Аграфена бежала домой так, как и в детстве не бегала. Черные крылья злости и страха несли ее. Что бы там Прошка себе ни думал, а помощь звать надо. Потому что уже не случайность это, беда самая настоящая. Виданное ли дело: еще две девки пропали! Разом!

Утром обещались в господском доме появиться, забрать наконец козлят, что уж неделю выбрать не могли, — и не пришли. За козлят тех даже не деньгами им платить надобно было — отработкой в усадьбе. Аграфена и озлилась. Знала ведь, что не козлят выбирать они бегают, знала. Ну и отправилась в деревню, чтобы вертихвосток этих из постелей вытащить да за косы оттаскать. А те и с вечера по хатам не явились. Архип Федосеевич, староста, как услышал, людей собирать кинулся. Пойдут, конечно, мужики по лесу девок искать, да что в том толку. Если дуры в туман угодили, не сыщут. Опять хмарь проклятая молодь деревенскую сожрала!

— Проша! — во флигель Аграфена влетела фурией. — Проша, барину писать надо! Пропали девки!

Брат ее, управляющий имением Прохор Денисович Зимарев, что неторопливо вкушал обильный завтрак, приготовленный молодой женой, аж ложку выронил.

— Опять! — простонал недовольно и полез под стол поднимать утерянный прибор. — Грунь, ну чего вот ты шороху наводишь? Нужно оно хозяину — сюда переться? Он человек городской, что ему наши беды.

— А ты на него не наговаривай! — Аграфена ладонью по тяжелому дубовому столу так хлопнула, что миски-кринки с соленьями-вареньями подпрыгнули. — Барин — человек порядочный, людей в беде не оставит! Уж я-то его с пеленок знаю. Пиши, Проша, а то и тебе нагорит, что молчал. Не простит барин, что на помощь не позвали.

— Слушай, ну, может, найдутся девки-то, а? Чего сразу воду мутить?

— Вчера ушли от нас и домой не вернулись. Обе — и Ксюха, и Васька. Небось, дорогу срезали. Дуры!

— Эт че, опять на огородах работать некому? — опечалился Прохор.

— Я Гликерью с Дарьей позвала, — отмахнулась сестра.

— Дык куда ж⁈ — возмутился управляющий. — А кто косцам кашеварить будет⁈

— Какой покос, Прошка⁈ — взвилась Аграфена. — Мужики в лес ушли дур этих искать!

— Ах ты ж! Вот какое время⁈ Не могли дурынды зимой пропасть!

— Тебя не спросили! Прохор, хватит сопли жевать! Пиши! А то ведь следующей и твоя Верка может оказаться.

Прохор вздрогнул и затравленно посмотрел на сестру. По первости женился он рано, в восемнадцать лет, как в деревнях принято. Да только Любушка его болезной больно была. Ей рожать пора пришла, а в деревне, как назло, ни врача, ни знахарки на то время не оказалось — один в соседнем селе по вызову, вторая за травами на болота завеялась. Ну и не дождалась Любушка, померла вместе с ребеночком. Прохор горевал долго, на прочих девок и взгляда не кинул, так бобылем больше дюжины лет и прожил. А тут года полтора назад поехал по хозяйской надобности в соседнее имение и там Веруньку увидел. Ну и все, пропал мужик. Полгода ей клинья подбивал, ухаживал, а там и свадебку сыграли.

Вера ко двору пришлась: хорошая женщина — работящая, смешливая, незлобивая. Прохор с нее пылинки сдувал. Нынче на сносях ходила, так он ей вовсе работать запретил, даже по дому. Мало вот завтрак ему приготовить. Скучала баба. Разве только из деревни бегали к ней девки погадать. Уж больно легко на душе становилось после того, как Верунька будущее предскажет: беды словно сами собой в сторону уходили. Ну и еще любящий муж стал на работы в усадьбе молоденьких приглашать, чтобы зазнобе его было хоть с кем посплетничать. Опять же, не за деньги, за козлят — хорошее подспорье в хозяйстве. Да и что с тех молодок толку в поле? Больше глазками на мужиков стреляют, чем дело делают.

А они вон как — уже трое пропали. О прошлом месяце Даринка в село из господского дома не вернулась, теперь эти вот… А так если посмотреть, и до того еще пятеро молодых девок да баб сгинули. Да там не вспомнить уже, кто, куда и откуда шел. Ну, кроме Смиляны, но та точно сама на болота подалась. И хорошо, а то б уже и вовсе никого в господский дом не заманить было бы, распустили бы слухи, что особняк проклят.

Хотя и мужики пропадали иногда, но то болота… Ну и водка окаянная еще.

Прохор в главный дом все же пошел, за стол уселся в кабинете своем. Аграфена цепко следила, как брат достает бумагу и перья. Он мельком глянул на нее, но тут же взгляд опустил, не рискнул попросить писарем поработать. Ну да, почерк у Груни лучше, в детстве еще с хозяином да с Олежеком вместе занималась, поднаторела. Да только письмо барину брат своей рукой написать должен, для этой… достоверности. Хотя и Груне ответит тот незамедлительно. Хороший он, барин-то. Честный и порядочный.

— Че писать-то? — недовольно буркнул Прохор.

— А все, — отмахнулась Аграфена. — И про девок последних, и про тех, что с осени пропадали, и про мужиков дурных сгинувших. Вот про всех прям и пиши. И про медведя не забудь! Чего он тут шляется, народ пугает. Давеча дядька Ефрем ввечеру до ветра вышел, а как увидел его, чуть заикой не стал. Кому надо-то? Барин стреляет дюже хорошо, вот пусть и поохотится.

Прохор не долго сопел над посланием, благо, писать приучен был много и разное. Закончив, посыпал песком чернила, подул. Поднялся.

— Сам в Расторгуево съезжу, — буркнул недовольно. — А то почта наша только через три дня соберется. И телеграмму не дашь…

— Ты про столбы-то электрические написал? Может, барин и это сладит? А то ж третий месяц окаянных ждем, а все не мычат не телятся бездельники эти. На керосине разориться можно.

— Не написал, — отмахнулся Прохор. — Еще решит, что я тут ни с чем не справляюсь. Приедет — займется. Он дотошный.

Аграфена лишь вздохнула. Да и в самом деле, пусть уж приезжает, а там она ему обо всем расскажет, и братца, если что, тоже не пощадит. Хоть и нет за тем особых грехов, но…

За окном гроза бушевала, ярилась, металась груженой повозкой по крыше, заставляла мир дребезжать с каждым ударом грома. А в дому было тихо и спокойно. Стояла на столе фотография Герострата, трещали в печи поленья, и струи дождя, текущие по стеклу, не могли прорваться внутрь.

Засопела Королевишна над цветком каменевки, выгнула призрачную спину и растворилась. Андрей потряс головой. Всю ночь пробегал он по сыщицким делам, а с утра голова вроде была ясная и спать как бы поздно, и потому позволил Звягинцев себе роздых. Сварил кофию и уселся с ним за письменный стол, толкнув ящик, куда только что скинул пистолет.

В который раз подумал, что надо бы расчистить подвал под домом и сделать из него тир, найти толковых артельщиков. Да вон хоть к батюшке невесты своей обратиться.

Андрей ухмыльнулся довольный, аж зажмурился, как от солнца. Почему-то мысль, что Марина Клюева ему теперь невеста, грела и приносила радость.

Время никуда не бежало, и он не бежал. Наслаждался кофе, вслушивался в грозу и думал, что сегодняшний день может провести в спокойствии и тишине. И никуда не будет торопиться.

Как бы не так!

Дверь из сеней грохнула и открылась. Только бы не очередной дерганый клиент! Но это был не страждущий помощи сыщика. Это была невеста. Растрепанная, с опухшими глазами и носом. И мокрая, как цуцик. Но что на мордашке не только дождевая вода, Андрей понял как-то сразу. Вот такой же, всхлипывающей, мокрой насквозь, влетела она прошлым сентябрем в контору Звягинцева в халате и тапочках, прижимая к себе кота.

Он даже головой потряс: так совпадало воспоминание с тем, что Андрей сейчас видел. Ну, кроме кота. Подбегала Марина к столу, словно за ней гнались, и Звягинцев, выдвинув ящик, невольно схватил пистолет, для чего живот пришлось втянуть. И понял, что готов убить любого, кто его девочку обидел.

Так вроде же никто не гнался, тьфу.

Он встал-таки из-за стола, захлопнул двери, возле которых уже натечь успело, и потянул Марину к печке. Она продолжала рыдать и тянуть не слишком-то себя позволяла. В кресло у огня он ее усаживал чуть ли не силой.

— Тихо! — рявкнул строго. — От кого бежим?!!

— У-у-уй… — хлюпнула Марина носом и потянулась достать из мокрого рукава с мокрым же белым кружевом такой же мокрый платок.

На ней было форменное гимназическое платье и парадный белый передник, светлые носочки и туфельки без каблуков — все обвисшее, обтекающее водой и унылое. Никак прямо с экзамена прибежала? Андрей помощнице специально отпуск дал для выпускных.

— Почему ревем?

— О-о… — из глаз Клюевой полился и вовсе водопад.

Даже гроза слегка стихла, прислушавшись. Андрей понял, что стискивает в руке пистолет, и поскорей прибрал его обратно в ящик.

— Да что такое, Марина Викторовна? — сказал он и глубоко зевнул. — Стоп! Сейчас не рассказываем, я вам чаю заварю.

И позорно сбежал на кухню. Не терпел Звягинцев женских слез. А уж когда нареченная рыдала, мог любого порвать, кто ее обидеть посмел. И эти свои чувства очень не хотел ей показывать. Надо было сначала собственные нервы растрепанные в порядок привести, чтобы выглядеть сильным и помощь оказать.

Вернулся он с подносом, на котором стоял высокий заварочный чайник с цветами на боках, чашки и сахарница с колотым сахаром.

Чай Звягинцев Клюевой налил и щипчики протянул:

— Пейте, Марина. И рассказывайте.

И еще булки нарезал с изюмом.

Она чай пила по глоточку, булку крошила и все никак не могла успокоиться.

— Марина Викторовна, — сказал Андрей строго. — Что такое?

— Знаконо… законознание… — прозаикалась она. — На медаль. Нет. А-а… — и засопела котенком, подтягивая колени к подбородку и пряча лицо. — Провалила! Мне так стыдно!

— В смысле «провалила»? — Звягинцев схватился за остывший кофе, закашлялся от горечи и выплеснул содержимое чашки в огонь.

— Четверку мне по-по-поставили… на выпускном, — зубы Марины стучали о чашку скорее уже от нервов, чем от холода. — К-как я теперь по-по-поступлю⁈

Андрей едва не рассмеялся. Ну, четверка. Ну что четверка? Не смертный приговор же! А вообще это было странно, он сам гонял Марину по законознанию, и факты и статьи уложений так и отскакивали у нее от зубов. Может, переволновалась просто?

— Ну это же не конец света, — он осторожно похлопал девушку по руке.

Она подняла заплаканные припухшие глаза.

— Как же не конец? Я так училась, я так готовилась! А она мне: раз вы так билеты блестяще ответили и на юридический поступать собрались, задам я вам еще вопросец. И я сама согласилась! А она…

— А она — кто?

— Так учительница наша, Мария Карловна Белова! Такая строгая, такая справедливая, так знает все. И…

— И? — спросил Андрей, чувствуя подвох.

— И спросила об исключениях в использовании опасных артефактов от 1865 года в уложении. А я только то и знаю, что для того особый допуск нужен! А где и кому его получать… Полицейским, видимо. А она сказала, что я плаваю.

— Стоп, — заморгал Звягинцев. — Так это же второй курс юридического, и в гимназической программе того нет.

— Но она же сказала, что я умненькая и поступать готовлюсь, стало быть, должна сие знать! И четверку влепила! Как же…

Для Марины все происходило словно во сне. Вот только что хотелось лечь и умереть — потому что не оправдала, не смогла, не вытянула, и Андрей теперь имеет полное право ее презирать. А тут вдруг оказалось, что и нет ее вины в том, и любимый начальник в глотку любому вцепиться готов за ее обиду.

Еще пару дней назад тетка Агафья с помощницей сыщика шушукалась: очень ей хотелось к брату в деревню съездить, а оставить Звягинцева одного совесть не позволяла. Обе они знали, что не будет в кухне еды хоть какой, так он и вовсе поесть забудет — и сам в харчевню не пойдет, и на дом не закажет. Одно слово — работяга. Вот и просила домработница, как Андрей ее отпустит — а он отпустит, он добрый — присмотреть, чтобы хоть пироги в доме всегда были, благо, у Марины они отменными получались. А теперь вот и присматривать, оказывается, ни к чему — сам он в ту деревню, в смысле, в имение свое, ехать должен. И уж точно не ожидала Клюева, что и ее с собой забрать решит. Ее, а не полюбовницу свою! Уж всяко с той ему было бы приятнее время проводить. Или нет?

Еще думалось вот о чем: там, в поместье, где Андрей хозяин и все его с малолетства знают, захочет ли представлять ее своей невестой? В последний месяц не раз вздрагивала Клюева от такого обращения. А Звягинцеву словно нравилось дразнить ее: «Ну что, невеста?» «Как дела, невеста?», — ну и все такое. И чего он к слову этому привязался? Отчего-то казалось, что звучит в подобном обращении насмешка, словно Марина ему в те невесты навязалась.

Ну да, был момент, когда просила не разрывать существующую тогда еще только в виде сплетни помолвку. Слух дурацкий Звягинцев развеять решил с помпой, не где-нибудь, а на кораблике, на котором лишь помолвки да свадьбы проходят. Вот только «Борт Лунной клятвы», он же «Обручальник», с характером оказался. Ну, не сам пароходик, управляющий артефакт его — древний и разумный. В общем, если бы они роли свои в постановочном скандале разыграли тогда, мог на Андрея венец безбрачия лечь. А Марина его уберечь хотела, оттого и просила не разрывать липовую помолвку. Так ведь на «Обручальнике» только! Сама и предложила сделать это потом, в каком ином месте людном. Не сделал. За пару месяцев и не вспомнил о разрыве после того суматошного плаванья, в котором их липовое обручение вполне реальным стало и в мэрии заверенным. Только невестой на каждом шагу обзывать начал.

Клюева даже другу своему задушевному, княжичу Михаилу Володенскому, для своих — Мигелито, в письме пожаловалась на это издевательство. Только тот совсем уж бредовое предположение высказал в ответ: мол, нравится Звягинцеву сознавать, что она теперь невеста его, вот и повторяет каждый раз, как к слову придется. Марине слишком хотелось, чтобы именно так и было, потому мысль подобную она гнала и верить в нее отказывалась.

И Агафья еще: «Я за девочкой присмотрю, о твоей невесте, Андрюша, никто и мысли дурной допустить не должен». Ну и взялась присматривать: «Это платье не бери, в деревне не поймут, в этих туфлях тебе там ходить некуда будет». А ведь туфли любимые, удобные. И чем они помешать могут? Вот не верилось, что у Звягинцева в имении сплошное бездорожье везде и всегда, даже в сушь. С одной стороны, Агафье виднее, конечно, Марина в деревне и не жила ни разу, считай, с тех времен, когда еще дитем малым бегала. А с другой — сама-то тетка тоже к брату лет десять не ездила, многое могло за это время поменяться, включая взгляды селян. Но особо спорить помощница сыщика не стала. Что ей в тех платьях? Андрей их все видел на ней, да только от платьев любви явно не прибавляется.

Деревенские бабы, как Марина помнила, не гнушались и в широких штанах ходить, особенно в страду. Но вот брюк у Клюевой как раз и не было — невместно порядочной ухарской барышне. Признаться, она бы не отказалась, уж больно хороша в своих широких, как она говорила, брыжах, в ботинки заправленных, была Забава Генриховна Петрофф, руководительница Ухарского Исторического общества, в котором Марина состояла. Да и стала девушка в последнее время замечать на улицах города других элегантных дам, начавших носить почти мужскую одежду. Только вот маменька, Ангелина Всеславна, увидь она подобное на дочери, в обморок бы упала. Эх…

В общем, одежду ей в кофр укладывала в основном Агафья, а сама Клюева тщательно перебирала учебники, понимая, что повторять надо даже то, что и без того хорошо знает. Ай, да что говорить! Уверена же была, что законознание на отлично сдаст, а оно вон как вышло. Конечно, на вступительных экзаменах подобной подлости быть не должно, но ведь и на выпускных не ожидалось!

Помимо учебников складывала Клюева в небольшой чемоданчик свои тетради с записями и заметками, но главное — те немногие сыщицкие приспособления, которыми уже успела обзавестись: подаренную еще на Рождество братом Ванькой лупу, фонарик «муху», несколько пар тонюсеньких полотняных перчаток, а еще — фотоаппарат и пленки к нему.

Фотоаппарат, пусть и не такой новомодный и сложный, как у Звягинцева, но вполне подходящий для начинающего, Марине купил отец. Вот прямо сразу, как узнал, что Андрей стал ее учить, поскольку для сыщицкого дела умение то полезное, а порой и необходимое, так пошел и купил. У Виктора Афанасьевича вообще взгляды были своеобразные: он считал, что на учебу, любую, даже вот такую, жалеть денег грех. Учится дочь фотографировать? Значит, получит все, что для этого нужно. Вот если бы она побрякушек каких или тряпок попросила, мог батюшка и отказать. Только Марине такое и в голову бы не пришло. Она вообще никогда ничего для себя не требовала. Как-то все родители решали — и с одеждой, и с дамскими мелочами, вроде и не важными, но необходимыми. А если что в гимназии нужно было или в Историческом обществе, так просто шла и говорила папке. Он и посоветовать мог, как и что лучше брать.

Звягинцев о приобретении пока не знал. Как-то неловко Клевой было ему рассказывать. Помнила, что еще не так давно он себе и в самом нужном порой вынужден был отказывать. А ей вот — по первому требованию, получается. Да и к слову не приходилось сообщить об отцовском подарке: все их встречи в последний месяц не на работу даже похожи были, а на уроки. Ох и требовательный же преподаватель из Андрея вышел! Ну не должно было у нее той четверки быть! С его-то наукой!

Тяжело вздохнув, Марина тряхнула головой, чтобы прогнать злые слезы. Тетка Агафья как раз перевязывала кофр ремнями, чтобы удобнее нести было. Выглядел баул устрашающе. Чего только она туда напихала⁈

— Ну все, девонька, самое нужное я тебе собрала, — отдуваясь сообщила женщина. — Остальное ты уж сама, в чемоданчик свой возьми. Сюда, видишь, и не полезет.

Клюева с сомнением покосилась на необъятный багаж, но ничего не сказала. Вежливо предложила Агафье чаю, но та лишь отмахнулась — домой спешила, чтобы самой собраться успеть.

Проводив ее, Марина открыла шкаф и застыла в удивлении: почти вся ее любимая и удобная одежда оказалась на месте. Все юбки и блузки, с которыми мучиться со шнуровками не нужно. Не хватало нескольких платьев, причем не самых любимых, поскольку были они яркими и претенциозными — матушка руку приложила к фасонам. Девушка, нахмурившись, снова посмотрела на баул. Нет, даже все недостающие тряпки не могли так его раздуть. Вздохнув, она принялась расстегивать хорошо затянутые ремни.

