На русском языке публикуется впервые

Большинство воспоминаний — это сувениры, которые мы бережно храним и полируем, но у каждого найдутся и такие, которые мы предпочитаем спрятать в темный чулан.

Стелла Дор превратила все свои воспоминания в записки.

Потягивая утренний коктейль — сегодня это был «Французский 75», который она усовершенствовала лавандовым сиропом, — Стелла вдруг вспомнила кое о чем, что заставило ее бросить все дела.

Она вспомнила жаркое августовское воскресенье.

Долгую прогулку с родителями.

Луг, от края до края полный цветущей лаванды.

Стелла тогда нарвала букет — такой большой, что с трудом держала его в руках. Она то и дело опускала нос к бесчисленным фиолетовым цветам и глубоко вдыхала их восхитительный аромат. Вернувшись в свою комнату, она быстро наполнила вазу водой из-под крана и поставила в нее благоухающие веточки. Но уже на следующее утро некоторые из них поникли.

С того момента Стелла начала засушивать цветы между страницами книг. Так ей удавалось сохранить частичку их красоты, однако от аромата не оставалось и следа.

Поле, покрытое цветами лаванды, просто невозможно увековечить. Такое счастье можно только пережить.

Та прогулка стала одним из самых прекрасных моментов ее юности. Все еще предаваясь воспоминаниям, Стелла искала, где бы записать свои мысли. Она разложила ручки по всему дому, на случай если ее неожиданно посетит какой-нибудь образ из прошлого. Ей попалась шариковая ручка с логотипом компании по ремонту крыш. Быстро схватив кофейный фильтр, она размашистым изящным почерком написала на нем несколько слов. В том, что при этом у нее болели пальцы, Стелла отказывалась признаваться даже самой себе. Ее пальцы никогда не болели, они не должны были болеть и никогда болеть не будут.

Лето. Луг. Лаванда. Поникшие головки цветов.

Воспоминаниям не нужно много слов. Достаточно лишь подобрать правильные. Куда же лучше всего поместить эту записку? Стелла решила засунуть кофейный фильтр между двумя пачками манной крупы, но так, чтобы его краешек торчал наружу. Как и все остальные заметки, особенно те, что лежали в книгах Стеллы.

Хотя ни один дизайнер никогда в этом не признается, самый красивый предмет интерьера — это книга. А еще лучше — много книг. Но жесткое и холодное определение «предмет интерьера» совсем не передает их истинной ценности. Французы говорят ameublement — значение такое же, но звучит гораздо элегантнее. «Как и все по-французски», — подумала Стелла и вспомнила Париж. Многие из ее заметок были о Париже.

Даже крепкая лодка качается, когда в нее садишься.

Так сказал ему на прощание отец.

Йонас пробормотал эту фразу, когда вышел из автобуса и ступил на мощенный красным камнем тротуар, присыпанный песком, как пирог — сахарной пудрой. До этого он повторял ее, садясь в междугородный экспресс в родном городе, потом еще раз, когда занимал место в междугородном автобусе, и, наконец, при входе в почти пустой микроавтобус, который, покачиваясь, и привез его сюда через обширную равнину. В крошечный приморский поселок, название которого почти никто не знал. А из тех немногих, кто знал, большинство все равно произносило его неправильно. Правильное звучание Йонас впервые услышал, когда при открытии дверей остановку объявили на диалекте.

Здешний воздух, наполненный запахом йода и криками чаек, хлынул навстречу Йонасу, словно огромная волна. Вдыхать его было как пить соленую воду.

Йонас нервно одернул одежду. Она почему-то никогда не сидела на нем как следует, сколько бы он ни возился, поправляя ее на своей худощавой фигуре ростом метр восемьдесят восемь. Сейчас, в девятнадцать лет, ему казалось, что это бросается в глаза каждому встречному, как мигающая неоновая вывеска.

Впрочем, в данный момент рядом не было никого, кроме пожилой женщины в шляпке и в элегантном темно-зеленом костюме, которая выглядела так, будто собиралась на свадьбу. Она сидела под табличкой на левом из трех пластиковых сидений крытой остановки и улыбалась.

Йонас окинул взглядом побережье, которому предстояло стать его домом на ближайшие две недели. Это, должно быть, центральная площадь, вокруг которой разместились украшенная флагами ратуша, слегка покосившаяся церковь, башню которой венчал золотой флюгер в виде кораблика, пекарня, где также продавали пляжные игрушки, и греческий ресторан под названием «Дионис» (хотя «Посейдон» подошло бы гораздо лучше). В море уходил белый деревянный пирс: у его начала стояла закусочная, а в конце красовалась восьмиугольная белая беседка — единственная местная достопримечательность.

Поселок показался Йонасу моделью из конструктора, и он бы не удивился, если бы в следующую секунду мимо промчался игрушечный паровозик.

На тот момент Йонас еще не знал, что женщина, чьи семьдесят два года жизни ему предстояло превратить в книгу, жила всего в километре к западу отсюда. Он также не знал, что на набережной, в ларьке «Бабусина поварня», за прилавком стояла девушка примерно его возраста по имени Несса, с которой он скоро подружится. И уж тем более он на тот момент не знал, что закаты можно пронумеровать. Однако порой за две недели меняется очень многое. Если это правильные две недели.

В этом маленьком поселке было три пляжных павильона на деревянных сваях, каждый из которых получил название в честь морских деликатесов: «Золотая сельдь», «Устрица» и «Краб».

«Краба» построили последним, когда большинство отдыхающих уже облюбовали для себя один из двух других павильонов. Кроме того, он находился дальше остальных от центра поселка. А из-за отрога дюн здесь раньше всего опускались тени на закате.

Он с самого начала не приносил прибыли, поэтому в какой-то момент местная администрация решила его продать. Надеялись, что кто-нибудь организует в нем частную школу серфинга, дайвинг-центр, может быть, модный пляжный клуб, но покупатель никак не находился. Пока внезапно не появилась Стелла Дор с идеей создать художественную колонию. Администрация ожидала открытия театра под открытым небом, художественных выставок и музыкальных фестивалей.

Стелла Дор приобрела «Краба» за символическую цену в один евро.

Тогда-то и выяснилось, что она понимала под художественной колонией.

Колонию, состоящую ровно из одного человека. Никаких театральных представлений, никаких художественных выставок, никаких фестивалей. Только повод для постоянных статей в местной прессе.

Стелла Дор возвела вокруг своего участка деревянный забор и установила желтые предупреждающие таблички. «Осторожно! Злая собака! Заходите на свой страх и риск!»

Сестер Бритту и Имке Розе в поселке знали все. Они взяли на себя управление пансионом под названием «Прилив и отлив», принадлежавшим их родителям до того, как те переехали на Ибицу, поскольку там солнце светило чаще. Обеим было за тридцать, но вели они себя так, будто им на сорок лет больше.

Вместо того чтобы по вечерам ходить на дискотеку, сестры вязали крючком, вместо барбекю предпочитали лабскаус[2], вместо того чтобы листать соцсети, разгадывали кроссворды или наблюдали за чайками на пляже. Каждую неделю по понедельникам они покупали в супермаркете одни и те же продукты и каждый вечер засыпали перед телевизором чуть позже девяти — вне зависимости от того, что там показывали. Иногда прямо посреди перестрелки. А потом просыпались в два, в четыре или в шесть.

Одевались обе тоже соответственно своему ментальному возрасту: ноги закрывали до щиколоток, выбирали вещи мятно-зеленого, сиреневого или абрикосового цветов, а еще очень любили все оттенки бежевого.

Но больше всего они любили болтать. Со всеми, кто попадался им на пути. Газету они не выписывали — они сами были газетой.

Высокая и худощавая Имке с ранней юности носила удобную короткую стрижку, из-за которой ее светлые волосы вызывали ассоциации с густым пшеничным полем. Бритта же, напротив, отличалась небольшим ростом и полными формами, непослушными каштановыми локонами и такими румяными щечками, что в детстве могла бы сниматься в рекламе витаминов для улучшения аппетита. Они не выглядели как сестры, но стоило им только открыть рот, как родство сразу становилось очевидным.

Когда позвонила Стелла Дор и попросила их встретить своего гостя Йонаса Энгельбаума, они пришли в полный восторг. Таинственная Стелла Дор, которую обе безгранично обожали, действительно обратилась к ним! И они наконец-то смогут лично познакомиться с дивой!

Но когда сестры подъехали на своем старом матово-серебристом «Мерседесе» к закрытой парковке, когда-то построенной специально для «Краба», Йонас Энгельбаум уже ждал их на месте и дружелюбно махал рукой.

Без Стеллы Дор в развевающемся платье, с сигаретой в мундштуке в одной руке и бокалом игристого шампанского в другой.

Бритта покрутила ручку, чтобы опустить стекло.

— Мы бы забрали вас и из дома.

Имке наклонилась к Йонасу с водительского сиденья.

— Для своих гостей мы все сделаем.

— Фрау Дор наверняка была бы рада познакомиться с соседками. Ну, с соседками в широком смысле. — Бритта и Имке вошли в раж. — Но в эмоциональном плане очень близкими, надо сказать.

— А вы могли заблудиться по дороге к парковке.

— Уверены, что ничего не забыли у фрау Дор?

— Может, мы зайдем к ней и еще разок проверим?

— Мы с удовольствием вам поможем!

— Вообще без проблем!

У Йонаса закружилась голова.

— Э-э, все в порядке, ничего не забыл. Но спасибо, вы просто суперлюбезны.

— Да, — подтвердила Бритта. — Пожалуй, так и есть.

— Мы бы и с фрау Дор вели себя так же любезно.

Молодой человек указал на свой рюкзак.

— Вещи положить в багажник?

— Пожалуйста-пожалуйста, он открыт, — откликнулась Бритта. — Он всегда открыт, потому что Имке его еще не починила.

— С каких это пор я отвечаю за ремонт машины?

— Ты отвечаешь за все ремонтные работы в доме, и машина не исключение.

Йонас захлопнул багажник.

— Готово! — Он сел на заднее сиденье. — Еще раз большое спасибо.

Имке повернулась к нему.

— Вы же планируете еще навещать фрау Дор, пока будете у нас?

— Предположительно, каждый день.

— О, это же прекрасно! — Женщина безуспешно попыталась скрыть переполняющую ее радость. — А мы, само собой, с удовольствием снова вас заберем.

— Вы правда очень добры, но я собирался завтра взять напрокат велосипед. Не хочу слишком вас обременять.

Тишина.

— Но ведь иногда идет дождь! — взволнованно воскликнула Бритта.

— Именно, — добавила Имке, — вообще-то даже очень часто. В таких случаях мы будем вас подвозить.

— Я даже не знаю, что сказать.

— Ничего. Мы просто такие люди.

— Бескорыстность — наш главный принцип! А теперь расскажите нам, как все прошло у фрау Дор.

— Она вела себя так же приветливо, как и вы. Наверное, дело в том, что у вас тут хороший воздух. — Йонас считал, что на этом беседу можно закончить, однако Имке и Бритта были другого мнения.

— А в остальном? Что именно она рассказывала?

— О своей жизни? О своих фильмах? О нашем поселке?

— Об этом мы не говорили. Только ели торт.

— Мхм, — фыркнула Бритта.

После этого в «Мерседесе» воцарилась тишина.

Имке крепко сжимала руль, стабильно ехала на скорости тридцать километров в час и сбрасывала газ даже на зеленых светофорах. А еще постоянно бросала настороженные взгляды в зеркало заднего вида.

По дороге к пансиону они проехали мимо автобусной остановки, сейчас уже пустой, освещенной лишь бледным светом уличных фонарей.

Йонас не мог отвести от нее взгляд и почувствовал грусть от того, что там не сидела Бентье. И что Роберт не заезжал.

Только сейчас Йонас осознал, как он устал. День выдался долгий, а вот ночь такой не будет. Завтра в восемь утра начнется его первый рабочий день в качестве гострайтера[3].

Мобильный тихо пискнул. На дисплее появилась цифра 11. Пропущенные звонки от отца. Каждый из них пронзал Йонаса болью.

Ровно в восемь началась работа над книгой «В свете софитов. Жизнь Стеллы Дор».

Хотя, строго говоря, она не началась.

По крайней мере, не в виде первых набранных на клавиатуре предложений.

— Идите за мной! — сказала Стелла вместо приветствия и направилась к морю.

Она остановилась только у кромки воды.

И больше не произнесла ни слова. Ее красный шелковый шарф немного сполз и развевался на ветру, как флаг.

«Флаг одного очень независимого государства», — подумал Йонас.

— Вы там что-то ищете?

— Тс-с!

Наблюдение за гребнями морских волн убаюкивало Йонаса. Всякий раз, стоило ему подумать, что он что-то видит, это оказывалась всего лишь очередная волна.

— Вот! — вдруг воскликнула Стелла и вытянула указательный палец. — Видите этот кусок дерева?

Йонасу понадобилось некоторое время, чтобы разглядеть темный обломок, который прибивало к берегу.

— Выглядит как обычная деревяшка.

— Так и есть. Мы все такие. Под маской. Все из одного и того же возобновляемого материала.

— Ла-а-адно. — Йонас не стал упоминать, что в космосе древесина встречается реже, чем алмазы.

— Смотри внимательнее, юноша!

Это было еще скучнее, чем вечерняя программа по телевизору. Коряга то поднималась, то опускалась на волнах, медленно приближаясь к ним.

— Видели?! — Стелла посмотрела на него с нескрываемой гордостью.

— Кусок дерева? Я постоянно его вижу. Дерево как дерево.

— Вы смотрите невнимательно! Вот в чем ваша проблема, молодежь. Вечно спешите, спешите, нет времени по-настоящему что-то заметить.

Йонас снова перевел взгляд на воду. Деревяшка. Старая деревяшка. Расколотая. В движении. Движется в сторону…

— Теперь ее от нас уносит.

— Вот видите! Ее от нас уносит. Совершенно верно. Именно такие моменты я хочу включить в свою биографию!

— Ага.

— Мы друг друга поняли?

— Когда от нас уносит других людей? Вы это имеете в виду?

Стелла вздохнула:

— Нам с вами предстоит нелегкий путь.

— Фрау Дор, если бы вы просто…

— В автобиографию прежде всего должны войти моменты, в которых жизнь внезапно меняет направление. Иногда на юг, иногда на север. Этот кусок дерева сам не решал, куда ему плыть. Это решали вода и ветер. Так бывает и с нами, людьми. Но иногда нам удается сделать это своими силами. Поплыть против течения. Подобные моменты показывают, кто мы на самом деле. А теперь пойдемте внутрь, пора выпить мой утренний коктейль!

Хотя было прохладное осеннее утро, Йонасу пришлось вынести стол и два стула на деревянную террасу, окруженную стеклянными панелями во всю высоту для защиты от ветра и песчинок. Правда, они все равно пробирались к ним через всевозможные щели. Во многих местах на стекле виднелись черные наклейки с силуэтами птиц, но частично отлепившиеся: отсутствовали то крылья, то клювы, то целые головы.

Несмотря на холод, Йонас радовался, что они не остались в доме. Если все рухнет, он предпочел бы, чтобы над головой не было крыши, которая на него упадет.

Шум моря теперь доносился до них только издалека, на первый план вышел стук кубиков льда в коктейльном бокале Стеллы Дор, наполненном жидкостью, которая внизу имела впечатляющий красный цвет, а на поверхности — ярко-желтый. Сверху лежали долька апельсина и коктейльная вишня.

Перед Йонасом стояла бывшая банка из-под горчицы с простой водой.

— Первая записка! — торжественно объявила актриса и вытащила из книжки перед собой кассовый чек.

Она уже давно не помнила, что написано на большинстве записок. Их расположение в лучшем случае подсказывало, о чем примерно шла речь. Однако квитанция из прачечной рядом с пачкой кофейных фильтров могла с таким же успехом напоминать как о затянувшейся простуде в самую суровую зиму ее детства (ее заставляли дышать горячим паром над миской, накрыв голову полотенцем), так и об отпуске в Церматте, где они с подругами каждый вечер совершенно невинно начинали après-ski[5] с ромашкового чая, а с каждым следующим напитком увеличивали градус алкоголя, пока не доходили до чистой водки. Или же, что наиболее вероятно, бумажка напоминала не об этом, а о чем-то другом, о чем Стелла начисто забыла.

Но были среди них и записки, сиявшие как маяки, в случае с которыми Стелла точно знала, какой момент ее насыщенной событиями жизни они описывали. Как чек, который она только что вытащила из книги «Твигги в черно-белых тонах: автобиография»[6].

— Вы, конечно, не знаете Твигги, но в шестидесятых ее знали все. Супермодель, как Хайди Клум — хотя что уж там, куда значительнее и с гораздо большим Je ne sais quoi![7] — Она прочла слова на обратной стороне чека и лукаво улыбнулась. — Ах, этот момент будто снова ожил у меня перед глазами!

— А со мной вы не поделитесь тем, что там написано?

— «Бигги. Вечернее платье. Маленькое черное. Сухой мартини (такой вкусный!). Бордель». Ой, как мило вы сейчас покраснели.

Йонас склонил голову к ноутбуку, чтобы Стелла не так хорошо видела его лицо.

— Все готово, начинайте.

Стелла Дор с наслаждением сделала глоток коктейля «Текила Санрайз», а потом приняла позу.

— Я была семнадцатилетней девушкой и работала в женском бутике, хотя тогда мы произносили это слово на немецкий манер: «бу-ти-ке». Клиенты с удовольствием обращались ко мне за советом, ведь я во всем выглядела потрясающе. Можно так выразиться или это звучит тщеславно? Даже если это правда? Я покажу вам одну особенную фотографию того года!

Стелла Дор встала. Хотя нет, это слово не подходило… Стелла Дор изящно поднялась. У нее получалось это изящно даже с хлипким стулом из искусственного ротанга. Ее движения всегда были полны элегантности. Вернулась Стелла с золотым фотоальбомом в руках. Между страницами торчали разноцветные записки, содержание которых Йонасу не удалось разобрать со своего места.

— Здесь собраны совершенно чудесные фотографии меня, в том числе и несколько пикантных. О да, еще каких! В молодости я была довольно фривольной особой и наслаждалась этим. Но сейчас не об этом. В то время, когда я работала в бутике, я была еще невинной девочкой. Ну, более или менее невинной — но с совсем не невинными мыслями. — Она полистала альбом. — Вот что я искала!

Стелла с торжествующим видом подняла фотографию, словно выигрышный лотерейный билет.

— Отец сделал этот снимок в мой первый рабочий день в бутике, перед тем как я вышла за дверь. Такой талии позавидовала бы любая оса! Плюс эти длинные, стройные ноги. И грудь — прелестно женственная и упругая, но не слишком большая. Не надо опять краснеть, боже мой! Молодой человек, красивая грудь — это же совершенно естественно. Давайте, повторяйте за мной: грудь, бюст, сиськи.

Йонас не проронил ни слова. Даже не оторвал взгляд от ноутбука.

— Грудь, бюст, сиськи! Давайте, ну же! Пока не скажете, мы не продолжим работу.

— Грудь, бюст… — Йонас осекся.

— Сиськи! Иногда можно и повульгарничать. Не слишком часто, но в нужный момент женщины ценят вульгарность, поверьте мне. Вперед: сиськи.

— Сиськи, — тихо произнес Йонас, оглядываясь по сторонам, боясь, как бы кто случайно не вышел на этот участок пляжа и не услышал его.

— Громче!

— Сиськи?

— Вы меня раздражаете. Как вы называете их у своей девушки? Или вы что, из числа молчунов?

Йонас встал.

— Фрау Дор, я здесь для того, чтобы писать о вашей жизни. А не чтобы выкладывать вам подробности своей.

— Сядьте!

— И уж тем более не для того, чтобы, как попугай, повторять за вами слова. — Он захлопнул ноутбук и сунул его в кожаную сумку.

— Сядьте обратно! Немедленно! — Стелла Дор театрально выдохнула и добавила уже немного спокойнее: — Пожалуйста.

Йонас тоже перевел дыхание. Менее театрально, но не менее глубоко. Ему нужна эта работа. Но эта женщина…

— Иногда мной овладевает желание поделиться своим жизненным опытом. Но если предпочитаете отказаться, вам же хуже. В конце концов, это ваша жизнь. Каждый волен совершать те ошибки, которые считает правильными.

— С этим я и так справляюсь.

— Но не лучшим образом! — Она скривила уголки рта, словно затянулась сигариллой. — Можем мы, наконец, продолжить?

Йонас подчеркнуто медленно поставил ноутбук обратно на стол и раскрыл его.

— На чем я остановилась?..

— Магазин одежды.

— Нет, бутик! Он назывался «Бутик Бигги», в честь Бригитты, его владелицы. Она всем хвасталась, что благодаря одному родственнику у нее отличные связи в Милане, и поэтому то, что мы предлагаем, совершенно точно по последней итальянской моде. Правда, я скорее думаю, что связи у нее имелись только с Дюссельдорфом, но это, естественно, звучало бы не так шикарно. Начальница из нее вышла ужасная, настоящий командир. Неудивительно, что вскоре у нее появилось прозвище. Угадаете какое?

— Уф… «Рабовладелица», может быть?

— Нет, какая абсурдная идея. И слишком длинно. «Фигитта», конечно же. «Чокнутая Фигитта».

— О, да, конечно.

— Ладно. Вы из другого поколения, — вздохнула Стелла Дор. — Послушайте, я больше не могу!

— О чем вы?

— Быть милой. Я думала, что смогу, но не могу. Вчерашний день меня крайне вымотал. Постоянно улыбаться, постоянно быть вежливой и внимательной. И притом с таким незрелым и — без обид, вашей вины ведь в этом нет — глупым человеком. И вы наверняка сами это понимаете.

— Прошу прощения, что вы сказали?

— Значит, все-таки не понимаете, но это и неважно. Вы уже видели, что я умею быть очень любезной, так что возьмите эту любезную Стеллу Дор за образец для моей автобиографии. А ту Стеллу Дор, которую вы будете лицезреть с этого момента, мы упоминать не будем. Потому что эта Стелла Дор находится не на сцене, а за кулисами: она смыла грим, сняла туфли и закурила сигарету — с большим количеством смолы и никотина. Без фильтра. Только эта Стелла сможет в течение двух недель рассказывать вам о той, другой. Договорились? Хотя зачем я спрашиваю, ведь мы уже давно договорились. В конце концов, я плачу за это баснословные суммы. Просто кивните, этого будет достаточно.

Йонас нерешительно кивнул. Он чувствовал себя марионеткой, за ниточки которой дергала пьяная женщина.

Откуда у Стеллы Дор взялись сигареты, он не знал, но скорость, с которой она зажгла одну и сунула ее в угол рта, впечатляла. Она глубоко затянулась и с громким стоном выпустила практически бесконечную струю дыма.

