Сначала был холод. Не тот, от которого можно спрятаться под одеялом, растереть ладони или выругаться на дворника, снова не включившего отопление вовремя. Этот холод лежал внутри тела, проникал под кожу, между рёбрами и в суставы, будто Александру сперва выпотрошили, набили снегом, а потом кое-как зашили, не особенно заботясь о том, проснётся ли она после такой операции.

Она открыла глаза и долго не могла понять, почему ничего не изменилось. Перед лицом всё так же лежала вязкая, непроглядная тьма, пахнущая землёй, кровью и чем-то кислым, напоминающим мокрую шерсть. Александра попыталась вдохнуть глубже, но горло полоснуло болью. Воздух прошёл внутрь со свистом, заставив её закашляться, и тогда сверху посыпался мелкий снег, попав прямо за воротник.

Она лежала на боку, уткнувшись щекой в промёрзшую землю. Пальцы правой руки не слушались. Александра несколько раз сжала их, но вместо привычного движения ощутила только слабое подрагивание, как будто рука принадлежала не ей, а человеку, которого она пыталась разбудить через толстую стену. Затылок пульсировал. Стоило немного повернуть голову, как боль разошлась по черепу тяжёлой мутной волной и перед глазами вспыхнули белые круги.

— Вот и отлично, — просипела она, не узнавая собственного голоса. — Просто замечательно.

Слова вышли тихими, почти чужими. Голос был моложе, выше и сорван так, будто несколько часов подряд эта женщина кричала или её душили. Последняя мысль заставила Александру замереть. Она медленно поднесла ладонь к шее и нащупала под подбородком припухшую кожу, а ниже — широкую болезненную полосу. Не порез. Не царапину. След от ремня или верёвки.

Она снова закрыла глаза, пытаясь собрать память. Последнее, что Александра помнила отчётливо, было до смешного обычным: поздний вечер в тире, запах оружейного масла, пустой коридор, выключенные дорожки. Она задержалась после тренировки, проверяла новое крепление на карабине клиента и спорила по телефону с администратором, который опять перепутал график инструкторов. Потом вышла на парковку. Моросил дождь. Фонари отражались в мокром асфальте. Кто-то хлопнул дверью машины.

Дальше ничего.

Похищение? Нападение? Неудачная попытка ограбления? Александра могла бы принять эти версии, если бы не земля под щекой, снег за воротником и чужая одежда, жёсткая, грубая, пропахшая дымом. Съёмочная площадка выглядела правдоподобнее. Реконструкция — ещё правдоподобнее. Несколько лет назад она помогала одному военно-историческому клубу с постановочной стрельбой, и там взрослые мужчины тоже с удивительной серьёзностью валялись в грязи, изображая погибших красноармейцев. Правда, обычно после команды режиссёра они вставали, закуривали и начинали спорить, правильно ли застёгнуты подсумки.

Здесь никто не вставал.

Александра упёрлась локтем в землю и попыталась приподняться. Тело отозвалось так, словно его всю ночь били палками. В плечах не было привычной силы, бёдра казались слишком узкими, руки — слишком тонкими. На секунду её охватило нелепое ощущение, будто она уменьшилась. Потом пальцы левой руки наткнулись на чью-то ткань.

Она повернула голову.

Рядом лежала девушка. Совсем близко, почти касаясь Александры плечом. На ней был белый маскировочный халат, забрызганный землёй и тёмными пятнами. Голова девушки была повёрнута в сторону, русые волосы выбились из-под шапки и примерзли к щеке. Лицо оставалось спокойным, слишком спокойным для человека, который лежит зимой в воронке.

Александра протянула руку и коснулась шеи.

Кожа была холодной. Не зимней, не просто остывшей на ветру, а мёртвой.

Она заставила себя осмотреть тело внимательнее. На спине, чуть ниже левой лопатки, ткань была разорвана. Вокруг отверстия засохла кровь. Выходной раны спереди Александра не увидела, но по положению тела и следам на снегу поняла достаточно: девушку застрелили сзади, почти в упор. Она даже не успела развернуться.

Желудок свело. Александра отвернулась, закрыла рот ладонью и долго дышала через нос, стараясь не смотреть на мёртвую. За годы работы в поисковом отряде она видела тела. Находила заблудившихся стариков, которые не пережили холодную ночь. Однажды вместе с полицией вытаскивала подростка из заброшенного карьера. Смерть не была для неё абстрактным понятием, но здесь всё ощущалось иначе. Эта девушка лежала рядом не после несчастного случая. Её убили. Тот, кто нажал на спуск, стоял в нескольких шагах, видел её спину и всё равно выстрелил.

Александра снова коснулась собственной шеи.

И попытался убить вторую.

Где-то за пределами воронки хрустнула ветка.

Она замерла. Тело сразу вспомнило то, чего разум ещё не успел понять: страх. Сердце ударило часто и тяжело, дыхание стало поверхностным. Александра медленно опустилась обратно, вдавилась в землю и прислушалась.

Сначала послышались шаги. Несколько человек двигались по лесу неторопливо, не скрываясь. Потом один из них сказал что-то резкое. Слов Александра не разобрала, но язык узнала сразу.

Немецкий.

Она чуть приподняла голову, стараясь не задеть снег на краю воронки. Между редкими кустами показались три фигуры в серо-зелёных шинелях. На головах каски. У одного на плече висел автомат, у двух других — винтовки. Они шли цепочкой, осматривали землю и время от времени переговаривались.

Александра смотрела на них и всё ещё пыталась найти разумное объяснение. Реконструкторы. Актёры. Съёмка. Очень дорогая, очень убедительная съёмка, на которой зачем-то убили настоящую девушку и избили её саму. В голове эта версия разваливалась быстрее, чем успевала оформиться.

Дальний грохот пришёл со стороны леса. Земля под грудью вздрогнула. Через несколько секунд над деревьями поднялся чёрный столб, а следом донёсся звук второго разрыва, более близкого. Где-то закричала птица, сорвалась с ветки и исчезла в сером предрассветном небе.

Никакая съёмочная группа не стала бы класть боевой снаряд рядом с людьми. Никакая реконструкция не пахла бы так — гарью, сырой землёй, человеческой кровью и страхом.

Немцы приближались.

Возле тела лежала винтовка. Александра заметила её только теперь. Длинная, с деревянной ложей и оптическим прицелом старого типа. Винтовка Мосина. Не музейная, не отполированная для витрины: дерево исцарапано, металл покрыт пятнами, на ремне налипла грязь. Рядом виднелся подсумок.

Она могла дотянуться до оружия. Нужно было только протянуть руку, подтянуть винтовку и проверить патронник. Трое солдат находились метрах в сорока. Первый шёл немного впереди, двое остальных держались ближе друг к другу. Удобные цели. Даже с чужой винтовкой и мутной оптикой Александра, вероятно, успела бы снять двоих.

Вероятно.

После чего третий поднял бы тревогу. Или выстрелил первым. Или поблизости находилось ещё десять человек. Кроме того, Александра никогда не стреляла в живого человека. Она знала, как нажимать на спуск, как удерживать перекрестие, как не дёргать кистью, но между мишенью и человеческим лицом лежала пропасть, которую невозможно преодолеть одним спортивным разрядом.

Сейчас ей не требовалось побеждать. Ей требовалось не умереть.

Она медленно потянула край белого халата, лежавшего на мёртвой девушке. Ткань примерзла к земле и на мгновение зашуршала. Немец впереди остановился.

Александра перестала дышать.

Солдат повернул голову в сторону воронки. Его лицо было молодым, красным от холода. Он посмотрел прямо туда, где лежала Александра, но белая ткань уже закрывала её голову и плечи. Из-под халата она видела только узкую серую полоску леса.

— Was ist? — спросил кто-то сзади.

Первый ответил негромко. Александра не разобрала слов. Шаги возобновились. Один солдат прошёл так близко, что снег осыпался с края воронки на её спину. Пахло мокрой шерстью, табаком и кожей сапог. На мгновение ей захотелось схватить его за ногу, дёрнуть вниз, отнять оружие. Желание было настолько нелепым, что она едва не усмехнулась.

Прекрасный план. Особенно для женщины, которая пока не могла нормально согнуть пальцы.

Патруль ушёл дальше. Голоса растворились между деревьями, но Александра выждала ещё несколько минут. Потом ещё одну. Только когда холод начал пробираться под одежду окончательно, она осторожно откинула халат и поднялась на колени.

Мир качнулся. Александра вцепилась руками в край воронки, чтобы не упасть обратно. Перед глазами потемнело, во рту появился металлический вкус. Она сидела неподвижно, пока головокружение не ослабло.

Затем оглядела себя.

На ней была советская гимнастёрка, ватные брюки, сапоги и стёганая телогрейка. Всё сидело непривычно. Грудь была небольшой, талия тоньше, колени уже. Руки действительно принадлежали другой женщине — молодые, покрытые мелкими царапинами, с обломанным ногтем на указательном пальце. На правом запястье виднелся старый тонкий шрам.

Александра провела ладонью по лицу и нащупала мягкую кожу, острый подбородок, чужие губы. Волосы под шапкой были длиннее, чем её собственные. Несколько прядей выбились наружу. В слабом сером свете они казались тёмными, но на снегу отливали медью.

— Нет, — сказала она, и чужой голос снова царапнул слух. — Нет, этого не может быть.

Слова ничего не изменили. Другого тела не появилось. Парковка возле тира не вернулась. Телефон, машина и вся прежняя жизнь остались где-то настолько далеко, что между ними теперь лежала война.

Александра закрыла глаза. Паника уже поднималась из живота, холодная, липкая, требующая немедленно бежать, кричать, искать помощь. Она подавила её привычным способом: заставила себя перечислить факты.

Первое: она жива.

Второе: тело чужое и ранено, но способно двигаться.

Третье: рядом немецкие подразделения.

Четвёртое: погибшая девушка, судя по одежде, была советским военнослужащим.

Пятое: ей нужно выйти к своим раньше, чем её найдут немцы или тот человек, который пытался её задушить.

Последний факт оказался важнее остальных.

Александра выбралась из воронки, перевалилась через край и на несколько секунд осталась лежать на животе. Снег здесь был неглубоким, под ним темнела промёрзшая земля. Возле тела и воронки виднелись следы борьбы: смятая трава, отпечатки коленей, длинная борозда, оставленная волочащейся ногой.

Она заставила себя смотреть внимательно.

Следов было несколько. Девушки пришли со стороны лесной сторожки, крыша которой едва виднелась между деревьями. Один человек подошёл следом. После нападения он двинулся обратно, но не к немецким позициям, обозначенным шумом и недавним патрулём. След уходил в противоположную сторону, туда, где лес постепенно спускался к низине.

К советскому тылу, если Александра правильно понимала направление.

Она опустилась на корточки и рассмотрела отпечаток. Командирский сапог, достаточно крупный. На правом каблуке подкова была повреждена: внешний угол отсутствовал, из-за чего каждый след получался скошенным, будто человек ставил ногу на ребро. Рядом лежал маленький полукруглый кусок металла, вдавленный в снег.

Александра подняла его и спрятала в карман.

Может быть, это ничего не значило. Подковы ломались, сапоги изнашивались, а по советскому тылу сейчас ходили сотни командиров. Но человек с таким каблуком находился возле двух девушек, одна из которых была убита, а вторую пытались задушить. Пока это была единственная нитка, связывающая случившееся с кем-то живым.

Она вернулась к погибшей.

В нагрудном кармане гимнастёрки нашлись документы в тканевом чехле. Александра не стала рассматривать их долго, только прочла фамилию: Суровцева Екатерина Михайловна. Красноармеец. Год рождения — 1920.

Двадцать один год.

Александра стиснула зубы и убрала документы за пазуху. Потом сняла с Екатерины подсумок. Несколько патронов оставались сухими. Она взяла их, стараясь не смотреть девушке в лицо.

Винтовка лежала ближе к краю воронки. Александра подняла её, проверила затвор, магазин и патронник. Движения пришли сами, но тело выполняло их медленнее, чем она привыкла. Оружие оказалось снайперской винтовкой Мосина с прицелом ПЕМ. Оптика была мутноватой, крепление старым, однако всё выглядело исправным.

На ремне, возле пряжки, было нацарапано: «Л. В.».

Лидия Ветрова.

Имя пока ничего не говорило Александре, но именно им, вероятно, звали женщину, чьи руки сейчас держали винтовку.

Она осмотрела тело Екатерины ещё раз, а затем стащила с неё маскировочный халат. Оставлять погибшую без него было неприятно, почти стыдно, но белая ткань могла спасти живую. Александра накрыла девушку другой частью одежды, поправила шапку и тихо произнесла:

— Я вернусь за тобой.

Это обещание прозвучало глупо. Александра не знала местности, не понимала, какой сейчас год и где находятся советские позиции. Но оставить Екатерину лежать здесь без единого слова оказалось невозможно.

Она надела халат, перекинула винтовку за спину и двинулась по следам, ведущим к низине.

Лес постепенно светлел. Предрассветная тьма отступала неохотно, будто и сама понимала, что дневной свет ничего хорошего не покажет. Между стволами лежали поваленные деревья, воронки, куски колючей проволоки. Иногда Александра замечала брошенные вещи: котелок, сапёрную лопатку, обрывок ремня. Один раз попалась каска с глубокой вмятиной, внутри которой замёрзла кровь.

Она шла медленно. Горло болело при каждом вдохе, затылок продолжал пульсировать. Несколько раз Александра останавливалась и прислонялась к дереву, чтобы переждать головокружение. Тело Лидии было молодым, но сейчас молодость не помогала: оно потеряло кровь, замёрзло и получило удар по голове.

След командирского сапога исчез на твёрдой земле. Дальше приходилось ориентироваться по уклону, мху и далёким звукам. Слева периодически грохотала артиллерия. Справа слышался редкий треск одиночных выстрелов. Александра выбрала низину, тянувшуюся между двумя грядами. По таким местам было тяжелее идти, зато наблюдателю сверху сложнее заметить человека в белом халате.

Через полчаса она услышала голоса.

На этот раз впереди говорили по-русски.

Александра уже хотела выйти навстречу, но остановилась. Голоса доносились с пригорка, слишком открытого и удобного для наблюдения. Кроме того, она не знала, кому принадлежат эти люди. Немцы могли использовать перебежчиков или разведчиков, говорящих по-русски. Война, судя по всему, шла давно, а значит, доверять одному языку было нельзя.

Она обошла пригорок справа и увидела небольшой дозор. Двое красноармейцев лежали за поваленным стволом, третий стоял ниже, возле узкой тропы. Один держал винтовку, другой — ручной пулемёт. На рукавах и шапках никаких театральных знаков не было. Люди выглядели усталыми, грязными и настолько настоящими, что Александра снова почувствовала холод внутри.

Советская застава.

Она сделала несколько шагов вперёд и подняла свободную руку.

— Свои! — голос сорвался. Александра прокашлялась и повторила громче: — Не стреляйте! Свои!

Красноармеец у тропы обернулся. Винтовка сразу поднялась.

— Стой! — крикнул он, прижав приклад к плечу. — Оружие на землю! Медленно!

Александра подчинилась. Она сняла винтовку и положила перед собой, затем выпрямилась, показывая пустые руки.

Солдаты окружили её быстро. Один подошёл сзади, вывернул руки и обыскал карманы. Другой поднял винтовку, проверил затвор и посмотрел на Александру так, будто оружие уже само по себе доказывало её вину.

— Ветрова? — спросил старший, щурясь. Он был низким, широкоплечим, с красным от мороза лицом. — Лидка Ветрова?

Александра молчала. Имя ударило почти физически.

— Я не знаю, — наконец ответила она.

Солдат с пулемётом коротко засмеялся, но в смехе не было веселья.

— Не знает она. А кто знает? Может, Гитлер?

— Заткнись, Пашка, — приказал старший и подошёл ближе. Он посмотрел на шею Александры, на кровь у воротника и на повязку, которой не было. — Где Суровцева?

— Мертва, — сказала Александра. — Возле сторожки. Её застрелили в спину.

Лицо мужчины изменилось. Он быстро переглянулся с остальными.

— А карта где?

— Какая карта?

Теперь никто не смеялся.

Старший снял с плеча винтовку и направил ствол ей в живот.

— Руки за голову, Ветрова. Без глупостей. Один раз уже ушла.

Александра медленно подняла руки. Объяснять, что она никуда не уходила, было бессмысленно. Эти люди знали Лидию. Знали Екатерину. Ждали их возвращения и, судя по всему, ожидали увидеть не спасшихся бойцов, а предателей.

Её связали ремнём и повели по тропе.

Дорога до штаба заняла около часа. Александра запомнила лишь отдельные картины: окопы, в которых сидели красноармейцы; разбитую телегу; лошадь, укрытую брезентом; деревенские дома без стёкол; женщин с вёдрами, смотревших на связанную с одинаковым страхом и любопытством. Несколько бойцов узнавали Лидию. Одни отворачивались, другие провожали тяжёлыми взглядами.

Никто не спросил, жива ли она.

Штаб размещался в полуподвальном помещении каменного здания, когда-то бывшего школой. Верхний этаж частично разрушило. В коридоре пахло дымом, мокрой одеждой, йодом и человеческим потом. Телефон звонил почти непрерывно. По лестнице бегали связные, прижимая к груди папки и планшеты.

Александру сначала отвели не на допрос, а к фельдшеру.

Это был худой мужчина лет пятидесяти, с серыми усами и руками, покрытыми пятнами йода. Он заставил её сесть на табурет возле лампы, осмотрел затылок, зрачки и шею. Делал всё быстро, но аккуратно.

— Кто тебя так? — спросил он, раздвигая волосы возле раны.

— Не помню.

— Очень удобная болезнь, — буркнул фельдшер, но без злобы. Он ощупал края раны и добавил: — Кость вроде цела. Тошнило?

— Пока нет.

— Голова кружится?

— Да.

— В глазах двоится?

Александра посмотрела на его лицо, потом на лампу.

— Иногда темнеет.

Фельдшер кивнул, обработал рану и туго перевязал голову. Потом расстегнул ворот гимнастёрки, осмотрел следы на шее и тихо выругался.

— Душили тебя. Ремнём, похоже. Или портупеей. Сильно затянули.

— Я догадалась.

Он поднял глаза.

— Раньше ты так не разговаривала.

Александра не нашлась с ответом. Фельдшер взял её за подбородок и повернул лицо к свету. В маленьком треснутом зеркале, висевшем за его спиной, она впервые увидела себя.

На неё смотрела незнакомая молодая женщина. Лицо худое, бледное, покрытое яркими веснушками. Волосы под бинтом и шапкой были рыжими, почти медными. Глаза зелёные, слишком большие на измученном лице. На губе засохла кровь.

Александра долго смотрела в зеркало, пока отражение не стало расплываться.

Это была не временная галлюцинация. Не грим. Не шок после удара. Её собственного лица больше не существовало.

— Ветрова, — позвал фельдшер, заметив её состояние. — Слышишь меня?

Она перевела взгляд на него.

— Сколько мне лет?

Он замер.

— Двадцать пять. Весной исполнилось.

Александра усмехнулась, хотя ничего смешного не было.

— Хороший возраст.

— Для чего?

— Чтобы начать жизнь сначала, — ответила она и сразу поняла, насколько неправильно прозвучали эти слова.

Фельдшер долго смотрел на неё, затем записал что-то в листе.

— Контузия. Переохлаждение. Возможная потеря памяти. Но память, Ветрова, не объясняет всего. Ты командира своего не узнала. Отделение не назвала. Даже говоришь не как раньше.

— А как я говорила?

— Проще, — ответил он после паузы. — И тише.

Её отвели в соседнее помещение. За столом сидел человек в аккуратной гимнастёрке без единой лишней складки. Молодой, не старше тридцати, с сухим лицом и внимательными тёмными глазами. На петлицах знаки младшего лейтенанта государственной безопасности.

Рядом лежали документы Екатерины, подсумок, кусок сломанной подковы и винтовка Лидии.

Мужчина не предложил Александре сесть сразу. Он несколько секунд изучал её, словно сравнивал с описанием, которое держал в памяти.

— Младший лейтенант государственной безопасности Савельев, — представился он. — Оперуполномоченный Особого отдела дивизии. К полку прикомандирован временно. Садитесь, красноармеец Ветрова.

Александра села. Стул оказался низким и неудобным. Верёвку с её рук сняли, но у двери остался караульный.

Савельев открыл папку.

— Назовите себя.

— Александра Морозова.

Он поднял глаза.

— Ещё раз.

— Александра Сергеевна Морозова.

— Вы понимаете, что в документах значится другое имя?

— Понимаю.

— И какое?

Она посмотрела на обложку красноармейской книжки.

— Лидия Ветрова.

— Хорошо. Уже лучше. Теперь объясните, почему Лидия Ветрова называет себя Александрой Морозовой.

— Потому что я не Лидия.

Савельев не усмехнулся и не повысил голос. Он только сложил руки на столе.

— Предположим, вы действительно потеряли память. Иногда человек после удара не помнит имени, места или последних событий. Но вы не просто забыли собственную фамилию. Вы придумали другую личность с отчеством. Откуда она взялась?

— Я её не придумала.

— Где вы родились?

Александра назвала город.

— Год рождения?

Она замолчала.

Настоящий ответ выглядел безумнее любого другого. Если назвать год, Савельев либо решит, что она издевается, либо отправит к врачу, который уже ничем не поможет.

— Не помню, — сказала Александра.

— Удобно.

— Мне уже говорили.

В глазах Савельева впервые мелькнуло раздражение.

— Здесь не тир и не рынок, Ветрова. Несколько часов назад немецкая артиллерия уничтожила запасной командный пункт. Погибли люди. В то же время из оперативной папки исчезла калька с расположением важных объектов. Вы и красноармеец Суровцева самовольно покинули наблюдательную позицию. Теперь Суровцева мертва, вы вернулись одна, а кальки при вас нет.

Он говорил спокойно, без нажима. Именно поэтому каждое слово звучало тяжелее крика.

— Я нашла её убитой, — ответила Александра. — Меня ударили по голове и пытались задушить.

— Кто?

— Не знаю.

— Что вы делали возле сторожки?

— Не знаю.

— Зачем покинули позицию?

— Не знаю.

— Где калька?

— Я впервые слышу о ней от вас.

Савельев откинулся на спинку стула.

— Очень стройный рассказ. Вы ничего не помните, но уверены, что не Лидия. Не знаете, кто вас избил, но уверены, что этот человек связан с убийством. Не знаете о кальке, однако исчезли одновременно с ней.

— Я видела след.

— Какой?

Александра достала из кармана кусок подковы. Караульный сразу двинулся вперёд, но Савельев остановил его рукой.

Она положила металл на стол.

— Командирский сапог. На правом каблуке повреждена подкова. Следы начинались возле воронки и уходили в сторону советского тыла.

Савельев взял обломок, осмотрел и положил рядом с документами.

— Почему вы решили, что это командирский сапог?

— По форме каблука и рисунку подошвы.

— Вы разбираетесь в следах?

— Работала в поисковом отряде.

— В каком?

Александра снова промолчала.

Савельев подождал, потом медленно закрыл папку.

— Ветрова, вы должны понять положение. Я не обещаю вам расстрел на рассвете. Такие решения принимаю не я, и не на основании одного разговора. После первичного допроса вас отправят в дивизионный Особый отдел. Там проверят обстоятельства, опросят свидетелей и установят, что произошло. До отправки вы останетесь задержанной.

— А если я говорю правду?

— Тогда проверка это подтвердит.

— А если не подтвердит?

Савельев посмотрел на неё без сочувствия.

— Тогда ваша дальнейшая судьба будет зависеть от того, что именно подтвердится вместо неё.

За дверью раздался топот. Караульный повернул голову. Кто-то громко потребовал пропустить его к оперуполномоченному.

Савельев нахмурился.

Дверь открылась, и в помещение вошёл красноармеец в грязной шинели. На щеке у него застыла полоска крови, чужой или собственной — Александра не поняла. Мужчина снял шапку, тяжело перевёл дыхание и посмотрел сначала на Савельева, потом на задержанную.

— Товарищ младший лейтенант, группу со сторожки привёл, — доложил он. — Суровцеву нашли. Всё как Ветрова сказала.

Савельев встал.

— Что с местом?

— Девушку застрелили почти в упор. Сзади. Немецких гильз рядом нет. Следов борьбы мало, значит, подпустила близко. Возле воронки есть мужские следы.

Александра почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются на коленях.

— Куда ведут? — спросил Савельев.

Красноармеец посмотрел на неё ещё раз. Теперь в его взгляде было не обвинение, а тревога.

— Не к немцам, товарищ младший лейтенант. Следы уходят обратно. К нашим позициям.

В комнате стало тихо. Телефон за стеной продолжал звонить, по коридору пробежал связной, где-то далеко загрохотала артиллерия, но здесь никто не шевельнулся.

Савельев медленно опустил глаза на обломок подковы.

Александра смотрела на чужие молодые руки и впервые до конца поняла, что произошло. Она не получила вторую жизнь. Ей достались чужое тело, чужая вина и смерть девушки, имя которой теперь лежало в папке на столе.

А где-то среди советских позиций ходил человек с повреждённой подковой на правом сапоге.

Человек, уже однажды решивший, что Лидия Ветрова не должна дожить до утра.

Помещение, в котором держали Александру, когда-то служило школьной кладовой. Об этом напоминали прибитые к стенам пустые полки, несколько детских рисунков, уцелевших под слоями сырости, и большая деревянная линейка, брошенная возле печи. Кто-то нарисовал на пожелтевшем листе дом с красной крышей, солнце в правом углу и людей, державшихся за руки. Один человек был выше остальных и носил фуражку. Рядом детской рукой было выведено: «Папа вернётся».

Теперь вместо банок с чернилами и ученических тетрадей здесь лежали ящики с телефонным кабелем, сапёрные лопатки и пропахшие кровью носилки. Окно заколотили досками не полностью: между двумя из них оставалась широкая щель, через которую был виден короткий участок дороги. Дорога шла от развилки мимо сарая, затем ныряла за полуразрушенный дом и исчезала между деревьями. По ней почти непрерывно двигались люди. Связные бежали, прижимая к груди сумки. Санитары тащили носилки. Один раз медленно проехала телега, на которой под грязным брезентом угадывались человеческие тела.

Александра сидела на узкой лавке и смотрела в окно.

Голова болела уже не так сильно, но боль стала упрямее. Она поселилась под повязкой и теперь откликалась на каждый резкий звук, словно кто-то бил изнутри маленьким молотком. Горло саднило. При попытке сглотнуть след от ремня сжимался вокруг шеи второй раз, напоминая, что тело Лидии пережило далеко не случайное падение.

Возле двери стоял караульный. Молодой, с длинным носом и красными от холода пальцами. Винтовку он держал так, будто Александра могла в любую секунду броситься на него, отнять оружие и прорваться через весь полковой штаб к немецким позициям. План был прекрасный. Оставалось только придумать, как женщина с контузией, переохлаждением и ногами, подкашивающимися после десяти шагов, выполнит эту небольшую часть.

Александра отвела взгляд от караульного и снова посмотрела на дорогу.

После утреннего допроса прошло несколько часов. Савельев больше не приходил. Группу, вернувшуюся от сторожки, увели давать показания, фельдшер велел Александре лежать и не вставать без необходимости, а потом сам же отправил её обратно в помещение, где из мебели имелась только лавка. Видимо, лежать предполагалось на ней. Вытянуть ноги полностью не получалось, поэтому Александра решила, что военная медицина в 1941 году прекрасно сочетала разумные рекомендации с полной невозможностью их выполнить.

Ей принесли кружку горячей воды и кусок хлеба. Вода пахла дымом и ржавым ведром, хлеб был чёрным, тяжёлым, с примесью чего-то, напоминавшего опилки. Александра съела его до последней крошки. Организм Лидии требовал пищи с такой настойчивостью, будто хотел получить плату за все мучения последних часов.

О собственной жизни Александра старалась не думать. Стоило вспомнить квартиру, автомобиль или тир, как сознание начинало искать путь обратно, а пути не было. Вместо асфальта за окном лежал снег. Вместо фонарей над лесом поднимался дым. Вместо телефона в кармане она нашла лишь обломок подковы, который Савельев оставил у себя.

Пока можно было рассуждать о следе, убитой Екатерине и подозрениях Особого отдела, всё происходящее оставалось задачей. Тяжёлой, непонятной, но задачей. Стоило подумать о том, что её настоящее тело могло лежать на мокрой парковке возле тира, как задача превращалась в бездну.

Александра предпочитала задачи.

Возле развилки появился связной. Парень был молодым, почти мальчишкой, в слишком большой шинели. Он быстро перебежал открытое место и скрылся в сарае. Через некоторое время вышел с другой стороны, оглянулся и продолжил путь.

Александра проводила его взглядом. Ничего не произошло.

Потом по дороге проехали сани. На них лежал раненый, укрытый одеялом. Санитар сидел рядом, придерживая бутылку или флягу возле его лица. Сани миновали открытый участок, добрались до сарая и скрылись за домом.

Снова ничего.

Вдалеке глухо работала артиллерия. Отдельные разрывы сливались в тяжёлый гул, похожий на приближающуюся грозу, только гроза не умела выбирать командные пункты и не пользовалась картами.

Александра закрыла глаза, прислушиваясь. Один разрыв, второй, третий. Далеко. Другой калибр. Потом тишина.

Она уже начала проваливаться в короткий болезненный сон, когда над крышей что-то протяжно завыло.

Караульный первым пригнулся. Александра ещё не успела понять, что услышала, как земля дрогнула. Где-то за зданием раздался взрыв. Стёкла в уцелевшей части окна задребезжали, с потолка посыпалась известь.

— Ложись! — крикнул караульный, хотя Александра уже сползла с лавки на пол.

Второй снаряд упал ближе. Удар пришёл через стены и землю, выбив воздух из груди. Дверь распахнулась, в коридоре закричали. Кто-то пробежал мимо, тяжело стуча сапогами.

Караульный выглянул наружу, но сразу отшатнулся.

— По дороге бьют, — сказал он скорее самому себе, чем Александре.

Она поднялась на колени и приникла к щели между досками.

Первый разрыв лежал у развилки. Чёрный дым расползался над снегом. Люди, находившиеся на дороге, бросились в стороны. Один связной упал возле забора, но быстро поднялся и пополз к канаве. Второй снаряд разорвался за сараем.

Александра смотрела не на огонь. Она пыталась понять последовательность.

Немцы не накрывали дорогу сплошным огнём. Первый снаряд лёг левее, второй — дальше. Пристрелка. Корректировка. Значит, кто-то видел падения и передавал поправки.

Третий разрыв пришёл ближе к сараю. Четвёртый — за домом, куда несколько минут назад ушли сани.

Александра вспомнила движения на дороге. Связной. Сани. Ещё двое бойцов. Не на каждого последовал удар. Только после тех, кто пересёк определённый участок между двумя заснеженными пнями.

Она прищурилась. Открытое место было коротким, метров двадцать или тридцать. С одной стороны его закрывал сарай, с другой — остатки плетня. Человек появлялся там всего на несколько секунд.

Новый связной выбежал из-за школы. Он двигался быстро, пригибаясь. Добрался до первого пня, пересёк участок и исчез у развилки.

Александра начала считать.

Один.

Два.

Три.

Она считала спокойно, стараясь не подстраивать ритм под ожидание. На двадцать седьмой секунде над лесом послышался свист.

— Вниз! — крикнула она.

Снаряд разорвался возле плетня. Связной успел уйти, но осколки выбили доски из стены сарая.

Караульный посмотрел на Александру.

— Чего орёшь?

— Корректировщик видит дорогу.

— Это и без тебя знают.

— Не всю дорогу. Только участок между пнями.

Он нахмурился, но потом всё же выглянул в щель.

— С чего взяла?

— После того как человек появляется там, до первого выстрела проходит около тридцати секунд.

— Немцы просто лупят по развилке.

— Тогда почему они не стреляли, когда прошла телега?

— Может, снарядов пожалели.

Александра медленно повернула к нему голову.

— Разумеется. Немецкая артиллерия увидела телегу и решила сэкономить. А мальчишку со связной сумкой сочла достойной целью.

Караульный сжал губы. Он был слишком молод, чтобы терпеть насмешку спокойно, но обвиняемая в предательстве женщина всё-таки находилась под его охраной, а не наоборот. Это удержало его от ответа.

Обстрел продолжался. Немцы перенесли огонь дальше по дороге. Александра наблюдала. Ещё один человек пересёк участок. Через двадцать девять секунд пришёл разрыв.

Совпадение повторилось.

— Позови командира, — сказала она.

— Сиди.

— Позови того, кто отвечает за разведку.

— Я сказал: сиди.

— Если не позовёшь, через несколько минут они попадут в сарай.

Караульный усмехнулся.

— Уже два раза не попали.

— Они пристреливаются. У сарая остановился связной, а потом туда занесли раненого. Наблюдатель решил, что там пункт связи или перевязочная. Следующий перенос будет туда.

— Ты у нас теперь ещё и немцев понимаешь?

— Я понимаю, зачем корректировщик смотрит на дорогу.

Он отвернулся. Александра стиснула зубы. Молодой караульный не был обязан верить подозреваемой, особенно после утечки, погубившей людей. Его упрямство было логичным. Логика, правда, могла сейчас стоить жизни тем, кто находился в сарае.

Александра встала. Ноги сразу задрожали, но она удержалась за стену.

Караульный поднял винтовку.

— Назад на лавку!

— Там люди.

— Не моё дело.

— Именно твоё. Ты охраняешь штаб, а по нему сейчас работает немецкий наблюдатель.

— Назад, Ветрова!

Она посмотрела в окно. Из сарая вышел тот самый молодой связной. На плече висела сумка, в руках он держал папку. Вместо того чтобы уйти, парень остановился у двери, разговаривая с пожилым красноармейцем.

Александра начала считать.

— Позови командира, — повторила она.

Караульный побледнел, хотя всё ещё не двигался.

— Двадцать один, — сказала Александра. — Двадцать два. Двадцать три.

— Ты что делаешь?

— Двадцать четыре.

Он перевёл взгляд на сарай.

— Двадцать пять.

Связной открыл папку и показал что-то собеседнику.

— Двадцать шесть.

Караульный рванул дверь.

— Ложись! — закричал он в коридор. — Всем лечь!

Свист пришёл почти сразу.

Снаряд ударил в землю возле сарая. Взрыв поднял чёрный снег, доски разлетелись, одна створка сорвалась с петель. Связной исчез в облаке дыма.

Александра вцепилась пальцами в край окна. На секунду ей показалось, что парень погиб. Потом из дыма выполз человек. Пожилой красноармеец тащил связного за воротник. Оба двигались.

Караульный вернулся и посмотрел на Александру уже иначе.

— Сиди здесь, — сказал он, закидывая винтовку на плечо. — Никуда не лезь.

— Это я уже слышала.

Он выбежал.

Через несколько минут в помещение вошли двое. Первым был Савельев. Второго Александра раньше не видела.

Мужчина носил капитанские знаки различия. Высокий, широкоплечий, но не грузный. На левом виске белел тонкий старый шрам, уходящий под короткие тёмные волосы. Шинель была расстёгнута, на гимнастёрке виднелись пятна грязи. Он не походил на штабного командира, который весь день сидит над картами. Сапоги были мокрыми до колен, а на правой руке отсутствовала перчатка. Пальцы покраснели от холода.

Капитан остановился возле окна и сам посмотрел на дорогу.

— Показывайте, — сказал он.

Голос у него был спокойным, низким. Не приказ в привычном смысле, но Александра сразу поняла, что повторять просьбу он не станет.

— Участок между двумя пнями, — ответила она, подойдя к щели. — Когда человек появляется там, начинается отсчёт. От двадцати семи до тридцати двух секунд до первого разрыва. Иногда дольше, если цель не задерживается.

Капитан перевёл взгляд на неё.

— Сколько раз проверили?

— Четыре. Один раз телега прошла по другой стороне дороги, и реакции не было. Сани пересекли участок, потом огонь ушёл за дом. Связные появлялись трижды. После каждого немцы переносили огонь.

— Почему именно связные?

— Сумки. Они бегут от штаба и обратно. Наблюдателю не нужно видеть документы, достаточно понимать назначение людей.

Савельев стоял у двери, сложив руки за спиной. Он слушал молча.

Капитан снова посмотрел наружу. У развилки уже тушили сарай. Несколько человек вытаскивали оттуда ящики. Раненого связного унесли на носилках.

— Они давно знают, что корректировщик работает по дороге, — сказал Савельев. — Ничего нового Ветрова пока не сообщила.

— Я не говорила, что он работает по дороге вообще, — ответила Александра. — Он видит только один участок.

Капитан прищурился.

— Почему только один?

— Потому что на остальных движениях нет реакции. Если бы наблюдатель видел всю дорогу, он бы перенёс огонь раньше, когда сани вышли из-за школы. Но он заметил их только между пнями.

— Может, не захотел стрелять раньше.

— Может. А может, у него сектор ограничен деревьями, строениями или высотой. Хотите верить в случайность — проверьте ещё раз.

Капитан посмотрел на Савельева.

— Кто она?

— Красноармеец Лидия Ветрова, — ответил тот. — Снайпер-наблюдатель. Подозревается в передаче оперативной кальки противнику. После возвращения называет себя Александрой Морозовой и утверждает, что не помнит прежней жизни.

— В снайперской работе была хороша?

Савельев открыл папку, которую принёс с собой.

— По характеристике — способная. Подготовка Осоавиахима, охотничий опыт, несколько подтверждённых целей. До опытного снайпера не дотягивала.

Капитан посмотрел на Александру ещё внимательнее.

— А сейчас дотягивает?

— Это нам и предстоит выяснить.

— Я могу говорить за себя, — сказала Александра.

— Говорите, — разрешил капитан.

— Я умею стрелять.

— Все умеют. Не все попадают.

— Я попадаю.

— Далеко?

— Достаточно.

На лице капитана ничего не изменилось, но Александра почувствовала, что ответ его не удовлетворил.

— Достаточно для чего?

— Для мишени, которую вижу. Если не вижу — сначала найду.

Он кивнул на окно.

— Поэтому и заметили ритм?

— Ритм не имеет отношения к стрельбе. Просто я умею смотреть.

— Ветрова раньше тоже умела.

— Я не Ветрова.

Савельев вздохнул.

— Мы уже проходили эту часть.

Капитан не стал спорить. Он подошёл ближе. Теперь Александра увидела, что глаза у него серые, усталые и очень внимательные. Мужчина рассматривал не только её лицо. Он замечал положение рук, то, как она стоит, куда смотрит при упоминании винтовки.

— Капитан Сергей Громов, — представился он. — Помощник начальника штаба полка по разведке. ПНШ-2. Взвод пешей разведки, наблюдатели и всё, что удаётся собрать о противнике, проходит через меня.

— Тогда вам особенно полезно знать, откуда смотрит немец.

— Я знаю, что он смотрит.

— Но не знаете откуда.

Громов не обиделся.

— Очевидные точки проверили. Колокольню, чердак школы в занятой деревне, высоту у оврага. Две группы отправляли искать ближе. Первая вернулась с одним убитым. Вторая попала под миномётный огонь и не дошла до сектора.

— Значит, он или меняет позицию, или очевидные точки использует только для отвлечения.

— К такому выводу мы пришли без вас.

— Тогда вам осталось понять, что он видит.

Громов взял со стола кусок школьного мела, который, видимо, принёс с собой. На стене между детскими рисунками он начертил прямую линию.

— Дорога.

Поставил две точки.

— Школа и развилка.

Отметил сарай, дом и лес.

— Где участок?

Александра указала место между пнями. Громов обвёл его.

— Если наблюдатель видит только его, — продолжил капитан, — он должен находиться в узком секторе. Но рельеф там сложный.

— Карта есть?

Савельев посмотрел на неё с едва заметной усмешкой.

— Ещё одну хотите?

Александра повернула к нему голову.

— Не обязательно секретную. Подойдёт любая, на которой есть лес, овраг и деревня. Я обещаю не передавать её немцам, пока вы смотрите.

Громов коротко хмыкнул. Савельев ничего не ответил, но вышел из помещения.

Через несколько минут он вернулся с планшетом. Карту не отдали Александре в руки. Громов разложил её на ящике, удерживая края ладонями.

Александра подошла ближе.

Карта была подробной, но непривычной. Условные обозначения она понимала, хотя часть линий и подписей приходилось читать дольше. Громов показал школу, дорогу и деревню, занятую немцами.

— Отсюда, — сказал он, указав на высоту, — видно почти весь участок.

— Значит, оттуда не смотрят. Иначе вы бы нашли наблюдателя после первой проверки.

— Или он успел уйти.

— Возможно. Но если он постоянно корректирует огонь, ему нужна позиция, на которую можно возвращаться. Где мельница?

Громов указал южнее деревни.

— Здесь. Разрушена ещё в октябре.

— Верхняя часть?

— Крыши нет. Стены частично стоят.

— Овраг?

— Идёт отсюда. Склон зарос лесом.

Александра провела пальцем над картой, не касаясь бумаги.

— Если наблюдатель сидит на высоте, он видит дорогу раньше. Если в деревне — позже, после дома. Но реакция начинается только на этом участке. Значит, сектор ему перекрывает что-то ближе. Скорее всего, склон или постройки.

Громов взял линейку и провёл несколько воображаемых направлений от дороги. Один сектор упёрся в мельницу, второй — в лесистый склон, третий — в край разрушенной деревни.

— Отсюда он может видеть участок между пнями, — произнёс капитан, обозначая пространство ногтем. — Но не видеть выход от школы.

— И не видеть дорогу за сараем, — добавила Александра. — Поэтому после появления цели ему приходится ждать, пока она выйдет в щель.

Громов долго смотрел на карту.

— Мельница, овраг и край деревни, — сказал он. — Сектор всё равно большой.

— Я не обещала назвать окно, из которого он смотрит. Только направление.

Дверь открылась.

В помещение вошёл старший лейтенант. Александра узнала его не сразу. В штабе утром было слишком много лиц, а это тело реагировало на людей раньше, чем сознание успевало их запомнить.

Мужчина был чуть младше Громова, аккуратно выбрит, светловолос. На гимнастёрке ни пятна, сапоги начищены, хотя за окном снег смешался с грязью. Под мышкой он держал папку.

— Сергей Николаевич, — обратился он к Громову. — Начальник штаба ищет вас. Что здесь происходит?

— Проверяем наблюдение Ветровой, — ответил Громов.

Старший лейтенант посмотрел на Александру.

— Ветровой?

Голос ударил сильнее, чем прикосновение.

Внутри чужого тела что-то сжалось. Александра перестала слышать Громова и Савельева. На короткий миг помещение исчезло.

Керосиновая лампа.

Жёлтый свет дрожит на стене.

Мужская рука лежит на краю стола. Возле большого пальца светлый ожог, неровный, старый. Край гимнастёрки. Ремень. Чей-то голос говорит тихо, почти ласково:

«До утра никому не говори».

Образ оборвался.

Александра качнулась и схватилась за ящик. Карта зашуршала под её пальцами.

Громов поднял голову.

— Что с вами?

Она смотрела на вошедшего мужчину. Лицо казалось незнакомым. Голос — нет. Или это ей только чудилось.

Старший лейтенант тоже заметил её состояние.

— Ветрова? — спросил он. — Вы меня узнаёте?

Александра не ответила.

— Павел Андреевич Дроздов, — подсказал Савельев. — Исполняющий обязанности ПНШ-1.

Дроздов сделал шаг ближе.

— Мы разговаривали перед вашим исчезновением, Лидия. Вы приходили с наблюдательным донесением.

Тело снова отозвалось страхом. Пальцы похолодели, дыхание сбилось. Александра ненавидела такие реакции. Они лишали контроля, превращали человека в животное, которое чувствует опасность, но не способно объяснить, откуда она идёт.

Она заставила себя посмотреть на его руки.

Правая была в перчатке. Левая держала папку.

— О чём мы говорили? — спросила Александра.

Дроздов нахмурился.

— Вы жаловались, что сектор слишком открыт. Спрашивали о смене позиции.

— И всё?

— Насколько помню.

Он говорил уверенно. Ни одна мышца на лице не дрогнула.

Громов свернул карту.

— Ветрова заметила закономерность в работе немецкого корректировщика. Возможный сектор — мельница, край деревни и склон оврага.

Дроздов посмотрел на нарисованную мелом схему.

— На основании нескольких разрывов?

— На основании времени реакции, — ответила Александра.

— Вы уверены, что стоит строить операцию на выводах человека, который утром не помнил собственного имени?

Возражение было разумным. Именно поэтому Александру оно раздражало сильнее открытого обвинения.

— Проверить вывод проще, чем спорить, — сказала она.

— Проверить придётся жизнями людей.

— Люди и так гибнут, пока вы спорите.

Взгляд Дроздова стал холоднее.

— Несколько человек уже погибли из-за пропавшей кальки, Ветрова. Вы единственная, кто исчез одновременно с документом. Екатерина Суровцева мертва. Вы вернулись одна. Поэтому не вам рассуждать о цене чужих жизней.

Комната замолчала.

Александра почувствовала, как к лицу приливает кровь. Ей захотелось ответить резко, унизить его, заставить отступить. Но в словах Дроздова не было очевидной лжи. С его точки зрения, всё выглядело именно так.

Лидия исчезла.

Калька пропала.

Люди погибли.

Александра могла сколько угодно утверждать, что пришла из будущего, но для окружающих она оставалась женщиной, вернувшейся без напарницы и без объяснений.

— Поэтому я и предлагаю проверку, — сказала она спокойнее. — Не освобождение. Не доверие. Проверку.

Дроздов перевёл взгляд на Громова.

— А если это ловушка?

— Тогда мы узнаем раньше, чем пошлём группу в сектор, — ответил капитан.

— Каким образом?

Громов постучал пальцем по карте.

— Покажем наблюдателю цель. Посмотрим, откуда и когда он отработает.

Дроздов нахмурился.

— Не людьми.

— Не людьми.

Он подошёл к окну. Обстрел к тому времени ослаб. Немцы сделали несколько последних выстрелов и замолчали, словно насытились чужой паникой.

— Пустые сани, — предложил Громов. — Под плащ-палаткой. Один боец ведёт лошадь до укрытия, дальше она проходит открытый участок сама.

— Лошадь потеряем, — сказал Дроздов.

— Возможно.

— Ради догадки задержанной?

Громов посмотрел на него.

— Ради определения сектора, из которого корректируют огонь по штабу.

Дроздов ничего не ответил. Его возражения закончились не потому, что он поверил Александре, а потому что спорить дальше означало брать на себя ответственность за отказ от проверки.

Савельев заметил это первым.

— Проведите опыт, — сказал он. — Но Ветрова останется здесь.

Громов кивнул.

Подготовка заняла около получаса. Александра наблюдала через щель. На дороге появились сани. Их накрыли плащ-палаткой, подложив под ткань свёрнутые одеяла. С расстояния казалось, что там лежит человек. Возле головы даже приподняли край, создавая подобие плеч.

Красноармеец вёл лошадь под уздцы. До открытого участка оставалось несколько метров. Затем боец хлопнул животное по боку и нырнул за плетень.

Лошадь пошла дальше одна.

Александра начала считать.

Сани пересекли участок между пнями. Никакой реакции.

Тридцать секунд.

Сорок.

Минута.

— Не сработало, — сказал Дроздов.

— Слишком чисто, — ответила Александра. — Человек исчез перед открытым местом, а лошадь продолжила идти одна. Наблюдатель не дурак.

— Значит, ваша теория неверна.

— Значит, постановка плохая.

Громов посмотрел на неё через плечо.

— Что изменить?

— Человек должен сопровождать сани через весь участок. И вести себя так, словно боится за раненого. Оглядываться, пригибаться, поправлять плащ.

— Вы предлагаете подставить бойца.

— Он может идти по ближнему краю. До первого выстрела есть время. Если мой расчёт верен, после двадцатой секунды он уйдёт за сарай.

Дроздов усмехнулся.

— А если не верен?

— Тогда немцы не выстрелят.

— Или выстрелят раньше.

— Для этого рядом будет укрытие.

Громов молчал. Александра понимала, что решение ему не нравится. Любая проверка превращала живого человека в часть приманки, а война и без того слишком часто делала людей расходным материалом.

— Я пойду, — сказал капитан.

Дроздов резко повернулся.

— Сергей Николаевич.

— Я знаю расчёт и понимаю риск. Бойца под это не пошлю.

— Вы ПНШ-2, а не ездовой.

— Именно поэтому решать мне.

Через несколько минут Громов вышел на дорогу. Шинель он снял, оставшись в телогрейке, чтобы выглядеть обычным красноармейцем. На голову натянул чужую шапку. Он взял лошадь под уздцы и повёл сани обратно к школе.

Александра следила за ним, чувствуя странную тяжесть под рёбрами. Если она ошиблась, ничего не случится. Если права — немец начнёт стрелять по человеку, которого она только что отправила на открытый участок.

Громов дошёл до первого пня.

Александра начала считать.

Один.

Капитан поправил плащ-палатку.

Пять.

Оглянулся на лес.

Десять.

Лошадь нервно мотнула головой.

Пятнадцать.

Громов пересёк середину открытого участка.

Двадцать.

— Уходи, — тихо сказала Александра, хотя он не мог услышать.

Двадцать три.

Капитан бросил уздечку и рванул к сараю.

Двадцать семь.

Над лесом появился свист.

Первый снаряд лёг позади саней. Лошадь встала на дыбы, сани развернуло. Громов уже находился за стеной сарая.

Второй разрыв пришёл левее. Третий — ближе к дороге.

— Есть, — произнёс Савельев.

Александра смотрела не на разрывы. Её интересовало направление переноса. Сначала снаряды легли дальше, потом сместились к открытому участку. Корректировщик видел падения.

— Он южнее дороги, — сказала она. — Первый перелёт ушёл к северу, потом поправка вернула огонь. Если бы наблюдал с высоты напротив, перенос был бы другим.

Громов вернулся в помещение через несколько минут. На телогрейке налип снег, лицо было спокойным, только дыхание оставалось тяжёлым.

— Жива лошадь? — спросил Дроздов.

— Ранена. Санитары заберут.

Он подошёл к карте и развернул её снова.

— Первый снаряд лёг здесь, — сказал Громов, отмечая место. — Второй сюда. Наблюдение действительно с юга или юго-востока.

— Мельница и склон оврага, — сказала Александра.

— Край деревни тоже остаётся.

— Там слишком много построек. Но если он работает из них, то должен менять верхние точки. Из мельницы можно смотреть ниже, через пролом.

Громов посмотрел на неё.

— Почему ниже?

— Все ищут наблюдателя наверху. Колокольни, чердаки, высоты. Опытный человек сядет там, откуда видно нужное, а не там, откуда видно всё.

Капитан провёл пальцем по карте.

— Подход к мельнице через лес. Овраг прикрывает отход к немецким позициям.