В кофре обнаружились не только нелюбимые платья, которые Марина тут же вытащила и водрузила обратно на вешалки, но и половина ее зимних вещей, явно вытащенных с антресолей шкафа. И когда только Агафья сподобилась⁈ Ладно, можно предположить, что рядом с болотами зябко, а по ночам и вовсе потеплее одеться хочется. Но зачем шубка⁈ С трудом подняв здоровенную сумку и вывалив ее содержимое на кровать, Клюева основательно переворошила одежду и пришла к выводу, что Агафья сгребла все, что, по ее мнению, выглядело дорого-богато. Даже вечернее платье, которое Марина брала с собой на «Обручальник», здесь было. Вот зачем оно ей в деревне⁈

Озлившись, поначалу хотела вовсе все, что старая дура собрала, обратно в шкаф упихать, а потом задумалась. Едут они недели на три, не меньше, и предстоит ей там учиться, то есть, сидеть целыми днями за книгами и записями своими. Значит, юбки и блузки — легко менять, легко стирать. А еще предстоит им расследовать исчезновение людей. На болотах. В тумане. Сапоги нужны. Сапог не было, зато вспомнила Клюева про ботиночки, в которых по осени и весенней распутице щеголяла — довольно высокие и влагу не пропускают. Ну и любимые удобные туфли оставлять ни к чему — пригодятся.

В итоге, всерьез занявшись сборами, провозилась она до поздней ночи. В постель не легла — упала. И почти сразу будильник прозвенел. Еще бы, вставать-то рано пришлось, в пять утра — к шести Звягинцев подъехать должен был. Виктор Афанасьевич тоже поднялся дочку проводить. Окинул взглядом похудевший с вечера кофр, усмехнулся, кивнул понимающе.

Только позавтракать успели и сразу самоходку заслышали. Марине вдруг стало страшно. Никогда прежде не уезжала она одна надолго от родителей, а теперь вот… Обняла отца, прижалась. Он по спине погладил, слова какие-то правильные сказал. И попустило. Справится. Должна справиться. Не одна же она будет. С Андреем, а он поможет всегда. Вот и папка так считает.

Все заднее сидение самоходки было занято Агафьей и баулами. Клюева даже порадовалась, что свой багаж уполовинила. Вот как бы они сейчас то чудовище толстопузое впихивали? Правда, тетка нахмурилась, углядев похудевший кофр, но Андрей встретил Марину такой улыбкой, что уже ничто не могло испортить настроения. Остатки сонливости как ветром сдуло.

Старшему Клюеву Звягинцев крепко пожал руку, в стотысячный раз пообещал за ней, Мариной, присмотреть и ничего плохого не допустить.

— Смотри у меня! Жених! — погрозил пальцем Виктор Афанасьевич, но видно было, что не всерьез это, что доверяет он сыщику.

Устроившись на переднем сидении — Андрей, конечно же, дверцу ей галантно открыл — Клюева почувствовала наконец то самое возбуждение, что возникает перед дорогой. Впереди ждало что-то новое, неизведанное. И расследование! Вместе с любимым начальником! От этой мысли Марина засияла. А тут и Герочка откуда-то с полу вывернулся, на колени запрыгнул, замурчал.

— Я смотрю, наше небольшое путешествие вам по вкусу, Марина Викторовна, — весело подначил ее Звягинцев.

— Конечно! — отозвалась Клюева, с удовольствием поглаживая кота. Ответ на подобный выпад, вполне ожидаемый со стороны любимого начальника, она давно придумала, так что не растерялась. — Я и не рассчитывала отдохнуть на природе перед вступительными экзаменами, а вы мне такой подарок сделали.

Андрей засмеялся. Прекрасно он понимал, что не ждет она отдыха, скорее, помимо занятий еще кучу дел на себя взвалит и в расследование нос совать будет.

рис 5

К поместью они подъезжали по кружной дороге. По короткому пути из деревни Андрей ехать не рискнул — болото близко, в сырую погоду и повозка легкая застрять могла, не то что самоходка. Да и тот самый зловещий туман так и норовил подступить и съесть прямой проселок вместе с насыпью. Ефим, брат Агафьи, тоже не советовал. Уговорил чертяка сестру у него оставить. Неудобно вышло перед Мариной. Вроде как он ей дуэнью обещал. Впрочем, в поместье Груня есть, она ответственная.

Андрей издалека показал Марине могучий дуб. Рассказал в назидание жуткую историю о том, что есть там сук прямой аккурат над дорогой, и на нем повесился якобы мужик один. А еще о тумане, что, как закатится солнышко, ползет по той ветке и дорогу перегораживает. Легенда была свежая, им самим же и придуманная. Вот когда маленьким был, говорили, что там, где кончается тень от ветки, можно клад в болоте откопать. Они туда с Олегом в детстве бегали, а потом от Вассы, кухарки, огребли хворостиной, поскольку перемазались, как черти болотные, и такими же завалились ужинать.

Звягинцев несколько раз фыркал в ладонь, отрывая руку от руля. Смех едва держался внутри. Но Марину сразу следовало пристрожить: знал он неуемный характер помощницы и ее любопытство. То для сыщика не порок, но ведь она пока не сыщик, опыта нет, чтобы с тем любопытством сочетать и в опасные дыры не лезть.

Поместье на невысоком холме над широкой речной заводью, однако же, устрашающим и заброшенным не выглядело. Шел над трубой в западном крыле дым, вокруг пышно зеленели кусты малины и сирени, ворота во двор были открыты. С чего их запирать, если днем все время кто-то выезжает-заезжает? Чужих тут нет, а на ночь сторож Михалыч собак выпускает.

Андрей повернулся к Марине и сразу же предупреждать взялся, чтобы ночью из дома ни ногой, всяко, пока с собаками не познакомится. А то ж в плен возьмут, они специально обученные. А если сама напасть попробует — не побрезгуют, покусают.

Марина и верила, и не верила, синие глаза блестели, ах, хороша. Герострат возился у нее на коленях, гордо осматриваясь, и порыкивал, слыша о собаках.

— И к вам это относится, ваше котейшество, — строго сообщил Андрей.

А на крыльце их уже ждали. Груня, сестра Прохора, управляющего, верно, высмотрела гостей в окно и сбежала вниз к лихо тормознувшей самоходке.

Герострат презрительно фыркнул.

— Андрюша! Божечки-кошечки! — кинулась она на шею Звягинцеву, едва не повисла, и он, подхватив подругу детства, тоже крепко ее обнял. — А Прохор-то в поле, — говорила Груша. — А я предупреждала, что ты приедешь со дня на день, сердце подсказывало.

— Как когда ты упала в колодец? — хохотнул Андрей, вспомнив их детские шалости.

— Да будь он неладен! — женщина засмеялась сквозь слезы радости. — Вы тогда с Олежкой прибежали, как знали, что от батюшки нагорит, вытащили меня. Да ты ловчее был, первый поцелуй с меня под грушей-то по весне сорвал!

— А ты и сейчас все цветешь! — Звягинцев с улыбкой отодвинул Аграфену, придержав за плечи и с интересом разглядывая. Та и вправду была хороша деревенской крепкой красотой, и платье то не скрывало. По местным меркам Груня была перестарком, ровесницей Андрея, но выглядела получше многих девиц.

— Ох, что это я, вон то Герострат, — представил он импер-куна, сиганувшего в пышные кусты сирени прямо поверх дверцы, — а это невеста моя, Марина Клюева. Викторовна.

Звягинцев наконец вспомнил о хороших манерах, открыл дверцу и подал помощнице руку.

Губы Аграфены, вишневые, пухлые, мигом поджались. Взгляд стал жестким и словно бы спрашивал: «Андрюшенька, душа моя, на первой жене обжегся, и вот уже вторая на подходе?».

Под взглядом этим хотелось оправдываться или вон, как Герочка, сигануть в кусты.

— Сердце твое вещун, конечно, — поспешил отвлечь ее сыщик. — А что же, телеграмму не получили? Я накануне отбил специально и про Марину в ней предупредил.

— Да беда одна, — скривилась и махнула рукой Груня. — За зиму да весну туман проклятущий проволоки пожрал как есть. И телеграфные, и электрические. Во тьме беспросветной живем. Уж сколько раз Прошка в Расторгуево ездил, сколько к тем электрикам телеграмм да депеш отправлено, а не чинят, лоботрясы.

— Так что ж мне не отписали сразу?

Груня вновь пожала плечами:

— Ты ж Прохора знаешь: мужик, нешто станет он за помощью бегать да тебе мешать? Мы сколько вон в газетах про тебя прочитывали, в библиотеке стопками лежат, — и круглое лицо ее опять озарилось улыбкой. — Да и Верочка, жена его вторая, на сносях. Совсем братишка разрывается.

— Женился⁈ — обрадовался Андрей.

— Да уж год почти как, — засмеялась Аграфена.

— А Олег?

— А на его надежи нет, — отмахнулась она. — Он весь парит!

И руками над головой покрутила, словно изображая, где именно.

— Я комнату приготовила, спальню твою, как чуяла сердцем. А кто ж знал, кто ж знал о невесте? Ну, заходите в дом, чего-нить придумаем. Раддку кликну. Да Данку тоже. Помнишь Данку-то? — и, не дожидаясь ответа закричала: — Раддка! Данка!

— Чо, приехали уже?

Вертлявая чернокосая девица лет семнадцати выскочила на крыльцо. Лицо сердечком, губки алые выделялись на смуглой коже.

— Приехали, — отвечала Груня. — Хозяин, Андрей Ильич, с невестой.

— Как хозяин⁈ — девчонка аж отшатнулась, во все глаза уставившись на Звягинцева.

— Да вот так, — не стала вдаваться в подробности Груня. — Живо вторую спальню подготовь для невесты его.

— Да я где-нибудь… — пискнула Марина.

Андрей глянул на нее с улыбкой:

— Зачем же где-нибудь, Марина Викторовна? Или я не гостеприимный хозяин? Будет у вас нормальная комната в господском дому. Как и положено.

— Дык, — с высоты крыльца совой пялилась Раддка. — Откудова ж мы знали? Господская спальня внизу прибрана, а там, где Олег Ильич накидали чего, где мы простыни после дождя раскинули, чтоб просохли, глажка еще, так удобно, светло гладильную доску поставить, а там Васса припасов натаскала, а старую спальню не проветривал никто и кровать…

— Что кровать? — Груша уже смотрела на бормочущую девку волком — еще чуть-чуть, и по губам надает. — Я неясно сказала? Спальню!

Раддка аж вспыхнула. Крутанула бедрами и ушла с крыльца, стукнув дверью. Но прежде взглянула на Звягинцева — как печать поставила.

Он склонил голову к плечу:

— Что-то я этой Раддки не припомню.

— Так недавно тут она, — пропыхтела Груня, вытаскивая вещи с заднего сиденья самоходки и ставя у крыльца. — Да не трогай ты, Андрей Ильич! Прохор явится — занесет. Или Геласия покличу.

— Кого?

— Ой, — Груня всплеснула руками. — Вот и сразу видать, давно ты у нас не был. Как приехал с супружницей своей, так как отрезало.

— Прости, недосуг было, — вздохнул Андрей, недобрым словом поминая про себя Альбину.

— Геласий, он егерь был, ну а как некому охотиться… Олег Ильич… у него другая охота, — Груня зыркнула на Марину, топтавшуюся у самоходки, и покраснела. — Так, до дому проходите-то уже, что ж вы стоите?

— Так что Геласий? И Раддка?

— Геласия Прохор в дом взял за собаками смотреть, конюхом и сторожем, мужик бобыль, бука, но справный, никто не лезет, ничего не тащит, а то ж деревенские с Дребезиново всему могли ноги приделать. Хозяйственные! — засмеялась она горловым низким смехом.

Марина вздрогнула. Андрей подхватил ее под локоток.

— А Михалыч куда делся? — спросил недоуменно.

— Да Михалыч совсем стар стал, сам попросился к дочке век доживать. Тогда-то братишка Геласия принял. Ну, на охоту они с Прохором ходят, на рыбалку там. Еще он Федоту помогает, садовнику.

— Еще и Федот? — удивился Звягинцев.

— Ну да, садовник. Верней, огородник. Сад… ну че сад, — пожала она крепкими плечами. — Некому на него любоваться. А с огорода что сами едим, что на продажу. Да покажу я и Федота, и огород его. Красота огород. А женка его, Матрена, с дочками за скотиной приглядывают. Да они отдельно, за садом живут. Там Прохор новый флигель велел поставить. Там и скотный двор рядом. После познакомиться сходите. Злата и Оксанка, бывает, приходят, как мне с чем в доме подсобить надо, но они все больше матери помогают. Прополка на них еще…

— К Раддке вернись, — улыбнулся Андрей, — подхватывая Груню под локоть второй рукой.

— Да свиристелка ленивая, все пригляд нужен. Бажену Прохор пожалел, столько детей у ней, каждую сироту подберет, обиходит… Травница она, знахарка, — ответила Груня на невысказанный вопрос в глазах Андрея. — Добрая душа. Ну, нанял ее старшенькую Прошка в горничные, дом большой, не справлялась я ни одна, ни с Данкой. Данку-то хоть помнишь?

Сыщик на миг задумался. Данка, Данка… А! Дебелая такая рябая деваха. Альбинка от нее нос воротила, мол не комильфо, чтобы такая страшилка прислуживала. Тьфу!

— Данку помню, — кивнул.

— Бажена Раддку в преемницы готовила, а она не понимает в травах… Глупая вертихвостка.

— Ладно, Груня, — сказал Звягинцев ласково. — После поговорим и все обсудим. Надеюсь, комната Марине быстро будет готова, хочется пораньше лечь, устали с дороги, да и вставали рано, в пять утра.

— Да разве ж то рано? — засмеялась Груня. — Коров о четвертом доим, и коз тоже, после выгоняем… С петухами ложимся, с петухами встаем, не то что городские… Ой!

Звягинцев наклонился к Марине:

— Не смотрите, что бухтит, она хорошая, да и я вас в обиду не дам, — прошептал в покрасневшее ушко.

Голова пухла от новых имен и с недосыпу. И собирался он Прохору и Олегу пенять, что о людях тех его не предупреждали. С другой стороны, он и не просил, спихнул имение на управляющего, получал отчеты и тем был доволен, работа не давала времени в дела вникнуть, да и вроде как катилось тут все само. С другой стороны, если бы не Прохор с его умом и совестью, так все бы пропало. Все держится на достойных людях, они соль земли.

А Олег так и вовсе нахлебник. В детстве дружили вроде, после их дорожки разошлись. И вышел из Олега вовсе никчемный человечишка, болтливый, ленивый, бабник. Кажется, если сам трудишься в полную силу и стараешься людям да обществу помочь, то и другие такими быть должны. Ан присмотришься — все люди разные, и похожих на тебя может и вовсе не встретиться. Или редко.

Но вот при упоминании молочного брата глаза у Груни таким огнем загорались, будто человека лучше Олега Ильича для нее вовсе нет. Были в письмах Прохора частенько от нее приписки. И там все Олег солнышком в окошке. А после как-то стихло.

Андрей подумал, что надо при случае Груню о том расспросить. Если б и желал он какой жены Олегу, то лучше ее вряд ли бы нашлась. Ну а вот Груне Олега в мужья хотелось не очень.

Выкинул он праздные мысли из головы и на крыльцо пошел. А тут и конь во двор влетел — Прохор пожаловал. Должно быть, сообщили ему, что самоходка по селу проезжала. Здесь же это событие.

Зимарев на землю спрыгнул, поводья на коновязь закинул и пошел на Звягинцева. Был он и ростом чуток Андрея повыше и телом шире, в медвежьих объятиях сжал так, что у того все мысли из головы повылетели.

Обнимались они крепко: и слегка силу доказывали свою, как богатыри, ну и соскучиться успели. Хотя Прохор восемью годами был хозяина старше, уважали они друг друга. И началось то уважение еще тогда, когда Андрей за поцелуй, у Груни сворованный, от Прохора по заду березовым прутом получил: старшему по сердцу пришлось, что мальчишка звука не вымолвил и наказание принял с достоинством, а младшему — что брат за сестру по чести заступился.

Обнялись, как с родным, посмеялись, и Прохор сыщика в дом повел.

— А Олег где? — спросил Звягинцев. — Нет, ну ладно, не дошла телеграмма, но что после твоего письма я точно приеду, должен был братец понимать.

— Дык… — прогудел Прохор, — на плэнере оне. Солнце упустить боятся. Ну или очередную красавицу обжи…

Тут он оглянулся на Марину с Груней, что шли следом, и едва баул, который нес, не уронил — а схватился за самый объемистый и тяжелый — и зашелся кашлем, аж по спине стукнуть его кулаком пришлось.

— А ваще приструнил бы ты его, Андрюша, вразумил, — взмолился Прохор шепотом. — Хозяином себя ведет, баб полуодетых на горище водит и там рисует, срамота одна, тьху. А то может и вовсе голую.

Плевать, однако, на чистый пол, застеленный полосатыми половичками, не стал.

— Если только рисует, то беды нет, — оглядываясь на девушек, так же шепотом отвечал Звягинцев.

— Дак если б только рисовал!

Вдруг Марина ойкнула: из боковой комнаты вышла в коридор здоровенная баба, более похожая на мужика, одетая по-селянски в сарафан да рубаху. В коридоре было полутемно, но той и свету, похоже, не надо было: она словно текла и при этом совершенно бесшумно, но под ножищами ее доски пола прогибались. Ни слова, ни полслова, ни здрасьте — и почти сразу исчезла в другой двери.

— Эт-та что еще? — ошеломленно спросил Андрей.

— Дык Таська, Вассы младшая, перестарок, немая потому что, — объяснил Прохор. — Зато крепкая, пахать на ей можно. Ну вот и взял в дом на подхват. И платы не берет, кормим и приют даем, деньги мамке ейной идут, она кухарит.

— Все кухарит? — переспросил Андрей. Вассу он помнил крепкой старушкой и пампушки ее уважал.

— Ну дык… — пожал Прохор плечами. — Ослепла почти, так не прогонять же с дому.

— И не вздумай прогонять, — отрезал Андрей сердито. — Даже заговаривать о таком.

— Раньше ее старшая дочка, Томка, вдовица, кухарила, — пояснила Груня. — Ой, какая стряпуха знатная! Так вдругорядь замуж вышла и в Бухаловку уехала. Я Вассе помогаю, но за всем пригляд нужен, Прохор же все в поле, али на покосе, али еще где. А ни Раддка, ни Данка, ни Таська по-городскому готовить не умеют. Молоко там, яйца вкрутую сварить, щец — это пожалуйста. А с разносолами не обучены мы. А у вас невеста деликатная, кабы мы знали…

— Со мной Агафья приехала, завтра привезу ее из села, пусть готовит, — принял решение Андрей. — На ночь не поеду, а завтра уж точно, — и повернулся к Марине. — Осматривайте тут все, а нам с Прохором надо поговорить. Только из дому ни ногой, скоро закат, я так понимаю, собак выпустят.

— Раддка-а! — окликнула Груня, и чернявая нарисовалась тут же, словно вертелась где-то рядом.

