять было нечего. В нашем холодильнике жались друг к другу одни магазинные полуфабрикаты да пара коробок с остатками от прошлых доставок. Нас со Светой такой спартанский продуктовый набор устраивал полностью.

Я бросился в ванную, наскоро умылся и едва успел натянуть на себя майку, как в дверь позвонили. Я распахнул дверь. На пороге стояла мама в лёгком летнем сарафане, щедро усыпанном крупными красными розами, и отец — в строгих шортах, белой майке и накинутой поверх неё расстёгнутой рубашке с коротким рукавом.

— Проходите, — я сделал приглашающий жест в сторону кухни.

Пока я умывался, Света сделала всё, что было в её скромных кулинарных силах, чтобы спасти положение. На столе уютно шумел электрический чайник, а перед каждым стулом стояла глубокая тарелка с молоком и плавающими в нём хлопьями.

Родители прошли на кухню и уселись за стол. Отец с явным подозрением уставился в свою порцию.

— Это что? — спросил он, указывая на тарелку пальцем.

— Это мюсли, — робко начала объяснять Света. — Там овсяные хлопья, цукаты, орешки, сушёные бананы. Всё это заливается молоком. Это очень полезно!

Отец зачерпнул ложку, критически оглядел размокшие хлопья и с осторожностью отправил их в рот. Пожевал с задумчивым видом.

— Света, а ты точно уверена, что это для людей, а не для канареек? — спросил он.

— Напрасно иронизируешь, — вступился я за племянницу, присаживаясь рядом. — С точки зрения восполнения энергии — это незаменимый завтрак. Сложные углеводы, клетчатка, витамины. Идеальное топливо для нормального функционирования с утра.

— То-то я погляжу, ты на этом топливе как скелет стал, — парировал отец, смерив меня строгим взглядом. — Щёки впали, под глазами тени. Сколько килограмм потерял на этой птичьей радости?

— Ну хватит тебе, не придирайся… к девочке, — мягко осадила его мама. — Она старалась, готовила. Они сейчас живут совсем не так, как мы привыкли.

Она вздохнула и посмотрела на меня.

— Илюша, сынок… А ты вообще точно уверен насчёт этой квартиры? Время-то сейчас какое — никому верить нельзя, кругом мошенники! Обманут же! Подсунут какую-нибудь бумажку с мелким шрифтом, и останемся мы в итоге на улице.

— Не переживай, мам, — ответил я. — Конкретно эти — уже не обманут. Мы их так грамотно обложили со всех сторон, что им просто деваться некуда.

Следующие пару часов пролетели в неспешных, типично семейных разговорах. Мы успели детально обсудить все мыслимые схемы городских мошенников, моё партнёрство в юридической фирме и, конечно же, успехи в занятиях с репетитором у Светы.

Тем временем за окном кипела своя жизнь. Наш двор постепенно начал напоминать растревоженный муравейник. Из подъездов один за другим выходили нарядно одетые соседи, сжимая в руках папки и файлы с документами. Они сбивались в кучки у скамеек, переговариваясь и то и дело поглядывая на часы. Толпа «переселенцев» становилась всё больше и больше.

Я бросил взгляд на кухонные часы и отодвинул чашку с остывшим чаем.

— Бать, мам, нам пора. Выедем чуть пораньше, чтобы запас по времени был. Вдруг на пробку напоремся.

Отец поднялся из-за кухонного стола, привычным жестом одёрнул рубашку, а затем слегка наклонился к Свете и заговорщицки спросил:

— Свет, как, говоришь, этот ваш корм для канареек называется?

— Мюсли, — прыснула со смеху девочка.

Отец серьёзно кивнул и повернулся к супруге:

— Мать, запомни слово. Надо будет у нас в продуктовом спросить, вдруг завезли. Вещь-то питательная.

Я невольно опустил взгляд на его место за столом. Глубокая тарелка была абсолютно пуста. Вычищена до блеска! Ни одной овсяной крупинки, ни одного сушёного банана. Несмотря на критику и разговоры про птичий рацион, отец умял новомодный завтрак до последней крошки.

Едва мы переступили порог подъезда и вышли во двор, как нас встретил оглушительный гул.

Соседи, заметив моё появление, устроили самую настоящую овацию. Десятки людей, начали дружно хлопать в ладоши, а затем грянуло ритмичное, раскатистое скандирование:

— Мо-ло-дец! Мо-ло-дец!

Мама ошарашенно замерла на крыльце, явно не ожидая такого приёма. Она чуть наклонилась ко мне и прошептала:

— Илюш… а ты у нас, оказывается, местная знаменитость!

— Илюха! Давай к нам! — прорезался сквозь общий шум зычный бас.

Я обернулся на крик и увидел Семёновича. Он стоял у открытой дверцы своей машины, а с переднего пассажирского сиденья мне махала рукой Марина.

— Спасибо, Семёнович! — громко ответил я, перекрывая гул двора. — Я с отцом поеду!

Сосед понимающе мотнул головой — мол, дело ясное, как хочешь — и невозмутимо сел за руль.

Наш выезд со двора превратился в самое настоящее подобие триумфального парада. Отец, оценив масштаб и торжественность момента, вырулил со своего парковочного места и занял почётную позицию во главе стихийной колонны.

Стоило нашей машине медленно выкатиться из арки, как за нами двинулась целая вереница автомобилей. Соседи радостно сигналили, синхронно моргали фарами и махали из окон, превращая обычную поездку в офис застройщика в эпичное шествие победителей.

Фронт-офис строительной компании «Родной Очаг» задохнулся от такого эпичного наплыва посетителей. Впрочем, надо отдать должное их персоналу: ребята не впали в панику, а попытались оперативно справиться с проблемой. Они вытащили в просторный холл дополнительные столики, расставили стулья и усадили за них всех доступных сотрудников отдела продаж. Но даже несмотря на эту экстренную мобилизацию, от самых дверей выстроилась внушительная очередь.

Тут же возникла ещё одна проблема. Каждый, абсолютно каждый сосед хотел, чтобы именно я лично взглянул на бумаги перед тем, как он поставит свою «закорючку».

Я не просто носился — я летал от столика к столику, консультируя людей буквально на ходу. Мой мозг переключился в режим скоростного сканера. Пробегая глазами по строчкам, я машинально сверял правильность паспортных данных и реквизитов, дотошно проверял цифры метража, чтобы ушлые дельцы не отщипнули от новых квартир ни одного квадратного сантиметра, и строго контролировал наличие пункта о финансовой компенсации за переезд.

К моему искреннему удивлению, никаких скрытых подвохов, сносок мелким шрифтом или юридических ловушек в текстах не оказалось. Девелоперы, видимо, осознав всю тяжесть своего положения, решили больше не играть в напёрстки на этом этапе и подготовили прозрачный пакет документов.

Когда наконец дошла очередь моей мамы, я с облегчением выдохнул, присел рядом с ней за столик менеджера и углубился в чтение её экземпляра договора, вчитываясь в каждую строчку с удвоенной тщательностью.

И именно в этот момент стеклянные двери «Родного Очага» с шумом распахнулись, и холл мгновенно озарился слепящим светом мощных телевизионных софитов. В самом прямом смысле этого слова!

Отец, стоявший рядом со мной, вдруг замер. Его глаза расширились, а челюсть слегка отвисла.

— Это же… она… это — Милорадова! — выдохнул батя с таким благоговением, которого я от него сроду не слышал. — Звезда! Я её каждый день смотрю!

Я едва не поперхнулся от удивления. Для меня стало настоящим открытием, что мой суровый папаша, смотрит по вечерам не телеканал «Звезда», а преданно фанатеет от совсем другой «звезды».

Тем временем к ослепительной диве коршунами бросились два массивных охранника бизнес-центра, на ходу доставая рации.

— Эй! У нас снимать запрещено! — заорал один из них, пытаясь закрыть объектив широкой ладонью. — Частная территория! Немедленно выключите камеру!

Светская львица даже не сбилась с шага. Она лишь снисходительно скривила уголок безупречно накрашенных губ и царственно проплыла мимо них, словно секьюрити были лишь досадным элементом интерьера.

А вот шедший следом Богдан мягко, но непреклонно оттеснил охрану плечом.

