Великий вопрос, на который пока нет ответа и на который я ещё не способен ответить, несмотря на 30 лет исследовательской души, — «чего хочет женщина?»© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Мы дома! — орёт с порога Леська, совершая решительный шаг в полумрак дома. Останавливается: осматривается, прислушивается. Выносит неутешительный вердикт: — Папы нет.

— Пойду переоденусь и поедем на вокзал, — бросаю Тёме, прислушиваясь к каждому отсутствию шороха вслед за подругой. Ничего. Только дыхание разрезает воздух в подобие громкого крика.

Громова нет дома. Машины на парковке тоже. Видимо, и в гараже она отсутствует. И где он сейчас...? И что я могу с этим сделать?

Лестница. Телефон. Снимаю блокировку, попутно кидая на постель первое попавшееся из шкафа. Джинсы, футболка, толстовка. На Питер уходит только вечерний поезд. В это время на вокзале всегда ветрено и прохладно.

Телефон пустой. На экране пара сообщений от мамы, одно от старосты в универе, несколько рекламных пуш-вбросов из приложений. Всё.

Набираю его номер и зависаю пальцем над кнопкой звонка. Торкаю быстро, убирая громкость в динамике до минимума.

— Мы сейчас на вокзал, — проговариваю, едва слыша тишину вместо гудка.

— Решила сбежать? — иронизирует он, насыщая голос спорным весельем. С таким озвучивают шутки в рамках чёрного юмора. И нет в этих словах ни капли жизнеутверждающего.

— Нет, но если гонишь?

Смотрю на дверь и сердце ухает вниз от постоянного пребывания в ощущение того, что у стен есть глаза и уши. А если бы я позволила рассказать ему утром о нас...? Где бы я была сейчас в эти минуты?

— Была мысль самолично запихнуть тебя в СВ и проплатить доставку «под ключ» до прибытия, но... — хмыкает Громов.

— Но? — шепчу, едва выводя две корявые буквы.

— Я езжу быстрее, чем поезд, Лера, — констатирует превосходство собственной характеристики. — Позже поговорим. Занят.

— Лер! — слышится из глубины коридора женский окрик. — Быстрее, ну?

Моментально меняю одежду и попутно удаляю номер из исходящих. Мало ли... Пока что...

— Готова, — кручу волосы в пучок, пока спускаюсь по лестнице. В карманах телефон, наличка.

— Поехали, — будничным тоном тянет подруга, будто сегодняшнего утра и не было. Отец отсутствует дома — лишние раздражители тоже.

Тёма также наблюдает за всем как ни в чём не бывало. Поза расслабленная, будто наша дурацкая договорённость внесла в его мировоззрение нужные коррективы и уверила в том, что я непременно приду к правильному решению.

Стоит. Улыбается. Незлобно шутит над Леськой. Под*ебывает, как бы она сама высказалась. Но делает это иронично, негрубо.

Его рюкзак уже закинут на заднее сидение автомобиля. У Леськи с собой лишь сумочка. У меня и того меньше.

Классики психоанализа уверяют, что счастье — в мелочах. Не сто́ит держаться за количество ненужных вещей. Надо брать в свою жизнь лишь то, что поистине не способен выпустить из рук. И сейчас... Я бы крепко сжала ладонь Вадима.

Поздно спохватилась, да...?

Переднее сидение. Отрешённо пялюсь вперёд. Леська расслабленно уселась на заднем, закинув ногу на ногу. Сидит, подрагивая носком туфельки под музыку. Копается в телефоне, задумчиво тянет уточкой блестящие губы.

Тёма за рулём и его правая рука привычно обнимает моё колено, сжимая джинсовую ткань под пальцами, пока левая блестяще справляется с дорогой, хотя и не является ведущей.

У таких людей мозг, как правило, способен обрабатывать сразу несколько задач, не теряя в качестве действия и анализа. А я... Сейчас являюсь полной противоположностью подобных индивидуумом: невидящим взглядом пялюсь вперёд и пытаюсь хакнуть головоломку под именем «Громов».

Локация салона меняется на перрон. В первой же точке беру себе кофе, чтобы оградиться от друзей хотя бы стаканчиком и не выдавливать из себя слова, когда молчание — единственно верное чего сейчас хочется.

Пятнадцать минут до отправления. У Тёмы закончились шутки или желание нас веселить. Он перешёл на серьёзный тон, удерживая мою ладонь в своей куда крепче, чем прежде. При этом непрерывно поглаживая пальцем мой безымянный, оставшийся без правильной упаковки.

— Сдай всё с первого раза, пожалуйста, — натаскивает меня на единственно верное, как кинолог глупую собачонку на решение конкретной задачи. — Останется время, приедешь, мы с тобой..., — соблазняет за старание вкусняшкой.

Киваю, раз пообещала для чего-то взять у него эту неделю. Тёмыч лезет губами к щеке. Едва касается, особо не нарушая моих границ, на что вспыхивает неугомонная Леська, воспринимающая всё тем, как видит, без скрытого умысла.

— Да поцелуй ты её уже нормально! Кого вы стесняйтесь, а? В клубе вчера не темнее было! Или у вас и тут воздержание?!

— Ещё успеем, — затыкает ей рот своей стойкостью.

Берёт меня в захват левой рукой и жмёт к груди с бушующим сердцем. Прикрываю глаза и обхватываю своей по спине. Так и стоим молча. Рука в руке, а свободными друг к другу прижаты. И кровь не несётся по венам бушующей горной рекой. Сердце не качает литры ни в себя, заставляя с открытым ртом глотать родной запах, в попытке надышаться. И даже пальцы не лезут под слой материала, пытаясь запомнить рельеф тела на ощупь... Нет. В его объятиях спокойно и тихо. И даже губы на моём виске не нарушают этого равновесия.

— Я тебя жду, Лер, — уверяет он так, что и не подкопаешься. — Заканчивай тут быстрее и возвращайся..., — «в себя», — мысленно хмыкаю дополняя, и сердце вновь ускоряет свой бег от мысли о Громове, но, видимо, Тёма считывает посыл иначе. Впечатывает в себя ещё крепче. Оставляет на моей щеке ещё один поцелуй и прощается.

— Аж тошнит от вас, — комментирует после Леська. — Такие правильные, будто лет двадцать уже женаты. С одной стороны прямо фу, а с другой — завидно. Он за тебя горой. Реально любит.

Киваю и молча возвращаюсь к машине, прогоняя перед глазами другую сторону медали, где вместо многословных обещаний в молчании разлит концентрат животных инстинктов, страсть, одержимость, любовь — в самой низменной форме.

Запрещаю себе думать и сравнивать; искать плюсы и минусы, ощущая физически, что подобный анализ взрывает во мне самые глубокие, болезненные слои и отравляет мысли невозможностью решить всё прямо сейчас, в эту секунду. От подобных головоломок сходят с ума, поэтому...

— Лер, только не включай психолога, когда приедем ко мне, ок? — фыркает Леська. — Молча спать разошлись и всё. Я отца знаю: сам всё решит, исправит, сделает выводы, к утру и отстанет от меня на несколько дней. Успею почитать отчёты твоих психиатров по поводу этого возрастного кризиса. Подумаю, как быть!

— Хочешь дать ему шанс? — уточняю, стараясь не вкладывать в голос особой заинтересованности.

— Лерка, я же просила, не врубай мозгоправа, ок? — заходится она громким смехом, распахивая водительскую дверь. — Поехали. Молча наверх и спать. День был скверный.

— Ок, — киваю и еду, чётко выполняя инструкции.

Вот только Вадима ещё не оказывается дома, а когда я слышу звуки его появления из-за незапертой двери — за окном уже глубокая ночь.

Громов щёлкает замком двери, а через секунды выходит из спальни в сторону душа. Я как раз подхожу к порогу, успев скрутить на своей постели одеяла таким образом, будто сплю.

Выхожу в коридор, стараясь бесшумно закрыть свою спальню. Зубы сжимаю до скрежета, действуя так плавно, что пальцы от напряжения иглами сводит. Подхожу к нужной двери. Нажимаю ручку. Идёт вниз. На замок не закрыта. Толкаю. Вадим стоит в одних брюках. Торс голый. С волос течёт на лоб, щёки. Видимо, только умылся. Смотрит на меня без отрыва.

Проскальзываю. Поворачиваюсь спиной и тихо замыкаю за собой на два оборота.

— Сочла за приглашение открытую дверь, — нервно смеюсь, не получая желанной ответки на его серьёзном лице. — Нет...? — кусаю губы и хмурясь, ощущая себя законченной идиоткой. — Прости... Я случайно...

— Случайно что, Лера? — передёргивает от ощущения дежавю... От его прежней сдержанности и отстранённости, при моём маниакальном желании доказать... Что?

В пару резких движений скидываю с себя на пол свою пижаму, оставаясь перед ним в одних кружевных трусиках.

Поджимаю губы, как броню от возможного нападения и подхожу ближе. Хочу стереть воду ладошкой с его лица, но не рискую совершать лишних движений, чтобы не быть перехваченной им и выставленной за дверь. Вот в таком виде. Практически голой.

По взгляду Громова вполне реально понять, что эта мысль в его голове осточертело борется с той, которая просит меня оставить.

Пряжка ремня под моими пальцами. Острый металлический язычок в петле. Сама не замечаю, как дыхание превышает допустимые децибелы. Воздух вылетает из лёгких так рьяно, будто способен прочертить полосы на мужской широкой грудине.

Пуговица, собачка молнии. Тереблю метал дрожащими пальцами. Подныриваю под материал, отправляя брюки, вместе с трусами к ступням.

Громов молчит. Выжигает во мне дыры. Не прикасается. Но переступает ногами через материал. Наблюдаю за этим, боясь поднять глаза.

Молча опускаюсь коленями на те самые брюки. Рефлексивно сглатываю, оказываясь лицом перед вставшим членом, что визуально становится с каждой секундой ещё плотнее, больше и крепче.

Касаюсь ладошкой, скользя вниз. Сдвигаю крайнюю плоть.

— Лер, не всё решается через постель, — прорывает на послабление Вадима. Голос теряет холод и колкость. И тащит в себе теплоту откуда-то из глубины души, куда я так хочу окунуться.

— Запомню, — парирую кратко, рефлексивно облизывая губы. И стараюсь вытолкнуть изо рта слова разом, перед тем как задохнусь от непомерного чувства наполненности. — Тёма решил, что я спятила, с предложение повременить со свадьбой, и дал мне неделю, чтобы одуматься. А Леська полезла в интернет читать научные опусы по возрастным кризисам… Прости, звучит пошло..., — смеюсь, опустошая лёгкие выдохом. Повторно облизываю и раскрываю губы, плавно касаясь холодной слюной испепеляющей плоти.

Прикрываю глаза, совсем не дыша. Сжимаю пальцы у основания. Губы ещё расслаблены, как на распорке. Снимаю языком капельку смазки с ощутимой выемки в середине головки. Раскатываю вкус по коже, смешивая с обильной слюной. В нём будто идеально собрано всё воедино: терпкость, горечь, солёность и сладость.

Открываю глаза, позволяя себе посмотреть вверх. Самоконтроль Вадима трещит по швам. Его колотит в грудь и эта вибрация отдаётся мне в небо.

Дышу носом, приоткрывая рот ещё шире. Плавно скольжу губами по члену. Придавливаю ртом вздутые венки. Рычит глухим звуком, объясняя без слов банальную истину: пусть неумело, но всё делаю правильно. Потому что сама хочу это делать. Потому что мне с ним кайфово.

Нажимаю языком где-то на середину члена, массирую. До головки уже не добраться, она глубоко и почти упирается в горло. Слегка двигаю головой вперёд и назад. Помогаю движением ладошки.

Громов плавно касается пальцами моей головы. Мягко убирает с лица выпавшие из хвоста волосы. Дышит звучно, при этом не хватает пряди в кулак. Не наматывает и не дёргает, как в порнушке. Гладит, любуется. И меня морально разносит под этим взглядом, полным одобрения и восхищения что ли...

Сама стону животно-утробным, влажно насасывая и скользя по слюне кулачком. Между ног давно мокро, а хочу, чтобы кончил он. В меня. Со мной. Не ради удовлетворения каких-то потребностей. Хочу, чтобы кончил морально. Отпустил всё. Простил. Позволил…

Пропускаю момент, в который Громов напрягается так, что дёргает телом как спусковым крючком. Сперма тут же обжигает горло приторной, терпкой, тёплой струёй. Слёзы брызжут из глаз. Рефлексивно отшатываюсь. Задыхаюсь, закашливаюсь каким осипшим хрипом, до конца не выпуская изо рта мужской орган. Часто глотаю всё, что ещё осталось в районе щёк.

— Тшш, — шепчет Вадим усмиряя движениями пальцев по голове. Придерживает второй рукой мой подбородок и плавно освобождает напряжённый рот. Горло так и спазмируется, а лёгкие отбивают по вздутой головке частыми выдохами.

— И зачем тебе эта неделя, Лер? — издевается Громов над моим изувеченным подсознанием. — Ты вот так с заткнутым ртом о свадьбе собралась думать?

Мотаю головой. Тру ребром ладони остатки слёз. И смеюсь глухо и сипло.

— Иди-ка, ко мне, Лерочка, — шепчет он более ласково, помогая подняться с колен. Прижимает к своему бешено стучащему сердцу и распахивает двери душевой кабины. — Пошли разговаривать звуками, раз не выходит словами.

Вцепляюсь в него, как в единственно-нужное, обвиваю шею и дрожу. За закрытыми дверями. Под первыми струями колючей воды. Под крепкими пальцами стягивающими мокрое бельё и проникающими в меня с нескрываемой нежностью.

Я стону и пугаюсь, забывая про хвалёную звукоизоляцию. Царапаю Вадиму шею ногтями и срываюсь на жалобный всхлип, предвкушая услышать в дверь яростную долбёжку от его дочери.

«Тише» — усмиряет Вадим без слов одними губами.

Ласкает языком нёбо. Добавляя моим рецепторам ещё один неповторимый оттенок вкуса. Проникает пальцами глубже и укладывает в сознание непоколебимую истину, перед тем, как отключить меня от способности мыслить: я не хочу вот так с кем-то другим... Разве это не есть абсолютный выбор?

Признание проблемы — половина успеха в её разрешении© Зигмунд Фрейд

— Лера-

«Я поговорю с ней иначе...» — долбит голос Вадима в уши, и его не перебивают даже басы, что щедро таранят мои барабанные перепонки, в попытке сосредоточиться и затуманить голову белым шумом.

«Ей просто надо объяснить, что эти отношения не повлияют на...» — втирает Громов мне мысленно, и я несдержанно хмыкаю, рефлексивно искривляя лицо. Повлияют, Вадим... Ещё как повлияют. Она меня...

Прибавляю громкость до такой степени, что вибрация от музыки прёт вдоль всей черепной коробки. Височные, лобные кости, скулы и челюсти. Кровь под кожей пульсирует так, будто вены и артерии вот-вот лопнут, а голос Вадима всё равно перекрикивает мелодию.

Отрываюсь от своей картинки. Закрываю глаза левой ладонью. В правой держу карандаш. Начинаю отстукивать им музыкальный ритм.

В кухне никого. На столе джем и остывшие тосты. Где Громов? Похоже, работает. Душ был принят глубокой ночью.

Восьмой час. До будильника подруги менее получаса, а я никак не найду своё равновесие. Позади две чашки кофе и пара быстрых рисунков, штук пять песен. А штормит как в жесточайший ПМС, и кожа до сих пахнет Вадимом. Гелем, который улавливаю с поверхности ладони взбесившимися рецепторами.

— Ну, что опять? — тянет Леська смешком, забирая себе мой наушник. Едва успеваю открыть глаза и соорудить покер фейс на лице, отражающем полный упадок. — Треш, Тихая, вот тебя прёт! — обнимает и чмокает в щеку, оставляя выключенный девайс на столе. — Уже по Тёме сохнешь? Или сдавать так боишься? Я спускалась, думала дятел лоб разъ*бать о деревяшку пытается, — хихикает и жмурится, будто маленькая, — А это оказывается твой нервный тик, Лерка!

— Мой..., — выдыхаю, замечая за её спиной Громова. Губы вздрагивают в грустной улыбке.

Серьёзный. Большой. Красивый. А над воротничком кристально белой рубашки — след от моих ногтей... Блин.

Олеся Вадимовна, заслышав шаги, стирает веселье с лица и корчит недовольную мордочку. Сродни тех, что классики изображали в Средние века на портретах королевских особ или фавориток короля.

Мне всегда казалось, что от таких полотен веет высокомерием, заносчивостью, своенравностью и характером, щедро разбавленным в аристократической красоте. Сейчас Леська, со своей светлой фарфоровой кожей на фоне огненных локонов, является живым олицетворением моего внутреннего восприятия искусства эпохи Возрождения. И это ощущение не грозит мне ничем хорошим...

«Я поговорю с ней...» — вновь врывается в мысли Громов, и я ловлю себя на аналогичной: подскочить бы со стула и выпалить чётко — я сплю с твоим отцом!

