Отцом младенца был крестьянин родом из Нормандии.

Жан-Батист Роден не ожидал, что в тридцать восемь лет он снова станет отцом. У него было две дочери — Клотильда и Мари, но они в счет не шли, и он был вне себя от радости. Он мечтал иметь свою землю, но знал, что такая мечта неосуществима, и поэтому переселился в Париж. Однако сын — это хорошо. Сын позаботится о нем в старости, продолжит род Роденов. В Нормандии Роден значило «красный», и вся семья была рыжеволосой.

В мэрии района Папа оказался в затруднительном положении. Чтобы зарегистрировать младенца, надо было заполнить бланк, но ни он сам, ни его жена Мари, тридцатичетырехлетняя крестьянка из Лотарингии, писать не умели, и ему пришлось обратиться к сестре жены, тете Терезе. Тетя Тереза умела писать; она была экономкой, натурщицей, а иногда и любовницей художника Дроллинга, и он научил ее грамоте.

Папа сказал:

— Мы назовем его Франсуа-Огюст.

Тетя Тереза написала: «Франсуа-Огюст Роден, рожден 12 ноября 1840 года, в доме 3 по улице Арбалет, в двенадцатом районе Парижа».

— Я отложу луидор, чтобы отпраздновать это событие и заказать мессу, — сказал Папа.

— А мальчик здоровенький, — заметила тетя Тереза.

— Все Родены на здоровье не жалуются, — веско подтвердил Папа.

Тетя Тереза при всем своем очаровании и трезвости ума вечно витала в облаках, но Папа отличался практичностью. Его крупное, массивное лицо, словно грубо высеченное из гранита, омрачилось. Он запустил короткопалую квадратную лапу в роскошную темно-рыжую шевелюру — предмет его постоянной гордости — и, по-прежнему озабоченный, почесывал бакенбарды, подстриженные на манер Луи-Филиппа^[1]. Он был сторонником монархии Бурбонов, но, как знать, много ли от нее будет прока для сына? Этот Париж — город мелких буржуа, думал он, и с каждым днем буржуа становятся все сильнее, влиятельнее, а он простой крестьянин, и жена из крестьян, и их предки были крестьянами; правда, сам он добился немалого чина в полиции: служил посыльным.

Ну а район, где они жили! Господи, да это почти настоящая трущоба, и кругом одни проститутки — они жили в соседних квартирах, населяли все вокруг. Средневековый лабиринт извилистых, узких проходов и улочек — только это и было ему по карману. Улица Арбалет крутая, мощенная камнем, булыжник грубый, острый, идешь, что по скалам в горах. Чуть ли не самый отвратительный и бедный из всех парижских районов. Одно утешало, что отсюда было рукой подать до Сорбонны и Нотр-Дам, а из окон их дома видны серые купола Пантеона; в их районе есть и другие прекрасные старинные храмы: Сен-Северен, Сен-Женевьев и Валь-де-Грас. При мысли о доме, в котором они обитали, сердце у него упало. Перед домом не было даже тротуара, а сам дом — грязно-желтый, в трещинах, с отвалившейся штукатуркой, с ложно-готическими башенками и желтой черепичной крышей. Они снимали пятый этаж, самый верхний, самый дешевый. Сто одна стертая ступенька винтовой лестницы. Просто чудо, что жена доносила младенца. Да, видно, сын его — настоящий крепыш.

Тетя Тереза сказала:

— Мне нравится имя Огюст. Я рада, что назвала так моего первенца.

«Бедняжка», — подумал Папа. Он любил тетю Терезу, ее все любили, хорошенькая, веселая, живая, а вот что ожидает трех ее незаконных сыновей? Но когда он пытался пристыдить ее, тетя Тереза и не думала смущаться. Просто она не желала связывать себя брачными формальностями; у нее было доброе сердце, и у трех ее сыновей разные отцы.

Ну нет, он-то по крайней мере не оставит сына без имени.

Тетя Тереза поздравила и поцеловала Папу Родена, а он помолился, чтобы Франсуа-Огюст вырос благочестивым, сильным и добился хотя бы небольшого чина, — только буржуа занимали крупные полицейские должности, но ведь они умели читать и писать. И вдруг Папу осенило. Если уж Тереза осилила грамоту, то чем хуже его сын? Может, Мама скажет, что он не в своем уме, но ведь он-то только потому и оставался в полиции простым посыльным с жалованьем всего восемьсот франков в год, что не умел писать. Он не пошлет сына сразу работать, а отправит его в школу. Франсуа-Огюст получит приличное образование и не подвергнется влиянию соседок-проституток.

И Папа хвастливо заявил:

— Я не сторонник республики, но сыну не повредит, если он научится читать и писать.

Для Папы это было страшной угрозой, ведь самое главное — это уметь зарабатывать себе на жизнь, а он боялся, что брат окажется прав и от парня не жди толку. Огюсту уже четырнадцать, а он еще не научился никакому ремеслу; в семье каждый су на учете, и надо, чтобы сын мог хотя бы содержать самого себя.

Папа немедленно объяснил Огюсту, что ему надо устраиваться на работу.

Стояло чудесное июньское воскресенье, самое подходящее время для пикника, какие они устраивали до того, как его заслали в эту тюрьму, в Бовэ, но сегодня обедали дома. Так пожелал Папа, и все были дома, за исключением Клотильды.

— Вот только где тебе работать? — спросил Папа.

— Я хочу рисовать, — сказал Огюст.

Папа взялся было за ремень, но вовремя спохватился: сегодня воскресенье. Мама шила, чтобы как-то справиться с волнением и думала: лучше бы отправились на пикник. Огюст уперся на своем, и Папа решил сорвать свой гнев на чем-нибудь более податливом. Он вспомнил о Клотильде, которая отсутствовала за столом, и это без его разрешения. Обед был важнейшим моментом, когда вся семья собиралась за столом. Он закричал на Маму:

— Где Клотильда? Вечно ее нет дома. Разве у нас теперь плохо?

Мама ответила:

— Не знаю, где она.

— Должна знать! Совсем отбилась от рук! — еще громче закричал Папа, чувствуя, что всюду терпит поражение. — Дочь шляется неизвестно где, а тут еще сын задумал в художники. Только этого недоставало. Я сделал все, чтобы переехать сюда, поближе к Сорбонне, где живут самые образованные люди в Париже, а сын у меня оболтус, рыжий оболтус. Умел бы хоть писать, устроил бы тебя клерком в префектуру, а теперь… — Он в бешенстве развел руками, но в этом жесте сквозило и бессилие.

Огюст подумал: «Верно, никогда еще мы не жили в таком приличном районе». Они переехали в дом получше на той же улице Сен-Жак, отсюда была видна Сорбонна, но будь он даже хорошим учеником, все равно ему не поступить в университет — ведь у Папы ни положения, ни денег. Огюст взглянул на Папу, сидевшего во главе стола, — Папа считал его просто избалованным ребенком.

Папа гордился, что в этой квартире у Огюста была своя комната, и у Мари и у Клотильды тоже; так пусть Огюст отрабатывает свою. Днем комната Огюста служила кухней, сестры распоряжались столовой, родители — гостиной.

Пока Папа перебирал ремесла, которыми может овладеть сын, Огюст с волнением (живя в Бовэ, он очень скучал по своим, даже по Папе) всматривался в родные лица. У Папы были все те же широкие плечи, могучая грудь, мускулистые руки, тяжелые квадратные кулаки, пальцы покрыты рыжими волосами. А вот лицо избороздили преждевременные морщины. Голос был густым, трубным, когда Папа был в хорошем настроении, и хриплым — когда сердился.

Мама была блондинка с серыми глазами, с простым, невыразительным лицом. Глубоко религиозная, она и на лице хранила печать вечной скорби, словно раз и навсегда решила, что в этой грешной жизни одни заботы и тяготы. Огюст заметил, что платье на ней все то же, что и до его отъезда в Бовэ, от бесконечных перекрасок материя просвечивала чуть не насквозь.

Мари что-то слишком уж тоненькая, слабая, подумал Огюст: светло-рыжие волосы, бледность — совсем как средневековая статуэтка, и на милом лице ее какая-то отрешенность, как у матери. Но стоило ей развеселиться, как бывало в обществе Огюста, она становилась хорошенькой. Тогда ее небольшое продолговатое лицо и синие глаза так и сияли и вся она словно светилась, несмотря на ее всегда строгий наряд. Он обратил внимание на простое черное платье с высоким скромным белым воротником — совсем как у монашенки.

Вот кто красавица, так это Клотильда. Дочь Папы от первой жены, она резко выделялась из всей семьи. Веселая, яркая, смуглокожая, с зелеными глазами и черными волосами.

Все уселись за стол, Мама и Мари подали суп.

Папа снова стал ворчать по случаю отсутствия Клотильды, как вдруг заметил, что Огюст сидит неподвижно, словно окаменевший, не ест, не говорит ни слова.

— И не стыдно тебе, что ты такой неуч?

— Я не хочу работать в полиции.

— Идиот, в префектуре нужны мозги!

— Я знаю, что мог бы стать художником.

— Ты что, думаешь, деньги с неба сыплются? Поработай-ка — узнаешь что почем. За эту вот клеенку я заплатил пять луидоров. — Клеенка была старой, засаленной, но ее постилали только к воскресному обеду.

— Я должен поступить в художественную школу. — Огюст сказал это почти про себя.

Папа принялся издеваться:

— Вам, конечно, подай Большую школу изящных искусств^[3], мосье Роден?

— Нет, Папа, туда мне рано. Надо подготовиться.

— Как же, как же. Ты далеко пойдешь.

— В Большую школу я поступлю, если хорошо подготовлюсь.

— Один-единственный сын, — причитал Папа, — и тот идиот.

Мари рассматривала своего серьезного брата: безбородое, совсем еще детское лицо, высокий лоб, квадратные скулы, длинный тонкий нос, решительный рот. «Он считает, что выглядит слабым из-за своего тихого голоса, невысокого роста, но наружность обманчива, — думала она, — и ведь воля, упорство у него просто на диво». Она заговорила впервые за весь день:

— Папа, может, ему и верно пойти в художественную школу?

— Нет, — сказал Папа. — Парень, конечно, с норовом — вон какой нос, да и ручищи сильные, но, того и гляди, вообразит себя важным господином, и подавай ему фрак и цилиндр.

— А вдруг он поступит в Школу изящных искусств…

Папа с презрением выдохнул воздух, его красное лицо стало злым и насмешливым:

— Ну а если, мосье, вы вдруг не поступите в Большую школу?

— Поступлю, — сказал Огюст с уверенностью четырнадцатилетнего юнца, готового бросить вызов всей вселенной.

— Да ты и писать-то не умеешь толком, — продолжал неграмотный Папа. — Александр говорит, что ты словечка не напишешь правильно.

Огюст ответил:

— Ошибки в словах — это все равно что ошибки в рисовании. А я, Папа, не придираюсь к тому, как ты рисуешь.

— Идиот! — Папа занес руку, но тут Мама поставила перед ним тарелку с мясом, что было непривычной роскошью, и устоять перед заманчивым запахом было свыше его сил. Набив рот телятиной, он объявил: — Только в одном Париже полным-полно художников, да разве они едят вот так досыта?

— Париж — это город художников, — ответил Огюст. — Поэтому они и живут здесь. А Школа изящных искусств совсем рядом с нами.

— Я сказал: забудь о Школе!

— Да я все равно в нее не поступлю.

— Это почему еще? — Папа вдруг почувствовал себя задетым.

— Я еще не подготовился. Пока нет. — Он опустил руки в холодную воду, осторожно вымыл. Руки теперь надо беречь.

И тут вошла Клотильда.

— Да нет, я не обедать, — сказала она. — Меня пригласили на обед.

— И это в воскресенье? — Папа разъярился вконец. — Тебе еще всего девятнадцать! Куда ты направляешься? С кем? — Его гордость была оскорблена.

«Как она хороша сегодня, — подумал Огюст. — Высокая, гибкая, округлые формы, теплые тона кожи, приятная осанка».

На ней была шляпа со страусовыми перьями.

— У тебя все по моде, — усмехнулся Папа. А Клотильда упрекнула его, что он скряга. Папа взорвался:

— Слишком уж ты разряжена для честной девушки! И что это за роскошный экипаж, на котором ты подкатила? Он все еще поджидает тебя на углу Сен-Жермен?

Клотильда превратилась в прелестную молодую женщину, слишком хорошенькую, чтобы быть его дочерью. Папа чувствовал себя с ней неловко. Она не хотела стать швеей или хотя бы модисткой. Она перестала носить простые скромные платья. А теперь еще дерзит, отказывается отвечать, где была. Он веско сказал:

— Если так пойдет дальше, ты мне больше не дочь. — Он надел свой грубый темно-коричневый сюртук. — А теперь садись обедай, не заставляй Маму ждать.

— Мама, я же тебе сказала, что меня пригласили на обед.

— Да ты с ума сошла!

— Экипаж ждет.

— А ты что за Жозефина^[4]?

— Папа, я заехала за накидкой.

— Кто же у тебя за Наполеона?

— Бедный папочка, все ему нужно знать.

— Твои родители обвенчаны в церкви. Ты достаточно красива, ты можешь выйти замуж и без приданого.

Клотильда насмехалась:

— Это что, семейная исповедальня?

— Да ты совсем обнаглела! — Папа свирепо уставился на нее, ожидая, что она попросит прощения и займет наконец свое место за воскресным столом.

Клотильде не хотелось ссоры, но она не могла заставить себя просить прощения. Она понимала, что зашла слишком далеко, но, если сейчас отступить, ей никогда не видать свободы. А Гастон ждет. Им не стоит бросаться: он достаточно богат и без ума от нее. Всего несколько минут назад он уверял, что лишь ангелы могут сравниться с ее красотой, которой приличествует соответствующая оправа. И все же хотя она и не хотела уступать, не стоило слишком сердить Папу. Мало ли что еще ей обещали, а что толку? Она заколебалась, не зная, как поступить.

Папа тоже не хотел сцен, но боялся, что, прояви он слабость, остальные воспользуются этим, Огюст в первую очередь. Клотильда еще пойдет на понятный, уверял он себя, это не впервые. Папа сказал:

— Садитесь все, потом решим, как ее наказать.

— А как быть с моим другом? — спросила Клотильда.

— А ты пригласи его к нам, — сказал Папа. — Лишний человек не объест, заодно и познакомимся.

Но это невозможно, подумала Клотильда. Гастон из хорошей семьи, чуть ли не самой богатой в Руане; если он тут побывает, то уже никогда не захочет с ней знаться. И так еле-еле уговорила подождать ее на бульваре Сен-Жермен.

— Прости меня, Папа, — сказала она, — но мы уже договорились пообедать в другом месте. — Теперь она даже гордилась своим неповиновением.

— Значит, мы для него недостаточно хороши, — заключил Папа.

— Я этого не говорила, — сказала Клотильда.

— А и не надо говорить. Это так же ясно видно, как страусовые перья на твоей шляпе.

— Ему они нравятся.

— А мне нет. — Папа протянул руку, чтобы схватить их, но она уклонилась.

На минуту воцарилось молчание. Остальные застыли на месте будто статуи. Терпению Папы пришел конец. Когда Клотильда вышла за накидкой, он бросил ей вслед:

— Если ты сейчас уйдешь, можешь не возвращаться.

— Это серьезно?

— Да, — подтвердил Папа. Слова Папы явно произвели впечатление. Клотильда приостановилась, и решимость Папы еще больше возросла. — Ты должна подчиниться.

— А если я не подчинюсь?

— Тогда собирай вещи, уходи.

— Но почему?

— А потому, что иначе тебе одна дорога в Сен-Лазар, в женскую тюрьму. — Папа явно не шутил, и она испугалась.

— Мадемуазель, знаете ли вы, что в Сен-Лазаре тысяча окошечек, ужасных, маленьких и все с решетками. А сколько там проституток, и все больные, а некоторые даже сумасшедшие. Я-то знаю — доставлял письма в тамошнюю префектуру. И не хочу, чтобы моя дочь туда попала.

Выражение ужаса в глазах Клотильды сменилось гневом:

— Как вы можете так поступать со своей дочерью!

— Тогда ты уже больше не будешь моей дочерью.

Мама сказала:

— Жан, она молода, упряма, надо ее простить.

— После того как она меня оскорбила?

— О Жан, и все из-за того, что она с тобой не согласна?

— Она не слушается. Только то и делает. Все мои дети от рук отбились, — сказал он удрученно, но исполненный решимости положить этому конец, поставить на своем, доказать сыну свою силу, пока не поздно. — Даже тихоня Мари.

— Жан, ты не можешь выгнать ее на улицу.

Папа с трудом сдерживал себя. Как смеет Мама защищать ее? Что она ей, родная мать? Теперь все против него! Отступать поздно: он зашел слишком далеко.

— Если ты ее любишь, — говорила Мама, — ты ее простишь.

Папа молчал. Сидел словно каменный.

Клотильда, которая все время стояла, словно застыв на месте, теперь пошла за накидкой.

Папа бросил ей вслед:

— И не возвращайся.

Мама снова принялась умолять Папу смягчиться, к ней присоединилась Мари, а потом и Огюст, но их сопротивление только укрепило его решимость доказать свою власть. Клотильда схватила накидку и бросилась к дверям. Мама в растерянности замерла у плиты.

Клотильда задержалась в дверях. Она и Папа надеялись, что кто-то уступит, но ни один не мог побороть себя. Она побледнела, выбежала из комнаты. Мари и Огюст бросились за сестрой, но та уже села в экипаж, ждавший на углу.

Папа пробормотал:

— Шлюха, как есть шлюха! Помяните мое слово!

Мама воскликнула:

— Жан, как ты можешь так говорить? Ты же знаешь, что ей не на что жить!

Папа стукнул кулаком по столу:

— Хватит!

Огюст был потрясен: Папа назвал Клотильду шлюхой.

Он не вернулся за стол к неоконченному обеду, а так и остался у дверей после того, как бросился за Клотильдой, и Папа прорычал:

— Иди на место, не валяй дурака. Ешь!

— Не хочу.

— Так не дергайся, стой спокойно.

— Я и стою.

— Садись, я тебе сказал! Господи!

Огюст знал, разумней всего подчиниться, но не мог. А вдруг Папа выгонит и его? Куда денешься? Но он должен рисовать.

Папа жег взглядом сына, а тот упрямо застыл на месте, недвижимый, что скала. С Клотильдой все нехорошо получилось, а тут еще сын… Не может же он лишиться своего единственного сына, слишком уж будет унизительно. Так они и взирали друг на друга, пока Мари не предложила компромисс. Она негромко сказала:

— Я знаю бесплатную школу. Малую школу^[5].

— А кто будет платить за квартиру и еду?

— Я ему помогу, — сказала Мари. — Я могу продавать образки и медали.

— Ну и ну. — Папа был поражен. Уж от Мари-то неповиновения он совсем не ожидал.

Мари почувствовала, что сопротивление Папы слабеет, и сказала:

— В этой школе готовят больше чертежников, чем художников, чтобы юноши из бедных семей могли получить ремесло.

Папа спросил:

— А ты откуда обо всем этом знаешь?

Мари покраснела.

— Я познакомилась с одним молодым человеком, его звать Барнувен, он там учится.

— Почему ты не пригласила его сюда?

Она растерянно развела руками.

— Да я говорила с ним всего один или два раза.

— Он тебе нравится?

— Папа, ведь он художник.

— Не сбивай меня.

— Но ты говорил, что не любишь художников.

— Пригласи его. Я сам во всем разберусь.

— Но я не настолько его знаю.

«А Мари не столь уж, оказывается, смиренна, — думал Огюст, — и куда девался весь ее аскетизм? Даже в своем черном строгом платье она выглядит оживленной и хорошенькой. Интересно, близко ли они знакомы с Барнувеном?».

Мари поспешно добавила:

— Если Огюст окончит эту школу, то сможет работать у ювелира на улице Дофин, или стать гравировальщиком на улице Овернь, или краснодеревщиком где угодно в Париже. Папа, он там выучится ремеслу.

Папа проворчал:

— Где уж ему.

Мама сказала:

— Бедняжка Огюст, весь дрожит как лист. Хороший мой, неужели это для тебя так много значит?

Огюст кивнул.

— Одного желания мало, — ледяным тоном сказал Папа.

— Сколько мне за него платить тебе, Папа? — спросила Мари.

— Я не ростовщик, — ответил Папа.

— Десять франков в неделю?

Папа молчал.

— Двенадцать франков?

— Сказано тебе, что я не ростовщик и не лихоимец. Плати сколько можешь.

— Я буду платить сколько надо.

— Надо? — Папа пожал плечами. Надо всегда много. Щедрость ему не по карману. Давно бы уехал из Парижа, знать бы, что в Нормандии найдется место подоходней.

— Значит, ему можно поступить в эту школу? — спросила Мари.

— Откуда ты знаешь, что его примут?

— Обязательно примут, — уверенно сказала Мари.

Огюст подумал, что никогда еще не видел ее такой красивой. Он бросился к сестре и поцеловал в щеку, потом обнял Маму, которая подарила ему одну из своих редких улыбок. Он хотел поцеловать и Папу или хотя бы пожать ему руку, но только смущенно пробормотал:

— Спасибо, Папа.

А Папа все ворчал:

— Одна дочь шлюха, другая святоша, а сынок болван.

Папа чувствовал себя Иовом.

Несколько дней спустя Барнувен повел Огюста в Малую школу. Он делал это для Мари, видимо, желая блеснуть перед ней.

Барнувен был высоким худым семнадцатилетним юношей; розовощекий, горячий, самоуверенный, он был рад показать этому мальчишке, с кем тот имеет дело. Себя он считал выдающимся талантом, законным преемником Делакруа, в Малой школе он учился второй год и рассматривал ее лишь как ступень к Большой школе изящных искусств.

Огюст завидовал чуть заметному пушку, покрывавшему подбородок Барнувена, этой будущей бородке Ван-Дейка, завидовал его очаровательным глазам, тонким чертам, завидовал, что у Барнувена такой выразительный, насмешливый рот. Барнувен мог говорить на любые темы, а ему приходилось подыскивать слова. Барнувен уже одевался по последней моде — фрак, брюки со штрипками, мягкая шляпа — и курил трубку; длинные вьющиеся волосы падали на отложной, по моде Латинского квартала, ворот рубашки.

Школа находилась на улице Эколь Медисен, в районе, центром которого были Высшая школа медицины, Сорбонна, Высшая школа права, Школа изящных искусств и Обсерватория.

— Вот они, столпы французской науки, — указывая, гордо объявил Барнувен, когда они быстро шли по широкому людному бульвару Сен-Мишель и затем по узенькой живописной улице Расин.

Барнувен (ему нравилось, чтобы его звали просто Барнувен) так и сыпал словами. Он рассказывал изумленному Огюсту, который смотрел ему в рот:

— Малая школа была основана в 1765 году Жан-Жаком Башелье, любимым художником мадам Помпадур, это была школа прикладных искусств, а не изящных, как Большая школа. Она называется Малой в отличие от Большой школы изящных искусств. Но официально мы носим пышный титул. — Барнувен произнес его, словно это был титул целой империи: — Вы будете посещать Специальную имперскую школу рисования и математических наук.

Огюст не засмеялся, как тот от него ожидал.

— Друг мой! — воскликнул Барнувен. — Да ты не из болтливых!

— Верно, — согласился Огюст. Что ему было еще сказать?

— А Лекок^[6], когда у него настроение, умеет говорить. — Он не пояснил Огюсту, кто такой Лекок, но ясно было, что это необыкновенно важная личность. — Какому ремеслу ты обучаешься? Малая школа готовит чертежников, а не художников. Между прочим, студенты Большой школы говорят, что здесь учатся бездари, которые к ним не попали. Но от меня они так просто не отделаются. Ты-то чем хочешь заниматься?

— Я хочу стать художником.

— А ты когда-нибудь писал красками?

— Нет.

— А я — да. У меня уже неплохая техника, — Барнувен сказал это так, словно уже завоевал Салон. — А акварелью работал?

— Немного.

— Немного! Что значит немного? У тебя на уме, верно, не учеба, а развлечения?

Огюст столь яростно замотал головой, что Барнувен изумился.

— Ты точно решил поступить в Большую школу?

— Я попробую. Сначала подготовлюсь в Малой.

— Все пробуют. А там, того гляди, вообразишь себя и Микеланджело.

— Я никогда не видел его работ.

— А ты знаешь, кто он такой?

— Кое-что знаю. Мало. Меня все латыни учили.

— А теперь надумал стать художником?

Огюст пожал плечами.

— Если на то будет божья воля. И если буду стараться.

Барнувен уставился на него, словно увидел впервые, но они уже дошли до Малой школы, надо было входить.

Школа размещалась в замечательном здании семнадцатого века. Перед домом был сад. Они прошли во двор в большие кованые ворота под аркой. Над входом была латинская надпись: «Utilitas — Firmitas». Барнувен перевел растерянному Огюсту:

— «Практичность — Надежность». Видно, ты попусту долбил латынь. Тут здорово, правда?

Огюст кивнул и принялся рассматривать Геркулеса и Минерву, установленных по обе стороны входа. Около каждой статуи стояло по две ионические колонны. «Тут какое-то противоречие, — подумал он, — скульптура греческая, а фасад в замысловато-декоративном стиле барокко». Само здание было круглое и завершалось куполом, который ему не понравился: слишком велик, да и дурного вкуса — скорее уж для церкви, а не для художественной школы.

Барнувен ввел его в главный зал — некогда просторный салон, теперь превращенный в студию. Высокий потолок, большие продолговатые окна, самый лучший свет на северной стороне. Стены увешаны многочисленными рисунками, выполненными углем, белой, красной и черной пастелью, а также несколькими картинами, преимущественно копиями. В конце зала возвышалась платформа с широкой доской для рисования, за ней стоял человек. Перед доской находился станок для модели, несколько табуреток и примерно штук сорок тяжелых с прямыми спинками стульев с мольбертами перед каждым, на многих из них стояли рисунки.

Студенты — все молодежь, что-нибудь от четырнадцати до восемнадцати лет. Огюст отметил это с облегчением — значит, он не будет слишком выделяться. Не было слышно ни шуток, ни разговоров. Он почувствовал, что здесь к делу относятся серьезно, что это не для безответственных или ленивых; здесь учатся зарабатывать на жизнь, чтобы избегнуть нищеты и не окончить свои дни безвестным бродягой в морге или в Сене, чтобы не оказаться без работы или чтобы не идти по стопам отцов.

У него бешено забилось сердце, когда Барнувен представил его Горацию Лекоку де Буабодрану, человеку, стоявшему на возвышении.

— Мэтр, это Огюст Роден, он хочет поступить в Малую школу.

Лекок внимательно посмотрел на Огюста. Это был темноволосый мужчина средних лет, с резкими чертами лица, потухшим взглядом, но когда что-то интересовало его, как сейчас Огюст, карие глаза его блестели, светились жизнью, ведь каждый новый ученик — это новый мир, новый вызов, рождение чего-то нового или — тут лицо его вновь помрачнело — новое разочарование. «Удивительное лицо, — подумал Огюст, — длинное, худое, высокие выдающиеся скулы, умный лоб и глаза, видящие все насквозь». Огюсту казалось, что взгляд Лекока гипнотизирует его. Мэтр его спрашивал:

— Вас интересуют изящные искусства?

— Да. — И как тот догадался? Барнувен сказал ему, что Малая школа готовит ремесленников.

— Где-нибудь учились раньше?

— Нет.

— Откуда вы знаете, что сможете стать художником?

— Я рисую с пяти лет.

— На полотне? — Лекок усмехнулся.

— На оберточной бумаге.

Лекок изумился, и Барнувен, который знал обо всем от Мари, поспешил объяснить.

— А, — сказал Лекок, — еще один бедный студент.

Огюст кивнул.

— Почему вы не пришли к нам раньше?

— Я ходил в обычную школу, учил латынь и арифметику.

— Понапрасну теряли время?

Огюст с благодарностью взглянул на него.

— Вы принесли какие-нибудь рисунки?

— Нет. Значит, меня не примут?

Ученик отвлек Лекока, и он не ответил, а Барнувен прошептал:

— Осел, конечно, примут. Тут нет экзаменов и за обучение не платят. Ему надо знать только, в какую группу тебя поместить.

Лекок вновь обратился к Огюсту — тот стоял напуганный и одновременно завороженный — и резко сказал:

— Всех моих студентов можно разбить на две группы. Одни прирожденные служаки, которые хотят изображать только прямые линии, хотя таковых и в природе не существует. Хотят рисовать в соответствии с правилами, хотя в жизни нет правил. Эти обычно добираются до Большой школы, где занимаются тем, что подражают классикам. Их следовало бы передушить еще при рождении. Но мне приходится учить их в этой свободной республике искусств. Вторые — их немного, и нельзя предсказать, откуда они появятся, — пытаются смотреть на вещи своими глазами, иметь свое мнение, на манер Рембрандта. Большинство художников смотрит на мир глазами своей семьи, своих учителей, своих хозяев, глазами общества, в котором они живут. А вторые, те, что идут по стопам Рембрандта, учатся игнорировать их мнение и смотреть на все своими собственными глазами.

Огюст был в отчаянии. Он видел так мало, так плохо. Никогда ему не попасть в Большую школу, никогда не будет он выставляться в Салоне, единственном месте, где можно продать картины, никогда ему не подняться до уровня Малой школы, которую сейчас олицетворял Лекок.

— Но вы, конечно, считаете, что в искусстве должна быть тишь и благодать, — сказал Лекок.

— Почему же? Я ведь не имею о нем никакого представления.

— Значит, вы сами определите свой уровень, — равнодушно сказал Лекок. — Научитесь подражательству, станете поклонником прямых линий.

Лекок уже было отвернулся от него, когда Огюст воскликнул:

— Мой отец считает меня идиотом, потому что я хочу попасть сюда! Но мне надо попасть! Я не знаю, почему, но надо. И я могу рисовать. Я знаю, что могу.

Лекок улыбнулся: что ж, мальчик хотя бы умеет сердиться.

— Так рисуйте, — сказал он.

Огюст повернулся за советом к Барнувену, но тот с таким превосходством и высокомерием пожал плечами, что Огюст не мог этого стерпеть. Он сел на свободный стул и взял черный пастельный карандаш. И хотя все было незнакомым, непривычным, растерянность его прошла, как только лицо Барнувена стало вырисовываться на бумаге. Огюст не мог думать ни о чем другом, и когда Лекок неожиданно остановил его, он разочарованно сказал:

— Но я же еще не кончил.

— Достаточно. — Лекок рассмотрел рисунок, затем взглянул на Барнувена: — А ваш друг не из льстецов.

Барнувен посмотрел на свой рот на рисунке, привлекательный и одновременно несколько хитроватый, и объявил:

— Примитивно. Мазня. Совсем не похоже.

Лекок сказал:

— Но он вас таким видит.

— Это шутка неудачная, — ответил Барнувен.

— Прости меня, — негромко сказал Огюст. — Я вовсе не хотел нарисовать карикатуру.

Барнувен великодушно махнул рукой в знак прощения, а Лекок сказал:

— Это не карикатура. Как ваше имя, юноша?

— Роден. Огюст Роден.

— В следующий раз, Роден, когда будете изображать столь элегантного молодого франта, пользуйтесь пером для тонких линий. А то тут слишком много размазанных пятен.

— Я никогда не рисовал пером. У меня нет денег.

— Потом купите. У вас дело пойдет, даже без единого су. Отлично.

— Благодарю вас, мэтр.

— Вы будете заниматься в утреннем классе вместе с начинающими.

— Я думал… — Огюст остановился, не в силах продолжать; он хотел что-то сказать, но ему было неловко.

— Вы думали, дорогой друг, что принадлежите к ученикам второго типа, к Рембрандтам. Это еще надо доказать. Времени у вас хоть отбавляй. А пока будем учиться рисовать и только рисовать. Этого умения нам всем недостает. И вам тоже, Барнувен, — добавил Лекок, заметив недовольство на его лице.

Барнувен сказал:

— Я стараюсь изо всех сил.

— Все мои ученики стараются, — назидательно сказал Лекок. — Стараться каждый может.

Следующие несколько месяцев все шло по заведенному распорядку: по утрам классы в Малой школе. Во второй половине дня поощрялось посещение Лувра, чтобы изучать и копировать рисунки и гравюры Микеланджело и Рембрандта, знакомиться с другими мастерами. Два вечера в неделю посвящалось рисованию обнаженной натуры.

Огюст был очарован Лувром — новый мир открывался перед его жадным взором. Фантен-Латур говорил:

«Лувр — величайшая из всех школ». И завороженный Огюст соглашался, потому что впервые видел подлинники Леонардо, Тициана, Рафаэля, Рубенса, Рембрандта и Микеланджело и был в восторге оттого, что мог выбирать мастеров на свой собственный вкус. Обширные галереи были полны картин, которые ему нравились. У Огюста глаза разбегались. Привлекали и «Данте и Вергилий» Делакруа^[11], и «Мадонна в скалах» Леонардо, и «Прекрасная садовница» Рафаэля, но ближе всего ему были Микеланджело и Рембрандт. Слезы набегали на глаза — так он напрягал зрение, чтобы лучше видеть.

Он простаивал часами перед их рисунками и гравюрами, чтобы запомнить навсегда, на всю жизнь. Произведения Микеланджело были для него олицетворением энергии, мощи и силы, а Рембрандт волновал своей прямотой и изобилием человеческих чувств. Он заметил, что рисунок Микеланджело был ярок, выразителен, что флорентиец часто прибегал к преувеличению и намеренному искажению, в то время как Рембрандт с помощью пера, карандаша и пастели с необычайной силой создавал свой собственный реальный мир без драпировок, сложных деталей и приукрашиваний, мир знакомых лиц и всем понятной любви. Огюсту хотелось пальцами ощупать их работы, но это было невозможно, никто так не поступал, и все же это желание не давало ему покоя.

День за днем он копировал или рисовал по памяти, не делая больше разницы между копированием и рисованием по памяти, и то и другое ему теперь давалось одинаково легко. По-прежнему не расставался с альбомом для зарисовок, делал сотни рисунков.

Он полюбил акварель и масляные краски, когда увидел, как умели работать с ними великие мастера. Все, что он видел в Лувре, вызывало в нем бурю чувств. Он и не представлял, что на свете существует такое великолепие. И галереи музея и студенты и художники, которые изучали картины в Лувре, наблюдали, копировали, их постоянные разговоры об искусстве разжигали в Огюсте желание рисовать и писать красками. Жажда учиться и открывать для себя новое была неутолимой.

День ото дня его рисунки становились все лучше. Огюст понял, что нет предела изучению человеческого тела. Особое внимание он уделял торсу и голове. Тут он отдавал предпочтение мужскому телу; он считал, что оно обладает большими преимуществами, чем женское: сильное, с более мускулистой спиной, плечами и торсом. А руки, какие они разные, какие выразительные, сколько жизни в каждом жесте, движении!

Огюст делал вид, будто ему безразлично, что он не пишет красками, но когда как-то одним весенним утром Лекок остановился возле него и спросил: «А почему вы не посещаете класс живописи? Вы уже достаточно подготовлены, Роден», — он почувствовал новый прилив энергии и торопливо ответил:

— Вы говорили нам, что все силы мы должны отдать рисунку, что рисунок никогда не изучишь до конца.

— Все это верно, но вам пора начинать серьезно работать акварелью и маслом. Если не хотите остаться просто гравером.

— Нет, я… — Огюст замолчал.

— У вас нет денег на краски. Печально.

— Что вы думаете о моих рисунках?

— Пожалуй, вы слишком следуете за Рембрандтом, и еще от них так и разит Лувром.

— Но вы сами послали меня туда.

— Я послал вас в Лувр, чтобы вы научились видеть и работать, приобрели самостоятельность и полагались бы только на самого себя.

— Но что мне делать? — Это был крик сердца.

— Что делать? Ведь у вас нет красок. У нас бесплатная школа, но у Наполеона III не хватит средств, чтобы снабжать всех красками. Значит, впереди один путь — вы станете ремесленником, орнаментщиком. Печально. Вы хорошо рисуете.

— Я могу рисовать по памяти фигуры Микеланджело.

— Знаю, — вздохнул Лекок. — Это видно, стоит взглянуть на ваши рисунки. Попробуйте добыть краски, и я запишу вас в класс живописи, тогда посмотрим, на что вы способны.

Огюста перевели в класс живописи, где он мог работать пастелью, масляными красками, акварелью, рисуя с натуры или то, что приходило в голову (ученикам предоставлялась полная свобода в выборе метода и в экспериментировании), но у него не было на это денег. Он сказал тете Терезе, что его перевели в класс живописи, и она обещала достать краски у Дроллинга, чего бы это ей ни стоило, даже если придется просто украсть. Через несколько дней она принесла начатую коробку красок.

«Какие прекрасные краски», — думал Огюст. В самом радужном настроении он принялся смешивать разные цвета на палитре, у него захватывало дыхание от восторга, он чувствовал себя изумительно! Его умению нет предела! Сегодня утром он измерил свой рост — пять с половиной футов, за год он вырос на два дюйма; пожалуй, ему стоит приняться за свой автопортрет, многие художники рисовали автопортреты. Он отправился искать свободный холст и обнаружил один, который можно было почистить. Вернувшись на место с этим жалким холстом, он застыл как вкопанный. Его краски исчезли! Легро, работавший рядом, сказал, что не видел их; Барнувен просил оставить его в покое. Огюст знал, что Барнувен их взять не мог: родители давали ему достаточно денег, Огюст заглянул под стул, за мольберт, но нигде не было и следов драгоценной коробки. Кто-то стащил ее. Он моргал, стараясь скрыть слезы. Радости его как не бывало.

Так он просидел весь вечер, не нарисовав ни черточки.

Тетя Тереза посочувствовала, но сказала, что Дроллинг обнаружил пропажу красок и теперь держит все под замком.

В следующие вечера Огюст писал время от времени, когда ему удавалось подобрать тюбик краски, выброшенный каким-либо более состоятельным учеником. Но нужный цвет находил редко; ходовые цвета всегда выжимали до последней капли. Он был в отчаянии. Оставалось просто сидеть сложа руки, но уйти не было сил. Он пытался делать наброски, но продолжать бессмысленно. Папа был прав, он просто нищий, и у него одна дорога — стать рабочим, может, краснодеревщиком или скульптором-орнаментщиком. Другого выбора нет. Огюст не мог рисовать, какой теперь в этом смысл? Он решил разорвать свои рисунки и уже взял их в руки, когда Лекок остановил его.

Лекок хотел их видеть.

— Зачем?

— Чего вы спрашиваете, глупец! — Никогда прежде не замечал он у Лекока такого раздражения. — Это мне решать, что делать с вашими рисунками! — Лекок уставился на них и сказал: — Я возьму их себе.

— Зачем?

— Это все, что вы можете сказать? Зачем!

Огюст встал.

— Я не обязан здесь оставаться.

— Нет, мой друг, не обязаны. Вы вообще не обязаны что-либо делать. Даже рисовать, есть, спать. Но вы не можете просиживать здесь целые вечера, ничего не делая.

— Я могу уйти.

— И отказаться от искусства вообще?

— У меня нет денег на краски и холст.

— Знаю. — Лекок смотрел на юношу. Лишенный всего, он готов погубить жизнь из-за того, что у него не было нескольких су, да нет, совсем не су, а франков, которые негде добыть, — общий бич всех студентов и художников, столь обычный, что никто не придавал этому значения. Но Роден — один из его лучших учеников. Любые чувства находили глубокий отклик в душе этого юноши. Улыбнись ему счастье, он мог бы стать выдающимся человеком, а если не станет, что ж, он не будет ни первым, ни последним из тех, кому не повезло. И все же Роден далеко шагнул вперед. Будет потерей, если он теперь уйдет, — у него такая тяга к учению.

Вдруг Лекок коротко, отрывисто сказал:

— Я что-нибудь придумаю, Роден. Вам незачем сидеть здесь без дела. Отправляйтесь в класс ваяния. По крайней мере будете чем-то заняты.

— Мэтр, я ничего не знаю о скульптуре.

— Научитесь. Вы быстро схватываете, когда заинтересованы.

— Я устал. — Он хотел сказать: устал от борьбы, потерпел поражение.

— А вы думаете, я не устал! — воскликнул Лекок. — Думаете, вы первый талантливый студент, которого я лишился, и все из-за нескольких франков? Ведь я научил вас тому, что знаю, вы теперь умеете прилично рисовать, умеете сами во всем разбираться! Уходите, я вас не держу!

Огюст, потрясенный этим взрывом чувств, не знал, как поступить.

— Микеланджело был также и великим скульптором. Вам не повредит еще немного поучиться. Это поможет вам усовершенствовать технику рисования человеческой фигуры, а тем временем мы придумаем, как вас оставить в классе живописи. Идемте, я вас туда отведу.

Нерешительно вошел Огюст в класс ваяния. Он разглядывал мокрую глину, тяжелые груды гипса, терракоту и мрамор, лестницы, станки для модели, инструменты, которым не было счета. Это был совершенно незнакомый ему мир.

Лекок сказал:

— Вы сильный, и у вас гибкие пальцы. Не выйдет скульптора — сможете стать приличным формовщиком или литейщиком.

Лекок ушел, словно испугавшись, не слишком ли он расчувствовался.

В комнате было всего несколько студентов, но Огюст вдруг обрадовался, что Лекок привел его сюда. Неведомая сила влекла его к камню. Кругом стояли законченные статуи и копии со знаменитых произведений, и они излучали такую красоту и силу, что ему хотелось прикоснуться к ним. Крепкими пальцами смял глину, и новые чувства охватили его. Хотелось закричать: «Мне это нравится!» — но боялся, что это прозвучит сентиментально. Здесь он чувствовал себя равноправным, не надо было напрягать близорукие глаза, чтобы рассмотреть детали картин. Какое преимущество! Ему не надо было видеть, он мог ощущать, и чем ближе к глине, тем лучше.

Под разными предлогами Огюст день за днем отдавал работе в классе ваяния. Он забыл о красках и о холсте. Все его тело жило этой работой, а не только один ум, как при рисовании. Камень был твердым и холодным, но в нем была своя мягкость и влекущая теплота. У него появилась новая любовь — он мечтал о Венере Милосской. Когда никто на него не смотрел, он ласкал ее тело. Новое, непреодолимое желание завладело им — прикасаться к камню, резать его, придавать ему форму.

Лекок обнаружил Огюста в классе ваяния и сказал, что он должен вернуться в рисовальный и живописный классы — он даст ему краски.

— Я не могу, — ответил Огюст. — Я должен работать здесь.

— Хорошо. Но скульптору нужно уметь и рисовать.

Огюст словно прирос к полу.

— Роден, вы хотите быть скульптором?

Огюст энергично кивнул.

— Скульптура — дело не доходное. Тут надо иметь огромную поддержку. Единственно, кто в наши дни покупает скульптуру, — так это государственные учреждения и музеи. Нет больше великих монархов, нет больших состояний и великих покровителей искусств, как это было при Микеланджело. Да и сами материалы теперь стоят куда дороже.

— Пусть так, — сказал Огюст, — но я должен здесь работать. — Он посмотрел на копии Венеры, Ники Самофракийской^[12], Давида^[13]. — Я должен работать с камнем. Это самый подходящий материал для человеческой фигуры.

— Вот как!

— Можно мне здесь остаться, мэтр? Это дело я никогда не брошу. Можно?

— Что ж, я не бессердечный человек.

— Я поступлю учеником в литейную, научусь литью.

— В этом нет необходимости, по крайней мере сейчас. Оставайтесь здесь и посещайте классы живой натуры. Вам теперь особенно понадобится умение рисовать.

Огюсту хотелось поблагодарить Лекока. Но как это сделать? Чувства благодарности, изумления и восхищения переполняли его.

Секунду они молчали, затем Лекок сказал:

— Работайте, Роден. Сколько вы уже сделали рисунков?

— Кажется, пятьсот или шестьсот. Не считал.

— Мало, если вы хотите стать скульптором. Очень мало, мой друг.

— Вы будете меня учить?

— Кое-чему. А сейчас отправляйтесь к отцу и расскажите обо всем, чтобы не возникло затруднений.

Огюст шагал под холодным дождем. На мостовой стояли лужи, и ноги скользили по булыжнику. Меньше года прошло с тех пор, как Папа отпустил его в Малую школу, но Огюст теперь чувствовал себя совсем иным — он стал старше, опытнее. Пламя служения искусству охватило его — Папа, конечно, назовет это чумой, но Папа не должен удивляться, время неожиданностей прошло.

Дома еще не ложились, посреди кухонного стола тускло светилась керосиновая лампа. В комнате было холодновато, хотя топилась плита; дом был каменный, а Папа всегда говорил, что камень не нагреешь по-настоящему, камень — он бесчувственный.

Огюст тут же выпалил:

— Извини меня, Папа, прости, но я хочу быть скульптором.

— Скульптором! — Папа в растерянности пожал плечами, возвел глаза к небу и объявил: — Ты даже не идиот. Ты сумасшедший!