— Господи, как же хорошо! Наконец-то я снова могу свободно дышать! — Актриса сделала еще один глубокий вдох и при этом слегка потянулась. — Итак, продолжим. Однажды в магазин зашел мужчина, чтобы купить подарок для своей жены — а у меня по чистой случайности оказалась такая же фигура, как у нее, поэтому я примеряла и демонстрировала ему одно платье за другим. От маленького черного до вечернего. В какой-то момент мне захотелось немного развлечься. Нужно покрутиться в коктейльном платье? Значит, изобразим элегантную даму, потягивающую коктейль. Я пантомимой показала, что наслаждаюсь напитком. Нет, постойте… Лучше напишем так: «Пантомимой я сымитировала наслаждение сухим мартини». Звучит эффектнее. В платье с декольте я превращалась в соблазнительную роковую женщину, а в платье с высоким вырезом — в скромную монахиню. Я вживалась во все эти роли. Мужчина пришел в восторг, в полный восторг, и просил меня демонстрировать все новые и новые платья. Пока моя не имеющая чувства юмора начальница не положила всему этому конец. Мол, здесь вам не театр, пусть клиент, наконец, определится и что-нибудь купит. Он так и сделал — купил абсолютно все! Фигитта, наверное, не поверила собственным глазам, настоящее чудо. А потом он представился. Это был, как вы, наверное, уже догадалась, Дитрих Квасте, знаменитый режиссер. Некрасивый мужчина, честно вам скажу, коренастый, с залысинами, маленькими, как у крота, глазками за толстыми стеклами очков, но зато с харизмой и чувством стиля. Две крайне эротичные черты у мужчины, запомните мои слова! Запишите их себе красной ручкой в дневник! Дитрих с поклоном вручил мне свою визитку и — никогда не забуду этой фразы! — сказал: «Вы просто созданы для большого экрана, мадемуазель. Увольняйтесь из этого борделя, я сделаю из вас звезду в течение года!»

Йонас едва успевал печатать.

— И как вы отреагировали?

Стелла Дор рассмеялась:

— А вы как думаете?

— Ответили что-то вроде «Большое спасибо, я подумаю»?

— Боже упаси! Над чем там думать? Я уволилась в ту же секунду. Как человек, которому везет с рождения — ведь я появилась на свет в воскресенье[8], — я точно знаю, когда удача на моей стороне. — Стелла Дор провела рукой по волосам, как будто стояла перед зеркалом. — Через несколько недель я увидела его жену.

— Она надела одно из платьев, которые ей купил муж?

Стелла Дор заговорщицки наклонилась вперед.

— Нет, она бы не влезла ни в одно из них. Ее супруг разыграл настоящую шараду. Дитрих увидел меня с улицы и сразу распознал во мне потенциал звезды.

— Но зачем же тогда он купил все платья?

— Чтобы подарить их самой красивой женщине, которую знал!

Йонас поднял глаза в немом вопросе.

— Ну же, подумайте хоть немного, иначе у нас с вами ничего не выйдет.

Разумеется, Йонас понял, кому Дитрих Квасте подарил платья. Но ведь Стелла Дор разыгрывала перед ним шоу, которое следовало поддержать.

— Вам?

— Мне! Это обязательно нужно подчеркнуть в моей автобиографии. Какой момент! Но он рассказал мне про платья только после того, как я увидела его жену. Таков был Дитрих: он любил игру, это было частью его гениальности! И никогда раньше этот гений так не старался сделать женщину звездой.

Йонас старательно печатал.

— Вы стали его любовницей или из вас двоих получилась пара?

— Ах, «любовница» или «пара» — это ужасно буржуазные понятия. У нас… нашлось нечто общее. Давайте назовем это так?

— Вы можете называть что хотите и как хотите. Это ваша книга.

Йонас посмотрел на экран и попытался вернуться к изначальной теме. По крайней мере, она перестала обсуждать грудь. Уже что-то.

— То есть Дитрих Квасте сразу сделал вас звездой?

— Не торопитесь с выводами! Звездой ведь не становятся за один день. Но через пару дней он мне позвонил. Тогда я еще жила с родителями, иначе было просто невозможно. То есть в нормальной семье, а мы именно такой семьей и являлись. Мой отец работал электриком, мать занималась домом и участвовала в жизни католического прихода. Она сходила с ума по священнику, но тот не интересовался женщинами. Понимаете?

Йонас быстро кивнул, прежде чем Стелла успела продолжить. Бесполезно.

— То есть совсем. Представьте, и такое бывает. Не знаю, как у вас работает голова, поэтому и объясняю. — Она покрутила указательным пальцем перед лбом Йонаса.

— Моя голова работает отлично, спасибо за беспокойство.

— Я не беспокоилась, а значит, не так уж и безупречно работает. Похоже, меня ждет куча хлопот с редактированием. — Она устало покачала головой.

— Дитрих Квасте вам позвонил…

— Точно! Трубку взял отец. Дитрих хотел, чтобы я пришла на пробы на роль в фильме «Мертвец из Темзы». Папа, конечно, отказался. Якобы я еще слишком молода, да и в целом киноиндустрия — это распутный притон. Я так расстроилась, что не просто рыдала, а орала на всю квартиру. Вы не поверите, но я так умею, причем часами без остановки.

Йонас с трудом удержался от улыбки. «Просто печатай, — сказал он себе, — и лучше не поднимай глаз».

— После нескольких звонков отец в конце концов разрешил Дитриху прийти и поговорить с ними. Тот принес на встречу большой букет роз и дорогие швейцарские конфеты с ликером для моей мамы, а также выдержанный коньяк и толстые сигары для отца. Тогда же он торжественно пообещал им, что будет за мной присматривать. — Стелла Дор не смогла сдержать смех, но быстро взяла себя в руки. — Родители сопровождали меня на пробах. Речь шла всего лишь о небольшой роли — о соблазнительной горничной Мари-Клэр, с которой флиртует женатый герцог. Весь мой текст состоял из трех предложений — правда, с французским акцентом! — Стелла Дор подмигнула Йонасу. — Ужасно банальных, скажу я вам!

Йонас почувствовал, что снова настала его очередь задать вопрос.

— Так вы получили ту роль?

— Само собой! Хотя на пробы пришло пятьдесят девушек. Пятьдесят! Я получала каждую роль, на которую когда-либо пробовалась.

— А как тогда вообще относились к женщинам в киноиндустрии? Про это ходят ужасные слухи.

Стелла Дор поднялась.

— Наша беседа меня очень утомила. Это копание в воспоминаниях… Кажется, мой мозг превратился в пыльный склад, где царит ужасный беспорядок. Давайте сделаем перерыв. Возвращайтесь после обеда. Скажем, в час дня. И будьте пунктуальны!

С этими словами она оставила его одного на террасе.

Из-за занавески Стелла наблюдала, как Йонас уходит с террасы, все время за что-нибудь держась.

Ее сердце бешено колотилось, и она положила руку на грудь, чтобы оно успокоилось. Однако сердца живут своей жизнью, их не так-то просто укротить. Стелла начала напевать — это всегда помогало ей справиться с волнением перед камерой. Ее сердце с давних пор любило песню «Взошла луна»[9], как настоящий маленький ребенок.

Ей даже не пришлось смотреть на свои золотые наручные часы, чтобы узнать, который час, но по привычке она все равно бросила взгляд на запястье.

Пора.

Конечно, пора.

Выйдя за дверь, Стелла услышала громкий шум моря — оно словно хотело поглотить весь пляж приливом, хоть и знало, что все равно отступит, так и оставшись голодным.

Сегодня до моря было восемьдесят семь шагов. Многие жаловались, что идти по песку тяжело, потому что при каждом шаге проваливаешься и на мгновение теряешь равновесие. Стелле же казалось, будто пляж бережно придерживает ее ноги, чтобы ветер не смог схватить ее и унести.

О своей ежедневной прогулке к морю в любую погоду она не расскажет в автобиографии. Об этом не должен знать никто.

Эти прогулки принадлежали только ей.

Стелла остановилась прямо перед кромкой воды, за которой последние пенящиеся языки волн впитывались в песок, оставляя его гладким и блестящим. Потом она, как всегда, сняла туфли, за ними чулки, засунула их внутрь и, аккуратно разложив все рядом на песке, сделала два шага вперед, ожидая влажной, прохладной боли в пальцах ног, которая быстро разливалась по остальной части стопы.

Именно в этот момент она делала глубокий вдох. Втягивала в легкие воздух, пока в них не оставалось места больше ни для одной молекулы, пока дрожь и кислород не смешивались, пока все это наконец не уходило из нее и на мгновение не создавалось впечатление, будто с ее груди спала вся тяжесть.

Когда море снова отступило, Стелла посмотрела на свои морщинистые ступни, на которых виднелись белые полосы от пены водорослей. Когда-то они были цвета слоновой кости и выглядели настолько безупречно, что один известный коллега в эссенском кинотеатре «Лихтбург» спонтанно сочинил им оду.

Она быстро подняла взгляд обратно на море — по нему и не скажешь, что ему уже миллионы лет.

Говорят, что с каждым днем становишься всего на один день старше. Но это неправда. Стелла оставалась молодой много лет. Но однажды она посмотрела в зеркало, и оттуда на нее уставилась старуха. Конечно, Стелла понимала, что стареет — тело-то знает, как об этом напомнить. Но она все еще видела в отражении молодую женщину. А потом та вдруг просто исчезла.

Старость как волк, живущий где-то далеко в лесу. Ты осознаешь, что он там, но не видишь его. И вот в какой-то момент он мелькает вдали, но ты думаешь: «Этот товарищ еще слишком далеко». Если повезет, он долго не будет показываться, но однажды выйдет на дорогу, ведущую к тебе, и рано или поздно очутится в твоем доме и больше оттуда не уйдет. Иногда он будет засыпать, иногда щипать тебя. А иногда рычать. Можно бояться его или пытаться погладить. Но он навсегда останется диким зверем, который однажды перегрызет тебе горло.

Стелла Дор ждала у забора, с сигаретой в уголке рта и скрестив руки на груди.

— Кто вообще сказал вам, что мой пляжный павильон в аварийном состоянии? — крикнула она еще издалека.

Йонас спустил красный тандем с набережной к забору и пристегнул его цепью. Из-за упрямого велосипеда поездка напоминала слалом даже на идеально ровной дороге.

— Сестры…

Стелла Дор подняла руку.

— Так я и думала. Тот, кто верит всему, что говорят другие, только и будет успевать разбираться с чужими истинами. В результате у него не останется времени верить в то, во что он хочет верить сам. Пойдемте со мной.

— Куда?

— На прогулку.

— Можно мне сначала оставить рюкзак в доме?

— Нет, ведь тогда вам придется зайти в «Краба», а вам там не по себе. Сначала давайте поговорим. Мне невыносимо смотреть, как вы крадетесь по моей террасе, будто она вот-вот рухнет. Ну же, идем, шевелитесь! — Она пошла дальше, не дожидаясь его ответа.

Йонас плелся за актрисой по песку, пытаясь ее догнать.

— Почему у меня такое ощущение, что вы на меня злитесь?

— Потому что ощущение вас не обманывает. Своим поведением вы намекаете, что я приглашаю вас в дом, который небезопасен. Что я безответственная, уставшая от жизни старуха. Разве вас подобное не возмутило бы?

— А как бы вы поступили на моем месте?

— Обратилась бы ко мне с этим вопросом. В конце концов, я же не кусаюсь!

Йонас не стал признаваться, что в последнем уверен далеко не на сто процентов.

Стелла Дор остановилась у мусорного бака и указала на него:

— Вот.

— Я должен что-нибудь туда бросить?

— Вы должны на него посмотреть.

— Я знаю, как выглядят мусорные баки.

— Сейчас же посмотрите на этот помятый старый мусорный бак!

Пока она все-таки его не укусила, Йонас выполнил просьбу.

— И? Заметили что-нибудь?

— Имеете в виду нарисованную собаку? Это мусорное ведро для пакетов с экскрементами?

Стелла Дор кивнула, как строгая учительница, чей ученик только что решил слишком легкое задание.

— Эта часть пляжа никогда не пользовалась большой популярностью. Павильон приносил убытки, и его закрыли уже через два года после открытия. Я выразила желание его купить. Прошлый бургомистр был в восторге, надеялся, что это принесет известность поселку. О, как он размечтался! Но я никогда ничего подобного не обещала! Когда я въехала сюда после ремонта, он ждал исполнения всех своих надежд — но они не сбылись. — Она сделала паузу и глубоко затянулась сигаретой.

— К сожалению, я не понимаю, какое это имеет отношение к мусорному баку. — Йонас отошел чуть дальше от контейнера.

— Неужели у молодежи совсем нет терпения? Вот что нужно сделать отдельным школьным предметом, тогда многое стало бы проще. И для самой молодежи, и для тех, кто имеет с ней дело. Итак, что же, по-вашему, сделал бургомистр, чтобы избавиться от меня?

— Он… установил мусорные баки для собачьих экскрементов? — Йонас покачал головой — это не имело смысла. — Неужели он объявил эту территорию пляжем для выгула собак?

Стелла Дор тяжело вздохнула.

— А у вас еще не все потеряно. Да, именно так он и поступил. Но я люблю собак. Даже когда они лают. Идем дальше. — Быстрым шагом она направилась к группе деревьев, расположенной чуть выше пляжа. — Ну, где вы там?

— Я прикрываю тылы.

— Только не начинайте шутить. От смеха одни морщины.

Йонас считал, что от смеха любое лицо становится красивее, но вступать в дискуссию на эту тему со Стеллой Дор точно не собирался.

— Вот это, — объявила актриса, остановившись перед первым деревом, — Врата изврата.

Йонас прищурился.

— Простите, но я не понимаю.

— Так местные жители называют это место. Потому что именно здесь обычно прятались извращенцы! Ведь после того, как с выгулом собак ничего не вышло, бургомистр превратил его в нудистский пляж. Но обнаженные люди меня тоже не пугают. Все мы обнажены, просто не все это показывают. Мы с вами оба прямо сейчас стоим обнаженные, просто через одежду этого не видно.

— Весьма нетривиальный взгляд на вещи.

— А вы все-таки умеете делать комплименты! — На лице Стеллы мелькнуло нечто похожее на улыбку, но исчезло, не успев образовать морщинку. — Некоторое время ничего не происходило, а потом мне вдруг заявили, что павильон сгнил. Не пойми откуда всплыла экспертиза, и мой дом официально признали аварийным. В отличие от двух идентичных павильонов той же конструкции, которые к тому же еще и постарше моего.

— Вы не похожи на женщину, которая готова мириться с такой бесцеремонностью.

Стелла Дор кивнула, но как-то беспомощно, что для нее было совсем непривычно.

— Я обратилась к адвокату, который подтвердил, что муниципалитет находится в своем праве и что скоро они натравят на меня полицию. Поэтому у нас не так много времени. Муниципалитет лжет, но делает вид, что действует по закону. Ложь — самое распространенное преступление. Вот только это не делает ее менее отвратительной.

— По крайней мере, в автобиографиях никогда не лгут. — Йонас хотел вставить ироничный комментарий — он часто так делал в неловких ситуациях. Однако чаще всего от этого становилось еще более неловко. — Да, мы напишем правду. Даже если кому-то не захочется ее слышать. Или поверить в нее. Но это правда, единственная. — Голос Стеллы Дор с каждым словом становился все тише, словно кто-то постепенно убавлял громкость.

— Во всяком случае, теперь я снова смогу беспрепятственно передвигаться по вашему дому, — нарушил молчание Йонас. — Спасибо за разъяснение.

Стелла Дор посмотрела ему в глаза.

— Лучше бы вы спросили меня. Знаю, говорят, что за спрос не бьют. Но это тоже ложь. Часто это требует преодоления себя, а цена за неправильный вопрос может быть очень высокой. Но и не задавать вопросов тоже дорого обходится. Всегда. Цена за это — понимание.

— Вам нужно срочно переезжать отсюда. Поселок вымирает. Да что там, он уже гниет!

Имке и Бритта сделали еще по глотку восточнофризского чая, который заварил их брат. Их старший брат, на которого они всегда равнялись и который построил новую жизнь в одном из ганзейских городов.

— Но это же наш дом, Ларс!

— Мы любим это место.

— Любите или нет, у него нет будущего. Разве там еще живет кто-то вашего возраста?

Имке и Бритта удрученно уставились на стоящие перед ними чашки.

— Вот именно! — продолжал Ларс, который уже давно допил свой чай. — А что-нибудь строится?

Они помешали чай в чашках.

— Вот именно. Этот поселок отстал от жизни, и дом скоро вообще обесценится. Нам следует продать его, пока за него еще хоть что-то дают.

— Но мы же хотели сделать из него пансион для отдыхающих.

— Мы всегда об этом мечтали.

— Вы меня вообще не слушаете? У него нет будущего! — Брат решительно откусил кусочек миндального печенья.

— Мы не любим перемены, ты ведь знаешь. В этом мы похожи на маму. А ты скорее как папа.

— Да просто возьмите уже себя в руки! Я могу устроить вас на работу в свой банк. И у нас как раз есть крупный проект в сфере недвижимости на окраине города, где вы сможете приобрести квартиры по действительно справедливой цене. Такой шанс больше не представится. — Он отрывистыми движениями долил себе чаю. — Итак, мы договорились? Договорились же?

Первой ответила Имке:

— Нам будет не хватать моря.

— И пляжа, — добавила Бритта.

— Чаек.

— Нашего дома, Ларс. Это же наш дом!

— Это всего лишь старое здание. Все остальное — сентиментальность. — Он наклонился вперед и понизил голос: — Я ведь желаю вам только добра. Но, к сожалению, этому месту уже точно не на что надеяться, совсем не на что. Надо покинуть тонущий корабль, вы же сами это понимаете.

На обратном пути в пригородном поезде и автобусе Имке и Бритта почти не разговаривали друг с другом. Их брат прав, они это знали. Разумнее всего будет продать дом. Обеим казалось, что по возвращении им предстоит деликатно сообщить об этом дому. Дому, который всегда давал им чувство безопасности и тепла.

Когда они вышли из автобуса, на остановке сидела Бентье в своем воскресном наряде и счастливо улыбалась, слушая голос мужа.

— Вы уже читали газету? — спросила она, как только двери автобуса снова закрылись.

— Нам сейчас не до газет, — откликнулась Бритта. — Нам срочно нужно до… домой. — Ее голос дрогнул на последнем слове. — Нам нужно…

Она хотела сказать «собрать вещи». Но такой выбор слов казался совершенно неправильным.

— Но сегодняшний выпуск вам определенно стоит прочесть. Такие новости! Крупным шрифтом на первой полосе, а внутри еще комментарий бургомистра. — Бентье протянула Имке аккуратно сложенную газету. — А мне пора. Сад ждет.

Имке передала газету Бритте и направилась к дому.

Но Бритта остановила сестру. Она вся покраснела, глаза округлились.

— Что случилось?

Бритта открыла рот, но не смогла произнести ни звука. Ни одно слово не передало бы то, о чем она только что прочитала. Женщина подняла первую страницу повыше.

В их поселок переедет знаменитая Стелла Дор.

Дела пойдут на поправку!

Надо немедленно сообщить об этом Ларсу.

Теперь они все-таки смогут остаться.

Хотя продуктовая лавка называлась «Клаузен и сыновья», Йонас все же надеялся увидеть Нессу за кассой, когда утром заходил в магазин. Но вместо нее там стоял седовласый мужчина с пробором посередине и угрюмо поджатыми губами, напоминающими морду камбалы.

В качестве приветствия мужчина лишь недовольно хмыкнул. Йонас ответил ему тем же. В чужой монастырь со своими правилами не ходят…

В небольшом торговом зале обнаружилось всего три ряда стеллажей, судя по всему, еще с пятидесятых годов. Создавалось впечатление, что они не заполнены товарами, а скорее украшены ими — настолько маленький ассортимент на них был представлен. Йонас положил в металлическую корзину несколько шоколадных батончиков с арахисом, бутылку газированной воды, синюю шерстяную шапку (чтобы ветер больше не морозил ему уши) и большую упаковку носовых платков (нос взбунтовался против соленого воздуха). А еще он купил то, ради чего, собственно, сюда и пришел. Целый пакет.

Кассир — бейдж утверждал, что его зовут «К. Клаузен», — вводил все вручную, сканера в магазине не было. Наконец раздался писк, и в стеклянном окошке кассы высветилась итоговая сумма. Вслух продавец ее не произнес.

Йонас расплатился и кивнул на прощание. К. Клаузен кивать не стал, а лишь выпятил нижнюю губу. Видимо, это была его версия улыбки.

Едва Йонас вышел за дверь, как у него завибрировал мобильный — поступило СМС. Должно быть, от отца, как и многие предыдущие. Только вот сын не мог дать ему ответ, который тот так жаждал услышать.

Впрочем, в такое время отец обычно не звонил и не писал. Поэтому Йонас посмотрел на экран.

Йонас огляделся. Он не мог вспомнить, когда дал Нессе свой номер телефона. Потом его осенило: блокнот в пункте проката велосипедов.

— быстро набрал он.

Ну, насчет Стеллы Дор. Она вовсе не «воскресное дитя», как тебе рассказывала. Опоздала на полчаса. Так что в понедельник ее мама родила. Позже меня поблагодаришь. Я еще подумаю, как именно. А сейчас меня зовет фритюрница. Благодаря фритюрнице все становится вкуснее!

Если человек корчит гримасу, похожую на улыбку, подсознание верит, что у него действительно есть повод для улыбки. Оно не замечает разницы.

Герхард натянул на лицо улыбку. Как и каждое утро по дороге в школу, где он преподавал.

Прикосновение к кожаной поверхности старой сумки, унаследованной от отца, чрезвычайно успокаивало. Она сопровождала его и во время учебы в художественном институте, и на первых выставках.

Будучи учителем рисования, Герхард занимал отдельный кабинет — собственную мастерскую, в которой он проводил занятия с учениками. Там висели работы многих классов, и Герхард обожал момент, когда включался свет и краски оживали.

Знакомить молодых людей с чудом искусства, открывать им красоту Ван Гога, революционность творчества Пикассо или гениальность Рихтера[13] — что может приносить большее удовлетворение в жизни?

Прозвенел звонок, и в класс тут же хлынули первые ученики. Они бросали рюкзаки на столы или на пол, не отрывая при этом взгляда от мобильных телефонов.

— Приготовьтесь, промойте кисти, проверьте, в порядке ли ваши краски, и налейте воды.

Сегодняшний сдвоенный урок обещал быть очень интересным. Ведь у них такая замечательная тема!

Он дал им целых пять минут, после чего с помощью колокольчика более или менее добился тишины.

— Сегодня мы изучим творчество Марка Шагала, художника-поэта, имеющего огромное значение как для сюрреализма, так и для экспрессионизма.

— Ску-у-у-ука!

Герхард обернулся.

— Кто это сказал?

Никто не откликнулся.

Покачав головой, он продолжил, указав на доску, где висела репродукция шедевра Шагала:

— Сегодня вы будете создавать работы по мотивам «Зеленого скрипача».

— У него же зеленое лицо. Гадость какая!

— Великий Марк Шагал стремится показать внутреннюю борьбу заурядного человека.

— Его же сейчас вырвет!

Герхард хлопнул в ладоши.

— За дело! — Он ненадолго отошел в заднюю часть класса, чтобы принести свою собственную интерпретацию шедевра Шагала.

А когда вернулся, двое мальчиков отбежали от учительского стола. Так быстро, что он не успел разглядеть, кто именно.

— Я трансформировал картину Шагала в кубизм. Вы, конечно, совершенно свободны в выборе художественного стиля. Дайте волю своему воображению!

Он хотел снять свою кожаную сумку с кафедры, но… она, видимо, за что-то зацепилась. Герхард дернул сильнее.

Послышались первые смешки.

За что же она могла зацепиться? Столешница ведь гладкая. Он тянул во всех возможных направлениях. Смех перерос в хохот.