Аргументы, по её словам, должны звучать громко, а факты... Они, априори, не бывают тише.

Вот только я продолжаю сидеть. Правда, музыку не включаю, карандашом по столу не стучу, уши полностью не затыкаю.

— Доброе утро, — приветствует нас Вадим и проходит кофемашине.

— Доброе, — роняю в ответ.

Леська демонстративно отворачивается:

— Дай спокойно позавтракать, а, пап? У меня от твоих разговоров кусок в горло не лезет. Того и гляди гастрит заработаю, — проговаривает постно. — Тонак тебе дать, чтобы шею замазать или хвастаться на работу пойдёшь? — добивает Вадима острым смешком.

— Извините, — поднимаюсь из-за стола, не желая усугублять. — У меня вождение перед экзаменом.

— Да не ссы ты, Тихая, сдашь! — фыркает Леська, наверняка закатывая глаза. — В выходные права и обмоем, или когда ты их там получишь в случае успешного…!?

Прохожу мимо Вадима, кусая свои многострадальные губы. В руке карандаш, наушник. В другой скетчбук. Он едва весомо мажет по тыльной стороне моей ладони своими пальцами. В глазах вопрос, на который у меня при его дочери нет ответа. Опускаю свои и иду мимо.

Если завтра сдам, то права получу край в понедельник и...? Меня здесь ничто не держит…

За ближайшие пять дней необходимо решить в жизни всё, если не больше…

А сейчас…

Выхожу за порог кухни, а у само́й внутри всё так и свербит: развернуться, подойти, поцеловать, успокоить свой взбешённый пульс под его ласковыми губами...

— Я тебя отвезу! — прикрикивает от стола Леська. — Давай только пошустрее, Лер, ок? У меня эти два дня тоже сложные! Завтра вообще хрен знает, во сколько сдам! Препод такой моральный изврат, что может и полночи в аудитории продержать ради своего удовлетворения!

Слух режет от её интонации и посылов, но ещё больше передёргивает от последующего намёка Громова.

— В этом случае я заберу тебя завтра, Лера. И сегодня вечером тоже можешь попрактиковаться перед экзаменом.

— Широкой души человек! — подкалывает его дочь, чем-то смачно причмокивая.

Я, без оборота, отсылаю скупое «спасибо» и скрываюсь на лестнице.

Залетаю в комнату, быстро бросаю в рюкзак самое необходимое: телефон, паспорт, наличка, наушники, блокнот, карандаш и зарядку. Нервно осматриваюсь. Перетягиваю на волосах хвост от ощущения, что раздражают самые незначительные мелочи. Мажу губы блеском и тут же сжираю его зубами, чтобы не привлекать лишнее внимание Вадима.

А в итоге, наоборот, спускаюсь с ярко-алыми, налитыми кровью от трения, дохожу до кухни, что граничит с холлом. Он так и стопорится на моих губах на секунды, а потом отворачивается и сглатывает. Замечает ли это Леська?

Она шнурует кеды и этим сейчас бесит меня до последней крайности! Так и подмывает крикнуть: разуй, бл*дь, глаза и уже отметём лишнее за ненадобностью!

Выдыхаю на три счёта.

— Чё совсем плющит? — спохватывается подруга.

— Норм, — цежу сквозь зубы и присаживаюсь рядом шнуровать на ступнях свою спортивную пару.

Сама по себе любовь — как страдание, лишение — снижает чувство собственной значимости, но взаимная любовь, обладание любимым объектом снова его повышает© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Спустя часы я уже растягиваю имя Вадима в сладком стоне, едва не срывая голос в стенах квартиры подруги. Сминаю короткие волосы в своём кулаке и вжимаюсь промежностью в его жадный рот.

К моей взмокшей спине прилегает прохладный стеклопакет. Ноги разведены вширь по шершавому подоконнику. Колени свисают с мужских плеч. Пятки упираются в крепкую спину.

Стону от удовольствия и чрезмерного возбуждения.

Мы вроде и находимся высоко, окна выходят во двор на теневую сторону. Напротив нет высотных домов, поэтому никто не сможет увидеть моё нагое тело, развратную позу, Вадима... «без галстука»...

Но эти распахнутые шторы и прозрачный стеклопакет, отделяющий мою спину от пропасти — дарят такое ощущение, будто за нами неизменно подглядывают. О нас знают. Все.

И это не пугает, не бесит — это заводит! Заводит так, что я стону в полный голос, не скрывая эмоций, не задумываясь о том, что слышат соседи. Пронзаю Вадима своими вибрациями. Хаотично скольжу свободной рукой по своей шее, груди: ласкаю собственное тело, находясь на пике разрядки; кусаю губы; кричу его имя, когда в очередной волне накрывает чем-то прямо очень-очень прекрасным и опьянённым взглядом выхватываю моменты, когда Громов снизу мне улыбается.

— Ты сумасшедший, Вадим, — смеюсь, прикрывая глаза рукой.

Прогоняю сквозь себя весь спектр эмоций, что вызывает его присутствие рядом и не могу представить подобного урагана, тайфуна, цунами с кем-то другим. Тёма? Мысли о нём сейчас не задерживаются рядом…

Грудь до сих пор подпрыгивает от выворачивающих спазмов. Живот проваливается под рёбра. Сердце стучит не в себя, а душа сладко стонет и укрывает Громова моей тёплой любовью.

Спина и затылок упёрты в окно, пальцы сошлись на краю подоконника, а меня всё равно штормит и качает. Кожа покрыта мурашками по влажному слою прохладной испарины.

Руки Вадима уверенно удерживают меня от падения. Крепко обхватывают ноги, пока его губы продолжают унимать дрожь в моём теле мягко, нежно зацеловывая внутреннюю часть трепещущих бёдер.

— Понравилось? — шепчет он, отбивая слоги о мою возбуждённую кожу.

— Угу, — тяну улыбку так, что скулы сводит от напряжения. — И окно... Ощущение... Когда плевать на всех.

— Запомни, — настаивает Громов. Без ощутимого напора, а всё же давит на психику. — Хочу сделать тебя своей. Полностью, Лер. При всех. Когда не задумываясь держишь за руку, целуешь или показательно закрепляешь ладонь на твоей талии, поверх элегантного платья.

— Звучит, как..., — «предложение», дополняю мысленно, сама не понимая: пугает ли это или приводит в дичайший восторг. Адреналин шкалит в крови. И гормональному сбою плевать на причины. Она одна — Громов. Дальнейшие разглагольствования бессмысленны. — Я только не уверена, что смогу соответствовать..., — врубаю самокритику на полную мощь, меняя перед глазами картинки.

Да, пора вылезать из брони оверсайза, но...

— Ты уже, Лерочка, — уверяет он таким тоном, что повторно подталкивает меня к вратам личного Рая. — По всем из заявленных параметров..., — дополняет Громов, или это мне уже, кажется...

Забирает на руки моё обмякшее тело и несёт на постель. Усталую, выжатую морально, но всё ещё жаждущую его, как подпитку. На ментальном. На физическом уровне. Внутри и снаружи. Пробуждает желание: просто вцепиться за него руками, ногами и не отпускать, уверяя себя, что «мы» — это уже что-то отчасти понятное. На доступном языке, на возможном...

— Завтра. После экзамена, да...? — прошу Вадима о последней отсрочке. Или же сама назначаю дату и время, когда оборвётся нить нашей общей гильотины и острое лезвие с треском, болью и кровью отсечёт лишнее.

Тянуть дальше — паршивая идея. Я спалюсь не словами, так действиями.

Вот, только, заявить Леське обо всём сегодня — однозначно провалить мою сдачу экзамена завтра. И не то чтобы я так радела за получение прав... Просто привыкла доводить начатое до конца. В этот «комплекс отличницы» до недавнего времени не вписывался только Громов... Со всем остальным по жизни я упорно справлялась куда быстрее и проще.

А Леська... Судя по тому, как её привалило от слов отца о наличии потенциальной возлюбленной... При упоминании им моего имени — подругу и вовсе закоротит не по-детски! Какая тут нафиг сдача экзамена, а?

Да у меня от её истерик внутреннее душесотрясение таких баллов, что впору реально задуматься о смене факультета и выборе новой профессии! Если нормальные люди способны на такие показательные выступления, то что говорить про тех, кто психологически нестабилен?

— Организую примирительный ужин. Леська будет уставшая, поздно закончит, — проговаривает мне Громов, закрывая собой белый свет.

Я аж нервно вздрагиваю и смеюсь, представляя эту затею. Чтобы у подруги не осталось сил на отстаивание своего мнения — нонсенс!

А он лезет к моим своими губами и подтягивает за собой одеяло. Накрывает нас сверху, прячет от вездесущих зеркал под тёплым и плотным навесом.

— Замёрзла, маленькая, — комментирует Громов свой шаг. Нежно целует. — Сейчас согрею.

— Согрей, — улыбаюсь в моменте голосом, позволяю уместиться мужским бёдрам между моих ног. Обвиваю любимого мужчину руками. Вжимаюсь грудью, ощущая его учащённое сердцебиение. Наивно предполагаю, что и моё стучит в такт. — Благодаря тебе мне зачли часы? — уточняю в темноте мысль, настигшую озарением.

— Благодаря, — вторит Вадим, щекотя дыханием мою шею и потираясь головкой члена у влажного входа. — Я имею некий вес в этом городе, Лер, — объясняет, будто не знаю.

— И репутацию..., — выдыхаю, представляя всё то, что ставлю под удар своим появлением в его жизни.

— И её тоже-е, — стонет Громов, туго проникая в меня. — Имею.

Зажмуриваюсь, ожидая порцию сладостной боли, но вместо неё мышцы обкладывает другими иголками. Он настолько плавно механично растягивает меня, что с каждой миллисекундой хочется только сильнее и глубже. Не сдерживаюсь. Сообщаю об этом животными звуками, вылетающими из горла.

Тело уже само по себе подстраивается под него. Обнимает и ласкает изнутри. Не жалеет смазки. Сжимается, вокруг идеально обтекаемой формы мужского достоинства. Вибрирует.

Громов пульсирует во мне. В такт толчкам.

Я ощущаю каждый из них. Принимаю и разношу по всему телу, как эхо. Отдаю ему обратно, касаясь кожи кончиками пальцев. Пробиваю статикой, собравшейся на губах. Увеличиваю заряд кратно и бью в его рот, покрытый слоем слюны.

Стону. Прямо в глотку. Улыбаюсь под его губами. И люблю. Ни за что-то. А потому что... Ведь… Я ради него — всё. Это куда больше слов. Не объяснить. Необходимо просто однажды прочувствовать.

Под одеялом становится настолько душно, что в какой-то момент я просто сдёргиваю его с головы отца подруги. И дышу, отрываясь от поцелуя.

Жадно. Много. Глубоко. Рьяно.

И кричу, только не от боли или удовольствия, а от досады. Потому что Вадим останавливается, когда где-то внутри меня замыкает, совсем рядом с моментом, когда вообще уже не получается ни о чём думать.

— Согрелась? — уточняет в ехидном прищуре. Бью ладонью по его плечу вместо ответа. Не сильным ударом, но протестующим. — Да погоди ты, Лер, — смеётся Вадим, переворачивая меня так, что полностью и не выходит. — Хочу, чтобы ты увидела и запомнила...

— Что...? — сбито дышу, медленно выпрямляясь над ним.

Колени упираются в матрас. Руки в его рёбра. Ноги разведены, а член во мне до упора. Смотрю вперёд на сотни зеркал, складывающихся мозаикой в одно притягательно и нереально пошлое отражение.

— Хочу, чтобы увидела, что сводит меня с ума, — гортанно шепчет Вадим. — Как ты кончаешь, Лера, — тянет руку вперёд, размазывая пальцами лишнюю смазку по клитору. Повторяя более хрипло и грубо. — Как ты кончаешь, когда внутри тебя я.

Он начинает двигаться, подкидывая вверх мои ягодицы; мужские пальцы продолжают ритмично кружить вокруг самой чувствительной точки, и я уже теряюсь в словах, которые зреют в ответ и рассыпаются на выдохе в звуки.

А зеркала отражают безумие: мой опьянённый взгляд, горящие глаза с большими зрачками и плавающим фокусом, пылающие щёки, открытый рот, вздрагивающий губы и грудь, подпрыгивающую при каждом движении.

Вадим что-то шепчет. Я различаю только обрывки, улавливая в отголоске фраз ласкающее душу: любимая.

И между нами появляется очередной стоп-кран, с сорванными пломбами…

Смотрю и не вижу. Запоминаю не глядя. Буквально отпечатываю негатив на подкорке, выбивая этот момент в своей памяти: я, Вадим, зеркала и вечность, в одном моменте.

Стону, выгибаюсь. Руки Громова держат так, что не соскочить при желании. А его лицо отражает реальную бурю, которую он укрощает неимоверным контролем, напряжением, отдаляя свой пик и позволяя насытиться мне в полной мере. Смеюсь и плачу, даже не пытаясь размазывать по щекам слёзы. Рассыпаюсь на атомы, и единственное, что обещаю себе чисто и ясно: в следующий раз здесь я буду смотреть на него; я буду падать с высоты в эту бездну, искать дно, границы и открывать неизведанное.

— Люблю, — шепчу одними губами, невольно прикрывая глаза. Веки от усталости будто налиты свинцом.

Не считываю визуально его ответ, но знаю его и чувствую. Он меня крепко и страстно. На последних остатках контроля.

Химия на две трети состоит из ожидания. Жизнь, видимо, тоже© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Собираемся? — уточняю, пялясь в потолок.

Расслабленно лежу. Под затылком вместо подушки мужская грудная клетка. Качает меня. Убаюкивает. Талия и грудь — закрыты мужскими объятиями. Моральные дыры залатаны так, что на сутки заплаток точно с лихвой хватит. А если завтра днём сдам экзамен, так и вовсе, моральную батарейку до будущего вечера ничто не разрядит.

— Мне ещё надо на объект, Лер, — скупо поясняет Вадим, находясь в двух мирах одновременно. За окном показательно светло. На часах неизвестно сколько. — У меня плановые проверки и нормативы. Вообще, ничего не успеваю эти дни.

— Я могу взять такси и не мешать, — оборачиваюсь и целую его в напряжённую челюсть.

Улыбаюсь этому невероятному магнетизму, который прёт от Громова, когда он включает начальника. Взгляд становится ещё глубже. Шестерёнки в мозгах работают так усиленно, что мысленный анализ невооружённым считывается прямо в глазах.

Серьёзный. Большой. Невероятный.

И мой. Мой. Мой... Хотя бы на эти секунды. Пока дела и нечто более важное не растащили его от меня на части.

— Со мной поедешь. Дам машину на механике — погоняешь за территорией взад-вперёд. Будет полезно.

— Конечно, — роняю послушно и бесстыдно лезу ближе за поцелуем. — А если сдам — отметим? — выпаливаю, сама не представляя, что в это вкладываю.

Ощущение. Да. Именно так. Побыть вдвоём и разделить что-то на двоих. Это как будто нечто ошеломляющее. Сакральное.

— Как ты хочешь? — ласкает мой слух мужской голос.

— Такой пошлый вопрос, — невольно пропускаю смешок, заглядывая в эти внимательные глаза. Наблюдает за моей мимикой. Оценивает. — Я всегда хотела потанцевать с тобой, Вадим, — признаю́сь честно. — А на выпускном, когда кружил Леську — исходила всей радугой зависти. И белого там вообще не было. Ей было можно всё, а мне... И ещё ты с женой был, а я…, — спотыкаюсь на этих словах, кусая губы до боли. Его простреливает тоже. Вижу мышечный спазм. Но, что он ощущал тогда? Под всей этой броней… И представить сложно. Если верить его словам про последние годы... — Извини, — заключаю, кратко целуя. — Не самая удачная ассоциация вышла.

— Есть разница, где танцевать? — уточняет Громов нейтрально.

— Хоть здесь, — выпаливаю бездумно. — Завтра?

— Сдай, — мотивирует тихо, перед тем, как накрыть ощущением бури. — Я тебя оттанцую, Лерочка. А потом отвезу на ужин с дочерью. И ещё раз вас познакомлю.

Послушно киваю. Слова застревают комом посередине горла. Царапают слизистую. Мешают дышать.

Громов поднимается с постели. Мягко целует поверх моих дрожащих губ. Без пошлости. Без захвата моей территории и страстных проникновений языком внутрь. Просто объясняет без слов: пора. Дело — есть дело. Иногда надо. Даже если не хочется.

Вадим одевается. Я следом тоже. Заправляю постель, убираю улики присутствия. Презервативы, обёртки — участь мужчины.

Замыкаем чужую квартиру. Из недоделок в ней уже только отсутствие межкомнатных дверей и кухонного гарнитура. Всё остальное присутствует в лучшем виде.

— Ей будет куда переехать, если решит, — подытоживает мои мысли Громов и обнимает со спины в лифте. Упирается в ягодицы бугром под ширинкой.

Улыбаюсь и киваю. Неизвестно, ведь, работают ли здесь камеры. Дом относительно новый...