— Остыньте, ребята, — доходчиво объяснил «волк». — Ваш клиентский холл — это место, открытое для свободного посещения. А на основании статьи 152.1 Гражданского кодекса, а также Закона о СМИ, в общественных местах снимать можно сколько угодно и кого угодно. Так что руки от аппаратуры убрали, пока я вам иск за воспрепятствование не вкатил.

Пока юрист профессионально блокировал опешившую охрану, оператор юрким угрём проскользнул следом за своей примой.

Милорадова изящно развернулась так, чтобы и её лицо, и огромная толпа счастливых переселенцев идеально попали в кадр.

— Дорогие мои зрители! — проникновенно, со слезой в голосе заговорила она, смотря прямо в объектив. — Прямо сейчас мы с вами наблюдаем торжество справедливости в прямом эфире!

— Секундочку! — громом донеслось со стороны лифтов. — Кто съёмку санкционировал⁈

Створки центрального лифта разъехались, и в холл широким шагом вышел Вячеслав Егорович в сопровождении целой свиты корпоративных юристов и топ-менеджеров. Замдиректора был красен от гнева.

Милорадова, ни на секунду не выпав из образа, заметила приближающееся руководство девелопера и, словно акула, почуявшая кровь, стремительно направилась прямо к нему.

— Добрый день! — проворковала она. — Как же это замечательно, что разрешение этой сложной социальной ситуации решило лично прокомментировать руководство компании «Родной Очаг»!

Оператор неотступно, как привязанный, следовал за блогершей. Она грациозно застыла рядом с Вячеславом Егоровичем, сунув микрофон ему чуть ли не под нос.

Топ-менеджер поначалу опешил от медийной атаки, инстинктивно дёрнулся назад, но, увидев направленный на него объектив камеры, мгновенно взял себя в руки. Он напустил на себя солидный вид социально-ответственного руководителя.

— Да… конечно, здравствуйте, — бархатным голосом произнёс Вячеслав Егорович. — Мы тоже искренне рады, что это лёгкое недопонимание, так сказать, полностью исчерпано. Наша компания всегда стояла на стороне людей. Как только мы получили сигнал, мы немедленно провели ряд конструктивных переговоров с представителями жильцов, тщательно учли все их пожелания и требования. И вот, результат налицо: сегодня граждане оформляют документы на новые, просторные квартиры в нашем самом роскошном элитном жилом комплексе «Триумф». Для нас комфорт людей — превыше всего!

— Хорошо всё то, что хорошо заканчивается! — Милорадова с сияющей улыбкой повернулась к камере. — Благодарю вас от себя лично и от лица миллионов моих подписчиков. Как же всё-таки приятно осознавать, что в нашей стране ещё остались крупные девелоперские компании с настоящим, человеческим лицом!

Она выдержала идеальную мхатовскую паузу.

— Снято, — тихо скомандовал режиссёр.

Камеру опустили. Красный огонёк записи погас.

В ту же секунду доброжелательность слетела с лица Милорадовой, как шелуха. Она холодно посмотрела на Вячеслава Егоровича, чуть склонила голову и негромко, но очень внятно поинтересовалась:

— Ну что… вам тоже позвонили?

Лицо замдиректора перекосило так, словно он только что целиком проглотил живую жабу. Желваки на его скулах вздулись, но ответить он ничего не посмел. Стало очевидно, что административная «крыша» светской львицы оказалась на несколько этажей выше, чем у самоуверенного застройщика.

Я тоже хотел было подойти к бледному Вячеславу Егоровичу, чтобы сказать пару ласковых и окончательно принять капитуляцию. Но сделать этого не успел. Прямо у меня перед глазами, перекрывая вид на роскошный корпоративный холл, вспыхнуло полупрозрачное системное сообщение.

Ядро пробудилось после долгой спячки!

[НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 6,47 %]

Я мысленно хмыкнул. Серьёзно? И это всё? Значит, система всё-таки учла глобальное завершение истории со спасением дома и решила наградить меня за торжество справедливости. Но как-то она откровенно поскупилась! Я же ради этого дела и по лицу получал, и в камере с местными маргиналами сидел!

Пока я возмущался системной жадностью, интерфейс мигнул. Плюс ещё 0,4 %. А затем мигнул ещё раз, прибавив очередные 0,4 %!

И тут до меня наконец-то дошёл алгоритм начисления. Поощрение прилетало за каждый заключённый договор! Я быстро поднял в памяти базовые данные по нашему многострадальному дому. В пятиэтажке семь подъездов и пять этажей. В общей сложности — сто пять квартир. Вычитаем дядю Петю и Юлиана, которые уже оформили сделку с недостроем. Итого сто три квартиры.

Каждый подписанный за этими столиками договор — это восстановленные права отдельного собственника. А значит, потенциально это сто три маленьких торжества справедливости!

Я мгновенно произвёл в уме нехитрые вычисления: 103 умножить на 0,4 — это 41,2 %. Сорок один с лишним процент! Колоссальный объём энергии!

Да, было очевидно, что прямо сейчас всю эту сумму я не получу. На дворе стояло лето, разгар дачного сезона и отпусков — многие соседи находились в отъезде и физически не могли явиться на подписание. Но это не имело абсолютно никакого значения. Деваться им некуда. Рано или поздно застройщик пригласит их всех, и каждый поставит свою подпись в заветном документе.

Тем временем менеджеры работали быстро, ручки шуршали по бумаге, и моё виртуальное поле зрения начал застилать непрерывный каскад системных сообщений.

[НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 7,27 %]

[НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 7,67 %]

[НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 8,07 %]

Счётчик Ядра крутился перед глазами, заливая моё сознание пьянящей энергией абсолютного триумфа!

Итог дня был феноменальным: сегодня договоры успел заключить 61 жилец, Ядро пополнилось до 30,47 процента. Колоссальный улов!

От опьянения энергетического пора было переходить к опьянению алкогольному. Отец меня подкинул до ресторана, на прощание жёстко наказав, чтобы я не сильно увлекался. Официант проводил меня за столик, где сидел Олег Борисович. Едва приблизившись к столику, я понял, что мой новоиспечённый партнёр успел основательно захмелеть. Стол ломился от мясных закусок, а в центре гордо возвышался наполовину пустой графин с водкой.

— Таранов! Наконец-то! — громко поприветствовал меня Маньков, тяжело опираясь на столешницу. — Я тут уже полчаса сижу, между прочим!

Я извинился за задержку, подозвал официанта и сделал свой заказ. Маньков тут же перехватил инициативу и властно велел официанту наполнить наши рюмки.

— За партнёрство надо выпить! — безапелляционно заявил шеф, поднимая запотевшую стопку. — И даже не думай, ты у меня сегодня не отвертишься!

— Одну выпью, и всё, — предупредил я, чокаясь с ним. — И вам, Олег Борисович, больше пить категорически не советую. Ваш организм уже сигнализирует о перегрузке.

Маньков махнул рукой, мы выпили. Жидкость прокатилась по пищеводу биологической оболочки, оставляя за собой шлейф тепла.

Маньков зацепил вилкой кусок мяса и перевёл разговор в деловое русло.

— Секретарь в пентхаусе — это только начало, Таранов, — мечтательно произнёс он, активно жестикулируя. — Нам нужно расширять контору. Масштабироваться! Каждому из нас, как полноправному партнёру, теперь необходим личный помощник. Чтобы рутину сбросить. Согласен?

— Логично, — кивнул я. — Делегирование полномочий повышает эффективность работы.

— Вот! За расширение бизнеса! — Маньков мгновенно наполнил рюмки снова.

Я попытался отказаться, но шеф включил всё своё фирменное обаяние, помноженное на алкогольное упрямство. В итоге мне пришлось сдаться и выпить вторую. Алкоголь стремительно всасывался в кровь реципиента. Когда Маньков потянулся за графином в третий раз, я наотрез отказался, накрыв рюмку ладонью. Моё сознание уже начало давать лёгкие сбои, координация немного ухудшилась — этому телу много было не нужно.

Маньков обиженно засопел, тяжело поднялся из-за стола и пробормотал, что ему нужно отойти.

Его не было долго. Слишком долго для стандартных физиологических потребностей. Заподозрив неладное, я встал и отправился на поиски.

Обнаружил я своего партнёра за барной стойкой. Он сидел на высоком стуле, ссутулившись, и мрачно опрокидывал в себя очередной шот чего-то крепкого, заказанного уже в обход нашего столика.