А следом, топоча, как тяжеловоз, вывалилась из другой двери еще одна девка. Даже баба, скорее — крупная, дебелая, волосы в рыжину, а плоское, хоть и симпатичное, лицо усыпано веснушками, да крупными такими, яркими, словно оспины. Пятна эти, коричневые почти, были и на руках вплоть до закатанных рукавов, и в вырезе рубашки, куда доставал взгляд.

— Андрей Ильич! Родненький! — завопила она и едва в ноги Звягинцеву не кинулась.

— Данка? — неуверенно произнес он, с трудом вспоминая девку, но тут же заставил себя улыбнуться. — Вижу, прижилась ты в усадьбе.

— Да если бы не вы, Андрей Ильич! По миру пошла бы. Спасли вы меня тогда, — и вдруг резко замолчала на пару мгновений.

— Ой! — произнесла неуверенно. — Это что же, выходит, вы, Андрей Ильич, барин наш? Не… — и покраснела — сразу всем телом.

— Что, барствует Олежек? — поморщился сыщик и покосился на Аграфену.

Та лишь рукой махнула и тут же девками командовать принялась.

— Что там со спальней? В общем, так, чтоб все готово было, пока мы дела обсуждать станем.

Клюева покраснела, это было заметно даже в полутьме коридора. А в груди Андрея разлилось приятное тепло: Марина — его невеста. Что бы там ни было.

— Уж постарайтесь, — улыбнулся он горничным и вложил векшу в руку каждой.

Хлопнула входная дверь, и в коридор влетела мелкая девчонка: глаза навыкате, нос длинный, зубки клинышком выдаются, верхнюю губу оттопыривая.

— Аграфена Денисовна, мамка спрашивает… Ой! — она растерянно уставилась на незнакомых людей.

— Здравствуйте, — произнесла зардевшись и оттого становясь еще несимпатичнее.

Андрей вздохнул, посмотрел по очереди на Груню и Прохора, мол, объясняйте, что за явление.

— Злата, барин приехал, Андрей Ильич. С невестой своей, — строго произнесла Аграфена. — Мне сейчас некогда немного. Лучше, если у вас ничего срочного, помоги вон Раддке с Данкой спальню для Марины Викторовны приготовить.

И, повернувшись к Звягинцеву добавила:

— Это Злата, Федота-садовника дочка младшая.

— Приятно познакомиться, — прошептала девчонка.

— Воспитанная, — хмыкнул сыщик и подхватил Аграфену под руку. После будет со всей челядью в усадьбе разбираться.

Подмигнул Марине и вслед за Прохором вошел в библиотеку. Груня не стала чиниться, за ними последовала буквально через пару минут, поставила поднос с фигуристым графином и рюмками на стол, покрытый зеленым сукном. Расселись в покойных оббитых зеленовато-золотистой кожей массивных креслах. Груня разлила наливку.

— Ну, за встречу.

Чокнулись, отпили по глотку и приступили к делу. Ну, как приступили, Груня фыркала и кривилась, а Прохор ворочался в кресле медведем.

— Беда у нас. Андрей Ильич, девки пропадают. И мужики, — выдал наконец управляющий.

— Про то ты мне писал. А теперь давай подробней: кто, где и когда. С датами лучше.

— Так нечто я дни припомню? Мы сперва внимания не обратили, — прогудел Прохор. — Смиляна первой пропала, Коныч, горбунова жена. Ну так вся деревня уверена, что сбегла она от урода. Так-то она кажну кочку да травку на болотах с детства знает, и до капища хаживала, и змеи ее не трогали. Да только я тебе так скажу: не сбегла Смилянка. Любила она Исидора, даром, что урод.

Марина робела. Не была она уверена все же, что Андрей ее невестой представит. Хотя, конечно, Агафью он не просто так с собой потащил. Или просто так? Вон у брата оставил. Понадеялся на эту Аграфену? Что-то не заметно было, что Марина ей понравилась, волком смотрела баба. Может, до сих пор в Андрея влюблена? Ну, бывает же. Если он у нее первый поцелуй украл…

Странно было представлять себе таким любимого начальника. Не вязался у Клюевой Звягинцев с разбитным мальчишкой, зажимающим по углам селянок. Хотя что она о нем знает, если подумать. Он вон искренне рад всех этих людей видеть, открытый такой с ними, веселый. С ней, с Мариной, таким и не бывал никогда. Ну, то есть, веселым бывал, да, а чтобы вот так, свободно, не задумываясь о том, как выглядит со стороны, не ограничивая себя этикетом и прочими правилам… Вот и становится ясно, что она ему, по сути, чужой человек, а эти — Аграфена с Прохором — свои. И для Андрея их мнение хоть что-то да значит. А Аграфене она не понравилась…

Настроения эти мысли, разумеется, не прибавляли. Да еще Звягинцев, предложив ей осмотреть дом, в котором, по его уверению, комнат Синей Бороды не водилось и ходить можно было куда угодно, заперся с друзьями детства в библиотеке. Нет, понятно, конечно, что ему дела имения обсудить с Прохором надо, да и по усадьбе, наверное, Аграфена отчитываться будет, но Клюева почувствовала себя брошенной и ненужной.

Черноволосая востроглазая девчонка-горничная (как бы не моложе самой Марины) с гитанским именем Радда– впрочем, она и похожа была на гитанку, красавица — и вторая — рябая, постарше — показали Клюевой две комнаты, в которых можно было разместить гостью. Правда, сначала заспорили, это ли Аграфена под спальней подразумевала. Радда оказалась напористей и голосистей, обозвала товарку нехорошими словами, отчего та ногой топнула и замолчала, руки на груди сложив. Мелкая Злата — Клюева уже успела выяснить, что ей вот-вот пятнадцать исполнится — крутилась рядом, но в споры не лезла.

Комнаты ничем друг от друга не отличались, кроме наличия кровати — та только в одной обнаружилась. Причем, похоже, раньше на ней даже балдахин был, а теперь только столбики остались высокие и рама сверху. Оно и к лучшему, под балдахином Марина себя не представляла.

Радда сказала, что можно перетащить кровать в соседнюю комнату, если та больше нравится, но Клюева отмахнулась: зачем такие сложности? После чего горничные и Злата разбежались в разные стороны, кое-как поделив обязанности по уборке, и помощница сыщика оказалась предоставленной самой себе.

Стыдно признаться, но начала обследование дома она с западного крыла, того самого, где за закрытыми дверями заседали любимый начальник и иже с ним. Толстые дубовые створки звуков не пропускали. Ну и ладно, не собиралась Клюева подслушивать! А что по низу узкая щель не больше пальца толщиной, так что же теперь, на пол ложиться, что ли? Вообще, именно в эту комнату, находящуюся в торце дома, попасть хотелось бы. Радда вскользь обмолвилась, что там библиотека, она же рабочий кабинет барина. Библиотека, разумеется, интересовала Марину больше всего остального.

Рядом с ней одна из комнат была заперта, а вторая тоже выглядела кабинетом, но совсем не барским: простой стол, стулья, причем, часть даже не мягкие, открытые полки с бумагами, запертые шкафы без каких-либо украшений. Видимо, здесь работал Прохор, а ему всякие финтифлюшки не по чину. Следующей по фасаду была большая гостиная, совмещенная, судя по всему, со столовой. Мебель здесь стояла зачехленной, и Клюева подумала, что Андрей и в имении, как и дома у себя, столоваться предпочитает на кухне. Чтобы и людям лишних хлопот не создавать, и самому уютнее было.

По другую сторону коридора рядом с запертой обнаружилась хозяйская спальня. Марина определила ее по чемодану, который ехал в ногах у Агафьи. Здесь все было вычищено и вылизано, сразу чувствовалось, что ждали дорогого гостя. Даже цветы полевые в вазе стояли на маленьком столике. Отчего-то подумалось, что ее вот так даже дома не встретили бы. Отцу не до того, а матушка напрягаться не стала бы.

Совсем загрустив, Клюева заглянула в третью комнату, ту, что прямо у лестницы в мезонин, и поморщилась. Здесь явно жил неряха. Мало того, что вещи раскиданы, сюртук вон вовсе на полу валяется, так еще и воняет перегаром, грязными портянками и тухлятиной, словно тарелку с недоеденной мясной нарезкой где-то забыли. Что-то молочный братец любимого начальника все меньше симпатии вызвал. Можно хоть каким гением быть, но зачем вести-то себя по-свински?

В восточном крыле помещений было больше, но, за исключением тех двух, что показала Марине Радда, их и комнатами назвать было нельзя. Там, где рядом с выделенной Марине спальней должна была находиться еще одна похожая комната, была глухая стена. Зато по другую сторону коридора располагались аж шесть клетушек. Обжитой выглядела лишь одна из них — чистенькая, даже почти уютная за счет кружевного покрывала и легкомысленных занавесочек в мелкий цветочек.

В другой был свален всевозможный уборочный инвентарь, и Марина даже подивилась, куда это Радда унеслась, если все здесь. В двух стояли простые комоды и узкие топчаны — кроватями это назвать язык не поворачивался, но переночевать вполне можно было. Эти комнатки тоже не выглядели заброшенными, хоть и чувствовалось, что их обитатели постоянным это жилье не считают. В третьей и вовсе не жили — топчан стоял даже не застеленный. В последней комнатенке были свалены материалы для ремонта, но, похоже, лежали они здесь давно, да все руки не доходили привести что-то в порядок. Одна дверь оказалась запертой.

В торце находилась кухня — огромная, но запущенная и явно давно требовавшая того самого ремонта, до которого не доходили руки. Именно из нее вела дверь в третью комнату с южной стороны. Может, раньше там и была еще одна гостевая спальня, но теперь, после того, как дверь прорубили прямо из поварни, в помещении хранилась редко востребованная (а может, и никогда, в отсутствие хозяев) утварь, на полках пылились банки с вареньями.

У широкой плиты — аж на шесть нагревательных камней — хлопотала сухонькая старушка.

— Здравствуйте, — смущенно поздоровалась Марина.

Старушка охнула и выронила половник. Обернулась слишком резко и чуть не упала, удержалась за край плиты — хорошо, хоть не за сам камень — обожглась, замахала рукой. Марина кинулась к ней, поддержала.

— Ты кто? — бабка подслеповато вглядывалась в лицо девушки. — Кто такая? Откуда взялась?

— Приехала, — растерянно ответила Клюева на последний вопрос. — С Андреем Ильичом. Меня Марина зовут. Я… я его невеста, — рискнула сказать, раз уж Звягинцев сам так остальным представил.

— Ох ты ж! — всплеснула руками старушка. — Ты чего-то сюда пришла, невеста? Если голодная, так у меня не готово еще жеж. Иди себе! Я тут одна, а вас вона сколько понаехало.

— Нет-нет! — запротестовала Клюева. — И не голодна я вовсе. Может, вам помочь что?

— Ишь ты! — поджала бабка губы. — А умеешь, что ль? Вы, баре, таким вещам не обучены жеж.

— А вот и обучена, — стало обидно Марине. — И какая я вам барыня? Я и не из дворян даже…

— Так уж одну жеж привозил не из дворян, — заворчала старая. — А гонору, что у той княгини! И дня у нас не прожила, все нос воротила — и то ей не так, и это не эдак.

— А вы меня с ней не сравнивайте! — Клюева разозлилась не на шутку. Причем, даже не на старуху эту, а на Андрея. И сама не могла бы объяснить, почему именно, но ухоженную блондинку, что с Любавой Котлубицкой на кухне у Звягинцева дралась, запомнила хорошо. И понимала, что не ей с той красоткой по внешности тягаться. Только все равно не стоила Андрея его бывшая. Это ж надо было — драку затеять! Фу!

— Не хотите помощи, так и скажите, — и развернулась, чтобы уйти.

— А че жеж не хочу-то? — закудахтала бабка. — Ежели и впрямь ручки запачкать не побоишься. А то жеж на словах все вы умелые.

Марина вздохнула. Ну чего вот завелась, в самом деле? Хотя, понятно, с чего: обидно было, что Андрей одну ее бросил, а сам с друзьями в библиотеке заперся. Ладно бы с Прохором, она бы поняла, то дела поместья, в которые ей нос совать не след. Но там ведь и Аграфена. Ну какое дело помещику до домашних заготовок и постельного белья? Этим испокон веку женщины занимались. Получается, Аграфене можно в мужской разговор лезть, а невеста не к месту? Вот именно. Чужая она ему, чужая. Не невеста, одно название.

— Так скажите, что делать, — вернулась Клюева к столу, что чуть ли не вдоль всей стены тянулся.

Васса, как представилась бабулька, серьезного ей ничего не доверила. А Клюева, пока картошку с морковкой чистила, на работу старушки поглядывала. И поняла: а ведь бабка-то слепая почти! Да и с памятью у нее явно не очень — дважды соль насыпала в бульон. Зачем она там вообще нужна? Так же мясо дольше развариваться будет. М-да… Похоже, разносолов ждать не приходится. Может, хоть Агафья за готовку возьмется? Вот кто стряпуха всем на зависть!

Марина бы и сама с чем затеялась, хоть бы и с пирогами, но то долго, да и не пустила бы ее Васса. Предложила Клюева всего-то салат нарезать, так старая раскричалась, что всяким там барским вкусностям не обучена, а на все капризы никогда у простого человека рук не хватит.

Так что когда Радда заглянула и предложила на убранную комнату глянуть, Марина с радостью из кухни сбежала. И не потому, что работать ей надоело, а просто Васса довела придирками бессмысленными.

В спаленке и впрямь было чисто, даже дышаться легче стало — пахло крахмальным бельем и лавандой. Радда и цветов полевых нарвала где-то да в вазу поставила. Приятно. Расторопная девчонка, ничего не скажешь.

— Ну что, вам нравится? — горничная стояла у двери, боясь глаза поднять.

— Замечательно, — искренне отозвалась Клюева. — Только не выкай ты мне. Нашла тоже барыню.

— Так с уважением же надобно. А то ведь Аграфена Денисовна и осерчать может. Вы же вроде как хозяйка будущая. А ежели выгонит меня, куда идти? Кому я тогда нужна буду, если в господском доме не пришлась?

— А родители, семья? — удивилась Марина.

— Нет их у меня, — Радда пожала плечами. — Знахарка Бажена приютила еще в детстве, да только я там не одна такая. Самой уж себя кормить надобно, да и ей помощь не помешает. Ой!

Господин кот из императорской кошатни именно этот момент выбрал, чтобы новую Маринину комнату проинспектировать. Да так неудачно в дверь скользнул, что чуть Радду с ног не сбил. Вот ведь морда наглая!

— Герострат! — возмущенно воскликнула Клюева.

Но импер-кун воззрился на девушку умильными глазами и так нежно муркнул, что злиться на него не осталось никакой возможности. Он потянулся, впиваясь когтями передних лап в дощатый пол и отставив задницу с пушистым хвостом, снова ехидно глянул на Марину, а потом одним прыжком оказался на вершине ближайшего кроватного столбика, подобрался, оттолкнулся, чтобы перелететь на другую опору для балдахина, прыгнул — и вдруг полоснул немаленькими своими кинжалами по натянутой под потолком побеленной бязи.

На миг показалось, что он так и повиснет над кроватью, но Герочка извернулся и прямо с потолка приземлился у ног Клюевой. А из выдранных когтями дыр вдруг ливанула прямо на перину грязная желтоватая вода, явно давно застоявшаяся на чердаке.

Завтракал Андрей рано, чуть ли не на рассвете: хотелось доехать в Расторгуево по холодку, чтобы раз и навсегда вопрос с электричеством в Дребезиново закрыть. Ну, может, не навсегда, но научить электрическую компанию делать свою работу не только в городе, но и там, где она требуется. И не отмахиваться от людей.

Хотя завтракал — громко сказано. Уж и мысль возникла вообще голодным отправиться. М-да… Вассу жалко, конечно, и из дому никто ее не выгонит после стольких лет работы, но стряпня ее… А ведь и не уйдешь, не поев — обидится.

Данка забежала, в улыбке расплылась, чуть ли не в поклонах забилась, рявкнула на Вассу, что, мол, барина кормить вкусным надо да покрасивше. Но толку-то? Старуха горничную половником погнала — с воплями да руганью. Лучше бы и не начинала Данка с ней спорить.

Появление Марины стало спасением. У нее ловко и быстро получилось и Вассу не обидеть, и его накормить нормальным сытным завтраком. Андрей смотрел, как она споро снует по незнакомой для себя кухне и умилялся. Но с чего вот так рано подскочила?

— Вы бы выспались, Марина Викторовна, — сказал он с теплой усмешкой, — а то ведь дам вам задание — а вы над книгой и заснете.

— А давайте! — раздухарилась она.

— Что ж, извольте, — и повел ее в библиотеку, где еще с вечера приготовил учебник и отметил закладками от сих до сих, что она должна прочитать и выучить.

Объяснил самое сложное, посоветовал заниматься на воздухе, в беседке, и, с улыбкой глядя на полную энтузиазма помощницу, поднялся.

— Пора мне, Марина Викторовна. Надо разобраться уже с электриками. Чай не дикие люди, великая империя, чтобы при свечах да керосинках жить. Ну или артефактных камнях. Заряжать их может не всякий, дело хлопотное, а электричество должно быть доступно каждому. И даже тем, кто магию в себе не развивал вовсе.

Посмеявшись мысленно над излишней патетикой собственной речи, вышел Звягинцев во двор, вывел самоходку из сарая и увидел Марину на крыльце. И так стало хорошо от мысли, что она его провожает, что первую половину дороги ехал сыщик улыбаясь, сам не зная чему.

В Дребезиново останавливаться не стал: с местными стоило говорить обстоятельно, не торопясь, соблюдая деревенские «приличия», основанные, как правило, на любопытстве селян. Эдак он до Расторгуево вовсе сегодня не доедет, а телеграмму Осокину отправить просто руки чесались.

А вот потом можно и поговорить: со старостой, Архипом Федосеевичем, с матушкой Дружаной, с доктором, с учителем. То есть, с теми, кто страшным сказкам да мистике не поддался и потому дадут ему непротиворечивую картину происходящего. После чего Андрей сравнит ее с тем, что напишут Прохор с Груней да что скажут ему родственники пропавших.

Самоходка катила по проселку, вокруг расстилались поля. Работники приостанавливались, снимали шапки, кланяясь. Похоже, слух, что хозяин приехал, дошел в деревне до всех.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, но жарко еще не было. Тень от телеграфных столбов ложилась на дорогу. Над ней носились ласточки, а то и садились рядком на провода — за деревней те были целы. Аккуратные, как во фраках с белыми манишками и красными ожерельями вокруг шеи. Свист и щебет стояли над дорогой, высоко-высоко, теряясь в синеве, звенел жаворонок, по обочинам стрекотали в траве кузнечики.

Раз Андрей позволил себе остановиться и сорвать в траве спелой земляники. Ягода была яркая, сладкая, одна в одну. Подумалось, что надо бы уделить время и сводить Марину по ягоды в лес. Или спросить у садовника, нет ли каких кустов в саду. Разве ж смак у купленного в городе? С куста рвать так и вовсе другое.

Задумавшись, Андрей подставил лицо легкому ветерку, доносящему запах листвы, и не заметил, как застрял в калюжине. Та, верно, осталась с предыдущего дождя. Много таких по дороге было, оттого петлять приходилось и ехать медленнее, чем хотелось бы. Вот и не уберегся: колесо угодило в лужу и только даром взбивало глинистую грязь. И ни взад ни вперед.