— Заканчивай прятаться, Тихоня..., — слегка наклоняется он прямо к моему уху и плавно ползёт пальцами по слою материала на внутренней стороне бедра. — За этой мешковатой одеждой от всех скрыта такая красивая девочка. Вытащи её наружу, Лер. Пусть любуются.

— А что дальше? — озвучиваю стопорясь. Лифт как раз останавливается. Рука Вадима отрывается от меня.

— Я не собираюсь тебя менять под себя, — заключает серьёзно, направляя на выход. — Если тебя это страшит и волнует, то выкинь из головы, как ненужное.

— Не об этом, — чащу, продолжая: — Универ. Другой город. Родители, и те переехали в Питер только ради меня..., — кусаю губы, болезненно ощущая, насколько же далеко зашла моя продуманная попытка сбежать от него, устроиться вдали, позволить Тёме занять место Громова...

— Всё решаемо, — констатирует он привычно задумчиво. — Вопрос времени и средств. Недвижимость — продаётся и покупается. При нужной мотивации и желании жизнь тоже перекраивается, Лер. Это морально сложнее, чем физически, но...

Его речь, обрывают резким звонком. Лишь тогда замечаю, что на пути от выхода из лифта и до парковки у здания — Громов крутит в руке телефон, видимо, убирая режим бесшумки и просматривая поступившие сообщения, звонки за это время.

Его тон в аппарат сменяет чёткая и выверенная чеканка начальника. Мне остаются команды лишь через жесты и мимику.

Занимаю пассажирское сидение. Пристёгиваюсь. Разговор Вадима переходит на громкую связь в салоне. Молчаливо залипаю в свой телефон, смахивая с экрана обилие спама: десяток сообщений от Леськи с фотками унылой мордашки на фоне аудитории; мемы о свадьбе, отношениях и забавные фразочки-под*ебки от Тёмы; пара звонков от мамы и краткое уточнение о делах; пара десяток уведов из чатов универа.

— «Всё хорошо?» — безмолвно уточняет Громов, приподняв бровь и примостив свою широкую ладонь на моё бедро.

Ответно вытягиваю губы, как для поцелуя. Тихо причмокиваю ими по воздуху. Улыбается одними уголками и следит за дорогой, продолжая отдавать кому-то команды.

Ставлю внутреннюю батарею на энергорежим, убираю с лица эмоции и безмерное обожание этого мужчины. Даю себе самую серьёзную установку: сутки, до судьбоносных решений и разговоров. Сутки тишины. Погнали.

Громов сжимает моё бедро на подъезде, плавно целует в висок, отрубая свои разговоры, и поясняет серьёзно:

— Это работа, Тихоня. Не холодность и ещё что-то надуманное по отношению к тебе. Я никогда не смешиваю рабочее с личным. Поэтому и с Кристиной, кстати, не спал, хотя она предлагала. Так что, от вас с дочерью она пострадала ошибочно. Я привык разграничивать. Поэтому здесь...

— Я поняла, — киваю, обещая не переступать за дозволенное. — Просто покатаюсь пару часов рядом. Отработаю элементы.

— А я постараюсь выкинуть тебя из головы, Тихоня, — глухо смеётся, сбрасывая с лица маску бездушного руководителя, и уходит в тяжёлый выдох. — Ты как безумие, Лер. В мыслях и снах повсеместно.

— Думаешь..., — замечаю идущих к машине мужчин и группируюсь на сидении, уходя из захвата его руки. Плотно сжимаю свои колени. И опускаю волнующий вопрос: у нас что-то получится? По серьёзному. Оградившись всех, кого любишь... Ради… попытки...

— Думаю, — подытоживает Громов, будто чувствует недосказанное интуитивно. Или же на моём лице, вопреки всем стараниям, всё же виден отголосок вселенской му́ки?

Выходит. Здоровается с рабочими за руку. Отдаёт какие-то приказы. Указывает на меня одному из прибывших, тот тут же подходит к машине и открывает пассажирскую дверь.

—...Вадим Сергеевич распорядился..., — заявляет тяжёлый бас после приветствия.

Скупо улыбаюсь. Подхватываю свои вещи и иду следом, стараясь не доставлять беспокойства Громову. Завтра. Трудный день. А сегодня...

Ещё можно немного просто побыть вдвоём. Пусть и не совсем близко. Можно никуда не спешить. И морально на всё настроиться.

Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Влюблённый человек — это диагноз, не иначе. Это безумства и глупости, которые творишь само по себе не задумываясь... И как только Леська не замечает в двух из двоих домочадцев тех, у кого друг от друга ощутимо поехала крыша?

— Пожалуйста, выспись, Лера, — настоятельно рекомендует Вадим, доставив меня до своего дома. — Завтра сложный день.

— То есть душ ночью у нас отменяется? — тихо смеюсь при взгляде на него, а сама без касаний ласкаю глазами нежно и мягко. В салоне темно. Фары он уже выключил. — И кабинет...

— Тоже, — констатирует Громов. — Мне надо поработать. Тебе — качественно отдохнуть.

— Угу, — вздыхаю, не скрывая морального спада. — Пошли, а то Леська может, что заподозрить. Мало ли с какого окна за тобой привыкла подглядывать?

— Моя дочь — эгоистка, — горько усмехается он. — Она не замечает ничего, кроме себя и своих интересов. Я попадаю в них только в случае чего-то сверхнужного.

— И всё же..., — шепчу тихо, а сама уже дёргаю ручку двери.

— Завтра, — стойко подтверждает Вадим. И будто физически останавливает мою ногу в воздухе, не позволяя без паузы покинуть салон: — А сегодня, я буду скучать по тебе, Тихоня.

— Я тоже, — обещаю ему зажмуриваясь. С трудом сдерживаюсь от широкой улыбки и разрезаю холодный воздух макушкой, быстро покидая салон.

Шаг. Два...Десять.

Дверь. Ботинки. И бегом вверх по лестнице, пока не сработал внутренний магнит, отрубающий силу воли. Активирующий безудержное желание прижаться к крепкой мужской груди.

— Лерка, приве-е-е-ет, — прыгает подруга на мою постель, едва успеваю зайти в закреплённую за мной спальню. Лениво разваливается звёздочкой. Тянет губы в блаженной улыбке. — День охрененный, прикинь? Зачёт сдала и с таким классным старшекурсником познакомилась, мм...

— Рада за тебя. Правда, — чмокаю её в щеку и устала падаю рядом.

Так и лежим, как в детстве, пялясь в потолок. Медленно болтаем обо всём на свете и ни о чём конкретно не говорим. Трепем языками, пока Олеся Вадимовна не выдаёт очередную гениальную идею:

— А я буду спать сегодня у тебя, Тихая! Заражу тебя ночью своим везением, и ты завтра сдашь! Ну и я, тоже, естественно!

— А вечером отметим? — поворачиваюсь к ней, надеясь, что улыбка остаётся приклеенной. — Посидим на задней веранде под бутылку вина..., — задаю ритм грядущему, не желая ассоциировать грядущий вечер с чем-то глобальным и шумным. — Посидим..., — едва не выпаливаю в продолжение — «по-семейному тихо»...

— Типа гриль развести и под пледами в креслах вечером комаров покормить? — хмыкает Леська. — Под мяско или рыбку с бокальчиком красного..., — рассуждает уже более оптимистично. — Ну, ок. Давай, Лер. Только я поздно буду и уставшая в хлам. Надо папу напрячь, чтобы всё подготовил как надо. Это прям его тема.

Отмалчиваюсь, внутренне улыбаясь. Может, всё ещё и получится...

Ужин. Глаза в стол. И молчание, соблюдая приличия.

Одна ванная на двоих с подругой. Чистка зубов в пижамах, как в былые времена, когда закатывали подобные домашние вечеринки.

Одна постель, одно одеяло, две подушки. И разговоры с выключенным светом. Как прежде: о далёком и важном, о каких-то глобальных местах; об эфемерном обобщённом будущем; и даже о детях... Прям зашли, так зашли! Ладно хоть внуков заранее ещё не назвали в своих же фантазиях!

Только, знала бы подруга, с кем я это всё ассоциирую — разговаривала бы порядком иначе.

Утро. Завтрак. Молчаливый взгляд Вадима, прошибающий до мурашек. Лёгкий мандраж на кончиках пальцев.

— Сдашь! Не психуй! — мотивирует Леська. — А, нет? — издевается звучным смешком. — Замуж пойдёшь без прав, а только с кучей обязанностей!

— Я успею пересдать, если что..., — хмурюсь, впервые раскрывая рот за весь приём пищи.

— Уу, — смеётся она, подскакивая на месте. — Поверь мне, Тёма быстрее окольцует! Давай на выход. Бегом! Иначе я тебя завести не успею, а потом и сама опоздаю!

Вадим предлагает свою помощь в виде альтернативы, но Леська уже тянет меня за руку, отмахиваясь тем, что он забирает меня после и готовит ужин, название которому пока ещё не придумано.

Чевствует ли он победу или поражение? Боже... Пережить бы, а...?!

Шнурую ботинки у выхода. Привычно иду на сдачу экзамена, не особо-то и красуясь: рубашка, топ в обтяг, джинсы, кеды. Не стараюсь выделяться из толпы и как-то особо отсвечивать. Серединка на половинку.

Боковым слежу за подругой. Капается со своей парой обуви. Спешит, хмурится.

Поднимаю взгляд на Громова, прикладываю два сжатых пальца к своим губам, пока не видит наследница. Средний и указательный в сцепке. Едва отгибаю их от губ и тихо дую, в виде воздушного поцелуя. Принимает таким же жестом, касаясь своего рта двумя прямыми пальцами при согнутых остальных.

Душа ликует. Глаза смеются. Люблю, если не сказать больше...

— Зависла? — выдёргивает подруга в реальность. — Время, Тихая! Время! Документы взяла? Справку, оплату пошлины, паспорт, фотки?

— Да, мой Капитан, — улыбаюсь, смеясь. — Вообще-то, я тебя старше, так что…!

— Ой-ой, — канючит Леська. — Бегом! Пока, пап! — бросает уже за порогом, и я улавливаю тёплый ответ Вадима, а его дочь уже проставила галочку и несётся вперёд к своим новым свершениям.

Машу рукой за спиной, стараясь не привлекать чужого внимания, и замыкаю дверь, направляясь к розовому автомобилю.

— Гоу-гоу-гоу! — поторапливает мои шаги Олеся Вадимовна за водитеской дверью с опущенным стеклом.

Смеюсь и огибаю свою сторону, начиная этот день с приятного позитива. Прыгаю в машину и тут же от души обнимаю подругу, чмокая в щеку.

— Я тебя люблю, Лесён, ты же знаешь, да? — отдаляюсь от капризной мордашки.

— Не до твоих приступов нежности, Лер, — глухо фыркает Громова, газуя с места. — Предмет сложный, да и вообще... Сама знаешь.

— Всё получится, — уверяю саму себя и пристёгиваюсь, прикрывая глаза. Сердце грохочет, а уголки губ улыбаются, вспоминая Вадима. Ну, прелесть же он, а? Как ни крути. А вся эта лишняя бутафория... Побоку.

Задача, которую мы должны поставить перед собой, состоит не в том, чтобы чувствовать себя в безопасности, а в том, чтобы уметь мириться с отсутствием безопасности© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Наши поцелуи переходят грань приличного уже в лифте высотки, на пути к двери квартиры подруги. И ни одного из нас уже не колышет: работают ли здесь камеры, пишет ли звук?

Узкая стальная кабина скользит вверх слишком медленно, а желание в груди вспыхивает от единой искры — неминуемо быстро.

Мои пальцы давно вдавлены в шею Вадима. Пересчитывают крепкие позвонки поверх галстука. Давят на затылок. Фиксируют скачки пульса.

Руки Громова также бесконечно давно покоятся под моей спиной. Дистанцируют от стены стопкой плотных картонных пакетов. Вдавливают корпус моего тела в широкую грудину, не оставляя между телами и сантиметра зазора, помимо слоёв ткани, способствующих мягкому трению.

Характерный металлический скрип. Мои влажные губы ощущают холод быстрее, чем до мозга доходит осознание посыла: приехали, пора на выход; Громов отдалился.

Напрягаю челюсть. Поджимаю губы. Прячу обе внутрь и разогреваю их трением друг об друга.

Вадим держится строго, хотя грудная клетка визуально сбоит. Лёгким объятием поверх поясницы, молча выводит меня из лифта на пустую лестничную клетку. Смыкает все тканые ручки пакетов в одном кулаке, и вспарывает дверной замок блестящим длинным ключом, заставляя моё сердце нервно дёргаться и трепетать от неугодного ожидания.

— Разбирай, Тихоня, — заявляет мне Громов, замкнув нас в желанном пространстве.

Выставляет в мою сторону плотный набор фирменных пакетов, но первое зачем тянусь — так это вновь за его поцелуем. К губам. Только ещё более бесстыдно и страстно, чем в лифте. Потому что заслужила. Потому что сдала, среди немногих счастливцев. Ведь у меня был лучший учитель и лучшая мотивация. Потому что...

Слегка оттягиваю на себя его нижнюю губу и прикусываю кожу постанывая. От удовольствия. От вседозволенности. От отсутствия чужого контроля над ситуацией.

Пальчиками еложу по мужским шершавым щекам. Кожу накалываю дневной, ещё даже незаметной щетиной. И кайфую от этих иголок сквозь пальцы. От ощущений, что расходятся волнами под кожу. Разлетаются в каждую клеточку по ручейкам в виде мелких сосудов.

Целую, мурлычу, уходя вибрацией в настоящее эхо. Проникаю звуками в мужское горло. Воздухом напрямую бью в его широкие лёгкие. Отбиваю барабанную дробь сердечным ритмом на чужом языке.

Ласкаю, озвучивая Вадиму без слов глубоко созревшую истину: я соскучилась. Очень.

Я старалась только ради него.

Громов это осознал. Понял. Принял. Прочувствовал.

— Беги, Лер, — настаивает смешком, отдаляясь в сторону. — Время нам с тобой пока далеко не союзник.

Забираю пакеты, заглядывая в один из ближних.

— Туфли? — игриво приподнимаю вверх бровь.

А после нахожу в другом пакете ещё и полупрозрачное бельё. В третьем, вовсе, лежит что-то нежнейшее: чёрное и шёлковое, не поддающееся быстрому анализу. Из этого материала может быть выполнено всё что угодно.

Однако важен далеко не фасон вещи, а ощущение, которое она вызывает, прикасаясь к коже. Эта ткань ласкает подушечки пальцев нежнее самого нежного. Выглядит вычурно дорогой. Скользит по коже, будто смазана слоем расплавленного воска или необычного масла. Буквально гладит и убеждает в каждом прикосновении, что станет ощущаться таким невесомым и естественным, как вторая кожа. А сниматься с тела как самое сладкое и волнующее, что приходилось ощущать в жизни.

— Туфли, — подтверждает Громов. — Или ты собралась танцевать в кедах, Тихоня? — подтрунивает надо мной, отсылая жестом в сторону комнаты. — Иди. Ты же хотела. Извини, без цветов. Но, в следующий раз..., — обещает, уверяя, что в следующий так обязательно.

— Я люблю чайные розы, — улыбаюсь одним только голосом и спешу выполнить наказ в виде переодевания.

Скрываюсь за поворотом, шествуя к широкой постели.

Достаю шёлк. Раскладываю по покрывалу платье-ночнушку на тонких бретелях. Смотрю. Любуюсь игрой блеска на материале, пока аккуратно стягиваю свою с себя одежду и рядышком стопочкой складываю.

Бельё ложится на грудь тёмной прозрачной сеткой, подчёркивающей изгибы.

Оно расшито мелким приятным рисунком и ощущается на коже невидимым и невесомым.

Платье покрывает его, игриво пропечатывая рельеф. Будто намекая незримо: решись открыть, прикоснись...

Туфли, как финальный штрих, увеличивают подъём стопы тонким каблуком. Визуально стройнят, напрягают мышцы и вытягивают ноги. Завершают образ, притягивая обзор к острым коленям, над которыми мягко кружится подол невесомого шелкового изделия.

Распускаю волосы из хвоста. Смотрю на своё отражение в мозаике из сотни мелких зеркал. Зачёсываю пальцами локоны на одну сторону. Визуально оголяю шею, будто созданную в этой картинке для поцелуев. Быстро закрепляю этот эффект, заплетая волосы в пушистую косу. Фиксирую резинкой верх на одной стороне, а две трети длины оставляю распущенными.

— Тук-тук..., — слышится от прохода мужским мягким смешком, переходящим в глухой долгий выдох.

— Нравится?

— Больше чем, — выдыхает Громов, прочищая горло. — Ошеломляет.

Ступаю, вперёд совершая первой этот значимый шаг. Улыбаюсь, настаивая:

— Покружишь...?

И он кружит, крепко прижимая ладонь к моей напряжённой спине. Ведёт в чёткие движения ноги и кружит реальность сознания. Обнимает и гладит одновременно, не нуждаясь для ритма в наличии музыки. Её нет, но при этом мелодия есть. Ноты заменяет стук двух сердец, чеканка набоек по полу и хаотичность дыхания.