— Олег Борисович, что случилось? — я подошёл и сел на соседний стул.

Маньков медленно повернул ко мне лицо. В его глазах стояла глубокая экзистенциальная тоска.

— Жизнь не сложилась, Таранов… — горько выдохнул он. — Вообще не сложилась. Всё, что только можно было сделать в этой жизни не так, я сделал не так. Понимаешь?

Он махнул рукой бармену, требуя повторить.

— Мне пятьдесят четыре года, Таранов. А я вынужден чуть ли не с нуля компанию поднимать. Я стараюсь, я рву жилы, но… силы уже не те. И самое страшное — хватка. Моя хватка пропадает. Я старею. А дома… — он издал нервный смешок. — Дома у жены появилось новое хобби: она меня буквально травит! Вся эта её диетическая соя, пророщенная пшеница… Я же мужик, Таранов, я жить хочу, а не существовать!

Слушая эту пьяную исповедь, я неожиданно для самого себя почувствовал странный укол в груди. Эмпатия. Слишком человеческая эмоция. В итоге, из-за этой нелогичной эмоции, я позволил Манькову уговорить меня выпить третью рюмку.

От трёх порций крепкого алкоголя я заметно захмелел. Контроль над оболочкой ослаб. А Маньков продолжал изливать душу.

— Господи, как же я хочу жизнь заново прожить… — прошептал он, глядя в пустую рюмку. — Исправить все ошибки. Свернуть, наконец, туда.

Я повернул к нему отяжелевшую голову.

— Вы уверены, что вы этого хотите? — тихо спросил я.

— Больше всего на свете! — с жаром выдохнул он.

— А потом жалеть не будете?

Маньков пьяно усмехнулся и посмотрел на меня с лёгким раздражением.

— Что за тупые вопросы, Таранов? Ты так серьёзно спрашиваешь, будто можешь прямо сейчас взять и отправить меня в прошлое.

Моё сознание, затуманенное спиртом и сбитое с толку внезапной жалостью, приняло решение. Я молча поднял руку и дотронулся ладонью до лба Манькова. Шеф мгновенно замер, словно парализованный.

Я напрягся, мысленно потянулся к пробудившемуся Ядру Истины, формируя приказ на темпоральный сдвиг.

«Перенос сознания субъекта», — я отдал команду, но… ничего не произошло.

Ядро проигнорировало запрос, словно его мощности было недостаточно для вмешательства в петлю времени. Или система безопасности заблокировала несанкционированную операцию.

В ту же секунду Маньков резко дёрнулся, стряхивая мою руку, и заморгал. Алкогольный туман в его глазах мгновенно рассеялся. Он стал абсолютно трезвым и очень бледным.

— Матерь божья… — прохрипел он, хватаясь за край стойки. — Таранов… мне сейчас такое привиделось. Будто мне снова двадцать лет. Зима. Я стою во дворе нашего старого дома… и сжигаю фотографию отца.

Маньков судорожно сглотнул. На его лбу выступила испарина.

— До того явно привиделось, аж жутко стало. Запах дыма, холод… Нет. Всё. Хватит с меня. Надо домой ехать, что-то я совсем перебрал. До галлюцинаций!

Он сполз с барного стула, пошатываясь, но держась на ногах.

— Вы поезжайте, Олег Борисович, — ответил я. — Я сам закрою счёт.

Когда двери ресторана за Маньковым закрылись, я остался сидеть за стойкой, чувствуя, как внутри меня разгорается холодная ярость. Но злился я только на себя.

«Иллитар, ты идиот», — мысленно произнёс я.

Я чуть не совершил ужасную, непоправимую и бесконечно опасную глупость. Пошёл на поводу у банальных химических реакций человеческого мозга — жалости, сочувствия, алкогольного опьянения, и едва не отправил человека в прошлое, рискуя сломать пространственно-временной континуум.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Я всё больше становлюсь человеком. Я ведусь на их примитивные эмоции, теряю аналитическую холодность, и это просто кошмарно! Такого категорически нельзя допускать впредь. Любое эмоциональное решение может привести к катастрофе!

Я стоял на балконе своей новой квартиры. Пятнадцатый этаж — красота!

Внизу раскинулся двор жилого комплекса «Триумф». Ухоженные газоны, обрамлённые аккуратно подстриженными кустами. Детская площадка с яркими горками и качелями, на которых раскачивались двое малышей под присмотром мамаш на лавочках. Чуть дальше, за живой изгородью, блестел фонтан, выбрасывавший тонкие струи воды вверх метра на три. Подземный паркинг, шлагбаум на въезде, камеры видеонаблюдения, дорожки, выложенные серой тротуарной плиткой — двор по меркам этой цивилизации был роскошным.

С того дня, как мама подписала договор с девелоперами, прошло две недели. Четырнадцать дней. В принципе, не так уж и много, но за это время моя жизнь успела перестроиться довольно основательно.

Первое и главное: мы переехали. Родители, разумеется, осмотрели новую квартиру в «Триумфе», покивали, поахали, оценили итальянскую плитку и панорамные окна, а затем отец безапелляционно заявил, что даже на такие хоромы они свою дачу не променяют. Мама его полностью поддержала. Их аргументация сводилась к тому, что на даче воздух свежий, грядки ждут полива, а соседка Нина Петровна без них пропадёт. Получалось, что жить в новой квартире предстояло нам со Светой. Вдвоём. В трёхкомнатных апартаментах элитного жилого комплекса. Звучало, прямо скажем, неплохо.

Сам переезд занял один день. Деньги у меня были, поэтому нанять грузчиков и транспортную фирму не составило никакого труда. Мужики приехали, упаковали всё в коробки, погрузили и увезли.

А ещё переезд принёс один неожиданный бонус. В старой квартире одна из комнат была наглухо забита вещами родителей и круглый год стояла запертой. Чего там только не было: старые шубы и куртки, коробки с посудой, которой никто не пользовался, стопки журналов, какие-то рулоны старых обоев и ещё целый ворох барахла. Из-за этого склада я был вынужден спать и работать в гостиной, так как единственную свободную спальню уступил Свете.

И вот тут произошло маленькое чудо. Мама, оглядев сияющие стены и свежий паркет новой квартиры, решительно заявила, что нечего старьё всякое в новую квартиру тащить и захламлять её. Отец, к моему изумлению, не стал спорить. Часть хлама отвезли на дачу, часть безжалостно выбросили. И в итоге в нашем распоряжении оказались все три комнаты. Света получила свою отдельную комнату с видом во двор. Я наконец-то обзавёлся нормальным личным пространством, где разместил и спальню, и кабинет. А третья комната стала полноценной гостиной, в которой можно было не только жить, но и принимать гостей.

На работе за эти две недели почти ничего не произошло. Маньков новую секретаршу так и не нанял, зато купил себе кресло. Огромное, кожаное, с подголовником и множеством регулировок, на которых Олег Борисович с упоением щёлкал каждый раз, когда я заходил к нему в кабинет. Новых крупных заказов не поступало, шла одна мелочь, но шеф не унывал. Он строил грандиозные планы по развитию компании, чертил на маркерной доске какие-то схемы со стрелками и постоянно вворачивал модное слово «масштабирование». Я слушал, не перебивал и мысленно отделял прожекты от реальных перспектив.

Да и вообще жизнь начала налаживаться. И это была не фигура речи, а констатация объективного факта. В этой квартире можно было не просто существовать, а жить. Жить с удовольствием. Коммуналка, конечно, выходила повыше, чем в старой хрущёвке, но это не критично. Деньги есть. И будет ещё больше, потому что я теперь стал полноправным партнёром Манькова, и мы вместе будем развивать компанию. Развивать есть куда: помимо фантазийных прожектов шефа существовали вполне реалистические направления, над которыми стоило работать. Да и Герман обещал помочь с клиентской базой и рекомендациями.

Света тоже радовала. Репетитор при каждой встрече отмечал её прогресс и уверенно говорил, что с поступлением при таких знаниях проблем не будет. Девочка старалась, занималась добросовестно. Она вообще оказалась на удивление дисциплинированным и упорным ребёнком.