— Значит, место подходит.

— Или слишком хорошо подходит, — заметил Савельев. — Корректировщик мог нарочно заставить нас обратить внимание на мельницу.

— Мог, — согласилась Александра. — Поэтому сначала нужно наблюдать, а не штурмовать.

Дроздов закрыл папку.

— Мы обсуждаем боевой выход с человеком, который остаётся под следствием за передачу сведений тому самому корректировщику. Вам не кажется это нелепым?

— Кажется, — ответил Громов. — Но нелепость не делает её наблюдение неверным.

— Вы хотите взять её с собой?

— Она заметила закономерность. Утверждает, что умеет стрелять. Если прежняя Ветрова действительно знала этот сектор, её присутствие может помочь.

Дроздов посмотрел на Александру.

— Или вывести группу под огонь.

— Поэтому она пойдёт под охраной.

— Я возражаю.

— Возражение принято.

— Сергей Николаевич, это не тренировочный выход. Если Ветрова агент, она только что получила сектор поиска, состав возможной группы и направление операции.

— Сектор уже известен немцам, — сказал Громов. — Они там находятся.

— А состав группы?

— Пока не определён.

Дроздов перевёл взгляд на Савельева, ожидая поддержки.

Оперуполномоченный долго молчал. Затем подошёл к окну и посмотрел на дорогу, где санитары пытались поднять раненую лошадь.

— Ветрова не освобождается, — сказал он. — Оружие получает только перед выходом. После возвращения сдаёт немедленно. Передвигается в сопровождении капитана Громова и назначенного бойца. Любое отклонение от маршрута рассматривается как попытка бегства.

— Вы серьёзно? — спросил Дроздов.

— Вполне.

— Она подозревается в измене.

— Именно поэтому капитан будет отвечать за неё лично.

Савельев повернулся к Александре.

— Ваш новый статус, Ветрова: задержанная, временно привлекаемая к оперативному мероприятию. Никакой свободы передвижения. Никаких разговоров с личным составом без разрешения. Никакого доступа к документам. Винтовку получите после выхода из расположения штаба и сдадите сразу после возвращения.

— А если мы найдём корректировщика?

— Это изменит обстоятельства расследования, но не отменит их.

— И если не найдём?

— Вас отправят в дивизионный Особый отдел по прежнему плану.

Дроздов покачал головой.

— Вы позволяете ей купить время.

Савельев посмотрел на него.

— Если она агент, капитан Громов это выяснит. Если нет, мы получим шанс лишить немецкую артиллерию наблюдения. Оба результата меня устраивают.

Дроздов хотел ответить, но в помещение вошёл фельдшер. Он держал кружку и свёрнутый бинт.

— Какого чёрта она стоит? — спросил он, увидев Александру возле карты. — Я кому говорил лежать?

— На лавке ноги не помещаются, — ответила она.

— Так подогни.

— После этого они ещё хуже слушаются.

Фельдшер подошёл, взял её за запястье и стал считать пульс.

— Куда вы её собрались?

— На выход, — сообщил Громов.

— Сегодня?

— Утром.

— Утром она дойдёт до первого сугроба и рухнет туда мордой.

— Я дойду, — сказала Александра.

Фельдшер отпустил её руку.

— Это не тир, Ветрова.

— Мне уже объяснили.

— Контузия, переохлаждение, горло едва не перетёрли. Пульс скачет. Зрачки ещё реагируют неравномерно. Долгого перехода не выдержит.

Громов указал на карту.

— До позиции около трёх километров. Пойдём медленно. Часть пути по низине.

— Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряет равновесие — назад, — жёстко сказал фельдшер. — Никакой стрельбы после приступа головокружения.

— Вы слышали? — спросил Громов у Александры.

— Слышала.

— Повторите.

Она посмотрела на него с раздражением.

— Если начнёт тошнить, двоиться в глазах или потеряю равновесие, возвращаемся.

— Не «возвращаемся». Я возвращаю вас.

— Разница принципиальная?

— Да. Решение принимаю я.

Александра встретила его взгляд. Громов не пытался показать власть ради удовольствия. Он устанавливал границу, за которой начиналась его ответственность. И всё же принимать это оказалось неприятно. В прежней жизни она сама решала, когда способна работать и когда нужно остановиться.

Прежняя жизнь закончилась.

— Хорошо, — ответила она. — Решение принимаете вы.

Фельдшер остался недоволен, но спорить дальше не стал. Он сменил повязку на затылке, заставил Александру выпить горячую воду и велел спать хотя бы несколько часов.

Совещание закончилось. Дроздов ушёл первым. Возле двери он остановился и оглянулся.

— Ветрова, — произнёс он спокойным голосом. — Если вы действительно ничего не помните, постарайтесь не строить догадок о людях, которых забыли. На войне ошибочная память опаснее её отсутствия.

Александра снова почувствовала слабый холод в пальцах.

— Хороший совет, товарищ старший лейтенант.

— Надеюсь, вы ему последуете.

Он вышел.

Громов заметил, как она смотрит ему вслед.

— Что?

Александра колебалась. Рассказать о вспышке памяти означало признать, что в чужом теле появляются образы, которых она не контролирует. Савельев и без того считал её либо контуженной, либо лгуньей.

— Его голос мне знаком, — сказала она.

— Вы служили в одном штабе.

— Не так.

— А как?

— Не знаю.

Громов нахмурился.

— Удобный ответ.

— Сегодня популярный.

Он не улыбнулся.

— Если вспомните что-то конкретное, сообщите Савельеву. Не пытайтесь проверять самостоятельно.

— Я задержанная. Мои возможности самостоятельной проверки несколько ограничены.

— Это не мешает людям совершать глупости.

— Вам часто приходится разговаривать с глупцами?

— Каждый день. Иногда они носят капитанские знаки.

Александра впервые увидела в его лице что-то похожее на усталую усмешку. Она исчезла почти сразу.

Савельев оставил их вдвоём лишь потому, что караульный всё ещё стоял у двери. Громов подошёл к стене, где возле ящиков лежала винтовка Лидии. Та самая, которую забрали утром.

Он поднял её и осмотрел. Проверил затвор, прицел, ремень. Движения были уверенными, но не снайперскими. Человек, хорошо знакомый с оружием, однако не проводящий с ним каждый день.

— Ваша? — спросил он.

— Лидии.

— Вы разделяете себя и её.

— Потому что мы разные люди.

— В одном теле.

— Именно.

Громов положил винтовку на ящик между ними.

— Я не верю, что вы пришли из будущего, другого мира или откуда ещё собираетесь прийти после следующего удара по голове.

— Я не говорила вам о будущем.

— Савельев пересказал допрос.

— Очень заботливо.

— Он обязан был.

Громов коснулся пальцем царапины на ложе.

— Я знал Ветрову. Не близко. Видел на занятиях, несколько раз брал её в наблюдение. Она хорошо стреляла, знала лес, но не рассуждала так, как вы.

— Значит, потеря памяти пошла ей на пользу.

— Или кто-то очень хорошо подготовил женщину, которая должна изображать Лидию Ветрову.

Александра посмотрела на него.

— Вы думаете, немцы нашли похожую рыжую женщину, научили её говорить по-русски, нанесли на тело старые шрамы Лидии и отправили к вам после попытки удушения?

— Я думаю, что на войне люди делают вещи сложнее.

— Тогда почему не арестовали меня окончательно?

— Потому что вы заметили то, что не заметили другие.

— Это делает меня менее подозрительной?

— Наоборот.

Он произнёс это без злости.

— Если вы агент, то слишком полезны, чтобы считать вас обычной исполнительницей. Если не агент — я хочу понять, кто вы и почему изменились.

— А если я сама хочу это понять?

— Тогда наши интересы временно совпадают.

Громов развернул винтовку прицелом к Александре, но не придвинул.

— Утром вы покажете, где искать наблюдателя. Не найдём — вернётесь сюда. Найдём — дальше будет зависеть от того, как вы поведёте себя.

— Вы дадите мне стрелять?

— Если потребуется.

— Сколько патронов?

— Пять в магазине. Ещё пять у бойца сопровождения.

— Щедро.

— Достаточно, чтобы поразить цель. Недостаточно, чтобы устроить бой с собственным подразделением.

Александра опустила взгляд на винтовку. Дерево было тёмным от масла и старой влаги. На ремне оставались буквы «Л. В.». Лидия держала это оружие, носила его, чистила, возможно, уже убивала из него. Теперь винтовка лежала между Александрой и человеком, который должен был решить, можно ли доверить ей хотя бы пять патронов.

— А если я заведу группу в засаду? — спросила она.

Громов положил ладонь на приклад.

— Тогда я вас застрелю.

— Без допроса?

— Если останется время, сначала спрошу зачем.

— И если попробую уйти?

— То же самое.

Он говорил без угрозы. Не пытался напугать, не наслаждался властью. Просто сообщал правило, по которому завтра будет жить их группа.

Александра посмотрела ему в глаза.

— Вы всегда так успокаиваете людей перед совместной работой?

— Только тех, кого подозревают в предательстве.

— Очень узкая специализация.

— Зато востребованная.

Громов наконец придвинул винтовку к ней. Не настолько, чтобы Александра могла взять её, — лишь до середины ящика. Караульный у двери напрягся.

— Утром оружие получите у меня, — сказал капитан. — До выхода оно останется здесь. Вы покажете сектор, будете выполнять приказы и не станете изображать героя. Если почувствуете слабость — скажете сразу.

— А если вы ошибётесь?

— В чём?

— Во мне.

Громов несколько секунд молчал.

— Тогда надеюсь понять это раньше, чем вы нажмёте на спуск.

Он забрал винтовку, перекинул ремень через плечо и пошёл к двери.

На пороге капитан остановился.

— Подъём за час до рассвета, Ветрова. Постарайтесь уснуть.

— Александра.

Он посмотрел через плечо.

— Для документов и приказов вы пока Лидия Ветрова.

— А для вас?

Громов задумался совсем ненадолго.

— Для меня вы человек, которого я утром поведу к немецкому наблюдателю. Имя будет иметь значение, если мы оба вернёмся.

Дверь закрылась.

Александра осталась рядом с детским рисунком, на котором отец в фуражке всё ещё возвращался домой. За стеной снова зазвонил телефон. По коридору пронесли носилки. Где-то далеко немецкая артиллерия сделала один пробный выстрел, и земля под школой едва заметно дрогнула.

Завтра ей предстояло выйти на войну с пятью патронами, двумя конвоирами и капитаном, который не верил ни одному её слову.

И всё это пока считалось шансом.

Утро встретило Александру не рассветом, а болью. Она проснулась ещё до того, как караульный толкнул дверь, и несколько секунд лежала на неудобной лавке, не открывая глаз. Затылок пульсировал под тугой повязкой, шея горела при каждом вдохе, а левая рука затекла так сильно, что стала похожа на чужую конечность, случайно оставленную рядом. Впрочем, чужим здесь было всё тело. Стоило Александре пошевелить ногой или согнуть пальцы, как мышцы отвечали не так, как она привыкла: где-то слишком быстро, где-то с опозданием, а где-то вовсе отказывались выполнять приказ, словно Лидия Ветрова даже после смерти продолжала оспаривать право новой хозяйки распоряжаться её плотью.

За стеной уже начинал просыпаться штаб. Телефон зазвонил, кто-то пробежал по коридору, ругаясь из-за потерянного донесения, затем загрохотали сапоги. Пахло дымом, влажной одеждой и кашей, которую варили где-то во дворе. От этого запаха живот Александры болезненно сжался.

Дверь открылась. Караульный, тот самый длинноносый парень, которого она вчера заставила поверить артиллерийским разрывам, поставил на ящик миску и кружку.

— Подъём, Ветрова, — произнёс он без прежней враждебности, но и без дружелюбия. — Капитан через полчаса придёт.

Александра села. Мир немного накренился, однако на этот раз темнота перед глазами быстро отступила.

— Что дают приговорённым перед последним выходом? — спросила она, разглядывая сероватую кашу.

Караульный посмотрел на миску.

— Пшёнку.

— Щедро.

— Ешь. В лесу кормить не будут.

Он вышел, заперев дверь снаружи. Александра взяла ложку. Каша оказалась почти без соли, но горячей, а сейчас это имело больше значения, чем вкус. Она ела медленно, заставляя тело принимать пищу, хотя горло сопротивлялось каждому глотку.

Вчерашний разговор с Громовым не выходил из головы. Пять патронов. Два конвоира. Один немецкий наблюдатель, который, возможно, уже ждал их возле мельницы. Если Александра заведёт группу под огонь, капитан её застрелит. Если попытается уйти, результат будет тем же. Всё предельно ясно, почти успокаивающе.

В прежней жизни перед выездом на соревнования она проверяла оружие, снаряжение, документы и прогноз погоды. Сегодня её винтовка находилась у человека, не верившего ни одному её слову, снаряжение принадлежало мёртвой девушке, документы обвиняли в государственной измене, а погода обещала только холод, снег и немецкую артиллерию.

Хорошо хоть прогноз оказался честным.

Громов пришёл вместе с фельдшером. Капитан был одет теплее, чем вчера: поверх гимнастёрки телогрейка, на ней ремни, подсумок и полевая сумка. В руках он держал винтовку Лидии. Фельдшер выглядел недовольным заранее, будто выход уже состоялся и Александра вернулась без сознания, окончательно подтвердив худшие опасения медицины.

— Встать можете? — спросил он.

— Уже сижу.

— Я не слепой. На ноги поднимайтесь.

Александра поднялась. Колени дрогнули, но выдержали. Фельдшер посветил ей в глаза маленьким фонариком, ощупал затылок и заставил пройти от стены до двери.

— Голова кружится?

— Немного.

— Тошнит?

— Нет.

— Двоится?

Она посмотрела на Громова.

— К сожалению, капитан пока один.

Фельдшер раздражённо выдохнул.

— Вот шуточки свои в штабе оставь. Если станет хуже — сразу говоришь. Не тогда, когда упадёшь, а до того. Поняла?

— Поняла.

— Повязку не снимать. На морозе горло закрыть. Бегать нельзя.

Громов посмотрел на него.

— Если начнётся огонь, разрешите ей идти шагом?

Фельдшер ответил тяжёлым взглядом.

— Если начнётся огонь, пусть делает что хочет, лишь бы не получила второй удар по башке. Второй её мозги уже не переживут. Первый, судя по всему, тоже пережили не полностью.

Он ещё раз проверил пульс Александры, после чего повернулся к капитану.

— Три километра туда, столько же обратно. Частые остановки. Если потеряет равновесие, разворачивайтесь.

— Услышал.

— Я это ей говорю.

— А решаю я, — напомнил Громов.

Фельдшер пробормотал что-то нелестное о штабных командирах и ушёл.

Громов остался возле двери. Винтовку он пока не отдавал.

— Снаряжение проверили? — спросил он.

Александра посмотрела на белый маскировочный халат, лежавший на лавке. Его успели просушить не до конца. На ткани остались бурые пятна, которые никто не смог или не захотел отстирать. Возможно, кровь Екатерины. Возможно, Лидии.

— Всё, что мне дали.

— Подсумок?

Она коснулась поясного ремня.

— Пустой.

— Так и должно быть.

Громов развернулся к выходу.

— Идёмте.

Во дворе было серо и холодно. Солнце ещё не поднялось над деревьями, но небо на востоке уже посветлело. Разрушенный верхний этаж школы торчал над штабом обгоревшими балками. Во дворе двигались люди: связисты тянули кабель, санитарки несли ведро, несколько бойцов грузили ящики на сани. У стены лежала вчерашняя лошадь. Её накрыли попоной, но из-под ткани виднелись неподвижные ноги.

Александра задержала взгляд.

— Не спасли? — спросила она.

— Осколок вошёл глубоко, — ответил Громов, не останавливаясь. — Пристрелили ночью.

Ей нечего было сказать. Лошадь погибла из-за проверки её теории. Теория оказалась верной, поэтому смерть животного считалась оправданной. Война вообще любила такие расчёты: один погиб, зато десятки получили шанс. Только мёртвым от арифметики легче не становилось.

Возле ворот ждали трое бойцов. Старшим оказался сержант Николай Колесов, невысокий, жилистый мужчина лет тридцати с обмороженной кожей на скулах. За плечами у него висел автомат ППД, на поясе — две гранаты. Второй, красноармеец Митрохин, был широким, медлительным на вид и нёс винтовку с примкнутым штыком. Третий, совсем молодой Белов, держал карабин и постоянно поправлял сползающую через плечо сумку.

Колесов посмотрел на Александру без любопытства.

— Это она?

— Она, — ответил Громов.

— Винтовку ей дадите?

— После передовой заставы.

Сержант кивнул. Подобный порядок его устраивал.

— Маршрут прежний?

— Через низину, потом вдоль старой просеки. К деревне выйдем с севера. На очевидные точки не поднимаемся.

— Немец вчера ночью ещё раз дал по дороге.

— Поэтому сегодня мы должны найти ему глаза.

Колесов посмотрел на Александру.

— Если глаза принадлежат человеку, выстрелить сумеешь?

— Сумею.

— Вчера тоже все много чего сумели.

— Вчера я никуда с вами не ходила.

Сержант усмехнулся уголком рта.

— Говорят, ты вообще вчера только родилась.

— День рождения прошёл неудачно.

Громов оборвал разговор движением руки.

— Выходим.

До передовой заставы шли по дороге, прячась за строениями и насыпью. Александра старалась держать ровный шаг. Сначала тело Лидии сопротивлялось, но постепенно мышцы согрелись, дыхание выровнялось. Молодость давала о себе знать. В своём прежнем теле после такой ночи она едва ли смогла бы пройти полкилометра, а здесь организм, пусть истощённый и избитый, быстро вспоминал, что умеет двигаться.

На заставе их пропустили через узкий проход в проволоке. Громов остановился за бруствером, проверил впереди лежащую местность и только тогда снял с плеча винтовку Лидии.

— Пять патронов, — произнёс он.

Колесов достал обойму и передал Александре. Патроны выглядели одинаково только издалека. На одном гильза потемнела, у другого на капсюле виднелась царапина, третий был новее остальных. Она взвесила каждый на ладони, осмотрела пули и выбрала порядок заряжания.

Громов следил за ней.

— Что не нравится?

— Они из разных партий.

— Других нет.

— Я не требую других. Просто хочу знать, чего ждать.

— И чего ждать?

— Разного результата.

Колесов хмыкнул.

— Пуля в немца попадёт одинаково.

— Если попадёт.

Она открыла затвор и зарядила магазин. Движение оказалось знакомым, но не естественным. Винтовка была длиннее и тяжелее того оружия, с которым Александра работала последние годы. Приклад упирался в плечо не туда, куда требовала память. Лидия, вероятно, держала его иначе. На дереве возле затыльника оставалась небольшая потёртость, обозначавшая привычную точку вкладки прежней хозяйки.

Александра попробовала приложиться.

Прицел ПЕМ встретил её мутным стеклом и узким полем зрения. Сетка была простой, без удобных современных отметок, подсветки и привычной тонкости линий. Нужно было менять положение головы, искать правильное удаление глаза, привыкать к искажению по краям.

— Удобно? — спросил Громов.

— Как сапог на чужой ноге.

— Снять не получится.

— Значит, разносить придётся.

Она проверила ремень, затвор и спуск. Палец плохо чувствовал давление. Холод уже пробрался сквозь перчатки, а после удушения и контузии тело время от времени подрагивало без разрешения. Александра сняла правую перчатку и сразу ощутила, как мороз впивается в кожу.

Колесов покачал головой.

— Отморозишь пальцы.

— В перчатке не чувствую спуск.

— После первого выстрела почувствуешь.

— Если первый выстрел получится.

Громов протянул ладонь.

— Винтовку.

Александра не сразу поняла.

— Зачем?

— Проверю, не дёргаете ли вы спуск до выхода.

Она отдала оружие. Капитан осмотрел затвор и вернул его.

— Патрон в патронник не досылать до команды. Дальше двигаемся тихо.

Они покинули заставу.

Нейтральная полоса не была пустым пространством между двумя аккуратными линиями окопов. Она напоминала землю, которую одновременно пытались разорвать несколько огромных зверей. Воронки накладывались одна на другую. Деревья стояли без ветвей, ободранные осколками. Между ними тянулись проволочные заграждения, местами порванные, местами занесённые снегом. Иногда попадались тела. Одно лежало возле разбитого станкового пулемёта, другое застыло в канаве, выставив наружу сапоги.

Никто не останавливался.

Сначала группа двигалась по низине. Колесов шёл впереди, Громов за ним, потом Александра, Белов и Митрохин. След в след. Там, где снег становился глубоким, сержант выбирал участки под кустами, чтобы меньше проваливаться и не оставлять слишком заметной цепочки.

Александра смотрела на местность и пыталась одновременно привыкнуть к новому телу. Лидия была ниже её прежнего роста примерно на десять сантиметров. Шаг короче, центр тяжести другой. Винтовка постоянно цеплялась за край халата. Стоило Александре ускориться, как дыхание сбивалось, а в голове начинало глухо стучать.

После первого километра Громов поднял кулак.

Группа остановилась под склоном оврага.

— Состояние? — тихо спросил он.

— Нормальное.

— Это не ответ.

— Голова болит. Не тошнит. В глазах не двоится.

— Дыхание?

— Восстанавливается.

Капитан посмотрел на её руки.

— Дрожат.

— От холода.

— Только от него?

Александра сжала пальцы.

— Пока да.

Он не стал спорить. Дал ей минуту, затем группа двинулась дальше.

Разрушенная деревня появилась между деревьями неожиданно. Сначала Александра увидела почерневшую трубу, потом край крыши, затем целую улицу мёртвых домов. В некоторых стенах зияли проломы. Одна изба сгорела почти полностью, оставив только печь и несколько обугленных брёвен. Колокольня маленькой церкви стояла на дальнем краю деревни, перекошенная, с пробитым куполом. Правее виднелось здание школы. Крыши не было, второй этаж разрушен. Ещё дальше, за деревней, поднималась старая мельница — тяжёлое деревянное строение на каменном основании. Крылья исчезли, верхняя часть обвалилась, но нижний этаж сохранился.

Группа залегла за невысокой насыпью.

Громов достал бинокль.

— Колокольня, — сказал он, передавая стекло Колесову. — Проверяли дважды. Следы старые. На чердаке школы была ложная позиция: ящик, одеяло и кусок зеркала. Высоту у оврага немцы пристреляли заранее. Первая группа потеряла там человека.

Александра прижалась щекой к холодной земле и осмотрела деревню через прицел. Изображение дрожало вместе с дыханием. Она выдохнула, задержала воздух, попыталась выровнять сетку.

Колокольня действительно выглядела слишком очевидной. Из неё можно было видеть почти всю советскую сторону, но и сама башня была доступна для наблюдения с десятка точек. Любой человек, просидевший там дольше нескольких минут, рано или поздно получил бы снаряд.

Школа подходила лучше. Разбитые стены, множество щелей, возможность переходить между помещениями. Но дорога, за которой следил немец, должна была открываться оттуда раньше, чем показывали вчерашние расчёты.

Высота возле оврага давала превосходный обзор. Настолько превосходный, что Александра не верила в её использование. Наблюдатель, выбравший самую удобную вершину, прожил бы ровно до первого внимательного взгляда противника.

Она перевела прицел на мельницу.

Верхняя часть была разрушена. Через провалы виднелось небо. Доски торчали во все стороны, словно рёбра сгнившего животного. Нижний этаж стоял в тени. Каменное основание закрывали снег и кусты. С левой стороны к мельнице подходила узкая канава, уходившая к оврагу.

— Отсюда до неё сколько? — спросила Александра.

Громов посмотрел по карте.

— Около четырёхсот пятидесяти метров по прямой. До деревни меньше.

— Вчера дорогу наблюдали с другого направления. Здесь промежуточная точка?

— Мы вышли севернее сектора. От мельницы видна ваша дорога через просвет между склоном и крайними домами.

— Верхние окна?

— Видят больше.

— Поэтому там никого нет.

Громов опустил бинокль.

— Вы уверены?

— Нет. Пока только думаю.

— Что именно?

Александра снова посмотрела в прицел.

— Ему не нужна передовая целиком. Он не командует армией. Ему нужно видеть короткий участок дороги и падения снарядов. Верхний этаж открывает слишком много и выставляет самого наблюдателя. Нижний может дать узкий сектор.

Колесов приблизился к Громову.

— Внизу окна заколочены.

— Тем лучше, — сказала Александра. — Щель между досками заметить сложнее, чем голову в окне.

Сержант посмотрел на неё.

— Если щель есть.

— Есть.

Она не была уверена до конца, пока не заметила тонкую тёмную линию в нижней части стены. Доски там лежали неровно. Одна перекрывала другую, оставляя горизонтальный пролом шириной всего в несколько сантиметров. Издалека он выглядел обычной трещиной.

— Слева от каменного угла, — сказала Александра. — Ниже первого окна. Длинная щель.

Громов нашёл её не сразу.

— Вижу.

— Оттуда можно работать перископом.

— Или просто смотреть.

— Тогда придётся подносить лицо близко. Опасно.

Колесов усмехнулся.

— Немец, может, тоже не дурак.

— Я на это рассчитываю.

Громов убрал бинокль.

— Подходы?

Сержант развернул карту на земле, прикрыв края ладонями.

— С севера открыто. Через деревню нельзя, там мины и наблюдение. С запада канава, но она простреливается с края оврага. Южнее лес, только до него надо пересечь улицу.

— Отход у немца по канаве к оврагу, — сказала Александра.

— Если он действительно там, — напомнил Громов.

Они наблюдали почти час.

Ничего не происходило. Над деревней поднимался тонкий дым от вчерашних пожаров. Несколько ворон сидели на колокольне, иногда перелетая на крышу школы. Ветер шевелил обрывок ткани возле одного из домов. Мельница оставалась мёртвой.

Постепенно холод начал проникать под одежду. Александра лежала на животе, подложив под локти край маскировочного халата. Щека касалась приклада. Правая рука без перчатки теряла чувствительность, поэтому она время от времени прятала её под телогрейку.

Тело Лидии уставало от неподвижности иначе, чем прежнее тело Александры. Поясница начинала болеть быстрее. Шея затекала. Дыхание после контузии то выравнивалось, то внезапно сбивалось, будто лёгкие забывали ритм.

Она несколько раз меняла положение, стараясь делать это медленно.

Громов наблюдал за ней.

— На стрельбище тоже столько лежали? — спросил он едва слышно.

— Иногда дольше.

— Там по вам не стреляли.

— Поэтому было скучнее.

— Вы всё ещё думаете, что это похоже на стрельбище?

Александра посмотрела через прицел на узкую щель мельницы.

— Нет.

Слово прозвучало честнее, чем ей хотелось.

На стрельбище всё подчинялось правилам. Мишень появлялась по команде. Дистанция была известна. Патроны проверены. Ветер можно измерить. После выстрела существовал результат: попадание или промах. Никто не пытался вычислить позицию стрелка и вызвать туда миномётный огонь. Мишень не думала, не боялась и не хотела жить.

Здесь за досками мог находиться человек. Он дышал, уставал, мёрз и, возможно, сейчас рассматривал их через собственную оптику.

— Нужно заставить его показаться, — сказал Громов.

Колесов вытащил из вещевого мешка старую пилотку и тёмную ткань.

— Сделаем голову.

Митрохин нашёл обломок доски. Они натянули пилотку на верхний конец, обмотали тканью и приготовились поднять приманку над насыпью.

Александра наблюдала за мельницей.

— Не сработает.

Колесов посмотрел на неё.

— Почему?

— Слишком просто. Если он опытный, не станет реагировать на пилотку без тела.

— А если не опытный?

— Тогда вы бы нашли его вчера на колокольне.

Сержант всё равно решил проверить. Он медленно поднял приманку, задержал на несколько секунд и убрал. Потом повторил чуть правее.

Мельница не отреагировала.

Ни движения. Ни блеска. Ни выстрела.

— Ещё идеи? — спросил Громов.

Митрохин предложил протянуть плащ между двумя бойцами, изображая перебежку. Они привязали ткань к верёвке и несколько раз дёрнули между кустами. Издалека могло показаться, что человек быстро пересекает открытое место.

Немец снова не показался.

— Он понимает, что здесь группа, — сказал Колесов. — Может, ушёл ночью.

— Кровь на мельнице не появится только потому, что мы устали ждать, — ответила Александра.

Громов посмотрел на неё.

— Вы уверены в позиции?

— В секторе. В конкретной щели — нет.

— Тогда проверяем другие точки.

Он начал распределять наблюдение. Колесов должен был следить за школой, Митрохин — за колокольней, Белов — за краем оврага. Александре оставили мельницу.

Прошло ещё сорок минут.

В какой-то момент она заметила движение возле школы и напряглась, но это оказался кусок штукатурки, осыпавшийся с внутренней стены. На колокольне взлетели вороны. Митрохин навёл винтовку, затем опустил.

Капитан подполз ближе.

— Если он использует перископ, — прошептал Громов, — зачем высовываться вообще?

— Чтобы уточнить мелкую цель.

— Какую?

— Ту, которую нельзя распознать через перископ. Документы. Знаки различия. Состав группы.

— Значит, нужна настоящая цель.

Александра отвела взгляд от прицела.

— Нужна правдоподобная цель.

— Приманки закончились.

— Тогда не делайте приманку.

Громов несколько секунд смотрел на неё, затем перевёл взгляд на деревню.

— Вдоль северной окраины есть участок, который не простреливается с немецких позиций, — сказал он. — За домами. Наши разведчики несколько раз проходили там ночью.

— От мельницы видно?

— Частично. Конец участка выходит в просвет.

Александра поняла его замысел.

— Вы хотите провести людей.

— Двоих. По безопасной линии. Они покажутся на несколько секунд и уйдут за стену.

— Если наблюдатель решит вызвать огонь?

— На корректировку уйдёт время. Люди уже будут в укрытии.

— А если у него винтовка?

— Дистанция до прохода больше пятисот метров, угол плохой. Отдельный стрелок вряд ли попадёт.

— Вряд ли — хорошее слово для чужой жизни.

Громов посмотрел на неё спокойно.

— Вы вчера предложили вести сани с человеком.

— И мне это не понравилось.

— Мне тоже.

Он подозвал Колесова и объяснил задачу. Сержант выслушал, затем кивнул.

— Пойду с Беловым.

— Нет, — ответил Громов. — Ты остаёшься здесь. Митрохин и Белов пройдут вдоль домов. Ты будешь прикрывать.

Молодой Белов заметно побледнел, но ничего не сказал. Митрохин проверил винтовку и подтянул ремень.

— Маршрут знаете, — продолжил Громов. — До первого дома по канаве, затем вдоль стены. В просвете не задерживаться. Белов несёт полевую сумку поверх халата, будто связной. Митрохин идёт сзади.

— А если начнут бить? — спросил Белов.

— За стену и вниз. Не возвращаться той же дорогой. Уходите к северной канаве и ждёте нас.

Белов кивнул.

Александра снова посмотрела на мельницу.

— Один проход может не сработать.

Громов нахмурился.

— Люди не будут ходить туда кругами.

— Первый раз наблюдатель может решить, что это обычное движение. Нужна причина посмотреть внимательнее.

— Какая?

Она подумала.

— Пусть Белов остановится перед просветом и достанет из сумки карту. Не настоящую. Любую бумагу. Митрохин подойдёт, покажет рукой на мельницу, потом они уйдут.

Колесов покачал головой.

— Тогда немец поймёт, что ищут его.

— Только если увидит. Именно этого мы и добиваемся.

Громов оценивал риск дольше, чем Александре хотелось.

— Сделаем два движения, — решил он. — Первое обычное. Если реакции нет, через десять минут повторят с бумагой.

Митрохин и Белов ушли по канаве. Некоторое время их не было видно. Александра следила за мельницей, стараясь не моргать надолго.

Потом на северной окраине показался Белов. Он двигался быстро, но не бежал. Полевая сумка висела поверх белого халата и хорошо выделялась. Следом шёл Митрохин.

Они пересекли просвет.

Ничего.

Щель мельницы оставалась чёрной.

Бойцы скрылись.

Прошло десять минут. Александра почувствовала, как правая кисть начинает дрожать. Она прижала локоть плотнее к земле. Вдохнула. Выдохнула. Снова приложилась к прицелу.

— Патрон дослать, — тихо приказал Громов.

Затвор показался слишком громким. Металл скользнул, патрон вошёл в патронник. Александра поставила винтовку на предохранитель и вернула палец к скобе.

Белов появился снова. На этот раз он остановился перед просветом, опустился на одно колено и вытащил из сумки сложенный лист. Митрохин подошёл, наклонился над ним и указал рукой на мельницу.

Александра смотрела в щель.

Сначала ничего не изменилось.

Потом в темноте возникло движение. Не лицо, не силуэт — едва заметное изменение чёрной линии. Одна из досок дрогнула. В узком проломе показался край тёмного предмета.

Перископ.

Наблюдатель поднял его, задержал на секунду и убрал.

— Вижу, — прошептала Александра.

— Стрелять можете? — спросил Громов.

— Нет. Только прибор.

Белов продолжал держать бумагу. Митрохин снова показал рукой в сторону мельницы, потом на овраг.

Перископ появился второй раз.

Александра могла выстрелить в прибор, но это ничего не дало бы. Разбитое стекло лишило бы немца наблюдения на несколько минут, а затем он ушёл бы. Им нужен был человек.

— Держать движение, — сказал Громов Колесову.

Сержант не мог передать приказ бойцам голосом. Он поднял маленькое зеркальце и дал условный сигнал. Митрохин заметил блик, наклонился к Белову и сделал вид, что спорит. Молодой связной нервничал уже не наигранно. Он то складывал бумагу, то разворачивал снова.

Перископ исчез.

Александра ждала.

Дыхание стало слишком громким. Вдох, выдох. Задержка. Сердце Лидии билось возле приклада, передавая дрожь всему оружию. Александра попыталась вспомнить тир: ровная линия, бумажная мишень, счёт, инструкторская привычка объяснять ученику, что винтовку нельзя заставлять. Нужно позволить ей лечь в плечо.

Но здесь плечо было чужим. Приклад давил в кость. Щека лежала выше, чем требовала оптика. Палец почти не чувствовал спуск.

Щель снова изменилась.

Сначала показалась тень. Затем часть лица: лоб, глаз, край щеки. Человек подался к пролому, пытаясь рассмотреть бумагу в руках Белова. На голове полевая фуражка. Возле глаза тёмный монокуляр или оптическая насадка.

Александра навела сетку.

Расстояние около четырёхсот пятидесяти метров. Возможно, чуть больше. Ветер слабый, справа налево. Патрон неизвестный. Винтовка не пристреляна под неё. Высота цели мала. Время — несколько секунд.

В тире она бы не стреляла. Попросила бы повторить мишень, проверила патрон, сделала поправку. Здесь повторной попытки могло не быть.

— Есть цель? — прошептал Громов.

— Есть.

— Стреляйте.

Человек за щелью шевельнулся.

Александра выбрала точку чуть левее видимого глаза, учитывая направление ветра. Плавно усилила давление на спуск.

Палец не почувствовал момент срыва.

Винтовка ударила в плечо. Грохот оказался оглушительным, хотя выстрел ушёл вперёд, к деревне. Прицел дёрнулся, изображение исчезло. Александра быстро вернула винтовку на линию.

В щели мельницы больше не было лица.

На досках появилось тёмное пятно.

— Попала, — сказал Колесов.

Из нижней части мельницы донёсся короткий металлический грохот. Что-то упало. Потом возле каменного основания мелькнула фигура.

Немец выбрался через боковой проём и пригнулся, держась за левое плечо. Высокий, в серой шинели. Он не бежал к деревне. Рванул к канаве, ведущей в овраг.

Александра передёрнула затвор. Гильза вылетела в снег.

— Второй выстрел? — спросила она.

Громов уже смотрел в бинокль.

— Нет. Уходит за камень. Позицию сменить!

Колесов дёрнул Александру за халат, заставляя откатиться вниз по склону. Почти сразу над насыпью свистнула пуля. Она ударила в дерево позади, выбив щепки.

У мельницы был не только наблюдатель.

— Стрелок на краю деревни! — крикнул сержант.

Группа поползла вправо, используя обратный склон насыпи. Митрохин и Белов уже скрылись за домами. С немецкой стороны раздались ещё два выстрела. Один прошёл высоко, второй ударил в землю возле прежней позиции Александры.

— Огонь вызовет, — сказал Колесов. — Уходим.

Громов не спорил.

Они спустились к низине, затем двинулись вдоль оврага. Александра пыталась держать винтовку, но руки вдруг начали трястись так сильно, что ствол постукивал о пряжку ремня. Сначала она решила, что это холод. Потом дрожь поднялась выше, к плечам, и зубы сами собой сжались.

Перед глазами снова возникло лицо в щели.

Не мишень. Не чёрный круг на бумаге.

Человеческий глаз. Кожа. Резкое движение после попадания. Рука, прижатая к плечу.

Она ранила человека.

Возможно, раздробила кость. Возможно, пробила лёгкое, если пуля ушла ниже. Возможно, он сейчас истекал кровью в канаве. Александра столько лет объясняла ученикам, что после выстрела нужно удерживать позицию и наблюдать результат. Теперь результат вставал перед глазами без всякой оптики.

Её затошнило.

Она остановилась, согнулась и упёрлась рукой в дерево.

Громов оказался рядом.

— Что?

— Ничего.

— Тошнит?

— Немного.

— В глазах двоится?

Александра закрыла глаза.

— Нет.

— Равновесие?

— Есть.

— Тогда выпрямляйтесь. Сектор проверили?

Она посмотрела на него.

— Какой сектор?

— Откуда стрелял второй немец. Что видели возле мельницы после выстрела? Сколько людей? Куда ушёл наблюдатель?

Его голос не был ни мягким, ни жестоким. Он просто возвращал её к работе.

Александра заставила себя дышать.

— Наблюдатель вышел через западный проём. Держался за левое плечо. Ушёл в канаву к оврагу. Второй стрелок работал с края деревни, вероятно, из дома правее школы. Два или три выстрела.

— Хорошо. Винтовку проверить.

Она посмотрела на оружие. Затвор закрыт, в патроннике новый патрон. Ствол чист. Оптика не сбилась, насколько можно определить в движении.

— Исправна.

— Предохранитель.

Александра поставила винтовку на предохранитель.

— Дальше идём.

Он не спросил, как она себя чувствует. Не сказал, что первый раз всегда тяжёлый. Не попытался превратить дрожь в слабость или, наоборот, в красивое доказательство человечности. На войне существовали вещи важнее внутреннего состояния стрелка: второй противник, возможная артиллерия и дорога назад.

Это помогло лучше любой жалости.

Группа отошла примерно на километр и остановилась в глубокой ложбине. Митрохин и Белов уже ждали там. Молодой связной был бледен, но цел.

— Видели? — спросил Громов.

— Только как из мельницы немец выскочил, — ответил Митрохин. — Потом ушёл вниз. За ним ещё один был или из деревни прикрывали.

— В канаву заходили?

— Нет. Приказ был уходить.

— Правильно.

Колесов посмотрел на Александру.

— Зацепила его.

Она сняла перчатку и разжала ладонь. На коже остались глубокие следы от ногтей.

— Видела.

— Не убила.

— Тоже видела.

— Раненый далеко не уйдёт.

Громов покачал головой.

— Уйдёт, если ход подготовлен. Канава выводит к оврагу. Там немецкая сторона ближе, чем наша.

— Значит, возвращаемся? — спросил Колесов.

Капитан разложил карту.

— Нет. Наблюдательный пункт пуст. Второй стрелок остался в деревне, но к мельнице прямого обзора у него нет. Подойдём с запада по канаве. Проверим помещение и уйдём до того, как немцы подтянут людей.

Белов посмотрел в сторону деревни.

— Они же знают, что мы придём.

— Знают. Поэтому не задерживаемся.

Александра села на корточки. Дрожь постепенно ослабевала. После неё пришла усталость, тяжёлая и вязкая.

Громов заметил её состояние.

— Идти сможете?

— Смогу.

— Стрелять?

Она посмотрела на винтовку.

— Если придётся.

— Это не тот ответ, который вы давали утром.

— Утром я ещё не знала, как это.

Громов сложил карту.

— Теперь знаете.

Они вернулись к деревне другим путём. Двигались по западной канаве, низкой и занесённой снегом. С обеих сторон нависали кусты. Иногда приходилось ползти, прижимая оружие к груди.

Чем ближе была мельница, тем сильнее пахло сырой древесиной и старой мукой. Запах казался почти мирным, если не считать крови, которая вскоре примешалась к нему.

Первое пятно обнаружил Колесов. Тёмная капля лежала на снегу возле бокового проёма. Дальше кровь шла цепочкой по канаве.

— В плечо, — сказал сержант. — Не навылет, наверное. Иначе больше бы лило.

Александра ничего не ответила.

Громов распределил бойцов. Митрохин остался прикрывать овраг, Белов следил за деревней. Колесов вошёл первым, затем капитан и Александра.

Внутри мельницы было темно. Верхние этажи обвалились, завалив часть помещения досками и камнями. Снег проникал через дыры в крыше и лежал белыми пятнами на полу. В углу сохранились остатки механизма: огромное колесо, зубчатые передачи, вал. Всё заржавело и застыло.

Наблюдательный пункт находился у северной стены.

Доски изнутри укрепили. За узкой щелью лежала подставка для перископа. Рядом стоял низкий ящик, накрытый серой тканью. На нём находились бинокль, карандаши, кружка и полевая телефонная трубка без аппарата — вероятно, соединение снимали после работы.

На полу лежал разбитый окопный перископ. Пуля Александры не попала в него напрямую, но, задев наблюдателя, заставила прибор упасть. Одно стекло треснуло, металлическая трубка погнулась.

Кровь была на досках и полу. Много меньше, чем ожидала Александра, но достаточно, чтобы доказать попадание.

— Здесь сидел, — сказал Громов. — Смотрел через щель. Связь проводная или посыльный?

Колесов нашёл тонкий кабель, уходивший под обломки.

— Обрезан.

— Значит, аппарат забрали или он уходит к запасной точке.

Александра подошла к щели. Отсюда действительно был виден только небольшой участок советской тыловой дороги. Всё остальное перекрывали склон, дома и деревья. Наблюдатель выбрал не красивую позицию, а точную.

— Вы были правы, — сказал Громов.

— Частично.

— Почему частично?

— Он успел уйти.

— Задача была найти позицию.

— Задача была лишить его возможности наблюдать.

Она посмотрела на обрезанный кабель. Немец потерял пункт, но остался жив. Он знал, что советская сторона раскрыла сектор. Следующая позиция будет осторожнее.

Колесов начал осматривать ящики. В первом находились сухари, две банки консервов, запасные батареи для фонаря и бинты. Во втором — карты.

Громов подошёл сразу.

— Не трогать руками без необходимости.

Он вытащил ткань, разложил найденное на чистой доске. Немецкая карта района была покрыта сеткой, цифрами и короткими пометками. Рядом лежала таблица пристрелочных ориентиров. Каждый объект имел номер: дорога, развилка, школа, лесной склон, несколько домов.

— Вот вчерашняя работа, — сказал Громов, указывая на обозначения. — Участок дороги — двадцать третий ориентир.

— Сарай — двадцать четвёртый, — добавила Александра.

На полях стояло время. Некоторые записи были сделаны свежим карандашом. Возле нескольких целей — символ, похожий на маленький треугольник с чертой.

Колесов открыл ещё один блокнот.

— Немецкая писанина.

Громов пролистал страницы.

— Часть сокращения. Часть цифры. Савельев разберётся.

Из-за досок Белов позвал:

— Товарищ капитан! Здесь сумка.

В боковом помещении, возле выхода к канаве, лежала кожаная полевая сумка. Ремень был оборван. Видимо, раненый Келлер пытался забрать её, но зацепился за гвоздь и бросил.

Внутри находились карандаши, маленький компас, документы и несколько сложенных листов. На одном стояла печать и фамилия.

Громов прочёл вслух:

— Обер-лейтенант Фридрих Келлер.

— Артиллерист? — спросил Колесов.

— Передовой наблюдатель. Судя по бумагам, придан дивизионной артиллерии.

Александра посмотрела на кровавый след. Теперь у человека, в которого она стреляла, появилось имя.

Фридрих Келлер.

Имя делало всё хуже. Мишень окончательно перестала быть мишенью. У него могла быть семья, дом, привычки. Возможно, он тоже не спал ночью, проверял снаряжение и ругал плохие патроны. Всё это не отменяло того, что по его указаниям вчера едва не убили связного, разрушили сарай и уничтожили командный пункт.

Но имя заставляло помнить: она ранила человека.

Громов убрал документы в свою сумку.

— Забираем всё, что можно. Остальное уничтожить.

Колесов достал гранату.

— Поджечь?

— Нет. Дым привлечёт внимание раньше времени. Кабель перерезать в нескольких местах. Оптику разбить окончательно. Стол и подставку разрушить.

Митрохин снаружи дважды свистнул. Условный сигнал.

— Движение со стороны оврага, — сказал Колесов.

Громов мгновенно собрал бумаги.

— Уходим.

Они покидали мельницу быстро. Колесов ударил прикладом по остаткам перископа, Митрохин обрезал кабель, Белов забрал таблицы и карту. Александра шла последней, продолжая смотреть на щель.

В этот момент где-то на немецкой стороне хлопнул выстрел. Пуля ударила в каменное основание, высекла крошку.

— В канаву! — приказал Громов.

Группа скатилась вниз. Началась короткая перестрелка. Митрохин сделал несколько выстрелов по краю оврага, Колесов дал очередь. Немцы ответили, но стрелять им приходилось почти вслепую.

Александра заняла позицию за камнем. Через прицел она увидела движение среди кустов. Серый рукав. Каска. Человек перебегал от дерева к дереву.

Палец лёг на спуск.

Она могла выстрелить.

Дистанция меньше трёхсот метров. Цель крупнее. Положение удобнее. Сейчас она уже знала, как ведёт себя винтовка.

Александра держала сетку на груди солдата. Он остановился, поднял оружие, пытаясь найти советскую группу.

Нужно было нажать.

Палец не двигался.

Перед глазами снова возникло лицо Келлера в щели. Человеческий глаз. Кровь на досках.

Немец выстрелил. Пуля прошла над канавой.

— Ветрова! — крикнул Громов.

Александра нажала.

Выстрел ушёл выше. Немец пригнулся и исчез за деревом.

Промах.

— Отход! — приказал капитан.

Они двинулись по канаве. Колесов прикрывал, затем его сменил Митрохин. Александра пыталась не думать о втором выстреле. В этот раз она целилась в человека, который стрелял по ним, но всё равно дёрнула винтовку. Спортивный навык никуда не исчез. Руки знали, что делать. Подвёл не палец, а то, что находилось глубже.

После километра преследование прекратилось. Немцы не захотели уходить далеко от своих позиций. Группа остановилась только у знакомой низины.

Громов проверил людей. Никто не был ранен.

— Патроны, — сказал он Александре.

Она открыла затвор, извлекла оставшиеся и передала капитану. Три патрона. Один ушёл в Келлера, второй — в солдата у оврага.

— Почему промахнулись? — спросил Громов.

Колесов и остальные отошли чуть дальше, делая вид, что проверяют снаряжение.

— Дёрнула.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу знать причину.

Александра посмотрела на винтовку.

— Потому что он смотрел в мою сторону.

— Келлер тоже.

— Келлер не видел меня. Для меня в щели было только часть лица. А этот человек целился в нас.

— И поэтому стало сложнее?

— Да.

Громов не усмехнулся.

— На соревнованиях мишень не стреляет в ответ.

— И не умирает.

— Келлер не умер.

— Это ничего не меняет.

— Меняет. Теперь он знает, что позиция раскрыта, и сменит способ работы. Если вы его не убили, нам придётся искать снова.

Александра почувствовала раздражение.

— Хотите сказать, что мне следовало попасть лучше?

— Хочу сказать, что следующий выстрел может оказаться важнее первого. Вы должны понимать, способны ли сделать его.

— А если не способна?

Громов посмотрел на неё.

— Тогда винтовку вам больше не дадут.

В его голосе не было осуждения. Только решение задачи. Стрелок, не способный стрелять в человека, бесполезен в боевой группе, сколько бы бумажных мишеней он ни поразил раньше.

— Я смогу, — сказала Александра.

— Когда?

— В следующий раз.

— Надеюсь, немец согласится подождать, пока вы привыкнете.

Он забрал винтовку, но не перекинул её через плечо. Через несколько секунд вернул Александре.

— До заставы несёте сами. Без патронов.

Это было не доверие. Скорее проверка: способна ли она продолжать движение, не рассыпавшись после первого боя.

Александра взяла оружие.

Обратный путь оказался тяжелее. Адреналин ушёл, оставив боль в голове, дрожь в ногах и пустоту внутри. Несколько раз группа останавливалась. Во время второй остановки Александру всё-таки вырвало. Она отошла к кустам, согнулась, но желудок был почти пуст, поэтому наружу вышла только горькая вода.

Фельдшер будет доволен. Он предупреждал.

Громов стоял неподалёку, не приближаясь.

— Двоится?

— Нет.

— Голова?

— Болит сильнее.

— Идти можете?

Александра вытерла рот снегом.

— Да.

— Тогда идём медленнее.

Он не сказал остальным, что причина в ней. Просто изменил темп группы.

До штаба добрались ближе к полудню. У ворот Александра сдала винтовку и пустой подсумок. Караульный записал количество патронов. Всё выглядело буднично, словно она вернулась не после первого выстрела в человека, а после обычной тренировки.

Фельдшер встретил её руганью, осмотрел, заставил лечь и снова проверил зрачки. Узнав о рвоте, он потребовал оставить Ветрову в покое минимум до вечера. Савельев, пришедший за найденными документами, ответил, что допрос откладывать нельзя.

В итоге Александру усадили в том же помещении, где вчера обвиняли в предательстве. Только теперь за столом лежали немецкие карты, записи и окровавленная полевая сумка Келлера.

Савельев работал не один. Рядом сидел пожилой писарь, немного знавший немецкий. Громов стоял у стены, скрестив руки. Дроздов появился через несколько минут, получив сообщение о результатах выхода.

— Наблюдательный пункт подтверждён? — спросил он.

— Подтверждён, — ответил Громов. — Келлер ранен. Позиция разрушена, кабель перерезан, документы изъяты.

Дроздов посмотрел на Александру.

— Убить не удалось?

— Нет.

— Почему?

— Попала в плечо, — сказала Александра. — Он ушёл.

— Значит, вернётся.

— Не на мельницу.

— Но вернётся.

Его слова звучали как упрёк, хотя в них снова была логика. Раненый наблюдатель оставался опасным.

Савельев не позволил разговору продолжиться.

— Здесь интереснее другое.

Он разложил таблицу ориентиров. Немецкие записи уже частично сопоставили с картой. Цифры обозначали координаты и время. Некоторым объектам Келлер присваивал обычные номера. Рядом с другими ставил треугольный знак.