В какой-то момент тонкая лямка под пальцами Вадима начинает плавно ползти по моему плечу. В другой — ладонь скользит по бедру, задирая вверх платье.

Тону в ощущениях, спорно понимая, когда он успел скинуть в сторону пиджак, а когда, между поцелуями и поглаживаниями я сверху донизу расстегнула его рубашку. Этот водоворот избавления от одежды не заметить и не унять. Он, между нами, как нечто составляющее, необходимое и неизбежное.

Звуки замеряют слова. Нежность глушит громче любых признаний. В какой момент мы оба оказываемся на постели? Теряюсь с ответом. Не помню. Не знаю.

Одежды нет на обоих. Это бесстыдство и красоту момента фиксируют зеркала. Но я, как и хотелось до этого, опускаю взгляд ниже и своим вскруженным, ушатанным сознанием пытаюсь застопориться на единственно важном — его глазах.

Хочу запомнить их выражение в момент, когда Громов во мне. Хочу попытаться зафиксировать в памяти момент его оргазма.

Он испепеляет собой. Вспарывает своими толчками моё нутро. Разрушает. Оседает так глубоко на всех незримых слоях, как раньше никого никогда не впускала. Выворачивает всю мою душу до стонов, до криков, которые физически нельзя контролировать. Иначе они разорвут тебя в клочья. Сначала внутри, после снаружи.

Пытаюсь якориться на остатках сознания. Пытаюсь удержаться и смотреть, не закрывая глаза..., но что-то не даёт, мешает и вспарывает сердце иной дозой эмоций. Закрывает обзор густой пеленой от резкого осознания и испуга, который вызывает чужое присутствие.

— Паш, а ты говорил, что Хоум-видео — это неинтересно! Смотри-ка, насколько всё весело, мм? Включи-ка свет, а то у меня руки порядком заняты и кадр собьётся!

Отшатываюсь назад. Вернее, под быстрым рывком Вадима буквально слетаю с члена отца подруги на глазах его дочери. Судорожно хватаюсь пальцами за покрывало, которое набрасывает на меня Громов.

— Лесь, прекрати, — давит он тихо, но грозно, но она будто не слышит, продолжая снимать и иронично комментировать происходящее.

— Уу-у, да у нас здесь ещё и ролевые, помимо стонов и криков, на зависть соседям по всему стояку! А чё окно не открыли, мм? Так бы этот спектакль оценили куда больше зрителей.

Вадим поднимается с постели, быстро надёргивая на себя брюки. Что-то говорит дочери, но я за безумной долбёжкой в висках не различаю слов, улавливая лишь интонацию, часть жестов и мимику.

Сжимаю пальцы в приступе паники, даже не понимая сразу, что Леська не устраивает истерику, как прежде. Она не орёт! Разговаривает холодом. Диктует условия с видом прожжённого шантажиста. А высокий, незнакомый мне парень, с которым она пришла, молча наблюдает за всем, облокотившись о косяк проёма.

В очередной момент телефон вылетает из её рук и с грохотом падает на пол. Вадим дёргается за ним резче, чем дочь. Сжимает аппарат в кулаке, оказывается, в два шага у окна, и ещё в пару движений выбрасывает его на улицу.

— Она мне нужна, понимаешь? — долетает до меня щемяще-болезненным выпадом.

Леська замирает. Часто моргает, а потом начинает смеяться. Заразительно так. Чисто. Хоть само́й впору истерично растягивай губы в широкой улыбке.

От знакомого звука морально чуть отпускает, но физический ступор продолжает сковывать пальцы, поверх моего укрытия.

Олеся Вадимовна пододвигает к себе стул. Седлает его поперёк, используя спинку, как подставку для рук, и заявляет с иронией:

— Расточительно, пап. И чем только Тихая мужской пол так берёт, а? Один за её лживую невинность на свадьбу раскошелился и землю рыть носом готов; ты, ради страстного перепихона, на покупку нового флагмана подлетел. Кстати, в облаке всё осталось, так что считай зря потратился. Да и Лерка не стоит, судя по тому, как она поступает с тем же Тёмой!

— Лесён..., — прошу, ощутимо кусая в кровь губы. Металлический приступ взрывает рецепторы, а разрозненные слова кажутся месивом, сбившимся воедино. — Я твоего отца давно...

— Заткнулась бы, а?! — пресекает она мою дальнейшую речь своей злостью. — Хватит строить из себя невинность! Тебе ли не знать, Лер, что самые худшие враги получаются из бывших друзей? Или плохо на курсе учили?

— Чего ты хочешь, Лесь? — присаживается Громов на край сбитой постели, визуально отгораживая меня от подруги стеной.

Торс голый. Грудина вздымается высоко и чётко под вдохами, а потом резко падает, выпуская сгустившийся воздух. Голос звучит не родным. Наполовину включает начальника, на вторую...

— Хочу невозможного, пап, — саркастично выводит подруга. — Чтобы люди говорили правду тем, кого любят. Я же говорю, а...? Так какого хрена это не работает в обратку? Вы оба — предатели.

— И? — уточняет он кратко, но ёмко.

— И..., — вторит она отцу иным тоном. — Крах одного, неминуемое начало другому, так? Это видео, уже завтра, взорвёт все доступные мне чаты и уничтожит вас обоих, так же основательно и бесповоротно, как ты уничтожил нашу семью. Или...

Пауза накаляет воздух, а Леська встаёт и привычно хихикает, будто озвучивает весёлую шутку. Вот только глаза горят ненавистью и откровенным презрением.

— Или она примет удар на себя и сохранит твоё доброе имя. Ведь, как уверяют классики: сучка не захочет, да...?

Разворачивается на пятках, бросая парню команду:

— На выход, Паш. Шоу окончено. Сегодня ночую у тебя, да? Походу, пока не свалю к маме придётся бомжевать по друзьям вне дома.

Жизнь начинается с конца зоны комфорта© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Мам, что случилось? — обеспокоенно принимаю дрожащим пальцем звонок. Неединичный. Второй подряд, насыщающий спальню звуком бесконечно долгой вибрации.

Леська скрылась за дверью минут пять назад. Мы с Вадимом ещё толком не успели словестно обрисовать ситуацию, не то, что прийти к какому-то пути решения, а здесь это...

Подобная настойчивость со стороны родителей случается достаточно редка и выглядит сейчас донельзя подозрительной.

— Какой звонок, ты о чём? — пытаюсь разобраться в чужом быстром слоге, а сердце так и отбивает судорожный бег в висках, прокручивая перед глазами картинки минувшего. — Леська звонила..., — повторяю как попугай, пугая себя собственным голосом. — Сказала, что готовит сюрприз? Да, она может..., — кусаю губы, испуганно смотря на Громова. Такое видео станет для моих родителей ещё тем испытанием. — Я буду в ближайшие дни, всё обсудим. Не знаю, когда выеду...

Хмурюсь, не желая начинать серьёзные темы по телефону, да к тому же не сверив «показания» с Вадимом.

— Позже наберу. Целую, — заканчиваю максимально приближенно к своему обычному тону.

Откидываю телефон. Вновь катаюсь в покрывало.

Поднимаю глаза на Громова. Губы жёстко искусаны изнутри. До сих пор болят и сочатся кровью, а от его глаз она, наоборот, будто отлила. Сидит на краю кровати, взгляд привычно глубокий, задумчивый, только хмурый. Локти упираются в колени. Пальцы рук сцеплены спереди в крепкий замок.

— Ты же не сдала паспорт для регистрации, Тихоня? — уточняет, не акцентируя голос на какие определённые эмоции. Просто меняет тему, будто игнорируя беспокойство моих родителей по поводу звонка его дочери.

Мотаю головой, подтверждая наличие документа на дне рюкзака.

— Здесь требовался оригинал, мне разрешили принести его в ЗАГС по возвращении в Питер.

— А если я быстро организую тебе справку о наличии беременности? — поднимает бровь, заставляя меня прищуриться и прогнать в голове эту мысль не единожды.

— Чего? — нервно смеюсь и часто моргаю, глядя на Громова, а потом зависаю, уточняя осипшим голосом. — Вадим, ты серьёзно?

— А ты, Лерочка, нет? — обводит пальцем в воздухе, проговаривая, как между делом: — Вот это всё? Моё имя по-любому смешают с грязью, и если в этом не будет заслуги дочери, так постараются конкуренты. Нароют, представят как старую связь с несовершеннолетней, приплетут не весь что.

Опускаю покрывало, за щитом которого пряталась всё это время. Аккуратно подлезаю ближе к мужчине, за любовь к которому давно продала свою душу.

— И тебя это не страшит? Не волнует? — задаю, страшась услышать вместо нужного ответа — положительный.

— Иметь молодую жену? — уточняет Вадим ироничным посылом, будто всё произошедшее минутами ранее совершенно не напрягло и не накрыло очередным геморроем. Обнимает меня по плечам и запахивает слой мурашек на коже другим концом покрывала. — Энергозатратно, Тихоня, но справится должен.

— А работа? — не унимаюсь, едва не щипая себя в попытке удостовериться, что этот разговор происходит на самом деле. Тянусь к нему ближе, мажу по напряжённой шее губами — не снится. Теплый. Вкуснопахнущий. Настоящий.

— Возможно, потеряю пару инвесторов-моралистов, — хмыкает он озадаченно.

— И Кристину? — всё же ёрничаю несдержанно, вспоминая ту, что Леська звала приставучей силиконовой куклой.

— В бизнесе все и всё взаимозаменяемо, Лер, — отвечает Громов посредственно, но фиксирует свою руку по мне куда более крепче. — В любви так не работает. Поэтому либо я напрягу знакомых и тебе сделают справку, тогда нас распишут «здесь и сейчас» без лишних формальностей, проволочек, либо...

— Мм? — подгоняю его настороженно.

— Либо придётся потратить на все урегулирования и объяснения долгие месяцы: соблюсти традиции; выслушать всеобщее недовольство; сыграть свадьбу по правилам и канонам, там, где и как захочешь...

— Я просто с тобой хочу, — заявляю настолько отчаянно, что щёки вмиг заливает краской.

Вадим видит. Специально слегка отдаляется, чтобы смотреть в упор.

— Очень хочу, — твержу ему, не меняя ответа.

Впору бы полезть с поцелуями, но внутри что-то щёлкает — изначально надо договориться словами, после уже на телесном.

— Если придётся пожертвовать..., — дополняю резонно. — Я за, — отрубаю интонацией все многоточия и смотрю прямо в глаза, не увиливая от какой-то ответственности.

Вновь кусаю болезненную изнанку губ, в красках, представляя, во что это выльется. И киваю. Вадиму. Соглашаясь пойти против всех, включая его дочь и моих родителей. Тёму тоже...

Боже, как меня вообще угораздило согласиться на свадьбу? Он меня возненавидит, не иначе. С детства же по пятам ходит, а я...

Если Леська скинет всем наш хоум-контент, то вся эта грязь разнесётся так быстро, что превратится в песчаную бурю! Мои родители, родители Тёмы; школьные чаты, междоусобчики с друзьями; и даже мой универ, ведь несколько знакомых тоже туда поступали.

В общем, видео, заснятое подругой, попросту завирусится. Быстро от такого пиара всем не отмыться.

— Тихоня, ты видишь себя со мной через пять, через десять лет? — вырывает из мыслей Громов своим самым серьёзным тоном, который мне приходилось от него слышать в жизни. Здесь даже на полную мощь вырублён не начальник. Здесь кто-то иной, не иначе как вершитель наших общих с ним судеб.

Один вопрос и одно решение — неоспоримое, безоговорочное.

Кажется, даже воздух звенит и вибрирует рядом. Я вывожу губами:

— Да, — и застываю. А потом ни с того ни с сего начинаю плакать.

Видимо, это финальная точка до которой дошло моральное напряжение. Далее только спад и полнейшее моральное опустошение.

— Кольцо в машине. Думал, подарить позже, — припечатывает меня губами Вадим по виску. И смазывает солёную дорожку по щеке, на пути к дрожащей челюсти. — Я не дам тебя в обиду ни дочери, ни кому другому, но придётся какое-то время остаться здесь. Там у меня меньше возможностей.

— Она же... Меня когда-нибудь… Возможно..., — чащу, глотая воздух и слёзы. Обидно. Почему-то. Необъяснимо. Хотя ведь и его дочери наверняка сейчас плохо.

— Когда-нибудь, — вторит Громов. — Звоню знакомому врачу и поднимаю всех возможных?

Крепкие объятия сдерживают дрожь в моём теле, а он согревает своим теплом сильнее, чем покрывало и уверяет в реальности. Во сне подобный семь Д эффект невозможен.

— Звони, — прошу, а не разрешаю. — Я за. С тобой. Во что бы не вылилась эта затея.

Люди живут в мире фантазий: сильная личность превращает мечты в реальность, слабая — в симптомы болезней© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Вадим-ммм, — тяну сладко, уходя в какой-то отдельный вид ласкового мурчания, которому научилась за эти дни.

Вокруг всё те же кривые зеркала, в которых рухнула наша прежняя реальность. Под нами смятая постель, впитавшая в себя наши запахи и аромат истинной похоти. За нами остатки одежды; захлопнутая, но не закрытая на замок дверь.

А я сижу лицом к лицу на коленях отца подруги. Ловлю своё отражение в его глубоких глазах и задаюсь тем, что мучает, пусть и звучит уже без страха, а всё больше с надеждой:

— Это же неправильно, да? Так не должно быть в сложившейся ситуации, но... Я чувствую себя бесконечно счастливой. Просто от осознания, что можно не прятаться по углам и не врать всем. Это всё было... Наверное, даже сложнее, чем грядущий разговор с родителями. Ведь, когда есть на что опереться, отчего оттолкнуться, то всё видится куда проще.

— Всё с тобой хорошо, Лерочка, — продолжает успокаивать Громов, согревая меня, будто маленькую под покрывалом. — Завтра всё станет иначе, а после вообще образуется.

Тело до сих пор периодически знобит нервной дрожью, но его любовь и ласка расходятся по крови, поджигают особые сигнальные огни на всех контрольных точках. Готовятся сообщить всему миру, кому я принадлежу, и какие эмоции рядом с ним испытывают.

— Люблю, — шепчу ему и кривлю носик от удовольствия. Обнимаю по щекам ладошками и не хочу двигаться с места, хотя и понимаю, что уходить надо.

В этой квартире за один вечер решилось слишком много глобальных вопросов. Её бы уже тоже впору проветрить от всей духоты, что мы натворили.

Вопрос о справке решён. Мне выдадут её через час. Необходимо просто подъехать с паспортом к дежурному гинекологу и подписать бумаги.

Даже не хочу думать как, но во всех официальных ведомостях, задним числом, появится запись о моём минувшем визите, осмотре и предписании в скорой постановке на специальный учёт по беременности. А также записи о необходимых анализах и прочее, прочее...

Завтра суббота — день свадеб. Вадиму пообещали, что нас впихнут в свободное окно между росписями без пышной регистрации. Необходимо только принести паспорта, оплатить госпошлину и заверенную справку.

Всё будет официально, но без свидетелей. Я, Громов и регистратор. В теории можно было бы убрать и последнего. Ведь я столько раз загадывала его для себя прежде, что, раз мы вместе — нас уже повенчало небо, не меньше.

— И я тебя люблю, моя девочка, — возвращает Вадим ответкой, подталкивая к следующему шагу. — Давай собираться. Утро вечера… Сделаем дело. Закроем тылы на сегодня — уложу тебя спать, чтобы завтра была самой красивой.

— Самой красивой беременной невестой, — смеюсь, подныривая к его губам, нежно целующим мои щёки.

— На деле тебе рано думать о детях, но..., — включает назидательный Громов.

— А тебе самое то, правда? — смеюсь, прикрывая от удовольствия глаза, и впечатываюсь в него ещё крепче. — Если ты только захочешь, Вадим... Я и Леське об этом уже говорила. В моей семье по женской линии правда никогда не рожали так рано, но... Я всё же считаю, что дети — это вопрос готовности мужчины.

— Я слышал, тот разговор и принял к сведению, Лер, — обнимает он расправленной пятернёй по моему затылку и прижимает к своей груди, оставляя след от губ на кончике моего носа. — Я с тобой всё хочу. Это порядком выводит из привычного равновесия. Будто заново жить начинаю и впереди не преграды, а сплошной выбор возможностей. Ты для меня как живительная влага. Без тебя дальше вроде и можно, но паршиво и совсем ненадолго.

Вновь мурчу и дышу в унисон, прогоняя сквозь себя его относительное спокойствие.

— Думаешь, у нас есть эти сутки?

— Просто не отвечай на звонки никому, кроме родителей, — констатирует он насущное. — А завтра, после, можешь хоть сама снять видео и куда-нибудь выложить. Моя дочь не ждёт подобного шага. Думает, что контролирует ситуацию и сможет манипулировать нами обоими...

— А в это время мы закатим скандал куда больше и поднимем на уши сразу два города? — смеюсь, вздыхая с оттенком грусти. — Леська бунтарка по жизни и будет очень опечалена тем, что не она устроила подобное шоу.

