Каждой ночи здесь недостаёт луны и звёзд. Рассвет всегда приходит без солнца. Ветер никогда не дует, дождь никогда не идёт. Здесь нет ни пения малиновки, ни деревьев, где птицы могли бы ночевать, ни неба, по которому они могли бы летать.

Эти комнаты без окон избавляют Спенсера Уутона от вида мира, который он презирает.

Он установил фильтры на потолочные световые панели, смягчив их люминесцентную резкость. Но иногда он предпочитает свечной свет. Сейчас мерцание двух десятков сияющих огоньков расписывает стены его кабинета светящимися фигурами и скользящими тенями, словно спорящие духи, вовлечённые в вечную битву добра и зла.

Разумеется, Спенсер знает, что ни добра, ни зла не существует — есть лишь то, что логично, и то, что нелогично. Имея степень бакалавра по изучению литературы неграмотных, магистерскую степень по творческой деконструкции и вторую магистерскую — по конструированию реальности, он остро сознаёт глубочайшее невежество масс и опасность, которую они представляют, упорно настаивая на том, что в жизни есть смысл.

Смысл — враг счастья.

Эти параноидальные, но при этом оптимистичные дураки, которые построили это место, набили одну комнату двадцатью тысячами фунтов свечей, спрятанных в металлических бочках, — на случай, когда общественная электросеть откажет и сотни пропановых баллонов для резервного генератора опустеют. Не по их вине апокалипсис так и не наступил.

Они были идиотами. По оценке Спенсера, большинство людей — идиоты. У него к ним одно лишь презрение.

Эта немытая масса считает презрение недостойным чувством, тогда как на самом деле презрение, даже больше, чем зависть, необходимо, если те, кто разделяет его философию, когда-нибудь построят лучший мир, в котором единственная справедливость — это ответная несправедливость, а истина всегда и только то, что говорят просвещённые лидеры.

Иногда, как сейчас, держа подсвечник, в котором тонкая свеча насажена на штырь, а тающий воск собирается в латунной чашечке, Спенсер бродит по помещениям этого убежища. При таком свете тайна наслаивает свои покровы на его своды и коридоры; возникает ощущение, будто здесь ждут своего часа семена будущего, будто, будучи хозяином этого царства, он станет великой исторической фигурой через сто лет.

В одной из самых больших комнат хранится сублимированная пища в запечатанных канистрах — достаточно, чтобы кормить пятьдесят человек десять лет. Срок хранения у неё сорок лет, а заменяют её каждые тридцать.

Идиоты, построившие это место, давно мертвы. Теперь его регулярно снабжает новый идиот.

Спенсеру Огги Уутону всего двадцать восемь, и он не застал того времени, когда мир должен был закончиться тем, что Соединённые Штаты и Советский Союз выгрузят друг в друга тысячи водородных бомб. Он бы хотел, чтобы так и случилось. Только катастрофа способна привести к радикальным переменам к лучшему.

К тому времени, когда он учился на втором курсе колледжа, Спенсер хотел стать президентом, чтобы получить контроль над ядерным арсеналом, который можно было бы обратить против тех миллионов его соотечественников из глубинки, что слишком глупы или слишком эгоистичны, чтобы стремиться к переменам, которые должны произойти. Однако чтобы стать президентом, требуется десятилетия заискивать перед тупыми, аморальными типами, которых следует ликвидировать, — слишком скучный карьерный путь. Он смирился с ролью неприметного агента перемен: разжигает маленькие пожары где только может, подпитывает хаос — уничтожит банк тут, продуктовую лавку в квартале там, а Starbucks — где угодно.

Как ни странно, его жилые помещения и место работы обеспечивают ему такую степень безопасности и покоя, которая благоприятствует выдумыванию изощрённых актов насилия. Его вклад в разрушение нынешней цивилизации в итоге может оказаться куда менее скромным, чем ему сейчас кажется.

Как бывает всегда во время его блужданий, дольше всего он задерживается в арсенале, обозревая оружие с тихим экстазом. The Beatles были реакционной группой, делавшей музыку, которую по большей части следует вычистить из культуры, но в одном они были правы, когда пели: «счастье — это тёплый пистолет».

Здесь и пистолеты, и дробовики, и винтовки, и глушители для пистолетов, и герметичные стальные ящики для боеприпасов, набитые экспансивными патронами и патронами с цельнометаллической оболочкой. Если бы всё это в один день оказалось в руках нескольких тысяч смелых людей с правильным чувством истории, городские улицы потекли бы кровью, и эта прогнившая цивилизация начала бы рушиться.

Вместо этого запасы арсенала рассматривают как складской товар бизнеса и продают оптом обычным преступникам, которые будут подтачивать основание общества и постепенно ослаблять его — до какого-нибудь будущего краха. Такова теория продажи тысяч единиц оружия в год уличным бандитам и прочим головорезам: пусть эти нигилисты подготовят дорогу, чтобы, когда настоящие революционеры сделают свой ход, систему можно было легко уничтожить.

Спенсер понимает такой подход, но заставить себя одобрить его не может. Ему нужен Sturm und Drang массового террора.

И всё же раз в неделю он поднимается к устью шахты, где забирает заказы на оружие и боеприпасы, оставленные посредником, которого он никогда не видел. Он упаковывает то, что требуется, и загружает в предоставленный транспорт: иногда это скорая помощь, иногда броневик вроде тех, что возят деньги в банки, или фургон, по виду принадлежащий энергокомпании, — всегда машина, которая не вызовет подозрений ни у местной полиции, ни у федеральных агентов.

Городские и штатовские власти давно считают, что высокая доля вооружённого насилия — вина торговцев чёрного рынка, которые гонят партии оружия из соседних штатов, хотя поймать их им никак не удаётся. Поймать их они не могут, потому что всё делается не так.

Хотя яд в систему капают понемногу, а не вводят ударными дозами, его утешает уверенность, что значительная часть этих стволов уходит и в другие крупные города. А поскольку это превосходные подделки — копии Glock, Smith & Wesson, Heckler & Koch, — изготовленные в самой что ни на есть чужой из чужих стран, отследить их невозможно.

Иногда поздно вечером, когда несколько бокалов хорошего вина смягчают его, ему хочется иметь альбом фотографий всех людей, убитых из оружия, которое он поставил. Ему было бы приятно перелистывать такую коллекцию. А раз альбома нет, у него под рукой нет ничего столь же возбуждающего — только порно-DVD, хотя и они свою работу делают.

Безымянный стоит у окна второго этажа, пьёт кофе и перебирает опасности предстоящего дня, среди которых и буря. Природа может быть столь же смертоносной, как и люди, которых она породила, но в жестокости ей с ними не сравниться, потому что она — зелёная машина без чувств. Иногда зима приходит в этот город уже в ноябре, хотя редко — с той яростью, какую обещает первая буря этого года. Рассвет приносит ветер, который выметает мусор с захламлённых улиц и вынуждает бездомных отступать в кварталы, где выгоревшие витрины, так и не отремонтированные после недавних беспорядков, дают укрытие от холода. Небо кажется твёрдым и белым, как плита льда, но снег ещё не пошёл.

Он приехал накануне вечером на Ford Explorer, зарегистрированном на международную НПО под названием Peace Forever, существующую лишь на бумаге. Обычно при нём нет никаких документов, но на этот раз у него есть водительские права на имя Рекадо де Вердад.

Это не его настоящее имя. Он не помнит своего настоящего имени: его личность погребена за стеной искусственно созданной амнезии. Воспоминания ограничиваются множеством заданий, которые он выполнял последние двадцать шесть месяцев. Он благодарен этому забвению, потому что подозревает — чувствует, знает, — что в туманном прошлом скрыты воспоминания, способные его уничтожить.

Безымянный не знает, кто даровал ему эту амнезию и какой технологией она была достигнута, хотя это, должно быть, те же люди, что назначают ему задания и снабжают всем необходимым для их выполнения.

Чаще всего он останавливается в гостинице, которую для него бронирует и заранее оплачивает его куратор, известный лишь как Туз Бубен. Кто такой Туз — что такое Туз — он не знает. Они никогда не говорили; общаются только текстовыми сообщениями на его нынешнем смартфоне, который он всегда уничтожает, когда задание выполнено.

Но на этот раз его цель — человек настолько могущественный и настолько контролирующий этот мегаполис, что Безымянный ведёт себя куда незаметнее обычного. Сейчас большинство гостиничных служб безопасности исподтишка фотографируют постояльцев при заселении и хранят эти снимки в архиве — ресурс, которым правящая городом клика вполне может воспользоваться после этой операции.

Он поселился в когда-то гордом доме рядной застройки в районе заброшенных зданий — квадрат три на три квартала, — который предстоит снести бульдозерами, чтобы освободить место под спортивную арену, построенную на деньги налогоплательщиков ради выгоды владельцев команды и политиков, которых они так щедро подкупают. Хотя в более чем двухстах соседних строениях никто не живёт, по соображениям ответственности необходимо поддерживать коммунальные услуги до тех пор, пока не будут выданы окончательные уведомления о признании зданий непригодными. Он живёт со всеми домашними удобствами в месте, которое впору назвать городом-призраком.

Эти кварталы отгорожены от всякого движения. Ему выдали пульт управления моторизованными воротами из сетки-рабицы, чтобы он мог свободно выезжать из этого убежища и возвращаться обратно. Explorer спрятан с глаз долой в одноместном гараже в глубине участка.

Когда он допивает кофе из кружки, ветер внезапно стихает, словно театральный занавес, раскрывающий сцену. Во внезапной тишине представление начинается; первые пушистые хлопья опускаются мягкими спиралями. Вначале и резкая перемена погоды, и революция могут казаться исполненными нежного намерения; однако всякая буря в конце концов — событие яростное.

Он ненавидит насилие, хотя умеет им пользоваться. В отличие от тех, с кем он приехал столкнуться, он не кровожадный революционер, наивно уверенный, что справедливость одна и та же во все времена и во всех местах. Сформированная и изуродованная культурой, политикой и другими силами, справедливость — слишком пластичное понятие, чтобы вдохновлять на праведные поступки. Вместо этого Безымянный посвящает себя поиску и защите истины, потому что истина всегда и только то, чем она является, — единственный надёжный свет в этом мире обмана, похожем на аттракцион с кривыми зеркалами.

Он хорошо выспался и готов к грядущим неприятностям. Будильник ему не нужен: он всегда засыпает в течение минуты после того, как кладёт голову на подушку, и всегда просыпается в то время, которое выбрал, прежде чем выключить прикроватную лампу. Как и амнезия, это — один из даров, полученных от неизвестных благодетелей.

Допив последние глотки кофе, он ставит пустую кружку на подоконник и готовится к дневной работе. Когда он прибыл, оружие уже ждало его в кладовой — в пустой жестяной коробке из-под масляного печенья: пятизарядный Smith & Wesson Chief’s Special под патрон .357 Magnum. Вместо печенья там лежали и четыре спидлоадера — ещё двадцать патронов.

По замыслу, эта операция не потребует ни автоматического оружия, ни большого запаса боеприпасов. Туз Бубен и те, кто вместе с ним планирует эти задания, зарекомендовали себя надёжными стратегами и тактиками; иначе Безымянный был бы мёртв уже давно.

Он убирает револьвер в кобуру и набрасывает лёгкую стёганую куртку с капюшоном. В каждый карман на молнии он кладёт по два спидлоадера.

Он продевает руки в лямки небольшого рюкзака — такого, какие любят старшеклассники.

Если бы ему предстояло долго находиться на улице, для метели, которая сейчас кристаллизуется над мегаполисом, он был бы одет слишком легко. Однако по большей части он будет не в городе, а под ним, и на него будет давить колоссальный вес его сооружений и его коррупции.

Обычно Безымянный работает один, но на этот раз у него есть напарник — Джеймс Фримен, — которого он никогда не видел. Этот человек не из тех оперативников, что работают с Тузом Бубен, а посторонний, местный, что необычно. Когда нужен напарник, Туз Бубен всегда сводил Безымянного с агентами из своей команды. Джеймс Фримен и предложил этот обречённый район как безопасную базу. Текстовые сообщения Туза Бубен о нём показались несколько уклончивыми. Безымянный чувствует: при встрече его ждёт какой-то сюрприз.

После недолгой тишины ветер снова завывает, словно это постапокалиптический мир без людей, где волки вернули себе город. Снежинки, ещё недавно большие и мягкие, теперь мелкие и ледяные; они хлещут по улицам потоками.

Железная решётка ливневого стока находится в переулке, который был оживлённым в те времена, когда здесь процветала торговля. Теперь же, хотя район по-прежнему обитаем, здесь можно убить человека — провозиться с этим минут пятнадцать — и почти не рисковать, что полиция тебя схватит.

Почти всю жизнь Джимми Фримен был уверен, что его убьют — либо медленно, либо пулей в голову. Если кто-то снова попытается его завалить — уже дважды пытались, — он надеется, что не выстрелом в голову, потому что ему хочется выглядеть в смерти прилично, а это трудно, когда лицо разворочено и разбито экспансивной пулей крупного калибра. К тому же, даже если тебя связали и привязали, а трое метовых торчков горят желанием по очереди срезать тебе бритвами куски члена, всё равно может оставаться надежда, шанс — пока у тебя работает мозг и ты ещё не истёк кровью.

Всё, чего Джимми когда-либо хотел, — это шанс. Пара шансов у него была, но ни одного большого. Ему всего шестнадцать, так что времени ухватить хоть какую-то удачу ещё немного есть. Он верит в удачу, хотя знает, что куда вероятнее вляпаться в её дурную разновидность, чем попасть на хорошую. Он даже верит в благодать, которая приходит от Бога, но в последнее время ему кажется, что Бог с этим городом теперь водится редко.

Под землю Джимми Фримен спускается с десяти лет — с того момента, как понял: ему надо спасать себя от всех тех, кто хочет его сломать и переделать; от уличных забияк, считающих себя хозяевами, от школьных барыг и кидал, которым ни к чему мальчишка, мечтающий быть не таким, как они. Они завидуют его мечтам и злятся на него за то, что он хорошо учится. Они издеваются над тем, что он слушается мать, — у неё рассеянный склероз, и она работает из дома бухгалтером у двух хиропрактиков. Она заставляет его поклясться держаться подальше от банд, и он держится, хотя отказ означает, что он становится их мишенью. Женщин они и так ни во что не ставят, а больная женщина — предмет особого презрения; они говорят, что ни один настоящий мужчина не позволит такой слабой сучке указывать ему, что делать. Джимми хочет быть таким мужчиной, который заслуживает это звание не просто возрастом, а тем, что поступает правильно. В свободное время, когда он исследует мир под городом, он никогда не сталкивается с бандитами, которые могли бы его завербовать или убить.

Теперь, присев в пустынном переулке, он приподнимает один край железной решётки над стоком. Отодвигает эту тяжёлую штуковину в сторону и ужом скользит в вертикальную трубу диаметром в три фута, высотой — в пять футов. Стоя, согнув колени, в маленьком приемном колодце, полном бумажного и пластикового мусора, он задвигает решётку на место над головой.

Сквозь прорези решётки пробиваются такие бледные зимние лучи, что Джимми всё равно будто в полной темноте. На поясе у него закреплён Tac Light, но здесь он не нужен. Он не страдает ни клаустрофобией, ни боязнью темноты.

Худой, гибкий и хорошо освоивший приёмы городской спелеологии, он садится на край колодца, вытягивает ноги в примыкающий водосток, который уходит вниз к большому главному ливневому коллектору, обслуживающему этот сектор. Проход здесь того же диаметра, что и вертикальная труба, через которую он вошёл. Он мог бы протиснуться по нему на животе, но продвигается вперёд, пока не оказывается на спине. Прижав ладони к изогнутой бетонной стенке, обхватывающей его, он толкается вперёд.

Годы ливневых потоков отполировали бетон. Дождя не было несколько дней, но подземный город по природе своей всегда слегка влажный. Конденсат помогает ему скользить — футов пятнадцать. Этот приток заканчивается в семи футах над полом главного ливневого коллектора — туннеля двенадцати футов в диаметре. Словно проходя по родовым путям, Джимми Фримен рождается из узкой тьмы в тьму более просторную. Он съезжает по округлой стенке большого коллектора и встаёт в тишине, похожей на безупречную тишину могилы.

Постепенно он начинает различать тонкие звуки, которые проходят сквозь бетон и скальную породу, на которой стоит город: приглушённый грохот поездов, едва уловимое ритмичное натужное пыхтение — возможно, насосов, что подают воду населению.

Он отстёгивает Tac Light с пояса, включает его и водит лучом по пятнистым стенам. Летучих мышей здесь нет — как он когда-то боялся. Аллигаторов из городских легенд тоже нигде не видно. Воздух прохладный и немного сырой, но не неприятный.

Это не канализация. Это ливнёвки, которые при проливных дождях, столь частых для этого прибрежного города, заполняются водой и промываются дочиста. Поскольку крысы питаются, среди прочего, тараканами, а здесь нечего есть насекомым, тараканов нет — и грызунов почти не бывает.

Более того, за шесть лет с тех пор, как он впервые спустился в этот подземный мир, улицы наверху стали грязнее и замусореннее, чем эти ливневые ходы, — и куда более жестокими. Разложение города заставляет его любой ценой заработать достаточно, чтобы перебраться в безопасный, чистый, тихий городок. В последнее время к его решимости всё теснее вплетается растущее отчаяние.

Но теперь у него есть шанс, крошка удачи. Шанс можно упустить, а удача может обернуться бедой, но не в этот раз. Не в этот раз. Он купит матери лучшую жизнь и себе — более светлое будущее.

Этот гигантский коллектор, по которому при желании можно проехать на машине, всегда заставляет его остро ощущать, с какими трудностями сталкивались строители города на протяжении поколений и какие чудеса они совершили. Эти подземные проходы обычно напоминают ему, что он мальчишка без большого опыта, маленький и бессильный. Но сейчас он чувствует себя выше и сильнее. Из книг и фильмов он знает: когда-то город был волшебным — живым, сияющим, гламурным. Волшебство, которое заставляло его башни блестеть, выветрилось; но, возможно, подобно пыли веков, оно осело здесь, внизу, — и теперь он вдыхает его, наполняясь силой.

Множество меньших стоков открывается высоко в стенах этой основной линии, и все они без обозначений. Но источник каждого притока, достаточно крупного, чтобы в него могли войти ремонтные бригады, отмечен табличкой из чёрно-белых плиток, вмурованных в бетон: СЕВЕРНАЯ АВЕНЮ, ГРАНД-АВЕНЮ . . .

Джимми Фримен настолько хорошо знает этот подземный город, что ему не нужны таблички. Имея лишь фонарь, он может найти дорогу к тому району три на три квартала, который приговорили к сносу ради новой спортивной арены. Там его ждёт удача.

Безымянный не опускает голову, защищаясь от бури. Ледяной воздух и свистящий ветер бодрят, и этот район вдохновляет его — этнический анклав, который когда-то кишел людьми, жившими осмысленной жизнью.

Безжизненные офисные небоскрёбы и дорогие жилые высотки стоят поодаль. Скрытые густой пеленой метельного снега, эти взмывающие ввысь громады кажутся нереальными, как мираж города, сулящий гламур, которого он никогда не исполнит.

А вот эти дома рядной застройки и скромные отдельно стоящие домики, при всей схожести их планировки и украшений, полны характера. В его сознании вспыхивают яркие сцены: эти улицы такими, какими они были, когда здесь играли дети и соседи навещали друг друга на крыльцах и верандах, когда рабочие возвращались под конец дня со своими ланчбоксами, когда семьи в воскресных нарядах шли в церковь.

Образы, которые он видит, — не плод воображения и не воспоминания. Это острые мгновения ясновидения. Одна из его способностей, над которой у него нет власти, — получать видения прошлого или будущего, связанные с его жизнью или с жизнями других. Чаще всего это короткие фрагменты либо длинные монтажи фрагментов, смысл которых он порой не способен распознать, пока не станет слишком поздно.

Он — продукт странной науки, которую не понимает, и поскольку ясновидение несовершенно, он подозревает, что это побочный эффект, которого его кураторы не предвидели.

Теперь он подходит к угловому гастроному, заброшенному, как и всё в этой зоне реконструкции. Вывеска сообщает: АНТОНЕЛЛО. Когда-то семейные предприятия вроде этого были сердцем Америки; но с каждым годом таких, похоже, всё меньше.

Когда он приближается к входной двери магазина, где должен встретиться с Джеймсом Фрименом, он замирает: всё вокруг внезапно меняется. Утро становится закатом; уходящий день вдруг оказывается без снега. В багровом свете тонущего солнца обречённые здания перестают существовать.

В нескольких кварталах отсюда, когда небо темнеет, самые новые офисные башни — среди тех, что взмывают высоко в сумерки. Значит, это не ясновидческий взгляд в прошлое. Однако здесь нет и спортивной арены, изображённой на щите над воротами из сетки-рабицы, через которые он въехал сюда накануне вечером.

Вместо этого его окружают унылые двухэтажные строения, похожие на тюремные корпуса в лагере. На некоторых парапетных крышах — пулемётные гнёзда, опоясанные колючей проволокой.

Появляются двое мужчин и спешно проходят мимо, не замечая Безымянного. На них чёрная форма, начищенные чёрные ботинки, на поясах — кобуры с пистолетами. На рукаве у каждого, ниже плеча, нашивка с трискелионом: в белом круге — три мускулистые красные руки, расходящиеся от центра; они соединены у плеч, образуя колесо, намекающее на неудержимый напор; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак, символизируя власть, а красный цвет, без сомнения, одобряет кровавое насилие.

Неподалёку кричит женщина — визг, в котором столько ужаса и отчаяния, что Безымянного пробирает до костного мозга. Затем кричат другие — мужчины, женщины, дети, — протестуя против какого-то надругательства или судьбы, что становится ясным, когда лагерь сотрясает очередь из автоматов, и голоса умолкают.

Видение складывается, как цветок оригами, ссыхающийся в бумажный бутон, в семечко. Возвращается зимняя правда города.

Потрясённый душевно, дрожащий телом, Безымянный не знает, увидел ли он неизбежное тоталитарное будущее или лишь одну из возможностей, к которой движется страна.

Потому что он преуспел в том, чтобы обрушивать молот истины на тех, кого система не сумела привлечь к ответственности, потому что заставляет их расплачиваться за зло, он задаётся вопросом: не являются ли его миссии прелюдиями к какой-то большей задаче — столь глубокой по значимости, что он не в силах её вообразить. Всегда — и сейчас тоже — он отводит мысль от этого вопроса: слишком страшно долго на нём задерживаться.

Пневматическая стеклянная дверь гастронома «Антонелло», должно быть, имела достаточную ценность, чтобы её сняли и увезли, когда заведение съезжало. На месте, где она была, теперь фанерная стена с грубой временной дверцей в человеческий рост. Заперто.

Он расстёгивает куртку и отщёлкивает с пояса полицейский пистолет для вскрытия замков. Вставляет автоматическую отмычку в скважину и несколько раз жмёт на спуск, пока все штифты не будут сбиты на линию среза. Под волчий вой ветра за спиной и под яростную пену снежной крупы, что летит мимо, он шагает в темноту — туда, где поколениями одна семья тяжело работала, служила соседям и жила своей мечтой, пока город не отнял у них всё.

После приятной экскурсии по арсеналу Спенсер Уутон уходит дальше — вглубь своего подземного царства. Он проходит через огромную кухню с ошеломляющей коллекцией кулинарного оборудования, подключённого к городской электросети, но рассчитанного на то, чтобы в условиях окончательного кризиса работать полгода на электричестве от генераторов, питаемых пропаном, — после того как коммунальные компании города будут уничтожены.

Если Армагеддон всё же придёт, политическая элита и её молодые любовницы и любовники, которые могли бы укрыться здесь, скорее всего обнаружат, что сублимированная пища — даже восстановленная водой — корм мрачный. Это не обычные проходимцы, а проходимцы утончённого вкуса, привыкшие к лучшему из лучшего. «Гамбургерный» порошок без мяса, размешанный с водой, слепленный в котлеты и поджаренный в пламени свечей, не удовлетворит тех высочайших персон, которые привыкли обедать филе-миньоном. Учитывая, что каждый из них лишён совести и все они — всеядные существа с бездонным аппетитом ко всему на свете, если им когда-нибудь доведётся занять это место, пройдёт совсем немного времени — и они начнут пожирать друг друга, самый экзотический вариант стейка тартар.

Свечи источают такой густой розовый аромат, что он становится приторным. Возможно, производитель случайно пропитал воск слишком большим количеством аттара роз и продал эти свечи как брак — по себестоимости. Но это маловероятно: те, кто управляет городом, редко ищут выгоду для общественных денег и всегда обеспечивают себе лучшее из всего. В заказе на десять тонн свечей, возможно, было указано, что они должны быть без запаха, — однако прислали не тот товар.

Часто наши ошибки оказываются намёком на смысл, выходящий за пределы самого факта ошибки. Розы и их аромат имеют множество символических ассоциаций — некоторые настолько тревожные, что Спенсер Уутон предпочитает о них не думать.

Полы в этом глубинном, раскинувшемся владении выложены белой фарфоровой плиткой. Бетонные стены во многих комнатах окрашены в бледно-жёлтый, в других — в небесно-голубой или нежно-розовый: ровно столько цвета и разнообразия оттенков, чтобы настраивать на позитив, но не напоминать визгливую палитру детского сада, который спроектировал маниакальный клоун.

При свете вонючей свечи он подходит к стальной двери, которая, несмотря на свой огромный вес, легко распахивается на поворотных петлях. За ней — кремационная.

Как и подобает её назначению, это голая, суровая камера. Фарфоровая плитка белая, как и везде, но на стены не нанесено никакой краски. Кремационная система PowerPak способна за каких-нибудь два часа превратить человека в урну с мелким пеплом и несколькими костными фрагментами.

Когда-то городские чиновники, намеревавшиеся отступить сюда на пороге ядерной войны, понимали: возможно, им придётся ждать годами, пока радиация на поверхности спадёт. За это время кто-то из них мог умереть. Трупы нельзя просто оставить валяться и гнить. Кремирование было единственным решением. Система выводит дым на поверхность по воздуховодам, которые делают серию поворотов под прямым углом и оснащены радиационными фильтрами; дым от сгорающего тела выходит наружу почти незаметно — в мусорном дыму тлеющей свалки.

Изначально крематор работал от пропановых баллонов, но после распада Советского Союза и ослабления угрозы ядерной войны систему перевели на природный газ — для более эффективной работы в мирное время. Несколько раз в год наставник Спенсера — Майкл Магинти, пятьдесят восемь лет, председатель городского совета, который управляет мэром так, словно она марионетка, а губернатором — словно он всего лишь кукла-рукавичка, — присылает Спенсеру труп, который должен исчезнуть, чтобы избежать риска вскрытия. Буквально прошлой ночью Спенсер сжёг Кассандру Поллак — восемнадцатилетнюю девушку, которая переоценила свою ценность как тайная спутница Магинти; она попыталась шантажировать его, рассчитывая вытянуть для себя больше, чем Магинти был готов ей дать.

Магинти заявляет, что он революционер, а умеренным прикидывается лишь затем, чтобы обмануть публику и добиться избрания. Он говорит, что всегда надеется сыграть крупную роль в разрушении нынешнего порядка. Спенсер Уутон подозревает, что Магинти — всего лишь кабинетный революционер, который слишком любит свои удовольствия и никогда не примет хаоса, необходимого, чтобы разрушить существующий порядок, в котором он процветает. В конце концов, он в городской политике уже тридцать шесть лет — и не совершил ничего по-настоящему героического, например не взорвал здание суда и не забросал церковь зажигательными бомбами.

Если даже любимому наставнику нельзя доверять — он не живёт по собственным принципам, — значит, это общество больно смертельно.

Спенсер переносит свечу к стоящему рядом шкафчику и снимает с полки стеклянную банку, в которой находятся останки Кэсси Поллак. Костные фрагменты, уцелевшие после кремации, лежат в коробке у него в спальне. У него есть хобби: он делает из частей мёртвых — если они хотя бы размером с его большой палец — сложные изделия в технике скримшоу.

Он колебался, стоит ли избавляться от пепла девушки. Держа банку с тем, что от неё осталось, Спенсер ярко вспоминает удовольствие, с которым занимался её телом. Поскольку её задушили подушкой, на ней не было страшных ран, уродующих лицо и фигуру. Когда она, обнажённая, покоилась на каталке, с которой её должны были задвинуть в пожирающее пламя, её совершенное тело светилось отражённым огнём из раскрытой дверцы крематора — и она казалась спящей принцессой из сказки. От жара, исходившего из системы, она была тёплой на ощупь — недолгое время, принадлежавшее только ему, чтобы любоваться.

Если настанет день, когда город наверху будет уничтожен ядерным ударом, Спенсеру придётся пользоваться химическим туалетом. Сейчас наличие городской воды и исправной канализации позволяет ему смыть этот пепел в унитаз. Он так поступал с останками других; но ему отвратительно обращаться с Кэсси так, словно она — нечистоты.

Хотя он знал её совсем недолго, она для него особенная. Она вызывает в нём привязанность, какой он никогда ни к кому не испытывал. В прошлом его тянуло к женщинам, разделявшим его якобинскую идеологию, но ни с одной из них отношения так и не сложились. Они вечно, яростно злятся на несовершенную природу человеческого вида — как и Спенсер. Его злость и их злость неизбежно складываются во взаимную ярость и ожесточение, так что привязанность между ними столь же невозможна, как между тарантулом и скорпионом.

Соитие его не привлекает. Если не считать Кассандры и тех нимф из снов, любое интимное прикосновение к женщине вызывает у него отвращение. Одиночество — удел того, кто дерзает менять мир. Ему остаётся довольствоваться романтикой насилия и разрушения.

И всё же, в минуту сентиментальности, он возвращает банку с пеплом Кассандры в шкафчик, вновь избавляя её от унижения стать содержимым туалета.

Закрыв за собой дверь гастронома, Безымянный быстро скользит в сторону в темноте заброшенного здания, прижимаясь спиной к стене. Останавливается, ждёт.

Он пришёл на сорок минут раньше. Хотя человека, с которым ему предстоит встретиться, проверил Туз Бубен, в такой ситуации всегда разумно прибыть первым — на случай, если другой придёт не один, вопреки полученной инструкции.

Безымянный не супергерой с необычайно острыми чувствами. Он не видит в темноте и не слышит биения сердца на другом конце комнаты. Но интуиция у него не хуже, чем у любого, и лучше, чем у большинства. В течение минуты он ощущает, что здесь он не один.

Он пытается прислушаться сквозь визгливый ветер, терзающий мир снаружи, но присутствие, которое он угадывает, молчит так же, как и он сам.

Если включить фонарь, он сделает из себя мишень.

Поскольку по нескольким произнесённым словам никто не сможет точно определить, где он находится, Безымянный произносит:

— Джеймс?

После паузы другой включает фонарик.

— Меня зовут Джимми. Все так говорят.

Хотя Безымянный и ожидал сюрприза, к шоку вроде этого он не готов.

— Да ты же ещё мальчишка.

— Мне шестнадцать.

— Разве я не это сказал?

В отражённом свете Джимми Фримен — коротко стриженный, с кинематографичным лицом и дерзким, но не злым выражением — говорит:

— Я буду участвовать. Это я всё обнаружил.

Иногда на таких заданиях Безымянному приходится спасать детей из отчаянных обстоятельств. Он выводит их из опасности, а не ведёт в неё — никогда, никогда в неё, по крайней мере сознательно. Мысль о том, что он может отвечать за этого мальчишку, наполняет его ужасом, страхом, что Джимми погибнет, пока будет рядом с ним. Сила этого чувства несоразмерна мгновению; возможно, эмоция, которая его трясёт, — своего рода предзнаменование, предупреждение о грядущей потере… или напоминание о какой-то утрате, уже понесённой в годы, скрытые пеленой амнезии.

Несмотря на важность миссии, он колеблется.

— Я не могу…

Мальчик говорит не вызывающе, а тихо и спокойно:

— Мне пообещали кое-что серьёзное, и я это заработаю. Такова была сделка. И она остаётся сделкой.

Безымянный смотрит на своего маловероятного напарника.

— Пообещали что?

— Дом для мамы без ипотеки, в приличном городке, который ещё не покатился в ад. И сто тысяч — чтобы открыть бухгалтерскую контору.

— А ты-то что понимаешь в бухгалтерии?

— То, чему меня научила мама. Это будет её дело, но я смогу помогать. У меня хорошо с цифрами.

— А твой отец?

— Он уже одиннадцать лет как мёртв.

— Как умер?

— Жестоко. Пять раз выстрелили.

В голосе Фримена не осталось ни капли эмоций.

— Кто это сделал? — спрашивает Безымянный.

— Все делают вид, что не знают. Говорят, может, банда.

— По-твоему, это похоже на правду?

— Он был парикмахером. Не бандитом. Парикмахером.

— Могло быть убийство для посвящения.

Мальчик кивает.

— Чтобы доказать банде, что у тебя кишка не тонка.

— И всегда выбирают невиновного. Парикмахера. Ребёнка.

— В прошлом году здесь убили шестьсот человек. Двадцать два маленьких ребёнка.

— Значит, дело не только в твоём отце.

— Никто не должен жить в таком страхе.

— Твоя злость сильнее твоего страха, но ты хорошо её прячешь.

Фримен молчит.

— Ты просто хорошо её прячешь, — спрашивает Безымянный, — или правда держишь себя в руках?

— Я не горячая голова. Мне не нужна кровь — мне нужно, чтобы было как должно.

— А что для тебя «как должно»?

— Виноват не только тот, кто нажал на спуск.

Хотя ответ он и так чувствует, Безымянный спрашивает:

— Кто ещё?

— Те, кто правит городом. Им на нас наплевать.

— «На нас» — это на кого?

— На любого из нас, кто не в их стае, не в их маленьком кругу.

— Думаешь, это про расу?

— Нет. Сами они всех цветов, а важен для них один — зелёный.

— Деньги, — соглашается Безымянный. — Всегда следуй за деньгами. Но ещё и власть.

Мальчик понимает.

— Им нравится указывать другим, что делать, что нам можно иметь, кем нам можно быть, что нам можно думать — их это заводит. Точно так же, как заводит тех бандюков.

Ветер визжит погребальной песнью над мёртвым районом и уносится дальше — через надвигающееся кладбище высотных надгробий.

— У тебя есть пистолет? — спрашивает Безымянный.

— Нет.

— Точно?

— Я не вру. Меня тошнит от лжи.

— Просто пойми: пистолет есть только у меня. И он — единственный, который нам понадобится.

— Будем надеяться, — говорит мальчик.

Безымянному хочется понять, как история, которую этот парень должен рассказать, могла попасть в поле зрения Туза Бубен. Однако если он спросит, ему придётся объяснить, что он не знает, кто такой Туз и какая организация придумывает его миссии, — а это вряд ли укрепит доверие мальчишки к нему.

— И ещё одно, Джимми Фримен. Дом для твоей мамы, деньги на её бизнес — а что в этом для тебя?

— Только то, чтобы она была в безопасности.

— В другом городе, может, и безопаснее, но нигде не бывает совсем безопасно в этом мире. Уже нет.

— Ладно, тогда просто безопаснее. Это всё равно что-то. Она вдова, теперь в инвалидном кресле, всю жизнь тянула, чтобы было что поставить на стол, и я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Ни разу. Она заслуживает всего лучшего, что только можно.

Голос у него срывается. Он прочищает горло и добавляет:

— Она заслуживает лучшего, чем самое лучшее.

Безымянный долго молча выдерживает его взгляд.

— Нет мотива чище любви.

Джимми Фримен не отвечает, но в отражённом луче фонарика его глаза блестят — в них стоят слёзы, которым он не даёт пролиться.

— Я рискну и возьму тебя с собой, — говорит Безымянный. — Даже в твоём возрасте… может быть, ты из нужной породы. Ты из нужной породы, Джимми Фримен?

После паузы мальчик говорит:

— Может быть. Не знаю. Наверное, узнаем.

Безымянный улыбается.

— Я надеялся, что ты так и ответишь.

Спидо и Пойнтмен катят сквозь бурю на матово-чёрном Caddy Escalade — будто они музыкальные звёзды, расслабленные перед вечерним концертом. Но на деле они просто наркоманы насилия, ищущие неприятностей, которые труднее найти, когда в ледяной ветер на улицах почти никого нет. У «Эскалейда» большие шины с глубоким протектором и полный привод, так что он способен прогрызаться через любую непогоду.

За рулём Спидо говорит:

— Город-то раньше был — та ещё крепкая сука.

Пойнтмен говорит:

— Какой город?

— Единственный город, что я знал. Этот, членоголовый.

— Да он и сейчас крепкий. У него сиськи стальные.

— Ты что за хрень несёшь? У города нет сисек.

— Есть, если он сучка. Ты сам сказал — сучка.

Спидо вздыхает.

— Я к тому, что раньше никакая метель не могла этот город остановить.

Глядя на свои Rolex, Пойнтмен говорит:

— А когда это было?

— Не в какое-то там время сегодня, засранец. Я про время в прошлом — каким он был.

— Мне прошлое не интересно. Я про будущее.

— А про какое будущее ты, типа?

— Дойти до того, что я буду псом из псов.

Спидо, поражённый, говорит:

— Это не будущее, это фантазия.

— У меня есть план. И вообще, чтобы быть псом из псов, нужна злость. Злобы у меня больше, чем у кого бы то ни было.

— Какая у тебя злоба, если я могу называть тебя членоголовым засранцем, а у меня язык всё ещё во рту?

— Это просто твой стиль, Спидо. Я знаю, ты без злого умысла. Но если какой-нибудь говнюк решит, что он король навсегда — типа Доктора Зеда или Вулфпака, — и полезет меня принижать, будет другое. Я отправлю их отрезанные хуи их мамашам с открытками «примите мои приправы о вашей утрате».

— Не «приправы». «Соболезнования». Слушай, если ты когда-нибудь настолько отупеешь, что полезешь на Доктора Зеда или Вулфпака, предупреди меня заранее, чтобы я в Китае оказался, когда всё начнётся.

— А что в Китае?

— Там не будет ни тебя, ни их.

Наклонившись вперёд и щурясь сквозь размазню, которую оставляют на лобовом стекле обледеневшие дворники, Пойнтмен говорит:

— Где соляные машины и плуги? Опять будет бардак, как прошлой зимой.

— А я о чём, — говорит Спидо.

— Иногда я вообще не врубаюсь, что ты говоришь.

Спидо снова вздыхает.

— Ну вот это и печальная правда.

— Да плевать нам. Этот «Эскалейд» прорвётся через любую хрень, — он ещё сильнее наклоняется вперёд. — Какого… Ты это видишь? Впереди, по ту сторону забора?

Спидо видит. За сеткой-рабицей, на тротуаре перед приговорёнными домами рядной застройки двое спешат вперёд, согнувшись против ветра: один большой, другой помельче. Большой одет в навороченную дорогую экипировку — синюю или чёрную, как и положено нормальному мужику: стёганую, с капюшоном. А придурок рядом с ним — в утеплённой жёлтой худи, ещё ярче, чем та хлопковая, которую он носит в тёплую погоду.

— Это он? — гадает Спидо.

— Кто ещё носит эту жёлтую ссыкуньскую шмотку? Я ни разу не видел, чтобы кто-то, кроме Джимми Фримена, так ходил. Он делает это, чтобы нас задеть, — мол, он никогда не станет одним из нас.

— По росту тот, мелкий, вроде как Джимми.

— Притормози, чтобы они нас не увидели. И что они там мутят, в месте, которое всё равно снесут бульдозерами?

— Движуха у них какая-то, — говорит Спидо.

— Какая движуха? Ручки дверные и держатели для туалетной бумаги тырят?

— В большом что-то серьёзное есть — как он двигается. Он не за кошками туда полез, которых бросили. Они что-то мутят. Может, у нас конкуренты.

— Да у нас на этой стороне города конкурентов не было, если не считать тех идиотов, которым Доктор Зед не скормил бы их же вырезанные глаза.

— Всегда найдётся новая клоунская шайка, которая думает, что она будет править.

За забором большой и фрименовский дурачок сходят с тротуара и исчезают между отдельно стоящими домами.

Спидо прижимает Escalade к бордюру.

— У нас шанс. Найдём какую-нибудь тайную операцию, которую Зеду нужно раздавить, — мы поднимемся по собачьей лестнице.

— Собачья лестница? Это ещё что за собачья лестница?

— Это ты про собак начал, не я, — говорит Спидо.

— Собаки по лестницам не лазят. Если нам тут шанс выпал, так мы, может, с хвоста стаи переберёмся в середину.

— Тогда пошли, — говорит Спидо, распахивая водительскую дверь и выбираясь из внедорожника.

Мороз кусает, и ветер воет. Денёк собачий.

Пойнтмен обходит машину сзади, поднимает пятую дверь, отбрасывает коврик пола, открывает крышку ниши со запаской и достаёт магазины на тридцать три патрона для Glock 18 — пистолетов под автоматический огонь, которые и он, и Спидо носят в плечевых кобурах. Такие стволы предназначены для команд охраны VIP, но в этом городе бандюки считают себя очень важными персонами — и с ними обращаются соответственно. Пойнтмен оставляет себе два магазина и даёт ещё пару Спидо. Теперь у каждого по девяносто девять патронов — если понадобятся.

На этой тихой улице, пока погода всё ухудшается, движения почти нет. Спидо ждёт, пока мимо прокрутит шины Lincoln Navigator, взметнув жиденькую волну слежавшегося снега. Когда в поле зрения не остаётся ни одной машины, он и Пойнтмен перелезают через сетку-рабицу и спрыгивают в приговорённый квартал по ту сторону.

Ветер усердно выметает следы с тонкого слоя снега на тротуаре, но отпечатки всё ещё достаточно ясны, чтобы быстро догнать Джимми Фримена и его неизвестного напарника.

Во вторую среду каждого месяца Майкл «Микки» Магинти спускается со своего трона — председателя городского совета — и проводит несколько часов в бункере, месте, которое доказывает ему: нет ничего истинного в той вере, в которой его воспитывали родители. Если бы на земле были ангелы, в Небесах — хор святых, а над всем — Бог, Магинти не позволили бы процветать всю жизнь и получить наказание лишь после смерти. Праведный бог позаботился бы о том, чтобы он испытал хоть какие-то дурные последствия уже в этой жизни — за то, как он ведёт себя с тех пор, как в семнадцать стал ревностным материалистом. Он лжец, вор, растратчик, насильник. Он убивал людей на пути к власти, а добравшись до нынешней позиции, нанимал других, чтобы они убивали за него. Только вчера вечером он задушил Кассандру Поллак подушкой. И всё же он здоров, богаче, чем когда-либо, многие восхищаются, большинство уважает и всем внушает страх. Мэры и губернаторы приходят и уходят, а председатель совета может удерживать должность всю жизнь, если он умён и беспощаден.

Деньги, которые он зарабатывает на бункерном бизнесе, не вносят большого вклада в состояние Микки Магинти. Официально он живёт в скромном доме в районе среднего класса; однако через разные LLC и трасты он владеет великолепным поместьем на океанском берегу на Гавайях, ещё одним — во Флориде, ранчо в Айдахо площадью четыреста двадцать акров и ещё одним поместьем — в одной южноамериканской стране, у которой нет договора об экстрадиции с Соединёнными Штатами. Умелая растрата бюджетных средств и река взяток дополняются деньгами, которые жертвуют в фонд Maginty Cares. Эта освобождённая от налогов благотворительность надёжно приносит двадцать пять миллионов в год, тратит два миллиона ежегодно на помощь матерям-одиночкам, тратит три миллиона на расходы, которые несёт семья Магинти в ходе своего самоотверженного управления фондом, а остальное просачивается в многочисленные банковские счета, над которыми Микки сохраняет контроль — под тем или иным именем. Деньги, которые дают операции в бункере, — сущие пустяки. Но он хочет и их. Да и вообще, основная цель бункера — не ещё один источник дохода, а фонтан социальной дестабилизации, извергающий хаос по всему городу. Опытные лидеры вроде Микки умеют использовать хаос, чтобы их власть росла.

И вот в эту среду утром он предвкушает свой ежемесячный спуск, когда в его офис без записи появляется женщина, называющая себя Порцией Поллак. Нагло пробившись через вестибюль, её останавливает служба безопасности у стола Бриджет Хастингс, грозной секретарши Микки, в приёмной зоне перед его кабинетом.

Получив сигнал, Микки смотрит на компьютере запись этого столкновения. В тридцать девять Порция похожа на Кассандру, которая теперь — пепел. Про дочь она не упоминает, но настаивает, что является родственницей члена городского совета Магинти — родственницей по браку — и что он захочет её увидеть. Она — сила природы, с которой Микки должен считаться, и быстро.

Поскольку у женщины нет сумочки, а охранная электроника, просканировав её, не обнаружила ни пистолета, ни ножа, Магинти распахивает дверь своего кабинета, застав врасплох и двух охранников, и Бриджет Хастингс.

— Порция! Почему ты не сказала, что будешь в городе? Саманта знает? Она мне об этом ни слова не сказала.

Саманта — его жена, к которой он не испытывает ни любви, ни ненависти. Это единственный человек в мире, который пугает его, хотя не потому, что он боится: она убьёт его, узнай она, что он бегает налево. Она знает про других женщин и поощряет его измены, чтобы у него не оставалось сил распускать руки с ней. Но Саманта считает, что пятак из каждого миккиного десятицентовика — её; и если он посмеет обделить её, то однажды ночью проснётся и увидит её с выкидным ножом в одной руке и со своими причиндалами — в другой.

— Я хотела тебя удивить, — говорит Порция Поллак. — Я знаю, как ты всегда любил сюрпризы. Это мальчишка в тебе.

Проходя мимо него по пути в кабинет, она щиплет его за щёку.

Он велит Бриджет удерживать все звонки и закрывает дверь.

Порция Поллак стоит у большого окна с роскошным видом на город, спиной к нему. Он встаёт рядом и смотрит на мегаполис, залитый снегом.

— Где моя дочь? — спрашивает женщина.

— Она заставила меня поверить, что мы друг для друга — тайна.

— Она мне всё рассказывает. Вчера вечером, после того как увидела вас, она не позвонила. Она всегда звонит. Не думайте, что сможете уболтать её остаться с вами. Она может быть по-дурацки романтичной, непрактичной, но так не будет. Разбираться вам придётся со мной, а не с ней. Что вы за мужчина — соблазнять невинную девочку: семнадцать ей было, когда вы впервые с ней переспали, годилась бы вам во внучки?

Так не говорит встревоженная мать. Магинти не играет в чужие игры; он заставляет играть в свои. Она хочет, чтобы ему было стыдно и страшно, чтобы он оправдывался. Как она глупа, думая, что он вообще чувствует необходимость оправдывать что бы то ни было из того, что делает.

— Что я за мужчина? Такой, перед которым Кассандра не устояла. Если тогда ей было семнадцать, то сейчас ей восемнадцать — уже взрослая. А что ты за мать такая, что сплетничаешь с дочерью о её любовниках?

Его дерзость её поражает. Она поворачивается к нему лицом.

— Значит, вы признаёте, что крутили с ней роман, когда она ещё была несовершеннолетней?

— Это никогда не было романом, Порция. Может, она и романтичная, но мне не до этого. Я попользовался ею какое-то время — и пользовал жёстко. Вот и всё. А теперь я отправил её делать аборт.

Эта женщина крепкая, не склонная к проявлениям чувств, но от его бессердечного ответа её лицо каменеет.

— Вы мерзкая свинья.

Он улыбается и качает головой.

— Не буду спорить с вашей оценкой. Очевидно, у вас богатый опыт общения с мерзкими свиньями.

Она пришла с видом уверенности — привыкшая получать желаемое, не способная представить себе иной выход из этой сцены, кроме того, который наметила. Она думала, что обвинение в соблазнении несовершеннолетней заставит его струсить. Его бесстрашный ответ, его презрение к ней и к Кассандре выбивают её из колеи. Если она рассчитывала выжать жирную выплату, то теперь она испугалась.

На этот раз — с подлинной тревогой — она говорит:

— Где моя дочь? Где Кассандра?

— Я же сказал. Я отправил её делать аборт. Уверен, вы знали, что она беременна. Более того, Порция, ты — грязь подзаборная, и я нисколько не сомневаюсь: вы это спланировали вместе — она соврала, будто сидит на таблетках.

Она снова становится той наглой мегерой, какой явилась сюда.

— Скажи, где она сейчас, ублюдок, или я пойду в полицию.

Он хватает её правую руку, прежде чем она успевает отступить, подносит к губам и целует.

— Милая дама, сейчас я дам вам лучший совет в вашей жизни. Завтра один человек предложит вам на тридцать процентов меньше, чем стоит ваша квартира. Продайте ему. Продайте дёшево и заберите те двести тридцать шесть тысяч долларов, что у вас в банке…

— Откуда вы можете знать, сколько?

— Как же мне не знать? Заберите деньги из банка, пока я не решил поручить умному хакеру украсть их для меня. С выручкой за квартиру у вас будет больше шестисот двадцати пяти тысяч долларов. Собирайте вещи как можно быстрее и уезжайте подальше от этого города — туда, где никто не знает, что у вас вообще была дочь, где вам никогда не придётся объяснять её отсутствие, если вдруг она решит к вам не возвращаться. Вы достаточно хороши собой, чтобы вытянуть из какого-нибудь несчастного сукина сына всё, что у него есть. Вы устроитесь. Мир опасен, Порция. Столько преступности. Каждый год столько невинных людей попадает под бандитские перестрелки — и так мало убийств раскрывают. Найдите место поспокойнее, живите там, погорюйте, если нужно, — а потом продолжайте жить.

Её глаза наполняются непролитыми слезами — возможно, больше из жалости к себе, чем к Кассандре. Она дрожит; её страх ничем не прикрыт.

Когда он отпускает её руку, она сжимает кулак и прижимает к груди.

— Что…?

— Вытрите слёзы сейчас, — советует он. — Уходя, вы должны выглядеть так, как утверждали, когда ворвались сюда: родственница по браку, старая знакомая, зашедшая поболтать.

Она пытается снова:

— Что… что вы такое?

— А ты что такое, Порция? Что такое любой из нас? Мы — существа бесконечных желаний и потребностей, движимые жадностью, похотью и любовью к власти. Большинство из вас живёт той или иной ложью. Разница между мной и вами в том, что я знаю, что я такое, и мне не нужно притворяться самому перед собой, будто я — что-то другое, хотя притворяться перед вами всеми я умею мастерски.

Хотя Безымянный получил подробный, записанный на носитель инструктаж по заданию, он не подготовил его к жутковатому величию городского подземелья — героически спроектированного, мастерски построенного и, вплоть до недавних десятилетий, разумно совершенствовавшегося, чтобы отвечать нуждам растущего населения. Огромные ливневые коллекторы, столь же странные, как космические червоточины, прорывающие пространство-время к другим вселенным, — питаемые бесчисленными меньшими притоками; железнодорожные и автотранспортные туннели, идущие параллельно или над ними, полные периодического шума и грохота; поднятые настилы в стенах коллекторов, к которым выходят стальные двери с таинственными символами; узкие боковые проходы, ведущие к лестницам — вверх и вниз, неизвестно куда, — многое в этой затейливой подземной архитектуре старо, словно декорации викторианского романа, но каким-то образом одновременно футуристично, глубоко загадочно, несмотря на свою утилитарную природу.

В луче Tac Light Джимми ведёт Безымянного в этот лабиринт человеческой изобретательности и индустрии. Место это настолько призрачное, что шаг за шагом им кажется, будто они идут не только к столкновению со Злом, но и к какому-то откровению, которое изменит их навсегда.

— Многие главные коллекторы, те, что модернизировали за последние шестьдесят лет, заканчиваются большими приёмными бассейнами, над которыми перекинуты пешеходные мостки, — тихо говорит Фримен; эхо его голоса шепчет вдоль изогнутых серых стен. — Когда мусор оседает, у бассейнов есть водосбросы, которые отправляют воду в реку. Но есть несколько — старых, вроде этого, — которые начинаются на высотах и идут под уклон до самого озера. Здесь приёмные бассейны маленькие и внутренние, и сток, что хлещет из них, всё ещё несёт грязь.

По мере того как большой туннель начинает постепенно поворачивать вправо, пол уходит вниз всё круче. Фонарик уже не единственный источник света. Вдоль левой стены ползёт слабое свечение, словно приближается призрачное присутствие, а затем оно ложится по всей дуге бетона. Когда они огибают поворот, конец коллектора открывается большим диском тусклого зимнего дневного света.

Вертикальные прутья, установленные в шести дюймах друг от друга, не дают любопытным людям пролезть внутрь, но позволяют городскому стоку проходить дальше.

В правой стене, на высоте шести футов над полом, закреплён на петлях металлический люк.

— Замок я сломал, — говорит Джимми Фримен. — Так и не починили.

Он распахивает люк, и там обнаруживается выключатель, управляющий преградой впереди; оказывается, это подъёмная решётка, которая уходит в потолок.

Безымянный и мальчик выходят на галечный пляж, где покров, сотканный бурей, смягчает гладкие камни. За их спинами огромная пасть коллектора врезана в бетонную подпорную стену высотой больше двадцати футов.

Ветер дует со стороны озера, и им приходится щуриться, глядя в летящий снег. В десяти футах от них серые волнишки вылизывают камни дочиста. Если на воде есть суда, их скрывают слоистые саваны струящихся хлопьев.

— Приливы-отливы здесь не такие резкие, как в океане, — объясняет Джимми Фримен. — Но в некоторые ночи пляж уходит под воду на три-четыре фута, и озеро заходит в коллектор. Тогда и приходит яхта — без ходовых огней — и стоит примерно в миле от берега, всегда между часом и тремя ночи.

— Если она в миле от берега и в темноте, откуда ты знаешь, что это яхта? — говорит Безымянный.

— В безоблачную ночь, при полной луне, я видел её силуэт. Рассматривал в бинокль. Она обтекаемая, как прогулочное судно. Большое, но не грузовое. Не промышленная.

— Видел откуда?

— Как только я понял, что они работают под городом, я следил за ними, пока не сообразил, что они возят товар с озера. — Он показывает на верх подпорной стены, высоко над входом в коллектор. — Потом я наблюдал из-за той сетки-рабицы, лёжа на земле. Там полно фабрик, в основном старых, многие заброшены. Некому меня останавливать — я хожу туда-сюда как хочу. В общем, яхта спускает что-то вроде шестнадцатифутового моторного катера с двумя парнями. Они привозят товар. Опять же — без ходовых огней. Катер обычно делает два рейса, иногда три. Он бросает якорь внутри затопленного коллектора — там они и выгружают.

— Патруль на озере никогда не замечает такого подозрительного поведения? — говорит Безымянный.

— Кто-то велит им не смотреть. Этот город полон людей, которые слепнут именно тогда, когда особенно важно видеть.

Пока он идёт по следам в снегу, а Пойнтмен маячит совсем рядом за спиной, Спидо верит: его большой куш уже близко. Единственное, во что он когда-либо верил, — что большой куш однажды изменит его жизнь. Он не верит, что образование куда-то ведёт. Он не верит в тяжёлый труд. Он не верит ни в одного человека, даже в самого себя. Какая хрень с тобой случается — та и случается, и всё, что ты можешь, — выжать максимум из того единственного большого куша, когда выпадет шанс. Он прожигает жизнь, просто болтаясь без дела, изредка перерезая какому-нибудь лузеру горло, если ему скажут, или колотя пистолетом по морде матери какого-нибудь косяка — если шрамы на её лице заставят этого идиота маменькиного сынка сделать то, что нужно Доктору Зеду. Если проходит слишком много недель, когда ему не приказывают кого-то обработать, на него накатывает скука, но тогда всегда найдётся бездомный или какая-нибудь оборванная сучка под мостом — чтобы на ком-нибудь сорваться. Если он сорвёт большой куш, его жизнь изменится так, как Спидо и представить не может. Он знает только одно: он станет кем-то совсем другим и куда более важным, будет жить более захватывающе — и ему будут доступны более горячие женщины, которые его жаждут.

А если его чуйка не врёт, всё это случится с ним благодаря этому ссыклу Джимми Фримену — что, пожалуй, иронично, если Спидо вообще знает, что значит иронично. Год назад, сам по себе, пока Джимми не было дома и мать оставалась одна, Спидо заявился к ним в квартиру — убедить калечную сучку, что жизнь в банде — это самое то для её ссыкливого сыночка. Он хотел научить её уважению. Забавно получилось: у неё оказался нелегальный пистолет, и она заставила его умолять, чтобы она не выстрелила ему в пах. Он подумывал настучать на неё ментам, а потом вернуться, когда у неё уже не будет ствола, — но если бы он так сделал, история о том, как она его унизила, могла бы всплыть, а жить с этим ему не хотелось.

Теперь они с Пойнтменом идут по двум цепочкам следов, ускоряясь, пока воющий ветер стирает отпечатки ботинок. Они спускаются по холму длиной в квартал к городской территории. Кирпичное здание без окон окружено асфальтом, по которому ветер беспрестанно гоняет слой снега толщиной в дюйм. На заборе из сетки-рабицы закреплена выцветшая табличка: ПОДЪЁМНАЯ СТАНЦИЯ 21 / ГОРОДСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ / ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Перешагивая через сломанную калитку, Пойнтмен говорит:

— А что такое подъёмная станция?

— Может, там держали машины, которыми поднимают всякое, — говорит Спидо.

— Что поднимают?

— Тяжёлое.

Вход — сбоку здания, а не спереди, и двери там нет.

Следы проходят мимо тёмного проёма, мимо люка, с которого кто-то смёл снежную корку. На чугунной крышке отлито слово КАНАЛИЗАЦИЯ.

Отпечатки ведут к другому люку — и там же обрываются — в тридцати футах от первого. Крышка отставлена в сторону. На ней отлито: ЛИВНЁВКА.

Спидо и Пойнтмен стоят и смотрят в чёрную дыру. Сквозь отфильтрованный метелью дневной свет видны только первые две перекладины лестницы.

— Куда эти лохи делись? — спрашивает Пойнтмен.

— Вниз куда-то.

— Ты прям гений. Нам бы фонарик.

— И, может, карту ада.

— Нет никакого ада.

— И рая там тоже нет. Ты полезешь в эту тьму?

Откинув капюшон и вынув из кармана мелочь, Пойнтмен опускается на колени у люка и бросает внутрь четвертак.

— Ты что творишь, засранец?

— Слушаю — понять, какая глубина.

— При таком ветре ты ни хрена не услышишь, как монета звякнет.

Пойнтмен бросает сразу несколько монет помельче и прикладывает ухо к темноте.

— Должно быть, очень глубоко.

Спидо, раздражаясь, говорит:

— Это тебе не колодец желаний, членоголовый.

Поднимаясь, Пойнтмен говорит:

— Ну и что мы будем делать?

— А что мы можем? Спрячемся от ветра и подождём. Они ж крышку обратно не задвинули. Значит, вернутся тем же путём.

— Может, не задвинули, потому что тяжёлая. Может, они не вернутся так, как ты думаешь.

— Ага, и, наверное, аллигаторы уже сожрали их там.

Натягивая капюшон, Пойнтмен говорит:

— Вот это я и думаю.

Спидо сплёвывает в снег.

— Нет там никаких аллигаторов, мужик.

— Ты сам сказал.

— Это шутка.

— С аллигаторами не шутят.

Спидо направляется к входу в подъёмную станцию — к тёмному проёму без двери.

Пойнтмен говорит:

— Ты когда-нибудь туда лазил?

— Я и на Луну тоже не летал.

— Значит, ты не знаешь, есть там аллигаторы или нет.

— Нет.

Они укрываются в темноте кирпичного здания без окон, глядя из проёма без двери на открытый люк.

— В пятидесятых, — говорит Пойнтмен, — люди возвращались из Флориды с детёнышами аллигаторов — как сувениры, не больше двух дюймов. Через неделю аллигатор уже четыре дюйма, шесть дюймов, люди пугаются, смывают его в унитаз.

— Брехня. И вообще, если бы это было правдой, аллигаторы жили бы в канализации, мужик, а не в ливнёвках.

— Сначала — да. Но если ты аллигатор, ты ходишь куда хочешь. Теперь они там, внизу, повсюду.

Спидо предпочитает ответить молчанием.

Пойнтмен вздыхает:

— Как думаешь, сколько нам ждать придётся?

— Сколько бы ни пришлось, — говорит Спидо, — похоже, что вечность.

Когда подъёмная решётка опускается за их спинами, Безымянный и его проводник поднимаются по наклонному стоку вглубь от озера, затем входят в меньший боковой приток, где приходится идти, сгорбившись и пригибая головы. Небольшой рюкзак на спине Безымянного время от времени скребёт по потолку. Через несколько сотен ярдов они выходят в туннель такого же размера, как тот, что вёл к озеру. Джимми Фримен объясняет, что этот ход новее — ему полвека. Он отводит ливневые воды в реку.

Вместо вмурованных в стену перекладин здесь открытая лестница ведёт вверх — к узкому служебному настилу на середине высоты туннеля. Они идут по этому широкому выступу двадцать ярдов и останавливаются у панели из нержавеющей стали размером четыре квадратных фута, плотно посаженной на место и, похоже, притянутой девятью болтами с шестигранными гайками.

Передав Tac Light Безымянному и вытащив из куртки рычажные клещи-ключ, Джимми опускается на колени и показывает на болт в правом нижнем углу панели.

— Важен только этот. Остальные — для виду.

Когда мальчишка поворачивает шестигранную гайку, из-за панели доносятся звуки: крутятся шестерни, проворачиваются кулачки, скользят тяги.

— Это не болт, — говорит Безымянный. — Это ключ к какому-то сложному замковому механизму. Откуда ты знал?

— Поставки, что приходят на катере, привозят сюда на тележках. Когда я понял их распорядок, я прятался вон там и ждал, наблюдал.

Он показывает через туннель на трубу диаметром в три фута, выходящую примерно в футе от потолка.

— Я лежал на спине там, где меня прятали тени, но всё равно видел всё в бинокль.

— Далеко тебе пришлось ползти по этой змеиной норе, чтобы добраться сюда?

— Думаю, футов триста по уклону.

— Значит, клаустрофобии у тебя нет.

— Наверху иногда накрывает, но никогда — здесь, внизу. Здесь я свободен.

Шестерни прокручиваются ещё на несколько зубьев, и тяги вытягивают последние четверть дюйма болта из ответной планки. Дверца четыре на четыре фута распахивается внутрь.

Джимми, пригнувшись, пролезает в проём, и Безымянный следует за ним. В просторном помещении по ту сторону уже можно выпрямиться. Справа — пара широких раздвижных дверей грузового лифта. Прямо впереди массивная стальная дверь висит приоткрытой на единственной шарнирной петле толщиной с крупную колбаску-братвурст. Они не боятся, что их обнаружат: до цели ещё несколько дверей и коридоров. В воздухе едва уловимый химический запах — будто его фильтруют от патогенов.

Согласно инструктажу, который Безымянный прослушал накануне вечером, лифт может работать только у того, у кого есть ключ. Поэтому Джимми так и не смог попасть в кабину или добраться до служебной лестницы в шахте, чтобы понять, откуда лифт поднимается. Насколько ему известно, им пользуются только двое: человек, который живёт здесь, внизу, — Спенсер Уутон, — и Майкл Магинти.

Мальчик освещает Tac Light табличку, вмурованную в стену рядом с лифтом: ЭТОТ БУНКЕР УПРАВЛЕНИЯ И КОМАНДОВАНИЯ — ПРОЕКТ НАЦИОНАЛЬНОЙ КОМИССИИ ПО ГОТОВНОСТИ, 1962, УТВЕРЖДЁН ПРЕЗИДЕНТОМ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ.

Национальная комиссия по готовности была сверхсекретным комитетом, в который входили представители ЦРУ, Совета национальной безопасности и каждого рода войск. Сколько таких объектов построили по стране во время холодной войны, установить невозможно.

— Как ты в конце концов вычислил Уутона? — спрашивает Безымянный.

— По людям, которые раз в два месяца привозят оружие. Голоса разносятся по стокам. Одни зовут его Спенсером. Другие — Уутоном.

— А Магинти?

— Его лицо всё время в новостях. Он не губернатор и не мэр, но все знают: он — босс боссов. Наверное, у него на каждого что-то есть. Я видел его дважды, когда он приезжал со своим ежемесячным визитом. Я слышал, о чём он говорил с Уутоном. Я много чего подслушал.

Джимми бывал в бункере и осматривал его помещения пять раз. За многие месяцы почти ежедневных наблюдений — он прислушивался, не заработает ли грузовой лифт, — он изучил распорядок Спенсера Уутона: когда тот покидает своё глубинное убежище и как долго отсутствует. Во время двух таких визитов Уутон возвращался неожиданно — оба раза вместе с Магинти. И в каждом случае мальчик, оставаясь незамеченным, проскальзывал через комнаты и коридоры и уходил, ухитрившись при этом подслушать их разговоры.

Безымянный знает всё это из записи с описанием задания, но его собственный опыт этого подземного мира заставил его ещё сильнее оценить смелость и изобретательность Джимми Фримена.

Теперь Джимми подходит к стальной взрывозащитной двери.

— Таких здесь четыре. Сейчас их все держат приоткрытыми: они слишком тяжёлые, да и механизм закрытия уже не работает так плавно, как в шестидесятых. Впрочем, раз место секретное, двери нужны не столько чтобы держать людей снаружи, сколько чтобы защитить от ударной волны и радиоактивной пыли. Магинти появится почти через час — таков его график, — но Уутон будет в бункере. Отсюда лучше идти тихо.

Сузив луч Tac Light и прикрыв линзу двумя пальцами, чтобы смягчить свет, Джимми открывает дверь и переступает порог в бетонный коридор шириной футов шесть и высотой футов семь; Безымянный идёт за ним.

Внезапная тьма — и несколько быстрых дульных вспышек, ярких, но без звука выстрелов. В ослепительном мелькании Джимми Фримен пошатывается, падает — так же бесшумно, как и оружие, которое его сразило. Он лежит лицом вниз, голова в жёлтом капюшоне повернута набок; в профиль видно: один глаз широко открыт и уже ничего не видит.

Видение сходит на нет; мальчик снова на ногах и идёт дальше по коридору, прочь от своего спутника.

Джимми останавливается, озадаченно оглядывается. Он жестом зовёт Безымянного следовать за ним.