— Этот символ повторяется возле целей, которых он не мог видеть, — сказал Савельев. — Предположительно, сведения получены извне.

Дроздов наклонился над столом.

— Откуда это известно?

Громов указал на карту.

— Запасной командный пункт находится за лесистым склоном. Из мельницы не виден. Госпиталь скрыт деревней. Склад боеприпасов размещён в каменном подвале. Его можно обнаружить только по движению людей, но в записи указано точное время подвоза.

Писарь перевёл короткую немецкую пометку.

— Здесь написано: «По сообщению источника». Или «по сведениям доверенного лица». Слово сокращено.

В комнате стало тихо.

Савельев положил палец на следующую строку.

— Временный полевой госпиталь. Координаты точные.

— Возможно, наблюдали санитарные повозки, — сказал Дроздов.

— Возможно, — согласился Савельев. — Поэтому одна запись ничего не доказывает.

Он передвинул палец.

— Место хранения боеприпасов. Снаружи не обозначено. Подвоз осуществлялся ночью.

Дроздов нахмурился.

— Немцы могли взять пленного.

— Могли.

Ещё одна строка.

— Время передислокации третьей роты. Решение изменили за два часа до выхода.

Теперь возражения не прозвучало.

Александра смотрела на треугольные знаки. Их было много. Кто-то передавал немцам сведения не один раз и не случайно. Корректировщик получал готовые цели, после чего оставалось лишь увидеть ориентир и направить артиллерию.

— Это доказывает внутреннюю утечку, — произнёс Громов.

— Доказывает наличие источника, имевшего доступ к сведениям, — поправил Савельев. — Не обязательно одного.

Дроздов выпрямился.

— И не оправдывает Ветрову.

— Не оправдывает, — подтвердил Савельев.

Александра почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение.

— Я нашла позицию, ранила наблюдателя и принесла вам его записи.

— Вы участвовали в поиске позиции, — спокойно сказал Савельев. — Документы принесли бойцы капитана Громова.

— Удобное уточнение.

— Необходимое. Если вы были источником Келлера, то могли вывести группу на пункт, который он собирался оставить. Ранить его, чтобы укрепить доверие. Передать нам документы, из которых заранее убрали опасные сведения.

— Тогда почему там остались записи об источнике?

— Чтобы убедить нас искать предателя среди других.

Александра посмотрела на него.

— Вы способны объяснить против меня вообще всё?

— Пока вы не объяснили собственное исчезновение, я обязан рассматривать разные версии.

Громов вмешался:

— Она могла выстрелить мне в спину во время отхода. Патроны были.

— Сколько? — спросил Савельев.

— После первого выстрела четыре. Второй потратила по немцу у оврага.

— Промахнулась, — напомнил Дроздов.

— Если бы хотела уйти к противнику, могла не стрелять вовсе.

— Или не решилась.

Александра повернула к нему голову.

— Вы очень стараетесь найти причину оставить меня виновной.

Дроздов выдержал её взгляд.

— Из-за пропавшей кальки погибли люди. Пока не появится другое объяснение, вы остаётесь главным подозреваемым.

Тело Лидии снова отозвалось слабым холодом. Не таким сильным, как вчера при звуке голоса, но ощутимым. Александра посмотрела на руки Дроздова. Сегодня он был без перчаток. На правой ладони, возле большого пальца, виднелся старый светлый ожог.

Керосиновая лампа.

Мужская рука.

«До утра никому не говори».

Образ вспыхнул и исчез.

Александра заставила себя не задерживать взгляд на шраме.

Савельев продолжил разбирать записи. Писарь переводил даты, номера и короткие слова. Большинство целей относилось к последним двум неделям. Некоторые уже были обстреляны, другие оставались в списке.

— Здесь подпись, — сказал писарь. — Фамилия Келлер. Фридрих Келлер.

— Теперь знаем, кого ранила Ветрова, — заметил Громов.

— Хорошо бы ещё знать, кто давал ему цели, — ответил Савельев.

Он перевернул страницу.

На обратной стороне обнаружилась ещё одна таблица. Записи были свежими. Графит легко размазывался пальцем.

Дроздов наклонился ближе.

— Дата?

Писарь прочёл немецкие цифры.

— Позавчера. Вечером.

Савельев сверился с советским журналом, лежавшим рядом. Затем его лицо изменилось. Не сильно — только губы сжались чуть плотнее.

— Что? — спросил Громов.

Оперуполномоченный развернул лист так, чтобы видели остальные.

В немецкой таблице стоял номер цели, время и треугольный знак источника. Рядом с ними — координаты участка, который Келлер не мог наблюдать ни с мельницы, ни с другой известной позиции.

— Это новый запасной командный пункт, — сказал Громов.

— Нет, — тихо ответил Савельев. — Это место, куда его собирались перенести.

Дроздов побледнел.

— Решение отменили.

— Отменили утром. А на кальку его нанесли вечером, — Савельев посмотрел на Александру. — За несколько часов до того, как Лидия Ветрова и Екатерина Суровцева покинули наблюдательную позицию.

Александра почувствовала, как холод снова обвивает шею. На этот раз не память тела, а понимание.

Келлер получил сведения раньше, чем исчезла Лидия.

Значит, источник уже работал внутри штаба.

Или Лидия Ветрова успела передать ему координаты ещё до того, как в её теле появилась Александра.

После мельницы Александре вернули не свободу, а право спать в другом помещении. Разница оказалась заметной только потому, что новая комната была немного длиннее прежней кладовой и лавка в ней позволяла вытянуть ноги. На двери по-прежнему стоял караульный, окно закрывали доски, а винтовку Лидии уносили каждый раз, когда капитан Громов покидал штаб. Савельев сформулировал перемену так, словно зачитывал пункт инструкции: задержанная Ветрова временно прикреплялась к взводу пешей разведки для участия в наблюдательных выходах, но оставалась под следствием, не имела права передвигаться без сопровождения, разговаривать со штабными работниками без разрешения и прикасаться к оперативным документам.

Получалось, что Александра за один день поднялась от предполагаемой предательницы до предполагаемой предательницы, полезной для работы. Карьерный рост выглядел скромно, зато соответствовал военному времени: никто не обещал ей удобного кресла, прибавки к жалованью и таблички на двери.

Фельдшер осмотрел её после возвращения с мельницы, выслушал рассказ о рвоте и заявил, что у некоторых людей даже мозги пытаются покинуть голову, когда хозяин отказывается ими пользоваться. Затем он снова проверил зрачки, сменил повязку и запретил вставать до вечера. Александра подчинилась почти на час, после чего поняла, что неподвижность заставляет её думать о Келлере.

Лицо в узкой щели возвращалось всякий раз, когда она закрывала глаза. Человек подался вперёд, пытаясь рассмотреть бумагу в руках Белова. Александра навела перекрестие, выжала спуск и увидела кровь на досках. Всё произошло правильно. Цель была военной, противник управлял огнём, из-за которого гибли люди. Если бы она не выстрелила, Келлер продолжил бы передавать поправки артиллерии. Эти объяснения были точны, разумны и бесполезны.

На бумажной мишени после попадания появлялось отверстие. На живом человеке появлялась кровь.

Александра повернулась на другой бок. Шея отозвалась болью, напомнив, что кто-то уже применил к Лидии собственную версию правильного и необходимого действия. Возможно, тот человек тоже сумел всё объяснить себе. Война давала достаточно оправданий любому, кому хотелось считать себя не убийцей, а исполнителем неприятной обязанности.

За дверью послышались голоса. Караульный с кем-то спорил, затем замок повернулся, и в комнату вошла девушка в телогрейке, ватных брюках и шапке, надвинутой почти до бровей. Она несла две жестяные кружки и небольшую сумку через плечо. На вид ей было не больше двадцати одного года, но смотрела она так, будто успела устать от людей значительно раньше.

Девушка поставила одну кружку на ящик возле лавки. Внутри плавали несколько тёмных чаинок.

— Пей, — произнесла она, не представившись. Голос был звонкий, но сейчас звучал холодно. — Фельдшер велел. Сказал, если снова стошнит, чтобы я тебя к нему привела.

Александра села и взяла кружку. Напиток пах дымом, железом и слабой надеждой на чай.

— А если не стошнит?

— Всё равно привести. Он тебе ещё повязку вечером менять будет.

— Значит, твоя задача — следить за состоянием моего желудка?

Девушка сняла сумку и положила на соседний ящик.

— Моя задача шире.

— Уже страшно.

— Правильно.

Она расстегнула телогрейку, но садиться не стала. Под верхней одеждой была гимнастёрка, аккуратно затянутая ремнём. На груди висела небольшая связная сумка. Волосы под шапкой казались тёмно-русыми, глаза — серыми или голубыми, Александра пока не решила.

— Надежда Крылова, — наконец представилась девушка. — Красноармеец. Связная при взводе пешей разведки.

— Александра Морозова.

Надежда скривила губы.

— Для тебя самой, может, и Морозова. Для остальных ты Лидия Ветрова.

— Капитан тоже так считает.

— Капитан считает, что тобой можно воспользоваться.

— Приятно слышать.

— Я не для приятного пришла.

Надежда достала из сумки сложенный лист и развернула. Это оказалось распоряжение, составленное сухим штабным языком. Ветрова прикреплялась к Крыловой для совместного наблюдения. Крылова отвечала за связь с командиром группы, помощь при передвижении и передачу донесений.

Александра прочла дважды.

— Здесь не написано, что ты должна следить за мной.

— Потому что это сказали отдельно.

— Кто?

— Капитан Громов. И Савельев.

Надя произнесла имена без страха и без попытки смягчить смысл.

— Если попробуешь уйти, полезешь к документам, начнёшь разговаривать с кем не положено или сделаешь что-то ещё подозрительное, я сообщу. Если на выходе повернёшь не туда после приказа, выстрелю.

Александра отпила горячую воду.

— Тебе дали патроны?

— Мне всегда дают.

— Тогда ты в лучшем положении, чем я.

Надя наконец села, но выбрала дальний конец лавки.

— Я умею стрелять.

— Из чего?

— Из винтовки. Из малокалиберной до войны стреляла. Значок Осоавиахима получила. Здесь тоже несколько раз ходила на занятия.

— Попадаешь?

— Попадаю.

— Далеко?

— Достаточно.

Александра усмехнулась.

— Кажется, я уже давала такой ответ. Капитану он не понравился.

— Мне всё равно, что ему понравилось.

— Это пройдёт.

Надежда посмотрела с откровенным раздражением.

— Думаешь, если на мельнице немца задела, теперь можешь всех учить?

— Нет. Думаю, что ты пытаешься показать, насколько меня ненавидишь, хотя я пока даже не спросила почему.

Лицо Нади стало неподвижным.

— Не притворяйся.

— Я не знаю тебя.

— Лидия знала.

— Я не Лидия.

— Очень удобно, — повторила Надя слова, которые Александра слышала уже слишком часто. — Можно забыть всё, за что отвечать не хочется.

Она встала и подошла к заколоченному окну. Между досками пробивался вечерний свет. Во дворе разгружали сани, кто-то колол дрова, над кухней поднимался дым.

— Во время удара по запасному командному пункту погиб старшина Буров, — сказала Надя, не оборачиваясь. — До войны он работал на железной дороге вместе с моим отцом. Когда отца посадили после аварии, Буров ходил к начальству, доказывал, что стрелка была неисправна. Отца отпустили. Потом, когда началась война, Буров встретил меня уже здесь. Помог попасть в связь, договорился, чтобы не отправили сразу санитаркой. Он сказал, что у меня голова хорошая и глаза тоже.

Александра молчала. Любая попытка утешить сейчас прозвучала бы оскорблением.

— Его нашли после обстрела под балками, — продолжила Надя. — Живого. Он ещё разговаривал. Умер через час. Кальку унесли тогда же, когда ты с Суровцевой ушла с позиции. Может, ты не предательница. Может, тебя обманули. Может, вообще ничего не помнишь. Но если бы ты осталась на месте, тебя нашли бы сразу. И, возможно, удар успели бы предупредить.

Она повернулась.

— Поэтому мне всё равно, как ты себя называешь. Лидия Ветрова ушла. Люди погибли. А теперь капитан велел мне ходить рядом и смотреть, не решишь ли ты уйти ещё раз.

Враждебность Нади перестала быть капризом. Она имела имя, лицо и человека, которого вытащили из-под балок слишком поздно. Александра могла возразить, что настоящая Лидия, судя по следам возле воронки, сама стала жертвой. Но для Нади это пока оставалось лишь версией подозреваемой.

— Я не буду просить тебя поверить, — сказала Александра. — У меня нет доказательств.

— Хорошо.

— Но если нам придётся работать вместе, ненависть не должна мешать тебе смотреть.

— Я умею смотреть.

— Завтра проверим.

Надя вскинула подбородок.

— Ты уже решила, что будешь меня учить?

— Капитан приставил тебя ко мне во время выходов. Значит, либо ты просто ходишь рядом с заряженной винтовкой и ждёшь, когда я побегу, либо делаешь что-то полезное.

— Я связная.

— Связной тоже должен видеть, куда идёт.

— Я вижу.

— Завтра проверим, — повторила Александра и допила чай.

Надя ушла, забрав обе кружки. Перед дверью она остановилась, словно хотела добавить что-то ещё, но передумала. Караульный закрыл замок.

Александра легла обратно. Теперь лицо Келлера уступило место погибшему старшине Бурову, которого она никогда не видела. В этой войне вокруг неё стремительно множились мёртвые люди с именами. Екатерина Суровцева. Старшина Буров. Возможно, прежняя Лидия Ветрова, чьё тело продолжало ходить, дышать и спорить с живыми.

Александра не знала, что стало с её собственным телом. Возможно, там, в двадцать первом веке, её тоже нашли возле машины, накрыли тканью и записали имя в протокол. Кто-нибудь сидел в пустой квартире, ждал звонка, злился или плакал. Эти мысли были опаснее немецкой артиллерии. От снаряда можно лечь в канаву. От понимания, что прежняя жизнь продолжилась без тебя, укрытия не существовало.

Она закрыла глаза и заставила себя думать о завтрашней работе.

Утром Громов разрешил Александре выйти не к мельнице и не на нейтральную полосу, а на запасной наблюдательный участок севернее штаба. Задача была простой: проверить дорогу, по которой санитарные повозки вывозили раненых к тыловому перевязочному пункту. Немцы несколько раз обстреливали соседнюю высоту, но сам маршрут пока считался относительно безопасным.

— Относительно, — повторила Александра, когда капитан объяснил задачу. — Полезное слово.

Они стояли во дворе штаба. Снег ночью прекратился, зато усилился мороз. На выдохе сразу появлялся густой пар. Громов держал карту, Надя поправляла ремень сумки, а Александра проверяла винтовку Лидии.

Сегодня ей дали пять патронов сразу. Караульный записал номера, будто ожидал, что после возвращения Александра попытается заменить один патрон другим и таким образом разрушить Советский Союз.

— Участок внутри нашего расположения, — сказал Громов. — Но передняя часть дороги просматривается с немецкой высоты. Ваша задача — наблюдение. Не охота.

— Стрелять запрещено?

— Без необходимости.

— А необходимость кто определяет?

— Я, если нахожусь рядом. Сегодня меня рядом не будет, поэтому Крылова передаст донесение, а решение примет командир взвода.

Надя посмотрела на Александру с едва заметным удовлетворением. В этой конструкции она получала право не только сообщить о побеге, но и удержать Ветрову от самостоятельного выстрела.

— Увидите цель — оцените, что она делает, — продолжил Громов. — Не всякий немец, появившийся в прицеле, стоит раскрытой позиции. Особенно если за ним может находиться пулемёт или наблюдатель.

— Понимаю.

— Вчера у оврага понимали хуже.

Александра проверила предохранитель.

— Вчера я впервые стреляла в человека.

Надя резко повернула голову.

Громов не изменился в лице.

— Сегодня второй день.

— Очень утешает.

— Я не утешаю. Я предупреждаю.

Он передал Наде маленькую записку с условными обозначениями и маршрутом.

— На месте встретите ефрейтора Зорина. Он покажет позицию. Каждые полчаса донесение, даже если ничего не происходит. При изменении обстановки — сразу. Ветрова не покидает точку без приказа.

— Поняла, товарищ капитан, — ответила Надя.

— А я?

— Вы тоже поняли.

— Хотелось бы услышать.

— Ветрова не покидает точку без приказа, — повторила Александра. — Не разговаривает с немцами, не передаёт им кальки и по возможности не разрушает государственный строй.

Громов посмотрел на неё.

— Последний пункт особенно важен.

Он ушёл в штаб.

Надя некоторое время молчала, затем произнесла:

— Ты всегда так разговариваешь с командирами?

— Раньше у меня не было командиров.

— Заметно.

— А ты всегда стараешься заслужить их одобрение?

— Я выполняю приказ.

— Это не ответ.

Надя поправила винтовку.

— Нам идти.

До наблюдательного участка было чуть больше двух километров. Первую часть пути они прошли по деревне, затем свернули в неглубокий овраг. Надя двигалась уверенно, выбирала укрытия, не выходила на открытые места без необходимости и несколько раз останавливалась, чтобы прислушаться.

Александра наблюдала за ней так же внимательно, как за местностью.

Девушка действительно ориентировалась хорошо. Не плутала, не сверялась с запиской на каждом повороте, запоминала приметы. При переходе через открытый участок сначала осматривала противоположную сторону, только потом выходила. Винтовку держала удобно, не цепляла стволом ветви.

— До поваленной берёзы сколько? — спросила Александра, когда они остановились под склоном.

Надя посмотрела вперёд.

— Сто двадцать метров.

— Почему?

— До той сосны было восемьдесят. Берёза дальше примерно наполовину.

— Девяносто семь.

— Не может быть.

— Может. Склон обманывает. Дерево кажется дальше из-за открытого снега.

Надя прищурилась.

— Ты измерила?

— По карте и шагам, когда шли к позиции мельницы.

— Значит, заранее знала.

— Знала. Но ошиблась ты не сильно.

— На двадцать три метра.

— На такой дистанции для связной это терпимо. Для снайпера — уже плохо.

Надя раздражённо выдохнула.

— Я не просилась в снайперы.

— Пока.

— И не собираюсь.

— Тогда зачем говорила, что умеешь стрелять?

— Чтобы ты не решила, будто рядом с тобой бесполезная девчонка.

— Я не решила.

Надя посмотрела с подозрением.

— Правда?

— Пока нет.

Они двинулись дальше.

Ефрейтор Зорин ждал возле старого погреба на окраине разрушенного хутора. От построек остались две печные трубы, каменный фундамент и заросший снегом колодец. Наблюдательная точка располагалась на склоне за погребом. В земле выкопали неглубокую ячейку, сверху прикрыли ветками и белой тканью.

Зорин оказался крепким мужчиной с чёрной бородой, которая делала его старше. Он посмотрел документы Нади, потом на Александру.

— Ветрова?

— Она, — ответила Надя раньше Александры.

— Говорят, немца на мельнице подстрелила.

— Говорят.

— Хорошо. Значит, сюда тоже не зря прислали.

Он показал сектор. Внизу проходила дорога. Справа она скрывалась за лесом, слева выходила к открытому участку возле небольшого моста. За мостом начинался подъём, часть которого могла просматриваться с немецкой стороны.

— Вчера там два раза движение заметили, — объяснил Зорин. — Один раз вроде каска мелькнула, второй — ветки шевелились. Может, разведка. Может, наши. Проверить не успели. Повозки сегодня пойдут после полудня.

— Сколько? — спросила Александра.

— Три или четыре.

— Охрана?

— По одному бойцу. Лошадей мало.

— Немцы знают маршрут?

Зорин пожал плечами.

— Если наблюдают, узнают.

Он оставил им флягу, указал условный путь отхода и ушёл к соседней позиции.

Александра легла у края ячейки и осмотрела сектор через прицел. Надя устроилась рядом с биноклем. Некоторое время они молчали.

— Запомни всё, что видишь, — сказала Александра.

— Я и так смотрю.

— Не смотри. Запоминай. Три минуты, потом закроешь глаза и перечислишь.

— Зачем закрывать?

— Чтобы понять, что осталось в голове, а не перед глазами.

Надя усмехнулась.

— Решила устроить мне экзамен?

— Да.

— А если не хочу?

— Тогда можешь просто сидеть рядом и ждать, когда я побегу к немцам.

Девушка поднесла бинокль к глазам.

— Три минуты.

Александра следила за часами на руке Лидии. Небольшие, потёртые, со стеклом, пересечённым трещиной. Механизм пока работал.

Через три минуты она коснулась плеча Нади.

— Закрой глаза.

— Закрыла.

— Сколько печных труб у дороги?

— Две. Одна целая, вторая сломана сверху.

— Телеграфные столбы?

— Пять видимых. У второго от моста провод оборван.

— Возле колодца?

— Ведро на боку и санный полоз.

— Деревья у подъёма?

Надя перечислила: две сосны, берёза с раздвоенным стволом, низкий куст, поваленное дерево. Ошиблась только в положении одного камня.

— Хорошая память, — признала Александра.

Надя открыла глаза.

— Я же говорила.

— Люди много чего говорят.

— Например, что они из будущего?

Александра посмотрела в прицел.

— Например.

Следующее упражнение оказалось сложнее. Александра заставила Надю оценивать расстояние до выбранных ориентиров, сравнивать размеры предметов и учитывать склон. Ошибки оставались, но девушка быстро исправлялась. Она не пыталась защищать неправильный ответ, если понимала причину.

— До моста двести восемьдесят, — сказала Надя.

— Двести шестьдесят пять.

— Ты не можешь знать точно.

— Не могу. Но у нас есть карта, ширина дороги и столбы. Расстояние между столбами примерно известно.

— А если их поставили неровно?

— Тогда сверяем по другому ориентиру. Один способ ошибается. Два дают диапазон.

Надя задумалась.

— Капитан так же делает?

— Не знаю.

— Ты с ним вчера долго разговаривала.

— Он в основном объяснял, когда меня застрелит.

— Значит, понравилась.

Александра повернула к ней голову.

Надя впервые усмехнулась не враждебно.

— Шутка.

— Очень тонкая.

— Учусь у тебя.

Они продолжили наблюдение.

Через час Александра изменила задачу. Надя должна была смотреть на участок двадцать секунд, затем отворачиваться, а Александра незаметно меняла что-то рядом: передвигала гильзу, убирала ветку, переворачивала кусок ткани. Девушка замечала почти всё.

— Теперь не предметы, — сказала Александра. — Местность.

— Как ты её изменишь?

— Не я.

Она указала на склон.

— Смотри на него минуту. Потом закрой глаза. Если при следующем взгляде что-то изменилось, говори сразу.

Первые десять минут ничего не происходило. Затем Надя заметила, что возле поваленного дерева исчезло тёмное пятно.

— Птица, — предположила она.

— Или человек.

Они наблюдали ещё несколько минут. Пятно появилось снова, но левее. Александра навела прицел. Между ветвями мелькнул заячий бок.

— Заяц, — сказала она.

— Я почти донесение отправила.

— Лучше проверить лишний раз, чем не заметить настоящего человека.

Надя хотела ответить, но вдалеке раздался артиллерийский выстрел.

Звук пришёл глухо, через лес. Обычный дальний удар, к которому люди вокруг штаба почти перестали прислушиваться. Александра заметила, как плечи Нади напряглись.

Второй выстрел прозвучал ближе.

Надя перестала дышать.

Снаряд прошёл над ними и разорвался где-то за дорогой. Земля едва заметно дрогнула. С веток посыпался снег.

— Далеко, — сказала Александра.

Надя не ответила.

Её пальцы сжали бинокль. Костяшки побелели. Дыхание стало быстрым, мелким. Девушка продолжала смотреть вперёд, но взгляд остановился и больше ничего не видел.

Третий разрыв лёг ближе к мосту. По склону прокатился тяжёлый звук.

Надя резко пригнулась, почти ударившись подбородком о край ячейки.

— Крылова, — позвала Александра.

Ответа не было.

— Надя, смотри на меня.

Девушка повернула голову. Глаза были широко раскрыты, лицо побледнело.

— Они пристреливаются, — прошептала она. — Сейчас сюда.

— Не сюда. Огонь идёт за мостом.

— Перенесут.

— Возможно. Поэтому будешь считать.

— Что?

— Секунды между разрывами.

Надя смотрела, не понимая.

— Считай, — повторила Александра жёстче. — От звука выстрела до разрыва. Потом направление переноса. Мне нужны числа.

— Я не…

— Начинай с нового выстрела.

Где-то вдали снова ударило орудие.

— Один, — сказала Александра. — Два. Три.

Надя подхватила на четвёртой секунде. Голос дрожал, но она продолжала считать. На двенадцатой секунде снаряд разорвался левее моста.

— Направление? — спросила Александра.

— Левее.

— Насколько?

— Метров… тридцать.

— Ещё раз.

Следующий разрыв лёг дальше от них. Надя снова сосчитала время, назвала направление и примерное расстояние.

Постепенно дыхание стало ровнее. Пальцы всё ещё сжимали бинокль, но взгляд вернулся к местности.

— Огонь уходит к югу, — сказала она после пятого разрыва.

— Верно.

— Они не по нам.

— Пока нет.

Надя сглотнула.

— Ты заметила?

— Что?

— Что я…

Она не договорила.

— Заметила, что ты перестала работать, — ответила Александра. — Потом начала снова.

— Капитану скажешь?

— Если это будет мешать выходам — да.

Надя резко повернулась.

— Не смей.

— Тогда научись справляться.

— Я справилась.

— На этот раз.

Девушка смотрела на неё с ненавистью, но под ней уже скрывался страх другого рода. Не перед артиллерией — перед тем, что Громов отстранит её от разведки и вернёт в тыловую связь или санитарную часть.

— Почему не спросишь, что случилось? — произнесла Надя.

— Потому что сейчас это не поможет. Когда захочешь, расскажешь сама.

— А если не захочу?

— Тогда будем считать разрывы, пока тело не поймёт, что у него есть работа.

Надя отвернулась. Через несколько минут она снова наблюдала за дорогой.

Александра не знала, правильно ли поступила. В её прежней жизни инструктор мог остановить тренировку, дать человеку воды, поговорить и перенести занятие. Здесь над дорогой работала артиллерия, а через несколько часов должны были пройти санитарные повозки. Война не отменяла страх. Она только требовала, чтобы человек выполнял задачу одновременно с ним.

Огонь окончательно ушёл к югу.

Около полудня на дороге появилось движение. Из леса вышел советский связной, сопровождавший пешего бойца. Они прошли до моста и скрылись за поворотом.

— Время, — сказала Александра.

Надя записала в блокнот.

Через десять минут появился ещё один человек. Он шёл один, нёс на плече ящик. Прошёл благополучно.

Затем на дальнем подъёме дрогнул куст.

Александра прижалась к прицелу.

Сначала она ничего не увидела. Только снег, ветви и тёмную линию поваленного дерева. Потом между двумя соснами показался кусок серой ткани. Исчез. Появился снова.

— Движение у раздвоенной берёзы, — прошептала Надя.

— Вижу.

— Один человек?

— Пока один.

Фигура пригнулась и перебежала к поваленному дереву. На голове каска. Человек нёс не винтовку, а что-то тяжёлое, удерживая обеими руками.

Следом появился второй.

Они двигались осторожно, но не так, как разведчики, изучающие дорогу. Первый выбрал место за стволом, второй начал расчищать снег. Через минуту Александра увидела характерный силуэт станка и длинный ствол.

— Пулемёт, — сказала она.

Надя подняла бинокль.

— Где?

— За поваленным деревом. Первый номер справа, второй ниже. Возможно, третий ещё в лесу.

— МГ?

— Похоже.

— Стрелять будешь?

Александра уже держала перекрестие на фигуре возле пулемёта. Расстояние около четырёхсот метров. Ветер слабый. Цель временами показывала плечо и голову. После вчерашнего она лучше чувствовала винтовку.

Можно было выстрелить.

Если попасть, один немец погибнет или будет ранен. Остальные сразу поймут, что дорога наблюдается. Перенесут пулемёт или вызовут огонь. Советская позиция раскроется. Санитарные повозки всё равно должны пройти, а снайперский выстрел не уничтожит пулемётную точку целиком.

— Нет, — сказала Александра.

Надя удивлённо посмотрела.

— Почему?

— Наша задача — наблюдение.

— Они поставят пулемёт на дорогу.

— Поэтому нужно передать координаты раньше, чем появятся повозки.

— Пока связной дойдёт…

— Ты связная.

Надя поняла.

Она достала блокнот.

— Описание.

— Ориентир — раздвоенная берёза на подъёме. Правее пятнадцать метров, поваленное дерево. Дистанция от нашей позиции примерно четыреста десять. Пулемёт за стволом, расчёт минимум два человека. Сектор — мост и дорога после поворота.

— Четыреста десять уверенно?

— Запиши четыреста — четыреста двадцать. Не придумывай точность, которой нет.

Надя записала.

— Кто получатель?

— Громов или командир взвода. Главное — предупредить пост у развилки и санитаров. Повозки должны изменить маршрут.

— Я уйду, ты останешься одна.

— Я задержанная, но не младенец.

— Приказ — следить за тобой.

— Если останешься, люди попадут под пулемёт. Выбирай, какой приказ важнее.

Надя стиснула зубы.

— Я пошлю Зорина.

— Пока найдёшь его и объяснишь, потеряешь время.

— А если ты уйдёшь?

— Тогда Громов меня застрелит. Он обещал.

— Тебя это успокаивает?

— Иногда.

Надя ещё секунду колебалась, затем спрятала блокнот и поползла к задней части ячейки.

— Не стреляй без необходимости.

— Я уже слышала.

— И не уходи.

— Надя.

Девушка остановилась.

— Запомни цель, — сказала Александра. — Не только запись. Если потеряешь бумагу или тебя остановят, должна передать всё словами.

Надя повторила ориентир, расстояние, количество людей и сектор обстрела. Ошиблась только в правой поправке, но сама исправилась.

— Иди.

Она исчезла за склоном.

Александра осталась одна.

Теперь немецкий расчёт двигался активнее. Один человек раскладывал ленту, второй маскировал ствол ветками. Третий действительно находился в лесу. Он принёс ящик и отошёл обратно.

Александра наблюдала.

Время тянулось медленно. Каждый раз, когда немец показывал голову, палец сам находил спуск. Она могла ранить первого номера, затем, возможно, успеть выстрелить во второго. Но после первого выстрела расчёт залёг бы, а третьего она могла не увидеть. Пулемёт остался бы на месте, только люди сменились бы или спрятались.

Наблюдение требовало не меньшей выдержки, чем стрельба. Иногда самым трудным выстрелом становился тот, который нельзя делать.

Через двадцать минут на дороге появилась первая санитарная повозка.

Александра почувствовала, как холодеет живот.

Сани вышли из леса, но возле развилки остановились. Боец, сопровождавший повозку, разговаривал с кем-то за домом. Затем лошадь развернули и повели по боковой дороге, скрытой складкой местности.

Предупреждение дошло.

Вторая повозка появилась позже и сразу свернула на новый маршрут. Третья не показалась вовсе.

Немецкий расчёт ждал. Первый номер несколько раз высовывался, проверяя дорогу. Потом один из солдат ударил ладонью по ящику, явно раздражённый отсутствием целей.

Александра позволила себе выдохнуть.

Никто не выстрелил. Никто не погиб. Трое раненых или больше добрались до перевязочного пункта только потому, что Надя запомнила несколько ориентиров и передала их вовремя.

Через полчаса вернулась сама Крылова. Она заползла в ячейку, тяжело дыша, но в глазах было возбуждение.

— Донесение приняли. Повозки пустили через старую ферму. Громов отправил отделение обойти точку с севера.

— Хорошо.

— Почему немцы не стреляли?

— Потому что целей не было.

— Я думала, ты снимешь расчёт.

— Одним выстрелом?

— Ты вчера попала в Келлера.

— И он ушёл.

Надя посмотрела в бинокль.

— Они ещё там.

— Пусть сидят. Теперь наши знают координаты.

— А если уйдут?

— Значит, дорога снова станет безопаснее.

Через некоторое время со стороны леса раздалась короткая автоматная очередь. Немцы возле пулемёта встрепенулись. Один схватился за станок, второй начал стрелять в сторону обходной группы. Ответили советские винтовки.

Перестрелка продолжалась недолго. Первый немец упал возле дерева, остальные попытались оттащить пулемёт. Один ушёл в лес, второй остался лежать. Советское отделение не стало преследовать глубоко, но оружие противник бросил.

— Всё, — сказала Надя. — Сняли.

— Не мы.

— Но нашли мы.

В её голосе впервые прозвучала не враждебность, а гордость.

Александра посмотрела на девушку.

— Ты нашла движение первой.

— Ты тоже видела.

— Но сказала первой ты.

Надя отвернулась, скрывая выражение лица.

Когда они вернулись в штаб, Громов ждал возле входа. Рядом стоял командир взвода, пожилой лейтенант с перевязанной кистью.

— Донесение точное, — сказал он Наде. — Расстояние ошиблось меньше чем на двадцать метров. Пулемёт взяли. Один немец ушёл.

— Ветрова определила координаты, — ответила девушка.

— А кто доставил?

— Я.

— Значит, обе сработали.

Лейтенант ушёл.

Громов посмотрел на Александру.

— Почему не стреляли?

— Вы запретили без необходимости.

— Я спросил причину, а не пункт приказа.

— Выстрел раскрыл бы позицию и не гарантировал уничтожения расчёта. Нужно было предупредить повозки.

— Верно.

Он повернулся к Наде.

— Почему оставила Ветрову одну?

Девушка сразу напряглась.

— Нужно было срочно передать донесение.

— Можно было послать Зорина.

— Пока нашла бы его, потеряли бы время.

— А если бы задержанная ушла?

Надя посмотрела на Александру, затем снова на капитана.

— Она не ушла.

— Я вижу.

— Товарищ капитан, решение было моим.

Громов выдержал паузу.

— И правильным. Но в следующий раз сначала обозначьте изменение задачи через соседний пост, если возможность есть. Крылова, вы отвечаете не только за донесение, но и за человека рядом.

— Поняла.

— Ветрова, оружие.

Александра разрядила винтовку и передала капитану. Все пять патронов оставались на месте.

Громов пересчитал их.

— Ни одного выстрела.

— Можно внести в характеристику.

— Уже внесу.

— Что именно?

— Способна выполнять приказ, даже когда винтовка заряжена.

— Высокая похвала.

Он вернул оружие бойцу, дежурившему у входа.

— Савельев разрешил выдать вам часть личных вещей. После проверки. Крылова принесёт.

— Почему не все?

— Потому что часть остаётся при деле.

— В том числе тетрадь?

Громов посмотрел внимательнее.

— Вы знаете о тетради?

— Нет. Просто предположила.

— Тогда предположение удачное.

Он ушёл внутрь.

Надя проводила его взглядом, затем тихо сказала:

— Он тебя проверял.

— Он делает это с момента знакомства.

— Нет. Про выстрелы. Хотел понять, сорвёшься ли после вчерашнего.

— И что понял?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

Надя неожиданно рассмеялась. Коротко, почти против воли. Сразу после этого снова стала серьёзной.

— Старшина Буров тоже говорил, что хороший наблюдатель полезнее плохого стрелка.

— Умный был человек.

— Был.

Они вошли в штаб.

Личные вещи Лидии принесли ближе к вечеру. Надя получила их у Савельева по описи и разложила на лавке в присутствии караульного. Вещей оказалось немного: запасная портянка, маленькое зеркальце в жестяной оправе, расчёска с двумя сломанными зубьями, полотняный мешочек с иголками и нитками, три письма, фотография, носовой платок, ложка и чехол с принадлежностями для чистки винтовки.

Александра взяла фотографию.

На ней стояла семья возле деревянного дома. Мужчина с густыми усами держал руку на плече молодой рыжей девушки. Рядом сидела пожилая женщина в тёмном платке. Девушка улыбалась, щурясь от солнца. Веснушки почти не различались на выцветшем снимке, но лицо было тем самым, которое Александра увидела в зеркале фельдшера.

Лидия Ветрова.

Живая. До войны. До воронки, ремня и чужого сознания в собственном теле.

На обратной стороне карандашом было написано: «Лида с папой и тётей Машей. Май 1940».

Александра провела пальцем по краю фотографии.

До этого Лидия существовала для неё как имя на документах, тело и набор чужих реакций. Теперь появилась девушка, которая стояла возле дома и улыбалась отцу. Она не просила отдавать свою жизнь незнакомой женщине из будущего. Не выбирала стать оболочкой. Не соглашалась исчезнуть.

Вопрос, который Александра отгоняла с момента пробуждения, вернулся. Что произошло с Лидией? Она умерла за несколько секунд до попадания или всё ещё находилась где-то внутри, лишённая возможности говорить? Вспышки памяти принадлежали телу, остаткам сознания или самой Александре, которая пыталась придумать объяснение?

— Это её отец, — сказала Надя, стоявшая рядом. — Лесником был. Лидия от него стрелять научилась.

— Ты знала её хорошо?

— Не очень. Несколько раз вместе занятия проходили. Она тихая была. Не любила, когда на неё смотрели.

— Почему?

Надя пожала плечами.

— Рыжая. В деревне дразнили, наверное. Здесь тоже некоторые шутили. Она сразу краснела и злилась.

Александра снова посмотрела на фотографию.

— У неё кто-нибудь остался?

— Отец. Если жив. Их район заняли немцы.

Эта фраза добавила к чужому телу ещё одну ответственность. Где-то на оккупированной территории мог находиться человек, который ждал письмо от дочери и не знал, что она уже не вернётся прежней.

Александра отложила фотографию и взяла чехол с принадлежностями для винтовки. Он был сшит из плотной ткани, потёрт на сгибах. Внутри лежали маслёнка, отвёртка, ветошь и шомпольные принадлежности.

Чехол казался слишком толстым.

Она провела пальцами по внутреннему шву. Под подкладкой что-то лежало.

— Нож есть? — спросила Александра.

Надя сразу напряглась.

— Зачем?

— Здесь тайник.

Караульный подошёл ближе. Надя достала складной нож, но не отдала Александре.

— Я сама.

Она осторожно распорола несколько стежков. Из-под подкладки показался край бумаги. Надя вытянула маленькую школьную тетрадь в синей обложке, сложенную пополам.

— Этого в описи не было, — сказала она.

— Потому что не нашли.

Караульный протянул руку.

— Отдать Савельеву.

Александра накрыла тетрадь ладонью.

— Сначала посмотрим.

— Не положено.

— Это вещь Лидии. Возможно, там объяснение её исчезновения.

— Тем более Савельеву.

Надя колебалась, затем сказала:

— Я прочитаю. Если касается дела, сразу отнесём.

Караульный нахмурился.

— Тебе тоже не положено.

— Я приставлена к Ветровой и отвечаю за её вещи.

Это было не совсем правдой, но прозвучало достаточно уверенно. Караульный остался у двери.

Надя раскрыла тетрадь.

Первые страницы не содержали ничего подозрительного. Лидия записывала расход патронов, результаты стрельбы, расстояния до ориентиров и замечания после занятий. Почерк был мелким, аккуратным, учительским.

«Прицел уводит вправо после третьего выстрела. Проверить крепление».

«На морозе палец теряет чувствительность. Нужна перчатка с разрезом».

«Надя Крылова хорошо определяет расстояния, но слишком быстро двигает головой».

Надя замерла.

— Она про меня писала.

— Значит, наблюдала.

— Я не знала.

Дальше шли бытовые заметки: кому Лидия одолжила иголку, когда получила письмо от отца, сколько дней не удавалось вымыть волосы, где потеряла вторую перчатку. Один раз она записала, что старшина Буров достал для девушек горячую воду.

Надя прочла это и замолчала.

После середины тетради записи изменились. Вместо результатов стрельбы появились даты и время.

«9 ноября. Вечерний доклад закончен около 19.00. Утром немцы били по старой дороге снабжения, хотя движение перевели ночью».

«11 ноября. Связной вышел из штаба в 14.20. Первый разрыв у запасного склада в 15.05».

«12 ноября. Решение о переносе наблюдательного поста приняли после обеда. В 17.40 немцы пристреляли новый склон».

Александра листала медленно.

Лидия сопоставляла события. Не всегда уверенно, иногда ставила вопросительные знаки, перечёркивала выводы и возвращалась к ним. Она не знала структуры передачи сведений, но видела закономерность: немецкий огонь слишком часто следовал за решениями, которые принимались внутри штаба.

На одной странице стояло имя старшины Бурова. Рядом запись: «Буров сказал, что последние два раза приказ ещё не дошёл до роты, когда начался обстрел. Значит, сведения уходят раньше связного».

Надя прочла и прижала пальцы к губам.

— Он тоже заметил.

— Возможно, поэтому погиб запасной пункт.

— Ты думаешь, его убили специально?

— Пока не думаю. Слишком мало.

На следующих страницах Лидия перечисляла людей, имевших доступ к донесениям. Фамилии были записаны не полностью, только инициалы или должности: начальник штаба, ПНШ-1, ПНШ-2, два писаря, связной, дежурный телефонист.

Громов тоже входил в круг.

Рядом с его должностью стояла пометка: «Не все сведения. Часто в поле».

Возле ПНШ-1: «Видит кальки и время передвижения».

Александра почувствовала холод в пальцах.

— ПНШ-1 — Дроздов, — тихо сказала Надя.

— Сейчас Дроздов. Возможно, раньше был другой.

— Он исполняет обязанности уже несколько недель.

Они продолжили читать.

Лидия не обвиняла его прямо. Наоборот, несколько записей показывали доверие.

«П. А. сказал, что проверит журналы».

«П. А. считает, что сведения могут уходить через телефониста».

«После вечернего доклада поговорить с П. А. Он имеет доступ к сводкам и сможет передать начальнику штаба без лишнего шума».

На последней исписанной странице стояла короткая запись:

«После вечернего доклада. До утра никому не говорить. Кате сказать только у сторожки».

Дальше листы оставались пустыми.

В помещении стало очень тихо. Даже караульный у двери перестал переминаться.

— Вечерний доклад был в день исчезновения? — спросила Надя.

— Судя по дате, да.

— «П. А.» — Павел Андреевич.

— Возможно.

— Дроздов.

— Возможно, — повторила Александра.

Надя захлопнула тетрадь.

— Нужно Савельеву.

— Да.

— Почему ты не рада?

Александра посмотрела на последнюю запись.

— Потому что Лидия доверяла человеку, к которому собиралась обратиться. Если это Дроздов, он мог знать, куда она пойдёт и с кем.

— Или она встретилась с ним, рассказала про сторожку, а он отправил её проверить.

— Тогда почему имя не записано полностью?

— Она всех сокращала.

— Верно.

Александра не хотела подгонять факты под подозрение. Голос, ожог и реакция тела могли быть совпадением. Лидия служила рядом с Дроздовым, поэтому его голос естественно казался знакомым. Ожоги встречались у многих. Запись «П. А.» могла обозначать другого человека.

Но следы убийцы вели к советскому тылу.

Екатерина подпустила его близко.

Лидия ушла к сторожке после разговора с человеком, которому доверяла.

Именно Дроздов настойчивее остальных требовал считать её виновной.

— Отнесём Савельеву, — сказала Александра.

Оперуполномоченный забрал тетрадь без лишних слов. Он прочёл записи сам, потом вызвал Громова. Надю и Александру оставили в помещении, но тетрадь больше им не вернули.

Через некоторое время Савельев вошёл снова.

— Где нашли?

Надя описала тайник в чехле.

— Кто ещё знал?

— Караульный, — ответила она. — И мы.

— Содержание никому не пересказывать.

— Там Дроздов, — сказала Надя.

Савельев посмотрел на неё.

— Там инициалы и должность.

— ПНШ-1.

— Это не доказательство причастности.

— Но Лидия собиралась к нему.

— Возможно.

Надя сжала кулаки.

— Вы всё время говорите «возможно».

— Потому что моя работа начинается там, где заканчивается уверенность людей, которым очень хочется быстро найти виновного.

Он перевёл взгляд на Александру.

— Ветрова, вы вспоминали разговор с Дроздовым?

— Нет. Только голос и руку.

— Что с рукой?

Александра рассказала об ожоге возле большого пальца. Савельев записал.

— Сам момент нападения?

— Нет.

— Лицо?

— Нет.

— Слова?

Она вспомнила фразу, возникшую вместе с жёлтым светом лампы.

— «До утра никому не говори».

Савельев перестал писать.

— Уверены?

— Нет. Это не обычная память. Обрывки, ощущения. Возможно, я додумываю после прочитанного.

— Правильная оговорка.

Надя возмущённо посмотрела на него.

— Но слова совпадают с тетрадью.

— Совпадают. Поэтому проверим.

— Арестуете Дроздова?

— Нет.

— Почему?

— Потому что пока у нас есть записи Лидии о намерении поговорить с ПНШ-1, её неясная реакция на голос и ожог, который мог получить любой человек у печи. Этого недостаточно даже для открытого обвинения, не говоря уже об аресте штабногокомандира во время боёв.

— А если он снова кого-нибудь убьёт?

— Тогда ответственность будет на мне.

Савельев произнёс это спокойно, но Надя замолчала.

— Сегодня вечером Дроздов придёт уточнить ваши прежние показания, — продолжил он, обращаясь к Александре. — Тетрадь пока останется у меня. О её обнаружении он не знает.

— Вы хотите посмотреть на его реакцию?

— Я хочу задать вопросы.

— А мне что делать?

— Отвечать. Не провоцировать. Не обвинять. Не показывать, что подозреваете.

— Сложная задача.

— На мельнице было сложнее.

Он вышел.

Надя осталась рядом. Её прежняя враждебность не исчезла, но теперь в ней появилась трещина. Тетрадь доказала, что Лидия не просто сбежала с позиции. Она наблюдала утечку, записывала время и собиралась сообщить о подозрениях.

— Она пыталась найти предателя, — тихо сказала Надя.

— Да.

— Значит, могла уйти к сторожке из-за этого.

— Могла.

— И Екатерину взяла, потому что боялась идти одна.

Александра посмотрела на неё.

— Возможно.

Надя поморщилась.

— Теперь ты говоришь как Савельев.

— Иногда это полезно.

— Я думала, Лидия просто… — девушка замолчала. — После удара все говорили разное. Кто-то, что она передала карту. Кто-то, что испугалась и сбежала. Я поверила.

— У тебя были причины.

— Но она записала Бурова.

— Потому что он помог ей увидеть связь.

Надя села на лавку.

— Если найдём того, кто передал координаты, это не вернёт его.

— Нет.

— Тогда зачем мне так хочется найти?

— Чтобы понять, что он погиб не потому, что все вокруг были слепыми.

Надя долго смотрела в пол.

— Ты правда не Лидия?

— Правда.

— А где она?

Вопрос оказался тяжелее всех вопросов Савельева.

— Не знаю.

— Ты заняла её тело?

— Я очнулась в нём. Не выбирала.

— Может, она внутри?

Александра коснулась шеи.

— Иногда появляются её ощущения. Образы. Но я не знаю, что это значит.

Надя посмотрела на неё уже не как на предательницу и не как на безумную. Скорее как на опасную загадку, которая внезапно стала связана с человеком, которого она знала.

— Если она внутри, — произнесла девушка, — скажи ей, что я ошиблась.

— Не уверена, что могу.

— Всё равно скажи.

Александра закрыла глаза.

«Надя ошиблась», — подумала она, обращаясь неизвестно к кому. — «Но сегодня она спасла раненых. И нашла твою тетрадь».

Никакого ответа не последовало. Только горло снова сжалось от боли.

Дроздов пришёл после вечернего доклада.

За окном уже темнело. В комнате горела керосиновая лампа, и её жёлтый свет сразу вызвал неприятное напряжение в животе. Надя сидела в углу, официально потому, что оставалась приставленной к Ветровой. Караульный стоял за дверью. Савельев расположился у стола с папкой, но тетради Лидии среди бумаг не было.

Дроздов вошёл спокойно. Снял перчатки, положил фуражку на край ящика и посмотрел на Александру.

Сегодня ожог на его правой руке был виден отчётливо. Светлая неровная кожа тянулась от основания большого пальца к запястью.

— Как состояние? — спросил он.

— Фельдшер утверждает, что мозги ещё на месте.

— Это уже хорошо.

Он сел напротив.

— Мне нужно уточнить несколько моментов перед вашим исчезновением, Ветрова. Возможно, разговор поможет восстановить память.

— Попробуем.

Савельев открыл папку.

— Старший лейтенант, когда вы в последний раз видели Ветрову до её ухода?

— После вечернего доклада. Она принесла наблюдательную сводку.

— В котором часу?

— Около девятнадцати.

— О чём говорили?

Дроздов посмотрел на Александру, словно ожидал, что она ответит сама.

— Лидия жаловалась на плохой обзор с позиции и спрашивала, можно ли перенести наблюдение ближе к сторожке.

Александра не почувствовала вспышки памяти. Только холодную настороженность.

— Я сама предложила сторожку? — спросила она.

— Насколько помню.

— И Екатерину?

— О Суровцевой мы не говорили.

Савельев сделал запись.

— Ветрова сообщала о подозрительной точности немецких ударов?

Дроздов чуть заметно нахмурился.

— Все об этом говорили.

— Она показывала свои записи?

— Нет.

— Упоминала возможную утечку из штаба?

— Не прямо. Спросила, может ли немец наблюдать за связными. Я ответил, что разведка уже проверяет эту версию.

— Почему вы не доложили о её намерении идти к сторожке?

— Я не давал разрешения покидать позицию. Сказал дождаться утра и обсудить вопрос с капитаном Громовым.

Он повернулся к Александре.

— До утра ничего предпринимать не будем. Лишние разговоры сейчас опасны.

Мир исчез.

Не постепенно. Лампа перед глазами вспыхнула ярче, стены отодвинулись, а тело Лидии словно провалилось в другую комнату.

Та же жёлтая дрожь на стене.

Мужская рука лежит на столе. Ожог возле большого пальца. Пальцы медленно закрывают тетрадь или папку.

Голос говорит:

«До утра никому не говори».

Потом рука сжимает ремень.

Александра перестала дышать. Её пальцы судорожно вцепились в край стола. Ногти скребнули дерево.

— Ветрова? — позвал Савельев.

Она смотрела только на руку Дроздова.

Ожог.

Тот же рисунок. Неровный край, узкая полоска к запястью.

Дроздов заметил взгляд и медленно убрал ладонь со стола.

— Что вы вспомнили? — спросил он.

Александра заставила себя вдохнуть. Горло отозвалось болью, будто ремень снова затянули.

— Лампу.

— Какую?

— Керосиновую. Руку. Ваш голос.

Дроздов не отступил.

— Мы разговаривали при лампе. Электричества в штабе нет уже неделю.

— Вы сказали ту же фразу.

— Какую?

— До утра никому не говорить.