— Пусть это будет самым большим её огорчением в жизни, — подытоживает он долгим выдохом. — Если ты выложишь видео прямо из ЗАГСа, то нам неминуемо придётся тут же податься в Питер.

— Значит, поедем, если ты будешь свободен, — молниеносно соглашаюсь, пожимая плечами.

— Уверена?

— Да.

— Тогда давай собираться.

В этот раз в лифт мы заходим куда менее эмоционально, чем прежде: не набрасываемся друг на друга, как голодные звери; не целуемся до одури, вжимаясь друг в друга корпусом тела — просто держимся за руку и обмениваемся подкожными токами. Они — как само собой разумеющееся, просто бегают между нами, периодически устраивая внутри короткие замыкания.

У Вадима в руках пакеты с вещами. На квартиру подруги вызван клининг (вдруг она всё же решит переехать. Хотя зная Леську, она теперь долго будет твердить, что эта квартира одна большая ассоциация обмана, предательства и грехопадения. Поэтому оставаться здесь и чувствовать себя в норме она тупо не сможет.)

— Тихоня, кольцо дарить в машине или дома? — уточняет Громов у уха, мягко вытаскивая меня из навязчивых мыслей.

— А у тебя этот дом ассоциируется с прежней жизнью или в нём найдётся место чему-то новому? — поджимаю губы, стараясь облачить в слова свои страхи сейчас, пока мы, что называется «на берегу», и они являются актуальными.

— Я отпустил прошлое, ради настоящего, — уверяет Вадим, поднося наши сцепленные пальцы к своим губам. Целует мои острые костяшки. — Вещи — это про наполнение, Лер. Про то, какой смысл мы сами в них вкладываем. В настоящем этот дом будешь наполнять собой ты. Как я могу ассоциировать его с кем-то другим, когда подобное чудо будет ждать меня в его стенах?

Киваю ему, растягивая согласие на губах в мягкой улыбке, а Громов продолжает топить меня нежностью:

— Со временем всё устаканится и, станет можно подумать, о смене жилища. Или о его расширении, — подталкивает к выходу мягким смешком, когда перед нами открываются двери. — Если друг закончатся комнаты, — слышу в его исполнении уже тише.

— Дари кольцо дома, — заключаю, сжимая его ладонь и впервые иду с ним по коридору не прячась: рука в руке, плечо к плечу; с улыбкой на лице, а не с привычной маской покерфейс, за которой прячу эмоции.

«Люблю» — уверяю теплотой взгляда.

«Люблю» — отвечают мне его жесты, мимика и дыхание.

Видео, снятое подругой... Скандалы, грязь, наговоры — да гори оно гаром!

Первый этаж коттеджа встречает нас темнотой. Машины Олеси Вадимовны нет и её присутствие в доме не обозначено.

Прохожу, вслед за Громовым, не расцепляя рук от машины, а ощущения такие, будто переступаю этот порог впервые. И не было этих детских лет, в которые мы с подругой тусили здесь практически все выходные; строили планы на жизнь; загадывали желания.

— Вадим..., — прошу тихо. Он оборачивается, внимая каждое слово. — А можно как-то обособиться в этот вечер? Закрыть дверь, территорию? Я не знаю…, — чащу обеспокоенно. — Завтра будет очень больно от всего, что на нас обрушиться и... Я бы хотела оставить нам хотя бы это «сегодня». Без всех извне, — поджимаю губы и хмурюсь. А потом и вовсе открываю рот для захвата воздуха, в котором нуждаюсь и гулко выдыхаю перед завершением своего монолога. — Вдруг Леська решит приехать для выяснения отношений или вызовет сюда свою маму? Это прям... ту мач! — захожусь нервным смехом, не в силах описать ситуацию без цензуры.

— Замкну двери изнутри, поставлю сигналку, — вздыхает Громов со смешком на мой истончившийся словарный запас. — Всё образуется, Лер. Когда-то... Ужин? — меняет тон на посредственный и менее эмоциональный.

— Умоюсь, переоденусь и да, — тянусь на носочках к его губам, запечатлевая на них влажное касание. Улыбаюсь, скидываю кеды. — Только не то сложное, что планировали для разговора с Леськой, а просто что-то банальное. Я могу сама, если хочешь...

— Иди, всего полно, — отмахивается он, скидывая на вешалку пиджак. Галстук после инцидента с дочерью и не завязывал. Поверх тёмных брюк на нём, остаётся белоснежная рубашка, у которой Вадим расстёгивает горло и манжеты на рукавах. Закатывает их до локтя.

Стою и любуюсь, вопреки отсылке наверх.

— Ты такой..., — зависаю в моменте, кусая свои многострадальные губы.

— Какой? — берёт на крючок, обязуя ответить.

— Ты вообще нереальный, — смеюсь, вызывая на его губах ответную улыбку. — Я каждый день с тобой хочу, Вадим... Всегда хотела... Прямо до мурашек мечтала, но ты был недосягаем, а теперь... Поверить не могу... Честно...

Громов не сыпет в ответ тысячью и одним обещанием о нашем «долго и счастливо». Он просто сокращает дистанцию и заключает меня в крепкие мужские объятия. Держит рядом с собой, прошибая насквозь ударами своего сильного сердца. И подытоживает сакральной клятвой:

— Буду беречь, как самое сокровенное.

Большего и не надо. О подобном ведь ранее и мечтать не могла, а сейчас...

Мягко обнимаю ладошками и утыкаюсь носом в его рубашку, напитываю лёгкие любимым запах. Стою. Душу. И вновь ловлю себя на противоестественной мысли: Вопреки всему, я чувствую себя бесконечно счастливой.

— Телефон на бесшумку отправлю до завтра, — шепчу ему, не желая отрываться, но хотя бы для этого — надо.

— Беги, Лерочка, — вновь морально подталкивает Громов и я разлепляю руки, и он выпускает из своего захвата тоже.

Лестница. Непривычно пустой коридор. От чего-то иду не в своей спальне, а сразу к комнате подруги. Будто хочу убедиться в её отсутствии или же, наоборот, застать и выдохнуть напряжение в попытке поговорить.

Дверь подаётся без скрипа. Боязливо осматриваюсь — никого нет. Закрываю, не рискуя оставлять следы своего присутствия на чужой территории. Иду к своей спальне. С опаской толкаю дверь — пусто. Остаётся комната Громова, душ, ванная.

Недовольно мотаю головой и ругаю себя за возросшую панику. Это уже клиника, честно! До этого нервы на пределе были, так теперь тоже ходи и оглядывайся, как параноик?

Скидываю вещи. Переодеваю светлую неброскую пижаму. Иду умываться, стараясь не тратить на всё много времени, но перед зеркалом в ванной всё же зависаю, задаваясь молчаливыми вопросами: — Неужели это моя последняя ночь со старой фамилией? Неужели завтра я получу то, о чём даже небеса не просила?

Стать женой — это безумно волнительно. Стать женой Громова — крышесносная перспектива!

Я спускаюсь спустя совсем недолгое время, а Вадим успевает накрыть стол на двоих, разогреть нехитрый ужин и выставить два бокала.

— Белое, красное? — уточняет, подзывая не к столу, а к барной стойке, на поверхности которой, за высокими стульями лежит планшет с горящим экраном.

— Белое, — прошу, медленно продвигаясь вперёд, и заинтриговало, присматриваясь.

Наливает из одной охлаждённой бутылки. Передаёт мне в руку бокал на высокой ножке. Помогает усесться повыше. Соединяет вместе мои колени и кладёт на них планшет.

Поднимаю бровь вверх, считывая картинку.

— Доставят прямо в ЗАГС, — комментирует он, наливая себе бокал красного. Отходит к столу, лишая себя возможности подглядеть мой выбор. Кивает на горящий экран: — Заказывай то, что нравится, Лер. Платье и прочее — минимум, что я могу для тебя сделать.

— Спасибо, — смеюсь, отпивая терпкий глоток, и быстро просматриваю страницу с белоснежными платьями разных размеров, длины и фасонов.

Дома меня ждёт то, что в большей степени соответствует традициям и выбору наших мам. Тёма не участвовал, жениху ведь нельзя видеть платье невесты до свадьбы...

Глупость. Была бы возможность — я бы перемерила перед Громовым тысячу! Да ещё бы и взяла его с собой в примерочную, чтобы помогал не только застёгивать, но и снимать...

Глоток. Останавливаюсь на коротком и пышном, юбка которого игриво струится по бёдрам и заканчивается гораздо выше колен. Сверяю размер. Откладываю пальчиками от талии приблизительную высоту корсета.

Громов сидит напротив, закинув ногу на ногу. Медленно пьёт вино.

Отсылаю ему улыбку и вновь упираюсь в экран, быстро докидывая туда же повязку на ногу, белое бельё, какие-то заколки на волосы, фату и даже небольшой «букет невесты» на ножке, ведь продавцы уверяют, что в нём живые цветы, а не бутафория.

Глоток. Выдох. Вдох. Второй.

— Всё, — заявляю резонно, отправляя свой выбор в корзину.

— Покупай, — направляет Вадим. — Адрес, время и карта заполнены.

Кликаю по кнопке, считывая надпись: «благодарим за покупку».

— Всё...? — поджимаю губы, заметно растерявши уверенность. Глотаю залпом остаток вина, орошая вмиг пересохшее горло. — Вадим, — прошу тихо подойти ближе. И задаюсь боязливо. — Мы же всё это серьёзно, да?

Оставляет свой бокал по столу. Преодолевает расстояние до меня в два-три шага. Планшет уходит за стойку, а мои сжатые колени, теперь наоборот, разводят в стороны его руки, чтобы хозяин дома мог легко и без зазора между ними пристроиться.

— Мы серьёзно, Тихоня, — заявляет Громов, обрамляя ладонями моё лицо.

Тянусь к нему губами, обнимаю за шею ледяными пальчиками. Вино не пьянит, а он — да. И я в очередной раз убеждаюсь в правильности своего выбора. С Темой было не то. И не так. А если сравнивать все процессы, что творятся в моём организме рядом с Вадимом, то... С Темой было — никак. Да и вообще ничего толком и не было. А с Громовым — шквал, взрыв, ураган. И тишина только для нас двоих в самом эпицентре этого бушующего циклона.

— А теперь…, — шепчет мягко хозяин дома и опускается передо мной на колено. Смотрю сверху вниз не в силах произнести и слова, а он наоборот говорит, говорит, говорит и ласкает интонацией душу, выставляя перед собой коробочку и кольцо с единственным блестящим камушком посередине. — …согласна, Тихоня? — подытоживает свою речь, которую я совершенно прослушала...

— Да, — подтверждаю бездумно и сердце заходится в бешеном ритме, включая ударную дозу авиаций в честь моего единственного мужчины.

Люди сильны до тех пор, пока отстаивают сильную идею© Зигмунд Фрейд

— Лера-

День Х. Утро

Мягко потягиваюсь на широкой постели, привычно проснувшись под первые лучи восходящего солнца, но совершенно в непривычной для себя обстановке и, тем более, компании. Вадим спит на боку, закинув на меня руку. Припечатав по корпусу тяжестью и ощущением своего присутствия в моей жизни. Нашей общей реальности, исходя из того, что мы оба переступили ещё за одну жирную черту и провели эту ночь в хозяйской спальне, куда прежде мне не было даже входа.

Одеяло приспущено. Мои рёбра тяжело вздымаются вверх, грудь голая. И меня совершенно не интересует убранство дорого интерьера, который не успела рассмотреть ночью. Яркие детали среди непонятного зелёного оттенка стен кратковременно цепляют мой взгляд, но горизонтальная плоскость и тепло от мужского тела всё же перетягивает на себя всё внимание.

Ореолы и соски на моей груди, кажутся едва не багряными и порядком опухшими после произведённых с ними манипуляций. Ниже на рёбрах, собственническим жестом, покоится расслабленная и широкая, крепкая мужская пятерня... И её владелец припечатывает меня к себе по стороне сердца. В моём боку отражаются его удары. В его грудину идут волны моих.

Невольно приподнимаю уголки рта в улыбку, любуюсь этой порочной картинкой: рельефом его тела на фоне моей наготы. Облизываю свои пересохшие губы и периодично сжимаю мышцы промежности в попытке сдержать своё нарастающее возбуждение. А на свободной правой руке, усиливая все внутренние токи моего тела, блестит золотой ободок и переливается тонкими гранями прозрачный камушек, подаренный Вадимом.

Я — невеста Громова. От одной этой мысли вибрации в промежности усиливаются и расходятся дрожью по всему телу. Это непостижимо на деле, но это так. И у меня даже нет времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Буквально после обеда мой социальный статус вновь потерпит свои коррективы, и я стану женой.

Об этом всерьёз вообще не получается думать! Голову кружит, мысли пьянит, а тело заводится так, что неминуемо требует физической разрядки и заполненности, которую может подарить только он. Отец подруги, с которой после вчерашнего, к сожалению, теперь мало что связывает. Или, наоборот, связывает так много, что наша дружба неминуемо перерастёт с её стороны с самую лютую ненависть?

Совсем не хотелось бы. С учётом того, насколько сильно люблю эту сумасшедшую, но… Видимо, но.

Мягко накрываю пальцы Вадима своими и плавно тащу их вниз по своему телу. Кожа под его касанием покрывается слоем мурашек. Между ног становится ещё более влажно и пульсирует по нарастающей. Рефлексивно чаще дышу, кусаю губы, чтобы не застонать или не засмеяться в голос от тех вольностей, что себе позволяю.

Мужские пальцы уже касаются моего лобка. Тихо урчу, сквозь сомкнутые челюсти и тяну его руку ниже, накрывая клитор, прижимая подушечки к влажному входу.

Тихо вывожу довольное:

— У-уум-мм, — приспускаю ресницы, словно прячусь даже от себя самой под их плотным занавесом.

Улыбаюсь и плавно подмахиваю бёдрами вверх, потираясь промежностью о широкую ладонь Громова.

— Кажется, утро станет одной из моих самых любимых частей суток, — гортанно выводит мне на ухо глухой мужской голос, и я на звучном вдохе отпускаю его ладонь, быстро поджимая свою к груди, будто ничего не было.

Широкий корпус тела ощутимо нависает надо мной скалой, упирается в моё бедро каменным членом.

Замираю со смущённой улыбкой. Поджимаю губы, что тянет в улыбку. Теперь уже Громов любуется пожаром, что лютует на моих щеках. Касается губами моей ладони на груди. Проходит ими по кольцу. Тянет носом запах по пальчикам. Проводит языком по кончикам пальцев с остатком моей смазки.

— Не хотела тебя будить, — если и вру, так только наполовину. — Просто ты лежал, так... Такой... До безумия захотелось. Всего. Всюду. И вообще..., — шепчу, ощущая, как его рука между моих ног начинает движение. Громов смачивает свои пальцы в моей обильной смазке у входа и слегка растягивает пальцами стеночки.

Прикрываю глаза оттого, как он тягостно медленно скользит подушечками к клитору, прижимая мой набухший комочек такими правильными массирующими движениями.

Веду бёдрами. Подстраиваюсь. Стону, не скрывая высоту и громкость вырывающихся изо рта звуков.

Вадим умело ласкает пальцами, а губами накрывает сосок и стимулирует уже по груди языком, и зубами очередные нервные окончания.

Меня выгибает дугой. Меня тянет к нему. Корпусом тела, руками, губами, звуками, кожей. Всем, что возможно. Лишь бы обнять, обвить, соединиться по всем из возможных слоёв…

Первая волна оргазма накатывает так резко, что тело, буквально, выворачивает моё к Громову, а крик застревает в горле, прорывая наружу лишь сиплыми стонами. Сознание сбоит. Пальцы сжимают под собой простыни, его мышцы.

Рассыпаюсь под ним на части, трезво ощущая лишь то, что второй эмоциональный циклон неизбежен. Первый обесточил, но не опустошил. Второй — доведёт до фаталити.

Громов считывает моё внутреннее напряжение и меняет позу. Усаживается между моих разведённых ног. Упирается членом во вход, устраивая очередное сотрясение моего тела. Проникает внутрь, возвышаясь надо мной перпендикулярно. Наблюдает сверху. Возвращает пальцы к открытому клитору.

Не в силах произнести его имя, стону и кончаю повторно от нескольких точных толчков и круговых скользящих движений. Сжимаю мышцы вокруг члена отца подруги и разлетаюсь на атомы, ощущаю себя не просто счастливой — свободной. Мгновенно. От всех и всего. От чужого мнения, желаний, поступков…

Свободной для всех своих хотелок, признаний. Для того чтобы жить, пока рядом есть с тот, с кем жить хочется!

Громов выбивает из меня дикие стоны серией правильных поступательных движений. Возносит к небесам и отсылает нас обоих к тяжёлым вратам смердящего Ада. Ведь всё, что ждёт после... Неважно, пока не закончена персональная вечность, правда?!

Стону, кричу, впиваюсь ногтями, кусаю, целую — да всё вперемешку. Изматывает меня физически, распластывает морально и заливает после всю грудь и живот липкой спермой.