— Лекок говорит, что у меня для этого подходящие руки.

— Лекок говорит! — возопил Папа. — Да у тебя руки рабочего! Такие сильные руки, а он хочет стать скульптором! Какая глупость!

— Прости, Папа, но я должен.

— Папа, прости? А зарабатываешь ты на жизнь?

— Нет.

— И сколько еще надо времени? Год? Пять лет?

— Пять. Как самое малое. Если все пойдет хорошо.

— А если нет?

— Этого не предскажешь, Папа. У меня не будет ни работы, ни заработка. Только бесплатное обучение, как теперь.

Мари решила вмешаться:

— У него будет ремесло.

— Резчика по камню? — Папа скептически улыбнулся. — Ничего он не добьется, ручаюсь. — Он махнул рукой. — Моего разрешения ты не получишь.

Огюст приготовился, что его выставят на улицу, но Папа оказался более практичным.

— Ты останешься, только если будешь платить.

— Я буду платить, как и прежде, — сказала Мари.

— Еще бы. Такая же дура, как и он. Ничего, кроме Барнувена, видеть не хочешь, да вот он-то тебя видит ли?

Мари вспыхнула. Мама принялась читать молитву. Огюст сказал:

— Барнувен у нас один из самых многообещающих студентов.

— Спасибо за сообщение, — оборвал его Папа. — Ты теперь все знаешь. А вот как зарабатывать себе на жизнь, не знаешь, ты умрешь еще более нищим, чем я. Постарайся хотя бы научиться ремеслу резчика, хоть не будешь голодать. — Тяжело передвигая ноги, он вышел из комнаты и увел за собой Маму.

Мари подождала, когда затихли шаги, и спросила:

— Значит, Барнувен такой хороший студент?

— Выдающийся. Но он любит девушек. — Огюсту не хотелось огорчать сестру, но пусть лучше узнает сейчас, чем потом.

— Я видела его в воскресенье, в церкви. Он хочет, чтобы я ему позировала.

— Из тебя выйдет прекрасная модель.

— Ты уверен, что хочешь стать скульптором?

— Я в этом не сомневаюсь.

Нежное лицо Мари оживилось, и Огюст решил набросать ее портрет. На ней было строгое черное платье, черное потому, вдруг пришло ему в голову, что на нем не видно грязи, легче чистить, да и изнашивается не так заметно. Огюст облачил ее в более красивую одежду. Он рисовал быстро. Через несколько минут рисунок был готов. Глаза ему особенно удались — глубоко посаженные и такие выразительные. Он отдал рисунок и сказал:

— И Барнувен так не нарисует.

Мари осторожно взяла рисунок:

— Мне нравится, — сказала она, — и рисунок Барнувена мне бы тоже понравился.

Огюст не слушал. Он выхватил рисунок, он хотел сделать ее более женственной.

— Когда у меня будет своя мастерская, я сделаю твой портрет в бронзе, — объявил он. — Вот увидишь, он будет куда более выразительным.

Огюст долго не мог заснуть. Далеко за полночь сидел на своей старой кровати, делая наброски головы Мари, которую собирался вылепить при первой же возможности.

Но представилась такая возможность не скоро. Огюст решил, что должен попытаться попасть в Школу изящных искусств и в то же время продолжать занятия с Лекоком, и отложил все, что могло помешать подготовке, даже работу над бюстом Мари.

— Стремление попасть в Большую школу изящных искусств — просто идиотство, — сказал Лекок, — его там просто затрут.

Барнувен сказал, что ему туда никогда не попасть; Дега не посчитался с такими предсказаниями, сам сделал попытку и был принят; Фантен-Латур был принят со второго раза и тут же разочаровался; Далу и Легро прилагали все усилия и в конце концов, воспользовавшись протекцией, были приняты. Поэтому Огюст с головой погрузился в работу.

Следующие несколько лет Огюст усердно готовился к экзаменам в Школу изящных искусств. Вставал до рассвета, чтобы начать восемнадцатичасовой рабочий день. С первыми лучами солнца спешил в студию к Лекоку. Лекок, довольный его рвением, отводил один час на рисование с натуры или копирование, помогал спланировать день. Второй час Огюст рисовал по памяти. С девяти до двенадцати лепил в Малой школе. Точно в полдень он перебегал через Сену по мосту Искусств и оказывался в Лувре, где с жадным вниманием изучал рисунки Микеланджело и его скульптуры^[14]. Два дня в неделю Огюст проводил в Имперской библиотеке, изучая рисунки Пуссена, Лоррена, Ватто, Буше и Фрагонара. Он не присаживался, даже чтобы поесть. По пути он наскоро съедал хлеб и шоколад; редко ходил шагом, чаще бежал из класса в класс. На еду оставались сущие гроши, и он делал вид, что это ему безразлично.

Вечно голодный, часто усталый, он не мог замедлить этого лихорадочного ритма. Он знал: если приостановиться, нарушится его связь с великими произведениями искусства, иссякнет их вдохновляющая сила и его жадность к работе — и останется одно лишь отчаяние.

Когда запирали двери Лувра и библиотеки, сторожам приходилось выгонять его. И снова он носился по городу; лишь изредка, когда Мари совала ему пару лишних су, он позволял себе тарелку лукового или чечевичного супа. Времени у него всегда было в обрез. С пяти до восьми — класс рисования на фабрике гобеленов. Это было далеко и от Лувра и от Имперской библиотеки, а ему приходилось ходить туда пешком. После восьми наступало время его любимых классов: два вечера в неделю обнаженная натура у Лекока; три вечера работал со скульптором-анималистом Бари, которому его рекомендовал Лекок.

Огюст упорствовал в своем желании изучать скульптуру, и Лекок особенно подчеркивал необходимость знания анатомии. Он говорил:

— Микеланджело был великим знатоком анатомии. Учитесь у Бари^[15]. Он знает анатомию, как никто из современных скульпторов.

Огюст спешил на экзамен в Школу изящных искусств, полный радужных надежд, но эти надежды очень быстро растаяли. Экзамен для поступающих на скульптурное отделение проводился в огромном холодном зале амфитеатра, уставленном рядом однообразных и безжизненных римских статуй. Посередине поместили средних лет натурщика, а экзаменующихся рассадили возле него строгим аккуратным полукругом.

Огюсту не разрешили представить бюст Папы: по правилам Школы изящных искусств поступающие не имели права представлять оригинальные работы, а должны были лепить с натуры, которую назначат. Это первое разочарование показалось Огюсту дурным предзнаменованием. Испугало его также и большое число экзаменующихся: он ощущал себя затерянным в этой толпе. Да и времени отвели мало. Они должны были работать по два часа в день и полностью закончить фигуру в шесть сеансов. Но ведь так не успеть справиться и с головой, думал Огюст. Он почувствовал, что попал в ловушку. Не экзамен, а состязание в быстроте.

В конце второго дня Огюст все еще делал наброски фигуры, прикидывал, обдумывал, стирал, а большинство уже выполнили работу почти наполовину. Статуи, окружавшие амфитеатр, были гладкими, хорошо отполированными, и работы экзаменующихся имели тот же лоск.

«Но ведь это неверно», — думал Огюст. У натурщика мускулы грубо выпирали, и лепить их гладкими, зализанными значило противоречить истине. Натурщик совсем не отличался красотой, а экзаменующиеся старались перещеголять один другого в приукрашивании модели.

И еще Огюсту хотелось прикоснуться к плоти. Их рассадили в алфавитном порядке, и он оказался позади. Ему было плохо видно натурщика, осязание могло бы возместить слабость зрения. Но когда он сделал такую попытку, все ужаснулись. Экзаменаторы предупредили: еще одно нарушение правил — и его лишат права участвовать в экзамене. Он пытался было работать в своем собственном темпе, но скоро был захвачен общим стремлением закончить работу побыстрее, не отстать от других — это было важнее всего.

В последний день экзамена, когда он все еще заканчивал фигуру, хотя все остальные уже завершили работу, к нему подошел один из экзаменаторов, маститый член профессорского клана Школы изящных искусств. Человек преклонных лет, он нетвердо держался на старческих слабых ногах и был облачен в длинный черный сюртук, как у гробовщика; очки в серебряной оправе повисли на кончике носа. Экзаменатор уставился на Огюста — не на его работу — с уничтожающей строгостью, но Огюст все продолжал лихорадочно работать — два часа уже истекли, а ему еще надо было немного изменить лоб. И тогда экзаменатор сказал:

— Разрешите.

Огюст отступил в сторону чуть ли не со вздохом облегчения, и экзаменатор написал в списке ясными крупными буквами: «Не принят».

Все в Огюсте взбунтовалось против этого приговора. Это была лучшая из его работ, в ней была глубина, и содержание, и перспектива, и движение, но экзаменатор одним мановением руки остановил его протесты. Он может попытаться поступить на следующий год. Это должно было служить ему единственным утешением. Он с раздражением заметил, какие у экзаменатора мягкие, вялые руки, длинные, выхоленные ногти, — разве можно вылепить что-нибудь такими слабыми руками? Это его совсем опечалило. Немощь экзаменатора словно подрывала авторитет самого искусства ваяния.

Барнувен подбежал к Огюсту, он был страшно доволен собой, так и сиял и хвастался:

— Я сделал фигуру в стиле Буше. Все получилось прекрасно. Я такой паинька. Они от меня в восторге.

— Тебя приняли?

— Еще бы! Друг мой, скоро я тут все стены завешаю своими картинами.

— Мари будет довольна.

Барнувен промолчал.

Может, Барнувен не расслышал? Барнувен махал нескольким приятелям, которые тоже были приняты.

Как-то вечером Огюст застал Мари в слезах. Прошло несколько месяцев после окончательного провала в Школе изящных искусств. Было уже поздно, родители спали, и Мари думала, что ее никто не услышит. Огюст обнял сестру, и она, всхлипывая, призналась:

— Барнувен женится.

— Ты это точно знаешь? — Ему не верилось: вот уже два года, как Барнувен и Мари встречались почти каждое воскресенье.

— Он мне сам сказал. У меня нет приданого, а у нее двадцать тысяч франков. Этого им хватит надолго. Она высокая, здоровая, он говорит, у нее полная грудь, сильные ноги, а талия, как у натурщицы. И двадцать тысяч франков впридачу.

Огюст пытался утешить сестру, но безрезультатно. Мари была уверена, что ее жизнь кончена. Огюст предложил:

— Я с ним поговорю.

Но Мари пришла в ужас.

— Нет-нет, — шептала она. — Он никогда мне этого не простит.

— Но если он тебя больше не любит?

— Нет, любит. Это все из-за приданого.

— Может быть, он любит ее. — Пусть лучше Мари поверит в это и смирится.

— Он любит меня. Он сказал.

— А ты?.. — Огюст умолк, нелегко было спрашивать об этом собственную сестру.

— Не поддалась ли я на его уговоры? — прошептала она. — Он упрашивал, раз сто, наверное. Но одно дело, если бы он сделал предложение… Послушай, Огюст, я знаю, что Барнувен об этом думал, но он не может жить в бедности.

— Что же делать? — спросил Огюст.

— Я пойду в монахини, — вдруг решительно заявила Мари.

— Мари! — Мысль о разлуке с сестрой даже на время была невыносима.

— Ну а ты? — спросила она. — Тебе кто-нибудь нравится?

Ему было не до любви, слишком он беден для этого.

— Я слишком занят, — ответил он.

— Мама будет рада, если я стану монахиней. Она отдаст дочь богу. И я замолю грехи Клотильды.

— Ты этого хочешь?

— Но раз мне не дано того, что хочу! — всхлипывала она. — Куда еще деваться?

— Может быть, ты и права, Мари, — сказал он покорно. — Нелегко жить по-прежнему и делать вид, что не больно, когда лишишься того, что дорого.

Мари не ответила. Она опустилась на колени и молилась со всей страстью своей набожной души. Слезы слепили ей глаза, губы дрожали, но теперь голос ее был тверд. Сомнения оставили ее, и она почти совсем успокоилась. Может быть, это только к лучшему, как сказал Огюст, может быть, в душе бог всегда был ее единственным избранником.

Следующие несколько месяцев кафе Гербуа^[24] заменяло Огюсту дом. Комната на улице Эрмель была крошечной и мрачной, работа лепщика — серой и скучной, и ему не о чем было говорить с другими рабочими. Он пользовался теперь мастерской Лекока и вечерами по нескольку раз в неделю занимался у Бари, но, несмотря на это, чувствовал себя по-прежнему начинающим студентом.

А в кафе Гербуа он чувствовал себя художником. Оно находилось на широкой улице Батиньоль, от него пешком можно было добраться до его комнаты и до мастерских друзей. Это был захудалый рабочий район неподалеку от Монмартра, и здесь начали селиться многие художники. Квартиры тут были дешевыми, улицы живописными, почти что деревенскими, да это и была почти деревня, и на художников тут никто не обращал внимания. После года монастырского затворничества Огюста особенно привлекали дружеская обстановка и оживленные беседы в этом парижском кафе.

Кафе Гербуа было подлинно парижским. В теплую погоду столики выставляли наружу, под навес, для дождливых же холодных дней в кафе был уютный просторный зал. Ярко горели газовые рожки, и художники располагались в одной половине зала, а рабочие — в другой. Массивная печка в центре одинаково хорошо обогревала и тех и других. Аперитивы стоили дешево, еда подавалась обильными порциями, а великодушие хозяина простиралось и дальше: тут можно было просидеть весь вечер, ничего не заказывая, и можно было высказывать любые мнения. Хозяин считал, что от разговоров вреда не будет ни художникам, ни их школам, ни тем более императору, даже такому псевдоимператору, каким был Наполеон III, а художники, особенно те, что поговорливее, привлекали сюда других художников, кое у кого водились деньги, и они их тут тратили.

Хозяин с первого взгляда понял, что от этих художников толку не жди. Вот, например, Фантен-Латур, самый шумливый из всех, одевается аккуратно, но сразу видно, практичностью не отличается. А этот Эдгар Дега. Никогда никого не склонить ему на свою сторону, даже торговца картинами, слишком уж много гонора, и чего ему не сиделось в адвокатах? Надо отдать должное мосье Мане^[25], — всегда платит за себя и обходителен, но уж слишком обидчив. Самый младший из компании, Огюст Ренуар был полной противоположностью мосье Мане, который по крайней мере был джентльменом. По разговору Ренуара не отличишь от простого рабочего, а на уме, видно, только одна забота: как бы просуществовать. А эти серьезные типы, Альфонс Легро и Жюль Далу, которые воображают, что будущее французского искусства покоится на их плечах, просто смешны. И вот теперь этот новичок Роден, молчаливый, все больше сидит неподвижно, как каменный, такой независимый, словно уж он-то мог позволить себе быть независимым. Господи, ну и глупцы, ведь ни один из них, ни один не мог позволить себе такой роскоши! Но дело прежде всего, напоминал себе хозяин, он-то не из глупцов. Пусть сидят хоть всю ночь напролет, только бы оставили здесь пару франков; иначе все равно угол будет пустовать.

Чаще всего художники собирались по вторникам и четвергам, как правило, хорошенько потрудившись за день. Огюст стал завсегдатаем кафе, он приходил сюда после долгого рабочего дня, но заказывал что-нибудь редко. Приходилось экономить. Ему нравились свет газовых рожков, запах табака, круглые мраморные столики, сосиски, вино и булочки. И что кафе было самым дешевым в округе и самым теплым — у себя в комнате он никогда не мог согреться — и то, что он мог держаться в тени или, наоборот, при желании вступить в разговор. Больше всего его привлекала сюда компания художников, все они были примерно его возраста, и жизнь их тоже не баловала, но каждый был полон надежд.

В тот промозглый темный зимний вечер на город падал мокрый снег, и улицы стали серыми от слякоти. Огюст запоздал, он долго добирался пешком. Когда вошел, кафе было полно, и Дега пришлось вплотную подвинуться к Фантен-Латуру, чтобы освободить для него место.

Длинное лицо Дега вытянулось еще сильнее, он поежился, словно даже соприкосновение с бархатным пиджаком было ему мучительно. Он разозлился и набросился на Огюста:

— Роден, ты не видишь, что для тебя нет места?

Заметив огорчение Огюста, Фантен сказал:

— Он не виноват, что опоздал. Он работает, зарабатывает на семью.

— А ты, конечно, рад стараться, чтобы оповестить об этом весь свет, — сказал Дега. — Прелестно. — Отвращение еще явственнее отразилось у него на лице.

— Если я вас стесняю… — Огюст приподнялся.

— Не выдумывай, — сказал Фантен и толкнул Родена обратно на место. — Дега не в духе. Салон его тоже отверг.

— Неправда, — вспыхнул Дега. — Я даже не предлагал своих работ.

— Сам знаешь, что хотел представить, — сказал Фантен. — А не представил потому, что боялся — отвергнут. А это то же самое.

Дега бросил на него пренебрежительный взгляд, но промолчал.

Легро недоверчиво спросил:

— Роден, а правда, что ты помогаешь родителям?

— Да, — подтвердил Огюст.

Это ужаснуло Легро. Сам он был из Бургундии, из-под Дижона, и был радехонек, что живет далеко от семьи, — никаких обязанностей. Он уже начал продавать свои работы, а вот Родену, ясно, не пробиться, семья будет вечно мешать. Легро спросил:

— А когда же успеваешь делать что-то для себя?

— Я и не успеваю, — ответил Огюст. Но он не мог не помогать семье, как ни тяжела была для него эта ноша. Папа работал теперь только половину дня, Мама часто болела, и они нуждались в поддержке.

— Не удивительно, что ты пошел в монахи, — сказал Легро. — Я бы тоже пошел, взвали на меня такую обузу.

— Почему ты решил пойти в монастырь? — спросил Далу.

Огюст ответил медленно и неохотно:

— Я был одинок. На распутье.

— И подумал, что со скульптурой покончено, — сочувственно подхватил Фантен, — и церковь разрешит все твои сомнения.

— Не разрешила! — с неожиданной горячностью воскликнул Огюст. — Я заучивал молитвы, хотел проникнуться братской любовью ко всему на свете, и ничего не вышло. Хотелось одного — лепить. А всех, кто мне препятствовал, я возненавидел. Это было неразумно, но во мне не было милосердия. Все остальные послушники казались мне неживыми, и все потому, что их не интересовала скульптура. Это они были еретиками, а не я. И тогда монастырь стал для меня тюрьмой, а не спасением.

— Это я понимаю, — сказал Ренуар. — Ненавижу всех, кто хочет помешать мне рисовать. Мне кажется, я возненавидел бы даже бога, попытайся он остановить меня.

Огюста поразила горячность Ренуара. Обычно Ренуар был спокойным и веселым. Огюст сказал:

— Нет, я не возненавидел бога, не я отверг его, а он меня. После я понял, что он не хотел, чтобы я ему служил.

— И очень расстроился, когда понял? — спросил Ренуар.

— Удивился, не расстроился, — ответил Огюст. — Я вдруг понял, что сам бог — великий скульптор, весь мир его мастерская и Микеланджело — его пророк. И я понял, что должен руководствоваться этим чувством, чувством любви, а не ненависти.

— Ну и ну! — поразился Дега. — Прекрасно испытывать столь возвышенные чувства, но одними ими, к сожалению, не проживешь.

— Ходите в церковь, любите ближних, трудитесь в поте лица своего, — перечислял Далу. — Как ни печально, но Дега прав, все это — потеря времени. Вот женщины — это да. Ты что об этом думаешь, Роден? Мы что-то еще не видели тебя ни с одной.

Огюст всегда был скрытным, а теперь больше, чем когда-либо, предпочитал не обсуждать подобных вопросов.

А Далу подначивал:

— Друг мой, ты что же это, не веришь в «ночь любви»?

Огюст только пожал плечами.

— Жаль-жаль, — сказал Далу. — Значит, не хочешь говорить. — Для Далу, который был единственным, кроме Огюста, скульптором в этой компании, молчание Огюста казалось трагическим: женщины были для него всем, и с этой его страстью могла поспорить только его жажда официального признания. — Из тебя никогда не выйдет толк.

Огюст подумал: «Кто знает? Может, талант — это тот же айсберг, который скрыт от чужих глаз». И пока Далу расписывал женщин, которых знал за последнее время, Огюст приглядывался к своим новым знакомым — Эдуарду Мане и Огюсту Ренуару — и старался в них разобраться.

Они были прямой противоположностью друг другу. Мане — самый старший из компании, ему уже тридцать один, Ренуару двадцать два — самый младший. Все в Париже, кто хоть сколько-нибудь разбирался в живописи, считали, что Мане — блестящий талант, что он может писать в любом стиле — в стиле Давида, Энгра, Делакруа, Курбе. Но никто не принимал всерьез Ренуара. Ренуар был всего-навсего студентом. Мане был на пороге признания, не сегодня — завтра, он был необычайно одаренным, привлекательным, элегантным, изысканным, состоятельным завсегдатаем бульваров. Мане уже создал не одно прекрасное полотно и тем не менее был несчастен: Салон пока не признавал его; но надежда не покидала его, хотя часто им и овладевала меланхолия.

А щуплый светловолосый Ренуар, при всем своем жалком виде, вечно в холоде и голоде, сын нищего портного, разве мог он тягаться с Дега и Мане, которые сменили по несколько не пришедшихся им по вкусу профессий, этот самый Ренуар всегда был доволен жизнью, была бы кисть в руках. Он мог бы писать даже грязью, если в том возникла бы необходимость; он твердо знал одно: жить без того, чтобы не писать, он не может.

Огюсту было легко с Ренуаром. Они происходили примерно из одной среды, и оба редко вступали в споры. А вот другие… Огюст улыбнулся про себя.

Фантен старался перекричать всех:

— Семеро отверженных. Прекрасно. Прекрасно. — Он склонился над списком отвергнутых Салоном. — Легро, Далу, Мане, Дега, Барнувен, Ренуар и я^[26]. — Он весь сиял от удовольствия. — Значит, я был прав, когда говорил всем, что Салону нужны только слащавые подделки под искусство.

— И тем не менее, — прервал его Мане, — Салон пользуется авторитетом. Я бы выставлялся в Салоне, если бы приняли.

Ренуар подтвердил:

— И я. — Далу и Легро тоже согласились, но Дега не проявил интереса, и Огюст тоже помалкивал.

— Как бы там ни было, — сказал Фантен, — никого из нас они не выставляют.

— Что ж, дело привычное, — сказал Мане. — Меня отвергали и раньше.

— Но не имели права. Подумать только, тебя! — сказал Фантен. — Да ты на голову выше всех нас!

— Как ни странно, — отозвался Мане, — возможно, ты и прав. Что вы предлагаете?

— По-моему, дело не в том, выставляет ли нас Салон, — объявил Фантен. — Важно, чтобы мы где-то выставлялись, чтобы наши работы видели.

— Может, основать собственную Академию художеств? — сказал Дега.

— Это ни к чему, — сказал Фантен, — но ты бы хоть высказался, какие картины выставлять.

— Это бесполезно, — ответил Дега. — Мы не можем руководствоваться мнением художников. Художники не ставят друг друга ни во что.

Фантен спросил:

— Разве ты не хочешь, чтобы публика увидела твои картины?

— Не уверен, что хочу, — ответил Дега. — В живописи нельзя полагаться на случай. А при такой выставке все будет зависеть только от случая.

Фантен повернулся к молчавшему Огюсту:

— А ты что скажешь, Роден? Ты хочешь, чтобы тебя увидела публика?

— Да, — сказал Огюст, — когда у меня будет что-нибудь закончено.

— Закончено. — Ренуар пожал плечами. — У меня всегда есть что-нибудь законченное. — Он сидел, облокотившись на мраморный столик, и, пока остальные спорили, рисовал что-то на старой газете.

Огюст пояснил:

— Но я хочу, когда закончу, быть действительно довольным работой.

— Господи! — воскликнул Дега. — Чего еще захотел! Да он сошел с ума!

— Ничего подобного. Я почти всегда недоволен своей работой, — ответил Огюст. — А стоит ли выставлять, если сам недоволен?

— А публика, — сказал Дега, — все равно только тогда и воздает должное художнику, когда он уже на том свете.

— Значит, выход у нас один — забиться в угол и молчать? — спросил Фантен.

Дега ответил:

— Что ж, ты лучше всех изучил Лувр. Должен бы уразуметь, что живопись — это не скачки с препятствиями.

Фантен покраснел, но, увидев, что все остальные напряженно ждут ответа, решительно заявил:

— Надо устроить собственную выставку.

— Самим? — Дега был потрясен. У него был такой вид, словно кто-то потребовал от него повторить подвиги Геркулеса.

— Да нет, не самим, — сказал Фантен. Теперь он обращался к остальным: — Но если мы поднимем какой следует шум, то может дойти и до Наполеона.

— До новоиспеченного императора, до этого нувориша? — издевался Дега.

— Я не собираюсь выступать в его защиту, но он наша единственная надежда, — крикнул Фантен.

— Единственная надежда, — повторил Дега. — Это наша выдающаяся личность, он превратил нашу империю в земной рай. Империю, которую породил революционный дух, это диктаторство, одобренное голосами народа, эту республиканскую монархию, как называет ее император, а можно называть и наоборот — монархическую республику, да только это ни то и ни другое. Это империя, преданная наполеоновскому духу, и наступит день, когда от нас потребуют отдать за нее жизнь. Но он, этот император, он-то согласен отдать за нас жизнь?

Все иронически улыбались: в этом они были единодушны.

Но Фантен отказался признать себя побежденным. Он вскочил и заявил:

— Тем более мы должны обратиться к Наполеону. Он в нас нуждается.

— Это не здравый смысл, а одни эмоции, — заметил Дега.

— Черт возьми! — воскликнул Фантен. — Да ведь это лучше, чем корчить из себя интеллектуалов, лучше, чем сдать позиции, ничего не предприняв! — Он передохнул и продолжал: — У меня есть план. Главное, чтобы люди увидели наши работы. А если мы будем протестовать достаточно громко, так что нас услышат наши друзья, влиятельные знакомые, газеты, то мы пристыдим Салон. Они вынуждены будут устроить нашу выставку. — Фантен воспламенялся все сильнее. Он говорил столь убедительно, что идея стала казаться реальной. Мысль о выставке, противоречащей всем академическим установкам Салона, захватила всех, даже Дега. Фантен продолжал: — Нужно только упорство. Мы возьмем их измором. Мы расшевелим их. Равнодушие — вот наш главный враг. Мы разбудим Париж. В конце концов они увидят наши работы.

«Человек со сломанным носом» был отвергнут Салоном 1864 года из-за гротескности. Удар был тяжелым. Это был первый бюст, которым он остался доволен, и он решил больше не делать бюстов.

Как-то раз, когда Огюст занимался лепкой орнамента на фасаде театра мануфактуры Гобеленов, на авеню Гобеленов, уделяя особое внимание кариатидам и лиственному орнаменту, — он надеялся, что они не будут служить одной только цели декоративного украшательства, хотя архитектор был ярым поклонником завитушек и замысловатости, мечтая затмить славу Бернини, — Огюст обратил внимание на проходившую мимо привлекательную девушку. Стояло чудесное весеннее утро, когда Париж особенно красив. Огюст отвлекся от работы и загляделся на незнакомку. Она была непохожа на француженку — француженки были невысокие, с болезненным цветом лица. Девушка была высокая, розовощекая и очень чистенькая. Ему понравилась ее непринужденная, свободная походка. На ней было темно-синее платье и шляпка, и Огюст понял, что она простая работница, но держалась девушка с достоинством. В ней не было приниженности прислуги. Какая у нее удивительная осанка, и как прямо и гордо держит она голову! Вот бы вылепить ее!

— Мадемуазель, — обратился он к ней, когда девушка поравнялась с ним, — вы мне позволите… — И запнулся, не зная, как лучше выразить свою мысль.

Она приостановилась. Мольба, прозвучавшая в его голосе, была совсем не похожа на обычные заигрывания.

Огюст торопливо добавил:

— Мадемуазель, какая у вас чудесная походка!

Это другое дело, подумала она, походкой она гордилась. Девушка с достоинством ответила:

— Я из Лотарингии, Жанна д’Арк^[31] была оттуда родом. — Вдруг в ней заговорила подозрительность крестьянки: — А вам что до моей походки?

— Я художник. — Он показал на фигуры, которые лепил. Надо надеяться, она догадается, что не он их автор. — Понимаете?

— Художник? Непохожи. — На нем была синяя блуза рабочего и мешковатые штаны, и он, скорее, походил на поденщика.

— Я скульптор.

— О! — Она уставилась на него, как на диковинку. Скульптора она в жизни не видела. — У вас ведь интересная жизнь, верно?

— Пожалуй. А вы чем занимаетесь?

— Швея. Но со временем буду модисткой на улице Ришелье. Я хорошо шью.

Он вздохнул:

— Это замечательно.

— Что замечательно? Что я умею шить?

Он думал о ее фигуре. Одежда не могла скрыть, что сложена она, как Венера, пышногрудая крестьянская Венера.

Она решила, что он потешается над ней, и двинулась дальше. Но он бросился за девушкой, преградил путь. Какой настойчивый и смелый, подумала она, и какая у него мускулистая грудь и широкие плечи, этакий молодой бычок, хоть и не выше ее ростом. И еще ей понравились его резкие орлиные черты лица, высокие скулы, пронизывающий взгляд серо-голубых глаз, густые длинные рыжеватые волосы, выразительный нос, несколько тяжелый подбородок чем-то напомнил ей скалу, на которую она мечтала взобраться в детстве, но побоялась. Вот это мужчина, смущенно подумала она, и надеялась, что бог простит ей такие грешные мысли.

— Что вам надо? — спросила она.

— Мадемуазель, вы не согласились бы мне позировать?

— Позировать? Как?

— Да вот как вы есть сейчас. Я хочу вылепить вашу голову. — Он вдруг уверился, что она девушка. Но как сказать ей, что он не сможет заплатить? — А потом мы выпьем кофе с булочками или, если хотите, вина.

— Где?

— В моей мастерской, на набережной Вольтер. — Как он и надеялся, это произвело должное впечатление, и он прибавил: — Только голову. У вас очень красивая голова. — Теперь, стоя лицом к лицу с ней, он проверял свое первое впечатление. Длинный тонкий нос, округлые скулы, твердый подбородок, большие карие глаза, которые сияли, когда она говорила, густые темные шелковистые волосы, заплетенные в длинную косу. Он представил себе, как она бежит через поле или переходит вброд деревенский ручей. — Вам нравится набережная Вольтер?

— Это приличный район.

— Я могу прийти за вами после работы. Если хотите, мы можем сначала пообедать.

Будь на его месте другой, она бы просто ушла. Она была добропорядочной деревенской девушкой и приехала в Париж всего несколько месяцев назад, но он заинтересовал ее, как никто другой, к тому же не важничал, как большинство парижан, в нем чувствовалась застенчивость, от которой он явно выигрывал.

Он спросил:

— Когда за вами зайти?

— Нет, ни в коем случае! — Так можно лишиться работы. — Ждите меня здесь.

— В семь?

— В восемь. — Господи, ведь ей понадобится целый час, чтобы вернуться к себе, в комнату на улице Жанны д’Арк, неподалеку отсюда, и привести себя в порядок.

— Как ваше имя?

— Мари Роза Бере, но все зовут просто Розой.

— Я тоже предпочитаю Розу, — решительно сказал он. — Меня зовут Огюст Роден. Я буду ждать вас здесь.

Огюст убеждал себя, что ему все равно, но, попытавшись в течение нескольких вечеров по памяти работать над бюстом Розы, разочаровался и почувствовал, что не может без нее. Желая отвлечься, он пошел в кафе Гербуа, он не посещал его почти месяц и нашел там Фантена и Ренуара. Они, как обычно, обсуждали Салон.

— Куда же ты пропал? — спросил Фантен.

— Я работал. Лепил.

— Вечно он работает, — сказал Ренуар. — Я работаю как вол и все же нахожу время выйти поесть.

— Я был очень занят.

— С девушкой? — Ренуар понимающе улыбнулся.

Огюст изо всех сил отрицал это, он не показал бы Розу даже Ренуару, хотя тот вырос в простой среде.

Ренуар заметил:

— Тебе, верно, дали отставку, ишь, какой колючий.

— Это все из-за бюста, все никак не закончу.

Фантен спросил:

— Для Салона?

— Конечно. А где еще я могу его выставить? — рассердился Огюст, готовый начать ссору с Фантеном, всегда поносившим Салон.

— Роден прав, — сказал Ренуар. — Больше нам некуда податься.

— Салон тебя признал, и ты обо всем позабыл, — заметил Фантен.

— Кому охота сводить счеты? — миролюбиво спросил Ренуар.

— Но ты уничтожил картину, которую они одобрили, — сказал Фантен.

— Да, было дело, — признался Ренуар. — Она мне не понравилась. Академична, лишена естественности, слишком темная. Я хотел, чтобы Салон меня признал, и написал ее в стиле Школы изящных искусств. Я еще жил прошлым, когда ее писал, и поэтому она мне не понравилась.

Огюст мрачно заметил:

— Что бы я ни делал теперь, мне все не нравится.

— Значит, дело в девушке, — рассмеялся Ренуар. — Мне всегда не работается, когда я несчастлив.

— Ну какое это имеет значение, счастлив или несчастлив, — сказал Огюст.

— А все-таки, — сказал Ренуар, — для таких людей, как мы, имеет.

— А для меня? — спросил Фантен.

— Ты — другое дело, — ответил Ренуар. — У тебя, у Дега, у Мане — у вас еще старая закваска.

Фантен возмутился:

— Как же это так, ведь я самый ярый противник Салона!

— Вот именно поэтому, — сказал Ренуар. — Надо еще доказать, что ты против них.

Огюст вздохнул:

— Ты тоже чувствуешь себя ужасно, когда все не ладится?

— Хуже некуда, — ответил Ренуар. — Я знаю, что тебе нужно: девушка, которая от тебя ничего не станет требовать. Тогда и чувствовать будешь себя лучше, и работа пойдет на лад, и ты даже сможешь попасть в Салон.

Огюст, благодарный Ренуару за совет, вскоре ушел и отправился в «приют любви» на бульваре Батиньоль, очень неплохой дом этого рода, который ему рекомендовал Далу. Но, уже подходя к этому модному публичному дому, повернул обратно. И откуда только у Розы взялась смелость? Какой гордой и неприступной она казалась, когда шла по улице!

На следующий день Огюст поджидал Розу на месте их первой встречи. Был конец рабочего дня, она всегда возвращалась домой этим путем. Он надел чистую блузу и панталоны. Длинные волосы были аккуратно подстрижены. Никогда еще он так не волновался.

Рабочий день кончился, а Роза не появлялась. Может быть, так обиделась, что избегает его? Уже окончательно потеряв всякую надежду, он вдруг увидел ее.

Роза тоже его заметила. Она заколебалась, хотела было повернуть обратно, но Огюст поспешил к ней навстречу, и она бросилась к нему. Они встретились на середине улицы и чуть было не попали под проезжавший экипаж. Огюст схватил ее протянутые руки, его радость была неподдельной. Но он не мог повести ее в мастерскую Лекока или к себе в комнату. Запинаясь от смущения, он попытался объяснить ей это.

— А почему ты не снимешь себе мастерскую? — спросила она.

— У меня нет денег.

— Я живу одна и могла бы тебе помочь.

— Это невозможно.

— А если… продашь мой бюст, и вернешь долг?

— Нет-нет. — Тут дело не в деньгах, не в задетой гордости, просто если они поселятся вместе, возникнут новые обязанности, а это опасно.

Роза словно прочитала его мысли.

— Я побуду с тобой, пока ты не закончишь голову, и ты будешь работать над ней сколько хочешь. — Она молила пресвятую деву простить ей эту ложь, но она так сильно его любила. — Я уйду, как только ты закончишь. Если ты захочешь.

— Тебе незачем будет уходить, — сказал он. Прежде чем их роман завершится, он вылепит ее в полный рост. — Пока мы оба не решим расстаться.

— Да-да, Огюст. Даже если у нас с тобой ничего не выйдет, но у тебя будет своя мастерская, и ты закончишь голову.

«Действительно ли она такая бескорыстная?» — думал он.

— У тебя должна быть своя мастерская. Тогда ты будешь настоящим скульптором.

— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил он.

— Но ты сам без конца твердишь, что мастерская нужна каждому скульптору.

Она права. И можно будет порвать с ней, когда захочется. Он мужчина, а она идет на это по собственной воле. И все же он сомневался, подсчитывая, чего это все будет стоить.

— Я скопила сто двадцать франков. Ничего не тратила с тех пор, как мы познакомились. — Для него при его теперешних обстоятельствах это было целым состоянием. — Вот! — Роза вытащила из-за корсажа связанный в узел носовой платок. — Сто двадцать франков, можешь пересчитать.

Огюст был потрясен. Никогда он не видел таких денег. Ведь она зарабатывает гроши, и, чтобы скопить эту сумму, ей пришлось не раз отказывать себе даже в еде.

Роза сунула узелок в его дрожащую руку.

— Как раз тебе по руке! — воскликнула она. — Добрая примета. Ты подыщешь хорошую мастерскую.

— За сто двадцать франков? Да это будет конюшня! — Но увидев обиду на ее лице, он поспешно прибавил: — Ты очень добрая.

— Это ты будешь добрым, если согласишься их взять.

Огюст знал, что следует отказаться, но иметь свое место для работы — какое блаженство! Он сам себе будет хозяином, работа пойдет успешней, а когда она наконец позабудет о своей застенчивости, все улучшится, даже ее позирование. — Но помни, я беру это только в долг, — сказал он.

— Только в долг, — повторила она с веселой улыбкой, а сердце у нее упало.

Огюст пошел было прочь, всецело захваченный мечтами о собственной мастерской, которую хотел снять немедленно. Роза, пораженная, молча застыла на месте, и тут он вдруг вспомнил о ней. Резко остановился, сообразив, что слишком занят своими мыслями, невнимателен, и промолвил:

— Спасибо тебе, Роза.

— Не за что.

— Ты обиделась.

— Нет, неправда. — Если он это заметит, все будет испорчено. — Чего мне обижаться?

— Ты обедала? — Он был так возбужден, что не чувствовал голода, но она, должно быть, проголодалась.

— Нет.

— Пойдем пообедаем. Да нет, не на эти деньги, — сказал он и спрятал в карман узелок с ее деньгами. — У меня есть несколько франков. Мы отпразднуем это событие. Закажем сосиски, вино. — Огюст взял Розу под руку — впервые за все время их знакомства — и повел в недорогой, но приличный ресторан.

В один прекрасный июньский день, когда Роза думала о том, что в такую погоду стоит хотя бы на одно воскресенье позабыть о работе и отправиться на пикник, ей вдруг показалось, что она беременна. Сначала она испугалась, потом всем сердцем пожелала, чтобы это было правдой. Она пошла к доктору проверить свои подозрения и, когда он подтвердил беременность, пришла в смятение.

Что скажет Огюст? Страх перед ним погасил ее радость и гордость. И все же когда доктор заверил, что она совершенно здорова и, видимо, в январе у нее должен родиться отличный, крепкий младенец, ей страстно захотелось иметь ребенка, что бы там ни было. Пусть это будет счастьем хотя бы для нее одной. Она всегда хотела быть матерью. Но потом ее охватило чувство растерянности и одиночества. Она страстно желала поговорить обо всем с какой-нибудь женщиной, но с кем? Ее родные далеко в Лотарингии. С семьей Огюста она до сих пор незнакома; раз в неделю он навещал их, но без нее. Огюст не познакомил ее со своими друзьями, хотя она знала, что время от времени он встречался с ними в кафе Гербуа.

Но о чем бы ни думала Роза, она постоянно возвращалась к мысли: что скажет Огюст? Иногда ей казалось, что он обрадуется. Иногда была твердо уверена, что он вышвырнет ее на улицу или прикажет избавиться от ребенка, а она не могла пойти на это. Подумывала было возвратиться в Лотарингию, но это было невозможно. Не могла она оставить Огюста, по крайней мере по своей воле, это было ей не под силу. И решила скрывать беременность. Огюст еще не закончил «Вакханку» и во время работы имел привычку проводить рукой по ее телу, чтобы верно передать все изгибы.

Роза приучила себя позировать, втянув живот, хотя и опасалась, что это может повредить ребенку, и не раз страдала от сильных болей. И потом он ругал ее, что она уж слишком плоская, и говорил:

— У идеальной Венеры должны быть округлые формы. Ты не должна так позировать. Сколько я тебе говорил — держись свободней…

С каждой неделей все труднее становилось скрывать беременность. Даже ее руки уже чувствовали, как вздулся живот, а у него руки куда более чувствительные.

Ее спасало только то, что Огюст был полностью захвачен работой. Он решил закончить ее к Салону 1866 года. Хотя его «Миньон» и была отвергнута Салоном 1865 года, «Олимпия» Мане, изображавшая обнаженную женщину, стала предметом ожесточенных споров в Салоне того года. «Олимпия» вызвала новый скандал, так как Мане осмелился изобразить ее сугубо реалистически, а не идеализированной мифологической Венерой. Несмотря на весь этот шум, а может быть, возможно, именно благодаря ему, даже Дега одобрял «Олимпию», а Ренуар тоже решил заняться обнаженной натурой, и Фантен торжествовал, словно это оправдывало и его восхищение Мане и их общее противодействие мертвым установкам Салона. Но Мане был по-прежнему несчастлив, он вовсе не желал этого венка великомученика, возложенного на него за то, что он хотел писать то, что видел в жизни.

Огюст соглашался с Мане. Он тоже был противником великомученичества, но зачем тогда человеку даны глаза, если от него требуют писать или лепить так, как видят другие?

Как-то в воскресенье, после того как накануне он провел вечер в кафе Гербуа с Мане, Дега, Ренуаром, Фантеном и Далу, он попытался объяснить это Розе, но она, ничего не понимая, в растерянности смотрела на него. «Что с ней?» — подумал он. Ее мысли все время заняты чем-то другим. Если он бывает рассеянным, то из-за работы. Но ему следует быть терпеливее, она ведь во многом столь наивна и невежественна.

— Роза, — сказал он, — если эта фигура будет иметь успех, я создам Венеру, которая будет соперничать с «Венерой Медичи»^[36].

— «Венерой Медичи»?

Ее вид ясно говорил: она ничего не понимает.

Раздражаясь, он спросил:

— Разве ты совсем ничего не знаешь об искусстве?

— Я знаю, кто такой Микеланджело и Рембрандт, — робко ответила она, — и Фра Анжелико. Я видела в церкви копии с его картин.

— Тебе нравятся они?

— Мне нравится Фра Анжелико.

— А Микеланджело и Рембрандт? Что ты о них думаешь?

— Я слишком мало о них знаю.

Он настаивал, чтобы как-то оправдать свое решение порвать с ней, внезапно почувствовав к ней отвращение. — А что ты думаешь о Делакруа?

— А кто такой Делакруа?

Между ними нет ничего общего, с горечью думал он, но это его вина, ему это было известно с самого начала.

Увидев, как он рассержен, она покорно заметила:

— Ты не должен задавать мне такие вопросы. Я необразованная женщина. — Роза не умела ни читать, ни писать, могла только поставить свою подпись, но она так глубоко любила Огюста, особенно теперь, когда носила под сердцем его ребенка. — Я не помешаю тебе, если буду шить дома?

— Какое это имеет отношение к «Венере Медичи»? — раздраженно спросил он.

Роза не решалась сказать ему, что скоро наступит время, когда ей придется бросить работу.

— Я могу шить, пока ты лепишь, — сказала она. — И немного подработаю.

Огюст со злостью уставился на Розу. Подумать только, она хочет передать дух Венеры с иголкой в руках! Работа валилась из рук. Вне себя от ярости он опустился на стул, не спуская с нее гневного взгляда.

— Прости меня, Огюст, что я так плохо сегодня позирую, но я устала.

— Я рад, что ты хоть это можешь объяснить вразумительно.

— Разве нужно мне знать о Микеланджело и Рембрандте и об этом другом — о Делакруа?

— Нет. — Ему не хотелось признаваться, но она была права. — Многие натурщицы, почти все, невежды в искусстве. Но ты ведь не хочешь, чтобы я считал тебя только натурщицей.

— А я и не только натурщица. Я тебя люблю. Разве это плохо?

Он пожал плечами.

— А ты меня любишь?

— Любовь — для тех, кто поклоняется Дюма^[37]. Я предпочитаю Бальзака и Бодлера.

Это нечестно, думала она, говорить о людях, которых она не знает. И вдруг почувствовала тошноту и выбежала в другую комнату.

Огюст решил, что Роза просто хочет вызвать в нем жалость; ведь физически она здоровее многих.

Вернувшись, она выглядела бледной, но спокойной и предложила:

— Хочешь, буду еще позировать?

— Нет, не надо. — Он вдруг остановился. Понял наконец, что не ладится с «Вакханкой» — все дело в животе. — Встань-ка на минуту.

Роза поднялась, едва сдерживая дрожь.

Огюст провел ладонью по ее животу, затем по животу «Вакханки». Нахмурился. У Розы был куда более выпуклый живот. Не удивительно, что у него не ладилось с «Вакханкой». Он посмотрел на нее, она разрыдалась, и тогда он понял.