Савельев поднял глаза от бумаги.

Дроздов некоторое время молчал, затем спокойно кивнул.

— Возможно. Если Ветрова собиралась обсуждать расположение постов с другими бойцами, я мог потребовать не распространять сведения.

— А ремень? — спросила Александра.

Надя в углу напряглась.

— Какой ремень? — переспросил Дроздов.

Перед глазами Александры оставался только обрывок движения. Рука. Тёмная полоса. Никакого лица, никакого места.

— Не знаю.

— Тогда не стоит превращать обрывок памяти в обвинение, — произнёс он без раздражения. — После удара по голове человек способен соединять реальные события с тем, что услышал позже.

— Вы правы.

Ответ удивил его сильнее прямого обвинения.

Александра разжала пальцы. На дереве остались светлые царапины.

— Поэтому я не обвиняю. Только вспоминаю.

Савельев продолжил допрос. Он спрашивал о времени, людях возле оперативной комнаты, о том, кто видел Лидию после разговора. Дроздов отвечал уверенно. По его версии, Ветрова ушла из штаба одна, вернулась на позицию, а позже исчезла вместе с Екатериной. Он не знал ни о тетради, ни о её попытке сопоставить обстрелы.

Ни одного явного противоречия не появилось.

Когда вопросы закончились, Дроздов надел перчатки и поднялся.

— Надеюсь, память вернётся, — сказал он Александре. — Для всех будет лучше узнать, что произошло на самом деле.

— Для всех?

— Для погибших прежде всего.

Он взял фуражку.

— До утра никаких самостоятельных действий. Лишние разговоры сейчас действительно опасны.

На этот раз фраза прозвучала почти намеренно. Или Александре так показалось.

Дроздов вышел.

Савельев несколько секунд смотрел на закрытую дверь.

— Что именно вы увидели? — спросил он.

Александра описала образ. Лампа. Рука. Ожог. Ремень. Никакой последовательности.

— Ремень был в руке Дроздова?

— Не знаю. Образы накладываются.

— Он стоял рядом?

— Не знаю.

— Это происходило в штабе или у сторожки?

— Не знаю.

Савельев закрыл папку.

— Тогда пока у нас ничего нового.

Надя вскочила.

— Он повторил слова из тетради!

— Эти слова могла слышать сама Ветрова во время разговора.

— Ожог совпадает.

— Ожог видели многие.

— И она испугалась его голоса ещё вчера.

— Реакция контуженного человека не является доказательством.

Надя хотела спорить, но Александра остановила её.

— Он прав.

— Ты сама думаешь, что это Дроздов.

— Думаю, что Лидия ему доверяла. Возможно, рассказала о подозрениях. Возможно, он отправил её к сторожке. Возможно, пошёл вместе с ней. Но между «возможно» и «убил» пока слишком много пустого места.

Савельев посмотрел на неё с одобрением, которого Александра не просила.

— Завтра проверим, кто ещё видел Ветрову после разговора. Тетрадь сопоставим с журналами связи. Дроздова пока не предупреждать о находке.

Он забрал папку и ушёл.

Надя осталась стоять у стены.

— Ты защищаешь его?

— Нет. Я защищаю расследование от желания быстро закончить его.

— А если он виновен?

— Тогда поспешное обвинение заставит его уничтожить следы или уйти.

— А если он снова ударит?

Александра посмотрела на дверь.

— Теперь он не знает, сколько я вспомнила.

— И сколько?

— Почти ничего.

— Но он этого не знает.

Впервые за весь день Надя улыбнулась по-настоящему. Улыбка получилась жёсткой.

— Значит, пусть боится.

Караульный принёс ужин. Они ели молча. После еды Надя должна была уйти в своё помещение, но задержалась возле двери.

— Сегодня на позиции, — сказала она, не глядя на Александру, — ты могла выстрелить.

— Могла.

— Почему не стала, я поняла. Если бы открыла огонь, повозки могли попасть под пулемёт раньше, чем мы сняли расчёт.

— Верно.

— Буров говорил, что я всегда тороплюсь. Вижу цель и сразу думаю, что нужно что-то делать.

— Иногда нужно ничего не делать и продолжать смотреть.

— Это сложнее.

— Часто.

Надя поправила сумку.

— Завтра снова пойдём?

— Если Громов разрешит.

— Он разрешит. Донесение было хорошее.

Она открыла дверь, затем обернулась.

— Я всё ещё не доверяю тебе.

— Я помню.

— Но если ты решишь бежать, сначала предупреди. Не хочу стрелять в спину.

— Очень благородно.

— Это не благородство. Просто в лицо попасть легче.

Надя ушла.

Александра легла на лавку и достала фотографию Лидии. Савельев разрешил оставить её вместе с письмами. Молодая рыжая девушка улыбалась рядом с отцом, ещё не зная, что через полтора года будет лежать в промёрзшей воронке со следом ремня на шее.

Лидия не была пустой оболочкой, приготовленной для попаданки. Она умела стрелять, наблюдала за людьми, записывала ошибки прицела и заметила связь между штабными решениями и немецкими ударами раньше, чем многие опытные командиры. Она доверилась человеку, который имел доступ к оперативным сводкам. После этого оказалась у сторожки, где Екатерину застрелили в спину, а её саму попытались задушить.

Александра провела пальцем по краю снимка.

Она получила не только чужое обвинение и тело. Ей досталось незаконченное дело женщины, которая сама начала искать предателя и не успела назвать его имя.

Последняя запись в тетради теперь звучала иначе.

«После вечернего доклада. До утра никому не говорить».

Эти слова могли быть обычной предосторожностью. Могли — предупреждением. А могли стать приговором, произнесённым человеком, которому Лидия доверяла достаточно, чтобы пойти за ним в тёмный лес.

Александра закрыла глаза.

В памяти снова появилась мужская рука с ожогом. На этот раз она держала не только ремень. Пальцы словно опускались на плечо Лидии, направляя её вперёд, к сторожке.

Лица по-прежнему не было.

Но голос Александра уже знала.

Тетрадь Лидии лежала на столе между журналом связи, немецкой таблицей ориентиров и кружкой, в которой чай давно остыл до состояния тёмной воды. Александра смотрела на знакомую синюю обложку и думала, что мёртвые обладают неприятной привычкой продолжать разговор именно тогда, когда живые уже решили, будто всё поняли.

Записи Лидии оказались не доказательством и не готовым обвинением. Она не вывела на последней странице фамилию предателя, не оставила стрелку, указывающую на нужного человека, и не успела написать, зачем отправилась к сторожке вместе с Екатериной. Вместо этого мёртвая девушка передала им время, вопросы и несколько осторожных предположений. Дальше следовало думать самим, а в этом деле каждый новый ответ порождал ещё больше способов ошибиться.

В небольшой комнате при штабе было тесно. Громов стоял у стены, наклонившись над разложенной картой. Савельев сидел за столом и перелистывал журналы связи, делая пометки остро заточенным карандашом. Надя устроилась на краю лавки, держа тетрадь Лидии на коленях. Александре позволили присутствовать только потому, что часть записей могла вызвать новые обрывки памяти. Караульный остался за дверью, а винтовку, как обычно, забрали.

За окном ещё не рассвело полностью. Сквозь щели между досками пробивался серый свет, превращавший лица в бледные пятна. Лампа на столе пахла керосином. Запах уже не вызывал мгновенного приступа страха, но тело Лидии всё равно напрягалось при каждом движении пламени, словно память пряталась не в голове, а в мышцах, коже и сухожилиях.

— Девятое ноября, — прочла Надя, проводя пальцем по строке. — Вечерний доклад закончился около семи. Утром немцы били по старой дороге снабжения, хотя движение перевели ночью.

Савельев нашёл соответствующую запись в журнале.

— Приказ о переводе подвоза принят в восемнадцать сорок. В подразделения передан после двадцати. Первый немецкий удар по прежнему маршруту — утром следующего дня, в семь пятнадцать.

— Прежнему? — переспросила Александра.

— Да. Поэтому тогда никто не связал обстрел с утечкой. Решили, что немцы заметили старое движение и запоздали.

Громов провёл карандашом по карте.

— Или получили сведения вечером, но не успели отработать до темноты.

— Документ можно было передать ночью, — сказала Александра. — Через тайник или человека, который пересекает линию.

Савельев не подтвердил и не отверг.

— Возможно. Следующая запись.

Надя перевернула страницу.

— Одиннадцатого ноября связной вышел из штаба в четырнадцать двадцать. Первый разрыв возле запасного склада в пятнадцать ноль пять.

Громов нахмурился.

— Слишком быстро для передачи через линию фронта.

— Если сведения передавал тот же связной, — заметила Александра.

Надя резко подняла глаза.

— Он был наш.

— Наши люди тоже могут ошибаться, не понимать, что несут, или работать на противника. Я не обвиняю конкретного человека.

Савельев сверился с журналом.

— Связной дошёл до второго батальона. Его видели там в четырнадцать пятьдесят. Обратно вернулся после обстрела.

— Тогда не он, — сказала Надя.

— Не обязательно, — возразил Савельев. — Сигнал можно передать по пути. Оставить записку. Показать условный знак. Но времени всё равно мало.

Александра посмотрела на карту. От штаба до немецких позиций было несколько километров. Человек не успел бы забрать документ, пройти через лес, пересечь линию и передать координаты артиллеристам за сорок пять минут. Даже если часть пути проехать, оставались проверка сведений, расчёт данных и подготовка огня.

— Для таких ударов нужен быстрый канал, — произнесла она. — Не документ.

Громов кивнул.

— Телефон?

— Если бы существовала прямая линия к немцам, её уже нашли бы. Радиостанция?

— При штабе посторонний передатчик не спрячешь, — ответил он. — Да и работать регулярно незаметно сложно.

— Тогда визуальный сигнал. Свет, дым, полотнище, положение ставен. Что-то, что наблюдатель видит сразу.

Савельев записал несколько слов.

— Получается два способа передачи. Медленный — для подробных сведений. Быстрый — для координат или подтверждения цели.

— Или два разных источника, — сказал Громов.

— Или один человек, использующий разные способы, — добавила Александра.

Он посмотрел на неё.

— Вам больше нравится один?

— Одного легче найти.

— Это не делает версию правильной.

— Знаю.

Слова прозвучали спокойнее, чем она чувствовала. Александра всё чаще возвращалась к Дроздову. Его голос вызывал страх. Ожог совпадал с обрывками памяти. Лидия собиралась поговорить с ПНШ-1 после вечернего доклада и затем оказалась у сторожки. Всё складывалось слишком удобно, а удобные версии были опасны именно тем, что позволяли перестать искать.

Дроздов имел доступ к оперативным калькам, времени передвижения и сводкам. Но доступ был и у других. Начальник штаба видел все документы. Громов получал сведения о разведывательных постах, маршрутах и наблюдателях. Писари переписывали приказы. Связисты передавали их по телефону. Посыльные носили бумаги. Любой из этих людей мог запомнить координаты, сделать копию или показать врагу нужный участок.

Александра посмотрела на Громова. Капитан стоял в двух шагах, склонившись над картой. Вчера он прикрывал её отход, вернул винтовку после дрожи и не позволил Дроздову превратить промах у оврага в доказательство измены. Всё это не исключало ничего.

Предатель тоже мог быть полезным, смелым и способным рисковать жизнью. Иногда именно такие люди дольше остальных оставались вне подозрений.

— Двенадцатое ноября, — продолжила Надя. — Решение о переносе наблюдательного поста приняли после обеда. В семнадцать сорок немцы пристреляли новый склон.

Савельев перелистал журнал.

— Приказ передавался по телефону. Письменная копия ушла позже.

— Кто знал до передачи? — спросила Александра.

— Начальник штаба, ПНШ-1, ПНШ-2, дежурный телефонист и командир взвода наблюдения, — перечислил Савельев.

Надя посмотрела на Громова.

Капитан заметил.

— Я ПНШ-2, если забыли.

— Не забыла, — ответила девушка.

— И что?

— Ничего.

— Тогда смотрите в тетрадь, а не на меня.

Надя вспыхнула, но подчинилась. Александра поймала себя на желании защитить её и промолчала. Громов не был обязан делать вид, будто собственное имя в списке ничего не значит. Наоборот, он первым напомнил о своей должности.

Савельев провёл линию между тремя датами.

— Удары после письменных решений происходят через несколько часов. Удары после телефонной передачи — значительно быстрее. Пока это только закономерность.

— Но Лидия заметила её, — сказала Александра.

— Да.

— Раньше всех.

Савельев поднял взгляд.

— Не раньше всех. Некоторые командиры тоже говорили о подозрительной точности огня. Лидия первой начала записывать время систематически.

Александра коснулась края тетради. Мёртвая девушка не обладала знаниями из будущего, не служила в контрразведке и не читала учебников по анализу данных. Она просто смотрела, сравнивала и не позволила себе забыть неудобные совпадения. Возможно, поэтому её и убили.

— Последняя запись перед сторожкой, — напомнил Громов. — Она собиралась говорить с человеком, имевшим доступ к сводкам.

— С ПНШ-1, — сказала Надя.

— С человеком, обозначенным инициалами П. А., — поправил Савельев.

— Павел Андреевич Дроздов.

— Возможно.

Надя раздражённо закрыла тетрадь.

— Если мы будем говорить «возможно» после каждой улики, он успеет половину штаба перебить.

— Если мы арестуем невиновного командира из-за вашего желания отомстить, настоящий источник успеет сделать то же самое, — ответил Савельев.

Голос оставался ровным, но Надя побледнела.

Александра вмешалась:

— Тетрадь показывает канал, а не человека. Сначала нужно понять, откуда можно передать быстрый сигнал.

— Верно, — сказал Савельев. — И кто имеет возможность его подать после штабного решения, не покидая расположение надолго.

Громов выпрямился.

— Высоты вокруг штаба наблюдаются немцами не все. Вчера Ветрова доказала, что Келлер видел только часть дороги. Для сигнала нужна точка, которая открыта на немецкую сторону.

— Или несколько точек, — добавила Александра.

— Сегодня проверим.

Савельев посмотрел на неё.

— Вы пока ничего проверять самостоятельно не будете.

— Я не предлагала.

— Но подумали.

Она не ответила.

Оперуполномоченный закрыл журнал.

— Сначала осмотр Суровцевой. Фельдшер закончил запись.

Тело Екатерины находилось в холодном сарае за школой. До войны там, вероятно, хранили дрова или учебный инвентарь. Теперь на земляном полу стояли носилки, лежали свёрнутые шинели и несколько тел, накрытых брезентом. Мороз сохранял их лучше любого морга, и от этого место казалось ещё страшнее. Мёртвые не гнили, не пахли и выглядели так, будто могли проснуться, если разбудить достаточно настойчиво.

Фельдшер стоял возле носилок Екатерины. Увидев Александру и Надю, он нахмурился.

— Крыловой здесь делать нечего.

— Она была знакома с погибшей и может подтвердить вещи, — сказал Савельев.

— А Ветровой?

— Возможно, вернётся память.

Фельдшер недовольно потянул край брезента.

— После такого зрелища память может не вернуться, а окончательно уйти.

Он открыл тело.

Екатерину очистили от земли и крови, насколько было возможно. Лицо оставалось бледным, спокойным. Русые волосы убрали под шапку. Александра снова увидела молодую девушку, лежавшую рядом в воронке, но теперь между ними не было грязи, снега и необходимости выжить.

Надя тихо вдохнула.

— Катя.

Фельдшер указал на спину.

— Пуля вошла ниже левой лопатки. Расстояние небольшое. Точного числа не скажу, но не из леса и не с сотни шагов. Ткань вокруг входа обожжена, есть пороховые следы.

— В упор? — спросил Савельев.

— Не вплотную. Несколько шагов. Может, пять, может, десять.

— Выход?

— Через грудь. Сердце или крупный сосуд. Умерла быстро.

Надя отвернулась.

Александра заставила себя смотреть. Екатерина не успела вынуть оружие. Ремень винтовки остался на плече, подсумок застёгнут. На рукавах нет следов борьбы, костяшки целы. Только возле правого локтя грязь, будто девушка начала падать и попыталась удержаться.

— Она не защищалась, — сказала Александра.

— Не успела, — подтвердил фельдшер.

— Или не ждала выстрела.

Савельев посмотрел на оружие, лежавшее рядом с носилками.

— Винтовка была за спиной?

— Группа нашла её возле тела. Затвор закрыт, патрон в патроннике, предохранитель поставлен.

— Если бы рядом были немцы, она сняла бы с предохранителя, — произнёс Громов.

— Если заметила бы их, — возразил фельдшер.

Александра обошла носилки.

— Немецких гильз возле сторожки не нашли.

— Нет, — ответил Савельев. — Только одна советская пистолетная. Сильно затоптана. Проверить оружие по ней мы не сможем.

— Пистолет, — сказал Громов. — Значит, командир или человек, имевший доступ.

— Не обязательно командир. Пистолеты есть у разведчиков, связистов, командиров отделений, работников штаба.

— Но не у случайного немецкого патруля, который подошёл незаметно и выстрелил советским патроном.

Савельев накрыл тело брезентом.

— Екатерина подпустила убийцу близко. Не приготовила оружие и, судя по следам, стояла к нему спиной. Она не считала человека врагом.

Надя вытерла щёку рукавом.

— Значит, наш.

— Человек с советской стороны, — уточнил Савельев. — Или немец, которого она приняла за своего. Но второй вариант слабее.

Александра снова вспомнила след сапога, уходивший к советскому тылу.

— А Лидия?

Фельдшер посмотрел на её шею.

— Тебя ударили сзади. Потом душили. На затылке рана от тупого предмета. Если убийца сначала выстрелил в Суровцеву, Ветрова могла обернуться, получить удар и не успеть поднять винтовку.

— Он хотел оставить обеих мёртвыми, — сказала Надя.

— Да.

— Но не проверил.

Фельдшер пожал плечами.

— Начался артиллерийский огонь. Или кто-то приближался. Или решил, что ремня достаточно.

Савельев посмотрел на Александру.

— Есть что-то новое?

Она закрыла глаза, пытаясь вызвать память. Холодный воздух сарая. Запах дерева. Тусклый свет. Мёртвая Екатерина. Ничего. Только слабая боль в горле и ощущение мужской руки на плече.

— Нет.

Они вышли наружу.

Надя задержалась у двери. На её лице снова появилась прежняя жёсткость, но теперь направленная не на Александру.

— Тот, кто это сделал, ходит где-то рядом, — произнесла она.

— Скорее всего, — ответил Савельев.

— И знает, что Ветрова выжила.

— Да.

— Тогда он попробует снова.

Савельев посмотрел на неё.

— Поэтому вы приставлены к ней не только для надзора.

Надя замерла.

— Громов не говорил.

— Не обязан был.

Александра усмехнулась без веселья.

— Значит, мне всё-таки выделили охрану.

— Не обольщайтесь, — сказал Савельев. — Если попытаетесь бежать, Крылова всё равно должна вас остановить.

— Теперь чувствую себя значительно безопаснее.

После сарая Громов отвёл Александру и Надю на наблюдательный участок восточнее штаба. Там проходила тропа, которой пользовались посыльные, направлявшиеся к батальонам и передовым ротам. Она начиналась возле разрушенного амбара, шла вдоль леса, затем скрывалась в складке местности. С немецких позиций тропа почти не просматривалась, но несколько раз связных обстреливали сразу после выхода.

Задача была обычной: определить, наблюдает ли противник сам маршрут или получает сведения иным способом.

С ними пошли Колесов и Белов. Сержант отвечал за группу, молодой разведчик нёс запасной бинокль и катушку тонкого кабеля для возможного поста связи. Громов сопровождал их до первой позиции, после чего собирался проверить соседний склон.

— Здесь остаётесь до полудня, — сказал он, показывая сектор. — Наблюдаете тропу, лесной край и высоту справа. Крылова передаёт сведения через Белова. Без приказа позицию не менять.

Последние слова он произнёс, глядя на Александру.

— Я поняла.

— Повторите.

— Без приказа позицию не менять.

— Хорошо.

Он задержал взгляд чуть дольше, словно пытался понять, действительно ли она собирается выполнить приказ. Александру это раздражало. Впрочем, ещё сильнее раздражало, что капитан имел основания сомневаться.

Позиция находилась в развалинах старой бани. От стен осталось два угла и часть каменного основания. Между кирпичами росли кусты. Сверху натянули белую ткань, под которой можно было наблюдать через узкий промежуток.

Александра устроилась с винтовкой. Надя легла рядом. Колесов занял место у задней стены, Белов остался ниже, в готовности передать донесение.

Первый час прошёл спокойно.

По тропе дважды прошли связные. Один нёс сумку, другой — свёрнутый лист за пазухой. Никто по ним не стрелял. На лесном краю движения не было. Высота справа оставалась пустой.

Александра следила не только за местностью. Её интересовали сами связные: откуда выходили, где задерживались, кто мог видеть их путь. Если существовал быстрый сигнал, он мог подаваться в момент отправления человека из штаба. Наблюдателю не требовалось знать содержание приказа. Иногда достаточно было показать, что посыльный направился в определённую сторону.

— До края леса? — тихо спросила она.

Надя посмотрела.

— Триста пятьдесят.

— Триста тридцать.

— Из-за склона?

— Из-за белого фона. На снегу всё кажется дальше.

Надя записала.

Она училась быстро. Уже не спорила с каждой поправкой и не пыталась доказать собственную правоту. Перед ответом сравнивала ориентиры, смотрела на размер деревьев и расстояние между столбами.

— На высоте что-то изменилось, — сказала она через несколько минут.

Александра навела прицел.

Сначала увидела только снежный склон и край старого окопа. Потом на гребне появился яркий блеск. Короткий, резкий, словно солнце ударило в стекло.

Оптика.

Она задержала дыхание.

Блеск исчез, затем появился снова чуть левее. Кто-то наблюдал с высоты, прикрываясь земляным валом.

— Вижу, — прошептала Александра.

Колесов подполз ближе.

— Где?

Она объяснила ориентир.

Сержант посмотрел в бинокль.

— Не нахожу.

— Ждите. Появляется через несколько минут.

Блеск вернулся. На этот раз дольше.

— Есть, — сказал Колесов. — Стекло.

— Келлер, — произнесла Александра.

Надя повернула голову.

— Ты уверена?

— После мельницы ему нужна новая позиция. Оттуда видно тропу и часть штаба.

Колесов нахмурился.

— Высоту проверяли вчера.

— Значит, он пришёл ночью.

Александра смотрела через прицел. Точка была неудобной. Расстояние около шестисот метров, возможно, больше. Самого человека не видно, только отражение стекла над валом. Если это перископ или бинокль, выстрел ничего не даст.

Нужно подойти ближе.

Справа от их позиции начиналась низкая канава, тянувшаяся к высоте. По ней можно было сократить расстояние на двести метров и выйти на другой угол. Приказ Громова запрещал менять позицию. Но капитан не знал, что Келлер появился на склоне.

Александра подумала о Дроздове. Если быстрый сигнал подавался с территории штаба, высота могла быть приёмной точкой. Келлер наблюдал не только тропу, но и здания позади. С нового угла можно было увидеть, куда направлена его оптика.

— Белов, — позвала она. — Передай Громову: вероятный наблюдатель на правой высоте. Нужна смена сектора.

Молодой разведчик выполз вниз.

Колесов продолжал смотреть в бинокль.

— Пока ждём.

— Он уйдёт.

— Приказ — ждать.

— Если это Келлер, он уже знает, что мельница раскрыта. Долго сидеть не станет.

Сержант посмотрел на неё.

— Ты услышала капитана.

— Услышала.

Александра снова навела прицел. Блеск появлялся слишком регулярно. Раз в две-три минуты, почти в одном месте. Человек осторожный, но не неподвижный. Возможно, он проверял разные участки.

Где-то в штабе сейчас проходили документы. Связные выходили на тропу. Если Келлер видел направление движения, он мог передавать сведения артиллерии. А если Александра подойдёт ближе, поймёт, следит ли он за тропой или за конкретным окном штаба.

В прежней жизни она много раз сталкивалась с ситуациями, когда ждать означало потерять возможность. На поисках пропавшего ребёнка нельзя было бесконечно согласовывать маршрут с координатором, если свежий след уходил к реке. На соревновании нельзя было просить дополнительную минуту, когда мишень появлялась на несколько секунд. Решение принимал тот, кто видел ситуацию.

Сейчас ситуацию видела она.

— Я смещусь по канаве, — сказала Александра. — На сто метров. Надя со мной. Колесов остаётся прикрывать.

Сержант медленно опустил бинокль.

— Нет.

— С нового угла увидим позицию.

— Нет.

— Пока Белов дойдёт до Громова и вернётся, немец уйдёт.

— Значит, уйдёт.

— А потом снова накроют связных.

Колесов придвинулся ближе.

— Ветрова, капитан сказал позицию не менять. Я старший группы. Остаёмся здесь.

Александра посмотрела на него. Сержант не был глупцом. Он выполнял приказ и отвечал за людей. Но его решение означало упустить шанс.

— Хорошо, — сказала она.

Колесов ещё несколько секунд наблюдал за её лицом, затем вернулся к биноклю.

Надя тихо произнесла:

— Ты же не собираешься слушаться.

— Собираюсь.

— Врёшь хуже, чем думаешь.

— Я пока ничего не сделала.

— Именно «пока».

Они продолжили наблюдение.

Через пять минут блеск снова появился. Александра заметила ещё одну деталь: отражение не менялось вместе с движением солнца. Свет падал под другим углом, но точка оставалась одинаково яркой. Это могло означать, что стекло установлено специально.

Или что перед ними приманка.

Мысль пришла, но не задержалась. Келлер уже использовал ложные позиции у школы. Он понимал, что советская сторона ищет оптику. Слишком заметный блеск мог быть именно тем, что он хотел показать.

Александра всмотрелась в склон. Следы? На снегу возле вала ничего не различить с такого расстояния. Дыхание? Человека не видно. Изменения тени? Слишком далеко.

Нужно было подойти ближе.

Она дождалась, когда Колесов повернётся к тропе, и коснулась плеча Нади.

— За мной.

— Куда?

— В канаву.

— Капитан запретил.

— Белов уже передаёт сообщение. Мы только уточним точку.

— Колесов сказал оставаться.

— Он прикроет, когда поймёт.

Надя схватила её за рукав.

— Не делай этого.

— Если останемся, не узнаем, настоящая ли позиция.

— Тогда ждём Громова.

— Келлер ждать не будет.

В глазах Нади появилась прежняя враждебность.

— Ты опять решила, что одна умнее всех.

— Я решила проверить.

— Чужими жизнями?

Фраза ударила точнее, чем Александра ожидала. Она могла остаться. Выполнить приказ. Позволить немецкому наблюдателю уйти, если тот действительно существовал. Тогда никто не обвинил бы её в самовольстве.

Но если из-за этого погибнут связные?

— Я иду одна, — сказала Александра. — Ты остаёшься.

— Мне приказано следить за тобой.

— Тогда иди.

Надя выругалась едва слышно и поползла следом.

Они спустились за остатки стены. Колесов заметил движение слишком поздно.

— Ветрова! Назад!

Александра уже достигла канавы.

— Только до второго куста! — ответила она. — Посмотрим угол и вернёмся!

— Это приказ!

Она сделала вид, что не услышала.

Канава была неглубокой, местами занесённой снегом. Приходилось ползти на локтях, удерживая винтовку над землёй. Надя двигалась сзади. Её дыхание звучало зло и часто.

— Если выживем, — прошептала она, — я сама доложу Громову.

— Справедливо.

— И Савельеву.

— Не забудь фельдшера. Он тоже любит ругаться.

Они достигли первого куста. До высоты оставалось около четырёхсот метров. С нового угла яркая точка виднелась лучше.

Александра навела прицел.

На валу действительно стояло что-то стеклянное. Небольшой щит или кусок зеркала, закреплённый между досками. Но человека рядом не было. Ни движения, ни отпечатков на свежем снегу.

— Приманка, — сказала Надя.

— Возможно.

— Не возможно. Посмотри левее.

Александра перевела прицел.

— Что?

— Снег возле щита. Чистый.

— Могли установить ночью.

— После ночи был ветер. Вокруг досок снег лёг ровно, а следов к позиции нет. Если человек подходил сейчас, оставил бы полосу.

Александра посмотрела внимательнее. Надя была права. Склон вокруг ложной точки оставался нетронутым. Никаких новых углублений, примятых кустов или тёмных пятен. Стекло поставили заранее, возможно, ещё ночью, а теперь оно отражало свет само.

— И нет пара, — добавила Надя. — Даже если сидит за валом, на морозе иногда видно.

Александра почувствовала неприятный холод, не связанный с погодой.

Келлер выставил приманку не просто для того, чтобы отвлечь наблюдение. Он хотел заставить снайпера приблизиться или выстрелить.

Она медленно осмотрела противоположные сектора. Если ложная точка находилась на высоте, настоящий наблюдатель должен был видеть подходы к ней. Лучшее место — лесной край слева или разрушенный дом ниже.

— Назад, — сказала Александра.

Поздно.

Где-то справа хлопнул выстрел. Пуля ударила в край канавы и подняла снег перед её лицом.

— Ложись! — крикнула Надя, хотя обе уже прижались к земле.

Второй выстрел пришёл с другого направления. Не винтовка. Короткий треск, затем несколько ударов по снегу. Немецкое охранение заметило движение.

Колесов открыл ответный огонь с исходной позиции. Его автоматная очередь прошла над канавой, заставив стрелка пригнуться.

— Ползём назад! — крикнула Надя.

Александра попыталась развернуться, но в этот момент над лесом прозвучал знакомый глухой хлопок.

Миномёт.

Она успела только втянуть голову в плечи.

Мина разорвалась левее, за канавой. Земля дрогнула, снег и мелкие камни посыпались сверху. В ушах зазвенело.

Второй разрыв лёг ближе к исходной позиции Колесова.

Келлер не просто заманил их. Он пристрелял подходы заранее.

— Считай! — крикнула Александра Наде.

Девушка уже считала. Голос дрожал, но не срывался.

— Девять… десять… одиннадцать!

Новая мина упала за ними.

— Перенос к исходной точке! — сказала Надя. — Они бьют между нами и Колесовым!

— Уходим по канаве вниз, не обратно!

Прямой путь к позиции оказался под огнём. Александра поползла в сторону низины. Надя следовала вплотную. Миномёт работал короткими сериями, каждый раз немного меняя направление. Немецкий наблюдатель видел их движение или угадывал по канаве.

Сзади закричал человек.

Александра остановилась.

— Кто?

Надя подняла голову, рискуя получить пулю.

— Колесов!

На исходной позиции появилась фигура. Сержант пытался оттащить кого-то за стену. Белов, вернувшийся с донесением, лежал возле края развалин. Одна нога не двигалась.

Александра почувствовала, как внутри всё обрывается.

Он вернулся именно тогда, когда они самовольно сменили позицию. Немцы заметили движение, открыли огонь и накрыли развалины.

— Нужно помочь, — сказала она.

— Там мины!

— Он ранен из-за нас.

— Из-за тебя, — выкрикнула Надя.

Спорить было нечего.

Они поползли обратно, используя короткие паузы между разрывами. Надя считала. На восьмой секунде они двигались, после десятой прижимались к земле. Одна мина упала совсем близко. Взрыв ударил воздухом, Александра почувствовала, как что-то горячее царапнуло щёку.

Колесов встретил их руганью.

— Я приказал оставаться!

— Потом, — ответила Александра. — Что с Беловым?

Молодой разведчик был в сознании. Осколок вошёл в бедро выше колена, разорвав ватные брюки. Кровь быстро пропитывала ткань. Колесов уже перетянул ногу ремнём, но рана выглядела тяжёлой.

— Кость? — спросила Александра.

— Не знаю, — процедил сержант. — Нужно уносить.

Надя сорвала с плеча сумку и достала бинт. Руки снова начали дрожать, но теперь она не застыла. Прижала ткань к ране, помогла затянуть повязку.

— Сможешь нести? — спросил Колесов у Александры.

— Да.

— Возьмёшь ноги. Крылова — оружие и сумку. Я за плечи.

— А миномёт?

— Перенёс огонь дальше. Пока.

Они подняли Белова. Он застонал и вцепился пальцами в рукав Колесова.

— Терпи, — сказал сержант. — Уже идём.

Александра держала раненого под коленями. Тело Лидии сразу отозвалось слабостью. Голова заболела сильнее, дыхание сбилось, но она не позволила себе остановиться. Белов весил немного, однако вместе с оружием, одеждой и неподвижностью казался тяжёлым, как мокрое бревно.

Каждый шаг напоминал, почему они оказались под огнём.

Не Келлер заставил Александру нарушить приказ. Он только создал приманку. Решение приняла она сама.

Группа отходила по низине. Надя шла рядом, временами поддерживая ноги Белова. Колесов молчал. Это молчание было хуже ругани.

Мины больше не приближались. Немцы либо потеряли их, либо решили, что задача выполнена. Келлер увидел достаточно: новый советский стрелок реагирует на оптический блеск, готов менять позицию без приказа и тянет за собой напарницу.

Он изучал Александру так же, как она пыталась изучать его.

И первый настоящий ход остался за ним.

Через двадцать минут они встретили Громова с двумя разведчиками. Капитан шёл быстро, держа автомат. Увидев носилки, которых не было, и раненого на руках, он остановился.

— Что произошло?

Колесов ответил первым:

— Ветрова самовольно сменила позицию. Крылова пошла за ней. Немцы засекли движение, открыли винтовочный огонь и вызвали миномёт. Белов вернулся с донесением и попал под разрыв.

Громов посмотрел на Александру.

Не закричал. Не спросил, верно ли это. Сначала подошёл к Белову, проверил повязку и приказал разведчикам сделать носилки из шинелей и жердей. Только когда раненого переложили, капитан повернулся к Александре.

— Причина?

— На высоте появился оптический блик. Я решила, что это Келлер.

— Решили?

— Да.

— Что сказал старший группы?

— Оставаться.

— Что сделали вы?

— Сместилась по канаве.

— Почему?

— Хотела проверить позицию до того, как немец уйдёт.

— Ушёл?

— Позиция была ложной. Зеркало или щит.

— То есть немец не ушёл.

Александра стиснула зубы.

— Нет.

— Зато Белов теперь может потерять ногу.

Надя стояла рядом, прижимая к груди винтовку. На лице у неё застыла смесь злости и вины.

— Я пошла за ней, — сказала девушка. — Могла остаться.

Громов перевёл взгляд на неё.

— Вам приказали следить за Ветровой. Вы выполнили приказ плохо, но не вы приняли решение сменить позицию.

— Я могла остановить.

— Как? Выстрелить ей в спину?

Надя побледнела.

— Нет.

— Тогда молчите.

Он снова посмотрел на Александру.

— Вы видели ложную позицию раньше?

— Нет.

— Знали, что Келлер умеет использовать приманки?

— Да.

— Почему не дождались проверки?

— Боялась упустить возможность.

— Чью возможность? Свою?

— Возможность найти наблюдателя.

— Без приказа, без прикрытия и без сообщения группе?

Александра почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Не на Громова — на себя, но направить его на капитана было проще.

— Если бы я оказалась права, мы нашли бы точку.

— А если бы оказались правы и Келлер действительно сидел за валом? Вы подошли бы к нему вдвоём по канаве, которую он видит. Дальше что?

— Уточнили сектор.

— Он бы уточнил вас раньше.

— Возможно.

Громов сделал шаг ближе.

— Это слово удобно произносить после того, как другой человек получил осколок.

Александра замолчала.

Капитан говорил тихо, но каждый вопрос ложился тяжелее крика.

— Вы считаете себя хорошим стрелком?

— Да.

— Наблюдателем?

— Да.

— Значит, должны понимать разницу между личным навыком и работой группы. Вы можете заметить то, чего не увидел Колесов. Можете лучше оценить дальность или распознать ложную позицию. Но это не даёт вам права использовать людей, не сообщая им задачу.

— Я никого не заставляла идти.

— Крылова обязана была идти за вами. Белов обязан был вернуться на позицию с ответом. Колесов обязан был прикрывать. Вы изменили условия для всех, но предупредили только себя.

Эти слова попали туда, где защита не помогала.

В прежней жизни Александра привыкла действовать самостоятельно не из гордости. Сначала необходимость заставила её самой вытаскивать стрелковый клуб из долгов, пока муж объяснял, что всё уладит. Потом она одна собирала документы для суда, потому что адвокат, рекомендованный знакомыми, оказался бесполезен. В поисковом отряде она несколько раз принимала решения без согласования, и они приводили к результату. Если ждать помощи слишком долго, помощь переставала иметь смысл.

Но здесь рядом были люди, чья работа зависела от её действий. Она не просто пошла проверить блеск. Заставила Надю последовать, изменила сектор Колесова и превратила возвращение Белова в проход под миномётным огнём.

— Я ошиблась, — сказала Александра.

Громов смотрел на неё, словно ждал продолжения.

— И?

— Больше не стану менять позицию без приказа.

— Слабый вывод.

— Какой вам нужен?

— Не мне. Вам. Пока вы думаете, что проблема только в нарушенном приказе, повторите то же самое при другом обстоятельстве.

Александра посмотрела на носилки. Белов лежал бледный, с закрытыми глазами. Повязка на бедре уже снова темнела.

— Я решила, что вижу больше остальных, — произнесла она. — И поэтому могу не объяснять.

— Теперь ближе.

— Этого достаточно?

— Для разговора. Не для доверия.

Он развернулся к разведчикам.

— Несём Белова к хутору. Там переждём, пока дорогу проверят.

Они добрались до заброшенной избы, стоявшей в низине за лесом. Крыша частично провалилась, окна были заколочены, но внутри сохранились печь и две стены без крупных щелей. Белова уложили на стол, снятый с перевёрнутых ножек. Один разведчик ушёл за санитаром.

Колесов остался у двери. Надя сидела возле раненого и меняла промокший бинт. Александра помогала, насколько позволяли знания первой помощи. Осколок оставался внутри. Кровь удалось замедлить, но нога ниже раны становилась холоднее.

— Жгут ослабить на минуту, — сказала Александра.

Колесов посмотрел недоверчиво.

— Истечёт.

— Если держать слишком долго, потеряет ногу наверняка. Нужно проверить кровотечение и снова затянуть.

— Фельдшер приказал бы?

— Да.

Она надеялась, что не ошибается. Современные правила первой помощи плохо сочетались с морозом, долгой эвакуацией и отсутствием нормальной хирургии. Но оставлять ремень затянутым бесконечно было нельзя.

Надя смотрела на неё.

— Делать?

— Постепенно. Я прижму рану.

Они ослабили ремень. Белов застонал. Кровь пошла сильнее, но не хлынула. Александра прижала повязку, затем они снова затянули выше раны, записав время на куске бумаги.

Громов стоял у печи. Он снял телогрейку, и только тогда Александра заметила кровь на его левом рукаве.

— Вы ранены.

— Царапина.

— Покажите.

— С Беловым закончили?

— Пока да.

Он хотел отказаться, но Надя сказала:

— Товарищ капитан, кровь уже до локтя.

Громов недовольно расстегнул гимнастёрку. Осколок прошёл по плечу, разорвав кожу. Рана была неглубокой, но длинной и забитой грязью.

— Сядьте, — сказала Александра.

— Командовать будете на стрельбище.

— Тогда стойте и заливайте пол кровью.

Он посмотрел на неё, потом всё-таки сел на табурет.

Надя осталась с Беловым. Колесов вышел проверить дорогу. Александра достала из санитарной сумки воду, йод, чистую ткань и пинцет.

— Откуда это? — спросила она, рассматривая обрывки в ране.

— Мина возле старой позиции. Когда шёл к вам.

— Значит, тоже из-за меня.

— Не всё вокруг вас происходит из-за вас, Ветрова.

— Удобно было бы поверить.

Она начала промывать рану. Громов не дёрнулся, только мышцы под пальцами напряглись.

Вблизи капитан казался старше. Не тридцать пять, а все сорок. Под глазами залегли тени, на виске возле шрама появились первые седые волосы. Шинель и ремни скрывали усталость, но без них она становилась заметнее.

— Больно? — спросила Александра.

— Нет.

— Значит, нервные окончания тоже подчиняются приказам.

— Они знают устав.

Она вытащила мелкий кусок ткани.

— Фельдшер всё равно должен посмотреть.

— Посмотрит.

— Если вернёмся.

— Вернёмся.

Уверенность могла быть привычкой командира, который не имел права произносить другое. Александра завязала повязку на плече.

— Я не сказала вам о реакции на Дроздова, — произнесла она.

Громов повернул голову.

— Савельев говорил об ожоге и голосе.

— Не всё.

— Что именно скрыли?

— Когда он входит или произносит некоторые слова, тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать. Страх. Иногда вижу руку с ремнём.

— Почему не сообщили мне?

— Савельеву сообщила.

— Не полностью.

— Не была уверена.

— А сегодня решили проверить собственную версию о канале связных.

Александра затянула узел.

— Да.

— Потому и сменили позицию?

— Частично. Я хотела увидеть, куда направлена оптика. Если наблюдатель следил не за тропой, а за окнами штаба, это могло показать способ сигнала.

— Вы могли объяснить.

— Могла.

— Почему не объяснили?

Она отложила бинт.

— Потому что доступ к сведениям есть и у вас.

Громов замер.

Надя у стола подняла голову, но не вмешалась.

— Значит, подозреваете меня? — спросил капитан.

— Я подозреваю всех, кто мог видеть документы.

— И поэтому решили использовать моих людей, не сообщая мне настоящую цель.

— Я не знала, кому доверять.

— Теперь знаете?

— Нет.

Ответ прозвучал жёстко, но честно.

Громов медленно надел гимнастёрку поверх повязки.

— Хорошо.

Александра ожидала раздражения, угрозы отстранить её или приказа Савельеву вернуть в камеру.

— Хорошо? — переспросила она.

— Подозревать меня разумно. Я получал часть сведений, отмеченных в немецких записях. Имел доступ к маршрутам наблюдателей. Знал о переносе постов.

— И это вас не оскорбляет?

— Оскорбляет. Но война не обязана беречь моё самолюбие.

Он застегнул ворот.

— Проблема не в подозрении. Проблема в том, что вы использовали его как оправдание, чтобы не объяснять собственные действия. Если считаете меня возможным предателем, сообщите Савельеву. Потребуйте другого командира. Но пока идёте в моей группе, я должен знать, какую задачу вы решаете.

— А если вы действительно источник?

— Тогда Савельев получит ваши слова раньше, чем я смогу им помешать.

— Вы уверены?

— Нет. Но именно поэтому в штабе существует не один человек.

Александра посмотрела на его лицо. Он не пытался убедить её в невиновности. Не перечислял заслуги, не требовал верить и не использовал ранение как доказательство. Просто объяснял устройство ответственности, которое она нарушила.

— В моём времени, — сказала Александра, — если слишком долго ждать, пока все согласуют решение, человек может погибнуть.

— В вашем времени?

Она поняла, что произнесла лишнее, но отступать не стала.

— Я жила в мире, где эта война уже закончилась. И думала, что знаю о ней достаточно.

Громов смотрел внимательно. Надя у стола перестала шевелиться.

— Закончилась? — переспросил капитан.

— Да.

— Чем?

Александра могла сказать: победой. Назвать Берлин, май сорок пятого, капитуляцию, миллионы погибших. Слова уже поднялись к горлу, но остановились. Одно знание будущего не делало её пророком. Любая подробность могла изменить отношение, вызвать подозрение или надежду, которую она не способна оправдать.

— Мы победили, — ответила она.

В избе стало тихо. Даже Белов на столе перестал стонать, провалившись в тяжёлую полудрёму.

Громов долго молчал.

— Вы говорите так, будто видели конец.

— Я родилась много позже.

— В каком году?

— Достаточно поздно, чтобы война стала для меня книгами, фотографиями и рассказами стариков.

Он отвёл взгляд к заколоченному окну.

— Удобное объяснение перемены.

— Знаю.

— И проверить невозможно.

— Пока невозможно.

— Почему сказали сейчас?

— Потому что вы спросили, почему я считаю себя старше.

— Я не спрашивал.

— Но хотели.

Громов усмехнулся едва заметно.

— Иногда вы действительно говорите как женщина старше меня. Потом нарушаете приказ, увидев блеск стекла, и становитесь похожи на девчонку, которая решила одна выиграть войну.

— В моём мире я тоже иногда была дурой.

— Это звучит правдоподобнее остального.

Александра впервые не нашла, что ответить.

Снаружи послышались шаги. Вошли санитар и фельдшер. Последний увидел Белова, выругался, затем заметил повязку Громова и выругался снова, уже значительно выразительнее.

Пока он занимался раненым, Александра вышла к стене избы. Морозный воздух ударил в лицо. Щека, задетая мелким осколком, саднила. На пальцах оставалась кровь Белова и Громова.

Надя вышла следом.

— Он поверил? — спросила она.

— Во что?

— Что ты из будущего.

— Нет.

— А я не знаю.

— Это разумно.

Надя прислонилась к стене.

— Белов может потерять ногу.

— Знаю.

— Если бы мы остались…

— Знаю.

— Я пошла за тобой сама.

Александра повернулась.

— Ты выполняла приказ следить.

— Могла позвать Колесова и не лезть.

— Но решение приняла я.

— Ты всё время забираешь вину себе.

— Сегодня она моя.

Надя стиснула губы.

— Тогда больше так не делай.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь». Не делай.

В её голосе прозвучала интонация Александры. Жёсткая, требующая конкретного ответа.

— Не буду, — сказала она.

Надя кивнула.

Обратно к штабу группу сопровождали дополнительные бойцы. Белова несли на носилках. Фельдшер шёл рядом, периодически проверяя повязку. Громов двигался впереди, несмотря на раненое плечо. Александре винтовку не вернули. Колесов нёс её за ремень вместе со своим автоматом.

Это наказание выглядело правильным.

У штаба их встретил Савельев. Он уже знал о происшествии от связного.

— Ветрова, ко мне после осмотра, — сказал он.

— Сейчас?

— После осмотра, — повторил Савельев, взглянув на кровь на её лице. — Громов тоже.

Фельдшер обработал царапину Александры, снова проверил затылок и пришёл к выводу, что второго удара она чудом избежала. Белова сразу отправили дальше, к хирургам. Состояние оставалось тяжёлым, но пульс на ноге после ослабления жгута сохранялся.

Александра позволила себе дышать только после этих слов.

Допрос о самовольной смене позиции оказался коротким. Колесов дал показания. Надя подтвердила. Александра не пыталась оправдываться.

— Почему нарушили прямой приказ? — спросил Савельев.

— Решила, что вижу возможность проверить позицию Келлера и направление наблюдения.

— Результат?

— Позиция ложная. Немцы обнаружили движение. Белов ранен.

— Вы осознавали, что Крылова обязана следовать за вами?

— Да.

— До выхода?

Александра замолчала.

— Нет. В тот момент не подумала.

— Теперь?

— Теперь понимаю.

Савельев посмотрел на Громова.

— Ваше решение?

— От выходов не отстранять.

Александра удивлённо повернулась.

— Почему? — спросил Савельев.

— Келлер показал, что изучает нового стрелка. Если убрать Ветрову, мы потеряем возможность понять его методы. Кроме того, Крылова распознала ложную точку. Пара полезна.

— И опасна для своих.

— Поэтому следующие выходы только под непосредственным командованием. Никаких самостоятельных наблюдательных постов.

Савельев постучал карандашом по папке.

— Ветрова остаётся задержанной. После сегодняшнего оснований расширять свободу нет.

— Согласен.

— Оружие?

— Только по моему приказу.

— Согласен.

Александра смотрела на них.

— Очень приятно присутствовать при обсуждении собственной полезности.

Савельев перевёл на неё взгляд.

— Сегодня ваше присутствие рядом с вооружёнными людьми едва не обошлось бойцу ногой. Вы хотели бы другого решения?

— Нет.

— Тогда помолчите.

Она подчинилась.

Громов уже собирался уйти, когда в комнату вошёл штабной телефонист. Молодой мужчина тяжело дышал, будто бежал от дальнего конца деревни.

— Товарищ капитан, новый резервный наблюдательный пост накрыли, — доложил он. — На восточном склоне. Первый разрыв лёг рядом, потом ещё четыре. Двое раненых.

Громов резко повернулся.

— Когда перенесли?

— Час назад. По вашему распоряжению.

— Кто передавал?

— Через оперативную канцелярию. Потом по телефону командиру взвода.

Савельев встал.

— Кто знал точку?

— Начальник штаба, товарищ Дроздов, капитан Громов, дежурный писарь, я и командир взвода.

— Другие?

— Не должны.

Громов посмотрел на часы.

— Решение приняли в четырнадцать десять. Когда начался огонь?

— В пятнадцать двенадцать.

Александра почувствовала, как усталость исчезает.

Один час.

Ни один человек не успел бы вынести документ через линию фронта. Значит, сработал быстрый канал. Визуальный сигнал, телефонная цепочка или заранее подготовленный способ передачи.

Савельев достал тетрадь Лидии и открыл на страницах с похожими интервалами.

— Совпадает, — сказал он. — Срочные удары начинаются через сорок минут — час после решения.

— Информация прошла через оперативную канцелярию, — произнёс Громов.

— И через вас, — напомнил Савельев.

Капитан кивнул.

— Да.

— Через телефониста.

Молодой мужчина побледнел.

— Товарищ младший лейтенант, я…

— Я перечисляю канал, а не обвиняю.

Александра подошла к карте.

— Чтобы передать координаты за час, источнику не нужно уходить далеко. Он подаёт знак из места, видимого немецкому наблюдателю.

— Келлер мог видеть штаб с ложной высоты, — сказала Надя.

— Нет, — ответила Александра. — Ложная точка была обращена к нашей позиции. Настоящий наблюдатель находился в другом секторе. Возможно, он следил не за нами, а за сигналом.

Громов посмотрел на неё.

— Поэтому приманка появилась именно сегодня.

— Он хотел заставить меня выйти и одновременно сохранить настоящее направление наблюдения.

Савельев провёл пальцем по карте вокруг штаба.

— Значит, нужно определить точки, откуда можно подать сигнал к немецким позициям быстро и незаметно.

— Окна, чердаки, разрушенные здания, — перечислил Громов. — Места, где появление человека не вызовет вопросов.

— Часовня на краю деревни, — сказала Надя. — Верхнее окно видно с немецкого склона.

Все посмотрели на неё.

— Я ходила там со связью, — продолжила девушка. — Ставни разбиты. Если закрывать щель тканью или доской, с другой стороны будет видно.

Савельев отметил часовню на карте.

— Ещё?

Телефонист вспомнил водонапорную башню, но её давно разрушили. Колесов, вызванный позже, назвал чердак амбара. Громов добавил край школы и старый колодезный журавль на высоте.

Круг точек получался не слишком большим.

Савельев закрыл папку.

— Людей, имевших доступ к решению, пока не задерживаем. Установим наблюдение. Если поймём способ срочной передачи, круг источников значительно сузится.