Только тогда Герхард сообразил, что произошло. Они приклеили его сумку к кафедре суперклеем. Ему, конечно, доводилось сталкиваться со школьными шалостями: нарисованные на доске пенисы или зубная паста на дверных ручках. Но это же совсем другое дело! Он как сумасшедший дергал сумку, пока не раздался громкий треск и она не оказалась у него в руках — а кусок кожи так и не отлепился от кафедры.

— Что это за выходка? Какая беспредельная наглость! Да это же просто преступление!

Несколько ребят снимали все на мобильники, и видео сразу же выложили в сеть. Побагровевший Герхард. Ругающийся Герхард. Герхард, вырывающий смартфон из рук одного из учеников. Герхард, покидающий мастерскую со слезами на глазах и с грохотом захлопывающий за собой дверь.

Многочисленные видеоролики с того урока другие школьники восприняли как призыв превзойти эту шутку на следующих занятиях.

Они разрезали картины Герхарда.

Они подожгли бумагу в мусорном ведре, из-за чего сработала система пожаротушения.

Они заперли его в подсобке.

Они приклеили его к стулу.

К этому добавились фотомонтажи, изображающие его голым в самых нелепых, унизительных и извращенных ситуациях.

В конце концов, сколько бы Герхард ни улыбался по дороге в школу, его подсознание уже на это не реагировало. А залатанную кожаную сумку отца они у него давно украли.

Наконец его тело не выдержало.

Об этом ему сообщили врачи в письменной форме. Так же, как и о досрочном выходе на пенсию.

Он до сих пор болезненно вспоминал недели тьмы, которые за этим последовали. Герхард больше не выходил из квартиры, да и с постели почти не вставал.

Чем меньше мир вторгался в его жизнь, тем лучше.

Герхард почти перестал есть и пить. В зеркале он все больше напоминал себе фигуру с картины Мунка «Крик».

Его взгляд на мир изменился, словно кто-то покрыл все темной лазурью. Раньше Герхард любил море, считал шум волн успокаивающим, а вид на бескрайнюю водную гладь — бальзамом для ран его души.

Теперь же море пугало его. Ведь кто знает, какая тьма таилась в его глубинах, какую неконтролируемую силу могли набрать волны.

Когда Герхард видел линию выброшенных на берег ракушек, он не мог не думать о том, что все это — скелеты и что в пустых раковинах больше никто не живет. Что песок, каким бы мягким и мирным он ни казался, состоит из ракушек, измельченных морем. И никто давно уже не помнит, чем они были, прежде чем превратиться в крупицы песочных часов приливов и отливов.

Но однажды взошло солнце — яркое солнце, словно спелый апельсин на небе. Оно озарило его бледное лицо сквозь окно и согрело его. Герхард посмотрел наружу и потерялся в его красоте.

В последующие дни он позволял солнцу навещать его все чаще.

И в какой-то момент Герхард снова начал рисовать. На каждой картине было солнце. Великий даритель жизни. Никаких людей. Ни единого следа человечества. Только природа. И свет.

Сначала он рисовал только в своей квартире, но в какой-то момент снова осмелился выйти на улицу.

Даже к морю.

На пляже кто-то увидел его за мольбертом, полюбовался созданным из красок закатом и спросил, сколько стоит картина и как читается подпись: Герхард или Жеральдо.

Он поднял глаза и улыбнулся.

Так началась его вторая жизнь.

Пауль в очередной раз бросил палочку в набегающие волны. А Хорошему Мальчику ничто не доставляло большей радости, чем прыгнуть в холодную воду, схватить бесценный кусок дерева и положить его к ногам хозяина. Пребывающий в приподнятом настроении Пауль снова бросил обгрызенную мокрую палку так далеко, как позволяли мышцы рук. Ему нравилось, что в этом мире есть существо, желающее проводить с ним время. Каждый день и каждую ночь.

Оставалось надеяться, что ему повезет еще на какое-то время сохранить драгоценные воспоминания о моментах вместе со своей собакой. Однако память Пауля опустошалась беспорядочно и непредсказуемо. Вот почему в его доме тоже было полно записок, только они не прятались в книгах, а лежали и висели везде, где он мог забыть то, что забывать нельзя. Напоминания о том, как важно выключить плиту, о том, что нужно принять таблетки, или о том, в каком порядке надевать одежду.

Однако на большинстве листочков он записывал свои чувства к фрау Дор. Ведь Пауль боялся забыть и это. Хотя каждое утро он просыпался с ощущением, что должен увидеть ее, поскольку она не лежала рядом с ним, как должно было бы быть. Поэтому он каждый день отправлялся ремонтировать что-нибудь в ее пляжном павильоне. Но никогда не чинил дом настолько, чтобы не осталось дел на последующие дни. Вдобавок Пауль работал так медленно, что фрау Дор могла подойти к нему, чтобы перекинуться парой слов.

Он всегда спрашивал, не потанцует ли она с ним.

Она всегда отвечала «нет».

Между тем его сейчас вполне устроило бы, если бы она хоть раз покружилась с ним на месте.

Вот что делает с человеком старость: желания постепенно мельчают, пока в конце концов не исчезают совсем. Некоторые называли это «счастьем ничего не желать». Пауль же считал, что желания — это нечто чудесное, чему можно радоваться еще до того, как оно исполнится, и что желания необходимы для счастья. Желание потанцевать с фрау Дор делало его счастливым уже… оно делало его счастливым уже очень давно.

Без фрау Дор его бы давно постигло несчастье ничего не желать.

Пауль снова оглянулся на нее и на художника, которому дозволялось кружить вокруг нее со своей кистью. Он почувствовал укол ревности и испытал от этого удовольствие.

Ведь у того, кто ревнует, сердце еще бьется.

И это сердце еще способно биться от любви.

На обратном пути Йонас снова проезжал мимо автобусной остановки. Он не собирался останавливаться. Но вдруг заметил что-то на левом из трех красных пластиковых сидений.

Открытка, прижатая камнем.

Йонас затормозил так резко, что чуть не упал с тандема. Поспешно прислонив велосипед к одинокому фонарному столбу, он поднял камень и взглянул на то, что тот защищал от порывов ветра.

На открытке была изображена картина с пирсом и беседкой.

Йонас узнал этот закат. Закат № 5. Ему показалось, словно он снова встретил старого друга. Перевернув открытку, он увидел ровный почерк, буквы были похожи на виноградные лозы и словно лежали на линиях, которых на самом деле не было.

Йонас долго смотрел на эти слова. Когда он прочитал их во второй раз, ему показалось, что они принадлежат кому-то другому, а не Бентье. А в третий раз — что они звучат из уст его отца.

Йонас слышал собственное тяжелое дыхание.

Пора позвонить.

Но не здесь.

Нужно место, которое согреет его, как мягкое одеяло. Йонас направился к пирсу, но не зашел на него, а свернул к пляжу.

Он нуждался в шуме прибоя, в том приятном журчании, когда вода впитывается в песок, и в последующей тишине. Родители с самого детства брали Йонаса с собой к морю, с ним были связаны самые прекрасные часы в его жизни. Шум волн олицетворял беззаботность и счастье.

Древняя магия всегда действовала.

Тем не менее он быстро вытащил мобильный из кармана куртки, пока не передумал. Отец долго не брал трубку — вероятно, как всегда, в панике искал телефон и успел ответить буквально на последнем гудке, прежде чем включилась голосовая почта. Вот почему, здороваясь, он все еще тяжело дышал.

— Как здорово, что ты позвонил!

— Где он на этот раз затерялся?

— Провалился в щель между диванными подушками. Послушай, прежде чем ты что-то скажешь: прости, что это произошло.

Йонас кивнул, и папа «услышал» этот кивок. Он знал, как реагирует его сын, когда речь заходит о чувствах.

Молчанием.

Йонас боялся, что замок, запиравший его сердце, будет понемногу приоткрываться с каждым словом, в котором он выразит свои переживания. Поэтому он защищал его Тишиной.

Но сердца не желали оставаться запертыми. Это мешало им биться в полную силу.

— Я могу понять, почему ты… — Отец замолчал. — Нет, я не могу этого понять. Я пытался, но у меня не получается.

Йонас опять кивнул.

— Знаю, тебе не нравится, что я тебя уговариваю. Но…

Йонас ждал. Пусть папа скажет то, что хочет. Тогда Йонас сможет ответить. И больше не понадобятся никакие СМС.

— Это было так важно для мамы! — начал отец. — Это было для нее важнее всего, когда она узнала, что ей осталось не так много времени. И что она не увидит, как ты растешь…

Йонас повесил трубку.

Морское одеяло оказалось недостаточно плотным. Словно в трансе он пошел к темной воде, а волны шли ему навстречу. Показывали свои белые зубы и кусали песок у его ног.

Там, где море и суша встречались и боролись друг с другом за каждый сантиметр, Йонас встал на колени и опустил руки в воду.

Холод вернул его в настоящее. Туда, где он хотел быть.

Море было настолько холодным, что боль не становилась терпимее, а только усиливалась. Тем не менее Йонас держал ладони под водой, пока это не стало невыносимым.

Затем он вытащил их и потянулся за телефоном.

Пальцы настолько замерзли, что ему с трудом удалось набрать сообщение отцу.

Прости меня, пап. Я очень тебя люблю!

Он откинулся на спину в песок и устремил взгляд к звездам.

Но азбука Морзе сверкающих небесных светил не дала ему ответа.

— Ты никуда не пойдешь, черт возьми! Ты останешься здесь! И прочитаешь, что тебе написала мама!

Отец Йонаса редко кричал и никогда не делал этого из злости. Злость всегда побуждала его говорить тише. Если он кричал, то только от беспомощности.

— Нет, папа. Мне нужно идти.

Они провели вместе прекрасное утро. Йонас помогал отцу с покупками на оптовом рынке. Ему всегда нравилось это делать; огромный зал со всевозможными овощами, фруктами, мясом и рыбой казался ему отдельным миром со своими законами и сплоченным сообществом. Затем они спокойно разложили товары по кладовым небольшого ресторана.

А теперь ему пора отправляться на север, чтобы познакомиться со Стеллой Дор.

— Сначала мы разберемся с этим! Твоя мама так хотела!

— Не сейчас. Когда я вернусь. Сейчас я не могу, папа. Мне нужно полностью сосредоточиться на писательстве. Мне действительно очень жаль.

— Значит, эта писанина для тебя важнее собственной матери! Это же просто бред! Ты никогда не сможешь прилично на этом зарабатывать, поверь мне.

Йонасу потребовалось немало сил, чтобы сохранить спокойствие.

— Мы уже это обсуждали. Мне выпал шанс. Если ничего не получится, я буду помогать здесь. Но этот единственный шанс я заслужил.

— Нет, если ты сейчас уедешь! Я тебе запрещаю!

— Ты больше не вправе мне ничего запрещать, пап.

— Да как ты можешь так меня разочаровывать! Хорошо, что твоей матери не довелось увидеть, каким человеком ты стал! Мне стыдно за тебя!

Йонас быстро ушел из ресторана, потому что не хотел плакать перед отцом.

Сближение планет почти невозможно заметить невооруженным глазом. Но в какой-то момент они начинают сиять вместе на ночном небе.

Иногда так же происходит и с людьми.

Как с этими двумя в «Крабе», которые только что закончили писать очередную главу. Стол был усыпан листочками и заметками, а жизнь Стеллы Дор заполняла страницу за страницей.

Но к пляжному павильону уже летели две кометы под именами Бритта и Имке.

У тандема Йонаса утром спустило колесо, и он не успевал его починить, поэтому отправился пешком. Хозяйки пансиона предложили забрать его во второй половине дня и тут же сами приняли свое предложение.

А сейчас, энергично постучав в дверь и не дожидаясь ответа, сестры так же сами пригласили себя войти.

Йонас не разбирался в женских прическах, но почти со стопроцентной уверенностью мог сказать, что у Бритты раньше не было столько локонов, а волосы Имке стали светлее. А оделись они в… Йонасу не хватало слов. Что это — тюль, шифон или органза? Так или иначе, такое, возможно, носят на красной ковровой дорожке в Голливуде, но уж точно не в пляжных павильонах.

Бритта держала в руках серебряное блюдо для торта, причем с таким видом, будто она одна из трех волхвов и преподносит дар Спасителю.

— Испекли специально для вас, фрау Дор. Даже на нормандском масле!

— В интервью журналу «Штерн» вы как-то рассказывали, как сильно любите тарт Татен с тех пор, как снимались в Париже в фильме «Девушка и инспектор», — поддержала сестру Имке.

Стелла щелкнула языком и, явно забавляясь, посмотрела сначала на одну гостью, потом на другую.

— Я так сказала? Правда? Не помню такого. — Она поднялась и великодушно протянула обеим руку. Йонас видел, что она в равной степени раздражена и польщена этим фанатским налетом.

— А поскольку есть пирог всухомятку — это не дело, и вы любите шампанское… — Имке протянула Стелле бутылку, которую до этого прятала за спиной.

— Неужели? Вы знаете обо мне гораздо больше, чем я сама. Может быть, вам стоит написать мою автобиографию?

Бритта и Имке рассмеялись. Прозвучало это как радостное кудахтанье после успешной кладки яиц.

— С удовольствием поможем, чем сможем!

Стелла Дор устремила взгляд на Йонаса, который как раз захлопнул ноутбук.

— Слышите? Повезло вам с хозяйками пансиона.

— Это ваша любимая марка! — Имке сияла, снимая проволоку с пробки жидкого подношения. — Та, с цветочками. Недешевая, но это, наверное, отражается на вкусе.

Бритта, ковыляя на каблуках, направилась к бывшей барной стойке.

— Я сейчас разрежу тарт — свежий он всегда вкуснее. Я же видела, с каким восторгом вы смотрели на этот шедевр — как тогда Гёц Георге в фильме «Три высоких ели»! Это кухня, да? Я уже сориентировалась.

— Да, это кухня, и да, это был Гёц, но мне всегда казалось, что он смотрел на меня с гораздо большим восторгом, чем я на него. И не без причины.

— Вы обязательно должны рассказать нам об этом во всех подробностях! — заявила Имке и откупорила бутылку шампанского. — Ой, как громко хлопнуло. Как раз в духе Гёца Георге!

— Имке, ну пожалуйста! — Бритта прикрыла рот рукой. — Что же теперь фрау Дор о нас подумает?

— Что вы обе — крайне непристойные маленькие развратницы.

Повисла неловкая тишина.

Затем Стелла Дор так расхохоталась, что у нее даже выступили слезы.

— Это всего лишь безобидная шутка, дамы. Как хорошо, что вы понимаете юмор.

— Да, понимаем, — откликнулась Бритта, которая чуть не уронила свой тарт Татен.

— Если кто и понимает юмор, то это мы. — Имке дрожащими руками достала из шкафа бокалы для шампанского и наполнила их.

Стелла шелковым платочком вытерла слезы со щек.

— Шампанское вообще не сочетается с этим пирогом, но сегодня давайте не будем придираться. — Она подняла бокал. — À notre santé![15]

А потом залпом выпила свое шампанское и протянула бокал Бритте, чтобы та снова его наполнила. Сама Бритта не сделала еще даже глотка.

Затем они начали есть тарт, который, по мнению Йонаса, получился просто отменным. Стелла Дор милостиво охарактеризовала его как «вполне съедобный». Большую часть времени разговаривали сестры, выдавая один комплимент за другим. Стелла Дор принимала их с мягкой улыбкой, не забывая периодически наполнять свой бокал.

— Дно бокала с шампанским никогда не должно оставаться сухим! В Версале это каралось смертной казнью.

Бритта не решилась выпить второй бокал шампанского, потому что иначе бутылка слишком быстро опустела бы из-за того, как быстро пила Стелла Дор.

— Как у вас дела с автобиографией? Герр Энгельбаум так мало рассказывает. — Она съела еще один кусочек тарта, стараясь слегка отгибать мизинец.

— Ах, неужели?

— Нет, вообще-то нет.

Стелла Дор улыбнулась Йонасу.

— Большое спасибо, что заехали за Йонасом, дамы. — Она встала и развернулась к ним спиной.

— Еще один вопрос. — Имке поднялась. — Потому что у нас с Бриттой разные мнения по этому поводу.

Стелла Дор снова повернулась к ним.

— Вы меня заинтриговали…

— Вы часто встречаетесь с Барбарой Шнайдер? Она ведь живет прямо у большого приливно-отливного шлюза в…

— Не знаю такую. Никогда о ней не слышала.

— Но вы же вместе снимались в фильме «Девушки с последней парты»!

— Нельзя же требовать от меня, чтобы я запоминала каждую статистку.

— Но Барбара Шнайдер играла главную роль.

— И то и дело белый слон мелькает! — С этими словами Стелла Дор ушла в свою спальню и закрыла дверь.

Бритта и Имке переглянулись, затем посмотрели на Йонаса. Тот лишь пожал плечами.

На обратном пути он все-таки спросил у сестер — переполненных гормонами счастья, несмотря на столь резкий уход звезды, — что это за история с Барбарой Шнайдер. Потому что ему хотелось завтра устроить Стелле Дор сюрприз.

Вернувшись домой, Стелла первым делом сняла туфли, поскольку старая деревянная лестница их многоквартирного дома только и ждала повода, чтобы заскрипеть. Хорошо бы родители не услышали, когда она откроет дверь. Взгляды коллег по студии до сих пор пронзали ее, словно острые шипы, глубоко врезавшиеся в плоть. В них отражалось презрение, даже отвращение при виде нее, выходящей из крыла, в котором находился кабинет Дитриха, и пытающейся скрыть следы случившегося. Красные пятна на шее, растрепанные волосы, разорванные колготки.

У некоторых в глазах мелькнуло сострадание, но они старались его скрыть, чтобы не выдать себя.

Стелла бесшумно отперла входную дверь, осторожно прикрыла ее за собой и направилась в свою комнату.

— Ты что, родителям даже «добрый вечер» не скажешь? — раздался голос отца.

Только сейчас Стелла обратила внимание, что дверь в гостиную открыта. Она вошла: отец сидел в кресле с сигарой в руке, а мама вязала крючком на диване. По телевизору показывали викторину.

— Хорошо сегодня поработала?

— Конечно, папа.

— Ты старалась и делала все, чего от тебя хотел герр Квасте?

Стелла кивнула — на большее она была не способна.

— Смотри у меня, не смей разочаровывать этого Квасте. Он поручился за тебя своим добрым именем.

— Да, папа.

— И чтобы никаких жалоб!

— Да, папа.

— Вы, женщины, думаете, что достаточно только похлопать ресницами — и вам будет все позволено. Будь послушной каждый день, даже когда дело касается такой ерунды, как кино. Нужно всегда выкладываться на полную силу! Закрой глаза — и вперед — нас это еще никогда не подводило!

Мама ничего не говорила, но ее веки слегка дрогнули. Неужели о чем-то догадалась? Даже если и так, она ничего не скажет. Будет держать рот на замке. Ведь того, что не произнесено вслух, как будто и не было. А то, чего не было, со временем просто исчезает.

— Я пойду спать, завтра рано вставать.

Мама прочистила горло.

— Разве ты не хочешь есть, моя дорогая?

— Нет, не хочу. Спокойной ночи.

Стелла мечтала принять душ, чтобы по крайней мере снаружи снова стать чистой. Избавиться от запаха пота и возбуждения Дитриха.

Но если она пойдет мыться вечером, то привлечет внимание, потому что обычно они так не делали. Поэтому ей оставалось только наскоро вытереться мочалкой и лечь в постель, чтобы закончить этот день. Покрыть его чернотой сна.

Однако ее голова, сердце и тело без перерыва прокручивали произошедшее. В том числе потому, что одно они знали наверняка: это повторится. А потом опять и опять.

Единственный способ спастись от Дитриха — стать настолько хорошей актрисой, чтобы он просто-напросто не мог закрыть перед ней все двери.

И поступить по примеру матери: не говорить об этом. Стереть это молчанием.

На обратном пути они почти не разговаривали, потому что тишине нужно было пространство. Тишине между вопросами, которыми задавались Йонас и Несса.

Несса остановила выцветший «Опель Корса» перед огражденной парковкой, которую когда-то построили для посетителей «Краба». Они с Йонасом вместе пошли по песку к пляжному павильону. Несса сама не знала почему, но ей захотелось взять его за руку, чтобы утешить, одним прикосновением показать, что он не один.

Держать Йонаса за руку и чувствовать легкое давление его пальцев было приятно. Совершенно естественно и абсолютно нормально. А ведь иногда человек забывает, насколько прекрасным может быть что-то нормальное, само собой разумеющееся. То, что кажется фоновым шумом жизни, на самом деле ее истинная мелодия. Но у входной двери «Краба» Йонас отпустил ее ладонь, чтобы привести в порядок свои взъерошенные ветром волосы.

Он уже собирался постучать, но вдруг замешкался, обнаружив на двери записку, прикрепленную желтой кнопкой. Она была написана размашистым и витиеватым почерком.

— Ты понимаешь, о чем речь? — Несса провела кончиками пальцев по буквам, будто ожидала почувствовать рельеф — настолько густыми были черные чернила.

— Понятия не имею. До сих пор меня никогда не просили прийти вечером.

— Может, Барбара Шнайдер сообщила ей, что мы приезжали? И теперь она злится?

— С чего бы Шнайдер это делать?

— А ты всегда можешь объяснить поступки людей? Особенно престарелых киноактрис?

— Один — ноль в твою пользу.

На обратном пути к машине у Нессы уже не было повода снова брать Йонаса за руку. И она вдруг поймала себя на мысли, что совсем не против того, чтобы над его душой снова нависла темная туча — и ей тут же стало за это немного стыдно.

Когда Йонас вернулся в пансион, сестры Розе ждали его у входной двери.

— Герр Энгельбаум, нам нужно с вами поговорить, — начала Имке.

— Срочно, — подхватила Бритта. — Это важно!

— Вообще-то я собирался…

— Мы тоже хотим, чтобы за нас написали автобиографию!

— Нам есть о чем рассказать. Вы не поверите, сколько всего с нами произошло в этой жизни.

— И кто только не гостил в нашем пансионе!

— Конечно, настоящие имена гостей называть нельзя, но вы же можете их изменить.

— И мы не хотим, чтобы получилось… как бы это сказать… чересчур интимно. О слишком личном писать не нужно. Только о жизни двух женщин, которые управляют процветающим пансионом на берегу моря.

— И разумеется, о том, как мы его обустраивали. Все это — плоды нашего труда! Поэтому в книгу должны войти и фотографии.

— Мы уже отобрали детские снимки. Бритта на них такая милашка.

— И ты тоже! — улыбнулась сестре Бритта. — Настоящий маленький ангелочек.

Обе просияли, снова повернувшись к Йонасу.

— Ну, я, честно говоря, еще не совсем определился со следующими проектами… но… с удовольствием, конечно. В таком случае я лучше дам вам… — он порылся в кармане пиджака и выудил оттуда кошелек, — …свою визитку. Здесь указан мой сайт, где вы найдете дополнительную информацию. Буду рад, если вы доверите мне записать историю вашей жизни.

— То есть ее первую часть, — уточнила Имке.

— Мы ведь еще молоды. Наша жизнь — это роман-сериал. Мы наверняка еще не раз с вами увидимся.

— Как… здорово.

— Кстати, вам пришло письмо. Но оно немного странное.

— В каком смысле «странное»?

— Конверт выцветший, а адрес написан двумя разными почерками. Сами посмотрите.

— А мы пока поищем еще фотографии. Чтобы у вас был выбор! Обязательно нужно добавить что-нибудь с Дня рождения порта, когда мы нарядились русалками!