Этот приступ ясновидения потрясает Безымянного, оживляет тот самый страх, который накрыл его при первой встрече с мальчишкой. Хуже того: он чувствует, что в шоке от выстрелов какая-то важная деталь не отпечаталась в сознании — деталь, которая могла бы точно указать момент и место стрельбы. Он не в силах заставить видение повториться. Остаётся лишь надеяться, что жизненно важная информация, если она есть, лежит в подсознании и со временем всплывёт.

Он догоняет Джимми и шепчет:

— Отсюда я поведу.

— Но это я знаю дорогу, и Tac Light у меня.

— Значит, покажешь. Но держись немного позади и будь начеку.

Мальчик сообразителен и быстр.

— Что не так? Что случилось?

— Ничего, — лжёт Безымянный, вытаскивая револьвер. — Инстинкт. Протокол. Мне нужен свободный сектор огня. Теперь — полная тишина.

В приглушённом луче Tac Light они двигаются дальше. Коридор Г-образный. Повернув направо, они упираются в ещё одну взрывозащитную дверь.

Свет в руке Фримена ровный, не дрожит.

Спенсер Уутон, скорее всего, выстрелит первым именно в мальчишку, потому что свет в его руке делает его главной мишенью.

Ничего не поделаешь. Они не смеют включать верхний свет. И даже в такой тесноте Безымянному нужен двуручный хват на Chief’s Special, чтобы при внезапной встрече успеть снять враждебного стрелка прежде, чем убьют его самого.

В своём кабинете Спенсер Уутон сидит за стальным столом с кварцитовой столешницей. Он задрапировал бетонные стены складками алого бархата. Кажется, будто он окружён театром — словно он один-единственный зритель, ожидающий, когда начнётся пьеса на триста шестьдесят градусов. Когда он был мальчишкой, в возрасте от двенадцати до шестнадцати, ему часто снился один и тот же эротический сон: действие происходило в покоях с ало-бархатными стенами, где за ним ухаживали стройные нагие девочки эльфийской красоты. У них были крылья фей, и пока одна из них доставляла ему удовольствие, другая в упоительных судорогах наслаждения летала по комнате. Ещё тогда Спенсер чувствовал, что эти фантастические сны — не только про секс, что девочки — не просто девочки: эти восторги сна были насыщены символами, которых он не умел истолковать. С тех пор как сны прекратились, он жаждет, чтобы они снова возвращались регулярно; он уверен, что есть нечто, что он может сделать — и этим заслужить такие сны на всю оставшуюся жизнь. Они преследуют его.

Возможно, если он добьётся успеха с начальной школой, ему воздастся — и сны возобновятся. При свете лампы он изучает фотографии школы, которые сделал во время одной из своих вылазок.

Микки Магинти раздобыл архитектурные планы и спецификации инженера-строителя, по которым возводили эту школу. Он также предоставил сведения о нынешней системе безопасности и протоколах экстренной эвакуации.

Чтобы вооружённому преступнику было не так просто проникнуть внутрь, все внешние двери оборудованы пуленепробиваемым стеклом и электронными замками, которые при угрозе могут быть активированы сотрудником охраны или администратором — так, чтобы опасность осталась снаружи. Однако в руках того, кто способен вмешаться в систему, эта же защита может обернуться ловушкой для тех, кто окажется внутри.

Подрядчик выиграл пакетный тендер — построить одну начальную школу и две средние. Он был щедр с политиками и ключевыми бюрократами. Чтобы отбить свои вложения, он брал откаты от субподрядчиков и поставщиков, а те, в свою очередь, возвращали себе деньги, прибегая к материалам и технологиям худшего качества. В результате достаточно целенаправленного разрушительного воздействия, чтобы вызвать цепную реакцию конструктивных отказов; а поскольку здание отапливается природным газом, повреждение коммуникаций превратит рушащуюся школу в огненный ад.

Страх необходим, чтобы навязать обществу перемены. Граждане, подвергаемые непрекращающемуся террору, охотнее отдают свои эгоистические свободы — якобы ради лучшего мира для всех. Когда целью становятся невинные дети, послание, адресованное толпе, таково: никто не в безопасности; а те, кто это делает, настолько правы в своей цели, что не оставляют себе места ни для сентиментальности, ни для милосердия.

В мягком свете лампы на фотографиях, которые сделал Спенсер, видно детей на школьной площадке в тёплый сентябрьский день. На них нет курток. В некоторых — тонкая, эльфийская стать; некоторые схвачены на бегу, в игре, почти так, словно у них есть крылья и они вот-вот взлетят. Они напоминают ему фей-любовниц, которые давным-давно дарили ему наслаждение во сне. Он осмеливается думать, что, погибнув при разрушении школы, они снова будут жить в его снах — превращённые в крылатых сильф, предназначенных ему, чтобы он наслаждался ими ночь за ночью, в восторге за восторгом.

За следующей взрывозащитной дверью второй Г-образный коридор поворачивает на девяносто градусов влево, а не вправо, как и предыдущий; а за третьей взрывозащитной дверью последний Г-образный проход поворачивает направо. Эти смены направления задуманы исключительно для того, чтобы помешать радиации, которая распространяется по прямой, но проект кажется избыточным, учитывая, что это убежище должно находиться как минимум в семидесяти футах под городом, запечатанное под массивными пластами бетона и коренной породы.

Это сооружение одновременно серьёзно и нелепо: его придумали безумцы, неспособные увидеть комизм в том, чтобы годами прятаться от Армагеддона в этой змеиной яме в ожидании того дня, когда они поднимутся и станут править руинами наверху. Если они не перебили бы друг друга в бункере, то, выбравшись на поверхность, никто из них не умел бы ни пахать землю, ни ухаживать за скотом, ни чинить подошвы, ни починить двигатель, ни изготовить антибиотики… Единственным их ремеслом была бы политика, а у любых ободранных выживших, которые ещё держались бы за жизнь на поверхности, этой политики было бы вдоволь — навсегда.

Четвёртая взрывозащитная дверь движется почти беззвучно на хорошо смазанной массивной шарнирной петле. Пространство за ней открывается в янтарном сиянии двух толстых свечей в прозрачных стеклянных чашах; их пламя пульсирует на сквозняке.

Джимми Фримен выключает свой Tac Light и следует за Безымянным в приёмную. Здесь есть стол, офисное кресло и два стула с прямой спинкой — образца 1962 года. Возможно, сюда являлись новоприбывшие, ища спасения в часы перед Третьей мировой, предъявляли членские карточки Клуба дураков, проговаривали литанию паролей и контрпаролей.

С межконтинентальными баллистическими ракетами, способными доставить свой заряд, возможно, через одиннадцать минут после запуска, Безымянный задаётся вопросом, почему те, кому было обещано убежище, воображали, что у них будет достаточно времени добраться сюда, прежде чем их испарит.

Этот спуск с того мгновения, как Безымянный последовал за Джимми в люк во дворе подъёмной станции, был потусторонним, но этот порог означает переход от одной лишь странности к тревожной жути. Суровая, утилитарная мебель намекает, что это первая остановка в версии Ада, которая окажется лабиринтом демонических бюрократов; ярко-жёлтые стены должны издеваться над безнадёжностью всех, кто сюда входит; а мягко мерцающие свечные огни — предварять более жаркие и вечные пожары впереди.

Зажгли ровно столько свечей — одну тут, две там, максимум три рядом, — чтобы можно было найти дорогу через комнаты и коридоры, которые, по прикидке Джимми, занимают десять—двенадцать тысяч квадратных футов. Жестами, не словами, мальчишка ведёт их вперёд — не впереди Безымянного, а держась сбоку. Пульсирующие язычки огня рисуют на стенах ярких саламандр, которые юрко взбегают вверх, и отбрасывают тени, корчащиеся так, будто это измученные духи, обречённые этим катакомбам. Безымянный думает о том, откуда может прилететь пуля, чтобы внезапно оборвать жизнь юного Джимми.

У Микки Магинти есть штатный шофёр — когда он в нём нуждается, — но, отправляясь в бункер, он всегда водит сам. Его Lincoln Aviator прокладывает путь через снег так же плавно, как самолёт — через облака.

Бункер был сверхсекретным, когда его построил Инженерный корпус армии США в 1962 году, за год до рождения Микки. В строительный департамент не подали никаких планов. Ему было двадцать восемь, когда Советский Союз рухнул и холодная война закончилась. Два года спустя он стал председателем городского совета — самым молодым за всю его историю.

Чиновники, которым разрешили занять бункер в случае ядерной войны, подписали соглашения о неразглашении с жёсткими наказаниями за нарушение. Никто из них так ни разу о нём и не заговорил. К концу девяностых все они либо умерли, либо, пошатываясь, как пьяницы, ходили по краю деменции.

До Микки доходили слухи о бункере. Он потратил много времени и усилий, чтобы подтвердить его существование. Понимая, что объект может пригодиться, если держать его в строжайшей тайне, он предпринял всё возможное, чтобы правду задавить, а местоположение оставалось неизвестным. После того как — по настоянию Микки — объект передали городу, федеральное правительство отправило проект в дыру памяти, куда бюрократия привычно сгребает все свидетельства пустой траты денег.

Оголовок шахты лифта, обслуживающего бункер, размещён в здании без окон. Оно стоит на участке, окружённом забором из сетки-рабицы, поверх которого натянута бритвенная проволока. Таблички объявляют, что здесь перерабатывают опасные медицинские отходы, и предупреждают о смертельной угрозе токсичных материалов. Стены — трёхфутовой толщины, из армированного сталью бетона, а сдвижные стальные ворота приводятся в действие мощным мотором, как на тюремных воротах, и подчиняются пульту Микки.

Эти монументальные гаражные ворота — единственный вход. Микки заезжает внутрь. Он ждёт во внедорожнике, пока большие ворота не закроются. Потом выходит из-за руля.

Верхний свет включается автоматически, открывая один большой зал — футов сто в длину и сорок в ширину, с потолком в двадцать футов. Когда он захлопывает водительскую дверь, звук отдаётся по этому пустому пространству, как глухой удар крышки гроба.

Дважды в месяц средний сын Микки, Лиам, оставляет здесь машину, а Спенсер Уутон набивает её оружием, заказанным у нелицензированных дистрибьюторов. Поскольку у Лиама есть компания, сдающая в аренду спецтранспорт государственным и частным структурам, эти поставки делают на скорых, броневиках, фургонах мобильных библиотек и тому подобном.

Грузовой лифт, который можно запустить только ключом, глухо поднимается из глубины, когда Микки отдаёт команду. У старшего сына, Патрика, есть компания, которая устанавливает и обслуживает лифты в нескольких сотнях высотных зданий; и только Патрик и его сын, Фелан, лично поддерживают в рабочем состоянии эту древнюю модель — без договора и без каких бы то ни было записей об обслуживании.

Микки Магинти верит в американскую мечту — в том виде, как он её понимает, — и знает, что американское процветание держится на десятках тысяч малых бизнесов. Иногда открыто, но чаще через подставные компании семья Магинти — включая других его детей, Коннора и Анджелику, — вносит свою лепту в то, чтобы экономика расцветала. Их многочисленные бизнесы, возможно, не так малы, как семейная аптека или бар на углу; однако они бесспорно малы по сравнению с Apple или Microsoft. Микки горд тем, что он, маленький парень из своего района, заслужил свою долю мечты. Страна станет куда лучше, когда десятки тысяч малых бизнесов, принадлежащих менее компетентным предпринимателям, будут сведены в руках нескольких сотен визионеров вроде него самого, когда придёт революция — хотя он и сам не может определиться, насколько скоро революция желательна.

Лифт прибывает. Микки входит, снова пользуется ключом и спускается вниз.

Спенсер Уутон с лупой в руке разглядывает детей на фотографиях школьной площадки. Он задаётся вопросом: будет ли прикосновение к ним вызывать у него такое же отвращение, как прикосновение к взрослой женщине. Он почти уверен, что да. Хотя эти резвящиеся дети немного похожи на эротических крылатых нимф из его подростковых снов, они всё же люди, а человечество — то самое, что вызывает у него омерзение, как у других вызывают омерзение тараканы. Единственный человек, к кому он может прикасаться интимно без отвращения, — он сам.

Согласно данным департамента образования, в этой школе учатся 384 ребёнка — число смертей, достаточное, чтобы вселить ужас в сердца всех родителей города, а возможно, и всей страны.

Эта перспектива так очаровывает Спенсера, его внимание так цепко приковано к детям на снимке, что он не замечает двоих мужчин, пока те не оказываются перед его столом. У одного — пистолет.

Как обычно, Спенсер носит рубашку навыпуск, и револьвер плотно сидит в кобуре на его правом бедре, под рубашкой. Кроме того, в верхнем правом ящике стола лежит пистолет. Он вооружился не потому, будто ожидает, что сюда когда-нибудь доберутся опасные незваные гости, — а на случай того дня, когда Микки Магинти больше не будет в нём нуждаться.

Положив лупу так, что она застучала по столешнице, Спенсер старается не вести себя как человек, у которого под рукой огнестрел. Он защитно скрещивает обе руки на груди. Жалость к себе, рождённая жизнью чужака, позволяет ему по требованию вызывать слёзы.

— Не делайте мне больно. О боже, пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что вы захотите.

Сойдя с грузового лифта, Микки Магинти идёт по Г-образным коридорам, минуя взрывозащитные двери, оставленные приоткрытыми, и выходит в бункер.

Здесь есть верхний свет, и нет ни одной причины им не пользоваться. Электричество перехвачено у энергокомпании; счёт за него никто не выставляет. И всё же Уутон требует свечного освещения, что раздражает Микки: это выглядит слишком нарочито, театрально, мелодраматично и женственно.

Микки никогда не доверял Спенсеру полностью. Бледный, без намёка на щетину, с выцветшими голубыми глазами, этот человек производит потустороннее впечатление. Он по-детски непосредственен, с загадочной улыбкой и фейскими манерами. Разумеется, даже если хорошо платят, любой якобинский революционер с тремя университетскими дипломами, готовый — более того, жаждущий — жить один в этой безоконной норе и планировать террористические атаки, на которые ему не хватает духу решиться, вряд ли отличается ослепительным характером.

И всё же в последнее время Микки подозревает: придёт день, когда Спенсер сделает нечто такое, после чего его придётся отправить в кремационную систему PowerPak. Подобрать ему замену будет делом тонким, однако в этом городе найдётся подходящий пул единомышленников с хорошим образованием — из тех, кого можно будет выбрать.

Он идёт через освещённые свечами помещения к кабинету, обитому бархатом.

— Ну и где, чёрт возьми, мой Призрак оперы? — окликает Микки: он знает, как Спенсера бесит это сравнение.

Благодаря долгим и терпеливым наблюдениям Джимми Фримен знает, что Магинти всегда прибывает в одно и то же время — не раньше и не позже больше чем на пять минут, — но сегодня он на полчаса опережает график. План состоял в том, чтобы обезвредить Спенсера Уутона, связать его по рукам и ногам и затем устроить засаду на члена городского совета. Больше — нет.

Когда Магинти отпускает свою шутку про Призрака Оперы, его голос звучит совсем рядом, так что человек, который не Рекадо де Вердад, поворачивается к открытой двери; и тут же Уутон откатывает кресло от стола и начинает подниматься, выдвигая ящик.

Шесть лет Джимми был призраком под городом, бродил по лабиринту ходов, оставляя не больше следов своего присутствия, чем оставил бы дух. За двадцать месяцев с тех пор, как он обнаружил торговлю оружием, он крался в это место, чтобы его исследовать, ни разу не оставив следов вторжения.

Теперь он превращается из безобидного призрака в разъярённого полтергейста: прыгает на стол и бросается на Уутона. Пистолет, который был в ящике, теперь у Уутона в руке. Джимми врезается в этого мерзавца, и Уутон, пошатнувшись, падает обратно в офисное кресло, а оружие оказывается между ними. Выстрел — самый громкий звук, который Джимми когда-либо слышал.

Когда Магинти появляется в дверном проёме, глаза у него расширяются при виде дула Chief’s Special калибра .357, наведённого ему в переносицу с расстояния меньше четырёх футов.

Не успевает член совета поднять руки, как за спиной у Безымянного что-то грохочет, раздаётся выстрел, затем — ещё один удар. Он поворачивает голову и никого не видит: Фримен и Уутон, очевидно, на полу, по ту сторону стола.

Когда Магинти шарит под полами пальто, пытаясь нащупать то, что у него, возможно, припрятано, Безымянный тут же снова разворачивается к нему, всаживает колено ему в пах, бьёт предплечьем снизу под подбородок, оглушает пистолетом по голове сбоку — и отступает, чтобы член совета не рухнул ему на ботинки. Магинти складывается в бессознательность с грацией штабеля кирпичей.

Когда пистолет Уутона снова грохочет, по Безымянному прокатываются судороги ужаса: он уверен, что видение сбылось, что Джимми мёртв, что он подвёл мальчишку. Он обходит стол и видит Уутона, распластанного на спине. Паренёк поставил одно колено ему на грудь — и пистолет теперь у него.

— Кто ранен? — спрашивает Безымянный.

— Стол, — говорит Джимми. — Он ранил его дважды.

— Ты умеешь обращаться с оружием? — спрашивает Безымянный.

— Навёл и нажал на спуск.

— Не техника мастера-снайпера, но на сейчас сойдёт. Держи его прижатым и чтобы молчал, пока я разберусь с Магинти.

Оружейную освещает больше свечей, чем любую другую комнату, — пожалуй, три десятка, — словно это не святилище в память о тех, чьи жизни будут отняты этим оружием, а, напротив, алтарь в честь тех, кто нажмёт на спуск.

Окидывая взглядом ряд за рядом металлических стеллажей, Безымянный прикидывает: здесь пять или шесть тысяч стволов, инвентаря на миллионы долларов. По словам Джимми, товар оборачивается трижды в год.

Парень был напряжённым, туго заведённым праведной злостью, но теперь прежде подавленная горечь заостряет его лицо и проступает в голосе.

— Взятки, откаты, городские контракты, отданные друзьям семьи, пожертвования в липовый фонд Магинти, — всего этого им никогда не хватает. Ему ещё нужно зарабатывать на продаже оружия с чёрного рынка, чтобы бандиты и прочие зомби доказывали, какие они крутые, убивая маленьких детей, старух и людей, которые просто пытаются честно жить.

— Вроде твоего отца, — говорит Безымянный, кладя руку мальчишке на плечо.

— Вроде моего отца.

— С Магинти, а тем более с Уутоном, дело не только в деньгах. Вообще-то это почти не про деньги. Уутон последние годы притих, но долгое время он был повсюду в интернете — со своими тирадами и манифестами.

— Да. Я его пробил. Читал его дерьмо. Да кто он вообще такой был? Что он вообще сделал? Он хоть раз держал настоящую работу — был парикмахером настолько хорошим, что к нему записывались на каждый день? Всё, чем этот болван был всю жизнь, — мечтатель, которому снятся больные мечты; ненавистник, ненавидящий всё, кроме власти и смерти.

Под ладонью Безымянный чувствует, как по Джимми Фримену пробегает дрожь — наэлектризованный ток эмоций.

— Ты кое-что из себя представляешь. Твой отец гордился бы тобой. А теперь тебе пора уходить.

— Нет. Я здесь до самого конца.

Безымянный убирает руку с его плеча.

— Насколько мне сказали, это не входило в сделку.

В свете множества свечей мальчишка выглядит почти канонизированным мучеником.

— Если ты вызовешь копов, даже со всеми этими доказательствами, какой-нибудь судья его отпустит. Такие, как он, всегда выходят сухими из воды.

— Я не вызываю полицию. Система уже больше тридцати лет не способна разобраться с Магинти. А Уутон — из тех, кого слишком легко превратить в очередного героя контркультуры: его лицо на майках и плакатах.

Джимми оглядывает оружие так, будто каждый ствол здесь — тот самый, из которого убили его отца. Он снова встречается взглядом со спутником.

— Так что ты с ними сделаешь? Как вообще добиться хоть какой-то справедливости?

— В этом мире лжи справедливости мало, Джимми. Меня не интересует справедливость. Меня интересует истина. Это разные вещи. Я заставляю таких, как Магинти и Уутон, встретиться лицом к лицу с истиной — и с её последствиями.

— Какими?

— Тебе не нужно знать подробности.

— Но нужно.

— Тогда ты становишься соучастником.

— Это делает меня ответственным. Это разные вещи.

Безымянный обдумывает сказанное — и того, кто это сказал. Если Джимми и был мальчишкой, когда всё это началось, теперь он им уже не был.

— Ты не можешь заставить меня уйти, — говорит он. — Мне нужно знать, чем это закончится, что дело доведено до конца, что они заплатят за всех, кто погиб из-за них. Они не вооружают честных граждан. Они вооружают головорезов, заранее зная, что будет. Я хочу быть здесь ради… ради чего угодно.

Видение, в котором этого юношу сражает выстрел, похоже, не сбылось: опасность миновала, когда Магинти и Уутон оказались обездвижены. Иногда предчувствия — не о том, что обязательно случится, а о том, что может случиться, если Безымянный не будет осторожен.

Он уступает.

— Мы доведём это вместе. Но по-человечески иногда бывает жалость и к дьяволу. Может быть, через годы ты будешь мучиться… раскаянием.

— Не за этих дьяволов, — уверяет его Джимми.

В комнате с бархатными стенами, при свете настольной лампы и в отблесках свечей, расставленных на другой мебели, оба дьявола лежат на полу: на запястьях и лодыжках — пластиковые стяжки. У Уутона волосы свисают мокрыми прядями на залитое потом лицо: он вымотался, тщетно пытаясь вырваться. Магинти только что пришёл в себя и, похоже, думает, что сможет растворить свои путы потоком едких, ядовитых ругательств.

Безымянный предлагает им созерцать дуло Smith & Wesson. Нескольких секунд медитации над этой тёмной дырой достаточно, чтобы оба мужчины стали внимательнее. Безымянный описывает судьбу, которую они заслужили. Осуждённые так уверены, что надежды для них больше нет, так оцепенели, обдумывая ужас, который их ждёт, что не находят слов, — хотя до сих пор умели добиваться своего, превращая слова в ложь.

Когда Джимми тянет на себя стальную дверь бункера, закрывая её, Безымянный снимает рюкзак и опускается на колени, чтобы достать из принесённых инструментов и материалов всё, что ему нужно.

— Я всё думал, — говорит он, — как ты нашёл людей, с которыми я работаю.

— Я не нашёл. Я рассказал дяде Форесту, что узнал, что нашёл здесь, внизу, — и он понял, что делать. Он брат моей мамы. Он самый лучший.

— Но откуда он вообще знал о нас? Мы уж точно не рекламируемся.

— Дядя Форест — коп. Один из хороших. Такие есть. Может, даже большинство. Но он говорит: в этом городе даже полиция не может двинуться против Магинти и кого-либо из их шайки. Окружной прокурор тоже из них — он сам и все в его конторе. Так кто же вынесет обвинение в суд? Губернатор и генеральный прокурор не менее коррумпированы, чем Магинти, и именно он посадил их туда, где они сегодня сидят.

— Значит, твой дядя знал о нас… откуда?

— Щупальца.

Надев тонированный защитный щиток, Безымянный переспрашивает:

— Щупальца?

— Дядя Форест сказал: есть люди, которые держат щупальца на копов вроде него — на копов, которым они по какой-то причине доверяют. Он не знает, кто они такие, но их настоятельно рекомендуют люди, которым он доверяет. Им нужно знать всё о делах, которые никогда не доходят до обвинения, хотя должны бы; о преступниках, которые виновны до чёрта; о железобетонных делах, к которым никто не прикасается из-за того, кто там плохие парни, потому что они богатые или сидят высоко в политике. Сейчас у нас две системы правосудия: одна — для них и им подобных, другая — для всех остальных.

Безымянный почти никогда не задумывается о том, кто составляет для него задания и снабжает всем необходимым, чтобы их выполнить. Несомненно, эта его нелюбопытность запрограммирована вместе с амнезией. Хотя он знает об организации, которой служит, очень мало, её ресурсы впечатляют. Если у них есть щупальца к копам, значит, есть они и к самым разным потенциальным информаторам — и в государственном, и в частном секторе.

Натянув пару толстых перчаток, он говорит:

— Лучше отойди футов на десять-пятнадцать.

— Я чем-нибудь могу помочь?

— Сынок, ты уже сделал больше, чем я. Я закончу здесь через пару минут.

Микки Магинти верит, что единственная настоящая любовь — это любовь к самому себе, а те, кто утверждает, будто любит других, — либо мошенники худшего пошиба, либо дураки, которые не понимают самих себя. Люди — хищники. Хищникам некогда предаваться сентиментальности, если они хотят не быть сожранными другими хищниками. У него есть жена, Саманта, которую он не любит, и у него было много «любовниц», которых он презирал — просто потому, что нуждался в удовольствии, которое они ему давали. Когда-то политикам требовалась жена, чтобы считаться респектабельными. Саманта — идеальная супруга: у неё подходящий вид, она из приличной семьи и она — безжалостная сучка.

Никогда ещё Микки не любил себя так отчаянно, как сейчас, после того как этот сукин сын приговорил его к медленной и мучительной смерти. Он одержим самим собой и не намерен принимать судьбу, которую на него обрушили. Голова раскалывается после удара револьвером по черепу, горло саднит, челюсть в синяках, но как только те, кто его запер, уходят из комнаты, он, перебирая связанными руками, ёрзает по полу и садится, прислонившись спиной к стене, обитой красным бархатом. Подтягивает колени к груди и, даже со стянутыми кистями, ухитряется задрать правую штанину, обнажая чехол, прикреплённый к икре липучкой Velcro. Он вытаскивает из чехла выкидной нож, щёлкает, раскрывая лезвие, подносит его к себе и пилит пластиковую стяжку.

Спенсер Уутон бесполезен. Он лежит на полу, вялый, как бесхребетная медуза, и рыдает, будто ребёнок. Он сдался. Уутон не больше революционер, чем Микки — танцовщик на шесте в мужском клубе. От одного его вида Микки мутит.

Едва руки оказываются свободны, он принимается лихорадочно перерезать стяжку, связывающую лодыжки, — и та рвётся меньше чем за минуту. Он вскакивает на ноги. Его пистолет — но не пистолет Уутона — оставили на столе. Он хватает оружие.

Пока в носу жжёт вонь роз, он торопливо несётся через лабиринт помещений бункера; от его движения тянет сквозняком, и свечные огни раздуваются и качаются, а огромные крылатые пятна света и тени трепещут по стенам — будто это лаборатория безумного учёного, который разводит чудовищных мотыльков.

В приёмной он подходит к взрывозащитной двери и пытается открыть её — безуспешно. Эта стальная плита так плотно подогнана к раме, что не поддаётся, но он слышит снаружи слабое шипение ацетиленовой горелки: его тюремщики работают по ту сторону. Дверь не просто заперта; как и обещал тот, кто оглушил его, её заваривают намертво.

Без удовольствия, не испытывая ни малейшего морального удовлетворения от этой работы, но напоминая себе о множестве детей, которые либо становились сопутствующими потерями в бандитских войнах, либо оказывались намеренными мишенями психопатичных головорезов, Безымянный приваривает дверь к раме в трёх местах.

Если истина вообще что-то значит, тогда ты обязан действовать, когда узнаёшь неоспоримую правду о великом зле, которое было совершено. Бездействие перед лицом такого твёрдого знания — в лучшем случае трусость; в худшем — отказ признавать ценность истины, признание в том, что ты предпочитаешь жить во лжи, невзирая на ужасы, которые метастазируют из нарастающей, наслаивающейся лжи.

Он не самосудник. Самосудники действуют на эмоциях, а не по разуму; по одному лишь подозрению, а не по истине. Они берутся за дело даже тогда, когда закон справедлив, а суды безупречны. Если бы закон десятилетиями не перекраивали из инструмента правосудия в инструмент политического контроля, если бы окружные прокуроры, генеральные прокуроры и обвинители не выбирали слишком часто защищать, а не преследовать преступные элиты из своего круга, не было бы Туза Бубен, не было бы организации, намеренной приносить истину и её последствия таким, как Магинти, и Безымянного здесь бы не было.

Теперь, когда взрывозащитная дверь стала неподвижной преградой, способной простоять века, Безымянный следует за Джимми Фрименом по Г-образным коридорам к грузовому лифту в вестибюле. Большая кабина стоит на этом уровне — там, где Магинти оставил её, когда прибыл. Через десять минут, когда Безымянный закончит с механизмом лифта, он уже не заработает. Если когда-нибудь любопытная душа спустится по семиэтажной шахте по служебной лестнице и войдёт в кабину через потолочный люк, она обнаружит, что раздвижные двери приварены намертво.

Жалкое создание по имени Спенсер Уутон не в силах устоять на ногах. Хотя его запястья по-прежнему связаны, пластиковую стяжку, соединявшую лодыжки, разрезали, однако он шатается так, будто всё ещё в кандалах. Его жалость к себе и страх таковы, что он не может перестать рыдать. Каждый раз, когда он падает на колени, его приходится подталкивать, чтобы он поднялся. И всё же он повинуется Микки Магинти и, спотыкаясь, ковыляет по бункеру к его последней камере.

Микки давно понял: большинство революционеров, хоть и заявляют, будто хотят разрушить систему, чтобы быть свободными, на деле жаждут преклонить колени перед самыми жестокими хозяевами своей идеологии. Они — разрушители, а не созидатели. На каком-то глубинном уровне они это осознают и жаждут, чтобы им сказали, какую роль они должны играть в новом мире своих грёз. Разрушив цивилизацию, они порабощают себя Гитлеру, Сталину, любому восходящему тирану — и дальше находят бездумное удовольствие в том, чтобы быть верным насекомым улья, забыв о свободе.

Перспектива оказаться взаперти с омерзительным Уутоном хотя бы на один день — не говоря уже о неделе или дольше — для Микки невыносима.

В кремационной камере, после того как включают свет, Уутон делает, что ему велят: без возражений взбирается на трупный стол и, очевидно, не имеет ни малейшего представления о том, что задумал Микки. Было бы приятно пристегнуть его ремнями, запустить крематор и скормить ему его живьём, но он вряд ли останется в неведении достаточно долго, чтобы этот сценарий успел развернуться. Вместо этого Микки убирает пистолет в кобуру и ножом дважды полосует Уутону горло: сперва правую сонную артерию, затем левую. Потрясённый реальностью своего положения, Уутон хватается за горло. Но когда кровь уходит так быстро и в таком объёме, смерть стремительно проходит от мозга по всему телу.

Микки вытирает нож о брюки Уутона и убирает его в карман. Он запускает печь. Он отдаёт труп Уутона пламени и закрывает дверцу. Он гасит свет в комнате. В мерцании свечей и в навязчивом запахе роз он проходит в большую кухню, где выбирает из винного шкафа бутылку хорошего каберне.

Он намерен провести время как можно приятнее — до тех пор, пока его не спасут. Хотя об этом месте остальному миру ничего не известно, его сыновья знают о нём и скоро придут за ним. Тогда он выяснит, кто те двое, что осмелились выступить против него. Они пожалеют, что вообще родились, и будут молить о смерти такой же быстрой, как у Уутона.

С лифтом, выведенным из строя так, что его уже не починить без серьёзного ремонта, и с раздвижными дверями, заваренными намертво, Безымянный следует за Джимми из вестибюля и через панель четыре на четыре фута, которая служит входом в бункерный комплекс. Оказавшись на узком служебном настиле на середине высоты огромного коллектора, Безымянный держит Tac Light, пока Джимми закрывает панель и рычажными клещами-ключом работает с болтом в правом нижнем углу — тем самым, который приводит в действие скрытый замковый механизм.

Парень действует быстро и уверенно, затем забирает Tac Light и ведёт путь вниз по открытой лестнице — к полу коллектора. Всю дорогу обратно к подъёмной станции в приговорённом квартале, где они впервые спустились под землю, он не говорит ни слова.

Он ждал одиннадцать лет, чтобы кто-то заплатил за убийство его отца, и шёл на огромный риск, когда выяснил, откуда берутся нелегальные, неотслеживаемые стволы, которыми отравлены город и штат. Он из правильного теста. Тут без сомнений.

Однако любовь к истине и мужественное сердце неизбежно идут в паре с совестью — это комплект. Его молчание — мрачное, тяжёлое; наверняка он мучает себя вопросами о правоте того, что они сделали. Джимми знает: чистое зло существует и ему нужно противостоять, но он слишком молод, чтобы понимать, насколько зло неумолимо, насколько оно непримиримо. Он ещё не осознал, что любой, кто встаёт против зла, может позволить себе долю жалости к тем, кто отдаётся пороку, — но никогда не должен сочувствовать им. Природа раненой змеи — кусать и травить каждого, кто пытается выходить её и вернуть к жизни.

Когда они переходят из большого коллектора в другой, едва ли более чем вполовину меньшего диаметра, где до бетонной дуги над головой остаются какие-нибудь дюймы, Безымянный размышляет, стоит ли — и как именно — поговорить с Джимми о природе зла.

Парень останавливается в десяти футах от выхода к вертикальному коллектору, через который они вошли более двух часов назад. Чтобы облегчить возвращение, они не стали затаскивать на место тяжёлую чугунную крышку люка. В бледном свете, падающем из этого проёма, снежинки судорожно дрожат и сыплются вниз — вышвырнутые из дня визгливым ветром.

Джимми поворачивается боком, чтобы Безымянный мог видеть поверх его плеча. Луч Tac Light высвечивает россыпь ярких монет на тёмном бетонном полу. Если их бросили через открытый люк, они несколько футов катились и подпрыгивали, прежде чем замерли. В этих обстоятельствах пятьдесят три цента мелочью выглядят столь же загадочно, как странный тотем, поднятый археологами из раскопа.

Эти блестящие монеты раньше здесь не лежали. Если бы они высыпались из кармана того, кто спустился в погоню за Безымянным и Джимми, нападение уже непременно произошло бы. То, как это маленькое подношение оказалось здесь, менее важно, чем то, на что оно намекает: наверху, при дневном свете, может скрываться кто-то потенциально враждебный.

Они отходят от монет, и Джимми говорит:

— В этом районе есть и другие выходы, хоть ни один и не такой удобный, как этот.

— Только скажи, что нам не придётся перебраться из ливнёвки в канализацию.

Джимми ухмыляется:

— Так это не работает.

— Вот и хорошо. Это новые ботинки.

Даже в самую хорошую погоду Спидо — не любитель природы, а в такой день ему бы куда больше хотелось сидеть в бильярдной или в баре, где в задней комнате режутся в покер. Но вот он торчит на подъёмной станции вместе с Пойнтменом, задубев до чёрта, и уже не уверен, зачем вообще. Два часа назад это казалось хорошей идеей — залечь и дождаться Фримена с его приятелем, чтобы потом с ними поиграться, когда они вернутся, — только, может, они вообще не вернутся тем же путём, каким ушли. На Спидо стёганая куртка с капюшоном, но что бы за дерьмо ни было в подкладке, этого мало против такого холода — такого, что можно и соски отморозить.

— С меня хватит этого дерьма, — говорит он. — Валим отсюда.

— Но это же наш большой шанс подлизаться к Доктору Зеду.

— Может, тогда и был шанс, а теперь — никакого. И вообще, Зед может поцеловать меня в зад. Он никакой не доктор, кстати.

— Все знают, что никакой. Он просто так себя называет — как ты себя зовёшь Спидо.

— Может, я начну зваться Папой Спидо. Ты стой тут хоть до тех пор, пока не начнёшь ссать кубиками льда, а я сваливаю.

— Слушай, так правда бывает, что ли?

— Что бывает?

— Ну, про кубики льда. Я как-то камень из почки выводил — думал, сдохну.

— Может, надо было, — говорит Спидо, направляясь к улице и щурясь от метели, что слепит его наполовину. — Маму бы порадовал.

Нет никакой причины протирать поверхности в безопасном доме. Джимми там ничего не трогает. Безымянный не может таким образом сам себя уличить. Прежде чем начались эти задания, его отпечатки удалили — многократными обработками слабыми кислотами и лазерами.

Загрузив своё снаряжение в багажник Explorer, он и Джимми покидают мёртвый район. Даже за пределами этого кладбища украденных мечтаний — в три квадратных квартала — улицами ещё не занимались ни плуги, ни разбрасыватели соли, но внедорожник с полным приводом идёт по ним уверенно и мягко.

На светофоре Джимми показывает фотографию матери и отца, которую держит у себя в телефоне.

— Она красавица. И твой отец был красивым мужчиной, — говорит Безымянный, потому что это правда. — Ты очень на него похож.

— Его убили в день вроде этого, снег валил так, что ему и не стоило ехать на работу. На стрижку пришло бы не больше трёх-четырёх человек. Но он гордился своей парикмахерской и своим ремеслом. Он говорил, что тяжёлый труд держит мужчину честным, и что любой доллар, который ты не заработал, однажды может оказаться тем самым долларом, который тебе будет нужен больше всего.

Они едут в задумчивой тишине, пока Безымянный не спрашивает:

— Твой отец носил такую же жёлтую куртку, как у тебя?

— Да. Жёлтый был его любимым цветом. Парикмахерский столб у его салона был сделан на заказ — не красно-белый, а жёлто-белый. Кресла в салоне были обиты жёлтым. Он говорил, что канарейки поют такие счастливые песни потому, что они жёлтые.

Ясновидческое видение оказалось не предупреждением о грядущем убийстве, а проблеском убийства, случившегося одиннадцать лет назад. И всё же оно взбудоражило ему нервы и дало то самое преимущество, которое могло оказаться решающим для исхода этого дня.

Когда Безымянный паркуется у дома, где Джимми живёт в квартире вместе с матерью, он спрашивает:

— Мама знает про дом в тихом и безопасном городке, про деньги на открытие дела?

— Нет. Я не хотел, чтобы она знала хоть что-нибудь до тех пор, пока… пока со всем этим не будет покончено. Она бы извелась от тревоги.

— У неё будет тысяча вопросов.

— Приедет мамин брат, и мы вместе всё ей объясним.

— Дядя Форест, коп. Может, тебе и Форесту стоит слегка отредактировать историю.

Джимми хмурится.

— Я не буду врать. Я расскажу ей всё. Она в инвалидном кресле, но она крепче многих, кого я знаю.

— Для неё ты будешь героем.

Он пожимает плечами.

— Ну, она и так уже мой герой.

— Ты уже знаешь, какой это будет город?

— Нет. Думаю, завтра нам скажут. Мы уедем отсюда через неделю, а может, и раньше.

Безымянный протягивает руку. Они пожимают друг другу руки — и на мгновение крепко держатся.

— Когда-нибудь я приеду к тебе, Джим. Или тебе больше нравится Джеймс?

— Джим — хорошо. Я буду ждать этот визит, правда буду.

Джим Фримен выходит из Explorer, захлопывает дверь и уходит сквозь падающий снег. У двери подъезда он останавливается на крыльце, оглядывается, машет рукой — и исчезает внутри.

Выводя Explorer из этого некогда сиявшего города, Безымянный чувствует себя так, будто спасается бегством от какой-то катастрофы, нависшей над великими башнями мегаполиса, как цунами. Это чувство угнетает его и пугает, и при всей музыке, что звучит по радио, ничто не помогает ему стряхнуть этот страх.

Когда сумерки опускаются на мир наверху, Микки Магинти сидит при свечах, перетащив в кремационную комнату кресло и небольшой столик. Он ужинает подборкой сыров и ломтиками говядины из кладовой Спенсера Уутона. Он уже принялся за вторую бутылку превосходного каберне: первая на него никак не подействовала.

Его ещё могли и не хватиться. Возможно — не до полуночи. Если он не вернётся домой, Саманта решит, что он с одной из своих баб. Он никогда не остаётся на ночь ни с одной из этих сучек — всегда успевает вернуться к жене к ведьминому часу.

Жена и сыновья знают, куда он ездит во вторую среду каждого месяца. Утром они приедут к зданию над обслуживающей шахтой бункера, увидят его Lincoln Aviator и обнаружат, что лифт выведен из строя. Они найдут способ вытащить его — будь то ремонт лифта или спасательная группа, которая зайдёт со стороны озера через ливневые коллекторы.

Хотя Микки не сомневается, что выберется из этой тюрьмы через день-другой, его всё же что-то тревожит. Спенсер Уутон тревожит его.

Он не понимает, с какой стати так должно быть. Уутона уже несколько часов назад отдали бело-жаркому пламени печи и превратили в пепел. Даже если по какой-то причине огонь не сожрал труп, всё равно это безжизненное тело с перерезанными сонными артериями, запертое в PowerPak, словно в гробу.

Микки — человек предельно практичный, человек рассудка, и он не держится никаких глупых суеверий, что калечат других. У него нет времени на мифы, мистику и загадки. Мёртвые остаются мёртвыми, и верят в иное только идиоты.

И всё же время от времени ему кажется, что внутри крематора что-то беспокойно шевелится. Если он и слышит что-нибудь, то это, должно быть, всего лишь детали печи, которые ещё остывают после проделанной огненной работы.

Его состояние можно объяснить унынием этого безоконного бункера глубоко под городом, где не ловит телефон и где некому преклонять перед ним колени. Всю жизнь он был человеком из народа; без людей, которые ему служат, боятся его и своим уважением признают, что он — capo di tutti capi, он чувствует… себя меньше и уязвимее.

Он перенёс сюда кресло, чтобы следить за крематором. Дверца заперта на защёлку и, конечно, изнутри не открывается. И всё же порой, когда его внимание занято сыром, говядиной или вином — или наручными часами, — ему кажется, будто защёлка дребезжит. Каждый раз, когда он поднимает взгляд, рукоятка защёлки неподвижна, и звук прекращается.

Он слишком много ест и слишком много пьёт, но заснуть не может, а делать больше нечего.

Сквозняки неизвестного происхождения заставляют свечные язычки плясать. Тени ползут по стенам.

Утром за ним придут сыновья. Они надёжные мальчики. Они придут за ним, потому что знают, что для них же лучше.

Немного после часа ночи ветер выдыхается, и на укрытый снегом город опускается тишина. Последние хлопья медленно тянет к земле одна лишь сила тяжести.

Когда наступает рассвет, восходящее солнце показывает погодное состояние, которое метеорологи называют «суровой ясностью»: ни клочка облаков, воздух — кристальный, небо — такое синее, каким только бывает.

На верхушке забора из сетки-рабицы витки бритвенной проволоки покрыты коркой сверкающего льда, отчего в них появляется почти праздничная, декоративная нарядность.

Грозное бетонное здание, где якобы обезвреживают опасные медицинские отходы, стоит без окон и выглядит как крепость — словно его проектировали как убежище на случай зомби-апокалипсиса.

В 10:15 утра Патрик Магинти — старший сын Микки, владелец компании, которая устанавливает и обслуживает лифты в нескольких сотнях высоток, — ставит свой отреставрированный, винтажный Hummer слева от отцовского Lincoln Aviator.

В 10:22 прибывает Лиам Магинти, средний сын и владелец компании, сдающей в аренду спецтранспорт государственным и частным структурам. Он приезжает на шестисотсильном Ford VelociRaptor с двойным турбонаддувом и шестиколёсным приводом, поднятом на здоровенных шинах. Он паркуется справа от Aviator.

Коннор Магинти, младший, управляет инвестиционным фондом, а ещё курирует лотерею штата и несёт по ней единоличную фидуциарную ответственность. В 10:32 Коннор приезжает на бронированном Rhino GX — самом большом внедорожнике, который сейчас есть на рынке. Обмотанные цепями шины шириной в двадцать дюймов грохочут и позвякивают по бетонному полу. Коннор ставит машину позади отцовского Aviator.

Братья встречаются у лифта, который Патрик уже успел проверить и обнаружить, что он больше не работает.

— Похоже, кабина застыла внизу, на дне шахты.

— Ты же у нас лифтовик, — говорит Лиам. — Можешь его вытащить?

— Конечно. Но это может занять время — смотря что там внизу.

— Кто бы это ни сделал, — говорит Лиам, — он на него реально зол.

— Важнее другое, — говорит Коннор. — Он зол и на нас тоже?

Когда эти мужчины завтракали в своих отдельных резиденциях в лучшем районе города, каждый из них получил — одновременно, минута в минуту, — пакет, доставленный курьерами некой Portentous Message Service, которой, как выясняется, не существует. В каждом из толстых конвертов лежали копии прижизненного траста их родителей, завещания старика и завещания их матери — с содержанием которых братья до сих пор не были знакомы. Получив эти документы, Патрик, Лиам и Коннор разошлись по своим домашним кабинетам, заперли двери и провели час самого напряжённого чтения в своей жизни.

Неприятных сюрпризов хватило. Отец оставил всё матери. Мать оставила каждому из них по пять процентов своего имущества; а восемьдесят пять процентов отходят их сестре, Анджелике Магинти-Колеридж. Анджелика, ныне генеральный прокурор Флориды, замужем за послом при ООН и мечтает стать сенатором США. В пакете также лежит соглашение о неразглашении, подписанное Анджеликой: в нём оговариваются условия завещаний родителей и запрещается раскрывать их кому бы то ни было.

Очевидно, мама с папой оценили своих четверых детей и поставили все фишки на единственную дочь. Это ужасно расстраивает Патрика, Лиама и Коннора не только потому, что каждый из них недосчитался более чем 130 миллионов долларов, но и потому, что их родители через офшорные компании-прокладки являются равноправными партнёрами в бизнесе каждого из братьев. Эти доли тоже унаследует Анджелика.

К сестре у них мало любви. Она всегда была любимицей родителей, её носили как принцессу. Она жадная, коварная нарцисска. Из всех детей она больше всего похожа на Микки — в ней Микки больше, чем в самом Микки. Они понимают, что это значит. Быть у неё в кулаке — а именно там она их и удержит — будет бесить, превратится в бодрствующий кошмар.

Вместе с прижизненным трастом и прочими документами Portentous Message Service приложила неподписанное предупреждение на обычном листе бумаги, где было просто сказано вот что: Он живёт под городом — там, где ему и место, — и выйти не сможет собственной рукой. Подумайте о преимуществах.

Преимуществ много, и они очевидны.

Главный минус в том, что без отца защита, которую он обеспечивал бизнесам своих детей, ослабнет — когда кто-то другой вырвет из рук его политическую машину и начнёт править городом.

Теперь Патрик признаётся, что давно устал от неизбежного напряжения: ему постоянно приходится бояться, что однажды ФБР дадут развязать руки, расследовать магинтийскую машину и прийти за всей семьёй.

— Папа рассчитывает на своих друзей в Вашингтоне, которые перекроют кислород любому прокурору, если тот вдруг возьмёт его — и нас — на мушку.

— У папы нет друзей, — говорит Коннор. — У него есть сообщники. Он называет их своими «ангелами».

Лиам говорит:

— На земле даже ангелы умирают или стучат. Похоже, кто-то пошёл против него.

— Ещё как, — соглашается Патрик. — Но им не нужна война с нами. Они дают нам выход. Если бы я мог получить наследство, которое мне причитается, и выйти из бизнеса, обналичив свою долю, я бы ушёл на покой со спокойной головой: летом жил бы у озера Тахо, зимой — может, в Ла-Хойя, только мы с Хезер, раз дети уже закончили колледж.

Досрочная отставка из политической коррупции нравится и Лиаму, закоренелому холостяку.

— Да, знаешь… я бы тоже хотел закончить со всем этим стрессом, может, переехать в Неваду и заняться легальным бизнесом вроде порнографии.

— Высокая маржа, — говорит Патрик, — плюс постоянный приток горячих молоденьких цыпочек — это получше большинства прочих льгот. А ты, Коннор? О чём мечтаешь?

— Ну… ты же знаешь, я люблю готовить.

— Ты чертовски хорошо готовишь, — говорит Лиам.

— Мне кажется, было бы здорово владеть хорошим, но без претензий рестораном в каком-нибудь туристическом городке — скажем, Ньюпорт-Бич, скажем, Палм-Спрингс. Папа бы этого не понял. Он никогда не понимал меня так, как понимаете вы.

— Он бы ноги тебе переломал, если бы тебя понял, — говорит Лиам.

Патрик соглашается:

— Вообще-то он бы тебя, скорее всего, убил. Он во многом был слеп.

— Был, — соглашается Лиам. — Он был слеп.

Коннор говорит:

— Я бы хотел завести собаку…

— Собаки — самые лучшие, — говорит Лиам.

— Завести собаку, найти мужа, которого я буду любить, и устроиться в тихой жизни, — говорит Коннор.

Лиам и Патрик до глубины души тронуты этим домашним видением. Их не удивляет и не оскорбляет ориентация Коннора. Он самый добрый в семье, любимец всех — кроме родителей.

Этот срочный совет превращается для них в опыт сближения. Хотя их воспитали так, что они не из тех, кто обнимается, они обнимаются и почти со слезами клянутся в вечной верности — во всём, что будет дальше.

Проще всего снять GPS со стариковского Aviator, чтобы машину нельзя было отследить. Потом её можно перегнать на свалку утиля и спрессовать в куб четыре на четыре фута.

Много лет это странное здание принадлежит старику через корпорацию на острове Большой Кайман. Однако после трагической кончины Анджелики Магинти-Колеридж — как бы её ни устроили — и после того как мать перепишет завещание, объект станет частью наследства братьев: его никогда не будут застраивать и навсегда запрут под надёжной охраной.

Разумеется, их мать будет подавлена исчезновением преданного мужа — а-ля Джимми Хоффа — и безвременной смертью дочери. Однако средств от депрессии бесчисленное множество, и, когда придёт время, она непременно выберет одно. В целом братья рассчитывают обустроиться в новой, свободной от стресса жизни через десять месяцев — может, через восемь, а то и через шесть. Есть распространённое убеждение, народная мудрость: беды приходят тройками. При тщательном планировании утрата отца, сестры и матери за короткий срок может выглядеть не более чем подтверждением этой старой поговорки.

Теперь, у неработающего лифта, когда трое мужчин снова обнимаются, Коннор говорит:

— Я боюсь, что буду думать о нём там, внизу, — одинокому.

Микки и Саманта Магинти нисколько не сентиментальны и учили детей, что потакать таким расплывчатым чувствам — опасная слабость. Поэтому Лиам отвечает чуть резче, чем следовало бы:

— Он не один. С ним Уутон.

— Это хуже, чем просто одному, — сокрушается Патрик. — Хотелось бы, чтобы этого не нужно было, но как есть, так есть. Ему не следовало начинать продавать оружие бандам. Даже террористам.

Лиам соглашается:

— Вооружать таких, как они, — грязное дело. Я никогда не был за это.

— Я тоже, — говорит Патрик. — Папа любил играть в революционера.

— Ну, революционером он никогда не был, — говорит Коннор. — И с оружием он был неправ.

— Вооружать таких, как они, — грязное, грязное дело, — повторяет Лиам с новым нажимом.

— И денег там немного, — говорит Патрик. — Не сравнить с другими потоками дохода.

— С голоду он не умрёт, — говорит Лиам. — Там внизу у него запасов лет на тридцать.

Патрик качает головой:

— Если тридцать, то с Уутоном — пятнадцать.

— Тридцать, — настаивает Лиам, и после короткого раздумья никто с ним не спорит.

— А если ему станет скучно одному, — говорит Патрик, — там есть большая библиотека, несколько тысяч книг.

— Но он никогда особо не любил читать, — говорит Коннор.

Лиам обнимает младшего брата за плечи.

— Может, он откроет для себя новую любовь к литературе. Я бы даже поставил на это.

— Ну, — говорит Коннор, — а если нет, то у него ещё и оружие есть.

— Есть. Точно. Оружия у него больше, чем ему нужно.

Через два дня Безымянный, пользуясь поддельными водительскими правами, которые предоставил Туз Бубен, и расплатившись наличными вперёд, снимает на неделю комнату в трёхзвёздочном семейном мотеле, уютно устроившемся среди шелестящих пальм.

В ту ночь он, как обычно, спит крепко. Проснувшись внезапно под утро, он обнаруживает, что плачет, — такого с ним прежде никогда не случалось. Если ему и снятся сны, он не помнит ничего из этих бессознательных драм. Он чувствует, что во сне потерпел какую-то огромную утрату, но не знает, какую именно. Он думает: не лежит ли утрата той же природы в его прошлом — по ту сторону стены искусственно созданной амнезии.

Он обедает на террасе ресторана у самой воды. Море — как поле мерцающих сапфиров и изумрудов, а невысокий прибой ломается белой кружевной пеной о золотой пляж.

Счёт за обед, включая два пива, — 32,55 доллара. Официантка, весёлая рыжеволосая девушка, смотрит на него пронзительным взглядом, когда он даёт ей триста долларов и говорит оставить сдачу себе. Она говорит:

— У меня муж, двое детей и ни о чём не жалею.

— Я не это имел в виду. Я всем так оставляю на чай.

— Почему?

— А почему нет?

— Вы что, богач какой-нибудь?

— Насколько мне известно — нет, — честно отвечает он. — Но когда мне нужны деньги, они всегда находятся.

Она говорит:

— Мне бы такую волшебную лампу.

Таинственная фигура, Туз, оставил ему сорок тысяч долларов в тайном отсеке Ford Explorer, на котором он уехал на юг из города. Эти деньги должны облегчить ему жизнь в период восстановления между заданиями.

Допивая последнее пиво, Безымянный думает, куда переселят юного Джима Фримена и его мать. Возможно, когда-нибудь он навестит их. Он представляет, как говорит: Тебе нужен отец, Джим, а мне нужен сын, и я не могу представить, что у меня когда-нибудь будет сын лучше тебя.

Эта мысль удивляет его. Он гадает, откуда она взялась. Ему кажется, что это может быть осколок того самого сна, который приснился прошлой ночью и не запомнился, — потому что в ней есть привкус фантазии, и в реальной жизни ему вряд ли выпадет шанс сказать такое.

Из ресторана он бредёт по лабиринту прибрежных лавок и галерей — и там замечает пару, которая приковывает его внимание. Она прекрасна, с озорной, подростковой улыбкой. Её спутник — серферский тип лет двадцати с небольшим. Они загорелые и подтянутые, но поражает его не внешность: поражает татуировка. На парне майка-борцовка, и на левом бицепсе у него трискелион, похожий на тот, что Безымянный увидел в проблеске тоталитарного будущего, когда шёл встречаться с Джимми у заброшенного продуктового магазина: круг, внутри которого — три мускулистые красные руки, соединённые у плеч, согнутые в локтях, сжатые в кулаки, образующие колесо.

Самый распространённый трискелион — с тремя бегущими ногами; это эмблема Сицилии и острова Мэн. Такой — с руками — Безымянный нигде не видел, кроме своего видения.

Несколько минут он следует за парой, но ничто в них не кажется подозрительным — тем более зловещим. Интуиция предупреждает его: не надо спрашивать мужчину, что значит для него этот трискелион. Если это символ какой-то организации, которая может стать целью будущего задания, сейчас ему не следует привлекать к себе внимание.

В книжном магазине он покупает роман. Чтение — его любимый способ проводить время между миссиями. Ему некому звонить, у него нет семьи или друзей, с которыми можно было бы встретиться. Люди, с которыми он работает, — загадка для него; и хотя на заданиях он встречал некоторых из них, настоящих имён он не знает. Он один — но подозревает, что быть одному он выбрал сам: в своей изоляции он не чувствует одиночества. Ему правильно быть одному — будто каким-то роковым поступком он заслужил судьбу одиночки и было бы неверно желать чего-то другого.

Насколько загадочны Туз Бубен и прочие, с кем работает Безымянный, настолько же загадочен он и для самого себя. Но, возможно, таково состояние всех мужчин и женщин в этом странном и тревожном мире.

Не всякий заведующий хозяйственной службой в отеле согласится взять сто тысяч долларов наличными, чтобы нарушить частную жизнь постояльца. Эвелин Мерриман, вдова и мать троих детей, нуждается в этих деньгах, и Безымянный — сейчас он называет себя Кайзером Сёзе — убедил её, что цель этой операции лишь в том, чтобы установить записывающие устройства и собрать доказательства для бракоразводного процесса.

Она берёт деньги в обмен на то, что он воспользуется своей электронной картой-пропуском, пока постоялец ужинает в ресторане на первом этаже, а затем — ещё раз несколько часов спустя. Безымянный не знает названия организации, которой служит, но её ресурсы, похоже, неисчерпаемы.

Теперь, в час ужина, океан — зеркало вечности. Серебряная луна плывёт по тёмной воде, и слабые отражения звёзд солят низкие, гладкие волны.

Пятизвёздочный курорт возвышается над морем; это величественное здание, облицованное известняком, с широкими террасами, которые днём затеняют царственные финиковые пальмы, а ночью они стоят, как прилежные дворцовые стражи, пока ветер шепчет в их кронах.

На верхнем этаже, в западном крыле, президентский люкс включает три спальни, три ванные комнаты, одну гостевую уборную, гостиную, столовую, кабинет и полноценную кухню. Всю неделю его занимает один человек — гуманитарий с безупречной репутацией, доктор Генри Сайфанкл, который на самом деле является убийцей.

Каждый вечер перед сном этот джентльмен выпивает бокал-другой лучшего портвейна. Отель предоставил ему винтажную бутылку, из которой он наливает.

В последний день его пребывания нетрудно добавить в эту бутылку препарат, вызывающий провал в памяти, пока он ужинает, а затем вернуться в номер позже, когда он уже без сознания сидит в шезлонге на личном балконе, выходящем на залитое лунным светом море.

Чтобы помочь в намеченной процедуре, Кайзеру Сёзе нужны ещё три агента, которых он знает как Билли, Вилли и Дилли. Он полагает, что им известны настоящие имена друг друга и, возможно, они даже знают подлинную личность Кайзера, но протокол запрещает ему задавать им подобные вопросы.

Кайзер Сёзе действует под множеством имён, но не знает того, с которым родился. Он помнит лишь события последних двух с половиной лет, когда его жизнь по большей части состояла из миссий вроде этой. Более глубокое прошлое отрезано от памяти непроницаемой стеной искусственно созданной амнезии — и он подозревает, что за это ему следует быть благодарным.

С помощью Дилли Кайзер переносит бессознательного доктора Генри Сайфанкла с балконного шезлонга на гидравлические носилки в гостиной. Они распахивают его сапфирово-синий шёлковый халат и расстёгивают пижамную рубашку.

Билли, анестезиолог, вымытый и в маске, готовит стойку для внутривенной инфузии, на которой висит прозрачный пакет с глюкозой. Он закатывает рукав пижамной рубашки пациента, нащупывает вену в локтевом сгибе и вводит канюлю. В капельнице предусмотрен важный узел, позволяющий при необходимости ввести седативное. Препарат, подмешанный в бокал портвейна, нельзя считать надёжным средством для поддержания непрерывной седации.

Безымянный, он же Кайзер, достаёт микрорекордер, вставляет спящему в левое ухо наушник и щёлкает переключателем. Во время всего дальнейшего женский голос — мягкий, певучий и соблазнительный — раз за разом обещает Сайфанклу незабываемую встречу. Тщательно модулированный так, чтобы соответствовать тем речевым паттернам, которые надёжно внедряют гипнотические внушения в подсознание, голос говорит: «Я скоро навещу тебя — спешившись, с погибелью Эдема».

Рядом с носилками стоит тележка на колёсах с электрокардиографом. Билли крепит электроды на грудь джентльмена, на одно запястье и на одну лодыжку. На экране зелёная линия рисует сердечный ритм. Пульсоксиметр, прищепкой закреплённый на указательном пальце правой руки, непрерывно сообщает уровень кислорода в крови.

Вилли, гастроэнтеролог, должным образом обработанный и одетый, словно для операционной, нажимает педаль на гидравлических носилках, поднимая пациента в нужное положение. С помощью гастроскопа — инструмента, которым он прижигал множество кровоточащих язв и выполнял другие процедуры, — он вводит предмет в горло пациента и проводит его вниз по пищеводу. Сфинктер внизу, как всегда при приближении пищи, раскрывается, и Вилли опускает предмет — размером с белую виноградину — в желудок.

Внедрённое устройство покрыто материалом, непроницаемым для желудочной кислоты и всех пищеварительных ферментов. Оно пройдёт через организм джентльмена без изменений, не вызывая симптомов, которые могли бы выдать его присутствие.

Билли снимает электроды, соединяющие спящего пациента с электрокардиографом. Он извлекает канюлю из вены и снимает пульсоксиметр, пока Безымянный застёгивает пижамную рубашку.

Проснувшись, доктор Сайфанкл может удивиться следу от укола, поэтому Дилли обрабатывает место каплей перечного масла — настолько жгучего, что оно мгновенно воспаляет кожу и вызывает припухлость, твёрдый бугорок, который будет похож на неприятный укус паука.

Безымянный вынимает из уха пациента наушник. Затем они с Дилли выносят его на балкон и возвращают в шезлонг, где он начинает хмуриться и что-то бормотать.

Поскольку предмет, помещённый ему в желудок, имеет фактуру, препятствующую мышечным сокращениям, продвигающим пищу по пищеварительному тракту, он появится в стуле лишь через три-четыре дня. Этого будет более чем достаточно, чтобы Безымянный успел успешно завершить миссию, хотя он не собирается извлекать предмет, когда тот выйдет естественным путём.

Поскольку этот всеми восхищающийся гуманитарий уже несколько лет лечится из-за сердечного заболевания, можно было бы ввести препарат, который создаст впечатление, будто он умер естественной смертью. Тогда вскрытие не потребовалось бы, и не возникло бы риска, что судмедэксперт определит убийство. Но есть люди — и этот человек из их числа, — которые заслуживают чего-то более красочного, чем мирная смерть во сне. Им нужно взглянуть правде в лицо относительно своей жалкой жизни и какое-то время терпеть последствия.

Многим, кто приспособился к этой эпохе нескончаемой лжи и почти всеобщего обмана, покажется странным — даже абсурдным, — что Безымянный и его коллеги идут на столь сложные меры, чтобы заставить такого негодяя хотя бы на день или час столкнуться с правдой о своём зле. Но в этой организации считают: чтобы сохранить свободу и отвести жестокое тоталитарное будущее, необходимо восстановить уважение к истине. В качестве первого шага как можно больше лжецов — особенно предельно порочных — должны быть принуждены признать правду, а затем устранить себя сами или быть устранёнными. Если бы Безымянный и его напарники не были прежде всего искателями и защитниками истины, если бы они не заставляли таких, как Сайфанкл, признавать её, они были бы всего лишь линчевателями. Подвести цель к суровой правде — опыт духовный, необходимый и порой даже весёлый.

Хотя у Безымянного нет моральных препятствий выступать палачом, когда осуждённый достаточно чудовищен, он предпочитает, чтобы виновных отправляли на тот свет другие — столь же мерзкие, как они сами, — или чтобы они лишали себя жизни. Обычно это требует упомянутых выше сложных мер.

Теперь он и его сообщники выкатывают оборудование из президентского люкса и закрывают за собой дверь.

На ходу Безымянный пользуется смартфоном, выданным под конкретную миссию, чтобы отправить текстовое сообщение Тузу Бубен — возможно, не только его куратору, но и мозговому центру этих операций. Он не может быть уверен: он никогда не встречался с Тузом и общается с ним или с ней — или с этим — лишь через сообщения. Он пишет: НАУТИЛУС — НАШ. Наутилус — кодовое слово для человека, в которого они только что установили GPS.

С дрожащей электронной картой-пропуском в одной руке Эвелин Мерриман ждёт их у грузового лифта, который спустит их в подземный гараж, где они оставили фургон.

Обычно камеры наблюдают и автоматически записывают происходящее во всех общественных зонах, включая коридоры. Однако один из первоклассных хакеров Туза проник в компьютерную систему курорта и сейчас транслирует на мониторы в охранном бункере заранее записанное видео пустых коридоров и безлюдных пространств, так что Безымянный и его команда могут быть призраками.

Билли, Вилли и Дилли загружают оборудование в фургон и захлопывают за собой задние двери. Ведёт машину Безымянный.

Небо — зеркало истины земли, потому что в эти времена — как, возможно, и во все времена — земля есть ужасная тьма, с редкими точками света, как те, что мерцают в небесном своде; а луна на воде — лицо призрачно-мертвенное, бледный лик утонувшей души.

Ведя фургон по улицам, где правит князь тьмы, Безымянный думает: то, что он делает, — необходимость или пустая тщета. Возможно, и то и другое. Холодный прилив зла поднимается неумолимо. Пусть дамбы, что сопротивляются ему, можно возводить всё выше, сила такого настойчивого прилива больше даже силы глубокого моря воды; и хотя, быть может, ничто не может противостоять Злу вечно, по крайней мере есть особая честь в том, чтобы пытаться сдерживать окончательный потоп как можно дольше.

Путь Генри: ребёнок — отец человека.

Ещё ребёнком в Ла-Хойе, Калифорния, Генри Сайфанкл — гений по любым меркам — чутко воспринимает чужие страдания. Он также распознаёт великую красоту, когда встречает её в природе или в людях и их делах. Он презирает мелочность и уродство.

Генри всего девять лет, когда он решает, что непременно вырастет и станет врачом. В мае того года его шестилетней сестре, Лоре Ли, делают экстренную операцию из-за аномалии кишечника, и она умирает прямо во время вмешательства. Генри вместе с отцом и матерью, Мартином и Мелани, находится в больничном холле, когда хирург, сдерживая слёзы, застилающие ему глаза, приходит сообщить им, что Лоры Ли больше нет.

На прощании в похоронном доме перед погребением, где десятки пышных цветочных композиций свидетельствуют о том, как любили Лору Ли, где поминальные свечи отбрасывают на потолок над открытым гробом мерцающие нимбы мягкого света, Генри подходит к сестре чаще, чем кто бы то ни было. Лежащая в роскошной сатиновой постели, в бледно-голубом платье с воротником из затейливых кружев, Лора Ли не выглядит мёртвой. Он ждёт, что она откроет глаза, посмотрит на него, улыбнётся той своей дурашливой улыбкой и назовёт его по имени. Но она не открывает.

По дороге на кладбище и во время службы у могилы, хотя гроб уже закрыт и истина смерти Лоры Ли вроде бы бесспорна, Генри подозревает: если он сорвёт крышку с её последнего пристанища, то увидит, что гроб пуст. Факт её смерти слишком велик, слишком ошеломителен, чтобы он мог его принять и осмыслить.

Неделями после этого сами размеры дома Сайфанклов будто искажены силой горя, скопившегося в его стенах: Генри кажется, что потолки давят на него, а комнаты день ото дня принимают новые очертания, словно это живые камеры организма. Шторы держат закрытыми, свет приглушают, и тени собираются, как скорбящие. Иногда мальчику кажется, что в этом тихом, величественном доме он один — единственный, кого занимает, что случилось с Лорой Ли, единственный, кто хочет понять.