Он посмотрел на Александру.

— На этот раз без самостоятельных проверок.

— Я поняла.

— Уверены?

Она вспомнила кровь на ноге Белова.

— Да.

Савельев собирал бумаги, когда дверь снова открылась. В коридоре появился Дроздов. Он остановился на пороге, осмотрел собравшихся и карту.

— Что произошло?

— Накрыли новый наблюдательный пост, — ответил Громов.

Лицо старшего лейтенанта стало напряжённым.

— Уже?

— Через час после решения.

Дроздов подошёл к столу.

— Кто передавал приказ?

— Оперативная канцелярия и телефонная линия, — сказал Савельев. — Будем проверять быстрый канал.

Правая рука Дроздова легла на край карты. Ожог возле большого пальца оказался хорошо виден.

— До утра ничего предпринимать не будем, — произнёс он после короткой паузы. — Если начать открытые проверки сейчас, источник поймёт, что его ищут. Лишние разговоры опасны.

Фраза снова совпала.

Но на этот раз Александра не позволила телу выдать страх. Она смотрела на руку Дроздова и думала о другом.

Он говорил разумно. Именно так должен был рассуждать невиновный штабной командир, понимающий опасность утечки.

И точно так же говорил бы человек, которому требовалось несколько часов, чтобы уничтожить следы.

К утру пятого дня штаб перестал напоминать место, где люди пытались управлять полком, и стал похож на муравейник, который несколько раз ударили сапогом. Связные бегали по коридорам, телефонисты кричали в трубки, писари переносили папки из одной комнаты в другую, а возле карты постоянно менялись командиры. Каждый знал лишь часть происходящего, но говорил с такой уверенностью, будто именно его лист бумаги удерживал фронт от окончательного развала.

Александра сидела у стены и наблюдала за этой суетой. Винтовку ей не выдали. После истории с ложной позицией Келлера Громов решил, что оружие должно появляться в её руках только тогда, когда задача уже определена, маршрут согласован, а рядом находится человек, способный вовремя напомнить Ветровой о существовании приказов. Решение было разумным. Именно поэтому раздражало.

Белов пережил ночь. Фельдшер сообщил об этом утром, когда пришёл проверить повязку Александры. Осколок засел глубоко, кость задел, но не раздробил. Молодого разведчика отправили в дивизионный медсанбат, где хирург должен был решить, удастся ли сохранить ногу без тяжёлых последствий. Фельдшер выразился менее аккуратно: если начнётся заражение, хорошая работа Александры с жгутом поможет Белову умереть на несколько дней позже.

После этого он осмотрел её затылок, убедился, что зрачки реагируют одинаково, и велел не считать себя полностью здоровой только потому, что она уже научилась ходить, не держась за стену.

— Голова болит? — спросил он, приподнимая край повязки.

— Меньше.

— Это сколько?

— Если раньше внутри работал кузнец, теперь остался подмастерье.

— Значит, болит.

— Значит, болит.

— Тошнило после вчерашнего?

— Нет.

— В ушах звенит?

— Когда рядом стреляет артиллерия.

Фельдшер хмыкнул.

— Тогда это не болезнь. Это артиллерия.

Он закончил осмотр и собрал бинты. Возле двери остановился, посмотрел на Александру внимательнее и добавил:

— Белов не твоя забота сейчас. Сделала глупость, исправить её уже не можешь. Хочешь помочь — следующую не делай.

Совет был настолько простым, что Александра едва не рассмеялась. Люди вообще любили объяснять последствия после того, как исправить их становилось невозможно. В прежней жизни бывший муж тоже однажды сказал, что им обоим следовало раньше говорить друг с другом честнее. Произнёс это после того, как вывел деньги со счёта клуба и подал заявление на раздел бизнеса.

Некоторые истины становились особенно красивыми, когда уже ничего не стоили.

Дверь открылась снова. На пороге появилась Надя. За последние сутки она почти не разговаривала с Александрой вне необходимости. Передавала воду, сообщала распоряжения Громова, сопровождала до фельдшера и обратно. От прежней открытой враждебности осталось меньше, но дружелюбия на её месте не возникло. Теперь между ними лежал раненый Белов, и пройти через него словами не получалось.

— Капитан вызывает, — сказала Надя.

— Куда?

— В комнату связи.

— Уже повысили. Раньше вызывали на допрос.

— Не обольщайся. Савельев там тоже.

Александра поднялась. Надя отступила, пропуская её в коридор. Караульный пошёл следом. Отдельного приказа не требовалось: задержанная могла найти немецкого корректировщика, раскрыть пулемётную точку и помочь спасти санитарные повозки, но пройти двадцать шагов по собственному штабу без вооружённого сопровождения всё ещё не имела права.

В комнате связи пахло нагретой изоляцией, керосином и людьми, которые давно не спали. Возле стен стояли катушки кабеля, телефонные аппараты и аккумуляторы. Один телефонист прижимал трубку к уху и повторял одну и ту же фразу, пытаясь докричаться до батальона через треск линии.

Громов разложил карту на крышке ящика. Рядом стояли Савельев, Колесов и начальник связи полка — лейтенант с воспалёнными глазами. Дроздова не было.

— Подходите, — сказал Громов.

Александра встала напротив. Надя заняла место рядом, чуть позади. Не совсем напарница и уже не просто надзирательница.

На карте вокруг штаба были отмечены несколько точек.

— После вчерашнего удара по новому наблюдательному посту мы проверяем места, откуда можно передать срочный сигнал немецкой стороне, — начал Громов. — Не документ. Не подробное донесение. Несколько условных знаков: направление, подтверждение цели, возможно, заранее согласованный номер.

Он указал на разрушенный амбар.

— Чердак амбара виден с немецкой высоты, но подход к нему проходит через двор штаба. Скрытно работать сложно.

Следующая точка находилась у школы.

— Верхний этаж. Видимость хорошая, однако там постоянно находятся связисты и дежурные. Любое движение у пролома заметят свои.

Колодезный журавль, одинокая труба сгоревшего дома, край лесного склона. Каждая точка позволяла подать знак, но имела недостатки.

Палец Громова остановился на маленьком квадрате возле окраины деревни.

— Часовня.

Надя наклонилась ближе.

— Я о ней говорила.

— Поэтому ночью проверили сектор. Из верхнего окна видна немецкая сторона оврага и часть высоты, где, вероятно, работает наблюдатель Келлера. Со стороны штаба часовню закрывают дома. Человек может войти с улицы или через задний двор, не проходя мимо караулов.

Савельев положил на карту несколько тонких листов.

— Вчера опросили местных и бойцов. Часовню используют как проходное укрытие. Там прячутся во время обстрелов, иногда оставляют донесения для соседнего подразделения. Никто не отвечает за неё постоянно. Удобное место, если нужно объяснить своё появление.

— Кто туда ходит? — спросила Александра.

— Почти все категории, которые нас интересуют, — ответил Савельев. — Связные, писари, разведчики, санитарные, штабные командиры. Возле часовни проходит короткий путь к полевому кабелю.

— Значит, наблюдение ничего не даст, если туда войдёт один человек из двадцати.

— Даст, если он начнёт подавать сигнал.

Громов показал схему здания. Часовня была небольшой, каменной, с обрушившейся крышей и узким верхним окном над бывшим алтарём. Деревянные ставни сохранились частично. Если закрывать и открывать щель с определённым ритмом, немецкий наблюдатель мог увидеть изменение света даже в пасмурный день.

— Наблюдение организуем с трёх точек, — продолжил капитан. — Колесов с двумя бойцами контролирует улицу и главный вход. Ещё одна пара — задний двор и проход к кабелю. Ветрова и Крылова займут позицию на склоне напротив верхнего окна.

Александра посмотрела на него.

— С винтовкой?

— С винтовкой. Стрелять только по прямому приказу или если сигнальщик попытается уничтожить людей.

— Если увижу Келлера?

— Сначала определите, настоящий ли это Келлер, а не очередное зеркало.

Надя опустила глаза.

Громов не смягчил фразу.

— После вчерашнего никто не меняет позицию самостоятельно. Никто не идёт проверять найденный предмет. Никто не пытается стать умнее всей группы. Видите что-то — сообщаете. Ждёте решение.

— Поняла, — сказала Александра.

— Крылова?

— Поняла.

— Повторите задачу.

Надя перечислила сектор, условные сигналы связи с Колесовым, порядок отхода и запрет на самостоятельное перемещение. Говорила чётко, без лишних слов. Ошиблась только в номере запасного ориентира и сразу исправилась.

— Хорошо, — сказал Громов. — Выход через двадцать минут.

Савельев остановил Александру, когда остальные начали расходиться.

— Ветрова.

Она повернулась.

— Дроздов сегодня участвует в работе штаба как обычно, — произнёс оперуполномоченный. — Никаких попыток следить за ним самостоятельно.

— Вы уже говорили.

— Вчера вы тоже обещали выполнять приказ.

— Сегодня повторять ошибку не собираюсь.

— Надеюсь. Если увидите у часовни знакомого человека, не делайте выводов раньше времени. Само присутствие там ничего не доказывает.

— Даже если человек начнёт закрывать ставни?

— Тогда это доказывает действие. Но не обязательно весь канал.

— Вам всегда мало?

— Именно поэтому я ещё не расстрелял первого удобного подозреваемого.

Александра почувствовала раздражение.

— А если Дроздов уйдёт?

— За ним наблюдают.

— Кто?

— Вам знать не нужно.

— Если человек, который следит, тоже связан с утечкой?

Савельев посмотрел на неё устало.

— Если подозревать каждого наблюдающего за наблюдающим, мы к вечеру останемся без полка. Поэтому используются разные люди, которые не знают всей задачи. Система несовершенна, но лучше вашей привычки никому не доверять.

— Эта привычка хотя бы касается только меня.

— Белов мог бы поспорить.

Удар оказался заслуженным. Александра промолчала.

Возле заставы Громов передал ей винтовку. Патроны снова были из разных партий. Один с потемневшей гильзой, два почти новых, ещё два с мелкими царапинами. Александра проверила каждый, зарядила магазин и не стала комментировать. С оружием происходило то же, что с людьми: выбирать приходилось не из идеального, а из доступного.

Надя получила карабин и бинокль. На этот раз она сама проверила крепление ремня, осмотрела затвор и спросила у Александры:

— До часовни от нашей позиции сколько?

— По карте четыреста двадцать метров. В реальности может быть на двадцать больше.

— Почему?

— Склон и угол. На месте уточним.

— Ветер?

— Сейчас слабый западный. К вечеру изменится.

— Откуда знаешь?

Александра указала на дым над кухней.

— У земли уже тянет южнее. Верхний слой ещё держится. Перед сумерками может развернуть.

Надя посмотрела на дым и кивнула.

Громов наблюдал за ними, но ничего не сказал.

До позиции шли молча. Колесов с бойцами отделился раньше, уйдя к улице. Громов проводил Александру и Надю до склона, показал укрытие и ещё раз проверил сектор.

Место оказалось удобным. Под корнями поваленной сосны образовалась неглубокая ниша. Перед ней росли молодые ели, закрывая движение. Между ветвями просматривалась часовня. Каменное здание стояло на краю деревни, немного ниже. Крыша над основной частью обвалилась, но алтарная стена и верхнее окно сохранились. Одна ставня висела под углом, вторая была закрыта не полностью.

За часовней начинался открытый участок, дальше — овраг и немецкая сторона. С высоты Александра могла видеть не противника, а только верхушки деревьев и несколько серых строений на дальнем склоне.

— Если сигнальщик работает из окна, — сказал Громов, — ждёте окончания сигнала. Колесов перехватывает на выходе. Стрелять в часовню нельзя: можем потерять человека и не узнать, кому он передавал.

— А если он увидит Колесова?

— Группа войдёт после того, как сигнальщик отойдёт от окна.

— Запасной выход?

— Сзади пролом в стене. Его контролируют двое разведчиков.

— Подземный ход?

Громов посмотрел на неё.

— Это деревенская часовня, не старинный замок.

— Келлер уже один раз ушёл через подготовленную канаву.

— Подвал проверяли. Есть узкая дренажная траншея, но взрослый человек туда не пролезет.

Надя посмотрела на Александру.

— Не проверять самостоятельно.

— Я запомнила.

Громов опустился рядом.

— Связь через зеркальные сигналы с Колесовым. Один короткий блик — человек вошёл. Два — начал работать у окна. Три — вышел через заднюю сторону. Если связь невозможна, Крылова идёт к запасной точке, но только после подтверждения от вас.

— Почему она? — спросила Александра.

— Потому что вы останетесь наблюдать сектор.

— А если мне придётся сменить позицию?

— Не придётся.

Он произнёс это так, будто собирался лично запретить земле осыпаться, а немцам — стрелять.

— Я буду у соседней группы, — продолжил Громов. — Вернусь до темноты. Никаких самостоятельных подвигов.

— Вы начинаете повторяться.

— Некоторые люди плохо усваивают с первого раза.

Он ушёл вниз по склону.

Александра устроилась за винтовкой. Надя легла слева с биноклем. Снег под локтями был плотным, почти ледяным. Они подложили край белого халата и несколько еловых ветвей, чтобы не промочить одежду сразу.

Первые два часа ничего не происходило.

К часовне подходили люди, но каждый визит имел простое объяснение. Два связных переждали внутри короткий артиллерийский налёт. Санитарка оставила возле двери свёрток и ушла к соседнему дому. Пожилой красноармеец протянул через пролом телефонный кабель, проверил соединение и вернулся обратно. Один раз появился штабной писарь, узкий, сутулый, с папкой под телогрейкой. Он вошёл через главный вход и через минуту вышел с другой стороны, направившись к батальонной дороге.

Колесов подавал одиночные блики, подтверждая каждый вход. Двойного сигнала не было.

— Писарь, — прошептала Надя. — Из оперативной канцелярии.

— Знаю.

— Он мог проверить, свободно ли окно.

— Мог. Или сократил путь.

— Дроздов тоже может прийти.

— Может.

Надя опустила бинокль.

— Ты хочешь, чтобы пришёл именно он?

Александра подумала.

— Хочу, чтобы пришёл виновный.

— Это не одно и то же.

— Уже поняла.

Девушка снова посмотрела на часовню.

— Савельев думает, что мы слишком торопимся.

— Он прав.

— Но если Дроздов виновен, ждать опасно.

— Тоже верно.

— Хорошо устроились взрослые. На каждый вопрос два противоположных правильных ответа.

— Поэтому взрослые чаще молчат.

— Ты не молчишь.

— Я поздно научилась.

Время тянулось. От неподвижности начинала болеть спина. Правая кисть мёрзла, несмотря на перчатку с разрезом на указательном пальце. Александра несколько раз проверяла хват, вкладку и положение головы. Прицел ПЕМ становился привычнее, но до удобства современного оружия оставалось далеко. Оптика быстро запотевала от дыхания, поэтому приходилось отворачивать лицо при выдохе. Приклад давил на прежний синяк после выстрела по Келлеру.

Надя запоминала людей, время и направления движения. Писала коротко, без лишних подробностей. «Связной — 10.14 — главный вход, вышел через две минуты». «Санитарка — 11.07 — оставила свёрток». «Писарь оперчасти — 11.32 — прошёл насквозь».

— Не пиши «подозрительный», — сказала Александра, заметив слово рядом с писарем.

— Почему?

— Потому что это оценка. Пиши действие.

— Он оглядывался.

— Тогда так и пиши: дважды посмотрел назад перед входом.

— Это и есть подозрительно.

— Для тебя. Может, у него в папке приказ, который нельзя показывать.

Надя перечеркнула слово.

— Ты тоже вчера сразу решила, что блеск — Келлер.

— Поэтому теперь объясняю.

После полудня со стороны нейтральной полосы раздалось несколько одиночных выстрелов. Они не относились к их сектору. Затем наступила тишина.

Около трёх часов у дальнего края поля появилась белая тряпка. Сначала Александра приняла её за обрывок маскировочного халата, зацепившийся за куст. Потом ткань пошевелилась. Из-за воронки высунулась палка, на которой что-то блеснуло.

Надя нашла предмет в бинокль.

— Стекло.

Александра навела прицел. На конце палки висела металлическая трубка с расколотой линзой.

Окопный перископ.

Вернее, его часть.

По форме и повреждению он был похож на прибор, разбитый на мельнице. Тот самый, который Колесов ударил прикладом перед отходом.

— Келлер, — сказала Надя.

— Его люди.

Предмет установили на нейтральной полосе так, чтобы его было видно с советской стороны. Случайно потерять перископ в открытом месте было невозможно. Кто-то принёс обломок ночью или утром, привязал к палке и дождался подходящего времени.

— Он знает, где мы? — спросила Надя.

— Не обязательно. Знает, что советские наблюдатели увидят.

— Зачем показывать?

— Хочет, чтобы мы полезли проверять.

Надя посмотрела на неё искоса.

— Точнее, чтобы полезла ты.

Александра продолжала рассматривать пространство вокруг линзы. Ни одного движения. Белая ткань, металлический блеск и воронка, удобная для укрытия.

Келлер получил описание стрелка с мельницы. Знал, что его ранила женщина. После вчерашней приманки мог понять, что она реагирует на оптику и готова менять позицию ради проверки. Теперь немец оставил предмет, который был связан именно с ним. Не просто цель — приглашение.

— Не пойдём, — сказала Александра.

Надя выдохнула. Видимо, ожидала другого ответа.

— Даже проверять не будем?

— Будем. Но не предмет.

— А что?

— Места, откуда за ним наблюдают.

Если немец рассчитывал, что советская группа приблизится к линзе, он должен был видеть подходы. Значит, настоящие позиции находились не у приманки, а в секторах, контролирующих её.

Александра отвела прицел правее. Низкий лесной склон. Несколько воронок. Обломки телеги. Слева — разрушенный дом и край каменной стены. Дальше — тёмная полоса оврага.

— Раздели сектор, — сказала она. — Ты берёшь слева от телеги до каменной стены. Я справа, до оврага.

— А часовня?

— Проверяем каждые две минуты. Сигнальщик может использовать отвлечение.

Надя кивнула.

Они наблюдали почти час.

Приманка продолжала блестеть. Иногда ветер шевелил ткань. Человека рядом не появлялось. В левом секторе Надя заметила движение, но это оказалась ворона, спустившаяся к телеге. В правом Александра увидела свежий след на снегу возле оврага, однако определить направление с такого расстояния не смогла.

Часовня оставалась спокойной.

— Он может ждать темноты, — сказала Надя.

— Может.

— Или линза нужна только для того, чтобы мы смотрели туда вместо часовни.

— Именно поэтому проверяем окно.

Через несколько минут над немецкой стороной поднялся красный сигнальный огонь. Он вспыхнул и погас. Почти сразу где-то далеко ударила артиллерия.

Первый разрыв лёг за деревней.

Надя напряглась.

Второй снаряд упал ближе, возле дороги. Земля под ними дрогнула. С сосновых ветвей посыпался снег.

Александра посмотрела на девушку. Надя продолжала держать бинокль, но пальцы сжали его слишком сильно.

— Сектор? — спросила Александра.

— Дорога за школой.

Голос прозвучал нормально.

Третий разрыв пришёл ближе к часовне. Каменная стена скрылась за дымом. Когда дым рассеялся, здание стояло.

— Они бьют по кабелю, — сказала Надя. — Или по дороге к батальону.

Четвёртый снаряд лёг за их склоном.

Звук оказался другим. Не далёким тяжёлым ударом, а мгновенным хрустом земли, будто огромная ладонь ударила совсем рядом. Воздух толкнул в спину. Александра прижалась к земле.

Надя перестала говорить.

Она лежала слева, всё ещё удерживая бинокль. Лицо побледнело. Губы разомкнулись, но воздух входил короткими рывками. Взгляд застыл на пустом участке между ними и часовней.

— Надя, — позвала Александра.

Ответа не было.

Следующий выстрел прозвучал вдалеке.

Надя дёрнулась всем телом и попыталась подняться.

Александра схватила её за ремень и прижала к земле.

— Лежать.

— Нужно уходить.

— Пока нет.

— Они накроют склон.

— Возможно.

— Отпусти.

Надя попыталась вырваться. Движения стали резкими, бессмысленными. Она уже не видела сектора, часовни и укрытия. Тело помнило только разрывы.

Александра повернула девушку лицом к себе.

— Смотри на меня.

Надя смотрела мимо.

— Надежда Крылова!

Имя подействовало. Взгляд на секунду остановился.

— Сейчас будет выстрел, — сказала Александра. — Считаешь время до разрыва.

— Я не могу.

— Можешь.

— Нет.

— Тогда оба не узнаем, куда переносят огонь.

Где-то ударило орудие.

— Один, — начала Александра. — Два. Три.

Надя закрыла глаза.

— Четыре, — продолжила Александра. — Пять.

— Шесть, — прошептала девушка.

— Громче.

— Семь. Восемь. Девять.

Снаряд разорвался левее часовни.

— Направление? — спросила Александра.

Надя тяжело вдохнула.

— Левее. К дороге.

— От нас дальше или ближе?

— Дальше.

— Насколько?

— Не знаю.

— Смотри на дым.

Девушка подняла бинокль. Руки дрожали так сильно, что прибор стучал о край укрытия.

— Метров… сто пятьдесят от часовни.

— Хорошо. Следующий.

Новый выстрел.

Надя начала считать сама. Голос срывался, но цифры продолжались. Разрыв лёг правее предыдущего.

— Переносят к оврагу, — сказала она.

— Значит, от нас уходит.

— Могут вернуть.

— Могут. Поэтому продолжаем.

Ещё выстрел. Ещё счёт. Постепенно дыхание Нади стало глубже. Пальцы всё ещё дрожали, однако движения вернули смысл. Она перестала пытаться подняться, снова легла правильно и начала отмечать разрывы в блокноте.

— Интервал между выстрелами около двадцати секунд, — сказала девушка. — Падение через одиннадцать-двенадцать. Огонь идёт вдоль дороги к югу.

— Верно.

— Это не по нам.

— Пока нет.

— Ты всегда добавляешь «пока»?

— Оно помогает не расслабляться.

Надя вытерла губы рукавом.

— В прошлый раз было хуже.

— Возле наблюдательного поста?

Девушка не ответила сразу.

Очередной разрыв лёг далеко, почти не встряхнув землю.

— До меня была другая группа связи, — произнесла Надя, продолжая смотреть в бинокль. — Машина и пять человек. Я должна была ехать с ними, но Буров отправил отнести пакет. Сказал, что всё равно вернусь раньше. Немцы накрыли дорогу. Первый снаряд перевернул машину. Потом ещё три. Когда я прибежала, водитель горел. Кричал, пока не перестал.

Она говорила ровно, но каждое слово требовало усилия.

— С тех пор близкий разрыв — и я снова там. Вижу машину. Даже запах чувствую.

Александра не стала говорить, что всё прошло, а страх естественен. Для Нади ничего не прошло. Разрушенная машина возвращалась каждый раз вместе со свистом снаряда.

— Тогда будем считать, — сказала она. — Сначала время. Потом направление. Потом расстояние.

— Всегда?

— Пока твоя голова не поймёт, что разрыв — это не только воспоминание. Это сведения.

Надя усмехнулась одним уголком губ.

— Ты всё превращаешь в задачу.

— Иначе задачи превращаются в страх.

— А у тебя?

— Что?

— После Келлера. Ты тоже каждый раз видишь лицо?

Александра посмотрела на тёмную щель часовни.

— Иногда.

— И что считаешь?

— Дыхание. Расстояние. Ошибки.

— Помогает?

— Не всегда.

Артиллерия окончательно перенесла огонь к югу. Последний разрыв прозвучал далеко. Надя продолжала наблюдать. Лицо оставалось бледным, но взгляд снова работал.

Сумерки начали опускаться рано. Небо стало серо-синим, снег — тусклым. Детали растворялись, зато изменение света в окнах становилось заметнее. Именно этого мог ждать сигнальщик.

Возле часовни появился человек.

Он вышел из переулка, держа под мышкой небольшой свёрток. Шинель советская, шапка обычная, без заметных знаков различия. Рост средний. Шёл без спешки, несколько раз останавливался, будто проверяя кабель возле стены.

Колесов подал одиночный блик.

— Вошёл, — прошептала Надя.

Александра навела прицел. Человек исчез внутри. Несколько минут ничего не происходило.

Затем в верхнем окне дрогнула ставня.

Сначала щель закрылась полностью. Через несколько секунд открылась. Снова закрылась — на более короткое время. Потом осталась приоткрытой.

Не случайное движение. Ритм.

— Два сигнала Колесову, — сказала Александра.

Надя взяла маленькое зеркальце, поймала остаток света и дважды повернула.

Внизу, у разрушенного забора, едва заметно шевельнулась тень. Группа Колесова приготовилась к перехвату.

Человек у окна повторил последовательность. Длинное закрытие, короткое, два быстрых открытия.

— Записывай, — прошептала Александра.

Надя отметила ритм.

— Он ничего не передаёт руками.

— Не нужно. Меняет свет.

— Что может означать?

— Заранее согласованные цифры. Номер цели. Направление. Подтверждение.

В этот момент на дальнем немецком склоне мелькнул слабый блеск. Не яркий, как линза-приманка. Короткий ответ, почти незаметный.

Келлер или другой наблюдатель видел сигнал.

Александра почувствовала, как палец сам ложится на спуск. Если в прицеле появится немецкое лицо, она сможет выстрелить. По крайней мере, сейчас так казалось.

Человек в часовне отошёл от окна.

— Колесов должен брать на выходе, — сказала Надя.

Они ждали.

Прошла минута.

Две.

Главная дверь не открывалась.

— Задний пролом, — прошептала Александра.

Надя подала три коротких блика. Почти сразу со стороны часовни донёсся крик.

Из-за стены выбежала фигура. Человек двигался к разрушенному двору, где его должны были ждать разведчики. Раздался выстрел. Не винтовочный — пистолетный. Затем ещё один.

— Он уходит! — сказала Надя.

Александра поймала бегущего в прицел. Серый силуэт мелькал между стенами. Можно было стрелять, но за ним появились две советские фигуры. Любой промах или сквозной выстрел мог попасть в разведчика.

— Не стрелять, — сказала она скорее себе.

Колесов с бойцом вышли со стороны улицы, пытаясь отрезать путь. Сигнальщик резко повернул, прыгнул за остатки плетня и исчез в низине.

Разведчики устремились следом.

— Он знает проход, — произнесла Александра. — Заранее.

— Мы остаёмся?

Вопрос Нади прозвучал напряжённо. Вчера Александра уже бросилась бы вниз, решив, что сможет перехватить лучше остальных.

Теперь она смотрела на пустое окно часовни и заставляла себя не двигаться.

— Остаёмся. Наблюдаем немецкий сектор.

— Даже если уйдёт?

— Громов запретил менять позицию. Кроме того, может быть второй сигнальщик.

Надя кивнула.

Погоня скрылась за домами. Через несколько минут раздалось ещё два выстрела, потом тишина.

На немецкой стороне почти сразу ожила артиллерия. Один далёкий орудийный выстрел, затем второй. Теперь они знали: сигнал принят, и противник собирается работать по переданным данным.

— Считай, — сказала Александра.

Надя начала отсчёт.

Первый разрыв лёг возле северной дороги. Второй — ближе к старому складу. Огонь быстро перенесли на участок, который немец не мог увидеть напрямую.

— Сигнал был номером цели, — сказала Александра.

— Или подтверждением, что там движение.

— В любом случае канал работает.

Они оставались на позиции до полной темноты. Второго человека у окна не появилось. Линза на нейтральной полосе продолжала блестеть в последних лучах, никому больше не нужная. Келлер использовал её как руку фокусника: заставил смотреть в одну сторону, пока настоящее действие происходило в другой.

Только сегодня трюк не удался.

Громов пришёл после наступления темноты. С ним был Колесов. Сержант дышал тяжело, на шинели налипла грязь.

— Ушёл, — сообщил он. — В низине старый ход под забором, дальше к траншее и через сад. Знал каждый поворот. Стрелял из пистолета. Ранил Жарова в руку.

— Лицо видели? — спросила Александра.

— Сзади и сбоку. Мужчина. Средний рост. Шинель без ремня, шапка. Может, командир, может, писарь, может, связной.

— Хромал?

Колесов задумался.

— После прыжка через плетень вроде припадал на правую ногу. До того нормально.

— Следы остались?

— У часовни снег не весь затоптали. Громов видел.

Капитан посмотрел на Александру.

— Спускаемся.

Внутри часовни пахло сыростью, каменной пылью и воском, хотя свечей здесь давно не было. Пол завалило обломками кровли. На стене сохранился кусок потемневшей росписи: лицо святого без глаз. Окно располагалось высоко. К нему приставили деревянный ящик, на который сигнальщик вставал, чтобы дотянуться до ставни.

На камне лежал маленький деревянный клин. Им можно было фиксировать щель в разных положениях. Рядом — несколько царапин, обозначавших расстояние открытия.

— Подготовлено заранее, — сказал Громов.

Савельева ещё не было. Колесов выставил бойцов у входов. Надя осматривала пол, не наступая на следы.

Александра подошла к заднему пролому. В снегу за стеной сохранилась цепочка отпечатков. Большая часть смазана погоней, но несколько следов возле первого поворота оставались чёткими.

Командирский сапог.

Правый каблук давал скошенный рисунок. На внешнем углу отсутствовала часть подковы.

Александра присела, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Надя.

Девушка подошла.

— Смотри.

Она сразу поняла.

— Как у воронки.

— Похоже.

Громов опустился рядом. Достал из полевой сумки лист, на котором Савельев зарисовал первый след, и сравнил.

— Размер совпадает приблизительно. Повреждение с той же стороны.

— Это тот же сапог, — сказала Надя.

— Или похожий, — ответил Громов.

— Сколько командиров ходят с одинаково сломанной подковой?

— Больше одного, пока не доказано обратное.

Александра осторожно расчистила снег возле каблука. В рисунке виднелись два гвоздя, расположенные близко друг к другу. На следе возле воронки было то же самое.

— Два гвоздя здесь, — сказала она. — И там были.

Громов посмотрел внимательнее.

— Это сильнее.

— Дроздов вчера был в старых сапогах, — сказала Надя.

— Я видел.

— Правый каблук он ставил немного наружу.

— Многие так ходят.

— Сколько ещё совпадений нужно?

Капитан поднялся.

— Столько, чтобы арест не развалил работу штаба из-за ошибки.

Надя резко выдохнула.

— Вы все одинаково говорите.

— Потому что у нас одинаковая ответственность.

Александра продолжала смотреть на след. Внутри поднималось ощущение, которое хотелось назвать уверенностью. Оно складывалось из голоса, ожога, тетради, слов, убитой Екатерины и теперь сапога. Всё указывало на одного человека.

Но Громов был прав. Даже почти одинаковый след не превращал подозрение в доказательство. Сапоги могли перейти другому владельцу. Дроздов мог одолжить их, потерять или просто иметь похожую подкову. Предатель мог намеренно использовать чужую обувь.

— След нужно сохранить, — сказала Александра.

— Уже послали за Савельевым и гипсом, если у фельдшера найдётся, — ответил Громов.

— Гипсом?

— Снимем слепок. Не современная лаборатория, но лучше рисунка.

Александра посмотрела на него.

— Вы не верите, что это Дроздов, но готовите слепок.

— Я верю следам больше, чем вашим воспоминаниям. Это не одно и то же.

Надя отошла к окну. Её плечи снова напряглись при далёком артиллерийском разрыве, но девушка сразу посмотрела на часы и начала считать про себя.

Александра заметила.

— Куда перенесли? — спросила она.

Надя прислушалась.

— Дальше к северу. От нас уходит.

— Хорошо.

Девушка встретила её взгляд. Между ними не было улыбки, но появилось понимание, которое не требовало слов. Сегодня Надя не победила страх. Он никуда не исчез. Просто рядом с ним возникла работа, и работа оказалась сильнее на несколько минут.

Савельев прибыл через четверть часа. Он осмотрел часовню, клинья у ставни, следы и путь отхода. Слушал доклады по отдельности, чтобы люди не подстраивали воспоминания друг под друга.

Александра рассказала о сигнале, немецком ответном блике и последующем артиллерийском ударе. Надя воспроизвела ритм закрытия ставни. Савельев записал последовательность.

— Длинное закрытие, короткое, два быстрых открытия, — повторил он. — После этого огонь по северной дороге.

— Возможно, заранее согласованный номер, — сказала Александра.

— Проверим по другим ударам.

Он перешёл к следу. Сравнил рисунок, измерил длину и положение повреждённого края.

— Очень похоже.

— Дроздов, — сказала Надя.

Савельев поднял голову.

— Пока след сапога.

— Его сапога.

— Вы видели, как он оставил этот отпечаток?

— Нет.

— Тогда след сапога.

Александра подошла ближе.

— Вы не можете продолжать делать вид, что совпадений мало. Лидия собиралась говорить с ним. Его голос вызывает память. Ожог совпадает. Фраза совпадает. Теперь обувь.

— Я ничего не изображаю. Именно потому, что совпадений становится много, мы проверим их осторожно.

— За ночь он уничтожит сапоги.

— За ним наблюдают.

— Он уже ушёл от трёх групп.

— Если человек у часовни был Дроздовом.

— Вы сами понимаете, что был.

Савельев выпрямился.

— Я понимаю, что один из главных подозреваемых — Дроздов. Это не даёт права объявить установленным то, что ещё не установлено.

— А если он передаст ещё одну цель?

— Канал часовни раскрыт. Здание возьмут под постоянный контроль.

— Есть другие точки.

— Поэтому проверяем все.

Надя не выдержала:

— Пока вы проверяете, люди гибнут.

Савельев посмотрел на неё без раздражения.

— Люди погибнут и в том случае, если мы арестуем штабного командира, сорвём управление и предупредим настоящего агента. Вы хотите найти человека, виновного в смерти Бурова. Я тоже. Но ваша боль не является методом расследования.

Надя побледнела и отвернулась.

Александра почувствовала желание ударить Савельева словами, но понимала, что он прав. Оперуполномоченный не мог позволить себе принять решение только потому, что оно приносило эмоциональное облегчение.

— Что будете делать? — спросила она.

— Сначала проверим сапоги Дроздова. Не открыто. Утром посмотрим, в чём он придёт на службу. Потом обследуем хозяйственные ямы и печи. Люди часто уничтожают обувь не полностью.

— А если он уже понял, что след нашли?

— Погоня была. Он понимает, что следы могли остаться. Именно поэтому может попытаться избавиться от сапогов.

— И вы позволите?

— Нет.

Он повернулся к Громову.

— Часовню не занимать открыто. Поставить скрытое наблюдение. Пусть источник считает канал ещё пригодным.

— После погони? — спросил капитан.

— Он понимает, что человек у окна обнаружен. Но может не знать, нашли ли сам механизм и установили ли значение сигналов. Иногда агент возвращается проверить.

— Или отправит другого.

— Тем лучше.

Савельев забрал деревянный клин, зарисовал положение ставни и приказал не трогать остальное без необходимости.

Возвращались в штаб в темноте. Группа шла через разрушенные дворы, стараясь не выходить на дорогу. Александра несла винтовку без патрона в патроннике. Надя двигалась рядом.

— Ты справилась, — сказала Александра, когда они остановились у забора, пропуская санитарную группу.

— С чем?

— С обстрелом.

— Меня трясло.

— Но ты считала.

— Потому что ты заставила.

— В следующий раз начнёшь сама.

Надя помолчала.

— А если не смогу?

— Сможешь считать хотя бы до трёх. Потом дальше.

— Буров тоже говорил, что страх не проходит сразу.

— Он был прав.

— Ты его не знала.

— По твоим рассказам уже знаю немного.

Надя поправила сумку.

— Когда увидела человека у часовни, я хотела бежать вниз.

— Я тоже.

— Но ты осталась.

— После Белова научилась.

— Значит, иногда тебя можно научить.

— Не распространяй. Испортишь репутацию.

На этот раз Надя тихо рассмеялась.

У штаба оружие сдали. Савельев ушёл проверять Дроздова, Громов — докладывать начальнику штаба. Александру вернули в помещение под охраной. Надя осталась рядом, записывая события по времени.

— Сигнал начался в семнадцать двадцать три, — сказала она. — Или двадцать четыре?

— Двадцать три. Первый ответный блик — через сорок секунд.

— Артиллерийский выстрел?

— Через восемь минут после окончания сигнала.

— Первый разрыв — ещё через двенадцать секунд.

Надя записала.

— Если ритм означает номер цели, немцы должны заранее иметь таблицу.

— Да.

— Значит, документальный канал передаёт список целей, а часовня только выбирает нужную.

Александра посмотрела на девушку.

— Именно.

— Тогда один человек может ночью передать подробную кальку через тайник, а днём показать номер.

— Или подробные сведения передаёт один, сигналы — другой.

— Но человек у часовни знал проходы и носил командирские сапоги.

— Да.

— Дроздов.

— Вероятно.

Надя подняла брови.

— Уже не «возможно»?

— След сильнее ощущения.

— Савельев на тебя плохо влияет.

— Иногда полезно.

Они закончили запись ближе к полуночи. Надя ушла спать в помещение связных. Александра осталась одна.

Она лежала на лавке и слушала штаб. Телефонные звонки, шаги, отрывистые команды. Где-то среди этих звуков мог находиться человек, который несколько часов назад стоял у окна часовни, закрывал ставню и направлял немецкие снаряды на своих.

Если это был Дроздов, он уже знал, что погоня едва не настигла его. Возможно, видел Александру на склоне. Понимал, что Лидия не только выжила, но продолжает идти по тому же следу.

Александра закрыла глаза.

Образ появился почти сразу.

Тёмная сторожка. Лампа. Екатерина стоит у двери, повернувшись спиной. Мужская рука возле большого пальца покрыта светлым ожогом. Голос говорит, что тайник должен быть под половицей. Потом короткий металлический звук.

Выстрел.

Образ оборвался, оставив после себя боль в затылке и вкус крови во рту.

На этот раз Александра увидела больше. Не лицо, но движение. Человек стоял внутри сторожки вместе с ними. Не подошёл из леса. Не застал случайно.

Лидия и Екатерина пришли с ним.

Утром дверь открылась раньше обычного. Надя вошла без кружек и без приветствия.

— Дроздов уже в штабе.

Александра села.

— В чём?

— В новых сапогах.

Она поднялась слишком быстро. Мир качнулся, но Александра удержалась за стену.

— Старые?

— Сказал, что вчера испортил возле печи. Подошва отошла. Выбросил.

— Куда?

— В хозяйственную яму.

За дверью появился Савельев.

— Уже проверяют, — сказал он. — Вы обе остаётесь здесь.

— Он уничтожил улику, — произнесла Александра.

— Если сапоги принадлежали ему.

— Новая обувь утром после погони — случайность?

— Очень подозрительная случайность. Поэтому и проверяем.

— Арестуйте его сейчас.

Савельев вошёл и закрыл дверь.

— На каком основании? Потому что сменил сапоги?

— Потому что его след у часовни совпадает со следом убийцы.

— След неизвестного человека совпадает с отпечатком возле воронки. У нас нет самого сапога, чтобы сравнить точно.

— Он избавился от него.

— Возможно.

Александра почувствовала, как терпение заканчивается.

— Екатерина мертва. Лидию пытались убить. Командный пункт уничтожен. Часовня работала. Сколько людей нужно потерять, чтобы ваше «возможно» стало достаточным?

Савельев не повысил голос.

— Столько, сколько потребуется, если я допущу ошибку и предупрежу настоящего агента.

— Вы уже знаете, кто агент.

— Я знаю подозреваемого. И хочу установить весь способ передачи, возможных помощников и канал документов. Если Дроздов работает не один, его немедленный арест заставит остальных исчезнуть.

— Пусть исчезнут. Главное — перестанут передавать цели.

— Исчезнут в немецкую сторону вместе со сведениями. Или останутся и найдут другой канал. Вы рассуждаете как стрелок: увидела цель — уничтожила. Моя задача — понять, сколько целей находится за первой.

Снаружи послышались шаги. Вошёл Громов. В руке он держал закопчённый металлический фрагмент.

— Нашли в хозяйственной яме, — сказал капитан. — Под золой и мусором.

Он положил предмет на стол.

Обломок подковы. Край металла был обгоревшим, один конец деформирован. По размеру мог принадлежать командирскому сапогу. На нём сохранились два отверстия под гвозди, расположенные близко друг к другу.

Надя резко вдохнула.

— Тот самый.

Савельев взял обломок тканью.

— Похож.

— Сколько ещё? — спросила Александра.

— Сапогов нет, — продолжил Громов. — В яме только кожа от подошвы, несколько гвоздей и этот кусок. Всё обгорело. Дроздов говорит, выбросил вечером, потому что правый каблук развалился возле печи.

— Правый, — повторила Надя.

— Да.

Александра посмотрела на Савельева.

— Теперь?

Оперуполномоченный долго рассматривал металл.

— Теперь подозрение сильнее.

— Арест?

— Нет.

— Почему?

— Потому что любой человек мог подбросить обломок в яму после того, как узнал о следе. Потому что сапоги могли быть Дроздова, но у часовни в них находился другой. Потому что повреждение могло появиться раньше и не иметь отношения к воронке.

Надя ударила ладонью по столу.

— Он избавился от них ночью!

— И сделал это настолько очевидно, что мы нашли остатки утром, — сказал Савельев. — Либо испугался и поспешил, либо хочет, чтобы мы решили именно так.

Александра вынуждена была признать, что это тоже возможно. Слишком аккуратный предатель не оставил бы обломок под тонким слоем золы. Но человек, которого едва не поймали, мог ошибиться. Или кто-то действительно подбрасывал улики против Дроздова.

— Что тогда? — спросила она. — Продолжим смотреть, как он работает?

— Проверим каналы, — ответил Савельев.

Он достал три чистых листа.

— Мы не будем передавать три разных сообщения трём отдельным людям. Это слишком очевидно и ничего не докажет, если сведения увидит кто-то ещё. Создадим три варианта ложного решения о переносе резервного командного пункта и пропустим каждый через отдельный рабочий путь.

Первый лист он положил слева.

— Вариант один пройдёт через подразделение связи. Его оформят как телефонное распоряжение. Координаты увидят дежурный телефонист, начальник смены и командир, который якобы принимает приказ.

Второй лист лёг в центре.

— Вариант два передадим через штабного посыльного. Он получит запечатанный пакет, но содержание будет известно писарю и командиру, подписавшему документ.

Третий — справа.

— Вариант три оформит оперативная канцелярия. Калька пройдёт через работников ПНШ-1.

Александра посмотрела на последний лист.

— Через Дроздова.

— Через его канал, — уточнил Савельев. — Документ увидят сам Дроздов, два писаря и командир, относящий бумагу начальнику штаба.

— Если немцы ударят по этой точке, круг сузится.

— Да. Но личная вина всё равно не будет доказана автоматически.

— Потому что вы никогда не бываете довольны.

— Потому что в канцелярии работают несколько человек.

Громов подошёл к карте.

— Все три точки должны выглядеть правдоподобно. Немцы не должны понять, что их проверяют.

— И находиться достаточно далеко от реальных объектов, — добавила Александра. — Иначе пристрелка сама создаст потери.

Савельев кивнул.

— Уже выбрали пустые участки. Старый сад, овраг за сгоревшей фермой и разрушенный хутор. Каждая точка соответствует возможному запасному пункту.

— Когда передадите?

— Сегодня в разное время. Наблюдение за немецкой реакцией начнётся сразу.

— Я и Надя?

Громов ответил:

— Займёте сектор, откуда видны все три направления. Под моим командованием. Позицию не менять.

— Усвоила.

Савельев собрал листы.

— Есть ещё одно условие.

Александра посмотрела на него.

— До завершения проверки вы не показываете Дроздову, что след у часовни и обломок подковы связали с ним. Не задаёте вопросов об обуви. Не смотрите на его сапоги каждый раз, когда он входит. Не провоцируете.

— Он уже понимает, что его подозревают.

— Возможно. Но не знает, насколько серьёзно и какие меры приняты.

— Если поймёт, что третий вариант ложный?

— Тогда проверка провалится.

— А если попытается уйти?

— За ним наблюдают.

— Ваши люди уже один раз потеряли сигнальщика.

Савельев сжал губы.

— На этот раз наблюдение будет другим.

— Каким?

— Вам знать не нужно.

Александра посмотрела на третий лист. Канцелярия Дроздова. Ложные координаты. Пустой участок, который немцы должны обстрелять, если агент передаст сведения.

План был правильным. Медленным, осторожным и правильным. Именно такие планы особенно тяжело принимать человеку, который видел след убийцы в снегу и знал, в какой комнате тот сейчас работает.

— Хорошо, — сказала Александра.

Савельев задержал взгляд.

— Вы поняли условие?

— До конца проверки я ничего не показываю Дроздову.

— Даже если он сам начнёт разговор.

— Даже тогда.

— Даже если вспомните что-то новое.

— Сообщу вам или Громову.

— Не Крыловой?

Надя возмущённо открыла рот.

Александра ответила раньше:

— Надя всё равно будет рядом.

Савельев посмотрел на девушку.

— Крылова обязана немедленно докладывать о любых действиях Ветровой, способных сорвать проверку.

— Поняла, — сказала Надя.

— Если она решит действовать самостоятельно?

Надя взглянула на Александру.

— Сначала остановлю. Потом доложу.

— Каким образом остановите?

— Скажу, что Белов ещё не знает, сможет ли ходить.

В комнате стало тихо.

Александра приняла удар. Надя не произнесла это со злостью. Просто выбрала единственное напоминание, которое действительно могло сработать.

— Этого достаточно, — сказала она.

Савельев убрал листы в папку.

— Тогда готовьтесь. Первый вариант уйдёт через час. Вариант оперативной канцелярии — последним.

Он направился к двери, но Александра остановила:

— Почему последним?

— Чтобы человек, получивший сведения, не связал их с другими ложными решениями. И чтобы у него осталось меньше времени на проверку.

— Дроздов будет работать вечером?

— Да.

— После вечернего доклада?

Савельев понял, о чём она думает.

— После вечернего доклада.

Фраза из тетради снова прозвучала в памяти.

«До утра никому не говорить».

Лидия доверилась человеку, который имел доступ к сводкам. Через несколько часов ушла к сторожке и не вернулась. Теперь через ту же канцелярию должна пройти ложная цель.

Савельев открыл дверь.

— Запомните, Ветрова. Мы проверяем канал, а не подтверждаем вашу готовую версию. До результата Дроздов остаётся командиром штаба.

— А я?

Он посмотрел через плечо.

— А вы остаётесь задержанной, которая получила ещё один шанс не сорвать операцию.

Дверь закрылась.

На столе лежал обгоревший кусок подковы. Александра смотрела на два отверстия от гвоздей и понимала, что впервые за все дни доказательство находилось почти у неё в руках.

Почти — самое жестокое слово из возможных.

Оно означало, что убийца был близко, след совпадал, сапоги исчезли, канал раскрыт, но между подозрением и правдой всё ещё оставалось место для одного ложного шага.

И один из трёх ложных адресов уже готовились передать через кабинет Павла Дроздова.

Три ложных командных пункта выглядели на карте совершенно одинаково. Три маленьких синих прямоугольника, поставленных карандашом на пустых участках, где не было ни командиров, ни телефонов, ни людей, способных погибнуть из-за очередной утечки. Один располагался в старом яблоневом саду, второй — возле разрушенной фермы, третий — в овраге за покинутым хутором. Если немецкая артиллерия решит проверить любой из них, пострадают только голые деревья, промёрзшая земля и несколько стен, которые война и без того собиралась рано или поздно уничтожить.

Александра смотрела на эти прямоугольники и думала, что ложь редко отличалась от правды внешним видом. Иногда её выдавали лишние слова, слишком уверенный голос или неправильное время. Здесь же всё было выстроено аккуратно. Каждый адрес соответствовал требованиям настоящего запасного пункта: укрытие от прямого наблюдения, подход для связных, возможность протянуть полевой кабель и несколько путей отхода. Человек, увидевший только один вариант, не должен был заподозрить проверку.

В комнате находились Савельев, Громов, начальник штаба полка майор Беляев и дежурный писарь, которому поручили подготовить чистовые документы. Надя стояла возле двери. Александру посадили за край стола, но к картам не подпускали ближе вытянутой руки. Даже сейчас, когда её наблюдения легли в основу всей проверки, задержанная Ветрова оставалась человеком, которому нельзя доверить лист бумаги без свидетелей.

Майор Беляев оказался сухим мужчиной лет сорока пяти с запавшими щеками и воспалёнными глазами. Он говорил мало, но после каждой реплики в комнате становилось тише. На левом рукаве его гимнастёрки темнело пятно чернил, а возле виска прилип клочок бумаги, которого никто не решался заметить. Человек выглядел так, словно уже несколько суток спал, положив голову на оперативные сводки, и в какой-то момент сам начал превращаться в одну из них.

— Первый вариант, — произнёс Савельев, указывая на яблоневый сад, — пройдёт через подразделение связи. Начальник штаба отдаёт устное распоряжение. Телефонист передаёт его командиру батальона, тот подтверждает. Письменной копии не будет.

Беляев передвинул карандаш ко второму прямоугольнику.

— Разрушенная ферма. Подготовим запечатанный пакет. Его получит штабной посыльный, отнесёт в батальон и вернётся с распиской. Содержание будут знать писарь, я и командир, который заверит пакет.

— Третий вариант, — продолжил Савельев, — овраг за хутором. Оформляется как рабочая калька через оперативную канцелярию. ПНШ-1, два писаря и командир, передающий документ начальнику штаба.

Имя Дроздова не прозвучало. В этом не было необходимости. Он возглавлял канал, по которому должен был пройти третий ложный адрес, и каждый человек в комнате это понимал.

Надя посмотрела на Александру. Та едва заметно качнула головой, предупреждая. Ни слова, ни выражения лица, ни слишком долгого взгляда в сторону оперативной комнаты. Савельев уже объяснил: проверка имела смысл только в том случае, если человек внутри канала не поймёт, что ему показали ложь.

— Все варианты передадим в разное время, — сказал майор Беляев, потирая переносицу. — Первый — в восемь тридцать. Второй — около десяти. Третий — после одиннадцати, когда начнётся обычная подготовка дневных распоряжений.

— Почему не одновременно? — спросила Александра.

Беляев посмотрел на неё без раздражения, но взглядом человека, не привыкшего объяснять штабные решения задержанным.

— Одновременная передача трёх новых адресов вызовет вопросы. Немцы тоже могут заметить несоответствие, если получат больше одного варианта.

— Кроме того, реакцию будет проще связать с конкретным каналом, — добавил Савельев. — Если удары начнутся через час после каждого сообщения, получим сразу несколько проблем.

— А если не начнутся вообще? — спросила Надя.

— Значит, источник не получил сведения, не поверил им или понял проверку, — ответил Громов. — Отсутствие огня ничего не оправдает.