Продолжая оживленно болтать, женщины снова исчезли в гостиной, а Йонас быстро поднялся по крутой лестнице.

На следующее утро Йонас перевел Бентье на соленый арахис.

Грецкие орехи — это прекрасно. Единственная их проблема заключается в том, что если каждый день есть прекрасные грецкие орехи, то со временем они перестают казаться такими уж прекрасными.

Он задался вопросом, почему эволюция устроила все именно так. Вряд ли для того, чтобы защитить грецкие орехи.

Пристегнув тандем к забору «Краба», Йонас оглянулся на пляж и почувствовал, что ему не хватает огоньков двадцати трех свечей. Сегодня дул сильный ветер, который стер все следы прошлой ночи: не осталось ни отпечатков ног, ни ямок от банок. Как будто ничего необычного и не происходило.

Йонас как раз собирался подняться по деревянным ступенькам к входной двери, когда из дома вышла Стелла.

— Мы уходим, — объявила она. — На пляж. Снимите обувь и носки, только тогда вы почувствуете, как песок колется и трется о ступни. Как наждачная бумага. Только так можно понять, что означает выражение «мелкий как песчинка». — Она указала на карманы куртки Йонаса. — Раз вы гострайтер, у вас наверняка есть диктофон.

Йонас снял ботинки, засунул в них носки и поставил на нижнюю ступеньку. Немного покопавшись в смартфоне, он нашел приложение-диктофон, но из-за ветра пришлось бы подносить встроенный микрофон очень близко к губам Стеллы. Можно, конечно, попросить ее саму держать телефон, но Йонас подозревал, что это не впишется в образ, в котором она собиралась шагать по песку. Стиль — это последнее, от чего Стелла могла бы отказаться.

— Хотите еще раз обсудить вчерашний вечер? Ваше отношение к скорби?

— Мое к ней отношение? Изначально это скорбь относилась ко мне так, как ей заблагорассудится. — Стелла подошла ближе к воде, где ветер дул сильнее. — Наверное, с ней дела обстоят так же, как с любовью. Даже крайне вероятно, ведь скорбь — это, в конце концов, ее полная противоположность. Как влюбленность на первых порах бывает бурной, так и начало скорби совершенно выбивает из колеи, создается ощущение, будто мир слишком мал для этого безудержного чувства. И развиваются любовь и скорбь очень похоже. То и другое все глубже вплетаются в повседневную жизнь, пока ты вовсе не забываешь об их существовании. Но временами все же на них натыкаешься. Это как нажать на нерв, отчего по всему телу пробегает боль. Раз в год я разрешаю себе задеть эту болевую точку, потому что я хочу скорбеть, потому что Густаф этого заслуживает. Но каждый день я бы этого не вынесла. Это просто слишком. Хотя смерть — явление повседневное, воспринимается она как нечто отдельное от жизни. Она — разлом в мире.

— Тогда зачем вы так с собой поступаете? Почему не оставите горе и боль в прошлом?

Стелла решительно покачала головой, заходя глубже в воду.

— Это невозможно, Йонас.

— Но почему? Должно же быть возможно.

— Это было бы все равно что отпустить Густафа.

— Но разве он не хотел бы именно этого? Чтобы его мать не страдала из-за его ухода. Он же любил вас!

— Моя голова это понимает, но сердце слепо. Вам еще только предстоит познать свое сердце, Йонас. Оно близоруко, капризно и ненадежно. И все же именно оно правит бал.

Йонас подумал о конверте, на котором мама написала его имя.

— Потому что оно сильнее всего остального?

— Именно так.

Чья-то фигура направлялась к ним вдоль берега, раздался лай. Пауль был без шляпы, но все равно жестом как будто снял ее перед Стеллой и поклонился, проходя мимо нее.

Стелла благосклонно кивнула ему с улыбкой, скорее характерной для довольной принцессы, чем для величественной королевы.

— Пауль танцует? — спросил Йонас, который сначала засомневался, не споткнулся ли старик и не теряет ли теперь равновесие.

— Что-то в этом роде.

Хороший Мальчик бегал вокруг Пауля и пытался запрыгнуть на него.

— Это что, вальс?

— И немного танго. А еще раскачивания, как в народных танцах.

— Его собственный уникальный танец.

— Как и вся его жизнь. Совершенно уникальная.

Йонас заметил, что бедра Стеллы тоже начали слегка покачиваться. В ритме, который, судя по всему, слышали только Пауль и она.

— Я видел, как вы танцуете. В фильме.

— Раньше я любила танцевать. И могу смело утверждать, что делала это очень хорошо. Мне специально оплачивали уроки классической хореографии — то есть их оплачивала кинокомпания. «Универсум Фильм». По инициативе Дитриха.

Йонас глубоко вздохнул, соль в воздухе царапала легкие.

— Ходят слухи, что он домогался актрис. В вашем случае тоже так было?

Стелла отмахнулась от его слов, как от надоедливых мух.

— Люди много чего болтают. Дитрих был мужчиной, который любил, восхищался и боготворил красивых женщин.

— Говорят, он даже шантажировал их…

— И то и дело белый слон мелькает!

Йонас мысленно покачал головой.

— Что это вообще значит?

— Рильке, — ответила Стелла, как будто это все объясняло.

— В смысле?

— Это из стихотворения Рильке. «Карусель». В Люксембургском саду. В Париже. Неважно, сменим тему. Моя автобиография — мои темы.

Рука, в которой Йонас держал мобильный, налилась тяжестью, но он не мог сдаться, не мог поставить под угрозу их хорошие отношения своим непрофессионализмом.

— Позволите еще кое-что спросить о вчерашнем дне?

— Спрашивать — ваша обязанность, Йонас. А отвечать — мое право.

Судя по всему, это означало «да».

— После такого несчастья некоторые больше никогда не смогли бы смотреть на море, но вы…

— …переехала сюда? Конечно. Не могу же я оставить Густафа одного.

— Но разве для этого обязательно было полностью бросать актерскую карьеру?

Стелла остановилась и, взглянув на Йонаса, провела теплой рукой по его холодной щеке.

— Вы слишком молоды, чтобы это понять. Знаете, актерская игра вдруг потеряла для меня всякое значение. Выступать в роли очередной гардеробщицы, танцевать с очередным графом в бальном зале, напевать веселую песенку по пути к вершине Маттерхорн. Нет, все это осталось в прошлом. Кто-то другой ушел бы в работу, чтобы отвлечься, и было бы здорово, если бы на меня это тоже подействовало. Но я бы восприняла это как предательство по отношению к Густафу, ведь только скорбь, только боль по-прежнему связывали меня с сыном.

— Как ваш муж это перенес?

Стелла снова двинулась вперед — быстрее, чем раньше. Йонас с мобильным телефоном в руках едва за ней поспевал.

— Он говорил, что у нас есть еще один ребенок, которому теперь требовалось все родительское внимание, так что нам некогда так долго скорбеть. Очень прагматично — вот как он это перенес.

— Вы еще общаетесь?

— Мы на месте.

Йонас не заметил, что они уже подошли к причалу. Стелла поднялась по ступенькам и направилась к маленькой белой беседке в конце. За ее окошками он разглядел Жеральдо, сидящего перед четырьмя мольбертами с закатами.

Не постучав, Стелла вошла и без лишних слов остановилась перед своим портретом.

На нем она выглядела как минимум на тридцать лет моложе.

— О, вы уже здесь? Я же буквально только что звонил. Правда чудесно получилось? — Жеральдо встал и приблизился к ним.

Стелла рассматривала картину с разных ракурсов.

— В «Закате № 5» что-то изменилось, — отметил Йонас.

Жеральдо кивнул.

— Особый штрих: настоящее сусальное золото! Дополнительной платы за это я не прошу. Я использовал его, чтобы достойно передать блистательность великой дивы. Это вопрос художественной чести! — Он встал за картиной и осторожно положил на нее руки. — Надеюсь, складки на платье выглядят так, как вы хотели?

— Абсолютно. — Голос Стеллы вдруг стал похож на легкое дуновение ветра.

— А у него есть какое-то особое значение? — Йонас рассматривал оранжевое летнее платье до колен с открытой спиной.

Стелла не ответила.

— Ни слова! Только ветер и шум волн, — объявила Стелла, когда они вышли из беседки.

Жеральдо тщательно обернул картину пупырчатой пленкой, и Йонас, который теперь ее нес, с трудом сдерживал желание полопать маленькие полиэтиленовые пузырьки.

Стелла выбрала путь по узкой, постоянно меняющейся границе между морем и сушей, где песок ненадолго становился тверже морского ила.

Мелкие водяные брызги покрывали их обоих, проникая в легкие. Соль, ветер, шум волн… Море всегда воздействовало на все органы чувств.

Порывы ветра безостановочно врезались в крупный холст, словно путали его с парусом, заставляя Йонаса то и дело менять положение.

На двери «Краба» их ждал конверт, приклеенный коричневой упаковочной лентой. В левом верхнем углу отправителем значилась местная администрация. Кто-то написал на нем красным маркером: «Очень, очень срочно!» Видимо, у них не было специальной печати для настолько срочных случаев.

Стелла оторвала конверт и протянула его Йонасу, хотя у того руки были заняты картиной.

— Пожалуйста, положите его к остальным.

Затем она открыла дверь.

— А где?..

— На барной стойке, в самом левом углу.

Там стояла большая банка из-под соленых огурцов, доверху забитая конвертами. Крышка оказалась закрыта на удивление плотно.

— Вы даже не хотите узнать, что там написано?

— Что я обязана покинуть свой дом через три дня.

— Но тогда нам нужно собирать вещи!

— Закрутите крышку покрепче, осторожно прислоните картину к большому книжному стеллажу, а потом помогите мне с готовкой. Пусть администрация пишет, что хочет. Здесь еще живет Стелла Дор! Йонас, лук порежете вы, а то у меня от слез потечет макияж.

Никогда прежде они со Стеллой не готовили вместе.

— А что мы будем делать?

— Это блюдо вы точно никогда не забудете. Ничто так не помогает снова обрести почву под ногами. Картина все-таки немного… выбила меня из колеи. Но сейчас мы все исправим! Чтобы потом вместе продолжить вытаскивать из моей библиотеки новые листочки. Еще столько всего нужно рассказать!

После лука Стелла вручила молодому человеку пару груш — маленьких и твердых как камень.

— Это на десерт?

Стелла рассмеялась, и причину Йонас понял лишь некоторое время спустя, увидев наполненную тарелку.

В ней лежали груши, фасоль и бекон.

Но как бы Йонас ни комбинировал эти три ингредиента, ему не нравилось.

— Вкусно, правда? Максимально просто, но в то же время изысканно.

Йонас кивнул. Груши впитали дымный привкус бекона. Интересно, будет очень невежливо полить все это кетчупом? Большим количеством кетчупа? Таким, чтобы он полностью скрыл и груши, и фасоль, и бекон?

— Вот, возьмите еще. Вам пойдет на пользу. — С помощью большой ложки Стелла наполнила тарелку Йонаса до краев.

Столько кетчупа в доме определенно не хранится. Тем не менее Йонас огляделся в поисках спасения из ситуации.

Но его внимание привлекло нечто другое.

— Можно задать вам вопрос?

— Вы же и так задаете их с тех пор, как пришли.

— Он может показаться слишком личным.

— Вы мой биограф, для вас ничто не может быть слишком личным. Хорошая автобиография ничего не боится! К тому же сейчас у меня в желудке груши, фасоль и бекон, так что меня уже ничем не проймешь.

— У вас в доме нет ни одной фотографии ваших детей?

Стелла покачала головой.

— Есть. Они повсюду.

Йонас еще раз внимательно огляделся. Что он упустил?

— Вам наверняка знакомо ощущение, когда смотришь прямо на солнце, а потом закрываешь глаза.

— Остается такое… эхо за веками.

Стелла кивнула.

— Так же у меня и с моими детьми. Они запечатлелись на моей сетчатке. Мне не нужны фотографии, их образы все время со мной.

Йонас замялся.

— Но разве вы не скучаете по дочери? Вы ведь могли бы видеть ее вживую.

— Марлен выбрала отца, а не меня. Мне остается только принять ее решение. Это нелегко, весьма нелегко, но я должна быть здесь и заботиться о Густафе… Вы совсем не едите, вам что, не нравится?

— Нет, очень нравится, я просто не хотел проявлять неуважение и жевать во время разговора на такую тему…

— Горе хорошо сочетается с беконом и грушами! Так оно легче переваривается. Поэтому не стесняйтесь. — Стелла добавила на его тарелку еще еды.

Получившаяся порция показалась Йонасу непреодолимой горной вершиной.

В этот момент в дверь постучали. Йонас не смог бы объяснить, по каким признакам это понял, но стук был предвкушающим, взволнованным. А с учетом рокового любовного треугольника из груш, фасоли и бекона в его тарелке, прозвучал он в самый подходящий момент.

— Открыто! — крикнула Стелла, не теряя элегантности даже при такой громкости.

В комнату вошла сияющая Несса.

— Здравствуйте, фрау Дор. Простите за беспокойство. Могу я минутку поговорить с Йонасом?

— Мы как раз едим, дорогая. Может, присоединитесь?

«Скажи нет, — подумал Йонас. — Пожалуйста, скажи нет».

— Это очень любезно с вашей стороны. Но нет, спасибо. Я правда не отниму у вас много времени.

«Я твой должник!»

— Оно и в холодном виде будет вкусным, — откликнулась Стелла. — Ну, ступайте уже, Йонас, не буду же я мешать вам общаться с юной леди тет-а-тет.

— Никакой это не тет-а-тет! — Чем бы это ни было на самом деле.

— Идите, идите!

Йонасу нравилось, что они со Стеллой успели сблизиться. Даже если это привело к грушам, фасоли и бекону.

Когда он вышел на улицу, Несса закрыла за ними входную дверь.

— Что у тебя такого срочного?

— Давай отойдем еще на три шага. Так будет лучше, поверь мне.

— О-о-окей. Ты очень загадочно себя ведешь.

— Одна из моих лучших черт. — Пусть Несса и старалась казаться невозмутимой, Йонас заметил, что она еле сдерживается, чтобы не выложить все начистоту прямо здесь и сейчас.

От «Краба» их отделяло уже добрых двадцать метров, когда Несса наконец остановилась и схватила Йонаса за плечи.

— Он со мной связался! И хочет поговорить с тобой!

— Что? Кто?

— Бывший муж Стеллы! С ума сойти, правда? Это же просто супер для твоей книги! Я отвезу тебя к нему завтра утром. Уже взяла отгул.

— Быстро же ты за меня все распланировала. Если бы ты не спасла меня от грушевой казни, я бы точно разозлился.

— От… чего? Прости, я иногда слишком увлекаюсь и делаю три шага за раз.

— Ничего страшного, ты же хочешь мне помочь. И…

— …ты хочешь, чтобы я тебе помогла? — Она смотрела на него как котенок, выпрашивающий миску корма.

— И это мило с твоей стороны, вот что я хотел сказать. Но да, еще я хотел бы, чтобы ты мне помогла. Ты…

— …потрясная?

Йонас рассмеялся. Несса тоже.

Общий смех над тем, что витало в воздухе.

Один из самых прекрасных видов смеха.

Они находились в гримерной Марлен на съемочной площадке фильма «Высокие ели». Кинозвезда открыла пластиковую коробку и протянула ее Стелле вместе с вилкой.

— Ешь, малышка. Тебе станет лучше.

— Аппетита нет. — Стелла одернула края своего облегающего костюма дочери лесника.

— Я тебя об этом не спрашивала. Ты должна поесть. Просто поверь древнему ископаемому вроде меня.

— Не хочу опять туда идти!

— Тогда не ходи.

— Я все перепробовала.

— Знаю, знаю. — Марлен сунула контейнер с едой Стелле под нос, но та не отреагировала.

— Я делала вид, что у меня нет настроения или что мне скучно, приходила неопрятной — настолько, что самой было от себя противно. Я отменяла встречи или просто не появлялась. Но он не унимается. И вот уже скоро мне снова придется… Дитрих ужасно ненасытный. Нужно положить этому конец. Но у меня не получается.

— И не получится без груш, фасоли и бекона. Я принимаю важные решения только после хорошей порции этого блюда. — Марлен сунула Стелле в руки контейнер и вилку и села перед зеркалом, сосредоточив внимание на прическе.

— Грязный мерзавец!

— Это факт.

— Я покончу с этим. Иначе это никогда не прекратится.

— Не покончишь. Никто никогда не покончит.

— Правда?

— Если ты сейчас же не поешь, я сама запихну тебе еду в рот!

Стелла оглянулась на дверь. Ей хотелось уйти и все бросить, но такое желание возникало у нее не впервые. И в итоге каждый раз ее покидала смелость.

Она заставила себя взяться за вилку, поскольку, если разозлить Марлен, это могло плохо кончиться. На съемочной площадке она для всех была как мать и умела проявлять строгий характер, если что-то шло не по ее представлениям.

Блюдо Стелле не понравилось. Груши, фасоль и бекон — кто вообще придумал такое сочетание?

— Ясно одно — ты больше не получишь крупных ролей, — вновь заговорила Марлен, пока подводила глаза. — Мелкие — возможно, средние, наверное, тоже, но Дитрих позаботится о том, чтобы тебе никогда не досталась главная роль. Если задеть гордость такого человека, как он, в его голове не останется места ни для чего, кроме мыслей о мести. От Дитриха Квасте не уходят, Дитрих Квасте сам избавляется от женщин, когда они ему надоедают.

Стелла продолжала есть, постепенно привыкая ко вкусу.

— А ведь ты достойна больших ролей, малышка. Ты отлично играешь, просто отлично. Но никому не говори, что я так сказала. Я буду все отрицать!

Стелла посмотрела на дверь.

— Я никогда не стану настоящей звездой…

— Они все держатся вместе, говорю тебе. Вся эта шайка. Ворон ворону глаз не выклюет. Ты не подашь мне венок из альпийских фиалок?

Прежде чем выполнить просьбу Марлен, Стелла быстро отправила в рот еще фасоли.

Кто-то постучал в дверь. И тут же, не дожидаясь ответа, открыл ее — в раздевалку заглянул Дитрих Квасте.

— Стелла, зайди ко мне, пожалуйста. Я уже давно тебя жду. Это очень важно.

— Сначала мне надо доесть.

— Нет, не надо. Иди сюда немедленно! Что это за выходки?

Стелла снова наколола на вилку фасоль.

— Когда я ем, я глух и нем!

— Тебе это с рук не сойдет, клянусь! — Он вышел из раздевалки и хлопнул дверью.

У Стеллы бешено забилось сердце, но она продолжила медленно есть.

— Ты в порядке? — спросила Марлен.

— Нет, я в ярости. Но чувствую себя сильной.

— Это благодаря еде. Будь у войск Цезаря груши, фасоль и бекон, они бы завоевали весь мир.

Стелла опустошила весь контейнер и вернула его Марлен вместе с вилкой.

— Спасибо, именно это мне и было нужно.

— И что теперь?

— Пойду к Дитриху.

— Закрой глаза и думай об Англии.

Стелла кивнула. А затем отправилась в кабинет Дитриха Квасте и вошла без стука.

— Быстро раздевайся, — бросил тот, когда она закрыла за собой дверь. — И наклонись над диваном. У меня мало времени.

Но Стелла не разделась.

— Все кончено.

— Что? — Квасте тем временем расстегивал ширинку.

— Все кончено.

— Это не тебе решать, паршивка! Я создал тебя, и я же могу тебя уничтожить — одним щелчком пальцев. Так что раздевайся и раздвигай ноги. — Он стянул штаны.

— Все кончено, герр Квасте. И вы ничего не сможете с этим поделать. Что бы это ни значило для моей карьеры.

— Да что, черт возьми, на тебя нашло?!

Стелла не ожидала такого вопроса. Но когда ей в голову пришел подходящий ответ, она громко рассмеялась, что только еще больше разозлило Дитриха Квасте.

— Груши, фасоль и бекон!

Йонас обожал утренние сумерки, когда мир еще спал и можно было бродить в тишине, словно по пустой съемочной площадке.

На автобусной остановке он положил упаковку жареного миндаля на пластиковое сиденье слева — во всем должно быть разнообразие. Особенно для Бентье, у которой, казалось, каждый день протекал одинаково.

С легкой тоской Йонас посмотрел на дорожку через дюны, ведущую к «Крабу» и окутанную бледно-желтым светом уличного фонаря. К его удивлению, Стелла не возражала, чтобы он сегодня уехал с Нессой, вместо того чтобы разбирать записки — так как Стелла думала, что им движут амурные дела, как она выразилась. «Хватай ее, тигр», — подмигнула она ему напоследок, когда он выходил из «Краба».

Автомобильный гудок вырвал Йонаса из раздумий. Несса опустила боковое стекло.

— Все на борт!

Сидеть снова так близко к Нессе было одновременно и волнующе, и тревожно. Йонас боялся сделать что-то неловкое или, наоборот, чего-то не сделать. Для начала он позволил себе взглянуть на нее и улыбнуться.

— Кстати, я тебя уже благодарил? За твою помощь?

— Вроде бы нет, но это и не обязательно. Я делаю это с удовольствием.

— Если кто-то что-то делает с удовольствием, за это все равно стоит говорить «спасибо». Но я очень рад, что тебе все нравится. Значит, мой подарок можно даже не вытаскивать из рюкзака.

— Ты приготовил подарок?! Для меня?

— Ну, да, но теперь могу на нем сэкономить. Так что спасибо тебе!

— Я тут неожиданно поняла, как мне обидно, что ты благодаришь меня только сейчас. Это действительно больно. Вот здесь! — Несса постучала пальцем по бедру. — И здесь. — Она указала на свою грудь. Потом подняла мизинец. — И еще вот здесь.

— И вон там наверняка тоже. — Йонас с улыбкой указал на ее лоб.

— Это точно говорит человек, который хочет, чтобы его сегодня отвезли к Филиппу Дору?

Йонас расстегнул молнию рюкзака.

— Это, во всяком случае, говорит человек, который заказал для тебя оригинальную шляпу Индианы Джонса. Коричневую федору. Шляпа самого известного археолога в мире для будущего археолога. Должна отлично сесть на твою упрямую голову. Можно?..

Несса кивнула, и он надел на нее шляпу.

Она оказалась великовата.

Взглянув в зеркало заднего вида, Несса проверила, как сидит обновка.

— Честное слово, это ужасно мило с твоей стороны. Подарил мне шляпу, в которой я выгляжу совершенно по-идиотски. Ты настоящее сокровище.

— Я… ну… я могу ее поменять, если хочешь.

Несса расхохоталась.

— Нет, мне и так очень нравится. — Она подняла поля чуть выше и снова посмотрелась в зеркало. — Выглядит довольно дерзко.

— Прямо-таки авантюрно.

— А ты, получается, вовсе не тот угрюмый, нелюдимый ворчун, за которого я тебя всегда принимала.

— Это только мой рабочий образ. По выходным я святой.

— Ой, надеюсь, что все-таки нет! — рассмеялась Несса.

— Но если я пошел в отца, то с годами определенно стану еще более ворчливым. — Он снова посмотрел на нее. — Кстати, а что насчет твоих родителей? Ты никогда о них не рассказывала.

Несса так крепко сжала руль, что костяшки ее пальцев побелели. На лице не осталось и следа улыбки.

— Не обо всем стоит рассказывать. Некоторые темы начинают кровоточить, стоит о них заговорить.