— Помочь, а ли что? — прозвучало вдруг.

Звягинцев обернулся и увидел на обочине мужика. Всем мужикам был мужик. Андрей и сам не был низким, а этот так и вовсе возвышался над ним на голову. Станом был крепок, в плечах широк, руки сквозь рукава бугрились мускулами, как у кузнеца, и большой короб нес за плечами, как пушинку, споро отмеряя шагом столько, что другому пришлось бы шагнуть вдвое.

Незнакомец сгрузил ношу на обочину и двумя руками приподнял машину сзади. Миг — и самоходка стояла на гладком проселке.

— Спасибо, мил человек, — Андрей полез за деньгами, чтобы одарить богатыря.

— Да я от души помог! — ладонью-лапищей отгородился тот.

— А ты не в Расторгуево идешь, так я мог бы подвезти? — сыщик распахнул дверцу.

— В Расторгуево на базар мед несу, — мужик установил короб на заднее сиденье, а сам сел спереди, возвышаясь над водителем.

Утро в главном доме усадьбы началось голодно. Марина, накормленная Верунькой оладьями со сметаной и свежей малиной, по унылой физиономии Андрея сразу поняла, что завтрак у Вассы не задался. Собственно, на кухне Клюева сыщика и нашла, ковыряющимся в тарелке с чем-то неописуемо серым и склизким. Спасать надо было любимого начальника.

— Ой, Андрей Ильич, простите, бога ради, — едва не заламывая руки, возопила она. — Совсем я забыла вчера предупредить бабушку Вассу, что у вас диета и блюда все особого приготовления требуют. Сейчас-сейчас, я сама все сделаю.

Мгновенное недоумение на лице Звягинцева сменилось благодарностью, и Клюева принялась быстро резать хлеб для гренков. Со вчерашнего дня кухню слегка отчистили, такой пыльной и закопченной она больше не выглядела. Разносолов, конечно, не прибавилось, зато сковороду на плиту поставить не страшно стало.

Количество желающих вкусить «диетическую» кухню увеличивалось по мере распространения запаха. Подтянулись, правда, только Аграфена, Данка и Радда — Прохор позавтракал вместе с Мариной еще дома и на кухне вообще не появился. Как, впрочем, и Олег. Но тот то ли спал, то ли умчался на пленэр ловить утренний свет — Марину это не интересовало, но радовало его отсутствие. Что-то недовольно бурчала Васса.

— Марина Викторовна, я надеюсь, к обеду вы приготовите ваши диетические пироги, — подмигнул Андрей, наевшись. — А там я Агафью привезу, она мой рацион знает. Сейчас же прошу в библиотеку, вы мне опрос со вчерашнего дня задолжали. Да и новое задание нужно вам дать.

— Андрей Ильич, а вы что делать будете? Ну, потом, когда задание мне дадите, — спросила Клюева, едва они отошли на достаточное расстояние, чтобы Васса их не услышала.

— А я для начала в Расторгуево съезжу и телеграмму отправлю — нажалуюсь господину нашему Осокину на нерадивых электриков. Ухарск — ближайший город к моему имению, так что за энергоснабжение в селах тамошняя контора отвечает. Вот пусть и выяснит градоправитель, с чего они третий месяц доехать сюда не могут.

— А потом?

— А потом — расследование, Марина Викторовна. В деревню я наведаюсь, с людьми поговорю.

— А я? — Клюева расстроилась: ну вот как так — расследование, и без нее?

— А вы заниматься будете. Вам вступительные экзамены сдавать скоро. Да и не поможете вы мне тут ничем: вас в Дребезиново не знают, говорить с вами не станут, зато сбегутся на невесту хозяйскую поглазеть. Хотите себя мартышкой в клетке почувствовать?

Марина, разумеется, не хотела.

Звягинцев улыбался, настроение у него явно сегодня было получше. И хотелось улыбаться ему в ответ. Да что там хотелось — улыбка сама на лицо наползала. А еще хотелось, чтобы обнял, как вчера, и не отпускал, хотя бы просто руку на плечо положил. Но, разумеется, ничего подобного любимому начальнику даже в голову не пришло. Снова разговаривал с ней, как с ученицей, а дверь в библиотеку, когда они вошли, оставил открытой. Большой письменный стол стоял едва ли не напротив входа, так что любой мог видеть, что ничего предосудительного в этой комнате не происходит.

Клюева вздохнула украдкой, но тут же отвлеклась на книжные полки. Впрочем, кто бы ей дал любопытствовать? Андрей душу из нее вынул, по пройденному материалу гоняя. Но остался доволен, и то хорошо. А потом коротко объяснил суть нового задания. И в учебнике нужный материал закладками отметил. Причем, не в гимназическом учебнике, а в своем, университетском. Марина аж задохнулась: да она это только читать часа три будет!

Посмотрев на ее скисшую мордашку, Звягинцев рассмеялся и вроде как поблажку сделал, но на самом деле задачу лишь усложнил: отправил ее заниматься в садовую беседку. Конечно, там посторонних книг нет, отвлекаться не на что. Не за птичками же ей наблюдать.

Впрочем, печалилась Клюева больше для виду. К учебе она ответственно относилась и подводить любимого начальника еще и на вступительном экзамене совсем даже не собиралась. А в саду и впрямь посидеть приятно, да и Олег ее там не увидит, если заявится. Об этом, правда, говорить Андрею она не стала: подло это — братьев меж собой ссорить бабскими обидками. Пусть те братья и молочные, а не родные.

Собрав тетради и учебники, сложила их Клюева с полотняную сумку, туда же чернильницу с ручкой и карандаши пристроила, перекинула через плечо, и, заварив себе малинового чаю, спустилась во двор, чтобы пройти в беседку. Звягинцев как раз вывел самоходку из каретного сарая, развернулся, увидел помощницу. И такая улыбка на лице его засияла, что аж ноги подкосились. Вот права была Стеша: кормить мужчин надо! Марина улыбнулась в ответ и помахала рукой.

Беседка тем и была хороша, что из дома практически не просматривалась, разве что из кухни, да и то, если присмотреться. Но кто там в кухне будет в окна выглядывать. Клюева уже почти обогнула высокую шпалеру вьющихся роз, давно не стриженную и так и норовившую раскидать плети на мощеную дорожку, когда прямо перед ней как из-под земли вырос невысокий коренастый мужик. Девушка вздрогнула и отшатнулась.

— Ты что ли невеста барина? — спросил мужик деловым тоном.

— Я-я… — Марина приготовилась бежать.

— Идем, с собаками познакомлю, барин велел, — заявил тот и, развернувшись, зашагал по едва заметной тропинки в сторону от уже видневшейся беседки. Даже не посмотрел, идет ли Клюева за ним.

Собаки? Да, что-то такое вчера вечером за столом говорили. На ночь их выпускают. И лай слышался. Ладно, если что, от дома недалеко, закричит Марина — услышат. Прохор вроде в усадьбе, да и Аграфена. Не бросят же.

Но мужик действительно привел ее к отгороженному участку, за которым спокойно спали два здоровенных пса. Не волкодавы, конечно, но что-то похожее. И знакомиться с ними желания не было. Возникла даже трусливая мыслишка сбежать, пока этот тип на нее не смотрит. Но Клюева себя одернула: негоже будущей сыщице быть трусихой. В конце концов, чтобы преступников ловить, нужно уметь ладить с собаками, они же ищейки.

— Сумку там брось, — кивнул мужик на скамейку, что притулилась у крыльца крошечного бревенчатого домика — от силы на пару комнат, а то и только светлица внутри имеется. Проводник наконец обернулся, окинул Марину придирчивым взглядом. — Зайдешь — на корточки садись. И руки вперед протяни, ладонями кверху. Дашь им понюхать. Они не злые, просто так не бросятся.

— Как их зовут? — Клюева даже загордилась тем, что голос не дрогнул.

— Вон та, пегая, Муська, а бурый — Клык, — ответил он словно нехотя.

— А вас? — прищурилась Марина.

— Геласий я, — буркнул мужик. — За собаками да лошадьми тут хожу. Тут и живу, — он кивнул на домишко.

— А я Марина, — представилась девушка и, чтобы Геласий не подумал, что она время тянет со страху, шагнула к калитке в собачий загон.

Знакомство с собаками прошло на удивление мирно. Псы спокойно приблизились после окрика Геласия, что это свои. Клык даже позволил себя погладить и за уши потрепать, а после облизал. Муська вела себя более степенно: обнюхала Клюеву с ног до головы и отошла. Мол, я тебя запомнила, без нужды трогать не стану.

В беседку Марина шла улыбаясь. А после, погрузившись в чтение, выписывая отдельно важные, отдельно непонятные места — чтобы потом Андрею вопросы задать, не заметила, как пролетело время.

— Госпожа Марина, — робко пискнули рядом, и она даже вздрогнула.

— Радда?

— Госпожа Марина, там Васса спрашивает, будете ли вы готовить для Андрея Ильича. Или ей самой, как умеет?

— Ой! А что, пора уже? — Клюева подскочила.

— А можно вы спешить не будете? — робко попросила горничная. — Я тут посижу с вами хоть пять минут. Что-то меня сегодня Аграфена Денисовна совсем загоняла. Мы хозяйскую спальню для вас приготовили. Я потом Прохора попрошу вещи ваши из флигеля принести. Или Геласия.

— Конечно, — Марина улыбнулась.

Девчонку было жалко — вид у нее и впрямь бы уставший, и на скамью она не села — упала.

— Я думала, вас по всему саду искать придется, а вы так и сидели тут, получается.

— А куда мне деваться? — засмеялась Клюева. — Андрей Ильич задание дал, а он строг, спрашивать серьезно будет. Да и самой мне это нужно. Чем больше знать буду, тем вернее поступлю в университет.

— Ой, вот вы умная какая! В университет! Надо же! И вот так и сидели, даже не прошлись?

— Ну, Геласий меня с псами познакомил, но то еще утром. А потом я и счет времени потеряла — занималась.

— Сад у нас большой, — вздохнула Радда. — Только Федот не весь его обиходит. Там вон, в северной части, вообще все заросло, — и добавила шепотом: — Я там прячусь иногда, когда Аграфена уж больно сердита бывает. Там красиво.

— Я посмотрю, — улыбнулась Марина. — Если, конечно, ты не против, чтобы я твои секретные места исследовала.

— Ой, да что вы! Какие уж там секреты, — отмахнулась девчонка. — Просто никто туда больше не ходит. Там даже плодовых деревьев нет. Раньше, говорят, клумбы были, и колодец, и эта… как ее… ратона?..

— Ротонда? — удивилась Марина.

— Ага, она, — закивала Радда и пожала плечами. — Только я ничего такого там не видела. Ой, хватит мне болтать-то! Побегу, пока Аграфена не раскричалась. Сказать, что вы скоро подойдете?

— Не стоит, — Клюева сложила свои вещи в сумку, но забирать ее не стала — вернется еще, чего зря тяжесть таскать. — Пойдем уж вместе, сделаем вид, что ты меня искала и нашла.

Три дня подряд Андрей носился, как оглашенный, по окрестным полям и лугам, разговаривал с людьми. И постепенно нарисованная им схема пропаж обретала детали.

Баб и девок дребезиновских с появления тумана потерялось семь. Аглайя Марычева, Ефросинья Шапкина — жена беспутного Ефимки… Федора Угольникова — жена деревенского учителя, Катерина Киселева, Дарина Вешкина, Ксения Шикина и Василиса Зуева — крутились в голове имена. И еще мужиков пять.

Это Смиляну не считая.

Горбун-то, говорят, был уверен, что не могла она его бросить ради кого другого, но в деревне считали иначе. Андрей мнению большинства склонен был верить: Смиляну описывали, как красавицу и умницу, а замуж за горбуна она пошла после того, как он вроде ее опозорил. Может, и вовсе силой взял.

Самого Исидора от попытки уйти в болота уберегли, удержали, отговорили, а то, возможно, одним пропавшим было бы больше. Что тоже доказывало: резчик свадьбы той хотел, а значит, мог любыми правдами-неправдами девицы добиваться вопреки желанию Смиляны. А могло и желание быть, кто их там разберет. В любом случае жена Исидора исчезла.

Андрей пообещал себе, вдругорядь навещая Расторгуево, послать о ней полицмейстеру Жимайло запрос с перечислением примет, пусть поищут. Если и правда сбежала — найдут.

Прочие же пропажи так или иначе, всяко, их часть, были связаны со Старой дорогой — так с появления тумана стали звать короткую тропу по насыпи из поместья в Дребезиново. Ею и сейчас пользовались самые ленивые и несуеверные, но исключительно среди бела дня.

Точные места, где несчастные угодили в туман или свернули на болото, Андрею известны не были — свидетелей-то тому не нашлось. Но несколько возможных мест определить все же получилось. Первое — где над Старой дорогой тянулась та самая дубовая ветка из жутких легенд. Второе — чуть подальше, там заливной луг переходил в болото и с промежутком в год утопло аж три коровы. А где коровы провалились, там и люди могли.

Показали место, где норовил кинуться в болото горбун. Но рядом было поле, убирали последние снопы и его заметили. Вытащили. Сильно дрался, кричал, аж за доктором посылать пришлось. После видели, как сидел там под кустом и плакал. Больше в топь не кидался. Андрей удивился: вроде же Смиляна раньше пропала, чем туман появился — о том ему и староста говорил, и еще кое-кто из селян, не считая Прохора. Оказалось, не сильно-то и раньше — по словам свидетелей, от двух до пяти дней прошло после исчезновения женщины. И вот пойми теперь, связано оно с остальными или просто совпало так.

'Ах, друг мой, я, наверное, хочу слишком многого. Или это все люди устроены так, что всегда хотят больше, чем имеют? Но мне так не хватает Андрея! Вижу его только утром, час-полтора, когда он даже не сыщик для меня, а строгий учитель по законознанию — сухой и требовательный. Хотя нет, это я обманываю. Не такой уж он сухой, улыбается мне, подшучивает, но… Только о том законознании мы с ним и беседуем.

Потом еще вечером, за ужином, встречаемся. Но тут больше он с Прохором разговаривает, если тот случится в главном доме, а со мной лишь изредка. Ну, парой фраз может перекинуться. Потом спокойной ночи желает и к себе уходит. Грустно мне от этого.

Давеча, правда нашел чуть времени для меня, решил стрелять поучить. Ох и интересно было! Сыщику то умение надобно обязательно. Да только, видно, совсем я к стрельбе не приспособлена. Как попробовала, так едва не упала — откинуло меня назад. А Андрей поймал, обнял. Стал показывать, как руку держать надобно. И у меня все мысли вон. Где уж тут о стрельбе думать, когда он обнимает.

Или вот магию видеть меня учил. «Смотрите на меня искоса, боковым зрением, Марина Викторовна», — говорит и ладонь мне на щеку кладет, голову мою поворачивает в нужное положение. И руку не убирает. А я уже и не вижу ничего, только тепло его чувствую. Потом, правда, научилась, но позже, уже без Андрея. А еще…

Ой, Мигелито, кому другому ни за что не созналась бы, но тебе скажу. Поселили-то меня в хозяйской супружеской спальне. На женской половине. А Андрей — в смежной. И дверь между ними. Я сначала и не поняла, куда та дверь ведет, но хорошо хоть проверять не полезла. А вот когда сообразила… Сначала маялась, все никак определиться не могла, задвинуть засов или нет. А потом решила: не буду! Я доверяю ему, Мигелито, всецело и не хочу даже в этом недоверием оскорбить.

Заперта эта дверь с той стороны или нет, не знаю. Вообще к ней не подхожу. Есть и есть. Но маетно. И страшит, и сердце бьется, как о том думаю. Знаю, никогда он в ту дверь не войдет, если только беда какая и что-то и впрямь важное не случится. Но словно жду, хоть и нечего ждать. Не смейся надо мной, пожалуйста. Знаю, глупо все это и лишнего себе навоображать пытаюсь, но что мне, кроме того воображения, остается?

Ладно, хватит, не буду больше грустных и глупых сказок этих тебе рассказывать. Тут и без моих переживаний интересного хватает. Взять, к примеру, Таисию. Ее все дурочкой недалекой считают, а мне вот так не показалось. Может, она и глуха от рождения, да только видит, мне кажется, побольше прочих. Я заметила, она за Вассой кое-что исправляет, что та сослепу или по старческому недоумию не так делает. Аграфену Тася уважает, любит даже, а вот горничных не терпит — ни Радду, ни Данку. А все потому, что глухая-то она глухая, да только по губам прекрасно читает. А девки про нее гадости говорят, Раддка особенно, смеются над ней.

Данка тоже на язык недобрая, она и про Груню чего плохого ляпнуть может, и про Прохора, а уж как Раддку поливает, когда та не слышит! У нее один свет в окошке — Андрей Ильич. Прям божество, на землю спустившееся. И самый добрый он, и справедливый, и вообще ни в чем неправ быть не может. Стоит ему не приказать даже — он вообще слугам приказывать не мастак, — попросить, она тут как тут, Радду отпихивает, сама услужить старается. А передо мной лебезит, словно я и впрямь ему под стать. Противно. Еще Олеженька у нее добренький да прекрасный. По мне так вовсе фу!

Так вот о Тасе. Кажется мне еще, что Геласий к ней неровно дышит. А что она — не скажу. Он в главном доме не столовается, еду ему носит Тася, и сдается мне, времени она на то больше тратит, чем по уму надо. Ну, это уже я сплетни придумываю.

А сама, как от них спрятаться, не знаю. И все из-за Олега этого. Вот ведь пакостный мужик! Мне бегать от него приходится. Не жаловаться же Андрею, брат все-таки, хоть и не по крови, росли они вместе. После того, первого, раза он лишь однажды меня запоймал и снова свою песню завел: мол, писать вас хочу, вы моя муза. И руки тянет, зараза. Хорошо, Агафья случилась поблизости, а он ее побаивается. С тех пор, как шаги его где заслышу, прячусь. Знаешь, друг мой, вот когда господин Пьеро говорил, что я муза его, это и льстило, и приятно было, и опасного или гадкого ничего в этом не чувствовалось. А тут прям, как собаке, отряхнуться хочется.

Пообщалась я наконец с обеими дочерьми Федота. Ох, и жалко же девок! Некрасивые они, Мигелито. Вот вроде в каждом человеке что-то привлекательное в наружности найти можно, а на этих девчонок смотришь и понимаешь: не дал бог внешности совсем. А они ведь неплохие. Оксана смешливая да хулиганистая, так и горазда каверзы какие придумывать. А Златушка умная, жаль, образования не получила. Да и откуда бы? Тут школа — четыре класса, потом уже в среднюю в Расторгуево ездить надо, а дальше учиться — и вовсе в Ухарске. Не похоже, чтобы у Федота такие деньги были. Я вот думаю Андрея Ильича надоумить помочь ей как-то с учением. Представляешь, она тайком за книгами в барскую библиотеку пробирается. А я взяла и разрешила приходить и брать что хочет. Надеюсь, Андрей сердиться не станет «за превышение полномочий». Как тогда, помнишь?