Александра усмехнулась.

— В этом расследовании вообще существует результат, который кого-нибудь оправдывает?

Савельев закрыл папку.

— Существует совокупность результатов. Один удобный ответ обычно означает, что кто-то перестал думать.

— Хорошо, — произнесла она. — Где будем наблюдать?

Громов указал на длинный лесистый склон севернее штаба. С него открывались направления на все три ложных участка, хотя самих точек увидеть было нельзя. Артиллерийские разрывы должны были подняться над деревьями и постройками достаточно высоко, чтобы определить сектор.

— Позиция старая, — объяснил капитан. — Раньше там работал пост звукового наблюдения. Подход закрыт оврагом. Немцам место известно, поэтому надолго не задерживаемся.

— Если известно, почему используем?

— Потому что Келлер ожидает нас на новых точках. Иногда самое безопасное место — то, которое противник уже проверил и счёл оставленным.

— Или пристрелял.

— Поэтому не задерживаемся, — повторил Громов.

Он говорил спокойнее обычного, но Александра видела, как капитан бережёт левое плечо. Рана от осколка оказалась неглубокой, однако при резком движении ткань гимнастёрки натягивалась, и пальцы Громова на мгновение сжимались. Фельдшер советовал ему остаться в штабе. Громов ответил, что рекомендации военной медицины обязательно исполняются, если не мешают войне. Фельдшер после этого предложил капитану в следующий раз самому пришивать оторванную руку.

— Состав группы? — спросил майор Беляев.

— Я, Ветрова, Крылова, Колесов и двое разведчиков. Один связной остаётся в нижней точке.

— Ветрову снова берёте?

Вопрос прозвучал без осуждения. Майор лишь уточнял, почему подозреваемая в измене продолжает участвовать в операциях, связанных с секретными сведениями.

— Келлер изучает её действия, — ответил Громов. — Она изучает его. Крылова уже распознала одну ложную позицию. Обе полезны.

— Обе нарушали приказ.

— Поэтому идут со мной.

Беляев посмотрел на Александру.

— Второго Белова у нас нет, Ветрова.

— Знаю.

— Знать мало.

— Я больше не стану менять позицию самостоятельно.

— Люди часто обещают именно то, что уже один раз сделали.

Александра выдержала его взгляд.

— Тогда проверите результатом.

Майор кивнул и больше к теме не возвращался.

Перед выходом Савельев отвёл Александру в сторону. Они стояли в коридоре возле разбитого школьного шкафа, в котором теперь хранили телефонные трубки и мотки проволоки. По лестнице бегали связные, мимо прошёл Дроздов с двумя папками. Старший лейтенант коротко кивнул Савельеву и не задержал взгляд на Александре.

Новые сапоги скрипнули по доскам. Правый каблук оставлял ровный след.

— Смотрите ему вслед слишком внимательно, — тихо сказал Савельев.

— Учусь наблюдать.

— Учитесь делать это незаметно.

— Он уже избавился от сапог.

— Или от изношенной обуви.

— Вы сами не верите в случайность.

— Вера не входит в мои обязанности.

Александра проводила взглядом Дроздова, исчезнувшего за дверью оперативной комнаты.

— Если обстреляют третий адрес, арестуете?

— Нет.

— Разумеется.

— Через канал Дроздова проходят четыре человека. Кроме того, документ могут увидеть начальник штаба, дежурный и человек, который случайно окажется рядом. Мы сузим круг, но не получим фамилию.

— А след у часовни, ожог и тетрадь?

— Станут частью совокупности.

— Вы любите это слово.

— Оно спасает от быстрых расстрелов.

Савельев протянул ей сложенный лист.

— Условные обозначения немецких разрывов. Красным отмечены районы, которые противник обстреливал раньше. Запомните и верните.

Александра прочла, сложила карту в голове и отдала бумагу.

— Почему показываете мне?

— Потому что на позиции вы должны отличить проверочный удар от обычной артиллерийской работы. И потому что настоящий источник уже знает гораздо больше.

— Очень обнадёживает.

— Я не занимаюсь ободрением.

— Это у вас с Громовым общее.

Савельев посмотрел на неё внимательнее.

— Капитан доверяет вам больше, чем говорит.

— Он вчера объяснил, что доверия нет.

— Он взял вас на операцию после того, как вы ранили его бойца своим решением.

— Белова ранила немецкая мина.

— А вы привели его в сектор. Не подменяйте причинность удобной формулировкой.

Александра стиснула зубы.

— Именно поэтому я выполняю приказ.

— Хорошо. Тогда ещё один. Если третий канал подтвердится, вы не показываете реакции. Ни на позиции, ни после возвращения. Дроздов должен считать проверку обычным артиллерийским наблюдением.

— Поняла.

— Крылову предупредили отдельно.

— Значит, если я сорвусь, она остановит.

— Она обещала напомнить о Белове.

Александра посмотрела на дверь, за которой исчез Дроздов.

— Очень действенный способ.

На позиции вышли до передачи первого ложного адреса. Мороз усилился. Снег под сапогами скрипел так громко, что казалось, немецкий наблюдатель сможет вести группу по одному звуку. Двигались по дну оврага, где ветер почти не чувствовался. Громов шёл первым вместе с Колесовым, затем Александра и Надя, за ними двое разведчиков.

Винтовку Лидии Александра получила после заставы. Сегодня патроны оказались почти одинаковыми, из одной партии или хотя бы одного года. Она проверила гильзы, зарядила магазин и не дослала патрон без команды.

Надя заметила.

— Исправляешься.

— Боюсь испортить мнение майора.

— Думаю, оно уже испорчено.

— Тогда ради тебя.

Девушка усмехнулась и поправила бинокль.

Отношения между ними изменились незаметно. Надя всё ещё должна была следить за Ветровой и сообщать о подозрительных действиях. Александра всё ещё не знала, станет ли девушка стрелять, если она действительно попробует уйти. Однако на позиции они уже двигались как пара. Надя не ждала отдельного приказа, чтобы проверить задний сектор, запоминала ориентиры и сама выбирала место, откуда её бинокль не бликовал. Александра больше не воспринимала её как вооружённое дополнение к караулу.

Старая точка звукового наблюдения располагалась среди молодых елей. От неё осталась неглубокая ячейка, несколько жердей и обрывки провода. Снег замёл края, но укрытие позволяло разместить троих. Колесов с одним разведчиком занял позицию правее. Громов лёг между Александрой и Надей, разложив карту и часы.

— Первый адрес передадут через три минуты, — сказал он. — Сектор яблоневого сада — левее разрушенной водокачки. Примерный азимут Крылова знает.

— Двести восемьдесят, — ответила Надя.

— Второй?

— Ферма. Триста пятнадцать.

— Третий?

— Овраг за хутором. Триста сорок два.

Громов кивнул.

— После каждого сообщения отмечаем возможные вспышки, звук и время падения. Не всякий разрыв относится к проверке. Немцы сегодня работают по передовой.

Александра устроила винтовку на сложенном халате. Перед ними открывался дальний лесной склон и часть нейтральной полосы. Небо оставалось серым, свет рассеянным. Для наблюдения удобно: меньше резких бликов и глубоких теней.

Первые полтора часа прошли без событий.

Первый ложный адрес ушёл через связь. Надя отметила время. Немецкая артиллерия несколько раз ударила южнее, но яблоневый сад оставался нетронутым. Через сорок минут над дальним лесом поднялся дым, однако направление не совпадало.

— Обычный удар по батальонной дороге, — сказал Громов, сверяясь с картой.

— Или проверяют район, не зная точных координат, — предположила Александра.

— Тогда появятся новые разрывы.

Они не появились.

Второй адрес отправили с посыльным. Громов получил подтверждение через связного, поднявшегося из оврага. Начался новый отсчёт.

Александра наблюдала немецкий склон. После часовни она иначе смотрела на неподвижную местность. Не искала человека целиком. Искала следы его присутствия: изменившуюся тень, снег, сдвинутую ветку, пар дыхания, правильную щель в неправильном месте.

Через прицел мелькнул блеск.

Он появился у края разрушенной стены, примерно в пятистах метрах, и сразу исчез.

— Оптика, — сказала Александра.

Громов поднял бинокль.

— Ориентир?

— Каменная стена левее двух сосен. Нижний пролом.

Надя нашла точку первой.

— Вижу щель.

В тёмном проломе показалась часть каски. Потом край лица. Человек осторожно подался к отверстию, будто наблюдал за советской стороной.

Расстояние было большим, но подходящим для выстрела. Ветер слабый, почти встречный. Александра почувствовала, как внимание сужается. Мир превратился в сетку прицела, каменную стену и тёмное пятно головы.

Келлер.

Он вернулся быстрее, чем ожидали. Возможно, плечо было ранено легко. Возможно, сейчас перед ними находился другой наблюдатель. В любом случае цель казалась настоящей.

Александра сняла винтовку с предохранителя.

Надя коснулась её руки.

— Не стреляй.

— Почему?

— Нет пара.

Александра не отрывалась от прицела.

— Может, ветер сносит.

— Ветки рядом не двигаются. Воздух тихий.

Часть лица снова появилась. Неподвижная. Слишком неподвижная.

Надя продолжила:

— Снег под щелью чистый. Если человек подходил, должен был осыпать край. И тень не меняется, когда голова появляется.

Александра присмотрелась.

Каска поднималась ровно, с одинаковой скоростью. Лицо оставалось под одним углом. Не человек, а манекен, укреплённый на палке или доске. Возможно, с куском стекла, создающим оптический блеск.

Она вернула предохранитель.

— Права.

Громов опустил бинокль.

— Ложная точка?

— Да, — ответила Надя раньше Александры. — Нет дыхания, следов и движения снега.

Капитан посмотрел на девушку.

— Хорошо.

Одно слово изменило её лицо сильнее похвалы. Надя снова приложилась к биноклю, скрывая удовлетворение.

— Зачем он показывает манекен сейчас? — спросил Громов.

— Знает, что мы наблюдаем немецкие позиции, — сказала Александра. — Хочет заставить выстрелить и раскрыть пару.

— Может ли знать конкретную точку?

— Не обязательно. После первого выстрела найдёт сектор. Или вызовет миномёты по нескольким вероятным местам.

— Значит, Келлер всё ещё следит за нами откуда-то ещё.

Александра отвела прицел от манекена и начала осматривать точки, с которых можно было наблюдать ложную щель. Немец повторял тот же приём, что с линзой от перископа: показывал предмет, связанный с ним, и ждал реакции.

На этот раз Александра не позволила приманке управлять вниманием. Они с Надей разделили сектор. Девушка следила за лесным краем, Александра — за разрушенными постройками и оврагом. Ничего обнаружить не удалось. Настоящий наблюдатель либо находился слишком далеко, либо использовал перископ.

— Манекен убрали, — сообщила Надя через двадцать минут.

Щель снова стала пустой.

— Он понял, что мы не выстрелили, — сказала Александра.

— Или закончил проверку, — добавил Громов.

— Теперь знает, что новая пара учится.

Надя повернулась.

— Пара?

— Ты остановила мой выстрел.

— Вчера ты учила меня смотреть.

— Сегодня посмотрела лучше.

Девушка хотела ответить, но из оврага поднялся связной. Он передал Громову записку: второй ложный пакет доставлен, подтверждение получено, реакции противника пока нет.

К полудню холод начал проникать даже под телогрейки. Александра почти не чувствовала пальцев ног. Винтовка казалась частью промёрзшей земли. Они ели по очереди, не покидая позицию. Хлеб приходилось держать во рту, пока он не размягчится достаточно, чтобы жевать.

Третий ложный адрес должен был пройти через оперативную канцелярию в одиннадцать двадцать. Связной подтвердил оформление в одиннадцать тридцать две. Документ видел Дроздов, два писаря и лейтенант Орлов, относивший папку начальнику штаба. Майор Беляев получил её, сделал вид, что утвердил перенос, и вернул в оперативную комнату.

Отсчёт начался.

Первые полчаса ничего не происходило.

Вдали работали пулемёты. Немецкая артиллерия дважды ударила по южной окраине деревни. На их секторе оставалось тихо.

Через сорок минут Александра заметила вспышку за лесом.

— Выстрел, — сказала она.

Надя начала считать.

На двенадцатой секунде за хутором поднялся столб земли. Направление совпадало с третьим ложным адресом, но первый снаряд лёг далеко.

— Овраг? — спросил Громов.

— Южнее на сто метров, — ответила Надя. — Возможно, пристрелка.

Новый выстрел.

Второй разрыв лёг ближе. Чёрный дым поднялся над краем разрушенного хутора.

— Триста сорок два, — сказала Надя. — Третий сектор.

Александра почувствовала, как сердце начинает биться быстрее.

Третий снаряд упал почти точно в овраг. Следом пришёл четвёртый. Немцы методично накрывали пустое место, где, согласно документу оперативной канцелярии, должен был расположиться новый резервный командный пункт.

— Канал три, — произнёс Громов.

Ни торжества, ни удивления в его голосе не было. Только факт.

— Канцелярия Дроздова, — сказала Надя.

Капитан повернул к ней голову.

— Канал оперативной канцелярии.

— Но документ видел он.

— И ещё трое.

— След у часовни принадлежал его сапогу.

— Похожему сапогу.

Надя стиснула бинокль.

— Вы тоже думаете, что это он.

— Думаю, что круг сузился.

Немцы продолжали обстрел. Пятый и шестой снаряды легли по краям оврага. Потом огонь прекратился так же внезапно, как начался. Противник либо решил, что уничтожил цель, либо ждал наблюдения за последствиями.

Александра смотрела на дым. Проверка сработала. Всё, что они выстраивали последние дни, получило подтверждение. Быстрый канал проходил через оперативную канцелярию. Дроздов имел доступ, мотив скрывать Лидию и след, совпадающий с сапогом у часовни.

Ей хотелось немедленно вернуться, войти в его комнату и положить перед ним три листа. Спросить, почему немцы выбрали именно третий адрес. Посмотреть на реакцию тела Лидии, на ожог и новые сапоги.

Вместо этого Александра лежала неподвижно.

— Позицию не меняем, — напомнил Громов, словно услышал её мысли. — Наблюдаем ещё час. Немцы могут перенести огонь на другую точку.

— Не перенесут, — сказала Надя.

— Почему?

— Потому что получили один адрес.

Громов посмотрел на неё с одобрением.

— Верно. Но мы всё равно ждём.

Первый и второй ложные участки до конца наблюдения остались нетронутыми.

Возвращались в штаб другим маршрутом. Громов отправил связного впереди с коротким сообщением Савельеву: «Реакция по третьему каналу подтверждена». Никаких фамилий. Никаких подробностей, которые могли случайно попасть не в те руки.

Александра и Надя шли рядом.

— Ты видела манекен раньше меня, — сказала Александра.

— Я смотрела не на лицо.

— А на что?

— На снег. Ты сама учила.

— Хорошо усвоила.

— Поэтому теперь я твоя ученица?

— Пока напарница под надзором.

— Не забывай, что под надзором ты.

— Именно поэтому формулировка подходит обеим.

Надя некоторое время молчала.

— Если Дроздов виновен, Савельев всё равно не арестует сразу.

— Скорее всего.

— Ты снова согласишься ждать?

Александра вспомнила Белова, лежавшего с обломком мины в ноге.

— Если план объяснят — да.

— А если нет?

— Тогда ты напомнишь.

— О Белове?

— Этого достаточно.

У штаба их встречал Савельев. Он стоял во дворе возле разбитой телеги и разговаривал с человеком в гражданской куртке, которого Александра раньше не видела. При появлении группы незнакомец ушёл в сторону хозяйственных построек.

— Результат? — спросил оперуполномоченный.

— Первый канал — реакции нет, — доложил Громов. — Второй — нет. Третий — пристрелка через сорок минут после оформления. Шесть разрывов по ложному району.

— Других ударов поблизости?

— Нет.

Савельев кивнул.

— Канал подтверждён.

— Дроздов? — спросила Александра.

— Работает в штабе.

— Он знает о проверке?

— Не должен.

— Кто находился рядом, когда оформили кальку?

Савельев открыл блокнот.

— Дроздов, писари Бочаров и Федин, лейтенант Орлов. Беляев получил документ позже, но знал все три адреса. Я тоже знал. Громов знал. Вы и Крылова знали.

— Мы были на позиции, — сказала Надя.

— Поэтому не исключены только как источник заранее согласованной передачи, — ответил Савельев.

Девушка возмущённо открыла рот.

— Он говорит формально, — вмешалась Александра. — Не спорь.

Савельев посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Учитесь.

— Иногда.

— За четырьмя сотрудниками канцелярии установлено наблюдение. Незаметное. До дальнейшего распоряжения никаких открытых вопросов.

— Дроздов уже мог понять, — сказала Александра. — Немцы обстреляли адрес, который видел только его канал.

— Он не знает, что существовали два других.

— Если связан с Келлером, получит сообщение, что цель оказалась пустой.

— Возможно. Поэтому сейчас особенно важно не выдать проверку.

Громов передал винтовку Александры караульному.

— Нам на разбор?

— Через десять минут, — ответил Савельев. — Сначала переоденьтесь. Ветрова, ваш маскировочный халат промок. Крылова отнесёт к печи.

Надя сняла с Александры белый халат, свернула и понесла в помещение возле кухни, где сушили одежду. Александра осталась в телогрейке. Снег на рукавах начал таять, вода стекала к манжетам.

В коридоре она встретила Дроздова.

Старший лейтенант шёл из оперативной комнаты без папки. Увидев Александру, остановился.

— Выход прошёл спокойно? — спросил он.

— Достаточно.

— Немцы работали по вашему сектору?

Вопрос был естественным. Артиллерийские разрывы слышал весь штаб.

— По дальнему оврагу.

— Были наши подразделения?

— Не знаю. Мы наблюдали дым.

Дроздов посмотрел на неё чуть дольше обычного.

— Капитан Громов доволен?

— Спросите его.

— Я спрашиваю вас.

Александра почувствовала желание сказать: третий адрес, Павел Андреевич. Только третий. Тот, который прошёл через вашу канцелярию.

Она вспомнила слова Савельева и лицо Белова.

— Я выполнила приказ, — ответила Александра. — Для капитана это уже повод для радости.

Дроздов едва заметно улыбнулся.

— Значит, учитесь.

— Иногда.

Он прошёл мимо.

Тело Лидии не отозвалось страхом. Ни вспышки лампы, ни руки с ремнём. Только обычное напряжение рядом с человеком, которого Александра считала убийцей. Возможно, остаточная память не появлялась по желанию. Возможно, Лидия уже показала всё, что могла.

Разбор занял меньше часа. Громов подробно описал немецкую реакцию, Надя воспроизвела время разрывов, Александра рассказала о манекене. Савельев особенно заинтересовался ложной щелью.

— Келлер проверяет, насколько быстро вы реагируете на оптические признаки, — сказал он.

— Теперь знает, что простого блика мало, — ответила Александра.

— Значит, следующая приманка будет сложнее.

— Или ударит по напарнице.

Надя подняла голову.

— Почему по мне?

— Потому что ты остановила выстрел. Если Келлер наблюдал, понял, что пара работает вместе.

Громов нахмурился.

— На следующих выходах позиции менять. Крылову отдельно не оставлять.

— Я не ребёнок, — сказала Надя.

— Именно поэтому противник может считать вас целью.

Разбор закончился ближе к вечеру. Савельев ушёл к начальнику штаба, Громов — проверять наблюдение за канцелярией. Александру вернули в помещение. Белый халат ещё сушился, поэтому ей оставили телогрейку и одеяло.

Надя принесла ужин. Поставила миски, затем села рядом.

— За Дроздовым следят двое, — сказала она тихо.

— Откуда знаешь?

— Видела гражданского возле хозяйственного двора и одного разведчика у оперативной комнаты. Они делают вид, что не знают друг друга.

— Савельев приказал не вмешиваться.

— Я не вмешиваюсь. Просто смотрю.

Александра попробовала кашу.

— Неплохо.

— Каша?

— Наблюдение.

— Ты сама учила.

Они ели молча. После ужина Надя ушла забрать высохшие вещи. Вернулась через двадцать минут с маскировочным халатом, сложенным через руку.

— У печи кто-нибудь был? — спросила Александра.

— Половина штаба. Сушили шинели, сапоги, портянки. Дежурная санитарка следила.

— Дроздов?

— Не видела.

Надя положила халат на лавку.

— Завтра снова выход?

— Если Савельев не арестует Дроздова ночью.

— Не арестует.

— Знаю.

За дверью послышались быстрые шаги. Кто-то потребовал открыть помещение. Караульный ответил, затем замок повернулся.

Вошёл Дроздов.

Он был без фуражки, лицо напряжено. Следом шли Савельев, Громов, два бойца и писарь Бочаров. У одного бойца в руках находилась пустая полевая сумка.

— Встать, — приказал Савельев.

Александра поднялась.

— Что произошло?

Дроздов ответил раньше:

— Из оперативной папки исчезла калька.

— Какая?

— Рабочая схема передислокации подразделений на восточном участке. Документ был на месте после дневного оформления. Сейчас его нет.

Александра посмотрела на Савельева.

— Вы думаете, я взяла её с позиции?

— Обыск проводится во всех помещениях, где находились люди, имевшие доступ к коридору и сушильной комнате, — ответил он официальным тоном. — Ваше — одно из них.

— Я всё время была под охраной.

— Поэтому обыск либо подтвердит это, либо даст новые обстоятельства.

Дроздов подошёл к лавке.

— Где ваши вещи?

— Перед вами.

— Маскировочный халат сегодня возвращали из сушилки?

— Да.

Надя шагнула вперёд.

— Я сама принесла. Проверяла карманы.

— Подкладку проверяли? — спросил Дроздов.

Александра почувствовала холод.

Вопрос прозвучал слишком точно.

Савельев посмотрел на старшего лейтенанта.

— Почему подкладку?

— Предыдущую тетрадь нашли в чехле с двойным швом. Ветрова уже использовала скрытые места.

— Лидия использовала, — поправила Александра.

Дроздов встретил её взгляд.

— Для документов разницы нет.

Бойцы начали обыск. Один проверил лавку, одеяло и ящик. Второй осмотрел телогрейку, сапоги, личные письма и чехол винтовочных принадлежностей. Надя стояла у стены, сжимая кулаки.

Маскировочный халат разложили на столе. На ткани ещё оставались влажные участки. Боец проверил карманы, провёл руками по швам.

— Здесь плотнее, — сказал он.

Возле нижнего края подкладки прощупывался прямоугольный предмет.

Александра подошла ближе, но Громов остановил её рукой.

Боец распорол несколько стежков ножом. Из подкладки показалась сложенная калька.

В помещении стало тихо.

Дроздов не выразил торжества. Только тяжело выдохнул, словно получил подтверждение неприятной, но ожидаемой версии.

Савельев взял документ через ткань и развернул на столе.

Рабочая схема. Координаты, маршруты, номера подразделений, время передвижения. В правом нижнем углу стояла подпись оперативной канцелярии.

— Та самая? — спросил Савельев.

Дроздов сравнил номер.

— Да.

Надя резко произнесла:

— Её подбросили.

— Когда? — спросил Дроздов.

— В сушилке.

— Там постоянно находились люди. Но халат принадлежит Ветровой.

— Именно поэтому его удобно использовать.

— Или именно поэтому она спрятала документ в месте, которое уже однажды помогло скрыть тетрадь.

Александра смотрела на кальку. Она никогда раньше её не видела. Документ выглядел настоящим, не копией. Бумага тонкая, линии аккуратные, подписи и исправления выполнены разными карандашами.

— Кто мог взять? — спросил Громов.

Дроздов повернулся к нему.

— Из оперативной комнаты документ исчез после того, как туда несколько раз заходили связные и писари. Ветрова сама не могла войти, но у неё есть Крылова.

Надя побледнела.

— Я не брала.

— Вы постоянно находитесь рядом, передаёте донесения и свободно ходите по штабу.

— Я служу связной.

— Именно.

Александра шагнула между ними.

— Надя не имеет отношения.

— Откуда уверенность? — спросил Дроздов. — Вы сами утверждаете, что не помните прежних связей Лидии. Возможно, Крылова была вашим сообщником ещё до потери памяти.

Девушка смотрела так, будто получила удар.

Громов поднял руку.

— Хватит предположений. Сначала проверяем документ и доступ.

— Документ найден у задержанной, — сказал Дроздов. — После обстрела ложного района, в котором она участвовала.

— Именно поэтому слишком удобно, — ответил капитан.

— То есть вы предлагаете игнорировать прямую улику?

— Предлагаю установить, когда калька изготовлена и кто последним держал её в руках.

Дроздов покачал головой.

— Вы снова защищаете её.

— Я защищаю расследование от поспешного вывода.

Фраза напоминала Савельева. Оперуполномоченный это заметил, но не вмешался сразу. Он рассматривал подкладку, стежки и края бумаги.

— Ветрова, — произнёс Савельев. — Когда получили халат?

— Перед первым выходом. Носила несколько дней.

— Сегодня снимали?

— Отдала Наде после возвращения.

— Крылова?

— Отнесла в сушильное помещение. Оставила у печи под присмотром санитарки. Забрала через двадцать минут.

— Кто находился там?

Надя перечислила: две санитарки, телефонист, писарь Федин, несколько бойцов, сушивших одежду. Дроздова она не видела.

— Халат оставался без вашего непосредственного наблюдения?

— Да.

— Значит, подбросить могли.

Дроздов сжал губы.

— Или Крылова могла получить документ от Ветровой раньше и спрятать сама.

— Ветрова всё время находилась с Громовым и группой, — сказал Савельев. — Крылова тоже. Документ исчез после их возвращения.

— Тогда сообщник передал кальку в сушильную комнату.

— Возможно.

Дроздов посмотрел на него.

— Вы снова превращаете очевидное в одну из версий.

— Это моя работа.

Он сложил кальку и передал писарю.

— Ветрова отстраняется от всех выходов. Крылова — тоже, до окончания проверки. Оружие не выдавать. Охрану усилить.

Александра почувствовала, как внутри поднимается протест.

— Вы понимаете, что именно этого добивается Дроздов?

Савельев резко повернулся.

— Молчать.

— Канал его канцелярии подтвердился. Через несколько часов у меня находят документ из той же комнаты.

— Молчать, Ветрова.

— Он подбросил кальку.

Дроздов побледнел от злости.

— На основании чего?

— На основании того, что вы первым спросили о подкладке.

— После найденной тетради любой проверил бы скрытый шов.

— И потому что ваши старые сапоги оставили след у часовни.

Громов шагнул к ней.

— Александра.

Он впервые назвал её настоящим именем при посторонних. Сказал негромко, но предупреждение подействовало.

Савельев закрыл папку.

— Задержанную Ветрову подготовить к отправке в дивизионный Особый отдел. На рассвете. До этого содержать изолированно, никаких контактов с личным составом, кроме караула и фельдшера.

Надя смотрела на него с ужасом.

— Но вы сами знаете, что документ подбросили.

— Я знаю только, что он найден в её вещи.

— Вы отправите её сейчас, когда канал почти раскрыт?

— Приказ услышали.

Дроздов выдохнул, но выражение лица сохранил тяжёлым, будто никакой победы не произошло. Он подошёл к Савельеву.

— Крылову тоже задержать?

— Пока нет. Она останется под наблюдением и даст показания.

— Это ошибка.

— Решение принимаю я.

Громов всё это время молчал. Александра посмотрела на него.

— Скажите хоть что-нибудь.

Капитан встретил её взгляд.

— Документ нужно проверить.

— Вы верите, что я украла?

— Я не знаю.

Ответ оказался больнее обвинения.

— Очень удобно.

— Нет. Удобно было бы сказать, что верю вам вопреки бумаге, свидетелям и вашему прежнему исчезновению. Тогда я выглядел бы благородным человеком, а расследование стало бы ненужным.

— Значит, позволите отправить меня?

— Если калька действительно находилась у вас и появилась не сегодня, отправка правильна.

— А если появилась сегодня?

— Тогда это установят.

— Когда? После того как Дроздов уйдёт?

— Не делайте то же, что вчера. Не заменяйте отсутствующие доказательства уверенностью.

Александра отвернулась. Она понимала его слова и ненавидела именно за это. Громов не собирался становиться мужчиной, который поверит женщине только потому, что между ними возникло доверие. В условиях войны такая вера была не романтикой, а преступной глупостью.

Но понимать не означало не чувствовать предательства.

Караульный увёл Александру в прежнюю кладовую. Не в комнату с длинной лавкой, а туда, где она провела первый день. Детские рисунки всё ещё висели на стене. Дом с красной крышей, солнце и отец в фуражке, который обязательно вернётся. Лавка снова не позволяла вытянуть ноги.

Дверь заперли.

Через несколько минут снаружи послышался спор. Надя требовала войти. Караульный отказывался. Затем появился голос Савельева, и замок повернулся.

В комнату вошли Надя и оперуполномоченный. Дверь закрылась, но караул остался за ней.

— У вас пять минут, — сказал Савельев.

— Зачем? — спросила Александра. — Проститься перед этапом?

Он ничего не ответил.

Надя держала в руках кальку. Не оригинал, а, вероятно, тот же документ, возвращённый для проверки. Лицо девушки было напряжённым.

— Посмотри сюда, — сказала она, разворачивая бумагу на ящике.

— Я уже видела.

— Не на координаты. На исправления.

Она указала на строку возле маршрута одной из рот. Первоначальный номер был зачёркнут. Над ним стоял другой. Рядом время выхода исправлено с пятнадцати двадцати на шестнадцать десять.

— И что?

— Я передавала эту поправку.

Александра посмотрела внимательнее.

— Когда?

— Два дня назад. После того как немцы обстреляли дорогу. Громов изменил номер подразделения и время перехода. Я сама отнесла записку в оперативную канцелярию. Федин внёс исправление при мне.

Савельев стоял у двери, не перебивая.

Надя продолжила:

— До этого на всех схемах значилась вторая рота, выход в пятнадцать двадцать. Потом её заменили третьей, а время перенесли. Эта пометка появилась, когда ты уже четыре дня находилась под охраной.

Александра почувствовала, как напряжение внутри меняется. Не исчезает, а становится направленным.

— Значит, калька свежая.

— Да. Она не могла лежать у Лидии со времени исчезновения.

— Могла получить позже.

— Только от человека внутри штаба.

— Или украсть сегодня.

Надя ударила пальцем по другой линии.

— Но сегодня ты всё время была с нами. Перед выходом тебя обыскали. На позиции ты не оставалась одна. После возвращения халат отдали в сушилку. Документ положили туда в эти двадцать минут.

Савельев наконец подошёл.

— Проверили журнал исправлений, — сказал он. — Крылова права. Калька изготовлена или обновлена не раньше чем два дня назад. Использовать её как доказательство первоначальной передачи сведений невозможно.

— Значит, вы знали, когда приказали отправить меня в дивизию?

— Нет. Крылова заметила исправление уже после распоряжения.

Александра посмотрела на Надю.

— Сама?

Девушка вскинула подбородок.

— Я умею смотреть.

В этих трёх словах было всё, чему Александра пыталась её научить. Не только помнить ориентиры и расстояния. Замечать изменение, которое другим кажется частью общего рисунка. Немецкая приманка выдала себя отсутствием пара и нетронутым снегом. Подброшенная калька — исправлением, внесённым слишком поздно.

— Хорошо, — сказала Александра. — Очень хорошо.

Надя впервые за весь вечер позволила себе улыбнуться.

— Значит, отправку отменяют? — спросила она у Савельева.

— Нет.

Улыбка исчезла.

Александра посмотрела на оперуполномоченного.

— Почему?

— Потому что публично калька остаётся найденной у вас. Дроздов, писари, караул и остальные должны считать, что документ принят как прямое доказательство.

— Вы продолжите изображать моё этапирование.

— Да.

— Кто знает правду?

— Вы, Крылова, Громов, начальник штаба и я. Фельдшер получит только распоряжение признать вас способной к перевозке. Остальным сообщат, что на рассвете Ветрову отправляют в дивизионный Особый отдел.

Надя сложила руки на груди.

— А если Дроздов попытается убить её до отправки?

— Охрану усилили. Караульные сменены людьми, не связанными с оперативной канцелярией.

— Если сообщник среди них?

— Крылова, я не могу отвечать на каждое ваше «если» полным списком мер.

— Тогда не забирайте меня.

Савельев посмотрел на неё.

— Вы останетесь возле Ветровой до полуночи под предлогом дополнительного допроса. После этого вернётесь к связистам и будете вести себя так, словно считаете её виновной.

— Не буду.

— Будете.

— Почему я должна?

— Потому что человек, подбросивший кальку, должен поверить, что удар достиг цели. Если вы продолжите защищать Ветрову, он поймёт, что документ разоблачён.

Надя стиснула зубы.

— И что дальше?

Савельев опёрся ладонями о ящик.

— Дальше настоящий агент решит, что главная опасность устранена. Ветрову увозят. Проверка канцелярии якобы закончена. Особый отдел получил удобную виновную. У человека останется две разумные возможности.

— Завершить передачу, — сказала Александра. — Или уйти.

— Да. Если у него есть документы, которые нужно передать немцам, он попытается сделать это до возможного нового расследования. Если понимает, что канал всё равно раскрыт, попробует покинуть штаб.

— За Дроздовым продолжат наблюдать?

— За всеми четырьмя людьми из канцелярии.

— А если кальку подбросил не один из них?

— Тогда он тоже проявится, если связан с каналом.

Александра посмотрела на детский рисунок. Вчера она почти держала доказательство в руках. Сегодня его подменили другим, достаточно убедительным, чтобы снова превратить её в предательницу. Дроздов или другой источник действовал быстро. Значит, понял, что третий адрес был проверкой, или хотя бы почувствовал опасность после немецкого удара по пустому оврагу.

— Он подозревает моё участие, — сказала она.

— Вероятно.

— Поэтому выбрал мой халат.

— Да.

— И тетрадь подсказала ему способ.

Савельев кивнул.

— Тайник в подкладке выглядит продолжением поведения прежней Лидии. Если бы Крылова не узнала исправление, документ мог серьёзно осложнить ваше положение даже на уровне дивизии.

— Значит, подбросивший знал содержание тетради?

— Не обязательно. О находке могли говорить караульные. Дроздов присутствовал при обсуждении тайника в чехле. Другие тоже могли узнать.

— Вы по-прежнему не называете его.

— Пока нет.

Александра почувствовала неожиданное спокойствие. Не потому, что опасность прошла. Напротив, теперь она сидела в запертой комнате, публично разоблачённая и лишённая оружия. Но положение стало яснее.

Кто-то боялся Лидию Ветрову достаточно, чтобы изготовить свежую кальку, украсть её из папки и подложить в халат. Кто-то решил не ждать расследования и ударил первым. Значит, они подошли близко.

— Что требуется от меня? — спросила Александра.

— Ничего, — ответил Савельев. — Это будет самой сложной частью.

— Сидеть и ждать?

— Не выдавать, что подброс раскрыт. Если Дроздов придёт, обвинит или предложит помощь, вы ведёте себя как человек, который понимает, что проиграл.

— Я не умею убедительно проигрывать.

— Сегодня в коридоре выглядели достаточно убедительно.

Она посмотрела на него.

— Вы специально позволили Громову отвечать при всех?

— Нет. Его реакция была настоящей.

— Он не знал об исправлении.

— Не знал.

Слова вернули неприятную боль. Громов действительно сомневался. Не играл роль и не помогал Савельеву. Когда Александра спросила, верит ли он, капитан честно ответил, что не знает.

— Где он сейчас?

— Проверяет наружное наблюдение.

— Почему не пришёл?

— Потому что разговор с вами может увидеть человек из канцелярии. Крылова пришла под видом дополнительного опроса вещей. Моё присутствие объясняется делом.

Надя сложила кальку.

— Он потребовал проверить документ, — сказала она. — Не согласился, что находка всё доказывает.

— Я слышала.

— Другие хотели закончить сразу.

— Это не вера.

— А тебе нужна вера?

Александра подумала.

— Нет. Нужна честная проверка.

— Тогда он сделал правильно.

— Знаю.

Надя посмотрела с той взрослой серьёзностью, которая появлялась у неё после артиллерийских разрывов.

— Ты часто злишься на людей именно тогда, когда понимаешь, что они правы.

— Плохая привычка.

— Ещё одна?

— Список растёт.

Савельев забрал кальку.

— До полуночи обсудите между собой, как выглядят люди, разочаровавшиеся друг в друге. После выхода Крылова должна вести себя соответственно.

— А если я заплачу? — спросила Надя сухо.

— Не переигрывайте.

Он направился к двери.

— Савельев, — позвала Александра.

Оперуполномоченный остановился.

— Вы действительно собираетесь вывезти кого-то на рассвете?

— Закрытые сани выйдут в сторону дивизионного штаба. Внутри будет охрана и пустое одеяло. Вы останетесь здесь, но вас переведут в подвальное помещение до завершения операции.

— Если агент следит за дорогой, увидит этапирование.

— На это и рассчитываем.

— А потом?

Савельев посмотрел на неё без привычной сухости. На мгновение в его лице появилась усталость человека, который понимал, сколько всего может пойти неправильно.

— Потом проверим, кто решит воспользоваться вашей мнимой гибелью как угрозы.

— Не гибелью.

— Для него исчезновением достаточно.

Он открыл дверь.

— Ваше поражение, Ветрова, теперь наша приманка. Постарайтесь хотя бы один раз не сорваться с крючка раньше времени.

Дверь закрылась.

Надя села рядом на короткую лавку. Некоторое время они молчали, слушая шаги караула и далёкие артиллерийские разрывы. За стеной штаб продолжал работать, словно ничего не изменилось. Дроздов ходил по коридорам в новых сапогах. Писари переписывали приказы. Связные носили пакеты. Кто-то из этих людей уже мог знать, что Лидию Ветрову отправят в дивизионный Особый отдел на рассвете.

— Мне придётся назвать тебя предательницей, — сказала Надя.

— Постарайся делать это убедительно.

— Я уже тренировалась первые дни.

— Значит, опыт есть.

Девушка не улыбнулась.

— А если он придёт ночью?

Александра посмотрела на запертую дверь. Оружия у неё не было. Только лавка, ящик, одеяло и собственные руки, всё ещё чужие и уже немного привычные.

— Тогда узнаем, поверил ли он в кальку.

— Савельев запретил действовать.

— Я помню.

— Правда?

— Надя.

— Просто проверяю.

Александра откинулась к стене. Под повязкой снова начала пульсировать старая рана. Возможно, от усталости. Возможно, тело Лидии чувствовало приближение человека, который однажды уже оставил её умирать в снегу.

На этот раз они сами закрыли дверь и сделали вид, что за ней больше нет ничего опасного.

Оставалось увидеть, кто первым придёт проверить.

Подвал под школьным зданием оказался значительно надёжнее прежней кладовой и гораздо хуже подходил для человека, которого собирались использовать как приманку. В нём не было окон, через которые можно заметить приближающегося убийцу, второй двери для отступления и даже нормальной лавки. Только кирпичные стены, сырой пол, несколько пустых ящиков и низкий потолок, поддерживаемый деревянными балками. При каждом далёком разрыве сверху осыпалась известковая крошка, падала на одеяло и оставалась белеть среди пыли.

Официально красноармейца Лидию Ветрову перевели сюда до утренней отправки в дивизионный Особый отдел. Неофициально Александру спрятали от человека, который должен был поверить, что подброшенная калька сработала и расследование получило удобную виновную. Караульных поставили двоих. Одного возле лестницы, второго за дверью. Оба были из подразделения, не связанного со штабом, и не знали настоящей причины перевода. Савельев объяснил им только, что задержанная опасна, может попытаться бежать и способна убедительно изображать потерю памяти.

Получалось, что даже люди, защищавшие Александру от убийцы, считали её предательницей. План становился правдоподобнее с каждой неприятной подробностью.

Надя сидела на перевёрнутом ящике, обхватив колени руками. Ей разрешили остаться до полуночи под предлогом последнего уточнения показаний. После этого девушка должна была уйти к связистам и вести себя так, словно окончательно поверила в виновность Ветровой.

Пока получалось плохо.

— Ты слишком спокойно сидишь, — сказала Надя, глядя на Александру. — Если тебя утром собираются увезти, должна хотя бы ходить по подвалу.

— Тут четыре шага от стены до стены.

— Ходи четыре.

— Зачем?

— Чтобы караульный услышал. Виновные люди не спят перед отправкой.

Александра посмотрела на дверь.

— Откуда ты знаешь, как ведут себя виновные?

— Не знаю. Но ты сейчас выглядишь так, будто ждёшь начала занятия.

— Я и жду.

— Чего?

— Когда кто-нибудь решит воспользоваться моим поражением.

Надя поморщилась.

— Не называй его поражением. Кальку разоблачили.

— Об этом знаем пятеро. Для остальных документ лежал в моём халате. Дроздов считает, что убрал меня из расследования. Или человек, который подбросил кальку, если Савельев всё ещё прав и это не обязательно Дроздов.

— Ты сама в это не веришь.

— Я верю в него больше остальных. Это не одно и то же.

Надя опустила голову. Свет керосиновой лампы падал сверху, подчёркивая усталость на её лице. Последние дни сделали девушку старше. Не внешне — веснушки возле носа и тонкая коса под шапкой всё ещё выдавали двадцать один год. Изменился взгляд. Раньше Надя сначала реагировала и только потом думала. Теперь между событием и движением появилось короткое пространство, в котором она успевала увидеть, сосчитать и решить. Иногда этого пространства хватало, чтобы не выстрелить по манекену. Иногда — чтобы заметить исправление на кальке, которое не увидели взрослые мужчины, часами работавшие с документами.

— Савельев сказал, ты должна выглядеть разочарованной во мне, — напомнила Александра.

— Я разочарована.

— Отлично.

— Не из-за кальки.

— Уже хуже.

Надя подняла взгляд.

— Из-за того, что ты спросила Громова, верит ли он. Ты ведь сама постоянно говоришь, что доказательства важнее чувств.

— Иногда люди плохо выполняют собственные советы.

— Он потребовал проверить документ.

— Знаю.

— И не позволил Дроздову сразу обвинить меня как сообщницу.

— Тоже знаю.

— Тогда почему злишься?

Александра прислонилась затылком к кирпичной стене и сразу поморщилась. Рана почти зажила, но твёрдая поверхность напомнила о ней.

— Потому что мне хотелось, чтобы хотя бы один человек сказал: это не она.

— Без проверки?

— Да.

Надя удивилась.

— Это было бы глупо.

— Я не утверждала, что желание разумное.

Девушка некоторое время молчала, затем сказала:

— Старшина Буров верил людям до последнего. Из-за этого отец называл его хорошим человеком, а мать — дурнем.

— Они оба могли быть правы.

— Громов не такой.

— Нет.

— И ты не такая.

Александра посмотрела на собственные руки. Молодые пальцы Лидии лежали на коленях, покрытые мелкими царапинами и следами оружейного масла. Чужие руки уже стали привычнее собственного имени. Они держали винтовку, останавливали кровь, касались лица мёртвой Екатерины и сжимали край стола при голосе Дроздова. Тело помнило больше, чем могло объяснить, но меньше, чем требовалось для доказательства.

За дверью послышались шаги. Караульный негромко спросил пароль. Ответ прозвучал голосом Савельева.

Замок повернулся.

Оперуполномоченный вошёл вместе с Громовым. Капитан был без шинели, но с ремнём и кобурой. Левое плечо он продолжал беречь, хотя повязка скрывалась под гимнастёркой. Савельев держал папку и выглядел так, будто за последние сутки не спал вовсе.

— Крылова, можете идти, — сказал он.

Надя поднялась.

— Уже полночь?

— Почти.

Она посмотрела на Александру. Взгляд должен был выражать разочарование и злость. Получилась тревога.

— Завтра увидимся? — спросила девушка.

Савельев ответил раньше:

— Если потребуется дополнительный допрос.

Надя поняла намёк.

— Надеюсь, не потребуется, — произнесла она громче, чтобы караульные услышали. Затем повернулась к Александре и добавила с натянутой жёсткостью: — Я думала, ты правда пыталась найти предателя.

— Ошиблась, — ответила Александра.

— Да.

Девушка ушла. Шаги поднялись по лестнице.

Громов дождался, когда дверь снова закроют.

— Переигрывает, — сказал он.

— Савельев тоже предупреждал.

— Первый раз плохо врёт не только вам.

Александра посмотрела на капитана.

— Вы пришли обсудить её способности?

— Нет.

Савельев поставил папку на ящик.

— Проводим очную ставку.

— Сейчас?

— Сейчас.

— С кем?

— Сотрудниками оперативной канцелярии. Дроздовым, Бочаровым, Фединым и лейтенантом Орловым. Официальная причина — уточнение доступа к найденной у вас кальке и обстоятельств вашего разговора перед исчезновением.

Александра поднялась.

— Они думают, что меня утром отправят?

— Да.

— Тогда зачем очная ставка? Если вина доказана, можно просто оформить бумаги.

— Именно так должен рассуждать человек, уверенный в успехе. Мы объясним, что дивизионный Особый отдел потребовал устранить противоречия до этапирования.

Громов подошёл к двери.

— За перегородкой в комнате будет писарь. Я тоже.

— Почему скрываетесь?

— Чтобы участники не следили за моей реакцией и не подстраивали ответы. Савельев будет вести разговор. Вы — вспоминать.

— Что именно?

Савельев открыл папку. Внутри лежал план помещения, список вопросов и краткая запись улик, обнаруженных возле сторожки.

— Большая часть обстоятельств уже известна штабу. Выстрел в спину, следы ремня, повреждённый сапог. Мы намеренно повторим их при всех. Если кто-то отреагирует, это будет интересно, но не окончательно. Сведения могли разойтись через караульных, разведчиков и фельдшера.

— Тогда зачем?

— Люди ошибаются не только на неизвестном факте. Иногда выдают себя тем, как уточняют известный.

Александра прочла вопросы.

— Вы хотите, чтобы я провоцировала Дроздова.

— Хочу, чтобы вы рассказывали версию так, словно память возвращается. Без прямого обвинения.

— Если он поймёт?

— Он уже понимает, что вы опасны. Вопрос в том, насколько опасны.

Громов открыл дверь.

— Винтовку пока не получите.

— Я не спрашивала.

— Вы посмотрели на кобуру.

— Привычка.

— Плохая.

Савельев забрал папку.

— Ещё одно. Если Дроздов допустит ошибку, не реагируйте сразу. Продолжайте разговор. Мне нужно увидеть, как он попытается исправиться.

— А если попытается уйти?

— Дверь контролируется.

— Его люди?

— Мои.

Они поднялись из подвала.

Ночью штаб выглядел иначе. Днём коридоры были наполнены бегущими людьми, голосами и бумагами. Теперь большинство помещений освещали только лампы. Тени лежали в дверных проёмах, и каждый звук становился отдельным: скрип сапога, треск телефонной линии, кашель караульного. Где-то наверху дежурный командир негромко диктовал сводку. В оперативной комнате продолжали работать, потому что война не считала полночь причиной переносить приказы на утро.

Очную ставку подготовили в бывшем кабинете учителя. Стол поставили под лампой. Вдоль стены находились четыре стула. Половину комнаты отделили старой картой, натянутой между шкафом и печью. За ней оставалось узкое пространство, где могли стоять Громов и писарь.

Александру посадили лицом к двери. Савельев расположился сбоку, чтобы видеть одновременно её и каждого вошедшего. Караульный остался снаружи.

Первым пригласили Бочарова.

Писарь был худым мужчиной лет тридцати с красными веками и привычкой облизывать палец перед каждым листом. Войдя, он посмотрел на Александру с осторожной жалостью. Очевидно, считал дело законченным и не хотел оказаться последним человеком, которому предательница успеет наговорить неприятностей перед отправкой.

Савельев задавал вопросы спокойно. Когда Бочаров видел кальку в последний раз? Кто входил в комнату? Могла ли Ветрова получить доступ через связного? Знал ли писарь о тайнике в чехле винтовочных принадлежностей?

Бочаров отвечал подробно, путался во времени, поправлялся. Ничего подозрительного. Он слышал о выстреле Екатерине в спину от караульного, о ремне — от фельдшера, а про повреждённый сапог узнал только после обыска хозяйственной ямы.

Александра несколько раз намеренно говорила, что убийца находился в сторожке вместе с девушками. Бочаров нервно кивал и смотрел на Савельева, но ни одной детали не уточнил.

Следующим вошёл Федин. Молодой, плотный, с чернильным пятном на большом пальце. Именно при нём Надя передавала исправление времени и номера подразделения. Федин признал, что работал с найденной калькой два дня назад, затем положил её в оперативную папку. По его словам, после дневного оформления документ видел Дроздов и лейтенант Орлов.

— Ветрову возле канцелярии замечали? — спросил Савельев.

— Нет, товарищ младший лейтенант.

— Крылову?

Федин посмотрел на Александру.

— Она ходит везде. Связная.

— Передавала вам что-нибудь после возвращения группы?

— Не помню.

— Постарайтесь.

— Записку от капитана Громова. Время выхода исправляли. Но кальку она не брала.

— Почему уверены?

— Я бы увидел.

Александра почти улыбнулась. Каждый человек, связанный с документами, был уверен, что заметил бы кражу. Калька при этом успела исчезнуть, оказаться в сушильной комнате и попасть в подкладку халата.

После Федина пригласили Орлова. Лейтенант выглядел обиженным самим фактом проверки. Он относил папку начальнику штаба, но не раскрывал её и не знал содержания отдельных листов. О выстреле Екатерине услышал на совещании. Про ремень на шее Лидии видел сам, когда Ветрову доставили в штаб. След сапога считал слабой уликой, потому что обувь на фронте часто переходила от одного человека к другому.

— Суровцева доверяла убийце, — сказала Александра, глядя на него. — Она стояла спиной и не сняла винтовку с предохранителя.

Орлов пожал плечами.

— Значит, наш.

— Или человек в советской форме.

— Немцы тоже форму используют.

— Но стреляли из советского пистолета.

— Пистолет можно забрать у убитого.

Ни одного лишнего знания.

Орлов вышел.

Последним вошёл Дроздов.

Он был без шинели, в новых сапогах и чистой гимнастёрке. Лицо усталое, но собранное. Старший лейтенант закрыл дверь, посмотрел на Савельева, затем на Александру.

— Очередной допрос? — спросил он.

— Уточнение противоречий перед этапированием, — ответил Савельев. — Садитесь.

Дроздов занял стул напротив Александры. Правую руку положил на колено. Ожог возле большого пальца оставался виден.

— Вы сообщили, что Ветрова приходила к вам после вечернего доклада, — начал Савельев. — Она говорила о сторожке?

— Спрашивала, можно ли перенести наблюдение ближе к тому району.

— Давали разрешение?

— Нет.

— Предлагали проверить тайник?

— Нет.

— Ветрова утверждает, что помнит ваш голос внутри сторожки.