Сдерживаю своё шумное дыхание. Стараюсь не сотрясать в спазмах грудь. Веду пальцем по густому семени на своей коже. Смотрю на него затуманенным взглядом. Подношу подушечку к своим губам. Всасываю фалангу пальца, взрывая от его вкуса притихшие рецепторы. Раскатываю на языке терпкость, солоность и сладость. Причмокиваю задумчиво. Посасываю.

— Если ты продолжишь в том же духе, Тихоня, — хрипло смеётся Вадим. — Твой рот станет моим фетишем. Завязывай, пока я до него полностью не добрался.

— Добирайся, — заявляю покладисто, вытягивая изо рта палец.

— Безумная, — качает головой, сопровождая жест мягкой ухмылкой.

— Твоя, — заключаю, обхватывая его шею правой ладошкой с кольцом и тягу к себе ближе.

— Моя, — соглашается он, соединяя лбы. — И нам с тобой срочно надо в душ, Лер. Впереди много дел. Никто не станет ждать, переносить договорённости, планы.

Лезет ко мне плотнее. Подныривает ладонями под спину, чтобы поднять с кровати. Лишь успеваю пропищать:

— Вадим, ты сейчас весь перемажешься!

Столкновение тел сопровождается пошлым хлюпаньем. Кривлю носик, выпаливая, смеясь:

— Боже, как же всё это по́шло!

А Громов не видит проблемы. Поднимает меня с постели и затыкает шумным дыханием мои губы. Ощутимо оттаскивая на себе в сторону выхода из хозяйской спальни.

Твёрдый член плотно прижат к животу. Между нами липко-вязкая смесь, а Вадиму все ни по чём. Жмёт ближе. Целует. Несёт в широкую душевую, чтобы проскользить руками с гелем по всем из моих изгибов. Вернуть коже свежесть. Смыть похоть.

— Я всё равно буду пахнуть тобой, гель мужской, — уверяю его смешком, оказываясь опущенной на пол за прозрачными стенками.

— Будешь, — подтверждает Вадим и намыливает меня, без мачалки, руками ещё активнее, чем прежде. Видимо, чтобы даже те, кто не увидят на моём пальце кольца, не посмели подойти близко… А те, кто приметят… Наверное, чтобы даже рта не открыли…

Прикосновение обозначает начало всякого обладания, всякой попытки подчинить себе человека или предмет© Зигмунд Фрейд

— Громов-

День Х.

— Тринадцать пропущенных звонков, — выпаливает Тихоня, нервно смеясь. Теребит в руках телефон перед тем, как отрубить с него ещё и виброрежим помимо выключенного звука. Закидывает аппарат на дно своего рюкзака, растягивая губы в кривой улыбке: — Счастливое число, да? Наверное, поздравить хотели, но заранее же нельзя, поэтому...

— Лер, иди ко мне, — прошу от порога, сам по инерции совершая несколько шагов вперёд.

Впечатывается лбом в плечо, проникая руками под расстёгнутые полы пиджака. Обнимает, впивая подушечки пальцев в мою спину.

— Успокаивайся, — прошу, прижимая к себе. Укрываю хрупкое тело руками поперёк её позвоночника. — Дыши ровнее и не прячь за улыбкой от меня свои страхи.

Выдыхает в ткань пиджака, проговаривая сбитой скороговоркой:

— Там Леськин номер тоже есть. Ещё мама и Тёма. Симку восстановила, значит... Думаешь..., — звучно сглатывает, выдерживая паузу перед тем, как озвучить. — Думаешь, она выложила уже или звонила, чтобы навязать мне свои условия?

— Отслеживать её покупки — дрянная затея. Давно перестал это делать. Счёт привязан к моему, но имеет лимиты, так что, потратив сегодня много — она оставит себя на неделю без средств на хотелки.

— Я не об этом..., — хмурится Лера порядком от меня отстраняясь.

— А я о том, милая, что мне плевать, выложила ли моя дочь что-то в сеть или нет, — едва касаюсь губами кончика её острого носика, продолжая более значимо: — Меня больше интересует твоё поведение и твой ближайший ответ. Если передумала, то просто скажи. Я самолично отвезу тебя в Питер и передам родителям с рук на руки.

— Отвезёшь, — вторит она с ощутимой ноткой обиды. — Но не для этого.

Бьёт кулачком по спине, вымещая внезапно взыгравшие эмоции.

— Это за что? — смеюсь, прижимая губами висок. Венка под ним так и отстукивает. — За возможность передумать? Я у тебя её не отнимал, Лер. И предоставлю этот выбор в дальнейшем. Жизнь — сложная штука. Если решишься когда-то уйти я..., — «наверное пойму» — не договариваю, пропуская моральный прострел, вместе с ещё одним её резким толчком и, он ощутимо проходит сквозь сердце.

— Это за недоверие, Вадим, — заявляет она резонно, скидывая с меня руки, но не избавляясь так просто от захвата, в котором держу, смыкая свои пальцы стальным кольцом. — Если тебе нужны какие гарантии — попроси юристов составить бумажку — подпишу!

— Да не нужны мне низкие гарантии, маленькая, — выдыхаю по линии шелковистых волос, зарываясь в них носом, чтобы втянуть тонкий будоражащий запах. — Мне ты нужна. Неважно насколько. Я буду благодарен судьбе за каждое мгновение, проведённое вместе.

— Я не передумаю, Громов, — твердит упрямо, но уже немного расслабленнее.

— Я тоже, — выдыхаю тихим смешком. — Если ты, Лерочка, вдруг на это надеялась.

— Целуй в подтверждение, — заходит с козырей, переводя разговор в режим языка тела.

— Целую, — проговариваю с ноткой рычания, наклоняясь к желанным губам, и скольжу рукою от позвоночника до затылка, умещающегося в раскрытой ладони.

В моих руках, в этот момент, ощутимо покоится необъятная любовь и вселенская нежность. Все эти безумные ощущения, чувства, имеют видимые границы в пределах одной привлекательной юной девчонки. И они же, относительно неё, безграничны. Потому как невозможно объяснить и описать тот факт, насколько поменялся весь мой мир от её косвенного присутствия в моей жизни.

— Меньше часа до регистрации. Ещё нужно сдаться и переодеться.

— Одно «но», — тянет она тихо, после поцелуя, ощутимо дрожа ресницами.

— Какое? — слушаю, запрещая себе напрягаться.

— Я хочу провести первую брачную ночь на Невском, — вводит в лёгкое недоумение, заставляя уточнить осознание:

— Лерочка, ты уверена?

— Если всё резать, так сразу.

— Номер с видом на проспект или на набережную?

— Да, — заключает более весело, подтверждая всё разом.

— Я тебя понял. Значит, после росписи и поедем, — проговариваю в виде чёткого плана. — Платье сменишь на время поездки или...? — слегка отдаляю её от себя, осматривая привычные джинсы, рубашку и кеды.

— Это же свадебное путешествие, да? — улыбается она куда чище всех самых ярких улыбок, которыми сегодня пыталась прикрыть от меня своё нервное напряжение.

Зрачки в глазах перестают так быстро пульсировать, и уголки сладких губ уже совсем не дрожат. Решение взвешенное. Выверенное. Осмысленное.

— Да, Тихоня. Это будет твоё первое свадебное путешествие. Дальше, и куда в более приятное место, я тебя тоже обязательно отвезу… Позже.

— Тогда я поеду в подвенечном, — перебивает, смеясь. — Да и мама всё же тоже должна увидеть меня невестой. Пусть она и не оценит по достоинству мой выбор платья.

— Платья? — переспрашиваю в прищуре.

— Платья, — уверяет серьёзно. — По поводу тебя, Вадим, вопросов не должно возникнуть даже у папы, а вот длина моего подъюбника может его порядком и покоробить..., — смеётся громко и чисто.

— Пошли уже, Тихоня, а то утащу на руках в машину! — прикрикиваю для дела, лаская ладонью её щеку и отвечаю зеркально на губы, изогнутые в широкой улыбке.

— Пошли, — вцепляется в мои пальцы, при развороте на пятках.

— Но, «да» я тебе ещё до первого раза...

Прохожу подушечками по кольцу на её безымянном, дополняя в унисон:

— Сказала.

— Да, — шепчет осекаясь и опять нервно сглатывает.

Прослеживаю на выдохе за очередной бурной реакцией и прошу, забегая на будущее:

— Повторяй мне об этом почаще.

Зал для росписи. Две двери параллельно друг другу. Регистратор у стола. Время, идущее в обратную сторону.

Девушка, склонившаяся на журналами и актами, уже дважды цокает язычком, демонстративно отстукивая ручкой по циферблату своих тонких часов. До окончания времени регистрации чуть больше пяти минут, а моя невеста так ещё и не вышла из-за своей двери в регистрационную залу.

— Может её поторопить? — приподнимает блондинка бровь, искривляя улыбку.

Только собираюсь заявить, что подожду ещё пару минут к минувшим десяти, как боковым вижу, что дверь открывается.

Оборачиваюсь, чтобы рассмотреть лучше, и сам зависаю над этой нереально гармоничной картинкой.

Она стоит до безобразия красивая и соответствует себе без привычной для взгляда фальши, рисованности, жеманности.

Прямые тёмные волосы покрыты прозрачной белой вуалью. Длинная шея, красивые плечи — открыты. От груди и до талии ребра стягивает белый корсет. Далее начинается пышная юбка... Так, резко начинается, что машинально заканчиваются, оголяя на бедре кружевную повязку и длинные, стройные ноги.

В руках у Тихони зажат белый букет, а голени заканчиваются белыми спортивными носками и знакомыми кедами.

Улыбаюсь, созерцая всё разом, а она пожимает плечами и выпаливает растерянно:

— Вадим, кажется, я забыла заказать туфли...

— На твой ответ это повлияет? — продолжаю улыбаться, совершая шаги навстречу.

Отчаянно крутит головой, опровергая мои сомнения.

— Тогда начинаем, только более кратко, — обращаюсь к поднявшейся регистратору. — Время, Лерочка…

И блондинка начинает свою строгую речь, цитируя привычный регламент.

—...я обещаю, стать для тебя, Тихоня, самым любящим мужем, — озвучиваю, вместо банального «да» на которое только и осталось дозволенного нам времени. Держу её дрожащую ладонь в своих; смотрю в трепещущие глаза, переполненные слезами. — Я обещаю беречь твоё спокойствие и ежедневно окружать тебя лаской и нежностью, которой ты так достойна. Я обещаю стать твоей крепостью и защитить от всех нападок извне, как тебя, так и всё новое поколение, когда ты решишься подарить мне наследников. И обещаю не забывать и не принижать значения того, чем ты пожертвовала ради нашего совместного будущего.

— А я обещаю любить тебя ещё сильнее, Вадим, — выводит она, ощутимо стуча зубами. — Я обещаю быть рядом. Всегда. И обещаю не обещать того, что не выполню, а говорить только правду...!

— Я могу продолжить? — для вида откашливается блондинка по ту сторону стола, призывая нас обоих к вниманию. — Замечательно! Объявляю вас мужем и женой. Обменяйтесь кольцами, подпишите здесь, — торкает пальцем, — И здесь, а уж после можете поздравить друг друга первым супружеским поцелуем!

Подаю ручку в дрожащие тонкие пальцы, позволяя ей сделать этот шаг первой. Кивает. Сжимает в руке холодный металлический корпус, присаживается и ставит в нужныз местах короткие подписи.

Помогаю подняться, не отрывая от неё восхищённого взгляда. Забираю ручку, а левой скрепляю пальцы. И только так, нагибаюсь для росписи, фиксируя на строке рядом с её свои высокие и размашистые.

— Кольца! — морально пинает нас регистратор.

Забираю с небольшого подноса то, что поменьше и плавно фиксирую на безымянном пальце литое перед тем, что отделано чистейшим камнем.

Замираю, когда тонкие женские пальцы двумя руками, чтобы не уронить золотой ободок, крепко вцепляются в моё кольцо. Протягиваю руку, и она, не дыша, скользит металлом по фаланге безымянного пальца, доводя кольцо до самого основания.

Глубоко вдыхает, часто хлопая глазками. Смотрит на свою руку, на мою, вновь в глаза.

— В-с-ё...? — выпускает изо рта едва не по буквам.

— Всё, Тихоня, — прижимаю к своему сердцу, приподнимая свободной рукой прозрачную фату. — Теперь ты официально моя, — целую все участки кожи, которые попадаются на пути к дрожащим губам. — Теперь ты Громова, а не Тихвинская..., — шепчу, проваливаясь в эту знаковую фразу морально. Вторгаюсь в её податливый рот языком, клеймлю новым статусом.

— Вас сфотографировать?! — отвлекает беспрекословным тоном от поцелуя сотрудница ЗАГСа. — Я, конечно, всё понимаю, Вадим Сергеевич, но сами говорите, время!

— Спасибо за всё, — киваю, не разлепляя объятий с избранницей. — Мы сами.

— Свидетельство и паспорта, — тянет девушка ко мне руку искривлённой улыбкой.

— Видео снимать будешь? — тихо уточняю у той, что сейчас куда важнее всего бардака в этом мире.

— Нет, — мотает фатой на своей голове. — Скажем всем лично.

— Тогда..., — передаю в женские руки документы и подхватываю на руки исходящую смехом.

Платье топорщится, открывая бельё, которое она не забыла купить в отличие от туфель. Прикрываю женскую наготу широко расправленной пятернёй, как могу, слыша извинительный смешок возле уха:

— Прости, я упустила из вида эту традицию при выборе длины платья...

— К сожалению, Лерочка, я не дам тебе возможности в следующий раз это исправить, — заверяю серьёзно.

— А мне и не надо, — тормошит она в воздухе ногами, задирая из-под руки ткань своего короткого платья. — Пусть тебе все завидуют, Громов, — обнимает, смеясь, и утыкается в шею влажными поцелуями, пока я пытаюсь пробраться с ней к выходу, сквозь заходящих гостей на следующую регистрацию.

— Пусть завидуют, — подтверждаю смешком. — Я тебя люблю, Лер. И тебе действительно идёт это всё. И кеды. И платье.

— И ты, — фыркает звучно, сквозь нарастающий гул.

— И я. Без сомнения. Осталось только убедить в этом твоих родителей.

Люди забывают, что человек также может начать жизнь с счастья© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Долго ещё? — дёргаю нервно, кажется второй раз за истёкшие полчаса.

Вадим улыбается одними уголками и плавно сжимает моё бедро, на котором всё это время лежит его крепкая мужская рука. Лежит и демонстрирует мне литое кольцо, принадлежность, в которую так сложно поверить. Накрываю его ладонь своей. Отдаю всё своё тепло и периодически ощущаю, как под его пальцами тлеет и пылает всё моё тело.

— Долго, да? — повторяю, вглядываясь в окно.

За ним мелькает одинаковый пейзаж: трасса, деревья, столбы, поток встречных и попутных машин, заправки.

— Четыре часа, — поясняет мне Громов. Весь путь укладывается в шесть. Значит, треть всё же проехали. — Хочешь остановиться, перекусить, отдохнуть? — встревает нотками сопереживания.

— Хочу. Тебя, — хмурю лоб и кусаю губы, считывая в отражении зеркала его взгляд, наполненный тёплой, довольной улыбкой. — С каждым километром паника прошибает всё глубже, — выдыхаю, даже не пытаясь смеяться над своей впечатлительностью.

Я так и не ответила никому на входящие звонки... До сих пор. Лишь отписалась маме, что приеду сегодня. Поезд вечером, автобус днём. Ограничилась ответом, что выберу то, куда будут билеты. Судя по тому, с какой скоростью привык ездить Вадим, родительский порог мы переступим до момента отправления состава с вокзала.

Леська, Тёма, ещё пара каких-то левых номеров... Экс-жениху отправила самое короткое сообщение: «Приезжаю сегодня. Решилась». — Далее телефон перешёл в режим «даже не смотреть-не брать в руки-не трогать».

Я не стала заходить на собственную страничку в соцсетях, чтобы не отметить под аватаркой дату нового визита. Не стала выкладывать фото из ЗАГСа, хотя десяток селфи в стенах Дворца Бракосочетаний,(поддавшись эйфории и приступу нежности, с поцелуями и без), я с Громовым всё же заделала.

Но сейчас эти эмоции уже отпустили. Они не угасли, нет. Внутри пылает яркое пламя. Мощное, необузданное, ранее неизведанное. Но по сравнению с первыми секундами, ошпарившими нутро — эти ощущения стали иными. Всё ещё неосознанными, но уже более взвешенными. И меня нехило напрягает тот факт, что счастливейший день в моей жизни может стать днём моего морального краха и всеобщего отчуждения!

С одной стороны: нахера оно вообще надо, это дружеское «признание» в глаза, когда за спиной вполне ожидаемо могут поливать меня грязью? С другой: папа и мама свой выбор в жизни уже сделали, правда? И ведь тоже не факт, что их родители изначально оценили его по достоинству и безропотно приняли?!

— Остановимся, м? — крепче прижимаю его ладонь к своему бедру, используя близость, как единственно действующий якорь. — Кемпинг, съезд...? — перебираю вслух бегло, попутно осматриваясь.