Ой, а еще я про Веруньку такое узнала! Гадает она! Да не просто гадает, а, говорят, судьбу менять может. Потому что душа чистая. Приходят к ней девки или бабы, она смотрит их судьбу на воде колодезной, а после начинает всякие хорошие вещи говорить, в чем-то успокаивать, в чем-то хвалить, и вроде как на мысль наводит, как правильно поступать надобно. Вот так судьба и меняется. Потому что Вера людей о хорошем и правильном думать учит. Удивительная она…'

Письмо это другу своему княжичу Володенскому писала Клюева уже четвертый день и собиралась наконец закончить. Потому что назавтра Прохор спозаранку всю корреспонденцию из усадьбы повезет в Дребезиново, а уже оттуда местный почтарь — в Расторгуево. Раз в неделю только дед этот туда выбирался. Если кому чаще нужно, мол, сами и езжайте. И хоть знала, что не обрадуется Звягинцев, эпистолу эту увидев, но собиралась именно его просить конверт Прохору передать. А то ведь опять сплетни поползут. А так, если с ведома Андрея, то, пожалуй, и говорить не о чем будет.

Писала, кстати, на кастанском, как Роза Фернандовна поручила. Потому что факультатив по языку она все же взяла и усиленно перед экзаменами занималась. Его и на вступительном сдавать собиралась вместо аглитанского.

Сам сыщик сейчас как раз с управляющим беседовал и собирался опять по полям скакать, с людьми разговаривать. После первой своей поездки в Расторгуево на самоходке Андрей так ее больше и не выводил — дороги кругом битые да кривые, несподручно на машине. Ездил везде верхом. Марина, когда его впервые на коне увидела, аж задохнулась от восторга.

И так смотреть на любимого начальника радость одна, а тут и вовсе хоть картину пиши. И вроде конек неказистый, не скаковой какой, обычный деревенский — мохноногий да не слишком высокий, не то что Живка, у которого она, и руки подняв, до седла не дотягивалась. А только под всадником он и сам словно горделивее стал, красивее даже. Эх… И почему она верхом ездить не умеет? Вот бы вместе с Андреем проскакать, держась рядом, так, чтобы только ветер в лицо…

— Ты как, девонька, готова? — просунулась в дверь голова Агафьи.

— К чему? — не поняла Клюева.

— Как к чему? — тетка вошла без разрешения, уперла руки в бока. — Обетную кашу варить. Али не знаешь, что праздник нынче ночью?

— Праздник? — Марина совсем растерялась

— Так Купала же. Гулянья будут. А сегодня у нас Аграфена Купальница, вчера уж мы тебя не звали на кухню овес толочь, что тебе в наших посиделках деревенских, а сегодня всем миром варить кашу принято. В деревню идти надобно. Не пойти — неуважение.

— Ой! А я задание еще не сделала! — расстроилась девушка.

— А это что? — кивнула тетка на письмо, и Марина порадовалась, что никто здесь прочесть кастанские письмена не может, даже Звягинцев.

— А это иностранный, — нашлась с ответом. — Мне ведь не только законознание сдавать, другие предметы тоже. Вот, занимаюсь. Только к заданию Андрея Ильича пока и не приступала, — закончила печально.

— Ай, да и успеешь еще. Вот сварим кашу, а там и вернемся. До вечера времени много, на гулянья уж на закате пойдем.

Клюева с сомнением посмотрела на закладки в очередном своде законов и махнула рукой: успеет! И вообще, она в поместье безвылазно три дня уже сидит, имеет право прогуляться.

Правда, сначала заставили ее бабы переодеться: рубаху вышитую нашли и плахту, бусы коралловые, ленту алую в волосы вплели. Марина в зеркало глянула — сама себя не узнала. Вот где достоверность во всей красе! Да в Ухарске она захотела бы, а такой костюм себе достать не смогла бы. Да и красиво оно.

Как и само Дребезиново.

Еще когда проезжали по селу в самоходке, подумалось Клюевой, что деревенька похожа на иллюстрацию в детской книжке. Не то чтобы Марина много деревень видела, но за целый день пути подобного нигде не приметила. А тут все такое цветное, резное, кружевное — хоть сейчас вставляй в старую сказку народную. Сегодня же, осененное праздником, взбрызнутое яркими нарядами снующих вокруг селян, Дребезиново и вовсе выглядело картинкой из шарманки. И где-то вдалеке подчеркивала этот образ развеселая гармонь.

По деревне шли они сначала с Аграфеной под руку, а потом заслышала Клюева разговор позади: Радда над Данкой издевалась, по мелочам всяким в случайную дурость ее носом тыкала, в какую именно, услышать не успела. В праздничный день в праздничной деревне звучало это совсем неправильно и как-то очень обидно. И Данку жалко стало: получается, все радуются, веселятся, а она едва не плачет. Вклинилась между горничными Марина, Данку под руку взяла, Раддку вперед подпихнула, и той пришлось к Груне отойти. И пару слов ласковых Данке сказала.

Той и хватило — разулыбалась, чуть ли не обниматься к хозяйской невесте полезла, принялась рассказывать, как она от первой жены Андрея в лучшую сторону отличается. Но те разговоры Клюева быстро оборвала, неприятны они ей были. Женой Звягинцеву она не была и, скорее всего, никогда и не станет.

Староста клялся и божился, что Андрея звать не приказывал. Конечно, без него никак, а с другой стороны, жили же как-то, хоть оно и лучше с барином-то. О том и говорил, просто Леонтий понял неправильно.

Леонтий краснел, траву мыском сапога ковырял, шапку мял и клялся, что хотел как лучше. И как же без Андрея Ильича? С ним-то правильнее будет. Остальные мужики поддержали, мол, и сами уж думали за барином идти. На том и сошлись.

И затянула круговерть праздника.

Обряды Андрей не помнил, но если зорко следить за окружающими, то и сам не ошибешься. Да и что там следить: как сожгли Ярилу, схватили за руку — уж и непонятно, кто именно. Потащили девок от купального деревца гонять, делать вид, что украсть его собрались.

После мужики силой мерялись: бочки смоляные таскали неподъемные, да не просто так — наперегонки. В потешных боях сходились. А бабы кричали и подзуживали. Смех и гомон стояли над лугом, заглушая цикад и летучих мышей. Костры все еще горели, парни удаль свою показывали: хватали на руки девок да с ними прыгали. Кое-кто и двоих сразу на себе через огонь перенести умудрялся. И Звягинцеву пришлось: с одной стороны Груня на нем повисла, с другой — Раддка. Так и прыгнул, чтобы в грязь лицом не ударить. А хотелось, чтобы не они были, хотелось… Даже жаль стало, что Марину с собой не взял.

Девки утянули Андрея играть в «Ручеек», и так тот «ручеек» тек, что едва не сверзился Звягинцев с невысокого, в сажень всего, обрыва в речку. Ах, прохиндейки! Успел вовремя отскочить, но кто же позволит в Купалье не омыться? Там же его и окатили из заранее припасенной шайки, но парни уже. Вымок с ног дог головы, а тут и в пляску втянули: «Змейка» да кадриль вились по лугу под песни да гармошку веселую. Прохлады уж вовсе не чувствовалось.

Очухался он слегка, когда заходили по небу тучи да за рекой над заливными лугами заворчал груженой повозкой по камням далекий гром. Небо было светлым, с редкими звездочками, поворачивало на рассвет. Андрей зевнул и подумал, что пора уж домой.

До усадьбы дошел Звягинцев бодро, издалека заприметив, что светится неярко окошко кухни. А господские окна были темны. Он вздохнул, подумав, что Марина уже спит. Не объяснили, что ли, что по поверьям в эту ночь спать нельзя? Или пожалели? Хотелось сказать ей многое, обнять, прошептать на ухо, как она ему дорога… Даже разочарование почувствовал, что не случится такого. Во всяком случае, сегодня.

На кухне Агафья с Вассой ели смородиновый пирог, запивая горячим чаем. Озябший слегка Андрей охотно принял от Агафьи чашку, присел на скамью, откусил изрядный ломоть.

— Хорошо поплясали? — спросила Агафья. — А Мариночка что, так устала, что и до стола не дошла? Что ж ты, барин, не сказал ей, что спать негоже?

— Она прежде меня вернулась, к полуночи еще, — приподнял бровь Андрей.

— Да как же ж вернулась? — возразила Васса. — Я жеж спать не клалась, с дому не выходила. А как глазами слаба стала — так слух у меня, что у летучей мыши. Двери не стукали жеж.

— Ой, — отмахнулась Агафья, — слух у нее, как же! Приспала небось. А девочка мышкой шуснула…

Андрей их спор дослушивать не стал. Метнулся к Марининой комнате, постучал тихо. Ответа не последовало, и тогда он воровато приоткрыл дверь. Кровать была пуста и нетронута, лишь учебники разложены на столе. И никого. Да где ж эту дуреху черти носят⁈ Может, к Веруньке на ночь зашла о празднике рассказать и засиделась? Или к Федотовым дочкам? Так те, твердо помнил Андрей, на празднике были.

Он побежал во флигель, постучал в приоткрытое оконце:

— Вера! Вера-а…

Та появилась одетая, но сонная, куталась в шаль, накинутую на плечи. Тяжко беременной ночь коротать.

— Случилось что, Андрей Ильич?

— Марина не у вас?

— Нет, Андрей Ильич, не приходила она. Может, на праздник воротилась?

Андрей готов был рвать и метать. Могла ведь, могла вернуться, прятаться да таиться от него, чтобы продолжать праздновать и после встретить рассвет. Самая короткая ночь в году. Небось городская девочка и не знает, как это — рассветы над рекой встречать.

Что-то ткнулось под колено. Андрей резко развернулся. На него глядел потусторонне-зелеными глазами импер-кун. И рычал. Рык этот горловой вовсе не походил на умильное кошачье мурлыканье или даже сердитый мяв. Так коты рычат от злости или когда право свое сопернику доказывают. А Герострат еще лапой сыщика приложил, спасибо, без когтей. Развернулся и побежал назад к главному дому. Подумал Андрей, к Марине его опять приведет, как тогда с колодцем, а привел в собственную спальню, к комоду, где лежали пистолет и фонарь-«муха».

Звягинцев быстро распихал по карманам и то, и другое — эта тварь пушистая плохого не посоветует. Хотел взять Олега, чтобы в поисках помог, да того нигде не сыскалось: одного взгляда в захламленную комнату хватило, да и в мезонине царили мрак и пустота, ни звука оттуда не доносилось. Впрочем, странно было бы думать, что молочный братец усидит дома в такую ночь, когда все его любови ничего ему не будут стоить и не возмутится никто.

Чем фонариком под ноги светить да следы искать, подхватил Андрей одну из Марининых туфелек да свистнул собакам. Прибежали обе, но сыщик взял Клыка, велев Муське охранять и дальше. Герострат уже растворился в ночи. А Клык обнюхал туфельку, и Звягинцев повел его на дорогу к тому месту, где они с Мариной распрощались. Пес покрутился и след взял. Промчался, пригибая голову к земле, мимо усадьбы, на Старую дорогу, к краю насыпи. И завыл.

Туман обступил со всех сторон в одно мгновение, исчезло все — свет луны, отблески далеких костров у реки. В уши словно вату набили, и криков больше слышно не было. Марина встала как вкопанная. Осознание, что надо выбираться и побыстрее, нехотя пробилось через хмарь — то ли вот эту, вокруг, то ли ту, леденящую ужасом, что изнутри поднималась. Вместе с осознанием пришла злость, окончательно изгоняя страх. Это ж надо было так влипнуть! Захотелось выругаться, но, увы, подходящих слов Клюева не знала. Даже позавидовала мужчинам, которым умение браниться, похоже, дается с молоком матери. Вон, даже всегда корректный любимый начальник в три загиба высказался тогда, во дворе у чокнутого чучельника.

Мысль о Звягинцеве окатила новой волной паники, но в этот раз Марина испугалась не за себя, а за него. Он же за ней в туман полезет! Андрей отцу присматривать за ней обещал, а он ответственный! Нет, точно надо выбираться, причем, самостоятельно.

Девушка сосредоточилась. Вроде она прямо бежала, не сворачивая, значит, можно просто пойти обратно. Что она и сделала. Но через двадцать шагов вокруг оставалась все такая же непроглядная мгла, а нога вдруг провалилась и мгновенно намокла. Не глубоко, но показательно. Болото? Она пошла не туда? Марина вернулась, старательно отсчитывая шаги и попробовала идти под прямым углом к прошлому направлению.

Где-то на шестой попытке Клюева окончательно потеряла ориентацию. Зато внезапно споткнулась о сук — крепкий такой, длинный, вполне годящийся для посоха. Правда, чтобы рассмотреть находку, пришлось ее едва ли не к самым глазам поднести. А еще ощупать — зрение мало помогало ночью в тумане. Хлюпало уже в обоих ботинках, но пока вымокли ноги только по щиколотку. С посохом был шанс не пропустить бочаг и не провалиться еще глубже.

Так Марина и пошла, куда — сама не знала, но упорно себя убеждая, что всему должен быть конец, даже туману. Выберется. Обязательно выберется хоть куда-нибудь, к людям. Мысли о пропавших в этом болоте селянах она старательно гнала.

Сук оказался отличным подспорьем: если бы не он, давно бы болотное «окно» подстерегло на пути. Но до поры до времени Клюевой удавалось их обходить. А потом… Вот она встала на кочку, прощупала путь впереди и обнаружила, что там кругом вода. Вот повела посохом чуть в сторону, и еще, и еще. Вода была везде, не перешагнуть. Если и можно было перепрыгнуть, то в темноте разглядеть, куда именно, не удавалось. А вот Марина повернулась, чтобы вернуться по своим следам, но и там, сзади, твердой земли не оказалось. Исчезла.

Несколько раз проверив путь вокруг и убедившись, что оказалась на крохотном островке, Марина опустилась прямо на влажную кочку. Только теперь она почувствовала, как устала. Интересно, сколько времени она уже вот так бродит? Светает нынче рано, самая короткая ночь в году, но неизвестно, как высоко должно подняться солнце, чтобы пробыть эту толщу мглы.

По телу прокатился озноб, промокшие ноги мерзли, да и отсыревшее платье не грело совсем, противно липло к животу и бедрам. И зачем она Андрею сюртук вернула? Андрей! Господи, хоть бы не полез! Только пусть с ним все хорошо будет! От этих мыслей на глаза навернулись слезы, но Марина даже не подумала их смахнуть. Откинула голову назад, стараясь пронзить взглядом беспросветное марево. Перед глазами плыло — то ли от слез, то ли от усталости. Может, именно поэтому Клюева не сразу поняла, что чернота сменилась странным свечением, совсем не похожим на рассветные лучи.

И вдруг стало видно, что к ней приближается нечто. Огромное, массивное. Горло сдавил спазм, не закричать даже. Вот так она приходит — смерть? А фигура становилась все отчетливее, вот она словно поднялась с четверенек на ноги… Рык Марина узнала — медведь! Зажмурилась с единственной мыслью: «Пусть это будет быстро!». В нос ударил мускусный запах зверя…

Но смерть все не приходила.

— Девица, — задумчиво прозвучал над головой густой звучный голос. — Тебя чего сюда занесло, девица?

Девушка распахнула глаза. В двух шагах от нее, на том месте, где еще недавно прощупывался бочаг, стоял мужчина. Вокруг него туман и мрак словно отступали, очерчивая высоченную мощную фигуру неярким, но отчетливым сиянием. Лицо за ним разглядеть не получалось, но зато в неверном свете поблескивали золотом рассыпавшиеся по плечам длинные волосы. Настоящий богатырь белозерский, о которых сохранилось столько легенд и даже подтвержденных исторических фактов. Впрочем, бывалые люди сказывали, что все богатыри нынче в императорском Медвежьем полку служат.

— Ты кто? — растерянно прохрипела Марина.

— Пересвет я. А ты?

— Марина… Клюева, — ответила машинально, мучительно пытаясь сообразить, почему имя показалось знакомым.

— И как ты сюда попала, Марина Клюева?

Она нахмурилась, вспоминая.

— Кричал кто-то. О помощи просил. Я побежала и… Поскользнулась? Не знаю…

— Не знаешь… — все так же размышляя о чем-то непонятном, повторил этот похожий на медведя верзила. — А кто кричал-то? Мужчина? Женщина?

— Не знаю… Показалось, что вроде мужчина… Но и женщина могла, с таким, ну… низким голосом. Бывает такое.

— Бывает, — кивнул своим мыслям Пересвет. — Значит, за мужчиной своим кинулась?

— Он не мой, — возразила Марина. — Я вообще не знаю, кто это был. Просто люди в тумане пропадают, я думала…

— Вижу, что не твой, — ответил непонятное собеседник. — Только не пропадает здесь никто. Я всех мужчин вывожу. Если только спьяну не утопнут в болоте. Мертвых не вывожу, у них свой путь.

— Да как же всех? — удивилась Клюева. — За последнее время с полдюжины мужиков пропало! Неужели все?..

— Вышли, — кивнул Пересвет. — Я сам выводил. Точно вышли, видел.

— Но…

— Куда — не знаю. Вне тумана они и сами дорогу домой найти могут. Если захотят.

Тут Марина поняла, что зацепила ее еще одна оговорка в словах болотного жителя.

— Мужчин вы выводите, а женщин?

— Если захотят, — повторил и пожал широченными плечами этот странный тип.

— Что, могут захотеть… в бочаг⁈ — голос ее дрогнул.

— Не, — отмахнулся Пересвет. — Жизнь всем люба, как бы Навь ни звала. В жены их беру. Ты вот, девица, пойдешь ко мне в жены?

Клюева замотала головой так, что показалось, та оторвется.

— Нет! Мне вернуться надо. В Дребезиново! Меня ждут там.

— Суженый? — строго спросил Пересвет.

Марина тяжело вздохнула и вдруг призналась:

— Любимый.

Гигант посмотрел на нее пристально, кивнул своим мыслям.

— Это хорошо. Правильная девица. Пошли. Выведу, хоть и тяжело это — по своим же следам.

И руку протянул.

А Марина ее приняла. Сил встать самой с той кочки уже не было.

С утра Андрей заглянул к Марине. Та все еще спала, и будить сыщик ее не рискнул — по медицинским показаниям. А еще потому, что боялся попросту сорваться на непослушную девчонку.

А раз так, лучше потратить время с пользой, наведавшись к Олегу. Хоть и верилось в то с трудом, а по всему выходило, что нельзя молочного братца из подозреваемых исключать. Да он вообще в этом деле в первых рядах. Ну и горбун Исидор еще. Вот только Олег сейчас был ближе: Васса успела насплетничать, что вернулся художник к утру, видно, хорошо напраздновался и без забот завалился спать. Все было ему как с гуся вода, и туман не брал.

Чем больше бранилась на Олега Васса, тем сильнее злился Андрей. Он не верил, конечно, что Марина попала в туман по его вине — вряд ли братец девушек туда толкает, скорее, живописал бы да в кровать заволок или где он там с ними страсти крутит. Но от того не становилось Звягинцеву легче. Руки продолжали трястись, как у пьяного, а изнутри подпирала злость.

Никогда он не вымещал ту на других, старался быть ровным со всеми: и с пострадавшими, и с преступниками. Но сама мысль о том, что Марина могла сгинуть, как прочие, а Олег — оказаться тому причиной, доводила до кровавой пелены в глазах.