— Как раны? — Йонас искал в чертах ее лица ответ, который прояснил бы больше, чем слова.

— Смотри на дорогу, Йонас!

— Разве обычно так говорят не тому, кто сидит за рулем?

— Ну так в этой машине обычные люди не ездят! — На ее лице мелькнула легкая улыбка.

Манера Нессы водить автомобиль чем-то напоминала ход ее мыслей. Многочисленные рывки то в одну, то в другую сторону неприятно отзывались у Йонаса в животе, хотя он старался не подавать виду. Но на одном из особенно резких поворотов все же не удержался и вцепился в ручку двери.

— А зачем ты вообще этим занимаешься? — спросила Несса через некоторое время.

— Что ты имеешь в виду? — Йонас отпустил ручку.

— Автобиографии.

— А, это… Чтобы зарабатывать деньги.

— Но если ты так хорошо пишешь, что можешь составлять автобиографии для других, почему бы не изложить на бумаге свои собственные истории? Или собственную жизнь?

— Потому что их никто не захочет читать.

— А ты пробовал?

— У меня три тетради, в которых начаты разные истории — но ни одна из них не закончена.

Несса засмеялась — очень доброжелательно.

— Не кажется ли тебе, что это хорошо описывает нашу жизнь? Есть только одно отличие.

— Начал много, но конец всегда один?

— В каком-то смысле так и есть, правда? С другой стороны, разве можно быть уверенным, что больше ничего не будет — ни воспоминаний, ни эпилога, ни постскриптума?

— Хочешь сказать, что, когда мы покидаем этот мир, на этом все не заканчивается? Может быть множество открытых концовок?

— Надо научиться жить с открытыми концовками. В этом я твердо убеждена. И с открытыми началами, между прочим, тоже. Но об этом поговорим в другой раз. А сейчас мне нужно свернуть на этом съезде.

Несса ошиблась — им нужен был третий съезд, но в конце концов они все-таки добрались до места назначения.

Йонас знал выражение «у черта на рогах». Но только когда он, измученный тряской по пятикилометровой проселочной дороге, вылез из «Корсы», он по-настоящему понял его значение.

— Лучше не напоминай Филиппу Дору, что он все-таки мне перезвонил. Наверняка ему для этого потребовалось сделать над собой усилие.

— Без проблем.

Из фермерского дома с красной черепичной крышей к ним с лаем выбежали молодой кокер-спаниель, овчарка с уже поседевшей мордой и нечто похожее на помесь швабры и металлической губки. Все трое радостно виляли хвостом, из-за чего зрелище не выглядело уж слишком устрашающим. Йонас не смог удержаться и погладил собак.

— Пойдем, мы опаздываем. — Несса направилась к главному дому. К усадьбе примыкали еще два крыла, поэтому она имела форму буквы U. Сзади простирался большой садовый участок с огородом, где рабочие пололи сорняки, срезали травы или рыхлили землю. Йонас дружелюбно им помахал.

Рыжеволосая женщина лет пятидесяти поднялась с одной из грядок и пошла к нему, сначала медленно, почти спотыкаясь, а потом все быстрее. Остановившись перед ним, она со слезами на глазах протянула дрожащие руки и взяла его лицо в ладони. При этом незнакомка непрерывно качала головой и кусала губу.

Йонаса эта ситуация поставила в тупик.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — нерешительно спросил он. Это разрушило чары, и женщина убежала в главный дом.

Всего пару секунд спустя оттуда же вышел мужчина. По оценке Йонаса, лет семидесяти. Седые волосы собраны в небрежный пучок, борода навевала мысли о времени «Силы цветов»[18]. На многократно заштопанном рабочем комбинезоне виднелось несколько пятен от земли. Заметив Йонаса, он остолбенел, словно врезался в стену.

— Так это вы гострайтер?

— Йонас Энгельбаум, очень рад знакомству, и спасибо, что уделили мне время. — Йонас шагнул ему навстречу с вытянутой рукой.

Ее так никто и не пожал.

— Как Стелла нашла вас?

— Через объявление. Мой слоган и, наверное, улыбка на фото ее убедили.

— Она так вам и сказала?

Йонас неопределенно покачал головой.

— Могу я спросить, почему это важно?

Мужчина посмотрел куда-то в сторону.

— Все в порядке, можете продолжать.

Только тогда Йонас обратил внимание на то, что работа в огороде приостановилась — все повернулись в его сторону.

— Для начала давайте зайдем внутрь. — Мужчина перевел взгляд на Нессу.

— Я Несса, — тут же вставила она, — мы разговаривали по телефону.

— Если бы я знал… А впрочем, ладно, теперь уже все равно поздно.

Он прошел в дом и по пути в гостиную зажег сигарету без фильтра. За старым деревянным столом налил себе водки из бутылки без этикетки — гостям ничего не предложил. Стены были сплошь увешаны фотографиями, на многих из них люди складывали пальцы в форме сердца или, смеясь, махали в объектив.

Эти кадры излучали столько тепла и любви, что Филипп Дор на их фоне казался еще более холодным. Он избегал зрительного контакта, вместо этого уставившись на прозрачную жидкость в своем стакане.

— Что вы хотите узнать?

— Всего лишь пару-тройку мелочей, так как Стеллу иногда подводит память.

— Иногда таким образом она нас защищает. Давайте побыстрее с этим покончим. Я вообще не знаю, зачем в это ввязался.

Йонас торопливо раскрыл ноутбук, включил диктофон на мобильном и положил его на стол. Несса сидела рядом, не издавая ни звука — что было для нее крайне нетипично. Но она, видимо, чувствовала, что одно неверное слово может все испортить. Они шли по тонкому льду… и он уже начал трещать.

Филипп Дор сделал еще один глоток, после чего встряхнулся, как будто кто-то вылил на него ведро ледяной воды.

Йонас прочистил горло.

— Стелла рассказала мне, как вы познакомились. Мегаромантично: любовь с первого взгляда в Париже, незабываемый миг вдвоем у Сакре-Кёр.

Филипп Дор сделал глубокий вдох.

— Так она это помнит? Что ж, если для Стеллы это романтично… Она приехала в Париж из-за того фильма с купальщицей.

— «Купальщица из Санкт-Петер-Ординга».

— Точно. Честно говоря, чушь полнейшая. Почему его вообще показывали во Франции, для меня загадка. Официально все преподносилось как премьера, хотя почти никто не пришел.

— Но ведь кинокомпания даже специально предоставила Стелле костюм от «Шанель».

Филипп покачал головой.

— Подруга Стеллы сшила его, сделав выкройку по маленькой фотографии в женском журнале. Он и выглядел соответственно. Я оказался в этом кинотеатре совершенно случайно — хотел произвести впечатление на одну француженку. Посмотрев половину фильма, она вышла из зала, а я за ней не пошел. Фильм оказался плохим, но просто бросить меня там было очень некрасиво. В любом случае… Стелла тогда была ужасно разочарована этим мероприятием: ей даже пришлось самой покупать себе билет, и официально ее так и не представили. Неудивительно, что она напилась до беспамятства. После сеанса она едва держалась на ногах, и я ее подхватил. Мы дошли до ближайшего переулка, где она… ну, сами понимаете. Подняться до Сакре-Кёр в таком состоянии невозможно.

— А потом вы провели ночь вместе.

— Верно.

— Стелла рассказывала, как ее впечатлило, что вы не попытались воспользоваться ее положением.

— Если бы я им воспользовался, то стал бы насильником. Как только мы добрались до моей квартиры, Стелла упала на кровать и уснула. Я поначалу пытался растормошить ее, чтобы она что-нибудь съела и попила, но безрезультатно. Поэтому я снял с нее туфли, а сам уснул на диване. Вот и весь наш романтический вечер. Мы едва ли парой слов обменялись.

— Что же было дальше?

— На следующее утро я отвез ее на Северный вокзал. Мы увиделись снова только через две недели, когда она пригласила меня приехать к ней на съемки. И только тогда я влюбился. В эту упрямую, заносчивую, капризную и чудесную женщину. Стелла излучала свет, о котором сама понятия не имела. Глубокая чувствительность, любовь к миру… — Его лицо озарилось улыбкой.

— И через полгода вы поженились.

— Нет, через девять месяцев мы обручились. А поженились еще через четыре месяца. Но в памяти Стеллы, похоже, действительно многое перепуталось.

Вдруг открылась дверь, и вошла рыжеволосая женщина, с мокрыми от слез щеками и покрасневшими глазами.

— Малышка, успокойся. — Филипп встал, раскинув руки.

Но женщина обняла за шею Йонаса, чем снова застала его врасплох.

— Ничего не говори! — шепнула она ему на ухо, и он почувствовал ее теплое дыхание. — Я не хочу слышать твой голос.

Филипп подошел ближе и положил руку ей на плечо.

— Ты же знаешь, что он…

— Не отнимай у меня этот момент, папа. — Она слегка ослабила объятия, чтобы взглянуть на Йонаса. А затем внезапно покрыла его лицо поцелуями и прижалась к нему так крепко, словно хотела, чтобы их связь никогда не разрывалась.

Йонас чувствовал, что в ней жила слишком знакомая ему боль. Эта боль заставила сердце биться чаще, а дыхание — то и дело прерываться. Йонас напрягся, в первую секунду собираясь отстранить от себя женщину, чтобы больше не разделять ее чувств, но вдруг почувствовал, как ее слезы капают ему на шею, и вдруг сам обнял ее.

Прошло много времени, прежде чем они отпустили друг друга.

— Спасибо, — прошептала незнакомка, — за такой неожиданный подарок.

Она вытерла слезы с лица тыльной стороной ладони. А потом, не сказав ни слова, вышла.

Йонас смотрел ей вслед.

— Это Марлен, да? — догадался он.

Филипп кивнул и снова сел.

— Вы наверняка хотите знать, как все это понимать. Что Стелла рассказала вам о смерти Густафа?

Йонас и Несса тоже опустились на прежние места, и под столом она осторожно взяла его за руку.

— Несчастный случай летом на пляже, — заговорил Йонас. — Густаф получил тепловой удар, потерял сознание и слишком долго пролежал в воде головой вниз. Стелла не смогла его спасти, хотя находилась рядом, внимательно следила за сыном и имела опыт работы спасателем.

Филипп провел рукой по лбу, чуть ли не сминая кожу.

— Нет.

— В каком смысле «нет»?

— Это тоже было по-другому.

— Что именно?

Филипп открыл рот, но тут же снова его закрыл. Так повторилось еще раз. Наконец он все-таки заставил себя ответить:

— Вообще-то все.

— Расскажете мне правду?

— Послушайте, на самом деле я не хочу об этом говорить. Это до сих пор причиняет боль и всегда будет причинять. Но и оставить все как есть я тоже не могу. Это неправильно.

Филипп опустил голову, а когда снова ее поднял, Йонасу показалось, что перед ними сидит гораздо более пожилой мужчина, с хрупкими костями, бледной кожей и прерывающимся дыханием.

— После смерти Густафа Стелла начала переписывать историю. Вместо того, чтобы винить… Нет, не винить, это… просто случилось. К этому привело множество обстоятельств. И если бы хоть одно из них сложилось иначе, наш Густаф до сих пор был бы жив. — Филипп встал и устремил взгляд в окно, словно завороженный, как будто он видел море, а в нем — своего сына. — Стелла загорала на пляже, а я отправился за мороженым. Густаф вошел в воду, как делал это уже много раз. Он знал, как далеко ему можно заходить, и хорошо плавал. Стелла же вообще никогда не купалась, она предпочитала загорать.

— Но… как же курсы спасателей?

— Она их не проходила. Только курс первой помощи, но когда это случилось… она все позабыла, как, наверное, в подобной ситуации произошло бы с каждым. Когда она увидела, как Густаф безжизненно качается на волнах, было уже поздно. Его подхватило подводное течение и удерживало под водой слишком долго. — Филипп сел обратно, но продолжал смотреть куда-то вдаль. — Стелла бросилась к Густафу, вытащила его на берег и в панике попыталась реанимировать, хотя на самом деле не знала как. Она рыдала, дрожала и кричала. Когда подоспел врач скорой помощи, она не хотела отпускать нашего сына. — Грудь Филиппа поднималась и опускалась рывками. — После смерти Густафа в жизни Стеллы не осталось ничего другого. С тех пор она говорит только о его смерти, а мы здесь говорим о его жизни. Пойдемте со мной.

Он направился во двор, где продолжалась оживленная работа на грядках. Несса ласково погладила Йонаса по спине, и они последовали за Филиппом.

— Марк Аврелий когда-то сказал: «Потеряв любимого человека, почитай его память, стараясь стать похожим на него. Тогда он будет жить в твоих поступках». Наш Густаф был добрым, отзывчивым мальчиком. В начальной школе он всегда заботился о тех, кого не принимали в компанию или кто становился жертвой насмешек. Это всегда восхищало меня и наполняло гордостью. Поэтому после его смерти я, можно сказать, пошел по его стопам. — Филипп указал на медную табличку на доме, почти полностью заросшую диким виноградом. На ней крупными буквами значилось: «Родная гавань Густафа Дора». — Это его ферма. Здесь он продолжает жить. Все, кто у нас работает, нигде больше не нашли себе места. Те, кто поборол зависимости, беженцы, люди с судимостью, которым никто не хочет дать шанс и приют, которым никто не доверяет. На нашей ферме они могут жить бесплатно, пока им не удастся начать жизнь заново. Густаф помог бы им, но он больше не может этого сделать, поэтому я занимаюсь этим в память о нем.

Филипп шагал между грядками, то срывая засохший листок, то выдергивая высохший стебель. Они прошли мимо мастерской, где кто-то возился с виниловым проигрывателем, затем мимо склада, на полках которого выстроились бесчисленные ряды стеклянных банок с консервами. В кабинете за четырьмя ноутбуками кто-то работал.

— Мы уже почти на месте.

Наконец Филипп остановился у дуба, который, судя по всему, погиб уже много лет назад: дерево покрыли темно-синей краской и подперли стальными стержнями. В кору были врезаны бесчисленные рисунки и фотографии мальчика. Некоторые в металлических рамках, иногда простых, иногда с затейливыми узорами, другие — глубоко вдавлены в ствол, а несколько изображений кто-то выцарапал прямо на коре. Почти на всех мальчик улыбался.

— Теперь вы понимаете, — произнес Филипп. — Я даже не знаю, осознает ли это Стелла. — Его голос вдруг зазвучал очень мягко. — Моя бедная Стелла. Ее мысли иногда плывут против течения.

Йонас подошел ближе и заглянул в выразительные глаза ребенка. Присмотрелся к его носу, форме рта, подбородку.

Он не высказал вслух то, о чем подумал. Слова застряли на полпути — они были чересчур тяжелыми.

Поэтому вместо него их прошептала Несса:

— Густаф похож на тебя как две капли воды.

Есть молчание, которое рождается из близости. А есть такое, которое коренится в боли. Молчание в старой машине Нессы, в свою очередь, говорило о растерянности.

Время лепит лица: оно растапливает детский жирок, расширяет носы, сводит брови, подчеркивает скулы или сглаживает линию подбородка. Никогда заранее не знаешь, что у него в итоге получится. Но, оглядываясь назад, во взрослом узнаешь ребенка. Йонас не был похож на Густафа, ведь девятнадцатилетнего Густафа никогда не существовало. Но он выглядел так, как мог бы выглядеть Густаф.

Когда Несса припарковалась у дюны, за которой располагался пляжный павильон Стеллы, она снова взяла Йонаса за руку.

— Мне пойти с тобой? Будет лучше, если я пойду, да? — Она отстегнула ремень безопасности.

— Нет, думаю, это должно остаться между мной и Стеллой.

— Ты можешь позвонить мне потом! Или давай встретимся. Или я могу подождать тебя здесь.

Йонас мягко сжал ее ладонь.

— Это очень мило с твоей стороны. Но не надо меня ждать.

— Ты позвонишь?

Йонас застегнул молнию на анораке до самого подбородка.

— Позвоню, обещаю.

Он уже взялся за ручку двери, как вдруг Несса наклонилась и поцеловала его.

— На удачу.

— Спасибо.

— За поцелуи не нужно благодарить.

— Спасибо, что поддерживаешь меня.

— Я делаю это с удовольствием. Даже с большим удовольствием.

С едва заметной улыбкой Йонас вышел из машины.

В углу большого настенного календаря Пауль с гордостью вывел цифру 23 — столько лет он уже работал сторожем и смотрителем на пивоварне. Для каждого, кто проходил мимо его застекленной будки — он называл ее аквариумом, — у него всегда находилось теплое слово. Он был готов поболтать со всеми желающими.

А тех, кого особенно любил, Пауль угощал финскими пастилками из соленой лакрицы. Он специально их заказывал.

Последние несколько недель Пауль то и дело забывал какое-нибудь имя или слово, но с кем такого не случается? Он привык улыбаться и списывать все на возраст. Иногда даже шутил по этому поводу: «У меня ведь все равно еще достаточно слов в запасе!»

— Доброе утро, Пауль.

— Доброе утро, герр… генеральный директор. — Пауль рассмеялся.

Мужчина тоже рассмеялся.

На пивоварне не было генерального директора.

Собака Пауля, как всегда, лежала в своем углу на старом, истрепанном махровом полотенце, которое Паулю не разрешалось стирать. Однажды, много лет назад, он рискнул это сделать, и в результате ужасно расстроил своего золотистого ретривера, который без устали терся об это полотенце, пока через пару недель оно наконец не стало снова вонять как положено.

— Доброе утро, Пауль.

— Доброе утро, фрау… начальница.

— Хотелось бы! — Снова смех. Рядом с Паулем часто смеялись.

К четверти девятого все были на месте.

Теперь Паулю предстояло пройтись по списку дел.

В нем значилось: заменить неработающую лампочку в кладовой для канцелярских принадлежностей, проверить правый туалет для посетителей (он постоянно ломался, а остальные — никогда), отполировать паркет в конференц-зале (это задание Паулю особенно нравилось, так как за один раз удавалось проделать большую работу и результат был сразу виден).

Уже к полудню он разобрался со всеми делами.

Сегодня Пауль принес с собой в термосе гуляш с отварным картофелем, как и каждый второй четверг.

Для пса он отдельно упаковал мясные обрезки.

Тот сразу почуял еду и подбежал к хозяину, пыхтя и радостно виляя хвостом.

— Тебя покормим первым, мой хороший…

Собачья кличка вылетела из головы.

Пауль искал ее во всех уголках своей памяти, уж это имя он точно не мог забыть. Они проводили вместе каждый день, каждый час, собака стала его лучшим другом. С тех пор как он взял пса из приюта, они не разлучались. Это единственное существо на свете, которому Пауль мог доверить что угодно, даже свои неудачные шутки.

Золотистый ретривер наклонил голову набок.

— Вот, держи, мой хороший… мальчик.

Пса совершенно не беспокоило, что хозяин не произнес его имя. Он чувствовал любовь к себе в каждом слове Пауля. Но сегодня в них сквозило еще и много грусти. Поэтому после еды — она всегда была на первом месте — он поставил лапы на колени Пауля и вылизал ему все лицо.

— Хороший мальчик, — еще раз сказал Пауль. А разве его не всегда так звали?

Да, наверняка.

Ведь собака так радовалась, когда он это говорил.

Значит, все хорошо.

Пауль уже давно забыл тот день.

Три месяца спустя его уволили.

До сих пор Йонас почти не обращал внимания на большую гостевую парковку у «Краба», так как въезд перекрывал шлагбаум с красным знаком «Въезд воспрещен». Стелла просто подняла его, чтобы машина скорой помощи смогла проехать по бетону, сквозь который уже пробилось множество ростков дюнной травы и песколюбки. Лампочке единственного уличного фонаря полагалось бы перегореть еще много лет назад, но она наотрез отказывалась сдаваться и мужественно продолжала светить. Никто из администрации не догадался отключить линию электропередачи. Раз в год они посылали кого-нибудь почистить запрещающий знак на шлагбауме.

После того как скорая помощь с Паулем на борту уехала, произошло нечто необычное.

Посреди окутавшей все черным бархатом ночи, в желтом свете одинокого фонаря Стелла обняла Йонаса за шею.

— Мы спасли его, Йонас! Он выжил! Благодаря нам! — Она чуть ли не задыхалась. — Место, где мы его нашли, полностью затопило приливом. На целый метр!

Эмоции по своей природе беспорядочны. Они часть хаоса во Вселенной. Поэтому иногда вырываются наружу внезапно. И вот, посреди радости от спасения Пауля, Йонаса внезапно охватила ярость. Ему казалось несправедливым, что Стелла так радуется после того, как поступила с ним самим. В обычных обстоятельствах Йонас приберег бы эту ярость на потом и позже преподнес ее в подарочной упаковке, но сегодня у него не хватило на это сил.

— Почему вы мне не рассказали?

— О чем вы? О том, что Пауль чуть не умер? Я сказала об этом только что. Пойдемте скорее к «Крабу», мне холодно. — Она взяла его под руку.

Йонас тоже замерз в промокшей одежде, но из-за гнева этого не чувствовал.

— О том, что я похож на Густафа, вот о чем!

Стелла оцепенела.

— Что за ерунду вы несете?

— Я выгляжу как ваш умерший сын.

— Вы совсем на него не похожи. Какая абсурдная мысль!

— Я видел фотографии. Казалось, будто я листаю свой семейный фотоальбом.

Стелла отстранилась от него, отступила назад по покрытому вмятинами бетону.

— Где вы видели фотографии Густафа?

— Да какая разница! Почему вы мне об этом не сказали?

— Где вы видели его фотографии?

Луч света словно начал сужаться, и тьма все теснее сжималась вокруг них.

Отрицания Стеллы разозлили Йонаса еще сильнее. Эта наглая ложь — настоящее неуважение, можно сказать, оскорбление.

— Я был у вашего бывшего мужа, чтобы…

Стелла вытянула указательный палец и направила его на Йонаса, как колющее оружие.

— Вы не имеете права разговаривать с Филиппом! Я вам не разрешала! Это наглость! Невообразимое злоупотребление доверием!

— Еще он рассказал мне, что на самом деле случилось тогда с Густафом.

— Это все ужасно неправильно! Вы ужасно неправильный! — Стелла ткнула пальцем в грудь Йонаса. — Вы никудышный биограф, ясно вам? Другие делают снимки, чтобы достоверно описать дом, или составляют хронологию, чтобы правильно расположить события жизни во времени. Настоящие биографы работают с анкетами, с их помощью они задают правильные вопросы. А вы ничего из этого не делаете! Вы жалкий дилетант!

— А вы врете о своей жизни!

Голос Стеллы поднялся на октаву:

— Знаете, что? Вы уволены! Слышать о вас больше не желаю. И только попробуйте потребовать гонорар! Ни пфеннига от меня не получите!

— Теперь они называются центами!

— Вы глупое, нелепое дитя! Только и всего!

Один из величайших парадоксов заключается в том, что если любишь человека, то злишься на него с особой силой. Ведь ты злишься не только из-за того, что произошло, но и из-за того, что злишься на человека, которого все равно любишь. Почему вообще любимый человек заставил тебя испытывать такие чувства?! Но больше всего ранит, что любви недостаточно, чтобы раз и навсегда искоренить злость?

— Глупое, нелепое дитя, которое выглядит как ваш сын… — проворчал Йонас себе под нос.

Но Стелла его услышала, и ее лицо так побагровело от возмущения, что это было видно даже в тусклом свете фонаря.