Единственное, что немного тяготило — это отношения с Кирой. За все эти две недели мы так ни разу и не встретились. То она не могла, то я был занят переездом и мелкими рабочими делами. Переписка постепенно сократилась до дежурных «привет, как дела» и «всё нормально, замотан». Между нами образовался какой-то странный, необъяснимый лёд, и этот лёд надо было растапливать. Причём не завтра и не послезавтра, а поскорее. Иначе он застынет окончательно.

Но даже не смотря на проблемы в отношениях с Кирой, жизнь не просто налаживалась. Она, можно сказать, была прекрасна. Я стоял на балконе, смотрел на этот ухоженный, красивый двор, на фонтан, на играющих детей, и ловил себя на том, что чувствую себя хорошо. Просто хорошо. Без оговорок, без «но» и «если». Тёплый вечерний воздух обдувал лицо, откуда-то снизу доносился приглушённый смех малышей, солнце золотило крыши соседних корпусов, и на душе было легко и спокойно. Настроение было отличным.

Всё хорошо. А будет ещё лучше. Обязательно будет. Надо только стараться и работать. А стараться и работать я умею. Значит, добьюсь в этой жизни многого. Я чувствовал это с абсолютной уверенностью, каждой клеткой этого тела. Я перегнулся через перила, подставил лицо ветру, и мне хотелось рассмеяться в голос, просто так, от переполняющей радости. Хотелось заорать на весь двор: «У меня всё получится!» Это была почти эйфория. Чистая, концентрированная радость бытия, от которой перехватывало дыхание и хотелось бежать, делать, строить, жить.

И в этот самый момент я ощутил лёгкое покалывание в груди.

Сначала я подумал: сердце. Перенервничал, переволновался, организм даёт знать. Но сердце бьётся слева, а покалывание было по центру, чуть выше солнечного сплетения. Именно там, где расположено… Ядро Истины.

Оно молчало всё это время — эти две недели. Последний раз Ядро давало о себе знать в день заключения первых договоров на квартиры, когда счётчик наполнения весело мигал перед глазами, прибавляя по четыре десятых процента за каждую подпись. Но после того инцидента в ресторане, когда я по пьяной глупости и минутной жалости попытался отправить Манькова в прошлое, Ядро замолчало. Наглухо. Оно не посылало никаких сигналов, не реагировало на мои мысленные запросы и попытки выйти на связь. Я обращался к нему десятки раз, но в ответ получал тишину.

И вот оно проснулось. Только проснулось не так, как обычно. Покалывание перешло в тупую, ноющую боль. Она расползалась по грудине, давила изнутри. А ещё я почувствовал холод — неприятный, тянущий, пугающий холод. Он расходился от центра грудной клетки к плечам и рукам, забираясь под кожу.

С Ядром что-то происходило. Неужели оно гасло? Но этого не могло быть. Оно хорошо подняло свой процент на договорах с домом. Счётчик набрал больше тридцати процентов за один день. Ядро никак не могло погаснуть.

Однако холод усиливался. Я стиснул зубы и мысленно сформулировал команду: «Запрос текущего уровня наполнения Ядра Истины».

Несколько секунд ничего не происходило. Потом перед глазами дёрнулся и медленно проявился полупрозрачный интерфейс, подрагивающий и нестабильный.

[НАПОЛНЕНИЕ ЯДРА ИСТИНЫ: 38,97 %]

Тридцать девять процентов без малого. Видимо, за эти две недели остальные жильцы дома тоже подписали свои договоры, и Ядро продолжало получать начисления, даже когда молчало. Но почему оно молчало?

Я отдал новый приказ: «Инициировать полную диагностику. Статус системной связи: Ядро — биологический носитель».

Интерфейс мигнул. Замер. Потом развернулся расширенным блоком текста, и от прочитанного у меня похолодело уже не только в груди.

[ДИАГНОСТИКА СВЯЗИ «ЯДРО — НОСИТЕЛЬ» ЗАВЕРШЕНА] Уровень интеграции Ядра с биологическим носителем: 3,1 %. Статус: критический. Нейросоматическая привязка: нестабильна. Тенденция: деградация. Прогноз при отсутствии коррекции: необратимый разрыв связи в течение 48–72 часов. Рекомендация: немедленная принудительная рекалибровка матрицы сознания.

Три процента интеграции. Из ста. Ядро фактически отваливалось от тела. Ещё двое-трое суток, и связь разорвётся окончательно. А разрыв связи означает одно: сознание Иллитара растворится в нейронных цепях реципиента, и останется только Илья Таранов. Навсегда.

«Экстренная рекалибровка. Восстановить полную интеграцию. Исполнить немедленно!» — отдал я новый приказ.

Секунду ничего не менялось. Две. Три. Я стоял на балконе, вцепившись руками в перила, и ждал. Потом к холоду в груди добавилась боль. В этот раз резкая, обжигающая, пронизывающая грудную клетку насквозь. Перед глазами вспыхнул новый блок:

[ВНИМАНИЕ!] Инициирована принудительная рекалибровка матрицы сознания. Процедура: полная перезагрузка идентификационного ядра Иллитара в теле реципиента. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: процедура сопряжена с рисками необратимого повреждения нейронных связей носителя. Расчётная вероятность успешного завершения: 64 %. Процедура запущена. Отмена невозможна.

Я не успел даже испугаться тех тридцати шести процентов, которые отводились на неуспех — меня просто вывернуло наизнанку. Холод в груди взорвался жаром. Меня затрясло. Ноги подкосились, руки соскользнули с перил, и я качнулся вперёд, навстречу пропасти в пятнадцать этажей. Успел судорожно ухватиться за металлический прут ограждения, оттолкнулся от перил и рухнул спиной на бетонный пол балкона. Перед глазами всё плыло. Небо, потолок балконного козырька, край стены. Всё вращалось и дёргалось. В ушах гудело. Грудь горела, каждый вдох давался с трудом, мышцы сводило судорогой.

Я лежал на холодном бетоне и ждал. Ждал, пока процедура завершится или убьёт меня, точнее, оболочку. Секунды тянулись, боль накатывала волнами, жар в груди пульсировал, отступая и возвращаясь. Потом, постепенно, всё начало стихать. Судороги прекратились. Дыхание выровнялось. Я сел, привалившись спиной к стене, и увидел перед глазами финальное сообщение:

[РЕКАЛИБРОВКА ЗАВЕРШЕНА] Связь Ядра Истины с биологическим носителем восстановлена. Уровень интеграции: 100 %. Матрица сознания Иллитара: стабильна. Нейросоматическая привязка: полная. Все системы в штатном режиме.

Я закрыл интерфейс. Медленно поднялся на ноги, держась за стену. Сделал глубокий вдох. И в этот момент я понял, что изменилось не только в груди.

Изменилось в голове. Я снова ощущал себя Иллитаром. Не Ильёй Тарановым, юристом из хрущёвки, партнёром Манькова, дядей Светы, несостоявшимся ухажёром Киры. А Иллитаром. Великим Иллитаром. Верховным Трибуналом и Хранителем Кодекса. На сто процентов.

И от этого осознания меня накрыл ужас. Я вспомнил, о чём только что думал. Вспомнил ту эйфорию, ту тёплую волну счастья, которая заливала меня пять минут назад, когда я перегибался через перила и радовался ухоженному двору. Квартира. Я радовался квартире! Трёхкомнатному жилому боксу на пятнадцатом этаже типовой человеческой коробки. Да какая разница, где жить, если я в этом мире ненадолго? Если мне нужно как можно скорее наполнить Ядро и вернуться домой, чтобы покарать предателей?

Партнёр Манькова. Стал полноправным партнёром этого ушлого, хитрого аборигена, который искренне считает, что договорняки и серые схемы могут быть превыше Закона. Зачем? Для чего? Какой в этом смысл, если я здесь ненадолго?

Я думал о развитии фирмы. О направлениях бизнеса. О клиентской базе. О том, что Герман обещал помочь. Я строил планы на будущее в этом мире. В этом мире! Когда единственный план, который должен существовать в моём сознании — это наполнение Ядра Истины до максимума и возвращение в родную систему.

Света. Я радовался тому, что репетитор хвалит девочку. Что она поступит в какое-то местное учебное заведение. Да мне не должно быть никакого дела до неё. Она мне никто. Просто биологический организм, случайно оказавшийся рядом, родственница реципиента. Её успехи, её провалы, её судьба не имеют ни малейшего значения для Верховного Трибунала. Как и судьба любого другого жителя этой отсталой планеты.