— Я помну твоё платье, Тихоня, — игриво отзывается Громов, бросая на меня снисходительный взгляд.

— Это платье создано для того, чтобы его мять, — поясняю заговорщическим шёпотом, будто кто-то нас может подслушать. Вадим мягко качает головой, но подыгрывает подобной же громкостью.

— А как же первая брачная ночь и то прозрачное бельё, Лерочка?

Сжимает пальцы поверх моего бедра, проникает под кожу иголками. Ток молниеносно расходится по всему телу от очага. Провоцирует на моей коже ярко выраженные мурашки.

Громов видит кратким взглядом и боковым. Попеременно уделяет секунды внимания то мне, то дороге. И слегка задирает больши́м пальцем подол моей пышной юбки, открывая себе обзор на кружевной лапик выбранных именно для него: порочных, прозрачных трусиков.

— Ночь — будет ночью, — философствую тихо. Щёки вспыхивают огнём.

Рядом с ним всё ещё не выходит справляться со смущением, но, кажется, Громову такие откровенные проявления моих рефлексов только на радость.

— Пятьсот метров, — заключает он, наблюдая с улыбкой за тем, как я прячу своё бесстыдство под флёр прозрачной фаты. — Маленькая, только учти, что мне ещё ехать и долго, — остерегает излишней серьёзностью. — Если ты из меня все силы высосешь…

Осекаю эту назидательную речь громким смешком и прячу глаза под белыми складками, уточняя елейным тоном:

— А как ты догадался, чего я хотела…? Ам-мм. Эм-мм, — тяну в осознании. — Это же фигура речи была, да? — спохватываюсь, уже отметившись в потугах, желаниях.

— Ты меня своей непосредственностью с ума сведёшь, — выдыхает он с улыбкой и сбрасывает скорость при перестроении. Убирает руку с моего бедра. Плавно съезжает с дороги, пряча нас от взглядов за небольшим перелеском. Глушит мотор. — Я тебя люблю, Лер. Ты даже не представляешь насколько.

— Представляю, Вадим, — гордо выставляя ему на обозрение свою руку с кольцом, а уже после отстёгиваю ремень, перетягивающий по груди, чтобы освободиться от рамок не только физически, но и выкинуть из головы все гнетущие мысли. Стягиваю с себя кеды, залезая на сидение так, что прячу под себя пятки. — Это очень пошло выглядит со стороны, да? — наклоняюсь над ним, загораживая мужскую ширинку шатром из фаты.

— Очень, — плотоядно смакует картинку Громов и слегка отводит сидение назад, откидываясь затылком на подголовник. — Но тебе, Лерочка, это всё безумно идёт. Я с тобой... Заново всю эту жизнь проживаю.

Улыбаюсь и лезу пальцами к молнии, уточняя посредственно:

— Тебя же тоже не особо заденет, если мои родители выскажутся не вполне адекватно? Мама у меня... Явно не ожидает того, что я приеду с новостью о свадьбе и внезапной беременности.

— Мне важно то, что думаешь по этому поводу ты, — заключает Вадим, уходя в глухой рык, когда мои пальцы освобождают из заточения большой эрегированный член, а губы выпускают на него горячее дыхание в виде тихого возгласа восхищения.

— К этому сложно привыкнуть, прости, — хихикаю, обдавая мужское достоинство новой порцией жара.

Облизываю пересохшие губы, и накрываю ими крепкую, блестящую головку, смещая вниз податливый слой кожи. Слизываю солоноватый вкус густой смазки, массирую языком и губами.

Громов стонет, накрывая мою голову распахнутыми вширь пальцами. Слегка направляет движения, корректируя нужный угол наклона.

Моя рука с его кольцом ходит по всей длине члена. Наблюдаю за этим движением из-под полуприкрытых ресниц. Улыбаюсь, сжимая губы кольцом. Фата прячет под собой толику стыда и моё глубочайшее обожание этого мужчины. Мужа... Боже…! Сомневаюсь, что смогу в ближайшее время перестать с придыханием проговаривать подобное даже в мыслях!

Ниже. Глубже. Скольжу, выбивая из Громова очередные вибрации.

Член пульсирует во рту. По всей руке от паха простреливает в мышцы ощутимыми импульсами. Его напрягает сильнее — я инстинктивно отвечаю усилением давления. Смещаю угол на призыв Вадима о завершении.

Густая струя бьёт в щеку. Не позволяя себе задуматься — собираю всё разом и сглатываю, освобождая рот до последней капли.

Сносно. Однако. Если не сказать, что приятно.

Дышу ещё десяток секунд поверх члена. Приоткрывши рот и втягиваю носом рывки горячего воздуха. Отстраняюсь. Плавно и медленно.

— Минут пять-десять, Лер, — выдыхает Громов с закрытыми глазами.

Рука плавно поглаживает меня по макушке. Благодарит. Ласкает.

— Я могу и за руль. Права есть, — хмыкаю в виде укора.

— Со старой фамилией, — исправляет меня смешком мужской голос.

— Да блин, только же получила и менять..., — морщу губы, жуя их зубами. — А ведь на фотке так классно вышла...

— Тебя довести? — заключает ответным смешком.

— До родителей — да, — парирую недовольством, занимая своё прежнее место, и слегка прокручиваю под фатой затёкшую шею от серии непривычных поступательных движений.

— До оргазма, — поправляет смеясь.

— Моральный был уже, а все остальные..., — веду головой, с удобствами устраиваясь затылком на кожаном подголовнике. Зеваю. — Отдыхай. Следующая заправка — крепкий кофе и прём дальше без остановок.

— Номер для новобрачных с видом на набережную, — мягко цитирует данные бронирования Громов.

— И лепестки роз на постели? — уточняю, представляя картинку.

— И даже джакузи.

Выдыхаю эмоции протяжным стоном и заключаю смешком:

— После грядущего скандала — это будет самое идеальное.

Масса — это послушное стадо, не могущее жить без властелина. В ней настолько сильна жажда повиновения, что она инстинктивно покоряется тому, кто объявляет себя её властелином© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Эх, не туда мама дочку отпустила, — нервно смеюсь, разглаживая складки на платье. — Поехала сдавать один тест. Вернулась с двумя положительными.

Пытаюсь юморить, но это явно не особо выходит. В итоге просто скрашиваю возникшую паузу.

Тем временем Громов припарковался напротив родительского подъезда, но не спешит отрубать мотор. Выжидает его остывания после длительной и быстрой езды. Наблюдает за мной. Анализирует мимику.

— Ты не обязана врать про беременность, Лер, — снисходительно подытоживает Вадим. — Я вообще могу поговорить с твоими и без тебя.

— Это будет выглядеть трусостью с моей стороны, — вздыхаю, в который раз искусывая изнанку губ. Дурацкая привычка не успокаивает, а лишь, наоборот, взвинчивает мне нервы. — Какой толк что-то скрывать, если я приехала с намерением рассказать им всю правду? Так и призна́юсь, что сделала справку, потому что тянуть со свадьбой не было смысла. Если бы Леська опубликовала то видео и оно бы дошло до родителей..., — вновь кусаю губы, дополняя ещё более нервно. — Вадим, а если оно уже и везде разошлось? Меня же папа... Не за тебя, — оправдываю свои ощущения фактами. — А за сам факт наличия позорного контента в сети...

Громов не спорит, не протестует. Он крепко сжимает своими пальцами мою ладонь, а после отпускает мою руку с кольцом, чтобы я могла перехватить ей телефон, который забираю с панели своей левой.

— Двадцать восемь пропущенных. Резонно, да? — дёргаю бровями, осматривая экран.

Фата откинута с моего лица на затылок. Обзору ничего не мешает. Набираю самого пробивного из абонентов и слегка отдаляю трубку от уха, морально готовясь услышать в ответ оскорбления, крики. Перевожу взгляд на Вадима — напряжён тоже до чёртиков — переключаю звуковой режим на динамик и отправляю ему поцелуй одними губами.

— Привет, — здороваюсь сухо с бывшим избранником, завидев первые прошедшие секунды на тёмном экране.

— Привет-привет, — выдыхает Тёма в ответ со злорадством, будто делая мне одолжение в поднятии трубки.

Хмурюсь, не находя в этом ничего общего с прежним другом: ни тебе в обращении «малыш», «любимая» или прочих дурацких нежностей. Понимаю — обиделся за игнор, но здесь им всё же правит иное.

— Тём, приходи к моим. Я приехала, — сообщаю на выдохе, сама не понимая: прошу об услуге или ставлю его перед фактом? Но носок ноги так и заходится в нервном тике. Дёргается сам по себе, привлекая внимание Громова. И находит успокоение только в тепле его пальцев, накрывающих по бедру мою нестабильную ногу.

Киваю ему тихо в знак благодарности за поддержку.

— Лучше ты дуй к моим, — усмехается Тёмыч, непривычно вытягивая в хриплый гул все согласные. — У мамы к тебе есть вопросы.

— Тём, ты пьяный что ли? — озаряет меня шальной, но спорной догадкой. Никогда не видела его невменяемым. Сомневалась, что вообще такое возможно…

Переглядываюсь с Вадимом и часто моргаю, не понимая, к чему вести дальше. Да только бывший жених и тут ломает всю комбинацию, выпаливая искромётной очередью:

— А ты, Лер, хотела, чтобы я на трезвую голову сотню раз пересматривал то, как ебут мою невесту?

— Да, блин..., — выдаю абсолютно бездумно. Нервно. Потому что представляю картинку, и слова просто не удерживаются за зубами! Это как рефлекс! У кого-то вылетает мат, а у меня...

Но Тёма хватается за мою реплику и несдержанно орёт во весь голос, придираясь к словам:

— Да, блин..., малыш?! Это всё, что ты скажешь?! Ты там совсем прихуела, Лер?! Я тебя за все годы даже и пальцем, а ты как последняя шлюха..., — и я ощутимо вжимаюсь в кресло уже не желая встречаться с ним лично. Мне не нужны эти крики и дальнейшее обсуждение наших дружеских отношений, которые так бездарно, по-дурацки закончились!

— А теперь послушай-ка меня, малыш, — пресекает холодом Громов тот поток эмоций, что идёт от Тёмы.

Забирает из моей дрожащей руки телефон, вытягивая губы в прямую линию. Дёргает на себя ручку, толкая дверь ногой для быстрого выхода.

— А... И ты тут, любитель малолеток...? — стебётся реальным пьяным хохотом Тёма, донося до моих ушей последнюю реплику из того, что я слышу, перед выход Вадима на улицу.

— Пам-пам-пам..., — то и дело нервно отстукиваю зубами и всеми конечностями по кожаному салону, наблюдая за Громовым со спины. А ведь ещё после идти к моим родителям… Надо было не гневить Бога, и хотя бы переодеться во что-то менее броское…

Набрать бы сейчас Леську, да уточнить, куда именно слила это видео? Только Тёме в отместку, или же...?!

Пфф-ф, нервы сдают раньше, чем возвращается Громов. Я сижу на измене и не понимаю, как смотреть в глаза маме? Там же на видео лица, там всё... Да мои родители…

Проклянут и откажутся напрочь от такой дочери!

А Вадим?

Что сейчас закрутится вокруг него? Это же обрыв отношений Леськой…? И я... Я ведь навсегда останусь в этом причиной, да?! А что, если он позже переосмыслит, поймёт, что сделал неправильный выбор?! Решит, что дочь была важнее…?!

— Эй, прекращай, маленькая, — оглушает меня дыханием и ощутимо лезет ко мне руками Вадим. Отлепляет от моих глаз ладони, за которыми пыталась спрятаться от собственных мыслей, подтянув колени к груди. — Не́чего тебе больше с ним решать. Всё. Проехали.

— А если он...? — утопаю в слезах, дрожа голосом так, что даже слова не стыкуются.

— Что он, Тихоня? С крыши прыгнет? Вены порежет? Упьётся вусмерть? — вздыхает Громов с болезненно тяжким смешком. — Если идиот, то причина и не нужна. Поверь. Ты здесь ни при чём будешь.

— А его мама? — едва не икаю от напряжения. — Я должна объяснить, да...? — реву, утирая щёки плотно сжатыми кулаками.

— Никому ты ничего не должна, — прижимает меня Вадим к своему плечу и целует мою взбесившуюся венку на шее. — Запомни это на будущее, ладно? Делай так, как чувствуешь, а не в угоду обязательствам. Говори правду, пусть и болезненную.

Сбито киваю, не в силах аргументировать бо́льшим. Глаза смыкаются под тяжестью всех тех эмоций, что пропустила сквозь себя точно губка. Жмусь ближе к нему. Прячу под полы пиджака ледяные пальцы.

— Минут десять и надо идти, — комментирует Громов. — Моя дочь персонально ему видео скинула. Ни в чат по друзьям. Ему. Закон подлости — мать рядом была и громкость экрана играла на полную.

Впиваюсь зубами во внутренности собственных щёк и ощущаю на языке металлический привкус крови. Дышу тяжело. Безысходно.

— Я не знаю отсылала ли Леся это видео кому ещё, — начинает он успокаивающим тоном. — Но нам лучше самим всё рассказать твоим родителям. До просмотра. Если его ещё не было.

— Пошли, — проговариваю под стук сердца в висках. Не к чему откладывать неминуемое. Сама знаю...

— Сиди пока, обойду, — отдаляется он от меня, достаёт из бардачка пачку салфеток. Благодарно беру, упираясь взглядом в опущенный им козырёк, и в маленькое зеркальце.

Достаю салфетку и щедрым мазком подтираю перемазанные тушью щёки. Вторая — избавляет от разводов покрасневшую кожу. Третья — убирает с глаз стрелки.

Вадим выключает мотор и покидает водительское сиденье. Обходит спереди. Разрывает вакуум салона, ощутимо ударяя по моим перепонкам в ушах. Сглатываю, невольно, чтобы слышать и нормально дышать.

Наблюдает. Наклоняется ко мне ниже, присаживаясь на корточки. Бережно обрамляет мою стопу, начиная обувать ноги в кеды.

— Я не пожалею. Никогда, — всхлипываю и дую губы, чтобы хоть визуально, а не дрожали.

— Я тоже, — улыбается мне мягко, насколько позволяет вся ситуация. — Иди ко мне, Тихоня, — подныривает пальцами под бёдра и спину. — Невест же принято на руках носить, правда? — бьёт смешком в мою шею, позволяя закрепить кольцом вокруг своей руки.

— А жён? — шепчу, упираясь в него губами.

— А жён тем более, Лерочка, — вытягивает меня из салона и крепко стыкует со своей грудной клеткой. Придерживает платье у бёдер. Запирает дверь машины хлопком. Нажимает с какой-то руки брелок. И бодрым шагом, будто мой вес не особо-то и напрягает, идёт прямо к подъезду, запертому на замок четырёх значимым кодом.

— Готова? — осведомляется, тихо оказавшись внутри.

Два лестничных пролёта. Фата откинута на затылок. Глаза и губы ощутимо опухли.

— Нет. Но да. Надо, — выпаливаю рывками.

— Говорю я? — перехватывает меня в воздухе и крепче врезается пальцами в мышцы.

— Да. Но и я, — соглашаюсь, опротестовывая.

— Помни, что люблю, — заверяет он беспрекословно.

— И ты, — выдыхаю, мягко поддакивая. — Тоже. Помни.

Шутка делает возможным удовлетворение похотливого или враждебного инстинкта, несмотря на препятствие на его пути© Зигмунд Фрейд

— Лера-

— Папа у меня вообще серьёзный, знаешь, да? — нервно смотрю вбок на Вадима, надавливая на кнопку дверного звонка. Громов кивает, слегка отстраняя меня от двери, и делает шаг, буквально пряча меня на свою спину. — Необязательно, — тушуюсь, но лезу к нему с благодарными объятиями. Проскальзываю по рёбрам, по пиджаку. Прикладываюсь щекой по спине, напрягаю руки, прижимая к себе.

— И я тебя, маленькая, — отвечает он, согревая теплом. Принимаю, морально прокатывая его интонацию сквозь себя.

— Я вырасту, — шепчу лукаво.

— Знаю, — парирует Громов чётко. Поглаживает мои пальцы и морально подбирается перед встречей с моими родителями. Включает начальника. Натягивает внутренние струны.

— Вадим Сергеевич, — охает мама с порога от неожиданности. — Здравствуйте, — и тут же хмурится, постно кивая на его приветствие, прослеживая спереди мои руки.

— Валерия! — дёргает она строго. — Объясни толком, о чём твердит Артём? — уточняет у меня в обход Вадима.

— Я замуж вышла, мам, — выныриваю тихо из-за плеча мужа, показывая кольцо на руке.

— За меня, Елена Тимофеевна, — перетягивает на себя всё внимание Громов. — И если вы позволите нам войти...

— Уф-ф, — выдыхаю гулко, наблюдая искорёженное лицо второго родителя. Папа у меня серьёзный... Да-да...

— Лена, пропусти, — командует он звенящим холодом. — Соседи были бы рады лицезреть подобное обсуждение, но я предпочитаю всё же разговор один на один, — бросает в сторону Громова.