Она безо всякого предупреждения влепила ему пощечину.

— Вы ни капли не похожи на моего Густафа!

Затем она растворилась в темноте. Йонас не услышал ни ругательств, ни рыданий, вообще ничего.

Стелла Дор исчезла из его жизни.

Вернувшись в пансион «Прилив и отлив», Йонас тут же начал собирать вещи.

Когда, закончив, он плюхнулся на кровать, ветер со всей силой колотил в окно. Йонас покрутил головой в попытке справиться с напряжением. Но ничего не вышло. Йонас знал почему. Причина крылась глубоко в его душе.

Он смотрел в потолок, отмечая трещины и паутину, а снаружи все сильнее бушевали ветер и дождь.

Возможно, Стелла была права, и эта работа оказалась ему не по силам. Он даже не знал всех упомянутых ею методов, а визит к бывшему мужу заказчицы действительно можно расценивать как подрыв доверия, которого не должно было произойти. На самом деле Йонас только утверждал, что может написать автобиографию. Доказать свои слова он ничем не мог. Он приехал совершенно неподготовленным, не имея ни малейшего представления о том, что его ожидает.

Приехал туда, где Стелла Дор вверила ему историю своей жизни.

Нечто невероятно ценное.

Ведь, кроме этого, что еще у нее осталось? Во всяком случае, Стелла вела себя так, будто уже давно подошла к эпилогу жизни.

И все же это не оправдывало того, что она не рассказала Йонасу о его сходстве с ее умершим сыном. И что именно оно послужило причиной, по которой пожилая актриса его наняла. На самом деле она просто хотела рассказать о своей жизни Густафу.

Йонас встал и записал в ноутбуке все, что узнал за этот долгий день. Версию событий, изложенную Филиппом, он выделил курсивом, поскольку она не совпадала с версией Стеллы. Он не знал, что с этим делать.

Но хотел это записать.

Наконец Йонас закрыл ноутбук и покачал головой. Что он вообще делает? Все кончено, завтра он уедет и весь следующий год будет работать в ресторане отца.

Он лег в постель.

И задумался о завтрашнем дне.

Иногда при свете дня все выглядит лучше. В других же случаях дневной свет позволяет по-настоящему осознать масштабы катастрофы.

Закрыв глаза, Йонас попытался представить у себя во рту вкус жареного миндаля.

Когда вечером, после целого дня бесцельных блужданий по поселку, Йонас подошел к пункту велопроката «Железный табун», его витрины оказались завешены газетной бумагой. Тем не менее изнутри пробивался слабый свет, а значит, вероятно, там все-таки кто-то был.

А именно — Несса, ведь их пятничное свидание должно было вот-вот начаться.

В течение дня Йонас несколько раз набирал на телефоне сообщение, чтобы отменить встречу, но каждый раз его удалял.

Прощаться нужно лицом к лицу.

Поднимая руку, чтобы постучать в дверь, он вдруг почувствовал, что она стала слишком тяжелой, и опустил ее.

В неправильных ситуациях не существовало правильных моментов.

Внезапно дверь открылась сама. Перед Йонасом появилась Несса в большой федоре, которую он ей подарил. Неизвестно, каким образом ей это удалось, но сегодня шляпа сидела на ней идеально.

— Я увидела твой силуэт, заходи.

Йонас замешкался.

— Я…

— Давай же, заходи, чего ты ждешь? Или хочешь еще постоять на холоде?

Он переступил порог.

— Почему здесь так… сине? — Только теперь он как следует разглядел Нессу. — И почему на тебе водоросли?

Она покрутилась на месте.

— Они искусственные. У меня возникла идея, и очень кстати освободилось много лишнего времени.

В углу комнаты стоял торшер, на лампочку которого Несса наклеила синюю пленку.

Однако это было далеко не самое необычное в помещении, где по-прежнему отсутствовали велосипеды. В другом углу Несса соорудила из одеял своего рода туннель в человеческий рост, внутри которого вокруг походной лампы валялось множество подушек.

Она выжидательно смотрела на Йонаса, приподняв брови.

— Э-э… Очень плохо, если я не понял концепт? — Его взгляд последовал за Нессой, которая уселась на подушки, а затем указала вверх.

— Что это?

Он медленно подошел к ней.

— Палатка? В любом случае выглядит очень уютно.

— А что висит там и там?

Йонас наклонил голову набок.

— Картонные тарелки, на которых нарисована черная точка?

— Очевидно же, что это глаза! А что висит над входом в так называемую палатку?

— Белые нитки?

— Усы. Как у всех усатых китов. — Она улыбнулась. — Добро пожаловать в кита, Йонас!

— Это одновременно и мило, и очень остроумно. — Он не смог сдержать улыбку.

— Скажи же? Иди сюда, садись. У нас есть рыба и водоросли, как и положено в чреве кита. — Она подвинула вперед тарелку. — В поселке нет ни одного японского ресторана, поэтому я уговорила Костаса из «Диониса» сотворить что-нибудь похожее на суши. Некоторые с начинкой из гироса, а это не васаби, а дзадзики, но в животе у кита приходится довольствоваться тем, что есть.

— Ты действительно…

— …чудесная? Уникальная? Вызывающая восхищение?

— Странная.

— Это уже что-то А теперь ты наконец присоединишься? Или мне придется съесть все одной?

Йонас присел на подушку рядом с Нессой — и удивился странным звукам. Потому что на заднем плане из Bluetooth-колонки доносился шум гавайского моря. Сначала Несса пробовала пение китов, но оно очень быстро начало действовать ей на нервы. Вообще-то она хотела еще развесить под потолком лампочки, имитирующие звездное небо над открытым морем, но у старой елочной гирлянды сломался разъем, поэтому она так и осталась в коробке с рождественскими украшениями.

— Это очень мило с твоей стороны.

— Странно мило?

— Нет, просто мило. Хотя немного странно, что ты для меня это приготовила.

— Наверное, на то есть своя причина.

У Йонаса не было аппетита, но он все равно взял одну порцию суши. Если вкусовые рецепторы его не обманывали, внутри оказалась мусака.

С каждым укусом он расслаблялся все больше и с каждым кусочком как будто проглатывал тяжесть прошедшего дня. Но в то же время в животе у него разливалась тоска. Йонас задавался вопросом, как сказать Нессе, что завтра он уезжает. Возможно, признание в чувствах помогло бы легче с этим смириться, хотя подобные слова никогда не давались ему легко. Поэтому он не мог смотреть ей в глаза.

— Ты — лучшее, что со мной здесь случилось. Правда.

Несса промолчала и тоже принялась за греческие суши.

Йонас нежно взял ее за руку.

— Спасибо. За все. Мне на самом деле очень приятно.

— Здорово.

— Но от этого не проще тебе кое о чем рассказать.

Несса выпрямилась.

— О чем именно?

— О Стелле…

И Йонас признался, что теперь он безработный и у него больше нет причин и дальше здесь оставаться.

— Как долго ты еще тут задержишься?

— До… завтра.

— Нет.

— В смысле нет?

— Так не пойдет. У нас же только первое свидание.

— А сколько их нужно, чтобы я мог уехать?

— Четыре. Нет, пять. Здесь, на побережье, это закон.

— Несса, мне действительно очень жаль, но мой отец…

— Стелла просто вздорная старушка с переменчивым настроением! Она наверняка передумает. На море погода меняется быстро, вот увидишь.

— Дело не только в том, чего хочет Стелла. Все, что касается ее сына, так… странно. Мне от этого не по себе.

Несса взяла бутылку вина и наполнила два бокала до краев. Костас специально подарил ей две бутылки своего любимого вина — асиртико с Санторини. Прежде чем заговорить, она сделала большой глоток, и Йонас последовал ее примеру.

— Ты вообще в курсе, насколько ненадежны воспоминания? Я читала, что человек вспоминает само событие всего лишь раз, а затем — предыдущие воспоминания о нем. Как копия копии копии. Так что неудивительно, что Стелла даже не осознавала, как ты похож на Густафа, — ведь ею руководило подсознание.

— Может быть, она действительно уже не помнит лицо Густафа. В конце концов, в «Крабе» нет ни одной его фотографии.

— Вот видишь! Выпей еще. И пожалуйста, съешь суши с гиросом, я их вообще не могу проглотить.

Сначала появился шум, нарастающий рокот, улетающие стаи птиц, паника, а затем волна — нет, это слишком слабое слово — наводнение, хаос. Жуткий хаос. И повсюду крики, искаженные страхом.

Она ухватилась за что-то. Кажется, за ствол дерева? Откуда он тут взялся? Наверное, это был стол, да, точно. Слишком гладкий, скользкий и неустойчивый, чтобы на него залезть, а значит, оставалось только держаться, сколько хватит сил. Дышать и не наглотаться воды. И надеяться на чудо.

Потом ее вытащили чьи-то руки. Провал в памяти, полевой лагерь, палатки, незнакомые языки. Складные кровати и еда, сплошь незнакомые лица, она чувствует себя такой беспомощной, как никогда прежде.

Автобус везет ее к самолету. Много часов в воздухе.

Она приземляется в холодной стране. Ее встречает женщина — социальный работник, говорящая по-английски. У нее усталые голубые глаза. И полосатая водолазка.

— Где я? — спрашивает девочка.

Незнакомка отвечает.

— А где мои родители, мои братья и сестры?

— Теперь ты должна быть сильной, — отзывается женщина. — Ты сможешь?

Девочка кивает. Ей всегда приходилось быть сильной. Это она умеет.

— Ты помнишь потоп? — спрашивает социальная работница.

— Да, вода уже ушла? Можно мне вернуться домой к своей семье?

— Погибло очень много людей, и твоя деревня полностью разрушена.

— Наш дом тоже? — Девочка зябнет, хотя светит солнце. Слабое солнце.

Женщина кивает.

— Нам пора ехать, я сейчас тебе все расскажу.

Необычная машина, чужие улицы, странные здания. Они останавливаются на пляже. Девочка не хочет выходить, вода пугает ее. Сегодня опять будет наводнение?

— Все хорошо, — успокаивает ее социальная работница. — Здесь ты в безопасности.

Она берет девочку за руку и ведет к дому.

Девочка замечает в саду перед домом детские качели на бетонном основании. На них ни единой царапины, выглядят как новые.

— Садись, — говорит женщина. — Покачайся пока немного.

— Я хочу домой, — отвечает девочка. Ей не хочется качаться.

— Твоего дома больше нет. И твоей семьи тоже, поэтому мы постарались найти для тебя новую.

— Я не хочу новую! Я хочу свою!

— Я знаю.

— А что же случилось с моей мамой? И с моим папой, братьями и сестрами?

— Этого мы, наверное, уже никогда точно не узнаем.

— Но я хочу знать! И я хочу домой, за своей розовой пандой, блестящей чашкой и фотографией со всеми нами, она висит на стене в кухне.

— Все уничтожено, — говорит социальная работница. — Вся твоя прежняя жизнь исчезла, от нее ничего не осталось. Как бы ты ни искала. Сегодня у тебя начнется новая жизнь. Ты же сама сказала, что сможешь быть сильной.

— Но я не хочу быть сильной! Я хочу свою маму!

— Пойдем, я тебя кое с кем познакомлю.

Она подходит к двери и звонит в звонок. На пороге появляется супружеская пара, оба дружелюбно улыбаются. Женщина держит в руке плюшевого зайца, мужчина — большую плитку шоколада с орехами.

— Это Хельге и Сабина. Они будут заботиться о тебе. Сначала ты останешься у них на пару недель, а если все пойдет хорошо и вы понравитесь друг другу, то, может быть, навсегда. Тогда они станут твоими новыми родителями.

— Они не мои родители! У меня есть родители! Они мне не нравятся! Я хочу скорее вернуться домой!

— Вам придется набраться терпения, — обращается социальная работница к Хельге и Сабине. — Время лечит любые раны.

— Мы уже выбрали для нее красивое имя, — отвечает Сабина.

— Ее будут звать Несса, — добавляет Хельге.

Девочка вырывается и убегает. Прочь от этих незнакомцев, прочь от этой жизни, прочь от страшного моря.

Йонас подходил к пансиону, освещенному бледным светом уличного фонаря. На лбу у него выступили капли пота, ведь он шел быстрым шагом, на случай если Несса попытается его догнать.

Но она не пыталась.

Рядом с входной дверью на складном стуле сидел его отец в толстой зимней куртке. Еще один стул был прислонен к стене дома, облицованной красным клинкерным кирпичом.

— Привет, сынок.

— Опять совсем неподходящий момент, папа.

Отец встал и положил огромную ладонь на плечо Йонаса.

— Нет, как раз подходящий. Мы сделаем его таким прямо сейчас. Между нами слишком долго висит этот нерешенный вопрос. Только когда его не станет, все наладится. Горькая пилюля, я знаю. К тому же тебя занимают другие заботы. Тем важнее наконец покончить с этим. Нужно лишь на время сосредоточиться на том, что действительно важно, посмотреть на ситуацию под другим углом.

Йонас не смог сдержать улыбки.

— Долго ты репетировал речь?

— А что, так заметно?

— Ни чу-точ-ки…

— Ну вот и славно. — Теперь улыбнулся и Буйвол. — Возьми себе стул. Пройдемся немного.

Йонас обратил внимание на шевельнувшуюся занавеску в столовой пансиона, после чего окно тихо приоткрылось.

Ему было все равно. Завтра он уедет отсюда и никогда не вернется.

— Почему бы нам не посмотреть мамин фильм прямо тут? — спросил он.

Буйвол застегнул рюкзак и покачал головой.

— Это не в ее духе.

— Тогда можем взять мой тандем. Я бы с удовольствием прокатился на нем вдвоем.

Отец пригладил бороду.

— На твой страх и риск. И рулить буду я!

Те немногие, кто видел Йонаса и его отца на тандеме — оба рулили одной рукой, а в другой держали складные стулья, — приняли их за двух пьяниц. А как иначе объяснить их безумный велослалом, в котором они едва не посносили все фонари, скамейки и мусорные баки на набережной?

Однако в конце концов они нашли общий ритм.

Йонасу нравилось, как ветер обдувает лицо и свистит в ушах, хотя из-за этого быстро становилось холодно.

— А куда мы вообще едем? — спросил Йонас.

— Что ты сказал? — не расслышал отец.

— Куда мы едем?

— К полузаброшенному участку пляжа.

— О нет…

— Что?

— А там, случайно, нет пляжного павильона?

— Есть, но он уже не используется. Вокруг него установили ограждение, наверное, из-за опасности обрушения.

— Давай лучше поедем куда-нибудь еще?

— Там все уже подготовлено, сынок. Ни шагу назад!

При помощи бесчисленного множества разноцветных прищепок отец соединил четыре простыни в один большой экран и натянул его между ржавой спасательной вышкой и старым флагштоком.

В «Крабе» не горел свет, Стелла, должно быть, уже спала.

Разложив складные стулья, Буйвол достал небольшой проектор, подключенный к пауэрбанку. Он даже про Bluetooth-колонку не забыл. Йонас не мог не восхититься техническими навыками отца.

Андреас Энгельбаум настроил изображение проектора.

Пока на полотне светился лишь белый прямоугольник.

— Есть какая-то особая причина, почему экран должен быть таким большим? — спросил Йонас.

Мышцы на спине отца напряглись, он словно окаменел. Только тогда Йонас осознал, что тот тоже еще не смотрел фильм. И наверняка хотел увидеть свою умершую жену в полный рост.

— Она ведь была монтажером и любила киноэкран, сынок.

— Ты прав. Ей бы это точно понравилось. Хорошо, что ты так все продумал, папа.

— Я бы предпочел показать тебе этот фильм в старом кинотеатре у нас по соседству, но теперь там музей. Твоя мама раньше постоянно туда ходила. Как в собственную гостиную.

— А сейчас ее гостиная здесь. Потому что мы оба здесь.

Тяжелый вздох.

— Красиво сказано. Ну так что, включаем?..

Йонас прислушался к себе: готов ли он? Можно ли вообще быть готовым к чему-то подобному?

— Запускай, — наконец произнес он. — Сделаем это ради мамы.

Буйвол кивнул, наклонился и решительно нажал на кнопку.

На экране появилась Моника Энгельбаум.

К ее руке была присоединена трубка, а к пальцу — провод. В палате интенсивной терапии с холодным, стерильным освещением не смолкали писк, звуки помпы и капельницы. Дисплеи с помощью цифр и мерцающих линий рассказывали историю о том немногом, что еще оставалось от ее жизни. И о том, как она угасала.

Мамино лицо было бледным, практически бесцветным и словно высушенным, кожа — хрупкой, как тонкий пергамент, а она сама будто растворялась на экране. Йонас не ожидал, что изображение — набор цветных точек на белом полотне — так его потрясет, что у него перехватит дыхание.

— Привет, мой маленький Коржик, сейчас ты уже большой, взрослый Йонас…

Она заставила себя улыбнуться, чтобы не заплакать.

— И привет, Буйвол, ты сейчас наверняка поддерживаешь нашего мальчика. Ведь в этом весь ты — всегда рядом, когда кто-то нуждается в твердой опоре. Благодаря тебе мне немного легче все это переносить. Это страшно, но по крайней мере ты рядом со мной.

Моника тяжело сглотнула. И еще раз.

— Йонас, ты уже прочитал мое письмо и знаешь, почему я не хотела, чтобы ты видел меня такой в детстве. В том возрасте это было бы для тебя слишком тяжело, но это часть правды. И я не считаю нужным закрывать на нее глаза.

Теперь я могу по-настоящему с тобой попрощаться. А ты — со мной. Я хочу, чтобы ты смог меня отпустить. Многие думают, что труднее всего удержать, но на самом деле — отпустить. Знаешь, держать умеют даже новорожденные. Когда младенец хватает тебя за палец, он сжимает его, как тиски. Но отпускать — этому ему сначала нужно научиться. Ведь отпустить — значит почувствовать неуверенность, отсутствие опоры, разрыв связи.

Моника подняла судорожно сжатую ладонь и медленно раскрыла. Ее лицо при этом исказилось. Затем она подула на нее.

— Пока у меня хватало сил, я постоянно смотрела видео с тобой. Вот ты только родился, а потом, с каждым роликом, становился все старше и старше. Это происходило слишком быстро — и это правильно. Я много плакала, но это тоже, конечно, правильно. Иначе это означало бы, что между нами что-то не так.

Смонтировать для тебя этот фильм стоило мне огромных усилий, но в то же время придало мне еще больше сил. Я хотела хорошо выполнить свою последнюю работу. Свой самый важный монтаж.

На экране из простыней внезапно появилась другая больничная койка. На ней лежала мать Йонаса, но значительно моложе. Пряди влажных волос облепили ее лоб. В руках она держала белый сверток, в котором лежал младенец с красным личиком, на его голове уже виднелся легкий пушок.

Несмотря на измученный вид, на ее лице читалось облегчение — чистое, всеобъемлющее счастье.

Склейка.

Детская коляска, в ней тепло укутанный ребенок, теперь уже с большим количеством волос на голове и открытыми глазами. Мама быстро катит коляску и смеется. Йонас улыбается во весь рот.

Склейка.

Пристегнутый к животу матери, он хмуро смотрит в камеру из-под шапки с помпоном и усердно сосет большой палец, пока в лицо ему дует холодный ветер на Боденском озере.

Склейка.

Йонас неуклюже шагает по снегу, в настолько толстой зимней одежде, что похож на астронавта, совершающего выход в открытый космос. Затем он с визгом падает на спину и делает снежного ангела. Просит маму лечь рядом с ним. Она ложится, а потом щекочет его. Он с трудом поднимается и бросает в нее снежок — попадает прямо в лицо. Мама хохочет.

Ровно в 8:41 утра Йонас стоял в выкрашенном в бежевый цвет коридоре больницы Ордена святого Иоанна перед палатой № 72 и подбирал слова, как другие обычно подбирают одежду. В руке он держал букет, купленный в больничном киоске. Яркие цветы выглядели как насмешка в такой однообразной обстановке. Но поскольку в тот момент Йонас не знал, куда деть руки, держать в них что-то было весьма кстати.

Йонас еще раз глубоко вздохнул. Не для того он трясся всю ночь в поездах и сделал три пересадки, чтобы теперь неподвижно застыть в коридоре.

Он решительно толкнул дверь — она распахнулась с таким грохотом, какого он совсем не ожидал, — и переступил порог.

Стелла лежала одна в трехместной палате, причем прямо у окна. Не зря же она так долго и громко брюзжала, угрожая всем подряд своими связями с местными политиками и меценатами клиники (с которыми на самом деле она никогда не встречалась) — и так было до тех пор, пока ей не поставили диагноз «разрыв аппендицита» и «ушиб грудной клетки».

Когда Йонас ввалился в палату, она тут же подняла на него глаза.

— Стелла, я… мне так жаль. — Он протянул ей цветы.

Она приподнялась на больничной койке и одарила его долгим взглядом.

— Я… — начала было она.

— Вы не обязаны ничего говорить, — заверил ее Йонас.

— Но я хочу! Дайте пожилой женщине вставить хоть слово!

— Простите.

— Хватит извиняться. Сейчас не ваша очередь. — Стелла провела руками по лицу, которое, казалось, еще больше побледнело и осунулось. — Это непостижимо и даже непростительно, но я действительно забыла лицо своего мальчика. — Стелла взглянула на Йонаса, как будто видела его впервые. — Ваша фотография в объявлении… Вы сразу вызвали у меня симпатию и какое-то странное ощущение близости. Я совершенно не задумывалась о природе этих чувств. Мне просто показалось совершенно правильным нанять вас. Именно вам я решила доверить историю своей жизни. — На мгновение маска слетела с лица Стеллы, и на нем отразилась боль. — Я всегда хотела узнать, каким был бы мой мальчик, если бы вырос…

В палате воцарилась тишина.

— Мне не следовало обращаться к вашему бывшему мужу, — первым не выдержал Йонас.

— Ни слова больше! — отмахнулась Стелла. — Вы хотели как лучше. Откуда вам было знать, что Филипп — болтун, каких поискать. Выбросьте из головы.

— И то, что я сказал на парковке…

Стелла застонала.

— Сказали в порыве эмоций! И я тоже. Давайте считать, что этого не было. Просто вычеркнем этот момент. — Она сделала жест, будто вытирает доску и хлопнула в ладоши. — Вот, готово. А теперь идите сюда, садитесь ко мне. Хотите конфету? Жеральдо принес мне целую коробку. Хотя я такое не ем. Иначе как бы я сохранила такую фигуру?

— Э-э… Вот именно?

— Правильный ответ! Я начинаю верить в возможность ваших успехов с противоположным полом. Кстати, как дела у вашей Нессы?

Пододвинув стул, Йонас сел у изголовья кровати.

— Что с вами случилось? — вместо ответа спросил он.

— А, ничего. Всего лишь небольшой обморок в ванной. Наверное, переусердствовала с горячей водой. Когда я накинула халат, у меня вдруг потемнело перед глазами, и я… Меня нашел Пауль. Хотя, скорее, Хороший Мальчик. Он ворвался в ванную как бульдозер и… ну, прямо по лицу… Пауль не знал, что делать, и в отчаянии позвонил Жеральдо, а тот сразу вызвал скорую. Поэтому теперь Жеральдо считает, что спас мне жизнь, а Пауль тоже так думает про себя. Мужчины ужасно тщеславны! Но в отличие от нас, женщин, мнят себя совершенно неподвластными этому греху. Так что лучше даже не начинайте.