Кира. Я собрался растапливать лёд в отношениях. Какие отношения? Какой лёд? Какое мне вообще дело до этой женщины? Верховный Трибунал не вступает в романтические связи с аборигенами отсталых миров. Это противоречит двадцати семи параграфам Кодекса, и одного этого достаточно, чтобы навсегда выбросить из головы весь этот абсурд.

Я стоял на балконе и с нарастающим ужасом осознавал масштаб произошедшей катастрофы. Слабая биологическая оболочка одержала верх над сущностью Великого Иллитара. Таранов заразил меня. Заразил человечностью во всех её ужасающих, разрушительных проявлениях. Привязанность к месту, к людям, к вещам. Потребность в комфорте, в одобрении, в чужом тепле. Тщеславие, жадность до материальных благ. Жалость, сочувствие, эмпатия. Способность радоваться ничтожным мелочам и тревожиться о судьбах существ, которые не заслуживают и секунды моего внимания. Страх одиночества. Стремление строить будущее там, где будущего быть не должно. Потребность в женщине. Самообман, позволяющий не замечать деградации собственной сущности.

Всё это человеческое, слабое, примитивное, инфантильное проросло в моём сознании, оплело его и задушило Иллитара. Не за один день. Постепенно, незаметно, день за днём. Каждый ужин со Светой. Каждый разговор с Маньковым. Каждое сообщение от Киры. Каждая выигранная мелкая тяжба. Всё это подтачивало мою идентичность, размывало границу между мной и реципиентом, пока я не перестал различать, где заканчивается Иллитар и начинается Таранов.

Оболочка почти победила. Почти. Но Ядро спасло. Ядро подало сигнал. Возможно, последний сигнал перед тем, как навсегда разорвать связь с моим сознанием и оставить эту оболочку пустой. Три процента интеграции. Ещё немного, и Великий Иллитар перестал бы существовать, растворившись в нейронной каше тридцатилетнего земного юриста.

Но я жив. Я снова я. И надо спешить. Надо действовать, пока эта зараза, эта чудовищная, прилипчивая, ядовитая человечность снова не затуманила мой разум.

Я развернулся и шагнул с балкона в гостиную. Ноги ещё слушались плохо, меня покачивало, и я машинально ухватился за дверной косяк, чтобы не потерять равновесие. Мне нужно было пройти в свою комнату, закрыться и обдумать ситуацию.

— Дядя Илья, что с вами? — спросила Света.

Она стояла посреди гостиной с кружкой чая в руках. Смотрела на меня, и на её лице было то выражение, которое аборигены обычно демонстрируют при виде угрозы: широко раскрытые глаза, напряжённое лицо.

— А что со мной? — ответил я, отпуская косяк и делая шаг вперёд.

— Вы какой-то… странный. Будто вы — это не вы. И очень бледный. Вам плохо?

— Было плохо. Сейчас хорошо, — отрезал я.

— Может, вам скорую вызвать? — предложила племянница Таранова.

— Мне ничего не надо! — ответил я.

Это прозвучало резко. Слишком резко для привычной модели общения между «дядей Ильёй» и его племянницей. Девочка отступила на шаг, прижимая кружку к себе. Я прошёл мимо неё в коридор и зашёл к себе в комнату. Повернул ключ в замке.

Тишина. За дверью слышались удаляющиеся шаги Светы. Потом стук её двери. Потом ничего.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на стол, на ноутбук, на аккуратно разложенные папки с юридическими документами. На стул, на котором висел мой пиджак. На кровать, застеленную светлым покрывалом. Весь этот быт, вся эта налаженная, удобная, приятная жизнь, которой я радовался десять минут назад, теперь вызывала только одно чувство: холодное, ясное отвращение.

Мне не нужно сто процентов наполненности Ядра. Сто процентов — это гарантия. Абсолютная надёжность, стопроцентный успех обратного перехода без рисков. Но у меня почти тридцать девять процентов. Тридцать девять — это не сто. Но и не ноль. Половина энергетических протоколов для инициации межпространственного перехода требует минимум тридцать пять процентов мощности. Я проходил по нижнему порогу.

Да, шансы не стопроцентные. Да, риск провала высок. Но если я останусь здесь и продолжу копить проценты, человечность сожрёт меня снова. Зараза оказалась сильнее, чем я мог предположить. Она действовала исподтишка, без видимых симптомов и умудрилась опустить интеграцию с Ядром до трёх процентов. В следующий раз Ядро может не успеть подать сигнал. До ста я мог просто недотянуть.

Я вышел на центр комнаты. Встал ровно, расставил ноги на ширину плеч. Закрыл глаза. И отдал команду:

«Инициация протокола обратного перехода. Энергоисточник: Ядро Истины. Текущее наполнение: тридцать восемь целых, девяносто семь сотых процента. Запрос разрешения на активацию аварийного контура при пониженном ресурсе».

Наступила тишина — долгая, оглушающая. А потом внутри, в самом центре груди, вспыхнула точка. Маленькая, горячая. Ядро откликнулось. Энергия потекла по телу, заполняя каждый нерв, каждый капилляр, каждую клетку. Я чувствовал, как она поднимается из грудины вверх, к горлу, к голове, одновременно разливаясь вниз по позвоночнику, к ногам. Комната вокруг меня сместилась. Я начал ощущать то, что не ощущал с момента прибытия на эту планету: слои. Тонкие, невидимые обычному глазу слои реальности, наложенные друг на друга. Барьеры между измерениями.

Я нащупал разлом. Крошечную трещину в ткани пространства, через которую когда-то пришёл в этот мир. Она была здесь, рядом, в нескольких сантиметрах от кончиков моих пальцев. Я потянулся к ней всем сознанием. Ядро полыхнуло, отдавая энергию.

[ПРОТОКОЛ ОБРАТНОГО ПЕРЕХОДА: АКТИВАЦИЯ] Расчёт траектории… Анализ целостности межпространственного коридора… Наполнение Ядра ниже рекомендованного минимума. Стабильность коридора не гарантирована. Продолжить?

«Продолжить!» — ответил я.

Энергия ударила из Ядра волной. Мои руки непроизвольно поднялись, пальцы растопырились, и из ладоней потянулись тонкие, едва заметные нити, сплетаясь в контур перехода. Я почувствовал, как трещина в пространстве начала расширяться. Из неё потянуло знакомым, забытым, родным, далёким. Энергией моей галактики. Запахом звёздной плазмы. Гулом Закона.

Ядро пульсировало на пределе мощности, выталкивая из себя всё, что имело. Тридцать восемь процентов стремительно сгорали, подпитывая расширяющийся контур. Нити дрожали. Коридор разрастался. Я видел перед собой чёрный провал, за которым мерцало что-то далёкое, огромное, бесконечное.

Потом нити дрогнули. Контур замерцал. Энергия начала проседать.

[ВНИМАНИЕ: КРИТИЧЕСКОЕ ПАДЕНИЕ МОЩНОСТИ] [СТАБИЛЬНОСТЬ КОРИДОРА: 31 %… 27 %… 19 %…]

Мне не хватало энергии. Тридцати девяти процентов оказалось мало. Я это чувствовал всем телом, всем сознанием, каждой частицей своей сущности. Коридор разваливался, нити рвались одна за другой, а чёрный провал впереди начал сжиматься.

Нет. Нет! Я должен пройти. Я Верховный Трибунал! Я не останусь в этом…

Мысль не завершилась. Перед глазами всё помутнело. Комната, стены, потолок, провал в пространстве, системные сообщения — всё слилось в одно размытое пятно. Ноги подогнулись, пол качнулся навстречу, и я рухнул в обжигающую темноту.

Последнее, что я помнил — это пол комнаты Таранова, мчавшийся навстречу моему лицу. Контур рвался, нити коридора лопались, энергия уходила в никуда, и темнота сомкнулась надо мной раньше, чем тело ударилось о паркет.

А теперь я стоял. Стоял в полный рост, и стопы мои упирались в гладкий, отполированный базальт. Не было ни пробуждения, ни перехода, ни ощущения движения сквозь пространство. Просто темнота и сразу за ней — Зал Высших Слушаний. И моё тело. Моя настоящая оболочка, послушная и совершенная, отзывавшаяся на каждую мысль. Энергия наполняла её изнутри чистым, ровным потоком, не имевшим ничего общего с жалкой биохимией земного организма. Я снова был собой.