Дверь в комнату молочного брата он распахнул чуть ли не с ноги. Внутри воняло краской и несвежей одеждой. И чем-то противным еще: луком, перегаром, рвотой… Причину вони Андрей определить не мог, и оттого злился еще сильнее.

Олег спал. Спал на животе, свесив дебелую ручищу с постели, занавесившись светлыми волосами и всхрапывая. И сколько ни пытался растолкать его Андрей, не вышло. Кипя от ярости, кинулся он в кухню за ведром ледяной воды. А там как ни в чем не бывало сидела над кашей с изюмом Марина и ела, аж трещало за ушами.

— Так есть хочется, словно неделю голодала! — говорила она Агафье, придвигая стакан молока и сыпля туда сахару.

— А вам-то накрывать, барин? — спросила кухарка Звягинцева. — Или в библиотеку принесть? А может, в столовой?

Он сощурил глаза:

— Не зови меня барином. И я не голоден.

Взгляд ножом воткнулся в Марину. Девушка закашлялась. Стала крошить в тарелку ломтик белого хлеба. Руки тряслись уже у нее. Ну, или Андрею так казалось.

Весь пережитый ужас, весь страх за нее хотелось влить в этот взгляд. Чтобы дошло. Чтобы поумнела и не лезла туда, где по-настоящему опасно. Хотя бы до того времени, как получит навыки, позволяющие уцелеть там, где обыватель не сладит.

— Дайте ж вы девочке спокойно поесть, — Агафья встряхнула полотенце. — Да и сами садитесь.

— Андрей Ильич? — пискнула Клюева.

— Завтракайте. А после я желаю получить от вас пояснения.

— Я уже.

— Да что ж вы? Дите голодное! — вмешалась Агафья. — Всю ночь по болоту мытарилась без крошки во рту!

Васса тоже сердито брякнула котелками. После вчерашней отповеди, о которой Агафья наверняка сообщила Груне, та, похоже, решила Вассе вовсе готовку не доверять. Ну, как не доверять? Для собак она сейчас похлебку варила, не для людей. И ладно, вовсе из кухни старую не изгнали, а то б послушались, а он вчера не очень-то соображал, какие приказы отдает.

Андрей дернулся на резкий звук.

— Замечательно, — ядовито отозвался он, заступничество Агафьи игнорируя. — Но убедитесь еще раз, что съеденного вам достанет на целый день. Либо возьмите перекус с собой. Поскольку сегодня вообще из своей комнаты вы не выйдете.

— Да что ж это деется? Да в себе ли вы, Андрей Ильич? — Агафья взмахнула и щелкнула полотенцем, как кнутом. — Чтобы дитятко натерпевшееся так стращать? Еды лишать да в комнате запирать.

Андрей поднял голову: тут еще и заспанная Груня появилась на пороге, на ходу заплетая косу. Глаза у нее тоже были ошалевшие.

— Что ж ты с невестой, как с малым ребенком-то? — спросила она, входя и цепляя Андрея бедром. Спросила тихо, чтобы другие не расслышали.

Но Звягинцеву шлея под хвост попала.

— Моя невеста, — выделил он голосом, — сейчас пойдет к себе и из комнаты до ужина ни ногой. А там я еще и посмотрю, не продлить ли домашний арест. А вы все, — добавил сухо, — по двору осторожнее ходите. С утра под окнами медведь рычал.

— Что-то вы совсем непутевое несете, Андрей Ильич, — нахмурилась Агафья. — Откуда медведь? Я не слышала!

— А я слышал. Кухня просто в другой стороне. А вы ступайте, Марина Викторовна!

— Пусть хоть чаю попьет.

— Чаю ей принесете вместе с обедом. Если я решу, что обед моя невеста заслужила.

— Феодал! — с обидой выдохнула Марина, вскочив из-за стола так, что тарелки зазвенели.

— А еще сатрап и деспот, — кивнул Андрей и добавил тихо и зло: — Извольте в свою комнату уйти.

Марина промаршировала мимо него, ровно прозвучали шаги по коридору, двери хлопнули. Лязгнула задвижка, и наступила тишина.

— Ну и феодал, ну и ладно, — пробурчал сыщик себе под нос, проворачивая со скрипом ключ в замке. Надо бы наказать Прохору все замки в дверях смазать, а то ж не поместье, полное безобразие. То с потолка ливмя льет, то замок скрежещет…

— Хорошо закрылись, Марина Викторовна? — спросил он, входя в свою спальню. — Надеюсь, и эту дверь не пропустили? — задвинул засов, о котором прежде и не вспоминал, понимая, что Марина по собственной воле к нему не вломится. — Не вздумайте открыть, а то не посмотрю на девичью добродетель, войду и выпорю.

Из соседней комнаты не донеслось ни звука: стул не скрипнул, кровать не прогнулась. Помощница молчала, как мышь под веником. Ну, хоть не плачет, ему только ее истерики не хватало. Сам вчера чуть не сорвался. Олегу бы всыпать. Картинки он, видите ли, малюет да барином представляется. Нет бы за домом присмотреть, недоделки до ума довести.

Олег, легок на помине, выполз из комнаты, когда Звягинцев возвращался в кухню — хоть чаю попить, чтобы остудить буйну голову. Разумеется, молочный братец попал под горячую руку. Стоял в одних подштанниках и несвежей распахнутой рубашке, — это когда столько женщин в доме и невеста хозяина еще! — привалившись к косяку, вцепившись красивыми длинными пальцами в крашеное дерево, обрюзгший, помятый, словно ему не под тридцать было, а весь сороковник. Босой, и брюшко свешивалось над гашником. Вторая рука почесывала волосатую грудь. Лицо тоже было опухшим и небритым, с темно-рыжей щетиной, контрастировавшей с длинными волосами цвета солнечных полуденных лучей. И глазами лупал, скотина такая.

Андрей схватил братца загрудки и тряхнул, как грушу. Хотя весом Олег сильно превосходил его самого, но пытался пятиться от озверевшего хозяина, оттого тому удалось протащить художника по коридору до самой прихожей. Злость вела, злость и заставила по-змеиному зашипеть в лицо:

— Ты, жертва страстей, ты мне сейчас все расскажешь! Обо всех твоих бабах! Не то я тебя в Расторгуево в околоток сдам! Как бабника и упыря, что семь девок в болоте порешил и чуть не утопил мою невесту! Твое счастье, что она вернулась…

— Чиво? Кто вернулась?

— Марина!

— Откудовыа-а⁈ — Олег смачно зевнул. — А она шо, пропадала? — и с трудом сфокусировал взгляд на сыщике. — Андрюш, ты чего? Я только утром пришел и спать сразу увалился. Какие бабы? Они ж все там, в лесу…

— Ах ты скотина блудливая, барин самозванный! Привык на всем готовеньком ни хрена не делать, только девок портить! Дрова колоть будешь, коров доить… Уж я тебя!..

— Андрюша!..

Олег попытался вырваться и отползти еще дальше, но куда там! Звягинцева несло.

— Нахрен из дому прогоню! — он еще раз хорошенько встряхнул молочного брата. — Где твои бабы?

— Т-там! — Олег пальцем показал вверх и в сторону лестницы в мезонин.

Обрюзгшее от недосыпа и неумеренности лицо отразило панику.

— Чего? — пришел черед опешить Андрею. — Ты их там прячешь? Что, на чердаке? Проще же прикопать в подвале…

Олег побелел.

— Ан-ндрюша… Может, водички? Я их не прячу, я их ваще в доме не держу. Картины там, — и стал грузно подниматься по лестнице, тихонько стеная: — Ну как ты мог обо мне такое подумать? Я их ваще не неволю! А что спелыми яблочками в руки падают, так даже не волшба — доля моя такая, я тонкая ранимая душа, художник…

— Заткнись, мазила! — прошипел, пиная его в спину, Андрей. — Шибче двигайся, а то чуть ползешь.

Мезонин оказался тесным и очень светлым. И ужасно захламленным. Старые перемазанные краской халаты, грязные палитры, мольберты, холсты всех размеров, развернутые лицевой стороной к стенам, мятые тюбики с краской, кисти, сунутые в растворитель или раскиданные как попало. Творческий беспорядок, от которого аккуратного Андрея буквально затрясло. И тяжелая вонь масляной краски и сурика.

Чуть ли не строевым шагом пройдя мезонин насквозь, он отворил окно на другой стороне. Потянуло сквозняком и садовой свежестью.

— Вот, — Андрей положил список пропавших на край деревянного сундука. — С кем из них ты имел дело? Давай о каждой и поподробнее. И о каждом, если присутствуют ревнивые мужья.

— Я? Да никогда! Ты меня плохо знаешь!

— Беда в том, Олежек, — очень тихо процедил Андрей, — что я знаю тебя очень хорошо. И страшно жалею, что матушка тогда проявила участие и уговорила отца дать тебе свою фамилию.

— Жестокосердное ты существо, Андрей, — Олег вздохнул, осуждающе покосился на Звягинцева, двумя пальцами взял список и глянул на него искоса, как на гадюку.

— Феодал, — подсказал Андрей сладко.

Услышать подобное от Марины было обидно, но не показывать же, да еще братцу.

— Феодал, — печально согласился Олег и тут же обаятельно улыбнулся.

Возможно, на барышень такая улыбка действовала неотразимо, но сыщик барышней не был. А вот безжалостным он сейчас точно был, а потому собирался вытрясти из братца все подробности его амурных похождений. Видит бог, не выйдет тот из мезонина, пока во всем не сознается, не выпустит его Андрей.

Марина сама не знала, какая вожжа попала ей под хвост. Только решение Андрея наказать ее было таким… Даже не в несправедливости дело, а в глупости, наверное. Понятно, он испугался. Кто бы не испугался? Он же слово дал, что за ней присмотрит, и, получается, не сдержал. И наказал ее он не от логики холодной, а от чувств. Поддался страху и злости. Не на нее, на обстоятельства. Потом пожалеет, в этом Клюева не сомневалась.

Вот когда Пересвет тряс ее, как куклу какую, там чувства те же были. И тоже страх за неисполненное. Он ведь тайну свою хранить обязан, а она, дуреха, влезла. И злился оборотень. На нее поначалу, а потом… тоже на обстоятельства. Но у него хоть повод веский был. Шутка ли! Сколько веков он жил незаметно, дело свое делал так, чтобы и внимания никто не обращал, а тут она: а я теперь все про тебя знаю! Как не убил-то? Хотя, не убийца он совсем — хранитель. И не тайны какой — всего Белозерья.

Сейчас, отдохнув и осмыслив уже на трезвую голову все, что произошло с ней в тумане, Клюева наконец поняла, во что вляпалась. Да, клятву она дала и рассказывать никому о том, что узнала, не станет. Но как дальше-то с этим знанием жить? Теперь ведь, что бы ни происходило, будет она оглядываться на свое видение и выводы делать совсем не такие, как любой другой на ее месте.

Взять хотя бы зимнее расследование. Для нее же просто аксиомой являлось, что импер-куны — достояние империи. А теперь вот понимает, что не столь уж ценны были те котята, и искали их с таким рвением потому, что никто знать не должен, в чем разница между вторым и третьим поколением.

А Герочка… Разум у него человеческий? Выходит, так. Только как же вышло, что Сергей Ланской матери его отдал? Это ж не просто друг, это помощник и советчик. Или не знал? Может, потому импер-кун к Звягинцеву прикипел, что бездельным быть не хочет? А Андрей, кстати, правильно поступил, что дареного котенка отдал. Не был бы тот ему вторым Геростратом — обычный кот, чуточку разве поумнее, может.

Вернувшись мыслями к любимому начальнику, Марина вдруг хихикнула. Он ведь решил, что над ней сыронизировал: «Не вздумайте эту дверь отпереть, а то не посмотрю на девичью добродетель, войду и выпорю». А она про ту дверь и не вспомнила, когда засов на коридорной задвигала. Вообще забыла. Получается, Андрей был уверен, что она от него запирается. Добродетель свою бережет, м-да…

Почему это казалось таким смешным, Клюева и сама не знала, но вспыхнувшая в первый момент обида да и злость на Звягинцева окончательно растворились в удалом каком-то веселье. Хотелось устроить что-то… провокационное! Не ругаться с сыщиком, а обсмеять его, чтобы сам понял, насколько неправ. Чего вот у Андрея не отнимешь, так умения над собой посмеяться. Иногда.

Думала девушка недолго: сам научил, как из запертой комнаты выходить, лишь бы ключ в дверях оставался. Сам же и оставил. Отчего-то это показалось особенно смешным, и Марина, чтобы не выдать себя, упала на кровать и уткнулась носом в подушку, давясь смехом.

Звягинцев в коридоре ругался с Олегом, пришлось выждать. Но вот мужчины поднялись в мезонин, и Марина за считанные минуты освободилась из плена. И чего Андрей на замок ругался? Нормально он открывается.

Прямо перед дверью, широко распахнув глаза, стояла Радда.

— Ничего себе! — пискнула, увидев Клюеву.

Та лишь плечами пожала.

— Выпустил? — улыбнулась Агафья, когда Марина зашла на кухню.

— Не-а! — весело отозвалась та. — Сама вышла. Зря что ли он меня учил год почти. Небось и не думал, что настолько впрок наука пойдет. Чем помочь-то?

— Поешь сначала, — отмахнулась Агафья, наливая девушке молока.

Пока перекусила, как раз и опара подошла. Любила Клюева тесто месить: оно же теплое, живое, откликается на каждое движение. Словно силой делится. Конечно, пришлось рассказывать о своих приключениях, да только не стала Марина распространяться. Все просто: попала в туман, направление потеряла, шла, шла, пока Герострат ее не нашел и не вывел. А больше никому знать не нужно. Зато о том, как выбиралась из комнаты, поведала. Ох, и смеху было!

И именно этот момент Звягинцев выбрал, чтобы их навестить. И сразу же на Агафью вызверился! Да только она-то при чем? Чтобы Марина позволила на невинную женщину напраслину возводить⁈ К тому же показалось, что взбесило Андрея еще и их веселье, хоть и не знал, из-за чего оно. Словно поддых ударило: это что, он снова, как зимой, давить на нее начал⁈ Опять каждая ее улыбка бесить его будет⁈ Ну уж нет!

— Вы, Андрей Ильич, себя недооцениваете, — пропела со смешком. — Хорошо вы меня учили. Что уж там газету под дверь подсунуть да ключик вытолкнуть? Не велика наука, чтобы я ее не усвоила.

Сыщик, уже открывший рот для очередной отповеди, словами захлебнулся. С минуту смотрел на нее глазами ошалевшими, а после расхохотался. Вскинул руки в примирительном жесте.

— Все, Марина Викторовна, уели вы меня! Каюсь, не прав был, недооценил вас, да и повел себя неоправданно жестко.

Марина благосклонно кивнула. А что? Извиняется? Так и она не станет нагнетать, ни к чему.

— Вину свою признаю. И надеюсь, вы согласитесь мне поведать, зачем же вас среди ночи на болота понесло.

— Конечно. Агафья Панкратовна, я тесто вымесила, дальше вы уж без меня, — улыбнулась она кухарке. — Пойдемте, Андрей Ильич, расскажу вам, как дело было.

Звягинцеву досталась более подробная версия ночных злоключений, но и ему Марина не обмолвилась о Пересвете. А то ж сыщику слово скажи — он из него десять вопросов совьет и на каждый ответа потребует. Причем, началось подобное издевательство с самого начала, они еще и с крыльца не спустились.

— Так камень или толкнул вас кто? — вцепился Андрей в рассказ о том, как Клюева с насыпи заскользила.

— Не знаю я! — Марина головой тряхнула. — Меня как под ногу ударило, я вперед смотрела, чтобы не упасть, не оборачивалась. Пыталась остановиться, но куда там. Дело же секундное. Я в туман влетела и на четвереньки упала сразу.

— А удар какой был? Резкий, будто кинули и отскочил камень, или более продолжительный, словно толкали чем?

Девушка задумалась, покачала головой.

— Нет, Андрей Ильич, не могу сказать. Не сильный, больно мне не было, но и хватило, чтобы равновесие потерять. Скорее, даже толчок, а не удар. Вот вы сейчас сказали, и я подумала, что от камня больнее было бы. И сильнее.

— А давайте-ка мы с вами не в беседку тогда сходим, — положив руки ей на плечи, сыщик развернул девушку перпендикулярно пути к цели, лицом к воротам, — а глянем еще разок на следы. Глядишь, и разберемся в этом вопросе.

Марина лишь глаза закатила. Впрочем, лучше пусть об этом спрашивает, чем подробности о ее блужданиях в тумане. Хотя и самой ей интересно стало.

Всю ночь Андрею снились кошмары. Гонялся он за медведем по лесу. Тот рысил на толстых лапах, оглядывался мордой бесстыжей, ревел, а на голове у него отчего-то круглая медвежья шапка была с аграфом, и закрепленное им перо цапли так покачивалось, точно Андрею подмигивало. Пробудился он поутру вроде как от рева медвежьего, высунул в окно ружье заряженное и выстрелил наугад. С шелестом посыпались с кустов сирени листья и капли дождя.

Вокруг все было серо и мокро. Обложные тучи занавесили небо точно застиранным, потерявшим первозданную белизну бельем, дождь кипел, пузырями вздымаясь на лужах, и наружу ну никак идти не хотелось. Даже если оседлает Андрей Гнедка, поднимет, как по тревоге, Геласия и прочих мужиков, какая в такой день охота? Да и промокнет весь, никакой плащ не спасет. А самоходка застрянет где-нибудь на бездорожье. Подождет еще день медведь, не окочурится. К сожалению.

Хотелось снова в кровать, под теплые одеяла, босые ноги мерзли на полу. Звягинцев собрал волю в кулак и принялся одеваться. Лучше на кухню выйти, где от горючих камней уютно и тепло.

Позавтракав, он постучался в двери Марины. Та вышла, скромно опустив глаза, в домашнем платье и пушистых пантуфлях.

— Ну что, Марина Викторовна, — Звягинцев взъерошил волосы. — Погода такая, не приведи господи. Так что завтракайте — и самое время нам за юридическую науку браться.

Девушка украдкой зевнула, прикрыв рукою рот.

Сошлись они в библиотеке. Дождь сплошным потоком тек по фартанским, в пол, окнам, загораживая сад, гром гремел и порыкивал, и молнии резким светом озаряли полумрак.

Данка внесла поднос с печеньем и чашками, самовар, а Раддка — свечи и керосиновые лампы. Первая, глядя на Андрея едва ли не влюбленно, осведомилась, чем еще барину полезной быть может. Ему аж неловко стало. Отмахнулся и отпустил девок. Раддка косилась недовольно.

На низком столе рядом с диваном сыщик разложил учебники, графики и схемы, поставил письменный прибор. И опустился в кожаное темно-зеленое кресло, дожидаясь, пока ученица разложит свои тетради.

Разбирали они Карфагенский статут, пункт о преимуществе вольного труда над рабским, и Звягинцев оживился, объясняя Марине, почему в Белозерье ни рабства отродясь не было, ни крепостного права, как в иных странах на западе, и как то влияло на экономику и науки. Азарт в синих глазах Марины прибавлял ему красноречия. Делал он еще короткие перерывы, рассказывая веселые истории из своей университетской жизни и юридической практики известных личностей. Иногда то были сущие анекдоты, поучительные и весьма смешные.