— Я и не собираюсь.

— Очень похвально! Однако тщеславие у юношей вашего возраста — это еще не главная проблема. В ваших жилах течет не кровь, а чистый тестостерон. Вы, ребята, думаете только об одном — и днем, и тем более ночью. Но это проходит. Лет через тридцать постепенно сойдет на нет.

— Это… успокаивает.

— Что ж, тогда пойдемте отсюда. Нас ждет важная работа. — С этими словами Стелла откинула одеяло и спустила ноги с кровати.

Йонас не знал, как деликатно объяснить ей, что его карьера биографа окончена.

— Разве вам уже можно уходить?

— Что мне можно, а что нет, решаю по-прежнему я! Стелла Дор не позволит какому-то человеку в белом халате указывать ей, где она должна находиться.

— Но разве не полагается сначала выписаться? Иначе вас начнет разыскивать полиция.

Стелла возмущенно щелкнула языком.

— И то и дело белый слон мелькает! — Она кивнула на картину маслом, прислоненную в углу к стене. — Заберите это с собой, иначе Жеральдо обидится.

— Но это же не «Закат № 5».

— Нет, это № 1. Жеральдо их больше не пишет. Туристы говорят, что на этой версии слишком много солнца и так не бывает. Но он решил, что сейчас солнце мне необходимо. Он, конечно, хочет как лучше, но такого алебастрового оттенка кожи, как у меня, не бывает у тех, кто постоянно подвергается воздействию этого кипящего светила.

Она провела рукой по волосам и несколькими движениями придала им чрезвычайно эффектную форму. Затем побросала всю одежду из шкафчика в потрескавшийся кожаный чемодан, накинула меховое пальто прямо поверх ночной рубашки и надела туфли на высоких каблуках.

— Могу я выйти на улицу в таком виде? И не смейте тянуть с ответом!

— В таком виде вы можете пойти куда угодно. Хоть на аудиенцию к Папе Римскому, хоть на Венский бал.

— Я еще сделаю из вас приличного мужа! А теперь вперед. Но только попробуйте выглядеть неуверенно или, тем более, виновато! Ведите себя совершенно естественно. Не привлекайте к себе внимания.

План провалился.

Стелла вышагивала впереди, как королева, и снисходительно приветствовала каждого, кого встречала на пути.

Йонас следовал за ней, как неуклюжий паж, держа в одной руке громоздкую картину, в другой — чемодан.

Все взгляды были устремлены на них.

Наверное, еще никто и никогда не сбегал из больницы так эффектно.

В семье бурь нынешняя была всего лишь младшей внучкой. Но Йонасу, который никогда раньше не сталкивался с представителями этого буйного племени, она казалась предвестником конца света. Ночью он то и дело просыпался от страха, что ветер сорвет крышу с «Краба» или вообще опрокинет павильон. Не на слишком ли тонких сваях он стоит? И разве его не должны снести из-за угрозы обрушения? Вдруг в этом есть доля правды? И все же Йонас снова и снова проваливался в сон от усталости — и в конце концов Стелла сама принесла ему завтрак в постель и сообщила, что электричество снова работает.

Как только он смог более-менее двигать конечностями, затекшими от неудобного положения во время сна, Йонас подошел к входной двери и открыл ее. Пляж выглядел так, будто по нему прошлись огромной соломенной метлой. Над побережьем дул приятный легкий ветерок.

— Боюсь, шторм еще не совсем закончился, — с улыбкой сказала Стелла, усаживаясь с чашкой кофе за обеденный стол. — Вам еще предстоит превратить мою жизнь в красивые фразы, достойные моей персоны.

Йонас обернулся.

— Это что, самоирония?

— Я искренне не понимаю, о чем вы.

— А это что, намек на улыбку?

— Пожалуйста, смотрите на экран своего ноутбука!

Около полудня они услышали со стороны пляжа странный гремящий звук, который не могла бы произвести даже самая свирепая буря.

Стелла выглянула наружу.

Всего в нескольких метрах от ее забора стоял желтый бульдозер. Быстрым шагом она направилась к лестнице.

— Немедленно остановитесь! Я все еще живу в «Крабе». Вы не имеете права этого делать!

Двигатель заглушили, и из бокового окна высунулась голова.

— Бургомистр предупреждал нас, что вы попытаетесь использовать этот трюк. В таком случае мы вызовем полицию.

— Звоните кому хотите! Вы меня отсюда не вытащите! — Стелла громко захлопнула за собой дверь.

— Пишем дальше, — приказала она Йонасу.

— Но если сейчас приедет полиция… — попробовал возразить он.

— Я притворюсь, что у меня заразная болезнь, тогда эти трусы побоятся приблизиться. Я уже успешно имитировала и чуму, и коклюш!

— Тогда они вызовут скорую помощь, и вас увезут.

Снаружи раздался грохот.

Когда они выглянули, бульдозер снес забор и проехал по колышкам. Звук напоминал хруст ломающихся костей.

Затем машина двинулась к пристройке с бывшим складом.

— Я брошусь под это чудовище! — Стелла сняла пальто с вешалки. — Vive la révolution![24]

Йонас схватил ее за руку.

— Если спуститесь туда, вас немедленно увезет полиция. А потом бульдозер снесет «Краба». Ради меня он точно не остановится.

— Значит, настал момент навсегда покинуть эту сцену!

Бульдозер вырвал первый столб пристройки. Они почувствовали толчок.

— Давайте соберем самое необходимое, Йонас.

— Вы что, даже не начинали паковать вещи?

Стелла небрежно взмахнула рукой.

Бульдозер сбил второй столб, «Краб» содрогнулся.

Именно в этот момент на дюне появились люди. Назвать это демонстрацией — все равно что назвать трех сельдей косяком. Йонас узнал Пауля, хромающего из-за гипса на правой ноге, вместе с Хорошим Мальчиком, а также Жеральдо, как всегда, в узнаваемых розовых ковбойских сапогах. С ними шли сестры Розе, ворчливый продавец из лавки «У тети Эммы», а также три человека, которых он никогда раньше не видел.

И Несса.

Она держала в руках плакат. «Оставьте нашу Стеллу в покое!» — значилось на нем большими красными буквами. Судя по всему, она прикрепила к двум метлам белую скатерть в цветочек.

— Они пришли ради меня… — В голосе Стеллы вдруг не осталось ничего от ее прежней энергичности, с нее словно в один миг смылся весь грим.

Раздался грохот — третий столб. Пристройка рухнула, увлекая за собой стену гостиной и часть крыши. Три книжных стеллажа с множеством автобиографий упали на песок, разноцветные листочки подхватил ветер.

— Вы с ума сошли?! — заорал Йонас.

Голос Стеллы, напротив, было едва слышно.

— Мои воспоминания…

Протестующие промаршировали прямо к бульдозеру и выстроились перед ним. Жеральдо даже залез в ковш.

Мотор заглушили.

— Слезай оттуда! Сейчас же!

— Забудь об этом, Пер! — Имке помахала рукой водителю. — У тебя нет шансов, как тогда, в голландских салочках[25] на школьном дворе!

Несса передала Паулю плакат и отступила на несколько шагов, чтобы снять все на мобильный телефон.

— Это немедленно попадет в интернет! Давайте, ребята, все вместе: Стелла Дор должна остаться!

Йонас сбежал вниз, чтобы присоединиться к группе. При этом он прошел мимо Нессы.

— Можно мне присоединиться?

Девушка опустила телефон и повернулась к нему.

— Не думала, что ты вернешься.

— Я тоже.

Она отвела его в сторону.

— Но это хорошо. Очень-очень хорошо. Потому что я наконец-то могу тебе кое-что сказать. Послушай, мне действительно очень жаль, что я не рассказала тебе правду. Но я думала, что иначе ты ни за что не поедешь к Филиппу Дору и не узнаешь того, что тебя так интересует. Ведь важно выяснить, как все было на самом деле. Докопаться до корней.

— Правда — всегда лучший вариант.

Несса опустила глаза.

— Оглядываясь назад, я и сама это поняла.

Йонас потянул себя за мочку уха.

— Что было, то было. — Он посмотрел на их мини-демонстрацию. — Спасибо тебе за эту акцию. Мне казалось, что в поселке, за редким исключением, все хотят избавиться от эксцентричной Стеллы Дор.

— И я как раз знаю эти «исключения» в лицо. Кроме того, я выяснила, когда состоится выселение. На самом деле оно планировалось еще вчера, пока Стелла лежала в больнице, но из-за непогоды им не удалось его провести. — Несса посмотрела на пожилую актрису, которая спустилась вниз и металась по пляжу, пытаясь спасти как можно больше своих листочков. — Нельзя так обращаться с такой женщиной, как она.

— Вообще-то, ни с кем нельзя.

— Да, верно. Нам всем следует лучше относиться друг к другу. — Несса посмотрела в глаза Йонаса. — А как мы теперь будем друг к другу относиться?

— Не знаю. Понятия не имею, смогу ли я простить твой обман. И смогу ли снова тебе доверять.

Завыли сирены, замигали проблесковые маячки, Несса вытерла глаза и достала мобильный.

— Надо это заснять…

Как выяснилось, полиция не любит, когда ее снимают.

Вдруг Имке позвонил бургомистр (с которым она когда-то украдкой целовалась на ярмарке между прилавком с сахарной ватой и автодромом) и объявил, что снос будет временно приостановлен. Совет общины еще раз обсудит будущее «Краба». Среди протестующих раздались ликующие возгласы, а Стелла в честь этого события угостила всех несколькими бутылками водки из своего коктейльного запаса.

Когда на следующее утро Йонас вышел из пансиона, обрывки тумана, словно тонко растянутая сахарная вата, висели над морем и растворялись в лучах утреннего солнца. Когда он впервые побывал на побережье — ему тогда, наверное, было лет восемь, — Йонас думал, что вид на море бесконечен, что оно тянется, повторяя изгиб Земли. Позже он узнал, что эта «бесконечность» простиралась всего на пять километров. Дальше с пляжа море было не видно.

Йонас отстегнул свой тандем и сел на широкое сиденье.

Последняя поездка к Стелле, чтобы запечатлеть ее воспоминания, вызывала больше эмоций, чем все предыдущие. Йонас острее чувствовал прохладный ветерок на лице, море шумело громче, блики на воде сияли ярче, чем когда-либо, и казалось, будто все цветовые фильтры усилились до предела.

Когда он ехал обратно, Бентье снова сидела на автобусной остановке. Впервые за много дней. Йонас уже начал беспокоиться.

Он поставил свой красный тандем рядом и опустился на соседнее сиденье.

— Я скучал по вам.

Бентье улыбнулась.

— Ах, Йонас, неужели по мне снова кто-то скучает! Приятно знать. Хотя на самом деле это приносит только страдания. Давайте лучше скажем: «Как хорошо, что вы обо мне вспоминали». Воспоминания — это иногда радость, а иногда страдание.

— В случае с вами — только радость.

— Ну вот, вы заставили меня покраснеть. Давно со мной такого не случалось. — Она наклонилась к нему. — Я сейчас заметила одну вещь: вы не просто вспоминали.

— Нет?

— Вы вспоминали и что-то делали. Вы приходили ко мне, потому что вспоминали. — Бентье лукаво улыбнулась. — Ваши воспоминания… ожили. Простите старушку за странный юмор. Он состарился вместе со мной.

Бентье от души посмеялась над собственной шуткой.

— Почему вы так долго сюда не приходили? — спросил Йонас. — Я беспокоился.

— Старость. Как и детство, она приносит с собой много болезней. И как в детстве, организм недостаточно силен, чтобы им всем сопротивляться.

— Но вы же не ветрянкой заболели, правда? — подмигнул ей Йонас.

— Нет, не ветрянкой. Хотя мне понравилось ею болеть, потому что тогда мне давали столько мороженого, сколько я хотела. А я хотела много! Особенно торт-мороженое с шоколадным, ванильным и клубничным вкусом.

Йонас опустил глаза и грустно проговорил:

— Сегодня у меня нет для вас орехов.

Бентье взяла его за руку.

— Дело же не в орехах. Дело в том, что вы обо мне думали. Это гораздо более ценный подарок, чем орехи. Хотя они были очень вкусные.

— Я уезжаю домой.

— Как и все мы рано или поздно. Я рада и благодарна, что мы провели вместе несколько приятных мгновений. Хотелось бы, чтобы их было больше. Но это только доказывает, что мне повезло встретить вас здесь. Желаю вам всего наилучшего в жизни. Соберите много прекрасных воспоминаний, которые согреют вас в старости.

— Бентье, голос вашего мужа в автобусе… — Йонас замолчал. Нет, он не скажет ей. — А впрочем, неважно. Мне, к сожалению, пора.

Бентье крепко сжала его ладонь.

— На прощание я хочу раскрыть вам секрет. На самом деле в автобусах уже звучит не голос моего мужа. Его заменили много лет назад. Но знаете, что? Я до сих пор слышу своего Роберта. — Бентье взглянула на тонкие золотые часы на запястье. — Он как раз скоро приедет.

Она села ровнее. Йонас наклонился к Бентье и обнял ее так крепко, что ей потом пришлось поправить волосы.

— Надо же, какой вы эмоциональный! Ни в коем случае не теряйте это качество! По крайней мере, в нужные моменты. Спасибо за все, Йонас.

— Это я должен поблагодарить вас.

— Позвольте дать вам последний совет — это ведь одно из немногих преимуществ возраста, не так ли? От пожилых дам ожидают, что они чему-то научились в жизни и передадут свою мудрость дальше. К сожалению, сама я получила этот совет, когда было уже слишком поздно: проживайте каждый день так, как будто он последний. Тогда ваша жизнь станет незабываемой.

Эти слова упали в сердце Йонаса, как в большое тихое озеро, и разошлись широкими кругами. Он чувствовал, что им понадобится много времени, чтобы коснуться дна. Но не сомневался, что однажды они его обязательно достигнут.

Йонас благодарно кивнул Бентье.

— Пожалуйста, передайте от меня привет своему мужу, когда встретитесь с ним.

Бентье мягко улыбнулась.

— Скоро я снова его увижу. И мы больше никогда не расстанемся. Уже недолго осталось.

Но она сказала это так тихо, что Йонас не расслышал ее слова, заглушенные морским бризом.

На следующий день Йонас с раннего утра сидел на складном стуле перед пансионом в ожидании курьера. Несса составляла ему компанию. Осеннее утреннее солнце ласково поглаживало их лица, словно теплая рука заботливой матери.

— Настоящая пытка, — сказал Йонас уже в третий раз.

— Стелла должна узнать правду. Разве не ты недавно пафосно заявлял мне, что правда — всегда лучший вариант?

— Но я же предоставляю услугу. Стелла платит мне не за правду, а за то, чтобы я описал ее жизнь такой, какой она хочет ее запомнить.

— Но, кроме этого, ты еще и ее друг.

— Разве один друг должен лишать второго всех иллюзий? Разве мне не полагается оберегать ее от боли как раз потому, что я ее друг?

— Сначала, конечно, будет больно, но потом придет ясность, осознание.

— Не уверен, что за болью всегда следует ясность. Стелла сразу поймет, что большую часть информации я получил от людей, чьи воспоминания отличаются от ее.

— А тебе не кажется, что она и так давно знает, что другие видят ее историю иначе? Разве не в этом весь смысл ее книги? Убедить мужа и дочь, что их версии неверны?

— Она разорвет меня на куски! А если сообразит как, то разнесет меня в пух и прах еще и в интернете на сайтах с отзывами. Тогда с моей карьерой биографа будет покончено раз и навсегда.

— В таком случае зачем ты вообще написал вторую версию?

— Мне показалось неправильным ее не рассказать.

— Даже если ее никто не прочитает?

— Я ее прочитал.

— Йонас Энгельбаум, я тебе не верю. Ты пытаешься обмануть самого себя. На самом деле ты хочешь отдать ей ту, другую версию.

Он нервно потеребил воротник.

— Решу, когда увижу Стеллу. Положусь на интуицию.

Наконец у пансиона остановилась машина курьерской службы, и вскоре Йонас держал в руках обе книги. Одну в красном переплете, другую — в синем.

— Мне очень нравится картина, — произнесла Несса. — Но что это за название? «В свете прожекторов. Жизнь Стеллы Дор». Не-е-е. «Одна жизнь — это слишком мало», «Что я еще хотела сказать», «Искусство бежать вниз по склону» — вот хорошие названия.

— Ты что, порылась в отделе автобиографий в книжном магазине?

Несса ухмыльнулась.

— Пойдем. Ты же все еще хочешь идти?

Да, сегодня он хотел пройти этот путь пешком. Совершенно сознательно. И очень медленно. Прощание, часть вторая.

Несса взяла его за руку.

Йонас не сказал ей, но он не без причины шел последний отрезок пути по мокрому песку у кромки воды, внимательно наблюдая за тем, как разбиваются волны.

Он позволил морю принять решение за него.

Если вода коснется его ног, Стелла получит свою собственную историю. Если же прохладные волны до него не дотронутся, он отдаст ей другую версию.

Вода его коснулась.

Йонас решил, что нужно три прикосновения. Потому что один раз не считается.

Волны перекатывались одна за другой, и темная вода с шумом устремилась к берегу.

Йонас спал беспокойно. Время от времени ему казалось, что кто-то зовет его по имени. Но ветер умел обманывать слух, ему нельзя доверять.

Пансион еще спал, когда Йонас тихо спустился по лестнице и вышел на прохладный утренний воздух. Прогулка по пустынному пляжу пойдет ему на пользу, прежде чем он сначала проведет день с Нессой, а потом вернется к отцу.

Но на входной двери висела прикрепленная скотчем записка, которая перечеркнула все его планы.

Йонас должен немедленно прийти ко мне!

Подпись не требовалась — таким изящным почерком не писал никто, кроме Стеллы.

Значит, она нашла синюю книгу.

Йонас убеждал себя, что нельзя быть уверенным, заглянет ли Стелла в мусорный бак. То есть он доверился воле судьбы.

Но все же он знал, каковы шансы, что это случится. И знал, что ему придется отвечать за последствия. Не существует оправданий, которые Стелла приняла бы.

То есть карьера биографа ему не светит.

На самом деле он понимал это с тех пор, как начал писать вторую версию ее автобиографии. Книги ведь пишут не для того, чтобы их никто не читал.

Йонас выбрал путь по набережной, надеясь, что медленный ритм волн его успокоит. Однако это не помогло, и он ускорил шаг. И в конце концов перешел на бег, чтобы поскорее покончить с этим.

Когда он, запыхавшись, добрался до пляжа у «Краба», солнце уже взошло.

Стелла Дор танцевала на золотистом песке.

Из дребезжащих уличных колонок «Краба», когда-то установленных для развлечения гостей на террасе, доносилась громкая музыка. Йонас узнал голос Дорис Дэй, потому что его мать любила по воскресеньям смотреть фильмы с ее участием, сидя в пижаме, укутанная в одеяло, с фруктовым чаем и шоколадным печеньем под рукой.

Que sera, sera,

Whatever will be, will be.

The future’s not ours to see.

Que sera, sera,

What will be, will be[27].

Стелла танцевала не одна, а сразу с двумя партнерами. Одним из них был Пауль, который, несмотря на загипсованную ногу, на удивление элегантно кружил по пляжу, другим — Хороший Мальчик, который, радостно виляя хвостом, прыгал вокруг них. В нескольких шагах от танцующих за мольбертом сидел Жеральдо и рисовал это зрелище. Розовые ковбойские сапоги притопывали по песку в такт музыке.

И вдруг Йонас вспомнил, как танцевала мама, когда по радио играла подходящая песня. Она танцевала, пока готовила или полола сорняки и даже откладывала ради этого книгу. Йонасу запомнились какие-то странные песни из восьмидесятых и девяностых, под которые она вечно пыталась уговорить его потанцевать вместе с ней: «Потанцуй со мной макарену! Давай, Йонас, станцуем Cotton Eye Joe!» Но он никогда не поддавался на ее уговоры.

Сейчас он очень об этом жалел, и сожаление сдавливало сердце холодными пальцами.

Когда Стелла во время широкого поворота заметила Йонаса, она коротко помахала ему рукой, но продолжила танцевать. Лишь когда песня закончилась, она подошла к нему с раскрасневшимися щеками.

— Я по-прежнему в отличной форме!

Она изобразила пируэт, а Пауль и его золотистый ретривер продолжили танцевать, хотя музыка уже не играла.

— Вообще-то я хотела как следует отчитать вас, Йонас. Может, даже дать пощечину. — Стелла в шутку замахнулась — Во второй версии моей жизни написано столько глупостей!

— Все, что там написано, мне…

— Тс-с! Женщинам всегда нужно давать договорить!

Йонас покорно кивнул.

— Не все, что там написано, неправда. Поэтому я передумала. Это роскошь, правом на которую мы все обладаем, но слишком редко им пользуемся. Читая вторую версию, я как будто открыла глаза после долгого сна, и они сразу заболели от ослепляющих лучей солнца. Но к свету привыкаешь, со временем начинаешь различать очертания и снова ясно воспринимать мир.

— Я… на это и надеялся.

— Я прекрасно это понимаю. К тому же я успела немного вас узнать. — Она смахнула прядь волос со лба Йонаса. — В любом случае, я сегодня же поеду к мужу и дочери. Вещи уже собраны.

Стелла положила в чемодан и роман, который Йонас подарил ей в честь их знакомства. Она решила, что пришло время дать шанс кое-чему новому. В том числе роману с таким отвратительным названием, как «Старик и море».

— Вы подарите им свою книгу?

— Нет.

— Значит, подарите обе?

— Тоже нет.

— Вы просто хотите поговорить?

— Пожалуйста, перестаньте так неудачно гадать. Я еду к ним, чтобы вместе с ними записать нашу историю. Мы создадим нечто новое, общую книгу.

— Вам нужна моя помощь?

— Нет, мы справимся сами.

— О, конечно. Я тоже так думаю.

— Для вас же у меня есть другое задание!

— Но я ведь уже написал историю вашей жизни.

— Есть же и другие.

— Пауля? Жеральдо?

Стелла покачала головой.

— Ваша собственная! И история вашей матери. У меня сложилось впечатление, что вам есть о чем рассказать. Да не смотрите вы на меня так! Не желаю слышать возражений! Заплачу по той же ставке. На этом тема закрыта.

Рядом вдруг появился Пауль и вопросительно посмотрел на нее.

— Жеральдо говорит, что ты уезжаешь?

— Да, и Жеральдо будет за рулем. Он хочет узнать, как выглядят рассветы в деревне.

— А я что буду делать?

— Ты, естественно, поедешь с нами. Как мы и договаривались.

— А я даже не знал. Куда же мы поедем?

— Ты едешь со мной. Этого достаточно?

— Ну ладно. Тогда я поеду. Стелла?

— Да?

— Там, куда мы поедем, мы тоже будем танцевать?

— Каждый день.

— Тогда отправляемся немедленно!

— Мне еще нужно кое-что сделать. Скажи, пожалуйста, Жеральдо, чтобы он еще раз поставил песню Дорис Дэй.

— Кто такая Дорис Дэй?

— Просто передай ему мои слова. Жеральдо — это тот мужчина у мольберта.

— Да знаю я! — Пауль ушел, и Хороший Мальчик побежал следом.

Стелла снова повернулась к Йонасу.

— Пора мне о нем позаботиться. Он достаточно долго заботился обо мне. — Она вдруг что-то вложила в его руку. — Это ключи от «Краба». Можете жить здесь, сколько захотите. А если когда-нибудь решите вернуться домой, просто оставьте их в замке.