— Это правда, — прошептала Роза.

— Ты уверена?

— Да, — всхлипывала она. — Я ходила к доктору.

— Когда он должен родиться?

— Доктор сказал, наверное, в январе.

— Полгода. Большой срок.

— Да. Ты рад, Огюст? Правда?

— Рад? — закричал он. — Да разве я хотел ребенка? Может, еще благодарить тебя за это? Ведь мы и так еле-еле концы с концами сводим! — Сейчас самое время вышвырнуть ее на улицу, но как это трудно: она выглядит такой беспомощной, измученной, и ведь это его ребенок, тут нечего сомневаться. Что теперь делать? Ему не нужен ребенок, он не хочет ребенка, по крайней мере пока им так туго.

Она нерешительно спросила:

— Может, ты скажешь своей матери?

— Нет. Если и скажу кому, так тете Терезе.

— Значит, ты хочешь ребенка, дорогой? Ты все-таки не против?

Разве объяснишь, что вовсе не ради удовольствия ему приходится работать день и ночь? А ведь он не может купить даже приличной кровати. Он мечтает о приличной квартире и мастерской, об этой неведомой ему никогда роскоши. Теперь всего этого ему не видать как своих ушей. Но жаловаться бессмысленно. В этом мире у тебя либо все, либо ничего. Это одна из древнейших и самых верных истин мира. Нагим пришел он в этот мир и ничего не обретет в нем. Зачем ему еще одна ноша? Но она не поймет. Никто не способен понять, как тяжела боль и ноша другого.

Он ответил:

— Я поговорю с тетей Терезой. Она что-нибудь посоветует.

Тетя Тереза договорилась, что Огюст придет к родителям в следующее воскресенье. Она не сказала им ни о Розе, ни о ребенке, но, чтобы смягчить неожиданность, намекнула, что у него для них есть сюрприз, нечто весьма важное.

По пути к родным Огюст был очень нежен с Розой. Этот район пробудил в нем воспоминания детства, и издалека эти воспоминания приобрели приятную окраску. Он показал Розе Валь-де-Грас, куда ходил в школу, и сказал:

— Я был тогда совсем глупеньким, дорогая. Школа-то была рядом с Сорбонной, да учителя не имели с ней ничего общего. Зато мы жили между Люксембургским садом и Ботаническим, до того и другого было рукой подать и, конечно, в самом центре Латинского квартала. Папа был уверен, что моя любовь к скульптуре до добра не доведет. Он бы переселился куда-нибудь в другое место, но у нас не было денег, а мне нравились все эти здания. Они каменные, но совсем, как живые — Сен-Этьен-дю-Монт, и Пантеон, и Сен-Северен, ну и, конечно, Нотр-Дам. Я мечтал бы стать архитектором, если бы знал, что такое архитектор, но в нашей семье никто о таких вещах и не слыхал, разве только тетя Тереза, да и ей было не до того, надо было как-то поставить на ноги детей.

Роза кивала, изо всех сил проявляя интерес, хотя знала, что все эти разговоры больше подходят господам из Сен-Жермен, а им до них далеко, но сказать Огюсту боялась.

Они постучали в дверь небольшого каменного дома на улице Сен Жак. Мальчик лежал в колясочке, которую им одолжила тетя Тереза, и она сама отворила дверь. Папа с Мамой выглядывали из-за ее спины, стараясь скрыть любопытство, что им плохо удавалось. Так они и знали: у Огюста есть женщина и ребенок!

Папа насупился и глядел угрюмо, а Мама растерялась и не знала, что делать.

Роза почтительно поклонилась им, и Огюст представил ее:

— Это Роза, а это наш сын Огюст.

Папа и Мама застыли в дверях, не приглашая их в дом, и тетя Тереза поспешила объяснить:

— Маленькому Огюсту полтора месяца. Правда, он здоровенький? Ведь это твой первый внук, Жан!

Тогда Папа, весьма сдержанно, обратил взор в сторону младенца в коляске, и Мама последовала его примеру.

Роза, почувствовав, что под этой их вежливостью скрывается растерянность и негодование, но, боясь, что Огюст обидится и никогда больше не придет к ним, робко сказала:

— Правда, он вылитый Огюст?

— Нет-нет, — запротестовал Папа. — Он похож на вас, мадам…

— Мадемуазель Роза, — сказал Огюст.

Последовало смущенное молчание, и Роза решила, что Огюст, допустил ошибку. Но она не без гордости добавила:

— А все-таки у него рот и глаза Огюста.

— Чепуха, — сказал Папа. — У Огюста глаза светлее.

Огюст, раздраженный Папиной неуступчивостью и застенчивостью Мамы, поспешил на помощь Розе:

— Мальчик похож на нас обоих.

— Ну конечно, Жан, он похож на них обоих, — сказала тетя Тереза. — Это сразу видно, Жан.

— Могли бы и пораньше спросить мое мнение, — проворчал Папа.

— Мы спрашиваем его теперь, — ответил Огюст. — А если тебе не нравится, можем уйти.

Нет-нет! — воскликнула Мама. — Мальчик похож на вас обоих. Правда ведь, Жан? Он и на тебя чуть-чуть похож, верно, Жан?

— И на меня тоже? — изумился Папа.

Роза попыталась вступить в разговор:

— Мы надеемся, что он будет похож на вас, мосье Роден. Мы были бы очень рады. — Она нежно улыбнулась и с осторожностью матери взяла маленького Огюста из коляски и подала его Папе.

Папа уставился на младенца, корчившегося в его руках, и вдруг заметил, что пеленка развернулась и у мальчика голый задок.

— Господи, — закричал Папа, — да ведь он может простудиться!

Роза бросилась поправлять пеленку, но ее опередила Мама со словами:

— У меня это когда-то ловко получалось.

Роза сказала негромко, извиняющимся тоном:

— Мосье Роден, простите меня за мою невоспитанность, но, может, вам тяжело держать маленького Огюста?

Она хотела было взять ребенка обратно, но Папа остановил ее:

— Тяжело? Но ведь это мой внук, не правда ли?

Роза — в простом коричневом платье она выглядела трогательной и привлекательной — чуть заметно улыбнулась и сказала:

— Да, он ваш внук, если вы не против.

— Господи! — рассердился Папа. — Ну зачем так расстраиваться? Да разве я против! Стоит только посмотреть на его волосы. У всех Роденов рыжие волосы. И у него наш нос.

— Вам он нравится, мосье? — спросила Роза.

— Легкий, как перышко. — Папа пропустил вопрос мимо ушей. Он знал, что ему следует проявить строгость — грех иметь ребенка вне брака и лишняя обуза, но ребенок трогал своей беспомощностью. Папа почувствовал, что смягчается, и хотя ему было тяжело держать младенца, улыбнулся маленькому Огюсту в надежде вызвать ответную гримасу.

Ободренная поддержкой Папы, Мама сказала:

— Конечно, он нам нравится. Я всегда говорила Огюсту и Мари, если у них будут дети, мы примем их, что бы там ни было.

«Вот так-то, — думал Папа, — воспитывал, воспитывал Огюста, а результат? Конец всем его мечтам и надеждам на будущее, все будущее для него теперь в этом младенце. Как мог он отвергать маленького Огюста, собственную плоть и кровь?» На пенсии, слепнущий, стареющий с каждым днем, какое еще у него будущее? Не признаваясь себе, он жил в постоянном страхе, что у Огюста не будет детей, что вымрет род Роденов. А маленький Огюст — спасение. И девушка тоже хорошая, не какая-нибудь там разряженная красотка со всякими штучками. Они были равными, понимали друг друга с полуслова.

Папа сказал:

— Он вырастет крепким, большим мальчиком. Вон как он за меня уцепился, сразу видно, что Роден.

Роза кивнула, но, когда захотела взять младенца обратно, Папа замотал головой и сказал:

— Нет уж, я привык носить Огюста, когда он был маленьким.

— Я знаю, — сказала Роза. — Он мне рассказывал, говорил, что это в вас он такой сильный.

— Верно, верно, — подтвердил Папа. — Родены всегда были сильными. Да входите же в дом. Мальчик тут совсем простудится. Как, Мама, готов обед?

— Почти, — ответила Мама. — Я сегодня сварила побольше. Догадывалась, что кроме Огюста будет еще кто-то. — Она взяла Розу за руку и провела в дом, остальные последовали за ними.

И где это, удивлялся Огюст, Роза выучилась таким манерам? Она чувствовала себя с родителями совсем свободно, свободнее, чем с ним. Может быть, любовь делала ее такой приниженной? А тут не надо было стыдиться своей необразованности.

Роза заметила, что мебель в доме неказистая, дом обставлен просто, но всюду царила чистота. Папа не выпускал из рук младенца, говоря:

— Вот видите, маленький Огюст не хочет от меня уходить, — потому что мальчик ухватился за него. Но внук мешал ему есть, а он проголодался — еда стала теперь для него главным удовольствием, и Мама сегодня особенно постаралась. Роза уложила маленького Огюста обратно в коляску, а тем временем Мама с гордостью подавала на стол на три су масла, на десять вина и кусок жареного мяса за два франка — такую роскошь они позволили себе впервые за много месяцев.

Как вкусно все получилось у Мамы, радостно думал Огюст, и Роза обсуждала кулинарные вопросы с Мамой и воспитание детей с Папой так, словно и тот и другой были самыми непререкаемыми авторитетами в этих областях, а важнее этих вопросов вообще нет ничего на свете. Огюст уже было окончательно успокоился — Роза с Мамой установили, что обе из Лотарингии, и это еще больше сблизило их, когда вдруг Роза умолкла, задумалась, словно вспомнила что-то.

Папа спросил:

— Что-нибудь случилось?

— Нет. — Роза тревожно поглядывала на Огюста.

Огюст кивнул и сказал:

— Папа, а ты прав. Насчет маленького Огюста. Мальчик часто простуживается. Наша мастерская плохо отапливается, он может совсем разболеться.

Папа, восседавший во главе стола, как в старые времена, сказал:

— Ну и болван ты, Огюст!

Огюст улыбнулся, это было так похоже на старые времена.

— Чего же ты молчал? Ты хочешь, чтобы мы пока заботились о нем?

— Значит, вы согласны? — Огюст был явно удивлен.

— Хочешь, чтобы мы его к себе взяли? — спросила Мама.

— Он хочет, — сказал Папа. — Он понимает, что хорошо для ребенка. А вы что скажете, Роза?

— Мосье Роден, я…

— Папа, — поправил он ее.

— Мосье Роден, — повторила она, — для нас это большая честь, но…

— Одним словом, вы хотите оставить у себя это сокровище, — сказал Папа. — Вы хорошая мать. А нам нужны хорошие матери. Говорят, что во Франции рождается куда меньше детей, чем в других странах, и наша рождаемость все падает. Мы боимся обзаводиться большими семьями, мы не верим в будущее. А наш император не жалеет жизней, ввязывается то в одну, то в другую войну. Сначала Крым, потом Австрия, а теперь Италия. И все-таки мы не должны внушать маленькому Огюсту, что родиться французом — несчастье. У нас для него всегда найдется лишний кусок мяса и тарелка супа. Может, я и не очень сильно разбираюсь в искусстве, не то что Огюст, но уж не такой ханжа, понимаю, что значит быть молодым.

У Розы глаза налились слезами, она бросилась Папе на шею и расцеловала его.

Папа часто заморгал, чтобы скрыть свои чувства, и сказал:

— Видите, значит, я не такое уж чудовище.

— Пожалуйста, любите маленького Огюста, — молила Роза. — Я знаю, что вы его полюбите.

— Я буду следить за тем, как он ест, а если будет плохо есть, накажу его, — ответил Папа. — А Мама будет вовремя укладывать его спать и чисто одевать, а когда подрастет, мы станем водить его в церковь.

Роза тихим голосом поблагодарила его.

Папа сказал:

— И навещайте нас каждую неделю.

— Если Огюст позволит, — ответила Роза.

— Как это — позволит? — Папа был полон законного возмущения.

— В воскресение он лепит, — пояснила Роза и испуганно посмотрела на Огюста.

Огюст, довольный тем, как шло дело, широко улыбнулся даже тогда, когда Папа сказал:

— Пусть отдохнет в воскресенье. Даже всевышний трудился всего шесть дней в неделю.

— Мы можем навещать вас вечером, — сказал Огюст, — а Роза может приходить и чаще, когда не позирует.

Папа соглашался со всем, как того и ожидал Огюст, и Огюст вспомнил о другом обеде, много лет назад, когда Клотильда высказала свой взгляд на любовь. Но он — это другое дело, он мужчина. Мужчине разрешено и прощается многое. А Роза как раз такая девушка, какую родители могли понять. Добродетельная, преданная, по-крестьянски экономная и скупая; набожная, когда он ей это позволял, и верная, верная ему во всем.

Но через несколько часов пришло время уходить. Роза при мысли, что придется оставить здесь маленького Огюста, расплакалась.

— Ну зачем так плакать, — говорил Папа, успокаивая ее; на этот раз он обнимал Розу. — Мы будем заботиться о внуке.

— Простите, что я такая слабая, — всхлипывала Роза, — но я буду так скучать без него.

— Я буду приносить его к вам, когда Огюст не работает, — сказала тетя Тереза.

— И я тоже, — сказала Мама. Мамино лицо сияло новым светом, Огюст не видел ее такой с тех самых пор, как умерла Мари. Мама сразу поняла, что Роза порядочная девушка, для которой материнство — это все. Может быть, они в конце концов и поженятся; Огюсту нужна такая Роза, чтобы заботилась о нем.

Папа вытащил еще одну бутылочку «Контро», они с Огюстом были любителями этого ликера. Когда никто не видел, Огюст сунул несколько франков в Мамину руку. Роза запела деревенскую колыбельную, чтобы успокоить младенца, который разревелся, напуганный всей этой суетой, и тетя Тереза присоединилась к ней. Теперь Роза радостно улыбалась. Если она на время и лишалась сына, зато обрела семью.

Как хотелось ей остаться здесь до того часа, когда надо будет укладывать сына спать! Но Огюст хотел работать; он вдруг начал проявлять признаки нетерпения, жаловаться, что в эти короткие зимние дни мало света.

Папа проводил их до бульвара Порт-Рояль и, когда пришло время прощаться, неожиданно поцеловал Розу. Мама тоже ее поцеловала, чтобы не отстать от Папы. Маленький Огюст остался дома на попечении тети Терезы.

Этот новый взрыв чувств повлиял и на «Вакханку», будущую Венеру, которая царила над всем в мастерской. И Роза стала для Огюста страстной любовницей, помощницей в мастерской и натурщицей по вечерам и воскресеньям.

Огюст, полный целеустремленности, веры в себя и энергии, принялся за работу. Он решил изобразить Розу дикой, необузданной, беззаботной, похотливой богиней. Он уничтожил старую фигуру. Он решил, что сама Роза, а не ее отдаленное подобие, будет «Вакханкой».

Она сопротивлялась, робко говорила, что такая нагота чересчур неприлична, что нельзя никому показываться обнаженной. Ему осточертели все эти кариатиды, заявил он, и он надеется, что никогда в жизни ему не придется больше лепить облаченную в одежды женскую фигуру, потому что гордость женщины — это ее тело.

Он стащил с нее пальто, ее единственное укрытие. Обнаженная, дрожащая, стояла она на станке для модели, не в силах побороть застенчивость и стыд, а он поглаживал ее бедра, спину, чтобы верно уловить их очертания. Она беспомощно вздрагивала под его прикосновениями. Затем он ощупал талию, и от его прикосновения в ней вспыхнуло бешеное желание. Она склонилась к нему, а он воскликнул:

— Прекрасно, прекрасно! Оставайся в такой позе!

Роза застыла на месте, словно внезапно окаменев. Он положил ей руки на бедра и потянул к себе, и Роза почувствовала, что больше не может этого выносить. Она боялась за свою душу. Он обнял ее, и она стала податливой глиной в его руках! Она была беззащитна перед ним в своем неприкрытом желании — таком необузданном, что это приводило ее в ужас.

— Больше чувства! — крикнул он.

Неужели он не догадывается, что она испытывает?

Огюст вновь пытался придать ей нужную позу.

— Не важно, — говорил он, — что она потеряла девственность, в ней нет уже прежней невинности — вот главное.

— Огюст, мне всегда надо будет позировать?

— Всегда.

— А как же наша любовь?

— Любовь и есть работа.

— Всегда одна работа?

— Роза, ты опять переменила позу. — Он был в отчаянии. Нет, она безнадежна. Вот теперь как-то жалко согнулась, а вакханка должна быть веселой, беззаботной, разнузданной.

— Ты меня не любишь, — сказала она, и в ее глазах мелькнула злость.

— Нет, не люблю, особенно когда ты так тупа, что не можешь запомнить простейшей позы. Я найду себе другую натурщицу.

— Нет! — Она обняла его. — Скажи мне, что любишь.

— Вот это уже лучше. Так и оставайся. Почти то, что надо. — Теперь Огюст работал стремительно и уверенно, делал набросок за наброском и при этом говорил: — Красота обнаженной женщины — красота от бога. Вакханка всегда должна быть в экстазе, она во власти животных порывов, одержима страстью, с которой не в силах совладать. Я изучал вакханок на греческих барельефах и вакханок Тициана, в них нет ничего чопорного и декоративного, они жизнерадостные, все в движении, полны желания и предвкушения близкого блаженства.

Его глаза так и сияли, он любовался ее страстью, и она не могла не подчиниться. Она тоже чувствовала себя богиней.

За следующие несколько сеансов «Вакханка» обрела новую женственность. Она была ростом более шести футов, куда выше, чем Роза в жизни, и высота эта придавала ей особую впечатляющую силу. Огюста беспокоил каркас, слабый, из дешевого металла, лучший был не по карману. Но мастерство было неоспоримо. Это доставляло ему огромное удовлетворение. Ваяние есть олицетворение мастерства — совершенства тела, мастерства натурщицы, мастерства ума, сердца и воображения художника.

Он закончил «Вакханку» и почувствовал облегчение. Она великолепна, прекрасна и монументальна. В порыве радости он обнял Розу.

— Салон должен принять ее, — сказал Огюст.

— Можно нам теперь навестить маленького Огюста? — спросила Роза. Они уже около месяца не видели сына, так он был увлечен работой.

— Потом, потом, — торопливо произнес Огюст, охваченный новой идеей. — Иди снова на станок.

— Ты же сказал, что «Вакханка» закончена. — Роза пришла в уныние, готова была вот-вот расплакаться.

— Мы навестим маленького Огюста на той неделе. Протяни-ка руки, словно держишь ребенка. Эта моя идея тебе наверняка понравится.

Роза чувствовала себя узницей. Удастся ли ей когда-нибудь по-настоящему привязать его к себе, думала она. «Вакханка» возвышалась над нею, и она готова была разбить ее на тысячи кусков. Но это значило бы разбить всю их жизнь.

Теперь Огюст поставил себе целью прочно стать на ноги. После гибели «Вакханки» он решил найти заработок.

Навестил Лекока, который возглавлял Малую школу. Он не представлял себе, что искать, но был уверен, что учитель ему поможет.

Однако Лекок не знал, как помочь. Учитель только хорошо понимал, к чему Огюст неспособен. Лекок сказал:

— Вы не годитесь в преподаватели, у вас характер не тот. Но и не в каменщики же идти — потеряете технику. Да и простым исполнителем быть не можете, чтобы осуществлять чужие идеи. Любой ремесленник, у которого достаточно сильные руки, может обтесывать камень и мрамор, но это не для вас, вы неспособны выполнять чужую работу.

— У меня нет желания делать и свою собственную.

— Чем вы зарабатывали раньше?

— Работал орнаментщиком. Стал настоящим знатоком, хотя меня это не увлекало.

— А сейчас, дорогой друг, вы отвергаете все на свете.

— Нет, мэтр, не совсем так.

— А как, Роден? Думали, ваяние — романтичное и забавное приключение? И теперь разочарованы. Я никогда не пытался создать у вас подобного впечатления.

— Если вы меня кому-нибудь не порекомендуете, на кого же мне надеяться?

Лицо Огюста выражало такую безысходность, что Лекок невольно улыбнулся. Роден готов к подвижничеству; пожалуй, оно и лучше, подумал Лекок, может быть, ему как раз и не хватает самодисциплины. По при этом Лекок сознавал, что все это пустые рассуждения. Он и сам был утомлен, раздражен. У него своих забот было полно. Административные обязанности тяготили его и почти не оставляли времени для преподавания. Новое положение и возросший доход связывали его, и тем не менее он не хотел расставаться ни с тем, ни с другим. Он решил познакомить Родена со всеми обстоятельствами, и пусть сам решает. Перед ним стоял уже не юноша, а взрослый мужчина.

— Я должен прилично зарабатывали, — заявил Огюст. — Если уж работать не разгибая спины, то чтобы хоть платили хорошо.

Лекок сказал:

— Я могу порекомендовать вас Каррье-Беллезу^[39]. Это один из самых известных скульпторов.

— Я слыхал о нем. Он был вашим учеником, мэтр?

— Да, но теперь помалкивает об этом. Он стал модным. Его бюсты Наполеона III, Делакруа, Ренана^[40], Жорж Санд и многих других принесли ему славу. Он не успевает с заказами. Нанимает помощников, хотя и не называет их таковыми.

— А как же он их называет?

— Служащими. Чернорабочими. Но он платит лучше, чем другие.

— А я ему подойду?

— Господи, до чего же вы дошли!

— Он возьмет меня на работу?

— С моей рекомендацией возьмет. Беллез считает, что я растратил свои силы на преподавание, но что у моих учеников хорошие основы. Рекомендовал ему уже многих.

— Многих? — недоверчиво переспросил Огюст.

— Они приходят и уходят. Он очень строг, а не все согласны быть только исполнителями, скульпторами без имени. Друг мой, имейте в виду, это серьезный шаг.

— Очень прошу вас, мэтр, порекомендуйте меня.

Лекок предостерег:

— Вы будете лепить — это верно. Но вряд ли чему научитесь, о вас никто не будет знать, и вам придется заниматься вещами, которые я вас научил презирать.

— Но вы порекомендуете? Ведь вы говорите, он хорошо платит.

— Не хорошо, а лучше других. — Лекок вздохнул. — Очень надеюсь, что вы это переживете. У вас такие хорошие основы, и будет жаль, если все пойдет насмарку. — Он служит для этого молодого человека чем-то вроде маяка, предупреждая его о подводных рифах, мелях и скалах, а может, он и преувеличивает эту свою роль.

— Я поговорю с ним, — сказал Лекок, — и, уж пожалуйста, потом не казните себя.

Огюст сразу же приступил к работе у Каррье-Беллеза, но денег, чтобы послать домой, не было. Мэтр хитрил и нарочно платил ровно столько, что самому едва хватало. Огюст сделал несколько новых произведений, но Брюссель был столь же равнодушен к его таланту, как и Париж. Заработанных денег еле хватало на прокорм и дешевую комнату. Он жил на улице Понт-Неф, в самом центре Брюсселя, поблизости от мастерской Каррье-Беллеза. Брюссель ему не нравился — убогая уменьшенная копия Парижа. От этого он еще сильней скучал по родному городу, хотя там сейчас было совсем не сладко.

В марте 1871 года во Франции вспыхнула гражданская война, и коммунары — в их рядах объединилось много ремесленников, рабочих, служащих, мастеровых, лавочников — захватили власть в Париже. Разгром Франции в войне с Германией и ужасный голод, который последовал за ним, послужили причиной восстания. Восставшими руководило желание повторить победоносные дни 1793 года. Кровавые уличные бои происходили между коммунарами и Версальской армией, представлявшей силы правых.

Слухи, доходившие до Брюсселя, с каждым днем становились все ужасней. Огюст знал, что в Париже свирепствует голод посильнее, чем во время немецкой осады; что все связи между Парижем и остальным миром прерваны. Он писал Розе отчаянные письма и приходил в ужас, не получая ответа, а новости из Парижа, преимущественно слухи, становились все мрачнее: говорили, что Париж разграблен и опустошен, что двадцать тысяч коммунаров погибли в бойне, которую учинили победители из Версальской армии, причем многих расстреляли на монмартрском холме, поблизости от того места, где жила семья Роденов. Монмартр превратился в большое кладбище.

А когда прошло еще несколько недель и писем все не было, Огюст уверился, что победители не пощадили и его семью. Он хотел немедленно вернуться в Париж, но туда никого не пускали, там все еще шли уличные бои. Огюст пытался забыться в работе, но это не помогало.

Каррье-Беллез, сочтя, что Роден приобрел достаточный опыт и умение, предоставил ему более широкие полномочия и разрешил работать по собственным наброскам и планам. Он обязан придерживаться манеры Каррье-Беллеза, а в остальном волен следовать собственному вкусу. Обнаженные фигуры приобрели некоторую жизненность, хотя и сохранили элегантность и тщательность отделки, свойственную Каррье-Беллезу. На законченных в глине моделях Каррье-Беллез ставил свою подпись и отправлял к литейщику мосье Пикану для отливки в бронзе. С подписью мэтра стоимость их возрастала вдвое.

Прошла еще неделя. Остальные подмастерья, большей частью бельгийцы, завидовали независимости Огюста, но сам Огюст терзался угрызениями совести. Ему приходится заниматься пустым, ненужным делом, думал он, а все, что сделано им ценного, обречено на гибель в огне гражданской войны. И хотя он несколько успокоился, получив вести от Розы — тетя Тереза сумела переправить письмо неисповедимыми путями, — но еще более укрепился в мысли, что все его работы погибли: Роза ни словом не упомянула о них.

«Все мы живы, — писала она, — и бои почти прекратились, но кругом голод, нет денег, все еще хоронят убитых, теперь за городом на кладбищах больше нет места, а от тебя до сих пор никакой весточки. Почему ты не пишешь, дорогой?»

В тот вечер Огюст не прикоснулся к ужину. Все ясно: его работы погибли. Он написал Розе взволнованное письмо, умоляя сообщить о судьбе своих любимых скульптур.

Ответ пришел через неделю. Роза писала через тетю Терезу:

«Какая радость, что ты нам написал. Бои окончились, только продолжаются расстрелы повстанцев, многих расстреляли прямо на нашей улице, но голод хуже всего. Не осталось ни кошек, ни собак, их съели еще в германскую осаду, и теперь мы едим всякие корешки. Имея деньги, можно иногда достать яиц и немного хлеба у спекулянтов, которые пробираются в Париж из деревни.

Все твои статуи в сохранности, я часто прибираю в мастерской. Как бы я хотела быть такой же толстой, как все эти фигуры, мы теперь до того дошли, что с удовольствием бы их съели, будь они только съедобны.

Прости, дорогой, за все эти жалобы, не хочется тебя огорчать, но тетя Тереза говорит, что ты должен знать правду. Мама совсем ослабла. Если у тебя есть хоть немного денег, дорогой, пришли, они нам очень помогут».

Измученный беспокойством, Огюст не мог спать. Он проработал в мастерской ночь напролет, даже не зажигая свечи — эти ню он мог лепить с закрытыми глазами. На рассвете, пока не пришли другие, он закончил женскую фигурку — Роза, как он ее помнил. Да, он сумел уловить лучшее, что было в манере Каррье-Беллеза: фигурка вышла нежной, изящной, полной грации. И, что самое главное, в ней есть что-то и от Родена. Это вам не бесполое, безликое существо.

И вдруг его осенила идея. Он взял молоток и резец и уверенной рукой — тут нельзя было допустить ошибки, хотя в душе испытывал страх, — вырезал на основании статуи: «Каррье-Беллез». В это мгновение он был благодарен хозяину за все обнаженные фигуры, которые он для него сделал. Если я и подделыватель, думал он, то таков же и сам Каррье-Беллез. И потом его имя никому не известно, а Каррье-Беллеза знают все.

Огюст спрятал статуэтку, а вечером поспешил к литейщику мосье Пикану.

Благодаря Каррье-Беллезу мастерская мосье Пикана процветала. Толстый близорукий пожилой литейщик, знаток своего дела, подозрительно уставился на Огюста. Что-то непохоже, чтобы хитрый и расчетливый Каррье-Беллез доверил получение денег другому. Но этот мрачный, коренастый Роден был его главным подмастерьем.

Пикан спросил:

— Это подлинник Каррье-Беллеза?

— А вы посмотрите сами, — сказал Огюст, испытывая некоторое беспокойство, не слишком ли он увлекся Розой?

Пикан пальцами знатока ощупал фигурку, снова внимательно поглядел на Огюста и спросил:

— Роден, а хозяин действительно доверил вам получить гонорар?

— Да, — пробормотал Огюст, однако, мысль о семье, голодающей в Париже, придала ему смелости: — Мосье Каррье-Беллез уехал по делам в Антверпен и поручил мне это дело.

— Хм, — сказал Пикан. — Прекрасная вещица.

— Вам нравится? — спросил Огюст, не в силах скрыть волнения.

— Да, конечно. А что?

Огюст пожал плечами.

— Это одна из ваших копий, Роден?

— Что значит — моих копий? — вдруг рассердился Огюст.

— Но ведь вы подмастерье?

Подавленность и уныние вновь овладели Огюстом.

— Да. Можно получить гонорар?

Пикан заколебался, но Огюст не двигался с места, и литейщик медленно отсчитал пятьдесят франков. Огюст не уходил. Пикан сердито спросил:

— Что вам еще?

— За такую скульптуру мосье Беллез получает семьдесят пять.

— А вы совершенно уверены, что это его замысел?

— Конечно. Разве вы сами не видите?

Пикан вновь ощупал статуэтку и сказал:

— Груди и бедра несколько шире, плотней, чем обычно. — И добавил с понимающей усмешкой: — Видно, наш мэтр нашел достойную вдохновительницу и увлекся. Но подпись его.

— Он будет очень рассержен, когда узнает, что ему заплатили всего пятьдесят франков.

Мастер отсчитал еще двадцать пять, на этот раз совсем медленно.

Огюст поблагодарил:

— Спасибо, мосье. — Никогда не получал он столько денег за один день работы.

Пикан потребовал, чтобы Роден оставил ему расписку.

Огюст уже чувствовал себя человеком, которого предало любимое искусство и который взглянул в лицо смерти, как вдруг искусство сжалилось и вернуло его к жизни. Он словно пробудился от долгого, тяжелого сна. «Жизнь надо подчинять себе, — думал он, — жизнь надо строить». Он рисовал и делал наброски и лепил, как человек, после долгого перерыва вернувшийся к любимому долу. Они получали много заказов, и хотя от них не требовали ничего необычного, Огюст умел придавать своим работам собственный, неповторимый характер.

Ван Расбург был верен слову. Они были партнерами и делили заработок поровну. В коммерческих делах Ван Расбург был честен до щепетильности.

Одно только беспокоило Огюста. Они решили, что Ван Расбург будет подписывать все работы для Бельгии, а Роден — для Франции, но из Франции заказов не поступало, в Бельгии же Ван Расбург пользовался известностью. А так как Огюст был куда более плодовит, чем Ван Расбург, и все время проводил в мастерской, потому что терпеть не мог торговых операций, то скоро Огюст производил куда больше работ без подписи, чем подписных, и с горечью думал, что Бельгия буквально наводнена произведениями, подписанными Ван Расбургом, автором которых является Роден. Правда, эти работы если и не приносят ему славу, то хоть кормят его.

Париж снова зажил мирной жизнью, хотя раны гражданской войны еще не затянулись, и теперь Огюст и Роза регулярно обменивались письмами.

Мама все еще очень болеет, сообщала Роза через тетю Терезу, а в остальном дела идут на лад. Она рассказала Огюсту, как ей удалось прокормить семью, когда он лишился работы, — она зарабатывала по два франка в день тем, что шила вечерами солдатские рубашки. Днем часами простаивала в очередях за едой для сына и для всей семьи. Добывала хлеб, который пекли наполовину из опилок, и похлебку из разных кореньев. Но теперь к ним переехала тетя Тереза и ухаживает за Папой, Мамой и сыном, а Роза зарабатывает по пяти франков в день, работает вышивальщицей на Мануфактуре гобеленов.

Огюст старался отсылать семье все деньги, которые зарабатывал, и все, что удавалось сэкономить. Он писал Розе, что очень скучает по ней. Еще больше он скучал по своей мастерской. Ван Расбург был порядочным человеком, но заказов все прибавлялось. Огюст выбивался из сил, и в голову приходили грустные мысли. Тут ему не проявить свой талант по-настоящему, он больше не скульптор, а ремесленник, делец, которому уже никогда не заняться кровным делом.

И Огюст еще сильней скучал по Розе и по своей мастерской. Он писал Розе, как он здесь одинок, и при этом прилагал шестьдесят франков и наказывал особенно заботиться о его скульптурах.

Роза беспрекословно выполняла каждое его указание. Она продолжала с любовью и вниманием ухаживать за его работами. Теперь у нее был большой опыт.

И вот в конце 1871 года умерла Мама. Огюст бесцельно бродил по улицам Брюсселя, заходил в собор, нигде не находя утешения. Если бы он мог посылать больше денег, она бы выжила, укорял он себя. Одиночество стало нестерпимым.

Он требовал, чтобы приехала Роза, пусть тетя Тереза присмотрит за сыном и за Папой, а он пришлет им еще денег. Он не был уверен, что Роза приедет, и очень обрадовался, когда холодным февральским утром 1872 года Роза появилась в Брюсселе. Огюст встретил ее на вокзале с обычной сдержанностью, и на мгновение ему даже показалось, что они вот-вот поссорятся. Роза была в черном — траур по Маме. Он был потрясен, узнав, что Маму похоронили в общей могиле, — у них совсем не было денег.

— А те, что я тебе прислал? — спросил он.

— Папа тоже болел. Тетя Тереза решила, что лучше потратить их на того, кто жив.

— В общей могиле? — Он не мог свыкнуться с этой мыслью. Он был в ужасе. — И ничего нельзя было сделать?

— Мы сделали все, что могли.

— Если бы я знал!

— Тоже ничем бы не помог, дорогой. После твоего отъезда в Париже умерло столько народу! Чего только не было — война, голод, чума, даже богатые хоронили своих по двое-трое в одной могиле. А ведь ты знаешь, в гражданской войне больше всего погибло бедняков.

— Знаю, — коротко ответил он.

— А тебе туго здесь было, Огюст?

— Туго? — Он взял ее вещи, и они вышли из вокзала. — Скульптору всегда туго. Ты хорошо упаковала все мои статуи?

— Да. Они не сегодня-завтра будут здесь.

— Пойдем. Ты, наверное, проголодалась.

— Я изголодалась по тебе. — И, забыв обо всем, она кинулась к нему на шею. — А ты рад, что я приехала, дорогой?

— Мне надо на работу. Нельзя подводить партнера.

Роза растерялась, отвернулась от него.

— Значит, я тебе не нужна?

Он почувствовал раздражение.

— Я прислал тебе деньги на билет. Разве этого мало?

Огюст приехал в Амстердам и сразу направился в Рийксмузеум. Медленно прогуливался он по залам с самой богатой коллекцией картин Рембрандта, какую он когда-либо видел. Он был чуть ли не единственным посетителем музея. Глядя на все это богатство, он думал: собрать бы тут произведения Рембрандта, рассеянные по всему свету. Жаль, что нельзя, думал Огюст, хотя и рад был раньше повидать Рембрандта в Лувре.

Плохо освещенные, тесные залы раздражали его. Многие картины сильно пострадали от времени. Толстый слой лака не мог скрыть трещин; это особенно бросалось в глаза в «Ночном дозоре», главном украшении Рийксмузеума. Краски на картине выцвели и приобрели грязноватый оттенок. Рама была старомодной. Даже некоторые великолепные карандашные наброски покрылись пылью и пятнами.

Он вспомнил Ренуара и Дега, которые не всегда разделяли его восхищение Рембрандтом. Ренуар считал голландца чересчур меланхоличным, а Дега полагал, что он недостаточно меланхоличен. Огюст вспомнил слова Ренуара: «На его картинах почти не сыщешь хорошенькой женщины, в палитре преобладают грязноватые тона, у него так много черного, и мне не нравится его мазок». Он вспомнил, что Дега, который стоял рядом, добавил: «Ты просто не разобрался: то, что Рембрандт великий художник, — это общеизвестно. Да, я признаю, что рисунок у него превосходен, когда он действительно знал, чего хотел, но Энгр мне больше по душе — такая чистота линий. Это нельзя не признать. Его картины скульптурны».

Может, и так, думал Огюст, но именно из-за этих недостатков он еще больше отдавал ему предпочтение. Рембрандт был самым любимым его художником. Что бы там ни говорил Дега, у Рембрандта не было и тени сентиментальности, да и протестантская праведность была ему тоже чужда. А его темные тона таили в себе глубину, объемность, выразительность.

Его интуитивная тяга к Рембрандту постоянно боролась с неверием в Рембрандта его друзей, что еще больше усиливало эту тягу. Рембрандт не столько подчинял его своему влиянию, сколько трогал до глубины души. Кто бы что о нем ни говорил, картины Рембрандта притягивали Огюста, словно они были его плотью и кровью.

Он каждый день посещал Рийксмузеум. В Амстердаме были и другие музеи, но их очередь еще не подошла. Он ни с кем не обменивался мнениями, а просто стоял, смотрел, впитывал, жадно поглощая малейшие детали. «Мир Рембрандта — это никак не мир захватывающей дух красоты, — размышлял он, — нет, скорее, в нем преобладало безобразное». Его не покорил и знаменитый «Ночной дозор». Картина висела в отдельном зале. Она показалась ему слишком громоздкой, замысловатой, а композиция — несколько непродуманной.

Его привлекали только лица, из-за них он не раз возвращался к картине. Изображая их, художник как бы признался всему миру, что великая тьма окружает его. Рембрандт, уже обреченный человек, обессмертил этих людей своим талантом, воображением и умом, хотя смерть отняла у него все, что было ему дорого, смерть подкрадывалась к нему самому, а люди всячески унижали его, называя ничтожеством, неудачником, нищим. И все же Рембрандт продолжал писать, не затем, чтобы отомстить за себя, а потому, что не писать не мог.

Рембрандт откликался на события своего времени. Рембрандт остро чувствовал весь трагизм борьбы человека с судьбой и отобразил эту борьбу как ее свидетель и участник. Страдания духа и плоти у него едины. Амстердам не оценил Рембрандта, и художник с годами примирился с этим.

Примирился! Эта мысль не давала Огюсту покоя. Он не собирался подражать Рембрандту или идеализировать его. Что бы он ни читал о художнике, всюду говорилось о его недостатках, безалаберности, расточительности. Огюст так ненавидел эту расточительность, внезапные порывы тщеславия Рембрандта, его пороки. И все же вся жизнь художника была бесконечным поиском истины.

Без всякой сентиментальности Рембрандт неопровержимо и убедительно показал людям, сколь бренна жизнь, сколь разрушительно ее воздействие и сколь неизбежны смерть и конечное разрушение, которые часто приходят раньше самой смерти. В конце концов художника стала интересовать лишь внутренняя жизнь изображаемых людей, их лица, почти поглощенные тьмой, часто освещенные лишь одним лучом света. Эти лица выражали непрерывность борьбы между светом и тьмой. Все остальное было для художника второстепенным.

Огюст делал множество набросков. Впервые за все годы он испытывал неодолимое желание приняться за новую работу. Снова рука обрела легкость и стремительность, покрывая рисунками лист за листом многочисленных альбомов. Как хорошо, что он приехал один. Он был полон идей собственных, и Рембрандт тут совсем ни при чем, говорил он себе. Он современный человек, человек девятнадцатого века. И куда лучше в одиночестве впитывать виденное, когда ничто не мешает. Пусть свет и тьма Рембрандта пробуждают в нем новые, неизведанные чувства. Что бы ни изображал художник — молодого или старого еврея, крепкую, сильную Магдалину или толстого бюргера, покорную служанку или свою возлюбленную Саскию, — он всегда прежде всего изображал человека.

У Огюста возникало желание вылепить голову — голову Венеры, Адама, поэта — кого угодно, лишь бы вновь почувствовать всю выразительность и силу камня. «Я был прав, когда старался постичь внутреннюю жизнь моих моделей, — думал он, — Биби, отца Эймара, доктора Арно, Папы или Розы, и это всегда должно оставаться главным в моей работе».

В последующие дни Огюст заставил себя оторваться от изучения картин Рембрандта и перешел к Рубенсу и Гальсу, Вермееру и Брейгелю. Он внимательно изучал их работы и наслаждался ими, особенно Рубенсом, произведения которого напоминали ему скульптуры. Но близился день отъезда.

Прошло уже две недели, Ван Расбург и Роза, должно быть, волнуются.

Рембрандт по-прежнему притягивал его, но сам Амстердам он покидал без особого сожаления. Город ему не понравился. В эти зимние дни он был промозглым, серым, туманным, иссеченным бесчисленными каналами. Каналы раздражали Огюста — он предпочитал твердую почву, и архитектура города была слишком прочной, надежной и часто примитивной и чересчур суровой.

Он посетил Уэстер Керк, голландскую реформатскую церковь семнадцатого века, где был похоронен Рембрандт, и разочаровался. Церковь не производила впечатления легкой и воздушной, а была, напротив, тяжелой и темной и, казалось, вся пропиталась запахом дукатов. Он решил, что Амстердам еще мелкобуржуазнее, чем Брюссель.

В свое последнее утро в Амстердаме он на прощание побывал в доме Рембрандта на Йоденбреестраат, где художник создал свои основные шедевры. Дом оставил у него грустное впечатление, трудно было представить себе, что все эти работы родились в этой древней постройке. Дом находился в старинном еврейском квартале, многие обитатели которого послужили Рембрандту моделями. Зачарованный Огюст пошел дальше и скоро очутился у дома, где родился Барух Спиноза.

По пути в Брюссель он много размышлял. Рембрандт, по-своему переосмыслив свет и тень, создал произведения неведомой дотоле глубины. Огюст был благодарен Ван Расбургу: без лишних ста франков он не смог бы пробыть в Амстердаме две недели. Роден вернулся в Брюссель, довольный тем, что открыл для себя новый мир.

Огюстом завладела предотъездная лихорадка. Как только деньги были на руках, он стал собираться в путь. О поездке он сказал Розе только накануне.

Новость потрясла ее. Раньше Огюст уезжал всего на день, на два, самое большее на две-три недели, а Италия так далеко, его не будет несколько месяцев.

— Как мне жить без тебя, дорогой? — спросила она.

— Очень просто, — ответил он. — Будешь присматривать за домом, за мастерской, за моими работами, менять тряпки, смачивать глину, чтобы по возвращении я мог тут же приняться за работу.

В расчете на теплую итальянскую погоду он надел в дорогу летнее пальто и синюю блузу, которая годилась на все случаи жизни и делала его похожим на мастерового. Он взял с собой карту Италии. Милан, Турин, Генуя, Пиза, а потом самые главные города — Флоренция и Рим. Он точно разработал план поездки. Его интересовало только одно: анатомия человеческого тела. Он точно знал, что ему надо увидеть.

— Когда ты вернешься?

— Скоро.

— Через несколько дней?

— Через несколько недель.

Роза посмотрела на стены мастерской, забрызганные глиной и алебастром, на грязь на полу, на безобразную чугунную печку, на отливки и несколько небольших фигур из терракоты и пожаловалась:

— Мне нечем заплатить бакалейщику, а ты требуешь: «Контро»! А теперь уезжаешь в Италию. Откуда у тебя деньги?

Огюст не ответил.

— Тебя весь день нет дома, все бегаешь по музеям и соборам, а мне не на что вести хозяйство. Может быть, вернешься — а меня выбросили на улицу со всеми нашими пожитками!

— Разве у тебя нет денег? — удивился Огюст. Он дал ей немного с месяц назад.

— Всего несколько франков осталось. Мало. Может, мне спросить у Ван Расбурга?

— Нет! — вдруг отрезал он. — Вот, возьми. И дал ей пятьдесят франков, хотя это значительно урезало его ресурсы.

Роза приняла деньги и тут же решила, что сэкономит по крайней мере половину. Ее возмущало, что он не берет ее с собой в Италию. Стыдится меня, подумала она и расплакалась.

Огюст чуть было не вышел из себя; потом вспомнил, что уезжает надолго, а только Розе можно доверить мастерскую.

— Ну что ты, дорогая, все не так уж плохо, — сказал он. — Я постараюсь не тратиться и буду часто писать.

Он ушел, и Роза снова разрыдалась. Она чувствовала себя прикованной к Огюсту цепями, которые душат ее. Он относился к ней то как к экономке, то как к любовнице, и это ее терзало. Иногда решала, что уйдет, если он на ней не женится, но прошло уже десять лет, а о браке не было и разговора. Она презирала себя за свою слабость, наверное, она недостаточно благочестива, надо было поставить пресвятой деве самую большую свечу, решила она. А теперь только одному всевышнему известно, когда вернется Огюст. Она могла вынести все, что угодно, но ее терпению пришел конец. В один прекрасный день поклялась она себе: возьму и уйду от него, вот только сэкономлю немного денег. От этой мысли Роза воспрянула духом. Вытерла глаза и присоединила пятьдесят франков к той довольно крупной сумме, которую ей удалось скопить. Хорошо, думала она, что Огюст такой рассеянный, он никогда не помнил, сколько давал. К его возвращению, если на то будет воля божья — а уж она будет экономной, да еще приработает и шитьем, — у нее хватит денег, чтобы вернуться в Париж, пусть даже без него.