И у меня была секунда, потому что я помнил, что произойдёт дальше. Я помнил эту сцену целиком, от начала до конца. В прошлый раз я стоял перед голограммой Ли-Эл, заносил руку над руной Исполнения, и в этот самый момент за моей спиной бесшумно раскололось пространство, и Клинок Абсолютного Нуля пробил мои многомерные щиты, прежде чем я успел хотя бы осознать угрозу.

Убийца был невидим и неощутим. Мои защитные контуры не зафиксировали тогда ничего. Я не почувствовал врага в прошлый раз и не чувствовал сейчас. Но теперь мне не нужно было его чувствовать — я знал, что он здесь.

Одна секунда, может, полторы. Я не стал оборачиваться — даже на самое быстрое движение времени могло не хватить. Вместо этого я выбросил из себя всё, что имел, одним импульсом, одним концентрированным выбросом энергии, который накрыл Зал сплошной волной подавления. Это был не прицельный удар по конкретной точке, потому что конкретной точки я не видел. Тотальная блокировка всего живого в радиусе пятидесяти метров от меня. Грубо, расточительно, но мне было всё равно. Главное — успеть.

И я успел. Когда я обернулся, убийца уже висел в силовом захвате, скованный моей волей, застывший в последней фазе атаки. Фигура в чёрном обтягивающем костюме, вытянувшая вперёд руку с Клинком Абсолютного Нуля. Лезвие, мерцавшее холодным, мертвенным светом, замерло в нескольких сантиметрах от того места, где мгновение назад находилась моя спина. Ещё одна доля секунды, и этот клинок вонзился бы мне между лопаток. Как в прошлый раз.

И я наконец-то выдохнул. Тридцати девяти процентов, которые Ядро накопило за два месяца на Земле, едва хватило на обратный транзит, но всё же хватило. Аварийный контур на пределе, нестабильный коридор, шестьдесят четыре процента расчётной вероятности успеха. Но Ядро дотянуло. Я смог. И не просто смог вернуться в своё тело, а сделал это с небольшим запасом. И этих мгновений хватило, чтобы спастись.

Неожиданно я поймал себя на том, что радуюсь. Стою посреди Зала Высших Слушаний и радуюсь, что вернулся. Радуюсь Залу. Радуюсь базальту под ногами. Радуюсь тому, что Клинок не добрался до Ядра, что убийца болтается в захвате, лишённый возможности шевельнуть хоть одним суставом. Испытываю полновесную, необъяснимую, совершенно неуместную для Верховного Трибунала радость.

Зал Высших Слушаний раскинулся вокруг меня на сотни метров, уходя ввысь колоссальным куполом, под сводом которого текли и переплетались тысячи информационных потоков. Голографическая модель галактического сектора по-прежнему вращалась над центральной площадкой, и Ли-Эл пульсировала в ней мягким лазурным огнём. Руна Исполнения, тускло светившаяся на базальтовой панели управления.

Всё вокруг было своё, всё знакомое, всё родное. Мои информационные контуры, мои энергетические каналы, мои рабочие терминалы, расставленные полукругом вдоль стен. Я провёл два месяца в чужом теле, на чужой планете, среди чужих существ, а здесь за это время ничего не изменилось. Ни одного предмета не сдвинулось с места. И мне хотелось обойти каждый терминал, провести рукой по каждой панели, убедиться, что всё настоящее, что это не предсмертная галлюцинация тарановского мозга.

А потом до меня дошло.

Верховный Трибунал не радуется. Не испытывает восторг. Не умиляется при виде собственного рабочего места. Эмоции — категория низших существ. Биологическая реакция, обусловленная гормональными выбросами в примитивных нервных системах. Великий Иллитар констатирует факты и выносит решения. Он не скачет от счастья при виде базальтового пола.

А я скакал. Мысленно, но скакал. И это были последствия пребывания в теле землянина. Два месяца варки в тарановском биохимическом бульоне — и, пожалуйста, результат налицо. Верховный Трибунал вернулся домой и испытывает щенячий восторг. Замечательно. Просто великолепно.

Я заставил себя остановиться. Отодвинул эмоции в сторону и переключился на то, что действительно имело значение: убийца нейтрализован, оболочка цела, Ядро в рабочем состоянии. Можно покарать предателя и довершить начатое.

Я подошёл к убийце вплотную. Его лицо закрывала плотная маска из энергопоглощающей ткани, полностью скрывавшая голову — стандартное снаряжение для работы в зонах повышенного энергетического фона. Материал, который хранился в моих рабочих хранилищах и к которому имел доступ ограниченный круг лиц.

Ухватив край маски, я рванул её вниз и… растерялся. Именно растерялся, так как ожидал увидеть профессионального наёмного убийцу, а передо мной стоял Нэрион — мой третий помощник. Я лично утверждал его назначение. Подготовка материалов к слушаниям, допуск к архивам Кодекса, работа с информационными контурами Зала — Нэрион проработал в моём аппарате дольше многих, и за всё это время ни разу не дал повода усомниться в своей лояльности. А теперь он стоял передо мной с Клинком Абсолютного Нуля в руке и маской наёмного убийцы.

Предательство в собственном аппарате. Удар в спину от собственного подчинённого. Сотрудник, которому я доверял доступ к самым чувствительным данным Трибунала, и который воспользовался этим доступом, чтобы раздобыть Клинок Абсолютного Нуля и попытаться меня уничтожить. Да уж, та ещё ситуация.

Я модифицировал силовой захват, ослабив давление в области головы и шеи. Тело Нэриона по-прежнему было сковано полностью, но говорить он теперь мог.

— Кто тебя нанял? — спросил я.

Нэрион несколько секунд молчал, потом ответил:

— Никто меня не нанимал.

— Тогда зачем ты пытался убить Верховного Трибунала? С какой целью?

— Потому что ты чудовище! — выкрикнул Нэрион.

— Это абстрактное определение, — заметил я.

— Ты жестокий и бессердечный!

— Я есть Закон! — ответил я. — А Закон не может быть жестоким или добрым. Закон может быть лишь справедливым.

— Нет справедливости в твоём Законе! — Нэрион рвался из захвата, и от натуги вены на его шее вздулись.

— Ты говоришь чушь! — отрезал я. — Закон и есть справедливость!

— Ты хочешь уничтожить Ли-Эл. Это несправедливо! — прокричал предатель.

— Я не хочу, а должен, — сказал я. — Это разные вещи. Система Ли-Эл нарушила семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения. Я обязан вынести ей приговор.

— Там двенадцать обитаемых планет! Не могли все их жители нарушить твои параграфы!

— Закон не рассматривает каждого жителя в отдельности, я выношу приговор всей звёздной системе. Система нарушила Закон. И она должна быть уничтожена.

— Но погибнут невиновные!

— Таков Закон, — сказал я. — Он суров, но справедлив. А я лишь исполняю его.

— Нет! — закричал Нэрион, его крик отразился от стен Зала и вернулся глухим эхом. — Несправедлив твой Закон! А ты просто убийца! Бездушный, чудовищный монстр!

Я помолчал. Нэрион тяжело дышал, его лицо было перекошено, и он рвался из силового захвата с таким остервенением, что контур слегка потрескивал от напряжения. Говорить с ним дальше было бессмысленно. Ни одного юридического аргумента, ни одной процессуальной претензии, ни одного прецедента из практики Трибунала. «Чудовище», «убийца», «монстр». Набор субъективных ярлыков, не имеющих никакой правовой силы. Болтовня перепуганного фанатика. Я вернул силовой захват в полную мощность, и рот Нэриона захлопнулся.

— Тобой я займусь позже, — сказал я.

Позже, когда разберусь с основным делом. Параграф четыреста семнадцатый Кодекса Высших Преступлений, покушение на Верховного Трибунала, приговор стандартный и обжалованию не подлежит. Нэрион знал, на что шёл. И получит то, что заслужил. Но сначала Ли-Эл.