Дроздов посмотрел на Александру.

— Она также утверждает, что родилась в другом времени.

За перегородкой ничего не шевельнулось. Громов услышал.

— Мои утверждения не отменяют ваши ответы, — сказала Александра.

— Не отменяют. Но заставляют осторожнее относиться к памяти.

Савельев разложил перед собой несколько листов.

— Ветрова, расскажите последовательность, которую вы вспоминаете.

Александра закрыла глаза на секунду. Настоящие обрывки были короткими: лампа, рука, ремень, Екатерина возле двери. Остальное приходилось строить вокруг них так, чтобы версия казалась возвращающейся памятью, но не превращалась в явную ложь.

— Мы пришли к сторожке втроём, — сказала она. — Я, Екатерина и мужчина в советской форме. Его мы не боялись. Екатерина вошла первой. Внутри горела лампа.

Дроздов сидел неподвижно.

— Мужчина сказал, что тайник под половицей. Екатерина повернулась к двери, чтобы проверить улицу. Потом был выстрел.

— Вы видели, кто стрелял? — спросил Савельев.

— Нет. После звука я начала оборачиваться. Меня ударили.

— Чем?

— Рукоятью или тяжёлым металлическим предметом.

— Лицо?

— Не помню.

— Рука?

Александра посмотрела на ожог Дроздова.

— Помню старый шрам возле большого пальца.

Старший лейтенант не спрятал ладонь. Наоборот, немного повернул её, позволяя рассмотреть.

— Вы видели этот ожог в штабе до появления воспоминаний.

— Возможно.

— И след сапога тоже увидели после нападения.

— Да.

— Значит, ваша память собирает знакомые признаки и соединяет их.

— Возможно.

Дроздов ожидал спора. Согласие заставило его на мгновение нахмуриться.

Савельев продолжил:

— Как лежала Суровцева?

— На животе, немного на боку. Винтовка оставалась за спиной.

— Она пыталась защищаться?

— Нет.

— Что произошло сразу после выстрела?

Александра провела пальцем по краю стола.

— Она успела повернуться к убийце.

Фраза была ложной. Фельдшер и расположение раны показывали обратное. Екатерина стояла спиной и умерла слишком быстро.

Дроздов ответил раньше, чем Савельев успел поднять голову:

— Она не успела повернуться.

Тишина стала плотной.

Александра не изменила выражения лица. Внутри всё сжалось, но она продолжала смотреть на него так, словно не заметила ничего особенного.

Савельев медленно положил карандаш.

— Почему вы так решили, товарищ старший лейтенант?

Дроздов понял ошибку. Это отразилось только в коротком движении горла.

— По расположению раны.

— Вы видели тело?

— Видел, когда принесли.

— Тело было накрыто.

— Фельдшер говорил.

— Что именно?

— Что выстрел в спину, почти в упор. Если пуля вошла под лопаткой, девушка, вероятно, не успела развернуться.

Савельев посмотрел на писарские записи.

— На общем разборе положение тела подробно не обсуждали.

— Я разговаривал с людьми из группы, которая ходила к сторожке.

— С кем?

Дроздов назвал Колесова.

За перегородкой едва слышно скрипнула доска. Громов запомнил фамилию.

— Когда? — спросил Савельев.

— После их возвращения.

— Колесов утверждает, что разговаривал с вами только о найденном следе.

— Возможно, подробность сказал другой боец.

— Кто?

Дроздов выдержал паузу.

— Не помню.

Александра наклонилась ближе.

— Или вы стояли за Екатериной, когда выстрелили.

Старший лейтенант посмотрел на неё холодно.

— Вы нашли кальку в собственном халате, Ветрова. Ваша попытка обвинить любого сотрудника штаба выглядит понятной.

— Я не обвиняю любого.

— Только человека, чья должность позволяет объяснить все ваши преступления.

Савельев поднял руку.

— Вопросы задаю я. Старший лейтенант, вы когда-нибудь бывали внутри сторожки?

— До войны — нет. После занятия участка заходил один раз с разведчиками.

— Когда?

— В начале месяца. Проверяли подходы.

— С кем?

— Не помню весь состав.

— Ключи, тайники, состояние половиц знали?

— Там нет ключей. Дверь повреждена.

— О существовании тайника?

— Нет.

Александра смотрела на его лицо. Тело Лидии молчало. Ни вспышки, ни приступа страха. Только напряжение от разговора. Возможно, воспоминания не желали появляться там, где их ждали. Возможно, Дроздов научился контролировать голос и движения. Или человек напротив вообще не был убийцей, а всего лишь знал подробность из чужих слов.

Савельев продолжал спрашивать ещё десять минут. О сапогах, печи, выходах из штаба, часовне. Дроздов отвечал осторожно. Признал, что выбросил старую пару, потому что каблук развалился. В часовню заходил несколько раз для проверки кабельного маршрута, но в день сигнала находился в канцелярии. Свидетелями назвал Бочарова и телефониста.

Ни одного прямого противоречия больше не появилось.

— Последний вопрос, — сказал Савельев. — Почему при описании Суровцевой вы сразу уточнили, что она не успела повернуться?

Дроздов посмотрел на него.

— Потому что это логично. Если женщину застрелили сзади с близкого расстояния и она не сняла винтовку, значит, не ожидала нападения и не успела увидеть стрелка.

— Это вывод?

— Да.

— Не воспоминание?

Старший лейтенант усмехнулся без веселья.

— В отличие от Ветровой, я не выдаю выводы за воспоминания.

Савельев закрыл папку.

— Можете идти.

Дроздов поднялся. Перед дверью остановился и посмотрел на Александру.

— Утром вас отправят в дивизию. Там будет больше времени объяснять будущую жизнь, чужие руки и внезапно возвращающуюся память.

— Боитесь, что объясню убедительно?

— Боюсь, что из-за ваших объяснений ещё кто-нибудь погибнет.

Он вышел.

Дверь закрылась. Через несколько секунд из-за перегородки появился Громов. Писарь остался там, переписывая слова.

— Ошибка, — сказал капитан.

— Да, — ответил Савельев. — Но не достаточная.

Александра резко повернулась.

— Он знал, что Екатерина не повернулась.

— Мог узнать от фельдшера, Колесова, разведчиков, караульных или человека, которому они рассказали, — перечислил Савельев. — Подробность не публиковалась официально, но штаб не запечатанная банка.

— Вы снова позволите ему ходить свободно?

— Нет.

— Арестуете?

— Усилим наблюдение.

Александра почувствовала, как раздражение вспыхивает снова.

— Он уже уничтожил сапоги и подбросил кальку.

— Мы предполагаем это.

— После такой оговорки чего вам ещё не хватает?

Савельев посмотрел на неё устало.

— Доказательства, которое останется доказательством не только в этой комнате. Если арестую сейчас, Дроздов объяснит фразу выводом по ране. Назовёт людей, от которых мог услышать подробность. Они подтвердят разговоры или не вспомнят. Начальник штаба потеряет ПНШ-1 в момент подготовки передвижения батальона. Другой агент, если существует, поймёт, что канал раскрыт. Немцы изменят связь.

— А если он уйдёт сегодня ночью?

— Не уйдёт незаметно.

Громов встал у двери.

— За ним два человека. Один в штабе, второй у хозяйственного двора.

— Он уже вычислил людей Савельева? — спросила Александра.

— Не должен.

— «Не должен» не означает «не вычислил».

Савельев собрал листы.

— Очную ставку закончили. Вас возвращают в подвал. На рассвете сани выйдут по плану.

— А Дроздов?

— Продолжит работу.

— После того как понял, что я почти вспомнила убийство?

— Именно поэтому нам нужно увидеть его следующий шаг.

Александра посмотрела на Громова.

— Вы согласны?

— Да.

— Даже после его ошибки?

— Особенно после неё. Если Дроздов виновен, сейчас он напуган. Напуганный человек либо замирает, либо действует. Под арестом он не покажет канал.

— И если убьёт кого-то ещё?

Громов выдержал её взгляд.

— Тогда ответственность будет на нас.

Он не спрятался за приказом Савельева и не сказал, что решение принимает контрразведка. Просто принял возможную цену.

Александра ненавидела эту честность. С ней невозможно было спорить так, как с пустыми словами.

Её снова увели в подвал.

До двери дошёл только Савельев. Громов остался наверху, вероятно, проверять наблюдение за Дроздовым. Оперуполномоченный сам закрыл замок и предупредил караульных, что задержанная после очной ставки может попытаться причинить вред себе или другим.

— Очень приятное дополнение к биографии, — сказала Александра через дверь.

— Должно объяснить усиление охраны, — ответил Савельев.

Шаги удалились.

Александра села на ящик.

Теперь Дроздов знал, что она помнит сторожку, руку и детали убийства. Пусть фрагментарно, пусть без лица. Он допустил ошибку и сам понял это. Если до очной ставки надеялся, что калька окончательно закрыла вопрос, после разговора такая уверенность должна была исчезнуть.

Оставался выбор: ждать нового допроса, уничтожить другие улики или уходить.

В штабе над ней продолжали работать люди. Иногда по трубам проходил слабый звук голосов. Несколько раз хлопнула дверь. Потом всё затихло.

Александра не знала, сколько времени прошло. Часов при ней не оставили. Лампа горела ровно, воздух становился тяжелее.

Первый артиллерийский выстрел прозвучал далеко.

Она подняла голову.

Через несколько секунд над зданием протянулся свист. Снаряд упал за школой. Пол под ногами вздрогнул, с потолка посыпалась пыль.

Караульные за дверью заговорили.

Второй разрыв ударил ближе. Лампа качнулась. Один ящик сдвинулся по полу.

— По штабу! — крикнул кто-то наверху.

Начался топот.

Александра вскочила. Немцы не пристреливались вслепую. Первый снаряд лёг за зданием, второй — ближе к двору. Кто-то передал цель или подтвердил её заранее.

Часовня.

Дроздов мог подать срочный сигнал до очной ставки, понимая, что разговор станет опасным. Установить время удара, вызвать его заранее или передать номер штабного района. Если после допроса его арестуют, обстрел всё равно создаст хаос. Если отпустят — позволит действовать.

Третий снаряд разорвался возле стены.

Воздух ударил в дверь. Лампа погасла. Подвал погрузился в темноту.

Сверху посыпались куски штукатурки. Один караульный выругался, второй потребовал оставаться внутри. В коридоре кто-то закричал, что повреждена телефонная линия.

Александра подошла к двери.

— Откройте!

— Назад!

— Он использует обстрел!

— Назад, Ветрова!

Новый разрыв заглушил голос. Где-то наверху лопнуло стекло. Затем послышался тяжёлый грохот, словно упал шкаф или часть стены.

В коридоре появился свет фонаря. Шаги сбежали по лестнице. Караульный произнёс пароль.

Ответил Громов.

Дверь открылась. Капитан вошёл вместе с Надей. У девушки на щеке была кровь, но рана выглядела поверхностной. Громов держал автомат.

— Что произошло? — спросила Александра.

— Удар по штабу и двору. Телефонную линию к батальону перебило. Документы переносят в нижнее укрытие.

— Дроздов?

— В оперативной комнате.

— Пока.

Громов посмотрел на караульных.

— Задержанную не выпускать без приказа Савельева.

Он уже собирался уйти.

— Сергей, — позвала Александра.

Капитан остановился. Имя прозвучало впервые без звания. Возможно, поэтому он повернулся сразу.

— Обстрел подготовлен заранее. Дроздов мог дать сигнал перед очной ставкой.

— Савельев уже проверяет.

— Он создаёт хаос не ради обстрела.

— Знаю.

Громов ушёл наверх. Надя осталась у двери.

— Почему ты здесь?

— Линию связи накрыло. Меня послали искать запасную катушку в подвале.

— Нашла?

Она подняла сумку.

— Теперь вернусь.

— Следи за Дроздовым.

— За ним люди Савельева.

— Следи за людьми Савельева.

Надя кивнула и исчезла в коридоре.

Дверь снова заперли.

Александра осталась в темноте. Лампу не зажигали: дым мог скопиться, да и никто не собирался тратить время на удобство задержанной. Каждый новый разрыв отдавался в кирпичах. Немцы методично накрывали район штаба, но не пытались разрушить само каменное здание прямым попаданием. Огонь ложился по двору, дороге и кабельным выходам. Целью было нарушить управление, заставить людей покинуть помещения и смешать документы.

И открыть путь человеку, который знал, что брать.

Наверху происходило именно это.

Дроздов вышел из оперативной комнаты вместе с Бочаровым и Фединым. Оба писаря несли папки к нижнему укрытию. Старший лейтенант держал рабочий планшет начальника штаба, прикрытый плащ-палаткой. Снаружи падали снаряды, коридор наполнялся дымом, поэтому никто не удивился, что ПНШ-1 лично спасает документы.

У двери хозяйственного двора его ждал красноармеец Лунин — один из людей Савельева. Официально Лунин помогал переносить имущество. Неофициально должен был не выпускать Дроздова из поля зрения.

— Куда? — спросил он, когда старший лейтенант повернул не к подвалу, а к заднему выходу.

— В укрытие за кухней, — ответил Дроздов. — Здесь перекрывает проход.

— Приказ переносить вниз.

— Нижний коридор повреждён. Идите за мной.

Лунин не подчинился сразу. На одну секунду задержался у двери, оценивая движение. Этого хватило.

Дроздов ударил планшетом в лицо. Когда красноармеец отшатнулся, старший лейтенант выхватил пистолет и выстрелил почти вплотную. Пуля прошла через плечо. Грохот растворился в артиллерийском разрыве.

Лунин упал, но успел схватить Дроздова за ремень. Тот ударил рукоятью по голове, вырвался и выбежал во двор.

Позже Александра узнала эти подробности от Савельева. В тот момент в подвал донёсся только крик.

— Держи его!

Раздался выстрел. Потом ещё один.

Караульные за дверью переглянулись.

— Что там?

Шаги быстро приближались. Кто-то сбежал по лестнице, едва не упав.

— Открывай! Савельев!

Дверь распахнулась.

Оперуполномоченный вошёл с пистолетом в руке. За ним появился Громов.

— Дроздов ушёл через хозяйственный двор, — сказал Савельев. — Ранил Лунина. При нём рабочий планшет.

— Что внутри? — спросила Александра.

— Калька маршрута завтрашнего движения батальона.

— Настоящего?

— Да.

Надежда появилась в коридоре. Дышала тяжело, на плече висела катушка кабеля.

— Я видела его у кухни, — сказала она. — Побежал к старому саду. Потом дым закрыл.

Громов уже разворачивал карту прямо на ящике.

— Из сада два пути. К северной дороге и в овраг.

— Он не пойдёт к дороге, — сказала Александра. — Там посты.

— Овраг ведёт к лесопилке, — ответил капитан. — Дальше можно выйти к немецкой стороне.

Савельев посмотрел на Надю.

— Вы уверены в направлении?

— Да. Он нёс планшет под рукой и припадал на правую ногу.

— Сапоги новые, — сказала Александра. — Но старая привычка осталась.

Громов провёл пальцем по карте.

— До лесопилки коротким путём около трёх километров. Через лес дольше, зато скрытно. Он знает местность.

— Келлер тоже знает, — добавила Александра. — Аварийная точка могла быть подготовлена заранее.

— Поэтому возьмём взвод.

Савельев остановил его.

— Не весь. Слишком заметно. Группа перехвата, десять человек. Вторую пошлём закрыть овраг ниже.

— Маршрут батальона нужно отменить, — сказала Александра.

— Уже.

В подвал вошёл майор Беляев. На лице у него была кровь от рассечённой брови, но голос оставался твёрдым.

— Прежнее движение отменено. Батальон останется на месте до нового распоряжения. Время перенесём, маршрут изменим через северную просеку. Телефон повреждён, связные уже ушли.

— Значит, украденная калька больше не погубит людей, — сказала Надя.

Майор посмотрел на неё.

— Не погубит этим маршрутом. Но на ней структура взаимодействия, номера подразделений, условные обозначения и система резервных постов. Если передаст немцам, они поймут не только куда шли, но и как мы меняем решения.

— Дроздов мог знать это без кальки, — заметила Александра.

— Знать и доказать — разные вещи. Документ повысит его ценность и поможет убедить немцев, что сведения настоящие.

Савельев убрал пистолет.

— Начальник штаба остаётся здесь. Я иду с группой Громова.

— Вы нужны для расследования, — сказал Беляев.

— Расследование уже бежит к немецким позициям с планшетом под мышкой.

Майор не стал спорить.

Громов посмотрел на Александру.

— Ветрова остаётся.

— Нет.

— Вы без оружия, под следствием и после контузии.

— Я знаю след Дроздова, аварийный канал Келлера и место, куда он идёт.

— Место знаем по карте.

— Вы знаете лесопилку. Я знаю, как Келлер строит наблюдение. Он не будет просто ждать у здания. Подготовит несколько точек, прикроет открытый участок и заставит нас идти туда, куда хочет.

— Именно поэтому вы останетесь. Он изучает вас.

— Значит, будет ждать моих решений. Если меня нет, изменит схему.

Громов сжал губы.

— После истории с ложной высотой мне особенно приятно слышать о ваших решениях.

Александра приняла удар.

— Я тогда нарушила приказ. Сейчас не прошу разрешить действовать одной. Возьмите в группу и командуйте.

— Вы задержанная.

Савельев вмешался:

— Больше нет времени поддерживать формальный статус.

Он посмотрел на караульных.

— С этого момента Ветрова временно привлекается к операции по задержанию подозреваемого. Под мою ответственность и ответственность капитана Громова.

Один караульный удивлённо открыл рот. Второй молча кивнул.

Савельев повернулся к Александре.

— Это не оправдание, не освобождение и не награда. Вы нужны, потому что участвовали во всех предыдущих контактах с Келлером, помните след и способны работать с Громовым на местности.

— Понимаю.

— Любое отклонение от приказа — и операция продолжается без вас. Если попытаетесь преследовать Дроздова самостоятельно, капитан выполнит прежнее обещание.

Громов посмотрел на него.

— Решение моё.

— Тогда решайте.

Капитан несколько секунд молчал. Сверху продолжали греметь разрывы, но огонь постепенно уходил южнее. Немцы выполнили задачу: разбили связь, создали хаос и дали агенту время покинуть штаб.

— Ветрова идёт, — сказал Громов. — Крылова тоже.

Надя выпрямилась.

— Почему я?

— Потому что видела направление, знаете методы Александры и умеете замечать то, что она пропускает.

Он произнёс последнее без насмешки. После манекена и кальки Надя заслужила это место не присутствием рядом, а собственной работой.

— Оружие? — спросила Александра.

Громов вышел в коридор и вернулся с винтовкой Лидии. Вероятно, держал её неподалёку с момента обстрела. Проверил затвор и передал Александре.

Оружие легло в руки тяжело и правильно.

— Пять патронов в магазине, ещё десять у Крыловой, — сказал капитан. — Прицел после последнего выхода не проверяли. Возможен сбой.

Александра приложилась. В полумраке оптика почти не работала.

— Проверю на первой безопасной возможности.

— Стрелять для проверки нельзя. Келлер услышит.

— Тогда поверю прежней пристрелке.

— Не люблю, когда вы верите.

— Сегодня выбора мало.

Надя получила карабин и патроны. Савельев взял автомат убитого или раненого бойца, проверил магазин.

В коридоре формировалась группа. Колесов, Митрохин и ещё шестеро разведчиков. Один нёс ручной пулемёт, двое — гранаты и запасные диски. Молодого Белова среди них не было, и отсутствие ощущалось сильнее присутствия любого другого.

Громов разложил карту на подоконнике.

— Дроздов ушёл через сад. Короткая дорога идёт вдоль ручья, затем пересекает старую просеку и выходит к лесопилке с востока. Мы пойдём севернее по лесу, попытаемся перерезать путь до оврага. Вторая группа закроет нижний выход. Если Дроздов уже у лесопилки, не штурмуем сразу. Проверяем немецкое прикрытие.

— Сколько времени у него? — спросил Колесов.

— Не больше двадцати минут.

— Если бежит налегке, может дойти раньше нас.

— С планшетом и плохой ногой — ненамного.

Савельев указал на овраг.

— Живым, если возможно. Нам нужны канал, сообщники и подтверждение по предыдущим ударам.

— А если переходит линию?

— Остановить любым способом.

Колесов кивнул.

— Выходим.

Двор штаба выглядел так, словно по нему прошёл тяжёлый зверь. Возле кухни горели сани. Телефонный кабель висел оборванной чёрной кишкой. Санитары несли раненого Лунина. Его лицо было белым, плечо перевязано, кровь проступала сквозь ткань.

Савельев остановился возле носилок.

— Видел направление?

Лунин с трудом открыл глаза.

— К саду… Потом вправо. Планшет у него. Пистолет… ТТ.

— Один?

— Один. Но возле кухни кто-то… сигнал подал. Не видел.

— Какой сигнал?

— Свист. Два коротких.

Савельев переглянулся с Громовым.

Возможный сообщник.

Или заранее условленный знак от немецкого наблюдателя, услышавшего начало побега.

— Отправьте описание всем постам, — приказал Савельев караульному. — Но без слова «Дроздов». Сообщите: вооружённый командир с планшетом, направление старый сад.

Они покинули штаб.

Артиллерия продолжала работать, но теперь разрывы ложились дальше. Дым закрывал часть деревни. Группа двигалась быстро, используя дворы и разрушенные дома. Александра чувствовала винтовку, ремень и патроны. Тело Лидии за последние дни окрепло. Голова уже не кружилась от каждого ускорения, горло болело меньше. Но после нескольких сотен метров дыхание всё равно стало тяжёлым.

Надя шла рядом.

— Не отставай, — сказала Александра.

— Я за тобой слежу.

— Сейчас не обязательно.

— Сейчас особенно.

Они достигли сада. На снегу виднелись свежие следы. Один человек бежал, ставя правую ногу немного наружу. Новые каблуки оставляли ровный рисунок, но привычку Дроздов не изменил.

Возле плетня он упал или опустился на колено. Снег смят, рядом капля крови.

— Ранен? — спросила Надя.

Савельев присел.

— Не его кровь. Возможно, Лунина на одежде.

Александра осмотрела направление.

— Идёт к ручью.

— След прямой, — сказал Колесов. — Не скрывается.

— Потому что рассчитывает на время и прикрытие, — ответила она. — Или хочет, чтобы мы шли точно по следу.

Громов поднял руку.

— Не по следу. Разделяемся. Колесов с тремя людьми — левее. Мы севернее. Дистанция между группами пятьдесят метров. Зрительный контакт сохранять.

Они ушли в лес.

Снег здесь был глубже. Дроздов выбрал тропу вдоль ручья, где земля промёрзла и идти легче. Группа Громова двигалась через кусты, сокращая угол. Ветки цеплялись за халаты, снег забивался в сапоги.

Александра пыталась представить Келлера. Раненое плечо не вывело его из строя. Немец уже дважды создавал ложные позиции, оставлял линзу и манекен, изучал реакцию пары. Лесопилка могла быть не случайным тайником, а заранее подготовленной точкой встречи. Если Дроздов подаст сигнал или просто появится в нужное время, Келлер займёт сектор отхода.

— До лесопилки сколько? — спросила Надя на короткой остановке.

— Около километра.

— Открытый участок перед ней?

— По карте двести метров.

Громов услышал.

— Последние двести — самое опасное место. Дальше овраг. Если Келлер прикрывает, пристрелял именно подход.

— Нужно выйти к краю леса не по тропе, — сказала Александра.

— Поэтому идём севернее.

— Он мог подготовить несколько секторов.

— Мог.

— Тогда перед открытым участком остановимся и ищем не стрелка, а признаки ячеек.

Громов посмотрел на неё.

— Именно это и сделаем.

Они продолжили путь.

Через некоторое время слева послышался короткий свист Колесова. Его группа нашла след, пересекающий просеку. Дроздов всё ещё направлялся к лесопилке.

Савельев шёл тяжело. Он не был разведчиком и не привык к быстрому движению через лес, но не отставал. Автомат держал правильно, дыхание контролировал. Александра впервые увидела в нём не человека за столом, а командира, который действительно готов отвечать за собственное решение не только подписью.

— Если возьмём Дроздова, — спросила она на ходу, — вы всё равно будете проверять, не подставили ли его?

— Буду.

— Даже с калькой и побегом?

— Побег с секретным документом доказывает тяжёлое преступление. Не автоматически все предыдущие удары и убийство Суровцевой.

— Невероятный человек.

— Благодаря таким невероятным людям невиновных иногда не ставят к стене вместе с виновными.

— А виновные успевают добежать до лесопилки.

Савельев посмотрел на неё.

— Именно поэтому вы сейчас с винтовкой, а не в подвале.

Ответить оказалось нечего.

Лес стал редеть. Впереди показался светлый просвет. Громов поднял кулак.

Группа остановилась.

До лесопилки оставалось около трёхсот метров. Сама постройка пока не была видна, только верхняя часть обвалившейся крыши и тёмная труба за деревьями. Между лесом и зданием лежало открытое снежное поле, пересечённое старой дорогой. Справа начинался глубокий овраг. Слева стояли штабеля брёвен, давно занесённые снегом.

Дроздова на открытом участке не было.

— Успел пройти, — прошептал Колесов, подползая со своей стороны.

Громов достал бинокль.

— След выходит из леса у дороги. Дальше теряется.

Александра устроила винтовку на корне сосны. Через прицел поле казалось пустым. Ни движения, ни блеска. Снег ровный, но в нескольких местах лежали тёмные бугры — старые пни, обломки брёвен или подготовленные ячейки.

— Не нравится, — сказала Надя.

— Что именно?

— Слишком чисто.

Александра вспомнила манекен. Отсутствие пара, нетронутый снег, одинаковая тень.

— Ищи изменения, а не людей.

Они начали осматривать поле по секторам.

Левее дороги ветка возле штабеля двигалась сильнее остальных. Ветер шёл справа, а она дрожала поперёк. Возможно, за брёвнами находился человек.

Справа у оврага снег имел неестественно ровную полосу, словно под ним скрывался ход.

Громов раздавал направления шёпотом.

— Ручной пулемёт остаётся на опушке. Колесов обходит слева до штабелей. Я с основной группой — вдоль канавы. Ветрова и Крылова наблюдают правый сектор. Савельев со мной.

— Дроздов может быть уже внутри, — сказал Колесов.

— Поэтому не даём выйти к оврагу.

Один разведчик, красноармеец Синицын, первым пополз к канаве. За ним Митрохин. Громов ждал, пока они достигнут первой складки местности.

Синицын поднялся на одно колено, собираясь перебежать последние метры до укрытия.

С немецкой стороны оврага раздался выстрел.

Разведчика отбросило назад. Он упал лицом в снег и не пошевелился.

— Снайпер! — крикнул Колесов.

Почти одновременно над полем протяжно завыло.

Первый снаряд разорвался за дорогой. Второй лёг ближе к опушке. Снег и земля поднялись чёрным столбом.

— Пристреляно! — крикнула Надя, прижимаясь к земле.

Третий разрыв накрыл канаву, по которой должна была идти группа Громова.

Келлер не просто ждал у лесопилки.

Он заранее измерил каждый подход и теперь закрывал Дроздову путь к немецкой стороне огнём, превращая последние двести метров в белое поле, через которое никто не должен был пройти живым.

Первый разрыв лёг за дорогой и поднял над снегом чёрный столб земли. Второй ударил ближе к опушке, заставив молодые ели одновременно склониться, будто лес решил поклониться немецкой артиллерии. Третий накрыл канаву, по которой группа Громова должна была пересечь открытое поле.

Синицын лежал в нескольких метрах впереди. Его лицо было скрыто снегом, правая рука осталась вытянутой к стене лесопилки. Винтовка выпала и лежала рядом, наполовину утонув в рыхлой белизне. Пуля вошла разведчику в голову или шею — Александра не видела раны, но по тому, как тело перестало существовать в момент падения, понимала: спасать там уже некого.

— В укрытие! — крикнул Громов, перекрывая грохот.

Люди рассыпались вдоль опушки. Колесов с двумя бойцами откатился за штабель поваленных сосен. Ручной пулемёт перенесли ниже, под прикрытие корней. Митрохин нырнул в канаву и сразу пополз обратно, потому что очередная мина ударила впереди, засыпав проход землёй и обломками промёрзших ветвей.

Александра прижала щеку к прикладу и смотрела через мутную оптику на белое поле.

Келлера не было.

Не было даже привычной ложной щели, стеклянного блика или слишком неподвижной каски. Немец наконец перестал показывать игрушки. Он располагал несколькими позициями, заранее измеренными расстояниями и человеком внутри лесопилки, ради которого стоило раскрыть часть подготовленной системы. В этот раз ему не требовалось заставлять Лисицу сделать ошибку. Достаточно было удержать советскую группу на краю открытого участка, пока Дроздов доберётся до оврага.

— Откуда выстрел? — спросил Савельев, прижимаясь к земле рядом.

Оперуполномоченный говорил громко, но Александра едва расслышала его из-за звона в ушах. После близкого разрыва звуки стали плоскими, словно весь мир спрятали под железной крышкой.

— Немецкая сторона оврага. Не вижу позицию, — ответила она, продолжая осматривать склон. — После выстрела ушёл.

— Куда?

— Если бы знала, уже целилась бы.

Надя лежала слева. Бинокль она убрала после первого выстрела и теперь наблюдала невооружённым глазом, чтобы не выдать себя отражением.

— Разрывы идут сериями по три, — сказала девушка. — Потом пауза около минуты. Первый сектор дорога, второй канава, третий опушка.

— Ограниченный боезапас, — произнесла Александра. — Или связь плохая. Келлер вызывает огонь только по заранее отмеченным участкам.

Громов находился правее, за толстой сосной. Он подал знак пулемётчику и Колесову. Во время следующей паузы две группы должны были одновременно сместиться: одна к канаве, другая вдоль леса. Немец не мог видеть всю опушку, иначе первый выстрел пришёл бы раньше. Нужно было заставить его выбрать цель и по движению понять настоящий сектор.

— Митрохин, дым! — приказал капитан.

Разведчик вытащил гранату, сорвал кольцо и бросил в поле. Бело-серое облако поднялось возле дороги и начало расползаться низко, смешиваясь со снегом. Ветер тянул дым к лесопилке, но медленно. Укрытия хватало на несколько секунд.

— Колесов — влево! — крикнул Громов. — Остальные за мной!

Капитан первым поднялся из-за дерева. Не выпрямился полностью, а побежал пригнувшись, выбирая складку между дорогой и канавой. Митрохин двинулся следом. Ещё двое разведчиков прикрывали, стреляя по немецкому краю оврага почти вслепую.

Александра следила через прицел.

Дым закрывал середину поля, но Громов появился правее облака, когда достиг первой воронки. Капитан прыгнул вниз, поднял руку и дал знак следующему бойцу.

Немец не стрелял.

Слишком очевидная цель. Келлер понимал, что снайпера ждут именно сейчас, и не собирался отдавать позицию ради первого человека в белом халате.

— Он держит Громова, — сказала Александра.

— Почему капитана? — спросила Надя.

— Видел, кто командует. Или Дроздов сообщил.

Громов снова поднялся. На этот раз двигался от воронки к низкой каменной стене, оставшейся от пристройки лесопилки. До неё было около тридцати метров. Если капитан доберётся, сможет подойти к зданию с востока, не пересекая всю дорогу.

На середине пути над оврагом хлопнул выстрел.

Громов резко дёрнулся, но не упал. Сделал ещё два шага, затем колено подломилось. Он опустился в снег, попытался подняться и всё-таки дополз до стены.

— Попали, — прошептала Надя.

Александра уже искала вспышку. На правом склоне оврага качнулась ветка. Чуть ниже снег осыпался с края тёмной ячейки. Она поймала место прицелом, но никакого человека там не было. Только узкий чёрный провал, ведущий вниз.

— Ячейка у сухой сосны, — сказала Александра. — Четыреста восемьдесят. Он уже ушёл.

Немец подготовил несколько огневых точек и связал их скрытым ходом вдоль склона. После каждого выстрела опускался в траншею, смещался на десятки метров и появлялся в другом месте. Простреливать ячейки по очереди бессмысленно. Александра потратит патроны, выдаст себя и всё равно попадёт только в снег.

Громов сидел за стеной. Правая рука держала автомат, левая прижималась к боку или бедру. Из-за камня Александра не могла рассмотреть рану. Если пуля прошла через конечность, капитан ещё способен двигаться. Если вошла в живот, времени оставалось мало.

— Сергей! — крикнул Колесов с левого сектора.

Громов поднял руку, показывая, что жив. Затем указал на лесопилку.

Работа продолжалась.

Старая постройка стояла в ста пятидесяти метрах от его стены. Основное здание было деревянным, вытянутым вдоль оврага. Крыша обвалилась в центре, но две боковые части сохранились. Слева находились занесённые снегом штабеля досок и брёвен. Справа к задней стене подходила лесовозная дорога, спускавшаяся на дно оврага. По ней Дроздов мог уйти к немецким позициям, не появляясь на открытом гребне.

Самого старшего лейтенанта не было видно.

Он либо уже спустился, либо оставался внутри и ждал, пока Келлер расчистит путь.

— Обойти с севера? — спросил Савельев.

Александра покачала головой.

— Овраг поворачивает. Придётся уходить в лес на три или четыре километра, потом искать спуск. Дроздов успеет перейти линию.

— Через юг?

— Ещё дальше. И там немецкие посты.

— Артиллерию вызвать нельзя, — сказал Савельев, словно проверял все варианты вслух. — Линия повреждена. Посыльный вернётся слишком поздно.

— Даже если вызовете, Громов у стены. Калька внутри. После первого снаряда Дроздов сожжёт её или уйдёт.

Надя продолжала считать разрывы. Новая серия легла по дороге, канаве и левому краю опушки. Келлер не видел точного расположения группы после смещения, поэтому снова накрывал заранее пристрелянные участки. Боеприпасов у немецкой батареи или миномётного расчёта действительно было немного. Они не засыпали поле сплошным огнём, а перекрывали вероятные маршруты.

— Следующее окно через минуту, — сказала девушка. — Если ритм не изменится.

— Келлер наблюдает перископом, — произнесла Александра. — Иначе пришлось бы показывать голову между сериями.

Она снова осмотрела склон. В одной из ячеек мелькнула тонкая тёмная трубка, поднялась на несколько сантиметров и исчезла. Не оружие. Верхняя часть окопного перископа.

— Нашла наблюдение, — сказала Александра. — Правее сухой сосны, под кустом.

— Стрелять? — спросила Надя.

— Нет. Разобьём стекло, он поднимет другой.

— Зато ослепнет на минуту.

— И поймёт нашу позицию по выстрелу.

Надя стиснула губы, но не спорила.

На мельнице Александра ранила Келлера потому, что заставила его податься к щели. Теперь немец усвоил урок. Не совмещал наблюдение и стрельбу. Перископ находился в одной ячейке, винтовка — в соседней. Человек рядом с прибором мог быть помощником, а стрелял сам Келлер, перемещаясь по скрытому ходу.

Или наоборот.

Предполагать, что противник работает один, было удобно и опасно. Внизу могли находиться два, три или четыре немца. Однако каждый лишний человек увеличивал следы, пар дыхания, движение снега и необходимость связи. Пока Александра видела только одну действующую винтовку и один перископ.

— Нужно заставить его выстрелить не по человеку, — сказала она.

Савельев посмотрел на белое поле.

— Он не реагирует на приманки.

— На очевидные не реагирует.

Александра сняла с плеча вещевую сумку, вытащила запасную белую ткань и передала Наде.

— Привяжи к ветке. Не делай голову. Пусть выглядит как край халата, который человек плохо спрятал.

Надя нашла длинную еловую ветвь. Они закрепили ткань у конца, затем осторожно выставили из-за корня на уровне земли. Белый край едва заметно двигался.

Немец не выстрелил.

— Видит, что нет тела, — сказала Надя.

— Или вообще не смотрит сюда.

Александра убрала ветку и выбрала другой приём. Сняла шапку, набила её снегом, положила рядом с винтовкой убитого Синицына, которую ветер и взрывы постепенно освободили от белого покрова. Во время паузы Колесов, поняв замысел по жестам, бросил из своего сектора кусок тёмной ткани. Она упала возле тела, создав впечатление, будто второй человек пытается добраться до погибшего.

Никакого выстрела.

Келлер понимал, что советская сторона знает о снайпере. Человек, появившийся возле трупа на открытом поле, был бы либо безумцем, либо приманкой. Немец не собирался тратить патрон ради подтверждения очевидного.

— Он ждёт тебя, — сказала Надя.

— Не меня. Движение к Громову.

— Знает, что ты пойдёшь.

Александра посмотрела на капитана. Громов сидел за стеной, привалившись спиной к камню. Автомат лежал на коленях. Он попытался проверить рану, убрал ладонь и вытер кровь о снег. Пятно оказалось тёмным, но не слишком большим. Пуля, вероятно, задела бок или плечо. Точно определить невозможно.

— Знает, — согласилась Александра.

Келлер видел, как они работали раньше. Возможно, наблюдал за мельницей, часовней и ложной высотой. Знал, что новая Лисица нарушает приказ ради возможности, но после ранения Белова стала осторожнее. Знал, что Громов руководит группой и несколько раз защищал её. Немец не мог понимать их отношений, однако для снайпера достаточно поведения. Человек всегда выдавал тех, ради кого готов двигаться под огнём.

Самая дорогая цель находилась не в перекрестии.

Она находилась там, куда стрелок посмотрит сразу после чужого падения.

— Если я пойду к Громову, он не станет стрелять сразу, — сказала Александра. — Подождёт, пока окажусь на открытом месте и не смогу вернуться.

Савельев нахмурился.

— Поэтому вы не пойдёте.

— Я объясняю его расчёт.

— На всякий случай уточняю приказ.

— Усвоила.

— После вчерашнего мне нравятся повторения.

Новая серия разрывов ударила ближе. Первая мина легла у левого штабеля, вторая — возле канавы, третья разорвалась за стеной, где находился Громов. Камни и доски посыпались на капитана. Он пригнулся, закрыв голову рукой.

Из лесопилки донёсся выстрел.

Не снайперский. Пистолетный.

Колесов ответил короткой очередью по окнам. Доски разлетелись, но никто не показался.

— Дроздов внутри, — сказал Савельев.

— Проверяет подход, — ответила Александра. — Или стреляет по Громову.

Она навела прицел на здание. Через пролом в стене мелькнула фигура. Советская гимнастёрка, планшет под ремнём, пистолет в правой руке. Дроздов двигался вдоль внутреннего помещения к задней части, но несколько раз останавливался, выглядывая к каменной стене.

Капитан находился для него сбоку, примерно в сорока метрах. Пока Громов сидел ниже, попасть из пистолета трудно. Если попытается перейти к лесопилке, Дроздов сможет стрелять почти в упор.

— Вижу агента, — сказала Александра. — Второй пролом слева.

Савельев поднял бинокль.

— Не вижу.

— Ушёл за доски.

— Стрелять при появлении?

Александра не ответила сразу.

Дроздов был нужен живым. Савельев хотел канал, сообщников и доказательства. Но если старший лейтенант начнёт стрелять по Громову, времени на задержание не останется.

— Если направит оружие на наших — стреляю.

Оперуполномоченный кивнул.

— По возможности не в голову.

— Келлер не спросит, куда мне удобно попасть.

Александра снова осмотрела склон. Настоящая позиция немецкого стрелка могла находиться правее перископа. После попадания в Громова Келлер ушёл из первой ячейки. Следующий выстрел, вероятно, сделает из точки, контролирующей стену и подходы к лесопилке.

Она нашла возможное место. Под корнями вывороченной ели темнел узкий проход. Снег возле него немного просел. Если Келлер находился там, Александра могла дождаться выстрела, увидеть вспышку и ответить.

Это был правильный снайперский бой. Терпение против терпения. Один выстрел, который решит, кто контролирует поле.

Нужно только позволить Дроздову и Громову оставаться в прежнем положении ещё несколько минут.

— Александра, — тихо сказала Надя.

— Что?

— Слева у лесопилки.

Дроздов появился за штабелем досок. Он уже не двигался к оврагу. Видимо, заметил Громова за стеной и решил убрать человека, способного перекрыть путь. Старший лейтенант опустился на одно колено, положил пистолет на край доски и начал выцеливать капитана.

Громов не видел его. Смотрел в сторону оврага, пытаясь найти Келлера.

Александра перевела прицел на Дроздова.

В этот же момент у вывороченной ели дрогнула тень.

Келлер подался к огневой щели. Не полностью. Только край фуражки или капюшона, часть плеча, тёмный ствол. Александра могла перевести сетку правее, дождаться ещё нескольких сантиметров и получить лучший шанс за все дни.

Немец находился примерно в пятистах метрах. Ветер слабый, справа налево. Винтовка пристреляна, патрон известен. Келлер не знал точную позицию Александры. Первый выстрел мог стать последним.

Нужно было лишь не смотреть на Дроздова.

Старший лейтенант выпрямил руку. Пистолет лёг на линию головы Громова.

Выбор оказался значительно проще, чем Александра ожидала.

Она не успела подумать о доверии, будущем, нравственности или красивой победе. Не сравнивала ценность капитана и немецкого наблюдателя. Просто увидела человека, который сейчас нажмёт на спуск, и поняла, что не позволит.

Перекрестие легло на видимую часть груди Дроздова.

— Не двигаться, — сказала Александра Наде.

Она выдохнула, выбрала слабину спуска и нажала.

В последний момент Дроздов повернулся. Возможно, услышал движение внутри лесопилки или собирался проверить овраг. Пуля ударила не в грудь, а в левое плечо.

Старшего лейтенанта развернуло. Пистолет выстрелил в воздух. Он рухнул за штабель досок, выпустил оружие и исчез из поля зрения.

Громов мгновенно понял, откуда пришла опасность. Пригнулся за стеной и навёл автомат на лесопилку.

Александра передёрнула затвор.

Выстрел выдал её позицию.

Келлер ответил почти сразу.

Она увидела короткую вспышку у вывороченной ели и попыталась откатиться. Пуля пришла раньше. Сначала ударила в винтовку, затем что-то горячее полоснуло по предплечью.

Прицел разлетелся.

Стекло брызнуло в лицо. Крепление сорвало, металлическая трубка ударила Александру по скуле. Ложа треснула возле цевья, оружие вырвало из рук.

Она упала в снег.

Боли не было первые несколько секунд. Только сильный толчок, звон металла и ощущение, будто правую руку внезапно заменили тяжёлым куском дерева. Потом предплечье загорелось.

— Александра! — крикнула Надя.

Девушка дёрнулась к ней.

— Не двигайся! — Александра прижала раненую руку к груди. Голос сорвался, но она повторила жёстче: — Лежать! Он ждёт!

Надя замерла, успев подняться на локте. Келлер мог видеть движение. Любой прямой рывок от её укрытия к Александре создаст новую цель.

— Кровь идёт, — сказала девушка.

— Не артерия.

Александра не была уверена, но кровь не била толчками. Рукав быстро темнел, пальцы слушались плохо, однако двигались. Пуля либо прошла по касательной, либо осколки металла и дерева рассекли кожу.

— Оружие? — спросил Савельев.

Александра посмотрела на винтовку. Она лежала в полуметре. Передняя часть ложи повреждена, оптика сорвана. Затвор, возможно, цел, но использовать оружие для точного выстрела невозможно.

— Прицел разбит. Ложа треснула.

Савельев подполз ближе, не поднимая головы, и прижал к её руке свёрнутый бинт.

— Держите.

— Вы раскрываете позицию.

— Она уже раскрыта.

— Келлер может сменить угол.

— Поэтому не поднимаюсь.

Он действовал быстро и без лишних слов. Перетянул повязку ниже локтя, проверил пальцы.

— Чувствуете?

— Да.

— Сжать можете?

Александра сжала. Боль прошла от кисти к плечу, заставив потемнеть в глазах.

— Могу.

— Кость?

— Не похоже.

— Фельдшер будет в восторге.

— Он давно мечтал увидеть меня с новой дыркой.

Надя всё ещё лежала на прежнем месте.

— Дроздов жив, — сказала она. — Видела движение за досками.

— Калька при нём? — спросил Савельев.

— Планшет остался на ремне.

Громов подал знак от стены. Затем указал на заднюю часть лесопилки. Дроздов должен был пытаться добраться до оврага. Попадание в плечо задержало, но не остановило. Если пуля не разбила кость, старший лейтенант ещё способен ползти, держать пистолет здоровой рукой и унести документ.

Капитан сам был ранен. При попытке сменить положение Келлер снова получит цель.

— Громов отрезан, — сказала Александра. — Дроздов уйдёт через задний выход.

— Колесов обходит слева, — ответил Савельев.

Сержант с тремя бойцами действительно продвигался вдоль штабелей. После выстрела Александры они получили несколько секунд: Келлер сосредоточился на её позиции. Колесов достиг первого ряда брёвен, но дальше начинался участок, просматриваемый от оврага.

Немец снова поднял перископ.

Тёмная трубка появилась уже в другой точке, правее вывороченной ели. Значит, скрытый ход соединял позиции быстрее, чем Александра предполагала. Келлер не собирался продолжать снайперскую дуэль с человеком, лишившимся оружия. Теперь его задачей оставалось прикрыть Дроздова и добить командира группы.

— Он меняет сектор к Громову, — сказала она.

— Откуда знаете? — спросил Савельев.

— Перископ смотрит на стену.

Надя подняла бинокль всего на секунду и сразу убрала.

— Подтверждаю. Трубка правее куста. Направлена к лесопилке.

— Можем разбить? — спросил Савельев.

— Из автомата на таком расстоянии только выдадим людей. Снайперской винтовки больше нет.

— У Колесова обычные.

— Он не попадёт по верхушке перископа, лёжа за брёвнами.

Новая артиллерийская серия началась без предупреждения. Первый разрыв лёг возле опушки, где они находились раньше. Второй накрыл дорогу. Третий ударил левее лесопилки, почти рядом с группой Колесова. Сержант и бойцы прижались к брёвнам.

Келлер продолжал ограничивать их движение. Пока перископ видел поле, немец мог выбирать, какой пристрелянный участок накрыть следующей серией. Связь с артиллерией или миномётами была простой: условный сигнал, ракета, провод или посыльный. Возможность не безграничная, но достаточная, чтобы выиграть для агента несколько минут.

— Нужно ослепить наблюдение, — сказал Савельев.

— Чем?

Он показал гранату.

— Бросить не докинем.

— Дым можно пустить по ветру, — предложила Надя. — Как раньше.

Александра посмотрела на движение воздуха. Ветер шёл вдоль поля к оврагу, но стал слабее. Дым от гранаты расползётся медленно и закроет только часть подхода. Келлер знает направление и будет ждать края облака.

— Одной мало, — сказала она. — Нужны три в разных местах.

Савельев проверил подсумок.

— У меня одна.

Надя показала свою.

— Ещё одна.

Колесов мог иметь третью, но передать приказ голосом невозможно. Любой крик выдаст замысел и направление. Зеркальные сигналы в сером утреннем свете почти не работали.

Громов снова поднял руку. Он показывал два пальца, затем указывал на себя и лесопилку.

Два человека? Два патрона? Через две минуты?

— Он собирается двигаться, — сказала Надя.

— Нельзя, — ответила Александра.

Капитан уже принял решение. Дроздов находился внутри, Колесов прижат у штабелей, а Келлер менял позицию. Если ждать, агент уйдёт. Громов собирался использовать следующую серию разрывов или дым, чтобы преодолеть расстояние до здания.

— Он знает, что снайпер держит стену, — сказал Савельев.

— Знает. Но считает, что иначе потеряем Дроздова.

— Правильно считает.

Александра посмотрела на разбитую винтовку.

Современный опыт, точность, привычка к оптике — всё закончилось одним попаданием. Без прицела и с треснувшей ложей она снова стала женщиной с раненой рукой, лежащей в снегу под чужим огнём. Никакого особого преимущества, подаренного будущим. Только знание методов противника и напарница, которая научилась видеть детали.

— У Нади карабин, — сказала Александра.

Девушка сразу поняла.

— Дистанция слишком большая.

— Не нужно попасть в Келлера. Нужно заставить его не подняться.

— Стрелять по ячейкам?

— По местам выхода из скрытого хода. Если пуля ударит рядом, он задержится.

Надя посмотрела на винтовку.

— Я не попаду точно.

— И не должна. Возьми правый сектор. Я буду говорить поправки.

— Ты не видишь через прицел.

— Вижу местность.

Савельев переместился между ними.

— План?

— Во время следующей серии бросаем две дымовые гранаты: одну к стене Громова, вторую ближе к лесопилке. Надя стреляет по выходам Келлера, не по перископу. Громов получает несколько секунд для движения. Колесов поймёт по дыму.

— Немец тоже.

— Да. Но ему придётся выбирать между капитаном и группой у брёвен.

— Он выберет капитана.

— Поэтому Надя держит предполагаемую стрелковую точку.

Надя глубоко вдохнула.

— Какая?

Александра осмотрела склон. Перископ находился правее куста. Стрелковая ячейка должна быть соседней, но не совсем рядом. Келлер не станет стрелять из точки, где поднял прибор. Скрытый ход шёл вдоль склона. Ближайший выход виднелся под снежным бугром у тёмного пня.

— Бугор у пня, — сказала она. — Дистанция примерно четыреста девяносто. Цель ниже на два метра. Ветер справа слабый. Бери нижний край.

— Если он в другой?

— Тогда промахнёшься. Но звук рядом всё равно заставит пригнуться.

— Патронов десять.

— Три на сектор. Остальные оставь.

Надя приложилась. Карабин не имел оптики, поэтому девушка целилась по открытому прицелу. На такой дистанции точность была почти условной. Но перед ней находился не человек размером с ладонь, а участок снега шириной несколько метров.

Громов продолжал ждать.

Келлер поднял перископ ещё раз.

Александра почувствовала, как внутри становится тихо. Боль в руке отступила, превратившись в тяжёлую пульсацию. Мир снова сузился, только теперь у неё не было сетки прицела. Приходилось строить линии глазами и словами.

— Приготовились, — сказал Савельев.

Он снял гранату с предохранителя. Надя сделала то же самое, затем вернулась к карабину.

Вдалеке хлопнуло орудие.

— Не сейчас, — сказала Александра. — Это дальний сектор.

Через несколько секунд разрыв лёг за лесопилкой. Не их серия.

Они ждали.

Снова хлопок. Потом второй.

— Теперь, — сказала Надя. Она уже различала звук нужного расчёта.

Савельев бросил первую дымовую гранату к стене. Надя — дальше, насколько хватило руки. Александра прижалась к земле.

Первый разрыв ударил по дороге.

Дым начал подниматься.

Второй — возле канавы.

Белое облако закрыло часть стены.

Третий — левее штабелей.

— Стреляй! — приказала Александра.

Надя сделала первый выстрел. Пуля ударила в снег ниже пня. Второй пришёл правее. Третий выбил кору из дерева.