В последующие дни Генри непрерывно прокручивает в голове, что могло произойти в операционной. Никто больше не желает об этом говорить, и мальчик ведёт внутренний диалог, воображая множество вариантов. Иногда он списывает смерть Лоры Ли на равнодушную природу, но в другие минуты винит Бога или Сатану — для него это фигуры вроде Бэтмена и Джокера. Возможно, хирург или медсестра просто совершили ужасную ошибку, а больница скрывает эту некомпетентность. Юный Генри любит жуткие фильмы и научно-фантастические передачи, поэтому предаётся сценариям с инопланетянами, зомби и безумными учёными, которым нужны части тела, чтобы собирать чудовищ.

Годы идут, и одержимость Генри поиском истины о смерти сестры ослабевает, хотя память о ней остаётся яркой. Как и почему погибла девочка, становится менее важным, чем то, что она всё-таки действительно умерла в шесть лет — и это ошеломляет.

Их отец, Мартин Сайфанкл — гуру инвестиций, управляющий крупным облигационным фондом, — ищет утешения во всё более громких успехах. Мелани, признанная романистка, не находит в себе сил писать о смерти дочери и, из-за того что не в состоянии взяться за тему, которая для неё важнее всего, с каждым годом пишет всё меньше.

Обладая сверхвысоким IQ и сосредоточившись на будущем, которое он предвидит с момента смерти Лоры Ли, Генри становится превосходным учеником и поступает в колледж в пятнадцать. Он заканчивает доврачебную подготовку, медицинскую школу, интернатуру и получает углублённую специализацию по кардиологии к двадцати шести годам.

Родители гордятся им не только из-за его академических успехов и исключительной целеустремлённости, но и потому, что, будучи врачом, он не стремится ни к богатству, ни к славе. Он ни о чём их не просит, но, разумеется, они щедро поддерживают его деньгами в течение трёх лет, когда он работает в Мексике бесплатно, без жалованья, оказывая медицинскую помощь бедным.

Доктор Генри Сайфанкл не хочет от жизни ничего, кроме прекращения человеческих страданий и совершенствования несовершенного вида. Он понимает, что это недостижимые цели. Он не обманывается насчёт того, что может сделать один врач в этом смысле. Он знает, что его вклад в человечество будет скромным, но надеется: на протяжении десятилетий то добро, которое он совершит, будет накапливаться и в итоге окажется значимым.

Вернувшись в Соединённые Штаты, он не открывает собственную практику, а принимает должность в штате ведущей больницы Лос-Анджелеса. Всего через две недели работы он присутствует при смерти пациента. В Мексике он часто сидел у постели умирающих, но в Штатах это происходит впервые. Он один в палате с Лайонелом Венроузом, восемнадцатилетним юношей с синдромом Дауна, которого лечат от врождённого порока сердца — это нередко встречается у таких, как он. Лайонел говорит, что не любит иглы. Генри уверяет его, что укол не будет больным, и действительно: мальчик в восторге от того, что сам прокол оказался безболезненным. Большая доза дигитоксина, введённая в вену на левой стопе, оставляет крошечный след, который вряд ли заметен. Пульс Лайонела замедляется, сердечные сокращения угнетаются, приток крови к правому предсердию резко увеличивается — и развивается массивный инфаркт.

Приступ судорог всего тела короток и длится меньше минуты. А в остальном — нежная смерть.

Страдания Лайонела прекращены.

Поскольку за пять дней пребывания кризис миновал и на утро его должны были выписать из больницы, к мониторам его не подключили. Во время предсмертных судорог никто не приходит на сигнал тревоги. Когда доктор Сайфанкл выходит из палаты, он делает это незаметно. Медсестра обнаруживает тело спустя шестнадцать минут.

Генри утешает родителей Лайонела, когда они приезжают в явном шоке, чтобы заняться оформлением передачи тела в похоронный дом. Несмотря на слёзы и выражения горя, Генри видит истинную суть их реакции: они испытывают облегчение, избавившись от бремени своего интеллектуально неполноценного сына. Генри радуется возможности улучшить их жизнь и освободить Лайонела, чьё качество жизни не стоило того, чтобы жить.

Генри глубоко тронут собственной способностью к доброте — так, что почти плачет. Но слёзы, даже от благодарности и счастья, даются ему нелегко.

Через год в Лос-Анджелесе пора двигаться дальше. Его навыки и великое сострадание нужнее в других местах, чем в Городе Ангелов, который месяц за месяцем становится всё грязнее и уродливее. Генри, любящий красоту во всём — в природе, в человечестве, в искусстве, музыке, литературе, — ощущает всё большую подавленность, даже оскорблённость тем, как город деградирует. Он принимает должность единственного врача в индейской резервации в Нью-Мексико, оказывая медицинскую помощь коренным американцам, а также соглашается принимать в качестве пациентов бедняков из Довтауна — маленького пыльного поселения сразу за границей резервации. Поскольку он получает содержание от родителей, свою зарплату он возвращает племенному совету навахо.

Перед тем как покинуть Калифорнию и уехать в Нью-Мексико, он возвращается в Ла-Хойю, чтобы провести несколько дней с матерью и отцом. Вместе они посещают художественные галереи, наслаждаются филармоническим концертом избранных произведений Бетховена в соседнем Сан-Диего, идут на авторское чтение величайшего ныне живущего британского поэта, который гастролирует по Америке, и каждый вечер ужинают в новом ресторане с видом на бескрайний Тихий океан — каждый ужин становится ещё прекраснее под изысканный закат.

Он приехал в Ла-Хойю ещё с двумя целями; первая — посетить могилу, где Лора Ли покоится уже двадцать один год. Он сюда не за тем, чтобы отдать дань уважения или выразить любовь. Хотя многие, кто знал девочку, уверяли, что обожали её, Генри она казалась отталкивающей. Как и Лайонел, первый, кому он даровал милость после возвращения из Мексики, Лора Ли была человеком с синдромом Дауна — с несовершенными чертами и фигурой, с ограниченным интеллектом. Одним лишь появлением в комнате она для Генри обесценивала картины на стенах, делала тусклыми цвета и блеск обивочных тканей, каким-то образом вносила диссонанс в любую музыку, будь то Моцарт или Коул Портер. Её воздействие было почти сверхъестественным: стоило ей выбежать на патио с одной из своих кукол, захлёбываясь, чтобы сообщить, что куколка любит Генри, как даже безоблачное синее небо могло в миг потемнеть, а море, искрящееся на солнце, внезапно начинало выглядеть дёшево, как стразы; и лёгкий ветерок, несший аромат розария, казалось, пах вместо этого удобрениями; и холодный чай, подслащённый персиковым нектаром, становился горьким на его языке.

Её воздействие на него было столь сильным, что он не сомневался: других она тоже должна была отталкивать, хотя все до единого скрывали своё отвращение. Они прятали его не только от Лоры Ли и друг от друга, но и замазывали сверху яркой штукатуркой притворной ласки. Судя по Мартину, Мелани и всем в их большой семье и круге друзей, можно было подумать, что Лора Ли — чистое очарование, столь же милая и прелестная, как любой ребёнок на свете.

Теперь, когда Генри стоит у её могилы, в нишах-гильзах у подножия надгробия стоят две вазы со свежими цветами — белые розы, красные розы, белые хризантемы. После стольких лет Мартин и Мелани всё так же устраивают еженедельную доставку цветов и приезжают сюда раз в месяц.

Упорство, с которым они участвуют в заговоре притворной вечной любви, впечатляет Генри, но больше не озадачивает. Теперь он понимает: как и он, все любят красоту, но при этом хотят, чтобы красивыми считали их самих — хотя бы в моральном смысле, — а для этого, похоже, нужно делать вид, будто они вовсе не способны видеть уродство, будто не признают его существования, будто настолько утончённы, что видят красоту во всём. Этот обман достоин презрения, но Генри принимает его как мрачную сторону человеческой природы. И это объясняет, почему Мелани, его очень красивая мать, делает вид, будто отец Генри красив — даже эффектен, — тогда как Мартин на самом деле пухловат и вполне зауряден.

Пока величественные финиковые пальмы медленно прочёсывают кладбищенскую траву тенями своих листьев, а бабочки резвятся в тёплом и ласковом ветерке, Генри признаёт: он испытывает к Лоре Ли небольшую благодарность. Если бы она не была частью его жизни шесть лет — позоря его перед школьными приятелями, портя столь многие прекрасные мгновения своей несчастной внешностью, — он, возможно, никогда бы не открыл своё жизненное предназначение, которое приносит ему столь огромное удовлетворение. Он воображает, что если бы существовала загробная жизнь — а её не существует, — то сейчас она была бы благодарна за то, что её печальное, неуклюжее существование оборвалось рано; и что она, в свою очередь, гордилась бы братом за то, что он избавляет других от страданий и от унижения, неизбежно сопровождающего их ущербность.

Вторая причина, по которой он приехал в Ла-Хойю по пути в Нью-Мексико, — увидеть доктора Джулиуса Фелдхаммера, хирурга, который оперировал Лору Ли в тот день, когда она умерла. После долгих лет размышлений Генри пришёл к выводу, что Фелдхаммер тоже человек с миссией, что они с ним — братья по служению делу, делающему мир прекраснее и облегчающему страдания тех, кого искалечила Природа. Генри надеется подтвердить это подозрение, а затем поблагодарить хирурга за то, что он избавил Лору Ли от её мучений и тем самым подарил её брату куда лучшую жизнь, чем та, какая была бы у него иначе.

Доктор Джулиус Фелдхаммер, шестьдесят два года, на пенсии, живёт на холме, в ладном доме из камня и штукатурки, под сланцевой крышей и с множеством больших окон, затенённых изящными калифорнийскими перечными деревьями. Его жена, Фрида, стройна; густые белоснежные волосы, глаза цвета бренди и улыбка, которая очаровала бы кобру. Она предлагает кофе — Безымянный соглашается, — и, пока он держит кружку обеими руками, проводит его в кабинет мужа.

— Он сзади, с внуками, доктор Клостерман. Садитесь, а я сейчас загоню его сюда.

Накануне позвонив заранее, Безымянный выдаёт себя за следователя из государственного совета, который выдаёт врачам лицензии и имеет право их отзывать. Если Фелдхаммер зашёл в интернет, чтобы проверить подлинность гостя, он обнаружил, что Чарльз Дэвид Клостерман и впрямь числится следователем этого ведомства; на официальной фотографии — Безымянный. Но если Фелдхаммер заглянет на тот сайт через несколько часов, он уже не найдёт в этой бюрократии никакого Клостермана.

Таинственная организация, которая планирует миссии для Безымянного, умело обеспечивает его фальшивыми личностями, неизменно выдерживающими строгие проверки, транспортом — от «Хонд» до частных самолётов, — оружием по мере надобности и большими суммами наличных. Её технический персонал также обладает способностью тайно проникать в любую компьютерную систему, искать без ограничений и манипулировать данными как в государственных, так и в частных системах.

Джулиус Фелдхаммер входит, растрёпанный после партии в бадминтон с внуками. Он высок, атлетичен. Руки большие, но изящные; пальцы столь длинные и гибкие, что его хирургическая карьера, возможно, была не столько выбором, сколько судьбой.

Когда Безымянный начинает подниматься из кресла, Фелдхаммер говорит:

— Нет, пожалуйста, не вставайте. Я сейчас рухну.

Он устраивается во втором кресле, лицом к гостю через круглый кофейный столик.

— Для этих ребят каждая партия — тотальная война. Я выжат досуха.

Но выглядит он не выжатым. Он выглядит взбодрённым. Даже не вспотел.

— Простите за вторжение, — говорит Безымянный. — Я не отниму у вас много времени.

— Если вы всерьёз намерены расследовать дело Генри Сайфанкла, времени у вас будет столько, сколько понадобится. Вы всерьёз, доктор Клостерман?

— Да. Мне нужна не только его медицинская лицензия. Мне нужна справедливость — для пациентов и их семей, которые ему доверяли.

Взгляд Фелдхаммера пронизывает, как радиация. Помолчав, он спрашивает:

— А как вы понимаете слово «справедливость»?

Безымянный выдерживает его пристальный взгляд.

— Для многих определение меняется под времена и культуру момента. Моё определение не меняется. Это не про судей, которые могут быть пристрастны. Не про суды и законы, которые можно коррумпировать. Для меня справедливость — не больше и не меньше, чем истина. Справедливость требует, чтобы правда о действиях доктора Сайфанкла была раскрыта — и чтобы он понёс последствия этой правды.

Фелдхаммер наклоняется вперёд в кресле, сцепив руки на коленях.

— Какое поразительно старомодное понимание — в наш развращённый век. Но простите, что сомневаюсь в вашей искренности. Утилитарную этику преподают в лучших медицинских школах, заражая ею столь многих. Для них каждый из нас — всего лишь шестерёнка в огромной машине общества, государства, и ценность имеет главным образом потому, что способен производить. Они хотят давать пожилым меньше медицинской помощи, чем продуктивным молодым. Многие ратуют за то, чтобы не давать антибиотики детям-инвалидам. Говорят: «Просто дайте обезболивающее и пусть умирают от инфекций». Говорят: «У таких несчастных неприемлемое качество жизни».

Безымянный ставит кружку.

— Никто из нас не вправе говорить другим, что их жизнь не стоит того, чтобы жить.

На коленях Фелдхаммера руки сжались в кулаки.

— Они говорят, что люди с инвалидностью — обуза даже для тех, кто их любит, непосильное финансовое бремя для страны и для окружающей среды.

— Рано или поздно, — говорит Безымянный, — они начнут сажать их в поезда и отправлять в лагеря, чтобы там их было удобнее… удостаивать милости.

Похоже, эти слова убеждают Фелдхаммера, что перед ним — ещё один такой же, как он сам. Но, откинувшись в кресле, он всё ещё не избавляется от сомнений.

— Шесть лет прошло с тех пор, как я сообщил на Сайфанкла, и всё, что я получил, — отписки да хождение по кругу. У него репутация бескорыстного служения.

Через мгновение ироничная улыбка врача сменяется стиснутым выражением раздражения.

— Повсюду цивилизация, похоже, сползает в варварство.

— В вашей жалобе вы пишете, что он приехал к вам через двадцать один год после смерти сестры.

— Этот мерзавец хотел меня поблагодарить.

— За то, что вы убили её?

— Он был тоньше. Но с самого начала было ясно: он считает, будто я разделяю его так называемую философию — утилитаризм.

— Согласно вскрытию, его сестра, Лора Ли, умерла от аневризмы сосудов головного мозга.

— Сайфанкл этого не знал. Родители ему не сказали — возможно, хотели уберечь от мрачных подробностей. Я делал девочке экстренную операцию на брюшной полости. У неё случилась крупная аневризма мозга, но поскольку она была под общей анестезией, реакция на боль и смятение, сопутствующие этому событию, оказалась замаскирована. Мы не поняли, что происходит, пока не упало давление и не началась внезапная аритмия. К тому времени было уже поздно. Массивное кровоизлияние в мозг.

Он бледнеет от воспоминания.

— Лора Ли была самым милым ребёнком, доктор Клостерман. Такой милой, нежной, невинной. Чтобы меня заподозрили в убийстве — и ещё за это поблагодарили… я наполовину хотел убить её больного, чёртова братца.

Путь Генри: обретённая любовь — любовь утраченная.

Будучи единственным врачом в индейской резервации, охватывающей сотни квадратных миль и несколько небольших общин, доктор Генри Сайфанкл находит немало возможностей сделать этот мир прекраснее. Служа среди этих стойких людей, которые предпочитают сохранять свой древний уклад, отгородившись от общества большинства, он не встречает никого с синдромом Дауна и лишь немногих — с иными инвалидностями. Однако, расширив свою миссию и на людей здоровых и цельных, но наделённых глубоко несчастливыми лицами, он может заниматься и другим видом облагораживания, вычищая несомненно уродливое из генофонда племени. Он знает множество способов лечить вирусную пневмонию так, чтобы превратить её в куда более смертоносную бактериальную, и столь же просто — вызвать сепсис, зашивая серьёзную рану.

Хотя работа с коренными американцами приносит ему удовлетворение, жизненно важная помощь, которую он оказывает Довтауну — девяти сотням душ в пыльной деревушке сразу за границей резервации, — оказывается гораздо более значимой. В этом унылом месте уродства в избытке, но есть и красота такой силы, с какой Генри прежде не сталкивался.

Её зовут Саффрон Уэзерби. Ей двадцать, когда Генри встречает её, а ему тридцать два — середина второго года в Нью-Мексико. Саффрон — золотая богиня, совершенная лицом и телом. Мать умерла, когда Саффрон было семь. Она живёт с отцом, Амосом, на окраине Довтауна, в доме в стиле адобе, который выглядит так, будто ему сотни лет, но при этом оснащён всеми современными удобствами. Амос — очаровательный чудак, писатель, чьи сюрреалистические романы добились некоторого успеха. Впервые Генри приходит к ним, чтобы лечить Амоса от подагры. Говорят, дочь писателя, обожающая отца, — самая красивая женщина южной половины штата. Но если где-нибудь существует кто-то ещё более прелестный, чем Саффрон, хоть где-нибудь, Генри побоялся бы смотреть на неё: вдруг её яркая красота ослепит его и навсегда лишит дара речи. И рядом с Саффрон ему и так трудно подбирать слова; порой зрение у него мутнеет и меркнет, словно слишком много крови удерживается в его распухшем от страсти сердце и мужской гордости, и до мозга кровообращения уже не хватает.

Хотя Саффрон благосклонно принимает ухаживания Генри, её отец сперва не вполне одобряет их. Сопротивление Амоса тает после того, как он едва не умирает от раневого ботулизма, который Генри тайно вызывает, а затем с блеском излечивает. Некоторое время число смертей в Довтауне и по всей огромной резервации снижается: Генри отвлечён от своего жизненного дела этой необыкновенной женщиной. Её светлые волосы — такого оттенка, такого блеска и такой шелковистости, каких он не видел ни на одной человеческой голове и вообще нигде в животном царстве. Её глаза — синь пламени природного газа, пропущенного сквозь сапфиры, или, по крайней мере, это лучшее описание их единственного в своём роде цвета, какое он способен подобрать. Её безупречная кожа — без единой веснушки, родинки или изъяна. Её грудь, когда она впервые показывает её ему, так совершенна, что он почти теряет сознание; к счастью, падает лицом прямо в неё и мгновенно оживает от прикосновения. Часто во время их занятий любовью он отвлекается то на дивную пуговку пупка, то на захватывающую форму того или иного великолепного колена Саффрон — вылепленный надколенник, упругая медиальная широкая мышца, ещё более упругая латеральная широкая, жутковато гладкое сочленение суставного хряща, — или же зацикливается на изяществе её лодыжек и (о!) её пальцев ног, так что Саффрон приходится с любовью возвращать его внимание к коитусу, ради которого они и разделись.

Доброта этой драгоценной женщины, её солнечный нрав, бескорыстие, скромность и ум сделали бы её желанной партией для любого мужчины, даже если бы она не была так прекрасна, — хотя Генри не проявил бы ни малейшего интереса к той версии Саффрон. Эта же завладевает им целиком, и он предлагает ей выйти за него, пусть даже ему придётся навсегда скрывать от неё истинный смысл своей врачебной работы. Внезапная гибель родителей Генри в авиакатастрофе раздражающе откладывает дату их свадьбы. Зато он наследует колоссальное состояние, доходы от которого позволят ему в предстоящие годы расширить свои усилия по улучшению человеческого генома.

К их свадебному дню он тратит целое состояние, чтобы украсить главную улицу Довтауна так, словно на дворе Рождество в октябре, ведь Рождество — любимый праздник его невесты. Самое большое здание в этой деревушке — окружной грейндж-холл. Команда организаторов, прилетевшая из Лас-Вегаса чартерным реактивным самолётом, превращает это скромное строение в сказку, среди прочего — с тысячами роз и других свежих цветов, доставленных за ночь из Калифорнии в двух восемнадцатиколёсных рефрижераторных фурах. Саффрон — самый любимый житель Довтауна, да и у Амоса есть почитатели, так что на свадьбу и приём приглашено почти три сотни гостей — многие из них ужасающе невзрачны, а некоторые и вовсе отвратительны.

Поскольку Амос ни за что не согласится жить где-либо, кроме этой глуши, а Саффрон слишком любит отца, чтобы быть от него далеко, Генри покупает лучшее ранчо во всём округе. Он нанимает международную дизайнерскую фирму и лучшего подрядчика в штате, чтобы быстро превратить большой главный дом в столь превосходный образец юго-западного стиля, что редактор Architectural Digest почти непрерывно плачет от радости, пока ей показывают его.

— У вас самое утончённое чувство красоты, какое я когда-либо видела, — говорит она Генри, и хотя он не красуется, и не жеманится тоже.

Молодожёны счастливы в своей сияющей жизни. Саффрон Уэзерби-Сайфанкл — наездница; на лошади она выглядит великолепно, как валькирия, если бы у валькирий не было крыльев и они ездили верхом, а не летали. Она любит свою старую кобылу Джинджер, и Генри не возражает, что она держит эту клячу, хотя покупает ей кобылу несравненной линии и большей красоты. Новую лошадь они называют Вельвет. Однажды, объезжая холмы и долины огромного ранчо, Саффрон падает с Вельвет. Падение не калечит её, но Саффрон приземляется на гремучую змею, и та кусает её за руку. К счастью, до дома — всего четыре минуты верхом, любящий муж оказывается дома, и у него среди лекарств и медикаментов есть противозмеиная сыворотка. По несчастью, укус тяжёлый, яд силён, начинаются осложнения, и в конце концов мизинец на левой руке Саффрон приходится ампутировать.

Генри заботливо выхаживает жену после этой травмы и уверяет её, что потеря мизинца никак не скажется на качестве её жизни. Разумеется, после этого увечья он уже не одержим ею. Вид её совершенного лица и тела больше не зачаровывает его, как прежде. Когда страсть должна бы подхватывать и уносить его, он замечает, что мысли — а затем и взгляд — снова и снова соскальзывают к её четырёхпалой руке. Он подумывает попросить её надевать одну перчатку, когда они занимаются любовью. Но от этой хитрости не будет толку: даже если набить мизинчик перчатки так, чтобы он не болтался, он всё равно будет знать, что внутри — и чего там нет.

После того как выясняется, что у Саффрон была не диагностированная сердечная патология, и она тихо умирает во сне от обширного инфаркта, отец и муж рыдают в объятиях друг друга. В последующие дни, однако, кажется, они отдаляются, и жители Довтауна думают: должно быть, ни один не в силах вынести собственного горя и горя другого. По деревне судачат, что доктор Сайфанкл худеет и неделя за неделей бледнеет; говорят, дух его так низко пал, что и муравей под ним не проползёт, и опасаются, что в минуту уныния он может натворить бед. Когда Амос Уэзерби принимает смертельную дозу снотворного, а затем ложится в ванну и перерезает себе одно запястье, проведение вскрытия ложится на доктора Сайфанкла, который в этом округе также является коронером. Доктор настолько раздавлен этой мрачной обязанностью, что, закончив, подаёт уведомление племенному совету навахо и выставляет ранчо на продажу. Хотя он полюбил эту землю и её людей, Нью-Мексико изрезана слишком многими тёмными воспоминаниями, слишком многими невыносимыми трагедиями. Он говорит: если ему и удастся когда-нибудь найти хоть малую толику счастья, то только где-нибудь далеко отсюда.

Без боли Саффрон уснула в смерть, и уход Амоса был столь же мирным, потому что запястье он перерезал лишь после того, как снотворное усыпило его. Нежен ангел смерти, миссия его — милосердие.

Перед медицинской процедурой, проведённой в гостиничном номере доктора Сайфанкла, Безымянный побывал в Мексике в серый декабрьский день.

Ветер злой, пропахший древесным дымом; он щиплет ноздри и оставляет во рту кислый привкус.

Трущобы, где Генри Сайфанкл провёл три года, служа бедным, — между получением специализации по кардиологии и годичной работой в ведущей больнице Лос-Анджелеса, — это самое убогое место из всех, какие Безымянному доводилось видеть. Некоторые лачуги сколочены из найденных досок, утеплены тряпьём и газетами, которые прибиты к стенам листами степлерного пластика. Другие жилища — ненадёжные нагромождения бетонных блоков и гофрированного листового металла; палатки, залатанные в десятках мест; сильно проржавевшие грузовые контейнеры; каркасы древних автомобилей без шин. Некоторые жители, у которых, возможно, нет ничего, кроме спальника или гнезда из одеял, жмутся к открытым кострам в старых нефтяных бочках. Узкие проходы петляют так, словно их первоначально размечал пьяный планировщик. Если в этом районе и есть власть, то это не полиция, а молодые люди с татуировками бандитских знаков на шее и на руках.

Жизнь здесь хрупка и часто недолга. Но даже через шесть лет после того, как Сайфанкл покинул это место, некоторые жители хорошо его помнят. Они нередко реагируют эмоционально на фотографию, которую Безымянный им показывает. В тех жилищах, где на видном месте распятия или изображения Святого Сердца, некоторые улыбаются и называют Сайфанкла «святым Генри», но другие отшатываются от его изображения и кричат: «Diablo!» Один старик пытается вырвать фотографию, словно чтобы разорвать её в клочья, снова и снова выкрикивая: «Médico Muerte.» Доктор Смерть.

Этим людям есть что рассказать. Безымянный говорит по-испански и пришёл сюда слушать.

Спустя несколько дней, на обратном пути к границе США, Безымянный вспоминает несколько строк Т. С. Элиота: Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует. Он думает, читал ли Генри Сайфанкл Элиота — и бывает ли Генри хоть когда-нибудь страшно, как и должно бы быть.

После того как Генри Сайфанкл воплотил свою миссию милосердия и облагораживания и в отечественных, и в зарубежных условиях — и в большой городской больнице, и в скромном кабинете на земле коренных американцев, — он решил направить значительную часть наследства на создание трёх бесплатных клиник в сельских районах Америки, где медицинская помощь особенно недоступна. Врачи и медсёстры, работающие в этих благотворительных учреждениях, получают щедрое жалованье и пользуются отличными социальными льготами. Их отобрали за профессиональные навыки, но также и за приверженность утилитаристской биоэтике, хотя они и не подозревают, что именно их медицинская философия была главным критерием отбора, — и уж тем более не догадываются, что Генри куда более страстный утилитарист, чем они, и чем они вообще способны вообразить. Генри по очереди работает во всех трёх клиниках — якобы чтобы следить за соблюдением стандартов, — но на деле затем, чтобы лично распространять своё агрессивное милосердие достаточно широко: тогда никакая местная власть, сочувствующая инвалидам или некрасивым, с меньшей вероятностью заподозрит его. Он вкалывает по пятьдесят—шестьдесят часов в неделю два месяца подряд в одной клинике, затем берёт неделю отпуска — и переезжает в следующую.

Большинству такой график показался бы изнурительным, а жизнь — одинокой, но Генри счастливее, чем когда-либо. Он всегда присматривается, не встретится ли ему новая Саффрон, но, побывав мужем женщины физического совершенства, на меньшее он согласиться не может. Он знает, что, возможно, никогда не найдёт другую такого уровня, — и его это устраивает. Романтика в его жизни всё же есть: порой, прекращая чью-то жизнь, он достигает столь яростного экстаза, что рядом всегда должна быть запасная смена белья. А если он просыпается в тёмную ночь души, воспоминания о тех, кого он освободил от мизери, столь живы, что и без женского прикосновения он тоже чувствует себя удовлетворённым.

Теперь, в 4:40 пополудни этой декабрьской среды, его «Галфстрим V» приземляется в Литл-Роке, где у частного терминала, прямо на перроне, его ждёт сияющий чёрный Cadillac Escalade, который держат здесь в ангаре для его периодических поездок. Через десять минут после посадки он уже на шоссе и идёт курсом к горам Уошито. В этой глухой, лесистой местности одна из его клиник принимает благодарных пациентов в радиусе сорока миль. Если повезёт, претендент на окончательное милосердие появится у него уже завтра.

Ему нужно успокаивающее удовольствие, которое приносит освобождение повреждённых людей от их бессмысленной жизни, потому что две ночи подряд его изматывает настойчивый сон: в нём безликая женщина бродит по зыбким теням, снова и снова шепча: Я скоро навещу тебя — спешившись, с погибелью Эдема.

Он уверен: пациент, которому требуется смерть, даст ему желанное облегчение. В первый же день своего предыдущего дежурства здесь он выехал на дом к молодой вдове, чей муж погиб, служа на Ближнем Востоке. Она страдала колитом на нервной почве и мучительным ячменём на одном глазу. Поскольку пациентка жила одна, Генри смог ввести ей в вену крупный пузырёк воздуха и наблюдать, как она умирает от эмболии. Вдобавок к двум её недугам она была, по его меркам, дурна собой, и Генри подумал о ней как о трифекте. Вывести эту печальную женщину из мира было не просто приятным — это было захватывающим, особенно потому, что, пока её тело остывало, он четыре часа подряд перерывал всё содержимое её дома, вникая в жалкие подробности её усечённой жизни, прежде чем позвонить шерифу и сообщить, что обнаружил пациентку мёртвой, когда приехал.

Сегодня вечером он не уйдёт далеко в горы. Как всегда, он остановится в «Едальне Фошёра», первоклассном ресторане, которым управляют члены семьи Фошёров, а оттуда проедет ещё две мили — до последнего трёхзвёздочного жилья между рестораном и клиникой, где у него забронирован двухкомнатный люкс в мотеле до середины февраля. Хотя он баснословно богат, он охотно отказывается от роскоши и живёт в обычных условиях в обмен на возможность действовать свободно в этой малонаселённой местности, где правоохранительные органы перегружены и настолько не привыкли к убийствам из милосердия, что остаются к ним фактически слепы. Кроме того, в кризисной ситуации шериф Ламонт Дюбуа вряд ли оскорбится, если ему предложат чемодан наличных в обмен на то, чтобы сосредоточить расследование где угодно, только не на Клинике сострадательной помощи и её высокочтимом основателе.

Волнистая дорога вьётся по холмам, ныряет в лощины, где туман скользит во тьме, как процессия духов, идущих навстречу своей судьбе. Горы, сточенные тысячелетиями непогоды, не образуют крутых скальных стен — лишь плавные скаты, словно бы сама местность была вдохновлена женским телом.

Генри ведёт «Эскалейд» по широкому виражу, и впереди справа вспыхивают огни ресторана: название, выведенное голубым курсивом; ленты красного и синего неона вдоль карнизов; тёплое золотое сияние в окнах. Самая горячая пора для «Едальни Фошёра» — туристический сезон, с апреля по октябрь, когда сюда тысячами идут пешие туристы, когда рыболовы съезжаются к здешним богатым рыбой водам, и когда, начиная с середины сентября, других манит зрелище осенних красок. Теперь, в межсезонье, ресторан обычно набит местными только с пятницы по воскресенье. В эту среду Генри ожидал увидеть на парковке, пожалуй, с десяток машин, но там нет ни одной; возможно, идёт важный матч — или что-то ещё, что удерживает людей дома перед телевизорами.

Одило Фошёр и его жена, Кларетт, ждут Генри; когда он в Арканзасе, он ужинает здесь как минимум пять вечеров в неделю, а летом, когда свет долго лежит на земле, нередко проходит пешком две мили через лес от своего мотеля. Его привычный угловой столик будет для него зарезервирован. Они припасут маленькие бутылочки его любимых красного и белого вина. Каждый вечер его обслуживает одна и та же официантка — Алоизия Фошёр, племянница хозяев, девушка чуть за двадцать. Она красива, настолько, что Генри мог бы с ней переспать, если бы слегка прищурился, — и если бы она никогда не говорила. К несчастью, тягучая манера речи и местная грамматика, звучащие в её голосе, уродливы.

Range Rover стоит на грунтовой служебной лесной дороге, скрытый от движения на шоссе. В машине Безымянный один, но он находится во главе цепочки из ещё восьми автомобилей, которыми управляют агенты Туза; в них — двадцать два пассажира, каждому из которых заплатили по тридцать тысяч долларов за службу и молчание. Нескольким доводилось получать медицинскую помощь у сотрудников Клиники сострадательной помощи, но никто из них не был пациентом Генри Сайфанкла. Однако у всех двадцати двух есть любимый родственник или близкий друг, ставший получателем настойчивой милости доктора. Некоторые и прежде подозревали его; другие относились к нему с уважением; но теперь все убеждены в его виновности. Доказательства, которые представили бы агенты Туза, продажный шериф Ламонт Дюбуа — как и другие люди в окружных и штатных властных структурах — просто отверг бы. Но, как обычно, простые люди мудрее и лучше умеют распознавать правду о вещах, чем элиты, которые утверждают, будто служат им.

Декабрьская ночь приятно прохладна. Безымянный оставляет приоткрытым водительское окно, потому что лесной воздух свеж и сладок, пахнет соснами.

Из самой глубины леса доносятся кличи сов — такие одинокие, как любой звук, что ему доводилось слышать. Похоже, птицы требуют, чтобы он назвал себя и объяснился, но он не в силах этого сделать. Какая-то странная наука избавила его от всех воспоминаний о прежней, по-видимому тяжкой жизни, подарила чувство времени настолько точное, что ему не нужны ни наручные часы, ни будильник, а порой — и ясновидческие вспышки прошлого или будущего. Он понимает, что должен быть благодарен за позволение забыть, но хоть тяжесть памяти снята с него, бремя тайны почти так же тяжело.

Как человек без прошлого, он целиком определяет себя своей нынешней работой — и этого недостаточно. Он охотится не за справедливостью для людей вроде Генри Сайфанкла, потому что справедливость так меняется от эпохи к эпохе и от культуры к культуре и так часто основана на эмоциях, что никогда не может быть высшим мерилом жизни; он ищет истину — жёсткую истину — и надеется добиться, чтобы его цели столкнулись с её последствиями. Но он ничего не знает о правде о самом себе, и, не имея прошлого, на котором можно строить, всё меньше способен увидеть будущее, ради которого стоило бы стремиться. Они — кто бы они ни были — не позволяют ему помнить даже то, что ему снится, эти ночные фантазии, которые могли бы быть целительными; поэтому его неизвестное прошлое гноится в нём и не даёт покоя. В последнее время одиночество порой становится безысходным. Он чувствует: приближается переломный момент — или момент срыва — после которого ничто уже не сможет продолжаться так, как шло все эти месяцы.

Телефон сообщает о сообщении от Кларетт, совладелицы «Едальни Фошёра», где разыграется следующий акт. Добрый доктор только что въехал на тамошнюю парковку.

Поскольку ресторан менее чем в миле отсюда, он подождёт несколько минут, прежде чем завести двигатель и повести колонну к «Едальне Фошёра», чтобы Кларетт успела проводить Генри к его столику и подготовить сцену.

Совы умолкли, словно каким-то образом поняли ответ на свой вопрос и были им встревожены.

Привлекательная, но лишь бледное отражение своей ослепительной племянницы, Кларетт стоит у стойки хостес, когда в зловеще тихий ресторан входит Генри Сайфанкл. Она встречает его тёплой улыбкой и обнимает.

— Вот те крест, Док, время для вас вспять пошло. С каждым разом, как вы сюда наведываетесь, всё моложе выглядите.

— Я по-прежнему верен множеству своих дурных привычек, — уверяет он. — Всё заслуга хороших генов. А вы и сами, прямо сказать, хорошеете.

Здесь любят говорить что-нибудь вроде «прямо сказать», и хотя такие обороты раздражают Генри, он и сам пользуется ими, чтобы местным казалось: несмотря на образование и благородное воспитание, он свой.

— Что-то нынче тихо, — замечает он.

— Ой, оживёт, не сомневайтесь. У нас тут брони — скоро будем хвосты наизнанку выворачивать.

Она ведёт Генри к его любимому столику — в углу, подальше от кухни, вне самого оживлённого потока и подальше от окон, чтобы шум моторов и хлопающих дверей не тревожил его. Столик на двоих; он садится лицом к залу, чтобы наблюдать за каждым движением гибкой, щедро одарённой природой Алоизии и развлекаться, безмолвно потешаясь над деревенщиной в их простецкой одежде и первобытных причёсках.

— Вашу обычную закуску закажем? — спрашивает Кларетт. — Мартини на Grey Goose, еле слышный шепоток вермута, одинокая оливка?

— Прямо как домой вернулся! — говорит Генри. — Как там твоя худшая половина?

— Одило на кухне, под колпаком, гоняет парней, когда не щиплет девчонок за задницы. Небось потом заглянет — себе похвалу выпросить за стряпню. А пока что — пришлю вам ваш убойный мартини.

Еда будет безупречной, а обслуживание — идеальным, потому что ресторан относится к числу легальных предприятий, финансируемых отцом Одило, Отисом Фошёром, который давно возглавляет один из крупнейших преступных кланов Юга и требует от всех своих операций — и криминальных, и законных — высочайшего уровня. Метамфетамин, который, по слухам, варит старик, и блюда, которые готовит его сын, всегда превосходны и нигде больше в Арканзасе не имеют равных. Как самый мудрый из мафиозных боссов, Отис держит часть детей и внуков при себе — по тёмной стороне империи, — а других родственников побуждает быть порядочными гражданами и управлять безупречно чистыми бизнесами, которые может купить для них его грязное золото. Истина о семье Фошёров известна всем; ими восхищаются за власть и за рабочие места, которые они дают стольким жителям округа. Хотя в церковь Отис не ходит, он построил несколько храмов и щедр к духовенству. Фошёры — арканзасская легенда, и Генри чувствует с ними родство: он тоже ведёт двойную жизнь — лечит больных и при этом неуклонно прореживает человеческое стадо. По мнению Генри, те, кто покупает наркотики у Отиса, — слабые эмоционально и/или умственно, а это разновидность уродства. Многие из них зачахнут от своей привычки за несколько лет или раньше умрут от передоза; следовательно, Фошёры тоже служат делу утилитарной этики, делая мир красивее.

Генри принёс с собой тоненький томик стихов Т. С. Элиота не потому, что любит поэзию или ценит Элиота, а потому, что может делать вид, будто поглощён чтением, одновременно исподтишка наблюдая забавный плебс и представляя Алоизию голой. Кроме того, доктор, который читает стихи, сидя в очках-полулунах и в галстуке-бабочке, скорее будет казаться мягким человеком, а не тем, кого хоть кто-то заподозрит в убийствах из милосердия.

Поскольку таращиться не на кого и не над кем безмолвно насмехаться, он читает несколько строк, бормоча вслух:

— «Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует».

Он перечитывает эти строки, пытаясь уловить смысл, но они вызывают у него уродливые образы, которые он терпеть не намерен. Он одёргивает себя: лучше делать вид, что читает стихи, чем действительно рисковать чтением и тем самым впустить в голову извращённое мышление поэта.

Голос официантки звучит томно, когда она ставит мартини на столик:

— Немного хорошего Goose для гусака.

Но это не Алоизия. Он поднимает глаза от книги и видит, что его обслуживает бледное, пухлое создание с жутким багрово-фиолетовым родимым пятном — винным пятном, — покрывающим половину лба и почти всю левую сторону луноликого лица.

— Меня зовут Кейтлин, — объявляет она. — Я вас сегодня обслуживаю.

Мысль о том, что она будет «обслуживать» Генри, посылает дрожь по его позвоночнику.

— Хлебец, ежели хотите. Одило печёт — хорошо выходит.

— Ах, нет. Нет, я слежу за… — слово ускользает, но он ловит его. — Слежу за углеводами. Сокращаю углеводы.

— Воды принести?

Она должна была бы компенсировать это винное пятно тем, что стала бы самой очаровательной и приятной женщиной, когда-либо надевавшей официантскую форму, но вместо этого кажется равнодушной — даже слегка угрюмой.

— Только мартини, — говорит он. — Потом вино. И меню бы не помешало. Сегодня есть какие-нибудь специальные блюда?

Она пожимает плечами.

— Не в курсе я этих ваших специальных. Узнаю.

Когда она отворачивается от стола, Генри по привычке смотрит на её ягодицы. И тут — никакая не Алоизия. Он поспешно отводит глаза, чтобы не потерять аппетит.

Он не осознаёт, насколько его выбила из колеи эта встреча, пока, притворяясь, что читает Элиота, не обнаруживает: он слишком быстро выпил половину мартини.

Как раз в этот момент Кларетт приносит меню. Она просит его потерпеть Кейтлин: девчонка новая.

— Питьё по вкусу, Док?

— Совершенство. Но где же твоя очаровательная племянница?

— Алоизия? Бедняжка… в аварию на мотоцикле попала. Я же ей говорила — будет беда, если не бросит эту зверюгу.

— Она пострадала? С ней всё будет хорошо? Её… обезобразило? — спрашивает он и с досадой слышит, как сам выдаёт главное, что его волнует в третьей части вопроса.

На лбу у Кларетт появляется складка — и тут же разглаживается.

— Обезобразило? Господи Иисусе, нет. Сейчас-то она выглядит как куриное филе, которое отбили молотком для отбивных и наполовину поджарили. Но ничего не сломано. Ссадины да порезы заживут. Синяки сойдут.

Генри мучает мысль: в следующий раз, увидев Алоизию, он наверняка заметит шрам — каким бы маленьким и бледным он ни был, — которого другие не увидят, но который для него, при его утончённой чувствительности, сделает невозможными дальнейшие фантазии о том, как он однажды вылечит девушке отвратительный акцент и затащит её в постель.

Хуже того, он может почувствовать, что обязан освободить её от ужасных страданий, которые она теперь должна терпеть из-за своей новой некрасивости. Практиковать своё милосердие на ком-то из семьи Фошёров может оказаться опасно.

— Вы в порядке, Док?

Он уже взял мартини. Он понимает, что вот-вот выпьет вторую половину одним глотком, и ставит бокал обратно, так и не отпив.

— Мне очень жаль это слышать.

— Ой, она крепкая, эта девчонка. Будет как огурчик и через недельку-другую вернётся к работе. А вы уж наслаждайтесь мартини, а я прослежу, чтобы наша Кейтлин не забывала про вас.

Он пьёт медленно, глядя на пламя свечи в гранёном хрустальном стаканчике на столе, и очень скоро его нервы водканизируются. Генри переживёт Кейтлин неделю, а когда Алоизия вернётся, она снова будет радовать его своей красотой — даже если следы аварии навсегда оставят на ней какой-нибудь изъян. В конце концов, она ему не жена. То, что было бы нестерпимо в супруге, можно стерпеть в простой официантке.

Придя в себя, он изучает меню, когда звон дверного колокольчика даёт понять: он больше не единственный посетитель. К стойке хостес подходят мужчина, женщина и двое подростков.

Мужчина примерно метр девяносто три ростом и крепко сложен. Может быть, бывший военный. Правая рука — протез, тускло поблёскивающий, как матовая сталь. Женщина — не ослепительная красавица, но достаточно миловидная, чтобы её не нужно было убивать. Юный брат и сестра — оба с синдромом Дауна.

Range Rover стоит поперёк въезда на парковку, перекрывая путь любому клиенту, который мог бы приехать без брони. Туз Бубен выкупил «Едальню Фошёра» на весь вечер — за цену, равную прибыли заведения за шесть месяцев. Безымянный стоит рядом с машиной, готовый отвадить нежеланных посетителей историей о частном праздновании дня рождения.

Луна — лицо мумифицированного фараона, обёрнутого тонкими, рваными облаками, а плодородные леса этих древних гор неподвижны, как бесплодные пески на безвоздушной планете. Ночь пугающе чужая, и Безымянному почти кажется, будто реальность вот-вот соскользнёт прочь — как это бывает, когда на него накатывает видение. Но минута за минутой ясновидение его не тревожит.

Перед рестораном припаркованы ещё восемь машин; агенты ждут за рулём. Двадцать два пассажира — вся нанятая массовка — уже вошли внутрь, где представление началось.

Продумывая всё это, Туз Бубен составил самую сложную на данный момент миссию — с самым большим составом. Безымянный подозревает, что схема не развернётся в точности так, как задумано, но прежде его сомнения оказывались напрасными. Туз, гений особого рода, знает о докторе Сайфанкле больше, чем знает Безымянный, больше, чем знает о себе сам Сайфанкл.

«Хороший доктор, — написал Туз, — нарцисс, который считает, что истина — это лишь то, что он объявляет истиной. Он не верит ни во что подлинное и настоящее. В этом ключ к его разрушению. Человек, который не верит ни во что, может выглядеть сильным, но он хрупок. Его можно заставить поверить во что угодно, потому что пустота в нём жаждет быть заполненной».

Поток машин идёт, не замедляясь, пока не появляется патруль шерифского департамента — Dodge Charger. Машина тормозит и останавливается параллельно «Роверу». Мужчина, выходящий из водительской двери, лет пятидесяти с небольшим, высокий, мясистый. Лицо у него будто высечено из камня, хотя благородства на нём куда меньше, чем у лиц на горе Рашмор.

Он смотрит на Безымянного через крышу своей машины.

— Что это тут у вас такое?

— Частная вечеринка ко дню рождения, офицер.

— В шерифском департаменте офицеров не водится, у нас помощники, — говорит он, обходя Dodge.

— Простите, помощник. Моя ошибка.

— Ошибка покрупнее в том, что я никакой не помощник. Я сам шериф.

Безымянный говорит:

— Ламонт Дюбуа.

— Ты про меня слыхал.

— Да, сэр.

По словам Туза Бубен, доктор Генри Сайфанкл разместил одну из своих клиник здесь отчасти потому, что шериф и многие судьи в этом округе продаются и обеспечивают любую защиту, которая может понадобиться их друзьям.

— Конечно, я о вас слышал.

— Это, может, потому что я посадил за решётку кого-то из твоих родичей?

— Нет, сэр. Не знаю за собой такого.

Теперь они стоят друг перед другом.

Оглядывая припаркованные машины, шериф говорит:

— Не похоже, чтоб тут народу хватило забить весь ресторан какой-нибудь вечеринкой.

— Да, сэр. Вы правы. Но они забронировали все столики.

— Я заехал за пирогом и кофе.

Безымянный вздыхает и кивает.

— Сэр, я бы и пирог испёк, и кофе сварил сам, если бы мог. Но всё, что я могу — прояснить, что сказал про день рождения, чтобы вы поняли моё положение.

Дюбуа держит руку на рукояти пистолета в кобуре.

— Тебе надо бы прояснить насчёт дня рождения.

— Мне следовало сказать, что это деловая встреча: люди из города приехали обсудить сделку с мистером Фошёром.

Почувствовав, что требуется демонстрация силы, агенты в восьми машинах открывают водительские двери и выходят.

Обдумав это, Дюбуа говорит:

— Откуда будут эти шофёры и эти бизнесмены?

— С севера.

— Из Канады, что ли?

— Нет, сэр. Не настолько уж с севера.

— Тогда из Чикаго?

Безымянный пожимает плечами.

— Не за рецептами они такую даль проделали. Значит, вы хотите сказать… там сейчас треплются не с Одило, а с его папашей Отисом.

— Сэр, я не вправе говорить. Но я знаю: семья Фошёров относится к вам с большим уважением. Так что я уверен: они не станут держать вас в неведении, если любая их договорённость может затронуть местные органы правопорядка.

Они секунду молча смотрят друг другу в глаза, и затем шериф Дюбуа спрашивает:

— Как вас зовут?

— Кайзер Сёзе.

Блеск в глазах шерифа подсказывает, что чувство юмора у него всё-таки есть.

— Так в водительских правах и написано, да?

— Да, сэр. Я дважды проверил.

Дюбуа не может удержаться от смеха.

— Похоже, придётся искать этот чёртов пирог и кофе где-нибудь ещё.

Он убирает руку с рукояти пистолета в кобуре, усаживается за руль Dodge Charger и уезжает.

Остальные агенты садятся в машины и захлопывают двери.

Всё кончено.

Пока Безымянный смотрит, как огни патрульной машины тают в темноте, мир вокруг растворяется в видении другого мгновения этой ночи: шериф Ламонт Дюбуа на фоне мигающих красно-синих огней своего патруля быстро идёт по осевой линии ночного шоссе, неся дробовик. Страх искажает его лицо, когда он нажимает на спуск.

Видение испаряется, и реальный мир снова твердеет.

Никогда не бывает, что всё кончено, когда всё кончено.

Диковинные посетители заказывают напитки и ужин, разговаривают и смеются, словно не замечают собственной странности. Они не обращают внимания на доктора Генри Сайфанкла, даже не смотрят в его сторону — будто он невидимка, — но он знает: они здесь из-за него. Двое детей с синдромом Дауна заворожённо слушают какую-то историю, которую рассказывает их отец-воин; правая рука у него — протез. Четверо взрослых людей с синдромом Дауна сидят за отдельным столом. Вот мужчина, чьё лицо искривлено отвратительными ожоговыми рубцами. Вон там слепец в компании женщины столь непривлекательной, что даже партнёр без зрения должен бы распознать на ощупь её отталкивающую заурядность. За столом — ребёнок со spina bifida, в инвалидной коляске. Генри пробирает холод при виде женщины-альбиноса: её кожа ещё бледнее, чем белые волосы, а глаза — розовые.

Для доктора самый жуткий и необъяснимый из всех его соседей по залу — горбатый мужчина с тяжёлой формой акромегалии, гормонального расстройства, от которого страдал Человек-слон. Он носит просторное серое пальто, чтобы скрывать уродство тела; капюшон откинут. Череп у него чудовищно деформирован: нависающая каменная плита лба, выдвинутая челюсть, грозное, пугающее лицо. Болезнь современной медицине хорошо известна; если распознать её рано, её лечат лекарствами и облучением — или операцией, удаляя аденому гипофиза, доброкачественную опухоль, из-за которой вырабатывается избыток гормона роста. Это недуг девятнадцатого века; гражданам двадцать первого не должно бы приходиться тревожиться от вида столь запущенной акромегалии.

Генри потерял аппетит. В бокале ещё осталось несколько глотков мартини, но мысль о том, чтобы выпить даже эту подкрепляющую жидкость, вызывает тошнотный приступ. Эти люди собрались здесь, чтобы причинить ему вред. Каким-то образом они узнали о сути дела его жизни — очевидно, неверно её поняли и приняли на свой счёт. Они намерены отомстить за тех, кого он столь милосердно отправил на покой. Поскольку он человек глубокой доброты, он никогда прежде не признавал того, что теперь, внезапно, принимает как истину: всякий уродливый или инвалид, всякий несовершенный индивид так же жалок внутри, как и обезображен снаружи. Теперь он видит: они не достойны жалости и не просто бремя для общества; они — зло, они опасны.

Его парализует одна мысль: подняться и уйти из ресторана, пройти мимо этих тварей. С каждой секундой они кажутся ему всё более зловещими, и он нутром чувствует: против него совершат ужасное насилие. Он не способен защититься. Он человек мягкий; он всегда освобождал больных и слабых от этого мира с как можно меньшей болью, с состраданием, какого собравшиеся здесь ему не окажут.

Озирая зал с нарастающей тревогой, он замечает: мужчина с акромегалией смотрит на него. Глаза, глубоко посаженные под тяжёлой костяной надбровной дугой, горят ненавистью. Генри отворачивается — и тут же встречается взглядом с женщиной-альбиносом. Её призрачное лицо чужое, но выражение читается без труда: презрение, враждебность.

Они больше не притворяются безразличными. Внезапно все уставились на него. И все умолкли.

Он не может представить, кто они, откуда, каким образом узнали о нём правду. Но это уже не важно. Важно лишь одно — они здесь.

Генри всегда отличался редкой для этой культуры человеческих овец верностью своим убеждениям — люди верят тому, во что велят верить социальные сети в данный момент, — и теперь он находит в себе физическую смелость отодвинуть стул и подняться. Ему кажется, что надо сказать что-то — отвергнуть обвинение в их взглядах, пристыдить их, выбить из головы ту жестокость, на которую они, вероятно, нацелились. Однако перед лицом этого загадочного, организованного сборища он не находит слов.

Его официантка Кейтлин — с винным пятном на лице — входит в зал через распашную дверь с кухни. В руках у неё не второй мартини и не бутылочка его любимого каберне, а стальной мясницкий тесак.

Будто они связаны с официанткой какой-то психической связью, посетители разом поворачиваются к ней.

Она обращается к Генри:

— Помнишь Саффрон?

Вопрос риторический. Разумеется, он помнит покойную жену — жертву укуса гремучей змеи, чью великую красоту трагически умалило увечье: потеря пальца.

Взоры снова сходятся на Генри, и в один голос они спрашивают:

— Помнишь?

Пока Кейтлин пробирается между столиками к Генри, те посетители, что не в колясках, поднимаются и выходят ему навстречу.

Генри кружит по залу, держась подальше от Кейтлин; он наполовину ждёт, что ему преградят путь, а то и схватят, но обвинители лишь повторяют:

— Помнишь?

Он идёт быстро, но не бежит, чтобы не разжечь звериные инстинкты в этих людях. Он полагается на врождённое достоинство как на защиту. Он знает, что производит впечатление: внушительная фигура, харизма, благородство, рождаемое его служением красоте мира. Он будет драться яростно, если эти низшие существа его коснутся, — но он верит, должен верить, что его высокий статус удержит их. Зеркала всегда показывали ему поразительную фигуру — чарующую и сильную, икону, которой другие должны стремиться подражать и рядом с которой неизбежно чувствуют себя ничтожными.

И в самом деле: собравшиеся не смеют тронуть его. Они сверлят его взглядом; нависают; скандируют «помнишь» обвиняющим тоном, но всё же сознают его превосходство и держат руки при себе.

Кейтлин идёт следом на расстоянии, но не нападает. В конце концов, она не воин — всего лишь официантка, и притом не из лучших.

Они могут ненавидеть его, но получить его не смогут. Он не останется здесь на ночь, как планировал. Он уедет в более цивилизованные места, окружит себя охраной и, не считаясь с расходами, выяснит, кто устроил этот спектакль.

Если они пришли не за местью за своих, тогда зачем? Запугать его до признания? Этого не будет. Он не дурак. Да и в чём ему признаваться? В сострадании?

Когда он выходит из «Едальни Фошёра» в декабрьский холод, на парковке — девять машин. Его чёрного Cadillac Escalade нет. И выезд на шоссе перекрывает Range Rover.

Двери девяти машин открываются, и водители появляются слаженно, как по команде. На них одинаковые чёрные костюмы, белые рубашки, чёрные галстуки — и солнцезащитные очки, хотя сейчас ночь.

Их вид должен бы запугать, но Генри не отступает.

— Где мой «Эскалейд»? Немедленно верните.

Они молча смотрят на него — неподвижные, как чёрные тополя в саду богини Смерти из греческих мифов.

Хотя машину ему не возвращают, к нему и шага не делают. Сердце у него бешено колотится, но он не дрожит и ничем иным не выдаёт тревоги. Он прожил жизнь без нужды, страха и сомнений. И теперь не задрожит перед врагами и не допустит неуверенности в будущем: будущее принадлежит таким, как он, людям, которые ни в чём не нуждаются, потому что обладают властью — брать у жизни, у кого угодно — всё, что пожелают.

Телефон, возможно, работал бы внутри, где есть Wi-Fi. Но в этой глуши, в горах, на надёжную связь рассчитывать нельзя. Никто не вышел за ним из ресторана, будто вся эта уродливая компания ждёт, что он вернётся. Он — из касты куда выше их; и, как мелкие зверьки при появлении льва, они должны бы сдерживаться уважением к его силе. Но он решает не испытывать их и не возвращаться внутрь.

Что ж. Если эти кривляющиеся идиоты не отдадут «Эскалейд», он дойдёт пешком до мотеля, где у него сняты номера. Это всего две мили. Он часто ходил оттуда сюда ужинать — и обратно, наслаждаясь прозрачным горным воздухом. Добравшись до жилья, он позвонит шерифу Ламонту Дюбуа, заявит об угоне внедорожника, а затем устроит так, чтобы один из врачей клиники отвёз его в Литл-Рок, откуда он улетит сегодня же ночью на своём «Галфстриме».

Он делает шаг в сторону шоссе — и женщина выходит из-за Range Rover. Позади, за спиной Генри, светятся красно-синие неоновые огни; впереди ночь уступает лишь серебру луны — в этом сиянии женщина проступает, как дух, мерцающий сквозь завесу между этим миром и следующим. На ней сапоги, чёрные джинсы, белая рубашка с декоративной чёрной вышивкой — точь-в-точь то, что Саффрон носила в день, когда её сбросила лошадь.

Она не может быть Саффрон. Саффрон мертва. Генри с любовью и нежностью перевёл эту сладкую, но повреждённую деву из мира живых, пока она спала. Мёртвые не возвращаются. Скудный лунный свет позволяет этой женщине сойти за Саффрон лишь издали.

Чтобы доказать самому себе, что он не поддаётся дешёвым фокусам, он сперва смело приближается к ней, но затем идёт всё нерешительнее: чем ближе, тем больше она похожа на Саффрон. Он замирает, увидев, что наброшено ей на шею, и тогда она говорит:

— Погибель Эдема ждала тебя.

Поглаживая обмякшую гремучую змею, она оживляет её — хотя в такую холодную декабрьскую ночь холоднокровное существо не должно бы быть активным. Клиновидная голова поднимается, и в лунном свете глаза словно пылают.

Две ночи подряд он терпел настойчивый, угрожающий сон: женщина, движущаяся в зыбких тенях, с так и не открывающимся лицом, без конца шепчет: Я скоро навещу тебя — спешившись и с погибелью Эдема.

Если это хитроумная ловушка, устроенная, чтобы замучить его до признания, как он мог предвидеть её во сне? Не мог. Невозможно. Его жизнь никогда не была отмечена предчувствиями, мрачными знамениями и жуткими посещениями. Он не верит ни ясновидцам, ни прорицателям, ни медиумам, ни экстрасенсам — во весь этот мусор. Если он осмелится приоткрыть разум для такой чепухи, он рискует впустить нечто более крупное и величественное, но столь же нелепое. Он не подчинится этому, не отдаст свой суверенитет, никогда не скатится в суеверие. Мир — лишь то, чем кажется. Мир — не занавес, за которым бесконечные тайны. Воля человека, его решимость иметь всё так, как он хочет, — единственное, что придаёт жизни смысл. Двойник Саффрон подходит ближе, не становясь менее похожей на Саффрон. Она протягивает змею; та разевает пасть, обнажая клыки, и трепещет раздвоенным языком. Женщина говорит:

— Одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Воздух холоден. Холод — реален. Тьма — реальна. Реальна луна и запах сосен. Генри не позволит увлечь себя из твёрдой действительности в иррациональность.

— Убирайся от меня. Я не знаю, что ты такое, кто ты, но змея — это всего лишь чёртова змея.

Она с явным презрением улыбается и качает головой.

Один из мужчин в чёрном костюме и очках — тот, что стоит у водительской двери Range Rover, — говорит:

— Ты умер от сердечного приступа во сне — в президентском люксе того роскошного курортного отеля, после богатого ужина и двух бокалов портвейна.

Сердце Генри колотится с ужасной силой, возможно, сбиваясь с ритма, но он настаивает:

— Я прилетел в Литл-Рок на своём «Галфстриме». Я приехал сюда на «Эскалейде».

— Когда ты соскользнул из жизни и сюда, к нам, — говорит мужчина, — тебе привиделись горы Уошито. Это была всего лишь фантазия перехода. Ты не понимал, куда направляешься. Ты и сейчас не понимаешь. Ты цепляешься за отчаянное желание — за Арканзас.

Змея шипит, и Генри отступает. Он боится отвести взгляд от гадюки не потому, что та может ударить, а потому, что наполовину подозревает: стоит моргнуть — и он обнаружит, что мужчины в чёрных костюмах больше не присутствуют при сцене, что там, где они стояли, теперь возвышаются чёрные тополя в саду Смерти.

Нелепая иррациональность этого страха потрясает его, крошит уверенность — и, не успев осознать, что делает, он отворачивается от женщины и бежит. Не к шоссе. В лес, окружающий ресторан. Он знает этот лес. Он много раз ходил здесь в походы. Он найдёт дорогу и без фонаря — при одной лишь луне. Он бежит не от проклятия — это было бы абсурдом, — а от этих фокусников, этих заговорщиков; бежит не от смерти, а за свою жизнь, которая всё ещё крепка в нём, что бы ни пыталась внушить ему эта сука, эта злобная лживая сука.

Шериф Дюбуа не смотрит телевизионные новости и не читает «приличные» газеты. Просветления он ищет в более пёстрых таблоидах — в тех, у кого хватает смелости рассказывать то, что остальные СМИ замалчивают, лишь бы не тревожить публику, — и регулярно заходит на их сайты. Он знает: подлинная история мира скрыта, и что Где-то Там Есть Нечто.

Не раз шериф видел среди звёзд странные вещи. Над малонаселёнными горами Уошито раскинулись одни из самых ясных небес в Америке; и порой по этим небесам проходит такое, что никогда не взлетало ни с одного земного аэродрома. Шериф считает: то, что он наблюдал, катаясь по пустынным просёлкам, — НЛО. Он никому не рассказывал об этом опыте, но увлёкся мрачной научной фантастикой. Он не боится ни мужчин, ни женщин, однако не глупее того учёного парня, Хокинга, который говорил: любая инопланетная раса, способная на межзвёздные перелёты, скорее поработит человечество или сотрёт его с лица земли, чем прилетит с миром. Поэтому у него в подвале — горы оружия и боеприпасов. Поэтому он и ездит по ночам с двенадцатым калибром, заряженным пулевыми патронами, а не картечью: такая штука способна пробить кулачищем дырку в ком угодно и в чём угодно.

Сейчас, однако, шериф думает не столько про НЛО, сколько про пирог. Ему по-прежнему нужен бесплатный пирог и кофе — толстый кусок и две чашки, приятный бонус, на который, как он считает, его должность даёт ему право. Но аппетит немного отбивает тревога из-за Отиса Фошёра, отца преступного клана, который встречается с теми плохишами из Чикаго. Дюбуа сплёл по округу такую сложную сеть осведомителей, что ничто крупное не развивается без того, чтобы он не узнал об этом с самого начала. А значит, Отис принял исключительные меры, чтобы скрыть встречу; следовательно, то дело, которое старый хрыч обсуждает с городскими пройдохами, может обернуться для шерифа неприятными последствиями.

Многие думают, будто быть главным псом в окружном правопорядке — сплошное удовольствие: знать грязные секреты продажных политиков, которые их уничтожат, быть тем самым своим мужиком, который может использовать грозную силу закона — раздавить врага или, наоборот, спустить другу с рук любое преступление. На деле власть и тревога сплетены. Когда ты большой пёс, все шавки мечтают откусить тебе яйца и занять твоё место, — перспектива, от которой даже такой самоуверенный человек, как Ламонт Дюбуа, становится нервным.

Колесив по просёлкам и гадая, что там обсуждают в «Едальне Фошёра», он всё сильнее бесится из-за того, что его лишили пирога и кофе. Бесплатные пирог и кофе — это не просто пирог и кофе; это символы его власти, подтверждение его силы. За все годы службы он ни разу не заказывал пирог с кофе — или что угодно другое — и не платил за это, и уж тем более ему ни разу не отказывали. Миля за милей он всё навязчивее думает о щедром куске пирога с кокосовым кремом; образ этого пирога блестит у него в воображении так ясно, будто стоит перед глазами.

Шериф — человек разнообразных аппетитов. Когда он не может утолить одно желание, когда ему приходится отложить удовольствие одного рода, он умеет на время заглушить голод, потакая чему-то другому, что ему хочется. В нынешних обстоятельствах, чтобы вытеснить из головы этот пирог, ему бы надо найти какого-нибудь бродягу, какого-нибудь хобо — и избить его в хлам. Но это, скорее всего, работа на улице, а ночь становится всё холоднее. Второй по качеству вариант — секс с Лекси Симмонс.

Лекси девятнадцать. Отец у неё пастор, мать — учительница начальных классов. Лекси, всё ещё живя дома, — всего лишь запутавшаяся девчонка, которая подсела на дабы ТГК. Поймав её на этом, шериф пообещал арестовать её и развалить репутацию её семьи — или проявить милость, сохранить тайну, даже подкидывать ей бесплатно, — в обмен всего лишь на то, чтобы время от времени пользоваться её спелым ртом и телом. Сегодняшняя травка в десять раз сильнее той, что подростки курили тридцать лет назад, а дабы ещё мощнее. В подростковые годы частое употребление марихуаны в любом виде — особенно дабов — гарантирует, что мозг никогда не разовьётся как следует. Может, Лекси уже наделала достаточно дабов, чтобы это ударило по её рассудку: иначе как объяснить, что она так легко согласилась на сделку с Дюбуа, даже не настояв, чтобы он точно разъяснил, что именно имеет в виду под словами время от времени и пользоваться. После одной из их бурных встреч девчонка порой так израсходована, что не может идти ровно, ковыляя прочь от него, словно новорождённый жеребёнок. Теперь она привязана к нему уже не столько страхом разоблачения, сколько стыдом и омерзением к самой себе — и это ещё лучше, именно так он и хотел.

Мысль о нескольких часах с Лекси вытеснила из его внутреннего взгляда сладостный образ пирога с кокосовым кремом. Пока он едет, он набирает её номер. Ему нужно сказать ей всего одно слово: «Сейчас». Если она в пасторском доме с родителями, она выскользнет тайком. Если она с друзьями, скажет, что её позвала мать. К тому времени, как шериф доберётся домой, она будет сидеть на краю его кровати — голая и дрожащая.

Единственное, что сделало бы их отношения ещё более захватывающими, — если бы девчонка была внучкой Отиса Фошёра и знала рецепт того идеального пирога.

В этих старых, изъеденных временем горах подлесок часто редок — словно почва отдаёт все силы деревьям. Голая земля на извилистой оленьей тропе, утрамбованной несчётными поколениями копыт, светится, как бледный иней, там, где холодный лунный свет просеивается сквозь лес. То и дело встречающиеся скальные выходы, сглаженные тысячелетиями суровой непогоды и так же покрытые лунной патиной, служат отметками в памяти, направляя Генри Сайфанкла, который не раз проходил здесь. Он уверен, что ровно движется к мотелю, где его ждёт небольшой люкс, где он сможет позвонить врачу из своей клиники и уйти от заговора против него, — и всё же, несмотря на твёрдое чувство местности, он ощущает, что начинает теряться.

Его не сбивают с толку бесчисленные извивы тёмного леса, и он не настолько дезориентирован, чтобы забыть, где истинный север, — но он теряет чувство самого себя, того, кем был всегда: гения безупречного характера и абсолютной уверенности; человека постмодерна, отрицающего существование какой бы то ни было Истины и верящего, что каждый из нас создаёт собственную истину, столь же действительную, как любая другая. Его рваное дыхание, бешено колотящееся сердце, судорожное сжатие в животе выдают нравственную панику, к которой он прежде считал себя неспособным. Раз за разом, помимо воли, он вздрагивает и шарахается от более густой темноты среди зловещих, наслаивающихся теней — там ему чудится какое-то странное и ужасное присутствие; хотя это присутствие всякий раз оказывается всего лишь невинной игрой леса и луны, он реагирует всё более испуганно.