Подле терлась Раддка. То чаю подносила, то пирожков с черемшой и капустой. Горячего чаю в такой день выпить было приятно, но уж больно мельтешила, иногда в самый неподходящий момент, когда он уже готов был приобнять Марину, склонившуюся над толстым учебником, лежащим на коленях. Бледное лицо ее было внимательным, пряди вились вдоль висков, толстая коса падала на грудь. И Андрею хотелось обнять ее и защитить от всех бед.

А тут горничная шасть да шасть, то дверью заскрипит, то глазками стрельнет… Надоела!

— Ой и складно вы все объясняете, Андрей Ильич, — закатила Раддка черные с поволокой глаза, когда он уставился на нее недобро, — даже я все поняла.

— Радда, милая моя, — произнес Андрей ледяным шершавым голосом, — приберитесь в спальне моей, там пыли намело, только к ружью не прикасайтесь, опасно. Ясно вам?

— Да что ж тут неясного? — она как-то сразу напружинилась, покраснела и из комнаты выскочила.

— Что ж вы, Андрей Ильич? — попеняла Марина. — Она ж со всей душой.

— Половицами скрипит, раздражает, уж простите, Марина Викторовна. А не поесть ли нам пирожков, пока горячие?

Ведь в самом деле загонял девочку этой юриспруденцией. Он широко зевнул, глядя на окна — дождь, казалось, припустил еще сильнее. Вот как медведя полевать-то?

Марина охотно взялась за пирожки. Вот ровно как доктор прописал: хрустела поджаристой корочкой, прихлебывала чай. Андрей и сам с удовольствием пил горячее, раздумывая, не отправить ли исполнительную Данку печку внизу растопить. Или как-то Таисию под это припрячь, если объясниться получится? Все одно только шарится по дому каменным статуем, аж пол под ней ходит, и лишь на мужицкую работу годна.

— Ой, Андрей Ильич, — на минутку отвлеклась от пирожка Марина, — вы ж мне так и не рассказали тогда, что делали в Расторгуево. Как расследование вели?

— Там не вел, — улыбнулся он и стал рассказывать, как посылал Осокину телеграмму на пятьдесят слов да как пялился на него начальник почты, ту телеграмму принимавший. Посоветовал все «зпт» и «тчк» выкинуть, чтобы дешевле вышло. И пожелал удачи в сложном предприятии. В самом Расторгуево электрики тоже не всегда торопились дело делать, а деревня не такая уж и маленькая, аж со станцией.

О расследовании и части своих выводов Звягинцев Марине тоже рассказал. Знал он за собой особенность: если с кем сложным и запутанным делом поделиться, оно лучше в голове укладывается и логику выстроить проще. Собственно, так и в книгах было, да хоть у того же доктора Григгера — всегда при частном сыщике имелся расторопный и (глуповатого Андрей пропустил) заинтересованный помощник, на котором сыщик оттачивает свою логику и выводы по делу. Ну и улики тот ему помогает собирать или отстреляться по нужде.

— Кстати, Антон Силантиевич собирается нас новой книгой порадовать, не определился пока только с героем. Но обещал, будет бомба. Я для вас о новой книге похлопочу и перешлю… во Властинец.

Он глубоко вздохнул. Показалось Андрею, необходимость уехать и Марину не радует. Или в ее печали ливень был виноват? Даже в сад не выйти. Скучно в деревне при дожде.

Она помялась, пожмякала руками платье:

— Андрей Ильич, я… Вот что. У Федота, садовника, одна из дочек, Злата, умная дюже. Ей бы учиться. В гимназию поступать или хотя бы в реальное. А у Федота столько денег нет, да и связей. Тем более в пансион ее послать. Я бы… если можно… просила бы. Очень умная, правда! И… вы не сердитесь только… я ей книги из библиотеки вашей брать разрешила. Если вы «Землеописание шинджурское и иных стран на восходе» путешественника Поликарпа Рестроф искать станете, так не пугайтесь. У нее оно. Прочитает — вернет.

И уставила на Звягинцева синие огромные глазищи. Ну вот и как ей отказать, коли так смотрит? Как на божество.

Андрей неловко засмеялся.

— Как будет время, приводи Злату в дом, я ее проэкзаменую, и, если вправду умна — определить в Ухарске в учение помогу.

Марина подскочила, словно ребенок, в ладоши захлопала. И точно просияла изнутри. Такая она нравилась Андрею куда больше, чем вчерашней язвой. Хотя, будь она дурочкой безответной, он и внимания не обратил бы, не потянуло бы к такой. Он хмыкнул, а ведь станет супругой — любой придется терпеть. Ну, до того далеко, а может, вовсе нереально. Мало ли что пять лет разлуки с их чувствами сделают. Если у нее к нему они вовсе есть.

— Так о чем мы говорили?

— О помощнике сыщика, — улыбнулась с легкой ехидцей Марина, — который помогает отстреляться. А я так вовсе стрелять не умею.

— Да, неудачный у нас первый урок вышел. Хотите продолжить? Сыщику оно и необходимо, если вы всерьез намерены поступать на юридический факультет и по следственному делу специализироваться.

Она аж подпрыгнула, вспыхивая возмущением. И Андрей, пряча глаза, чтобы девочка смеха в них не заметила, сказал, что стрелять ее непременно научит. Только в сад сейчас не выйти, погода уж больно неподходящая.

— Да и сила в руках нужна. Вам же не дамский «мопс» выдадут, а настоящее служебное оружие. Пойдемте вот.

Он завел Марину в гладильную комнату. Дождь громко стучал по крыше, в единственное небольшое окошко душной зеленью лезли плети малины, точно мечтали укрыться от непогоды. Пахло свежим бельем и мылом. Андрей поставил керосиновую лампу на бочку в углу.

Марина с интересом огляделась.

— Мы тут будем стрелять?

Андрей сдержал фырканье.

— Мы тут будем иначе тренироваться.

Он оглянулся и нашел глазами утюг — древний, чугунный, без горяч-камня или пара, обыкновенный угольный, тяжелый, как ядро пушечное. Его давно бы следовало выкинуть, да рачительная Груня, видно, приберегла на черный день. Когда или магия закончится, или электричество отключат. Андрей взвесил на руке ржавое чудовище: сгодится.

— Итак, встанем, Марина Викторовна. Спина прямая, ноги слегка раздвинуты, правая чуть вперед, — он ступней чуть подвинул ее ногу, встал у Марины за спиной.

Она задышала часто, то ли от испуга, то ли от предвкушения. Хотелось обнять ее, прижать к себе, провести костяшками пальцев по нежному абрису щеки, поцеловать тонкую шею под косой, зарозовевшее ушко. Звягинцев едва сдержался. Нельзя, напугает же, ребенок совсем. Прикрыл глаза, и почему-то перед внутренним взором встали разметавшиеся по подушке золотые локоны Альбины.

«Совсем сдурел, Звягинцев!», — мысленно рявкнул он на себя и отступил на полшага.

— Спину прямее. Правую руку вытяните горизонтально на уровне плеча, — он приподнял локоть Марины чуть повыше и проверил правильность позиции. — Представьте, что у вас в руке пистолет. Прищурьте левый глаз и вообразите, что вы так аккуратненько жмете…

— На курок?

— На спусковой крючок. Плавненько, выдыхая. И запомните это ощущение. Готовы?

— Ага.

— Спокойнее, спокойнее, не напрягайтесь, — он словно с котом или маленьким ребенком разговаривал. А что? Рычать инструкторы будут в университетском тире. Так на них лопухов-студентов море разливанное, и каждого проинструктируй да пристрожь. А тут можно с толком и расстановкой объяснять. — И рука с пистолетом должна быть продолжением вашего глаза. Куда смотрите, туда и стреляете. Главное, чтобы не дернулась она.

— А пистолет вы мне сейчас дадите для тренировки? — с умоляющим взглядом обернулась к нему Марина. — Хоть незаряженный…

— Револьвер. Нет, сейчас не дам. Позже, когда погода переменится и время будет, в саду постреляете. А пока надо руку натренировать, тут не великая сила, но надобна. А то как дернется рука ослабев — так и пуля в молоко. А оно нам надо, Марина… Викторовна?

Она по-детски замотала головой, светлое облако волос вокруг головы тряхнулось. До чего же она была сейчас хороша и мила!

— Будем руку тренировать.

И он сунул Марине угольный утюг. Тот и для Андреевой руки тяжеловат был. А Маринина так и вовсе опустилась. Она охнула.

— Верните руку в то же положение, Марина, и держите сколько сможете, — дал инструкцию Андрей. — После утюга револьвер вам пушинкой покажется. Конечно, надобно, чтобы вы не просто тяжесть держали, а поднимали вверх-вниз, как гирю малую, но гирь тут нет, да и в Расторгуеве, боюсь, не найдутся. Они для силачей все больше цирковых и спортсменов.

Марина пыхтела, сопела, губы грызла, но утюг держала.

— Андрей Ильич! — сбежала по паре ступенек в гладильную Раддка. — Там вас Прохор Денисович дожидаются по важному вопросу.

— Марина, держите. Я сейчас, — и пошел следом за горничной. Та вертела бедрами, оглядывалась, и виделся в ее глазах Андрею некий призыв. Который он из головы выкинуть поспешил, отправил Раддку прочь, и в кабинет к Прохору вошел.

Управляющему вздумалось ремонт обсудить. Ну в самом деле: дождь пошел и с крыши полило прямо в комнату. Хорошо, кровать отодвинули, постель просушили. А сквозь дыры в потолке, Геростратом проделанные, так и льется — тазы подставлять не успевают. Прохор хотел на чердак подняться, да только по мокроте да темени Звягинцев там шариться отказался. Да и выйти в оба крыла можно было только из мезонина, а там сейчас Олег творил. Ну его, связываться. Потом глянут, когда его не будет.

Пока же порешали, что и сколько понадобиться может да кого звать на работы. Опомнился Андрей не сразу. Да еще и погода эта, делающая голову дурной. Только когда стрелка часов со скрипом провернулась и кукушка откуковала, что ей положено, вспомнил Андрей о Марине и в гладильную побежал.

Марина все еще держала перед собой на вытянутой руке проклятущий утюг. И не заметно было, чтобы его выпускала. Держалась из последних сил: колени дрожали, руки тряслись, но девушка не сдавалась. Силой пришлось разгибать сведенные судорогой пальцы, чтобы отнять у нее неподъемную чугунину.

— Марина, что ж вы творите⁈ — шепотом орал Андрей, обнимая невесту за талию и прижимая к себе — сама стоять она, похоже, уже не могла. — По уму надо было. Устали — дайте мышцам расслабиться. Я ж вас тренировал, а не собирался угробить тем утюгом!

— Но вы же… но вы же сказали… — девушка едва ли не плакала, повисая тряпочкой на Андрее.

— По уму, а не только по приказу! — он испытывал одномоментное желание расцеловать дуреху и разорвать на клочки, кусочки и тряпочки, чтобы не доверяла так слепо и действовала по логике и уму, не терзая себя. Усадил Марину на табурет, и она застонала, заерзала, поворачиваясь боком и морщась. Похоже, вчерашняя скачка тоже даром не прошла. — Руку из рукава вытащите. Быстро!

— Ч-что? — она вспыхнула.

— Мне самому вас раздеть? — зашипел Звягинцев. — Тогда вам завтра же за меня замуж выйти придется! Быстро, я сказал!

Марина покраснела, кажется, вся, принялась неловко расстегивать мелкие пуговички на груди. До конца не дошла, поэтому вытаскивала руку с трудом, едва не плача. Андрей отвернулся, стараясь не смотреть на обрисовавшую девичью грудь тонкую нижнюю рубашку. Наконец Клюева из рукава выпуталась, но это усилие, похоже, оказалось роковым — рука упала плетью. Сыщик, шипя, принялся растирать плечо девушки, не позволяя выдернуть руку и не обращая внимания на гримасы боли и смущения.

Марина смотрела, как Андрей сажает в седло Радду — совсем как ее саму два дня назад, и зверела. Вот вроде правильно все, по уму, по совести — девушке к матери надо, и сыщик туда же направляется. Но все равно от мысли, что станет ее обнимать так же, как невесту обнимал, становилось тошно. Но не показывать же!

Любимый начальник легко взлетел в седло, и Раддка тут же постаралась устроиться поудобнее, развернулась, взмахнув косой, едва по лицу Андрея не ударила этим богатством. Он поморщился, но тут же с любопытством бровь приподнял.

— Чем это пахнет, Радда? Запах странный, вроде знакомый, но не вспомнить. Приятный такой.

— Травы, — отчего-то недовольно произнесла девчонка. — Матушка моя Бажена научила, чтобы волосы блестели и расчесывались легче, — и плотнее к всаднику прижалась.

Звягинцев хмыкнул, выровнялся, отодвинулся, насколько седло позволяло, и тронул коня.

— Вот ведь подлая девка! — ругнулась стоявшая рядом Аграфена, недобро глядя вслед отъезжающим.

— Радда? — удивилась Клюева.

О Радде как раз она плохо не думала, жалела ее. Красивая она девчонка, но ее ли вина в том? И так по жизни досталось — сирота горемычная. Кабы не Бажена, глядишь, в приюте бы мыкалась среди других таких бедняг, хоть и на государственном воспомоществовании, а все одно без родни. А вот почему Андрей на Раддку злится — другой вопрос. Уж не потому ли, что нравится, да совесть романы крутить при живой невесте не позволяет?

— А кто еще? — отозвалась Груня. — Вертит перед мужиками хвостом, то приваживает, то отталкивает. А сама — лентяйка криворукая. Давно бы ее со двора погнала, да Бажену жалко. Год уже терплю дуру в усадьбе, никакого с нее толку. И чего вот она на Андрейку теперь нацелилась, когда ты рядом? Ни стыда ни совести. Благо, барин-то мужик порядочный, не позарится. Да и ты ему милее.

Марина в последнем все еще сомневалась, несмотря на уверения Аграфены.

Так уж вышло, что поговорили они вчера. Баня — располагает. И прав оказался Андрей Ильич. Груня — она хорошая. А что не сразу приняла, так то и понятно. Узнала Клюева много нового о бывшей супруге любимого начальника. Вот дура-то! Барыней она здесь сидела. Тьфу! Еще и недовольна была, Данка ей не красавица, чтобы прислуживать. Как, вот как мог Андрей на такой жениться⁈ Он же сам простой совсем. И в Ухарске-то не чинился, а здесь и вовсе иногда как ляпнет, так смех разбирает — деревенские и то не такими словами простецкими говорят. Да ему и самому смешно — глаза блестеть начинают.

А Груня его любит. Как брата. Оттого и переживает, оттого и на Марину косо смотрела поначалу. Есть ей за что его любить. У них с Прохором еще четверо братьев и сестер было, да только лет двадцать назад пришла с болот лихорадка злая. Сильно она тогда народ в Дребезиново проредила. Если бы не Илья Родионович, могло бы и вовсе село обезлюдеть. Привез он тогда сюда доктора Григгера. А тот ведь волшебник настоящий.

Аграфена бы тоже не выжила, если бы не он. Лежала, горела, себя не помнила. И так тоскливо и страшно было. А Андрей за правило взял приходить и книжки ей читать. То учебники свои школьные, то просто истории разные. Она и шла на его голос, чтобы совсем в бред не скатиться.

Олег тоже приходил, только книжки ему не так интересны были. Он сам все сказки придумывал — глупые совсем или страшные. И рисовал к ним картинки. Больше ничего ему и не надо было. Но рассматривала те картинки Груня уже потом, когда поправилась, а больной ей с них никакого интереса не было.

Это было давно. А тот украденный поцелуй — чуть позже. И было Андрею тогда шестнадцать лет. Дурной еще. Утверждался. Да, перед Олегом. Да перед той же Груней. Она, когда о том рассказывала, улыбалась светло. Словно о детях говорила. Да и разве не были они детьми — что Андрей, что Олег, что она сама?

А вот потом, когда Илья Родионович в первый раз сослал сюда Олега… Может, если бы Андрей рядом был, сложилось бы все иначе, а так… как вышло, так вышло. Груня как раз реальное училище в Ухарске закончила, только домой вернулась, расцвела. Парни за ней табунами ходили, а она все выбирала. Никто ей по сердцу не был. А тут — Олег. Солнечный мальчик. Он и сейчас мог бы быть хорош, кабы не обрюзг от пьянок своих, а тогда, как увидела его Аграфена, так и пропала.

Вот только он-то ее, как с детства повелось, сестренкой считал. Ее, не других. Девки на него вешались, а он и рад был. Груня страдала. За полтора года отказала всем видным женихам. Родители ее не неволили: шутка ли, четверых потеряли, пусть хоть двое оставшихся счастливы будут. Но ведь и с этим не срослось: Прохор, как жену и ребенка похоронил, ходил чернее тучи, ни на кого не смотрел, лишь в дела вгрызался, в барской усадьбе пропадая.

Скандал разразился, когда Аграфена поленом сына старосты погнала. Тогда еще не Архип Федосеевич головой в деревне был, дядька Лука. Пришел к ней Филимон Лукич, спросил чин по чину, согласна ли она, чтобы он сватов прислал. Груня отказалась. Ну, а дальше — классическое «а куда ты денешься брюхатая». Вот только поленницу не учел, ну и получил по голове первым, до чего дотянулась. А там и по хребту, и по рукам. Тут на крик родители подоспели. А еще неподалеку Олег случился. И добавил — никто и слова сказать не успел.

Вот вроде и ни причем была девушка, а староста все равно обиделся. И родители такого прощать отчего-то не хотели. Хорошо хоть в усадьбе к тому времени брат управляющим стал, а отец с матерью в село перебрались. К Прохору Груня и подалась: в господском доме всегда дел невпроворот, рук не хватает.

Вот как-то чаевничали они вечером на кухне вдвоем с Олегом, тот и спросил, отчего подруга всех женихов гоняет. И что в том странного: любый к ней не сватается, а за другого и идти ни к чему. Ну, и начал Олежек выпытывать, кто ей люб. А она и ответила. Он встал и молча ушел в свою комнату. Груня всю ночь проплакала. Да и не только ту. Недели две Олег как видел ее, спрятаться или утечь подальше спешил. А потом подстерег в саду.

Ох и красивые слова он говорил! И что и представить не мог, что такой девушке понравится, и что и думать боялся в ее сторону, лишь вздыхал тайно. Закружило, заполонило, ослепла Груня от счастья. Только недолгим оно оказалось: приехал Илья Родионович, посмотрел на Олега и велел тому собираться, во Властинец ехать, учиться уже там, под присмотром Андрея.

Им бы барину в ноги упасть, благословения просить, но Олежек иначе решил: вот выучится, он, станет великим художником, разбогатеет и Груню к себе заберет. Тогда и поженятся, и в Фартиж уедут, где великим художникам самое место. И она верила. А потом ждала.

Вот только не вспомнил Олег о своих обещаниях спустя почти три года. Он и Груню-то не сразу вспомнил — поначалу прошел мимо, не поздоровался даже. Впрочем, тогда все нервно происходило: супруга Андрея нос морщила на все, что ни предлагали, едва не плевалась, сам молодой барин зол был, хоть и не на Прохора с Аграфеной или еще кого из усадьбы, а на общую жизненную несправедливость. Да и Олежек психовал, что снова его в поместье сослали.