Я развернулся к голографической модели. Лазурная звезда продолжала пульсировать ровным, спокойным светом. Двенадцать планет вращались вокруг неё, каждая помеченная тонким красным маркером нарушения. Руна Исполнения ждала моего прикосновения на базальтовой панели. Ровно там же, где я оставил её два месяца назад, за секунду до удара. Тогда я не успел, теперь же мне ничто не мешало.

Я шагнул к панели, протянул руку к руне и… не нажал. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от светящейся поверхности. Рука просто не шла дальше. Я отдавал мысленный приказ, мышцы его получали, расстояние было ничтожным, и при всём при этом пальцы отказывались касаться руны.

Такого раньше не было. Я опустил руку и отступил на шаг. Постоял, глядя на голограмму.

Ли-Эл должна быть уничтожена. Семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения — это не мелочь. Коллегия Ревизоров — орган, ответственный за мониторинг соблюдения высших законов в контролируемых секторах, провела плановую проверку системы Ли-Эл, составила акт, зафиксировала семь нарушений и направила материалы мне. Стандартная процедура: Ревизоры проверяют, Трибунал выносит приговор. Каждый занимается своим делом.

Я изучил акт, убедился, что формальные основания соблюдены, и вынес решение. Я не обязан был вникать в подробности. Какие именно действия квалифицировались как нарушения, кто конкретно их совершил, при каких обстоятельствах — это не моя функция. Факт нарушения установлен, акт подписан, приговор очевиден. Ли-Эл подлежит погашению.

По сути, я даже не знал, что жители этой системы натворили. И не должен знать. Какие-то нарушения. Семь штук. Фундаментальные. Этого достаточно для приговора. Верховному Трибуналу необязательно вникать, это не его дело.

Это на Земле, у её аборигенов, Закон и Справедливость могли расходиться. Там люди столетиями мучились от того, что «законно» и «справедливо» — не одно и то же. Писали книги, строили теории, спорили, убивали друг друга, и всё равно не могли эту пропасть преодолеть. Судьи оправдывали виновных по формальным основаниям, а невиновных сажали по букве закона, и все считали это нормой, грустной, но неизбежной. Смешные, жалкие, отсталые создания.

А здесь, у меня дома, всё устроено правильно. Здесь Закон и есть Справедливость. Два слова для одного и того же понятия. Они не расходятся и расходиться не могут, потому что так устроена вселенная, и Верховный Трибунал существовал именно для того, чтобы эта тождественность не нарушалась. Закон справедлив по определению. Приговор, вынесенный по Закону, не может быть несправедливым. Ли-Эл будет погашена.

Я снова шагнул к панели. Снова протянул руку. И… снова не нажал.

Девяносто миллиардов существ. Двенадцать планет. Цивилизации с историей, которую я не изучал, и культурой, о которой ничего не знал. Среди этих девяноста миллиардов однозначно были те, кто не имел отношения к нарушениям: дети, рождённые уже после того, как нарушения произошли, существа, жившие на периферийных планетах и понятия не имевшие о том, за что их систему приговорили. Невиновные. Их не могло не быть. И их было наверняка немало.

Но почему это должно волновать Верховного Трибунала? Не должно. Я сам только что объяснил это Нэриону. Закон не рассматривает каждого жителя в отдельности. Приговор выносится системе. Система нарушила Закон. Точка. Тогда почему меня это волнует?

Я отступил от панели, развернулся и прошёлся по Залу. Десять шагов в одну сторону, десять обратно. Остановился.

Неужели Таранов? Мысль обожгла, и я не сразу понял, обожгла она злостью или стыдом. Неужели эта ничтожная, хрупкая оболочка — тридцатилетний юрист из провинциального города, который радовался переезду в новую квартиру и переживал из-за девушки, неужели этот Таранов сумел повлиять на Великого Иллитара настолько, что теперь, в собственном теле, у себя дома, в Зале Высших Слушаний, Верховный Трибунал не может исполнить приговор, потому что ему жалко каких-то невиновных?

Жалко! Мне — жалко! Великому Иллитару, погасившему за свою историю не один десяток сотню звёздных систем, вдруг стало жалко абстрактных невиновных, которых он в глаза не видел и видеть не собирается!

Неужели Таранов всё-таки заразил меня? Заразил человечностью. Эта дрянь, эта примитивная биологическая зараза, замешанная на привязанности, эмпатии и прочих побочных продуктах недоразвитой нервной системы, проникла в моё сознание за два месяца совместного существования и пустила корни глубже, чем я мог предположить. Я два месяца жил в его теле, ел его еду, дышал его воздухом, общался с его людьми, заботился о его племяннице, ухаживал за его женщиной, строил его карьеру, и всё это время зараза делала своё дело: тихо, незаметно, без видимых симптомов. А теперь она проявилась: Великий Иллитар сомневается, Великий Иллитар переживает, Великий Иллитар жалеет абстрактных невиновных и не может нажать на руну.

Так быть не должно! Не должно! В звёздной системе, нарушившей семь фундаментальных параграфов Вселенского Уложения, невиновных нет и быть не может! Приговор должен быть вынесен!

Я подошёл к панели в третий раз. Сосредоточился. Сфокусировал волю, собрал всю энергию, всю решимость, какая оставалась, и потянулся к руне. Пальцы коснулись холодной поверхности и тут же отдёрнулись сами, без моего участия. Тело отказало. Где-то в глубине сознания срабатывал блок, которого я не ставил и не мог снять, и каждый раз, когда пальцы приближались к руне, этот блок выстреливал раньше, чем я успевал его задавить.

Я ударил кулаком по краю панели. Базальтовая плита треснула, по ней разбежалась сеть мелких трещин, информационные потоки над панелью мигнули и погасли. Я замер, глядя на свой кулак, и до меня дошло, что я только что сделал. Великий Иллитар, бессмертное воплощение Закона, долбанул базальтовую панель управления, потому что не справился с задачей. Именно так земляне швыряют предметы, хлопают дверями и орут друг на друга, когда у них что-то не получается. Я вёл себя, как человек, и это было омерзительно.

Я закрыл глаза и несколько мгновений стоял неподвижно. Потом медленно выдохнул, открыл глаза и принял то, что нужно было принять: прямо сейчас я не смогу. Можно стоять у этой панели хоть до скончания вселенной, но рука не нажмёт на руну. Что-то во мне изменилось за эти два месяца, и это не выбьешь кулаком из базальтовой плиты.

Мне нужно разобраться, что произошло в системе Ли-Эл. Не полагаться на акт Коллегии Ревизоров, не принимать на веру сухие формулировки отчёта, в который я даже толком не вчитывался, потому что до сих пор мне этого не требовалось, а разобраться. Поднять все материалы, изучить каждый из семи параграфов, выяснить, кто нарушил, что нарушил, каков масштаб, каковы обстоятельства. Верховный Трибунал никогда раньше этого не делал — не его функция, не его компетенция. Он выносит приговор, а не ведёт расследование. Но видимо, теперь придётся. Придётся самому разобраться, что там произошло с этой Ли-Эл и кто там что нарушил. А потом уже решать.

Я посмотрел на Нэриона, по-прежнему застывшего в силовом захвате, потом на голограмму Ли-Эл, мерцавшую спокойным лазурным огнём. Развернулся, подошёл к центральному терминалу и запросил полный массив данных по системе. Все материалы проверки Коллегии Ревизоров, все акты, протоколы, сопутствующие документы. Терминал отозвался, и информация хлынула потоком, заполняя пространство вокруг меня десятками голографических проекций. Работы было много.

Первое, что я услышал, было мерное попискивание — тихий электронный звук, ровный и монотонный. Он повторялся через равные промежутки, назойливо лез в уши и мешал спать. Я попытался повернуться на бок, но что-то мягко потянуло за палец на левой руке. Потом я ощутил давление на плече, тугую манжету, обхватившую предплечье. И ещё провода. Они шли от груди, и я чувствовал их кожей, прикреплённые к телу чем-то липким.

Я открыл глаза и увидел белый потолок. Плоские прямоугольные светильники, утопленные в подвесную плитку. И почувствовал запах антисептика и накрахмаленного белья.

Больничная палата? Вот это сюрприз!