У снежного бугра что-то дёрнулось.

Громов поднялся и побежал к лесопилке.

Келлер выстрелил.

Пуля прошла через дым и ударила в стену за капитаном. Не попала. Надины выстрелы заставили немца сместить оружие или изменить положение.

Громов достиг первого штабеля и упал за досками. Колесов с людьми двинулся навстречу.

— Есть! — выдохнула Надя.

— Наблюдай склон.

Девушка передёрнула затвор.

Александра искала перископ. Трубка исчезла. Келлер понял, что его стрелковую ячейку вычислили приблизительно. Теперь должен сменить позицию, возможно, дальше к оврагу, откуда сможет контролировать задний выход лесопилки.

Дроздов тоже понимал, что время заканчивается.

Внутри здания раздался пистолетный выстрел, затем автоматная очередь Громова. Доски затрещали. Кто-то закричал.

— Пошли! — приказал Савельев.

Он начал ползти к канаве. Надя хотела двигаться следом, но Александра удержала её за ремень здоровой рукой.

— Мы остаёмся.

— Громов уже у здания.

— Келлер не исчез.

— Савельев ушёл.

— Его задача — Дроздов. Наша — не дать немцу добить людей.

Надя подчинилась, хотя всё тело требовало бежать вперёд. Она снова навела карабин на склон.

Дым постепенно рассеивался. Громов и Колесов скрылись за штабелями. Савельев достиг канавы. Двое разведчиков прикрывали его короткими очередями.

На поле оставался погибший Синицын. Снег вокруг тела уже почернел от земли после разрывов.

Александра посмотрела на повреждённую винтовку. Прицел висел на одном креплении. Деревянное цевьё расколото, но ствол не выглядел погнутым. Теоретически из оружия можно было стрелять по открытому прицелу, если снять обломки оптики и удержать ложу.

Правая рука почти не слушалась. Левой передёргивать затвор и удерживать винтовку неудобно. Но оружие ещё не стало полностью бесполезным.

Она подтянула его к себе.

— Что делаешь? — спросила Надя.

— Проверяю.

— Савельев сказал…

— Я не меняю позицию.

Александра осторожно сорвала остаток крепления. Оптическая трубка упала в снег. На лице появились мелкие порезы от стекла. Она провела пальцем по стволу, проверяя повреждения. Металл цел. Ложа треснула сбоку, но не развалилась полностью.

— Стрелять сможешь?

— Точно — нет.

— Тогда зачем?

— Чтобы Келлер не знал об этом.

Она положила винтовку рядом, направив ствол к склону. Издали немец мог увидеть привычный силуэт оружия и считать Лисицу всё ещё опасной. Иногда ложь действительно не отличалась от правды внешним видом.

Из лесопилки донёсся грохот. Часть стены обвалилась наружу. Через отверстие показался Дроздов.

Он двигался согнувшись. Левая рука висела, гимнастёрка на плече потемнела от крови. Планшет всё ещё оставался при нём. Пистолет старший лейтенант держал в правой.

Громов появился следом, но не мог быстро преследовать. Он хромал, левая сторона телогрейки была разорвана. Капитан поднял автомат.

— Стоять! — крикнул он.

Дроздов обернулся и выстрелил.

Пуля ударила в доски. Громов ответил короткой очередью. Старший лейтенант нырнул за остатки стены и пополз к заднему спуску.

Колесов пытался обойти, но между ним и Дроздовым лежал открытый участок, простреливаемый Келлером.

Немецкий наблюдатель должен был менять позицию именно сейчас. Старые точки раскрыты. Громов приблизился к зданию. Дроздов двигается к оврагу. Келлеру требуется новый угол, чтобы прикрыть спуск и при необходимости уничтожить преследователей.

Александра искала движение.

Склон казался неподвижным. Белый лес стоял вокруг оврага, одинаковый и бесконечный. Снег лежал на корнях, кустах и старых брёвнах. Ветер двигал верхушки елей, но у земли почти не ощущался.

— Где он? — прошептала Надя.

— Меняет позицию.

— К оврагу?

— Да.

— Не вижу.

Александра тоже не видела. Перископ исчез. Ни блеска, ни пара, ни человеческой головы. Келлер понял, что прежние признаки изучены, и двигался под снежным укрытием или по траншее.

Громов хромал вдоль стены. Он пытался сократить расстояние до Дроздова, но каждый шаг давался тяжелее. Кровь стекала по сапогу. Пуля попала в бедро или бок, возможно, прошла навылет. Если Келлер займёт точку над спуском, капитан окажется первой целью.

— Он пойдёт добивать Громова, — сказала Александра.

— Откуда?

— С позиции, откуда виден задний угол лесопилки. И спуск к оврагу.

Надя медленно повела стволом, осматривая склон.

— Там кусты, пень и три снежных бугра.

— Смотри не на форму. На изменение.

Ветер прошёл по лесу. Ели качнулись. Мелкий снег посыпался с ветвей. Два бугра остались неподвижными.

Третий едва заметно сдвинулся против ветра.

Надя замерла.

— Александра.

— Вижу?

— Не знаю. Правее тёмного пня. Нижний снежный бугор.

— Что с ним?

Девушка прищурилась, не поднимая бинокля.

— Он движется не вместе с ветром.

Александра посмотрела туда. Сначала видела только снег. Затем белая поверхность чуть поднялась и снова опустилась, словно под ней медленно дышало большое животное.

Келлер полз под маскировочным покрытием к новой ячейке.

Через несколько секунд он окажется на линии Громова.

У Александры оставалась повреждённая винтовка без оптики, раненая рука и напарница, которая впервые увидела немецкого стрелка раньше неё.

Снежный бугор двигался медленно. Не полз по земле и не менял форму настолько заметно, чтобы его можно было сразу принять за человека. Он лишь чуть приподнялся возле тёмного пня, замер, а затем осел на несколько сантиметров правее, оставив позади себя слишком ровную полосу примятого снега.

Ветер так не работал.

Ветер срывал с поверхности мелкую пыль, крутил её над настом, шевелил ветви и заставлял рыхлые края сугроба осыпаться вниз. Он не передвигал целый пласт снега против собственного направления и не оставлял за ним след, похожий на неглубокую траншею.

— Правее тёмного пня, — повторила Надя, стараясь не поворачивать голову. — Нижний бугор. С края доски только что снег осыпался.

Александра смотрела туда, куда указывала девушка, но повреждённая винтовка уже не могла приблизить изображение. Сорванный прицел лежал рядом в снегу. Ложа треснула, правая рука горела под тугой повязкой, а до предполагаемой позиции Келлера оставалось около двухсот метров. Не пятьсот, как до его первой ячейки на дальнем склоне. Немец спустился ниже, к изгибу оврага, чтобы получить угол на Громова и задний выход лесопилки.

Слишком близко, чтобы считать его недоступным.

И слишком далеко для уверенного выстрела из чужой винтовки без оптики, особенно когда пальцы правой руки плохо сжимались, а каждое движение предплечья отзывалось болью до плеча.

— Ветка возле бугра, — продолжила Надя. Её голос стал тише, но увереннее. — Остальные качнулись влево. Эта пошла вправо. Потом вернулась.

— Может быть натяжение от маскировки, — сказала Александра.

— Или человек задел.

— Ещё признаки?

Надя не ответила сразу. Она не пыталась придумать подтверждение только потому, что Александра его потребовала. Смотрела на склон, сравнивала тени, положение ветвей и поверхность снега. Именно этому её учили последние дни: не защищать первое предположение, а искать то, что способно его разрушить.

— Слева от пня свежая тень, — произнесла девушка. — Её раньше не было.

— Облако?

— Нет. На снегу возле остальных кустов свет не изменился. Только там.

— Дыхание?

— Не вижу.

— Движение самой формы?

— Было одно. Мало, чтобы стрелять.

Александра посмотрела на Громова. Капитан находился у заднего угла лесопилки. Он добрался до штабелей, но раненая нога не позволяла быстро сменить укрытие. Впереди, за обломками стены, двигался Дроздов. Старший лейтенант оставлял на снегу кровь, однако продолжал тянуть за собой планшет с калькой и постепенно приближался к спуску в овраг.

Савельев с двумя разведчиками входил в здание с другой стороны. Колесов обходил штабеля. Если бы Келлера не было, Дроздов оказался бы окружён за несколько минут. Немецкий стрелок превращал эти минуты в коридор, по которому агент ещё мог уйти.

— Мою винтовку, — сказала Александра.

Надя не сразу поняла.

— Она без прицела.

— Именно поэтому ещё цела.

— У тебя рука.

— Тоже пока цела.

Девушка придвинула карабин. Обычная винтовка Мосина без оптики, короче привычной снайперской только в ощущениях, а не в действительности. Деревянное ложе тёмное, потёртое, приклад приклеен к чужому плечу тысячами тренировочных движений самой Нади. Для Александры оружие снова было чужим.

Она взяла винтовку левой рукой и осторожно подхватила правой. Боль прошла через предплечье, заставив пальцы разжаться. Александра выдохнула, подождала, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна, и повторила движение.

На этот раз удержала.

— Патроны? — спросила она.

— Четыре в магазине.

— Пристрелка?

— На сто метров. Вчера проверяли.

— Куда уводит?

— Чуть вправо. Я целилась левее.

— Насколько чуть?

— На ладонь по мишени.

Александра едва не усмехнулась. Прекрасные данные для выстрела по человеку, который несколько дней превращал весь участок фронта в собственный тир. Одна ладонь на ста метрах, неизвестное отклонение на двухстах, открытый прицел, раненная рука и патроны, которым никто не обещал одинаковой скорости.

Впрочем, Келлер тоже больше не находился в удобной ячейке с подготовленным упором. Он полз под маскировочным покрытием, менял положение и торопился занять новый угол до того, как Дроздова окружат. Война уравнивала людей не справедливостью, а общим недостатком времени.

— Мне нужна точка, — сказала Александра.

— Я не могу гарантировать, — ответила Надя.

— И не должна. Сужай сектор.

Девушка прищурилась.

— От пня два метра вправо. Ниже ветки. Там край старой доски под снегом.

— Если он под покрытием, стрелять по бугру бессмысленно. Нужно заставить двигаться.

Надя посмотрела в сторону ближайшего разведчика. Митрохин лежал за корнем сосны, прикрывая подход Савельева. До него было около двадцати метров. Крикнуть означало предупредить Келлера, но можно было передать жестом.

Девушка подняла два пальца, указала на склон, затем медленно провела ладонью по краю предполагаемой позиции. Митрохин сначала не понял. Надя повторила и показала на его винтовку.

Разведчик кивнул.

— Куда ему стрелять? — спросила Александра.

— Не в бугор. Левее, по краю доски. Если Келлер там, осколки дерева или снег заставят сместиться.

— Один выстрел.

Надя передала.

Митрохин приложился. Прицелился долго, потому что видел сектор хуже. Его задача заключалась не в попадании, а в создании опасности с неожиданной стороны.

Выстрел прозвучал сухо.

Пуля ударила в край доски. Снег взметнулся. Несколько щепок полетели вниз по склону.

Бугор не изменился.

— Пусто? — прошептала Надя.

— Ждём.

Келлер мог понять замысел и остаться неподвижным. Опытный стрелок не выскакивал из укрытия только потому, что рядом ударила одна пуля. Он оценивал направление, вероятность повторного выстрела и то, действительно ли его обнаружили.

Прошла секунда.

Вторая.

С края снежного покрытия осыпалась тонкая полоска. Тень под веткой стала глубже. Потом белая форма резко сместилась вниз, и из-под неё показалось человеческое плечо.

— Есть! — выдохнула Надя. — Правее пня на два с половиной. Ниже ветки. Дистанция двести десять. Цель движется вниз.

Александра уже поднимала винтовку.

Приклад лёг в плечо иначе, чем у оружия Лидии. Гребень оказался ниже, затыльник упёрся в болезненную точку, линия открытого прицела расплывалась. Правая рука дрожала. Александра перенесла большую часть удержания на левую, прижала локоть к земле и попыталась собрать мушку в прорези.

Белая фигура мелькнула между пнём и кустом.

— Ветер справа, — сказала Надя. — Слабый. Полкорпуса ниже ветки.

— Вижу.

На самом деле Александра видела не человека, а несколько частей, которые мозг складывал в цель: тёмный край головы, плечо под белой накидкой, движение винтовки. Келлер полз к следующей ячейке и не мог полностью скрыться.

— Чуть левее, — прошептала Надя. — Он уходит к корню.

Александра выдохнула.

Мушка качнулась на белом силуэте. Раненная рука не позволяла удержать её ровно. Она не пыталась победить дрожь силой. Дождалась, когда колебание пройдёт через нужную точку, и начала выбирать спуск.

— Сейчас, — сказала Надя.

Александра выстрелила.

Винтовка ударила в плечо. Боль в предплечье вспыхнула так ярко, что на мгновение исчез склон. Она передёрнула затвор левой рукой, помогая правой только пальцами, и снова нашла цель.

Келлер поднялся.

Не полностью, но достаточно. Пуля попала ему в бок или верхнюю часть бедра. Немец потерял опору, выкатился из-под белого покрытия и попытался встать на одно колено. Теперь Александра увидела его целиком.

Фридрих Келлер оказался старше, чем казался в щели мельницы. Лет сорока, худой, с резким лицом и светлыми волосами под полевой фуражкой. Левая рука всё ещё двигалась хуже после первого ранения. Он опирался на винтовку, пытаясь спуститься в ячейку, и уже поворачивал ствол к советской позиции.

Никакой красивой дуэли не получилось. Ни двух мастеров, одновременно поймавших друг друга в прицел, ни долгого последнего взгляда. Один раненый человек пытался успеть выстрелить раньше другого.

— Ниже груди, — сказала Надя. — Он наклонён. Двести пять.

Александра поймала мушкой середину корпуса.

Келлер поднял голову.

Возможно, увидел её. Не лицо, не веснушки и не след ремня на шее, а только белый силуэт возле корней. Этого было достаточно, чтобы понять, кто сделал первый выстрел.

Александра нажала второй раз.

Келлер дёрнулся. Винтовка выпала из рук и ударилась о край ячейки. Немец ещё секунду оставался на коленях, словно тело не успело понять, что больше не способно держаться. Потом упал на бок и начал медленно сползать по склону.

Надя не закричала о попадании. Продолжала смотреть.

— Не двигается.

— Ждём.

— Грудь?

— Похоже.

Они ждали несколько секунд. Келлер не поднял оружие, не попытался отползти и не подал условный сигнал. Белая накидка распахнулась, открывая серую шинель. На снегу возле груди появилось тёмное пятно.

— Готов, — произнесла Надя.

Александра опустила винтовку.

Победа не принесла облегчения. Только пустоту, которая появилась после выстрела на мельнице и теперь стала глубже. У Келлера было имя, привычки, методы и терпение. Несколько дней он существовал для Александры почти как отражение: наблюдал, строил приманки, изучал ошибки и менялся после каждого столкновения. Теперь на склоне лежал мёртвый человек, и отражение исчезло.

Она не победила его одна.

Без Нади Александра выстрелила бы в манекен ещё несколько часов назад и раскрыла позицию. Без Митрохина Келлер не сместился бы. Без Громова группа не дошла бы до лесопилки. Без Колесова и разведчиков немец продолжал бы выбирать цели из укрытия. Александра только завершила работу, которую начали десятки чужих решений.

— Сектор не бросать, — сказала она. — У него мог быть помощник.

Надя кивнула. Карабин остался у Александры, поэтому девушка взяла повреждённую снайперскую винтовку и использовала её только как опору для наблюдения. Разбитая оптика висела на одном винте, но ствол всё ещё указывал на овраг.

Артиллерийский огонь прекратился.

Никто больше не корректировал падения. Последняя серия легла далеко за дорогой, после чего над полем остались только дым, обрывки снега и редкие винтовочные выстрелы возле лесопилки.

Громов понял, что немецкий стрелок уничтожен. Он поднялся за штабелем, опираясь на автомат, и сделал знак Колесову. Разведчики двинулись к задней стене.

Дроздов уже почти достиг спуска.

Старший лейтенант оставлял за собой широкую тёмную полосу. Пуля Александры раздробила или серьёзно повредила левое плечо. Рука висела вдоль тела, планшет он перекинул на правую сторону. Пистолет находился в здоровой руке.

Савельев вышел из здания впереди него.

Оперуполномоченный не пытался выглядеть героем. Не вставал в полный рост посреди прохода и не требовал немедленного признания. Он занял укрытие за каменным основанием, а двух бойцов отправил ниже, чтобы перекрыть путь к оврагу. Когда Дроздов появился между штабелями, перед ним уже находился Савельев, справа — Громов, слева — Колесов. Позади оставалось здание.

Только вниз, к открытому спуску, ещё существовал узкий путь. Но теперь Келлер не контролировал его.

— Пистолет на землю, — сказал Савельев.

Голос прозвучал отчётливо. Артиллерия замолчала, и над лесопилкой остался только ветер.

Дроздов остановился. Лицо побелело от кровопотери. На губах застыла пена, дыхание стало тяжёлым. Он посмотрел на Савельева, потом на Громова.

— Пропустите, — произнёс старший лейтенант. — У меня сведения о немецких позициях.

— Вы уже передавали им наши, — ответил Савельев.

— Я могу дать больше. Огневые точки, каналы связи, людей, которые работают с Келлером.

— Пистолет.

Дроздов отступил на шаг. За спиной у него находился Громов, но капитан не мог быстро двигаться. Раненая нога подламывалась, кровь пропитала нижнюю часть телогрейки. Старший лейтенант сместился так, чтобы Громов оказался между ним и одним из разведчиков.

Он использовал капитана как прикрытие.

— Вы не понимаете, — сказал Дроздов. — Мать и сестра остались там. В занятом районе. Они прислали письмо. Немцы сказали, что вывезут их, если я буду помогать.

Никакой длинной исповеди не последовало. Он не рассказывал о тяжёлом детстве, не объяснял, как постепенно оказался в ловушке, и не просил признать себя жертвой обстоятельств. Только назвал две жизни, которыми оправдывал десятки других смертей.

— Письмо при вас? — спросил Савельев.

— Да.

— Пистолет на землю.

— Сначала гарантии.

Александра поднялась на одно колено. Рука болела, карабин Нади казался тяжёлым. Стрелять по Дроздову сейчас было нельзя: Громов находился слишком близко, Савельев пытался взять агента живым, а сам старший лейтенант едва держался на ногах.

Он заметил Александру.

— Ты, — произнёс Дроздов. — Ты должна понять. У тебя тоже кто-то остался. Ты постоянно смотришь так, будто потеряла целый мир.

Слова попали точнее, чем он мог знать.

Александра действительно оставила целый мир. Людей, дом, работу, всё прежнее тело и имя. Не знала, кто жив, кто ждёт и что произошло на мокрой парковке возле тира. Если бы ей предложили один шанс передать туда письмо или спасти близкого человека, цена могла показаться неважной.

Именно поэтому ответ оказался честным.

— Я понимаю страх за тех, кого не можешь защитить, — сказала она. Голос звучал хрипло, но над лесопилкой было тихо. — Но ты купил две жизни смертями десятков людей, которые тоже были чьими-то матерями, сёстрами, мужьями и детьми. Понять страх — не значит принять твоё право выбирать, кому умереть вместо них.

Дроздов посмотрел на неё с ненавистью.

— Ты ничего не знаешь.

— Возможно. Но Екатерина знала тебя и поэтому повернулась спиной.

Его лицо изменилось.

Не раскаяние. Не боль. Только короткое понимание, что тайна закончилась.

— Она не должна была идти, — сказал он.

Савельев услышал.

— Пистолет, Дроздов.

Старший лейтенант перевёл взгляд на овраг. Путь закрывали два разведчика. Келлер не стрелял. Немецкая артиллерия молчала. Последняя возможность исчезла вместе с человеком на склоне.

Дроздов начал опускать оружие.

На мгновение показалось, что подчинился. Ствол ушёл вниз, плечи ослабли. Савельев сделал один шаг вперёд.

Пистолет резко поднялся.

Дроздов не успел навести его ни на Савельева, ни на Громова. Оперуполномоченный ждал именно этого движения. Он ударил по кисти снизу стволом автомата. Пистолет вылетел, скользнул по доскам и упал в снег.

Колесов оказался рядом через секунду. Подсёк здоровую ногу, повалил Дроздова и прижал коленом к земле. Старший лейтенант закричал от боли в разбитом плече, попытался вырваться, но потерял слишком много крови.

Савельев поднял пистолет.

— Живой, — приказал он. — Руку перевязать. Планшет снять.

Громов опустился возле стены. Теперь, когда опасность исчезла, раненая нога перестала удерживать его даже на короткое время. Александра хотела сразу пойти к нему, но не двинулась.

Сначала осмотрела склон Келлера.

Ни одного нового движения. Ни второго ствола, ни перископа, ни сигнала. Только белая накидка на снегу и тёмная фигура рядом с ячейкой.

— Теперь можно, — сказала Надя.

— Что?

— Идти к Громову.

Александра посмотрела на девушку.

— Я не спрашивала разрешения.

— Но ждала.

Они поднялись вместе.

До лесопилки было чуть больше ста метров. После прекращения огня расстояние казалось почти смешным. Ещё несколько минут назад эти метры стоили человеческой жизни, ранения и десятков выстрелов. Теперь Александра пересекла их, придерживая правую руку, а Надя шла рядом с повреждённой винтовкой.

Синицын остался лежать на поле. Митрохин остановился возле него, перевернул тело и снял документы. Разведчик погиб от первого выстрела. Возле шеи виднелось маленькое тёмное отверстие. Келлер не ошибся.

Победа снова получила имя мёртвого человека.

Громов сидел у стены, вытянув раненую ногу. Пуля прошла через верхнюю часть бедра, не задев кость, но кровь продолжала идти. Колесов уже затянул повязку, а теперь Надя достала дополнительные бинты.

Капитан посмотрел на винтовку в руках Александры.

— Чужая.

— Моя сломалась.

— Келлер?

— Мёртв.

Громов перевёл взгляд на Надю.

— Кто нашёл?

— Мы, — ответила девушка. — Митрохин заставил его сдвинуться. Я увидела ячейку. Александра стреляла.

— Значит, всё-таки не одна выиграла войну.

Александра села рядом, осторожно положив карабин.

— Разочарованы?

— Наоборот. Начинаете понимать устройство армии.

— Мне уже объясняли кровью Белова.

Громов посмотрел на повязку на её руке.

— И своей тоже.

— Царапина.

— Так обычно говорит человек, который не хочет идти к фельдшеру.

— Вы заразили.

Он протянул здоровую руку и коснулся её щеки. На пальцах осталась кровь от мелких порезов стеклом.

— Прицелом?

— Да.

— Глаза целы?

— Вижу вас слишком хорошо.

— Значит, не всё потеряно.

Надя кашлянула.

— Перевязка.

Громов убрал руку. Александра помогла затянуть новый бинт на его бедре, хотя правое предплечье почти не слушалось. Надя делала большую часть работы, но не отстранила её. Пара действовала вместе даже здесь: одна удерживала повязку, другая затягивала и проверяла кровь.

Возле Дроздова Савельев раскладывал найденные вещи на доске.

Похищенная калька оказалась в планшете. Её не успели сжечь или повредить. Рядом лежали немецкий пропуск с печатью полевой комендатуры, сложенный так, чтобы поместиться за подкладкой, половина небольшой таблицы условных знаков и письмо на тонкой бумаге.

Савельев прочёл только начало.

Письмо писала сестра Дроздова. Она сообщала, что мать больна, дом занят немецким командиром, а им обещают разрешение на выезд, если Павел «выполнит всё необходимое». Некоторые строки были зачёркнуты немецким карандашом. Внизу стояла отметка оккупационных властей.

Ещё один лист содержал схему леса и обозначение аварийного тайника возле лесопилки. Именно туда Дроздов направлялся с калькой. Из тайника должен был забрать вторую часть пропуска, запас патронов и, вероятно, сигнал для перехода оврага.

— Агентурный номер? — спросил Громов.

Савельев показал маленький треугольный знак с чертой и цифрами.

— Такой же стоял возле целей Келлера.

— Половина таблицы у Дроздова, — сказала Александра. — Вторая должна быть у немца.

— Проверим тело.

К склону отправились Колесов, Митрохин и ещё один разведчик. Двигались осторожно, потому что ячейки могли быть заминированы. Келлер действительно подготовил несколько позиций, соединённых неглубокой траншеей под маскировочной тканью и снегом. В одной стоял перископ, в другой лежали запасные патроны, в третьей находился полевой телефонный аппарат с обрезанным проводом. Дальше кабель уходил к немецкой стороне оврага.

Сам Келлер лежал возле последней ячейки. Первый выстрел Александры вошёл в бок и, вероятно, задел таз. Второй попал в грудь. Смерть наступила быстро.

В его полевой сумке нашли вторую половину условной таблицы. Края листа совпали с частью Дроздова. На полях стоял агентурный номер, полностью соответствовавший знаку на немецком пропуске и нескольких документах из планшета.

Кроме того, у Келлера находилась небольшая записная книжка. В ней были номера целей, время сигналов через часовню, обозначения тайников и краткие характеристики советских командиров. Возле одного знака стояло описание рыжей женщины.

Савельев прочёл и закрыл книжку.

— Что там? — спросила Александра.

— Позже.

— Значит, обо мне.

— Да.

— Что написал?

— Что вы опаснее, чем следует из вашей биографии.

— Наконец-то достойная характеристика.

— Не торопитесь радоваться. Он успел передать часть сведений.

Александра посмотрела на тело Келлера.

Даже мёртвый наблюдатель продолжал работу через записи, отправленные донесения и людей на другой стороне. Война редко позволяла уничтожить угрозу одним выстрелом. Можно было убить человека, но не всё, что он успел сделать.

Дроздова унесли на носилках. Он не говорил больше ничего. Лежал с закрытыми глазами, однако не был без сознания. Иногда губы двигались, будто старший лейтенант повторял имя сестры или пытался придумать новую версию.

Савельев пошёл рядом.

— Он выживет? — спросила Надя.

— Если фельдшер захочет, — ответила Александра.

— А если не захочет?

— Фельдшер ругается на всех одинаково. Значит, спасёт.

Громова тоже уложили на носилки. Капитан сопротивлялся до тех пор, пока попытка встать не закончилась тем, что он едва не упал на Александру.

— Я могу идти, — сказал он.

— Можете, — согласилась она. — Вопрос только в направлении. Пока получается вниз.

— Командир не возвращается на носилках.

— Синицын вообще не вернётся на своих ногах. Не устраивайте соревнование.

Громов посмотрел на неё тяжело, но спорить перестал.

Обратный путь занял больше времени. Разведчики несли двух раненых и тело Синицына. Александра шла рядом с Надей. Повреждённую винтовку Лидии нёс Митрохин, карабин вернули хозяйке.

— Второй выстрел был ниже, чем я сказала, — произнесла Надя после долгого молчания.

— Попала туда, куда целилась.

— Я назвала грудь, а мушка была ниже.

— Келлер стоял согнувшись. Поправка сработала.

— А если бы промахнулась?

— Тогда он выстрелил бы.

— Очень ободряешь.

— У Савельева учусь.

Надя некоторое время смотрела на снег под ногами.

— Я его убила?

Александра поняла вопрос.

— Мы убили.

— Стреляла ты.

— Ты нашла сектор, заставила Митрохина сместить Келлера и дала поправку. Без тебя я выстрелила бы по снегу.

— Значит, тоже моя пуля?

— Нет. Твоя работа.

— Это лучше?

Александра вспомнила первый выстрел по Келлеру на мельнице. Лицо в щели, кровь на досках и дрожь, которую невозможно было остановить.

— Не знаю. Но честнее.

Надя кивнула.

До штаба они дошли ближе к полудню.

Фельдшер встретил группу возле ворот. Сначала увидел носилки Громова, затем повязку Александры, тело Синицына и раненого Дроздова. Лицо его постепенно становилось всё мрачнее.

— Я запрещал вам получать вторую дыру, — сказал он Александре.

— Это не в голову.

— Не радуйся. В голове для новых уже места нет.

Он отправил Громова на стол, приказал санитарке заняться Александрой и сам перешёл к Дроздову. Узнав, кто лежит перед ним, не изменил движений. Разрезал гимнастёрку, осмотрел плечо и потребовал горячую воду.

— Спасать будете? — спросил Колесов.

Фельдшер поднял на него глаза.

— Он пленный или покойник?

— Задержанный.

— Тогда спасать. Мёртвые показаний не дают, а я не суд.

Савельев стоял рядом и слышал.

— Правильно, — сказал он.

— Без тебя знаю, — огрызнулся фельдшер.

Александре промыли рану. Пуля прошла по касательной, вырвала часть ткани рукава и глубоко рассекла предплечье, но кость не задела. В кожу вошли мелкие обломки дерева и металла. Санитарка доставала их пинцетом, пока Александра сжимала зубы и смотрела в стену.

Громов лежал на соседнем столе. Фельдшер расширил рану, проверил ход пули и сообщил, что капитану невероятно повезло: пуля прошла через мягкие ткани бедра, не задев кость и крупные сосуды.

— Через неделю ходить будете, — сказал он. — Через две, может, перестанете изображать хромого героя.

— Завтра нужно в штаб.

— Завтра будете командовать табуретом.

— Полк…

— Полк переживёт один день без вашей ноги. Если не переживёт, виновата не нога.

Александра повернула голову к Громову.

— Очень разумный человек.

— Поэтому вы его не слушаете?

— Учусь.

Капитан закрыл глаза. На губах появилась слабая улыбка.

Допросы Дроздова начались, как только фельдшер позволил ему говорить. Александру к ним не допустили. Савельев объяснил, что участие потерпевшей и главной подозреваемой прежних дней только позволит задержанному замкнуться или строить ответы вокруг её реакции.

Она не спорила.

Впервые за неделю могла не искать доказательство самостоятельно. У Савельева были калька, пропуск, две половины таблицы, письмо, агентурный номер, свидетели побега и раненый Лунин. Дроздов больше не ходил по коридору, не уничтожал сапоги и не мог подложить ещё один документ.

Через два дня он начал говорить.

Несколько суток спустя

Снег шёл с утра. Мелкий, сухой, почти невидимый на сером небе. Он ложился на разбитую крышу школы, засыпал следы недавнего обстрела и скрывал тёмные пятна во дворе. Война умела быстро прикрывать собственную грязь, но не убирала её. Под белым слоем оставались осколки, кровь, обгоревшее дерево и земля, перемешанная со стенами.

Александра сидела в комнате Савельева без караула.

Это изменение оказалось настолько непривычным, что первые несколько минут она постоянно смотрела на дверь, ожидая появления вооружённого бойца. Винтовки рядом не было, но руки не связывали, а на столе стояла кружка горячего чая. Настоящего или почти настоящего: в воде плавало достаточно листьев, чтобы напиток хотя бы не притворялся кипятком.

Правое предплечье находилось в повязке. Пальцы двигались, хотя сжатие вызывало боль. Фельдшер обещал, что через несколько дней Александра сможет держать оружие, если не решит проверить это раньше и не порвёт швы.

Савельев вошёл с папкой. Закрыл дверь, сел напротив и некоторое время раскладывал бумаги.

— Дроздов признался, — сказал он без предисловий.

Александра поставила кружку.

— Во всём?

— В достаточном количестве эпизодов. Полный разбор займёт дольше. Нужно проверить каждую передачу, установить, кто помогал сознательно, а кто выполнял обычную работу.

— Что подтвердил сейчас?

Савельев открыл папку.

— Передавал координаты и время движения подразделений. Подробные сведения оставлял в тайнике возле сторожки и ещё в двух местах. Келлер или его связные забирали документы. Срочные цели обозначал через часовню и запасную точку у старого амбара.

— Екатерина?

— Убил он.

Александра почувствовала, как пальцы сжимаются вокруг кружки.

— Как?

— Выстрелил в спину, когда она повернулась к двери. Суровцева ничего не подозревала. Дроздов убедил её и Лидию, что обнаружен немецкий тайник и нужно проверить его без лишних разговоров. Рассчитывал забрать тетрадь и устранить обеих.

— Почему не застрелил Лидию?

— После первого выстрела вы бросились к нему. Он ударил рукоятью пистолета. Затем решил использовать ремень, чтобы не оставлять вторую пистолетную пулю и создать впечатление другого нападения. Начался немецкий артиллерийский налёт. Дроздов счёл, что вы умерли, забрал тетрадь не нашёл и ушёл.

— Поэтому она осталась в чехле.

— Да. Он не знал, где Лидия её прячет.

— Подкова?

— Сломалась возле воронки во время борьбы. Дроздов заметил повреждение позже. После обнаружения следа попытался сжечь сапоги.

— Часовня?

— Работал сам и дважды использовал писаря Федина, не сообщая назначения действий. Просил закрыть ставню, оставить предмет или проверить кабель в определённое время. Пока нет доказательств, что Федин понимал смысл.

— Подброшенная калька?

— Изготовил копию на основе рабочего документа, внёс свежие изменения и спрятал в халат во время обстрела, когда проходил через сушильное помещение. После проверки трёх каналов понял, что оперативная канцелярия под подозрением. Решил вернуть расследование к Ветровой.

— Уход к немцам?

— Был подготовлен заранее. Письмо сестры действительно передали через оккупационные власти. Немцы обещали вывезти мать и сестру после крупной передачи. Выполнять обещание, вероятно, не собирались.

Александра смотрела на страницу, исписанную аккуратным почерком Савельева.

— Он сказал, почему выбрал нас со сторожкой?

— Лидия начала задавать слишком точные вопросы. Дроздов надеялся убедить её, что проверяет утечку вместе с ней. Екатерину взяли как человека, которому Лидия доверяла. После убийства планировал представить обеих перебежчицами, погибшими при попытке передачи документов.

— Почти получилось.

— Да.

Савельев закрыл папку.

В его голосе не было удовлетворения. Он раскрыл агента, остановил канал и получил признание, но рядом лежали списки погибших. Старшина Буров, Екатерина, Синицын и люди, убитые на командном пункте. Успех контрразведки не воскрешал тех, кого она не успела защитить.

— Что будет с Дроздовым? — спросила Александра.

— Решит военный трибунал после завершения следствия.

— Он выживет?

— Фельдшер считает, что да.

— Значит, ответит сам.

— На это рассчитываю.

Савельев достал отдельный лист.

— Обвинение Лидии Ветровой в передаче сведений противнику снято. Самовольное оставление наблюдательной позиции рассматривается как действие в рамках попытки проверить утечку, хотя формального разрешения не было. Учитывая нападение и показания Дроздова, оснований держать вас под арестом больше нет.

Александра смотрела на него, ожидая продолжения.

— Но?

— Формальная проверка обстоятельств вашей потери памяти и резкого изменения поведения продолжается.

— Разумеется.

— Я установил, кем вы не являетесь, Ветрова. Вы не немецкий агент и не сообщница Дроздова. Но кем вы стали после той ночи, пока не понимаю.

Александра взяла кружку.

— Значит, у нас обоих остаётся работа.

Савельев едва заметно усмехнулся.

— Полагаю.

— Отправите в дивизию?

— Нет. Начальник штаба и Громов просят оставить вас в полку. Ваша подготовка полезна. Кроме того, наблюдать за вами проще здесь, чем после перевода в неизвестное подразделение.

— Вот теперь прозвучало честно.

— Я редко вру без необходимости.

— А наблюдение сохраните?

— Да.

— Надя?

— Не только.

Александра посмотрела на дверь.

— Снова караульный?

— Нет. Отдельного конвоира не будет. Но о ваших перемещениях, разговорах и необычных знаниях будут докладывать.

— Очень приятно.

— Вы утверждаете, что пришли из времени, в котором война уже закончилась. Умеете обращаться с оружием лучше, чем должна сельская учительница, используете незнакомые методы наблюдения и иногда говорите о вещах, которых ещё не произошло. Я был бы плохим сотрудником Особого отдела, если бы просто поздравил вас с освобождением.

— Вы и с поздравлениями справляетесь плохо.

— Поэтому не буду начинать.

Он передал лист.

— Распишитесь в ознакомлении с решением.

Александра взяла карандаш левой рукой. Подпись Лидии получилась неровной. Она видела её в документах и попыталась повторить, но буквы всё равно принадлежали другому человеку.

Савельев заметил.

— Даже подпись изменилась.

— Рука ранена.

— Подписываете левой.

— Тогда память.

— Удобная болезнь.

— Вы повторяетесь.

— Некоторые загадки плохо усваиваются с первого раза.

Александра закончила подпись.

— Что с найденными вещами Келлера?

— Таблица, документы и донесения приобщены к делу. В записной книжке есть сведения о других наблюдательных точках. Часть уже проверяют.

— И запись обо мне.

Савельев замолчал на секунду.

— Да.

— Покажете?

Он достал копию перевода.

Келлер описывал рыжую советскую стрелка, ранее считавшуюся неопытной. За несколько дней она раскрыла наблюдательный пункт на мельнице, сорвала работу агента, распознала несколько ложных позиций, начала обучать напарницу и проявила методы, не соответствующие известной биографии Лидии Ветровой. Немец предполагал, что женщина прошла скрытую подготовку или была заменена другим агентом.

— Он тоже не понял, кто я, — сказала Александра.

— Но успел сообщить часть данных на свою сторону.

— Когда?

— Последнее донесение ушло до лесопилки. Возможно, через полевой кабель или связного. Мы нашли отметку об отправке.

— Значит, там знают лицо.

— Словесное описание.

— Рыжая, веснушки, след на шее.

— И работа в паре.

Александра сложила лист.

— Они будут искать.

— Вероятно.

— Вы всё равно оставляете меня снайпером?

— Это решение командования, не моё.

— Но возражать не стали.

Савельев посмотрел на неё.

— Если противник уже считает вас опасной, прятать в канцелярии бессмысленно. Там вы только найдёте новый способ вмешаться в расследование.

— Разумный вывод.

— Не обольщайтесь. При первом необъяснимом поступке снова поговорим.

— Надеюсь, без подброшенной кальки.

— Я тоже.

Он встал.

— Вы свободны, Ветрова.

Слова прозвучали почти буднично.

Александра осталась сидеть. За последнюю неделю свобода успела стать настолько непривычным понятием, что требовала пояснения.

— Могу выйти одна?

— Можете.

— В штаб?

— Если у вас есть служебная необходимость.

— К Громову?

Савельев поднял бровь.

— Он в помещении фельдшера. Это не штабная необходимость.

— Тогда личная.

— Она тоже не запрещена.

Он открыл дверь.

Караульного снаружи действительно не было.

Громов лежал у окна в небольшой комнате, которую временно отвели раненым командирам. Ногу держал вытянутой на сложенном одеяле. Рядом стояли костыль, кружка и папка с донесениями. Фельдшер запретил капитану работать, поэтому Громов читал бумаги, делая вид, что это не работа.

— Вам разрешили вставать? — спросила Александра, входя.

— Мне разрешили сидеть.

— А папку?

— Её принесли без разрешения.

— Очень самостоятельная папка.

Громов отложил документы.

— Савельев сообщил?

— Обвинение снято. Наблюдение остаётся.

— Ожидаемо.

— Временно прикрепляют к вашему взводу.

— Не к моему. Взвод пешей разведки подчиняется командиру взвода. Я отвечаю за задачи и использование наблюдателей.

— Значит, всё равно будете мешать мне делать глупости.

— По возможности.

Александра села на стул. Несколько секунд они молчали.

Громов первым отвёл взгляд.

— Когда нашли кальку, я не был уверен в вашей невиновности.

— Знаю.

— Не только публично. На самом деле.

— Тоже знаю.

— Документ находился в халате. Вы уже один раз скрыли сведения и нарушили приказ. Крылова могла помогать вам, не понимая. Версия была возможной.

Александра смотрела на его лицо. Он не просил прощения и не пытался украсить сомнение необходимостью. Просто говорил правду, потому что между ними уже существовало достаточно доверия, чтобы не заменять её красивыми словами.

— Командир, который верит без доказательств, может погубить больше людей, чем командир, который сомневается, — ответила она.

Громов поднял глаза.

— Вы действительно так думаете?

— Да.

— Но злились.

— Это не противоречит.

— У вас многое не противоречит.

— Я взрослая женщина.

— Вам двадцать пять.

— Телу.

Он замолчал.

Разговор подходил к вопросу, который Громов задавал уже несколько раз и всегда получал только часть ответа.

— Кем вы были до сторожки? — спросил он.

Александра посмотрела в окно. Во дворе связные тянули новый кабель, санитарка несла ведро, двое бойцов спорили возле разбитых саней. Мир 1941 года продолжал существовать независимо от её объяснений. Он не исчезал, если назвать правильную дату, и не становился понятнее, если рассказать о телефонах, автомобилях и тире.

— Я была старше тебя, — сказала она. — Намного старше Лидии. И жила в мире, где эта война давно закончилась.

— Вы уже говорили.

— Тогда ты решил, что это образ.

— А сейчас?

— Сейчас я говорю почти правду.

Громов долго смотрел на неё.

— Война закончилась нашей победой?

— Да.

— Когда?

Она могла назвать май сорок пятого. Сказать о Берлине, капитуляции и цене, которую они ещё не знали. Но точное знание будущего было оружием опаснее кальки. Александра пока не понимала, как одно слово изменит решения людей и сколько жизней спасёт или погубит.

— Не скоро, — ответила она. — И слишком дорого.

Громов не потребовал дату.

— У меня будет много вопросов.

— У Савельева тоже.

— Я спрашиваю не как Особый отдел.

— Поэтому отвечу, когда пойму, что имею право.

— Право на что?

Александра посмотрела на руки Лидии.

— Жить дальше вместо неё.

Громов хотел что-то сказать, но дверь открылась. Фельдшер вошёл с перевязочным материалом.

— Ветрова, чего сидишь?

— Разговариваю.

— Ему покой нужен.

— Он читает донесения.

— Донесения хотя бы не заставляют сердце биться быстрее.

Громов нахмурился.

— Товарищ фельдшер.

— Что? Пульс у тебя после её прихода чаще. Медицинский факт.

Александра поднялась.

— Зайду позже.

— Через два часа, — приказал фельдшер. — И не заставляй его ходить.

— Это он сам.

— Значит, не разрешай.

Громов посмотрел на неё.

— Уже получила командование.

— Над одним раненым.

— Опасное начало.

Через три дня капитан впервые вышел во двор с костылём. Хромал, раздражался и пытался убедить всех, что способен сопровождать разведывательную группу хотя бы до заставы. Фельдшер пригрозил привязать его к кровати ремнями, после чего Громов заявил, что подобные методы уже плохо действуют на людей рядом с Ветровой.

Александра к этому времени снова могла удерживать оружие. Повреждённую винтовку Лидии отправили оружейнику. Ложу обещали заменить, прицел восстановить было сложнее. Пока ей выдали другую снайперскую винтовку с ПЕМ. Оружие оказалось исправным, но чужим, без потёртости возле щеки и букв «Л. В.» на ремне.

Надю официально назначили наблюдательницей пары.

Распоряжение прочёл Громов возле карты. В комнате находились командир взвода, Колесов, Надя и Александра.

— Крылова продолжает подготовку, — сказал капитан. — Стрельба, определение дальности, передача донесений и работа под артиллерийским огнём. Ветрова отвечает за обучение на позиции.

— А дисциплина? — спросил Колесов.

— За дисциплину Ветровой отвечаем все вместе.

Надя опустила голову, скрывая улыбку.

— Большую группу вам пока никто не доверит, — продолжил Громов, обращаясь к Александре. — Ни отдельное подразделение, ни школу снайперов. Для этого нужны подтверждённый опыт, рекомендации и способность выполнять приказ дольше одного дня.

— Я и не прошу большую группу.

— Что просите?

Александра посмотрела на Надю.

— Сначала хочу подготовить одного человека так, чтобы он вернулся живым.

Девушка перестала улыбаться.

Громов кивнул.

— Разумно.

— Запишите дату, — сказал Колесов. — Ветрова сказала что-то разумное без спора.

— Не распространяйте, — ответила Александра. — Испортите репутацию.

Первый новый выход назначили на следующее утро. Не охота за известным снайпером и не прорыв к тайнику. Обычное наблюдение за дорогой, где несколько раз замечали движение немецких разведчиков. Именно из таких обычных задач и состояла война между редкими кульминациями.

Вечером Александра проверяла винтовку возле пустого класса. Надя ушла получать карты и таблицу условных наименований. Громов появился в дверях, опираясь на костыль.

— Фельдшер знает, что вы здесь?

— Нет.

— Тогда я должна донести.

— Савельев плохо влияет.

Он вошёл и прикрыл дверь.

— Перед выходом хотел сказать.

— Что?

Громов остановился близко. Без шинели и полевого снаряжения он выглядел уязвимее, чем возле лесопилки под огнём. Раненая нога заставляла переносить вес на другую сторону, но взгляд оставался прежним: спокойным, внимательным и не обещающим удобной лжи.

— Когда Дроздов направил на меня пистолет, вы могли стрелять по Келлеру.

Александра отложила ветошь.

— Могла.

— Тогда снайперская позиция осталась бы скрытой.

— Да.

— Вы выбрали меня.

— Вы находились ближе.

— Плохое объяснение.

— Другого пока нет.

Громов коснулся пальцами её подбородка. Медленно, оставляя время отступить.

Александра не отступила.

Поцелуй оказался коротким. Без признаний, обещаний и попытки забыть, что завтра один из них может не вернуться. Его губы были сухими, от одежды пахло дымом, бинтами и оружейным маслом. Александра ответила, ощущая одновременно тепло и неправильность происходящего.

Тело принадлежало Лидии.

Поцелуй получала она.

Желание было её или сохранилось в молодой плоти, которая слишком быстро отзывалась на близость человека, способного закрыть собой под огнём? Александра не знала. Не знала также, имеет ли право начинать собственную жизнь в теле девушки, чья фотография лежала у неё под подушкой, а отец, возможно, продолжал ждать письма.

Она сама отступила.

Громов не удерживал.

— Рано, — сказала Александра.

— Для чего?

— Для обещаний.

— Я не давал.

— Именно поэтому остановилась после первого поцелуя.

Он едва заметно улыбнулся.

— Значит, второй тоже возможен.

— Если будете выполнять рекомендации фельдшера.

— Это шантаж.

— Учусь у контрразведки.

За дверью послышались шаги. Надя вошла с папкой, остановилась и перевела взгляд с Александры на Громова.

— Я помешала?

— Да, — ответил капитан.

— Хорошо.

Она положила бумаги на стол.

— Связист спрашивает, как обозначить нашу пару в таблице условных наименований. Для полевой телефонной сети и донесений. Номер уже есть, нужно слово.

— «Рыжая», — предложила Надя. — Сразу понятно.

— Именно поэтому нет, — сказала Александра. — Слишком очевидно и слишком лично. Немцы и без того знают цвет волос.

— Тогда «Мороз».

— Зимой половина подразделений будет Морозом.

— «Учительница»?

— Ещё хуже.

Громов взял таблицу. В ней уже стояли другие условные обозначения: «Сосна», «Ручей», «Камень», «Север». Не прозвища людей и не радиопозывные в современном смысле, а короткие слова, которыми пару можно было обозначить в телефонном донесении, не называя фамилий и задачи.

Он посмотрел на Александру.

— Лисица.

Надя улыбнулась.

— Из-за волос?

— Нет, — ответил Громов. — Она никогда не выходит там, где её ждут.

Александра вспомнила воронку, мельницу, ложную высоту и белый лес возле оврага. Келлер ждал, что она пойдёт к линзе, выстрелит по манекену, бросится к Громову по прямой или выберет красивую дуэль вместо чужой жизни.

Несколько раз он ошибся.

Несколько — почти оказался прав.

— Пара «Лисица», — прочла Надя, вписывая слово в таблицу.

— Не моя, — сказала Александра. — Наша.

Девушка подняла глаза.

— Тогда не командуй одна.

— Договорились.

Громов взял карандаш и поставил подпись под условным обозначением.

Так имя появилось не из-за рыжих волос, чужой внешности или желания сделать женщину красивой частью военной легенды. Его заработали наблюдением, ошибками, кровью Белова, выдержкой Нади, решениями Громова и двумя выстрелами в белом лесу.

На следующее утро пара вышла к заставе.

Александра несла новую винтовку. Надя — бинокль, карабин, блокнот и таблицу условных обозначений. Громов проводил их до ворот, несмотря на костыль и ругань фельдшера.

— Связь через пост каждые полчаса, — сказал он. — Обозначение знаете.

— Знаем, — ответила Надя.

— Позицию без приказа не менять.

Александра посмотрела на капитана.

— Это правило теперь будут повторять до конца войны?

— Пока не закончатся война или ваше упрямство.

— Значит, до конца войны.

Громов протянул ей руку. Александра пожала осторожно, чтобы не потревожить рану. Их пальцы задержались чуть дольше, чем требовало обычное прощание.

Потом она повернулась к лесу.

Снег лежал чистым. Ветер шёл с востока. Где-то далеко работала артиллерия, но дорога перед заставой пока оставалась спокойной.

— Готова, Лисица? — спросила Надя.

Александра поправила ремень винтовки.

— Смотри, откуда нас не ждут.

Они ушли в белый лес.

Последнее донесение Фридриха Келлера дошло до немецкого штаба раньше известия о его смерти.

Документ был коротким. Передовой наблюдатель сообщал о советской женщине-стрелке, которую прежние сведения описывали как молодую сельскую учительницу с ограниченной подготовкой. За несколько дней она раскрыла замаскированный пункт на мельнице, нарушила работу внутреннего агента, отказалась от нескольких очевидных приманок, начала обучать наблюдательницу и применила методы, не соответствующие известной биографии.

К донесению прилагалось словесное описание.

Рыжая. Много веснушек. Зелёные глаза. След удушения на шее. Работает в паре с молодой связной. Вероятное советское условное обозначение после последней передачи — «Лисица».

Документ положили перед майором, которого перевели на этот участок после гибели Келлера. Он специализировался не на артиллерийском наблюдении, а на поиске и уничтожении снайперов. Несколько лет до войны изучал стрелковые школы, работал с ложными позициями и знал, что опаснее точного стрелка бывает только тот, кто способен быстро учиться после ошибок.

Майор прочёл донесение дважды.

— Уничтожить? — спросил адъютант.

— Сначала установить подготовку, — ответил командир. — Обычная учительница не меняет методы за несколько дней. Кто-то научил её раньше, или перед нами не тот человек, которым она считается.

— Келлер предполагал советского агента особой подготовки.

— Возможно.

Майор взял карандаш и сделал пометку под описанием. Приказ был предназначен разведывательным группам, полевым наблюдателям и снайперским парам нового участка.

Перед смертью Лисицы следовало выяснить, кто научил обычную сельскую девушку воевать так, будто она уже пережила эту войну.

Под описанием рыжей снайперши появилась короткая немецкая пометка: «Захватить живой».