— Но как только муниципалитет узнает, что в «Крабе» больше никто не живет…

— Пусть сносят этот старый сарай! Он напоминает старую раковину улитки. Пора мне вырастить новую. К тому же все, что мне нужно, у меня с собой. Я с давних пор путешествую налегке. По крайней мере, это касается моего чемодана.

Дорис Дэй снова запела, и Стелла взяла Йонаса за руку.

— Пойдемте, потанцуйте с очаровательной пожилой дамой. Подарите мне этот танец.

— Я вообще не умею…

Стелла обхватила его за талию и повела.

— Танцевать может каждый, Йонас. Нужна только подходящая партнерша. Запомните это на всю жизнь, может, пригодиться.

Затем Стелла начала танцевать, и Йонас, хоть и не умел, танцевал вместе с ней.

Стая. Каждую ночь ему снилась стая. Большая счастливая стая. В ней спокойно жила и суетливая такса, и даже один из чудаковатых терьеров — множество разноцветных собак.

Во сне они резвились все вместе. А засыпали, прижавшись друг к другу.

Проблема возникала в тот момент, когда он просыпался.

Потому что тогда он снова оказывался совсем один.

Из-за этого ему больше не хотелось просыпаться.

Когда кто-то приходил в приют, золотистый ретривер даже не шевелился. Никто не заберет его, чтобы он стал частью их стаи. И дело не только в том, что он уже давно не молодой пес.

Он просто лежал, свернувшись калачиком в углу своей клетки, уткнувшись мордой в потрепанное махровое полотенце в цветочек. И все равно не мог не слышать, как открывается решетка вольера какой-нибудь другой собаки и как ее выводят, а она радостно лает.

Щенком он чуть ли не сходил с ума, когда кто-то приходил. Он прыгал возле решетки, лаял, кружился на месте — едва не лопался от радостного предвкушения. Обычно проходило совсем немного времени, прежде чем кто-нибудь обязательно брал его на руки.

Как та девочка с вьющимися волосами, которой исполнилось всего пять лет, с липкими от сахарной ваты ручками — она ела ее на ярмарке в честь своего дня рождения. Он плакал от радости, когда она прижала его к себе, и лизал ей лицо, радостно виляя хвостом.

Она была счастлива, он был счастлив. Они нашли друг друга.

Осталось только пройти короткий осмотр у ветеринара, который мучил его своими жесткими, холодными пальцами. Но после этого его не пустили к девочке, а снова заперли в металлической клетке. Теперь на ней висела желтая табличка, сообщавшая всем заинтересовавшимся, что он хронически болен и должен ежедневно принимать лекарство.

Он, конечно, ничего об этом не знал и продолжал прыгать от радости при приближении любого человека, ведь тот наверняка пришел за ним!

Но его решетку больше никогда не открывали. Когда дети с широко раскрытыми глазами показывали на него, родители быстро их уводили.

И однажды он перестал прыгать.

Через год одна из сотрудниц приюта бросила ему в вольер старую игрушку — пластиковую бульдожку, которая и на вкус была пластиковой, даже если жевать ее достаточно долго, не обращая внимания на писк. Больше ему все равно нечем было заняться.

Он быстро прогрыз бульдожку и с тех пор больше не получал игрушек. Осталось только махровое полотенце, которое и стало его домом.

И вот он снова услышал шаги. Он еще плотнее свернулся калачиком, повернувшись к людям спиной.

Шаги одного их них он знал — это новый смотритель, другой ступал медленно и тяжело.

— А там тоже кто-то есть?

— Он всегда прячется в дальнем углу, уже довольно пожилой.

— Прямо как я. — Мужчина, его голос и смех, звучали дружелюбно.

— Он здесь уже целую вечность, его никто не берет. Все проходят мимо. Ему каждый день нужны лекарства.

— Прямо как мне. И меня тоже все обходят стороной. — Мужчина подошел ближе. — Мы отлично подходим друг другу!

Затем клетку открыли.

Так он и его потрепанное махровое полотенце оказались у Пауля.

Они стали всего лишь маленькой стайкой, включающей только их двоих, но оба могли полагаться друг на друга. Он охранял Пауля по дороге на работу, однажды даже защитил его от шипящего лебедя! В сторожке послушно лежал позади него на полотенце и следил, чтобы внутрь не проникли посторонние. А дома на диване он дарил Паулю много тепла.

У Пауля он выучил много слов. «Гулять» было одним из его любимых. Наряду с «завтрак» и «лакомство». «Крупнозернистая ливерная колбаса» звучало просто великолепно. «Купаться» он, напротив, не любил вовсе. А на слове «расчесываться» предпочитал поскорее спрятаться.

Но все это не шло ни в какое сравнение с набором слов, которые приносили ему столько радости, что казалось, будто весь мир состоит из счастья.

Сначала слово было всего одно: «Бродяга». Оно быстро превратилось в «Бродяжка» или «Бродяжище». Иногда к ним присоединялись другие слова: «Старый Бродяга», «Большой Бродяга». Вскоре появились «Толстяк» и «Вонючка». Еще Пауль любил их комбинировать. «Толстый Бродяга». «Бродячий Вонючка». «Толстый Вонючка-Бродяга».

Эти слова произносились и криком, и шепотом и звучали особенно приятно во время поглаживаний по голове.

А потом совершенно неожиданно исчезло слово, которое Пауль говорил ему чаще всего. Их самое старое общее слово.

Его заменило «Хороший Мальчик».

Он не знал истинного значения слов, но понимал, что Пауль хотел ими сказать. Слышал это по тону его голоса, который доставлял ему такое же удовольствие, как и поглаживания. Скрытое в них послание было очень простым: «Я тебя люблю».

У Хорошего Мальчика тоже был лай, предназначенный только для Пауля. И означавший то же самое. «Я тебя люблю». Когда его охватывал особенно сильный прилив чувств к своему человеку, он добавлял «Больше, чем любую косточку» или даже «Больше, чем грязную лужу с косточками на дне».

Но когда Пауль не выбрался из ямы в песке, Хороший Мальчик не понял, чего от него хотел Пауль. Он произносил новые слова. Очень громким и хриплым голосом.

Хороший Мальчик решил привести человека, который его поймет. Поэтому он побежал по пляжу, чтобы кого-нибудь найти. На горизонте он увидел небольшую стаю людей. Один из них, с длинной шерстью, привязал к животу крошечного человечка.

Но когда Хороший Мальчик подбежал к ним, они попятились. Он пролаял все слова, которые знал. Как хорошие — «кушать» и «гулять», — так и плохие. Даже провыл слово «ветеринар». Он пролаял и «Я тебя люблю», чтобы люди поняли: речь идет о Пауле. Но они прогнали его, а один и вовсе накричал на него и пнул.

Тогда Хороший Мальчик вспомнил единственного человека, который его поймет. Единственное существо, кроме него самого, которому Пауль говорил «Я тебя люблю».

Он выражал это одним коротким словом, которое звучало совсем иначе, нежели все те, что Пауль использовал для него, но означало то же самое. У него был особый звук, похожий на блеск моря на рассвете.

Это слово «Стелла».

Они втроем образовали стаю.

А когда стая вместе, возможно все.

День спустя Йонас сидел у окна в «Крабе» и смотрел на улицу. Строительная пленка, натянутая вместо исчезнувшей стены, громко шуршала и трещала, хотя он и укрепил ее дополнительными рейками.

Перед ним стоял раскрытый ноутбук, кончики его пальцев лежали на клавишах — неподвижно.

Имке и Бритта не расстроились, когда он выселился, совсем наоборот. Они даже совершенно бескорыстно вызвались каждый день приносить ему еду. А еще взяли на себя уборку «Краба», не выставляя за это счет, что подчеркнули во время сегодняшнего визита, тщательно осматривая все вокруг.

Йонас положил на плетеный пластиковый стул самую удобную подушку и сунул под ноутбук стопку старых виниловых пластинок, чтобы приподнять его на нужную высоту. Вид на море заряжал энергией, не отвлекая его слишком сильно.

И тем не менее.

Ни одного предложения.

Ни на следующий день. Ни через день.

Пора признать, что Йонас не мог ухватить свою собственную историю, как спрятанный конец нитки в клубке шерсти.

В «Крабе» хранилось много записок Стеллы, но ни одной его.

Когда Несса пришла к нему в павильон после смены в «Бабусиной поварне», вид у нее был напряженный. После очень долгого приветственного поцелуя она поставила чайник.

— Я хочу с тобой кое-что обсудить, — наконец произнесла она. — То есть я должна с тобой кое-что обсудить.

— Звучит нехорошо.

— Хочешь чай? — Чайник засвистел, и она налила горячую воду в две чашки с чайными пакетиками.

— Нет, лучше сразу выкладывай.

Несса села рядом с ним.

— В общем… я тут подумала… И прежде чем ты спросишь: у меня правда это хорошо получается. — Она взяла его за руку. — Йонас, тебе не удастся писать здесь, потому что для этого тебе нужно быть дома. И если ты уедешь обратно, я поеду с тобой. То есть если ты этого хочешь. Потому что я хочу… Я хочу и дальше быть с тобой, и у меня сейчас как раз есть на это время. Подожди, не отвечай пока! Я еще не закончила. Я могла бы помогать в ресторане твоего отца, мы бы поделили твои смены. Тогда у тебя будет достаточно времени для писательства, а у меня — для учебы. И у нас обоих будет достаточно времени, чтобы понять, что между нами. Ну, что скажешь?

Несса очень старалась, чтобы в ее словах не проскальзывала тревога.

Воздух замер, потому что прозвучал один из тех вопросов, ответ на который мог изменить движение молекул.

Йонас улыбнулся.

— Ты просто потрясающая, ты в курсе?

— Можешь говорить это чаще. Это значит «да»?

— Конечно, это «да». И «спасибо». И «поцелуй меня, черт возьми»!

Они поцеловались, черт возьми.

Этот поцелуй отличался от всех предыдущих. Словно они губами заключили молчаливый договор.

— Давай уедем завтра утром. Ты совершенно права, в «Крабе» была написана история Стеллы, но моя собственная разворачивается где-то в другом месте.

— В… ките? — ухмыльнулась Несса.

Йонас рассмеялся.

— Там хватит места для двоих! И еще для водорослей и гирос-суши.

— Идеально. Собираемся?

— Собираемся!

В чемодан Йонаса отправилось несколько автобиографий, банка из-под соленых огурцов, заполненная ужасно срочными письмами из муниципалитета, а также тарелка из кофейного сервиза, на которой Стелла подавала ему «Черный лес» в первый и в последний день (два кусочка до сих пор лежали в морозилке).

— Я скажу Имке и Бритте, что они могут забрать все, что захотят. — Йонас достал мобильный телефон. — Для своего маленького музея Стеллы Дор.

— Так ты одним махом осчастливишь сразу двух женщин. Хорошо, что ты это умеешь…

У Костаса в «Дионисе» они купили бифтеки[28] и картошку фри с густым майонезом, а потом съели все это, сидя по-турецки на террасе «Краба».

На улице к тому времени так похолодало, что им пришлось тесно прижаться друг к другу.

Они молча смотрели на пляж, где не хватало резвящегося золотистого ретривера.

На следующее утро, прежде чем уехать вместе с Нессой, Йонас еще раз посмотрел в окно, рама которого выглядела как рама от картины.

Море казалось совершенно спокойным, а ночь сменялась первыми лучами нового дня.

Йонас улыбнулся.

Это был «Рассвет № 5».

— Мне нужно тебе кое-что сказать, Йонас. Присядь рядом.

— Андре подарили новый футбольный мяч, мама! Из настоящей кожи.

— Это ненадолго. Но очень важно.

— Я что-то натворил?

— Нет, иди, садись. Поближе ко мне. Давай немножко пообнимаемся.

— Я люблю обниматься.

— Я тоже. Больше всего на свете.

— А еще мороженое. И «Лего», особенно новые наборы, я их все попросил на день рождения! И смотреть телевизор! Мультфильмы.

— А я больше всего люблю обниматься.

— Ну, ты ведь мама.

— Послушай, Йонас…

— Да?

— Врач нашла что-то… то есть… Мама заболела.

— Ладно.

— Очень сильно.

— Но завтра ты же снова поправишься, да? И тогда мы поедем в кино.

— Нет, завтра я не поправлюсь. Но мы все равно можем поехать в кино.

— Это хорошо.

— Да, хорошо. Но… я не знаю, когда я поправлюсь. Никто этого не знает.

— Никто?

— Да, никто.

— Ты совсем не выглядишь больной. Ты выглядишь как всегда.

— Я болею внутри.

— А-а-а… Значит, этого совсем не видно.

— Пока нет. Но когда-нибудь мне придется лечь в больницу, и там врачи будут делать все, чтобы я выздоровела.

— Ладно. Можно мне теперь пойти к Андре?

— Ты можешь мне кое-что пообещать?

— Я потом сделаю уроки, обещаю. Но пока не стемнело, можно мне поиграть в футбол?

— Ты будешь потом меня вспоминать?

— Что ты имеешь в виду?

— Глупый вопрос… забудь его.

— Что значит «вспоминать»? Это же получается автоматически. По-другому не бывает.

— Когда станешь старше, все изменится. Тогда будет казаться… будто ты находишься в большом доме с множеством этажей и огромным количеством дверей. Некоторые из них тебя пугают, потому что ты знаешь, что за ними совсем темно, другие открываешь снова и снова, потому что за ними праздник. А о некоторых со временем забываешь. Поэтому нужно время от времени открывать их и смотреть, что за ними скрывается. Но иногда ты забываешь, даже как это делается, и думаешь, что они закрыты навсегда. А потом слышишь музыку или чувствуешь запах…

— Пук?

Она засмеялась.

— Да, пук может помочь.

— Это хорошо, тогда папа точно всегда будет хорошо все помнить.

Она засмеялась громче.

— В этом он чемпион мира. — Но потом она снова замолчала. — Так или иначе, после этого удается снова открыть дверь и вспомнить. Тогда нужно оглядеться, спросить себя, что там еще осталось. В таких случаях вспоминать — это почти как работа, но оно того стоит.

— Ты говоришь какие-то странные вещи, мама.

— Правда?

— Точно. Можно мне уже пойти к Андре? Это тот же мяч, что был на чемпионате мира!

— Такой же.

— Что?

— Неважно. Потом узнаешь.

— Что я узнаю?

— Все. Надеюсь, все, что важно. — Она крепко прижала его к себе. — Не забывай меня, мой маленький Коржик.

— Я не могу тебя забыть, ты же моя мама. А я твой Йонас.

— И всегда им будешь!

Он встал.

— Я пойду играть в футбол, но потом можешь еще раз объяснить мне про это вспоминание. Если хочешь.

— Нет, все в порядке.

— А может, есть какой-нибудь фильм на эту тему? Как передача с мышкой? Там ведь тоже всегда все объясняют. Фильм — это здорово. Чтобы запомнить.

— Фильм, чтобы запомнить…

— Я забью гол для тебя, мама, обещаю! Люблю тебя, мама!

— Я тебя тоже. Очень сильно.

— Ты что, плачешь, мама?

— От радости, потому что ты сейчас забьешь для меня гол.

— Может, я даже два забью. Обязательно забью для тебя два! Сегодня суперский день!

— Подойдешь ко мне еще раз на минутку?

— Ну ма-ам!

— Всего на минуточку, обещаю. А потом можешь забить столько голов, сколько захочешь.

— Ладно!

Она еще раз его обняла.

— За этой дверью ты найдешь долгие объятия. И уверенность в том, что всегда поступал правильно. Даже если что-то шло не так. Хорошо?

— Ты такая странная. Но я все равно тебя очень люблю.

— Это главное. Любить, даже если что-то кажется странным.

— Пока, мама. Мне пора бежать!

— Будь счастлив, Йонас. — Она видела, как он пробежал по улице мимо окна и пнул камень. — Пожалуйста, будь счастлив.

Несколько дней назад Стелла открыла дверцу выкрашенного в цвет морской волны «Вольво-универсала» Жеральдо и попросила его, Пауля и Хорошего Мальчика остаться в машине. Она хотела сначала поздороваться.

Это приветствие так долго ждало, когда его наконец произнесут. Но слова не похожи на вино — они не становятся лучше с годами. Слова, которые долго не произносятся, слипаются, пока голосовые связки в конце концов не теряют способность их выговаривать.

Стелла тихо закрыла дверь пассажирского сиденья — не хотела объявлять о своем приходе резким звуком. Она аккуратно достала картину из багажника и прошла мимо главного дома во внутренний двор, точно так же, как Йонас и Несса несколькими днями ранее. Туфли она сняла еще в машине; гравий впивался в ступни, привыкшие только к мелкому песку.

Был полдень, поэтому никто не работал, все собрались в столовой. Стелла устроилась на скамейке, с которой было видно все, что происходило внутри, и поставила картину рядом с собой.

Один молодой человек заметил ее и исчез в главном доме, а через некоторое время во дворе появился мужчина, которого она узнала, хотя теперь его лицо покрывали многочисленные морщины. Он был все тем же и в то же время другим. Однако в нем еще оставались черты мужчины, которого она когда-то так любила. Мужчины, который поддерживал ее в мире, лишенном всякой опоры.

Филипп остановился, словно вдруг прирос к земле.

— Вот мы и снова встретились, — сказала Стелла и кивком головы указала на картину.

— Добро пожаловать, — нерешительно ответил Филипп. Голос выдавал, что эти слова десятки лет ждали своего часа.

— Это заняло немало времени. Но рано или поздно приходится отказаться от надежды на лучшее прошлое.

— Всему нужно время. Чему-то больше, чему-то меньше.

— Верно.

Они смотрели друг на друга и молчали.

Стелла и Филипп давно отвыкли разговаривать друг с другом, все слова казались неуклюжими.

Стелла хотела вставить фразу про белого слона, как всегда, когда ей было трудно о чем-то говорить.

Но не в этот раз.

В этот раз она не станет уходить от темы. Внезапно рядом с Филиппом появилась Марлен.

— Ты?! — По ее лицу текли слезы, руки сжимались в кулаки.

— Марлен, дорогая. Ты… Как же я рада снова тебя видеть! Я по тебе соскучилась.

— Зачем ты приехала? — процедила Марлен сквозь стиснутые зубы.

— Чтобы поговорить. — Стелла покачала головой. — Чтобы выслушать.

— Это хорошо, — сказал Филипп, не дав Марлен выпалить гневный ответ. — Нам есть о чем поговорить и есть что выслушать. Если хочешь, можешь пообедать с нами. У нас фасоль…

— …с грушами и беконом?

— Нет. — Он с удивлением, но и с едва заметной улыбкой нахмурил брови. — В салате с помидорами. И свежеиспеченный хлеб. Легкий обед.

— Легкий обед… звучит неплохо.

— То есть все вот так просто? — поразилась Марлен. — После стольких лет? Мило пообедаем вместе, как счастливая семья? Все простим и забудем? Хотя ты бросила нас! Совсем не заботилась обо мне! О маленькой девочке, которая так отчаянно нуждалась в матери! — Голос Марлен с каждым словом становился громче. — Как у тебя хватило наглости сюда заявиться? Как ты смеешь смотреть нам в глаза? Я бы с удовольствием выгнала тебя со двора, но не стану этого делать. Потому что так меня воспитал отец. А матери, которая научила бы чему-то подобному, у меня никогда не было.

С этими словами Марлен развернулась и ушла.

Стелла сдержала порыв броситься за ней. Потребуется время, и оставалось надеяться, что им его хватит. И удача ей тоже не помешала бы. Добиться прощения силой не получится, можно только надеяться, что однажды оно придет. Так бывает со всем, что по-настоящему ценно в этом мире.

— Я действительно могу остаться, Филипп? Ты уверен?

— Всегда был уверен.

— Я привезла с собой друзей. С ними легко ужиться. И только один из них лает.

— Здесь всем рады. Но они должны помогать. За исключением того, который лает, он пусть даст себя погладить.

Краем глаза Стелла заметила, что Марлен наблюдает за ними из столовой, наполовину спрятавшись за занавеской.

— И еще мне нужно найти хорошее место для картины.

— Восход солнца для нас троих. Это мне нравится.

— Для нас четверых, — поправила его Стелла. — Нас всегда будет четверо.

Филипп кивнул, затем сел рядом со Стеллой на скамейку. Сделав глубокий вдох, Стелла робко взяла его за руку. Филипп не отдернул ее. Вместо этого он нежно провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Стеллы.

Не все было хорошо, но и не все было плохо. Для начала этого более чем достаточно.

Можно начинать писать новую книгу.

Банальная истина: человек не остров[30].

Тем не менее мне кажется, что творческих людей воспринимают именно так.

А ведь ни одна из моих книг не написана сама по себе. Я семьянин, и без моих близких, без моих любимых людей все эти строки не появились бы на свет. Я благодарю свою любимую жену Ванессу, наших чудесных детей Фредерика и Шарлотту (которые уже давно выросли, но, как и все мы, всегда останутся детьми — что иногда кажется бременем, но на самом деле это огромная привилегия), своих кошек Гарри и Салли, которые по-прежнему считают себя собаками. За исключением тех случаев, когда бесстыдно позволяют себе проявлять иррациональность настоящих кошек. Спасибо моим родителям и брату, с которыми меня связывает так много всего и для которых я навсегда останусь прежде всего сыном и братом.

За время работы над «Записками из дома на песке» я вспомнил о множестве моментов вместе с вами.

Эти воспоминания, этот роман стали реальностью благодаря издательству Piper, в котором целых пятнадцать лет назад я обрел свой писательский дом. Несмотря на свои масштабы, оно сумело сохранить человеческое тепло и не только создать пространство для творчества, но и вдохновить своих авторов на то, чтобы этим пространством пользоваться. В первую очередь это заслуга его великолепной, отзывчивой сотрудницы Фелицитас фон Ловенберг, которая вдохнула в издательство такой дух. Немалую роль сыграла и руководительница отдела популярной художественной литературы, неподражаемая доктор Андреа Мюллер — самый трудолюбивый человек из всех, кого я знаю. Спасибо за твою неустанную работу, дорогая Андреа! Она поистине неповторима.

Также я хочу поблагодарить Изабель Топпе, которая вместе с Андреа бережно отредактировала эту историю.

Писать подобные строки в приложении к роману, который выходит в издательстве Piper, может показаться просчитанным шагом. Но мне важно выразить свою благодарность. Для меня это глубинная потребность, ведь создается впечатление, что благодарить стало как-то немодно, вместо этого теперь принято жаловаться. Хотя и тому, и другому есть свое время и место.

Отдельное спасибо моему агентству, чудесному озорному «ветру Северного моря» Наде Коссак и ее команде. С ними меня тоже связывает множество воспоминаний, как прекрасных, так и грустных.

В нашу стремительную эпоху людям часто не хватает времени на воспоминания. Сегодняшний день и день завтрашний требуют слишком много нашего внимания. И хотя не стоит жить вчерашним днем, именно в нем можно найти много ответов. Ведь чтобы понять, кто мы есть, необходимо осознать, как мы такими стали.

Я желаю вам воспоминаний. И чтобы в самых тяжелых из них рядом был человек, который возьмет вас за руку и согреет своим теплом.

#mifproza 

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Шеф-редактор Виталина Гущина

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературный редактор Надежда Сергеева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке, оформление блока Анастасия Нагирная

Корректор Дарья Ращупкина