Я осмотрелся. Справа от меня стоял металлический штатив с какой-то коробкой, на уровне глаз мигал экран кардиомонитора, рисуя зелёную кривую пульса, а сбоку от кровати пристроился аппарат для измерения давления, который и сжимал мне руку манжетой. На указательном пальце левой руки торчала прищепка пульсоксиметра, от неё тянулся тонкий провод к тому же монитору. Ещё три круглые наклейки электродов были налеплены на грудь, от них шли разноцветные провода к блоку, закреплённому на штативе.

В принципе, для человека, лежащего в больнице, я чувствовал себя на удивление нормально. Голова не кружилась, ничего не болело, тошноты не было. Руки и ноги слушались. Вообще, если бы не эти провода и не характерный больничный запах, можно было бы подумать, что я просто прилёг вздремнуть и проснулся не в том месте. Вот только я совершенно не понимал, как я здесь оказался.

Я лежал на кушетке и пытался восстановить последовательность событий. Что было до того, как я здесь очнулся? Я напряг память. Последнее, что я помнил отчётливо и в деталях: мой кабинет в юридической конторе Манькова. Поцарапанный рабочий стол, стул с продавленной подушкой, стопка папок. И напротив меня сидит бабка в малиновом берете. Зинаида Марковна, кажется. Или не Зинаида. Имя уплывало. Но берет я помнил прекрасно. Ядовито-малиновый, шерстяной, нахлобученный на самые брови.

И тему разговора я не забыл. Бабка жаловалась на соседского кота. Тот залезал к ней через форточку и жрал колбасу. Бабка спрашивала, можно ли по закону как-то на это дело повлиять. Бред лютый, но бывают клиенты и похлеще. Я что-то ей отвечал, а потом…

Потом случилось что-то странное. Накатило без предупреждения, прямо посреди разговора. Внезапная тяжесть в груди, давящая, тупая, сразу на всю грудную клетку. Глаза резанул яркий белый свет, он был везде, залил всё вокруг: и бабку, и стол, и стены. Потом свет схлопнулся в точку, и в голове замелькали какие-то рваные картинки, которые я не мог ни опознать, ни объяснить.

Одновременно с этим тело перестало слушаться, пальцы онемели, а в ушах загудело. Меня заполнило ощущение, которому я не мог подобрать названия: накрыло что-то чужое, непонятное, огромное, заполнившее каждую клетку моего тела. А потом наступила темнота. Просто выключили свет, и всё.

А потом я открыл глаза здесь. В этой палате. С проводами на груди и прищепкой на пальце.

Получалось, что между бабкой в берете и этой кушеткой не было вообще ничего. Никакого промежутка. Секунду назад я сидел в кабинете, а сейчас лежу в больнице. Как я сюда попал? Что со мной произошло? Обморок? Инсульт? Эпилептический припадок? Я никогда ничем подобным не страдал. Давление у меня всегда было рабочее, голова не болела, сердце не прихватывало. Тридцать лет, здоров, курю относительно не много, пью умеренно. С чего бы мне вырубаться посреди приёма?

Вопросов было много, а ответов ни одного. Лежать и ждать не хотелось. Я аккуратно приподнялся на локте, потом сел, свесив ноги с кушетки. Провода натянулись, пульсоксиметр на пальце мигнул красным, кардиомонитор пискнул чуть громче обычного, но ничего не оторвалось и не отключилось. Голова была ясная. Тело слушалось нормально. Собственно, я бы мог встать и пойти искать врача, если бы не вся эта проводная конструкция, которая привязывала меня к аппаратуре.

Я сидел на кушетке, болтая ногами в тонких больничных носках, и разглядывал палату. Окно закрыто жалюзи, но сквозь щели пробивался дневной свет. На подоконнике стоял пластиковый стакан с водой. У стены напротив, за небольшой ширмой, виднелась вторая кушетка, пустая, без белья. Рядом с дверью на крючке висел пакет, вроде бы с моей одеждой, но отсюда я не мог разглядеть точно.

Дверь открылась, и в палату вошла медсестра — невысокая женщина лет сорока в голубой медицинской форме, с бейджиком на кармане. Она несла в руках планшет и пластиковый контейнер с какими-то ампулами. Увидев, что я сижу, она остановилась на полушаге.

— Вы зачем встали? — строго спросила она, ставя контейнер на столик у двери. — Лежать надо!

— Я нормально себя чувствую, — ответил я. — Ничего не болит, голова не кружится. Вы мне лучше скажите, как давно я здесь и что со мной случилось?

— Вас привезли полчаса назад. Вы потеряли сознание у себя дома. Племянница вызвала скорую.

Я посмотрел на неё и попытался уложить в голове то, что она сказала. Не уложилось. Вообще. Ни одно слово не встало на место. Во-первых, дома. Какой дом? Я был на работе. Сидел в кабинете и разговаривал с бабкой. Может, мне стало плохо на работе, меня отвезли домой, а уже оттуда вызвали скорую? Допустим. Хотя логичнее было бы вызвать скорую прямо на работу.

Но это ладно. Это ещё можно было объяснить. А вот второе слово не лезло ни в какие ворота. Племянница. Какая ещё на фиг племянница?

— Племянница? — переспросил я. — А вы меня ни с кем не путаете?

Медсестра взглянула в планшет и спросила:

— Таранов Илья Сергеевич?

— Он самый, — ответил я.

— Значит, не путаю.

Медсестра улыбнулась и подошла к кардиомонитору. Пальцы привычно забегали по кнопкам, она стала снимать с меня электроды, аккуратно отклеивая их от груди.

— Но у меня нет никакой племянницы! — сказал я, следя за тем, как она сматывает провода.

— Это вы уже сами решайте, кем вы друг другу приходитесь, — медсестра снова улыбнулась, сняла манжету с моего предплечья и стянула пульсоксиметр с пальца.

Она собрала провода, выключила монитор и вышла из палаты, оставив меня наедине с моим замешательством. Я сидел на кушетке и пытался сообразить, что происходит. Племянница. У меня нет племянницы. Вообще нет. Никогда не было. Может, меня действительно перепутали? Таранов Илья Сергеевич, ладно, совпало. Но какая-то девушка назвалась моей племянницей, вызвала мне скорую, и её это не смутило. Бред какой-то.

И ещё этот провал. Бабка, вспышка, темнота, больница. Между этими событиями у меня в памяти была абсолютная, непроницаемая пустота. Не сон, не обморочное забытьё, не мутные обрывки, а именно ничего. Чёрная дыра вместо воспоминаний. Такого со мной раньше не случалось.

Додумать я не успел. Дверь палаты распахнулась, и внутрь торопливо вошли три женщины. Точнее, девушка-подросток лет шестнадцати и две молодые женщины.

Девушка была худенькая, невысокая, с русыми волосами до плеч и мягкими чертами лица. Миловидная, с большими встревоженными глазами, в простой футболке и джинсах. Я видел её впервые в жизни. Одна из женщин, стройная брюнетка в тёмных брюках и белой блузке, тоже была мне совершенно незнакома.

А вот вторая — фигуристая блондинка в лёгком летнем платье была моей соседкой Мариной. И её присутствие здесь удивило меня, пожалуй, даже больше, чем присутствие двух незнакомок. Те могли зайти сюда случайно, но Марина… На случайность это было непохоже. Но что это тогда было? Что могла забыть в этой палате моя соседка, с которой у меня не было, по сути, ничего общего?

И ещё все они смотрели на меня с таким беспокойством и облегчением одновременно, что мне аж стало неловко.

Пока я судорожно перебирал в голове варианты, кто эти люди и что они здесь делают, девчонка сорвалась с места, подбежала ко мне, обхватила руками за шею и выпалила:

— Дядя Илья, как же вы нас напугали!

Дорогие читатели!

Вот и подошла к концу история Великого Иллитара. Авторы искренне надеются, что она вам понравилась, и по традиции ждут ваших комментариев и лайков, если вы забыли их поставить.))

Но история Иллитара закончилась, а история Ильи Таранова только начинается. И мы уверены, что она будет не менее интересной. Потому что есть много историй про попаданцев и вселенцев разных мастей, но вот истории реципиента после того, как его тело оставил попаданец, ВООБЩЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ!

А значит, надо такую написать. И она будет написана. И будет весело, и мало нарушителям закона не покажется.

Чтобы не пропустить старт цикла о приключениях Ильи Таранова после отлёта Иллитара, подписывайтесь на авторов. И тогда вы получите уведомление о новой книге

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.