Прошло полгода, и вот в своей мастерской на улице Бургместр в Брюсселе Огюст раздумывал, сравнивая скульптуру из глины и натурщика, и спрашивал себя, удалось ли ему в этой вещи выразить нечто свое, личное. Он работал над этой фигурой все время после возвращения из Италии, и вот теперь она наконец почти закончена. Скульптура в человеческий рост, он назвал ее «Побежденный». Стройный нежный юноша всей своей позой выражал страдание, правой рукой он зажимал рану на голове, левой напряженно опирался на копье.

— Можешь сесть, — сказал он натурщику Нейту, молодому бельгийскому солдату.

Юный Нейт перестал мерить шагами холодную мастерскую и сел, закутавшись в старое одеяло.

После многих бесплодных недель Огюст наконец добился того, чтобы Нейт держался естественно, спокойно и непринужденно сидел или ходил по мастерской. Но, господи, скольких это стоило усилий! Он увидел солдата в магазине, где тот подыскивал бронзовую статуэтку в подарок невесте. Огюста поразили его прекрасная осанка и его обаяние. Хорошо, что Нейт понятия не имел об искусственных позах профессиональных натурщиков^[47]. Какую бы позу ни принял Нейт, она всегда была непринужденной.

Но Нейт, понятия не имевший об искусстве, наотрез отказался позировать обнаженным. Солдат счел это неприличным и унизительным для мужчины, и только обещанные десять франков в час заставили его согласиться. Нейт не представлял себе всей огромности работы, и по мере того, как росло количество часов, потраченных на позирование, сокращалась и его плата. Но теперь, хотя Нейт утомился, а скульптор задолжал за много месяцев, он был захвачен этим процессом создания своего двойника и мечтал увидеть конечный результат. Нейту не верилось, что у него такой чувственный, почти женственный вид. Если бы его товарищи-солдаты узнали, что он позирует, его засмеяли бы или решили, что он спятил. Нейт убеждал себя, что согласился только ради платы, но он и понятия не имел, что его тело может быть столь интересным и удивительным.

Устал он страшно. Казалось, это воскресенье никогда не кончится. Уже стемнело, он опаздывал на свидание к невесте, а скульптор все работал, словно подчиняясь какой-то высшей воле. Нейт спросил:

— Вы хотите, чтобы я еще вам позировал, мэтр?

— Возможно.

— Она уже почти закончена?

— Почти.

— Вы закончите ее завтра? Или на следующей неделе?

Огюст пожал плечами. Она будет закончена в свое время. Время теперь исчислялось лишь днями, когда он работал над «Побежденным». Он не предпринимал больше поездок для посещения музея или собора. Ничто не должно его отвлекать, даже Роза, и вот теперь «Побежденный» почти готов.

— Кто там? — спросил Нейт, услыхав шаги в коридоре.

— Это моя экономка. А теперь глубоко вдохните, чтобы расширилась грудь. — Огюст определил по звуку шагов, что это Роза. Он представил себе, как она со злобой и ненавистью глядит на дверь мастерской. Начав лепить Нейта, он запретил ей входить сюда. Она никак не могла примириться с тем, что Огюст держит «Побежденного» в секрете от нее; она чувствовала себя чужой в собственном доме и говорила ему об этом. Но он не обращал внимания.

Нейт вдруг сказал снова углубившемуся в работу скульптору:

— Вы знаете, свободного времени у меня теперь в обрез. Скоро начнутся полевые маневры. Неужели придется еще позировать?

— Не знаю. Помолчите. И не двигайте руками.

Из-за холода и усталости Нейт машинально сжал руки в кулаки, и мускулы выступили напряженными, застывшими шарами.

Огюст лепил быстро и уверенно. Вот поза, которая ему нужна. Глина под его пальцами казалась ему живой плотью. Он сделал впадину у ключицы, в соединении плеча и шеи, там, где тело, даже самое сильное и мужественное, наиболее нежно.

Глаза Нейта расширились от изумления.

— Да, — сказал Огюст, — я доволен этой статуей, только бы ее закончить.

— По-моему, она закончена. Совсем живая, никогда не видел такой статуи.

— Живая — это верно, да только она должна обладать еще и индивидуальностью.

— Да уж куда же больше. Мне стыдно будет выйти на улицу, когда вы его выставите. Меня все узнают.

— Вот и отлично.

— Надеюсь, мне не придется жалеть о том, что я согласился позировать.

— Нет, не придется.

— Знаете, как в армии смотрят на такие вещи.

— Никто не будет знать, кроме вашего начальника, а он дал разрешение.

— Неофициальное. А вы действительно собираетесь его выставлять?

— Я выставлю его под названием «Побежденный», такого солдата можно найти в любой армии. А теперь встаньте. Не напрягайтесь. Двигайтесь, если это поможет. Вот этот молодой человек, Нейт, не был бы столь живым и одухотворенным, не будь вы, Нейт, сами таким.

— Благодарю вас, мэтр, — ответил Нейт, расхаживая по мастерской, чтобы согреться.

Огюст ощущал легкость и уверенность в пальцах. Эта скульптура не будет обладать героической, подавляющей мощью Давида. Но она станет — он в этом уверен — олицетворением человека, человеческого опыта и олицетворением каждого человека, не сломленного горечью поражения в войне, когда все надежды потеряны, — пример, достойный подражания для Франции 1871 года, которому она не последовала.

Нейт спросил:

— А что будет, когда я кончу позировать?

— Потом мы отольем его в бронзе.

— А не в мраморе? — Нейт был разочарован.

— Нет! — У Огюста было твердое мнение на этот счет. — В мраморе он будет выглядеть слишком идеализированным. Обыкновенным красавцем Нарциссом. Бронза — как раз то, что нужно.

— Мрамор все-таки красивей.

— Неправда. Это ошибочное мнение. Можете одеваться, Нейт. Благодарю вас.

— Хорошо. — Нейт бросил последний взгляд на «Побежденного». — Он совсем голый, мэтр, вот увидите, будет скандал. Я чувствую.

— Вы просто замерзли, и не удивительно. Когда я сниму другую мастерскую, я позабочусь, чтобы она лучше отапливалась. — У Нейта такая свежая кожа, она хорошо отражает свет, надо будет использовать его и в дальнейшем.

— Если возникнет скандал, я надеюсь, он меня не коснется.

— Да посмотрите, сколько везде таких скульптур. Микеланджело без конца лепил нагое мужское тело, даже для церкви.

— Но он их идеализировал, вы сами так говорили.

— Мосье Нейт, что касается меня, то я могу лепить только так. Скульптор не должен скрывать ничего.

Огюст вернулся в Париж. Стоял прекрасный солнечный день. Он поднялся на верх Триумфальной арки и, когда увидел город, Нотр-Дам, Лувр, Сену, Дом инвалидов, знакомые и дорогие его сердцу, он понял, что наконец-то дома. Какое счастье! Париж, какой он необыкновенный! Сегодня отличная погода, ясный, прозрачный воздух, когда видно вдаль на многие километры. Казалось, весь город у его ног. Впервые Триумфальная арка не вызывала у него раздражения.

После посещения Бельгии, Голландии, Италии Огюст гордился тем, что он француз, был благодарен Наполеону за его победы, особенно теперь, после поражения 1870 года. Его радовали нарядность бульваров, яркое солнце и обилие света. Живя вдали, он позабыл, что Париж — город художников, и в этой избитой истине сегодня ему открылась величайшая правда, так же, как и то, что архитектура города делала его городом скульпторов.

Огюст пошел вниз по Елисейским полям; ему в его простом платье было неловко среди модных дам в огромных, украшенных перьями шляпах и джентльменов в сюртуках и цилиндрах, с тросточками в руках. Он направился к набережной, тут он был у себя дома. Вот он, дорогой его сердцу район, где прошло детство. Он так много слышал о том, как пострадал город во время войны. Вот то место, где когда-то стояла Вандомская колонна^[50], а здесь был Тюильрийский дворец. Но Лувр, хотя и пострадавший в гражданской войне, остался все тем же — прочным и незыблемым, как всегда.

Но когда он остановился на мосту Искусств, ему почудилось, что он между двумя мирами. На правом берегу громада Лувра, длинная, серая, внушительная и такая недосягаемая; а на левом, совсем рядом, Дворец промышленности, приют Салона и колыбель Школы изящных искусств, — и Огюста вдруг охватило отчаяние, показалось, что Салон для него столь же недосягаем, как и Лувр. «Они отвергнут „Бронзовый век“, — подумал он, — видно, этой борьбе не будет конца».

Ему стало полегче при виде старых барж, проплывавших под мостом, и он позабыл о трагических кровавых событиях гражданской войны и о переменах, происшедших в его отсутствие, о том, что Третью республику возглавлял теперь один из самых ярых французских роялистов — маршал Мак-Магон. Казалось, Париж совсем не изменился со времени его отъезда. Люди, как обычно, прогуливались, беседовали, курили, останавливались отдохнуть, разглядывали прохожих — рабочие в синих блузах, джентльмены в сюртуках, изящно одетые девушки. Вот чего не хватает Розе, подумал он, тонкости вкуса парижанок. Она больше не могла служить моделью для Венеры, но из нее выйдет прекрасная Жанна д’Арк, богиня войны. Сделав подобный вывод, Огюст ощутил некоторую гордость.

Не останавливаясь, он дошел до особенно дорогого его сердцу Нотр-Дам — ничто не изменилось, каменные колонны по-прежнему устремлялись к небу, мощные, суровые и прямые, и крыша, казалось, парила в воздухе. Прежнее чувство изумления и благодарности наполнило душу Огюста. Древние камни были совсем живыми, они сливались с небесами. Чудо средневековой французской архитектуры!

Огюсту не терпелось вновь осмотреть весь город, который он так любил. Он хотел немедленно найти Лекока, Фантена, Ренуара, Дега (его переписка с Дега, столь удачно начавшаяся, прервалась), видеть и обсудить все, что было нового в живописи и скульптуре, узнать, есть ли у него возможность попасть в Салон. Или Салон по-прежнему находится в цепях рутины? Слышали ли они о его «Бронзовом веке»? Может, шум, поднятый в Брюсселе, дошел и до Парижа? Господи, сколько вдохновляющей силы таит в себе эта часть Парижа! Она вселила в него дух бодрости и надежды. Он вдруг почувствовал жалость к тем, кто никогда здесь не жил.

Чем дальше шел Огюст, тем сильнее возрастало его желание посетить места, где он встречался с друзьями, но следовало прежде всего повидаться с семьей. Они жили неподалеку, на улице Дофин, вместе с тетей Терезой, и Папа будет очень обижен, если он сразу не навестит их. И ведь его ждет маленький Огюст. Он разволновался. Смешно, но я как будто боюсь встречи с мальчиком после стольких лет разлуки, думал он. Ему уже одиннадцать, почти взрослый. А как сын отнесется к тому, что отца так долго по было? Не забыл ли мальчик его? Понравится ли он сыну? Все это чепуха, он прежде всего скульптор, а вовсе не муж и отец, — об этом он говорил Розе не раз. Но, приближаясь к дому, Огюст все больше волновался.

Он узнавал места, знакомые с детства. Здесь не было такой нищеты, как на улице Муффтар или в рабочем Сен-Дени, но это был тоже бедный район. Уродливый железный балкон. Маленький каменный дом, сырой и холодный, источал запах бедности.

Огюст постучался. Дверь открыла тетя Тереза. Он догадался, что его поджидали. Она спокойно и сдержанно обняла племянника.

«Должно быть, Роза попросила Ван Расбурга написать домой, — подумал он. — Хотя их партнерство и окончилось, хорошо, что Жозеф это сделал, сам он не решился написать — только расчувствовался бы, а это ни к чему».

— Входи, — сказала тетя Тереза, заметив его колебание. — Папа ждет тебя.

— Ну как он? — спросил Огюст, не двигаясь с места.

— Для его возраста неплохо.

Ему трудно было заставить себя спросить о маленьком Огюсте — это было бы признанием своей вины, проявлением любопытства и нетерпения.

— А что же ты не спрашиваешь о сыне? — спросила тетя Тереза.

— Я никогда от него не отказывался, — сказал Огюст.

Тетя Тереза совсем высохла, и походка стала нетвердой, как у старухи, но держится еще молодцом, и глаза сияют, как прежде.

— Верно. Ты его содержал. Это уже кое-что, — сказала тетя Тереза.

— Но этого мало? — спросил Огюст.

— Дорогой мой, не заставляй Папу ждать. Он и так волнуется.

«Не больше, чем я», — подумал Огюст и последовал за тетей Терезой в кухню. Папа всегда чувствовал себя здесь уютней всего. Сейчас, как и в былые времена, он сидел во главе стола и курил трубку. Она пахла столь тошнотворно и выглядела такой древней, что Огюсту показалось, будто это та самая трубка, из-за которой они поспорили, когда Папа позировал ему. Заметив Огюста, Папа вздрогнул и страшно побледнел.

Папины бакенбарды, как у Луи-Филиппа, превратились в реденькую желтоватую бородку. Тяжелые, массивные черты лица осунулись и заострились. Он сидел ссутулившись. Куда только подевались его широкие плечи, мускулистые грудь и руки, которыми он так гордился, он весь уменьшился в размерах, словно фигура из глины, в которой разрушился каркас. «Старость жестока, — думал Огюст, — часто более жестока, чем смерть».

Наступило долгое молчание. Папа напряженно вглядывался в Огюста, и тот смутился, а потом понял, Папа смотрит так потому, что плохо видит. Совсем ослеп, с ужасом подумал Огюст. Он знал, что у Папы неважное зрение, но все равно это было для него неожиданностью. Папины глаза были пронзительными, ярко-синими и невидящими, и все же они вопрошали: почему ты так долго пропадал? Огюст повернулся к тете Терезе выговорить ей за то, что она не сказала ему о Папиной слепоте, но Папа неуклюже потянулся к нему, чтобы выполнить торжественный ритуал детских лет — поцеловать его в обе щеки.

— Какая у тебя отличная борода, Огюст, — сказал Папа.

— Спасибо, Папа. Такая же, как у тебя.

— Теперь ты навсегда останешься дома?

— Навсегда.

— И будешь жить, как все?

— А разве я жил иначе! — Папа словно не слышал его.

Но тут сердце Огюста дрогнуло. Перед ним стоял подросток, неуклюжий, смущенный. И это маленький Огюст! Как вырос! Мальчик точно такой, каким был он сам в детстве: щурит глаза, и у него те же повадки, хотя вырос он без отца. И хотя лицом сын пошел в мать, расцветка у него моя, рассуждал про себя Огюст, и движения, и походка, и мои руки, квадратные, сильные, с толстыми короткими пальцами — вон как прижал их к бокам, будто хочет, чтобы они отпечатались. Наверное, от смущения. А может, у него есть и способности, вдруг с надеждой подумал отец. Неожиданно он всем сердцем потянулся к сыну. И тут же подумал: нельзя быть таким чувствительным.

— Огюст, будь хорошим мальчиком и поцелуй папу, — сказала тетя Тереза.

Маленький Огюст послушно обнял отца, но был неподатливым, как сухая глина. Своими сильными руками Огюст вдруг схватил мальчика, прижал к себе и глубоко вздохнул — нелегкая это была победа над собой, — а мальчик по-прежнему оставался холодным и равнодушным. Тетя Тереза забеспокоилась, она боялась, что Огюст рассердится. Но тут отцовская борода защекотала мальчика, и он рассмеялся.

— Господи! — воскликнул Папа. — Как давно я не слыхал смеха.

— Мы должны поехать на пикник, — предложил Огюст. — Ты куда хочешь поехать, малыш?

— В Булонский лес, — предложил мальчик.

— Далеко, — заметил Папа.

— Можно на омнибусе, — сказал Огюст. — А потом погуляем в лесу и на Больших бульварах.

Мальчик спросил:

— А можно на большом желтом омнибусе? Запряженном парой лошадей?

— Конечно! — сказал Огюст и договорился с тетей Терезой, что она приготовит обед к их возвращению.

Маленький Огюст хотел сидеть рядом с кучером, а Огюст не разрешил. Мальчик в недоумении посмотрел на отца, но тот остался тверд.

По Булонскому лесу разъезжало множество экипажей, ландо и колясок, и маленький Огюст спросил, почему они тоже не наймут экипаж.

— Мы так и сделаем, — сказал Огюст старший. — Но сначала, малыш, надо погулять.

Папа согласно кивнул, и мальчик, который с уважением относился к дедушке, успокоился. Огюст поддерживал Папу под локоть, а сын держался за его руку. Огюст рассказывал Папе обо всем, что происходит вокруг.

И Папа с прежней живостью сказал:

— Когда немцы осадили Париж, Булонский лес был в ужасном состоянии, а когда пруссаки в своих остроконечных касках маршировали по Парижу, мы закрыли все окна и двери. Никто не хотел на них смотреть. Да, ведь я совсем забыл, ты после этого был в Париже.

— Но очень короткое время, Папа.

— Нет-нет, я совсем не против того, что ты уезжал в Брюссель.

Солнце скрылось за горизонтом, похолодало. Огюст взял экипаж. А когда Папа забеспокоился о расходах, Огюст ответил, что не надо экономить, тем более на пикнике, да еще в такой день!

— Ну, что я тебе говорил? — шепнул Папа маленькому Огюсту. — Теперь Огюст вернулся, и дела пойдут по-другому.

Маленький Огюст спросил:

— Отец, это немцы разрушили твою статую?

— Откуда ты знаешь о статуе? — удивился Огюст.

— Мама сказала. Это не они ее разрушили, нет?

— Нет, малыш, нет.

Папа подтолкнул локтем внука и сказал:

— Ну-ка скажи отцу, кем ты будешь, когда вырастешь.

Мальчик заколебался, но потом спросил отца:

— А ты не рассердишься?

— Конечно, нет, малыш.

— Когда я вырасту, — сказал мальчик, старательно выговаривая слова, словно заучил их наизусть, — я буду таким, как мой отец.

Огюст не знал, что сказать, и Папа первый нарушил молчание:

— Какой прекрасный экипаж ты выбрал. С тех пор как уехала Роза, мы ни разу не ездили на пикник.

— Почему же? — удивился Огюст.

— Не могли себе позволить, — ответил Папа. — Цены все растут. Литр вина теперь не семьдесят сантимов, а целый франк, а сахар подорожал с семидесяти до девяноста сантимов. Раньше Тереза покупала кофе по два франка за фунт, а теперь по три двадцать пять, и мы почти совсем не покупаем мяса. Масло, сыр и яйца нам тоже не по карману. Я надеялся, что дела изменятся к лучшему, а они, наоборот, все ухудшаются. И сколько я на своем веку перевидал всяких правительств! Я родился, когда Наполеон был императором, а в 1815 году наступила монархия, а потом всякие перевороты в 1830, 1848, 1851 году, когда пришел Наполеон III, и потом опять в 1870 году. Много я повидал на своем веку всяких правительств. Уж думаешь людям надоело, так нет, никогда ничему не научатся. А теперь вот снова ходят слухи о новом перевороте.

— Я думал, Франция сейчас процветает.

— Мелкие буржуа процветают — это точно. А наш президент Мак-Магон — роялист и маршал. Говорят, он хочет стать императором.

— Казалось бы, после Наполеона III все сыты по горло императорами.

— Господи, он-то умер, да идея жива.

— Папа, с каких это пор ты стал так интересоваться политикой?

— Ну а чем же мне еще интересоваться?

Когда взрослые замолчали, мальчик спросил:

— А мама скоро приедет?

— Приедет, как только подыщем квартиру, — ответил Огюст. — Сейчас она присматривает за моими статуями в Брюсселе.

Экипаж остановился у дверей. Поездка стоила дороже, чем рассчитывал Огюст, но он и виду не подал. Ведь это особый день. Сумерки опустились на Париж, и Огюст вдруг загрустил: как много времени он провел вдали от Папы, маленького Огюста и любимой тети Терезы! Его одолевали предчувствия, что «Бронзовый век» и здесь подвергнется осмеянию. Тут он заметил слезы в глазах Папы.

— Что с тобой? — спросил он.

— Ничего, ничего, — ответил Папа. — Большая эта статуя, которую ты собираешься показывать в Париже?

— Это мужская обнаженная фигура. В человеческий рост.

— Ах, вот как, — понимающе сказал Папа. — Но это не Христос?

— Это вообще не святой, просто мужчина, молодой мужчина.

— Такой, как был я, и какой ты теперь?

— Я уже не так молод, Папа.

— Подожди. Вот доживешь до моих лет, тогда будешь вспоминать о том времени, когда тебе было тридцать пять.

— Мне скоро тридцать семь. Поздно мне ждать успеха.

— И это после того, как ты столько потратил времени на все эти фигуры. — Но, говоря так, Папа довольно улыбался.

По случаю возвращения Огюста тетя Тереза приготовила праздничный обед: рыбный суп, жареное мясо, много картофеля, а также вермут и «Контро».

— Совсем как в прежние времена, — сказал Папа.

Папа все вспоминает прошлое, грустно подумал Огюст. И тут же решил спросить у Папы о том, что уже так давно его терзало.

Когда они на минуту остались одни, он упрекнул Папу, почему тот не сказал ему, что Мама умирает.

— Я и сам не знал, — ответил Папа, — смерть подкрадывается так неожиданно! Нам пришлось тут же ее похоронить, боялись эпидемии. — Папа выглядел таким дряхлым, беспомощным и вдруг замолчал.

— Но как могли вы похоронить ее в общей могиле? — допытывался Огюст.

— Всех так хоронили, — пробормотал Папа. — Даже богатых. Это было во время осады, Коммуны, а ты был в Брюсселе.

— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Огюст.

— А чего со мной считаться? Я слепой. На что я годен?

— Ты мой отец, — сказал Огюст.

— Так почему же ты так долго отсутствовал?

— Мне надо было работать.

— Знаю-знаю. Значит, ты останешься дома, даже если они не примут твою фигуру?

— Да. Каждый скульптор или художник-француз рано или поздно возвращается в Париж. Это для него настоящая родина.

— Ну а мальчик? Ты не оставишь его?

— Конечно, нет. Ведь он мой сын. — Но одно беспокоило Огюста, омрачая этот радостный день. Ребенок так крепко весь день держал его за руку, что это пугало. Он не просил, он требовал всей его отцовской любви без остатка. «Не слишком ли больших жертв он просит?» — спрашивал себя Огюст.

— Ты уж не будь с ним таким строгим, — вздохнул Папа. — Я слишком стар, чтобы его воспитывать, а он немного капризный.

— Вернется Роза, сама все рассудит, — ответил Огюст.

Стороной узнав, что мнения жюри Салона по поводу «Бронзового века» разделились, Огюст решил за помощью и советом отправиться к друзьям-художникам. Теперь они собирались в кафе «Новые Афины» на площади Пигаль^[51].

Огюст сел на желтый с красными фонарями батиньольский омнибус, а дальше пешком взобрался на монмартрский холм. Вид лежащего внизу Парижа всегда доставлял ему удовольствие. Всюду мерцали огоньки, словно город смотрел на него несметным множеством глаз. После долгих поисков он нашел кафе на вершине крутой горы, упиравшейся в площадь Пигаль. Оно помещалось в маленьком, неприметном доме. Стоя в дверях, Огюст думал, что кафе никак не соответствует своему названию, что бы ни мнил о нем хозяин. Потолок был расцвечен всеми цветами радуги, главным украшением служила картина, изображавшая огромную крысу. Пол был посыпан песком, и зал разделен на две половины высокой перегородкой, отделявшей бистро от ресторана.

Хозяин, гордившийся тем, что во времена Наполеона III его завсегдатаями были такие знаменитости, как Доде, Золя, Курбе, Гамбетта^[52], хриплым голосом приветствовал стоявшего на пороге коренастого рыжебородого человека. Можно не сомневаться, что этот крепыш из мира искусств — это выдавал его напряженный, внимательный взгляд. Хозяин спросил:

— Кого вы ищете, мосье?

— Мосье Дега, — вежливо ответил Огюст.

— А, художника. Тогда сюда. — Хозяин указал на группу мужчин, расположившихся около круглых мраморных столиков в углу. Голубой табачный дым облаком повис над их головами, и Огюст не мог рассмотреть лица. Он приблизился с некоторой робостью. Годы, разделявшие их, казались ему вечностью. Сильно ли они переменились? Не стал ли он для них чужаком?

Дега, облаченный в свой обычный черный в белую крапинку костюм, жевал миндаль и изюм, не угощая остальных; он стал еще более сутулым. Мане, все такой же привлекательный и изящный, но сильно постаревший. Ренуар, по-прежнему стройный и худощавый, все с той же неровно подстриженной бородкой и растрепанными волосами, все такой же молодой. Ван-дейковская бородка Фантена выглядела еще более холеной, а сам он каким-то печальным. Моне, потолстевший, с большой бородой, обрамляющей широкое красивое лицо, на котором лежала теперь печать постоянной озабоченности. Там были и другие, которых Огюст не знал.

Друзья о чем-то яростно спорили. Дега кивнул ему, Ренуар улыбнулся, Моне изумленно пожал плечами, Мане вежливо поклонился, а Фантен дружески пожал руку, и спор продолжался дальше.

Казалось, ничто не переменилось, но нет, переменилось все. Те же жалобы, что и прежде, — не верилось, что прошли годы, — и все-таки все было иным. Сама атмосфера была какой-то напряженной и враждебной. Огюст смотрел на них словно со стороны. «Дега слишком уж занят самим собой, — думал он, — а Мане скорее тактичен, чем дружелюбен; Моне сдержан и мрачен. Только Фантен все тот же душа нараспашку, и Ренуар все так же приветлив и добр». Фантен познакомил его с Камиллом Писсарро, человеком средних лет, длинная белая борода и венчик седых волос придавали ему вид библейского пророка.

— Он художник, — пояснил Фантен. — Поборник пленэра, как и Моне.

Писсарро улыбнулся мягкой улыбкой и подвинулся, чтобы дать место Огюсту. С остальными Огюста не познакомили.

Дега, не обращая внимания на Огюста, обрушился на внимательно слушавшего его Мане:

— Мы всю душу, все силы вкладываем в нашу выставку, а ты — на попятный.

— Я на попятный? — изумился Мане. — Я никогда не говорил, что собираюсь выставляться.

Дега резко прервал его:

— Но ты ведь готовишься к Салону?

— И я, — попытался вставить слово Огюст. — Если только примут. Разве это преступление?

Дега бросил на него презрительный взгляд, но не снизошел до ответа.

— А где же еще выставляться? — спросил Огюст.

— Верно, где? — поддержал Мане.

Дега сказал:

— Вы же знаете, какие надежды возлагаем мы на предстоящую выставку.

— Какую выставку? — Огюст почувствовал себя пришельцем с другой планеты.

Фантен пояснил:

— Та, которую теперь называют Выставкой импрессионистов — уже третья!^[53] Состоится в апреле.

— Какое вульгарное название, — заметил Дега.

— Это открытый вызов Салону. И на мой взгляд, время тоже неподходящее, — сказал Фантен.

Огюст с удивлением спросил:

— Но ведь ты всегда громче всех требовал для нас отдельной выставки.

— Из этого ничего не вышло, — ответил Фантен. — Были две выставки, и кое-что продалось, но теперь все это приобретает политический оттенок. Правительство, где одни роялисты, объявляет Выставку импрессионистов делом рук республиканцев.

— Какая чепуха, — сказал Дега. — Я роялист и участвую в ней. Мане республиканец — и не участвует. Но что говорить, в нашей политической жизни глупостей хоть отбавляй.

— Даже среди роялистов? — спросил Огюст.

— Они-то и есть глупейшие из всех, — сказал Дега. — А пора бы набраться разума. Поддерживают маршала, этого Мак-Магона, который не выиграл ни единого сражения. Он твердит, что все должно опираться на конституционную основу, а сам сидит в Версале, как Людовик XIV. Он никак не может сделать выбор, а тем временем повсюду царит растерянность.

— Что-то непохоже, что ты растерян, — сказал Огюст.

— А с какой стати? — Дега театрально взмахнул худыми руками. — Я не позволю Салону взять надо мной верх.

Огюст, потрясенный, сказал:

— Настоящая гражданская война.

— А это и есть гражданская война, — ответил Дега. — Как в дни Коммуны. Когда француз воюет против француза, свирепость разрастается. Будь мы хоть вполовину так свирепы с пруссаками, никогда не проиграли бы войну. А теперь и мы, художники, втянуты в такую борьбу. Салон, Институт, Академия стремятся превратить ее в гражданскую войну. Как мы осмелились организовать собственную выставку? Нет нам прощения!

Фантен сказал:

— Значит, и ты хочешь быть таким же фанатиком, если кричишь с пеной у рта, что тот, кто выставляется в Салоне, не может выставляться с тобой вместе.

— Тут нужны строгие меры, — сказал Дега. — Раз не делают уступок нам, то и мы не пойдем навстречу.

— Тупик, вечный тупик. В Бельгии меня попрекали тем, что я делаю слепки с натуры, — вздохнул Огюст.

Фантен сказал:

— Слышали.

— А тут, — продолжал Огюст, набравшись храбрости, — вы передрались между собой. Господи, да чего мне ожидать от Салона, когда вы сами так относитесь друг к другу?

Дега пояснил:

— В лучшем случае безразличия, в худшем — презрения.

— Роден, а почему бы тебе не выставиться у нас? — спросил Моне.

Огюст заколебался. Звучало соблазнительно. Но он будет единственным скульптором, он окажется слишком на виду.

— Я уже подал прошение в Салон. Я должен добиться отмщения, — сказал он.

— Вот и получишь по заслугам, — сказал Дега.

— Но я же пришел к вам за помощью! — воскликнул Огюст.

— За помощью? — Дега посмотрел на Огюста так, словно тот не в своем уме. — Салон считает нас париями, а ты являешься к нам за помощью!

— Как мы можем тебе помочь, — с важным видом спросил Моне, — когда сами отчаянно нуждаемся в помощи?

Огюст спросил:

— А кто участвует в вашей выставке?

— В Выставке импрессионистов, — подхватил Фантен с насмешкой, столь несвойственной ему прежде, — участвуют мосье Дега, мосье Моне, мосье Сезанн, мосье Писсарро, мосье Ренуар и еще с десяток других мосье, которых ты не знаешь.

— Но вы с Мане не участвуете? — спросил Огюст.

— Они решили, что выставляющиеся в Салоне не могут выставляться с ними, — ответил Фантен. — О том и спор. Как видишь, Роден, в Париже не тише, чем в Брюсселе.

— Но в Париже и надо выставляться, — с вызовом сказал Огюст.

— А почему бы тебе не умереть, Роден? — ядовито спросил Ренуар. — Вон Бари умер — и его записали в гении.

— У меня еще мало работ, — пробормотал Огюст.

Ренуар продолжал:

— Карпо умер вскорости после Бари и теперь тоже гений. Или пойти бы тебе в актеры, как мадемуазель Сара Бернар^[54]. Она регулярно выставляется в Салоне. Портретные бюсты. И ее ни разу не отвергли.

— Она хороший скульптор? — спросил Огюст.

— О ней много говорят как об актрисе. У нее необычайный голос. В прошлом году в Салоне было несколько ее портретов.

Огюста охватило отвращение: неужели и Ренуар научился злобствовать?

Почувствовав настроение Огюста, Ренуар сказал:

— Прости меня, друг, но это все чистая правда. И лучше тебе узнать заранее.

Огюст кивнул. Он оглянулся и увидел сидящих неподалеку лореток. Когда их взгляды встретились, они улыбнулись ему соблазняющей улыбкой. В свете газовых ламп они казались необыкновенно привлекательными; он забыл обо всех спорах, которые ничего не разрешали, а лишь только ухудшали дело. Он завидовал влюбленным парочкам, сидящим в кафе. Одна девушка особенно привлекла его внимание. В ярком красном платье, она сидела в одиночестве за рюмкой вермута у маленького столика. Кожа ее словно светилась, а глаза сияли на бледном лице. Мужчина сел с ней рядом, и Огюст приревновал ее. А когда она ушла в обнимку с мужчиной, который остановил на ней свой выбор, Огюст почувствовал себя покинутым. Он прислушивался к шуму омнибусов, экипажей, колясок и гадал, на чем они уехали. Или, может, она живет поблизости, и они пошли к ней? Париж полон любовников, думал он, а он здесь один со своими неудовлетворенными желаниями и неудачами, преследующими его изо дня в день.

— Ты что, оглох? — крикнул кто-то ему в ухо.

Он обернулся и увидел Дега, наклонившегося к нему. Щеки у Дега пылали, глаза блестели.

Дега веско произнес:

— Ты слишком наивен, Роден, если думаешь, что на тебя обратят внимание. В прошлом году у них одних только картин было две тысячи девяносто пять, а в этом будет еще больше. И все будут глазеть на жанровые сцены, и чем больше размером, тем лучше, и, конечно, как всегда, батальные полотна, воскрешающие победы Наполеона. Салон будет набит всякими жеромами, кабанелями и бугеро в тысячи франков штука, пачкунами и поклонниками ложного героизма и поддельной красоты. И будет бессчетно мелких подражателей с мертвыми красками, да они и сами-то мертвые, хотя и не сознают этого. Вот Бугеро в прошлом сезоне продал несколько картин за баснословную цену, и можешь быть уверен, в этом году Салон будет переполнен подражателями Бугеро.

— Да! — подтвердил Огюст, заинтересовавшийся вдруг молодой женщиной, которая села за соседний столик. Она была одна, но он сомневался в том, что это лоретка; нарядно одета, хорошенькая, молодая и без увядшего вида проститутки. Но он не решался подойти, хотя ему очень хотелось. Он стеснялся. Слишком людно. — А будет в Салоне и что-нибудь стоящее? — спросил он.

— Возможно, Мане, — сказал Дега.

— Ладно, Дега, хватит критиковать. Ведь и сам любишь славу, — вмешался Мане.

— Но я не такой буржуа, как ты, — сердито ответил Дега.

Мане приподнялся со стула, словно собираясь ударить Дега, который вздрогнул, но не двинулся с места. Вместо этого Мане повернулся к Огюсту и сказал:

— Видишь, Роден, сколько у нас доморощенных Наполеонов. Не удивительно, что перевороты у нас самая популярная форма политической деятельности. А ты еще ждал, что мы будем друг за друга горой. Теперь понимаешь, почему нет единства среди наших критиков, — мы и сами не можем его добиться.

Огюст помрачнел. Никто не проявил интереса к его работе. Все требовали признания, но не признавали его. Друзья относились к нему так, словно за эти годы он ничего не достиг. И встреча, которую он ждал с таким нетерпением и надеждой, принесла ему лишь глубокое разочарование.

В полночь он покинул кафе, а художники все спорили. Хозяин гасил и вновь зажигал газовые рожки, оповещая, что «Новые Афины» закрываются, а они не обращали внимания. «Спорят, но в душе остаются холодными и равнодушными», — подумал Огюст. Фантен посоветовал ему на прощание: — Смотри, чтобы хорошо поставили твою статую, это важно.

И Ренуар добавил: — Чтобы не в тени.

А Дега, за которым всегда оставалось последнее слово, заявил:

— А провалишься, так помни: мы тебя предупреждали.

Огюст раздумывал, браться ли за религиозный сюжет, а тем временем устраивался в Париже, теперь уже навсегда. Как только работы были перевезены в Париж, он вызвал Розу из Брюсселя, и они поселились в тесной квартирке на улице Сен-Жак, вместе с Папой и маленьким Огюстом, а тетя Тереза перебралась к одному из своих сыновей.

Он сам выбрал этот район: Пантеон совсем рядом, за углом, и рукой подать до Нотр-Дам, Лувра и Национальной библиотеки. В этом районе он вырос и чувствовал себя здесь дома. Ему нравилось, что рядом школа, где учится маленький Огюст, и у Папы тут старые приятели, которые, как и Папа, жили на скудную пенсию. Квартира была по средствам — что самое главное. Огюст решился на серьезный шаг — стать профессиональным скульптором, заниматься только собственной работой, пока есть деньги. Если жить экономно, им хватит на целый год.

У него еще оставалась половина Розиных денег, — после того пикника с Папой и маленьким Огюстом он экономил каждый франк. Ван Расбург поступил с ним справедливо и дал еще тысячу франков в счет его пая в деле и заверил, что дошлет еще несколько тысяч, когда продаст все их совместные работы.

И хотя Огюст знал, что Розу огорчал жалкий вид квартиры, он твердо сказал, что надо довольствоваться этим, и не стал выслушивать никаких жалоб. Ему, как и ей, очень не нравилась их спальня, но он молчал. Крытая материей софа, отпугивавшая своей жесткостью, стояла у стены напротив истертого камина из поддельного, некогда белого мрамора. Остальную меблировку тесной комнаты довершали обшарпанный комод, несколько неудобных стульев и скрипучая деревянная кровать. Но жить было можно — квартира дешевая, есть комнатка для Папы и еще одна для маленького Огюста, кухня и гостиная. Огюст же все время проводил в мастерской. Его следующий шедевр потребует еще больших усилий.

Пеппино стоял на пороге. Ведь мэтр написал ему, и этого вполне достаточно, с обычным красноречием объяснил он Огюсту. По лицо красавца итальянца приняло кислое выражение, когда он заметил бедность мастерской. Оправившись от изумления, Огюст поспешил заверить Пеппино, что это лишь временное помещение.

Огюст не рассчитывал, что итальянец откликнется на его письмо; он написал Пеппино, движимый стремлением найти модель, которая удовлетворяла бы его, вдохновила бы на создание чего-то достойного. И вот теперь, словно из-под земли, перед ним предстал не только Пеппино, но и Сантони и некая молодая особа.

— Я вас еле-еле отыскал, — с упреком сказал Пеппино. — Я искал мосье Родена, скульптора, а вы всюду именуетесь просто О. Роден. Вы слишком скромны, маэстро.

— Прямиком из Италии? — спросил Огюст.

Сантони внес уточнение:

— Мы, так или иначе, собирались приехать в Париж, сеньор, но, зная, что вы скульптор, мы думали, будет хорошим divertimento^[63] позировать вам. Поэтому сразу и пришли к вам. И не думали, что у вас такая скромная мастерская.

Огюст был слишком доволен их появлением и теперь, когда первое удивление прошло, даже начал находить это забавным. Он заметил, что на чужбине Сантони казался еще экспансивнее. Интересно, насколько можно им верить.

Пеппино с жаром сказал:

— И еще мы оказали вам величайшую услугу, маэстро. Привезли с собой прекрасную женскую модель. — Широким жестом он представил Огюста Анетте.

Анетта, как отметил про себя Огюст, была хорошенькой, плотной, хорошо сложенной француженкой; она походила на тех кокеток, что обитали в бистро за углом. Огюст нахмурился, не зная, что ответить. Он не был уверен, сможет ли нанять одного натурщика, не говоря уже о трех.

— Capisto!^[64] — воскликнул Сантони. — Я все понимаю. Идем, Анетт, идем, Пеппино, я же говорил тебе — это глупая затея.

— Подождите, — сказал Огюст. — Мне не нужны три натурщика, по крайней мере сейчас, но один нужен. — Но как решить кто? — Сантони красивее Пеппино, но Пеппино более пластичен и изящен. Огюст прибавил: — Мне нужен натурщик, на которого я могу рассчитывать. Пеппино, а как же la belle Italia? Когда вы собираетесь туда возвратиться?

— Никогда.

— Я думал, вы любите родину.

— Я ее люблю. Mamma mia, очень люблю. Но на жизнь там не заработаешь.

Огюсту стало ясно: он берет Пеппино. В момент искреннего признания на лице итальянца появилось выражение строгой суровости.

— Маэстро, я не могу вернуться. Италия слишком бедна.

— Значит, мое письмо ни при чем?

— Его нам переслали. Я думал, если у вас были деньги на путешествие по la belle Italia, то найдутся и на натурщика. Но в вашей мастерской нельзя выдержать и часа. Тут превратишься в ледышку!

У рассерженного Огюста кровь прилила к лицу, но, когда они собрались уходить, он сказал:

— Я поставлю еще одну печку.

— А сколько вы будете платить? — спросила Анетта.

— Мне нужен один Пеппино, — ответил Огюст.

Сантони спросил:

— А надолго ли он вам потребуется?

Огюст сознавал, что они его шантажируют, но отдал Пеппино все наличные деньги, чтобы доказать серьезность своих намерений: десять франков, пятнадцать су и пару луидоров. Он сказал, что будет платить Пеппино за каждый день позирования, и велел итальянцу прийти завтра, в воскресенье. Пеппино принял деньги не моргнув глазом, после чего удалился вместе с друзьями.

Огюст раздумывал, не напрасно ли дал задаток. Его мучило предчувствие, что он видит Пеппино в последний раз, а он даже не обсудил с ним условия.

Модный сюртук, серый цилиндр и длинный галстук были взяты напрокат в дорогом магазине на улице Риволи и выглядели совсем как новые. До вечера, когда был назначен прием у мадам Шарпантье, Огюст так часто их примерял, что почти освоился. В парикмахерской он подстриг и завил бороду, она делала его красивым и мужественным.

Перед самым уходом он стоял и рассматривал себя в зеркало. Мнение Розы его не интересовало: она была в дурном настроении, потому что он не брал ее с собой под предлогом, что это «деловая встреча художников». Господи, да мог ли он взять Розу с собой — с ее красными, изуродованными работой руками, в неопрятном платье, плохо причесанную. Весь ее разговор — это: «мосье», «мадам» да еще из катехизиса. Но на сына его вид произвел впечатление, и, когда мальчик похвастался Папе, Папа сказал:

— Ты, верно, выглядишь по-господски.

Папа сидел у кухонного стола, сложив руки на набалдашнике палки и опустив на них подбородок — он привык к такой позе, с тех пор как совсем ослеп, и удивлялся суетливости Огюста. Впервые за много дней Папа поднялся с кровати. Когда маленький Огюст описал ему цилиндр и модный сюртук отца, Папа сказал:

— Вот не думал, что мой сын так вырядится. Так говоришь, там будут известные художники?

— Ничего смешного в этом нет, — ответил Огюст.

— А я и не смеюсь, — строго сказал Папа и ворчливо спросил: — Ну, кто там будет из тех, что поважнее?

— Там будут писатели, художники, может быть, один или два министра, — сказал Огюст.

— Министры? — Папа заинтересовался. — Кто же такие?

— Мне говорили, что будет Гамбетта.

— Наш республиканский лев? Опора Третьей республики? — насмешливо спросил Папа, переживавший, поскольку к власти пришли республиканцы, очередное увлечение роялизмом. — Уж не потому ли ты не берешь Розу?

— Ради бога, Папа, поздно об этом говорить! — воскликнула Роза, как всегда, вступаясь за Огюста, даже когда сердилась на него. Домашние дела и заботы совсем задавили ее: Папа сильно одряхлел за последний год; маленький Огюст еле читал и писал и с нетерпением ждал времени, когда можно будет бросить школу и бежать из ненавистной мастерской. Роза чувствовала, что за последние два года состарилась на добрых десять лет, словно увяла от равнодушия Огюста, но любила его по-прежнему.

— Мы не должны его огорчать, — сказала она.

— Нет, — запротестовал Папа, — мне уж недолго жить. Я могу говорить то, что думаю.

— Вам еще очень долго жить, — сказала Роза. — Просто вы огорчены.

Папа выслушал все это со слабой улыбкой, ему ведь лучше знать.

— Мой сын эгоист, — настаивал он. — Думает только о своих статуях.

— И это понятно, — возразила Роза. — Я не умею вести беседу. Я совсем тупица, когда речь идет об искусстве. Он меня стыдится. Возможно, он и прав.

— Нет, неправ, — сказал Папа. — Только посмотри, сколько он работал! И чего добился к сорока годам? Приглашения на какой-то там прием, где, может быть, на него никто и не посмотрит. Огюст, послушался бы меня, поступил в префектуру, скоро мог бы уже уйти на пенсию.

Огюст все рассматривал себя в зеркало.

— Мне пора, — сказал он. — В воскресенье мы все поедем на пикник в Булонский лес. — Он погладил сына по голове, пожал руку Папе, словно и не слышал его слов, и сказал Розе: — Не жди меня, ложись.

В то воскресенье, когда Огюст обещал поехать с семьей на пикник, Гамбетта и Антонен Пруст пришли смотреть его работы. Он боялся, что на них произведет плохое впечатление бедность обстановки, но ни Антонен Пруст, у которого было много друзей-художников, ни Гамбетта, который сам был когда-то беден, не придали этому значения. Как всегда, элегантный, Антонен Пруст расхаживал по мастерской, разглядывая скульптуры с таким видом, словно находился в галерее Лувра, а Гамбетта уселся на стул — он был слишком толст, чтобы много двигаться, — и сосредоточенно изучал статуи.