— Пап, я..., — начинаю, испуганно оборачиваясь на лестничную клетку. Быстро здороваюсь со старожилом-соседом появившимся из-за двери и мягко подталкиваю Вадима в квартиру, резко заканчивая фразу лишь после щелчка замка. — Мам, пап, я беременна.

— Вообще, нет, — противоречит мне Громов, стирая с моих губ улыбку, и заявляет родителям честно: — Но мы взяли справку и нас расписали без очереди и должного ожидания.

— Я вообще ничего не понимаю, — оседает на банкетку мама. Мнёт в руках кухонное полотенце. Белеет лицом. — Ты же с Артёмом дружила, с детства гуляла, Лер? — вздыхает, переводя взгляд на Вадима. — Лёш? — просит поддержки у папы.

Тот ощутимо сжимает кулаки, неестественно ведёт кадыком и выводит приказ, а не просьбу в сторону Громова:

— Поговорим. На балкон.

Вадим мягко пожимает мою ладонь. Расцепляет на себе мои пальцы, поворачивается, поднося правую руку к губам. Демонстративно целует.

— Я очень сильно люблю вашу дочь, — объясняет в большей степени маме, а к отцу поворачивается уже с другим тоном. — Я её никому в обиду не дам и всё положу на то, чтобы сделать счастливой.

Тереблю короткую юбку платья, оставшись без видимого щита. Папа уводит Вадима на кухню. Мама так и сидит, смотрит на меня и часто моргает. Не кричит, но... Наверное, уж лучше бы и кричала.

— Как тебе платье? — задаюсь нервным смешком. — Мам, я люблю Вадима с самого детства, — выдаю тихо-тихо, как секрет самому близкому. Не дышу. Буквально. Иду к ней тихой поступью, не снимая ботинок. Приседаю рядом на корточки, стараясь не сверкать трусами. — Я не беременна. Да. Так и есть. Нас Леська застукала...

Мама кривится, будто сама никогда не была молодой и не делала что-то в порыве импульса. Не любила. Не желала, так сильно...

Чопорно смотрит на меня, словно не понимая.

— Да не люблю я Тёму! — заявляю ей более громким смешком. — Я его целую, а ничего не трепещет внутри. Да — возраст у нас почти одинаковый. Да — может, внешне он мне больше подходит. Да — он типа милый. Был. Казался, мам. Пока матом меня не обложил минут десять назад. Орал, что я шлюха после видео, что скинула Леська, — обнимаю себя руками и отворачиваюсь.

Губы дрожат. В висках поднимается барабанная дробь. Мама молчит. Наблюдает за мной. Но слышит ли?

— Прости, что сподвигла вас переехать. Я, наверное, переведусь... Или даже вообще на заочку... Уеду с ним. Потому что люблю, мам. Не по-детски, как думала раньше. А так, что от прикосновения душа нараспашку. От поцелуя — жить хочется. А от... Ты понимаешь... — Осознание, что только с ним быть хочу и рожу, только ему, когда он попросит.

— Глупая, — подытоживает мои слова мама. Всхлипывает.

Оборачиваюсь, поджав губы. Плачет.

Лезу ближе, опускаясь на пол коленями. Обнимаю, ныряя виском к родной груди.

— Там заколки на фате, не уколись, — предупреждаю, прижимаясь ближе.

— Лер, а что с вами станет лет через десять? — не унимается мама, прижимая меня к себе крепко и мягко поглаживая по голове ладонью.

— Отлично всё будет, — твержу упрямо. — Леська только бунтует. Но через десять лет она же смирится, да? Я люблю её отца. Я его фамилию взяла, мам..., — тычу вперёд колечком. — Ты меня прощаешь, что не рассказала обо всём и... Вообще.?..

— Глупая моя..., — заключает она пространственно. — Это же такая...

— Любовь, мам, — зажмуриваюсь перебивая. — Он меня сильно-сильно. Я чувствую.

Папа возвращается с балкона, подзывая маму и меня громким окриком:

— Лена, Лера, стол накройте! Посидим, обсудим за стопкой по-человечески, — дополняет уже более тихо, но ещё различимо для слуха.

— Видимо, убедил, — убирает с меня руки мама.

— В чём? — кусаю губы, озираясь в проход.

— Что любит, — жмёт она плечами. — Папу так легко не возьмёшь, но... Твои друзья ему никогда не нравились.

— Да ну тебя, — хмыкаю под нос. — Если бы я всё не переиграла, то вы бы довольные отплясывали на моей свадьбе с Тёмой.

Мама вздыхает, берёт в свои пальцы мою руку с кольцом. Заводит вверх, заставляя покружиться на месте.

— Красивое платье. Тебе идёт, дочь. Но твоему мужу с такой женой будет… нервно, — качает головой на кружевную повязку, носки и кеды.

— Обещал справиться, — улыбаюсь, а у само́й на глаза так и пробиваются слёзы. — Пошли, папа..., — всхлипываю и веду взглядом.

Мама вздыхает и идёт в кухню первой.

Громов встречает меня тёплым взглядом. Занял место за столом рядом с моим отцом. Папа, в отличие от гостя — своим прицелом всё ещё продолжает меня таранить. Но рядом с ним не просто гость. Он теперь мой муж. Он — МОЁ.

Наперекор всем обхожу стол, виляя бёдрами в пышной юбке. Наклоняюсь к Вадиму, придерживая от перегиба фату, и целую в губы, томно прикрывая глаза. Просто касаюсь рта. Без языка. Целомудренно. Нежно. При этом заявляя всем и вся своё отношение:

— Люблю. Да? — шепчу тихо.

— Да. Люблю, — отзывается Громов, лаская по щеке пальцами.

Отстраняюсь и неспешно иду к кухонному фартуку, забирать у мамы какие-то нарезки и соленья, что достала из холодильника. Две рюмки, холодную, прозрачную бутылку, покрытую конденсатом.

Выставляю всё это аккуратно перед мужчинами.

— Если моя дочь хоть когда-то заявит, что ты её обидел..., — радует отец новоиспечённого зятя, вместо поздравления или принятия в семью в первом тосте.

— Приму любое заслуженное наказание, — соглашается без спора Вадим.

— Так беременна? — осекает папа, строго глядя на меня.

— Вроде нет, — опускаю быстрый взгляд на живот, а щёки моментом краснеют, вспоминая: как мы, где мы, и, вообще, достаточно часто.

— Ясно, — подытоживает мои умозаключения отец. — Значит, институт очно она не закончит, но в любом случае я настаиваю на профессии и возможности по ней работать. Гормоны — дело проходящее..., — смотрит на Вадима, спорно покачивая головой. — В общем, вы меня поняли.

— Па-аап, — тяну тихо, присаживаясь рядом с мужем на очередном круге от холодильника и мамы — к столу. — Так всё хорошо? Не будете кричать, что у вас больше нет дочери? Просто там Леська провокационное видео сняла...

— Мягко сказано, — поддакивает Громов, грея в руке рюмку, перед тем, как без тоста, переглядываясь с отцом, опрокинуть алкоголь в горло.

— Раз уж ты, как честный человек, женился, — упрекает папа Вадима за мою поруганную честь.

Даже и не слушаю дальше, морально выдыхая всё напряжение, накладываю себе на тарелку всех и вся разносолов, проговаривая на ходу о том, что на ночь мы не останемся, потому как на набережной сейчас так хорошо, а нас ждёт номер, ужин, отель...

Мама присматривается то ко мне, то к Вадиму. Слушает разговоры мужчин, но тактично в них не влезает.

Подливает мне в стакан компот из красной смородины, периодически подкладывает на тарелку то одно, то другое. После складывает руки домиком и заключает с ухмылкой в сторону зятя:

— Я бы вам, Вадим Сергеевич, всё же настоятельно посоветовала бы в честь торжества не поить ничем алкогольным невесту.

Переглядываюсь с Вадимом, зависая перед ртом с вилкой, на которой наколоты маринованные соцветия капусты. Веду по ним взглядом. Симпатичные такие с виду. Хрустящие. Маринованные с ощутимой кислинкой. Сколько я их уже сейчас улупила на нервах? А ведь всегда подобное стороной обходила, но сейчас прям рот сразу полный слюны от одного только взгляда на вилку.

— Да ну..., — протягиваю, звучно сглатывая.

— Я с тобой тоже не могла удержаться от маминых солений, — проговаривает мама смеясь. Забирает у меня вилку и смакует разносол, наблюдая за тем, как я невольно облизываюсь. — А как родила — будто бабка отшептала. Смотреть на это всё не могла долгие годы. Пока вот сама не научилась делать по маминому рецепту.

— Да блин! — выпаливаю несдержанно. На что Громов, в отличие от Тёмы, начинает безудержно ржать, поднимаясь над столом. Притягивает меня к себе и часто, куда попало целует.

— Ты же моя любимая, — шепчет подтрунивая. — Самая красивая беременная невеста на свете.

— Да ну тебя, надо же проверять теперь... — канючу, вздыхая ему на ухо. — И как вообще брачная ночь?

— Нежно, — заявляет мне безапелляционно мой главный мужчина.

А родители уже, кажется, и не против, в виду обстоятельств. Главное были бы счастливы, да? А я пообещала, что будем.

Любовь и работа над собой — вот краеугольные камни нашей человечности© Зигмунд Фрейд

— Лера-

Всплески воды, ощутимое покачивание арендованной лодки на прибрежных волнах. Духота, влажность и свежесть одновременно. Как бы бредово эта мысль ни звучала: ощущение — невозможности разобраться в своих ощущениях. Вроде всё отлично и разом всё давит.

Громкий смех, шум мотора, родная быстрая речь среди местных, что общаются даже на неродном английском более тихо и мелодично. Бурное обсуждение и выплеск эмоций в разнополой парочке, где две зрелых личности вечно спорят между собой и никак не могут в чём-то сойтись, найти компромисс, пойти на уступки, сдержать или контролировать взрыв обуреваемых эмоций, договориться.

Гулко выдыхаю на очередное быстрое метание из стороны в сторону. Мельтешение, напрягает взгляд и не позволяет поймать фокус на безмятежной райской картинке: а перед глазами по прямой чистое небо, зелень, лазурное море...

Концентрацие мешает быстрая эмоциональная речь и высокие голоса, превышающие максимальные децибелы…

— Влад, ну, пожалуйста, тише, — устало твержу, поглаживая живот, что тут же идёт ходуном от громкого знакомого окрика, смеха и шума.

Пять месяцев. Формально чуть больше. А этот ураган внутри меня, как и те, что творятся вокруг, уже не даёт мне ни отдыха, ни покоя. Изматывает и днём, и ночью. Испытывает на прочность. И затихает лишь под теплом крепких мужских пальцев, ладоней, нежно поглаживающих или держащих в своих мои вновь округлившиеся изгибы.

Лишь эти руки до сих пор неизменно расслабляют во мне каждый зажатый мускул и уверяют без слов в единственно важном для нас: всё получится, надо только...

— Вновь не даёт покоя? — мягко уточняет Вадим, нависая надо мной сверху.

Я сижу. Задираю брови ко лбу и дую губы, качая головой из стороны в сторону.

— Слушается только тебя. Как и все остальные, — предъявляю мужу. — На мои призывы не реагирует.

— Правильно, Тихоня, — прищипывает он своим ртом мои обижено выпирающие губы. — Хорошие девочки должны меня слушаться, да?

Закатываю глаза, припоминая вслух дочь. Его. Нашу. Обеих, включаю ту, что уже приобрела столь вредный характер, ещё не родившись.

На автомате прикрикиваю, прослеживая боковым взглядом движение:

— Виктория Вадимовна, пожалуйста, держись центра и не подходи к краю!

Громов смеётся и чмокает меня в щёку, сопровождая нежное движение пальцев по животу быстрой присказкой:

— Кажется, мне пора слегка разорваться между вами, да, маленькая?

— Угу, — хнычу морально, пытаясь усесться удобнее. Не выходит. Как ни крути. То поза не та, то подушка под пятой точкой слишком мягкая, то сидение без неё слишком твёрдое. То вообще…

Бросаю попытки. Осматриваюсь вокруг: достаточно жарко, влажно, при этом от вентиляции порядком свежо; за бортом крытой лодки каменистый берег, оазисы зелени среди песка; голубое небо, яркое солнце, чистейшая вода.

Отпуск.

Долгожданный. Счастливый. Совпадающий по времени с одним из самых значимых в нашей жизни событий.

Повод для улыбок, памятных зарубок, выставления новых внутренних рамок. И... окончание временно́го отрезка, выданного мне когда-то Вадимом и мамой. Десять лет, которыми меня будто бы попрекали — позади.

Десять лет. Со дня нашей скоропостижной и импульсивной свадьбы.

Двое детей. На сегодняшний день. Фактически трое. Уже. Почти. Забронированный отель на закрытом, не столь туристическом острове. Две недели антистресса и уединения с само́й собой, с семьёй — против ближайших месяцев до родов, когда все, (включая маму и сверх разбирающуюся в материнстве, совсем недавно вышедшую замуж и родившую первенца, Леську), знают лучше тебя, что нужно делать и как себя надо вести на большом сроке и с новорожденным ребёнком.

А тем временем на часах почти полдень. Впереди ещё пять минут до отплытия. И куда меньше, чтобы успокоить детей.

Владиславу Вадимовичу идёт десятый год. Вике — без пары месяцев шесть. Но наша летняя Виолетта — явно даст фору этим двоим состоявшимся личностям, вобравшим от Громова серьёзность, дотошность и интеллект, а от меня — щедрый эмоциональный коктейль, импульс, приверженность к риску, безбашенность…

Хотя, судя по Олесе Вадимовне, затянувшей с взрослением и вписавшейся во взрослую жизнь на предельно доступной скорости — не всё самое дерзкое дети взяли от меня. Чертинка, на генном уровне, перешла этой троице и от Вадима.

Тяжело вздыхаю и застёгиваю объёмный жилет, что топорщится и выпирает вперёд на уже ощутимом животе, сходным по форме с вытянутой полусферой. Всё же, чисто физически, проще было рожать с маленьким перерывом между беременностями, чем так, но... Незапланированный предновогодний отпуск без детей вылился в очередной декрет и планы воспользоваться дипломом, после завершения аспирантуры, канули в Лету.

Плохо ли это или хорошо? Рассуждая с позиции психологии…

Та, что уже устанавливает для меня свой распорядок — уверяет интуитивно, что всё в жизни происходит вовремя. Надо только уметь принимать и видеть возможности, подстраиваться под обстоятельства.

Капитан призывает мою троицу занять выбранные ими места, осмотреться вокруг, пристегнуться, защёлкнуть жилеты в целях обязательной безопасности. Добродушный молодой парнишка у берега рассылает детям улыбки и отвязывает спидбот от швартовки, стараясь не особо-то шатать судно.

Громов переходит в режим командира, усаживая рядом своих шилопопых созданий, которые всё ещё продолжают болтать без умолку, спорить, смеяться от неописуемого восторга и никак не находят своего места, без его строгого окрика или весомого слова.

— Так, тшш, — отдаёт Вадим детям односложный приказ. — Маме нужно минимум десять минут тишины. Закрыли рты и..., — далее следует какая-то непереводимая интуитивная игра в пантомиму, вечно увлекающая сына и дочь покруче, чем любые слова или гаджеты.

У меня с ними подобное никогда не прокатывает. Оставшись наедине им обязательно необходимо забраться ко мне на колени, обняться, прижаться, прожужжать мне все уши о всём-всём-всём, что произошло за минувший день, а с отцом всё как-то иначе... По-детски легко и по-серьёзному просто. Интуитивно понятно. Как и у меня с мужем.

Смазано улыбаюсь Громову, отсылая одними губами:

— Спасибо.

Мягко кивает, возвращая воздушный поцелуй, фиксирует ремнями детские кресла.

Голоса вокруг действительно мгновенно стихают. Пользуюсь моментом: прикрываю глаза, залезаю ладонями под жилет, обнимаю свой выпирающий живот, тоже замерающий без намёка на какое-то внутреннее движение. Неминуемо улыбаюсь.

Ещё одна послушная хитрюга. Затихарилась в общей тишине перед тем, как сотворить со мной после свою персональную невероятную бурю. Успокаиваю её, как и отец, направляя вглубь себя все те внутренние токи, что содержат в себе подушечки пальцев. Укладываю малышку спать своим выверенным дыханием и размеренным сердцебиением. Любовью, неразбавленной нежностью.

— Всё хорошо, Лерочка? — спешит ко мне муж, справившись со своими задачами.

— Да, — прикладываюсь на любимое мужское плечо, не размыкая ресниц. Вадим прижимает к себе. Обнимает. Поглаживает. Шепчет на ухо приятные нежности.

— С годовщиной, любимый, — отвечаю, наконец-то находя для себя то самое удобное место, бесконечно расслабляясь в его крепких, надёжных руках.

— С юбилеем, любимая, — сладко касается губ и привычно укачивает в своей нежности, вторя самым мягким и тёплым, бесконечно приятным волнам.