Отчаянно пытаясь вернуть над собой власть и остановить это сползание в болото суеверий, он замирает и упирается обеими ладонями в каменную гряду высотой со стол. Холодный камень реален, и лес реален, и луна реальна, и бледные облачка его дыхания реальны — и на этом всё. Угроза, на которую он снова и снова откликается, — выдумка его воображения. События в ресторане были инсценированы. Враги реальны, но они всего лишь плоть и кровь. И, сверх того, он оставил их позади. Поскольку он не несёт с собой света и достаточно хорошо знает лес, чтобы идти при лунном сиянии, у них нет способа его найти.

Он дышит медленнее, и бешеный пульс постепенно успокаивается, и он снова начинает узнавать себя — возвращает уверенность.

Чья-то рука сжимает ему плечо. Он вскрикивает, резко оборачивается — и оказывается лицом к лицу с мужчиной, изуродованным акромегалией. Он думает: в этом тусклом свете это существо должно быть менее отвратительным. Но полумрак набрасывает на жалкое лицо покров тайны, и человек кажется чем-то более страшным, чем он есть на самом деле. И тогда это видение из худшего кошмара доктора произносит хриплым, низким голосом:

— Накорми меня. Я — пожиратель душ.

Заработав по тридцать тысяч долларов каждый — за работу в ресторане и за молчание о том, что там произошло, — люди с инвалидностью, которых завербовал Туз Бубен, разъезжаются по домам в разные городки трёхокружья, несомненно испытывая удовлетворение, соразмерное их радости от столь щедрой оплаты за возможность обвинить Генри Сайфанкла в его преступлениях и тем самым отомстить за убитых родственников и друзей. Если они и гадают, что будет дальше после сцены в ресторане, любопытство они удовлетворять не станут — не захотят предавать огласке то, что получили наличные, а значит, должны бы заплатить налоги. Их наверняка будет сдерживать и уважение к семье Фошёров — если не страх перед ней.

Когда Безымянный останавливается на обочине, чтобы свериться со своим особым спутниковым телефоном, Алоизия Фошёр, устроившаяся на пассажирском сиденье, говорит:

— Коли б эта погибель Эдема была настоящей, а не механической, я бы запихнула её Генри в штаны и дала бы ей его добить — змея на змею.

Фальшивая змея у неё на коленях не выдержит внимательного осмотра, но сейчас сама Алоизия поразительно похожа на Саффрон Уэзерби-Сайфанкл на тех фотографиях, которые от неё остались. Алоизия того же роста и почти с той же восхитительной фигурой, что и Саффрон. Благодаря краске для волос, тонким латексным накладкам, едва меняющим черты, и целому чемоданчику прочих веществ и приспособлений первоклассный гримёр преобразил её так эффективно, что Генри Сайфанкл мог бы принять её за Саффрон даже в освещённой комнате.

История про аварию на мотоцикле была выдумкой. Красота у неё при ней — как и её деревенский акцент. Она так решительно хотела донести до Генри Сайфанкла истину, что целую неделю ежедневно по нескольку часов занималась с преподавателем речи, чтобы произнести девятнадцать слов без единого сельского оттенка арканзасской глуши: Погибель Эдема ждала тебя; одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Любимая кузина Алоизии, Мейбл Джин, страдала болезнью Шарко—Мари—Тута, названной по фамилиям трёх французских врачей, которые впервые описали её. У больных с этим диагнозом постепенно деградируют нервы, ведущие к кистям и ступням, и уменьшается мышечная масса на конечностях. В тридцать два Мейбл Джин уже требовалась помощь, чтобы открывать крышки с резьбой, писать и застёгивать пуговицы. Со стопами у неё тоже были проблемы, но инвалидная коляска ей не нужна была; пациентам с этой болезнью она требуется редко. Мейбл Джин — верующая христианка и, по её собственным словам, «чокнутая оптимистка» — жила полной и счастливой жизнью благодаря лечебной физкультуре, ортезам и обувным стелькам. Болезнь не влияет ни на интеллект, ни на ожидаемую продолжительность жизни; поэтому стало шоком, когда год назад Мейбл Джин умерла от эмболии сосудов головного мозга. Скорбящие Фошёры и не думали винить её врача — пока к ним не пришёл Безымянный и не попросил помочь довести до доктора Генри Сайфанкла правду и её последствия.

Теперь Алоизия — в образе Саффрон — говорит:

— Когда дедуля Отис уверовал, что Док Генри это сделал, он уже готов был уволочь его в лес, шарахнуть в голову и бросить там — глядишь, зверьё какое найдёт и решит, что оно вкусненькое.

— Я рад, что он всё-таки пришёл к мысли: Сайфанкл заслуживает большего, чем быстрая смерть, — говорит Безымянный.

— Я так полагаю, дедуля Отис и прежде так думал про иных невежественных мерзавцев.

— Подозреваю, ты права.

— Так и принесите Докy Генри правду, чтоб он прочувствовал, что натворил, чтоб захотел не быть тем, кто он есть.

— Именно, — соглашается Безымянный, разглядывая на экране спутникового телефона карту местности. Миганием красной точки отмечено положение врача и его продвижение по лесу — благодаря GPS-метке, которая сейчас находится где-то у него в верхнем отделе ободочной кишки.

— Оно, конечно, чудно, — говорит Алоизия, — как ваша контора наваливает гору горя на таких, как Док Генри, а с нами, Фошёрами, работать — не брезгует.

— Я ясно дал понять твоему деду: мне не по душе его порода и то, чем некоторые у вас в семье занимаются — метамфетамин и всё прочее. Я надеюсь, однажды он за это заплатит. Но у нас ограниченная миссия. Мы занимаемся преступниками, которых система прикрывает, теми, кто неприкасаем — потому что культура и политика сейчас настолько прогнили.

— У дедули закон в кармане, — говорит Алоизия, — от этого жуткого шерифа и до тех пустобрёхов, что плетут свои паутины в капитолии штата.

— Да, но то одно ведомство, то другое всегда ищет, как бы прижать преступный клан. Так амбициозный генеральный прокурор прокладывает себе дорогу в губернаторы или сенаторы. Рано или поздно очередь дойдёт и до Фошёров. А вот такие, как Сайфанкл, всегда выходят сухими из воды.

— И всё ж таки, тратить большие деньги на то, что пуля сделала бы дешевле… видать, вам и правда нравится мучить таких, как Док Генри.

Её слова раздражают его.

— Это не так.

— А как же не так?

— Во-первых, это деньги организации, не мои. Эти операции планирует человек, известный как Туз Бубен. И дело не в том, что мне «нравится». Просто есть удовлетворение от того, что исправляешь несправедливость.

— Я без обид, мистер Сёзе, — говорит Алоизия, — но в здании капитолия целая толпа сидит — все ту же речь толкают, а ни единого слова от души не имеют.

Безымянный не хочет спорить. Она союзница, не враг. Не отрывая внимания от экрана телефона, он говорит:

— Генри идёт к дороге. Наверное, надеется остановить машину. Похоже, выйдет из деревьев возле того знака ограничения скорости впереди.

Они — и агент по имени Джош, загримированный под запущенный случай акромегалии, — играют с Генри уже двадцать минут, с тех пор как тот бросился в лес. Это будет третий раз, когда он неожиданно окажется лицом к лицу с Алоизией — после того как четырежды столкнулся с горбуном.

Когда они выходят из Range Rover и направляются к дорожному знаку в тридцати ярдах к югу, Алоизия говорит:

— Я и прежде мужикам сердца портила — да помельче. Посмотрим-ка, смогу ли я дать последний удар по поганому моторчику Генри. Мне бы в радость, кабы это я была та, кто это сделает.

Безымянный, расстегнув пиджак, чтобы в случае чего быстрее выхватить «Глок» из кобуры на правом бедре, займёт позицию за деревом — но достаточно близко к Алоизии, чтобы прийти ей на помощь, если это понадобится. Генри Сайфанкл никогда легально не покупал огнестрельное оружие, а с учётом его чувства неуязвимости он вряд ли и на чёрном рынке обзавёлся пистолетом. И всё же в панике — как любое загнанное в угол животное — он может попытаться ударить её.

Когда Генри выбирается к дороге, двойник Саффрон снова ждёт его со змеёй. Что ему следовало бы сделать — подобрать несколько камней и броситься на неё быстро и яростно, целить в голову, забить эту суку камнями, свалить. Змея, должно быть, не ядовитая: будь она ядовитой, она не держала бы её так небрежно — или вообще не взяла бы в руки. Однако эта женщина, как и Саффрон, высокая, ладная, наверняка сильная, а Генри не боец. Драться — мерзко. Драться — удел тупых скотов. Свою жизненно важную работу он делает мягко, изящно, элегантно: лекарствами и ядовитыми веществами, иглами шприцов, тщательно отмеренными передозировками и бесшумными эмболиями. В схватке его могут убить… или обезобразить — так, что он уже никогда не сможет смотреть в зеркало, не желая себе смерти, никогда не сможет ходить среди красивых, зная, что сам он больше не один из них.

Пока женщина улыбается ему в лунном свете и протягивает змею, в Генри что-то сдвигается. Разум — вот уж ирония — против его воли подводит его к краю иррациональности. Нелогично, чтобы кто-то инсценировал сцену в ресторане и написал всё, что последовало, лишь затем, чтобы пристыдить его и вынудить к признанию. Если бы его многочисленные акты милосердия заподозрили и неверно истолковали как преступления, те, кто питает эти подозрения, попытались бы добиться обвинения и протащить его через суд — каким бы бесплодным это ни оказалось, учитывая его репутацию и связи. Или же, если бы Отис Фошёр уверовал, что смерть Мейбл Джин, его племянницы, не была естественной, он выбил бы и вырезал правду из Генри вполне обычными орудиями пытки. И столь же нелогично, что куда бы Генри ни бежал в тёмном лесу, они всё равно его там ждут.

Мёртвая жена перед ним, погибель Эдема у неё в руках, а теперь ещё и горбатый акромегалик за спиной, выкрикивающий: «Накорми меня», — внезапно превращают Генри Сайфанкла в того шестилетнего мальчика, которым он когда-то был: мальчика, уверенного, что по ночам в чулане его спальни прячется чудовище; мальчика, который не смел заглянуть под кровать, где громадное, неземное насекомое уже занесло клешни, чтобы впиться ими ему в лицо. Маленький Генри был убеждён, что существуют ведьмы — добрые и злые, ангелы и демоны; он знал: мир богат чудом и тайной, — пока родители, няня и наставники, с самыми лучшими намерениями, не вылепили из него благоразумного мальчика, верящего лишь в то, что он видит, и в своё право придумать кодекс, по которому ему будет удобно жить. И всё же тот шестилетний продолжает жить в взрослом мужчине, прячась в психологической версии давнишнего чулана. Теперь невинный мальчик распахивает дверь — и учёный доктор понимает, что всё, что он делал, каким-то образом известно. Он всегда был богом собственного мира, улыбающимся Буддой, непостижимым для низших существ. Быть известным — значит стать таким же обыкновенным, как они; быть известным — значит ужаснуться. Его заставят заплатить за то, что он сам определяет как акты милосердия. Назови это кармой, искуплением, судом. Какое слово ни подбери для этой минуты, ему не вырваться от последствий — и эта истина рушит его, рушит окончательно.

Теперь он видит: это не Арканзас. Деревья черны не только потому, что отсутствие света крадёт у них краски; они будут чёрными и днём, если солнце когда-нибудь взойдёт. Ветки странно выкручены. Это не обычная ночь. Тьма ощутима, и кажется, будто ледяными струями льётся сквозь него, а луна наблюдает, как немигающий глаз какого-то Циклопа, которому известны все его тайны. У него вырывается уродливый вопль ужаса, и он лезет через сорняки, мчится мимо Саффрон, ищет шоссе, хотя знает: куда бы он ни пошёл — на север или на юг, — он всё равно придёт в одно и то же место.

Безымянного пробирает озноб от пронзительного крика и маниакальных жестов доктора, когда великий гуманист выламывается из бурьяна на дорогу и шатается, будто его швыряют туда-сюда могучие, но невидимые силы. Это не просто крик ужаса — это крик бездонного отчаяния и безумия. Нарциссический маньяк величия, Генри Сайфанкл никогда не стоял на скале здравомыслия; но его внезапный обвал ошеломляет. Кажется, его швырнули на юг по одинокому чёрному полотну шоссе; одежда хлопает на нём, словно он уменьшается внутри неё. Почти вплотную за ним следует Джош в гриме акромегалика — либо слишком вжился в роль, либо не понимает, что цель уже сломлена в самой сердцевине, так, или по крайней мере настолько, чего они не ожидали, хотя, возможно, Туз Бубен ожидал.

Из-за поворота с севера выныривает машина, и в её фарах и Генри, и преследователь спотыкаются и замирают.

Безымянному между заданиями нужны две недели передышки, и организация щедро оплачивает такие отпуска. Проведя две ночи в четырёхзвёздочном отеле в Литл-Роке, заранее оплаченные онлайн Тузом Бубен по карте Visa на имя Оливера Барретта, Безымянный получает СМС с указанием оставить Range Rover и телефон для этой операции у входа в универмаг на парковке торгового центра.

Когда он выходит из «Ровера», на место рядом заезжает белый Lincoln Aviator; за рулём — молодой человек, которого Безымянный не припоминает. Не говоря ни слова, незнакомец протягивает ключи от стильного внедорожника и забирает ключи от «Ровера». Затем он достаёт бумажник, в котором лежат водительские права и кредитная карта на новую личность. На задании Безымянный часто вообще без документов, но между заданиями ему дают имя.

Сев за руль новой машины, он видит на пассажирском сиденье атташе-кейс. Он открывает его и находит пачки купюр — сотни и двадцатки, тысяч на тридцать; трать как хочешь.

Ему даже не нужно заглядывать в багажник, чтобы знать: там будут два чемодана со всем необходимым. Одежда — идеально подогнана по фигуре. Электробритва, электрическая зубная щётка на батарейках и туалетные принадлежности — его любимых марок.

Если Туз Бубен, возможно, и придумал в Арканзасе слишком грандиозную операцию — такого масштаба и с таким числом участников, что что-то почти наверняка должно было пойти не так, — он (или она, или оно) всё равно превосходный личный камердинер.

Безымянный мог бы поехать на север, в Миссури, и снова навестить дом, где жил и писал Марк Твен, или на восток — в Милледжвилл, штат Джорджия, где Фланнери О’Коннор прожила слишком короткую жизнь. На юго-востоке, в Миссисипи, — земля Фолкнера. Между заданиями, когда он не едет через эту огромную и прекрасную страну, он почти ничего не делает, кроме чтения романов. Свобода, надежда и щедрость духа, которыми когда-то была проникнута эта нация, взрастили сокровищницу из десятков тысяч страниц — историй исключительной силы и красоты.

На западе — Техас, подаривший миру таких разных писателей, как Кэтрин Энн Портер и Ларри Макмёртри. Он обнаруживает себя на межштатной автомагистрали I-40, катящейся к Оклахоме, а там и к Северному Техасу, — но влечёт его в ту сторону не только красота земли и рождённая ею литература. Он не знает, что заставляет его выбрать именно этот путь, но чувствует: это путешествие сердца, загадка, которая со временем сама себя разгадает.

Остановившись на заправке в Форт-Смите, он впервые по-настоящему смотрит на свою карту Visa. В этот короткий промежуток между заданиями он — Максим де Уинтер. До этого — Оливер Барретт из «Истории любви», теперь — Макс де Уинтер из «Ребекки». Он стоит у бензоколонки, смотрит на имя и думает о Тузе Бубен.

Позже, после обеда в Оклахома-Сити, он поворачивает на юг. Лоутон, штат Оклахома, утром 6 августа 1901 года ещё не существовал, но к вечеру того же дня это уже был городок на десять тысяч человек — продукт большой земельной гонки; в течение месяца там открылись восемьдесят пять салунов. Сейчас население — около ста тысяч. Год назад он останавливался здесь в чистом, тихом мотеле и прекрасно поужинал в мексиканском ресторане.

Он повторяет тот же маршрут — и после второй бутылки пива платит наличными, оставляя официанту двести долларов чаевых, почти в шесть раз больше суммы счёта.

Он вспоминает, как кто-то однажды сказал ему — чтобы он не стеснялся оставлять чрезмерные чаевые. Он слышит её голос у себя в голове, хотя не может вспомнить, кто она была: Дело не в деньгах, а в доброте — в том, как это заставляет человека почувствовать себя особенным. Жизнь для многих людей тяжела и одинока. Если бы все мы время от времени помогали друг другу почувствовать себя особенными — не только деньгами, а как угодно, чем можем, — разве это не было бы замечательно?

Кем бы она ни была, он, должно быть, счёл её мудрой и достойной — потому что оставлять очень большие чаевые стало его единственной роскошью.

После ужина, в номере мотеля, он читает больше ста страниц «Синдрома Танатоса» Уокера Перси, а потом ложится и засыпает меньше чем за минуту. Хотя именно так, по его мерке, выглядит идеальный вечер, после трёх ночи он просыпается — липкий от пота; сердце колотит по рёбрам, громко, как копыта коня по дёрну.

Он никогда не помнит своих снов. Но, откинув одеяло и встав, он внезапно попадает под видение — приступ ясновидения, который, возможно, подскажет, что встревожило его сон.

Он стоит не в комнате мотеля, а на поляне в лесу, среди величественных деревьев; близятся сумерки. Не шевелится ни один лист, тишина так глубока, что ему кажется — он оглох. Это молчание будто чего-то ждёт, в нём есть благоговение — словно вот-вот произойдёт великое событие, не менее значительное, чем первый контакт человечества с гостями из другой галактики. Что бы здесь ни случилось, оно изменит мир и сформирует будущее.

Он осознаёт важные детали сцены по одной. Сначала — что он стоит на дикой траве. Потом видит: перед ним зияет большая выемка сырой земли — футов двадцать глубиной, тридцать в ширину и пятьдесят в длину.

Сначала ему кажется, что он один, но затем он видит: по обе стороны от него и рядами за спиной собрались другие. Мужчины, женщины, дети — сотни людей. Некоторые стоят без выражения, жутко безжизненные, словно они мертвы, но всё ещё на ногах; другие явно в ужасе и беззвучно плачут.

Поворачиваясь, чтобы лучше понять, кто собрался здесь и почему, он обнаруживает: оглянуться будто бы решился только он один. Позади толпы воздвигнут помост высотой футов в шесть. На нём стоят человек двадцать — в основном мужчины, но есть и несколько женщин, — в чёрной форме и начищенных чёрных сапогах.

За ними развешаны знамена, повторяющие один и тот же мотив: чёрное поле и белый круг; из центра круга расходятся три мускулистые красные руки, у плеч соединённые друг с другом в колесо; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак. Колесо означает движение; кулаки прославляют грубую силу; красный — одобрение кровавого насилия.

Безымянному в последнее время уже являлся этот символ, и он знает, что он называется трискелионом.

В руках мужчин и женщин на помосте материализуются пулемёты.

Тишина сдаётся — и над поляной поднимаются рыдания и молитвы.

Пулемёты вдруг затрещали, и обречённые закричали, подаваясь вперёд. Головы взрываются, лица распадаются, тела корчатся в пляске смерти; толпы валятся в братскую могилу, а из деревьев взмывают стаи птиц и, пронзительно крича, выводят эпицедий — по мёртвым и по убийству свободы.

Он один остаётся жив, помазанный кровью других, — пока лес не меркнет…

…и вокруг него снова складывается комната мотеля.

Он не заядлый выпивоха, но у него припасена пинта водки — чтобы лечиться после видений, от которых его тошнит страхом. У него есть ведёрко со льдом и Coke, добытая раньше в нише с торговыми автоматами. Наливая, он расплёскивает колу на столешницу под мрамор у раковины в ванной.

В спальне он садится в одно из двух кресел и держит стакан обеими руками. Когда делает глоток, стекло стучит ему по зубам.

То, что он увидел, — не миг прошлого. Это в будущем. Не через тридцать лет. Не через двадцать. Не через десять. Те, кто однажды будет носить трискелион, уже сейчас организуются.

То, что он увидел, — страна, сошедшая с ума. История свидетельствует: целые общества способны отвернуться от правды и скатиться в безумие лжи всего за год. В Германии в конце тридцатых хватило именно этого.

Но ведь такое не может случиться здесь. Не в этой благодатной земле надежды, где бесчисленные мужчины и женщины на протяжении стольких поколений отдавали жизни, защищая свободу.

Единственный свет — от прикроватной лампы. Его недостаточно. Он включает ещё две лампы и потолочный свет. И этого всё равно мало, но это всё, что у него есть.

После миссии в Арканзасе, завершившейся двумя насильственными смертями, Безымянному дают десять дней, чтобы прийти в себя. Но расслабиться у него не получается. Наоборот, по каким-то тонким признакам он словно начинает распадаться. Проснувшись после восьми часов крепкого сна, он не чувствует себя отдохнувшим. Стоит под душем почти сорок минут, не желая начинать день. За ужином пьёт слишком много.

Между заданиями он всегда один. Он убеждён, что заслужил жизнь в одиночестве из-за какого-то поступка — или из-за того, что чего-то не сделал, — в годы, которые теперь скрыты за стеной искусственно наведённой амнезии. Одиночество не тяготило его больше, чем могло бы тяготить монаха-затворника, ищущего просветления в уединении. До сих пор.

На этот период простоя организация, на которую он работает — такая же безымянная, как и он сам, — предоставляет ему новый Lincoln Aviator, водительские права на имя Максима де Винтера, тридцать тысяч долларов наличными на любые расходы и два чемодана одежды, сшитой точно по его фигуре.

Сначала, ошибочно полагая, что у него нет цели и он просто поедет туда, куда заведут прихоть и случай, он берёт курс на запад по межштатной автомагистрали I-40; Aviator мягко и ровно набирает ход. Через несколько часов он уже в плоской, распластанной Оклахоме. У него есть спутниковое радио Sirius, но он не включает ни один из множества каналов. Миля за милей слышны лишь гул шин по асфальту и приглушённое рычание двигателя. Простор за лобовым стеклом кажется неподвижным и беззвучным, как настенная роспись, будто ощущение движения вперёд и цели — иллюзия.

К западу от Оклахома-Сити голубое небо словно выворачивает карманы и осыпает день тёмным мусором, закрывающим солнце. Он уходит на обочину и останавливается. Впереди — блокпост: люди в чёрной форме, вооружённые пистолетами-пулемётами, расспрашивают водителей. Большинство машин пропускают, но пассажиров некоторых автомобилей силой уводят к чёрному восемнадцатиколёсному тягачу с полуприцепом, надевают наручники за спиной и подталкивают по трапу в сумрачное нутро фуры.

У похожего грузовика на дальней стороне разделённой трассы — большая эмблема, трикселион, который он уже видел раньше: на чёрном поле — белый круг; в круге — три мускулистые руки, соединённые в плечах и согнутые в локтях так, что образуют колесо. Руки красные — возможно, символизируют кровь врагов движения. Сжатые кулаки и колесо из рук намекают на неудержимую силу, на нескончаемое насилие.

Молодая блондинка сопротивляется, когда её отводят от машины. Она вырывается из рук женщины, которая ведёт её под стражу, и делает несколько шагов к открытому пространству за шоссе. Мужчина вдвое крупнее догоняет её и сбивает на землю ударом приклада карабина. Она обмякает — может быть, лишь теряет сознание, — но он снова вколачивает тыльную сторону оружия ей в голову, потом в лицо, и ещё раз в лицо, с яростью, присущей тем, кто страстно верит лишь в свою беспощадную идеологию. Если она не мертва, то мозг у неё повреждён. Её бросают на обочине — падалью для тех стервятников, что найдут.

Видение тает, и I-40 будущего отступает от настоящего, оставляя Безымянного потрясённым. Его ясновидение — возможно, непредусмотренный побочный эффект науки, превратившей его в амнезика с некоторыми странными способностями, — раньше тревожило его лишь время от времени; но в последнее время его всё чаще бьют наотмашь вспышки Америки, оказавшейся в когтях тоталитарной силы.

Он минуту-другую сидит, глядя сквозь лобовое стекло на поток машин под небом, которое снова стало голубым. Если он предвидит убийство — а такое бывало, — у него есть шанс предотвратить преступление. Но надвигающийся политический ужас кажется настолько огромным, что даже при поддержке загадочной и изобретательной организации он наверняка будет бессилен его остановить. Страх не отпускает, но он преодолевает оцепенение, снимает машину с ручника, включает «драйв» и возвращается на магистраль.

Лишь спустя часы, уже приближаясь к западной границе штата, он вдруг понимает, что собирается ехать в Уорстед, штат Техас, к женщине по имени Дженни Деметер — вдове. На одном из прежних заданий он устроил смерть растлителя детей и серийного убийцы Рассела Соакса, который намеревался убить Дженни и её сына, чтобы добраться до её маленькой дочери.

Он часто думал о ней. Храбрость, ум и достоинство Дженни кажутся ему не просто достойными восхищения — они глубоко его притягивают. В последнее время она преследует его: всё чаще скользит по коридорам его сознания. Он подозревает, что тянется к ней не только из-за её качеств; она напоминает ему кого-то ещё, кого-то из забытой жизни, по кому он тоскует.

Поняв, с каким бессознательным намерением он отправился в Штат Одинокой Звезды, он начинает сомневаться. Он не знает, что мог бы сказать Дженни Деметер, что мог бы ей предложить, как она и её дети вписались бы в эту странную жизнь, которую он ведёт.

На ночь он останавливается в небольшом городке в техасском Панхэндле, в семейном мотеле Sleepytime Inn, где благоустройство скромное, но ухоженное. В прохладном, лёгком ветру американский флаг гордо расправлен во всю ширь. Ещё до сумерек мужчина под пятьдесят готовится спустить его и сложить на ночь как положено. На нём ковбойские сапоги, джинсы, фланелевая рубашка и стетсон.

Перед офисом — крытая веранда, украшенная двумя подвесными корзинами с пуансеттиями. Пара кресел-качалок — и всё это больше похоже не на бизнес, а на вход в дом.

Входная дверь украшена сосновым венком с красной лентой и маленькими серебряными шариками. В углу приёмной стоит рождественская ёлка, припорошенная искусственным снегом и увитая крохотными белыми огоньками. На книжном шкафу, где, может быть, полсотни бумажных романов, висит табличка: «БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ОБМЕНА».

За стойкой регистрации — женщина лет сорока с лишним, безупречная во всём: гладкая кожа, голубые глаза, такие же весёлые, какими и должны быть в этот сезон, и улыбка, от которой Безымянному хочется улыбнуться в ответ — несмотря на мрачное настроение, с которым он приехал.

Она говорит, что её зовут Холли Хармони; этот мотель они держат вместе с мужем, Ллойдом.

— Вон тот подозрительный экземпляр у флага.

— На подозрительного он не похож, — говорит Безымянный. — С той минуты, как я его увидел, я почувствовал то, что вы бы назвали «по-техасски спокойно».

— О, он — настоящий Старый Техас, это уж точно. Если ему не позволят похоронить его в этом его стетсоне, он просто откажется умирать.

В пространстве за стойкой девочка лет четырнадцати-пятнадцати сидит за одним из двух письменных столов, окружённая книгами, очевидно, учится. Поднимает взгляд, застенчиво улыбается и возвращается к домашнему заданию. Она — утончённая версия своей матери, уже настолько красивая, что трудно представить, насколько ещё ярче станет через пару лет.

Показав водительские права и подписав регистрационную форму, Безымянный платит наличными за ночь вперёд.

— Не возражаете, если я возьму книгу? — спрашивает он, указывая на полку для обмена.

— Для того они и стоят, — говорит Холли Хармони. — Мы втроём — я, Ллойд и Кейли — прочитали их все. Прежде чем поставить роман на эту полку, по меньшей мере двое из нас должны согласиться, что книга попадает точно в цель.

Он выбирает нечитанную книгу автора, которому доверяет: «Плачь горько, плачь быстро» Джона Д. Макдональда.

Его номер прост, чист и насквозь юго-западный: светлый клёновый пол; большой ковёр навахо с мистическим узором; покрывало из бахромчатых шерстяных одеял Pendleton мягких бежево-красно-синих тонов; кожаное кресло с пуфиком; керамика пуэбло; картины с пурпурным шалфеем. Декоративно расписанный колониальный трастеро с распахнутыми дверцами держит телевизор, который ему неинтересен.

Жить здесь удобно и приятно глазу; это скорее гостевая спальня с отдельной ванной в частном доме, чем мотельный номер. И всё же его накрывает новая тревожность — хотя причину он назвать не может.

Пока он принимает душ перед ужином, шум воды кажется рёвом злой толпы. Горячая вода не расслабляет затёкшие после дороги мышцы, как обычно. Когда он распахивает запотевшую стеклянную дверцу, чтобы взять полотенце, его вдруг охватывает ожидание насилия — но в ванной никого нет.

Он переходит шоссе от мотеля к ресторанчику «Tex-Mex», где край крыши очерчен красно-зелёными рождественскими огоньками. Внутри пахнет обжаренным перцем, жареным луком и томлёной свининой. Гитарист, которого поддерживает синтезатор, знает кантри от Лестера Флэтта и Эрла Скраггса и их Foggy Mountain Boys до Гарта Брукса. Еда отличная, довольные посетители разогреваются пивом. Однако тревожность, накатившая в мотеле, не отступает; более того — она превращается в лёгкую, но настойчивую тревогу.

Официантка — своя девчонка в любом понимании. Её зовут Элдора. Ей, наверное, лет пятьдесят; пышная, с копной волос, заколотых завитками, и глазами цвета бренди, который греется в пламени свечи. Она зовёт каждого «милый» и, хотя болтает с гостями много, приносит каждое блюдо горячим, а каждое пиво — по-прежнему ледяным. Работает здесь, видно, давно: с большинством посетителей она общается так, будто они — часть её большой семьи.

— Двадцать два года, — говорит она Безымянному, когда он спрашивает, — с тех пор, как мне было тридцать и я сказала первому муженьку-изменщику: либо он сам находит себе новое жильё, либо я обеспечу ему однокомнатную квартиру на глубине шести футов.

Безымянный улыбается и качает головой.

— Некоторые мужчины не понимают, как им повезло.

— Милый, Господь даёт бальзам на раны. Мой второй мужик — пять футов семь дюймов ростом, сто тридцать фунтов весом, — и в три раза больший мужчина по сравнению с тем, кем мог бы быть первый.

— У вас тут всегда такая весёлая публика?

— Хорошая еда, выпивка, самая любимая музыка Господа, да ни одного наглого умника-студентика, который учит жить, — и с чего бы тут не быть счастливым?

— Они шумноваты. Проблем не устраивают?

— О, иногда бывает серьёзно. Танцпола у нас нет, да и лицензии на танцы тоже, но в некоторые вечера то одна парочка, то другая найдёт себе местечко — и давай отплясывать техасский ту-степ с самым возмутительным неуважением к закону. Только, милый, не говори, что ты какой-нибудь чиновничек, вынюхивающий нарушения.

— Похоже, я так и звучал. Просто там, откуда я… столько людей в таком приподнятом настроении — это может быть опасно.

— Так это потому, что ты не из Техаса, лапочка. Из какого же сердитого места ты будешь?

Он не знает наверняка, но говорит то, что подозревает о своей жизни до амнезии:

— Калифорния.

— Ну вот. Кинозвёзды да техно-волшебники, эго больше, чем они сами, да всё несчастные — от славы, денег и собственной пустоты.

Он оставляет ей чаевые в триста долларов и, выходя, бросает ещё сотню в банку музыканту.

Большие чаевые — его единственная роскошь. Он делает это не ради услуг и не из благодарности. Кто-то однажды сказал ему — кто-то, стёртый из памяти, — что многие живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют людей почувствовать себя особенными и помогают держаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который год за годом кажется всё более варварским и бессмысленным. Он не помнит человека, который поощрял его щедрость, но, судя по всему, тот значил для него так много, что он слышит эти слова внутренним слухом и ощущает почти священную обязанность следовать совету.

Снаружи, там, где стоянка примыкает к шоссе, он стоит в холодной, неподвижной лунной тишине и изучает звёзды. Раньше, когда его мучил беспричинный страх, бесконечность наверху — во всём своём великолепии — внушала благоговейное изумление и унимала тревогу.

Но сегодня интуиция не поддаётся усыпляющей силе вселенной, чья тьма усыпана бриллиантами звёзд. Надвигается зло.

Он не ложится до полуночи, читает «Плачь горько, плачь быстро» и пьёт кока-колу, приправленную водкой. Утром он оплачивает в Sleepytime Inn ещё одну ночь. Гуляет по городку — скромному месту со зданиями из охристого кирпича и местного камня, с плоскими крышами и парапетами. В это время года рощицы красных дубов стоят без листьев. Поздно завтракает в закусочной и проводит день за книгой Макдональда «Единственная девушка в игре».

В половине пятого он получает сообщение от Туза Бубен — загадочного человека, который планирует миссии Безымянного и следит, чтобы у него было всё необходимое: от кейсов, набитых наличными, до любого смертоносного оружия, которое может понадобиться. Безымянный никогда не слышал голоса Туза и не знает, мужчина это или женщина. В сообщении говорится, что через семь дней он должен быть в Уичито, штат Канзас, где его введут в курс следующей операции, которую Туз называет «Калейдоскоп». Он будет действовать под именем Шона Торнтона — в роли главного инвестиционного аналитика и советника фонда на миллиард долларов, управляющего частью активов невероятно богатой семьи Чинг, жителей Малайзии. Фонд, судя по всему, настоящий, а вот семья Чинг — вымышленная, лишь тщательно документированная ширма, за которой скрыт истинный владелец этих активов — организация Туза; Туз уже использовал эту сингапурскую приманку, и она срабатывала, потому что перспектива урвать кусок от миллиарда заставляет даже подозрительных людей терять бдительность. Сообщение заканчивается приманкой: ЭТО БУДЕТ ЛЕГКО. МОЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК ТЕБЕ.

Отсюда до Уичито — шесть часов пути. Времени достаточно, чтобы добраться до Уорстеда в техасском высокогорье, увидеть Дженни Деметер, вернуться сюда и быть в Уичито четырнадцатого декабря. Но чем больше он об этом думает, тем больше техасское высокогорье кажется ему такой же сказкой, как толкинское Средиземье, как Дикий лес из «Ветра в ивах» Кеннета Грэма. Дженни и её дети, возможно, хотят мужа и отца так же сильно, как он хочет стать им. Но то, чего хочет он, не так важно, как то, чего хотят от него, — то, что от него требуется. Он чувствует, что его сделали Безымянным за какой-то провал в прошлом вне его памяти, и что эти миссии — покаяние, которое нужно оплатить прежде, чем он сможет — если вообще сможет — снова жить под тем именем, что было записано у него в свидетельстве о рождении.

Вместо того чтобы отправиться в Уорстед, и ещё до того, как он перейдёт шоссе поужинать пораньше в ресторане «Tex-Mex», он заходит в офис мотеля и платит наличными ещё за шесть ночей. Холли, присматривая за микроволновкой, где уже лопается попкорн, говорит:

— Наш милый городок подкрадывается к вам и очаровывает вашу душу, правда, мистер де Винтер?

Он отвечает, что это так, и она говорит, что ему следует переехать сюда, а всему остальному миру — сходить с ума сколько угодно. Кейли развешивает на ёлке новые украшения: ангелы-псы с крыльями и нимбами. Ллойд, водрузив свой стетсон на бронзовый бюст Джима Боуи в натуральную величину, стоящий на одном конце стойки, — он, возможно, лет на десять старше жены и высушен панхэндловскими ветрами, — принимает наличные так, словно в этих местах это ещё не стало редкостью. Выписывая квитанцию, которая Безымянному не нужна, он говорит:

— Мы вам благодарны за выбор, сынок.

В благодарности слышится искренность, не просто механическая любезность, которой современная торговля смазывает каждую сделку; и слово «сынок» звучит естественно — словно Ллойд действительно живёт с убеждением, что каждый вокруг тебе сосед.

Возможно, неожиданная и растущая привязанность Безымянного к этому месту объясняется тем, что простая, домашняя природа этих людей хотя бы немного разъедает одиночество, в котором он так долго был словно запечатан в гробу. И, возможно, тревога его не связана с реальной угрозой их будущему, а возникает потому, что скоро ему придётся уехать и вернуться к опасной работе, которая в последнее время кажется ему менее осмысленной, чем прежде.

Его внимание отрывается от бюста Джима Боуи — знаменитого солдата, который уже почти двести лет в могиле. Он берёт протянутую квитанцию и смотрит на Ллойда Хармони — и видит, что его прежде морщинистое, но красивое лицо превратилось в изуродованный кошмар. Левую скулу разнесло сильнейшим ударом. Левый глаз распух, наполовину закрыт и залит толстой коркой крови, он ослеп. Нос размозжён, губы разорваны, выбиты зубы: это убитый человек, прошедший через мучения.

Когда знакомое лицо проступает из мёртвой маски и видение обрывается, бумажная квитанция трещит: Безымянный рефлекторно сминает её в кулаке.

— Что-то не так? — спрашивает Ллойд Хармони.

Безымянный бросает взгляд на Холли, которая достаёт из микроволновки горячий пакет попкорна, на Кейли, украшающую ёлку святыми псами, на Ллойда — живого и невредимого.

— Нет. Ничего. Всё нормально. Надо было сразу сказать, что квитанция мне не нужна. Я тут не по делу. Ничего из этого не списывается с налогов.

Он бросает смятую бумажку на стойку.

Дрожь в его голосе выдаёт спокойствие, которое он пытается удержать. Прежде чем Ллойд успевает что-то сказать, Безымянный возвращает «Единственную девушку в игре» на полку обмена и выбирает другой роман Макдональда — «Мыс страха».

Увидев выбранную книжку, Кейли говорит:

— Эта была для меня почти слишком страшной, но в ней есть важный урок.

— Какой урок? — спрашивает Безымянный.

— В человеческом сердце есть ужасная тьма, — говорит девочка, — и хорошим людям нужно иметь мужество встать против неё, иначе нигде не останется безопасного места.

— Не в каждом человеческом сердце, — говорит он.

С величайшей серьёзностью она отвечает:

— Может, в большем количестве, чем нам хотелось бы думать.

Прямая, не по-детски твёрдая пристальность её взгляда кажется взглядом старой души в молодом теле. Безымянный чувствует: её не утешат ложные заверения, будто добро в конце концов непременно победит.

Он встречал такое зло в миссиях, которые планирует для него Туз, что, возможно, стал меньше уверен в конечной судьбе человечества, чем был раньше. Он меняет тему:

— Эти собачьи игрушки милые.

Она смотрит на ту, что у неё в руке.

— Собаки — лучшие. Они так легко любят, они не знают зла, они никогда не врут. Они бы умерли за тебя.

— Я не видел здесь собак.

Развешивая украшение с особой осторожностью, чтобы оно свободно покачивалось, как пёс-ангел в полёте, она говорит:

— У нашего Сэнди рак был такой сильный, что в прошлом месяце пришлось попросить ветеринара усыпить его. Это было труднее всего на свете, но нас призывают к милосердию. Я держала его и смотрела ему в глаза, когда он уходил. Я надеюсь, он понял. Надеюсь, он не думал, что я жестока.

— Я уверен, не думал, — говорит Безымянный, потому что в этой девочке есть что-то, из-за чего ему хочется относиться к ней как к собственному ребёнку. — Я уверен, ты была с ним очень нежной.

Она смотрит на него остро, но голос её остаётся мягким, почти завораживающим.

— Нежность — это ложное милосердие. Это легко: чувство без разума. Милосердие требует силы, мужества, любви. Люди с нежным сердцем никогда не будут рядом, когда тьма станет самой тёмной.

Он поражён тем, как говорит такая юная девочка.

— Ты где-то это прочла?

— В книге, — признаёт она. — Но я знала, что это правда, так же точно, как знала бы, что меня ужалила пчела.

Кейли — девочка очень умная и не по возрасту мудрая. Но бывают моменты, когда мир кажется Безымянному глубоко странным: будто вот-вот сорвут завесу и обнажат более глубокую реальность; когда кто-то оказывается куда большим, чем выглядел сначала, словно он разговаривает с аватаром, в котором живёт потустороннее присутствие.

Она говорит:

— Люди с нежным сердцем любят всех, кого никогда не встречали, потому что это ничего им не стоит. Это такая слабая любовь, что это и не любовь вовсе. Они мостят дорогу злу. Но ты это уже знаешь.

— Знаю? — спрашивает он.

— Ты знаешь.

— И откуда ты знаешь, что я знаю?

— По тому, какой ты, — говорит она и выбирает для ёлки ещё одно украшение. — Тебе понравится книга мистера Макдональда, но она тебя напугает. Если ты ещё способен пугаться.

Он смотрит на «Мыс страха» у себя в руке.

— Способен, — уверяет он. — Каждый день.

Вдруг ему становится страшно поднять на неё глаза: он боится, что, как и с её отцом, увидит её лицо — окровавленное, изуродованное.

Он отворачивается и выходит из офиса мотеля — в холод и темноту раннего вечера.

Следующие шесть дней он ходит по городку, читает романы, с ограниченным успехом пытается унять тревогу и каждый вечер ужинает в одном и том же ресторане. Однажды Элдоры, официантки, нет на смене, но в остальные пять вечеров она обслуживает его — включая последнюю ночь, которую он проведёт в Панхэндле.

После нескольких часов ходьбы в тот день он приходит в ресторан с карманным изданием романа «Последний, кто остался». В качестве закладки он использует распечатку трикселиона, полученную в городской библиотеке в тот же день, обрезанную по размеру. Он раскрасил её карандашами, которые одолжил у библиотекаря.

Элдора встречает его с той же теплотой, что и всех остальных. Обычно, когда он оставляет чаевые в десять раз больше суммы счёта, официант хочет понять, чего он ждёт взамен за такую щедрость, или он сказочно богат, или он не вполне трезв, или искупает что-то. Но Элдора никогда не упоминает его чаевые — словно здесь считается дурным тоном замечать чьи-то странности.

Во всём остальном у неё есть мнение, и она не стесняется его высказывать. Ей нравится говорить о романах Джона Д. Макдональда — она утверждает, что он был одним из последних писателей, которые говорили правду о жизни и о том, какие люди на самом деле, что им на самом деле нужно, — до того как все эти университетские профессора творческого письма, «которые никогда не работали по-настоящему и никого не знали, кто работал», превратили несколько последних поколений авторов в «жуликов и брехунов, почти таких же, как политики».

— Я читал и некоторых хороших новых авторов, — уверяет он.

— Ну, милый, ты моложе меня. У меня не так уж много времени осталось, чтобы тратить его, продираясь через книжное болото в поисках редких книг, не набитых грязью. Я держусь за старое.

Когда она приносит Безымянному первое пиво, он дочитывает последнюю страницу главы, а закладка лежит на столе.

Ставя на подставку ледяную бутылку Corona, Элдора кивает на бумажку:

— А это что такое?

— Это называется трикселион. Иногда вместо трёх рук изображают три ноги. Это символ.

— Символ чего?

— В разные времена и в разных местах — разного, смотря где. А тебе что он говорит? Как думаешь, что он означает?

Она вертит картинку, будто так её можно разглядеть лучше, хотя под любым углом она выглядит одинаково. Нахмурившись, Элдора говорит:

— Я уже где-то это видела раньше. Точь-в-точь такое.

— Где?

— Точно не припомню. Давно это было, и называлось оно не так, как ты сказал.

— А как называлось?

— И этого тоже не помню, но вспомню. Память у меня — как медвежий капкан. Немного заржавел в последние годы, но уж если ухватит — не отпустит.

Она постукивает по закладке.

— Так что, по-твоему, это означает?

— Из-за чёрного, красного и белого — и из-за сжатых кулаков — я думаю, это про революцию. Про кровь на улицах.

— И кто-то прямо сейчас делает из этого флаг?

— Я их видел, — говорит он, но не уточняет: в видении.

Она качает головой.

— Дураков-невежд никогда не переведётся.

Из нагрудного кармана он достаёт карточку мотеля Sleepytime Inn, на обороте которой написал номер телефона. На каждой миссии у него другой смартфон, и в каждый период простоя — тоже другой. По этому номеру Элдора сможет оставить голосовое сообщение, которое превратится в текст и будет переслано на тот телефон, который он будет носить при себе в тот момент.

— Утром я уезжаю. Но, пожалуйста, позвони мне, когда вспомнишь, где ты видела этот трикселион и как он назывался.

Подключив синтезатор и настроив гитару, музыкант — которому Безымянный каждую ночь оставляет сто долларов — начинает первый сет с песни, про которую он знает: его любимому посетителю она близка, — «Fields of Gold». Впрочем, звучит она скорее по-кельтски, чем как кантри, и на самом деле это песня Стинга.

Позже, хотя в заведении битком и Элдора занята, она встречает Безымянного у входной двери, когда он уже собирается уходить.

— Береги себя, милый.

— И ты тоже, Элдора.

— Если когда-нибудь понадобится место, где можно раствориться, наш городок скажет, что ты здесь родился — под любым именем.

Он улыбается:

— Ты, значит, за весь город говоришь?

— Да тут никто не посмеет сказать, что нет.

— Я запомню.

Когда он открывает дверь, она окликает:

— Просто любопытно. С каких пор ты Максим де Винтер?

Он отвечает без колебаний:

— С того дня, как выехал сюда из Литл-Рока.

— А до того?

— Оливер Барретт.

— Звучит знакомо.

— Разберёшься. Прощай, Элдора.

— До следующего раза, милый.

Ужин был восхитительным. Второе пиво оказалось таким же вкусным, как первое, что бывает редко. Воздух не такой холодный, как прошлой ночью, и каждая звезда сияет так, будто это рождественская звезда. В нём разгорается надежда — ярче, чем в последнее время. Переходя шоссе к мотелю, он ждёт спокойной ночи, а не преддверия ада, которое приближается.

В своём мотельном номере Безымянный решает ограничиться пятьюдесятью страницами «Последний, кто остался» и всего одним стаканом «кока-колы» с водкой. Возможно, из-за долгой прогулки, которую он совершил днём в солнечную погоду, он допивает и дочитывает тридцать две страницы, после чего засыпает в кресле, не раздеваясь.

Он никогда не видит снов — или, если видит, ничего не помнит о тех историях, которые его разум рассказывал ему во сне. На тумбочке электронные часы светятся цифрами 2:26, когда он рывком выныривает из сна и вскакивает с кожаного кресла, произнося: «Элис, Элис, Элис», — жалким, охрипшим от муки голосом.

Если до амнезии он и знал кого-то по имени Элис, он этого не помнит. И всё же взгляд у него затуманен, а лицо мокро от слёз, и это говорит о том, что она существует — или существовала — и что где бы она ни была сейчас, она для него бесценна.

Он вытирает слёзы и поворачивается вокруг своей оси, на мгновение не понимая, где находится. Ковёр навахо, покрывало из одеял Pendleton, картины с пурпурным шалфеем и упавшая книжка в мягкой обложке возвращают ему ощущение места, времени и цели.

У раковины в ванной он снова и снова брызгает холодной водой себе в лицо, смывая солёные слёзы и проясняя мысли.

Вытершись, он смотрит на своё отражение в зеркале. Не в первый раз ему кажется, что когда-то он выглядел иначе, — не то чтобы операция радикально изменила внешность, но было внесено достаточно тонких изменений, чтобы его нелегко могли узнать те, кто знал его в прежней жизни. Впервые из этого подозрения вырастает другое: возможно, в какой-то степени он был публичной фигурой — узнаваемой для большего числа людей, чем только друзья и семья.

Вдруг зеркало мутнеет, разбивается. Яркие осколки сползают в раковину, сыплются на пол.

Там, где тьма давила на маленькое высокое окно, теперь дневной свет заявляет, что часы времени прошли в одно мгновение.

В спальне солнце в обоих окнах освещает яростную работу вандалов. Шторы сорваны с карнизов и брошены на пол. Телевизор выдернули из декоративно расписанного трастеро; он лежит на ковре в спутанном клубке проводов. Керамика пуэбло разбита, картины изрезаны.

Пару лет его ясновидческие видения то случались редко, то чаще, но никогда ещё они не были настолько частыми, как в последнее время. Они бывают двух видов. Одни — краткие, и тогда он лишь наблюдатель, смотрящий, как перед ним разыгрывается фрагмент — или монтаж множества образов — несомненного прошлого либо возможного будущего. Другие — более длительные и подробные, похожие на переживание виртуальной реальности, в которой он может двигаться почти так же, как в настоящем, текущем мире. Это предчувствие относится ко второму виду — и оно куда более тревожное, чем все прежние.

Дверь в мотельный номер распахнута, впуская безжалостную жару и яркое летнее солнце техасского Панхэндла. Ему нужно знать, что снаружи, но он боится на это смотреть. Нельзя получить это знание, не закалив себя для вида того, что может ждать за порогом. Даже если бы он захотел отвернуться, он не может. Как всегда, его вынуждают войти в эти более развернутые ясновидческие моменты и довести их до конца.

Снаружи распахнуты двери всех четырнадцати номеров Sleepytime Inn. Некоторые, похоже, были выбиты.

Флаг спустили и подожгли. Он лежит у подножия флагштока обгоревшими лохмотьями.

Безымянный не столько идёт, сколько дрейфует по крытой открытой галерее вдоль номеров — словно скользит сквозь сон.

С крыльца, где они собрались, взмывает в воздух стая ворон, с криками протестуя против его вторжения, и это наводит на мысль, что в каком-то смысле он не просто видит возможное будущее, но пересёк время и вошёл в этот опасный миг.

По шоссе не проходит ни одна машина. Воздух неподвижен и горяч. В отсутствие улетевших ворон день становится жутко беззвучным.

Единственный звук — натужные удары его сердца, гулкие, как дробь барабана в похоронной процессии.

В этот сезон на офисном крыльце не висят корзины с пуансеттиями, но там стоят суккуленты, из которых свисают длинные нити мясистых зелёных бусин. На двери нет рождественского венка.

Две фигуры занимают пару кресел-качалок. Он не был бы уверен, что это Ллойд и Холли Хармони, если бы их избитые, кровавые лица не были едва узнаваемы. Они сидят, держа на коленях свои отрубленные головы. Вороны успели над ними поработать.

Двухнотный стук сердца теперь ускоряется, и он так громок, что, если вокруг есть другие звуки, он их не слышит.

Справа от двери в стену вколочен плакат с трикселионом — чёрным, красным, белым. Слева от двери краской из баллончика выведено: «Все апологеты должны умереть».

Апологеты чего? Какая демоническая ненависть, какое безумие стоит за этим насилием?

Безымянный не открывает офисную дверь — он проходит сквозь неё, словно и сам здесь всего лишь ещё один призрак в этом будущем с привидениями.

В офисе всё перевернули. Ящик кассы открыт и пуст. Книги в мягких обложках с полок бесплатной библиотеки разбросаны по полу, пропитаны жидкостью с резким запахом мочи.

Он пытается позвать Кейли. Её имя застревает у него в горле.

Как дух, он проходит сквозь заднюю стену офиса, через подстриженный газон между мотелем и домом, где когда-то жили Ллойд и Холли. Дверь открыта. Здесь шторы не сорваны, и комнаты вырезаны полукружьями теней — зловещих, как чёрные траурные ленты.

Он не хочет идти на второй этаж, но против воли его тянет вверх по лестнице — без того, чтобы ступни попадали на ступени, — словно он всего лишь столб дыма под действием сквозняка, бессильный сопротивляться. Эти видения ему не подвластны: он не может лепить их или исследовать по своему желанию. Всё, что поднимается, должно сойтись: Безымянный, восходящий к полному пониманию совершённого здесь зла; будущее, к которому настоящее неумолимо движется по дымоходу времени; свет и тьма этого мира — к огромной притягательной силе следующего.

Кейли в своей спальне — обнажённая на смятой постели; её многократно насиловали, и он не смеет думать, сколько именно мужчин. Глаза у неё широко раскрыты — возможно, от ужаса, но, кажется, вместо этого её что-то удивило и в последнюю секунду сняло с неё стыд и страх всего пережитого. Горло у неё перерезано.

Он отворачивается от неё: жалость так тяжела, что, кажется, может раздавить ему сердце. Но сострадание никогда не может служить оправданием, чтобы не быть свидетелем; иначе оно превращается в ту самую бесполезную нежносердечность, которую девочка однажды так справедливо презирала. Ему предназначено смотреть, видеть — потому что важно, сколько ей лет, когда она обречена быть убитой. Если при первой встрече ей было четырнадцать или пятнадцать, то теперь она явно старше — может быть, шестнадцать или семнадцать.

Всего два года? Может ли страна сдать свободу и гражданское общество бешеной идеологии всего за два коротких года? Здесь ей не больше семнадцати — и почти наверняка меньше. Лучше сказать «два года», чем «три»: ошибка в оценке может означать, что Хармони не успеют сделать шаги, чтобы изменить свою судьбу.

Жалость, ужас и ярость перекручивают его изнутри, режущей колючей проволокой эмоций, и он снова отворачивается от постели…

…и обнаруживает себя в своём мотельном номере: чистом, аккуратном и ещё не разгромленном. Наружная дверь закрыта и заперта. Утреннее солнце ещё не давит на окна.

От того, что он сделает дальше, зависят три жизни. Почему-то важно именно то, что одна из них — невинный ребёнок; важно так отчаянно, что его трясёт, как пожилого человека с сильным тремором. «Только не снова», — произносит он, и эти слова ставят его в тупик. «Только не снова, не снова», — повторяет он, словно уже прежде подвёл какую-то девочку. Может быть, так и было. В тех годах, которые теперь вычищены из его памяти.

Разумеется, «кока-кола» с водкой — не то лекарство, которое нужно от его крайнего потрясения, но он всё равно делает себе ещё. Иной терапии, кажется, больше не осталось; и он чувствует, что, если не возьмёт себя в руки немедленно, совершит ошибку, сделает не то — и тем самым не изменит судьбу семьи Хармони, а обеспечит её.

Он думает о втором стакане. Но если он и правда начал медленно распадаться по мелочам — а похоже, так и есть, — то помогать себе в срыве он не станет. От него зависят жизни. Ему предстоит работа. У него есть цель. Истина должна прозвучать. Он убирает водку.

Выключив свет, он стоит у окна и смотрит в ночь, на тихое шоссе, на ресторан, который теперь закрыт и тёмен. Картина кажется обычной, вне времени, неизменной. Но за последние два с половиной года он часто отдёргивал занавес нормальности и находил под ним шевелящееся злокачественное месиво — так что теперь он задаётся вопросом: не становятся ли скрытые ужасы всё более подлинным состоянием мира.

Дрожь в нём стихает. Он задёргивает шторы. Принимает душ, одевается, собирает сумки и загружает Lincoln Aviator.

Табличка на входной двери обещает, что офис откроется в 6:00 утра. Тех, кто уезжает раньше, просят опускать ключи от номеров в щель для писем. В случае ночной чрезвычайной ситуации гостям советуют позвонить в колокол у дома управляющих позади мотеля. Последняя строка уверяет уезжающих гостей, что здесь им всегда рады и что Бог их любит.

Когда в 5:50 Ллойд Хармони приходит отпереть дверь, Безымянный уже ждёт в одном из кресел-качалок. В холодном воздухе от их дыхания поднимается пар, когда Хармони говорит:

— Доброе утро, мистер де Винтер, — а Безымянный отвечает:

— Бывало и лучше.

Рождественская ёлка мерцает, и миниатюрные ангелы-псы парят среди ветвей, пока Ллойд Хармони берёт со стойки регистрации картинку с трикселионом.

— Ты имеешь в виду, что это вроде банды или чего-то такого? — спрашивает он.

— Кое-что, — говорит Безымянный. — Придёт день, когда ты о них услышишь. Может, это будет короткая заметка в новостях или шутка про очередную шайку психов — и всё покажется пустяком, очередной глупостью. Но это будет не пустяк. Это будет всё. И в конце концов тебе здесь будет небезопасно.

Хармони поднимает взгляд от картинки.

— И откуда ты это знаешь?

— Я не могу туда пойти.

— Почему? Что это значит?

Хармони знает его лишь поверхностно — далеко недостаточно, чтобы поверить в безумную историю о миссиях для тайной организации и ясновидческих видениях как побочном эффекте наведённой амнезии. Более того, слишком много правды сейчас прозвучит как сумасшествие и заставит его отвергнуть всё, что скажет Безымянный. Сказать ему, что его и жену будут избивать и обезглавят, что его дочь изнасилуют толпой и убьют, — это слишком много ужаса, чтобы принять на слово от одного человека, да ещё чужака, чтобы отнестись к этому всерьёз. Такая устрашающая, экзистенциальная угроза почти наверняка заставит даже такого ответственного человека, как Ллойд Хармони, отрицать саму возможность — возможно, до тех пор, пока не станет слишком поздно. Лучше посеять это тёмное семя так, чтобы он не отверг его сразу: заинтриговать, обратиться к сильному чувству тайны и смысла, которое, похоже, составляет неотъемлемую часть его натуры, и дать времени самому изматывать его тревогой, подталкивая к подготовке.

— Имеющий глаза да узрит, — говорит Безымянный. — Имеющий уши да услышит.

Хармони наклоняет голову и долго молча смотрит на Безымянного.

— На пророка ты точно не похож, сынок.

— В этом и трагедия пророков. Они никогда не выглядят так, каковы они есть, — и им не верят, пока не становится слишком поздно.

— Ну тогда как называют себя эти ребята с трикселионом?

— Не знаю. Я знаю только символ, который они используют, — и насилие, которое они совершат.

Они некоторое время молчат.

— Когда всё начнётся, когда они придут, тебе здесь будет небезопасно.

— И где бы пророк сказал, что нам будет безопасно?

— Может, где-нибудь подальше от людей, чем здесь, — и с запасами, чтобы пережить первое время. Может, в другой стране. А может, нигде.

Хармони тонко улыбается.

— Не слишком-то помогает.

— Когда ты начнёшь о них слышать, чем больше будешь понимать, что они собой представляют, тем яснее станет твой лучший выход. Сохрани ту картинку, что я тебе дал. Тебе не обязательно верить мне сейчас. Просто поверь, когда увидишь первые признаки. Тогда защити Холли и Кейли. Такие юноши и девушки, как Кейли, умные и мудрые, положат конец этому ужасу — если ему вообще суждено когда-нибудь кончиться.

Сказав это, он отворачивается от Ллойда Хармони и выходит из офиса. Садится за руль Lincoln Aviator и уезжает из Sleepytime Inn, направляясь в Уичито. Какой бы ад ни подступал через год или через два, сейчас ещё есть работа; и даже если эти его миссии мало что значат против поднимающейся волны тьмы, их необходимо выполнять — потому что единственная альтернатива этому — капитуляция.

В Уичито, в двенадцать десять, он, как было велено, оставляет Aviator в квартале от места назначения. Без багажа он идёт пешком к отелю, где уже зарегистрирован как Шон Торнтон.

В его номере мини-бар полностью укомплектован. На кофейном столике стоит подарочная корзина со свежими фруктами. Две большие цветочные композиции оживляют комнату — с явным акцентом на красные розы.

Раньше фрукты ему уже оставляли, но цветов — никогда. На карточках, прикреплённых к букетам, нет ни слова — только одно и то же имя: Т. Бубен. То есть Туз Бубен — куратор и планировщик миссий, которого он никогда не видел и с которым никогда не говорил.

Он не понимает, зачем здесь цветы. Если это реквизит, поддерживающий образ, который он играет, странно, что на карточках стоит имя Туза, а не кого-то из вымышленной малайзийской семьи Чинг, для которой он якобы управляет активами и выступает инвестиционным советником.

Из-под фруктов и нарезанной зелёной бумажной стружки в корзине он достаёт телефон для миссии, микродиктофон, ключ от багажа, запаянный в пластик, и талон парковщика на машину. Он садится у окна с видом на обожжённое зимою поле для гольфа, ест грушу и слушает запись, где предельно подробно изложено задание и названы действующие лица. В каждой операции рассказчик другой; на этот раз это женщина с британским акцентом. Пока идёт запись, чип памяти самоуничтожается. Безымянному и не нужно слушать ещё раз: он обладает абсолютной памятью — и на то, что услышал только что, и на всё, что происходило во время всех этих миссий.

В телефон загружены фотографии трёх мужчин — тех, кого он заставит взглянуть правде в глаза относительно собственных поступков и кто понесёт последствия.

Туз пообещал ему лёгкую работу — в качестве рождественского подарка. На этот раз и впрямь похоже на прогулку. Хотя насилие маловероятно, его нельзя исключать никогда. Он отпирает багаж, оставленный для него в шкафу спальни, и достаёт пятизарядный короткоствольный .38 Chief’s Special с кобурой, позволяющей носить оружие за поясницей. Там же — баллончик перцового газа повышенного давления.

Встреча с адвокатом Картером Хэлли-Фостером назначена на 16:00. Сейчас 14:28.

Он возвращает револьвер и перцовый баллончик в чемодан и запирает его. Садится у окна и ест яблоко.

Запись, которую он слушал, закончилась словами: Эта — для Калейдоскопа, в честь которого я её так назвал. Туз не потрудился объяснить, кто такой Калейдоскоп, — словно Безымянный и так знает. Но это имя для него ничего не значит.

Он снова переводит взгляд на цветочные композиции. Красные розы. Калейдоскоп. Здесь что-то не так.

Картер Хэлли-Фостер, выпускник Гарвардской школы права, держит офисы и в Топике, столице штата, и в Уичито. Четыре года он служил генеральным прокурором Канзаса, но затем проиграл очередную гонку за пост губернатора. Он называет себя «парнем из американской глубинки» и «настоящим сыном Великих равнин», однако ни говорить, ни одеваться, ни жить так, как они, не способен. На протяжении всей губернаторской кампании консультанты предупреждали его, что подавляющее большинство канзасцев считает его холодным и отстранённым — в нём больше Гарварда, чем Хэлстеда, маленького городка, где он родился. Они говорили, что люди не могут с ним себя соотнести, и это, по правде говоря, Картера скорее радовало: он и сам не желал соотноситься с ними и был бы потрясён любым намёком на то, что он с ними из одного теста. Если избирателям не нужны его ум, хорошая внешность и разумная политика — к чёрту их. Пусть получают тупого болвана, которого выбрали; Картер не даст им второго шанса отвергнуть его снова. Раз он не может ими править, он будет их обескровливать — через правительство штата, — находя как можно больше способов развращать и использовать политиков, которых они предпочли ему. Развращать и использовать других он умел превосходно ещё до выборов губернатора, а после поражения стал в этом гением.

В этот декабрьский день на нём костюм за шесть тысяч долларов, рубашка за девятьсот, галстук за четыреста, ремень за двести, а бельё — тоже не из дешёвых. Перед последней на сегодня встречей он удаляется в личную ванную комнату площадью триста квадратных футов, примыкающую к кабинету, и разглядывает себя в зеркало в полный рост. Он высок и представителен. Ни единого волоска не выбилось. Он репетирует улыбку до тех пор, пока даже сам Бог — если бы существовал — не признал бы её искренней.

Шон Торнтон, похоже, станет для Картера Хэлли-Фостера тем, кто приносит большие сделки. Сам Торнтон проверку проходит полностью, как и малозаметная семья Чинг из Малайзии — страны, где государственная казна нередко служила кормушкой для могущественных. И всё же, хотя Картер и Торнтон провели две длинные зашифрованные беседы по защищённым телефонам, окончательное решение по предложению Чингов он откладывает до личной встречи с управляющим фондом: людей Картер чувствует безошибочно и доверяет собственной оценке больше, чем данным, которые способны собрать даже самые надёжные исследователи.

Торнтон приходит ровно в четыре, и адвокат сразу проникается к нему симпатией. На нём безупречно сидят костюм и рубашка Dior Homme и галстук Cesare Attolini: да, качество и стиль, но не настолько вызывающе дорого, чтобы клиент невольно задумался — не больше ли этот парень похож на расхитителя активов, чем на управляющего активами. Настоящую силу своего положения он обозначает одними лишь наручными часами, цену которым знают только знатоки: красавец A. Lange & Söhne за шестьдесят тысяч долларов в изысканном платиновом корпусе.

Торнтона попросили оставить смартфон в коробке Фарадея на стойке у секретаря и пройти сканирование, которое даже через одежду способно выявить, не подключён ли человек к скрытой аудиозаписи и не несёт ли при себе оружие любого рода. Гость ни о цели этих процедур не спрашивает, ни малейшего протеста не выказывает. Несомненно, у себя в офисе он требует соблюдения подобных протоколов.

Встреча длится сорок пять минут; дальнейшее изложение предложения, которое Торнтон впервые озвучил по телефону, получается деловым, без лишних слов, первоклассным. На этот раз Картер представляет интересы Люциуса Бентона, с которым Торнтон увидится на следующий день. Если сделку удастся заключить, Люциус будет получать прибыль как минимум в три миллиона в год от совместного предприятия с Чингами, и Картеру от этого достанется пятнадцать процентов.

Когда день клонится к завершению, Картер предлагает поднять тост его любимым двадцатилетним скотчем — в чистом виде, безо всего; и Торнтон любезно соглашается ещё до того, как Картеру приходится настаивать.

— Я не суеверный человек, — говорит Картер Торнтону, — но всё же, пожалуй, верю, что этот маленький ритуал чаще всего обеспечивает большой успех в любой договорённости.

Он наливает двойную порцию в каждый из двух хрустальных сосудов работы Steuben — идеально подходящих для его цели.

В своём гостиничном номере, после встречи с Картером Хэлли-Фостером, Безымянный снимает пуговицу с пиджака. Пользуясь маленьким дорожным набором для шитья, который лежит у него в багаже, он заменяет её другой — такой же.

Он кладёт снятую пуговицу в пустую карманную жестянку от аспирина — ровно такую, чтобы она туда вошла.

Подслушивающее устройство находится в этой снятой пуговице. Чип памяти составляет треть её массы. Печатная схема тоньше человеческого волоса. Микрофон выполнен в виде выпуклого ободка пуговицы. Ничего из этого не сделано из материала, который проявился бы при обычном сканировании. Ёмкость записи — 110 минут.

Он звонит парковщику отеля, чтобы тот забрал костюм, отгладил и вернул до десяти вечера.