Они, кажется, действительно заинтересованы, подумал Роден. Беспокойство понемногу улеглось. Он показал им все свои работы, даже еще не законченные. И сам при этом удивился, как много сделано, гораздо больше, чем он предполагал.

Пруста, привел в восторг «Человек со сломанным носом». Ему открылся весь внутренний смысл произведения. Отчаяние, боль, разрушительные следы времени на этом лице. Пруст сказал:

— Непонятно, почему Салон это не принял.

— Они его приняли в 1875 году, а в первый раз отвергли в 1864-м. Но в 1875-м он не произвел никакого впечатления, и я считаю, что вошел в Салон только с «Бронзовым веком».

— Впечатление такое, что вы лепили эту голову и думали о Микеланджело.

— Так и есть.

Антонен Пруст остался доволен.

Гамбетте тоже понравился «Человек со сломанным носом», но он был больше взволнован жизненностью и выразительностью «Идущего человека».

Огюст сказал:

— Это не закончено.

— В жизни многое остается незавершенным, — ответил Гамбетта. — Фигура исполнена силы. Удивительно, что ваш талант, Роден, до сих пор не получил признания.

Огюст был того же мнения, но что ему похвалы, пока они ничего не сделали для его признания. Он ждал, все еще полный недоверия.

Гамбетта повернулся к «Миньон» и «Беллоне» и спросил:

— Они вылеплены с одной натуры?

— Да.

— Привлекательное лицо, сильное, интересное. Парижанка?

— Нет, не парижанка, мосье Гамбетта.

— Ваша жена?

— Нет.

— Извините.

— Какое это имеет значение? — с вызовом спросил Огюст.

Гамбетта улыбнулся.

— Конечно, никакого. Просто это такие прекрасные портреты, что любопытно было бы посмотреть на натуру.

Огюст пропустил намек мимо ушей. Он промолчал.

— Я ведь тоже не парижанин, Роден. И тоже из бедной семьи. Некоторые считают это моим основным достоинством как политического деятеля.

— Но для модели это не главное, — сказал Огюст. — Я сочту за честь, если вы примете от меня бюст в подарок.

— Нет, ни в коем случае, — сказал Гамбетта. И, заметив огорчение на лице Огюста, вдруг добавил: — Для меня было бы честью, но это невозможно.

— Вам, наверное, просто не нравятся бюсты, — недоверчиво сказал Огюст.

— Нет нравятся. Я мечтал бы иметь что-нибудь из ваших произведений. Ведь я, Роден, из тех честолюбивых молодых провинциалов, которые ежегодно наводняют Париж в погоне за славой и счастьем. Из тех, кого так прекрасно описали Флобер, Золя и Бальзак. Легкомысленный, не всегда вызывающий симпатию, но идеалист-мечтатель, вечно чего-то жаждущий. Я обитал в Латинском квартале и разгуливал по улицам с видом завоевателя. Был адвокатом, но собирался также стать и художником, как большинство моих друзей. А теперь мне вменяется в обязанность нравиться всем, что столь же гибельно для меня, как и для художника, и само по себе явно невозможно. Теперь, когда я пытаюсь быть мэтром в государственных делах, даже моя комплекция становится предметом полемики. Если я еще потолстею, я завоюю симпатии буржуазии, похудею — рабочих. Многие порицают меня за то, что у меня растет живот, — скандал; но особенно меня поносят за это роялисты, а они-то и жрут больше всех. За каждым моим шагом внимательно следят. Прими я от вас подарок — это истолкуют превратно, и вам не видать тех заказов, которые вы могли бы получить с моей помощью.

— Очень жаль, — сказал Огюст.

— Но хуже будет, если это лишит вас заказов, которых вы заслуживаете.

Тем временем Пруст изучал «Иоанна Крестителя» и «Бронзовый век» со всех ракурсов. Он сказал:

— Вы поставили их очень удачно. «Иоанн» выглядит здесь особенно монументально.

Фигура «Иоанна Крестителя» стояла поодаль на фоне меньших статуй, от чего казалась больше, чем на самом деле, и еще величавее. Пруст восхитился, обращаясь к Гамбетте:

— Посмотрите, Леон, сбоку он прямо великолепен. Идите-ка сюда, вам нужно взглянуть на «Иоанна» отсюда. Отсюда он выглядит совершенным.

Гамбетта с трудом поднялся и присоединился к Прусту. Гипсовая статуя Иоанна Крестителя возвышалась над ними, как непоколебимый утес. И этот его великолепный шаг, энергичный, удивительный и так верно схваченный. Шаг первооткрывателя и освободителя. «„Иоанн“ будет прекрасной парковой скульптурой», — подумал Гамбетта. И, отрезая себе все пути назад, поспешил сказать:

— Роден, вы получите заказы на «Иоанна» и «Бронзовый век» для Люксембургского сада.

— Я буду вам очень признателен, — обрадовался Огюст.

— Подождите благодарить, посмотрим еще, какую вам предложат цену. Может, и не за что будет благодарить. Никто столь неохотно не тратит деньги на другого, как француз.

— А сколько мне заплатят?

— Помощник Пруста Турке уточнит с вами подробности.

— А как насчет размещения статуй? Вы видите, как это важно.

— Я понимаю, но это уже решит министерство.

Огюст с горечью сказал:

— Скульптора редко спрашивают, как разместить его статуи, а его мнение должно быть решающим. А потом его же и обвиняют. Но ведь именно он — самый суровый критик своих произведений.

Гамбетта вздохнул.

— Все это мне известно, но нельзя забывать и о существовании бюрократических преград.

Огюст не сдержал раздражения:

— А я думал, что Школа изящных искусств, Салон и Институт теперь не подвластны Министерству изящных искусств.

— Мы пытаемся выйти из-под его влияния, — сказал Пруст. — Да не так-то просто. Многие люди не хотят лишиться своего влияния, которым дорожат.

— А как Гийом? — спросил Огюст.

Пруст, ожидавший этого вопроса, не задумываясь, ответил:

— Гийом не будет вмешиваться в размещение статуй, так же как и в вопрос о покупке. Относительно размещения советоваться будут с вами.

— Можете в этом не сомневаться, — сказал Гамбетта, впервые за все время показывая раздражение. — У нас было достаточно трудностей с покупкой ваших статуй, недоставало еще споров, где их ставить.

— А где их поставят? — настаивал Огюст.

— Вероятно, в Люксембургском саду, — сказал Пруст. — Вы ведь не рассчитывали на Лувр?

— Нет, — сказал Огюст. — Но я думал, со мной посоветуются, хотя бы о цене.

— Так оно и будет, — нетерпеливо сказал Гамбетта. — Кто определит истинную цену произведения искусства? Заплатим, сколько сможем.

С минуту казалось, что Огюст отвергает это предложение. Тишина в мастерской становилась гнетущей.

Гамбетта вспыхнул. Стоило ему направиться к двери — и сделке конец. Он был уверен, что Роден, как он ни нуждался и как ни мечтал об этой продаже, не бросится его догонять. Их взгляды встретились: непоколебимый Гамбетты и суровый Родена.

А потом сановник слегка улыбнулся, скульптор тоже, словно каждый остался доволен проявленной силой воли.

Гамбетта спросил:

— Роден, вы уже подумали о дверях для нашего нового Музея декоративных искусств?

Огюст с обидой подумал: стоило ли, вы ведь не обещали ничего определенного, но я думал — и на прогулке, и ложась спать, и за работой, и за едой. Я перечитал Данте и Бодлера, Гюго и Бальзака, и взгляды на человечество Данте и Бодлера мне ближе всего. Но об этом пока молчок.

— Ну, — нетерпеливо повторил Гамбетта. — Думали?

— Да. Немного.

— И что же?

— По силе и размаху они не должны уступать тем великолепным дверям, которые Лоренцо Гиберти сделал для флорентийского баптистерия.

Гамбетта нахмурился, он был недоволен. Огюст с чувством добавил:

— Микеланджело сказал: эти двери столь прекрасны, что украсили бы вход в рай.

— Я разделяю всеобщее восхищение Микеланджело, — сказал Гамбетта. — Ведь мои родители были итальянцами. Но мы не хотим останавливаться на религиозном сюжете. Я и так лишился друзей, настаивая на отделении церкви от государства. Выскажись я теперь за монументальную скульптуру на религиозную тему, потеряю и остальных.

— Другими словами, вы не хотите райских врат?

— А кто о них заботится? Разве мы, представители Третьей республики, действительно отдаем все свои силы на благо человека? Укрепляем братство людей? Защищаем права человека? К чему мы ближе — к аду или к раю, Роден?

— К аду, — мрачно, с расстановкой произнес Роден.

— Но это не библейский ад, — сказал Гамбетта, — это ад нашего собственного изобретения. Мы все еще страдаем от разложения и упадка, унаследованных от Второй империи. Мы, граждане Третьей республики, пребываем в бессилии и не разделаемся с ним, пока не вернем себе Эльзас и Лотарингию. Эту нашу via dolorosa^[71].

— Наш позор и наш крест, — добавил Огюст.

— Вот именно, — сказал Гамбетта, взволнованный собственной речью. — Ничего удивительного, что нас одолевают сомнения, мы пережили трагические времена. Они останутся в истории как времена неуверенности и колебаний во всем. Речь идет не о победе добра над злом, а о выборе меньшего из двух зол. Религия ставится под сомнение, политика — удел циников, наука не смогла указать нам средства спасения от всех бед. Неужели человек потерпел поражение?

Пруст помрачнел, и Огюст тоже не знал, что сказать. Неожиданный пессимизм Гамбетты потряс его, однако он не мог отрицать справедливости его слов.

Гамбетта с усмешкой продолжал:

— Республика пятится назад. Мы живем в республике, созданной роялистами, которые негодуют, что мы, республиканцы, пытаемся ею управлять. Это плохая республика, где отдают предпочтение имперским традициям, и теперь, когда они отошли в прошлое, их начинают превозносить. Каждый француз-патриот верит, что Наполеон не потерпел поражения, а что Наполеона предали. Мы греемся в лучах наполеоновских побед и забываем о его поражениях. Мы хотели бы обладать его необъятной империей, но в нашей истории было несколько кровопролитных революций, низвергавших наши собственные империи. Мы провозглашаем все добродетели, а на деле предаемся почти всем грехам.

— И вы хотите создать двери, которые бы отразили эти грехи? — спросил Огюст.

— Которые отразили бы наши собственные грехи, — убежденно сказал Гамбетта. — Нашу похоть, нашу суетность, все семь смертных грехов. Вы читали Бодлера?

— Много раз.

— Думали ли вы когда-нибудь о скульптуре по мотивам Бодлера?

— Да.

— А о Данте?

— Я предпочитаю сюжеты Данте, хотя согласен со многим, что написал Бодлер, — сказал Огюст. — Дантовский ад всегда конкретен, нагляден. Но эти сюжеты использовали многие. Иллюстрации к «Божественной комедии» стали избитой темой в искусстве.

— Но если вы сделаете двери, которые воплотят нашу vallée de la misere^[72] — Гамбетта пустил в ход все свое красноречие, — это может стать очень волнующим и очень значительным произведением.

— Двери, напоминающие о дне Страшного суда, — проговорил Огюст. — Огромные двери, изображающие возмездие ада, муки и терзания, человеческое отчаяние и горе. В этом может быть сила и красота, одновременно земная и вселяющая ужас.

Гамбетта задумчиво произнес:

— Вход для проклятых богом.

— Да-да, тут вы правы, мосье Гамбетта, — сказал Огюст, все больше загораясь грандиозностью и мощью замысла. — Мир наш полон смятения и непостоянства. Многие из нас терзаются беспокойством, бредут ощупью, верят в ад, любой ад — Данте, Бодлера, свой собственный. Поистине в жизни ведь столько отчаяния и боли, и нечистая совесть мучает людей, хотя многие и пытаются это скрыть.

Гамбетта сказал:

— У большинства людей есть вторая натура, свой скрытый мир, исполненный злобы, похоти, зависти — пороков, которые не всегда можно в себе подавить. Во времена испытаний эта их вторая натура обнажается. А наш век претерпел много таких испытаний.

Огюст вздохнул:

— Я знаю. Если не политических, то личных.

— Значит, вы согласны, Роден, что этот ад должен быть не библейским, а земным?

— Согласен.

— И если подобный замысел можно осуществить в монументальной скульптуре, это будет потрясать. Скажем, на дверях в новый Музей декоративного искусства?

— Это подойдет. В третьей песне «Ада» Данте рассказывает о том, как он подходит к вратам ада и затем входит в них.

— Отлично, отлично!

— Врата. Врата ада, — повторил Огюст, разъясняя себе идею.

— Врата, в которые мои враги желали бы, чтобы я вошел, — сказал Гамбетта. — Меня могут проклясть за эти врата так же, как проклинали за противодействие пруссакам.

Огюст, целиком захваченный этой идеей, не слушал. Он сказал, обращаясь больше к самому себе:

— Я вылеплю сотни фигур на этих вратах. Все они будут маленькие, чтобы меня не могли обвинить, будто я их сделал со слепков.

Гамбетта спросил погруженного в молчание Пруста:

— А ваше мнение?

— Врата, изображающие ад? Пляску смерти? Это великолепно! Но разве осуществишь такой замысел на дверях? — спросил Пруст.

— Можно, — ответил Огюст. — Микеланджело сделал это и даже больше этого в Сикстинской капелле.

— Это так, — сказал Пруст. — Но то были иные времена. Люди больше верили в реальность ада. — Он скептически покачал головой. — Врата ада в скульптурном изображении. Если удастся осуществить, это будет чудом.

Гамбетта сказал:

— Может, и удастся. Порой мне кажется, что единственное место, где перед человеком можно преклоняться и уважать его, — это мастерская художника. Если художник и не оптимистичен в своем искусстве, то он по крайней мере правдив: Роден, когда вы встретитесь с Турке, чтобы поговорить об «Иоанне» и «Бронзовом веке», поговорите с ним и о дверях на тему дантовской «Божественной комедии». Если сойдетесь в цене, можно будет добиться заказа. Верно, Пруст?

Пруст кивнул, хотя сомнения его не рассеялись.

Но в голове у Огюста уже родился замысел великолепных дверей, отражение его собственного представления об аде, и дантовское, и бодлеровское, а также и Гамбетты, и он знал, что безропотно согласится на любые условия, только бы осуществить идею.

Гамбетта сказал:

— Но прежде всего эти врата должны показать, как глубоко мы озабочены судьбой французского народа как нации и судьбой человечества в целом.

«Все это верно, — думал Огюст, — но важнее всего, чтобы фигуры на вратах были даны в движении, в неистовстве чувств и страстей, и для этого искусство ваяния обладает наиболее выразительными средствами».

Уже у порога Гамбетта добавил:

— И вы получите государственную мастерскую, она предоставляется каждому, кто получает заказ от республики.

Огюст был потрясен.

— Как вас отблагодарить, мосье Гамбетта? Я мог бы сделать ваш бюст, попозируйте мне, когда вы свободны от заседаний в Национальном собрании.

— Для меня это большая честь, но я очень занят, — ответил Гамбетта. — И у меня есть мой гравюрный портрет, который мне очень нравится. Сделанный прекрасным художником Легро.

— Мы вместе учились. Он непревзойденный гравер.

— Легро был бы счастлив это услышать. Он живет в Лондоне и считает, что Франция его забыла.

— Мосье Гамбетта, я не хочу соперничать с моим другом Легро. Но гравюра — одно, бюст — другое. И, за исключением Гюго, я никого больше не просил позировать мне.

— Я слышал о Гюго. Он сглупил. Возможно, когда я буду меньше занят, у меня найдется время. — Гамбетта окинул последним взглядом работы Огюста. — Буше, Малларме и Моне были правы. Ваши скульптуры исполнены силы и революционного духа.

— Революционного? — повторил удивленный Огюст.

— Несомненно, — Гамбетта усмехнулся. — Но держу пари, что вы и не знаете, кто вы — республиканец или роялист.

— Кто угодно, лишь бы это было на пользу Франции.

— Поистине с такими настроениями вы далеко зайдете. Но я рад видеть, что на скульптуру взгляды у вас твердые.

Теперь Огюст работал в трех мастерских. Большую часть времени он проводил в главной, на Университетской улице, где трудился над «Вратами ада». Во второй мастерской лепил бюсты Каррье-Беллеза, Антонена Пруста и своего старого друга Далу, который в свою очередь лепил голову Родена. Розу удивляло его неожиданное увлечение этими бюстами, но он отказывался объяснять причину. В третьей мастерской работал над бюстом Мадлен, который он делал в классической манере.

Они стали любовниками — это было естественно и неизбежно, но Огюст слегка разочаровался. Он ожидал порыва чувств, но, хотя ее тело оказалось именно таким прекрасным, как он думал, страсть ее была довольно рассудочной. И все же когда он приходил домой, Роза казалась ему подурневшей и непривлекательной. Он отстранялся от нее, ссылался на усталость. Тогда Роза взяла привычку заглядывать в обе мастерские, о которых знала, пока он не запретил ей этого, заявив, что она мешает работать. Роза была глубоко обижена, но Огюст остался непреклонен.

Роза сказала, что экономит по-прежнему — ни одного су, ни одного франка не тратит зря. Вот, к примеру, сегодня купила всего одно яйцо в соседней молочной, выбрала самое большое для маленького Огюста, хотя мальчик уже больше не маленький и часто отказывается есть яйца. Только по воскресным дням покупала она яйца для Огюста, Папы и для себя. И хотя они теперь три раза в неделю ели мясо, Роза готова была экономить и на мясе.

— Вот поэтому и нечего ходить в мастерскую, — ответил Огюст. — У тебя и дома дел хватает, милая Роза. — И чем больше он проводил времени с Мадлен, тем внимательней относился к Розе. Он — ее опора, а двойную жизнь, которую он ведет, ей придется принимать как нечто естественное и неизбежное, но нужно помалкивать — зачем ее расстраивать?

На следующий день Пеппино и Лиза не появились. Огюст вручил Лекоку небольшую скульптуру Евы, и восхищение учителя вознаградило его за то огорчение, которое доставили натурщики.

Он отказался от денег. А когда Лекок начал благодарить, он прервал его, как делал всегда сам учитель. Он помог Лекоку поставить «Еву» так, чтобы свет на нее падал наилучшим образом, и поспешно ушел. Но блеск в глазах Лекока согрел и обрадовал его: не зря он так усердно трудился над «Евой».

Раздумывать было некогда. Нужно было искать новые модели для «Врат» — Сантони исчез вслед за другими. Огюст как раз ждал новых натурщиков, когда в мастерскую вошел Малларме.

Худое, утонченное лицо Малларме придавало его облику особую поэтичность. Он сказал:

— Надеюсь, вы не обидитесь, Роден, я к вам насчет Гюго.

Огюст пожал плечами.

— Чего мне обижаться?

— Одна особа хочет, чтобы вы сделали бюст писателя.

— Но не сам Гюго? — Огюст был готов настроиться воинственно.

— Нет, дорогой друг, не Гюго. В том-то и вся трудность. Бюст надо сделать втайне. Гюго не уговоришь позировать. Он твердит, что это слишком утомительно. На самом деле, видимо, просто не хочет оставить потомкам свой портрет в старости. Вы подумаете об этом предложении, Роден?

— Кто же заказчик?

— Жюльетта Друэ. Вы знаете, кто она?

— Конечно. Но что из этого?

— Она так хочет. Я предупреждал, что вы очень упрямы, но она настояла, чтобы я с вами поговорил. Она слышала, что вы единственный скульптор, который может сделать правдивый портрет в таких условиях.

— Кто ей это сказал? Вы, Малларме?

Малларме нахмурился и тихо проговорил:

— Можете винить меня, но вы ведь сами говорили, что согласны лепить Гюго на любых условиях.

— Ну а Жюльетта Друэ?

Малларме заговорил с горячностью, какой Огюст за ним раньше не замечал:

— Она замечательная женщина, Роден, и я не преувеличиваю. Она была преданна Гюго на протяжении пятидесяти лет, как ей ни доставалось от него, а обращался с ней он действительно плохо, изменял со многими, но, правда, никогда не оставлял. По-видимому, когда прошла любовь, он стал чувствовать себя ее покровителем. А она всегда боготворила его, защищала, боролась за него, с первого дня их знакомства — она была тогда одной из первых красавиц Парижа.

Огюста заинтересовала эта история, но он напустил на себя равнодушный вид, рассматривая незаконченные «Врата». Сегодня они казались еще выше, чем обычно, фигуры застыли в напряженных позах отчаяния. Ничто не должно отвлекать его от них. «Врата» ждали его, он уже вложил в них столько труда. И все же ему хотелось лепить Гюго. Заманчиво, думал он, но надо обдумать. Работа над бюстом может целиком захватить его. Он смотрел на фигуры на «Вратах», а видел только лицо Гюго, которое должен лепить.

— Да, — с чувством продолжал Малларме, — Гюго рассказывал мне, что она была удивительно красива — изящная, молодая, прелестная. Первый ее роман был с Прадьером^[78], скульптором, которого теперь никто не помнит, от него она родила, а он ее бросил. Гюго говорил, что она была очаровательна, на редкость очаровательна. Жюльетта Друэ была его первой любовницей. Настоящая Маргарита Готье^[79]. Променяла богатство, роскошь на жизнь мученицы. По ее словам, она была для Гюго «всем, кроме жены», и так никогда ею не стала. Любовница превратилась в рабыню, помогавшую в работе, исполнявшую все его прихоти; она следовала за ним повсюду, превозносила его до небес, всегда была для него опорой, всегда была ему преданна. Мне кажется, друг мой, она заслуживает самого доброго отношения.

— Что же мне, оплакивать ее? Разве она не знала, на что идет? Нет, я не собираюсь читать мораль, но все женщины говорят о любви, когда им нечего больше придумать.

— А мужчины разве нет?

Огюст понимал, что ему следует рассердиться, но невольно рассмеялся. Он уже обошел Гюго в случае с Мадлен; возможно, бюст будет новой победой.

Малларме сказал:

— Скорее всего, другой возможности лепить Гюго вам не представится. Хотя он еще как будто и полон сил, но несколько месяцев назад у него был сердечный приступ, доктора не знают, какого характера, поскольку он отказывается к ним обращаться, говорит, что не нуждается в них, но даже если и будет лечиться, я сомневаюсь, чтобы он надолго пережил Жюльетту Друэ.

— Она так плоха? Я слышал, что она больна, но…

— У нее рак. Вряд ли она протянет больше года. Гюго навещает ее каждый день. Она считает, что вы можете лепить его, поместившись в алькове рядом с ее спальней. Мой дорогой Роден, могу я назначить ей встречу с вами?

Огюст кивнул, хотя сомнения оставались.

— Не пугайтесь, когда ее увидите. Она стара и очень истощена. Ей уже, кажется, семьдесят шесть, хотя она и скрывает свой возраст.

Но Огюст все-таки был потрясен, когда впервые посетил дом Гюго на авеню Эйлау, в день восьмидесятилетия великого писателя переименованном в авеню Виктора Гюго. Гюго на несколько дней уехал из Парижа. Огюста провела в дом преданная прислуга Жюльетты Друэ; дом был обставлен дорогой и элегантной мебелью. Он ожидал увидеть величественную даму, а перед ним на маленькой кушетке лежала старушка, голову ее подпирали подушки, и она с трудом выговаривала слова. На ней было простое бархатное платье с белым кружевным воротником. Ни следа былой красоты не осталось на иссохшем, морщинистом лице, только седые волосы были все еще прекрасны. Когда Огюст поклонился и служанка удалилась, он увидел на камине портрет. Непреодолимая сила потянула его к этому портрету.

— Возьмите в руки, мэтр, — сказала Жюльетта, заметив его интерес.

Огюст осторожно снял портрет с каминной полки.

— Мне было тогда двадцать шесть, — тихо сказала она. — Я только что познакомилась с Гюго.

Он вспомнил описание Гюго: «Она была очаровательна, на редкость очаровательна». Гюго не преувеличивал. Тонкие черты лица, прелестные глаза, кожа цвета слоновой кости, нежная улыбка.

— Мы были так молоды, мосье Роден…

— Какое прекрасное лицо…

Она взволнованно сказала:

— Говорят, что я хочу видеть его только в ореоле величия, это неправда, я хочу видеть его таким, какой он есть.

— Теперь он уже стар. Любой его портрет должен это отразить.

— Но не будьте с ним жестоки, мосье Роден.

— Он был жесток ко мне.

— Ему не нравится быть старым.

— Никому не нравится. Мне тоже уже за сорок.

— За сорок. — Она печально улыбнулась. — По сравнению с ним вы молодой человек. А я уже больше никому не говорю, сколько мне лет. Вы сделаете все, что в ваших силах, обещаете, мэтр?

— Постараюсь.

Она остановила его у двери.

— Помните, он ни в коем случае не должен об этом узнать.

— Ни в коем случае?

— Иначе не разрешит.

— Тогда как же вы хотите, чтоб я делал бюст?

— Гюго бывает здесь каждый день. Но вечерами я очень одинока. Когда бюст будет готов, мне будет казаться, что это он здесь, со мной. — Устав от напряжения, она откинулась на взбитые подушки. Она полусидела на диване, полная решимости не выказывать слабости, не признавать всей серьезности своего заболевания.

— Мы идем на риск, мосье Роден, но Малларме сказал, что вы хотите лепить Гюго.

— Очень хочу! Мне не нравятся его манеры, но голова его великолепна.

— Если бюст будет удачным, вы не прогадаете.

На какое-то мгновение ему захотелось наотрез отказаться. Он покраснел и нахмурился. Наступила минута тяжелого молчания.

Заметив его раздражение, она поспешила объяснить:

— Я имела в виду не только деньги. Не забывайте о престиже, чести, о вашем собственном удовлетворении. Вы должны извинить меня, мэтр, но у больного человека портится характер. Я постараюсь занять Гюго, как смогу. Пожалуйста! Очень прошу вас! — Она с мольбой протянула к нему руку. — Малларме сказал, что вы сделаете прекрасную голову. — Жюльетта была бледна как мрамор, и ему казалось, что она вот-вот потеряет сознание. — Мы не можем откладывать. Времени в обрез.

Назавтра, сам удивляясь своему нетерпению, Огюст обсудил с ней план действий. Было условлено, что скульптора будут проводить в особняк тайком с заднего хода, по винтовой лестнице, через кухню. Гюго всегда поднимался по великолепной парадной лестнице — уменьшенная копия лестницы в Опере, — так что опасность встречи почти исключалась. Затем Огюст устроил мастерскую в алькове, возвышавшемся над спальней. Гюго никогда не заходил туда — альков служил гардеробной. Огюст разместил там глину, каркасы, подставки для нескольких бюстов и рисовальные принадлежности. Гардеробную отгородили тяжелыми драпри, чтобы спрятать Огюста, и, пока он работал, они были плотно задвинуты; лишь когда ему нужно было посмотреть на модель, он приоткрывал их как можно осторожнее.

Огюста раздражали все эти помехи, но, начав, он уже не мог остановиться. Жюльетта Друэ оказалась права. Времени оставалось в обрез. Было очевидно, что больше нескольких месяцев ей не протянуть.

Огюст отложил всю остальную работу. Он запер на время свои мастерские, и это привело к новым осложнениям. Он попросил Мадлен сделать на короткое время перерыв, сославшись на заказ, который нельзя откладывать. Она огорчилась и спросила:

— Сколько времени это займет?

— Несколько недель.

— Такой уж важный заказ?

— Очень.

— Ты потратишь на это несколько месяцев, — грустно заметила она. — Кто это?

— Секрет, дорогая.

— Секрет, дорогая, — передразнила она. — Должно быть, важная особа, раз ты обо всем позабыл, даже о своих «Вратах».

Лицо его стало одного цвета с бородой, но он промолчал.

— Кто это, Огюст?

Он коротко ответил:

— Я сказал тебе — секрет. И не спрашивай.

Мадлен смотрела мимо него на свой неоконченный мраморный бюст. Нежное, выразительное лицо, но никак не лицо демонической женщины, как ей хотелось, и чувствовала себя обиженной.

— Ты никогда не закончишь мою голову. Это для тебя не так важно.

— Не в том дело, — сердито ответил он. — Над этим заказом нужно работать сейчас, другой возможности не будет.

Он сделал жест, говорящий, что у него нет выбора, и вдруг Мадлен поняла.

— Это Гюго, — объявила она. Огюст хотел было отрицать, но так побледнел, что она перестала сомневаться. — И не думай меня обмануть.

— При чем тут обман? Я дал слово никому не говорить.

— А Гюго знает?

Огюст молчал, но не мог скрыть раздражения.

— Значит, и от него тоже тайна.

— Ты не скажешь ему, правда? Ты не сделаешь этого, Мадлен?

Она была вне себя от бешенства. Соперничать с Гюго показалось ей особенно обидно, легче примириться с женщиной.

Мадлен сказала:

— Женщина по крайней мере хоть что-то тебе дала бы, а Гюго, как все знаменитости, будет только брать.

— Он даст мне возможность сделать великолепный портрет. Мадлен, я очень тебя люблю.

— Это правда, Огюст? Правда?

— Я закончу твой портрет. Обещаю.

— Когда?

— Скоро. Как только будет время.

— После Гюго?

Он пожал плечами.

— По-твоему, я должна ждать, пока ты закончишь бюст великого человека?

Он решительно кивнул.

— Нет! Это превыше моих сил.

Мадлен схватила бюст и понесла к выходу. Бюст был тяжелый, но Огюст не помог и не стал останавливать ее, как она ждала и надеялась. Она чувствовала, что они не понимают друг друга, и растерялась.

— Никогда не думала, что Гюго будет моим соперником, — сказала Мадлен.

— У тебя нет соперника.

— Ты оставишь Гюго? Ради меня?

Он в отчаянии протянул к ней руки.

— Не могу. Я дал слово.

— Прощай.

— Ты никому не скажешь, никому? — Он молил ее, как безумный.

— Что я потеряла тебя из-за Гюго?

— Мадлен, это неправда. Я люблю тебя, люблю!

— Не сомневаюсь. Любишь, когда я тебе нужна. — Прижимая к себе бюст, словно любимое дитя, Мадлен сказала: — Ты только осложняешь себе жизнь. Лепить Гюго тайком от Гюго! — Она вздохнула. — Будет чудом, если тебе это удастся. — И с решительным видом вышла из мастерской.

Покинутый Мадлен, Огюст вдруг ощутил потребность рассказать о Гюго Розе. Розе можно довериться. Она будет им гордиться. И к тому же, закрыв мастерские, он все равно вызовет у нее подозрения, а этого лучше избежать, иначе жизни не будет.

Роза очень обрадовалась, что Огюст поделился с ней таким секретом. Сын донес, что две мастерские закрыты, и она испугалась: неужели сбылись ее опасения, у Огюста появилась другая? Но теперь, когда ему потребовалось ее участие, Роза словно обрела новые силы. Ей нравилась атмосфера секретности, поскольку она была участницей заговора. Да, кроме того, преданность Гюго Жюльетте Друэ глубоко тронула ее.

— Их дружба продолжалась пятьдесят лет, — сказал Огюст.

— И он так на ней и не женился?

— Женитьба все испортила бы.

— Почему?

— Это связало бы его. Он бы ее возненавидел.

— Но ты сказал, что все эти годы они были вместе. Почему же он не женился на ней?

— Он был женат.

— Но теперь его жена умерла.

— Нет ничего прочнее духовной привязанности, а при законных узах она часто пропадает. В Париже много тому примеров.

Почувствовав раздражение Огюста, Роза переменила тему. Она поцеловала его и сказала:

— Ты становишься знаменитым, дорогой. Бюст Гюго принесет тебе большую славу. Тебя больше не должно заботить мнение Салона.

В то утро Огюст ожидал инспектора из Школы изящных искусств и очень волновался. Прошел год после смерти Папы, и весь год он не разгибаясь работал над «Вратами ада», но до завершения было все так же далеко. Кое-что, правда, было сделано. Решена была окончательная композиция, и подготовлено множество фигур.

Он стоял в дверях просторной мастерской на Университетской — отсюда было удобнее всего обозревать «Врата». Они возвышались пред ним: законченные фигуры Уголино, Паоло и Франчески, Блудного сына и множество других — мятущиеся, сплетенные в муках тела любовников; глядя на них, он думал, что бы ни сказал инспектор, год не прошел зря. В этих обнаженных фигурах он достиг новой выразительности. Обнаженные тела, которые теперь ласкали его глаз художника, — существа потустороннего мира, их терзали жестокие демонические страсти, плоть пожирала плоть.

И вдруг его радость померкла. Вернулись тяжелые предчувствия. Инспектор будет придираться — это ясно. Большая школа была его извечным врагом, и хоть жизнь и ушла вперед, Школа оставалась оплотом классицизма, рядящего наготу в тогу отвлеченной, оторванной от жизни утонченности, а его «Врата» — настоящая оргия чувственности. Он посмотрел на тимпан над «Вратами». Фигура, которую он создал по мотивам Данте и назвал «Поэт», не получилась. В позе сидящего — локтем он опирался о колено, рукой подпер подбородок — не чувствуется напряженности мысли. Человек погружен в задумчивость, но ему чего-то не хватает. И менять что-либо до прихода инспектора уже поздно.

А все из-за того, что он был слишком занят, размышлял Огюст. Они переехали в новый дом, который Роза обставила с простотой и строгостью в соответствии с его указаниями и советами. Маленький Огюст проводил с ним все дни в главной мастерской и выполнял под наблюдением отца важные поручения: покупал глину, гипс и другие материалы. «Иоанн Креститель» стал собственностью Люксембургского музея, а «Бронзовый век» установили в Люксембургском саду, хотя с Огюстом не посоветовались и поставили статую в глухой части сада — там, где он играл когда-то ребенком. Готовы скульптурные портреты Хэнли и Легро и ряд частных заказов, но, как только он заработал столько, что мог оплатить расходы по «Вратам», от остальных заказов он отказался.

С большой неохотой, по необходимости, Огюсту пришлось взять в помощники учеников: Роберта Браунинга-младшего, сына Роберта и Элизабет Браунинг, избравшего в области искусства скульптуру, а не литературу, поскольку тут его опередили родители; Баден-Поуэлла^[81] — живого, не лишенного способностей юношу, сына известного английского ученого; Жюля Дюбуа, которому было уже за тридцать, ставшего первым помощником Родена и добившегося признания — он работал в манере учителя, — и нескольких других учеников, выполнявших всю подсобную работу.

Мастерская на Университетской постепенно заполнилась и натурщиками, которых Огюст подбирал для фигур «Врат». Женщины в большинстве были пышные, а мужчины, напротив, подбирались с мускулистыми, подвижными телами. Огюст не нанимал больше натурщиков-итальянцев, таких, как Лиза, Пеппино или Сантони; он обратился к французам не потому, что считал их более надежными или более красивыми, просто они серьезнее относились к деньгам и больше дорожили хорошо оплачиваемой работой. День начинался с того, что мэтр выстраивал в ряд обнаженных натурщиц и заставлял их прохаживаться перед ним.

Мужчин он тоже выбирал в движении. Все натурщики, и женщины и мужчины, должны были расхаживать по мастерской без всякого стеснения, иначе мэтр не мог их лепить. В мастерской часто бывало нетоплено, негде было присесть отдохнуть, но редко кто отказывался от работы: платили за терпение и послушание на совесть.

С беспокойством думая о приходе инспектора — да и придет ли вообще, — Огюст оглядывал мастерскую и сознавал, что может гордиться: его мастерская теперь одна из самых людных в Париже. Но он не был доволен собой. Бюсты Гюго, обернутые влажными тряпками, стояли на улице Данте все еще незаконченные. Он не знал, сколько потребуется времени, чтобы завершить «Врата». Чем больше он вглядывался, тем больше видел недостатков, требующих доделки.

Он начал было диктовать перечень исправлений маленькому Огюсту, но тот через минуту уже не успевал записывать указания отца. Юноша говорил косноязычно, писал с ошибками и легко отвлекался, особенно когда рядом прохаживалась хорошенькая натурщица. Огюст вздохнул и замолчал. «Придется завести секретаря», — с беспокойством подумал он. Жизнь его все больше усложняется. Найти бы только человека, на которого можно положиться, такого, который взял бы на себя руководство мастерской.

— Можно мне теперь уйти, мэтр Папа? — спросил маленький Огюст.

Огюст подозрительно посмотрел на него.

— Ты ведь знаешь, сегодня ответственный день. Я жду инспектора. Все должно быть в порядке.

— Все и так в порядке. Я поставил «Врата», как ты указал.

— Зачем тебе надо уйти? Спешишь к девушке?

— Нет, мэтр Папа.

— К натурщице?

— Нет-нет! Мама хочет, чтоб я помог ей выбрать мебель для гостиной.

Огюст не поверил, но сказал:

— Я же сказал, что у нас довольно мебели. Не собираюсь я жить, как король.

Маленький Огюст пожал плечами, избегая отцовского взгляда; а через мгновение, когда Огюст отвлекся, передвигая «Врата» на другое, более выгодно освещенное место, юноша исчез из мастерской.

В мастерской от него никакой пользы, с грустью подумал Огюст. Парню было скучно в школе, а в мастерской еще скучнее, только и ждет случая удрать. Все это печально и малоутешительно.

Вот если позировала особенно привлекательная натурщица, маленький Огюст охотно оставался в мастерской. Отец запретил сыну завязывать знакомство со своими натурщицами. Мальчику только восемнадцать — совсем еще ребенок!

Думы Огюста прервал его любимый помощник Жюль Дюбуа:

— Мэтр, инспектор пришел.

Инспектор из Школы изящных искусств, мосье Габриэль Пантен, представился и ждал, что скажет скульптор.

Стройный, темноволосый мужчина, инспектор оказался гораздо моложе, чем ожидал Огюст; ничто не ускользало от внимательного взгляда его карих глаз. Скульптор подвел его к «Вратам».

Наступила длительная пауза: инспектор столь пристально рассматривал «Врата», что Огюст забеспокоился.

— Они еще не закончены, не так ли? — спросил инспектор.

— Нет. Это рабочая модель. — При мысли, что он опять во власти Школы изящных искусств, Огюсту стало не по себе.

— Сколько еще потребуется времени, как вы полагаете?

— Год. Два. Может быть, три.

— Вы говорили то же самое три года назад.

Как объяснишь инспектору, что тогда он и сам в это верил, а вот до сих пор блуждает в темноте, мучается в собственном аду.

— Несколько лет ничего не значат. Музей декоративных искусств ведь не закончен.

— Школа изящных искусств считает, что нужно назначить окончательный срок, раз и навсегда.

— Но я не получал больше денег. Вы тоже не выполняете свои обязательства.

— Вот как? — На лице инспектора появились удивление и даже легкое смущение. — За последние годы у нас было столько смен кабинетов, видимо, отсюда и недосмотр.

— Из-за этой работы я влез в долги.

— Печально, но это не должно вас беспокоить.

Огюст чуть не вспылил, хотелось послать инспектора и всех чиновников ко всем чертям, сказать, что он не пропадет и без них. Но мысль об отказе от работы над «Вратами» была невыносима, а тут без официального одобрения не обойдешься. Во что он только впутался! Надо уметь хитрить, а он слишком прямолинеен. Огюст стоял в угрюмом молчании. Габриэль Пантен осмотрел мастерскую, где кипела работа.

— Вы работаете здесь и над другими вещами?

— Да, — отрезал Огюст. — Но «Врата» — главное.

— Если вы получите следующую сумму, скажем, через месяц, сколько понадобится времени, чтобы закончить?

— Три года. Не больше. Если мне заплатят сполна. Я обещаю.

Инспектор смягчился, улыбнулся и сказал:

— Фигуры прекрасны. Они выгодно отличаются от холодных обнаженных классических скульптур. Ваши «Врата» передают подлинную атмосферу ада. В них таится нечто мрачное, они вызывают ужас, ваш замысел грандиозен. Мне не нравится сидящий наверху поэт, но Уголино с ввалившимися глазами несомненно хорош — в нем есть что-то влекущее и одновременно пугающее.

Огюст проговорил, запинаясь от изумления:

— Но мне казалось, Школа, ее взгляды…

— Меня направил к вам Антонен Пруст.

— Вот как!

— Идя к вам, я боялся увидеть огромную фреску, населенную беспорочными Венерами и Аполлонами, угодившими в ад по недоразумению. А вместо этого, как правильно сказал Буше, ваши ню действительно голые. Это не какие-то сонные, безгрешные, академически правильные фигуры, а свободные, в непринужденных позах, чувственные тела. Ничего удивительного, что провинциалы шокированы. Ваш «ад» — это вихрь мучительной, корчащейся от боли похоти. Он будет поражать, но и приковывать к себе внимание.

— А как насчет оплаты? — пробормотал Огюст.

— Это настоящее произведение искусства. Я внесу предложение о немедленной выплате вам дополнительной суммы.

Пришла суббота. Огюст, горя от нетерпения и волнуясь, явился в новую мастерскую пораньше, и когда Камилла не опоздала, вздохнул с облегчением.

Новая мастерская, около площади Италии, на пересечении улиц Рубенса и Веронезе, оказалась меньше, чем ожидала Камилла, но была тщательно прибрана, в ней было много света и какой-то особый уют; перед домом — двор, а позади — ухоженный сад. Камиллу, правда, несколько разочаровала чересчур скромная обстановка: из мебели только самое необходимое для работы. Зато ей понравились кованые ворота под высокой сводчатой аркой, мраморный фонтан в центре вымощенного булыжником двора и, огораживающая его, высокая стена.

— Мастерская, — сказал он, — только часть трехэтажного дома. Я снял весь дом, чтобы ничто не мешало.

— Наверху есть жилые комнаты?

— Да. На втором этаже спальня, на случай если вздумается здесь ночевать, а на третьем — кладовая для материалов.

— Все это, должно быть, очень дорого?

— Как все мастерские. Но она того стоит, мадемуазель.

— Вам видней, мэтр. — У нее не хватало смелости возражать ему; а он гордился мастерской, как ребенок новой игрушкой.

— Потратил целый день на поиски. Осмотрел множество, прежде чем остановиться на этой. Вам нравится?

Камилла улыбнулась, довольная, что он все-таки интересуется ее мнением.

— Да-да. Она куда лучше других. Тут спокойно. Тихо.

— Вот и отлично. У меня много планов, которые надо осуществить.

— А что мне делать, мэтр?

— Вы будете просто прогуливаться взад и вперед. Непринужденно, как натурщицы в большой мастерской.

Ей казалось, что она ходит взад и вперед уже много часов, а он еще и не прикоснулся к бумаге. Затем, почти не глядя на нее, сделал десятки набросков. Весь первый день ушел на эскиз головы. И это было все, но, когда он сказал: «До следующей субботы!» — ей вдруг стало весело.

На следующей неделе, хотя она была очень занята в главной мастерской, ей казалось, что время движется чересчур медленно. Помимо бюста мэтр заставил ее работать над деталями для «Врат», преимущественно женскими фигурами. Подсобной работы у нее теперь убавилось, и большую часть времени она уделяла лепке.

В следующую субботу в новой мастерской он вдруг перешел к лепке рук. «У вас прекрасные руки», — проговорил он и, словно устыдившись, умолк. Но стал лепить их с еще большим усердием.

О следующей неделе не было сказано ни слова. И хотя шел сильный дождь, оба явились точно в урочный час. Он отрывисто сказал:

— Поскольку мы уже достаточно знакомы, пора бы перестать величать друг друга «мэтр» и «мадемуазель», а звать друг друга просто по имени.

— Как хотите, мосье.

— Я буду звать вас Камиллой, а вы меня Огюстом. Но не в главной мастерской. Там это неуместно.

Она кивнула, но они по-прежнему держались друг от друга подальше. Весь день прошел в работе. Он не спрашивал, устала ли она, и, только выбившись из сил, прекратил работу. Затем проводил Камиллу через мощеный двор, окруженный высокими стенами. Раньше она восторгалась мраморным фонтаном посреди двора, теперь ей стало почему-то грустно при виде его. Огюст расстался с ней у кованых ворот, еле бросив на прощание короткое «до свиданья». Ни он, ни она не называли друг друга по имени.

Теперь Огюст каждый день лепил Камиллу. Он разрешал ей работать над своими незаконченными статуями — чего не разрешал никому, — доверял лепить головы, руки и ноги своих фигур. Он проводил с ней в новой мастерской все среды и субботы.

Присутствие Камиллы было радостью еще не изведанной. Она была для него идеалом красоты, олицетворением всего, что он мечтал встретить в женщине. От одной ее улыбки он молодел, такой чудесной улыбки не было ни у кого. Она как первая любовь, думал он, до нее он не знал настоящего чувства. Когда он бывал с ней, куда бы они ни ходили, Париж становился прекрасным, полным романтики, веселья, жизни. Бродили ли они по площади Оперы, любуясь группой Карпо «Танец», или рассматривали статую Генриха IV на Новом мосту, обменивались ли мнениями о скульптурах в Люксембургском саду, включая и его собственную, он смотрел на прекрасный Париж новыми глазами.

Когда она начала лепить его бюст, он сразу распознал в ней природный талант скульптора, но не ожидал встретить в ней женщину, которую страстно полюбит и с которой сможет делиться всеми помыслами. Ее интеллект был для него загадкой. Камилла была очень начитанна, хорошо образованна, лишена всяких предрассудков, а суждения ее были всегда оригинальны.

Камилла рассказала Огюсту, что с матерью она ладит, а с отцом, который воспитал ее в духе свободомыслия, вечно вступает в споры. И хотя она разделяет скептическое отношение отца к религии, бывают моменты, когда у нее возникает сильное желание пойти в церковь, уверовать в идею первородного греха, хотя она хоть сейчас может заявить, что религия обман. Она была старшей из троих детей в семье. Ее младшая сестра, Луиза, решила стать великой пианисткой, как Камилла — великим скульптором, а брат Поль хочет прославиться как поэт-драматург. Камилла жила на улице Нотр-Дам де Шан с матерью, сестрой и братом; отец государственный служащий, продолжал жить в Рамбуйе. Но, с гордостью заявила она Огюсту, она не слушает никого из них, для нее существует только его мнение. Когда мать стала упрекать, что она не ночует дома, Камилла пригрозила, что уйдет навсегда, и мать умолкла. Камилла догадывалась, что мать в отчаянии молится за спасение ее души, но делала вид, что ее это не трогает. Однако временами мучилась от угрызений совести, словно в душе все еще не умолкли отзвуки веры, от которой она отреклась. А потом и вовсе перестала видеться с родными, и все время проводила в мастерской Огюста, так же как и он, уйдя с головой в работу. В такие дни она работала не менее упорно, чем Огюст. Ради него она готова была пожертвовать всем — это приносило облегчение, словно сознание своего мученичества могло снять грех с ее души.

Так проходили недели, и Камилла уверяла себя, что счастлива — она училась у Огюста, работала с ним, позируя часами, и терпеливо сносила грубые окрики, когда он бывал ею недоволен.

Огюст стал больше уделять внимания своей внешности. Он тщательно подстригал густую рыжую бороду, которой гордился. А когда находил седой волос, тут же выдергивал. Он подрезал ногти, когда она сказала, что они царапают. И стал следить за чистотой своих рабочих блуз.

Его больше не мучил вопрос о том, за какую работу браться. И хотя он продолжал трудиться над «Вратами» и над другими заказами, редкая, изысканная красота Камиллы больше всего вдохновляла его. Она стала его любимой моделью. Профессиональные натурщицы казались теперь простыми мединетками с Монмартра или лоретками из кафе. Камиллу с ее благородной внешностью он считал идеальной для мрамора. Она позировала для бюстов, которые он назвал «Рассвет», «Радуга» и «Мысль» и воспроизвел в мраморе. Особенно его увлекала работа над «Мыслью», — ее голова как бы выступала из глыбы мрамора, словно рождаясь из нее.

Камилла не понимала, что ему еще, — она считала, что «Мысль» прекрасна, полна выразительности и по-настоящему самобытна, а он ответил:

— Жизненности не хватает, жизненность должна передаваться мрамору. Когда я почувствую, что кровь из головы, словно по сосудам, вливается в мрамор, я буду доволен. Но тебе не надо больше позировать. Над мрамором я могу работать и без тебя.

— Но разве и теперь, уже в мраморе, она все еще не закончена?

Он посмотрел на нее, как на малое дитя. И раздраженно объяснил:

— Я не резчик по мрамору, как был в свое время Микеланджело. Теперь это и не требуется. Но мне еще предстоит много потрудиться. Если я не приложу руки к моим мраморам, они останутся просто глыбами камня, слепком с натуры. Камилла, вещь в разном материале звучит по-разному. — Он посмотрел на ее мраморный бюст так, словно перед ним божество, и снова приступил к работе.

Но над чем бы Огюст ни трудился, мысль его все время возвращалась к новой теме — скульптуре, которую он называл «Данаида». Вначале, в упоении от тела Камиллы, он жаждал лепить с нее Венеру. Но потом решил, что этот образ уже исчерпал себя. Да и самая идея не вдохновляла. Озарение нашло, когда он вспомнил их первую ночь любви, миг, когда она, склонившись, застыла в стыдливой позе, охваченная страхом, стремясь скрыть от него свое смущение. Он никак не мог простить ей этого страха и в то же время бережно хранил в душе это движение, полное непосредственного чувства и драматизма, чтобы когда-нибудь передать его в скульптуре.

В то утро он неотступно думал об этой теме. Прошла неделя после их спора о «Мысли». Камилла пришла в мастерскую, готовая позировать для новой головы, и он бросил только:

— Раздевайся.

Она не осмеливалась перечить, хотя раздеваться не хотелось.

— Прекрасно, — сказал он, когда она сняла с себя все.

Он провел несколько раз руками по ее спине, и она спросила:

— Как я сегодня позирую?

— Так себе, но лучше, чем прежде. Наклонись больше. Совсем. Коснись пола.

— Коснуться пола? Но он холодный.

— Таким же холодным останется и мрамор, если ты этого не сделаешь. — Он пригнул ее голову вниз, пока она не коснулась пола. Камилла дрожала от холода, и тело все больше напрягалось, а Огюст делал быстрые наброски.

Внимательным, полным любви взглядом он схватывал детали: изящные очертания спины и ягодиц, форму поникших плеч, изгиб бедер, нежную, посиневшую от холода кожу.

Он работал с таким упорством, что она боялась вздохнуть. Сам господь бог не осмелился бы ему сейчас помешать, думала Камилла. Она застыла согнутой, и ей казалось, что спина вот-вот переломится и мускулы не выдержат.

— Приподними немного плечи — бедра слишком подняты! Можешь минуту постоять неподвижно? Господи! Перестань же двигаться!

«Как трудно, — подумала Камилла, — быть идеальной натурщицей, но, пожалуй, еще труднее быть идеальной подругой Огюсту». Кровь прилила к голове, и было очень мучительно. Она ждала одобрения, но прошло несколько часов, прежде чем он произнес:

— Можешь разогнуться.

— Ты доволен мною? — У нее затекли все члены, она едва держалась на ногах.

— Ты была терпелива.

— Спасибо, Огюст, ты очень добр.

Он нахмурился. Что ей вздумалось отвлекать его и требовать одобрения, когда он только начал обдумывать ее образ в новой теме любовных объятий.

Но, увидев, как он погружен в свои думы, Камилла решила, что его мысли заняты семьей. Она вдруг спросила:

— Ты скучаешь по семье?

К сожалению, она узнала о Розе, хотя упомянула о ней впервые. «Хотел бы я знать, кто это разболтал в мастерской», — сердито подумал Огюст. Он часто замечал, как маленький Огюст поедает Камиллу глазами, но теперь, бывая в главной мастерской, маленький Огюст держался в стороне. Огюст проворчал:

— Не спрашивай.

— Я должна быть благодарной и принимать тебя таким, какой ты есть?

— Иным я быть не могу.

Он уселся на стул, вид у него был слегка растерянный; она взяла его руки в свои, крепко сжала и сказала:

— Я не хочу разбивать тебе жизнь, Огюст, я хочу вдохновлять тебя.

— Вдохновение — такого понятия не существует. Только труд. Тяжелый труд. — Он порывисто встал, отстранил ее и подошел к «Данаиде»^[83].

Он разглядывал скульптуру. Сегодня удачный день. «Данаида» обретала свежесть утренней росы, и хотя в ней вовсю пульсировала жизнь, но сохранился и затаенный сдержанный пафос. Он был доволен. Может выйти выдающееся произведение.

В этот вечер Огюст пришел к Камилле в приподнятом настроении. И несколько недель они не выясняли больше отношений, а каждую ночь бурно любили друг друга.

В лихорадочной деятельности проходили годы. Камилла и Роза с затаенной враждебностью предъявляли свои права на Огюста, но, казалось, каждая теперь знала свое место, а Огюст тем временем ушел в работу. Его завалили таким множеством заказов, что голова шла кругом, но он ни от чего не отказывался. День за днем чертил планы, делал наброски, лепил, делал отливку и заново ее переделывал. Часть времени он неизменно посвящал «Вратам»: Паоло и Франческе, поэту, сидящему в задумчивой позе наверху, любовникам, сплетенным в мучительных объятиях, и отдельным фигурам и головам. Но мысли его были больше поглощены будущими замыслами и заказами. В постоянных поисках новых путей выражения своего таланта он вылепил припавшего к земле умирающего льва, которым мог бы, подумал он, гордиться сам Бари. Он переделывал Уголино, пожирающего своих детей, пока не достиг вершины реализма в изображении этого живого трупа. Нетрудно было представить себе, сколько возмущения вызовут трупы детей; и он с мрачным юмором поместил всю группу рядом с мраморной нимфой, лежащей в объятиях возлюбленного.

Но больше всего ему нравился его любовный этюд в белом мраморе — «Вечная весна». Мраморная глыба, на которой полулежали любовники. Утес стал как бы обрамлением фигур, и, махнув рукой на все предрассудки, он принялся за солнечного Адониса, обнимающего сверкающую нимфу, которая обвилась в животрепещущем изгибе вокруг тела своего любовника. В этих исполненных чувственного томления фигурах он воплотил Камиллу и себя.

Однако все это не шло в сравнение с важными государственными заказами, и прежде всего памятниками. Один за другим следовали памятник чилийскому генералу Линчу — первая конная статуя Огюста, сделанная для республики Чили и предназначенная для установки в Сант-Яго^[84]; надгробный памятник французскому художнику-романтику Бастьен-Лепажу, его личному другу, который только что трагически скончался в тридцать шесть лет^[85]. Этот памятник был заказан ему городом Дэмвильером, где родился художник, для городского кладбища. Третий — памятник великому французскому пейзажисту семнадцатого века Клоду Лоррену, по заказу города Нанси, предназначенный для его центральной площади; и еще два заказа, которыми Огюст особенно гордился^[86].

Первый — памятник Виктору Гюго, заказанный Министерством изящных искусств для Пантеона. Гюго умер 22 мая 1885 года, через два года после Жюльетты Друэ, и был похоронен в Пантеоне, а не рядом с Жюльеттой, как она мечтала; на его пышных похоронах присутствовало два миллиона французов.

Второй заказ, который он считал самым ответственным из всех, был сделан городом Кале. Огюсту, который вышел победителем на конкурсе^[87], было поручено создать памятник в честь героических граждан города Кале, которые в 1347 году добровольно сдались в качестве заложников королю Англии Эдуарду III, решив пожертвовать жизнью, чтобы спасти население осажденного города. Одно из самых драматических событий в истории Франции. После героической защиты города от войск Эдуарда III, длившейся почти год, голод вынудил Кале сдаться. И когда английский король стал угрожать разрушить город до основания и уничтожить всех его жителей, шесть граждан добровольно сдались Эдуарду III; они вышли к нему с веревками на шее и с ключами от города в руках, исполненные решимости пожертвовать собой ради своих сограждан. Эта история потрясла Огюста. «Граждане Кале» стали его любимым детищем. Он принялся за работу с фанатическим рвением.

Совместная выставка произведений Родена и картин Клода Моне в галерее Жоржа Пти в 1889 году была, как Огюст сказал Моне, «первой действительно заслуживающей внимания»^[91].

Галерея Жоржа Пти к тому времени приобрела громкую известность. Выставленные там произведения продавались по высоким ценам и быстро находили покупателей. И расположена она была очень удачно: рядом с недавно открытой Всемирной выставкой, самой большой в истории Парижа, цель которой была заставить позабыть об унижениях франко-прусской войны и привлечь посетителей со всего мира. Всемирная выставка была рядом с Эйфелевой башней, открытие которой состоялось на несколько недель раньше; оно проходило в патриотическом угаре, в присутствии миллиона французов, гордых сознанием того, что постройка эта стоила стране пятнадцать миллионов франков. На открытие выставки в галерее Жоржа Пти было приглашено много именитых гостей.

И все же в иные моменты Огюсту не верилось, что в его жизни произошло такое событие. Всю жизнь и даже теперь, в сорок восемь, он считал себя всего только трудолюбивым ремесленником, который встает с рассветом и трудится целый день в одной из мастерских. Он сказал об этом Моне — они размещали свои работы в галерее, когда на него вновь нашло сомнение, правильно ли это — устраивать совместную выставку.

— Наши работы столь различны, Клод, что выставка может быть провалом.

Моне ответил:

— Имена наши не умрут. Твое и мое. Давно нам пора занять заслуженное место.

— Семьдесят твоих картин и тридцать шесть моих скульптур. Огромный труд.

— Труд всей жизни. Поистине представительное зрелище. Первая выставка, которой я по-настоящему доволен, к которой мы как следует подготовимся.

— А если провалимся?

— Предпримем новую попытку. Это единственный путь одержать победу над Салоном.

Огюст замолчал, припомнив свои тяжелые битвы с представителями официального французского искусства, и стал наблюдать, как Моне развешивает картины. С годами массивная фигура Моне расплылась, но он все еще выглядел необычайно сильным, этот человек, похожий на медведя, пишущий такие изящные картины. Живопись Моне отличалась светлым колоритом, передающим прозрачные тона солнца и воздуха, живопись, воспроизводящая бесконечные световые нюансы.

Огюст с грустью отметил про себя, как сильно состарился его друг: широкое красивое лицо художника покрыли морщины, годы оставили следы забот; густые черные волосы и борода поседели, карие глаза, когда-то такие ясные, стали печальными; выражение лица изменилось, прежде добродушное, оно стало резким, агрессивным, особенно когда он имел дело с покупателями. Но именно эта прямота и нравилась Огюсту. Ему казалось, что Моне, который ради искусства претерпел ужасные испытания — нищета свела в могилу любимую жену, сам голодал и прозябал, вынужден был просить о милости, он, которого подвергали осмеянию, клеймили позором, чьи произведения долгое время не признавали, — никогда не падал духом. Ни разу не изменил себе, никогда ни перед кем не унижался и не шел на компромиссы. Моне действительно нравятся его скульптуры, иначе он не предложил бы Огюсту совместную выставку. Теперь Моне без труда продавал свои картины по тысяче франков за каждую и столько, сколько хотел.

Больше всего Огюста забавляло, а Моне придавало уверенность в благополучном исходе выставки то случайное стечение обстоятельств, что они родились на свет почти одновременно — с разницей в сорок восемь часов.

На открытии они стояли рядом у входа в просторную галерею и вместе приветствовали именитых посетителей.

Огюст ничего не понимал, ему казалось, что мир перевернулся, выставка, в конце концов, может и не быть провалом, думал он. Он не поверил глазам своим, увидев, как Сади Карно^[92], президент республики, чьи портреты — Карно, открывающий Эйфелеву башню, — были на первых страницах газет всего мира, входит в зал вместе с Эдуардом, принцем Уэльским^[93]. В сорок семь лет принц Уэльский, любитель богемы и англичанин до мозга костей, был кумиром республиканской французской буржуазии. Вслед за ними шел доктор Жорж Клемансо^[94], ставший влиятельным радикалом и журналистом, исполненный решимости отомстить Германии, пока не потерял еще надежду на свое переизбрание.

К Клемансо присоединился Эжен Гийом, он все еще был директором Школы изящных искусств и главой французского официального искусства. Гийом знал, что в один прекрасный день Клемансо может стать премьером, хотя роялисты и считали его анархистом. Толпа посетителей вызывала у Огюста все больший интерес. Он увидел Дега и Хэнли, ведущих оживленный спор, Ренуара, слегка прихрамывающего из-за хронического ревматизма, и рядом с ним, как всегда, застенчивого, замкнутого Сезанна; он увидел Доде, Золя и Гонкура^[95] — они ходили все вместе, но каждый был сам по себе, — Писсарро, Малларме и Гюисманса^[96], внимательно осматривающих выставку; Буше и Каррьера, которые направлялись прямо к нему, чтобы выразить свое восхищение; Эдмона Турке и Антонена Пруста, важных, как послы королевского двора; спокойного, умного Цезаря Франка^[97] и его ученика и протеже Венсана Д’Энди^[98], которые разговаривали с Жюлем Масснэ; он заметил своего нового друга — величественного Пюви де Шаванна^[99], тот внимательно изучал каждую деталь в его скульптурах; и огненно-рыжую Сару Бернар в сопровождении Викториена Сарду, громко болтающую с Мадлен Бюфе и Анатолем Франсом.

Огюст не ожидал ничего подобного. Вначале он был ошеломлен, но постепенно пришел в себя и, вспомнив прошлое, стал приветствовать гостей с лукавой усмешкой. Перед галереей на улице развевался трехцветный флаг в честь президента республики, Всемирной выставки и выставки Родена и Моне.

Из окон виднелась Эйфелева башня.

Париж был заполнен людьми, съехавшимися со всех стран мира, и многие из них были сегодня здесь, в галерее, отметил про себя Огюст. Публика неторопливо прогуливалась по выставке; в зале стоял неумолчный гул голосов. Слышен был стук подъезжающих экипажей по вымощенной булыжником мостовой.

Огюст шепнул Моне:

— Какое внимание, Клод. Я просто поражен.

Моне шепнул ему в ответ:

— Это не внимание, Огюст, а любопытство.

Но, несмотря на скептицизм, вид у Моне был очень довольный. Среди гостей было немало и таких, которые действительно с интересом рассматривали картины и скульптуры.

Буше, взволнованный, словно это была его собственная выставка, воскликнул, обращаясь к Огюсту:

— Кого тут только нет!

Камиллы и Розы, печально подумал Огюст, вспомнив о сценах, которые ему устроили и та и другая, когда он сообщил каждой, что не возьмет их на открытие.

Хотя он сказал Розе, что все скульптуры, для которых она позировала, будут выставлены, она все-таки расплакалась, а Камилла пришла в неистовство и слегла в постель, — не помогли и заверения, что его бюст ее работы займет на выставке почетное место. Неужели они не понимают, как много он для них сделал? Ревность женщины можно сравнить разве что с яростью тигрицы, с горечью думал он. Эта выставка — итог всей его работы, а у них она вызвала потоки слез. Однако ни одна не покинула его, хотя Камилла грозила, что уйдет. Сейчас ей нездоровится, но она уйдет, как только хватит сил собрать вещи, заявила Камилла. Он не поверил, но ее угроза не выходила из головы и портила настроение.

Люди искусства и знаменитости все прибывали, а он раздумывал над тем, сколько трудностей создают эти отношения: напряженные, вызывающие жалость в доме на улице Августинцев и полные страстей и обид в доме на площади Италии.

Он стал рядом с гипсовым отливом «Граждан Кале», словно готовый к защите на первом публичном обозрении. От души у него немного отлегло. Он заметил, что посетители, которых интересовали его работы, больше всего внимания уделяли «Гражданам Кале», фигуре Уголино, обнаженным парам и незаконченному терракотовому памятнику Гюго, равнодушно проходя мимо «Данаиды» и «Мысли», для которых позировала Камилла, и его бюста, стоявшего на видном месте, с ее именем крупными буквами.

Внезапно он вернулся к действительности. Сади Карно, президент республики, с восхищением говорил ему:

— Какое обилие работ!

Огюст отметил, что президент безупречно одет, окладистая борода тщательно подстрижена, и они примерно ровесники. Карно, талантливого инженера, избрали президентом потому, что его отец был героем республики, а дед прославился как «организатор победы» революции, и еще, поскольку он был республиканцем и выходцем из средних слоев, — считалось, что он всем сумеет потрафить.

Антонен Пруст, который с возвратом к власти либерального правительства стал специальным представителем Министерства изящных искусств, поспешил объяснить президенту, видя замешательство Огюста:

— Необыкновенная выставка, мосье президент. Тридцать пять скульптур Родена и семьдесят картин Моне.

— Тридцать шесть, — поправил Огюст.

— Обширная выставка, — сказал президент. — И один не уступает другому.

А ведь можно бы и посчитать, — подумал Огюст, — под сколькими работами я мог бы написать: «Отвергнуто Салоном», да и Моне тоже; но Карно, внимательно разглядывая «Граждан», держал Родена под руку — толпа гостей раздвинулась, чтобы президенту было удобней осмотреть памятник.

Огюст не мог сказать, долго ли простоял он так с президентом перед фигурами шести граждан. Вначале он было колебался, ставить ли «Граждан» на самое видное место, в центре галереи, но теперь убедился, что поступил правильно.

Карно думал было бросить беглый взгляд на «Граждан», сказать «весьма интересно», что он часто делал в роли официального лица, и отойти. А сам стоял перед скульптурой, словно к месту прирос, словно во всей Франции не найти лучше зрелища, чем эти шесть фигур французских граждан. Никто из этих граждан не был явным республиканцем или опасным роялистом, раздумывал он, все они, олицетворяя боль и мужество, были обыкновенными французами, всем своим видом выражавшие то, что многие испытали, но не могли выразить. И ему нравилась архитектура памятника, композиция. Он тихо произнес:

— Они трогают до глубины души, Роден, и памятник этот так кстати приурочен к годовщине революции. Жители Кале должны быть довольны.

— Не уверен, мосье президент, — сказал Огюст, — но я ценю ваше мнение.

— Великолепный памятник одному из самых славных моментов в нашей истории. И этот дух героической жертвенности. Вы, видимо, ошибаетесь, сомневаясь в энтузиазме жителей Кале.

— Я не ошибаюсь. Муниципалитет Кале заплатил только половину обещанной суммы. Но и вся сумма не покроет расходов.

— Поэтому фигуры и отлиты не в бронзе, а в гипсе?

Интерес, проявленный президентом, ободрил Огюста, и он решил излить свои обиды:

— Да, мосье президент. У Кале не нашлось денег даже на отливку и установку памятника, — его голос стал насмешливым. — Муниципалитет Кале предпочитает фигуру одного гражданина, а не шести. У меня так много другой работы, что памятник мне мешает, и, пока они не придут к какому-нибудь решению, я вынужден был поместить его на время в подвал.

Президент Карно удивился, но Огюст решил высказать свои претензии, — ведь другой такой возможности не представится.

— Мосье президент, я беру частные заказы, чтобы иметь возможность выполнять государственные.

Антонен Пруст пытался отвлечь внимание Карно — вид у президента был сердитый, — но это ему не удалось. Президент спросил:

— А как насчет «Врат ада», Роден? Вам ведь за них заплатили.

— Они не закончены.

— Большинство ваших работ не закончено. «Идущий человек»…

Огюст перебил:

— Он закончен.

— «Граждане Кале», памятник Гюго, «Клод Лоррен» — эти вещи закончены?

— Разве природа не находится в постоянном процессе созидания, мосье президент?

— Я инженер. Я заканчиваю то, за что берусь.

Огюст, слегка поклонившись, сказал:

— В этом-то и состоит разница между нами, мосье.

«Сейчас Огюст все испортит, а я положил столько трудов, чтобы предоставить ему эту прекрасную возможность», — с горечью подумал Антонен Пруст. Президент покраснел до корней волос. Но не успел Пруст переменить тему разговора, как к ним присоединился принц Уэльский, который был свидетелем разговора о «Вратах».

— Я слышал, о них говорит весь Париж, — сказал принц. — Каждому хочется посмотреть на жертвы ада, на грешников. И эти «Врата» были любимым детищем моего старого друга Гамбетты, не правда ли?

— Да, Ваше высочество, — сказал Огюст. — Он был великий человек.

— Он просил вас об определенном сроке? — спросил принц Уэльский.

— Вопрос о сроке обсуждался, Ваше высочество. Но разве вы спрашиваете у дерева, сколько лет ему потребуется, чтобы вырасти?

— Можете не сомневаться, что у людей искусства всегда найдется готовый ответ.

— Разве я неправ?

— Я не стану спорить с художником ни о его мастерстве, ни о его вкусе, — поспешил заметить принц Уэльский, желая показать, что тоже не лишен вкуса.

— Значит, вас не возмущают мои, как называют их критики, «незаконченные скульптуры» и «ничего не выражающие картины» Моне?

— Я, как вы, возможно, слышали, не являюсь моралистом.

— Камень этим качеством тоже не отличается.

— О, у меня есть своя мораль, но это уже нечто другое. Чтобы править страной, надо обладать моральными качествами, — люди должны уважать вас за те добродетели, которых они сами лишены.

— Вы говорите совсем как француз, Ваше высочество.

— Я рожден англичанином, но в моих жилах больше немецкой крови. Роден, вам повезло, вы можете заниматься тем, к чему у вас лежит душа.

Президент Карно добавил:

— За государственные деньги.

— Но, мосье президент, разве вам тоже не повезло? — весело сказал принц Уэльский. — Здесь, во Франции, считается не только само собой разумеющимся, но и всячески приветствуется покровительство красоте в любом ее проявлении, ей оказывает поддержку и материальную помощь само правительство. Не то что в моей родной Англии.

Обезоруженный, президент Карно кивнул в знак согласия и присоединился к принцу Уэльскому, который уже раскланивался с несколькими женщинами, достаточно красивыми, подумал Роден, чтобы служить моделями для «Вечной весны».

Префект полиции, стоявший позади президента и принца Уэльского, поздравил Огюста и сказал, что прекрасно помнит отца мосье Родена. Огюст знал, что это неправда, но вежливо поклонился и двинулся дальше, чтобы поговорить с Сарой Бернар. Она хотела услышать мнение мэтра о своей последней скульптуре, и Огюст снова оказался в неудобном положении; ему вдруг захотелось остаться одному. Замешательство Огюста удивило Сару Бернар, но она приписала это его переутомлению.

Он пытался затеряться в толпе, но это было невозможно. Множество голосов шептали: «„Граждане“ — это полный упадок… Они безобразны… Посмотрите на зад Евы, на ее торчащий живот, она, должно быть, беременна. Как он мог! Да он хуже Золя!» — Огюст пытался укрыться в углу, но повсюду слышалось: «А его обнаженные натуры? Это уж слишком».

Тут Гийом подтолкнул Огюста к незаконченному памятнику Гюго, перед которым стоял Клемансо, и выразил свое удивление по поводу того, что великий поэт представлен совершенно нагим.

— Но мы все нагие, — устало ответил Огюст. — «Нагим пришел я в этот мир и нагим уйду из него».

— Мосье Клемансо, вы согласны, что это святотатство так обращаться с гением? — возмутился Гийом.

Огюст, игнорируя замечание Гийома, повернулся к Клемансо:

— Вы знали Гюго?

— Несколько лет, — сказал Клемансо. — Пока мы с ним не разошлись во взглядах.

— Разве не таким вот его надо было изобразить?

— Таким вот? Не думаю.

Гийом сказал:

— Количество обнаженных натур у вас возмутительно велико. Если вы будете продолжать делать эти обнаженные пары, то Салон никогда не станет у вас ничего покупать.

— Господин Клемансо, а что думаете вы? — спросил Огюст.

— Вас интересует, что я думаю?

По правде говоря, нет, подумал Огюст. Он любил человеческое тело как таковое, не за его чувственность — для него оно было тем же, чем человеческое лицо для Рембрандта, но это его личное мнение. Он сказал:

— Клемансо, вы знали Гюго и с лучшей и с худшей стороны.

— Итак, Роден, преобладание плоти в вашем творчестве непонятно Академии, — сказал Клемансо. — И вы не единственный, кого они не понимают. — И прошествовал дальше. Гийом следовал за ним по пятам.

Огюст совсем решил было скрыться, но Буше уже поздравлял его с успехом «Граждан»; Буше обрадовался, узнав в одной из фигур маленького Огюста.

— В конце концов, вы оказались правы, что сделали шесть фигур. Каждого наделили своим особым характером. Это маленький Огюст, вон тот, у которого нос похож на ваш?

— Какая разница?

— Сегодня решающий день в вашей жизни, Огюст. Посмотрите-ка, Дега и Хэнли спорят о вашей работе, словно о своей собственной. — Буше указал на художника и писателя, которые стояли перед «Идущим человеком». Спор был таким бурным, что, казалось, дойдет до драки.

Огюст знал, что Дега может яростно защищать свою точку зрения, но был удивлен поведением Хэнли, обычно более хладнокровного. Любопытно, что так взбудоражило англичанина.

Он дал Буше отвести себя к Хэнли и Дега, окруженным зеваками, с нетерпением ожидающими новых острот и пререканий. Огюсту стало неловко. Надо положить конец этому спору, решил он, пока его самого не взяли в оборот. Но, обнаружив, что они отвлеклись от темы и говорили совсем не о выставке, огорчился.

Когда-то изящная фигура Дега теперь погрузнела, но голос был все так же резок. Хэнли был еще крепким на вид мужчиной, живость его манер отвлекала внимание от физического недостатка — хромоты. Но Дега решил сбить с писателя спесь, ибо последний осмелился с ним не согласиться. Он перешел в наступление:

— Хэнли, вы говорите ужасные вещи. Разве кто-нибудь, обладающий настоящим вкусом, сможет согласиться с нашими аристократами в искусстве?

— Дега не понимает, что раз в правительство проникли политиканы, то ничего не сдвинется с места, — сказал Хэнли.

— Я протестую против того, что республиканцы якобы начисто лишены человечности. К примеру, Клемансо. — Клемансо только что покинул выставку. — Великолепный оратор, беспощаден к противнику, но, как большинство бунтарей, слушает только себя.

— Как и вы, Дега.

— Но я не политик, я человек искусства.

— Клемансо тоже считает себя человеком искусства.

— Хэнли, вы неисправимы. Вам безразлично, кто стоит у власти, вы совершенно не разбираетесь в политике.

— А вы, Дега, затвердили одно: что каждый республиканец либо протестант, либо еврей, а поэтому в душе еретик.

— А разве не так?

Хэнли пожал плечами, словно желая сказать — разве это имеет какое-нибудь значение? А затем язвительно заметил:

— Вы считаете, что эта выставка носит политический характер?

— Конечно. После выставки Родена будут одинаково принимать и в роялистских салонах и в республиканских, а держаться всюду он будет одинаково нейтрально.

Огюст вмешался, рассерженный, но полный решимости успокоить спорящих.

— Я не согласен с республиканцами, что история Франции началась в 1789 году, но и не считаю, что нам следует возродить век Людовика XIV или даже Бонапарта. Все не так просто. Я не хочу, чтобы меня называли роялистом, если мне дороги Нотр-Дам и Шартр, а на следующий день обвиняли в том, что я революционер, по той причине, что я, видите ли, вылепил простых, не говоря об Эсташе де Сен-Пьере, граждан Кале, а не аристократов. Я не желаю ни поносить, ни восхвалять, я хочу быть только наблюдателем.

Огюст умолк, словно и так сказал уж слишком много. Если работы не говорят сами за себя, то словами делу не поможешь. Да и Дега уже не слушал его.

Дега говорил:

— Всемирная выставка — это утверждение величия республики, которая стала империей. У нас теперь Тунис, Алжир, Тимбукту, Мадагаскар, а скоро и Индокитай станет нашим. Нам не понадобится возвращать Эльзас и Лотарингию.

— Вы хотите сказать, что все это и ощущается в скульптуре Родена?

— Я этого не говорил.

— Знаете, Дега, мнение Родена, что природа всегда права, с художнической точки зрения совершенно правильно.

— Для вас.

— И для Родена. Художник видит реальный мир. Вам ли не знать, Дега. Роден передает его таким, каким видит, так же как реальный мир Моне отличается от реального мира любого другого художника.

— О, мне нравятся картины Моне, — сказал Дега. — Но он умеет только видеть.

— Вы так считаете? Умеет только видеть? Пусть, но зато как!

— Вам нравится «Идущий человек»? — спросил Дега.

— В нем великолепно передано движение, — ответил Хэнли.

— Фигура без головы?

— А разве головой ходят?

Ответ смутил Дега, и Огюст, довольный, что Хэнли защитил его произведение, взял писателя под руку, чтобы обсудить наедине памятник Гюго. Он был разочарован, когда Хэнли разошелся с ним во мнении.

— Если бы вы лепили Шекспира, Коро или Делакруа, — сказал он, — ваш труд был бы оправдан. Но я не разделяю ваше восхищение Гюго как поэтом, он был слишком эгоистичен, аморален и честолюбив. А вот «Граждане» — это поистине величественно. Великолепно, великолепно!

— Вы считаете, что я должен был сделать еще одну Жанну д’Арк или Наполеона, несмотря на то, что к этим темам уже обращались столько раз?

— Извините, Огюст, но вы сами говорили, что всегда хотите слышать только правду.

«Чью правду? — подумал Огюст. — Найдутся ли хоть два человека, которые сошлись бы в оценке произведения искусства?»

Но теперь внимание всей публики было обращено на Золя, Гонкура и Доде, которые направлялись к Родену. Он чувствовал, что этот шаг со стороны трех писателей, когда-то неразлучных, а теперь сохранивших видимость дружеских отношений только на людях, был лишь желанием привлечь к себе как можно больше взоров восхищенной публики. Старший из них, Эдмон де Гонкур, был все еще красивым мужчиной с блестящими карими глазами и прекрасной седой шевелюрой. Но самым привлекательным был Альфонс Доде, сама жизнерадостность, полный обаяния и сознания своей неотразимости. Доде был блестящим собеседником, а Гонкур умел прекрасно слушать. Но общее внимание приковывал к себе Золя. Видимо, поэтому и распалась дружба этих трех людей, подумал Огюст. Золя стал первым писателем Третьей республики; двадцать килограммов веса, которые он спустил из-за любимой женщины, интересовали всех больше, чем кризис правительства.

Гонкур пожал Огюсту руку, и он почти не почувствовал этого слабого рукопожатия, Золя — энергично, а Доде — рассеянно, мысли его витали в другом месте.

Огюст подумал, что ни одного из них он по-настоящему не знает, хотя и встречался с каждым не раз. Вид у Золя был довольный, он сказал:

— Я слышал, вас называют «Золя в скульптуре» за реализм.

— Может быть, избыточный, — сказал Гонкур. — О, я знаю, у вас есть и поэтическая жилка, — поспешил он добавить, увидев, что Огюст нахмурился, — но вас чрезвычайно занимает тема любовных объятий. Когда бы я ни пришел к вам в мастерские, вы всегда лепите нагие модели.

— Но взгляните на Уголино, — сказал Золя. — Само олицетворение голода и отчаяния. Он прямо сошел со страниц Данте.

— Данте — это литература. Ошибочно переносить литературное произведение в скульптуру, — сказал Огюст.

— Вы реалист, — сказал Золя. — Может быть, похожий на меня, но больше на Флобера. Я вижу это по вашим «Гражданам Кале», «Адаму», реалистичной «Еве».

Другие называют его натуралистом, подобно Золя, подумал Огюст, а некоторые даже романтиком, подобно Гюго, но он ни то, ни другое, он, Огюст Роден, — наблюдатель, труженик, скульптор.

— Зачем сравнивать — разве это так уж важно? Скульптуру можно найти повсюду, только умей смотреть на мир.

— Какое из своих произведений вы больше всего любите? — спросил Гонкур.

Чувствуя, что от него ждут пищи для сплетен, Огюст ответил:

— Я люблю все свои детища одинаково.

— Даже уродливые?

— Даже уродливые.

Наступило неловкое молчание, и тут Золя с благожелательностью сказал:

— Академия ненавидит и боится Родена и его скульптуры так же, как ненавидит и боится нас. И мы должны защищать его произведения, как я защищал Моне.

Снова наступила пауза, Золя отошел поговорить с Моне и президентом Карно; Гонкур и Доде последовали за ним. Не как его верные друзья — в этом Огюст теперь уверился еще больше, — а чтобы не уступить пальмы первенства.

Увидев, что его бывший друг Золя отошел, на Огюста налетел Сезанн. Растрепанный и неопрятный, словно пешком отмеривший весь путь от своего дома в Эксе. В каком-то взволнованном порыве он объявил:

— На ваших произведениях по крайней мере нет налета буржуазности.

К ним подошел Ренуар, один из немногих, в чьем присутствии Сезанн не испытывал робости. После минутного молчания Ренуар усмехнулся и сказал:

— Итак, дорогой друг, вы причислены к сонму великих мира сего. Я надеюсь, это вас не испортит.

— Никогда! — объявил Сезанн. — Он будет продолжать работать. Вот увидите.

— Постараюсь, Поль, — ответил Огюст; неплохо бы сейчас, подумал он, искупать Сезанна в ванне, куда бы стал привлекательней. Старомодный черный сюртук художника и брюки были покрыты пятнами и заляпаны грязью.

Они втроем наблюдали, как президент в сопровождении Золя, Гонкура и Доде продвигался через толпу, и вдруг Огюст вздрогнул. В дверях стоял Лекок. Совсем один, худой, сильно состарившийся, он тяжело опирался на толстую трость, хотя и старался держаться прямо.

Слезы навернулись на глаза Огюста. Ему так хотелось обнять Лекока, прижать к груди, расцеловать в обе щеки. Он извинился перед друзьями и успокоился, когда Сезанн, который даже невинное «до свиданья» мог счесть за объявление войны, на сей раз все понял и не обиделся.

Огюст взял Лекока под руку, но Лекок уклонился. Он резко сказал:

— Я могу ходить сам.

— Но почему вы пришли один, мэтр?

— Буше предложил проводить меня, и Каррьер тоже! Чудаки! Если бы мне нужна была помощь, я бы не пришел. Но, как видите, я здесь.

— Меня это очень радует.

— Где ваши скульптуры? Я пришел посмотреть на ваши скульптуры, а не на кучу бездельников из предместья Сен-Жермен.

Огюст показал Лекоку все, он водил его медленно, неторопливо, не обращая ни на кого внимания. Он понимал, что старому учителю это стоит громадного напряжения воли и сил, но Лекок отказывался присесть. Лекок вспомнил «Идущего человека» и обрадовался, увидев, что Роден ничуть не изменил статую, одобрительно пробормотал что-то по поводу «Адама», но добавил, что предпочитает «Еву», а по поводу «Граждан» сказал:

— Пропорции хороши. Вы должны окончить их, что бы ни решили в Кале.

Дольше всего он задержался у памятника Гюго.

— Вы сделали старика нагим. Отлично, — сказал Лекок. — Таким он и был в жизни. Вас не одобряют?

Огюст нахмурился.

— Нет.

— Вот и прекрасно. Вы на правильном пути.

— Хотите присесть, мэтр?

— Нет, Роден, нет! Скоро мне уж и не придется вставать.

— Не надо шутить.

— Бог мой, я и не собираюсь. Мне уже восемьдесят семь. Вы знаете, что я родился в один год с Гюго?

Огюст удивился.

— Вы думали, что я уже умер.

— Что вы заняты.

— В моем-то возрасте? — Лекок засмеялся. — Но я пережил старика. Гюго вечно хвастался своим кровообращением, своей живучестью, а я вот все еще жив.

— И проживете еще много лет.

— Вы никогда не умели как следует лгать, Роден. Как проходит выставка?

— В списке гостей самые выдающиеся люди, но зависти и кривотолков хоть отбавляй. Каждый мнит себя критиком и считает своим долгом обнаружить изъян.

— Естественно. На вернисаже каждый гость должен доказать, что он принадлежит к избранным, а именно к критикам, и высказаться более решительно, чем простые смертные, показать, что, хотя он и ценит искусство, художника он презирает.

— Я не уверен, что еще буду выставляться.

— Если бы я продолжал выставляться, меня бы уже не было в живых.

— Вы дразните меня, мэтр.

— Нет, серьезно. Не прекрати я выставляться в пятьдесят, я бы так долго не прожил.

— Мне сорок восемь.

— Но у вас больше таланта. И помните: когда критика становится особенно ревнивой и злой, то из всех наших грехов самый непростительный в глазах современников — выдающийся талант.

— Спасибо.

— Кроме того, на этот раз уж никак не провал, — удовлетворенно заметил Лекок.

— Возможно.

— Я в этом уверен. Вас страшно недооценивали, а я знал, что вы с Моне еще тряхнете Салон и Институт изящных искусств, чего не удалось мне. Вот увидите — кончится тем, что вас будут приглашать на охоту к президенту в Рамбуйе, на обеды и приемы в Елисейском дворце, на бега в Лонгшан — повсюду.

Огюст слушал недоверчиво, но он был слишком рад приходу Лекока, чтобы затевать спор.

«Роден, — подумал Лекок, — воспитал в себе качества, которые достойны похвалы». И тут старик почувствовал, что сильно устал.

Огюст проводил его до дверей и подождал, пока подъехал экипаж; он и не заметил, что президент тоже покидает выставку и Пруст хочет, чтобы Огюст с ним попрощался. Пообещав Лекоку посетить его сразу после закрытия выставки, он стоял у дверей и задумчиво смотрел ему вслед, когда подошел Пруст и упрекнул за невнимание к высокому гостю.

— Невнимание? — Огюст возмутился. — Он первый был невежлив со мной.

— Все это не важно, — перебил его Моне, — ведь Карно, что бы вы ни говорили, Пруст, не собирается ничего у нас покупать. Пойдемте, друзья решили отметить открытие выставки.

«Друзьями» оказались спокойный Ренуар, робкий Сезанн и высокомерный Дега, который намеренно не обращал внимания на Каррьера, — тот молча сидел рядом с Буше и Прустом, видимо, приглашенным уже напоследок.

— Одни художники, — сказал Моне Огюсту. — Кроме Пруста.

— Спасибо, — ехидно произнес Пруст, но не ушел, как, видимо, надеялся Моне.

Когда Огюст пробормотал, что выставка не удалась, пожалуй, даже провалилась — очень немногие из гостей по-настоящему осмотрели ее, — Пруст воскликнул:

— Провалилась? Да ведь выставка привлекла самых именитых людей, чего не было уже многие годы! Вы перещеголяли Салон, о вас с Моне говорит весь Париж. Эта выставка — событие. Манеры мне ваши не нравятся, Роден, но у меня для вас радостная новость.

— Какая? — Огюст приготовился к очередной неприятности.

— Вас собираются наградить орденом Почетного легиона.

Пораженный, Огюст мог только произнести:

— Как и Мане.

— Да. Но мы хотим заручиться вашим согласием. Будет неудобно, если вы откажетесь после того, как мы приложили столько усилий. Вы тоже будете представлены, Моне, — сказал Пруст.

— Я отказываюсь, — сказал Моне, — как заметил Мане: уже слишком поздно.

— И все же Мане принял награду, — сказал Пруст.

— Мане умирал. Нет, я откажусь, если мне предложат, — ответил Моне.

Сезанн поспешно проговорил:

— Я бы на вашем месте принял орден, мосье Роден.

Огюст был удивлен, что Сезанн так мечтает получить эту официальную награду; художник считался затворником.

— Это официальное признание — награда за всю ту борьбу, которую вам пришлось вести, — сказал Сезанн. — А как быть с Ренуаром, Пруст? Его кандидатуру тоже надо выдвинуть.

— Он будет выдвинут. Но это придется сделать департаменту коммерции, чтобы избежать придирок Института. Если, конечно, Ренуар согласится.

— Я согласен, — улыбнулся Ренуар. — Я не так горд, как Моне.

— А вы, Роден? — спросил Пруст. — Мы собираемся после закрытия выставки показать ваши произведения и Моне на Всемирной, как лучшие образцы современного французского искусства.

— Итак, я теперь французский скульптор? И не считаюсь непристойным?

— Вы первый скульптор Парижа.

— Конечно, — сказал Дега. — Теперь это признано официально. — Он гневно посмотрел на Пруста. — Я бы не принял красной ленты даже из рук самого папы римского. Что ни говорите, Пруст, а от этого пахнет Салоном. Страсть к официальному признанию — болезнь, которая погубит всех нас, если мы ею заразимся.

— А я бы принял, — мягко сказал Каррьер. — Это большая честь. И самое главное, Огюст, вы ее заслужили.

— Спасибо, друг мой. И вам, Сезанн. Вы тоже удостоитесь этой награды!

Каррьер пожал плечами, а Сезанн выпалил:

— Нет, где уж мне, решат, что это уж слишком. Но хотелось бы, чтобы и меня хоть раз официально признали. Дать им почувствовать, что я еще существую.

Буше спросил Пруста:

— А Дега?

— Он отказывался несколько раз.

Дега огрызнулся:

— Я отказался наотрез. Роден, вы предатель.

— Я не напрашивался. Почему вы не вините Пруста?

— Потому что разбогатеете теперь вы, а не кто-нибудь другой.

Огюст покраснел и сказал:

— Пока я по-прежнему беден.

Награждение Огюста обрадовало Камиллу, но мира не принесло, поскольку не она, а Роза пришила красную розетку к лацкану его сюртука.

Роза гордилась этим, жалобы на судьбу на время приутихли; Камилла тоже воспрянула духом, когда Огюст попросил помочь отобрать скульптуры для Всемирной выставки.

Он внимательно прислушивался к ее советам, и Камилла была довольна, что он решил показать на выставке «Бронзовый век», «Иоанна Крестителя», «Граждан Кале» и портреты Пруста, Гюго и Далу — он даже не упомянул об обнаженных парах. Ее забавляло, что он выставил бюст Далу, и она решила, что это в отместку — они даже не разговаривали, поскольку Далу упорно добивался заказа на новый памятник Гюго, и, по слухам, небезуспешно.