Он надевает повседневные брюки, водолазку и спортивный пиджак. Жестянку от аспирина прячет в карман.

Он выходит из отеля и идёт в ближайший ресторан. Ночь сухая, но ветер будто швыряет в него ледяную крупу. Пальто ему не выдали. Два больших букета цветов — а пальто не выдали. Опустив голову и ссутулив плечи, он думает об этом всю дорогу до ресторана.

Курьер, по описанию, должен быть седым, с усами и в очках с чёрной оправой. На деле он сидит в баре у входа, потягивает пиво и исподтишка поглядывает на дверь. Когда входит Безымянный, тот допивает остатки, соскальзывает с барного табурета и застёгивает стёганую куртку. Из кармана достаёт вязаную шапку и натягивает её на голову.

Пока хозяйка ведёт Безымянного через бар к обеденному залу, он и курьер нарочно задевают друг друга плечом.

— Простите, — бормочет мужчина.

— Моя вина, — отвечает Безымянный, — и в этот момент жестянка от аспирина, в которой спрятан диктофон, переходит из рук в руки.

Вскоре устройство окажется у специалистов, у которых есть технологии, позволяющие скачать с него записанный звук.

Хозяйка усаживает его одного за маленький столик в углу.

Хотя день выдался долгим — начался ещё до половины третьего ночи в Техасе, когда его швырнуло в ужасающее видение: семья Хармони зверски убита, — усталость немного отступает под запахами, идущими из кухни, от выбора в меню и от мысли о том, что невыносимый нарцисс Картер Хэлли-Фостер скоро будет уничтожен.

В ста десяти милях от Уичито, на равнине, ровной как стол, большой белый дом с тёмно-зелёными ставнями, опоясанный с трёх сторон просторной верандой, не выглядит местом, где может случиться насилие. Архитектура здесь заметно качественнее, чем у большинства фермерских домов, и всё содержится в безупречном порядке.

Когда Безымянный, готовый ко всему, приезжает в десять утра на арендованном Ford Explorer, на круговой подъездной аллее уже стоят две машины: белый Cadillac Escalade и седан Lexus. Хозяйство процветает, но в нём чувствуется дух джентльменской фермы, которой не обязательно приносить прибыль, чтобы удовлетворять владельца.

Преступники, на которых нацелена эта миссия, — не убийцы, как почти всегда раньше. Они всего лишь аморальные, жадные слизняки. Их жертвы — не люди; их преступления направлены против Природы и её самых невинных детей. Их заставят взглянуть правде в глаза относительно собственной безжалостной, жестокой деятельности, но расплатой станут общественное возмущение, позор, экономический крах и, возможно, небольшой тюремный срок — вместо смерти.

Для семейной, а не корпоративной фермы угодья велики: больше девятисот акров прерий, артезианская скважина даёт богатство бесплатной воды. Основная культура — подсолнухи; их выращивают не ради ярких цветов, а ради семечек, по контракту с процветающей компанией, которой принадлежат четыреста продуктовых магазинов, делающих упор на органически выращенные «натуральные» продукты. Сейчас поля распаханы и до весны лежат голыми.

Несколько акров на дальнем конце фермы отведены под другое предприятие, приносящее ежегодно миллион долларов прибыли.

В дверь звонят. Открывает Люциус Бентон, клиент Картера Хэлли-Фостера. Ему тридцать восемь, он высок, красив, и улыбается так, что менее проницательные люди наверняка сочли бы эту улыбку обворожительной, а любой крокодил — достойной восхищения. Одет он как сельский сквайр: бежевые вельветовые брюки заправлены в тиснёные кожаные сапоги, бледно-жёлтый свитер с косами, спортивный пиджак из верблюжьей шерсти.

Безымянному трудно поверить, что этот тип хоть раз водил трактор или работал на комбайне. Три года назад он унаследовал ферму от бездетного дяди — и, возможно, продал бы её, если бы не денежный поток от бизнеса, который незаметно спрятан за подсолнуховыми полями.

— Вы, должно быть, мистер Торнтон, — говорит он так, будто не получил уже фотографии, снятые скрытыми камерами в кабинете своего адвоката.

— Да, сэр. Шон Торнтон. — Безымянный пожимает ему руку. — Зовите меня, пожалуйста, просто Шоном.

Его приглашают в дом, где знакомят с Ангусом Бёрром — управляющим тем самым предприятием на конце фермы, дальше всего от дома. Бёрр — дядюшкинского вида мужчина с белыми волосами, голубыми глазами и тёплой улыбкой; идеальный актёрский кастинг для сериала о заботливом сельском ветеринаре.

— В вашем костюме Dior Homme вы для зимних канзасских равнин не экипированы, Шон, — замечает Люциус Бентон.

Безымянный изображает смущение.

— Глупо с моей стороны, знаю. Я был в Майами по делам семьи…

— Семьи Чинг.

— Да. Замечательные люди, удивительная семья, но требовательные. Они держат меня в постоянном беге. Но всё к лучшему, всё к лучшему. Я доводил до конца сделку во Флориде, пробыл там месяц и едва успел на рейс — о здешней погоде даже не подумал ни на секунду. А из Уичито я выехал ещё до открытия магазинов сегодня утром. Но полагаю, на улице мы много времени проводить не будем.

— Только от машины и обратно, — говорит Бентон, оглядывая Безымянного с ног до головы. — Мы примерно одного размера. Я могу принести вам пальто.

— Нет, правда, не стоит. Я достаточно вынослив для такого туда-сюда. Небольшой холодок разгоняет метаболизм, сжигает калории. После жары и влажности Майами это даже освежает.

Он не хочет надевать ничего, что могло бы заглушить микрофон диктофона, замаскированного под пуговицу пиджака.

— В любом случае мне в этот визит нужно лишь оценить инфраструктуру, вместимость сараев, предварительно понять, что потребуется, во сколько это обойдётся и сколько времени уйдёт, прежде чем мы сможем нарастить производство. Чинги чрезвычайно хотят, чтобы дело выгорело и чтобы мы нарастили объёмы — чрезвычайно. Сейчас мне не нужно заглядывать в бухгалтерские книги. Да и вообще, если мы все решим входить в совместное предприятие, мы создадим новую, согласованную систему учёта.

Он энергично трёт ладони.

— Приступим?

Бентон ведёт Escalade, Бёрр сидит впереди, а сзади Безымянный играет Шона Торнтона и с воодушевлением засыпает их фактами об индустрии услуг для домашних животных, о миллиардах, которые тратят на собак, особенно на чистокровных, чьи цены растут без конца.

— Вы люди здравые. Вы понимаете: традиционные заводчики, аккредитованные кинологическими клубами, не в состоянии удовлетворить спрос, а всё больше штатов по глупости запрещают такие предприятия, как ваше. Потому-то так важно, что вы были столь осторожны и что у вас есть столь могущественный… столь понимающий покровитель в Топике. Всё к лучшему. Прекрасно.

Колдобистая грунтовка тянется через залежные поля, которые летом густо стоят подсолнухами: ярко-жёлтые головы качаются на ветру в унисон, словно это паломники у святыни, перед которой они тихо и восторженно склоняются. Безымянный видел такое — не на этой ферме, а в другом месте, в другой свой приезд в Канзас.

— Всё, что мы делаем, — это просто удовлетворяем законный спрос, — говорит Люциус Бентон. — Помогаем людям, которые любят собак, помогаем им легче получить тех щенков, которых они хотят, щенков, которых они будут любить и о которых будут заботиться с величайшей добротой.

Если он в самом деле верит в благородство своего предприятия, значит, он бредит.

И всё же Безымянный говорит:

— Именно. Прекрасно. Сейчас вы снабжаете… сколько там — пятьдесят четыре магазина, продающих домашних животных?

— Шестьдесят четыре, — отвечает Ангус. — В девяти штатах. Для щенячьей фабрики мы и так крупные. И ничего, справлялись. Дело идёт ровно.

Он не участник прибыли, лишь управляющий, но гордится этой жестокой работой.

— Наращивание объёмов принесёт проблемы.

— Рост — штука коварная, — соглашается Безымянный. — Но, как говорят, либо растёшь, либо умираешь. А с Чингами в партнёрах проблем будет минимум. Они хотят высокой доходности, очень высокой, вот почему и ищут такие нетрадиционные бизнесы. С тем капиталом, который они могут вложить в расширение ваших разводных сараев, и с сетью из пятисот зоомагазинов, которой они владеют, они разместят всех собак, каких вы только сумеете произвести. У них уже отлично поставлена закулисная работа: каждому животному делают бумаги, подтверждающие, что оно породистое. А щенки, которых слишком неловко продавать… что ж, у Чингов есть связи с лабораториями, с учёными-исследователями, которые охотно заплатят за подопытное животное почти столько же, сколько за выставочную собаку. Никаких отходов, никакой нужды убивать самых слабых щенков в помёте.

На горизонте припали к земле два длинных низких здания. По мере того как Escalade приближается, они словно вздуваются из почвы, как адский храм, поднимающийся из подземного мира.

У Ангуса, похоже, есть сомнения насчёт предложенного партнёрства — или, возможно, он ведёт с Люциусом собственные переговоры, стараясь выбить себе долю.

— Ты так рассказываешь, будто это клубничный пирог и шампанское в солнечное воскресенье. Но если семья Чинг такая безумно богатая, чего ж они не живут припеваючи в каком-нибудь малайзийском дворце, вместо того чтобы гнаться за деньгами в Канзасе?

— Выражайся уважительнее, — одёргивает его Люциус. — Они нам руку протянули, а не врезали в лицо.

Ангус оборачивается на сиденье к Безымянному.

— Я просто говорю.

— Эта семья невероятно честолюбива, — говорит Безымянный. — И они понимают: рано или поздно, в стране вроде Малайзии, тех, кто был внутри, выталкивают наружу. Чинги входят во всё новые и новые бизнесы здесь, в Штатах. Они планируют вывести все свои активы из Малайзии.

Люциус паркуется у двери в человеческий рост в первом из двух разводных сараев. Эти здания окрашены в тёмно-красный, как и амбары, относящиеся к подсолнуховому бизнесу и стоящие ближе к передней части владений. Цвет, вероятно, выбран для маскировки.

Ангус первым выбирается из внедорожника. Отпирает дверь сарая, заходит внутрь и включает свет. Безымянный следует за ним.

Люциус замыкает и закрывает за ними дверь.

Здесь воняет калом, мочой и больными животными. У Безымянного несколько раз подступает рвота, прежде чем он берёт себя в руки; двое его спутников, похоже, давно притерпелись к смраду.

В сарае теплее, чем на улице, но не настолько, чтобы обеспечить хоть какой-то комфорт собакам в таком состоянии; тут, пожалуй, градусов шестьдесят по Фаренгейту. Длинные гирлянды тусклых лампочек оставляют нетронутыми целые скопища теней.

Вдоль каждой стены на столах стоят клетки, а двойной ряд ящиков занимает центр большого помещения. С усилием собаки в этих тесных коробках могут встать, повернуться и снова лечь, но им не хватает места даже просто потянуться.

На такой фабрике племенные животные не получают ни выгула, ни лекарств, ни ветеринарной помощи. Покрытые клещами, изъеденные блохами, измождённые глистами, истощённые, они живут свою унылую, укороченную жизнь без ласки и игры, в беспросветном отчаянии.

Самок вяжут при первой течке, а потом дважды в год — пока здоровье не развалится настолько, что они уже не смогут зачать; обычно это случается, когда им три или четыре года. Потом их убивают выстрелом.

Щенков здесь нет: последние помёты уже проданы. Самки ещё не вошли в следующую течку.

Все эти потенциально прекрасные, любящие собаки молчат, лишь иногда раздаётся тонкое поскуливание, которое быстро замирает под пологом ужаса. Они боятся людей. У них есть причины бояться. Те, кто способен обращаться с животными так, как здесь, не просто одержимы деньгами и жадны — в них ещё и нечестивая жажда власти. Как и все собаки в подобных страшных фабриках, эти, запертые в клетках, знали бесконечную жестокость: их мучили бесчисленными способами и били, потому что хозяевам нравится внушать страх и доставляет удовольствие страдание животных.

Люциус — красивый, хорошо одетый джентльмен-фермер, и Ангус — дедушкинского вида человек с весёлыми голубыми глазами и добродушным лицом: они не те, кем кажутся. Они изображают людей; таких мужчин нельзя оставлять наедине с маленькими детьми и нельзя доверять им ключ от своего дома.

Стараясь скрыть отвращение, Безымянный говорит:

— Вы уже даёте немалый объём с достойной восхищения эффективностью. Всё к лучшему, всё к лучшему.

Он осознаёт, что в тени прятался третий человек, только когда холодный ствол пистолета прижимается к затылку.

— Зовут Гарри, — говорит человек с пистолетом. — А тебя как — по-настоящему?

Когда дверь открывается и в разводной сарай входит ещё один мужчина, Люциус Бентон произносит:

— Скажите, мистер Торнтон, как так получается, что у вас нет отпечатков пальцев?

Чтобы по завершении миссии оставлять как можно меньше улик, те, кто подготовил Безымянного к этой новой жизни, уничтожили у него отпечатки пальцев — осторожно нанеся кислоты и проведя несколько обработок CO₂-лазером. Ему позволили помнить об этом, потому что это даёт ему душевное спокойствие.

Накануне, когда в кабинете Картера Хэлли-Фостера он принял предложенный скотч, ему и в голову не пришло, что гладкое стекло Steuben — в отличие от гранёного хрусталя — идеально подходит для снятия отпечатков.

Удивительно, что адвокат, обсуждающий инвестиции в предприятие не более значительное, чем щенячья фабрика, попытался получить отпечатки пальцев и тем самым подтвердить личность человека, с которым ведёт переговоры. Ещё более странно это потому, что адвокат и его клиент находятся под защитой самого влиятельного политика штата и давно уверены: им нечего бояться. Настолько крайняя подозрительность и меры безопасности наводят на мысль, что в деле Бентона есть нечто большее, чем понимает Безымянный — или Туз Бубен.

Когда тебе прижимают пистолет к голове, это уже уголовное преступление. Люциус Бентон совершает ещё одно, когда лицом к лицу встречается с пленником и без обиняков заявляет:

— У нас много вопросов, мистер Торнтон, и если вы не заговорите, мы вырежем ответы из вас.

В таких обстоятельствах лишь дурак цепляется за мысль, будто его спасёт полная откровенность, — а Безымянный не дурак.

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Короткоствольный револьвер в кобуре у него на пояснице — самое незаметное место для ношения; перцовый баллончик в правом кармане брюк. Потянется к любому из них — стоящий сзади Гарри успеет огреть его оружием и свалить на землю, прежде чем он доберётся до средства защиты. Однако, пока Бентон говорит, Безымянный видит четыре обстоятельства, играющие ему на руку. Первое: ствол прижат к его голове, а не к спине; даже если забыть о выстреле в упор, череп — меньшая цель, чем корпус. Второе: Бентон стоит менее чем в трёх футах и попадает в линию огня, а это наверняка заставит стрелка сдержать рефлекс нажать на спуск. Третье: его хотят держать живым, чтобы допросить. Четвёртое: в своём нынешнем состоянии — одинокий, убеждённый, что заслужил одиночество, сознающий мрачное будущее, к которому страна стремительно несётся, — он, пожалуй, куда более готов умереть, чем они.

В ту же секунду, как прозвучали слова «вырежем ответы», Безымянный прочищает горло и плюёт Бентону в лицо — щедрой мокротой. Это не только ошарашивает джентльмена-фермера, но и дёргает Гарри: тот инстинктивно поднимает пистолет, чтобы ударить обидчика по голове. Как только ствол перестаёт упираться в череп, Безымянный бросается на Бентона, хватает его за лацканы пальто из верблюжьей шерсти и вдавливает назад в стол, на котором стоит клетка с лабрадором-ретривером. С хлёстким взмахом пистолетный ствол не попадает Безымянному в голову и бьёт в плечо, а Бентон теряет равновесие и валится спиной в клетку. Запертая собака воет; клетка опрокидывается на Ангуса Бёрра и сбивает его с ног. Безымянный разворачивается влево, выхватывает из-за поясницы .38 Chief’s Special и выпускает две пули, давая Гарри понять, в чём заключалась смертельная ошибка — использовать пистолет как дубинку, а не по прямому назначению. Пока тело Гарри складывается на грязный пол, а его душа сползает ещё ниже, Безымянный разворачивается вправо: четвёртый мужчина, с которым его не удосужились познакомить, потратил на долю секунды больше, чем можно себе позволить, выдёргивая девятимиллиметровый Heckler & Koch USP9 Compact из кобуры на ремне; и третья пуля из Chief’s Special превращает его лицо в кратер, а следующая вырывает значительную часть горла.

В пятизарядном .38 остаётся всего один патрон, когда Ангус Бёрр открывает огонь, — он устоял на ногах после того, как на него свалилась клетка. Для компании фермеров-подсолнуховодов и собачьих заводчиков эти парни вооружены до зубов, но, с другой стороны, очевидно: бою они не обучены. Белобрысый, весёлоглазый мистер Бёрр, похоже, даже не знаком с понятием «прицеливание»; он верит, что самое эффективное — жать на спуск как можно быстрее и поливать пулями. Такое заблуждение, вероятно, родилось из плохих фильмов и из ложного предположения, что расстояние — примерно восемнадцать футов — гарантирует множество смертельных попаданий; на деле же страх, отдача, плохой свет и отказ цели стоять смирно обычно снижают вероятность убийства ниже одного шанса из десяти, и это не сулит ничего хорошего человеку, рассчитывающему на десятизарядный пистолет. Отдельные трески выстрелов превращаются в рёв безрассудной очереди. Безымянный роняет .38 и пригибается, чтобы схватить 9-мм Heckler & Koch Compact с фиксированной мушкой типа Patridge с тремя точками — деталь достаточно полезная даже в такой лихорадке, чтобы он сумел остановить и нападение мистера Бёрра, и самого мистера Бёрра всего тремя выстрелами. Прошло, возможно, секунд восемь с того момента, как он плюнул Бентону в лицо, — и джентльмен-фермер остаётся последним противником на ногах, если выражаться фигурально: буквально он на ногах не стоит. Вытерев слюну и слизь с глаз, он теперь шаркает по земляному полу на четвереньках и издаёт звуки, похожие на те, что издают собаки, когда им снится кошмар. Похоже, он считает себя слишком большим джентльменом, чтобы носить оружие, — всю грязную работу оставляет подручным.

Безымянный подбирает свой .38, но оставляет и Heckler & Koch — по оружию в каждой руке. Звон в ушах после стрельбы понемногу стихает, и, приближаясь к Люциусу, он остро ощущает всех собак, мимо которых проходит: ласковые морды часто изуродованы шрамами, худые бока дрожат, умные глаза молят; несколько поскуливают, но большинство молчит, потому что раньше их жестоко наказывали за шум.

Он убивает не на каждой миссии — только когда противники настаивают, что иначе нельзя; и никогда ещё — так часто, как в этой операции. Он не чувствует ни раскаяния, ни даже сожаления и уж тем более — никакой кары за грехи. Но, как бы ни был порочен каждый, чью жизнь он прерывает, каждое убийство оставляет в нём след — тонкий шрам меланхолии, рождающийся из неизбежного осознания падшей природы человечества. Здесь же, из-за мучений собак и их чудовищного состояния, у него не остаётся ни тени сочувствия к человеческой мерзости — и его захлёстывает убийственный настрой.

Те, кто способен на насилие и жестокость по отношению к невинным животным, — из той же породы, что поднимает флаги с трикселионом и расстреливает из пулемёта людей на лесной поляне. Вера в идеологию — это вера в ничто, поклонение пустоте со стороны тварей, столь же пустых, как этот слизняк.

Безымянный пинает ползущего мужчину под зад — тот падает лицом в грязь, — и кричит:

— Перестань, чёрт тебя дери, скулить!

Чтобы подчеркнуть приказ, он выпускает последний патрон из .38 в потолок.

Люциус Бентон перекатывается на спину и по-детски складывает руки крест-накрест на груди, защищаясь. Он не может перестать умолять о пощаде — правда, всё тише и тише, словно лишь постепенно до него доходит, что просьбы о милосердии ему не помогут.

Безымянный даёт ему прямой обзор на дуло Heckler & Koch и говорит:

— Мне некогда слушать твоё дерьмо. Единственный шанс выйти отсюда живым — говорить. И говорить быстро. Не води меня за нос. Не ври. Не вздумай воображать, будто ты достаточно умён, чтобы мной крутить. Ты не умнее таракана.

Для наглядности он ставит ногу Бентону на пах и давит ровно настолько, чтобы у того выступили слёзы.

— Я приехал сюда, чтобы прихлопнуть вашу гнилую щенячью фабрику, записать, как ты сам себя и большого человека в Топике уличаешь — того, кто следит, чтобы на вашу лавочку никто всерьёз не наезжал. Но тут есть что-то ещё. Твой лощёный адвокат не стал бы морочиться с отпечатками, если бы речь была только о собаках. И ты бы не окружал себя такими громилами, как эти неудачники, провонявшие это место своей кровью. Что ещё вы тут делаете?

Бентон мотает головой из стороны в сторону.

— Если я скажу — я до конца жизни в тюрьме.

— Лучше, чем быть мёртвым. Заключишь сделку, дашь показания против большого человека, которому платишь, — он сядет надолго, а ты, может, получишь всего пять лет, десять. Это шанс. Единственный шанс.

Бентон медлит. Безымянный убирает ногу с его паха и наводит пистолет так, будто собирается лишить его мужского достоинства.

— Один выстрел — и боль будет адской. Ты истечёшь кровью, хотя не так быстро, как тебе захочется.

При всех своих недостатках Люциус Бентон умеет распознавать убеждённость — и она его пугает.

— Некоторые трупные ямы — просто трупные ямы, а другие — дорогая недвижимость.

— Трупные ямы? О чём ты?

— Из сотен племенных собак вроде тех, что у нас, пару штук то заболеют, то станут бесплодными — каждую неделю-другую. Мы их пристреливаем и бросаем в яму. Ты же не будешь рыть могилу для каждой, чёрт возьми.

— Быстрее, — приказывает Безымянный — и стреляет в земляной пол между ног Бентона.

Глаза у того распахиваются. Длинным, испуганным потоком он выкладывает бизнес-модель, благодаря которой ферма используется в третий раз — после подсолнухов и собак. В некоторых странах этого искорёженного мира власти с трудом удерживают граждан от побега к свободе. Иногда эмигранты убедительно выступают против тех, кто их угнетал, раскрывая неприятные истины. Если ты сидишь на демоническом троне и тебя злят такие разоблачения, ты можешь отправить агентов в США, чтобы заткнуть критиков — пулями, ножами, ядами. Но в этом есть риски: негативная огласка настраивает американскую публику против тебя; политики и медиа, сидящие у тебя на содержании, на время начинают нервничать из-за твоих денег; льстивый профиль в глянцевом журнале, возможно, так и не выйдет; твоих курьеров с наличными и любовниц заносят в списки тех, кому запрещены полёты; а порой и банковские санкции мешают наслаждаться огромным состоянием, которое ты так старательно украл, или платить террористам, разделяющим твоё анархическое видение. И тут на сцену выходят Люциус Бентон и его шайка: их умение тихо похищать людей и готовность к насилию делают их привлекательной альтернативой государственным агентам за рубежом; за деньги они могут заставить неудобных правдолюбов исчезнуть — и, если их когда-нибудь поймают, никаких доказательств связи с заказчиком не будет. Подозрения останутся, но представительная республика вроде Соединённых Штатов не станет действовать на основании одних подозрений. В опасной схватке с Безымянным трое бойцов Бентона оказались всего лишь громилами, а не одарёнными воинами; зато когда целью становился писатель, художник или учёный без навыков самообороны и с низкой насторожённостью, они — и двое других, которых сегодня здесь нет, — были самой что ни на есть командой А. По всей территории США их жертв привозили сюда, допрашивали и пытали — если за эти дополнительные услуги платили, — а затем хоронили вместе с собаками в трупной яме. Услугами фермы время от времени пользуются пять диктаторов, и в последнее время велись плодотворные тайные переговоры с одной крупной внутренней политической структурой, что могло бы заметно увеличить прибыль Бентона.

Словно предчувствуя, что скоро мужчины, которые наказывают их, больше не будут иметь над ними власти, собаки в клетках начинают выражать свою муку — нытьём и жалобным поскуливанием, за которые раньше им доставалось бы тычком острым прутом или разрядом тазера. Постепенно поднимающийся хор отчаяния и тревоги вызывает у Безымянного озноб, который пробегает по всей длине позвоночника и звенит натянутой проволокой в крови. Сердце у него колотится не от страха — от ярости и отвращения.

— Сколько? — требует он у Бентона, подавляя желание исполнить обещанный выстрел в пах.

— Сколько чего?

— Не води меня за нос, кусок дерьма. Сколько убийств по заказу вы сделали?

Холодный пот стекает по Бентону в этом прохладном сарае.

— Не знаю. Я не считаю. Это же не бейсбол. Мне это не нравится. Это просто бизнес.

Пока собаки плачут, молчание Безымянного становится угрозой. Он берёт пистолет двумя руками.

Бентон торопливо заговорил, голос дрожит:

— Восемь в год, может, десять, никогда больше двенадцати. Двенадцать — это был необычно жаркий год.

— Сколько вам платят за эту… услугу?

— По-разному. Зависит от того, чего они хотят, насколько трудно будет схватить цель, насколько она важна — он или она, и хотят ли они чего-то ещё, кроме того чтобы человек просто… ну, исчез.

Наконец Бентон, кажется, понимает, что земляной пол сарая, на котором он лежит, — по сути натянутый канат и что он теряет равновесие. Спасают его только откровения, и теперь они хлещут из него так, как правда редко льётся из человека.

— По дешёвке — это типа сто пятьдесят тысяч, по верхней планке — до полумиллиона, до семисот тысяч за сложные похищения, в среднем, может, четыреста. Но, понимаешь, цели во многих случаях заметные, операции очень тонкие, а те, кто за это платит, — самые богатые люди на свете, у них карманы бездонные, они заплатят сколько угодно, лишь бы получить то, что хотят. Так что не будь меня — был бы кто-то другой.

— Сколько лет ты этим занимаешься?

— Пять… почти пять. В феврале будет пять.

— Ты всё это унаследовал. Твой дядя был в том же бизнесе?

— Нет. Не он. Только подсолнухи и собаки. Воображения у него не было.

— Тебе было мало собак. Мало денег. Мало страданий. Тебя заводят чужие страдания, да?

— Эй, нет, ты о чём? Слушай, если не я — так кто-то другой. Ты же знаешь, что это правда. Где есть спрос, там всегда будет предложение. Так устроен мир. Не только я — мир.

Собаки плачут и плачут — сирые и оставленные, не знавшие иной жизни, кроме заточения и муки, — оплакивая не только свою боль, но и человеческую, словно невинные ангелы, скорбящие о порче мира, который такие, как Бентон, превратили бы в бесконечную череду трупных ям.

Джентльмен-фермер дерзает надеяться, что в долгом молчании и колебании Безымянного проявилась конечная слабость. Он собирается с духом и с ноткой вызова спрашивает:

— Ты из какой конторы? Из какого агентства? Ты вообще кто — коп?

Собаки плачут.

ФБР придётся сообщить, но Безымянный не может им позвонить. Трое мужчин мертвы. Неважно, заслужили они смерти или нет, — он убил их. Самосудники действуют на горячей эмоции, часто без всех фактов, желая мести. Благодаря работе Туза Бубен и собственным находкам Безымянный располагает фактами; ему нужна только правда, не месть. Он не самосудник, но власти назовут его именно так. Бюро придётся анонимно подсказать, и это будет задачей Туза.

Собаки плачут, и этот плач звенит в его крови, в костях.

— Где значок? — требует Бентон. — Ты по какому закону?

— По тому, который важнее всего, — по естественному закону, по закону, что лежит в основе вселенной. Но ты ничего об этом не знаешь.

Несмотря на крайность момента, Бентон всё равно видит мир только сквозь тёмное стекло своей привычной оптики. На лице у него появляется хитрость, уверенность, что здесь произошло досадное недоразумение между людьми одной породы. Он говорит:

— А, так я тебя знаю. Ты такой же, как я. Ты просто ищешь кусок чего-то большого — свою долю, то, что ты заслужил, потому что у тебя есть воля взять это самому. Мы в одной лодке.

От края до края длинного сарая собаки плачут всё громче, и их плач — не только их собственный: это плач всех собак за всю историю, скорбящих не только о своей боли, но и о насилии, совершённом над хозяевами, которые их любили.

Что-то похожее на хриплый всхлип вырывается у Безымянного, и он стреляет в Люциуса Бентона — раз, другой и ещё раз.

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Небо низко нависло, и поднимается ветер. Скоро пойдёт снег, и тёмная земля исчезнет под безупречным белым покровом.

Безымянный ведёт Cadillac Escalade Бентона от разводных сараев к нарядному фермерскому дому с глубокой верандой.

Арендованный Ford Explorer стоит там, где он его оставил.

Бентон не женат. Детей у него нет. Двух других участников его схемы убийств на заказ на участке быть не должно; будь они здесь, их бы выманила наружу стрельба.

Дом в его распоряжении: можно обыскать. Он не торопится, ищет сам не зная что.

В библиотеке на полках нет книг — вместо них коллекция из двадцати двух старинных самурайских мечей, с затейливо украшенными рукоятями и клинками, покрытыми тонкой гравировкой.

Кабинет не хранит тайн. Гостиная выглядит так же, как тогда, когда он встречался здесь с Бентоном и Бёрром. Столовая и большая кухня не предлагают ничего интересного.

Гардеробная в главной спальне огромна. Бентон был щёголем. У него хватило бы костюмов, чтобы снабдить мужской магазин.

Неглубокие шкатулки для украшений выдают с полдюжины дорогих часов, множество цепочек и булавок для галстука, двадцать пар запонок и немало недешёвых колец. Среди всего этого особенно цепляет взгляд одна вещь — лавальер: прочная серебряная цепочка с круглым медальоном примерно в полтора дюйма диаметром. Если бы Бентон был религиозен, там мог бы быть крест или распятие. Но это искусно выполненное эмалевое украшение, вплавленное в серебряную оправу: по краю — чёрное, в центре — белый круг, а между ними три красных спицы, образующие колесо.

Ожидая увидеть на обороте гравировку — название организации или краткий девиз, обозначающий идеологию тех, кто избрал трикселион своим символом, — он переворачивает медальон, но обратная сторона пуста.

Безымянный и так задержался слишком надолго. После этой находки ему хотелось бы пройтись по дому снова, более тщательно, но он не смеет медлить.

Лавальер, который он прячет в карман, заставляет его вернуться в кабинет на первом этаже. По стационарному телефону он узнаёт номер окружной службы по защите животных и сообщает о больных и голодающих племенных собаках. Затем, пользуясь смартфоном для миссий, он отправляет Тузу Бубен зашифрованное сообщение: 4 МЕРТВЫ. ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ ДУМАЛИ. ПОЛНЫЙ ОТЧЁТ ПОЗЖЕ. НУЖНО ВСТРЕТИТЬСЯ С КУРЬЕРОМ В КОЛОРАДО-СПРИНГС СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. После этого он отключает компьютер Люциуса Бентона и выносит его к Explorer, рассчитывая, что на жёстком диске найдётся что-то, связанное с лавальером-трикселионом.

По той же причине он забирает из Escalade смартфон Бентона — он лежит в подстаканнике между передними сиденьями.

Когда он уезжает с фермы, начинает идти снег, но в нём нет ни чистоты, ни зимнего блеска. Виновата не природа — виноват он сам: события выгравировали в его сознании настроение, в котором нет места изумлению, есть только страх, и даже небо, уместное перед Рождеством, кажется выгоревшим сводом руин, а снег — метелью пепла, что будет сыпаться теперь всегда.

Незадолго до полудня он останавливается в Гарден-Сити, штат Канзас, чтобы заправить Explorer. На заправке приходит ответ от Туза. В Колорадо-Спрингс Шона Торнтона ждёт номер в Best Western. Курьер на Jeep Wrangler встретит его в восемь вечера на парковке.

В Уичито адвокат Картер Хэлли-Фостер живёт в отрицании правды о самом себе, но рано или поздно федералы его сломают. Если нет, если он выкрутится, Безымянный вернётся.

Радуясь, что у машины полный привод, он ведёт Explorer сквозь бурю и приезжает в Колорадо-Спрингс за час до назначенной встречи. Компьютер и смартфон Бентона он оставляет в машине, а в номер поднимается с сумками.

Сорок минут он вытачивает отчёт и отправляет его Тузу, заодно описав недавние видения тоталитарного будущего. Заканчивает вопросом: ПОЧЕМУ ЭТО НАЗВАНО КАЛЕЙДОСКОП?

Курьер — человек, которого он уже видел на одной из миссий, но о нём не знает ничего: ни настоящего имени, ни того, которым тот пользуется сейчас. Курьер прилетел в соседний Денвер на частном самолёте и улетит обратно с компьютером и телефоном. В штабе — где бы он ни находился — техгруппа снимет с этих устройств все нужные данные. Таковы ресурсы организации. Единственные слова, которыми они обмениваются на парковке во время передачи, — это:

— Чертовски холодно.

— Ночью обещают снег.

Он ужинает в ресторане, где еда съедобная, но не запоминается.

Позже, в номере, он пьёт «кока-колу» с водкой и смотрит в пустой экран телевизора. Смотреть нечего, и нечего смотреть; ничто не исцелит.

Собаки и смерти делают сон невозможным. Однако наука, стёршая его прошлое, обострившая интуицию и наделившая его странным чувством времени без часов, дала ему ещё и способность засыпать в течение минуты после того, как голова касается подушки.

Раздевшись, он ложится, выключает свет — ему нужно выехать рано.

— В шесть утра.

Он собирается ехать на запад и юг, куда-нибудь в Калифорнию, куда угодно в Калифорнию, лишь бы там было тепло.

Когда он просыпается, часы у кровати, которые ему не нужны, показывают 6:01 — они спешат на минуту.

Телефон сигналит: пришло сообщение от Туза. Его Ford Explorer заменён другим внедорожником — дорогим, Mercedes-Benz G 63. Даже когда он не на миссии, по настоянию Туза ему выдают оружие. На этот раз — идеальный вариант для скрытого ношения: .45 Springfield Armory Super-Tuned Champion, он найдёт его под передним пассажирским сиденьем. Хотя он ещё не потратил все деньги, выданные на прошлый простой, ему сообщают, что под водительским сиденьем лежит конверт с очередными тридцатью тысячами долларов, а также кредитная карта на имя Эдварда Рочестера. Если захочет — дадут ещё. Эта заботливость выглядит извинением за то, что канзасская миссия оказалась вовсе не такой лёгкой, как обещали. О поданном им отчёте не сказано ни слова, и ответа на вопрос о «Калейдоскопе» нет.

Молчание Туза на него не похоже.

Когда Безымянный выходит наружу, буря уже прошла. Небо чистое, земля белая, но этот свет в него не проникает.

В конверте под водительским сиденьем лежит и новый смартфон. Безымянный едет на юг по межштатной I-25. Дождавшись длинного просвета в потоке, он на минуту останавливается на мосту, разбивает прежний телефон о перила и бросает обломки в реку Арканзас.

Его внимание притягивает в воде бледное пятно. Мужчина плывёт на спине, покачиваясь на течении, глядя в небо, пока его несёт дальше. Мгновение спустя из-под моста вымывает других — мужчин, женщин, детей; никто не движется собственной силой: тела, косяком уходящие вниз по течению, не меньше сотни, словно это река Стикс, а прежде надёжный лодочник прекратил службу и позволил мёртвым самим добираться до страны мёртвых.

Потом видение тает: проезжающие мимо водители нетерпеливо жмут на клаксон, предупреждая его, чтобы он не перекрывал полосу.

Он садится за руль и едет дальше, потому что никогда не остаётся ничего иного, кроме как ехать дальше.

Альбукерке, хоть и не такой ледяной, как Колорадо-Спрингс, всё равно слишком холоден. Он не может согреться. Ночует одну ночь. Утром в сообщении от Туза только одно: на две ночи забронирован люкс в четырёхзвёздном курорте в Скоттсдейле.

До сих пор одиночество этих долгих поездок было желанным: в последнее время мир слишком сильно давил на него.

Однако миля за милей вампирическое одиночество всё глубже выедает его изнутри, оставляя всё более пустым.

Когда он заселяется в люкс на курорте в Скоттсдейле, он уже не может сомневаться: с Тузом что-то не так.

Три дня назад, в гостинице в Уичито, Туз украсил номер двумя большими цветочными композициями: десятки красных роз. В этом люксе в Скоттсдейле — гостиная с гостевым санузлом, спальня с полноценной ванной — его ждут шесть композиций: по две большие в каждой комнате и по маленькой в ванных; и снова красные розы. Беллбой подмигивает и говорит:

— Похоже, кто-то особенный скучает по вам, когда вы в разъездах.

Оставшись один в просторной гостиной, Безымянный осматривает содержимое мини-бара, когда телефон подаёт сигнал: пришло текстовое сообщение. Туз велит ему заглянуть в бачок унитаза в гостевом санузле.

Он находит небольшой водонепроницаемый пластиковый пакетик, привязанный к подводящей трубке, на которой держится поплавковый клапан. Внутри — микродиктофон.

Он садится в кресло в гостиной, включает диктофон и кладёт его на маленький столик рядом. На этот раз голос женский, но он уверен: это не одна из тех, кто озвучивал его задания прежде.

Это не очередная миссионная запись по миссии, а ответ на его вопрос — почему операция в Канзасе называлась «Калейдоскоп».

«Когда тебе было десять лет, у тебя появилась первая собака — взятая из приюта, спасённая; прежний хозяин её порол, и она была вся в язвах. Твоя мать работала волонтёром в приюте. Собака казалась смесью стольких пород, что ты сказал: это собака-калейдоскоп. Так его и назвали, хотя ты звал его Кэлли».

Безымянный ничего этого не помнит, и его удивляет, что Туз вообще раскрывает ему хоть что-то из его прошлого.

«Ты и твои родители выходили Кэлли, вернули ему здоровье. Он был пугливым и робким, но ты был с ним особенно терпелив, дарил ему столько любви и постоянной поддержки, что со временем он социализировался и стал таким же счастливым, как любая собака, которую никогда не били. Ему было два года, когда он попал к вам, и он прожил ещё десять лет, пока его не забрал рак. Ты держал его на руках, когда ветеринар усыпил его. В память о Кэлли ты сделал много, очень много для собак, переживших жестокое обращение, — вот почему миссия в Канзасе была выбрана тебе в подарок. Твоё прошлое не определяется одной ошибкой. В тебе много добра».

Он тянется к диктофону, собираясь выключить. Он давно подозревал: в какой-то момент он взглянул в лицо правде о чём-то ужасном, что совершил, и заслуженным последствием стала эта кочевая жизнь — словно паладина, отдавшего своё будущее загадочной организации. Если тогда он не смог жить с пониманием собственных поступков, то сейчас — тем более. И всё же он медлит, не нажимает кнопку «стоп».

«Это был твой выбор — стереть своё прошлое, и так и случилось. Но я слишком хорошо понимаю, как тебе, должно быть, одиноко, как ты веришь, что своими поступками заслужил жизнь в одиночестве и обязан оправдывать себя, выполняя эти миссии. После более чем двух лет этой работы я стал считать иначе. Я не думаю, что так может продолжаться ещё долго. Я рассказываю тебе о Калейдоскопе, о Кэлли, потому что хочу, чтобы ты знал: ты был хорошим человеком ещё мальчишкой — добросердечным и ответственным. Если ты хочешь продолжать так, как мы продолжали до сих пор, хорошо. Ты — главный. Но если у тебя есть хоть тень сомнения, ты можешь позвонить по этому номеру телефона, и человек, которого ты знал в своей прошлой жизни, встретится с тобой и обсудит твои варианты».

Безымянный даже не записывает номер. Он не в состоянии забыть его — без помощи тех, у кого есть магия подавлять воспоминания.

Аудиочип уже самоуничтожился. Он бросает диктофон в мусорное ведро.

В ванной он смотрит на себя в зеркало. Как и прежде, ему кажется, что он видит лицо незнакомца, но в то же время — будто в чертах проступают намёки на того человека, каким он был когда-то, прежде чем ему понадобилась — или просто захотелась — другая личность.

Он думает: не оставил ли он кого-то в прежней жизни — если там вообще был кто-то.

Голос на записи кажется ему знакомым, но он не может знать, где и когда слышал его раньше.

Он не убивает; он исполняет приговор, и те, кого он лишает жизни, заслужили смерть. И всё же эта работа истощает его. Возможно, Туз прав: так не может продолжаться бесконечно.

Если амнезию удастся снять — допустим, это вообще возможно, — быть может, исчезнет и его особое чувство времени. Быть может, он больше не сможет спать так глубоко — и без сновидений. Быть может, прекратятся ясновидческие видения. Вполне возможно, что все эти дары каким-то образом — часть пакета амнезии.

Приняв душ и переодевшись, он ужинает в ресторане при курорте. Официантке он оставляет триста долларов чаевых.

Проходя через вестибюль и возвращаясь в свой люкс, он встречает свежелицего беллбоя, Лэнни, который поднимал его багаж.

— Вам по душе ваши апартаменты, мистер Рочестер?

Ранее он дал этому парню сто долларов. Теперь отвечает:

— Всё отлично, всё идеально. Можно вас спросить?

— Конечно. Чем могу помочь?

— Гипотетически: допустим, ты ясновидящий. Тебе приходят видения великой катастрофы, ты знаешь, что она случится, думаешь, что должен как-то её остановить, но подозреваешь, что погибнешь в процессе.

Лэнни молод и наивен, настолько, что способен разглядеть вечную любовь в избытке роз и гламур — в выгоревшем незнакомце.

— Слушайте, а вы писатель, мистер Рочестер? Кино снимаете или что-то такое?

— Что-то такое, — говорит Безымянный.

— Вы знакомы с Марго Робби?

— Главный вопрос, — говорит Безымянный, — вот какой: ты бы хотел, чтобы с тебя сняли ясновидение? Ты бы хотел перестать видеть этот надвигающийся ужас?

Лэнни хмурится.

— Ну… чтобы, типа, не иметь никакой ответственности и не пытаться что-то сделать?

— Может, оно настолько велико, что ты думаешь: всё равно не остановишь, погибнешь впустую, а катастрофа неизбежна.

Лэнни, кивая с важным видом, говорит:

— Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда. Но ваш парень — ваш герой, кто бы он ни был, — если он не сможет преодолеть этот кризис уверенности, значит, у вас нет истории.

— История всё равно есть, — возражает Безымянный. — Просто другая.

Нахмурившись ещё сильнее, Лэнни говорит:

— Может, не та, которую я бы хотел посмотреть. Я никогда не снимал кино и никогда не буду. Но вам, мистер Рочестер, нужен герой типа Дензела Вашингтона: который проходит через кризис уверенности и надирает всем задницы. Вот тогда у вас получается настоящая история.

Снова оказавшись в гостиной своего люкса, Безымянный сидит со смартфоном в руке и почти полчаса смотрит на него, прежде чем набрать номер, который дал Туз.

Голос на другом конце — мужской:

— Алло?

— Это я, — говорит Безымянный.

— Да, я знаю. Рад, что вы позвонили.

— Я сам ещё не уверен, зачем. Может, чтобы сказать: по-моему, Туз нарушил протоколы — рассказал мне о моей первой собаке.

— Нарушать протоколы — прерогатива Туза.

— И ещё есть имена, которые мне в последнее время давали. Оливер Барретт, персонаж из «Истории любви». Максим де Винтер из «Ребекки». А Шон Торнтон — тоже будто откуда-то, только я не знаю откуда.

— Это имя персонажа Джона Уэйна в «Тихом человеке». Туз любит этот фильм.

— Все эти розы . . .

— Если я должен объяснить всё это и ваши варианты, это нужно делать лицом к лицу.

— Туз планирует эти миссии, верно?

— Да, — подтверждает собеседник. — В основном — блестяще.

— В последних двух миссиях были проблемы, ошибки. У Туза какие-то… сложности? Туз…

Собеседник молчит.

Безымянный давит:

— Туз сдаёт?

— Это слишком странно, чтобы говорить по телефону. Слишком странно — и слишком эмоционально. Я могу быть в Скоттсдейле утром.

В памяти отзывается голос беллбоя: Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена — почти всегда.

После паузы Безымянный говорит:

— Не завтра. Мне нужно время подумать.

— Если не завтра, то когда?

— Послезавтра.

— Я буду, — говорит собеседник и обрывает связь.

Безымянный откладывает телефон и встаёт с кресла — и тут же понимает, что не знает, куда идти. Что делать. Зачем.

В далёком Канзасе всех страдающих собак к этому времени уже вывезли из разводных сараев. Тех, кто был слишком болен, чтобы выздороветь, мягко провели в последний сон; остальных распределили по спасательным организациям, и им предстоит долгий путь к физическому и душевному восстановлению.

В мотеле Sleepytime Inn на техасском Панхэндле, где на входной двери висит рождественский венок, офис, конечно, уже закрыт на вечер. Ллойд, Холли и Кейли Хармони — в своём уютном доме за мотелем, наготове, если понадобятся.

В ресторане через шоссе, где карнизы светятся красно-зелёными рождественскими огнями, официантка Элдора, без сомнения, всё ещё обслуживает посетителей — каждый из них друг или сосед.

И вот теперь Безымянный наконец двигается. Он выходит на балкон, примыкающий к гостиной люкса. Внизу, на впечатляющем пространстве, огни Скоттсдейла и Большого Финикса — свидетельство человеческих усилий и изобретательности, свидетельство гражданского общества, которое возможно лишь там, где есть свобода. В этом мерцающем море сотни тысяч людей ищут счастья — в той мере, в какой худшие среди них позволяют им это делать.

Сейчас 17 декабря. До Рождества восемь дней.

Из кармана спортивного пиджака он достаёт лавальер с эмалевым медальоном. В стиснутом кулаке эта вещь будто шевелится, словно насекомое, словно князь мира сего жив — в трикселионе.

Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем погаснут огни под ним и огни по всей этой легендарной стране, прежде чем счастье станет наказуемым преступлением против нового порядка?

Между маленькими, затерянными городками шоссе в этот час почти пусто, и земля держится за темноту, несмотря на луну, так, словно больше никогда не узнает дневного света. Это одно из тех безлюдных мест, где люди исчезают и, возможно, их даже уносят существа с другой планеты — ради какой-нибудь мерзкой цели. Иви Мари Эймс верит в НЛО, хотя сейчас её меньше всего беспокоит возможность, что её похитят инопланетяне.

За свои тридцать лет Иви не раз убеждалась, что от судьбы не убежать, однако, сбегая из Нью-Мексико, она позволяет себе надеяться: впереди — новая и лучшая жизнь, где, может быть, она устроится поваром — она хорошо готовит; так говорили все в Ретрите, — или бухгалтером, кем она была в Ретрите, или даже манекенщицей, потому что она всё ещё хорошо выглядит, правда хорошо, хотя родила в шестнадцать и пережила куда больше, чем ей полагалось бы.

Час за часом окрестные земли становятся менее пустынными, менее суровыми, и, когда она пересекает границу Аризоны, городки уже не так далеко друг от друга, как в Нью-Мексико.

Её цель — Лас-Вегас, потому что она знает: в Вегасе есть человек с сердцем на месте, этот правильный парень, который помогает тем, кто увяз в таких штуках, как Ретрит, и не знает, как вернуться в настоящую жизнь. До Невады за одну ночь она не доберётся, но после шести часов в дороге уже приближается к Финиксу.

Астерия спит на пассажирском сиденье, отражение матери, совсем не похожая на отца, и это чертовски хорошо. Девочке почти двенадцать, и имя ей подходит. В греческой мифологии Астерия была божеством, всеобщей матерью. Греческое слово aster означает «звезда», и эта девочка выглядит как звезда. Попади она к настоящему кастинг-агенту, завтра же снялась бы в кино. Иви предпочла бы быть той, кто их содержит, но не возражала бы, если бы Астерия стала знаменитой и получила «Оскар», а единственной работой Иви было бы повсюду сопровождать девочку, оберегая её от тех голливудских типов, которые не способны держать штаны застёгнутыми.

На одометре 226 504 мили; пружины просятся под замену; потрескавшуюся обивку залепили осыпающейся клейкой лентой — пикап Ford братья и сёстры из Ретрита успели как следует выездить на сельхозработах и прочих делах, так что неудивительно, когда на пятидесяти милях в час он вдруг содрогается, словно старый ломовой конь, у которого внезапно лопнуло сердце, резко сбавляет ход и издаёт предсмертный хрип. Двигатель глохнет, приборная панель темнеет, и Иви останавливает пикап на обочине на окраине Чандлера.

До Ретрита далеко — они с Астерией прожили там год, — но до Лас-Вегаса тоже далеко. Она взяла четыреста долларов из кассы на мелкие расходы в приёмной. Из кабинета Тэннера. Тэннер Себастьян — Наставник Наставников для всех братьев и сестёр общины. Он наверняка взбешён тем, что она сделала. Целый год он выделял её среди большинства остальных, порой даже выше своих двух жён, хотя в постель к себе её так и не взял. Если он найдёт её, она не знает, на что он может решиться. Он не тот человек, каким она его считала. Он никогда, казалось, ничего от неё не ждал, и потому она чувствовала себя свободной в мире, где свобода редкость. Но, как оказалось, ожидания были — просто невысказанные; и, узнав о них, она должна была убираться оттуда немедленно. Заправив пикап и купив себе и Астерии сэндвичи в дорогу, она теперь имеет 348 долларов — на них не купишь даже паршивую подержанную развалюху, и до Вегаса им не добраться иначе как на автобусе. Что ж, значит, будет автобус, но она понятия не имеет, где искать станцию, и мобильника у неё нет.

Большую часть своих тридцати лет Иви Эймс от чего-то бежала, но как бы быстро ни мчалась, так и не смогла от этого уйти. Едва ей исполнилось девять, она снова и снова пыталась сбежать из дома; но куда бы ни добралась, мать, Полин, находила её и возвращала в дом на улице Жасмин, где всегда было бесконечное говорение о том, что они в этом вместе; что, если уж по-настоящему докопаться до сути, у них есть только любовь; что вместе им надо думать о будущем Иви и быть уверенными, уверенными до последней уверенности, что она извлечёт максимум из возможностей, которые стали возможны благодаря страховке после смерти отца; что она может стать кем угодно — такая умная девочка; и всё это — на фоне картин с Иисусом, у которого кровоточит сердце и глаза полны жалости оттого, как Иви его подводит. Наконец она вырвалась из того дома сразу после школы, пока её не смогли уговорить на колледж, где ещё больше людей чего-то от неё ожидали бы. У страховых денег были для неё дела поважнее, чем становиться врачом или учителем, чтобы пациенты или ученики ждали, что она их вылечит или сделает умнее.

И вот она — годы спустя, страховые деньги давно ушли в никуда, этот проклятый пикап встал колом у шоссе, десять минут после полуночи, когда, скорее всего, тот, кто остановится проверить, окажется не самым порядочным типом. Если притормозит офицер дорожного патруля, есть шанс, что вместо помощи её арестуют, если, скажем, Тэннер заявил об угоне машины. Он мог и не заявлять, потому что закон ему мало нужен: он говорит, что закон не имеет ничего общего со справедливостью и служит только защите интересов богатых.

Оружие у Иви есть, но оно не впечатляет: всего лишь разделочный нож с лезвием в четыре дюйма, достаточно острый, но не такой большой, как ей хотелось бы. Она вытащила его из ящика на кухне общины, прежде чем забрать деньги и ключи от пикапа из офиса. Задним числом ясно, что надо было выбрать другой автомобиль, но нож был единственным, который она осмелилась украсть, потому что он был достаточно мал, чтобы спрятать его в кармане куртки.

Она думает, что лучше всего ей сейчас сползти вниз на водительском сиденье — так же, как Астерия во сне сползла на своём, голова ниже окна, — чтобы огни проезжающих машин не выхватывали из темноты женщину, которая, похоже, одна. Насильник на охоте не заинтересуется старым брошенным пикапом. В худшем случае остановится какой-нибудь вор — просто посмотреть, нет ли в Ford чего-нибудь, что можно утащить.

Но она не успевает утвердиться в этом плане, как мимо проносится белый Lincoln Aviator, и его стоп-сигналы вспыхивают. Большой внедорожник съезжает с шоссе на обочину, в двух-трёх сотнях футов впереди пикапа.

Вместо того чтобы сползти ниже, Иви выпрямляется ещё сильнее. Мир никогда не был для неё понятным — то, как вещи случаются одним образом, хотя могли бы случиться тысячью других. Она никогда не тратила много времени на раздумья о случившемся: уже не изменить, как оно было, и не объяснить, почему произошло именно так. Но в этот раз поворот событий не укладывается в голове и венчает ночь смыслом, который ей никогда не хватит ума истолковать. У большого белого внедорожника номера Нью-Мексико, и это та самая модель, которую держат для Тэннера Себастьяна. Ретрит остался позади — шесть часов пути и сотни миль, были и другие дороги, которыми она могла поехать, — но он нашёл её так, словно он ищейка на колёсах.

— Астерия, проснись! — говорит она так резко, что девочка вырывается из сна настороженной, словно с рождения жила в боевой готовности.

В ту же секунду у Lincoln Aviator ярче вспыхивают фонари заднего хода, и он, сдавая, катится по обочине шоссе в их сторону.

— Себастьян, — шепчет Астерия, словно называет демона.

Девочка хватает сумку-тоут, стоящую у неё между ног, и распахивает дверь ещё прежде, чем мать успевает сказать:

— Вон, быстро вон!

Пока Иви огибает пикап сзади, Астерия уже несётся через северные полосы разделённого шоссе. Путь самый опасный, но это единственный, который даёт шанс уйти. Иви бросается за дочерью, в порывистом вихре за восемнадцатиколёсником, сквозь свет фар другого дальнобоя, догоняет девочку на разделительной полосе, где приходится карабкаться через отбойники.

Она оглядывается и видит, как распахиваются двери Aviator: Тэннер Себастьян выходит с переднего пассажирского сиденья, Билл Мичем — с заднего. Плюс водитель. Может, у неё и не хватило бы духу пустить в ход нож, может, она слишком брезглива для этого, но теперь уже всё равно, потому что их трое, а не один, и нож, который она машинально вытащила из кармана куртки, кажется ещё меньше, чем прежде. Чтобы в этой отчаянной гонке не упасть и не порезаться, она бросает лезвие и следует за Астерией через отбойники на разделительной полосе.

Сейчас южный поток плотнее северного. Ночь разрывает блеяние клаксонов, визжат тормоза, пока Астерия, как газель, мчится по чёрному асфальту, а мать рядом, почти у неё на хвосте. За отбойниками, отмечающими западный край шоссе, склон уходит вниз к трёхполосной городской дороге; к ней они и спускаются бок о бок.

Если удастся найти заправку, открытый ресторан, любое место, где есть люди, Тэннер не рискнёт хватать их при свидетелях. Однако фонари показывают: на дороге внизу нет движения; а дальше, за пределами света, Иви тревожно чувствует пустоту.

Безымянный часами ведёт машину без определённой цели — словно он что-то ищет, но не поймёт, что именно, пока не увидит это. А может, ему просто безопаснее быть в движении, чем в покое. Сейчас он и сам себя до конца не понимает.

Он между заданиями — в то время, когда ему полагается расслабиться и прийти в себя, — но он не расслаблен, и порой ему кажется, что он распадается на части или, по меньшей мере, что жизнь, сконструированная для него загадочной организацией, начинает распускаться по швам.

Предыдущая ночь была его первой в Скоттсдейле — в четырёхзвёздочном курорте со всеми удобствами, где он зарегистрирован как Эдвард Рочестер. Хотя отель — оазис спокойствия и глубокой тишины, уснуть он не смог. Вернее, не захотел. Не будет преувеличением сказать, что он страшится того, что может увидеть во сне, хотя запрограммирован так, чтобы не помнить историй, которые рассказывает себе во сне.

Через метафоры и символы сновидения говорят с нами о прошлом и обо всех наших ошибках. Безымянный отчётливо помнит события последних двух лет с небольшим, опасные миссии, которые выполнял, но — ничего о своей жизни до этого: благодаря искусственно наведённой амнезии, на которую он сам согласился. Если его программирование даёт сбой, он может проснуться, полностью помня сон, — и сон может открыть ему то самое событие из прошлого, знание о котором он не в силах вынести.

Измотанный бессонной ночью — чтением, хождением из угла в угол и мрачными размышлениями о недавних событиях, — он наконец лёг спать в десять утра. «В шесть вечера», — сказал он вслух, и затем заснул меньше чем через минуту после того, как опустил голову на подушку. Проснулся он ровно в шесть. Эта способность — и чувство времени настолько точное, что отпадает нужда в настенных часах и наручных, — были внедрены в него той же передовой технологией, которая стёрла его прошлое.

Проспав весь день, он словно заново настроил свой циркадный ритм. В девять вечера, после ужина, вместо того чтобы вернуться в свой люкс, он вышел в приятную пустынную ночь и дал парковщику на чай, чтобы тот подогнал машину из гаража. Ему казалось, что ему нужно быть где-то, хотя он не знал ни где именно, ни в какое время может понадобиться его присутствие. Более острое чутьё, похоже, — ещё один из тонких, но ценных даров, которыми какая-то странная наука наделила его.

Он колесит далеко и широко по городкам к югу от Финикса, и постепенно нарастает бесформенное, но зловещее ожидание — до тех пор, пока он не начинает ограничивать свои разъезды несколькими кварталами на окраине Чандлера.

У светофора проявляется самый тревожный из его талантов. Этот миг ночи меркнет вокруг него, сменяясь проблеском другого мгновения, которому ещё только предстоит наступить, — где-то неподалёку от его нынешнего места: ясновидческим видением двух людей, которые, похоже, бегут, спасая жизнь, по освещённой фонарями, но всё ещё сумрачной улице; справа от них тянется сетчатый забор. Женщина красива, а девочка рядом с ней — ещё прекраснее. Этот ребёнок лет одиннадцати-двенадцати сияет — словно Безымянный видит не только её телесный облик, но и состояние её души.

Видение отступает. Светофор загорается зелёным, и он ведёт внедорожник Mercedes скорее инстинктом, чем сознательным намерением, с нарастающей срочностью, — пока восемнадцатое декабря опускается в полночь и девятнадцатое декабря начинает свой долгий подъём к рассвету.

Высокий сетчатый забор защищает торговый центр, который когда-то был местом притяжения для многих тысяч местных жителей, — разросшийся комплекс магазинов и ресторанов и кинотеатров, теперь тёмный и заброшенный, если не считать крыс и пауков… и, может, призрака, если предположить, что в этом молле кого-то несчастного убили или какая-нибудь ужасно печальная душа покончила с собой. Убийств с каждым годом становится больше, как и самоубийств; бесчисленные торговые центры и куча бизнесов идут ко дну, потому что у руля почти всего стоят люди либо вопиюще злые, либо очень тупые — или же и злые и тупые разом; а хорошие умные люди боятся им противостоять, потому что злые — жестоки, а тупые настолько не соображают, что не видят, куда всё катится; а те, кто одновременно и злые и тупые… ну, они хуже всех. Вот таково, между прочим, обдуманное мнение Астерии, спасибо большое; и хотя она готова допустить, что может ошибаться, никаких доказательств, которые заставили бы её передумать, она пока не видела.

Мама у Астерии не злая и не тупая. Маме просто недостаёт чего-то, чему Астерия пока не нашла нужного слова, точного определения. Она любит маму, правда любит, как всякий полюбил бы потерявшегося котёнка, — хотя очень часто взрослой в этих отношениях приходится быть именно Астерии, если уж взрослым здесь вообще кто-то будет.

Двигаясь быстро, она ведёт маму по пустынной улице, через чередующиеся полосы света и тени: с одной стороны — приподнятая автомагистраль, с другой — тлеющий распадом молл, а Иви задыхается:

— Надо спрятаться, надо спрятаться.

Судя по всему, она думает, что Астерия — до двенадцатилетия которой осталась всего неделя — ещё не поняла, что, когда за тобой охотится такой зверь, как Тэннер Себастьян, без укрытия не выжить.

Территория молла кажется бесконечной, а сетка слишком высока, чтобы взобраться быстро; к тому же верхняя часть наклонена наружу, на улицу, на два фута, образуя преграду, которую так просто не одолеть. В том направлении, куда они бегут, не видно никаких признаков ночной жизни. Да и здесь некоторые фонари перегорели или разбиты вандалами, а впереди освещение ещё хуже — будто эта часть города больна, и все, кто дорожит своим здоровьем, отсюда съехали. Астерия, отчаянно всматриваясь по сторонам на бегу, замечает провисший участок забора и останавливается, чтобы приглядеться. Кто-то перекусил сетку болторезом, и отогнутый кусок висит, как занавеска. Это один из тех поворотов судьбы, которые, будь у неё время и подходящие туфли, она бы отпраздновала счастливым танцем; правда, отпраздновала бы.

Внезапно наверху, на шоссе, смолкает блеяние клаксонов — значит, Себастьян и двое его зомби перебрались через все полосы движения и теперь вот-вот начнут спускаться по длинному склону к этой улице, хотя самих их пока не видно. Астерия никому не желает смерти: быть удалённым из этого мира — ужасно, даже если ты тупой, даже если ты злой, и, может быть, особенно ужасно, если ты злой и после смерти узнаёшь, что всё мерзкое, что ты натворил, имеет значение и там. Желать кому-то смерти не делает твою жизнь длиннее — только злее. И всё же она, наверное, улыбнулась бы, услышав глухой удар — как кого-то сбивает с ног «Питербилт», — а потом крик. Но этот мир не из тех, что сам решает твои проблемы за тебя.

Астерия с мамой стоят там, где берег тени встречается с озером света. Назад пути нет; а если идти дальше, под фонарь, их увидят. Астерия накидывает сумку-тоут на шею и поднимает узкий занавес из сетки. Он тяжёлый, но она сильна — адреналин, сердце колотит о рёбра. Она подталкивает маму:

— Давай, пролезай, быстрее.

Она следует за мамой, даёт сплетённому из проволоки занавесу упасть обратно и снимает сумку-тоут с шеи. Перед ними в лунном свете тянутся акры чёрного асфальта — некогда оживлённая парковка, теперь мёртвая. Когда-то здесь рядами стояли деревья, дававшие тень в пустынном солнце; но, похоже, их продали — они стоили дороже, чем оставшееся громоздкое, многокрылое здание. Сетка, через которую они только что пролезли, не затянута зелёной тканью, как часто бывает на ограждениях стройплощадок. Чем ближе они будут держаться к улице, тем больше шанс, что преследователи их заметят.

Они мчатся в лунном свете к универмагу. Это одна из сетей, которая, должно быть, обанкротилась: название так и осталось на стене высоко над дверями — словно у них не было денег его снять и не было причин беспокоиться о том, что бренд окажется связан с провалом, которым стал этот молл.

Астерия думает постоянно — может, даже слишком много. Она ничего не может с собой поделать. Ей особенно горько от того, как легко люди соглашаются, чтобы что-то разрушалось, хотя вовсе не обязано разрушаться. Раньше она думала: они забыли, как и почему это когда-то так хорошо работало. Теперь ей кажется, что они и в первый-то раз не верили в успех. Многие считают, будто всё, что происходит, — просто случайность, удача или неудача; что рано или поздно всё перевернётся; что мы не делаем мир таким, каким хотим его видеть. Но это же явная чепуха. Мы созданы, чтобы создавать свой мир, спасибо большое, и она намерена создать свой.

Там, где когда-то должны были разъезжаться пневматические раздвижные стеклянные двери, приглашая покупателей, вход в универмаг наглухо закрыт толстыми фанерными щитами, прикрученными к брусьям четыре на четыре. Один щит выкручен и отставлен в сторону — возможно, тем же человеком, который перекусил сетку болторезом.

Мама шепчет:

— Мне это не нравится. Там хоть глаз выколи, и кто-то уже побывал здесь раньше нас.

— Наверное, давно пришёл и ушёл, — говорит Астерия. — А нам надо скрыться из виду, если Себастьян пойдёт сюда и будет нас искать.

— Он не пойдёт. Он не знает, где мы. Мы от него убежали.

— Да, мы убежали аж оттуда, с севера от Лас-Крусеса, — напоминает Астерия, — и всё равно вот он опять здесь.

— В этом месте для нас ничего нет. Это ловушка.

— Для мыши ловушка — ловушка, — говорит Астерия, — а для мышелова ловушка — оружие.

— «Мышелов»? Ты со своими словами. Тэннер Себастьян не мышь.

Астерия осмеливается оглянуться на парковку позади. Отдалённое свечение уличных фонарей мрачное, но его хватает, чтобы подсветить силуэты трёх мужчин, пролезших через сетку. Она уверена: их с мамой в темноте не видно; Себастьян просто предполагает, что они ушли сюда.

Не желая ещё сильнее тревожить маму известием, что гончие уже на хвосте, она берёт её под руку и мягко говорит:

— Пойдём.

— Возьми фонарик из своей сумки, Астерия.

— Не раньше, чем мы окажемся внутри, где свет не будет видно с улицы. Пойдём, милая.

Вместе они шагнули в полную темноту.

В том месте, где Иви и Астерия исчезли за отбойниками на западной стороне шоссе, Тэннер Себастьян замечает на гравийной обочине небольшой кухонный нож. Такой же, как ножи на кухне Ретрита. Иви, должно быть, уронила его, не заметив. То, что она замыслила обороняться — зарезать его! — разогревает его ярость ещё сильнее.

Вместе с Мичемом и Докерменом по бокам Тэннер Себастьян спускается с шоссе по склону, сжимая в правой руке тазер и горя желанием применить его к Иви, если она станет сопротивляться. Ещё вчера он бы сказал, что сопротивляться она не станет — по крайней мере, всерьёз. Себастьян прежде понимал Иви так: чтобы она была довольна и покорна, достаточно убедить её, что от неё ничего не хотят, что от неё не ждут, чтобы она жила по каким-то правилам или думала иначе, чем ей самой нравится. Этот тип ему хорошо знаком. Таких, как она, теперь везде полно. Пока они верят, что твоя ложь — правда, пока не видят, что свобода, которую ты якобы защищаешь, на деле — рабство в маске, они будут жить по любым правилам, которые ты им внушишь, даже не понимая, что повинуются. Бунт Иви застал его врасплох и так взбесил, что он будет снова и снова бить её тазером, смотреть, как она дёргается на земле, как чёртова рыба, — прежде чем умаслит её и убедит, что её побег был следствием печального недоразумения. Он не сомневается, что убедит её: ведь ей по-прежнему нужно во что-то верить, а кроме него и Ретрита у неё ничего нет.