Но она досадовала — опять он с головой ушел в работу. Он работал лихорадочно, набирал много частных заказов, лепил их только для себя, ища все новые приемы изображения, и все не относящееся к работе только раздражало его. Многие произведения Родена получили на выставке похвальный отзыв, хотя раздавались и критические голоса. «Граждане Кале» произвели фурор. Пресса назвала эту скульптуру «великолепным изображением нашей героической истории, которое найдет путь к сердцу каждого француза-патриота».

Но были и сложности. У муниципалитета Кале все не было денег на отливку и установку «Граждан», и, пока в Кале обсуждали вопрос о выпуске городской лотереи, скульптура оставалась в подвале. Друзья уверяли, что «Граждане Кале» слишком важный памятник французскому патриотизму, чтобы от него могли отказаться, но ожидание делало Огюста еще более раздражительным и недоверчивым.

Как-то Буше пригласил его на обед и сказал:

— Теперь, после выставки почти всех ваших произведений и шума вокруг «Граждан Кале», вы стали знамениты, к вам пришел успех. Вы будете постоянно в центре внимания.

Но Огюст сердито воскликнул:

— Не поэтому ли и памятник Гюго стал притчей во языцех? Я поспешил его выставить и поплатился. Только и разговоров, что я изобразил бедного старика Гюго нагим, словно не таким его создала сама природа. Если это и есть успех, то мне он, пожалуй, ни к чему.

А тут еще Камилла и Роза артачатся. Ему казалось, что отношения с обеими налажены вполне определенно. С тех пор как Камилла вошла в его жизнь, он знал ее одну и гордился своей верностью. Обе женщины должны быть довольны, считал он, но стоило переступить порог дома или мастерской, где жила Камилла, как он попадал в грозную атмосферу. На них не угодишь, и подчас он делался просто больным.

Камилла все чаще проводила вечера в одиночестве. Это ее пугало. Раз я терплю сейчас, — думала она, он, видимо, полагает, что я буду терпеть и дальше. Мысль, что она должна делить его с другой, приводила ее в неистовство. И сколько Огюст ни твердил, что она становится отличным скульптором и он поможет ей устроить выставку, как только у нее наберется работ, она все больше сознавала, что кроме собственной работы для него не существует ничего.

Как-то вечером она бросила ему это обвинение. Огюст был потрясен.

Он сказал:

— Что за мысли, дорогая? Разве твоя работа не стояла на почетном месте? И все ее видели. Ее очень хвалили.

— А «Данаиду»? А «Мысль»?

— Их тоже. «Данаида» произвела сенсацию. Если ты захотела бы стать профессиональной натурщицей, мне бы стоило большого труда удержать тебя.

Она промолчала. Ее ранило еще больнее, когда он хвалил ее как хорошую модель, словно как скульптор она ничего не значила. Но разве это выскажешь?

— Извини, дорогая, что я так занят, но как я могу отказать своей стране?

— Они отвергнут твою работу, если она не будет отвечать их целям. Как делали уже не раз.

— Ты несправедлива. Жестока.

«А ты не жесток?» — подумала она. Сколько горя причинял он ей нежеланием покинуть Розу и тем самым признать ее своей единственной любовью, — ей так хотелось высказать ему это. Но она чувствовала, что сейчас, когда дело с памятником не ладится и он раздражен, не время для ультиматумов. Он скорее отпустит ее на все четыре стороны, чем пойдет на уступки.

Что ему эта Роза? Когда она намекнула ему, пусть уйдет от Розы, он промолчал. Нежно прижавшись к нему, она уговаривала, но Огюст был холоден, как мрамор его статуй.

— В чем дело? — Камилла почувствовала, как ее сердце бешено стучит рядом с его.

— Я не жду от тебя помощи в работе, — сказал он. — Мне никто не может помочь. Но я надеялся, что ты меня поймешь.

— Я тебя понимаю! Понимаю! — Но и он должен ее понять.

— Себя не переделаешь. Какой есть, таким и останусь.

Они провели ночь любви, полную слез и примирений. Когда Огюст ушел, Камилла отправилась в мастерскую к Буше. Буше не удивился ее приходу и, скрывая свое раздражение — Камилла прервала его работу над важным заказом, — сразу перешел к волнующей ее теме.

— Роза ничего не добьется. Вы гораздо красивее, в два раза моложе.

— Красивее? Я ее видела. Она все еще хороша.

— Нельзя и сравнивать. Возможно, Роза в свое время и была красива и, судя по бюстам, которые он с нее лепил, с прекрасной осанкой, что всегда привлекало Огюста, но теперь, по сравнению с вами, — просто уродина.

— Уродина? Значит, он никогда ее не покинет! Разве вы не знаете, что жалость подчас сильнее любви?

А в большом мрачном доме на улице Августинцев Роза внушала себе, что лучше сохранить хоть какие-то права на Огюста, чем потерять его совсем. Но прошли месяцы с того дня, как он попросил ее нашить ему на лацкан сюртука розетку ордена Почетного легиона, а куда бы он ни надевал его, ее с собой так и не брал. Роза стала опасаться, что Огюст никогда не сдержит слова, данного умирающему отцу. Если господь не сотворит чуда сейчас — будет поздно. Домой он приходил все реже и часто отсутствовал теперь и по воскресеньям, и дни эти протекали для Розы мучительно и тоскливо. А когда бывал дома, она не спускала с него глаз. Он повторял:

— Роза, есть вещи, которые ты не понимаешь.

Но она очень хорошо понимала, что у него есть та, другая. Долго ли еще продлится эта связь? Роза знала — ее любовь выдержит все, но ведь жизнь уходит.

Огюст не забыл о дне ее рождения, пообедал с ней и дал в подарок сто франков на новое платье. Но Роза была печальна. День рождения подтверждал, что она стареет. Не ее вина, что она старше Камиллы.

Но Роза хотела быть хорошей женой и сказала:

— Ты продал довольно много скульптур после выставки?

— Несколько штук.

— И по лучшей, чем раньше, цене?

— Да, немного лучшей. Но эти сто франков не значат, что мы можем сорить деньгами. Как я уже сказал Дега и Прусту, мы бедны по-прежнему.

— Хотя ты и держишь столько мастерских?

Он печально посмотрел на нее. Бедная Роза, разве может она понять, что ему нужно. Совсем потеряла голову из-за его, как она считает, греховной связи с Камиллой, ревность совсем ослепила ее, даже не видит, насколько это глупо.

— Говорят, что ты мог бы зарабатывать большие деньги, не будь ты таким упрямым.

— Кто это тебе сказал? Маленький Огюст?

— Нет. Маленький Огюст не ходит в мастерскую с тех пор, как ты ему запретил.

— Я не запрещал. Просто сказал, что если приходит, надо работать наравне со всеми. Но твой сын не любит работать. Даже в армии так и застрял в рядовых. А после армии живет на деньги, что ты ему даешь.

— Потому что ты не даешь ничего.

— Да он их пропивает или пытается соблазнить на эти деньги натурщиц. Я бы платил ему жалованье, но пусть работает. Ему не быть художником, хотя рисует он неплохо. А он предпочитает бездельничать, что куда проще. Даже не желает жить дома, должен, видите ли, жить на Монмартре. Ты сама подумай, ведь, работай он в мастерской да живи дома, тебе не пришлись бы платить, чтобы за мной шпионили, обо всем бы тебе сам докладывал.

Тут Роза расплакалась, и это вконец расстроило Огюста — он был бессилен перед ее слезами. И все осталось по-прежнему — Роза боялась донимать его просьбами, понимала, что это бесполезно.

Было уже довольно поздно, около полуночи, и он все еще напряженно работал в новой мастерской, когда на пороге появилась Камилла. Ее гневный вид поразил Огюста. Правда, он забыл об условленном свидании в мастерской на площади Италии, но стоит ли так злиться? Увлекся работой, и уж она-то должна бы понимать. Огюст стоял перед гипсовой моделью Гюго — он нарядил поэта в развевающуюся накидку и широкополую шляпу — и крепко сжимал в сильных руках инструмент. В колеблющемся свете свечей лицо Огюста казалось неподвижным мрачным пятном с горящими на нем глазами.

Камилла сердито заявила:

— Я ухожу от тебя. И хочу тебе об этом сказать.

Он посмотрел на нее — сначала не понимая, потом недоверчиво.

— Я не вернусь в мастерскую.

— Почему?

— Ты обманул меня. Ты только обещаешь, но никогда не держишь слово.

Он вдруг презрительно сказал:

— Если ты покидаешь меня, когда корабль идет ко дну, я не смею тебя удерживать.

— Ты уже десять лет держишь меня в оковах.

— Восемь. И оковы ты надела по своей воле.

— Пусть так. Но любовь не может жить без надежды.

— Поступай как хочешь. — Он снова повернулся к памятнику.

Камилла ждала, что он остановит ее, станет умолять. Его равнодушие поразило, она растерялась.

— Я предупреждал тебя, что романтическая любовь как порох и такая же ненадежная, — сказал Огюст.

— Если бы ты только…

— Я не давал тебе никаких обещаний. Ты же знаешь, что значит для меня работа. В ней вся моя жизнь, иногда блаженство, а чаще всего отчаяние.

— Потому что ты сумасшедший, считаешь, что всех должен лепить обнаженными.

— «Клод Лоррен», «Бастьен-Лепаж», «Граждане Кале» — разве они обнаженные? — Он смотрел на нее, убеждая, подчиняя ее себе, и она почувствовала невольное волнение. Вдруг он сказал: — Мне предлагают еще один орден Почетного легиона. Принимать?

— Не спрашивай меня. — На этот раз она решила не сдаваться так просто. — Кроме того, ведь ты все равно поступишь по-своему.

— Тебе нравится этот Гюго?

— Нет. — Она даже не взглянула на фигуру.

— И все из-за проклятого Гюго. Он губит мою жизнь.

Ее поразила жалоба, внезапно прозвучавшая в его голосе. Так непохоже на него — раскрывать душу кому бы то ни было, даже ей. Сразу захотелось утешить его, но потом она подумала, что это очередная ловушка. А может, он действительно нуждается в утешении, и не слишком ли она жестока, объявляя об уходе? Но отступать было поздно, пусть сам сделает первый шаг. Она двинулась к выходу, мучаясь в душе. У двери задержалась.

— Я оставлю ключ у привратника.

Голос ее звучал уже мягче, и ледяная непримиримость Огюста растаяла, он быстро подошел к ней и сказал со всей нежностью, на какую был способен:

— Прости, что я заставил тебя ждать. Я не думал, что так обижу тебя. Признаю свою вину, дорогая.

Все еще в гневе, она повторила: «Я ухожу», хотя его нежность тронула ее; на этот раз она посмотрела на освещенную свечами фигуру Гюго.

— Что ты думаешь об этом Гюго?

— Не приставай ко мне.

Тогда он сухо сказал:

— Я думал, ты что-нибудь посоветуешь.

— Ты слишком многого от меня ждешь. Любой узнает в нем Гюго. Разве не этого и хотят от тебя?

— Да. Глупее и не придумаешь. — У него был совсем унылый вид, таким она его еще никогда не видела; потом вдруг с новым подъемом, удивившим ее, он сказал: — Мне предложили сделать статую Бальзака к столетию со дня его рождения.

— Ты говорил, что никогда не возьмешься за государственный заказ.

— Это не государственный — от Общества литераторов Франции. — Бальзак был один из его основателей. — И предложил мне его президент Общества Золя, он рекомендовал меня Обществу, объединяющему самых известных писателей Франции. — Огюст увидел, что она нахмурилась, и спросил: — Разве я такой уж изверг, Камилла?

— Ты единственный человек, которого я…

— Так браться за Бальзака?

— Что меня спрашивать?

— Я не спрашивал больше никого.

— Тебе ведь хочется принять заказ, верно, Огюст?

— Хочется! — Он жаждал этого всей душой. — Ни один писатель не нравится мне так, как Бальзак. Для меня самый великий писатель он, а не Гюго, не Флобер, Золя, Гонкур или Доде, что бы они о себе ни мнили. Бальзак был первым писателем, у которого я прочитал о мире, близком мне и моим родителям. Никто в моей семье не умел читать, кроме тети Терезы, и когда Бальзак умер, я даже и не знал — мне было тогда всего девять лет, — но потом я открыл его несколько лет спустя, благодаря Лекоку, уже в Малой школе, и начал понимать, что имел в виду Лекок, когда говорил: «Не сочиняйте, а наблюдайте». Никто не умел наблюдать жизнь лучше Бальзака. «Человеческая комедия» стала моей Библией. — Возбуждение Огюста сменилось грустью. — Но они никогда не позволят мне сделать Бальзака таким, каким он был, — еще обаятельней, интересней и драматичней любого героя его «Человеческой комедии».

Он был тучен, с большим животом и короткими ногами, толстыми обвисшими губами, уродливыми массивными чертами лица. Грубоват и при этом полон здравого смысла, он был роялистом и писал о республиканцах объективнее, чем кто бы то ни было. Натура чрезвычайно сложная и трудная. И столько было всяких хлопот с этим памятником! Дюма через день после смерти Бальзака начал сбор средств на памятник Бальзаку по всей стране; с тех пор прошло больше сорока лет, а памятника все нет. Старания Дюма окончились судебным процессом, и теперь у нас есть памятник Дюма, но все еще нет памятника Бальзаку. А Шапю который несколько лет назад был самым известным скульптором во Франции и одним из авторитетов в Институте, получил заказ и вскоре умер, так и не выполнив его^[102]. Теперь все мечтают получить этот заказ: мой друг Далу, даже мой помощник Дюбуа. Если я возьмусь за памятник Бальзаку, все скульпторы во Франции умрут от зависти и возненавидят меня. Браться за него — безумие, и все-таки… — Глаза Огюста оживились.

Не оставалось сомнения: только смерть удержит его.

— Камилла, если я приму этот заказ, придется собрать все силы, всю уверенность. Ты не можешь покинуть меня в такое время. — Он обнял ее, целовал глаза, щеки, губы. — Нам нельзя ссориться. Ты нужна мне: ты мой главный помощник.

Она стояла неподвижно, словно не чувствуя его прикосновения, хотя с трудом преодолевала желание уступить ему, и сказала с притворной холодностью:

— Ты предпочтешь меня Дюбуа, Бурделю^[103], Майолю?^[104]

— Если заслужишь.

— Ты считаешь, я лучше?

— У каждого из моих учеников свои достоинства.

— Но мы не ученики. Майоль уже выставлялся и Бурдель, а Дюбуа — один из самых известных французских скульпторов. Я единственная из твоих ближайших помощников, ничего еще по-настоящему на выставлявшая.

Огюст помрачнел, и Камилле показалось, что ее критика вывела его из себя, но он улыбнулся и сказал:

— Я устрою твою выставку. Пюви де Шаванн, Каррьер, я и еще несколько человек организовали наши собственные Общество и Салон, независимые от официальных, и мы устроим показ твоих работ^[105]. Нет-нет, не из личных побуждений, — поспешно добавил он, видя, как щеки ее снова вспыхнули, — твои работы достойны показа. Ты уже созрела.

Оставь его, убеждал ее внутренний голос, все равно он не любит тебя, у него один кумир — ваяние.

И когда он сказал: «Мне не на кого положиться, кроме тебя», она ответила, хотя знала, что не надо бы:

— Ты можешь положиться на Буше.

— И на Пруста?

— Ему ты тоже можешь доверять. Оба твои друзья. Как большинство людей, пытающихся примирить враждующие стороны, они самые уязвимые — всегда меж двух огней.

— Вот-вот! Я не могу без тебя. Без твоего здравого смысла.

Оставь его, повторял ей голос, оставь его, у вашей любви нет будущего, трезвый рассудок подсказывает тебе это, он никогда не покинет Розу, никогда!

— Я переселю Розу в деревню.

— Когда?

— Как только подыщу место. Тогда мы сможем всецело посвятить себя работе над Бальзаком.

Огюст стоял перед ней, полный непреодолимого желания лепить, — таким она его еще не видела, и перед этим его нетерпением она была бессильна. Он — сама стихия, подумала она, такой же, как Бальзак, такое же чудо таланта. Она, кажется, наконец поняла его. Он отметал от себя мелочи жизни, отвергал комфорт и покой и метался в поисках красоты, правды и выразительности.

— И если ты не против, дорогая, мы поедем в Тур, место, где родился Бальзак. Мне придется поехать туда, если я примусь за памятник.

— Если? Как ты можешь даже думать об отказе?

— Это будет для нас обоих отдыхом.

— Медовым месяцем?

— Может быть. Только мы да Бальзак.

Камилла снова обрела уверенность и силу:

— Уедем поскорее. Пока не передумали.

Но Огюст позабыл о Розе. Роза была дома, на улице Августинцев, и Огюст, зайдя сначала в главную мастерскую на Университетской, узнал, что она побывала там и, возмущенная, в праведном гневе, потребовала, чтобы ей сказали, где он. По дороге домой Огюст весь кипел от злости. Но когда он стал на нее кричать, она не уступила, и ссора разрослась до невиданных размеров. Роза объявила, что уходит, ведь он обещал вернуться через неделю-две, а отсутствовал целый месяц.

Его нервы были напряжены до предела. Первым побуждением было не удерживать, покончить с ней навсегда. Он отошел в другой конец кухни. Нет, не теперь, когда-нибудь он ее отпустит, но не теперь; одна, без него она просто погибнет.

— Зачем ты вернулся, Огюст? — спросила Роза. — Ты не любишь меня. Я тебе безразлична, ты больше не бываешь со мной по-настоящему нежен.

— Неправда, ты мне не безразлична. Но ты просишь слишком многого.

— Вечно ты ищешь чего-то нового. Только нового.

Он не знал точно, что именно нужно ему, но что он нужен Розе, был уверен.

— Мы переедем в деревню. Тебе будет хорошо.

— Чтобы никогда тебя там не видеть? Ни за что!

Он повернулся к ней спиной, собираясь уйти, а она сердито метнулась вслед и крикнула, позабыв обиду:

— Куда ты?

— Как — куда? Ты же меня прогоняешь, дорогая.

У него был такой обиженный вид, что она в недоумении остановилась.

— Ты все ворчишь и ворчишь; не удивительно, что мне не хочется приходить домой.

— Послушай, Огюст… — Роза была в растерянности.

— Я не собираюсь этого больше терпеть. — Он был уже у дверей.

Она знала, его не удержишь, но куда же ей деваться одной? Она представила себя в черном платье, удрученной горем, одинокой и расплакалась.

Огюст подошел к ней, стараясь утешить, обнял. Волна огромной нежности захлестнула Розу, она не могла ему противиться. Одно его прикосновение покоряло, от его силы слабела воля, проходило раздражение.

Огюст уложил ее в постель, приговаривая:

— Роза, ты утомилась, разнервничалась. Тебе нужен покой и свежий воздух.

Она не спорила, наслаждаясь его заботливостью. Он поправил одеяло, убедился, что ей тепло и удобно, и не оставил одну в эту ночь, как она боялась.

Как можно покинуть ее, такую беспомощную. Камилла поймет и оценит его благородство.

Но та не оценила. Огюст не пришел к вечеру, как обещал, и у нее разболелась голова. Она презирала себя за то, что позволила так обойтись с собой, и успокоилась лишь на следующий день, когда он обещал немедленно перевезти Розу в деревню. Но это уже в последний раз, так она и сказала.

Огюст сдержал слово. Вскоре он нашел дом для Розы в Белльвю, пригороде Парижа, неподалеку от Севра, где когда-то работал на фарфоровом заводе. Был 1893 год, он с удивлением отметил, что прошел почти год, как он пообещал Камилле увезти из Парижа Розу. Но теперь он уверил Камиллу, что будет принадлежать ей безраздельно.

Наступил день переезда. Огюст стоял перед старинным особняком на улице Августинцев с таким чувством, словно кончался какой-то важный этап его жизни. Все годы он прожил в этой части старого Парижа, а теперь чувствовал, как его тянет в разные стороны: любовь к природе — в одну, любовь к Парижу — в другую.

Каррьер, который стал его близким другом, руководил рабочими, нанятыми для переезда; в памяти Огюста всплыл тот день, когда его друзья-художники вот так же помогали ему переезжать: он вспомнил Фантена, его задор, жизнерадостность, желание помочь, Фантена, воображавшего себя новым Вийоном с примесью Делакруа; беспечного Ренуара с его лукавой насмешливостью, серьезно относящегося только к своему искусству; задумчивого Далу с его уже тогда заострившимися чертами лица и стремлением стать официально признанным скульптором Франции; гордого, мрачного, немногословного Легро, на которого всегда можно было положиться; здоровяка Моне, еще менее разговорчивого, чем Легро, но тоже благородного и надежного, и Дега, который, как всегда, помогал меньше всех, но больше всех критиковал, а когда разбилась «Вакханка», несмотря на показной цинизм, был очень расстроен.

Воспоминания эти опечалили Огюста. Как много переменилось с тех пор! Фантен разочаровался в жизни, стал отшельником, заперся в своей мастерской и перестал общаться с людьми; Дега, страдая от все ухудшающегося зрения, сделался еще большим мизантропом и заявил, что никогда больше не будет выставляться. Моне все меньше удовлетворяли его работы, хотя он мог теперь запрашивать любые цены за свои картины; Ренуар оставался таким же добродушным и сохранил насмешливость, хотя временами эта насмешливость переходила в горечь. В Париже он появлялся только на выставках своих картин, — из-за хронического ревматизма жил на юге Франции. А Легро горевал, что не добился того признания, о котором мечтал, хотя и считался одним из самых лучших граверов, и не только во Франции; Далу же, печально думал Огюст, стал его самым жестоким соперником; они больше не разговаривали.

Не удивительно, что Каррьер для него такое утешение, размышлял Огюст. В этом бессердечном мире Каррьер оставался сердечным, а ведь он очень беден, больная жена, пятеро маленьких детей. Когда Каррьер находил покупателя, он знакомил его и с другими художниками, устраивал у себя в мастерской выставки своих друзей, приводил всех покупателей смотреть скульптуры Родена. Это был человек редкой доброты; у него было квадратное лицо, вьющиеся темно-русые волосы, густые усы и ласковые карие глаза. Над своими картинами он работал с завидным упорством и в живописи всегда придерживался собственных взглядов. Никому — ни Верлену, ни Доде, ни Золя, которые позировали Каррьеру, — не удалось на него повлиять.

И вот теперь, зная, что Огюст слишком непрактичен, чтобы следить за переездом, Каррьер спокойно, без суеты, но твердо давал указания.

Сборы были почти закончены, когда Огюст вдруг заметил Розу. Она стояла в дверях, нежно держа в руках статуэтку, сделанную им много лет назад, боясь доверить ее посторонним. Она улыбалась, заботливость Огюста радовала ее, она верила, что переезд в деревню будет для них обоих обновлением. Роза никогда не любила этот дом, слишком жаркий и душный летом, сырой и неуютный зимой, куда почти не проникало солнце.

Увидев Каррьера, она застыла на месте, словно перед лицом опасности, но Огюст представил ее:

— Мадам Роза.

Каррьер взглянул на статуэтку и мягко сказал:

— Прекрасная работа, мадам Роза. Я люблю рисовать детей. Я всегда рисую своих.

Роза покраснела, она уже давно не выглядела такой молодой, и сказала:

— Ты слышишь, Огюст? Я всегда говорила, что тебе надо лепить детей.

Огюст промолчал. Наступила неловкая пауза.

Роза затаила дыхание, неужели он при всех решится сделать ей выговор? И тут Каррьер добавил:

— Огюст отлично умеет лепить детей.

И Огюст улыбнулся, а Роза облегченно вздохнула.

— Уже поздно, дорогая, — сказал Огюст.

— Я готова.

— Тебе понравится Белльвю.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Чудесное место, мадам Роза, — сказал Каррьер. — Дом стоит на холме, оттуда прекрасный вид на Париж. Прежде чем покупать, Огюст пригласил меня взглянуть на дом. Вам будет там хорошо.

— Спасибо. — Ей уже сейчас лучше. Наконец-то Огюст представил ее своему другу художнику. — Мосье Каррьер, я уверена, что полюблю Белльвю.

И вот разнесся слух, что мэтр Роден ищет модель для «Бальзака». Его первые помощники, включая Камиллу, по всему Парижу искали тучных, приземистых, коротконогих мужчин. Ни один из натурщиков, работавших у Огюста, не подходил. Пеппино был слишком изящен, Жубер высок, а другие либо слишком молоды и красивы, либо слишком мужественны и хорошо сложены.

Ни один из натурщиков, найденных помощниками, не удовлетворял Огюста, но приходилось мириться с тем, что есть, — пора было приступать к работе. Он сделал пробные слепки для «Бальзака» во множестве поз, но постоянно возвращался к одной основной идее: массивная голова, асимметричная и чересчур большая для тела; толстый выпуклый живот, слишком тяжелый для коротких ног, а все вместе — сочетание непропорциональных деталей. Помощники обрыскали весь Париж и не могли найти человека, отвечавшего всем этим требованиям, и тогда Огюст взял у одного натурщика руку, у другого — ногу, у третьего — торс, у четвертого — живот. «Придется, видно, идти вот такими сложными путями», — думал он. После того как он сделал семнадцать глиняных заготовок «Бальзака» — обнаженный, во весь рост, — он пригласил помощников посмотреть.

Они входили медленно, один за другим, почти робко, во главе с энергичным низкорослым Антуаном Бурделем, романтичным юношей из провинциального Монтобана, который любил лепить монументальные фигуры; сладкоречивый, с каталонским акцентом Аристид Майоль, недавно перешедший с живописи на скульптуру и поступивший к мэтру потому, что тот преклонялся перед нагой женской натурой; и Камилла — она бы предпочла, чтобы мэтр ее не приглашал. Помощники осматривали фигуры неторопливо и внимательно. Одного непродуманного слова было достаточно, чтобы привести мэтра в ярость, но откровенно высказанная критика, как бы она ни была сурова, могла вызвать у него быстрый одобрительный кивок головы и даже легкую улыбку.

Семнадцать «Бальзаков» на временных подставках, каждый в двадцать футов высотой. Вопреки своему правилу, Огюст не делал предварительных слепков в треть или половину окончательного размера. Стремясь проверить все до мельчайших подробностей, он сделал их в полную величину памятника, хотя это потребовало от него огромных усилий, и мастерская была так забита фигурами, что нечем было дышать.

Он сказал, словно извиняясь:

— Я только начинаю. Это первые пробы.

Наступила тишина. Затем Бурдель, обычно высказывавшийся первым, указал на один из слепков — фигура стояла на громадном толстом стволе дерева, словно вырастая из него, руки в бока, живот выступает, толстые, короткие сильные ноги широко расставлены — и сказал:

— Это, пожалуй, самый зрелый вариант, мэтр.

Недовольный нерешительностью остальных, Огюст спросил:

— Ну а что скажут другие?

Майоль, предпочитавший словам работу, неохотно проговорил:

— Мне нравится сатир. Очень хороша поза. На мой взгляд, в Бальзаке было нечто от сатира.

Огюст повернулся к Камилле.

— А вы, мадемуазель?

— Каждый из них обладает своими достоинствами, — сказала она.

— Все семнадцать? — недоверчиво посмотрел он на нее.

Она кивнула, уверенная, что это замечание его рассердит.

Если Огюст равнодушен — значит, мнение ему безразлично, если сердится — значит, дорожит им.

И вдруг он понял, что его не удовлетворяет ни одна из фигур. И помощников — тоже, что бы они там ни говорили. Он же видел, как они переминались с ноги на ногу, смущенно кашляли, прежде чем заговорить, и с каким трудом приходилось вытягивать из них слова. Их вежливость действовала охлаждающе. Он сказал:

— В искусстве нет места любезности, искусство признает только правду. — Его помощники по-прежнему хранили молчание.

Он вдруг отпустил их, бросив короткое:

— Спасибо. До свидания.

Но на этом не кончилось, все только начиналось. Он не мог лгать себе. Борьба с самим собой была еще впереди.

Всю ночь напролет Огюст изучал пробы, и рассвет застал его за работой над семью из них. Но он знал, что решение пока не найдено.

Он призвал Камиллу помочь ему разобраться, на какой из фигур сосредоточить внимание, и был разочарован, что она предпочитает Бальзака одетого. Теперь он понял, почему она уклонялась от ответа.

— Одетого? — повторил он. — Возможно. — Все семь фигур, которые он отобрал, были обнаженные. — Но сначала нужно было сделать его обнаженным, чтобы правильно вылепить тело. Нельзя приниматься за одежду, не создав тело.

— Зачем тогда спрашивать? — сказала Камилла. — Ты все равно ничего не слушаешь.

— А кто слушает других? Разве кто когда внемлет разуму?

— Но у тебя хватает и своего разума, — язвительно заметила она.

— У меня-то? Да я сумасшедший. Хочу сочетать уродство с величием — вещь почти что невозможная.

— Однако ты пытаешься. Почему, Огюст?

— Плохая ты утешительница. — Все отобранные фигуры теперь казались ему надуманными. Он хотел разрушить их, но Камилла удержала. Она спросила:

— Какая тебе нравится?

— Никакая, я сейчас слишком устал.

— А когда ты не устал?

Он указал на обнаженного Бальзака, отмеченного Бурделем, как бы вырастающего из ствола дерева, словно Геркулес.

— Тогда работай над ним. Ты всегда твердишь, чтобы я следовала только внутреннему голосу.

Огюст так и поступил, но трудности не кончились. Он сосредоточился на фигуре Бальзака, вырастающей из ствола дерева, и стал делать множество вариантов, не останавливаясь ни на одном. Эти фигуры передавали плодовитость Бальзака и живость его натуры, но не величие. Прошло много месяцев в изучении бесчисленных моделей, но все было не то. И поскольку он забросил все дела, заработков не было. Аванс в десять тысяч франков постепенно таял, а Огюст был занят только Бальзаком. Он читал его и перечитывал. Он сам был отцом Горио и Растиньяком и бесчисленным множеством других созданных писателем героев, а их было две тысячи. Он искал Бальзака, как сам Бальзак искал своих героев. Он всегда любил этого писателя; теперь полюбил в нем человека и его ненасытную любознательность. Нужно суметь передать титанизм творческой энергии Бальзака, даже если на это уйдет весь остаток его жизни. Вот в чем секрет — творческая энергия Бальзака! Как только он найдет это в модели и переведет в глину, дело будет сделано^[108].

В июньский воскресный день Огюст в счастливом настроении после торжественного открытия памятника вернулся к работе над глиняным этюдом головы Бальзака; он работал один в мастерской на Университетской, когда в дверях появилась его сводная сестра Клотильда. Он еле узнал ее — она страшно постарела; от той хорошенькой девушки, которой она была когда-то, не осталось и следа — жалкое, измученное существо. Она держалась развязно, но Огюст почувствовал, что это только маска, скрывающая отчаяние. Толстый слой румян покрывал ее лицо, брови были сильно подведены, прическу украшала накладка из чужих волос; уродливая, узкая, полосатая, как зебра, юбка обтягивала ноги. Огюст вспомнил прежний красивый смуглый цвет лица Клотильды, прекрасные черные волосы, и ему стало грустно.

Он никак не мог прийти в себя от удивления, тщетно пытаясь скрыть, как сильно потрясен. Она сказала:

— Я увидела твое имя на киоске у площади Карусели. Напечатанное вот такими буквами. Вначале не могла поверить, что это ты, на объявлении о лотерее. Но вспомнила, как ты еще мальчиком любил рисовать, и купила пару билетов. Они ведь стоят всего франк. Но мне не понравилось вино, которое я выиграла. Дрянное, одна вода.

Огюст не спросил ее, чем она занималась эти годы. Что бы она ни делала, это не пошло ей на пользу.

И тут Клотильда сказала:

— Ты выглядишь куда старше, чем я ожидала.

Огюст никогда не говорил людям, что они стареют. Он молчал, но его лицо по-прежнему выражало удивление.

— О, я понимаю, мой приход для тебя неожиданность. Мне пришлось нелегко. Я побывала в Сен-Лазаре. И не раз. И еще в других местах. У меня отобрали билет.

Итак, Папа оказался прав, печально подумал Огюст.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— Не стоит меня жалеть. Папа ведь это предсказывал.

Огюст промолчал.

— Но если бы Гастон не бросил меня, когда я ушла из дому… — Она передернула плечами. — Поздно теперь. Ну а как Мари?

— Она умерла. Много лет назад. Вскоре после твоего ухода. — И хотя это было в далеком прошлом, на глаза его навернулись слезы.

— Она не хотела терять со мной связь, но из этого ничего не вышло.

— Да. — Перед ним снова предстало овальное, с мелкими чертами лицо Мари, он вспомнил ее рыжеватые волосы, темные, простого фасона платья, — она любила белые воротнички и кружева, но в те времена кружева для них были роскошью. К горлу подкатил комок.

— А как Мама? — Мама была ее мачехой.

— Она умерла, когда я был в Бельгии, двадцать четыре года назад.

— Ты не против, если я навещу ее могилу?

— Могилы нет. У них не было денег на отдельную могилу, а в те дни было столько покойников — это произошло вскоре после Коммуны. Может, хочешь побывать на могиле Папы?

— Нет.

— Ведь он твой отец.

— Какой он мне отец. — Она впервые внимательно оглядела мастерскую и увидела, как много в ней скульптур. — Ты действительно теперь такой знаменитый, Огюст? Мой маленький братец Огюст.

— Да как сказать… Обо мне говорят, я получаю заказы, а вот до сих пор в долгах.

Она помолчала, потом спросила:

— У тебя есть семья?

— У меня есть обязанности.

— А дети?

— Не стоит об этом…

— Неужели ты все еще бедный? Ведь лотерея собрала столько денег!

— Я из них ничего не получил. Все ушло на установку и отливку памятника.

— А сколько же у тебя денег?

Он спросил в ответ:

— А у тебя?

— Десять сантимов. — Она вдруг сказала: — Ты осуждаешь меня.

— Да нет. — Он протянул ей двадцать франков.

— Мама гордилась бы тобой.

— Не думаю. Она ничего не понимала в скульптуре.

— У тебя много знаменитых друзей?

Он протянул ей еще двадцать франков, все, что оставалось в карманах, и сказал:

— Приходи, если понадобится помощь, — хотя чувствовал, что больше она не придет.

Клотильда с минуту колебалась, потом спросила:

— Тетя Тереза жива? Я любила тетю Терезу.

Он вдруг почувствовал себя виноватым, что давно не навещал тетю Терезу.

— Она жива, но болеет.

Клотильду удивило, с какой любовью Огюст смотрел на свои статуи, словно в церкви созерцает богоматерь, и она спросила:

— Это ты все сам?

— Да. — Они окружали его, словно толпа.

— Неужели? — Теперь, получив то, за чем пришла, Клотильда чувствовала себя свободней. Ее потрясло количество фигур и их разнообразие. Их здесь, должно быть, несколько сотен, думала она, головы, торсы, ноги, руки и обнаженные фигуры. Сколько обнаженных фигур! Никогда еще ей не приходилось видеть столько человеческих тел, мужских и женских, несмотря на свое ремесло. Вот до чего дошел ее маленький братец!

— Это ты сделал всех этих голых людей?

Он небрежно кивнул, взял огромную сжатую в кулак гипсовую руку и сказал:

— Хочешь, подарю?

— Но она так уродлива, — вырвалось у нее. — Извини, я не хотела тебя обидеть, но это не в моем вкусе. Хотя, наверное, вещь ценная.

Он вспыхнул, но спокойно ответил:

— В скульптуре нет ничего уродливого, все дело в том, как смотреть. Клотильда, что сказать тете Терезе?

— Не говори ей, что ты меня видел. — Увидев его осуждающий взгляд, она поспешила прибавить: — Она захочет помочь мне, а мне не нужно ни су. Я верну тебе долг. Скоро. Вот увидишь. — Она была благодарна, что он не стал отказываться.

Они попрощались. Он смотрел ей вслед, хотя возраст и невзгоды наложили на нее свою тяжелую печать, сестра шла с гордо поднятой головой. Годы разлуки создали между ними слишком глубокую пропасть, подумал он.

Она бросила на него последний взгляд: коренастый, широкоплечий, с густой рыжей бородой и большой шапкой волос, уже подернутой сединой, но руками удивительно живыми, он лепил огромную глиняную голову такими верными и точными движениями, что она была поражена.

На другой день сын не явился. «Не сдержал слова», — подумал Огюст и расстроился. Но через несколько дней маленький Огюст пришел.

На нем был новый костюм, и выглядел он опрятно. Ему было поручено ведать закупкой и распределением материалов — это была его собственная идея, и, хотя Огюст не совсем верил в серьезность намерений сына, ему нравилась готовность маленького Огюста возложить на себя такую ответственность.

Огюст, казалось, искренне стремился примириться с сыном, а Роза со своей стороны решила помочь. По его совету она навестила тетю Терезу и сказала ей, что Огюст с тех пор, как повидался с ней, проявляет особое внимание к сыну, и ни словом не упомянула о Камилле.

Камилла обеспокоилась появлением маленького Огюста в главной мастерской, но она была слишком занята, не до него. Огюст работал не разгибаясь и во всем требовал помощи Камиллы. Стоило ей упрекнуть его, как он тут же набрасывался на нее, упрекал, что она хочет его покинуть. Неужели она сделает это в самый критический момент его жизни, когда он работает над «Бальзаком»?

Она еще не пришла в себя от удивления — этого у нее и в мыслях не было, — как он сказал, что устраивает выставку ее работ через Общество, организованное с его помощью. Те заказы, которые он сам не сможет выполнять, он будет передавать ей или Бурделю, кому что больше подойдет. А так как Огюст считал Бурделя лучшим среди молодых скульпторов Франции, Камилла торжествовала. Наконец-то она достигла своего: она больше не ученица, а зрелый мастер.

— Ты мне сейчас особенно нужна, — продолжал он. — У тебя есть необыкновенные качества — преданность делу и энтузиазм. Кто может быть лучшим советчиком? У тебя прекрасное будущее. Я верю в твой талант. — Разве может она не доверять ему и помышлять покинуть его в такое время? — Когда я закончу «Бальзака», мы займемся работой по твоему выбору. — Волна радости захлестнула ее.

С раннего утра Камилла вместе с ним принималась за «Бальзака». «Дело идет к концу, — ликуя, думала она, — нет, не зря прошли эти долгие трудные годы совместной жизни. Он поймет наконец, что я для него единственная».

Общество дало Родену еще год отсрочки в связи с успехом «Граждан Кале», о которых теперь говорили как о «грандиозной скульптурной группе, знаменующей духовную силу Франции и ее героизм в трагических обстоятельствах», но предупредило, что отсрочка последняя. Общество считало этот лишний год особой милостью.

Но прошел год, а ни «Бальзак», ни «Гюго» не были закончены. Огюст сделал множество новых вариантов, но ни один его не удовлетворял. А для того чтобы завершить эти скульптуры — авансы давно были истрачены, — взялся за новые работы.

Камилла была недовольна посторонними работами, они отвлекали его внимание от «Бальзака». Но ей нравился сильный, исполненный достоинства скульптурный портрет Пюви де Шаванна, лучший из тех, что ей приходилось видеть; Огюст подарил его Шаванну в знак дружбы.

Работа над бюстом Анри де Рошфора^[110] не принесла ничего, кроме разочарования. Этот влиятельный журналист радикального толка, заказав Огюсту свой портрет, позировал весьма нетерпеливо, а потом отказался от бюста — не понравился. Вместо того чтобы изобразить Рошфора личностью героической, как хотелось заказчику, Огюст представил его честолюбивым и хитрым, каким он и был на самом деле.

Камилле особенно нравился бюст Бодлера. Несмотря на восхищение, которое Огюст испытывал к Бодлеру как поэту и литературному критику, он изобразил его необычайно реалистично: мрачный, напряженный, подозрительный, с печатью пороков на лице, отмеченным в то же время яркой индивидуальностью; принося в жертву карьеру и жизнь, этот необыкновенный человек продолжал воспевать свои мучительные чувства.

Больше всего Камиллу восхищало творческое горение и целеустремленность Огюста. Упрекая его за то, что он слишком за многое берется, в душе она гордилась им. «Согбенная женщина» и «Старая куртизанка»^[111], которых он лепил, вспоминая Клотильду, казались ей трогательными и исполненными драматизма. А в любовных парах Орфея и Эвридики, Адониса и Венеры, Купидона и Психеи было столько лиричности и нежности. И хотя смущала откровенность «Вечного кумира» — обнаженный юноша на коленях перед любимой девушкой страстно целует ее обнаженное тело, — Камилла в этой паре видела себя, и ее трогало благоговение и поклонение, с каким Огюст относился к ней.

А когда он сделал ее портрет — благородная голова в каске, — назвал эту скульптуру «Франция» и сказал, что она его Жанна д’Арк, она уступила его настойчивым просьбам и согласилась позировать для «Поцелуя». Правда, без особой охоты и только после обещания лепить ее одну, а мужскую фигуру сделать по памяти^[112].

«Поцелуй» должен был подчеркнуть всю выразительность и красоту мрамора как материала, и Огюст отложил все остальные работы, кроме этой романтической пары, памятника Гюго и Бальзаку. Он трудился с новым подъемом, охваченный чувственным порывом. Все шло так хорошо, что самому не верилось. Роза, благодарная за интерес, который он проявил к сыну, утихомирилась. Маленький Огюст, по-видимому, был тоже доволен и не заводил больше разговора об усыновлении — Огюст же старался проявлять к молодому человеку снисходительность, да и сын говорил с ним вежливо и лишь изредка не являлся в мастерскую. А любовь Камиллы озаряла все вокруг.

Поэтому он был удивлен и раздосадован, когда Шоле, его лучший друг в Обществе литераторов после ухода Золя, посетил его на Университетской и сказал:

— Мой дорогой мэтр, Общество решило, что «Бальзак» должен быть выставлен в Салоне 1897 года вместе с «Гюго». Они согласны ждать, но, если вы и на этот раз нарушите обещание, беды не миновать.

— Но я не обещал, мосье, — запротестовал Огюст. Как они смеют отвлекать его, когда он так занят!

— Полтора года — вот срок, указанный в договоре. Вы работаете уже три, а у вас нет даже варианта памятника. Имейте в виду, я их сдерживать больше не в силах.

По мрачному выражению лица Шоле Огюст понял всю опасность положения. Он подавленно сказал:

— Правда ваша.

Но Шоле не уступал. На карту был поставлен и его престиж.

— В Обществе говорят, что вы никогда не закончите «Бальзака», так же как «Врата» и «Виктора Гюго».

— Это не так! У меня будет что выставить в 1897 году!

— В 1897-м? Да ведь не осталось времени.

На лице Шоле было написано недоверие, и Огюсту пришлось поклясться, что уж памятник Гюго он обязательно закончит, хотя и презирал себя за то, что дал это обещание.

— А «Бальзак»? — спросил Шоле.

— Работаю.

— Можно посмотреть?

— Нет. — Заметив огорчение Шоле, Огюст сказал: — Он еще не готов.

— А к 1897 году будет готов?

— Не знаю.

Шоле в растерянности покачал головой.

— Мой дорогой мэтр, вы ставите нас, ваших добрых друзей, в отчаянное положение. Мы с Прустом, Буше и Малларме отвоевывали одну отсрочку за другой, а вы отказываетесь назначить определенный срок и даже не показываете вашу работу. Поверьте, мы хотим, чтобы «Бальзак» имел успех, но вы так упрямы, что наша вера порой колеблется.

Огюст устало сказал:

— Возможно, вы и правы. Но я не могу давать обещание, если не уверен, что сдержу его. Я обещал, что «Бальзак» будет готов к столетней годовщине в 1899 году. Больше ничего обещать не могу.

— Попытаюсь их уговорить, — ответил Шоле. — Но если в следующем Салоне «Бальзака» не окажется, они начнут судебное дело. Вы их и без того разозлили.

Ультиматум ясно гласил: «Немедленно представьте Обществу законченный памятник Бальзаку либо верните десять тысяч франков и один франк в счет возмещения убытка».

Эту пугающую весть Огюст услышал от Пизне, когда на следующий день поспешил в контору Общества, чтобы разузнать подробности.

Пизне с враждебным и высокомерным видом стоял под дагерротипом Бальзака, а Шоле жался позади Пизне. Ультиматум был принят большинством, и, когда Огюст высказал недоверие, Пизне повторил ему ультиматум, в голосе его слышалось злобное удовлетворение.

— Но это невозможно! — воскликнул Огюст. — Я ведь еще не закончил!

Жестокие нотки в голосе Пизне зазвучали сильнее.

— Все невозможно, Роден, в особенности для нас. Но на этот раз мы больше не будем ждать. Мы уже консультировались с нашими адвокатами. Если вы не представите нам памятник либо не вернете деньги в течение двадцати четырех часов, мы вынуждены будем обратиться к закону.

Огюст спросил:

— А если я дам вам расписку на те десять тысяч, которые мне обещает предоставить правительство в виде задатка?

Лицо Пизне хранило каменное выражение, а Шоле сказал:

— Над этим предложением стоит подумать.

— Опять отсрочка! — возмутился Пизне. — Одна отсрочка за другой! Я уже раз согласился. Но теперь хватит.

— Вам придется согласиться, — сказал Шоле. — Вы не имеете права говорить за всех.

— Прошу не вмешиваться, — отрезал Пизне.

— Я имею право сказать, что думаю. — Шоле повысил голос. — Вы получили больше голосов, чем я, в комитете, но есть ведь еще и газеты, которые напечатают мое мнение.

— Прошу замолчать, — повторил Пизне. Он, казалось, готов был ударить Шоле.

— Нет, Пизне, я напишу в «Фигаро», что вы со зла на Родена даже отказываетесь от десяти тысяч, которые он предлагает в порядке гарантии. Это станет национальным скандалом. Общество окажется под ударом, большинство художников отвернется от нас.

— Как они узнают? Не все, что вы пишете, «Фигаро» печатает, — презрительно заметил Пизне. — И кроме того, это будет напечатано на последней странице.

— Только не на последней, если я уйду с поста президента из-за вашего недоброжелательного отношения к Родену, нашему величайшему скульптору, — сказал Шоле с упорством, равным упорству Пизне.

— Величайший? — издевался Пизне. — Фальгиер, Далу, Буше — все они лучше.

— Можете думать что угодно, — сказал рассерженный Шоле. — Но Золя, Малларме, Моне да и сам Буше предпочитают Родена. И другие тоже. Если я подам в отставку, вместе со мной уйдут многие. Очень многие, можете мне поверить. — Шоле был взволнован новой идеей. — Во всяком случае, достаточно, чтобы образовать новое Общество.

Оба писателя мерили друг друга взглядом. Огюст сказал:

— Завтра я передам вам расписку на десять тысяч франков. И выставлю законченного «Бальзака» в нашем Салоне на будущий год. Даю слово.

Пизне повернулся к Огюсту спиной и вышел из комнаты, не проронив ни слова. Шоле покраснел и сказал:

— Не обращайте внимания, дорогой друг. Главное — получить отсрочку. Вы должны представить расписку на правительственный задаток. Их больше всего беспокоит, что вы можете заболеть или умереть, так и не закончив памятника, и тогда плакали их деньги.

Огюст не мог говорить; он только кивнул головой и сжал губы, сдерживаясь. Снова он на службе у хозяина, Общество ничуть не лучше правительства; он ненавидел всех хозяев.

— Моя угроза насчет отставки должна приостановить ультиматум, — сказал Шоле.

— А если нет?

— Тогда вы объявите о своей готовности вернуть деньги, если не закончите памятник.

— Но я закончу.

— Я верю. Но публика и Общество не верят.

— Я сдержу слово, — сказал Огюст, вновь обретая уверенность.

— Прекрасно, — Шоле наконец улыбнулся. — Мы собьем с Пизне спесь. Меня это особенно радует.

На следующий день Шоле пришел в мастерскую Огюста и сообщил, что ультиматум будет отсрочен, если он представит залоговую расписку.

Но правительство отказалось пойти навстречу. Родену заявили, что это внутреннее дело людей искусства, а правительство никогда не вмешивается в их дела. И пока Шоле призывал пойти на компромисс и дать Родену отсрочку, Пизне добился того, что Общество большинством голосов приняло новую резолюцию, требующую передать «дело Бальзака» в руки адвокатов. Шоле ушел с поста президента, и вслед за ним Общество покинули еще шесть членов; Шоле написал красноречивое письмо в «Фигаро», в котором объяснял причину своего ухода. Письмо было напечатано на первой странице газеты, рядом с объявлением о том, что Общество подает на Родена в суд, чтобы взыскать с него аванс за «Бальзака».

«Дело Бальзака» заняло первые страницы всех парижских газет. Золя, Малларме, Пруст, Шаванн, Моне, Каррьер, Буше и Хэнли выступили с протестами против судебного дела, затеянного Обществом, и газеты напечатали их протесты. Не всех протестовавших интересовал памятник, но всех их возмущал заказчик, требовавший, чтобы скульптор ради денег принес в жертву свои убеждения. Многие сознавали, что, если Родена заставят подчиниться буржуазным вкусам и мнению Общества, этот принцип будет узаконен и угроза нависнет над всеми.

Самого Огюста не беспокоила принципиальная сторона дела, его волновала только судьба «Бальзака».

Огюст чувствовал, что момент завершения близится, и все, что отвлекало, злило и раздражало. Он отправился к своему адвокату и потребовал положить конец этому делу. Он хотел выдвинуть встречный иск, но адвокат отсоветовал. Поскольку иск еще не был предъявлен, существовала реальная возможность, что под давлением общественности Общество не решится на крайние меры. И хотя ему не по душе была выжидательная политика, Роден согласился.

Спустя несколько дней, в то время как весь Париж напряженно ждал, кто первый начнет наступление или отступит — Общество или Роден, — Шоле снова появился в мастерской и с ликующим видом объявил:

— Общество попросило меня взять обратно заявление об отставке.

— И отказывается от иска? — спросил Огюст.

— Пока нет. Но они это сделают, дорогой мой мэтр. Раз хотят, чтобы я вернулся.

— И вы собираетесь вернуться?

— Нет. Теперь это уже вопрос принципа. Не сдавайтесь, дорогой друг, и я тоже буду держаться.

Огюст промолчал. Он с неудовольствием подумал, что Шоле, видимо, гордится этим их союзом, словно это невесть что. Оставили бы они все его в покое. Если так будет продолжаться, он никогда не закончит «Бальзака».

Однако, когда через неделю в качестве неофициального посредника явился Малларме, ему показалось, будто его мрачную мастерскую озарил солнечный свет. Шоле, хотя и безупречно честный, представлялся Огюсту человеком скучным, вечно занятым пустяками, думающим лишь о собственном престиже; а Малларме был свой брат-художник. Поэт стремился сокрушить узы синтаксиса, подобно тому как он, Роден, сокрушал камень. Малларме был одним из немногих знакомых ему литераторов, не ставящих собственные интересы превыше всего.

Малларме сказал:

— В Обществе поговаривают, не передать ли «Бальзака» Далу или Фальгиеру. — Он решил не щадить Огюста, пусть знает об истинном положении вещей.

— Но Фальгиер мой друг. — Огюст был удивлен и обижен.

— Выдвинуты даже кандидатуры Буше и Дюбуа.

Это был еще больший удар. Огюст побледнел.

— Буше признался, что предложение очень соблазнительное. Дюбуа отказался наотрез.

Огюст снова обрел голос.

— Еще бы. Дюбуа до сих пор работает у меня.

— Но остановит ли это Далу? Памятник Бальзаку — лакомый кусок.

— Значит, если они выиграют дело, заказ передадут другому?

— В том случае, если они начнут дело. — Малларме повеселел. — Они снова голосовали в комитете. Несмотря на протесты Пизне, решили, благодаря усилиям Шоле, воздержаться от предъявления иска до следующего Салона, но не дольше.

— Следующего Салона! Значит, меньше чем через год.

— Немногим больше полугода, если он состоится, как обычно, весной.

Огюст чувствовал озабоченность в тоне Малларме, но не знал, что ответить. Еще несколько дней назад, в критический момент, когда ему грозили судом, лишние полгода показались бы ему спасением, но теперь, когда угроза отпала, он снова колебался.

— Огюст, вас спасло общественное мнение, и это — последняя отсрочка. Если вы ею не воспользуетесь, пеняйте на себя.

— Я это понимаю, — сказал он. Точные сроки — это кошмар, никогда больше не свяжет он себя подобным образом, но «Бальзака» надо кончить, и он был благодарен Малларме за поддержку. — Передайте им, что я покажу в Салоне законченного «Бальзака».

— В следующем Салоне?

— Стефан, неужели и вы будете подгонять меня?

— Эта обязанность отнюдь не из приятных. Но мне приходится думать и об их интересах.

— Значит, полгода?

— Письменного подтверждения не будет. Если вы дадите мне слово, что в 1898 году «Бальзак» будет готов, они воздержатся от иска и заберут ультиматум.

— Чтобы иметь время на размышление, подходит ли памятник? И если нет, впереди будет еще целый год, чтобы заказать другой?

Малларме пожал плечами.

— Возможно. Но у вас нет иного выбора.

— Что их так раззадорило?

— Не знаю наверняка, но ходят слухи, будто члены Общества возмущены вашей покупкой дома в Медоне. Считают, что вы истратили их деньги. А раз вы можете делать такие приобретения, значит, в состоянии вернуть аванс.

— Идиоты!

— Вы же всегда просите говорить вам правду.

— Да. Они получат памятник. Хорошо, Стефан, можете сказать, что я дал слово. Я выставлю «Бальзака» в Салоне 1898 года.

Давая это обещание, Огюст принимал окончательное решение. И внезапно покой снизошел на него.

Бальзаковский салон сделался самым модным зрелищем. Казалось, все в Париже стали знатоками искусства, и борьба за билеты на открытие выставки приобрела чудовищные размеры. В Салоне были выставлены и другие волнующие публику произведения — Бенара, Каррьера и Шаванна, вместе с Огюстом они были организаторами Салона. За несколько минут до открытия выставки 26 апреля 1898 года несколько тысяч зрителей — многие без приглашений — заполнили павильон на Марсовом поле и тесным кольцом окружили «Бальзака», «Поцелуй» и самого Родена.

Огюст стоял молча, неподвижно, как скала, с холодным и бесстрастным видом, между двух своих работ. И хотя сердце его целиком принадлежало «Бальзаку» и все внутри кипело, он, казалось, был одинаково равнодушен к обоим произведениям. Глядя на них, он думал: «Поцелуй» — привлекательная и эффектная салонная скульптура, но «Бальзак» — вершина его творчества.

Ожидая столкновения, толпа сомкнулась вокруг Родена и других художников. Каррьер стал рядом с другом, чтобы оказать ему поддержку.

Огюст видел в толпе Дега, Моне, Хэнли и многих других, но в такой давке не мог двинуться с места. Толпа, напирающая на него, духота, жадное любопытство зрителей так раздражали, что он застонал, словно от боли. Все смотрели не на скульптуры, а на него самого, словно на какое-то чудище.

Затем взоры публики устремились на Пизне, Шоле и Золя, которые разглядывали «Бальзака».

Золя отрывисто сказал:

— Шоле, помните, восемь лет назад, выступая в защиту памятника Бальзаку, я сказал, что готов отдать за него тысячу франков. Вот они. — Золя протянул Шоле деньги.

Шоле заметил:

— Я больше не занимаю официального поста, Эмиль, я…

— Примите их неофициально. Я уверен, вы сумеете передать их по назначению.

Шоле растерялся. Он представлял себе «Бальзака» совсем другим. «Бальзак» Родена был подобен столбу из белого гипса, ему больше нравился «Поцелуй», в нем столько лиризма и жизненности. И притом Золя сейчас самому приходилось туго из-за участия в деле Дрейфуса^[115]. Но Шоле так яростно защищал Родена, отступать теперь значило бы признать свое поражение.

— Отвратительно! — вдруг заявил Пизне.

— Я не берусь критиковать ваши литературные произведения, — заметил Огюст.

Пизне возопил:

— Мои произведения хотя бы закончены!

— «Бальзак» — великое произведение, присмотритесь к нему повнимательнее, Пизне, — сказал Каррьер.

— Помолчите, Каррьер, вас не спрашивают, — огрызнулся Пизне.

— Меня тоже никто не спрашивает, — вмешался Золя. — Но Каррьер прав, Пизне, вы должны приглядеться к статуе.

— Рассматривать эту снежную бабу? Этого гипсового тюленя? Эту бесформенную груду? — с презрением говорил Пизне. — Мы не заказывали его в гипсе, белым, и не просили облачать в мешок. И к тому же устанавливать его на низкий пьедестал.

Огюст сказал:

— В гипсе он потому, что вы не дали денег на отливку в бронзе.

— Слава богу! — вскричал Пизне. — Иначе выбросили бы деньги на ветер!

— Вы не имеете права говорить за всех членов Общества, — заметил Шоле.

— Я говорю от лица большинства, — сказал Пизне.

— Это мы еще посмотрим, — ответил Шоле.

— Вот именно, посмотрим, — насмешливо передразнил Пизне. — Если раньше кое у кого еще были сомнения, то теперь, увидев эту снежную бабу, они перестанут сомневаться. — Заметив, что толпа его внимательно слушает, Пизне разошелся вовсю: — Да разве это скульптура? Чудовище! Если смотреть спереди — снежная баба, сбоку — тюлень, а сзади вообще невесть что. А эти толстые губы, жирные щеки, копна волос, да и вся голова в целом, — грубое искажение облика великого писателя! У него даже рук нет! Как же он писал свои книги? Видимо, пальцами ног, единственной частью тела, которую нам дозволено видеть?

— Я не хотел, чтобы Бальзак выглядел как герой-любовник или опереточный тенор, — ответил Огюст. — Я хотел изобразить человека глубокой мысли, исследователя жизни^[116].

Однако последняя издевка Пизне вызвала смех зрителей, и ободренный Пизне снова бросился в атаку, пропустив мимо ушей замечание Огюста.

— Я не вижу в этой фигуре ничего человеческого. Встреть я такого человека на улице, я бы в ужасе бежал от него прочь. Не удивительно, что он вызывает отвращение. Это оскорбление человеческого достоинства. Фигура сделана ремесленником, который презирает все человечество. — В толпе зрителей раздались свист и шиканье, и Пизне, близкий к истерике, объявил: — Когда газеты перестанут об этом писать, о памятнике никто и не вспомнит. На «Поцелуй» хотя бы смотреть приятно, но произведением искусства тоже не назовешь. — И Пизне с самодовольной улыбкой гордо пошел прочь; кучка сторонников последовала за ним.

Шоле хотел утешить Огюста, но это только усугубило мрачное настроение скульптора. Золя сказал, что у Огюста найдется много сторонников, и Каррьер поддержал его, но в следующее мгновение они уже обсуждали дело Альфреда Дрейфуса.

Огюст прервал их:

— Все только и говорят о Дрейфусе. Разве это такой уж важный вопрос?

Золя помрачнел, но спокойно ответил:

— Говорят также и об Огюсте Родене и его «Бальзаке».

— Лучше бы этого не делали, — сказал Огюст.

— Я, пожалуй, тоже предпочел бы не ввязываться в дело Альфреда Дрейфуса, — сказал Золя; теперь он выглядел усталым и постаревшим. — Но вот ввязался.

— Это разные вещи, — запальчиво сказал Огюст. — Дрейфуса сочли виновным, а я… я не сделал ничего предосудительного.

— Дрейфус тоже невиновен, — сказал Золя, — каково бы ни было решение суда. Роден, вы подписали петицию в защиту Дрейфуса, которую мы распространяем?

Но прежде чем Огюст успел ответить, все при виде приближающегося Дега отошли прочь, явно предпочитая не встречаться с ним. Господи, подумал Огюст, ни к чему ему это дело Дрейфуса, хватит с него хлопот с «Бальзаком», но он все-таки успел ухватить за локоть Каррьера.

— Не уходи, Эжен. Прошу тебя, — попросил Огюст.

Каррьер сказал:

— Я бы с удовольствием остался, но Дега считает каждого, кто за Дрейфуса, предателем. Из-за этого он больше не разговаривает с Моне, он всегда недолюбливал и Золя, да и меня. Ты ведь знаешь, он терпеть не может мои картины.

— И мои скульптуры тоже.

— Он уважает твое трудолюбие.

— По правде говоря, Золя тоже интересует только это. «Бальзак» как произведение искусства ему безразличен. Просто для него это еще одно «дело», за которое следует бороться. Такое же, как дело Дрейфуса.

— Ты считаешь, что именно поэтому он и ввязался в столь печальную историю?

— Конечно, — уверенно сказал Огюст.

— Несмотря на то, что Золя за его памфлет «Я обвиняю», возможно и справедливый, обвинили в клевете и приговорили к тюремному заключению на год, оштрафовав на три тысячи франков? И хотя сейчас он вышел из тюрьмы — подал апелляцию, но, по всей вероятности, дело не выйдет, если учесть положение в стране. Даже приход сюда для него опасен. — И, заметив удивленное лицо Огюста, Каррьер воскликнул: — Ты разве не знаешь?

— Я знаю, что его признали виновным и он подал апелляцию. Но я был так занят своей работой, что совершенно не в курсе событий.

— Дело гораздо серьезнее, Огюст. Золя не раз грозили убить за то, что он поставил под сомнение виновность Дрейфуса. Говорили, что тем самым он ставит под сомнение патриотизм армии и правящей верхушки. Если бы Золя не признали виновным, я уверен, какой-нибудь оголтелый лжепатриот убил бы его. А теперь считают, что он потерпел поражение. Но массовая истерия продолжается, и любая искра может вызвать пожар. Люди склонны подсмеиваться над Золя, над его излишним самомнением, но нельзя отрицать, что он человек большого мужества. Вот теперь он пришел сюда, чтобы поддержать дело, которое во многих кругах также не пользуется популярностью.

— Я благодарен ему.

— А как насчет Дрейфуса? Ты собираешься его поддерживать?

— Господи, мало у меня своих бед?

— Тебе не удастся остаться в стороне, как ни старайся.

— Он наверняка не виноват, но сколько же битв я могу выдержать? Бог наградил меня талантом. Это и так тяжелая ноша.

Каррьер ничего не ответил и отошел как раз в тот момент, когда подошел Дега.

— Уж не собираешься ли ты поддерживать это дело, Роден? — сказал Дега.

— Какое? — Огюст был смущен.

— Дрейфуса. Этого еврея.

— Я как-то не думал об этом. Был очень занят.

Дега объявил:

— Дрейфус несомненно виновен. Ведь он еврей.

— Писсарро наполовину еврей, а ведь вы с ним друзья, — мягко ответил Огюст.

— Писсарро художник, — отрезал Дега.

— Некоторые из моих учеников и подмастерьев тоже евреи. Многие — весьма достойные люди. Неужели я должен расстаться с ними из-за того, что они евреи?

— Это твое личное дело.

— К счастью, да. Армия против Альфреда Дрейфуса. При поддержке Эдгара Дега. Ты столь раздражен, что это почти убеждает меня в его невиновности.

— Уж не собираешься ли ты остаться нейтральным?

— А разве нельзя? Я скульптор, а не политик.

— Вот увидишь, не удастся.

Огюст смотрел на Дега: к шестидесяти годам тот расплылся и как-то весь сморщился; старик, жалующийся на плохое зрение, на настоящее, которое он презирает, на будущее, которое его возмущает; лишь прошлое он хвалит, теперь, когда оно стало прошлым.

Дега сказал:

— Ты хочешь сказать, что для тебя все одинаковы. Боже праведный, что может быть хуже!

— Это не так. Но ненавидеть человека за то, что он еврей, все равно что быть дубом и презирать березу за то, что береза тоньше. Это противоречит здравому смыслу.

— Беда в том, что у тебя нет религии! Ты даже не протестант.

— Потому что я все еще восхищаюсь Руссо?

— Ты восхищаешься всеми, кто прославляет природу.

— По рождению я католик. И, пожалуй, умру католиком, если эта религия простит мне мои заблуждения.

— Одним словом, ты не хочешь ничем поступиться?

— Разве это не девиз Общества литераторов?

Дега, хотя Огюст и раздражал его, не мог удержаться от улыбки. Он сказал:

— Члены Общества в большинстве своем глупцы, но что ты от них хочешь? Все люди искусства, когда пытаются сотрудничать, проявляют худшие стороны своего характера. Они подняли вокруг «Бальзака» такой шум, что о тебе спорят не меньше, чем о Дрейфусе.

— А те, которые были недовольны, что «Гюго» обнажен, теперь жалуются, что «Бальзак» одет.

Дега посмотрел на «Бальзака» и сказал:

— Выглядит весьма безобидно, в духе импрессионистов. И размер больше, чем обычно. Но его вполне можно узнать.

Прежде чем Огюст смог решить, упрек это или одобрение, их разговор был прерван появлением президента республики и его свиты. Президент подошел к Огюсту, и толпа затихла.

Огюст неохотно поклонился президенту. Он считал Феликса Фора^[117] политиканом, ложным республиканцем, столь же буржуазным, как самые последние из Бурбонов, римским католиком, который был рожден протестантом и от которого ждали теперь, что он сумеет легко примирить обе стороны, в столь нелегком деле Дрейфуса, разделившем Францию на два лагеря. Фор стоял за справедливость, за Общество литераторов, за Родена, за армию, за сторонников Дрейфуса — за всех, чьи голоса могли ему пригодиться на выборах.

Взгляды публики были устремлены теперь на них, и, когда президент Фор сказал Огюсту, что «Поцелуй» очаровательное произведение, а затем прошел мимо «Бальзака», словно фигуры вовсе не существовало, явно выражая этим свое неодобрение, в толпе разразилась новая буря. Статуя неодолимо влекла к себе всех ненавистников Родена, она сделалась предметом громких насмешек, люди выкрикивали: «Как вам не стыдно!..», «Ее нужно уничтожить!..», «Это вульгарно!..», «Позор для Франции!»

Огюст готов был бежать. Но отступать он не мог — это значило признать свое поражение.

Репортер из «Фигаро» спросил его:

— Как вы себя чувствуете?

— Мне нечего вам сказать.

— Вы ответите своим критикам из Общества?

— Пока мне не на что отвечать.

— Что вы скажете нам об этом произведении?

— Я работал над ним десять лет, это не опишешь несколькими словами.

— Почему у него нет рук?

Огюст прервал разговор и подошел к Камилле, которая рассматривала «Поцелуй».

Камилла смотрела на «Поцелуй» в мраморе. С какой любовью изобразил ее Огюст, думала она. Он использовал полировку и обработал мрамор так, что придал ее фигуре очаровательную естественность. От глаз его не ускользнули малейшие изгибы ее тела. Он вылепил, ничего не приукрашивая, ничего не скрывая, без ложной скромности — оба тела сплелись в откровенном, страстном порыве. Как искусно передана поза: страстное любовное объятие приковывает к себе внимание зрителя.

Камилла шепнула Огюсту:

— Это прекрасно. — Она увидела, что он обрадовался ее приходу.

— Мне очень нравится «Поцелуй».

— Да. — Он хотел сказать, что, в общем, и сам доволен «Поцелуем», но в нем нет ничего нового, а «Бальзак» — открытие. Однако не стал разубеждать ее; Камилла была нужна ему, чтобы оградиться от назойливой толпы. Он сказал:

— Я сделал «Поцелуй» для тебя, дорогая.

Вот оно, признание ее прав на него! Теперь Камилла не сомневалась, что он оставит Розу.

Ее огорчило, когда он сказал:

— Я соперничаю с делом Дрейфуса.

— Огюст, не стоит в это ввязываться!

— А я и не собираюсь.

— Ведь он виновен.

— Не знаю.

— Конечно, виновен. — Она гордилась своими аристократическими убеждениями. — И ты должен держаться в стороне, ты скульптор, а не политик.

— Тебе все еще нравится «Бальзак»?

— Он мне всегда нравился, — с преданностью сказала Камилла. Она докажет ему, что на нее можно положиться в тяжелую минуту. Что бы ни произошло с «Бальзаком», он создал уже себе имя, чтобы теперь подвергаться гонениям.

— Особенно выразительны глаза. — Глаза в его работе были самым уязвимым местом, и он любил, когда их хвалили.

— Ты прав, ни одно достойное произведение не рождается сразу. Благодаря строгой продуманности моделировка кажется надежной и долговечной.

Моне с Хэнли подошли поздравить Огюста; Хэнли сиял.

— Огюст, вы их определенно расшевелили! Ваш «Бальзак» в центре внимания.

Огюст перевез «Бальзака» в Медон и установил в саду; статуя стояла там, полная таинственного великолепия. Огюсту это так нравилось, что он решил устроить в Медоне новую мастерскую.

Камилла пришла в уныние, услышав, что Огюст перевез «Бальзака» в Медон и открывает там мастерскую; загородный дом был для нее запретным местом. «Снова его эгоизм и упрямство», — думала она. И когда он не появлялся несколько дней, начала собирать вещи.

Огюст удивился, придя в мастерскую на площади Италии и застав Камиллу за сборами. Он задержался в Медоне, установка памятника оказалась делом нелегким; нужно было наскоро смастерить постамент, и непросто оказалось подыскать подходящее место. А потом Роза стала умолять остаться, и, когда он отказался, впала в такое состояние, что пришлось ее успокаивать, — тоже потребовалось время. Было множество и других дел. Глядя теперь на разгневанную Камиллу, Огюст не мог забыть слов Розы. Пока Камилла лихорадочно складывала вещи, он вспомнил, как Роза зачарованным взглядом смотрела на статую Бальзака.

Огюст впервые заметил, как Роза смотрит на фигуру; его тронул ее жадный интерес, хотя он делал вид, что не обращает внимания. Розе недоступно понимание таких вещей, считал он.

«Боже мой, — думала она. — Какое странное, но какое мужественное крестьянское лицо!» Фигура не произвела на нее особого впечатления, но это — живой человек. Роза отступила на несколько шагов — она давно научилась у Огюста, что парковую скульптуру нужно смотреть на расстоянии. Ее обидело, что Огюст не попросил ее посмотреть, но теперь она чувствовала, что он тронут.

Шум, поднятый вокруг «Бальзака», удивил Розу — она узнала от соседей и от своих друзей в мастерской; все только об этом и говорили. А когда Огюст привез статую в Медон, она подумала — какая радость, он собирается здесь остаться! Но не успела спросить, долго ли он пробудет, как тот уже занялся делами.

А теперь, хотя он и не подает вида, она чувствует, ему смешон ее интерес. Роза сказала:

— Здесь подходящее место. — Но Огюст не ответил. — Ты оставишь статую здесь? — настаивала она; ее сердила его грубость, она даже покраснела.

— Не знаю. Это от многого зависит.

— От чего, Огюст?

— Не важно. — Он отмахнулся, ему сейчас не до нее.

— Может, дело в деньгах? Ты должен оставить статую. Здесь она на месте. Если нужны деньги, я могу пойти работать.

— Куда? — Он насмешливо посмотрел на нее.

— Я могу шить. Раньше я хорошо шила, думаю, и теперь не разучилась.

Он ничего не сказал, предложение слишком нелепо, чтобы принимать его всерьез.

— Мне здесь нечем заняться, — с удрученным видом сказала Роза. — Только и делаю, что жду тебя. А ты приезжаешь так редко…

Его раздраженный жест остановил ее на полуслове.

— Ты справишься, Огюст? Может, не стоило возвращать деньги Обществу?

— Возможно. Но не возвращать тоже нельзя.

— Я скопила немного. Из тех, что ты давал на хозяйство. Если нужно…

— Сколько?

Лицо ее прояснилось.

— Пятьсот франков.

Он снисходительно улыбнулся.

— Это пустяк по сравнению с тем, что мне надо.

— Но раньше этих денег хватало на несколько месяцев.

— У меня много мастерских, много расходов, много… — Он оборвал себя; что толку, она никогда ничего не понимала и не поймет.

Но Роза считала, что, отклоняя ее великодушный жест, ее заботу и любовь, он ведет себя как эгоист. Не успела она это сказать, как он повернулся уходить.

— Ты куда? — крикнула она.

— Как тебе удалось скопить пятьсот франков? Ведь нужно на хозяйство. — Теперь он тоже проявлял подозрительность.

— Я экономлю. Ты собираешься ехать к ней?

— Я запретил тебе упоминать ее.

Роза побледнела, но не могла остановиться.

— Я слышала, что мадемуазель все еще красива.

— Ты ничего не понимаешь, — сердито сказал он.

— Я понимаю, что ты предпочитаешь ее, — печально сказала Роза.

— Ты не понимаешь, что мне надо.

— Ей бывает одиноко?

Огюст промолчал, и Роза сказала:

— Должно быть, да. Ты ведь там тоже не всегда.

Он заговорил о другом:

— Откуда ты знаешь об Обществе?

— Все говорят об этом.

— А о Дрейфусе?

— Он бедняга. Как ты думаешь, Огюст, он виноват?

— Откуда мне знать? Я не политик!

— Не сердись. Я не принимаю ничью сторону.

— Так же, как и я, но в этом-то и есть мое несчастье. Лучше бы я принял чью-нибудь сторону.

— Тебе трудно пришлось, правда?

Он не нуждался в ее сочувствии, он сознавал свою вину, и это было ему неприятно. Огюст решил поднять вопрос, который задевал за живое:

— Все спорили о «Бальзаке», кроме твоего сына. Я не вижу его уже несколько недель. Где он пропадает?

Роза покраснела. Она не знала, куда исчез маленький Огюст; сын перестал появляться в мастерской вскоре после того как Общество отвергло памятник. Он пришел к ней за деньгами, и она дала ему пятьдесят франков, не больше, чтобы быть уверенной, что он вернется, когда их потратит. Ее встревожил его обтрепанный вид и запах винного перегара, но она не смела упрекать — боялась, что он больше не придет. И все-таки он не вернулся, хотя с тех пор прошел уже целый месяц.

— Я переживаю самое тяжелое время, а тут еще это огорчение. Порой я начинаю думать — лучше бы нам вовсе не иметь сына.

Роза не соглашалась. Она знала недостатки сына, он уже ничем не мог ее удивить, но ведь это ее ребенок, ее и Огюста. Как у Огюста язык поворачивается? Она знала, что сын способен совершать непонятные, подчас ужасные поступки, но ведь и Огюст тоже не святой.

— Он, должно быть, обиделся, что ты не доверяешь ему, — сказала она.

— Обиделся? — Огюст горько рассмеялся. — А меня он не обижает? Как можно доверять человеку, если на него нельзя положиться? Я напрасно просил его вернуться в мастерскую. Во время неприятностей с «Бальзаком» он меня не поддержал. Повторяю, лучше бы у нас не было сына.

Роза молча отвернулась. Не было больше сил спорить с ним. Он вызывал в ней отвращение. Даже работа его показалась ей вдруг отвратительной. Ей все безразлично, хочется только одного — покоя.

Но Огюст не мог видеть Розу такой опечаленной. Она неправа в отношении Камиллы, твердил он себе, а он в отношении сына прав. И хотя Роза его не понимает, она всегда была ему другом, и он благодарен ей за это. Она направилась по дорожке, прочь от «Бальзака», но Огюст схватил ее за руку и спросил:

— Разве он похож на чудовище?

— Он похож на Родена! — испуганно выпалила Роза.

— Прекрасно! — И зачем она такая ревнивая?

Роза открыла калитку, пропуская его вперед.

— Доброй ночи, — сказала она.

Он ответил:

— Я вернусь.

Она не спросила когда, а смотрела ему вслед, как он шел по дороге, спустился в долину, подернутую туманом; смотрела и думала: «Какой он самонадеянный и жестокий».

А теперь Камилла, укладывая вещи, всем своим видом выражала упрек. Он стал уговаривать, но она разволновалась.

— Я должна уехать. Я не могу здесь спать. Я провела ужасную ночь — все время ждала тебя.

Он сердито подумал, что порой обе женщины так похожи, а вслух сказал:

— Не понимаю, что случилось, но я не виноват.

— Да, ты всегда прав, — запальчиво сказала Камилла, — я для тебя просто развлечение, ты со мной совсем не считаешься. У нас нет личной жизни, работа у тебя всегда на первом месте, а теперь ты вспомнил и о своей экономке.

— Она не экономка.

— Кто же? Любовница?

Он не ответил.

— Если она ваша любовница, мосье, кто же тогда я?

— У меня нет любовницы.

— Может, я жена?

— Ты просто ревнуешь. В этом вся беда.

Ее платья были грудой навалены на чемодане, и она выглядела безнадежно растерянной и несчастной. Сердце бешено билось, и она мучительно раздумывала — не делает ли опрометчивого шага. Она любила эту мастерскую, в которой столько пережито, со всеми ее книгами, горами глины, гипса и терракоты, но здесь ей нет больше покоя. Чаша терпения переполнилась. Она воскликнула:

— Мы живем с тобой в разных мирах. В тебе сочетаются равнодушие буржуа и дьявольский эгоизм. Если я останусь с тобой — это убьет меня!

Он ничего не ответил, и она побелела от гнева. Наступила страшная тишина; Камилла с решительным видом принялась собирать вещи.

— Послушай меня, дорогая, — с неожиданным чувством сказал Огюст, — я всего только человек. Ты слишком многого от меня ждешь.

— Мне не нужны твои извинения! — закричала она и заторопилась со сборами.

Не обращая внимания, он притянул ее к себе, крепко обнял. Она не могла пошевельнуться.

Он сказал:

— Слушай, поедем на юг. Навестим Ренуара, он живет в Антибах, недалеко от Ниццы. Остановимся в Ницце, Каннах, где захочешь.

— А деньги?

— Достану.

— А работа?

— Нужно отдохнуть.

Она помолчала, потом с расстановкой спросила:

— Скажи, ты еще любишь меня?

Он закрыл на засов дверь и начал ее целовать. Он сказал:

— Сегодня я представил себе, что ты можешь меня покинуть, и думал, что не выдержу.

Камилла бросилась в его объятия. Она жаждала, чтобы он подчинил ее себе, поработил. Она заставила его почувствовать, что он единственный мужчина, с которым она может быть счастлива. Огюст надеялся, что теперь всем разногласиям конец.

Огюст был взволнован, услышав, что Париж собирается отпраздновать наступление двадцатого столетия открытием грандиозной выставки — Всемирной выставки 1900 года. Ему сказали, что выставка привлечет в Париж весь цивилизованный мир. Он решил бросить противникам вызов, выставив для всеобщего обозрения лучшие свои произведения. Такая смелость удивила его самого. Но организаторы выставки отказались предоставить ему место под предлогом, что его работы не отвечают теме выставки — теме прогресса. А затем и парижский муниципалитет не разрешил постройку павильона для его скульптур на собственный счет, заявив, что он не привлечет зрителей.

Но наконец, после долгих переговоров, с помощью влиятельных друзей и ссуд банкиров, благодаря которым он купил Медон, Огюсту удалось получить от городских властей разрешение на постройку павильона. Однако павильон должен находиться за территорией выставки. В качестве уступки ему позволили воздвигнуть павильон на площади Альма.

Огюст был доволен расположением павильона. Рядом с Сеной, в самом сердце Парижа, поблизости от площади Звезды и площади Согласия, и недалеко от выставки. Он построил простое белое здание со строгими греческими колоннами и разместил в нем свои лучшие произведения — сто семьдесят одну скульптуру.

Накануне открытия выставки Огюст стоял перед павильоном, раздумывая, придет ли кто-нибудь смотреть на скульптуры. Его Храм скульптуры — Общество литераторов окрестило его Забытым храмом — имел скромный вид и представлял разительный контраст с роскошными павильонами Науки и Промышленности. Огюст смотрел на расположенный рядом Дворец электричества, сказочное сооружение, сиявшее ослепительными огнями, которое возвещало наступление века прогресса, и невольно сомневался в целесообразности своего поступка.

Где ему тягаться с этой башней света. Но отступать было поздно. На строительство павильона ушло восемьдесят тысяч, шестьдесят тысяч он занял у банкиров. Он был связан по рукам. Его будущее зависело теперь от числа посетителей по франку за билет. Плата небольшая, но сомнения его продолжали расти. Павильон стоял отдельно от павильонов Всемирной выставки, и он страшился, что сюда никто не придет; враждебное отношение к нему Школы изящных искусств, Института, Академии — одна из причин нетерпимости, проявленной к нему обществом, — одержит верх. Боль от разлуки с Камиллой еще не утихла, хотя миновало уже два года. Внезапная кончина Малларме и Шаванна, двух лучших и самых преданных друзей, еще более омрачили его. Сегодня, с грустью думая о них и о Камилле, Огюст остро ощущал эти утраты и свое одиночество.

Прошло два года, и за это время Огюст не сделал ни одной важной работы; наброски его больше не удовлетворяли, так же как бюсты и любовные пары, которые делались по заказам частных лиц. Но никогда он не был столь плодовит. Спрос на произведения Родена продолжал расти. Огюст разбогател. Его внимания искали люди знаменитые и влиятельные. Число преследующих его очаровательных женщин все увеличивалось. Но чувство неудовлетворенности не давало покоя. Какие бы блага ни приносили слава и успех, он понимал, что еще многого не достиг. Истинную радость доставляла ему по-прежнему работа, только в ней он обретал себя. Но теперь приходилось тратить больше времени и сил на то, чтобы избегать помех в работе, чем на саму работу. Однако всех помех не избежишь, да он и не хотел. Обед, устроенный в его честь в Лондоне, доставил Огюсту большое удовольствие; группа подписчиков принесла в дар Музею Виктории и Альберта бронзовую отливку «Иоанна Крестителя», по этому случаю и устроили банкет.

Банкет состоялся теплым майским вечером. Огюст радовался погоде и тому, что в этот 1902 год в мире было спокойно. Он сидел на почетном месте, принимал поздравления. Какой огромный успех, говорили собравшиеся, похвалы сыпались со всех сторон. По одну сторону от него сидел Хэнли, по другую — Сарджент, друзья, которых Огюст любил и которым доверял, но он вдруг почувствовал себя одиноким. Обед понравился — из уважения к нему был приглашен французский повар, — но Огюст почти не замечал, что ест. Шел несвязный разговор, смесь французского с английским, и он все твердил Хэнли по-французски, потому что совсем не знал английского: «Я счастлив, только когда работаю».

Огюст остался доволен речью французского посла — он понял в ней каждое слово. Однако, когда председатель банкета, остроумный и красивый Джордж Уинтхэм, министр по делам Ирландии, стал превозносить Родена по-английски, Огюсту сделалось неловко. Он чувствовал, что в речи Уинтхэма похвал достаточно, потому что присутствующие аплодировали каждый раз, когда Уинтхэм произносил имя Родена, а аплодировали часто.

Француз, он не мог дать англичанину перещеголять себя в вежливости и каждый раз при упоминании своего имени кланялся. Он сидел и размышлял о суетности всего на свете. Ему пришлось читать свою ответную речь, но листки из блокнота все время рассыпались, и он совсем растерялся. Бормотал что-то под нос, уверенный, что большинство собравшихся не понимают по-французски, но заключительные аплодисменты были громкими и продолжительными. Огюст совсем смутился.

После ему говорили, что он произнес отличную речь.

Когда наконец в сопровождении Сарджента и Хэнли Огюст покинул обед и английские студенты из художественных школ Слейда и Южного Кенсингтона выпрягли лошадей из его экипажа и сами повезли экипаж, это доставило ему истинную радость.

Роден все еще находился под впечатлением этих событий, когда новый чиновник из Министерства изящных искусств сообщил, что представление «Врат ада» больше откладывать невозможно. Прошло уже двадцать два года с тех пор, как работа была заказана, сказал Ральф Баль.

— У нас в министерстве теперь новые порядки, мэтр. Работы должны представляться в срок.

— Но строительство Музея декоративных искусств не начато, — сказал Огюст. — Как закончишь двери музея, который еще не существует?

Уверенный в своей правоте, молодой человек с жаром ответил:

— Дело не в этом. Вы обещали завершить «Врата» много лет назад. Мы больше не можем ждать.

— Они почти закончены. Я сделал сто семьдесят шесть фигур.

— Нам это известно. Как и то, что вам уже выплачено больше тридцати тысяч франков.

— Двадцать пять тысяч семьсот. И я истратил все до франка.

— Дело не в этом. Палата депутатов получает много жалоб, особенно из провинций, где говорится, что министерство попусту тратит деньги.

Не мог же он признаться, что устал, что ему надоела работа над «Вратами», что для того, чтобы отвлечься, он начал «Башню труда», а работа над «Вратами» не продвинулась ни на шаг. Огюст сказал:

— Мне нужно еще два года. Только два.

— Значит, в 1904 году закончите? — Инспектор недоверчиво посмотрел на него.

— Да, — Огюст не был уверен, что закончит через два года, но он попытается.

Баль кивнул и вдруг улыбнулся, словно одержал победу.

Огюст отрывисто спросил:

— Сколько вам лет, мосье?

— Двадцать шесть, мэтр.

— Значит, вам было четыре года, когда я начал над ними работать.

— Я слышу о «Вратах» всю жизнь. Вы действительно считаете, что на этот раз закончите? Если не сдержите обещание, они потребуют деньги. Вы потеряете очень большую сумму, мэтр.

Огюст вспомнил, как выгодно и много работ он продал со времени Всемирной выставки, и коротко ответил:

— Это будет потерей для Франции, а не для меня.

«Мыслитель» был выставлен в Салоне 1904 года, и снова Огюст подвергся жестокой критике. Сторонники Школы изящных искусств, Институт и Академия называли его новую работу «чудовищем, обезьяно-человеком». Критики писали: «Посмотрите на эти ужасные руки, это не руки разумного существа, а отвратительная пародия на человека». Одна крупная парижская газета напечатала на первой странице статью, в которой говорилось: «Мосье Роден намеренно сделал человека уродливым и неуклюжим, намеренно огромным и грубым; к сожалению, скульптор не признает традиций и неспособен измениться, поскольку он слишком стар».

Однако друзья Огюста готовились отразить нападение. Они собрали по подписке пятнадцать тысяч, купили статую и преподнесли в дар городу Парижу.

Огюст был уверен, что муниципальный совет, все еще не простивший ему «дела Бальзака» и памятника Гюго, не позволит установить «Мыслителя» в Париже, а тем более в Пантеоне, о нем хлопотали друзья. Но Ральф Баль от имени Министерства изящных искусств предложил Родену компромиссное решение при условии, что он вернет деньги, полученные за «Врата ада». Когда Огюст согласился вернуть двадцать семь тысяч пятьсот франков вместе с процентами, министерство уговорило муниципалитет принять «Мыслителя», а Огюст, со своей стороны, обещал закончить фигуру в бронзе к 1906 году. Он гордился тем, что статуя будет установлена перед Пантеоном, — первое его произведение на площади Парижа. Мысль об этом помогла забыть о неудаче с «Вратами». И испытал еще большее удовлетворение, когда Министерство изящных искусств купило копию с гипсового оригинала «Мыслителя» и передало ее музею Метрополитен в Нью-Йорке и народу Америки в дар от народа Франции. «Мыслителя» едва ли можно сравнить со статуей Свободы, другим скульптурным подарком, который сделала Франция Соединенным Штатам, но на некоторых американцев, возможно, «Мыслитель» и произведет впечатление, хотя Огюст не был уверен, поймут ли его.

Огюст с радостью согласился председательствовать на банкете в честь Каррьера по случаю двадцать пятой годовщины со дня открытия первой выставки художника. Список гостей включал знаменитостей. Среди них были: Клемансо, Бриан^[128], Моне, Ренуар, мосье и мадам Кюри^[129], Пьер Лоти^[130], Клод Дебюсси и Анатоль Франс. Огюст был особенно рад Ренуару — от ревматизма тот стал совсем инвалидом, и выйти из дома стоило ему героических усилий. Однако Огюст сильно обеспокоился, когда обычно пунктуальный Каррьер опоздал на торжество. А когда художник наконец пришел, вид у него был измученный и мрачный. Огюст заметил, что в ответ на поздравления гостей Каррьер с трудом заставляет себя улыбаться. Почему он столь угрюм и озабочен? — удивлялся Огюст.

Он заказал экипаж, чтобы отвезти Каррьера домой, зная, что художник, все еще пребывающий в бедности, не может позволить себе такую роскошь. В молчании они ехали к Монмартру, где Каррьер в течение многих лет жил с женой и пятью детьми. У дверей дома Каррьер сказал:

— Не знаю, что мне делать, Огюст.

— Делать? Как — что делать? Продолжать работу. После такого торжества ты сможешь писать еще больше, чем раньше. Теперь твои картины наверняка будут покупать, дорогой друг.

— Конечно, конечно. Меня теперь будут покупать, как Ренуара. Очень приятно, что он пришел сегодня. Удивляюсь, как он справляется со своей болезнью.

— А как мы все справляемся? Разумеется, только благодаря работе.

— Да, если можно работать. У меня рак, Огюст.

Эта новость потрясла Родена, он не знал, что сказать.

— Мне было так плохо всю неделю, думал, не смогу прийти на банкет. Сегодня пошел к врачу и потребовал сказать правду. И он сказал.

Огюст пытался утешить друга, который всегда утешал его в беде:

— Доктор мог ошибиться.

— Он не ошибся.

У Каррьера был вид приговоренного к смерти.

— А если сделать операцию?

— Врач, возможно, решит сделать операцию, но не стал меня обнадеживать. А пока велел мне продолжать работу, если смогу.

— Ты сможешь, сможешь!

— Не будем обманывать друг друга.

Огюсту хотелось помочь другу, но как?

Каррьер понял его чувства.

— Спасибо, дорогой мой, мне легче, когда ты рядом. И может быть, ты прав. Может, это еще и не так серьезно.

Несколько месяцев можно было думать, что Огюст действительно прав. Каррьер работал, хотя боль не оставляла его, и внимание, которым окружил его Огюст, помогало художнику с достоинством и смирением смотреть в будущее.