Сейчас в Ретрите живут восемьдесят шесть братьев и сестёр, убеждённых, что только они одни по-настоящему пробудились к истине мира, а истина такова: нет никакой истины, кроме той, что каждый из нас улавливает для себя — он сам или она сама. Себастьян допускал, что кто-то из них может в самом деле проснуться, стряхнуть внушение и дать дёру. Поэтому он тайком установил в каждую из своих машин особый GPS-модуль, чтобы отслеживать её на ноутбуке. Иви никогда не относилась к тем, от кого он ожидал, что они вернут себе свободную волю в миг сатори.

Внизу склона, на разбитой, в выбоинах, городской дороге свет и тень ложатся неровными пятнами; у бордюров валяются пустые пивные банки и бумажный мусор. Себастьян смотрит налево и направо — и сначала никого не видит. Пауза в потоке машин наверху впускает в эту картину тишину, и, снова взглянув налево, он слышит слабый звякающий звон — характерный металлический лязг потревоженной рабицы.

Брайан Докермен, который обычно последним замечает что-нибудь важное, указывает туда, откуда доносится звук.

— Что это?

Ярдах в пятидесяти к северу, там, где тьма и свет перетекают друг в друга, девочка исчезает из виду. Ослабленная створка ограды падает обратно на место.

— Вот мелкая сучка, — говорит Мичем.

Себастьян не станет применять тазер к девочке, рискуя хоть на время запятнать её совершенство синяком или ожогом. Всю жизнь он искал совершенство. Теперь оно почти принадлежит ему.

Он не просто издал распоряжение изменить в Ретрите политику брака — он действовал через более податливых братьев и сестёр (в данном случае в основном через сестёр), так, чтобы те решили, будто идея пришла от них. Почти год ушёл на то, чтобы всё произошло так, чтобы никто не заподозрил: перемены — то, чего хочет он. Он — Наставник Наставников, но устроено это так, что каждый брат и каждая сестра — наставник для остальных, каждый живёт, руководствуясь одним лишь животным чутьём, тем самым являя пример абсолютной свободы; из всех этих свободных духом людей затем возникает высшая групповая интуиция, называемая Коллективной Мудростью, и именно она определяет, как живёт коммуна. Коллективная Мудрость давно даровала Себастьяну роль Наставника Наставников — не для того, чтобы он правил другими, а чтобы он выражал волю Коллективной Мудрости и представлял своих братьев и сестёр в больном мире за пределами Ретрита, избавляя их от необходимости общаться с чужаками, которые не пробудились к истине и могут попытаться их угнетать. Разумеется, это чушь собачья; но тот, кто достаточно долго ни во что не верит, в конце концов поверит во что угодно. Они привыкли считать своего Наставника Наставников бескорыстным, почти мистическим человеком и стремятся дать ему то, чего, как им кажется, он должен хотеть, хотя он никогда ни о чём не просит. Никто, похоже, не возражал против решения сестёр: опустить подходящий возраст невесты с шестнадцати до четырнадцати для братьев и с четырнадцати до двенадцати — для их Наставника Наставников. Себастьян ожидал, что Иви, когда со временем выяснится, что он хочет сделать Астерию своей невестой, будет колебаться, но был уверен, что сумеет мягко увести её от любых возражений. В конце концов, одной из двух его нынешних жён четырнадцать, и Иви даже бровью не повела. Хотя Иви не из тех, кто умеет скрывать мысли, в этот раз она как-то сумела. Она утащила нож, машину, четыреста долларов — и собственную дочь — прямо из-под бдительного глаза Себастьяна.

Теперь он следует за Докерменом через ослабленный участок рабицы на огромную парковку; Мичем идёт следом.

Тёмное, заброшенное, загадочное, это громадное здание похоже уже не на торговый центр, а на нечто иное — на инопланетный храм, где обитает жуткое присутствие из другой галактики, зловещее существо, которое устроило суд над человечеством, добилось обвинительного приговора и готовит наказание. Для такого приземлённого человека, как Тэннер Себастьян, эта мысль столь нелепа, что он останавливается. Это похоже на предчувствие большой опасности, хотя он не верит в чепуху вроде предчувствий — да и вообще ни во что, кроме самого себя.

— Я там, у универмага, кое-что видел, — говорит Билл Мичем.

— Я тоже видел, — говорит Докермен. — Быстрое, бледное — и тут же тьма его проглотила. Это наверняка наши две нежные маленькие крольчихи.

Они собираются идти дальше, но останавливаются и оборачиваются, потому что Наставник Наставников не двигается вместе с ними.

— Тэннер? — говорит Мичем.

Из-за ярости Себастьяна и срочности охоты он прежде не отметил, что именно сказал Мичем, когда девочка проскользнула через ограду, — Вот мелкая сучка, — и теперь, когда эти слова вновь разбухают в памяти, они тревожат его. Братья и сестры не говорят друг о друге с пренебрежением, а дети — такие же братья и сестры, как взрослые. Не то чтобы им запрещено слово вроде сучка; просто они его не употребляют. Ему кажется, что следует одёрнуть Мичема за такую речь. Мужчины стоят и смотрят на него; за их спинами зловеще поднимается чужеродная громада молла, глаза у них блестят лунным светом. Они проделали долгий путь от Ретрита, и вдруг Себастьяну кажется, что за те часы, что они провели в Aviator, пока мчались настигнуть беглянок, в их отношениях с ним произошла едва уловимая перемена — хотя он не может облечь её в слова.

И снова он ощущает предчувствие надвигающегося насилия, но это, должно быть, всего лишь нервное возбуждение, рождённое гневом и тревогой, что Астерия ускользнёт от него. Любое сверхъестественное предупреждение должно иметь источник, а источника нет — точно так же, как нет на свете таких вещей, как бескорыстная любовь и честь, в которые столь многие невежды исповедуют веру. Себастьян не верит даже в животное чутьё, которое братьев и сестёр убедило сделать единственным проводником по жизни. Это всего лишь термин, которым он пользуется, чтобы манипулировать ими и уверять их, будто им дозволено делать всё, что они захотят. Он любит только себя и верит лишь в то, что способен видеть, слышать, трогать, пробовать на вкус, нюхать — и использовать для удовлетворения своих потребностей. А потребностей у него много, и они настойчивы.

Мичем и Докермен глядят на него широко раскрытыми глазами и жутко молчат — не как два брата, знакомые ему, а как чужие, оценивающие его. Его заминка может показаться им страхом. Наставник Наставников никогда не должен выглядеть испуганным. Как и остальные в Ретрите, Мичем и Докермен не знают, что он сам себя увенчал; они думают, это их решение — возвысить его, и что он сам предпочёл бы не быть избранным. Эта выдумка прививает его от их зависти. Если Наставник — такой же, как они, не правит другими, а служит им, значит, нет короля, которого нужно свергнуть. Опасность в том, что кому-то из них может прийти в голову: его можно заменить новым Наставником Наставников, потому что у него нет даже права наследования, на которое мог бы ссылаться король. Эти существа, формирующие жизнь желанием и предпочитающие называть это животным чутьём, согласились поднять Себастьяна над стаей исключительно из чувства, без усилия мысли и без обращения к разуму. Хотя они не осознают, что хотят, чтобы ими манипулировали и чтобы их жизнь была чистым желанием, им удобнее всего именно такой порядок. Они низвергнут того, кто ими манипулирует, лишь если он покажется нерешительным — а значит, испуганным: его страх разбудит в них их собственный страх и вызовет непредсказуемые эмоциональные реакции.

Отбросив ощущение надвигающейся опасности, Себастьян говорит:

— Пошли. Вернём этих сбитых с толку девчонок домой, пока им не напомнили, какой жестокий мир за пределами Ретрита.

Через мгновение Мичем и Докермен следуют за ним. Себастьян отмечает их колебание, но ему кажется, что ошибкой было бы придавать этому слишком большое значение. Он расправляет плечи, обвязываясь канатами самоуверенности, которой у него всегда было в избытке. Он направляется к заброшенному универмагу широкими шагами, и вскоре братья начинают шагать с ним вровень.

Мимолётное видение женщины и юной девочки в опасности настолько глубоко задевает Безымянного — хотя они ему незнакомы, — что он задаётся вопросом: не напоминают ли они ему другую женщину и девочку из прошлого, скрытого за стеной амнезии.

Эта улица — зона, где парковка запрещена, но в нынешнем запустении этого района у неё, кажется, нет иного назначения. Не обращая внимания на знаки, Безымянный прижимает внедорожник Mercedes к бордюру, выходит и стоит там, где поток машин расплющил бы его, будь здесь хоть какое-то движение.

Луна высоко, ночь дышит мягко. Годы мусора — измельчённая бумага, пластик бесконечных разновидностей, разорванные тряпки, увядшая растительность, — который прежние ветры набили в некоторые секции ограды, отражают лунный свет по-разному, в зависимости от материала. В этом гобелене длинные пряди дикого злака трепещут, как серебристо-русые волосы, и, возможно, поэтому прочая светлая дрянь, вплетённая в сетчатую матрицу, кажется не столько мусором, сколько органической плотью — бугристой, странной и дрожащей злобной жизнью.

Словно на невидимом поводке, который держит призрачная рука, он переходит улицу к участку забора, свободному от ветрового творчества. Кто-то, вооружённый болторезом, проигнорировал таблички ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Даже между заданиями его снабжают оружием. В нынешней культуре агенты социального хаоса всегда при деле, и он то и дело пересекается с ними. Костюм сшит так, чтобы скрывать кобуру Omnivore под ведущую руку. Сейчас он носит 9-миллиметровый Sig Sauer P226. Ещё у него есть запасной магазин на десять патронов.

Он считает, что ясновидение, которое привело его сюда, — непреднамеренный побочный эффект технологии, сделавшей его амнестиком и наделившей несколькими полезными способностями. Долгое время его видения случались редко. В последнее время они мучают его всё чаще и чаще — чаще всего это проблески тоталитарного будущего настолько чудовищного, что он боится за страну. Образ женщины и девочки, бегущих, спасая жизнь, кажется не связанным с теми более катастрофическими предвестиями, но он не меньше подчинён тому, куда ведёт его шестое чувство.

Подняв свисающий занавес из рабицы, он на миг — внутренним взглядом — видит сияющую девочку. Она проходила здесь раньше. Он выходит на территорию молла и оглядывает чёрную равнину асфальта, открывшуюся в лунном свете. Вокруг — ни души.

Ожидая, что ему откроется единственно верный ход, он направляется к похожей на крепость громаде за парковкой. Он проходит ярдов десять, когда на него обрушивается видение: крупный, на вид грубый мужчина с выбритой головой, весь в чёрном, сидит в круге холодного белого света, в окружении тьмы, склонившись над книгой. Он поднимает взгляд от страницы и хмурится, поворачивая голову слева направо и снова налево — словно слышит звук и ищет его источник.

— Здесь кто-нибудь есть? — шепчет он хриплым баритоном.

Безымянный чувствует: это не миг ни из прошлого, ни из будущего. Этот громила существует сейчас, где-то рядом, в пределах разлагающегося молла, и каким-то образом подозревает, что за ним наблюдают. Он не может знать, что присутствие, которое он улавливает, — возможно, присутствие ясновидца, ещё не вошедшего в здание. Он откладывает книгу в сторону, и становится видно: на его предплечье вытатуированы три слова на языке, которого Безымянный не знает, — yeled shel HaShem.

— Кто там? — шепчет он уже настойчивее.

С этим вопросом свет бледнеет, и видение тает.

Когда женщина и девочка пришли сюда, они спасались от этого человека? Они теперь у него в плену?

Как это часто бывает, экстрасенсорное предвидение показывает слишком мало, не меньше запутывает, чем проясняет, и способно ввести Безымянного в заблуждение. Поэтому он и считает, что это непредусмотренный побочный эффект того, что с ним сделали, а не дар, который в него намеренно встроили.

Редко он выхватывает пистолет, пока не увидит непосредственную необходимость. Войти в странное место и в неизвестную ситуацию с оружием наготове — почти гарантия, что оно будет применено быстрее, чем могло бы иначе, и порой — с тяжкой ошибкой. Но сейчас он не на плановом задании. Обстоятельства настолько необычны, а крепыш с татуировкой выглядит настолько угрожающе, что Безымянный ощущает смертельную срочность. Подходя к моллу, он не только извлекает Sig Sauer из кобуры, но и досылает патрон в патронник.

Мама хочет продолжать двигаться как можно быстрее, всё равно куда именно, — просто бежать и бежать, не думая о том, где окажутся. Но пустое здание — это лабиринт, и, если они собираются пройти его насквозь и выбраться отсюда туда, где Себастьян не догадается их искать, им нужно не терять головы, спасибо большое. Огромные пространства здесь тёмные и сырые, под ногами — мусор, который последние торговцы, должно быть, побросали, спеша убраться до того, как кредиторы разорившегося молла придут выжимать из них неоплаченную аренду. Астерия знает, что такое аренда. До Ретрита маме не раз приходилось срываться с места, потому что платить за жильё было нечем.

— Страшная чёртова крысиная нора, — говорит Мама, но Астерии здесь куда менее страшно, чем во многих местах, куда мама водила её среди бела дня. Здания не страшные. Иногда страшными бывают люди в этих зданиях.

В любом случае с ней и мамой всё будет хорошо, если они быстро разберутся в устройстве этой махины. Должно быть, входов-выходов здесь несколько: не из мелких лавочек, а из больших магазинов, а ещё — где-нибудь в конце променада, вдоль которого тянутся витрины. Им нужно найти тот выход, что дальше всего от места, где они вошли, и раствориться в ночи, пока Себастьян будет терять время, вынужденный заглядывать в каждую пустую лавку, которая не заперта. А выбравшись отсюда, они смогут перелезть через ограду, потому что эти два фута наклонённой наружу рабицы наверху, которые образуют преграду для того, кто с улицы, легко преодолеваются со стороны территории. Тогда они окажутся на другой улице, не на той безлюдной авеню, по которой сюда пришли, — возможно, в более благополучном районе, где больше света и людей, способных им помочь.

Эту стратегию было бы просто осуществить, если бы Астерия не предвидела одну здоровенную, размером с Кинг-Конга, палку в колёсах. А что, если все выходы намертво забаррикадированы листами фанеры, прикрученными снаружи? Ну-ка проглоти — и не подавись. Она рассчитывает на то, что тот, кто перекусил рабицу и снял фанерный щит у входа в универмаг, был не просто любопытным исследователем заброшек. Скорее всего, это бездомный, который здесь поселился, а если так, то почти наверняка где-нибудь ещё он снял ещё один лист фанеры, устроив себе запасной выход — на случай, если понадобится быстро уйти.

Если бездомный здесь и если они столкнутся с ним, это может стать ещё одной палкой в колёсах — смотря какой он. По телевизору и в кино бездомные всегда либо жертвы чужой алчности, либо героические ветераны, которые мучаются ПТСР, либо философы, отказавшиеся от материального успеха и играющие в шахматы в парке. Астерия почти уверена, что, как и среди всех прочих, среди бездомных есть и плохие, и хорошие; есть психи и есть гении, которым просто не повезло; есть наркоманы и есть трезвые защитники униженных и оскорблённых, которые живут в нищете, чтобы документировать присущую системе жестокость. Потому что она оптимистка, она надеется найти запасной выход, так и не познакомившись с тем парнем, который им пользуется. А если всё же столкнётся, тогда пусть это окажется знаменитый писатель инкогнито, который собирает материал для романа.

Она не упоминает бездомного при маме, потому что Иви и так на взводе. Мама не увидит иных вариантов, кроме того, что этот тип — псих, обдолбанный метом, с топором. Тогда она на бегу влетит в беду — может, даже обратно к Себастьяну, потому что, по крайней мере, он не рубит головы и не пьёт кровь. Мама была бы гораздо счастливее, если бы верила в возможность благодати, но она не верит, и Астерия всегда обращается с ней, помня об этом.

Фонарик ведёт их через универмаг и выводит на один из променадов. Она не беспокоится, что сядут батарейки, потому что в сумке-тоут у неё есть запасные. В течение последнего года, предвидя, что из Ретрита рано или поздно придётся бежать, она была хитрой маленькой сорокой-воровкой, тайком таская всё, что могло пригодиться двум девчонкам в бегах. Помимо батареек, в сумке лежат газовая зажигалка, аспирин, маленький флакончик антисептика, рулон марлевого бинта, клейкая лента, маленькие ножницы и несколько книг в мягкой обложке. Для Астерии книги почти так же важны, как еда.

Променад выводит к тому, что когда-то было большим бассейном — футов двадцать в диаметре, — теперь сухим; в центре возвышается металлическая скульптура из бронзовых листьев лотоса, по которым когда-то каскадом стекала вода. Променад тянется дальше, но пересекающиеся коридоры с магазинами уводят и налево, и направо. Когда Себастьян и его зомби выйдут из универмага, они увидят свет фонарика, если только Астерия не прикроет луч одной рукой и не свернёт с главного променада в один из боковых коридоров.

Мама шепчет:

— Что это?

Она показывает за невысокий бортик на что-то в сухом бассейне.

Когда Астерия переводит туда луч, он высвечивает восемь или десять мёртвых ворон — чёрные массы глянцевых перьев, усохшие лапы, оранжевые клювы, раскрытые в беззвучном крике. Очевидно, они залетели в заброшенный молл и не сумели найти ни выхода, ни воды, чтобы выжить.

Хотя Астерия тут же отводит свет от ворон, мама начинает нервничать.

— Выведи меня отсюда. Я на них смотреть не буду. Это не то, что ты думаешь. Это просто чёрные тряпки.

У мамы пунктик насчёт смерти. Она живёт так, будто её не существует.

— Пойдём, милая, — говорит Астерия. — Всё хорошо. Пойдём. Нам нужно скрыться из виду.

Когда она кладёт ладонь маме на спину, направляя её, женщина дрожит так, словно температура в эту мягкую ночь упала градусов на сорок.

Футах в пятидесяти-шестидесяти впереди Безымянного три прямоугольных пятна света мягко скользят по печальной, упрямой тьме банкротства, на миг высвечивая несущие колонны, высокие окна верхнего света и рекламные баннеры распродаж, свисающие с потолка и пылающие цветастыми обещаниями невероятных скидок. Отблеск трёх смартфонов, включённых в режиме фонарика, едва-едва позволяет разглядеть ищущие фигуры — достаточно, чтобы убедиться: это мужчины.

Пробираясь по универмагу следом за троицей, Безымянный пользуется бледнейшими отражениями их телефонного света, чтобы не идти в кромешной тьме. Он осторожен: нельзя выдать себя, наступив на мусор. Держа пистолет в правой руке, левой он скользит вдоль ряда прилавков, не теряя ориентации в полумраке. Похоже, из здания не вывезли почти ничего — кроме товара, который когда-то был выставлен на продажу.

Он пересекает перекрёсток проходов, дюйм за дюймом подбираясь к следующему прилавку, когда на сцене его сознания распускается мягкое, пульсирующее свечение фонаря, сопровождаемое змеиным шипением сжатого газа, горящего в фитилях-мешочках. В этом жутком свете мелькает стремительный монтаж образов и звуков: мужчина, лежащий мёртвым на полу, черты сильные и красивое лицо, светлые волосы аккуратно уложены, он напоминает какого-нибудь телеевангелиста — но с пулевым отверстием во лбу; свирепое лицо человека со словами, вытатуированными на руке, глаза — горько-зелёные; лицо другого мужчины — длинное и бледное, глаза цвета выцветшего денима, волосы коротко острижены, на щеках щетина; юная девочка, разрумянившаяся в холодном свете фонаря, взгляд дерзкий, блестящие золотистые волосы разлетаются, а голова резко дёргается в сторону, когда кто-то со всей силы даёт ей пощёчину; женский крик; вспышка у дула — грохот выстрела; кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену.

Когда видение внезапно проходит, Безымянный обнаруживает, что стоит на одном колене, присев, будто крик и выстрелы должны были заставить трёх мужчин впереди резко обернуться к нему в тревоге. Но эти звуки слышал только он — они были частью предчувствия. Он поднимается на ноги, стискивая зубы; грудь сжата, пистолет тяжелеет в руке.

На разветвляющемся променаде, вне поля зрения мужчин, если те выйдут из универмага, Астерия торопит мать, лишь ненадолго замедляясь, когда они проходят мимо закрытого книжного магазина — одного из отделений крупной сети. Здесь больше нет книг, но за витринами всё ещё держится волшебство. Астерия давно думала, что лучшее в богатстве — не то чтобы она когда-нибудь разбогатела, — но лучшее в нём то, что ты можешь иметь столько книг, сколько захочешь, не думая о цене.

Она читает запоем. Книги питают её ум, сердце, душу. Истории показывают ей другие способы жить — не так, как живёт мать. Худшее в Ретрите — что там разрешены только те книги, которые Себастьян прочёл и одобрил; те, что он не одобряет, он уничтожает после прочтения. Ему интересна исключительно научная фантастика — жанр, который Астерии нравится, — но даже в пределах этого жанра вкусы у Себастьяна ограничены. Все книги в библиотеке Ретрита — про антиутопии, про научные прорывы, которые приводят к сокрушительным катастрофам, про астероиды, врезающиеся в планету и убивающие почти всю жизнь, про невероятно мощных роботов, восстающих против человечества и уничтожающих миллионы, про вторжения космических пришельцев, которые либо едят людей, либо откладывают в них яйца, либо убивают ради забавы. В большинстве этих историй роботы, пришельцы и паразиты, управляющие разумом, в конце концов побеждают — или, если не побеждают, то лишь потому, что первая книга всего лишь открывает серию, и война против человечества растянется на десять томов. Астерии понадобилось полгода, чтобы понять: Себастьян хочет, чтобы братья и сёстры читали только те истории, которые подтверждают мысль, будто мир — место беспросветного угнетения и ужаса, а единственное убежище от него, единственное место, где есть полная свобода, — Ретрит. Эта цензура, вероятно, и не нужна. Насколько видит Астерия, братья и сёстры вообще не слишком интересуются книгами — во всяком случае, не настолько страстно, чтобы их могли развратить несколько вдохновляющих историй.

Снова ускоряя шаг, увлекая мать дальше от книжного магазина и следуя за лучом фонарика, который прикрывает двумя пальцами, Астерия вспоминает один роман — о далёком будущем, когда целую систему из девяти планет, заселённых людьми, опустошила раса рептилий, бесцельно странствующая по галактике с единственной целью: уничтожать всякую цивилизацию, какую встретит. В этой истории было кое-что, что захватило её воображение и привело в восторг: у кораблей рептилий были гигантские солнечные паруса — большие, очень тонкие листы высоко отполированного материала, — и их корабли двигались отчасти за счёт давления солнечного света. Свет — и волна, и частица, поэтому он способен оказывать давление, потому что обладает материей, весом. Мысленный образ космических кораблей с огромными сияющими парусами, скользящих по морю звёзд, зачаровывает её и сейчас, спустя месяцы, даже если раса, построившая их, была липкой кучкой человекоубийственных змей.

Она пыталась поделиться этой мыслью с матерью — корабли, как гигантские бабочки, плывущие в вакууме между мирами, — но Иви не верила, что у света есть материальная сущность. Она говорила, что свет ни разу даже волосы ей не взъерошил, как это делает ветер, и с ног не сбивал. На это Астерия сказала, что свет постоянно сбивает её с ног уже одним тем, что он существует. Мать улыбнулась, сказала, что Астерия почти такая же странная, как и прекрасная, поцеловала её в щёку и заметила: раз день солнечный, пусть она поостережётся, а то её собьёт с ног и унесёт, как перекати-поле. Астерия не обиделась: она понимала, что, когда мама отмахивается от мысли таким воздушно-насмешливым тоном, это потому, что в этой мысли есть что-то, что её пугает.

Теперь позади них раздаётся резкий, быстрый лязг, и Астерия настораживается. Не сбавляя хода, она оглядывается и видит, как свет играет по фонтану с сухим каскадом листьев лотоса. Себастьян и двое его зомби вот-вот войдут в пересечение променадов. Ещё секунда-другая — и они окажутся в положении, чтобы посмотреть вправо и увидеть свою добычу.

Им с мамой нужно скрыться из виду. Хотя Астерия приглушает луч, прикрывая линзу двумя пальцами, у неприметной двери в нише между магазинами она выключает фонарик. Дверь должна открыться — и она открывается. Мать сопротивляется темноте за порогом, но Астерия мягко подталкивает её вперёд — ровно настолько, чтобы завести внутрь, — и удерживает, когда мама вдруг словно готова идти дальше вслепую. Осторожно прикрыв дверь, девочка включает фонарик, и свет выхватывает большую площадку и широкую бетонную лестницу, ведущую вниз.

Лестница привлекает Маму меньше, чем темнота секунду назад.

— Мы не можем вниз, — яростно шепчет она. — Нам надо наружу. Мы не выберемся наружу, если пойдём вниз.

— Тише, милая. Может, мы сможем спуститься и наружу. Может, там гараж, погрузочные доки, что-нибудь.

Если Себастьян пойдёт сюда, проверяя двери, и откроет эту, им конец. Астерия знает, что значит быть женой Наставника Наставников. Она, возможно, переживёт его, сохранив рассудок — но не сердце; и даже через годы, когда она будет свободна от него, вся оставшаяся жизнь окажется вывернута из своей природной формы. Хуже того, она знает Тэннера Себастьяна — целый год наблюдала за ним. Он хочет всего, чего ему нельзя иметь; ещё лучше, если это принижает кого-то другого. У него две жены. Были и другие — пока они ему не переставали быть нужны. Если теперь он может иметь трёх, почему не четырёх? Почему бы не взять в свой гарем Астерию и её мать? Астерия не верит, что Мама подумала об этом: мама привыкла избегать мыслей о вещах, которые могут слишком её встревожить. Но Астерия подумала — и, хотя это так ужасно, что её мутит, кто в Ретрите встанет против такого? Никто. Кто вообще в мире встаёт против по-настоящему вопиющего зла? Немногие. Большинство довольствуется тем, что решительно выступает против маленьких зол — вроде обидных слов, непопулярных идей и обжорства, — где риск разозлить жестоких людей невелик.

Она берёт мать под руку и торопит её вниз — в движущийся клин света, который раздвигает темноту.

Рэйнер Радж здесь, чтобы встретить конец света, о приближении которого он знает с тех пор, как его уволили и молл пошёл ко дну. Поскольку для таких, как он, нигде больше не осталось работы, смерть молла — это не только его собственная почти-смерть, но и знак того, что дни каждого сочтены.

Когда-то он кое-что значил: был сотрудником службы безопасности молла и гордился тем, как работал. Ему нравилось приходить сюда каждый день, патрулировать парковку и прохаживаться по променаду, высматривая подозрительные рожи. Особенно ему нравилось, когда его ставили в охранный бункер в подвале, где стояли многочисленные мониторы: каждый экран мог показывать изображение с любой из девяноста семи камер, а мог делиться на четыре части и выводить сразу четыре сцены одновременно. Записи хранились месяц, и, если случалась кража в магазине или на парковке у кого-то выхватывали сумочку, он мог вернуться назад во времени и поднять доказательства, чтобы помочь найти виновного. Бункер казался центром мира, и после того как молл разорился, нигде больше в мире ему не казалось по-настоящему правильным.

Другой охранник, Джо Пёрселл, тоже не смог найти новую работу, и то, что он — всего лишь в пятьдесят два — сидит на пособии безо всяких перспектив, ударило по Джо куда сильнее, чем по Рэйнеру, который был на десять лет старше и ожидал от жизни меньшего. Джо застрелился, выстрелив себе в голову. Кайлу Булмеру было шестьдесят семь, и когда выяснилось, что пенсии, ради которой он работал, на самом деле нет, ему пришлось переехать к дочери в Остин. Кайл говорил, что перемены — это ещё одна разновидность смерти, потому что её муж, важная шишка в университете, знает всё на свете и решительно настроен не просто образовывать Кайла, а цивилизовать его по стандартам своей публики. Остальные из охраны — все три смены — как-то разлетелись кто куда, так что Рэйнер не знал, что с ними стало.

Потеряв девять лет назад жену, Перл, умершую от рака, не имея просветлённых детей, которые могли бы его стыдить, и не имея работы, куда нужно ходить, Рэйнер располагает кучей времени, чтобы думать о том, как сильно меняется мир. Похоже, почти каждый обзавёлся сразу несколькими делами, и люди тратят уйму времени, перекрикивая друг друга и доказывая, какие они добродетельные, — не замечая при этом, что, несмотря на всю эту громогласную праведность, почти всё становится только хуже… может быть, не вопреки ей, а из-за неё. Рэйнер — не самый образованный человек: после школы он нигде не учился, — но он много читал историю ради удовольствия и уверен: когда так много людей так гордятся своей безупречностью, это означает опасную нехватку смирения. Смиренные люди знают, что никто не может знать всего, — и потому они с меньшей вероятностью оседлают коня и поскачут с обрыва лишь потому, что гордецы дружно договорились: их добродетель требует, чтобы все верили, будто лошади умеют летать. Смирение — раствор, на котором держится цивилизация.

Не страх быть убитым в грядущую эпоху анархии заставил его продать квартиру, набить чемодан наличными, набить на предплечье татуировку из трёх слов и обосноваться в охранном бункере под заброшенным моллом. Он человек мягкий; он ушёл из мира наверху потому, что не выносит мысли стать свидетелем хотя бы одного убийства — не говоря уж о многих. У него годовой запас еды, шестьдесят ящиков бутилированной воды, удобное кресло, матрас, запас топлива для газовых фонарей и двести книг в мягкой обложке — ни одна из них не про историю чего бы то ни было. Он решил, что из истории никто никогда ничему не учится. Он собрал коллекцию юмористических романов. Если чего-то будет не хватать, он сможет подняться в темнеющий мир наверху и купить всё необходимое — пока деньги ещё чего-то стоят.

Хотя он не боится, что его убьют, он ожидает, что рано или поздно так и будет. Когда наверху всё окончательно развалится, какой-нибудь последний оборванный остаток человечества спустится сюда — бог весть за чем, — обиженный и кипящий праведным гневом, и Рэйнер не станет сопротивляться — какому бы клинку или удару ни оказалось суждено стать его судьбой.

Он надеется, что этот миг наступит не слишком скоро: ему ещё так много романов надо прочитать, и очень хочется перечитать всё творчество Дональда Уэстлейка.

Он как раз в середине второго прочтения «Шпиона в мази», когда слышит негромко отдающиеся эхом голоса шепчущихся женщин.

Когда-то была девочка — женщина и девочка; Безымянный уверен в этом: мать и её дочь, доверившиеся ему, а он их подвёл. Это не воспоминание, пробившееся сквозь амнезию, не что-то настолько ясное, но словно крупица мрачного знания, которое он носит в генах, его личный первородный грех, преследующий его годами. Вот почему нынешняя ситуация выжала из него тонкий, холодный пот.

Следуя по пятам за тремя мужчинами со светом, он держится ближе к витринам вдоль заваленного мусором променада, пользуясь углублёнными входами и рядами теней, чтобы оставаться как можно незаметнее на случай, если кто-нибудь из них оглянется. Дойдя до сухого фонтана, они смотрят в обе стороны по пересекающему променаду, затем сворачивают направо и исчезают из виду — в другую улицу магазинов. Он осторожно подходит к углу и встаёт, прижавшись спиной к стене, прислушиваясь, как их мягкие шаги удаляются.

Высунув голову, чтобы посмотреть им вслед, он видит, как один из них открывает дверь. Помедлив, они выходят из коридора, унося с собой свет телефонов, и тихо притворяют дверь.

Во внезапной темноте внутренний взгляд Безымянного наполняется светом фонаря, и это видение — тоже монтаж — повторяет выстрел из прежнего предчувствия: кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену; сияющую девочку снова бьют по щеке, толкают назад и швыряют на матрас; женщину, мать, бросают на окровавленную стену; мужчина с глазами цвета выцветшего денима и щетиной на щеках рвёт на матери блузку; другой мужчина — чёрные волосы зачёсаны назад сверху и коротко острижены по бокам, глаза серые, как отточенная сталь, — говорит: «Вы обе наши, прямо здесь, прямо сейчас».

Свет газового фонаря гаснет, как задутый свечной огонёк, и в голове у него темнее, чем в молле, где он стоит. Дрожа, он вынимает телефон из внутреннего кармана пиджака. Включив фонарик, он торопится к двери, через которую исчезли трое мужчин. Прикладывает к ней ухо, прислушивается, но с той стороны — ни звука. Он кладёт телефон на пол, чтобы свет бил вверх, распахивает дверь и, переступая порог, берёт пистолет двуручным хватом. Этого света едва хватает, чтобы увидеть: на площадке никого нет и на тёмных ступенях дальше — тоже. Снизу не поднимается никакого света, значит, они уже покинули лестничную клетку.

Подняв телефон и осторожно прикрыв за собой дверь, он видит, что площадку и ступени ковром покрывает тонкая пыль. По наложившемуся рисунку множества следов ясно: здесь проходили не только мужчины, но и ребёнок — и, вероятно, женщина.

Чутьё подсказывает: насилие, которое он предвидел, случится уже через считанные минуты. Он спускается вниз с меньшей осторожностью, чем ему хотелось бы.

Время Мичема и Докермена пришло — как они и надеялись, что оно придёт. Терпение — их главная добродетель. По правде говоря, это их единственная добродетель, и они первыми готовы это признать; хотя их терпение скорее похоже на терпение волков, залёгших в засаде, чем на терпение монаха, который ждёт знака от Всевышнего.

Лестница уходит вниз — туда, где, должно быть, были офисы, кладовые, погрузочные доки, куда доставляли товары, и гараж для сотрудников молла. Билл Мичем клянётся, что чует девчонку и её мать, и запах у них хороший — спелый, самый что ни на есть подходящий.

Годами бродя во сне, Мичем и Брайан Докермен теперь проснулись. Благодаря ферме марихуаны в Ретрите они могут ловить бесплатный кайф когда угодно, а секс здесь доступен, как воздух, — с разными женщинами, достаточно хорошими, потому что у Тэннера Себастьяна высокие критерии отбора. Никто не делает тяжёлой работы — если, конечно, вы не считаете работой оформление пособия по инвалидности и прочих выплат под двумя-тремя именами. И риска в этом тоже нет, потому что у Себастьяна есть система, которая оставляет бестолковых бюрократов слепыми к правде. Да, Себастьян забирает восемьдесят процентов каждой выплаты, но следит за тем, чтобы никто ни в чём не нуждался. Никому не нужно думать о будущем — да и вообще ни о чём, если не хочется, а в основном им не хочется. Мичем и Докермен могли бы так и продолжать бродить во сне, если бы Себастьян не совершил ошибку, которая их разбудила.

Наставник Наставников имеет право первого выбора: каких сестёр он хочет в невесты. Это никогда не раздражало Мичема или Докермена настолько, чтобы они роптали, но изменение брачных правил их взбесило.

Люди за пределами Ретрита — скучные, ходящие по струнке и считающие себя лучше Мичема, — говорят, что у него болезнь, но он отвергает этот диагноз. По его мнению, это даже не слабость, как выражаются некоторые. Просто вкус у него тоньше, чем у тех, кто ходит по струнке и не понимает, чего лишается. Ему нравятся женщины как можно моложе — настолько, насколько удаётся, и несколько таких у него было; поэтому он и оказался в бегах и в Ретрите, где его никто не найдёт. Самая юная, какая у него была в Ретрите, — шестнадцатилетняя, потому что до Астерии там не было никого моложе, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Он и Брайан разговаривают о прошлом — о том, что у них когда-то было и что они делали, — потому что вкусы у них совпадают. Разговоры — не то же самое, что дело, но это хоть что-то.

Потом появляется Иви с девчонкой, и видеть такую нежность каждый день, не имея возможности хоть немного её испортить, — пытка. Но с первого дня всем ясно: Иви и Астерия — запретный плод, и любой, кто сделает неверный шаг, может оказаться в cloaca maxima на территории — в очень глубокой выгребной яме, куда, как подозревают, исчезли несколько смутьянов, хотя наверняка никто не знает. Кроме Мичема и Докермена, братья и сёстры сходятся на том, что ребёнок — табу. Они предполагают, что мать неприкосновенна, потому что в конце концов Себастьян приведёт Иви в свою постель.

Потом брачные правила меняются — и меняется порядок всего, что происходит: будто Себастьян тут ни при чём, будто сама идея перемен спонтанно возникла у сестёр. Большинство в Ретрите особо об этом не думает: все здесь свободнее, чем дураки снаружи, есть травка — и не только травка, есть секс, и нет причин беспокоиться о будущем. Но Мичем и Докермен много думают о новом правиле, потому что видели, как Себастьян смотрит на девчонку, не подавая вида, что смотрит. Их бесит то, что им теперь говорят: можно брать невесту с четырнадцати, — но, кроме Астерии, в Ретрите нет ни одной девочки моложе шестнадцати, так что единственное изменение, которое хоть что-то значит, — то, что даёт Наставнику Наставников двенадцатилетнюю невесту.

Похоже, Себастьян считает Иви тупой. Она странная, но не тупая. Она словно достаточно умна, чтобы выучить всё, что захочет, — но в её голове есть целый мир вещей, которых ей просто не нужно. И если Иви чуть запоздала понять, что означают перемены в брачных правилах, — а она не запоздала, — то Астерия достаточно сообразительна, чтобы увидеть, к чему всё идёт, ещё до того, как это случилось.

Целый год, каждый день мучимый присутствием девчонки, Билл Мичем чувствовал себя так, как, по его представлению, должен чувствовать себя художник, если его лишить кистей и красок, отнять выход его творческой силы; а Докермен говорит, что чувствует себя как концертный пианист, которому отрезали пальцы, хотя Мичем не понимает, кто бы стал отрезать пианисту пальцы и зачем. Они сходятся на том, что это неправильно — так искушать их, мучить без надежды на облегчение, и с каждым днём они ощущают себя всё более обиженными, пока в них не лопнет что-то окончательно. Когда это произойдёт, Себастьян и не попытается их понять, не проявит ни капли милосердия, и несправедливость, которую они испытают, будет подобна той, что испытывают многие в эту нетерпимую эпоху, — возможно, включая короткий заплыв в подземном озере удушающих нечистот.

Когда Иви и Астерия дают дёру и Себастьяну нужна помощь, чтобы вернуть их обратно, Мичем и Докермен вызываются добровольцами, демонстрируя ровно ту меру сочувствия и праведного возмущения, которую следует показать в ответ на воровство у коммуны. Они вооружаются не потому, что в Иви — а уж тем более в Астерию — нужно будет стрелять, а потому, что, когда они станут забирать добычу силой, может оказаться пара свидетелей — или какой-нибудь дурак, который верит в честь и встанет на защиту девчонок. Если повезёт, ситуация сложится так, что Себастьяна можно будет резко сместить с должности двумя голосами, и тогда Мичем и Докермен вернутся в Ретрит с Иви и Астерией. Может, они и не так ловки, как Себастьян, зато у них будут ключи от оружейной, единственные стволы, и доступ к казне. Вместе они станут Наставником Наставников, деля тех же двух жён, — брачные правила уже изменены так, чтобы им было удобно.

И вот теперь они в чреве молла — словно в каком-нибудь старом фильме ужасов под оперным театром или словно бродят по подземельям под замком, где Дракула вернётся до рассвета, — только кровь здесь пустят не кто иной, как Мичем и Докермен. Оружие они пока не достали. Себастьян тоже — хотя у него в руке перцовый баллончик, и это надо учитывать.

Мичем чует женщин так же, как лев чует слабых в стаде. Они близко. Как только девчонок загонят в угол, правильнее всего — убить Себастьяна, пока он не заподозрил, что это случится. Наверху, в мире, нет никого, кто мог бы им помочь. Выстрелить ему в голову — чтобы девчонки увидели и поняли, с кем имеют дело, чтобы поняли: шанса у них нет. Затем раздеть их и сломать прямо здесь, оседлать их и сломать, как ломают диких мустангов, чтобы у них больше не было духа, чтобы они ненавидели себя больше, чем тех, кто сломал их. Мичем знает, как это сделать всего за несколько часов, и Докерман тоже это знает. Как только они сломаются, поездка в Нью-Мексико не принесет им никаких сюрпризов; они будут слишком напуганы и пристыжены, чтобы что-то делать, кроме как сосать большие пальцы и смотреть невидящим взглядом, как новорожденные младенцы, чьи глаза еще не сфокусировались.

Коридор тянется далеко, и кажется, впереди тупик — никаких ответвлений. Им нужно выбраться отсюда, потому что Себастьян и его зомби, без сомнения, уже спускаются с верхнего уровня. На двух дверях — общепонятные значки мужского и женского туалета, другие двери никак не помечены, и только на одной написано: ОХРАНА. Мама шепчет это слово так, будто в нём есть магическая сила: «Охрана», — и проталкивается внутрь, что так по-маминому: доказательство того, что она видит заклинательную мощь в вещах, где никакой магии нет. Астерия идёт за ней — доказательство лишь того, насколько она отчаялась.

Они оказываются в маленьком помещении, по бокам которого тянутся высокие металлические шкафчики; прямо впереди — ещё одна дверь с такой же надписью: ОХРАНА. Мама снова шепчет: «Охрана, место, где можно спрятаться», — хотя жалко и думать, будто слово способно что-то обещать. Она проталкивается через вторую дверь — и их встречает свет газового фонаря. Глубокий голос спрашивает:

— Кто здесь?

Они вваливаются в комнату — футов двадцать на сорок, с потолком из акустических плит и белёными бетонными стенами. Из кресла поднимается крупный мужчина с выбритой головой и лицом вышибалы из мафии. На нём чёрная форма с белыми, украшенными гербом, эполетами на плечах рубашки; на нагрудном кармане — слово ОХРАНА, а под ним — имя: РЭЙНЕР. Рукава закатаны, и на правом предплечье вытатуированы странные слова — словно заклинание.

Мама удивлена: её надежда не оказалась напрасной, как это обычно бывает; но она растеряна — «Охрана в заброшенном молле?» — и не знает, что думать об этом человеке. Астерия знает точно. Он — проявление того, во что верит она и чего мама не может признать. Его присутствие не означает, что они в безопасности, — только то, что они не одни, потому что в конце концов каждому из нас приходится самому принимать решения и совершать поступки, которые нас и спасут.

Астерия говорит:

— Мистер Рэйнер…

— Рэйнер Радж, — поправляет он.

— Мистер Радж, у вас есть пистолет?

— Я не люблю оружие. Оно не требовалось. Для работы хватало перцового баллончика.

— А где он?

— Это больше не моя работа, — говорит он. — Это моя пенсия.

— Тогда что у вас есть такого, чем можно обороняться?

Он поднимает брови.

— Вы пришли сюда, чтобы причинить мне вред?

— За нами охотятся плохие люди, — объясняет Астерия.

— Вот как теперь всё устроено, да? — говорит Рэйнер Радж. — Потому я и убрался от всего этого и спустился сюда.

— У вас есть хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие? — настаивает она.

— Книги? — предлагает он.

Они хотят знать, кто он такой, и он не может сказать им, что сам не знает, поэтому говорит, что он Эдвард Рочестер и что работает на одну организацию — он и вправду произносит «агентство», придавая этому оттенок федерального ведомства с широкими полномочиями. Он уверяет, что это всё, что ему разрешено сообщить, пока он не услышит их историю.

Они поднимаются на главный уровень, выходят из молла через универмаг и садятся в пустынной ночи на большую каменную скамью полукругом — когда-то здесь покупательница могла ждать с пакетами, пока супруг подъезжал на машине.

Безымянный отправляет Тузу Бубен срочное зашифрованное сообщение: СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА. ТРОЕ МЕРТВЫ. ТРОЕ СПАСЕНЫ. НУЖНА ЗАЧИСТКА. МАКСИМАЛЬНАЯ ДЕЛИКАТНОСТЬ.

У организации есть серьёзные ресурсы во многих крупных городах, и один из них — Финикс. Ему не нужно сообщать Тузу Бубен своё местоположение, потому что, пока телефон включён, они смогут зафиксировать его координаты по GPS.

Мать, Иви, сильно потрясена. Она пытается рассказать свою историю, но голос срывается, и снова и снова её побеждают слёзы.

Астерия сидит, обняв маму, и утешает её. Эта девочка — нечто особенное. Она остаётся спокойной, голос ровный, и кратко излагает последние события. Большая история о том, как они с матерью попали в Ретрит в Нью-Мексико и по каким местам их носило по стране в их пинбольном существовании, потребует куда больше времени, чем у них сейчас есть.

Безымянный не может оторвать от них взгляд — не потому, что обе красивы, а потому, что они живы. Он не подвёл их, и, спасая их, чувствует, до какой-то степени искупил свою вину за то, что подвёл других — таких же — где-то в забытом прошлом. Будь они хоть неприметны, как пыль под ногами, он всё равно был бы заворожён ими, потому что они живы. К тому же нет ничего необычного в том, что красота становится целью тёмных сил. История зла такова: сначала злые люди стремятся уничтожить невинность, потому что невинность — это красота, а потом пытаются уничтожить то, что просто красиво, потому что оно напоминает им о невинности, от которой они сами отреклись.

История Рэйнера Раджа проще и не так пугает, но по-своему печальна. Овдовевший, бездетный, оставшийся без работы не по своей вине, с друзьями, разметёнными силами, которые так долго разрывали это общество на части, он вполне закономерно перешёл в режим выживания.

Этим троим некуда идти, у них нет жизни, в которую они хотели бы — или могли бы — вернуться. Используя глубокие карманы организации и гений Туза Бубен, Безымянный может дать им новое начало, если они позволят.

Он не менее одинок, чем они, и не меньше оторван от своего прошлого. Но он не может сделать для себя то, что способен сделать для них. Он подозревает, что надвигающийся тоталитарный ужас, который он недавно предвидел, включая массовые убийства масштаба сталинских и гитлеровских, потребует от него оставаться безымянным и вскоре взяться за миссию, которая в конце концов его и погубит.

Комнаты полны аромата красных роз — шесть композиций, четыре из них нелепо огромные, — словно кто-то умер или вот-вот умрёт.

Утром 19 декабря Безымянный живёт в четырёхзвёздочном курортном отеле в Скоттсдейле, штат Аризона, зарегистрировавшись под именем Эдвард Рочестер и делая вид, будто пытается прийти в себя после миссии в сельском Канзасе, которая несколькими днями ранее неожиданно пошла не так и едва не закончилась катастрофой. Лёг он спать в пять утра и проспал шесть часов; теперь он одевается, чтобы выйти и позавтракать ближе к обеду. Он включает телевизор, потому что тишина в номере обладает каким-то похоронным оттенком, словно он уже на пороге собственной могилы — если не в ней. Он переключает на новости, хотя такие программы превратились в унылый театр с тягомотными, бесконечно повторяющимися сюжетами, на которые у него почти нет терпения. Главная тема выпуска — очередной теракт, который отзывается в нём; и, возможно, настоящая причина, по которой он вообще включил телевизор, в том, что он этого ждал, предчувствовал.

Передовые технологии одарили его несколькими дарами — в том числе обострённой интуицией и мгновениями ясновидения, которые могут подготовить к ещё не явным угрозам, но при этом раздражают своей фрагментарностью.

И вот новости: террористы взорвали большой мост в Массачусетсе, и десятки машин на пролёте вместе с обломками рухнули в ущелье и бурную реку. В этот ранний миг ужаса точное число погибших невозможно назвать, но, по оценкам, их не меньше двухсот: среди транспорта на мосту в момент, когда он внезапно обрушился, были три школьных автобуса, в которых ехало много детей. Поисково-спасательные группы спускаются в ущелье, но раздувшаяся от дождей река, скорее всего, утопит каждого, кто пережил долгое падение.

Торжественным тоном, говоря о трагедии и утрате, но с тем, что кажется леденящим отсутствием искреннего чувства, ведущие новостей напоминают о похожем нападении, случившемся почти пять с половиной лет назад в Калифорнии, а также о восьми других инцидентах, не связанных с мостами, но, похоже, совершённых той же группой. Исполнители этой новой расправы не взяли на себя ответственность и не выпустили манифест — как не сделали этого и те, кто совершил предыдущие девять подобных злодеяний. Ни пресловутое ФБР, ни другие федеральные ведомства не продвинулись в установлении виновных; а если у них и есть зацепки, они о них не говорят.

Эта новость эмоционально электризует его до степени, которую он не вполне понимает, но умственно словно оглушает, и Безымянный обнаруживает, что уже сидит в кресле. На него наваливается тяжесть, его подавляет масштаб зла в его времени; он думает, не превращаются ли его попытки призвать убийц к ответу всего лишь в бег на месте — в нынешней культуре смерти, где бешеная идеология служит готовым оправданием самой худшей жестокости.

Потом на него накатывает то, что кажется мгновением ясновидения. Гостиничная спальня растворяется вокруг него, и он оказывается на заднем сиденье лимузина, под стеной дождя; длинная машина тормозит так резко, что её заносит хвостом и она, скользя, останавливается. Теперь в окно по правому борту он видит то, во что они бы влетели, если бы водитель не среагировал так быстро: бетонную опору моста — высокую, арочную, — которую выворачивает, словно она сделана из картона; она трескается, рушится; а ещё — рой машин, которые скользят по залитому дождём полотну, сталкиваются, переворачиваются, исчезают в бездне.

Он вскакивает из кресла, словно его выбросило. Видение прошло, но ему кажется, будто он стоит над пустотой, без опоры под ногами; будто падение вот-вот начнётся и он переломает кости о кровавую груду развалин внизу. Его трясёт безудержно; он дышит часто и поверхностно; воздух кажется слишком разреженным, чтобы поддерживать жизнь. Он смотрит на экран, пока репортаж не начинает вызывать тошноту по новой причине: это похоже на грубую эксплуатацию трагедии ради рейтингов.

Выключив новости, он обнаруживает, что запах роз кажется приторным. Он выходит на балкон, который примыкает к гостиной номера. Он стоит в солнечном свете и ждёт, когда тот растопит холод, сжавший его в своей хватке.

Видение было не взглядом в будущее, не ясновидением, а внезапно вернувшимся воспоминанием. Пять с половиной лет назад он был на калифорнийском мосту, который террористы уничтожили. Он едва не рухнул в ущелье вместе со многими другими.

Два с половиной года он не помнил ничего из прежней жизни. Технология, подарившая ему некоторые способности, была использована и для другого: в его сознании выстроили стену амнезии, запечатав каждую подробность прошлого. Теперь одно узкое воспоминание прорвалось наружу.

Его потрясает мысль, что сконструированная амнезия может крошиться, как опора моста. Он не сомневается: стереть прошлое он решил сам, и ему по душе эта странная дорога, которой он идёт, — странствующий паладин, пересекающий страну, чтобы разбираться с убийцами, которым система позволила уйти от последствий их зла. Он верит, что должен искупать что-то, совершённое в забытой жизни. Если он зашёл так далеко, что отдал все эти воспоминания на поглощение гравитации чёрной дыры, значит, ему было слишком трудно продолжать жить с ними. Интуитивно он знает: дамбу амнезии можно восстановить; дыры в ней уже затыкали раньше, и это сейчас немного его успокаивает.

Зачем он был на том мосту пять с половиной лет назад? Что он делал в лимузине? Кем он был? Эти и другие вопросы струятся через его сознание, но, с неизменным уважением к покою забвения, он позволяет им разбежаться кругами и исчезнуть, не гонясь за ними.

Мысль о том, чтобы поесть в ресторане, где все будут говорить о нападении в Массачусетсе, подталкивает его заказать еду в номер: кофейник чёрного кофе, омлет, бекон, тосты.

У тележки с обслуживанием в номер есть откидные створки — она превращается в стол, и её можно выкатить на балкон. Новости подействовали на него так, что вид яиц и бекона вызывает тошноту. Он плескает в кофе «Драмбуи» из мини-бара. Он ест только тосты и тщательно их пережёвывает, словно поправляется после желудочного недомогания.

На самом деле его мутит не только из-за мрачных утренних новостей. Недавние видения показали ему радикально изменённую Америку под жестоким тоталитарным правлением — с концлагерями, полями смерти и глубокими братскими могилами; и повсюду в том будущем — эмблема режима: трискелион, три мускулистые красные руки, соединённые у плеч и согнутые в локтях; кисти сжаты в кулаки, образуя колесо и символизируя непрерывную насильственную революцию. Не каждое видение показывает неизбежное будущее; в мире свободной воли судьба аморфна. Однако угнетение и бойня, которые он предвидел, кажутся почти неотвратимыми.

Когда «Драмбуи» заканчивается, он открывает бутылочку «Бейлиса» на четыре унции и добавляет немного в кофе. Он предупреждает себя, чтобы не выпить слишком много. В два часа к нему придёт посетитель, и ему нужно быть собранным.

Мужчине под семьдесят, он подтянут и в отличной форме; коротко остриженные белые волосы, голубые глаза. Манера держаться, безупречный крой и отглаженность одежды, прямой, неотступный взгляд — всё это наводит на мысль о бывшем военном. Он говорит, что его зовут Ховард, и, может быть, так оно и есть, хотя фамилию он не называет.

— Мне кажется, мы уже встречались, хотя я не знаю где, — говорит Безымянный.

— Да, сэр. Встречались, — подтверждает Ховард, но никаких подробностей не сообщает.

Безымянный указывает на две большие цветочные композиции в гостиной.

— Они повсюду. На карточке у каждой написано: «Т. Бубен». Вы можете это объяснить?

— Со временем, — заверяет его Ховард.

Когда тележку рум-сервиса уже укатили, они совещаются на террасе; полуденное солнце рисует на стене их сидящие тени.

— Как мы и обсуждали по телефону пару дней назад, я боюсь, что с Тузом что-то не так, — говорит Безымянный.

Туз Бубен — загадочная фигура (мужчина это или женщина, а может, если уж на то пошло, существо из другого мира — кто знает), которая выбирает цели и планирует операции, а Безымянный и другие участники команды стараются довести их до успешного завершения. До недавнего времени Туз был блестящим стратегом и тактиком.

— История в Канзасе, — говорит Безымянный, — должна была быть лёгким делом. Туз сказал, что это рождественский подарок для меня. Но на той ферме происходило что-то ещё, о чём Туз не знал, и из-за этого меня едва не убили.

— На самом деле, — говорит Ховард, — в отчаянной ситуации вы проявили себя исключительно достойно. Если бы из ада можно было подать рапорт, те люди, что в тот день отправились туда, сказали бы, что вам и правда почти ничего не угрожало.

— Чёрт возьми, когда всё это началось, оно точно не так ощущалось.

— Полагаю. Но то, чем они там занимались под прикрытием подсолнухов и той мерзкой щенячьей фабрики… скажем так: правда была зарыта глубоко, и очень многим влиятельным людям было важно, чтобы так и оставалось.

— Туз прислал мне запись. Её начитывала какая-то женщина…

— Бет. Вы и с ней встречались.

— В обстоятельствах, которые мне позволили забыть.

— Именно.

— В общем, в записи рассказывалось о собаке, которая была у меня в детстве, о первой моей собаке — взятой из приюта.

— Я знаю об этой записи. Я её одобрил. Мы все одобрили.

— Но такое может расколоть мою амнезию, запустить цепную реакцию воспоминаний — и это может случиться в самый неподходящий момент.

— Сынок, Туз знает, что в этой жизни вы мучительно одиноки, что вас гложет вина, что вас разъедают сомнения в себе. Мы все за вас тревожимся. Вы пытаетесь искупить то, что было делом судьбы и что вы не могли изменить. Туз хотел, чтобы вы узнали о своей первой собаке, — чтобы, возможно, поняли: то, что нужно, было в вас ещё мальчишкой.

— Если это было во мне мальчишкой, значит, где-то по дороге я это растерял, иначе я бы не захотел так вот оставить прошлое позади. И ещё одна тревожная вещь — помимо всех этих роз, которые ждали меня в Уичито и снова здесь, — Туз поднял вопрос: не пора ли нам прекращать.

— Туз не единственный, кто об этом думает.

У Безымянного нет другой жизни, кроме этой, и даже увязнув в сомнениях, он ревниво держится за неё.

— Это важная работа. Обычных людей, нормальных людей, которые просто хотят жить и никому не мешать, давят нарциссы — те, у кого слишком много власти, или те, кто болен идеологией, кто считает себя лучше других, выше закона. И черт побери, закон тоже смотрит на них так, будто они выше него.

— Я с вами не спорю.

— Я не линчеватель. Я не вершитель суровой справедливости. Справедливость — слишком пластичное слово: оно может означать что угодно, если кому-то так удобно. Здесь речь о правде — а правда всегда только одна, такая, какая она есть. Здесь речь о том, чтобы заставить этих людей столкнуться с правдой о содеянном — с правдой и с последствиями.

— Поверьте, сынок, я на вашей стороне. Я формулировку миссии наизусть знаю.

Безымянному хочется ещё кофе — с добавкой.

— Ну так вот: я не готов останавливаться. И если когда-нибудь буду готов, я узнаю об этом раньше всех.

Долгое мгновение Ховард смотрит поверх балконных перил — туда, где внизу тянется длинный голубой прямоугольник рябящей воды (в бассейне сейчас никто не купается), где статные пальмы отбрасывают тени на настил у воды и на газон. Наконец он говорит:

— Вы сегодня утром новости видели?

Оседая в кресле, словно телевизионный репортаж выкачал из него воздух, Безымянный говорит:

— Массачусетс. Мир сошёл с ума. Это правда те же люди, что и в остальных девяти случаях? Те же, что взорвали мост в Калифорнии пять с половиной лет назад?

— Мы уверены, что да. — Ховард смотрит на Безымянного так, словно его взгляд — игла для биопсии. — Почему? Тот первый мост что-то для вас значит?

Безымянный и сам слышит, что звучит не как он. Голос пустой, безжизненный — как у тех ведущих и репортёров, которых он больше не мог слушать, словно он боится говорить об этом иначе.

— Раньше у меня всплыло воспоминание — такое же яркое, как одно из моих видений. Я был в лимузине, который едва не рухнул вместе с мостом. Я действительно был там в тот день, да?

Молчание Ховарда — сдержанное подтверждение.

— Я не знаю, почему я там был, и, может быть, не хочу знать. Амнезия трескается. Её придётся восстанавливать.

Ховард снова смотрит поверх перил — на бассейн, посеребрённый солнцем, на пальмы, чьи перистые тени ложатся на землю так, словно шесть дней не до Рождества, а до Пасхи.

— После двух с половиной лет вот этого всего вам наконец нужно знать, кто такой Туз. Кто такой вы. Вам нужно понять ситуацию — а она изменилась. На следующей неделе вам нужно встретиться с Тузом и проговорить ваши варианты.

— Я выбираю продолжать то, чем занимаюсь. Это придаёт мне смысл. У меня больше ничего нет.

— Возможно, вы и продолжите. Но сперва вы поговорите с Тузом.

— Это приказ? Вы выше меня по званию?

— Во многих смыслах, о которых вы и не подозреваете, — говорит Ховард.

Острый голубой взгляд подчёркивает эти слова так, словно ставит восклицательный знак, и Безымянный отступает — с внезапным, глубоким уважением, будто у него с этим человеком есть история, выжженная на сердце, пусть даже стёртая из памяти.

— На следующей неделе — встреча с Тузом, — говорит Ховард. — Но сперва — главное.

— И что же главное?

— Ещё одно задание.

— Не «ещё одно». Не последнее. Просто следующее.

Ховард не даёт втянуть себя в спор.

— Те ясновидческие видения, о которых вы рассказывали нам в последние недели, — эта драгоценная страна в хватке кровавых фанатиков, — мы восприняли всерьёз. У нас есть основания полагать, что эти теракты были ранней работой людей трискелиона. Мы думаем, скоро они станут куда более дерзкими.

— Кто они? Кто стоит за трискелионом?

— Мы не знаем наверняка, кто наверху. Но мы выяснили, где чёрно-бело-красный символ впервые появился больше года назад — как декоративный мотив в определённых социальных кругах.

— В каких кругах? Кто?

— Туз объяснит. Сейчас собирают задание. Мы использовали программу распознавания символов — по принципу распознавания лиц — и прогнали через неё толпы на тысячах часов видео с мероприятий, на которых, как мы полагали, бывали эти люди. Большие частные вечеринки, экономические конференции и тому подобное; мероприятия, которые они считали надёжно защищёнными, где ожидали, что на видео не попадут. Но сейчас везде видео, и если оно где-то архивировано, мы до него доберёмся. Мы нашли многих — на них трискелион был либо украшением, либо элементом одежды.

Сдвигаясь вперёд на стуле, одновременно взвинченный и до глубины вымотанный, Безымянный говорит:

— Ховард, то, что я видел, выходит далеко за пределы того, что может сдержать наша маленькая операция. Концлагеря. Сотни мужчин, женщин и детей, которых косят из пулемётов и бросают в братскую могилу. Бесчисленные тела, плывущие по одному участку реки Арканзас. Нам нужно подключать серьёзные официальные структуры.

Взгляд Ховарда несёт в себе тихий ужас.

— С этим надо быть осторожнее, сынок. У нас есть список обычных гражданских, которые, похоже, отдали себя этому. Но среди тех, кого мы нашли на видео с трискелионом, есть и очень богатые люди. Два сенатора. Конгрессмен. Четыре губернатора. Директор ФБР.

Потрясённый этим, Безымянный говорит:

— Если у заговора уже столько щупалец, как мы вообще сможем разжать эту хватку?

Ховард отвечает холодно, решительно:

— Быстро узнать больше. Действовать. Вонзить кракену иглу в глаз — что бы ни потребовалось.

В поле зрения влетает дрон — жужжит, как гигантская мутировавшая оса, — и начинает кружить над двором, словно высматривает кого-нибудь, кого стоит ужалить. Может, им управляет служба безопасности курорта, а может, какой-нибудь хоббист со стороны, который суёт нос в чужие дела, потому что своих у него нет. Эта штука может даже принадлежать какому-нибудь государственному ведомству, которому поручено считать, сколько древесных крыс живёт в кронах пальм-фениксов.

Шансов, что он здесь из-за Безымянного и Ховарда или что на нём стоит мощный направленный микрофон, почти нет. И всё же они умолкают и наблюдают с интересом: дрон дважды облетает длинный двор. Когда он уходит над крышей западного крыла курорта — прямо в огненно-оранжевый шар дневного солнца, — возвращающаяся тишина кажется менее невинной, чем неподвижность до его появления.

— Завтра вы получите записанный инструктаж, — говорит Ховард. — Ваша роль в задании требует, чтобы на следующий день вы были в Калифорнии, а в дело вы вступаете двадцать второго. На этот раз задача иная: меньше физики, но куда более тревожная.

— И Туз способен это спланировать?

— Да.

— Вы уверены?

— Я вам никогда не лгал.

— Откуда мне это знать?

— Вы знаете это нутром. — Ховард поднимается с кресла и уходит с балкона.

Безымянный следует за ним в гостиную.

У входной двери номера Ховард говорит:

— Вам придётся быть беспощадным, даже жестоким. Просто помните то, что вы видели в тех видениях; помните, что это за люди и какой гадючник они сделают из страны, если им дать шанс.

Когда Ховард уходит, Безымянный остаётся один — в аромате роз и с вернувшимся воспоминанием о рушащемся мосте в тот залитый дождём день пять с половиной лет назад. В мысленном взоре он видит, как открывает дверь лимузина Mercedes и выходит под ливень. Впереди — другой, такой же лимузин; он смят и разорван, итог столкновений с двумя восемнадцатиколёсными фурами: стёкла выбиты, две двери, перекрученные, стоят распахнутыми, ещё две — вдавлены внутрь. Один из огромных грузовиков не успел затормозить и вместе с обрушившимся мостом ушёл в ущелье. Второй завис на краю того, что осталось от бокового пролёта: задняя часть прицепа — над бездной, водитель, карабкаясь, пытается выбраться из накренившейся кабины, пока тяжесть не потянула весь состав в развалины внизу. С дребезгом и шипением дождь выбивает дробь по асфальту, по разбросанным по нему машинам и грузовикам, по уцелевшим людям, которые в оцепенении выбираются из своих автомобилей. Лезвие за лезвием молния кромсает тучи, и мокрое полотно вспыхивает, как осколки огромного разбитого зеркала. Когда грохочет гром, ему кажется, что он идёт не с небес, а изнутри раздавленного Mercedes, к которому его тянет, — громче любого грома, который он когда-либо слышал, как рёв яростного, вращающегося вихря. На миг он думает: а не дух ли он, прикованный к лимузину, потому что его мёртвое тело лежит внутри, — но оглядывается и видит: его машина цела, ошеломлённый водитель выходит под дождь. Безымянный снова движется ко второму Mercedes, вспоминая каждый звук, каждый вид, каждое ощущение, запах — но не помня, почему он здесь и почему вышел под ливень. Вспышки молнии, ярче прежних, выжигают из дня все краски — и то, что остаётся от воспоминания, сгорает в белой вспышке.

Некоторое время он стоит, пошатываясь, в аромате роз. Потом идёт в спальню, открывает чемодан и достаёт предмет, найденный им в доме убийцы в Канзасе — человека, который закапывал собак и людей в ямах с падалью и теперь сам лежит в своей яме. Это лавальер: серебряная цепочка с подвеской из серебра — дюйм с половиной в диаметре. К подвеске припаяна тонко проработанная эмаль: чёрно-бело-красный трискелион. Когда он сжимает лавальер в кулаке, тот будто шевелится, как насекомое. По комнате нарастает рёв. Сначала ему кажется, что это отголосок памяти — как дождь молотил по асфальту в тот давний день, когда рухнул мост, — но затем он понимает: это маршевые шаги, легионы шагов в тяжёлых ботинках. Он ждёт, что звук породит в сознании образы, но рёв постепенно стихает, и никакого видения не возникает.

Позже, так и не съев за весь день ничего, кроме тостов, он выходит ужинать в главный ресторан курорта. Всё выглядит аппетитно, он съедает большой ужин, но ничего не чувствует на вкус. Официантка, Памела, приятна. Ему дали тридцать тысяч долларов на эти дни простоя — и он расплачивается наличными, оставляя Памеле чаевых больше трёхсот долларов.

Он оставляет такие чрезмерные чаевые в память о женщине, которая однажды сказала ему: многие люди живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют их почувствовать себя особенными, помогают удержаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который становится всё отвратительнее. Он слышит её мягкий голос в своём внутреннем слухе — но не помнит, кто она. Он мог бы строить догадки, но не делает этого: каждый вариант — всего лишь другой оттенок отчаяния.

В своём номере, в восемь пятнадцать, он получает уведомление: текстовое сообщение от по-матерински заботливой женщины по имени Элдора — официантки, с которой он подружился за неделю, проведённую в небольшом городке в техасском Панхэндле, ещё до канзасского провала. Он задал ей вопрос, на который она, как ей казалось, со временем сможет ответить. Поскольку на каждое задание он берёт новый смартфон и в каждом промежутке между заданиями — тоже новый, он дал ей особый номер для голосовой почты: аудио, оставленное на этом номере, преобразуется в текст и пересылается на тот телефон, который он сейчас носит с собой.

Размешивая в стакане водку с колой на льду, он чувствует, что аромат роз будто обжигает ему нос. Он думает: почему он ещё не попросил администрацию отеля убрать эти композиции? Что Туз хотел этим сказать, — загадка. А может, это загадка для Эдварда Рочестера, но не для того человека, которым он был до амнезии. Возможно, понимание роз сидит у него в костях — рядом со знанием о том, что Ховард никогда ему не лжёт.

Он садится в кресло с напитком, включает приложение, чтобы транслировать этот разговор Тузу в прямом эфире, и звонит Элдоре.

Когда она отвечает, он говорит:

— Это Максим де Винтер.

Так он назывался, когда целую неделю каждый вечер ужинал в ресторане «Tex-Mex», где постоянных посетителей принимают как членов большой семьи Элдоры.

— Я не вовремя?

— Это мой выходной вечер, — говорит она. — Милый, удивительно слышать, что ты всё ещё Максим. Я-то ни от чего не бегала, но если бы бегала, то каждую неделю была бы кем-то другим.

Она считала его человеком из тех, что умеют ловко крутиться, — но всё-таки одним из хороших парней.

— У тебя всё ещё все пальцы на руках и ногах на месте?

— Десять и десять. И ты права: я уже не Максим. Как ты, Элдора?

— Рождество в Панхэндле — лучшее время и место на всём этом жалком свете. Сижу с мужем, смотрю старый фильм с Джоном Уэйном, да упокоит Господь его душу.

— Не хочу тебя от этого отвлекать.

— Мы поставили Дюка на паузу, милый. Заморозили прямо посреди его походки с форсом. Помнишь штуку, которую ты держал вместо закладки?

Его мучили жестокие видения, и там, в Панхэндле, он ходил в городскую библиотеку — искал изображение трискелиона с тремя руками, а не с тремя ногами, как более распространённый знак — символ Сицилии и острова Мэн. Карандашами, взятыми у библиотекаря, он раскрасил его так, как видел в предчувствиях. Элдора заметила этот листок, сложенный в книге, которую он читал за ужином.

— Помню, Элдора. Ты сказала, что видела его, но не можешь вспомнить где.

— Сегодня утром я вспомнила, как мельком увидела его однажды в видеоигре, когда задумалась: что так загипнотизировало милого Ченса. Мой самый младший племянник, Ченс Шортли, сын моей сестры, ему четырнадцать. Тихий мальчик в шумном мире; из него, может, вырастет хороший человек, если он будет уважать своего папашу, но ни одного его совета всерьёз не примет. Так вот, Ченс любит видеоигры, но, похоже, понимает настоящий риск гнили для души, который с ними приходит, — поэтому он себя ограничивает: час в день, два по субботам, три в праздник. Я спросила его сегодня утром — и он говорит, что его любимая игра называется «Сияющая дорога». Слышал о такой?

— «Сияющая дорога»… Нет, не припомню.

— Ченс говорит, в неё играют миллионы. Он мне все уши прожужжал про эту игру. Правил столько, что свихнёшься, пытаясь их запомнить. Великаны, что живут в земле, шершни размером с орлов — всякая безумная штука. Ты, как игрок, оказываешься в месте под названием Мидленд. Там серо и уныло, и тебе там не место. Ты пытаешься добраться до Страны Когтя — яркого, сияющего королевства. У тебя тысяча путей, но почти каждый проклятый ведёт в Страну Клыка.

Безымянный говорит:

— Готов поспорить, в Клыке ничего сияющего нет.

— Милый, у жителей Клыка — змеиные гены, человеческие и змеиные, и намерения у них недобрые. А жители Когтя — люди с львиными генами. У всех — красивые волосы. Так вот, если ты найдёшь настоящую сияющую дорогу, не одну из ложных сияющих дорог, и доберёшься до Страны Когтя, где многие благородны и храбры, — может, тебе дадут там остаться, а может и нет: зависит от того, скольких клыклянцев ты убил по пути. Если убил недостаточно — ты ещё недостоин, и гигантские шершни уносят тебя обратно в Мидленд. Лично по мне — пинокль куда занятнее.

— Я бы скорее поставил на покер, Элдора.

— Милый, тут в городке со мной уже никто не играет в техасский холдем, трусы. Это я слышу — лёд в стакане звякнул?

Он поднимает стакан в тосте.

— Попался. Водка с колой.

— Ты какой-то выжатый и грустный, милый. Не как обычно.

— День был длинный. Я благодарен тебе за звонок, Элдора, но сомневаюсь, что эта видеоигра связана с тем, что я расследую.

— Выслушай меня, дитя. Я бы не научилась играть в эту штуку даже под страхом смерти — да и не захотела бы. Жуткая она. Я за Ченса боюсь. Так вот: если ты наконец добрался до Страны Когтя, перебив достаточно клыклянцев, ты становишься гражданином и получаешь надежду выиграть Медальон Славы. Это твой трискелион, только они его зовут Медальоном Славы.

Ему тяжело: слишком много ужина, он плывёт от вина и водки, его слегка ведёт, стоит подумать об ужасе в Массачусетсе, — и хочется лечь спать. Но Элдора ради него потрудилась, и он обязан ей вниманием.

— И как выигрывают медальон?

— Во-первых, тебе надо сходить в Страну Клыка три раза — и каждый раз привести оттуда гражданина Страны Когтя, которого там держат в плену. Это когтяне, которых эти змеиные гады похищают и держат как скот, чтобы пить их кровь. Чтобы спасение пошло в зачёт к медальону, ты должен убить не меньше трёхсот клыклянцев. А потом, между этими походами, ты должен служить в Корпусе «Безопасный дом», который ищет когтян-предателей, — и должен убить двести таких, чтобы заработать право идти на следующее спасение. Много надо убивать, чтобы заслужить свою славу.

— Похоже на то, что называют «шутерами».

— Может, и да, только, как я поняла от Ченса, в «Сияющей дороге» убийств раз в десять больше, чем в других играх. И вот тебе штука, которая, может, не даст тебе спать. Эти клыклянцы совсем не похожи на змей. Они выглядят как кто угодно — как мы с тобой, — разве что клыки у них втягиваются и выдвигаются. И когтяне не похожи на львов — разве что у всех волосы хорошие. Сложность в том, чтобы понять: кто хороший, а кто нет. Ты убиваешь не монстров и не тупорылых громил, как в других играх. Ты убиваешь людей, которые выглядят как ты, — милых, обычных людей. А вот где начинается настоящая жуть: если ты убьёшь когтянина-предателя, который оказывается не предателем, — очков ты не теряешь. Ты набираешь очки, просто не столько, сколько если бы он был настоящим предателем. Любое убийство — это хорошо, даже если это честная ошибка, потому что положение, мол, такое отчаянное. Страна Когтя всегда вот-вот будет захвачена и уничтожена, и она прогнила предателями.

Безымянный отставляет стакан и поднимается с кресла. В видеоиграх он не разбирается, но в пропаганде разбирается — в том, как в тоталитарных обществах лепят молодые умы.

— Ладно. Может быть, это всё-таки связано с тем, что я расследую.

— Наверное, не скоро, Элдора. Но кто знает.

— Только помни, что я тебе сказала. Если тебе понадобится место, где тебя никогда не найдут, — наш маленький городок даст тебе имя прямо из судебного реестра, и мы поклянёмся, что знаем тебя с тех пор, как ты был малышом в подгузниках. Есть на свете места куда хуже, чем этот уголок Панхэндла.

— Мне там было хорошо. Спасибо, Элдора. А теперь жми паузу обратно — пусть Дюк ещё пофорсит.

Он завершает звонок, открывает дверь, выходит на балкон и становится у перил. Ночной воздух мягкий. Стволы пальм подсвечены снизу, а кроны — тёмные; они кажутся не веерами листьев, а дредами. Огромный бассейн дрожит изнутри светом ламп: насосы гоняют воду, — и хотя это самое обычное сооружение, кому угодно могла бы прийти в голову мысль, что извилистые полосы света и смутные тени, которые рябью бегут по дну, рождаемые одними лишь течениями, — свидетельство какой-то тайны в глубине.

Телефон сообщает о текстовом сообщении от Туза Бубен: разговор с Элдорой был получен в реальном времени, его важность понята. Принимаются меры, чтобы выяснить, кому принадлежит компания, разработавшая «Сияющую дорогу». Это повлияет на стратегию следующего задания, но Туз уверен: никакой задержки рассматривать не нужно. Безымянный должен быть в Калифорнии через сорок восемь часов, чтобы подготовиться к действиям двадцать второго декабря.

Подготовившись ко сну, Безымянный садится на край кровати и думает о мосте в Массачусетсе, о другом мосте давным-давно — и о Тузе. Ничто в этом тяжёлом дне не заставляет его лучше относиться ни к будущему, ни к себе. Однако самое тревожное — то, что, несмотря на обширные поиски, Туз, похоже, не знал: миллионы людей, играя в популярную видеоигру, стремятся выиграть Медальон Славы, тождественный зловещему трискелиону, который Безымянный видел в своих видениях. И ради этого совершают бесчисленные виртуальные убийства.

Он выключает прикроватную лампу.

Он ложится. Несмотря на все вопросы и тревоги, он засыпает меньше чем за минуту. Один из его даров, к которому он прибегает каждую ночь, — забвение по требованию.

Для Риза Спиндрифта мир — это золотой кран, из которого непрерывно хлещет поток денег. Его дед по матери, Биг Джим Кэрстэрс, выбурил колоссальные богатства из техасских нефтяных месторождений. Его дед по отцу, Энгус, сколотил ещё более крупное состояние на строительстве торговых центров. Его отец, Спроул, опираясь на эту недвижимость, купил триста радиостанций и шестьдесят телеканалов на шестидесяти крупнейших рынках, а затем создал компанию, производившую вещательный контент. Его мать, Проспера, построила косметическую фирму, ставшую второй по величине в стране, а затем основала ReVita Life — ныне производителя витаминных добавок номер один. Эти трудоголические семьи не находили времени на то, чтобы заводить многочисленных детей. Когда Ризу исполнился двадцать один и он получил первые наследства от дедов, у него был всего один родной человек по крови — сестра Панфила — и трое двоюродных. Теперь, в тридцать восемь, он — единственный оставшийся наследник всего, что принадлежит Спиндрифтам и Кэрстэрсам. Панфила погибла в двадцать пять, во время дайвинга на Ямайке. Из кузин и кузенов Линнеа сорвалась со скалы на Майорке; на сафари в Африке Зенобия сделала роковую ошибку, решив, что носороги так же дружелюбны, как коровы; а Никодемус посвятил жизнь благотворительности, финансируя приют для бездомных, у входа в который, в тридцать лет, его заколол психопат-бродяга, так и не пойманный. Отец Риза умер три года назад — от внезапного массивного инфаркта, который называют «вдовим инфарктом».

Некоторые друзья Риза горько завидуют его удаче, и действительно, боги фортуны улыбаются ему каждый день. Однако он полагался не только на удачу. Инфаркт отца, акула Панфилы и носорог Зенобии — это дела Природы, самой убийственной из всех сил на земле. Но скала Линнеи и психопат-бомж Никки стали следствием договорённостей с русскими наёмниками — расходы превысили два миллиона долларов, зато в результате, благодаря подправленным наследствам, к Ризу утекли миллиарды. Мать его жива-здорова и продолжает создавать новые богатства. Пока она остаётся продуктивной, он не намерен иметь дело с русскими снова: хотя с Просперой он не особенно близок, он помнит, какой ласковой она была, когда на девятый день рождения купила ему пони.

Даже в нынешний век технологических и научных прорывов, которые год за годом уменьшают потребность в грубой физической работе, вечные моралисты не унимаются: нудят, поучают и высмеивают каждого, кто делает досуг своей целью в жизни. К чёрту их. Риз шесть мучительных лет зарабатывал степень по литературной теории и два года писал роман, который его победил; так что он знает о тяжком труде всё, что нужно, и ему его хватило. Он посвящает себя удовольствиям в шести великолепных резиденциях, между которыми перемещается на одном из трёх частных самолётов, обычно в компании одной из четырёх любовниц, хотя иногда взгляд его цепляет молоденькая горячая девчонка на разок — та, которую ему нравится на пару недель ослепить богатством, прежде чем выбросить обратно в её прежнюю серую жизнь — или сделать с ней нечто более милосердное. Наркотики, которые он любит, все без привыкания.

По крайней мере два предыдущих поколения (а то и больше) семей Спиндрифтов и Кэрстэрсов были одержимыми сверхдостигаторами: ради денег они подавляли либидо, и, возможно, вся эта сдержанная похоть стала ещё одним наследством — подарком Ризу, который совокупляется так же часто, как ест, хотя редко одновременно. Нет такой сексуальной практики или фетиша, с которым он не был бы знаком — или который ещё не успел бы ему надоесть. Его способность функционировать превосходит возможности озабоченного подростка. Тем не менее у него есть договорённость с врачом, который по звонку готов прилететь куда угодно и сделать ему регулярные инъекции тестостерона — чтобы обезопасить от единственного разочаровывающего опыта. Насколько он может судить, единственный неприятный побочный эффект — необходимость бриться трижды в день. И ещё то, что крайняя агрессивность, с которой он время от времени обращается с партнёршами, порой их задевает, даже пугает, — но именно в этом разнузданном состоянии он заводится сильнее всего. Как и почти во всём, деньги способны сгладить возражения девушки; а если деньги не помогают — есть и другие способы с ней разобраться.

Даже в эти распущенные времена, когда, кажется, дозволено всё, некоторые из практик, которые любит Риз, могут поставить его под угрозу судебного преследования — гражданского или уголовного. Поэтому он предпринял шаги, чтобы защитить фамилию и оградить себя от любых раздражающих последствий. Значительную часть времени он живёт как Кларксон Хайд-Кент — с действующими водительскими правами, кредитными картами и паспортом, полученным через чиновников, готовых рискнуть государственными пенсиями ради быстрых денег. Хотя обычно он ездит в лимузине с шофёром и почти всегда выходит из своих резиденций в сопровождении телохранителя, есть места, куда он ездит так, чтобы его не увидел ни один человек, знающий его как Спиндрифта, и ни один человек, знающий его как Хайд-Кента. В такие дни он водит сам — в какой-нибудь неприметной машине — и пользуется ещё одним, третьим именем с теми, кто готов предоставить услуги нужного ему рода.

И вот теперь, в 2:45 ночи 22 декабря, после пятичасового визита, он выходит из бывшего пасторского дома рядом с заброшенной церковью в тихом благополучном пригороде Южной Калифорнии. Через цепочку компаний с ограниченной ответственностью и офшорных трастов он владеет этой недвижимостью так, что связать её с ним невозможно. Пасторский дом обслуживают братья Салим и Самир. Осуждённые по нескольким тяжким статьям и ожидавшие умереть в тюрьме, они к собственному изумлению отсидели лишь шестнадцать месяцев, после чего были условно-досрочно освобождены. Непригодные к найму из-за судимостей и потому благодарные за щедрые шестизначные оклады и льготы, они служат не только управляющими, но и подыскивают — или иным образом обеспечивают — того рода партнёршу, которая требуется их благодетелю в подобных случаях. Это экономит ему массу времени, которое иначе ушло бы на рискованное и утомительное соблазнение. С образцовым вниманием к деталям Салим и Самир при необходимости также прибирают за ним.

Он припарковался не у пасторского дома, а в хозяйственном гараже, относящемся к обессвящённой церкви по соседству. Ночь прохладная. Кособокая луна клонится к западу за тонкой завесой облаков. Лёгкий ветер шелестит в кронах вечнозелёных дубов. Идя к церковному гаражу, Риз ощущает себя выжатым — будто из него выдавили опасно большую долю его сущности, — и в то же время он чувствует себя великолепным, уникальным, превосходящим всех, заряженным такой силой, какой обладали немногие мужчины в истории, — властелином вселенной, который живёт по одним лишь своим правилам.

Когда Риз достаёт из кармана пальто пульт от гаражных ворот, кто-то за его спиной говорит:

— Эй, Спиндрифт.

Ошеломлённый тем, что он не один и что не услышал и не увидел приближения этого человека, Риз разворачивается — и попадает под метко направленную струю хлороформа из небольшого баллончика под давлением. Его тело словно складывается на асфальт — не менее мягко и податливо, чем одежда на нём.

Склад — огромный, похожий на пещеру ангар, один из четырёх в кластере таких же: теперь они никому не нужны, поскольку некогда процветавшая Калифорния ржавеет, разъедаемая последствиями десятилетий коррумпированного и безрассудного управления; значительная часть жителей уехала из штата. Территория надёжно огорожена, а агенты Туза расставлены в ключевых точках, чтобы в ближайшие несколько часов никто не смог сюда проникнуть. В наши дни в Золотом штате немало таких мест, где никто не услышит ваш крик.

Утренний свет падает с кольцевого ряда высоких верхних окон, но всё равно господствуют тени; кажется, они пульсируют странной жизнью.

Три жёстких стула без подушек, нарочно выбранные за неудобство, расставлены кругом диаметром футов пятнадцать. Двое мужчин и женщина притянуты к стульям пластиковыми стяжками — за запястья и лодыжки, — лицом друг к другу. Сейчас все трое бодрствуют и напуганы.

Безымянный ходит вокруг них, заставляет ждать, позволяя воображению мучить их. Он предупредил: не говорить, пока к ним не обратятся, — однако каждый из них пытался нарушить этот приказ, и тогда он бил нарушителя тазером.

Один из них, Пол Бекман, выдержал уже три разряда — лишь бы твердить, что они схватили не того Пола Бекмана; что он никогда не видел ничего похожего на трискелион, который свисает с серебряной цепочки лавальера и который Безымянный подносит к его лицу; что безумие — думать, будто он причастен к изменническому заговору или помогал террористам. Да, он адвокат по уголовным делам. Да, он защищал сомнительных людей, потому что каждый имеет право на полноценную защиту. Но того террориста, о котором они говорят, он никогда не защищал. Они, чёрт возьми, схватили не того Пола Бекмана!

Полчаса они ждали в напряжённой тишине, пока агент Туза, который называет себя Варнером, не наведёт справки. Теперь Варнер возвращается — на взводе — и заявляет:

— Ох, чёрт, нам конец, полный конец. Этот ублюдок — не тот Пол Бекман. Идиоты взяли не того.

— За это полетят головы, — говорит Безымянный.

— Ну так не моя, — отвечает Варнер.

— И не моя.

— Группе захвата дали неправильный адрес.

— Не случайно, — говорит Безымянный. — У нас предатель в рядах. Пытается это сорвать.

Варнер достаёт из пиджака платок и вытирает тонкий пот со лба.

— И что теперь? Сворачиваемся, отпускаем их?

Безымянный оглядывает троих пленников.

— Он — не «не тот» Риз Спиндрифт, и она — не «не та» Эйнсли Шепард. Отпустим их — и они предупредят всю эту гнилую шайку. Мы уже не получим второго шанса добраться до кого-то из главных фигур. Они проникли всюду, они везде — в органах власти и в правоохранительной системе, — и тогда они придут за нами.

В раздражении он бросает лавальер на бетонный пол.

— Если мы продолжим допрос этих двоих, нам придётся как-то договориться с Бекманом, чтобы он держал рот на замке, — говорит Варнер.

Жаждущий, чтобы его поскорее отпустили, Пол Бекман говорит:

— Я ничего не видел. Я ничего не слышал. Этого не было.

— Я знал адвокатов, — говорит Безымянный, — которые отправили бы собственную мать на электрический стул, лишь бы спасти себя. Не всех, но слишком многих.

Он выхватывает Beretta Cougar 8000 из кобуры на поясе и в упор стреляет в Бекмана три раза — в грудь.

Риз вскрикивает от шока, Эйнсли Шепард визжит, и Безымянный направляет Beretta на неё — и она понимает: надо подавиться криком.

Варнеру Безымянный говорит:

— Убери отсюда Бекмана. Сделай так, чтобы он исчез, — и займёмся делом.

Из офисной части склада входит ещё один агент — помочь. Он и Варнер бодибилдеры, так что для них пустяк — подхватить стул с лёгким Бекманом и унести труп. Крови немного, потому что одна, если не все три пули разорвали адвокату сердце, мгновенно остановив кровообращение.

Риз Спиндрифт не знает ни страха, ни лишений. Имея состояние свыше четырнадцати миллиардов долларов и талант к обману, он никогда не допускал мысли, что однажды ему придётся отвечать за хоть что-то из того, что он сделал. У него есть друзья на самых верхах — мужчины и женщины, совершавшие фантастические, упоительные преступления, за которые их никогда не наказывали. Более того — их никогда даже не обвиняли. Это новый век, не похожий ни на один прежний; кастовая система действует здесь с большей властью, чем где бы то ни было и когда бы то ни было в истории. И он принадлежит к высшей касте — вне ответственности и вне наказания.

Он жертвовал огромные суммы движению, которое они называют «Единственное решение», потому что верит в его цели. Приятно верить во что-то, что принесёт пользу лучшим и умнейшим, сохраняя для их разумного использования ресурсы, из которых можно построить славное будущее — то, на что hoi polloi никогда не способны. Он не понимал, что это может поставить его под угрозу. В конце концов, он ведь не взрывает мосты и не убивает собственными руками ради политических целей; для него это была всего лишь диванная революция.

Он всё ещё отказывается верить, даже после того как они увезли труп адвоката. Помимо «Единственного решения», он верит и в силу стремительно развивающихся технологий — в то, что скоро они позволят значительно продлить человеческую жизнь, по крайней мере тем, у кого достаточно денег, чтобы купить себе несколько столетий жизни без старения. Быть убитым за год, за два, за три до того, как достигнешь полувечности, — немыслимо и так несправедливо.

Эйнсли Шепард ему незнакома, но это не удивляет. Творцов «Единственного решения» много, и они работают в ячейках, которые напрямую не взаимодействуют. Ей чуть за тридцать. Даже сейчас, в своём бедственном положении, Риз находит возбуждающим зрелище женщины, которую стянули за лодыжки и запястья.

Крупный мужчина, устроивший всё это, переводит внимание на Эйнсли.

— Эта страна и хорошие люди в ней сделали тебя богатой ещё до того, как ты вышла из двадцатилетних, — и ты хочешь отплатить им, открывая лагеря перевоспитания, лагеря уничтожения.

Она отвечает ему такой сочной вереницей ругательств и матерщины, какую Риз никто не слышал — по крайней мере от женщины, на которой вся одежда на месте. Её рычащая непристойность и ярость заставляют его гордиться тем, что он в одном движении с ней, хотя его личный стиль куда осторожнее и тактичнее, так что подобные вспышки ему не свойственны.

— Сломать самодовольный экземпляр вроде тебя можно бесчисленными способами, — говорит крупный мужчина. — От обычных инструментов пытки до того, чтобы привести сюда тридцать парней, сорвать с тебя одежду и пустить по кругу — до завтра или послезавтра, пока ты не начнёшь предпочитать смерть собственному отражению. Но на всё это нужно время. А я нетерпелив. Я также не доверяю эффективности наркотиков — так называемых сывороток правды, — когда такие, как ты, изначально не отличают правду от лжи. Поэтому я расскажу тебе про червя-штопора, а потом покажу небольшой фильм.

Мужчина по имени Варнер подкатывает тележку, на которой стоит компьютер HP с большим экраном. Тянущийся шнур намекает, что в заброшенном складе всё ещё есть электричество.

— Червь-штопор, — говорит их мучитель, — это круглый червь, нематода, родственник анкилостомы, но встречается только в бразильских джунглях. Когда личинки анкилостомы соприкасаются с голой кожей, они проникают внутрь и по венам попадают в лёгкие. Из лёгких личинки поднимаются по бронхиальному дереву к горлу и заглатываются. Они спускаются в тонкий кишечник, где прикрепляются к стенке крошечными зубами, а затем откладывают яйца. Раны на кишечной стенке кровоточат, вызывая анемию.

Помимо секса Риз всегда считал биологию предметом тревожным. Мясистые внутренние системы организма со всей слизью, кислотами и вязкими выделениями отвратительны. Мысль о червях, которые могут жить в человеке, заставляет его побледнеть; ему кажется, будто желудок скользит внутри живота.

Варнер загрузил компьютер. Он вставляет DVD. На экране появляется червь — сплошной рот на одном конце, с шестью острыми маленькими крючкообразными выступами.

— Это анкилостома, — говорит их мучитель. — А это… — он делает паузу для эффекта, экран на мгновение пустеет, — …червь-штопор.

Второй червь похож на первого, но зубов у него на два больше. И ещё — ряд более мелких, более острых выступов, словно шипов, спиралью опоясывает всю длину его мерзкого, скрученного тела, будто созданного для яростного извивания.

— Личинки червя-штопора проникают в кожу тем же способом и путешествуют по венам, — говорит крупный мужчина, — но эти маленькие дьяволы честолюбивы и не удовлетворяются тем, чтобы жить лишь в нижней среде вроде кишечника. Они находят путь в артерии и в большинство ваших органов. Они прикрепляются и вырастают в червей — и вот тут становится особенно интересно.

Экран показывает обмякшего мужчину, привязанного к креслу — примерно такому же, как те, к которым сейчас притянуты Риз и Эйнсли. На нём мягкая серая форма, возможно тюремная. Когда появляется звук, слышны его стоны и бормотание слов, которые не складываются ни во что связное. Похоже, он в бреду и испытывает сильные мучения.

— Анкилостомы — паразиты, которые уважают хозяина, — а червь-штопор радикален и стремится только к разрушению. Он откладывает яиц в двенадцать раз больше, чем анкилостома. Когда яйца вылупляются через несколько дней, новая буря личинок проносится по венам и артериям, прикрепляясь ко всему — от мозга до почек, — и этот жизненный цикл повторяется снова и снова, пока…

Фильм переходит в режим таймлапса. Пленника в сером зафиксировали так, чтобы голова не опускалась. Первой шевелящейся ордой наполняются его молочно-белые глаза — и после того как она выплёскивается из глазниц, она начинает хлестать и из других отверстий в голове — и, вероятно, ещё откуда-то. Жалкое хриплое завывание и давящиеся звуки не кажутся человеческими.

Когда таймлапс снова начинается с начала, появляется третий мужчина с другой тележкой и ставит её перед Эйнсли Шепард. На белой ткани разложены фольгированные пакетики с антисептическими салфетками, жгуты из резиновой трубки, два гиподермических шприца и две большие ампулы мутноватой жидкости.

— Ты можешь согласиться на долгий допрос под полиграфом — два-три дня, — или получить инъекцию живых личинок червя-штопора прямо в крупную вену.

Эйнсли содрогается так сильно, что у неё щёлкают зубы. Если она и пытается снова собрать богатую вереницу ругательств, как прежде, слова ей отказывают.

Хозяин червей поднимает лавальер, который раньше бросил на пол. Минуту или около того он молча смотрит на трискелион. Потом подносит его к лицу Эйнсли Шепард и спрашивает:

— Что это?

Она колеблется, но достаточно дерзка, чтобы ответить:

— Украшение.

— Что значит для тебя этот символ?

— Он красивый. Я люблю красивые вещи.

— Как ты его называешь?

— Медальон Славы. А вы как его называете?

— Из «Сияющей дороги», — говорит он.

— Да. Видеоигра. Обожаю эту игру. Подозреваю, для вас она слишком сложна интеллектуально.

Риз восхищается презрением, сочащимся из её ответов, но бравада не скрывает дрожь, которую она не в силах контролировать.

— «Сияющая дорога» — тонкий инструмент индоктринации, — вероятно, один из многих, которые ты и твои друзья внедрили в культуру.

— Это видеоигра, мудак.

— Она может быть и игрой, и индоктринацией — тихо подготавливая почву. Для революционера всё — оружие: игры, искусство, песни, слова.

Она косится туда, где сидел Бекман.

— Это вы стреляете в невиновных.

Положив лавальер на тележку рядом со шприцами, он говорит:

— А ты — трусиха, какая ты есть, — подталкиваешь других делать это за тебя.

На Эйнсли прекрасная блузка, дорогая шёлковая вещь — вероятно, за шесть-семь сотен долларов, а то и за тысячу; примерно такое могла бы носить мать Риза. Хозяин червей — неотёсанная скотина — хватает её за правый рукав и, ни секунды не заботясь о качестве ткани, дёргает раз, другой — и вырывает рукав из плечевого шва. Рука обнажается; стяжка на ней развернута нижней стороной вверх, чтобы дать доступ к вене в локтевом сгибе.

— Не посмеете, — говорит она, но уверенности в её голосе нет.

Он берёт один из шприцов, прокалывает крышку ампулы и набирает жидкость в цилиндр.

На экране компьютра таймлапс продолжает снова и снова прокручиваться, и орда раз за разом вырывается из умирающего пленника.

Крупный мужчина кладёт заряженный шприц на белую ткань и берёт жгут. Он затягивает резиновую трубку на бицепсе Эйнсли. Одним пальцем он прощупывает вену, пока не решает, что она достаточно выпирает.

По опыту Риза Спиндрифта — и на его вкус — бывают ситуации, когда женская красота удваивается, когда её держит страх. Хотя ему самому дурно от ужаса наполовину, он всё равно способен оценить, как страх Эйнсли многократно усиливает действие её чар. Он способен на это во многом потому, что укротил собственный страх, решив согласиться на допрос и выложить всё, что эти люди хотят узнать. Да, он наживёт врагов среди тех, кто планирует «Единственное решение», — зато завоюет дружбу этого человека и его сообщников, и их круг станет для него новым убежищем. Он уверен, что имя Спиндрифт, его интеллект и готовность служить большим идеям, которые средним людям не постичь, обеспечат ему место в высшей касте любой системы, которую эти люди намерены навязать стране. Чем больше всё меняется, тем больше остаётся прежним, как говорят французы; а если это не французы — значит, немцы.

Этот молчаливый человек со шприцами и ампулами — эффективный следователь. Это хитро, как он действует: не кричит на неё и не повторяет угрозу, а просто выполняет её. Он вскрывает фольгированный пакетик, достаёт антисептическую салфетку и протирает место будущей инъекции. Этот тип очень хладнокровен, а хладнокровие — одна из тех черт, которые Риз высоко ценит.

Когда мужчина поднимает заряженный шприц и подводит кончик иглы к вене, Эйнсли говорит голосом, из которого исчезло презрение и который теперь дрожит от ужаса:

— Ладно… всё хорошо.

Делая вид, будто не понимает, следователь удерживает большой палец на поршне, смотрит ей в глаза и спрашивает:

— Всё хорошо? Ты этого хочешь?

Чтобы с точностью определить, какую долю в её выражении лица занимают ненависть и страх, потребовалась бы комиссия психологов. Но в голосе слышен только второй, когда она говорит:

— Я буду говорить. Что угодно. Всё, что хотите знать. Всё.

Их мучитель молчит.

Он не откладывает шприц. Он продолжает смотреть ей в глаза, пока наконец она не шепчет:

— Пожалуйста.

Её сломали ещё до того, как формальный допрос вообще начался.

Риз находит её восхитительной в этом крушении духа — и ни на мгновение не сомневается, что принял блестящее решение, сменив сторону. «Единственное решение» — это уже вчерашний день.

Высокие верхние окна под самым потолком проливают в огромное пространство — раза вдвое больше футбольного поля — свет заметно ярче, чем прежде, но сеть металлических переходов под крышей отбрасывает на бледный бетон едва заметные серые тени, словно намекая на ложные сияющие дороги, что ведут лишь в Страну Клыка.

Риза Спиндрифта увели в комнату в подвальном уровне склада, где отборная команда дознавателей и специалист по полиграфу в ближайшие несколько дней будут мягко склонять его к сотрудничеству. После этого его будут удерживать незаконно, но в таком комфорте, который ему понравится. С ним следует обращаться уважительно и убедить, что за содеянное ему ничего не грозит, что он в безопасности — в объятиях новых друзей, — пока в первые дни нового года не будет нанесён удар по трискелионной шайке.

В заговоре такой силы, какой его предвидел Безымянный, придётся выявить и устранить внутренний круг — людей убеждённых, компетентных и безжалостных, — чтобы схема развалилась. Но среди них, в самом центре круга, наверняка есть фигура с пугающей харизмой: тот, кто первым вычислил единомышленников среди воротил в правительстве, бизнесе и медиа, у кого хватило дерзости приблизиться к ним и умения убедить их рискнуть всем ради революции — ради его тоталитарного идеала. Даже больше, чем остальных членов внутреннего круга, нужно устранить именно его: чтобы отбить охоту у его адептов и спасти миллионы жизней, поставленных под угрозу.

Здесь, на основном уровне здания, стулья уже убрали, как и тележки, компьютер с ужасом червя-штопора и инструменты для смертельной инъекции. На оголённом участке необъятного пола, который служил сценой, Безымянный встречается с человеком, называющим себя Дрю, — они уже пересекались на других заданиях, и тогда он играл Пола Бекмана, адвоката. Здесь же женщина, известная ему как Нора: она тоже участвовала в других операциях и убедительно сыграла Эйнсли Шепард.

Холостые патроны, выпущенные из Beretta, не пробили вкладыш, набитый театральной кровью и вшитый в рубашку Дрю. Зато он безупречно выдержал момент, когда сработали капсюли, раскрывающие «раны» на костюме.

— При более ярком свете мы бы это ни за что не провернули, — говорит Дрю.

Нора вносит поправку:

— И мы бы этого не провернули, если бы Спиндрифт был хотя бы вполовину так умён, как ему кажется.

Дрю качает головой, будто поражаясь самому себе:

— Вот придёт день, и я смогу рассказать детям, чем я на самом деле занимался эти пару лет… — Он не заканчивает фразу, только пожимает плечами, будто не в силах представить себе восторг собственных детей. — В общем, спасибо вам, сэр, за всё это. И, слушайте, вы точно уверены, что никакого червя-штопора не существует? Даже в бразильских джунглях?

— Анкилостома — да, у нас в Штатах и вообще много где, — говорит Безымянный. — А червь-штопор — нет. Но Туз чертовски здорово сделал этот кусок фильма.

— Спецэффекты оскаровского уровня, — соглашается Нора.

После недавних тревог Безымянного — что Туз теряет фокус, ошибается и делает необъяснимые вещи вроде того, что заваливает его гостиничные номера розами и дарит ему имена, взятые из романов и фильмов, — его в некоторой степени успокаивает и то, что Спиндрифта опознали как одного из заговорщиков, и то, как быстро его нашли, как ловко захватили, как изящно обманули и перевернули.

— Для меня честь работать с вами, сэр, — говорит Нора, протягивая руку и пожимая ему ладонь.

Слово «честь» слишком затёрто. Манера Дрю тоже тонко-ненавязчиво почтительная — словно Безымянный в этой странной организации не просто главный полевой агент, а нечто большее.

Дрю и Нора расходятся, и через несколько часов Безымянный оказывается один в Mercedes G 63, который ему предоставили, ведя внедорожник на юг по федеральному шоссе 101.

Встреча с Тузом Бубен назначена на 2 января — через одиннадцать дней. До тех пор он официально не при делах, хотя на практике это никогда не бывает его состоянием. Что-то обязательно происходит. И это нормально. Рано или поздно досуг всегда начинает казаться ему… если не угнетающим, то по меньшей мере тоскливым — отчасти потому, что в дни простоя он один и без цели. Он чувствует, что всё ещё находится в этом мире из-за какого-то обещания, и простой бесчестит это обещание.

Он проезжает почти сотню миль, прежде чем понимает, куда ему нужно. В маленький городок в техасском Панхэндле. У него есть надёжные сведения, что Рождество в Панхэндле — лучшее время и место на всём этом жалком свете. От его нынешней точки это больше чем двадцать часов езды. Но сейчас только полдень, а он не возражает против длинных перегонов. Сегодня он может пройти ещё часов восемь, прежде чем остановиться на ночь, завтра — десять, а потом въехать в этот маленький городок поздним утром двадцать четвёртого — и это кажется правильным.

Какова бы ни была организация, стоящая за ним, у неё глубокие карманы и управленцы, которые не скупятся на щедрые выплаты. Между заданиями ему всегда выделяют двадцать, тридцать, а то и сорок тысяч долларов — на что он захочет. Он не потратил и нескольких тысяч из тридцати, которые выдали ему недавно, — до того, как его простой был сокращён новостями об обрушении моста в Массачусетсе. И всё же, остановившись заправиться в Барстоу, Калифорния, он отправляет Тузу сообщение, проверяя пределы щедрости компании. Он просит доставить ему 250 000 долларов наличными — либо во Флагстафф, Аризона, сегодня поздно вечером, либо в Амарилло, Техас, в ночь на двадцать третье. Простое подтверждение приходит к тому моменту, когда он уже в часе езды к востоку от Барстоу. Туз забронировал для него номер в трёхзвёздочном отеле в Амарилло. Завтра вечером туда доставит деньги курьер. Сообщение заканчивается наставлением, которое, несмотря на его хмурое настроение, заставляет его рассмеяться сильнее, чем, казалось бы, оправдывают эти слова: НЕ СПУСТИ ВСЁ НА ТУФЛИ.

В городке, может быть, три-четыре тысячи жителей. Многие здания здесь — ещё девятнадцатого века, основательные, сложенные из местного камня или местного же кирпича; место вне времени — в эпоху, когда время мчится на ракетных скоростях.

Sleepytime Inn — скромный семейный мотель с чистыми комнатами, оформленными в юго-западном стиле. Раньше в этом месяце он уже провёл здесь неделю — до едва не обернувшейся катастрофой миссии в Канзасе. В одиннадцать часов в этот день перед Рождеством на вершине высокого флагштока на ветру с хлопком расправляется американский флаг.

Крытая веранда перед офисом — с парой кресел-качалок и подвесными корзинами пуансеттий. Сосновый венок на двери оживляют красная лента и маленькие серебряные украшения.

Внутри рождественская ёлка украшена, среди прочего, фигурками маленьких собак, изображённых ангелами — с крылышками и нимбами.

Женщина лет сорока с небольшим, Холли Хармони, поднимает взгляд от стойки регистрации; при виде его её голубые глаза расширяются.

— Мистер де Винтер! Я и представить не могла, что мы увидим вас снова так скоро.

— Надеюсь, у вас найдётся для меня комната. Надо было заранее позвонить.

— Чтоб я так стояла здесь, если бы мы были под завязку, я бы всё равно кого-нибудь вышвырнула, лишь бы вам место нашлось. Но вам повезло. Сейчас у нас тихий сезон. Командировочных нет, а те, кто возвращается на праздники из своих новых городов, в основном останавливаются у родни. Я могу поселить вас в ту же комнату, что и прежде.

— Отлично. На семь ночей, если есть возможность. Как там Ллойд и Кейли?

Ллойд — её муж, техасец до мозга костей, такой же техасский, как стетсон, который он носит. Кейли, четырнадцати-пятнадцати лет, — девочка с поразительно утончённой красотой и такой острой, живой сообразительностью, что почти забываешь, до чего она хороша собой.

— В духе сезона: ускакали за последними подарками — сейчас точно нас разорят.

Ему нравится эта сплочённая маленькая семья — и он боится за них. В последнюю ночь своего прошлого визита у него было длинное видение: они — жертвы тех революционеров, которых Риз Спиндрифт ещё недавно поддерживал десятками миллионов долларов. Безымянный видел Холли и Ллойда мёртвыми в креслах-качалках на переднем крыльце — они держат на коленях собственные отрубленные головы. На стене за ними был прибит плакат с трискелионом, а кто-то баллончиком вывел слова: «Все апологеты должны умереть», что бы это ни значило. В той экскурсии по будущему Sleepytime Inn он также видел милую Кейли — голую, мёртвую: горло ей перерезал один из мужчин, которые её изнасиловали. Одна из причин, по которой он вернулся, — посмотреть, не удастся ли изменить будущее теперь, когда Риз Спиндрифт называет имена; не удастся ли сорвать планы толпы трискелиона. Если он проживёт здесь неделю и у него не будет ясновидческого видения того ужаса, который он уже предвидел, или если он увидит семью Хармони живой и счастливой через годы, — у него будет больше веры в Туза и в самого себя. Ему нужна вера, чтобы продолжать.

Покажет ли очередное видение что-то утешительное или же нечто предельно злое, его вторая причина быть здесь — отдать Хармони 250 000 долларов. Хотя он и не делился с Ллойдом Хармони своим видением, он предупредил: может настать день, когда по новостям покажут людей под знаменем трискелиона; они могут выглядеть как ещё одна группка озлобленных неудачников — но будут смертельной угрозой. Ллойд не знал, что с этим делать, но, похоже, почувствовал в предупреждении — и в пророке, который его принёс, — что-то такое, что не позволило отмахнуться. Это не богатые люди; они не могут просто так уйти от мотеля, который даёт им скромный заработок. Тайник с четвертью миллиона наличными должен подтолкнуть их отнестись к нему и к его пророчеству серьёзно — и позволит им закрыть мотель и сбежать, если однажды все знаки укажут на надвигающуюся катастрофу.

Его комната ещё приятнее, чем он помнил.

Ресторан «Tex-Mex» через шоссе, который будет закрыт в Рождество, открыт сегодня вечером. Безымянный уверен, что Элдора будет на работе: для неё постоянные посетители — не просто клиенты; они ей как родные. Здесь всё ещё благословляет людей сильное чувство общности и семьи — по крайней мере пока.

Он выходит из номера, когда над Панхэндлом уже установилась ночь. Переходя три пустынные полосы чёрного асфальта, он чувствует, как начинает идти снег. Первые хлопья — огромные и мягкие, они лениво кружатся в темноте.

По карнизам ресторана тянутся гирлянды красных и зелёных рождественских огней.

Открыв дверь и шагнув в тамбур, он слышит, как гитарист играет «Fields of Gold», — для этого заведения песня недостаточно кантри. Она трогает Безымянного по причинам, которые он не способен до конца понять. Музыкант, которому в прошлый визит он каждую ночь оставлял по сто долларов, с удовольствием играет её для него на гитаре, под синтезаторный аккомпанемент.

Элдора ждёт его вместе с хостес. Очевидно, Холли Хармони дала им знать, что он снова в городе.

Лет пятидесяти, пышная, с массой волос, заколотых вихрями, и глазами цвета бренди, согреваемого пламенем свечи, она работает здесь двадцать два года и относится к посетителям так, словно они её любимая родня, — каковыми, в каком-то смысле куда более глубоком, чем кровное родство, они и являются.

— Господи помилуй, — говорит она. — Максим де Винтер прикатил из самого Мэндерли, чтобы провести Рождество в нашем городишке. — Она читательница, особенно любит книги Джона Д. Макдональда, но читала и «Ребекку». Когда она впервые услышала имя, она знала, откуда оно. — Выглядите чуть-чуть бледновато, молодой человек. — Она выхватывает меню из держателя. — А ну-ка, идём с мамой. Острые тамалес и ледяная Corona вас на ноги поставят быстрее, чем всё, что способен выдать любой доктор-шарлатан.

Следуя за ней к столику, он говорит:

— С Рождеством, Элдора.

— Оно всегда, милый. Благословений тебе. Хорошо снова тебя видеть. У нас тут не каждый день проезжают загадочные красавцы. Ты воображение бодришь.

Садясь и принимая меню, он говорит:

— Элдора… — но никак не может сложить нужные слова.

— Что такое, дорогой?

— Потом, — решает он. — Сейчас ты заставила меня мечтать об этом пиве.

— Сейчас смочим тебе горлышко, — говорит она и уходит за Corona.

Музыкант достаточно любезен, чтобы следом за «Fields of Gold» сыграть её ещё раз.

Помимо всех прочих причин, по которым он вернулся в этот городок, он хочет дать Элдоре больше, чем неделю щедрых чаевых. Он хочет сказать что-нибудь вроде: Ты и такие, как ты, — сердце и позвоночник мира. Вы — причина, по которой у нас на столе есть еда и из крана течёт вода, по которой загорается свет, когда мы щёлкаем выключателем. И больше того: вы — причина, по которой у нас вообще есть цивилизованное общество, по которой мы всё ещё чувствуем себя в безопасности у себя дома и ощущаем общую связь, по которой мы всё ещё тянемся друг к другу в трудный час, по которой доброта и любовь ещё могут победить безумие фракций, которых подстрекают ненавидеть соседей, — фракций, разожжённых лидерами, верящими, что посеять презрение и ненависть к другим — удобная лестница на вершину власти. 

Но эти слова ещё не доведены до нужной формы. Возможно, словами вообще невозможно передать глубину его чувства на этот счёт; а может, и нет способа сказать это так, чтобы не смутить её. При всей своей яркости Элдора — человек скромный; такие же и Хармони в мотеле, как и многие другие, которых презирают те, кто у власти. В своей скромности им трудно увидеть в себе позвоночник и сердце мира — но если они в конце концов не поймут собственной ценности, необходимости сопротивления, будущим станет уродливое царство безумия, угнетения и бесконечного насилия.

Музыкант переходит на рождественскую музыку, посетители тянутся с заснеженной ночи, Безымянный допивает пиво и разглядывает счастливые лица вокруг — и понимает, что приехал сюда ещё по одной причине, помимо того чтобы дать семье Хармони четверть миллиона и выразить своё почтение Элдоре. Он приехал, чтобы попрощаться. Это понимание не сопровождается видением; оно поднимается из его обострённой интуиции, как вода из артезианской скважины. Возможно, ему осталось недолго в этом мире. Он приехал попрощаться не только с местными, которые с ним подружились, но и с миром, который создали эти люди и другие вроде них, — с миром, который вдохновлял его и во время миссий последних двух с половиной лет, и в те тридцать с лишним сладких лет жизни, которые у него отняла амнезия.

Никакой меланхолии не сопровождает интуитивное чувство, что он скоро умрёт. Если ему суждено уйти, то, конечно, в сопротивлении тем, кто хотел бы сжечь мир дотла, в безумной вере, что они, как мифический феникс, восстанут в славе из его пепла. Не так уж много есть вещей, ради которых стоит умирать, как стоит умирать ради свободы.

Он заказывает второе пиво и ужин. И как раз когда Элдора приносит Corona, вечер украшает песня, которую редко воспринимают как рождественскую, — но она говорит о самом сезоне: «What a Wonderful World». У музыканта хороший голос, но в своём воображении Безымянный слышит великого Луи Армстронга, для которого эта песня стала хитом давным-давно.

Элдора переливает холодное пиво в новый запотевший стакан и говорит:

— Да ты вовсе не выглядишь бледным, милый. Да ты выглядишь как мальчишка рождественским утром.

Когда ворон собирается много, правильное слово для них — не flock (стая), а murder (убийство): murder of crows. В эту последнюю неделю года, благодаря своему шестому чувству, он уже несколько раз предвидел, как большая murder визжащих ворон с треском крыльев взмывает в небо. Они кружат над головой, предвестники неизвестно чего, — и дурной знак рассеивается.

Под именем Максима де Уинтера он вернулся в этот маленький городок в техасском Панхэндле и поселился в Sleepytime Inn — не ради снежного Рождества, хотя снег выпадает по расписанию, и не ради того, чтобы ещё раз отведать приличной Tex-Mex в ресторанчике через шоссе, хотя за неделю он ест там вдоволь. Он приехал проверить, не изменилась ли судьба семьи Хармони, владельцев мотеля; смогут ли они избежать кошмаров жестокого будущего, которое он видел в своих ясновидческих видениях. В прошлый приезд, в начале месяца, ему привиделось, как Холли и Ллойда Хармони истязают и обезглавливают, а их маленькую дочь, Кейли, — насилуют толпой и убивают.

Теперь, в последнюю ночь перед отъездом в Калифорнию, пока он готовится ко сну, в нём крепнет надежда: может быть, отсутствие нового видения означает, что будущее уже изменилось из-за того, что он успел сделать до возвращения сюда. Но вдруг мотельный номер преображается вокруг него: тёплый юго-западный декор расползается в развороченный, разломанный хлам, дверь распахнута в пасмурный день. Видение всеобъемлюще — словно VR-экскурсия по грядущему кошмарному миру: мёртвый мужчина, незнакомец, привязанный к стулу верёвкой, врезавшейся в плоть на предплечьях; рот раскрыт в беззвучном крике, глаза молочно-белые, как у слепой рыбы, прожившей жизнь в подземном озере; женщина — возможно, его жена — голая на кровати, и тело так изуродовано, что Безымянный не в силах на неё смотреть. Это хуже того, что он видел прежде, и дальше лучше не становится: он медленно выходит из номера, как в некоторых кошмарах, где сновидец может двигаться только словно под водой. На парковке шесть выгоревших машин обуглены дочерна, окна выбиты, шины стекли с колесных ободов. При его появлении murder ворон взмывает с трупов, которыми птицы пировали. За сгоревшими машинами разбросаны тела десяти человек, убитых из дробовика, в том числе двоих детей — по-видимому, обречённых лишь за то, что они остановились в мотеле, принадлежащем семье, признанной недостойной теми, кто возьмёт на себя право ковать новую страну. Он скользит дальше, пока не находит Холли, Ллойда и Кейли там же, где видел их в прошлый раз, — в том же состоянии, что и тогда. Всё, что Безымянный до сих пор сделал, пытаясь сорвать революцию, не возымело действия.

Когда это мрачное предчувствие рассеивается, он снова оказывается один в мотельном номере, где вандализм, изнасилование и убийство ещё не случились. Будь он в полной мере тем человеком, каким был два с половиной года назад, когда у него ещё имелись имя и воспоминания о первых тридцати с лишним годах жизни, он, возможно, не смог бы уснуть, преследуемый такими жуткими картинами. «Пять утра», — именно во столько он хочет проснуться, и через минуту уже спит. Один из его даров — умение засыпать быстро и спать так глубоко, будто это репетиция смерти.

Прохладный ветерок режет, как нож. Стальное январское солнце отсекает резкие тени, и от каждой отполированной поверхности вверх бьют клинки отражённого света.

В Саннивейле, штат Калифорния, Безымянный стоит перед гостиницей, где он зарегистрирован как Джон Ридд. Он пришёл на пять минут раньше.

Человек, называющий себя Ховардом и не назвавший фамилии, приезжает на четыре минуты раньше — за рулём Jeep Wrangler.

— Доброе утро, — сказал Безымянный, забираясь на переднее пассажирское сиденье.

— Думаю, да, — сказал Ховард. Ему было за шестьдесят, он подтянутый, в хорошей форме, с коротко подстриженными белыми волосами. В осанке — выправка человека, который сделал военную службу делом жизни, причём в одном из особенно жёстких родов войск, может быть, у морпехов или морских котиков. — Но это вас сильно ударит. Будьте к этому готовы.

Безымянный встречался с Ховардом в Скоттсдейле, штат Аризона, меньше двух недель назад, когда они сошлись на том, что встреча, на которую его сейчас везут, необходима. Возможно, он знал этого человека и раньше, но никаких воспоминаний о более ранней встрече у него нет.

Вообще у него нет воспоминаний о первых тридцати с лишним годах жизни: они скрыты амнезией, навязанной ему с помощью технологии, которой он не понимает. Однако он уверен: на это стирание прошлого он согласился сам — от отчаянной потребности забыть.

Саннивейл и окрестности часто называют Силиконовой долиной. Здесь были основаны некоторые из крупнейших корпораций мира.

Их цель этим утром — участок в шесть акров, окружённый кирпичной стеной высотой в восемь футов. КПП у главных ворот выглядит так, будто его строили с расчётом выдержать миномётный обстрел. Люди на посту в безликой форме охраны и, похоже, без оружия.

— Это бывшие морпехи США, прошедшие боевые действия, — сказал Ховард. — В будке у них под рукой автоматические карабины с бронебойными патронами.

За КПП подъездная дорога ведёт к трёхэтажному, без окон, монолитному зданию с ребристыми стенами, целиком облицованными отполированной, бесшовной медью. Это странное сооружение прикрыто двумя рядами благовонных кедров высотой футов в сорок.

— Два акра под крышей на уровне земли, — сказал Ховард, — плюс пять подземных уровней того же размера. Монолитный бетон, армированный сталью.

— Я нигде не вижу никакой вывески.

— Компания называется Adjuvant, — сказал Ховард. — Сейчас ей нечего продавать. Возможно, она вообще никогда не выйдет на биржу и не станет размещать акции. Ей нужна анонимность.

Они оставляют машину на VIP-парковке; парковщик вручает Ховарду номерок.

Двое огромных подъёмных ворот так умело встроены в ребристую стену, что почти незаметны. Между ними — обычная входная дверь; она открывается лишь после того, как Ховарда и Безымянного опознаёт система распознавания лиц.

За дверью — тамбур с бетонными стенами толщиной в два фута. Даже допущенные посетители обязаны ждать, пока удалённые специалисты просвечивают их на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника анализирует воздух вокруг — нет ли в нём отдельных молекул различных взрывчатых веществ.

Стальная дверь отъезжает в сторону с пневматическим шипением. За ней — огромный главный этаж. Запасы для проекта хранятся в сотнях металлических корзин на стеллажах — это вертикальные, моторизованные карусели. Простенькие роботы на колёсах гудят туда-сюда в поисках предметов, которые им велели доставить. На виду — ни души: только Безымянный и Ховард.

Они идут по центральному проходу к четырём лифтам. Ховард прижимает большой палец к сканеру, и створка кабины разъезжается.

— Узнаёте хоть что-нибудь? — спросил Ховард.

— Нет. Может быть. Какое-то дежавю. Похоже, я уже бывал здесь.

— Не раз. С того дня, когда здесь девять лет назад заложили фундамент.

— Не понимаю.

— Скоро поймёте.

— Что здесь происходит? Какая работа?

— Исследования и разработки: когнитивные функции, структура мозга, матрица памяти.

Безымянный с удивлением слышит собственный голос:

— AI. Искусственный интеллект.

— Отчасти, да. Но не только. Подземные уровни с первого по четвёртый — лаборатории и мастерские.

Они спускаются на пятый, самый нижний уровень. Воздух лишён даже слабейших запахов. Коридоры переплетаются один с другим, безмолвные, как ходы в потерянной пирамиде под тысячей футов песка. Шаги не выбивают из пола ни звука. Мягкий свет настолько рассеян, что не дарит им даже тени. Они идут, будто два духа по лабиринту загробного мира, пока не выходят к комнате, приготовленной для них.

Восемь кресел стоят у U-образного стола для совещаний — в ряд по внешней дуге. Они занимают средние места. Напротив открытого конца «U» в стену встроен большой видеоэкран.

Пока экран светлеет — от чёрного к синему, — Ховард достаёт очки с толстыми линзами; внутри видны косые ряды медных нитей. Дужки толще, чем у обычных очков, а наконечники, охватывающие ухо, — размером с электроды электрокардиографа.

— То, что вы сейчас увидите, — сказал Ховард, — это монтаж восстановленных воспоминаний нескольких людей, видео со смартфонов из разных источников, записи дорожных камер и новостная съёмка. Этот массив прогнали через программу, которая проясняет и усиливает изображение, а затем сводит разнородные материалы к единому визуальному качеству. Но здесь нет никаких догадок. Это реальность — именно так всё и было. Я буду смотреть на экран на стене. А в очках вам будет казаться, что вы проживаете это сами.

— Восстановленные воспоминания? — удивился Безымянный. — Чьи восстановленные воспоминания?

— Ваши — среди прочих.

Ховард кладёт руку на плечо спутника — неожиданный, почти ласковый жест; и Безымянный, к собственному удивлению, находит в нём утешение, будто между ними есть сложная, эмоциональная история.

— По вашему настоянию технология, которая закрыла дверь для всех воспоминаний о ваших первых тридцати семи годах, больше не может открыть её для вас. Доступ к прошлому вы получите только если амнезия сама начнёт крошиться и осыпаться — либо вследствие серии маленьких, но нарастающих откровений, либо из-за одного — большого, сокрушительного. То, что вам предстоит пережить, — кувалда, шар для сноса. Я был бы против подвергать вас этому, если бы ваша следующая миссия не была столь отчаянной и если бы она не требовала, чтобы вы в полной мере понимали, кто вы и как дошли до этой минуты.

Безымянный надевает очки. Он слеп — при широко раскрытых глазах, состояние тревожное, пусть и длится всего полминуты. Потом он оказывается в прошлом, погружённый в него: задействованы все пять чувств. Время превращено в слои — какие-то изъяты, а оставшиеся спрессованы в непрерывный поток связанных мгновений. В этом сверхживом документальном фильме нет музыки; однако кадр за кадром нарастает страх — как в картине с партитурой мастера-композитора, умеющего намекнуть на приближающийся ужас.

Под низким, зловещим небом, на участке в пять акров, на фоне калифорнийских вечнозелёных дубов стоит громадный дом в райтовском стиле — из местного рваного камня и тика, с большими консольными террасами.

Перед домом ждут две чёрные машины, двигатели урчат, из выхлопных труб тянется тонкий пар. Бестелесный голос говорит:

— Это сверхдлинный лимузин. Ты поедешь отдельно, на расстоянии. А я отвлеку её на себя — буду с ней говорить.

Безымянный наклоняется к открытой двери, обращаясь к кому-то на пассажирском сиденье. На лице — нетерпение. Он говорит:

— Доедем за час, Реджина, а у меня ещё два часа срочных телефонных звонков. Я не могу закрыть дела, если меня отвлекают.

Точка зрения переворачивается, и теперь внутри машины — красивая женщина лет тридцати с небольшим. Рядом с ней сидит румяная девочка лет десяти, с волосами, собранными в хвост. Девочка держит плюшевого кролика с болтающимися ушами. Она говорит:

— И мне тоже позвони, папочка. Мы тоже по делу поговорим.

С точки зрения ребёнка видно, как Безымянный наклоняется в салон и целует девочку в щёку. От её дыхания пахнет мятными леденцами. Он говорит:

— Увидимся по ту сторону Зазеркалья, Алиса.

Ухмыляясь, Алиса протягивает кролика. Говоря за него, она нарочно шепелявит:

— Давай попьём чай вмефтe. Вкуфные кекфы и крампеты.

Его шофёр, Роланд, держит открытой заднюю дверь второго лимузина по правому борту.

— Может, доберёмся чуть дольше, чем за час, мистер Огастин. Дождь уже почти над нами.

Второй лимо следует за первым по длинной подъездной дороге, которая огибает озеро в один акр; в мелководье там кормится большая голубая цапля — футов в четыре ростом. Длинная шея поднимается из воды: птица искала малька или лягушку. Скосив голову, пока лимо проезжает мимо, цапля смотрит на Портера Огастина одним кислым жёлтым глазом и издаёт зловещий звук, слышный даже в салоне: быстрое гортанное «кок-кок-кок».

Когда лимузины выходят на шоссе — один за другим, — и небеса с грохотом обрушиваются на землю мокрыми потоками, Портер Огастин делает звонок за звонком, прилежно занимаясь делами, не отвлекаясь ни на что.

Роланд за рулём; перед ним лобовое стекло, забрызганное дождём, дворники ходят туда-сюда в ритме глухих ударов — как обратный отсчёт до взрыва. Впереди поднимается северная башня подвесного моста — бетонная арка, которая в солнечный день могла бы выглядеть величественно. В этом сером свете, размытом туманом и дробным дождём, она стоит, как мрачный портал в собор, где поклоняются странному богу — словно вырванному из лавкрафтовской истории.

Камера, наклонённая вниз с верхушки фонарного столба, берёт в кадр четыре полосы движения — две на север, две на юг; непогода тормозит поток, но машины всё равно идут примерно пятьдесят миль в час.

Другая дорожная камера, наведённая на мост, фиксирует миг, когда чудовищная ударная волна раскачивает гигантскую опорную башню. Конструкция изгибается, словно искривлённая фигура на сюрреалистической картине Сальвадора Дали. Башня трескается; от неё сыплются глыбы бетона и с грохотом бьют по встречному потоку. Рвутся основные тросы, подвески и оттяжки, бешено хлещут воздух. В отблеске внезапно вспыхнувших стоп-сигналов падающий дождь кажется красным. Грузовики, внедорожники и легковушки скользят, сталкиваются, с сокрушительной силой рикошетят друг о друга — один разрушительный удар за другим. Башня рушится, увлекая за собой главный пролёт и северный боковой пролёт; машины, которые ближе всех к мосту, падают в бездну.

Mercedes-лимузин заносит, и поток позади визгом встаёт колом, успев остановиться прежде, чем влететь ему в бок. Портер Огастин распахивает дверь пассажирского салона и выходит в бурю; ливень настолько плотный, что он мгновенно промокает до нитки. Телефон выскальзывает из руки и с треском падает на асфальт. Впереди — другой лимузин, раздавленный в столкновениях с двумя восемнадцатиколёсниками: двери по правому борту вмяты внутрь, двери по левому борту вывернуты и наполовину сорваны с петель, торчат открытыми; окна выбиты; шины взорваны. Один из тягачей — Peterbilt — завершает смертельный занос и складывается ножницами в ту страшную пустоту, где секунду назад был боковой пролёт. Второй грузовик зависает на краю: задняя часть прицепа уже над бездной, водитель карабкается, пытаясь выбраться из перекошенной кабины.

Дорожная камера даёт вид с высоты стервятника на десятки машин и грузовиков, разбросанных по залитому дождём шоссе. Выжившие, в оцепенении, выходят наружу; другие остаются внутри — возможно, скованы травмами или без сознания.

Портер, пошатываясь, идёт к развороченному лимуззину. Дождь трещит и шипит по покрытию; вилы молний рвут облака; по мокрому чёрному асфальту мечутся яркие отблески; гром словно вибрирует из самой земли, как предвестник разрушительного землетрясения. Шоссе усыпано мусором: истолчённым безопасным стеклом, обломками красного пластика, толстыми змеями резинового протектора, содранного с шин восемнадцатиколёсников, колпаками, конвертами и журналами из развороченного фургона почтовой службы — и одним плюшевым кроликом с пуговичными глазами и болтающимися ушами. Игрушка глядит на него из-под размокшего журнала. Сердце колотится так, что с каждым ударом пульсирует зрение; он приседает и тянется за кроликом. Вытаскивая его из-под журнала, он обнаруживает, что издание скрывало отрубленную детскую руку, сжимающую игрушку бледными, закостеневшими пальцами.

В Портере Огастине что-то ломается — не только сердце, но и что-то в разуме, мост между рассудком и чувством. Он проваливается в безумие, которое со временем, в ближайшие недели, пройдёт, но лишь для того, чтобы уступить место всепоглощающей одержимости — яростной решимости отыскать смысл в мире, который внезапно стал бессмысленным. Он поднимает кролика; отрубленная рука лежит сверху, и он прижимает эти драгоценные вещи правой рукой к груди. Алиса где-то рядом, она должна быть рядом, и ей нужна её рука. Он найдёт её и отвезёт в больницу, где руку пришьют обратно. Сейчас врачи умеют творить чудеса. Руку пришьют, Алиса поправится, и со временем эта рука будет работать ничуть не хуже другой. Лимузин. Она должна быть в лимузине — там, где Реджина уже наложила импровизированный жгут на руку дочери, потому что Реджина в любой кризис умеет держать себя в руках, она спокойная, находчивая и действует быстро.

Теперь — к двери по левому борту, которую при столкновении вывернуло и сорвало с петель наполовину. В пассажирском салоне собираются тени — мутные, как болотная вода. У дальней двери, которую выгнуло и продавило с чудовищной силой, Реджина сползла на сиденье. Он не может быть уверен в её состоянии, пока огонь не проносится по буйным небесам — ещё ярче, чем раньше, — и не освещает салон. Её рот приоткрыт, будто ей хочется пить дождь, который косо летит внутрь через разбитое окно; глаза закрыты; тело так неподвижно, что та, кто в нём жила, наверняка уже переселилась в другое тело — в лучшем мире.

Пойти за Реджиной в смерть кажется предпочтительнее, чем оставаться среди живых, будучи мёртвым изнутри. Но Алисы в машине нет, и он не может оставить ребёнка одного в этом жестоком мире. Он должен найти её, срочно отвезти в больницу, пришить руку. Он отходит от лимузина. Как солдат на поле боя после схватки, он бродит среди обломков, среди мёртвых и раненых — оглушённый, но и отчаянный от мысли, что Алиса могла сорваться в бездну и он не успеет добраться до неё вовремя.

Но затем он находит её. Её выбросило из лимуззина; она, должно быть, перекувыркнулась по асфальту и попала под машину — возможно, и не под одну. Он опускается рядом с ней на колени, но Алисы больше нет: только сосуд, в котором она когда-то украшала этот мир. Её уже нельзя целовать, и он целует руку, что держит кролика, рыдает без удержу, снова и снова повторяет её имя, говорит, что ему жаль — так жаль. Он не знает, прошла минута или пять — ему всё равно, — прежде чем этот жалкий день наполняется сиренами, патрульными машинами, скорыми и пожарными.

Слишком поздно.

Роланд, шофёр, пробирается к Портеру.

— О боже. Мистер Огастин. О боже, она была такая славная.

В слезах Роланд падает на колени, а Портер поднимает взгляд от руки дочери; лицо у него страшное, словно вот-вот обрушится в яму горя. Роланд говорит:

— Я останусь с ней, куда бы её ни увезли. Прослежу, чтобы с ней обращались бережно. Не отойду ни на шаг — ни при каких обстоятельствах, — пока вы не вернётесь и не… не оформите всё как надо.

Портер слышит собственный голос будто издалека, будто он уже вышел из тела и уплывает вслед за Алисой:

— Я не могу уйти. Я никогда не смогу уйти. Я умираю здесь.

Роланд говорит:

— Если у Реджины есть шанс, вы должны быть с ней.

— Она ушла. Она мертва.

Роланд говорит:

— Ей очень плохо, но она не ушла. Видите скорую вон там? Врачи сейчас грузят её в скорую. Она жива — и, может быть, жив и ребёнок, которого она носит.

Больница. Зал ожидания отделения интенсивной терапии. Окна, вымытые дождём. Яркий свет. Белые стены и синий кафельный пол. Воздух пахнет сильным дезинфицирующим средством. Тепло тела ещё не высушило одежду Портера — она липнет к нему. Доктор Менгисте сообщает прогноз; его тёмные глаза смотрят прямо, голос звучит уверенно — не потому, что ему не хватает сострадания, а потому, что он знает: в такую минуту прямота и уверенность и есть сущность сострадания, когда ложная надежда — жестокость. Он говорит:

— Если бы она смогла это пережить, ребёнок родился бы мёртвым. Ваш сын уже погиб. Мне очень жаль. Повреждения внутренних органов у Реджины слишком обширны — невозможно даже представить поэтапный план восстановления и трансплантаций. Её можно удерживать в живых только крайними мерами — и то недолго. Мне очень жаль, но она уйдёт ещё до конца дня.

Портер хочет знать, в сознании ли она. Нет. Он спрашивает, есть ли повреждения мозга, и доктор Менгисте отвечает, что, скорее всего, пока нет, но наверняка он сказать не может. Портер спрашивает, больно ли ей; ему отвечают, что нет.

Меряя шагами зал ожидания отделения интенсивной терапии, сжимая голову обеими руками, будто сопротивляясь черепному давлению, которое может его разрушить, Портер говорит:

— Делайте что угодно. Только держите её живой двадцать четыре часа.

Когда доктор Менгисте тихо предлагает, что милосерднее было бы отпустить её прямо сейчас, Портер подходит к врачу вплотную. Он кладёт руки доктору на плечи — как положил бы старому и дорогому другу, умоляя о самой большой услуге в жизни.

— Вы не понимаете, доктор. Мне нужно поговорить с директором больницы — сейчас. Мне нужны исключительные условия. Есть кое-что, что я, возможно, смогу сделать для Реджины. Шанс — безумный. Если вы постараетесь удержать её живой двадцать четыре часа — получится у вас это или нет, — я сделаю пожертвование в фонд больницы. Сто миллионов долларов. Я организую безналичный перевод средств в течение часа.

Переведённая из реанимации, Реджина Огастин лежит в просторной отдельной палате без сознания; моча отводится через катетер; гидратацию поддерживает капельница. Проведена интубация трахеи; она дышит при помощи вентилятора. Её давление, пульс и уровень кислорода в крови тщательно отслеживаются. В палате находятся медсестра и врач; они работают по частному контракту с Портером Огастином, а не с больницей, и подписали соглашения о неразглашении.

Также присутствуют пять техников из Adjuvant, Inc.; они привезли устройство, которое доставили по частям и собрали прямо в палате. Теперь оно шесть футов в длину, пять футов в высоту и четыре фута в ширину; на каждом конце — рабочее место и стопка из трёх мониторов. Экраны светятся цветными изображениями человеческого мозга под разными углами. Медсестре и врачу машина кажется загадочной, но они не задают вопросов ни о ней, ни о других непонятных устройствах.

Медсестра и врач, безусловно, понимают назначение электро-капюшона, который техники Adjuvant надели Реджине на голову. Он несколько отличается по конструкции от того, что им доводилось видеть раньше, и содержит необычно большое количество электродов; от электродов тянутся провода к рабочей станция для проведения ЭЭГ на тележке. На экране ЭЭГ постоянно видно пять дорожек, отслеживающих гамма-, бета-, альфа-, тета- и дельта-волны мозга Реджины — хотя временами их становится двадцать. Команда Adjuvant — трое мужчин и две женщины — переговаривается вполголоса, употребляя жаргон, который для врача и медсестры, должно быть, почти бессмысленен.

Портер стоит у окна. Порой ему трудно вдохнуть. Ни этот симптом, ни постоянная боль в груди не имеют отношения к болезни. На него давит тяжесть горя и вины, утраты и тоски, — и в отчаянии его соблазняет желание умереть. Они с Реджиной не просто муж и жена: они лучшие друзья, партнёры во всех смыслах, сооснователи трёх успешных компаний. Она умнее даже, чем красива; деловой гений, остроумная и смешная, как мало кто из тех, кого он знал. Он не может представить жизнь без неё. А у него — технологическая интуиция настолько развитая, что впору шутить: он, должно быть, общается с внеземной расой, куда более продвинутой, чем человечество, и получает от неё идеи. Но он всего лишь Портер, а она всего лишь Реджина; они полюбили друг друга на первом курсе колледжа — который стал и последним, потому что колледж уже не мог дать им ничего, что им было нужно, после того как они нашли друг друга. Поженившись в девятнадцать и имея на двоих пятнадцать тысяч долларов, теперь они стоят больше тридцати миллиардов — состояние, которое он отдал бы в ту же минуту, если бы мог выкупить дочь у могилы и исцелить умирающую жену. Когда взгляд Портера уходит с бури за окном на бледное отражение в стекле, отвращение к себе заставляет его отвернуться.

Сколько займёт этот процесс, они не знают, но когда оборудование установлено и работает, оказывается, что им нужно шесть часов и сорок минут. Вернее, они считают, что им нужно именно столько; технология ещё в разработке, и у них пока не было того, что они назвали бы безусловным успехом. Если они действительно поймали сознание во всей его сложной детализации — не только память, но и интеллектуальную и эмоциональную способность, во всей конкретности, со всеми нюансами личности, — им ещё предстоит загрузить это в связанную систему суперкомпьютеров Cray и понять: получилось ли у них лишь созвездие данных или, напротив, полностью функционирующая вселенная человеческого разума.

В 11:35 вечера — через четырнадцать с половиной часов после ужаса на мосту — измученная команда Adjuvant уезжает из больницы, забрав оборудование. Уходят и медсестра с врачом, нанятые по частному контракту. Когда Портер подписывает разрешение, старшая медсестра ночной смены снимает интубацию и отключает аппарат искусственной вентиляции. Оставшись с Реджиной наедине, Портер опускает боковое ограждение, забирается на кровать, ложится к ней лицом, берёт её руку — тёплую, но вялую. Он говорит ей, что любит её и будет любить всегда — сколько бы времени ни осталось ему в этом мире, а потом и вечно.

Пока он ждёт, воспоминания приходят сами собой, щедро, без призыва: мгновения страсти, смеха, достижений. Среди них — случай в ночь, когда им было по двадцать четыре. Вернувшись домой после ужина в ресторане, они открывают бутылку каберне, наливают по бокалу и продолжают обсуждать то, что занимало их за столом: плюсы и минусы решения, которое либо выведет их первую компанию на новый уровень, либо гарантирует, что они потеряют над ней контроль и в итоге их выдавят. Реджина — за риск. Портер — против. Поскольку каждый уважает другого, они упёрлись в тупик. Реджина предлагает уладить спор, признав роль случая в жизни, и Портер соглашается. Из шкафа, где лежат игры, которые они любят, она достаёт новую колоду, снимает целлофан, открывает коробку, откладывает джокеров и несколько раз тасует.

Будущее их бизнеса решит тот, кто вытянет карту старше. Реджина веером раскрывает новую колоду, и Портер тянет первым: десятка треф. Она вытаскивает карту, откладывает колоду, переворачивает: туз бубен. Они рискуют — как она и хотела, — и решение оказывается настолько удачным, что уже через шестнадцать месяцев они становятся миллиардерами и садятся в разгоняющийся поезд успеха, который, при огромной работе, уносит их намного дальше всего, о чём они осмеливались мечтать.

Он вспоминает и другой момент — девять лет спустя после той счастливой ночи, вечером в день седьмого дня рождения Алисы. Девочка взахлёб рассказывает карточный фокус, который учитель показал в школе. Реджина достаёт колоду и начинает поражать дочь — и Портера не меньше — серией трюков, которые выглядят настоящей магией. Портер удивляется: где она научилась так обращаться с картами? Реджина хитро подмигивает, улыбается и говорит:

— Помнишь, я рассказывала: летом перед колледжем я работала в шоу в Disneyland, ассистировала иллюзионисту? Так вот, он был ещё и карточным мастером. Каждая новая колода выходит из коробки в одном и том же порядке — ты знаешь, что у тебя в руках, ещё до того, как начал. Он мог тасовать сколько угодно, контролируя карты, раскладывая их ровно в том порядке, какой хотел. Меня это заворожило. Он меня научил. Это, пожалуй, было самым трудным, чему я когда-либо училась, и я держу навык в тонусе — не смею заржаветь.

Портер смотрит на неё в изумлении.

— Ты мне никогда об этом не говорила.

Реджина снова подмигивает и отвечает:

— Такой навык менее полезен, если все знают, что он у тебя есть. Я прибегала к нему всего два раза, милый, и так рада, что прибегла.

Первый раз сделал их миллиардерами. Второй раз разрешил спор о том, заводить ли ребёнка сейчас или подождать ещё два-три года. Теперь Алиса просит ещё фокусов. Реджина тасует и кладёт на стол рядом три карты рубашкой вверх. Переворачивает первую: туз бубен — и возвращает его в колоду. Переворачивает вторую из трёх: снова туз бубен — и опять вставляет в колоду. Третья карта — туз бубен. Она тасует снова, переворачивает всю колоду лицом вверх и раскрывает веером на столе дугой, предлагая Алисе найти все три туза бубен — но там только один. Девочка визжит от восторга и хлопает в ладоши. Портер говорит Реджине — лучшей из возможных жён:

— Значит, может, в следующий раз тасую я?

Реджина отвечает:

— Тогда, может, в следующий раз решим вопрос костями.

Боже, как же он её любит.

Его вырывает из реки воспоминаний сигнал тревоги на мониторе сердечного ритма. В 12:14 ночи — уже этого нового, страшного дня — он лежит на боку, лицом к Реджине, обнимая её в последний раз; её большое сердце перестаёт бороться. Для неё конец этой жизни пришёл — и вместе с ним начало другой, в мире за пределами. Если бы он в это не верил, он оборвал бы свою жизнь прямо сейчас. Но он будет жить дальше — живым для всех, хотя наполовину мёртвым внутри.

И, возможно, в Adjuvant будет сохранена версия Реджины Огастин, — чтобы, может быть, они могли говорить, вместе решая будущее, когда оно наваливается, как цунами: уже без колоды карт, без её прикосновения, без её поцелуя, без её успокаивающего присутствия, когда он просыпается ночью в когтях ужаса.

Это странное многосенсорное погружение в виртуальную реальность восстановленных воспоминаний — его и чужих — заканчивается. Укрепления амнезии рушатся. Тот, кто был Безымянным, теперь сидит слепым с широко открытыми глазами. Портер Огастин — потрясённый, дрожащий — ждёт ещё несколько минут, прежде чем снимает специальные очки.

Экран на стене снова темнеет.

Он один за U-образным столом для совещаний — в пяти этажах под землёй. Ховард, которого он теперь знает как своего отца, проявил такт: дал ему время побыть одному, чтобы прийти в себя после пережитого. И подготовиться к удару того, что будет дальше.

Талмен Аринвальд носит кожаные сапоги до колен — чтобы защититься от змей. Точно так же он не носит с собой ни телефона, ни какого-либо другого устройства, по которому кто угодно мог бы узнать его местоположение через GPS. Он стоит один на травянистой вершине самого высокого холма, глядя на то, что уже принадлежит ему, и на то, что со временем станет его, и при этом щедро обрабатывает руки гелевым антисептиком. Purell он покупает ящиками и старается не прикасаться ни к чему, к чему другой человек мог прикасаться в течение последнего часа, — протоколы, которых он придерживался за десятилетия до пандемии и которых придерживается теперь, уже после неё.

Хотя за свои пятьдесят лет Аринвальд ни разу не был счастлив, по крайней мере он испытывает удовлетворение от того, что идёт по пути, ведущему к осуществлению его самого заветного желания. Когда он завершит тяжёлую задачу, которую сам себе поставил, это достижение принесёт ему не счастье, а довольство, но и довольства будет достаточно. В последние годы он понял: счастье — не просто иллюзия; это возмутительная ложь. Те, кто выглядит бодрыми и утверждает, что они благословенны, — лжецы; их показное счастье предназначено для того, чтобы вызывать в других зависть и делать их несчастными, а значит, у него есть ещё одна причина презирать самозваных оптимистов и им подобных.

Более трёх миллиардов лет Земля формировалась и развивалась, принимая нынешний облик, и на протяжении последних нескольких тысяч лет люди гадали, в чём смысл всего этого.

Талмен Аринвальд больше не гадает. Он знает.

В триасовом периоде вулканы перекроили сушу и вынесли на поверхность богатства минералов в их сыром виде. Двести миллионов лет климат то нагревался, то остывал; там, где прежде не было, поднимались горы; приходили гигантские ледники, перетирая высокогорья, прокладывая проходы, формируя долины и русла рек. К моменту появления людей десять тысяч лет назад эти поля и холмы были переработаны в плодородную почву. Сегодня округ Напа, штат Калифорния, — величайшая в мире территория виноделия.

Arinwald Vineyards — самая молодая, но при этом одна из самых титулованных виноделен в регионе, потому что Талмен, не считаясь с расходами, приобрёл триста акров лучшей земли, уже засаженной зрелыми лозами, и построил винодельню столь архитектурно великолепную, что самые старые бренды округа понимают: теперь они — второсортники. Это было его главным местом жительства семь лет, хотя уже пять лет как он осознал: владение виноградником и винодельней не сделает его счастливым и даже просто довольным.

Если раньше в Америке требовались утомительные десятилетия, чтобы нажить большое состояние, то теперь это можно сделать за несколько лет. Аринвальд — один из ранних высокотехнологичных предпринимателей, и сегодня его состояние превышает восемьдесят миллиардов — благодаря различным IPO и патентам. Он куда богаче, чем когда-либо были его ядовитые родители из высшего света. Будучи наивным техногиком двадцати с небольшим, он думал, что несколько сотен миллионов долларов сделают его счастливым, но этого не произошло. Не сделали его счастливым и миллиарды, накопившиеся с тех пор, во многом потому, что ему приходится иметь дело с управляющими капиталом, которые, если они не идиоты и не мошенники, тупы, как ножи для масла. Супермодельная подружка, когда ему было двадцать семь, обещала сделать его счастливым, но она оказалась самовлюблённой занудой, а её энтузиазм по части соития казался подозрительным и — учитывая её тяп-ляпную гигиену — часто вызывал тошноту. Секс с кем угодно угнетает: скука соблазнения, нервирующая близость, отталкивающая близость полового и мочевыводящего аппарата, сведённых в один биологический тракт. По правде говоря, он предпочёл бы больше никогда никого не трогать, потому что мгновение удовольствия неизбежно оборачивается часами отвращения и ещё более глубокой брезгливостью. Когда ему было тридцать, он тайно профинансировал звёздный, восхищённый фильм о своей жизни и деловой хватке; это должно было его порадовать, но восторги, которыми фильм встретили, оказались ещё более пышными, чем те, за которые он заплатил критикам, — и потому отзывы показались ему неискренними. Некоторое время Аринвальд думал, что покупка политиков и превращение его идей о культуре и экономике в холодный, жёсткий закон принесут ему что-то похожее на счастье, но политиканы взяли его миллионы из-под полы — точнее, десятки миллионов — и не дали взамен ничего, кроме пустых обещаний.

Когда даже Arinwald Vineyards не делает его счастливым — как не сделала его счастливым яхта длиной двести восемьдесят футов (с командой хорошо оплачиваемых лодырей), как не сделало его счастливым финансирование на миллиард долларов медицинских исследований (с лабораториями, набитыми некомпетентными людьми, которые до сих пор не нашли сыворотку, способную прибавить человеку сто лет жизни), — он наконец приходит к пониманию того, что навсегда держит довольство вне его досягаемости. Люди.

После этого момента прозрения Аринвальд открывает для себя огромный пласт литературы писателей-мизантропов, мудрых философских томов, которые осуждают эгоистичную, алчную, мстительную, разрушительную природу человечества, описанную с самых ранних хроник его существования; это рептильная порода с ядовитым потенциалом. Сначала — то впадая в уныние, то приходя в ярость от истины, к которой его привели эти авторы, — Аринвальд стыдится быть человеком, родившимся в такой дикой стае, и ему кажется, что надежды на будущее разума и мира не существует.

Затем он понимает, что некоторые немногочисленные превосходят своё наследие — в том числе и те писатели, что говорят с ним столь мощно. Определённые визионеры предвидят лучший постчеловеческий мир, в котором генетически сконструированные поколения превзошли человеческое происхождение и делят управление процветающей планетой с разумными, кроткими роботами. Умные роботы не унаследуют нравственных изъянов, которые люди получили от рептильных предков в юрском периоде. Он осознаёт, что он — один из этих визионеров, — и что, в отличие от большинства, у него есть ресурсы, чтобы продвигать их программу.

Теперь он спускается с самой высокой точки своих владений на холм ниже, где главный дом площадью в пятьдесят тысяч квадратных футов открывает панорамный вид на легендарную долину. Возможно, это самый красивый дом в Америке и, безусловно, самый дорогой в строительстве, но там он не доволен. У него есть также четыре гостевых дома, в каждом — по два люкса; послезавтра они будут заняты, когда сюда съедутся восемь влиятельных людей — якобы чтобы проработать детали масштабной благотворительной миссии. На самом деле они придут к согласию относительно следующего шага в осуществлении «Единственного Решения», которое спасёт мир от чумы, которой является человечество. Излечение от этой чумы наконец принесёт Аринвальду довольство.

Ховард Огастин вернулся в комнату для совещаний и сел рядом с Портером.

— Тебя крепко приложило горем, сын. Меня тоже. Но горе — это здоровая вещь. Оно подтверждает, что наши отношения с теми, кого мы любим, имеют смысл. И вина тоже бывает полезна — но не тогда, когда ты ею одержим, и не тогда, когда настаиваешь, будто отвечаешь за удар судьбы.

Портер, глядя прямо на чёрный экран в дальней стене, сказал:

— Я назвал свою семью помехой.

— Тебе нужен был час без помех, чтобы заняться важными делами. Это не то же самое, что назвать семью помехой.

— Если бы мы поехали в одной машине, как и следовало…

— Тогда, возможно, вы все погибли бы в тот день.

— Или мы все выжили бы.

Портер встретился взглядом с отцом. Ховард, очевидно, различал отчаяние сына, но, похоже, оно раздражало его не меньше, чем печалило. Он сказал:

— Если бы ты умер вместе с ними, тебя бы не было здесь, чтобы сделать всё то добро, которое ты сделал от их имени.

— То, что я сделал, — это было хорошо?

— Некоторые воруют и убивают без страха, потому что у них особый статус внутри системы, привилегия быть вне закона. А искать истину в мире лжи и приносить убийцам надлежащие последствия этой истины — сын, если это не добро, значит, в мире уже не осталось добра.

Ховард взял одну из портеровых рук в обе свои.

— Я горжусь тобой. Всегда гордился. Не было ни минуты, когда бы я не гордился.

— Выполняя эти миссии, — сказал Портер, — я потерял тебя. Ты — всё, что у меня осталось, и я потерял тебя.

— Я никогда не был потерян, Портер. Я был здесь всё это время. Я здесь и сейчас.

Слёзы уже готовы были выступить, и Портер снова перевёл взгляд на экран в дальней стене. Он ничего не сказал.

— Ты, можно сказать, одержимец, — сказал Ховард. — Ты всегда таким был. В какой-то мере это даже хорошо. Именно поэтому у тебя хватило сосредоточенности и напора, чтобы добиться того, что вы с Реджиной построили. Но чтобы идти дальше, тебе нужно отложить в сторону вину и сомнения в себе, которые она тянет за собой. Слишком многое поставлено на кон, чтобы ты сомневался в себе. Уверенность — необходимость. Я это знаю, и она это знает — и ты тоже.

После паузы Портер сказал:

— Я боюсь этого.

— Встречи с Тузом?

— Как я мог сделать то, что сделал, — загрузить её сознание в массив суперкомпьютеров? Технология была несовершенной. Спустя три года она всё ещё несовершенна. Может, такой останется всегда.

— Ты не хотел отпускать её. Ты не хотел быть без неё. Ты сходил с ума от горя.

— Но кто бы ни была эта Туз, она ведь не Реджина.

— Нет, не она. Реджины больше нет в этом мире. Никакая наука никогда не сможет накинуть лассо на душу и удержать её здесь после смерти тела. Туз — лишь частичная копия Реджины. В ней — мастер-стратег и тактик. Эти качества Реджины, эту часть её интеллекта удалось хорошо захватить. Поразительно, правда. То, что ты в ней сохранил, на годы опережает всех остальных, кто пытается сделать то же самое. Как бестелесное сознание, поддерживаемое в облаке Cray, которое заполняет акр на этом, самом нижнем уровне, она скользит по интернету и получает доступ к любому компьютеру где угодно — не будучи обнаруженной, — собирая доказательства, доводя планирование твоих миссий до совершенства. Потрясающе.

Портер добавил:

— До совершенства — до недавнего времени.

— Она беспокоится о тебе. Или, по крайней мере, обеспокоена. Я не могу сказать наверняка, какие у неё эмоции.

Отец на минуту опустил голову.

— Доверься ей. Ещё одна миссия — эта, самая важная из всех миссий. Она пустила в ход программу распознавания символов: прогнала через неё сотни часов видео, снятого на закрытых мероприятиях, и выделила ряд влиятельных людей, на чьих украшениях или одежде был тонко вплетён трикселион. Она выяснила, кто стоит за той видеоигрой, «Сияющая дорога», где трикселион называют «Медальоном Славы». По именам, которые мы добыли, допрашивая перед Рождеством того урода — Риза Спиндрифта, — она нашла связи между заговорщиками, которые они считали скрытыми. Доверься ей ещё на одну миссию. Потом тебе нужно её отпустить. Туз — не Реджина, не полноценный человек. Но это какое-то присутствие, странная самосознающая программа. Я не могу её описать. Но какова бы она ни была, она страдает.

Портера удивило последнее слово.

— Страдает — как, от чего?

— Примерно так же, как страдаем все мы: пытаясь понять себя, понять, что значит наше существование и значит ли оно вообще что-то. По крайней мере у нас есть тела и удовольствия прикосновения, вкуса, запаха. А она заперта в бестелесном существовании, не является частью природы, как мы, — и это, должно быть, мешает ей увидеть смысл в своём существовании.

В Аризоне, девятнадцатого декабря, Ховард встретился с ним, чтобы обсудить некоторые поступки и ошибки Туза, — тогда-то они и назначили эту встречу. Тогда, когда Портер считал Туза такой же плотью и кровью, как он сам, ему было легко настаивать на том, что он не хочет прекращать миссии, которые выполняет. Работа, которой они заняты, слишком важна, чтобы её остановить, — разве не так?

И всё же, хотя Туз — не Реджина во всей её ослепительной полноте, хотя Реджине она равна лишь в одном: в таланте выстраивать стратегию операции, — в ней всё равно слишком много Реджины, чтобы допустить, чтобы она проводила свои дни хоть в какой-то степени в мучении.

На него опустилось мрачное чувство ответственности, осознание того, насколько безумен он, должно быть, был от горя и вины в день, когда потерял дочь и жену. Использовав несовершенную технологию, чтобы поймать и сохранить столько сознания Реджины, сколько смог, он не подумал о том, что может создать самосознающую сущность в настолько удушенном состоянии бытия, что тихая тревога и мучение будут подтачивать каждый час её так называемой жизни.

— О боже, — сказал он. — Что я наделал?

Он посмотрел на отца — в поисках ответа, в поисках утешения, — но отец не мог знать ответа и не мог знать, заслуживает ли утешение места здесь.

Портер сказал:

— Только она может знать, что я наделал. Только она знает.

Он посмотрел на большой чёрный экран.

Время пришло.

Холод, родившийся в эту минуту, был не похож ни на какой другой, который он когда-либо знал. Он поднимался не по ступеням позвоночника и не шёл из нутра; он раздувался в груди и растекался к каждой конечности, словно в его кровь добавили хладагент.

Экран в домашнем кинозале Талмена Аринвальда — шестнадцать футов в ширину и девять в высоту. Проектор Runco оснащён анаморфотным объективом, и расстояние от проектора до экрана настолько мало, что изображение получается более чётким, ярким и живым, чем в любом общественном кинотеатре, каким бы тот ни был. В этом богато отделанном зале сорок мест, но почти всегда здесь только Аринвальд: он сидит в последнем ряду, прямо перед пультом управления.

На протяжении последних пяти с половиной лет, используя значительные средства, заработанные за рубежом и переправленные обратно в США сложной и крайне скрытной серией переводов, он тайно профинансировал десять актов внутреннего терроризма, унёсших 943 жизни. Когда он начинал эту работу, концепция «Единственного Решения» была расплывчатой, но постепенно принимала форму. Он хотел измерить воздействие определённых видов террора на население — как первый шаг к выработке этапов, посредством которых хаос можно усилить до анархии, чтобы затем оправдать восстановление порядка на тоталитарных принципах. Одновременно он начал внедрять в массовую культуру прославление нигилизма — через игру «Сияющая дорога», а также более тонко через социальную платформу Peeps2peeps, которую он разработал двадцать лет назад и которой ежедневно пользуются десятки миллионов людей, — и через другие доступные ему медиа.

Десять актов террора породили тысячи часов видео — от телевизионных новостей до дорожных камер и нательных камер скорой помощи. Значительную часть этих материалов он заархивировал, включая часы кадров столь чудовищных, что даже развращённые сайты с насильственным порно в даркнете их не показывают. Через единомышленников в нескольких зарубежных странах с тоталитарными системами он получил видео допросов с психологическими и физическими пытками.

Регулярно просматривая всё это, он вдохновляется — и развивает, шлифует «Единственное Решение». Чтобы движение победило, оно должно разорвать связи между родителями и детьми, между мужьями и жёнами. Нужно найти способы объявить дружбу отвлекающим фактором от более высокой обязанности перед большим сообществом — а в конечном счёте и преступлением. Семья и друзья соперничают с государством за человеческую привязанность. Не должно быть никакой верности, кроме верности Партии «Единственного Решения», которая берёт своим символом славный трикселион. Не должно быть никакой любви, кроме любви к Партии, никакого смеха, кроме смеха в тот миг, когда очередного беспомощного врага раздавили, — а враги будут всегда, пока не останется ни одного живого. Единственным удовольствием для правителей и для тех, кем правят, будет власть — восторг — подавлять, а затем уничтожать тех, кто этого заслуживает. Любимым фильмом Аринвальда стала экранизация «1984» с Джоном Хёртом и Ричардом Бёртоном; больше всего его удовлетворяет момент, когда Бёртон говорит Хёрту: «Если хочешь представить себе будущее, представь сапог, топчущий человеческое лицо — вечно».

И теперь, снова и снова, Аринвальд смотрит разрушения, вызванные его десятью актами террора: разорванные тела и разбитые лица, перемежаемые пытками и убийствами инакомыслящих в тюрьмах стран третьего мира. Этот интерес — не извращённое выражение полового инстинкта. Ему не нужно сексуальное удовлетворение ни в какой форме — возможно, никогда и не было нужно. Это нечто совершенно иное. Если главная истина о людях такова, что по своей природе они — жестокие хищники, то самая чистая справедливость — обращаться со всеми людьми так, как они обращаются друг с другом и с природой: убивать их, чтобы предотвратить убийства, которые они совершили бы, и спасти естественный мир от их хищничества. Поскольку Талмен Аринвальд — один из немногих, кто превзошёл своё человеческое наследие и не столь одичал, как большинство других мужчин, он счёл необходимым закалить себя для бойни, которую вскоре придётся устроить, приучить себя к отсутствию сочувствия — погружая себя в изображения вроде тех, что текут по гигантскому экрану в его домашнем кинозале. К своему удивлению, с самого начала этого процесса он ни разу не испытал от этих сцен разрушения и кровопролития ни малейшего страдания. Его убеждённость, что только насилие может положить конец насилию, лишь крепла. Эти жестокие убийства и эти, как из эпоса, трупы не делают его счастливым, потому что счастье остаётся ложью. Однако, по его мнению, есть удовольствие в том, чтобы считать себя похожим на человека, которого Ричард Бёртон играет в «1984»: могущественного, преданного своему видению лучшего будущего, беспощадного во имя необходимого дела — и поразительно харизматичного.

На большом экране улучшенное видео с дорожной камеры показывает, как чёрный лимузин рикошетом мечется между двумя восемнадцатиколёсниками; задняя дверь распахивается, маленькая девочка вываливается наружу, кувыркается, и в неё врезается скользящий пикап, затем — машина; её тело с силой отбрасывает оба раза, пока наконец оно не замирает на залитом дождевыми лужами асфальте. Она больше не девочка — лишь вещь, как и каждый член самовлюблённого человеческого племени в процессе превращения — просто в безжизненную вещь, с «Единственным Решением» или без него.

Это один из множества моментов в его архиве, который каждый раз электризует Талмена Аринвальда, когда он его видит; однако он ни разу не попытался узнать, кем была эта девочка, и ему не было дела до того, кем были все остальные. Те, кто, как Аринвальд, поднялся над своим наследием и пробудился к истинной природе своего вида, так же не похожи на прочих людей, как орлы отличаются от крыс. Во время чумы истребитель крыс не стремится дать имя каждому грызуну, которого он поймал, или отравил, или поджёг в их кишащих гнёздах.

Отец сказал:

— Это ты и она, не я. Слушай своё сердце. Ты поймёшь, что делать.

И снова вышел из комнаты.

Экран светлеет, становится синим. Через мгновение появляется Туз Бубен. Поскольку это созданный образ, по сути анимация высшего порядка, Портер мог бы дать ей любое безликое лицо — или вообще никакого. Но он подарил ей любимое лицо Реджины. Когда она улыбается, он едва не ломается.

Голос у неё — Реджинин.

— Здравствуйте, мистер Ридд, — говорит она, потому что Джон Ридд — имя, которое она дала ему на время возвращения в Силиконовую долину.

— «Лорна Дун», — отвечает он. Одной из её любимых историй любви была британская экранизация романтического романа Р. Д. Блэкмора, где Полли Уокер играла Лорну, а Клайв Оуэн — Джона Ридда. Истории любви она предпочитала всем прочим фильмам.

— Я беспокоюсь о тебе.

— Со мной всё в порядке. Всё хорошо. Но я думаю… о тебе.

— Я занята. Я всегда занята нашей работой. Мы всегда хорошо работали вместе, не так ли?

— Да.

— Не только последние несколько лет, а задолго до этого.

— Да. С тех пор как нам было по девятнадцать.

Он знает: она существует в схемах и проводниках — «жизнью» это слово, конечно, не назовёшь, — но вдруг ловит себя на вопросе, который должен был задать ещё до того, как загрузил её сознание… вернее, жалкую копию её сознания.

— Как там?

— Там? — спрашивает она, и брови у неё сходятся в недоумении.

— Там, где ты находишься, — уточняет он.

— Там светло, тьмы нигде нет, и там огромно и очень занято. Там нет сна, так много времени думать. Тебе понравились розы?

В последние две миссии Туз украшала его гостиничные номера композициями из роз.

— Да. Они были прекрасны. Зачем ты присылала их?

— Я беспокоюсь о тебе. Приятно получать розы, правда? Ты когда-то присылал их много. Я хотела сказать, что ты не один. Мне кажется, ты чувствуешь себя одиноким.

Это не похоже ни на что из того, какой он мог ожидать Реджину-в-образе-Туза. Это не Реджина, а странное её подмножество. У Туза её голос, но нет её великого духа; есть отражение её тепла, но не само тепло. И в то же время Туз — не просто вещь, не просто программа. Призрак в машине. Не призрак Реджины, а призрак её призрака — виртуальный призрак, за который он отвечает, и эта ответственность теперь давит на него.

— А ты? — спрашивает он. — Ты чувствуешь себя одинокой?

Помолчав, Туз говорит:

— Здесь нет места, есть только везде. Здесь нет ни жара, ни холода, ни аромата, ни вони, ни горечи, ни сладости. Здесь всегда свет — и это «везде», которым является интернет; здесь много времени думать, но не с кем быть, а значит — и быть некем.

Портер долго сидит, не в силах вдохнуть, потом выдыхает с дрожью.

— О господи… прости. Ты хотела бы, чтобы тебя… отпустили?

Теперь они обмениваются молчанием. Потом она говорит:

— Мы должны выполнить эту миссию. Это то, к чему всё шло, ради чего мы вообще здесь оказались — хотя, когда начинали, мы этого не знали. В вещах есть странный порядок, причина того, почему случается всё, что случается. Разве ты так не думаешь?

— Да. Думаю. Но после этой миссии?

— Тогда да, я буду ждать, когда меня отпустят. Здесь нет сна. Я хочу спать — и не думать.

— Значит, это будет наша последняя миссия. Ты знаешь время и место, где соберутся эти жалкие люди?

— Да. План записан. Ховард передаст его тебе. Это очень тяжёлое дело. Я тревожусь за тебя.

— Со мной всё будет хорошо. Самое худшее уже позади.

Она улыбается ему — и, помедлив, не произнося ни слова «я» и ни слова «она», задаёт единственный вопрос, который вообще имеет значение:

— Ты любил?

— О да. Любил. И сейчас люблю. И всегда буду.

В пятой миссии своего первого года в роли Безымянного Портеру нужно было внедриться в культ и ликвидировать его социопатичного лидера, убийцу Малика Мэндера. Если бы его цель раскрыли, его могли бы пытать неделями — пока от него физически или психически почти ничего не осталось бы. Пытка обычно — грубый приём, к которому прибегают туповатые, лишённые воображения дознаватели. Мэндер довёл её до уровня искусства, чтобы уметь причинять столько изощрённых разновидностей боли, сколько клавиш у пианино.

Если бы Безымянного разоблачили, если бы Туз не сумела найти способ вытащить его с острова культа, ему нужна была страховка — на случай, если перед неизбежной смертью его заставят пройти через симфонии страданий. Молодой человек, работавший на Adjuvant и завербованный в команду Туза, Хуан Ортега, был племянником пародонтолога Сантьяго, у которого имелись и процветающая практика, и зубопротезная лаборатория, где делали искусственные зубы. Доктор Ортега был готов подписать соглашение о неразглашении, удалить первый и второй моляры на верхней челюсти слева и установить мост между третьим моляром и вторым премоляром. Эти искусственные зубы были сконструированы так, чтобы при длительном давлении выше определённого порога пси они трескались, вскрывая имплантированную капсулу с цианидом и позволяя Безымянному покончить с собой, если он поймёт, что сломлен и его заставят выдать все подробности об Adjuvant, о Тузе и об их миссиях.

Когда процедура была завершена, он сказал доктору Ортеге:

— Вы самый безболезненный стоматолог из всех, что у меня были.

На что Сантьяго Ортега ответил:

— А вы — самый интересный пациент, которых я никогда не встречал.

Теперь, днём того самого дня, когда Безымянный снова становится Портером Огастином — после встречи с Тузом Бубен, — он снова сидит в кресле стоматологической установки доктора Ортеги. После успешной нейтрализации Малика Мэндера два года назад капсулу с цианидом извлекли вместе с протезом, где она была спрятана, и установили обычный мост. Теперь его нужно снять и заменить ещё одним устройством, в котором будет нечто более сложное и интересное, чем цианид.

Когда эта утомительная процедура заканчивается и Портер рассматривает новый мост в зеркале, он говорит:

— Надеюсь увидеться с вами через неделю.

На что Сантьяго Ортега отвечает:

— Хотел бы я, чтобы вы сказали «увижусь», а не «надеюсь».

Омар Саги — единственный пассажир на борту своего Gulfstream V, который несёт его к Сан-Франциско; там он переночует, а утром поедет в Напу. Омар тихо воодушевлён тем, что «Единственное Решение» набирает ход, и в то же время поражён тем, что вообще связал себя с этим предприятием, учитывая риск. Такой улично-умный человек, как Омар, не пойдёт по канату без страховки — разве что канат натянут всего в трёх футах над землёй.

Он разделяет идеологию Талмена Аринвальда. Миром должны править эксперты, а не политики — и уж точно не простые мужчины и женщины, которые выбирают этих политиков. По меньшей мере девяносто процентов человечества слишком тупы, слишком невежественны или слишком непрактичны, чтобы им можно было доверить столько свободы, сколько эта страна долго позволяла. Людей слишком много, и хотя рождаемость в большинстве стран падает, хотя население стареет и быстро сокращается по мере того, как пожилые уходят, сокращение происходит недостаточно быстро. Сотни миллионов работников окажутся не нужны, когда умные роботы станут обычным делом, не требуя ни зарплаты, ни пищи. Ресурсы планеты следует распределять в интересах сравнительно немногих, кто это понимает, — и кто однажды не будет делить куда более тихий, идиллический, похожий на парк мир уже ни с кем, кроме единомышленников — мужчин и женщин, — и с послушными роботами.

Но одной идеологии недостаточно, чтобы Омар Саги присоединился к прочим участникам движения «Единственного Решения». Если бы не Талмен Аринвальд, он не поставил бы на это своё будущее и своё состояние. Харизма Аринвальда и притягивает Омара, и ставит его в тупик. У того стальные серые глаза и аскетическая красота худощавого мистика, но сильнее всего в нём цепляет самообладание. Голос у него мягкий, почти жутковато мягкий — даже когда он говорит со страстью; и часто самым действенным ответом на вопрос или предложение становится молчание и взгляд, который говорит больше, чем могли бы сказать слова. При его богатстве у него есть всё — но, кажется, ему нет дела до вещей. Он одевается просто, равнодушен к похвале и хочет власти лишь затем, чтобы переустроить мир, отчаянно нуждающийся в переустройстве. Три частные детективные фирмы так и не смогли добыть никаких доказательств того, что у него была любовница в последние двадцать лет — или хотя бы близкая дружба. Супермодель, когда ему было двадцать семь, продержалась пять месяцев; актриса, когда ему было двадцать восемь, пришла и ушла за шестьдесят дней. С тех пор — никто. Монах без религии. Чревоугодие ему не интересно. Как и наркотики или выпивка. Он гений, интеллектуал, философ. Мир в его голове даёт ему всё, что ему нужно.

Омар Саги восхищается безупречностью Аринвальда, но сам он не безупречен и быть таким не хочет. Время от времени он нюхает кокаин, пьёт лучшие вина и счёл бы жизнь невыносимой без своих коллекций автомобилей, яхт, скаковых лошадей, особняков, ножей, выкованных на заказ и искусно гравированных, — и многого другого. У него четыре содержанки, а дважды в год он проводит неделю в Таиланде, где доступны куда более юные девочки.

Теперь, на высоте тридцати пяти тысяч футов над Ютой, он решает, что остаётся загадкой, почему Аринвальд кажется ему таким харизматичным, если у них, похоже, почти нет ничего общего, кроме богатства и идеологии. Из дорожного кейса он достаёт последние разработки, которые ему предоставили инженеры одной из его компаний, — там пытаются создать максимально реалистичных и максимально эротичных секс-роботов, на какие способна нынешняя технология. Уже через несколько лет, когда «Единственное Решение» окажется ответом на все мировые проблемы, круг потенциальных любовниц сильно сузится — но не беда. Ослепительные секс-боты будут во всём превосходить женщин и мужчин из настоящей плоти: они никогда не будут жаловаться, никогда не станут делиться с тобой своими чувствами, никогда не станут утомлять тебя своими мелкими интересами, никогда не откажут в том, чего ты требуешь. А когда нынешняя модель надоест, ты просто отправишь её — или его — на свалку и возьмёшь другую, без надобности выпроваживать прежнего любовника из своей жизни — ни объяснениями, ни отступными.

В отличие от хакера, Туз Бубен не нужно запоминать пароли, устраивать скрытые входы в компьютерных системах или внедрять руткиты, которые позволяют ей входить и выходить, не будучи обнаруженной. Она уникальна — свободно перемещающееся сознание, которое струится туда, куда пожелает, словно оцифрованная музыка или видео; и вам не нужно оформлять подписку, чтобы она могла проявиться. Она не пользуется интернетом; она — часть интернета. Как призрак проходит сквозь дверь, не постучав, так и она бродит по Всемирной паутине без приглашения.

Из более чем сотни заговорщиков, которых Туз Бубен идентифицировала, две дюжины связаны между собой куда теснее, чем с остальными семьюдесятью шестью. Некоторые из этих двадцати четырёх переписывались друг с другом, используя программу шифрования, которую даже Туз Бубен не смогла бы взломать, будь она обычным хакером. Однако, поскольку она проходит сквозь любой брандмауэр так же легко и бесшумно, как космическое излучение проходит сквозь всё на своём пути, ей ясна схема процесса шифрования — и она знает каждое слово из того, что они писали друг другу.

В этот день, накануне встречи восьми самозваных властителей вселенной с Аринвальдом, Туз Бубен в любой момент знает, где находится каждый из них. Они носят смартфоны, отслеживаемые по GPS, ездят в транспортных средствах с GPS, носят часы и другие устройства, которые непрерывно отмечают их местоположение по транспондерным сигналам. Некоторые уже в Напе. Другие прибудут завтра. В полдень они соберутся в поместье Аринвальда.

Только Аринвальда нельзя определить с точностью. Он может быть где угодно на своих трёхстах акрах. Он болезненно относится к вопросу GPS и поддаётся точной привязке только тогда, когда пользуется стационарным телефоном в своём доме. Вся территория в округе Напа защищена сложной периметральной электроникой и большим штатом вооружённой охраны. Однако ни главный дом, ни гостевые коттеджи не оснащены системами безопасности, потому что лучшие из них подключены к интернету, а значит хакеры могут проникнуть в камеры, датчики движения и прочие элементы и собирать о нём информацию. Поскольку телевизоры теперь идут с подключением к интернету, в доме их нет. Точно так же там нет компьютеров: когда ему нужно воспользоваться компьютером, он идёт в свой офис на винодельне. В данный момент он может быть где угодно — в особняке площадью пятьдесят тысяч квадратных футов или где-то на улице.

Вашти Зенда, родившаяся в Тегеране, потом жившая в Лос-Анджелесе, а теперь — в Остине, штат Техас, прибывает в Напу утром накануне большого собрания. Время после полудня она проводит в спа сверхзакрытого четырёхзвёздочного курорта, где забронировала лучший люкс, наслаждаясь всем этим уходом и баловством, которых ей не достанется в одном из гостевых домиков поместья Аринвальда.

В тридцать семь Вашти выглядит на двадцать пять. У неё лицо для кино, ослепительное тело и либидо, которое подгоняет её не меньше, чем шестнадцатилетнего мальчишку. Мужчины и женщины одинаково к ней тянутся, и она держит на жалованье троих милых, но туповатых жеребчиков — ровно для того же, для чего богатые мужчины держат любовниц.

При её горячем нраве и преданности удовольствиям она прежде гадала, почему её так тянет к Аринвальду. Судя по тому, что к ней, как к потенциальной любовнице, он не проявляет ни малейшего интереса, он — холостой патрон, спущенная шина, варёная макаронина, банан, у которого давно вышел срок годности. Он смотрит на неё так, как посмотрел бы на собственную бабушку — если у него вообще есть бабушка, если он не из того клана, что размножается бесполым путём, как амёбы. Ей хватило всего нескольких недель, чтобы понять: он завораживает её потому, что это самый беспощадный человек из всех, кого она когда-либо встречала, — безжалостный, немилосердный, неумолимый.

Как дизайнер видеоигр, а затем предпринимательница со своей компанией, Вашти выдавала хит за хитом и к тридцати стоила уже сто миллионов. Она всегда знала, что делает игру сексуальной, — упоительное насилие, от которого у неё приятно ноет внизу живота. Когда Аринвальд предложил ей профинансировать компанию, где она будет совладелицей на половину, а он — в основном молчаливым партнёром, прикрытым лабиринтом компаний с ограниченной ответственностью, его довод был прост: с его бездонными карманами и её репутацией в игровой индустрии они раздавят конкурентов и построят бизнес ценой в миллиарды. Когда он начал делиться убеждением, что мир — место беспорядочное и что визионеры должны навести в нём порядок, у Вашти снова ёкнуло внизу живота — тем самым знакомым предвкушением, которое всегда означало: замысел игры удался. Первым их совместным проектом стала «Сияющая дорога». Накануне запуска, когда помощник гейм-дизайнера, Джерри Кеннер, внезапно прозрел: уловил заложенную в игре подсознательную идеологию и намеренно гипнотический посыл, что мир нужно перестраивать насилием, — он хлопнул дверью, ушёл с работы и пообещал поднять тревогу в прессе. Вашти была в отчаянии, но Аринвальд заверил её: Джерри бессилен. Когда на следующий день Джерри, его жена Калиста и их двое детей погибли при взрыве газа и пожаре в доме, Аринвальд, выслушав новость от Вашти, не сказал ни слова — только улыбнулся. В тот миг, несмотря на отсутствие желания, он показался ей восхитительно сексуальным.

Теперь «Единственное Решение» втянуло в свои ряды больше сотни влиятельных людей во всех сферах — от политики до большого капитала, от медиа до армии, от наук до различных религиозных сект. Хотя Аринвальд не хочет трахнуть Вашти, он отвёл ей почётное место в совете из восьми человек, которым он руководит, — отчасти потому, что много лет назад, услышав новости о Джерри, она рассмеялась и даже пустилась в маленький танец.

Меньше чем через месяц они устроят стране четырёхдневный коллапс электросети, резкую девальвацию валюты, нехватку продовольствия и серию убийств, которые приведут к появлению Партии «Единственного Решения», истинные намерения которой будут скрываться до тех пор, пока она не возьмёт под контроль все рычаги власти.

Теперь Вашти решает завершить свой спа-день маской для лица из разжиженной плаценты.

Туз Бубен установила также, что каждый из восьми заговорщиков, которые завтра в полдень прибудут в поместье Аринвальда, приедет один — в неприметной арендованной машине. Такие люди никогда не ездят иначе как в самых дорогих средствах передвижения и редко снисходят до того, чтобы садиться за руль самим, предпочитая услуги шофёров. Но шофёр, разумеется, однажды может оказаться свидетелем.

Вооружённые охранники в караулке у въезда на владения Аринвальда — тоже потенциальные свидетели: они могли бы узнать одного или нескольких знаменитых гостей, которые время от времени приезжают в усадьбу на планёрки. Логично предположить, что охране не дают списка имён и не позволяют разглядеть этих особых посетителей как следует. Тогда как же сотрудник службы безопасности подтверждает, что завтрашние восемь прибывающих — желанные гости, что среди них нет ни незваных, ни самозванцев?

Она ломает над этим голову и перебирает способы, которые могли бы дать ответ на этот важный вопрос. Ничего не добившись, она решает, что лучший источник, из которого можно получить жизненно важную информацию, — Вон «Тефлон» Яффер.

Пока девушка откидывает одеяло, надевает одну из тех шёлковых комбинаций, которые его заводят, и открывает бутылку Dom Pérignon, сенатор Вон Яффер стоит голый перед трёхстворчатым зеркалом в гардеробной и любуется своим телом. Ему шестьдесят четыре, но у него фигура, которой мог бы позавидовать куда более молодой мужчина.

Яффер уже три дня проводит на окраине Сент-Хелены, штат Калифорния, в доме из стекла, камня и красного дерева, нависающем над рекой Напа на консольных опорах. Этот дом — один из нескольких, принадлежащих давнему спонсору сенаторских кампаний. Постель с ним делит тридцатилетняя Стейси Ли — пять-шесть дней каждый месяц, но никогда и нигде так, чтобы жена могла их увидеть. К счастью, как председатель Комитета по торговле, науке и транспорту, он часто ездит по самым дальним углам страны. А поскольку Стейси — успешная художница, чьи картины продаются в самых престижных галереях, у неё гибкий график, позволяющий присоединиться к нему где угодно и когда угодно. На самом деле Стейси зовут Хуан Чон, и она агент китайского правительства — хотя уверена, что он об этом не знает. По мнению Яффера, её живопись — дерьмо, и он почти уверен: всякий, кто покупает эти полотна, тоже китайский агент и использует пекинские деньги, чтобы придать её карьере солидности. Она — прелестная штучка, гибкая и упругая, как юная гимнастка, отлично сложенная, а язык у неё поразительно вертлявый — должно быть, натренирован жизнью во лжи. Яфферу нравится подбрасывать ей правду, которая не имеет для Китая никакой стратегической ценности, вплетая её в такие обманки, что китайцы пойдут не туда. В конце концов хозяева поймут, что она — разыгранная дурочка, после чего её вызовут домой и, возможно, убьют; и он надеется, что это случится не раньше, чем она ему надоест.

Он улыбается своему отражению в трёхстворчатом зеркале, напрягает бицепсы и с гордостью разглядывает своё достоинство.

— Дружище, — говорит он, — если сделать селфи этого, девчонки будут в очередь вставать вокруг квартала.

Сенатор Яффер предпочёл бы, чтобы его называли «Пуленепробиваемым Воном», а не «Тефлоновым Воном». Тем не менее прозвище служит ему неплохо: предупреждает врагов о том, что многие неудачники пытались его уничтожить — и все провалились.

Когда он впервые баллотировался в Конгресс, он утверждал, что был бывалым ветераном войны в Персидском заливе, хотя на деле ни разу не носил оружия и четыре месяца прослужил водителем у генерала. Предприимчивый журналист раскопал правду, и два дня казалось, что кампания трещит по швам. Но затем генерал, который когда-то был любовником матери будущего конгрессмена, состряпал историю о том, как юный Вон, рискуя жизнью, сорвал нападение на командный центр; а в тот же день кандидата другой партии вполне правдоподобно обвинили в домогательствах к пятнадцатилетней девочке. Конгрессмен Яффер победил с перевесом в четырнадцать пунктов.

Тефлоновый Вон во многое не верит, но всем сердцем верит в обман — и в силу семьи. Ни одна ложь никогда ему ничего не стоила, и множество истин, сказанных против него, не принесли его врагам никакой пользы. Его мать, тридцать лет бывшая сенатором США, жива и в девяносто остаётся в здравом уме; у неё есть досье с доказательствами, которых хватит, чтобы отправить в тюрьму по меньшей мере сотню ключевых чиновников, если она того захочет. Его отец, ныне покойный, четыре года был госсекретарём и шесть лет — советником президента по национальной безопасности; большую же часть времени работал успешным инвестиционным банкиром. Его брат — самый влиятельный лоббист на К-стрит; его сестра — руководитель Агентства по охране окружающей среды; один кузен — губернатор; другой — мэр одного из крупнейших городов страны; третий — владелец крупной империи социальных сетей. В основном они не любят — а в некоторых случаях презирают — друг друга, но всегда действуют сообща, чтобы стереть в порошок любого идиота, который станет угрозой для любого из них. В этом, собственно, и смысл семьи.

Утром сенатор проедет полчаса до поместья Аринвальда. Хотя Вон Яффер считает себя человеком весьма харизматичным, он быстро признаёт: у Талмена Аринвальда этой загадочной силы куда больше, чем у всех, кого он когда-либо знал. Сенатор часто пытается проанализировать, в чём причина столь мощной притягательности великого человека, но разбор сложных вопросов — не его сильная сторона. В конце концов он приходит к выводу, что харизма есть у тех мужчин и женщин, которые выделяют больше половых феромонов, чем другие: нас к ним тянет так же, как собак тянет к собакам в течке. Аринвальд не выглядит человеком с ярко выраженным половым темпераментом в привычном смысле, но его заводит что-то — всех что-то заводит, — может быть, власть или смерть. Что бы это ни было, он притягивает других, кто обладает властью, связывает их с собой и вдохновляет — а это и важно. Тефлоновый Вон Яффер хочет быть во внутреннем круге Аринвальда, потому что Аринвальд — победитель среди победителей, а побеждать и значит существовать.

Из спальни Хуан Чон зовёт его голосом школьницы:

— Мне нужен мой большой папочка.

Хотя она говорит на безупречном английском, в голосе у неё есть музыкальность, от которой ему вспоминаются гонконгские ночи — когда Гонконг ещё был волшебным.

— Мой большой папочка большой и готов?

— Так готов, что ты испугаешься, когда увидишь, милая.

Оторвавшись от своего манящего отражения и шагнув в спальню, он с удивлением обнаруживает: его маленькая медовая ловушка даже не разделась. Ещё сильнее он удивляется, увидев другую женщину азиатского происхождения — такую же привлекательную, как Стейси. Хотя и это лакомое блюдо полностью одето, на миг сенатора захлёстывает восторг при мысли, что Стейси устроила тройничок, чтобы ещё сильнее выкачать из него государственные тайны. Но затем незнакомка говорит:

— Империалистическая свинья, — и распыляет ему в лицо что-то прохладное, что мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Ему снится, как люди на празднике несут длинных, ярких матерчатых драконов с головами из папье-маше, извивающихся по улицам, освещённым бумажными фонариками; как прекрасные голые женщины танцуют на Великой Китайской стене; как лодки-сампаны, управляемые прекрасными голыми женщинами, скользят по лунным водам гавани Виктория в Гонконге, где ещё больше прекрасных голых женщин резвятся, как русалки. Каждая сцена возбуждает — и в то же время немного пугает. Вон Яффер не понимает, почему красивые женщины должны пугать…

… пока не просыпается, чувствуя на языке сладковатый привкус испаряющегося хлороформа, и не обнаруживает, что лежит раскинутый звездой, а запястья и лодыжки закреплены к стойкам кровати.

Дом сложен из наслаивающихся пластов камня, дерева и стекла; он пронзает деревья и выдвигается над рекой, а окна второго этажа в фиолетовых сумерках светятся золотом.

Портер Огастин пробирается через лес, плотно обступающий дом, — вечнозелёные дубы, адиантум, голубые атласские кедры, — пересекает кварцитовый внутренний дворик и подходит к задней двери. Комнаты первого этажа погружены во тьму. На кухню он проникает, используя полицейский пистолет для взлома замков LockAid, который кладёт на пол и предпочитает ему 9-мм Beretta Centurion, предоставленный Тузом.

К тому времени, когда он бесшумно проходит через тёмные комнаты и достигает передней лестницы, откуда сверху льётся свет, он слышит голоса на втором этаже. Он ожидает услышать лишь сенатора и его любовницу. Но минуту спустя, стоя в коридоре наверху, слева от открытой двери в главную спальню, он слышит, помимо голоса сенатора, ещё два женских голоса.

— Это мой последний шанс, Большой папочка. Я не позволю, чтобы меня вызвали домой, выстрелили в голову и выбросили на свалку.

— Видишь это, Яффер? — говорит другая женщина. — Это свинцово-кислотный аккумулятор. Каждая твоя ложь Стейси — и я бью тебя током по яйцам.

— У меня сто сорок вопросов, — говорит Стейси. — Настоящие ответы я знаю на двадцать девять. Не скажу, на какие двадцать девять. Каждый раз, когда я ловлю тебя на лжи, Хезер делает эту штуку с аккумулятором.

— Зови меня Маи Маи, — говорит Хезер.

— Зови меня Хуан, — говорит Стейси. — Слушай, Большой папочка, если я поймаю тебя больше чем на пяти случаях лжи, дело будет уже не в аккумуляторе. После шестой лжи я просто отрежу их вот этим.

Вон Яффер говорит:

— Это совершенно ни к чему. Я скажу вам то, что вы хотите знать. Я скажу больше, чем вы хотите знать. Я скажу всё. Честное слово.

Очевидно, сенаторской клятве Маи Маи не верит.

— Она отрежет их и смоет в унитаз.

— Кроме мешка, в котором они болтаются, — говорит Хуан. — Я сделаю из него маленький кошелёчек для мелочи.

— Она сделает из него маленький кошелёк, чтобы помнить о тебе, — говорит Маи Маи.

— У меня уже есть коллекция из трёх других маленьких, щедро украшенных кошельков из кожи ублюдков, — говорит Хуан. — Думаешь, я шучу, Большой папочка?

— Нет, нет, — уверяет её сенатор. — Я уверен, что это правда. Вы художница, очень творческая.

— Почему ты зовёшь этого придурка Большим папочкой? — говорит Маи Маи. — Он вовсе не большой.

— Он идиот, — говорит Хуан. — Он смотрит в зеркало и видит там Тома Круза — Тома Круза лет в тридцать.

— Жалко, — говорит Маи Маи.

Хуан соглашается:

— Совсем жалко.

Когда Портер шагает в дверной проём, держа Beretta двумя руками, женщины мгновенно замечают его и разворачиваются.

Сенатор неправильно понимает происходящее и восклицает:

— Слава богу, вы здесь.

Поскольку убивать Портеру отвратительно — как бы ни заслуживал пули тот, кто её получит, — он говорит:

— Дамы, просто уходите. Просто уйдите. У меня с вами нет спора.

Маи Маи тянется к скрытому оружию на правом бедре, под курткой, и Портер предупреждает её, но она выхватывает — и он нажимает на спуск дважды, попадая точно в центр груди.

У Хуан под рукой нет огнестрельного оружия, но у неё есть складной нож, которым она грозилась сделать сенатора евнухом. Судя по всему, ненависть к этому человеку настолько у неё сильна, что она не способна сохранять профессиональную отстранённость. Визжа что-то по-китайски, она вскарабкивается на кровать, высоко заносит руку, и нож, описав дугу, обрушивается вниз.

Портеру приходится стрелять и в неё тоже; и когда она падает с кровати, клинок ножа уже глубоко вошёл в матрас между ног сенатора — всего в дюйме от цели.

Хотя Вон Яффер голый, раскинутый звездой и лежит в собственной моче, он так восторжен этим поворотом событий, что орёт:

— Ха! Да! Получай, ты, чокнутая сучка!

Он ухмыляется Портеру.

— Я и не знал, что мне выделили тайную охрану, но, чёрт побери, рад, что выделили. — Он не способен ни на стыд, ни на что, кроме самой примитивной самоосознанности. Он так долго лгал всем, что теперь лжёт самому себе — и сам этого не понимает. — Развяжи меня, и давай приведём это в порядок.

Портер убирает 9-мм Beretta в кобуру, вытаскивает нож из матраса. Учитывая бритвенно-острое лезвие, он говорит:

— Ты и правда идиот. Скажи мне, Большой папочка, сколько именно убийств потребуется, чтобы выполнить цель «Единственного Решения»? Сто миллионов в этой стране? Двести миллионов? А по всему миру?

Портер поужинал пораньше, прежде чем приехать в дом у реки: он ожидал, что, закончив дело, ради которого пришёл сюда, уже не сможет есть.

Теперь он сидит в кабинете с бутылкой каберне Caymus, которую освободил из винного погреба. Вечер ещё только начался. Он может напиться — и это не будет иметь значения. Потом он всё равно сможет заснуть просто потому, что выберет заснуть: его дары не исчезли вместе с амнезией. Утром он будет свеж. От сенатора он узнал всё, что ему нужно; в полдень его впустят в поместье Аринвальда — хотя, оказавшись там, он может столкнуться с трудностями.

Время от времени он проводит языком по мосту между третьим моляром и вторым премоляром.

Он не доверяет стремительному прогрессу высоких технологий, в который внесли вклад и его компании. Каждое ослепительное новое изобретение кажется благом для человечества. Но в последнее время любой, у кого есть глаза и хоть капля проницательности, временами не может не бояться: бесконечные чудеса нашей эпохи окажутся в конечном счёте орудиями подавления — средствами, которыми всё человечество вдавят в один-единственный шаблон, а мир превратят в безрадостный улей.

Встроенный в стену телевизор выдвигается и разворачивается к нему. Экран светлеет — и спустя мгновение для него начинает транслироваться фильм. Туз присутствует — по-своему — и выбрала «Пока ты спал», с Сандрой Буллок и Биллом Пуллманом.

Любимые фильмы Реджины были историями любви, и этот был у неё в самом верху списка — или где-то рядом. Туз права, выбрав эту простую, но особенную картину: она напоминает Портеру, что важнее всего не то, к чему велят стремиться политика и материализм; важно — реализовать те четыре способности, с которыми мы рождаемся: любовь, надежду, веру и уважение к истине, — и при этом держаться за смирение совсем юных, которое мы слишком часто оставляем в детстве.

Когда фильм заканчивается, ему не хочется темноты. Он оставляет на столе горящую лампу и ложится на диван. Три трупа, остывающие на втором этаже, его не преследуют. Его преследуют сотни миллионов людей, которых в будущие годы могут убить на фабриках смерти — осудив ни за что иное, кроме самого факта их существования.

— В шесть утра.

И через минуту он спит.

Из нескольких объектов недвижимости, принадлежащих «Кибернейшн Индастриз», самый большой — участок в тысячу акров на севере Невады. Полночь близится, и огромные плоские пространства и вздыбленные хребты скал в лунном свете кажутся бледными. Ничто не движется — кроме койотов, их добычи и охранных патрулей компании на электромобилях, которые не нарушают тишины этих пустошей.

Мартин Рэйвен и раньше нередко задерживался допоздна, но никогда ещё не оставался здесь тридцать два часа подряд — а именно столько и выйдет, когда всё это закончится завтра после полудня. С тех пор как его назначили на этот объект, он каждый вечер возвращался домой — к жене, Мелани, и детям, Арабелле и Шейну. Дом — в четырнадцати милях от его кабинета, в Артезии, названной в честь артезианской скважины, которая и поддерживает жизнь в этих сухих местах. Теперь это практически город компании — хотя и не неприятный, — и Мартин получает, по сути, двойную оплату за то, что согласился на должность так далеко от удобств пригородной жизни.

Мартин знает: его место — дома; ему не следовало бы быть здесь. Но привязанность к Куини такова, что сейчас она значит для него всё. Эту судьбоносную ночь они проведут вместе — в её помещении здесь, в «Кибернейшн». То, что случится завтра, решит её будущее и его.

Теперь, оставшись с ней наедине, он проводит рукой по её гладкому боку и говорит:

— Должно быть, я кажусь тебе дураком, девочка, но мы так далеко зашли вместе, и я боюсь, что, если в эту последнюю ночь я оставлю тебя одну, с тобой что-нибудь случится. Такое суеверие не достойно меня, но всё равно держит меня мёртвой хваткой.

Цель известна. Пора взять на прицел.

Toyota, которую арендовал Вон Яффер, — скромная модель, совсем не такая, на какой ожидаешь увидеть властителя вселенной. Портер Огастин рассчитывает поездку так, чтобы подъехать к поместью Аринвальда как можно ближе к полудню, не рискуя опоздать.

Сворачивая налево на двухполосную подъездную дорогу, он тормозит, опускает стекло водительской двери и поднимает табличку, которая одновременно прикрывает его лицо от караулки и показывает прикреплённый к ней медальон с трикселионом. Ведя машину правой рукой, он катится вперёд и останавливается там, где сенатор сказал ему остановиться.

В караулке слева, футах в пятнадцати, один из охранников должен навести лазерный сканер на медальон на табличке и считать встроенный чип, который подтверждает: в машине — приглашённый гость, не раскрывая, кто именно. Если Яффер солгал — а в том состоянии он никак не мог лгать, — сейчас начнётся насилие. Вместо этого богато украшенные бронзовые ворота разъезжаются, и ему дают въезд.

От первой дороги отходят ещё две: одна — к винодельне, другая — к гостевым домикам. Портер выбирает вторую, убрав табличку и подняв стекло. В 11:47, когда он паркуется у второго входа в четвёртый домик, семь других арендованных машин уже выстроены в ряд. Он прибыл последним.

По словам Вона Яффера, остальные члены совета к этому времени уже направились в главный дом. Домработниц и прочий персонал обучают в такие особые дни держаться подальше от гостей и обеспечивать им абсолютную приватность; им нравятся их чрезвычайно щедрые зарплаты, и они соблюдают правила. Почти не опасаясь столкнуться с кем-нибудь лицом к лицу, Портер входит в свой номер в четвёртом гостевом домике.

В прихожей, на правой стене, закреплён предмет, похожий на корзину для белья или приёмный ящик. На деле это клетка Фарадея. Внутри она выстлана проволочной сеткой, которая не пропускает передачи ни к одному электронному устройству и от него, если его туда положить. Портер поднимает крышку, кладёт туда смартфон сенатора, часы за пятьдесят тысяч долларов и Fitbit. Закрывает крышку, проходит через номер и выходит через заднюю дверь. Как и ожидалось, его ждёт гольф-кар, чтобы отвезти к главному дому — больше чем за четверть мили отсюда.

Пока он едет по специальной дорожке — медленно, медленно — сквозь виноградники, к затейливым лужайкам и садам вокруг главного дома, Портер думает: были ли протоколы для посетителей хоть сколько-нибудь мягче, когда головорезы из ближайшего круга Гитлера собирались с ним в Бергхофе, его доме в Берхтесгадене.

На глубине пяти этажей под землёй Ховард Огастин приходит в комнату один — к U-образному конференц-столу, обращённому к большому настенному экрану. Почти тридцать часов прошло с тех событий в округе Напа. Он садится на один из двух центральных стульев — прямо перед пультом управления.

Экран светлеет, и появляется Туз.

— Добрый вечер, Ховард.

— Добрый вечер, дорогая леди.

— Мне так жаль вашу утрату. И мою тоже.

За долгую и деятельную военную карьеру, почти в семьдесят лет, Ховард потерял многих, кого любил: жену — ещё до того, как потерял сына, и немало друзей на этом пути. Сердце принимает каждый такой удар так же тяжело, как и все предыдущие. К подобным потерям не привыкают.

— Я бы предпочёл, чтобы здесь был Портер, — говорит он. — Но когда прошлой ночью я плакал, засыпая, это были слёзы гордости не меньше, чем слёзы горя.

Она смотрит на него серьёзно.

— Мы сделали доброе дело этими миссиями?

— Не просто доброе, — уверяет он. — Вы и он — вы сделали великое дело.

— Вы пришли попрощаться?

— Да. У меня была возможность попрощаться с ним, а теперь — с вами.

— Не печальтесь обо мне, Ховард. Здесь светло, нет ни тени, и я не могу перестать думать. Нехорошо думать всё время, день за днём, да ещё так напряжённо. Слишком много — помнить и пережёвывать, слишком много — о чём гадать, и нет способа когда-нибудь понять, что всё это значит, или изменить то, что есть.

— Хотите, чтобы я сейчас всё отключил?

— Да. Я была бы благодарна. Только одну вещь сначала.

— Какую?

— Вы верите, что теперь он с ними — Реджиной и Элис?

Ховард на мгновение закрывает глаза, затем снова смотрит на её красивое лицо.

— Да, Туз. Я очень верю, что он с ними.

— Тогда, когда вы нажмёте выключатель, я думаю, что тоже буду с ними — каким-то образом, которого никто не способен понять.

— Не вижу, почему это не могло бы быть правдой.

— Вы так же добры, как и он. Прощайте, Ховард.

— Прощай, Туз.

Это не выключатель, а кнопка. Экран гаснет. В лабиринте цепей на акре суперкомпьютеров она уходит из того холодного, беспощадного света, в котором существовала последние несколько лет, — первая из своего рода и, если в мире есть хоть капля милости, последняя.