Андрей уехал в тот же вечер, супружницу свою увез — скандал она закатила, все ей не так было. Олег запил и не просыхал больше недели. Потом только Проша его в чувство привел. Проспался ссыльный Звягинцев, собрал свое барахло художественное и ушел. Три дня его не было. На второй пришла в поместье на работы Ксюха, молодая вдовица — довольная, сияющая вся, да и обрадовала, что барин у нее ночует. С тех пор так и повелось: то пил, то шлялся по доступным бабам деревенским Олежек и все барином представлялся.

Груня поревела, конечно, но дурой она не была, прощать подобное не собиралась. Как-то раз Олег, просто мимо проходя, притянул ее к себе за талию да и поволок в свою комнату. Насилу отцепилась. А тот еще и удивляться начал, чего, мол, ломаешься, чай, не в первый раз. Ну и схлопотал по морде.

Марина слушала эту печальную повесть, и отвращение к Олегу в ней росло. А вот вывод Аграфена из своей истории странный сделала. Посоветовала Клюевой сначала замуж за Андрея выйти, а уже потом уезжать. Мол, от жены он никуда уже не денется. Марина даже разбираться в этой логике не попыталась. Да и зачем? Можно подумать, любимый начальник хоть полусловом намекнул, что и впрямь жениться собирается.

Зато с Олегом лишний раз решила не пересекаться. Вот и этим утром так Груне и сказала:

— Знаешь, пойду-ка я погуляю, пока Олег из дому не уйдет на свой пленэр. Не хочется мне его видеть, еще приставать начнет.

Груня посмотрела на ее, головой покачала да и рукой махнула — иди, мол.

Вот только идти Марина собиралась совсем не на прогулку. Раз Андрей решил, что нужно на капище побывать, лучше уж она сама сходит, посмотрит, что там и как. Ей и Герочка поможет, проведет, и Пересвет, если что, в беде не оставит.

Собиралась она серьезно: взяла и фотоаппарат, и лупу, и фонарик — мало ли, где подсветить придется, а подумав, еще и к Звягинцеву в комнату заглянула и позаимствовала парочку полезных приблуд сыщицких. Жаль, Андрей шарик тот, на который протоколы наговаривать можно, все время с собой таскает, пригодился бы он сегодня.

Зато вспомнила, как он рассказывал о цветных стеклах: если их перед лучом фонарика поставить, то всякое увидеть можно, что в простом свете не видно. Вот синие, например, кровь очертят, будет она в таком свете темными пятнами видна на общем фоне. Вдруг как баб и впрямь в тумане убивают. Или он съедает их, как деревенские говорят. Кровь-то в любом случае хоть куда да брызнет. Пригодится.

Вспомнила еще о важном и отправилась на кухню. Благо, Агафья вышла куда-то, да и рановато ей пока обедом заниматься. Молока Марина в кринку небольшую налила, краюху хлеба отрезала, потрясла сумку, убедилась, что бренчит мелочь в кармашке. Не идти же на капище без даров. Велес бог строгий, еще обидится.

— Герочка! — позвала негромко, едва вышла из дому. Кот, словно призыва того ждал, тут же и появился из-за угла, посмотрел вопросительно. — Герочка, мне на капище надо. Проведешь?

— Мру, — согласился импер-кун не раздумывая и, задрав хвост, потрусил к воротам.

— А еще, — добавила Клюева, догнав кота, — если ты где кровь старую почуешь, человеческую кровь, дай мне знать. Кто знает, как люди на самом деле гибнут на болотах.

К туману они подошли никем не замеченные. И вот тут Марине стало жутко. Все в ней восставало против того, чтобы в него шагнуть. Но не трусиха же она! Да и Герострат смотрит, ждет. Умница котик. Перед ним стыдно стало.

Медведь снова орал под окнами. Еще до рассвета приперся, окаянный, поспать не дал. Звягинцев подскочил как ошпаренный, но, как и вчера, увидел в окно лишь покачивающиеся кусты. Медом этому гаду здесь мазано, что ли⁈ Шел бы в лес или вовсе на болото. И Марина еще не трогать его просила!

Вот же бесова девица, дважды уже на том болоте побывала, в туман влезла и наружу выбралась, точно кикиморы ей там ворожили или сам Велес со своего капища под охрану взял.

Так думал Андрей, но все одно пребывал в бешенстве, что не сидится невесте на месте, а так и тянет сложить где-нибудь светлую голову. Причем, не потому что так надо для дела, а словно шило у нее в мягком месте завелось. И то, что просто нельзя усадить ее за учебники в безопасности и заняться непосредственно расследованием, просто люто его бесило. Тут Олега принесло еще, что и вовсе уж… ни в какие ворота.

Мелочь эта страшненькая еще шмыгает, глазами влюбленными смотрит, вопросы серьезные задает. На свою голову сказал, что учебу Злате оплатит! Теперь не отстает девчонка, при каждом удобном случае поговорить пытается. Где уж на нее время найти. Но и впрямь умненькая.

И Раддка половичком стелется. Груня говорила, раньше перед Олегом так задницей крутила — когда его барином считала. Отчитать бы глупышку, да неловко как-то было Андрею — все же сирота, вроде есть мамка, да не своя. А после и вовсе узнал, что отказалась девицу учить травница. Ни образования, ни опоры в муже — надо бы и пожалеть. Но что вилась вьюном, сладкие слова приговаривала, терлась лисицей — гадость же!

Неужели невдомек ей, что эти все авансы он замечает, но у него другая есть? А и не было бы — красавица Раддка Звягинцеву не интересна. Дите горькое, ну чуток постарше Марины. И связать их — Раддку с Андреем — нечему. Не потому что горничная, не потому что вертлявая и неопрятная. Вон Груня тоже от горничной лишь чуток повыше, а какой чудный человек! И в юности такой же была. Олег — так вовсе дубина стоеросовая, если Груню не замечает.

А Марина… вовсе отбилась от рук. И за медведя вступается, а тот каждое утро под окнами ревет, того гляди порвет скотину, попортит овсы или на пасеке похозяйничает. Или, того пуще, задерет человека — не с голоду, а с перепугу, что встретились на узкой дорожке.

— Не понимаю, кто ее выводил с болота, — сказал он себе, пройдясь по кабинету из конца в конец, и еще раз повторил: — Не понимаю. Неужели и вправду кот?

И тут увидел торчащую из-за плотной занавески могучую кошачью лапу. Все немедленно стало предельно ясно.

Герострат спал — в той невероятной позе, которую могу позволить себе только коты: улегся на спину на узенький подоконник, явно не соответствующий его размерам, лапы распустил, а хвост пышным плюмажем раскачивался, свисая аж до полу. Морда была умильная, глаза сомкнуты, и казалось, котище даже храпел. Но лишь заслышал знакомые шаги подле — дернул ухом.

— Ваше котейшество, — сказал Андрей, отодвинув занавеску и глядя на импер-куна с прищуром, — а не изволите ли провести меня туда, куда давеча доставили и назад вернули Марину Викторовну?

«А изволю», — вроде как ответил тот. Во всяком случае, именно так истолковал Звягинцев то, что кот шумно зевнул, спрыгнул, потянулся, изгибая спину верблюжьим горбом, и встал передними лапами на оружейный шкаф.

Андрей все понял правильно и принялся основательно собираться. Револьвер за пояс, патронташ на грудь, заряженную двустволку «перуновку» за плечи, баклагу и еду, завернутую в пергамент, по карманам охотничьей куртки — чтобы лишних торб не носить и за кусты им не цеплять. Добавил компас — хотя не факт, что тот будет путное показывать на зачарованном болоте, веревку, фонарь с насадками — точно убедиться, была ли на заветном камне чья-то кровь. Блокнот с карандашом, шар записывающий, рулетку, лупу — подпрыгнул пару раз, проверяя, ладно ли все уложено. Вспомнив, что Марина говорила о требах для капища, взял с кухни молока с хлебом. И собирался последовать за котом, вздыхая, что тому такие сборы непотребны, все, что нужно, при нем имеется. Идеальный хищник.

Но планы его порушил Геласий. Был он строг и мрачен, когда столкнулся с Андреем, всходя на крыльцо.

Вытирал о полосатый коврик ноги в высоких сапогах и тоже снаряжен был для охоты, и двустволка висела за спиной. В руке еще рогатину держал. Ее прислонил к столбику крыльца, снял шапку:

— Прошу прощения, барин. Не идут мужики.

— Какие мужики? — не сразу вспомнил Андрей.

— Позавчера вы наказывали охотников сыскать супротив ведмедя. Так вот, все отказались наотрез. Тем более вчера из-за дождя цельный день косьбы пропал. Да и не пойдут они противу него. У нас тут капище Велесово, знаете же, барин. Так медведя старому богу угодны. И быки еще, и волки, и всякая тварь.

— Давай в дебри теологии вдаваться не будем, — тяжело вздохнул Звягинцев.

Идти на медведя придется. Сам же потребовал. Да и к лучшему, хоть будить в такую рань перестанет.

— Чаво?

— Медведь ревет под окнами?

— Знамо, ревет, — кивнул Геласий.

— Людей пугает?

— Пугает.

— Так и пойдем вдвоем. Два мужика да четыре ствола — не управимся неужто?

— Так-то оно так…

— Собак возьми, и идем. Он как раз орал у ограды вот только что почти, небось, и спиной скребся о прутья. Собаки след возьмут.

— Так норов у ведмедя коварный, и волхв…

— Этого я на себя возьму, он все равно мечтал меня увидеть.

Собаки след взяли шустро. И взлаяли. Но шли по следу так, будто боялись или сомневались, хотя вон какие волкодавы вымахали. Ну и медведь тоже не слабак.

Можно было и не брать псов — след он за собой оставлял ясный. Словно нарочно заманивал — тут Звягинцев посмеялся над собой. Вот след когтистой здоровенной лапы оставил в грязи, а тут о дуб обтерся — коричневая шерсть пристала к коре.

Геласий тоже кряхтел, но разговор о том, что надо пожалеть медведя, ибо тот угоден Велесу, больше не заводил. Видел, что барин уперто стоит на своем. А одного его отпускать вовсе нехорошо. Даже если пусть и с собаками, и с ружьем.

Потоптавшись у ограды и ту украсив клоком шерсти, встал мишка на четыре лапы, да и поскакал в лес, иноходец мохнатый. Долго водил, дурковал, малинника наломал — тем хворостом месяц печь топить можно. Следов было много, даже помет, но самого зверя заметили они на краю болота. Как раз когда Геласий раскрыл рот, чтобы сказать Андрею, что ничего сегодня не выходят и пора бы вернуться. Солнце, что с утра висело в реденьком тумане у самой земли, и впрямь уже успело вскарабкаться почти в зенит.

Собаки насторожились, пригнулись к земле и зарычали, и тогда Андрей его увидел — словно бы горбатого, с выгнутой спиной медведя, на четырех лапах бегущего к опасному туману. Зверь был массивным, рыжим, даже на четырех казался выше иного мужчины, а может, блеклые ошметки тумана прятали и искажали его настоящие размеры.

На шаги, ломающие валежник, и собачий рык он даже не обернулся. Андрей выстрелил. Геласий толкнул слово невзначай ствол «перуновки», точно потеряв равновесие. Пуля ушла в молоко.

— Простите, барин!

Но Звягинцев уже скачками несся вперед, чтобы не упустить и при удобной возможности выстрелить снова. Под ногами захлюпало. Туман делался гуще, поднимаясь к коленям и выше, но медвежья туша отчетливо виднелась впереди и вроде бы даже приблизилась. Тут туман сделался вовсе уж густ, а ноги провалились едва ли не по щиколотку. Андрей уцепился за осину, росшую рядом. И замер: медведь вознесся на задние лапы, башкой доставая едва ли не до неба и неуловимо меняясь, и сделался вдруг огромным широкоплечим мужчиной. Хотя то показаться могло, от преломленного света, и вовсе не был перевертыш таким уж гигантом. Но вот встал мужик и побрел себе в туман по болоту, аки посуху.

Во рту пересохло, Звягинцев откашлялся. Оборотень. Быль или сказка, а все равно легенда — о великих богатырях, так чтимых в Белозерье. Может быть, даже тот самый волхв, с которым он собирался встретиться. Вот только что рядом был, а вот уже скрылся в тумане, как сгинул. Теперь Андрей понимал, почему ему так настойчиво советовали не охотиться на медведя. Знали? В деревне кто-то уж непременно. Вряд ли священница. А вот травница — могла. Резчики торфа могли, охотники — те, кто сталкивался с лесом и болотом ежедневно, жил там.

Геласий протянул хозяину рогатину, помогая выбраться на сухое.

— Ты знал, что он оборотень?

— Нет, барин! — ответил бывший егерь вполне искренне. — Но как-то… не озорует жеж. И Велесу угоден, за что мишку убивать?

— Ладно, на медведя больше охотиться не будем. Разве что на неразумного.

Геласий облегченно вздохнул.

Домой они воротились к обеду.

Марина, которую Звягинцев навестил первым делом, сидела за учебниками, не поднимая головы. Даже любимого начальника приветствовала не сразу. А он стоял умиляясь, глядя на старательно склоненную головку и покрытую аккуратными строчками конспекта пухлую тетрадь.

И мысли словно бы раздвоились. Сердце его было с невестой, а разум упорно решал, отправиться ли к травнице и еще раз тряхануть ее. чтобы узнать, когда появится таинственный бортник Пересвет — ну или сразу шагать на болото, как намеревался с утра. Если перехватить на кухне еды и пожертвовать обедом, за полтора часа с помощью Герочки управится. Ну, примерно столько понадобилось Марине сходить на капище и обратно домой вернуться. Андрей, глядь, и быстрей обернется.

Он принял решение и свистнул кота.

Через полчаса Звягинцев шлепал по болоту за хвостом Герострата и с тропы не сворачивал.

Солнце исчезло почти сразу. Молочная пелена обернула Андрея со всех сторон, окутала холодом, залезая под одежду и мокро касаясь кистей рук и лица, словно облизывала холодным языком мертвая собака. Не было видно ни зги. Но почему-то четко выделялись в этом молочном киселе попа кота и гордо вздернутый и распушенный хвост.

И тишина стояла такая, что уши закладывало. Казалось, должен быть слышен плеск, шлепки по мокрому, хруст случайно попавших под ногу веточек или плюханье воды — ничего. Словно по облаку шагал. Это напрягало.

А как те, что сгинули в болоте? Тут любого закрутит и напугает. Словно Явь растворилась в другом каком-то мире или вообще закуклилась.

Бедная Марина! Жуть же жуткая, как только вышла⁈ Андрей гордился ею: не испугалась, не запаниковала, не утопла в болоте — выбралась. И потом снова отважно на капище пошла! Выдрать бы ее… Но какая же храбрая девочка…

Туман резко раздался в стороны, приник к земле, едва задевая подошвы сапог, словно дальше ему хода не было и вообще здесь не место. Кот прянул вперед, вскочил на колени мужику, сидевшему на жертвенном камне и, вытягиваясь, принялся тереться щеками о его шею и подбородок. Пересвет смеялся и чесал кота за ухом.

— Гостя привел, племянничек? Ну, добро пожаловать, Андрей Ильич. Садись, — указал на плоский камень, рядом с собой, — в ногах правды нет.

— Так ты и есть оборотень? — спросил Звягинцев в лоб.

— И волхв, и бортник, — Пересвет ухмыльнулся. — Я тебе ни полслова не соврал. Ты же ложь чуешь.

Знает, зараза! Но внешне Андрей раздражения не выдал, лишь пожал плечами:

— Работа у меня такая. Это не ты девушек на болото заманиваешь?

— Ни боже мой, — пожал широченными плечами Пересвет, копируя движения Андрея. — Мой бог за благость к зверям да материальный достаток, за покровительство купцам и искусствам разным… — тут Андрей хрюкнул, вспомнив Олега, как тот искусству покровительствует. Пересвет сощурился. — Вот не надо, Андрей Ильич, на меня намысливать невесть что. Я баб не неволю. Как и твой молочный брат, между прочим. Зачем силой ветку ломать, когда можно попросить по-доброму, и она сама согнется?

— А ты и мысли читаешь? — спросил с ехидцей сыщик.

— Я нахожусь в месте моей силы, рядом с моим богом, — сказал Пересвет просто. — Да и смысл мысли читать, когда по разговорам понятно все? Ты ищешь пропавших из Дребезинова баб да девок. Я могу с этим помочь. У меня они гостевают.

— Живы⁈

— Да что им станется!

— Так что ж ты их у себя держишь⁈ А если не держишь силой — почему на дороге еще не сказался⁈ — взрыкнул Андрей. — Я тут, как ошалелый пес, по округе ношусь…

Пересвет вздохнул, подаваясь вперед, локти упер в колени, а ладони в подбородок. Герострат утек бродить по капищу и ловить бабочек, кружащих на ярком солнце, таком странном здесь, где казалось, что находишься в эдаком стакане из молочного тумана.

День накануне выдался нервным. Сначала эта идея с охотой медвежьей. Хоть в дверях становись да не пускай. Да только разве Андрей послушает?

Марина не знала, почему Звягинцев вернулся так быстро, но результат ее устроил. И так издергалась, пока его не было: вдруг как подстрелил бы Пересвета! Конечно, опыта Хранителю на занимать, должен был утечь от охотников, но уж больно хорошо Андрей стреляет. Мало ли!

Правда, был любимый начальник задумчив и нервен, когда вернулся, а причин своего настроения объяснять не стал. Пометался между кухней и спальней своей, явно о чем-то размышляя и решение какое-то принять пытаясь, а потом объявил, что пойдет на капище. Хорошо хоть только ей сказал, а то весь дом перебаламутил бы.

Да и сама Клюева не была рада одного его отпускать. Это ей Пересвет прямо сказал, что Герочка ее отовсюду выведет, а если и нет, то он сам поможет, позвать только надо. У Звягинцева таких преимуществ не было, он и не знал о том, кто такой Пересвет, и права звать его на помощь не имел. Но уговорить Андрея взять ее с собой не удалось. Так зыркнул, что все желание спорить пропало. Еще и заданий дал не то что на день, на неделю кому другому хватило бы. А Марина со злости и от расстройства и впрямь могла управиться — знала она за собой такое.

Так Звягинцев и ушел, сразу после обеда, а она пошла книги и тетради собирать, чтобы снова в беседке обосноваться. Но даже из своей комнаты выйти не успела, шум со двора раздался, вроде прискакал кто-то. И, конечно же, любопытство ее вынесло на крыльцо.

— Кто тут барин Андрей Звягинцев? — гордо вопросил паренек лет пятнадцати, даже с седла не спрыгнув. — Депеша ему срочная из полиции Расторгуева, — и конвертом помахал.

— Нет Андрея Ильича, по делам ушел, — отозвалась Марина. — Мне можешь оставить, передам.

— Ты кто такая, девка⁈ — презрительно кинул он, разглядывая простенький Маринин сарафан. Уж очень удобно было ходить в деревенском — она и ходила. — У меня до барина дело, а не до дворни. Не велено никому чужому депешу отдавать.

— Я тебе, гадость мелкая, не дворня и не девка! — вызверилась Клюева. — Я невеста Андрея Звягинцева. И помощница его по сыскной части. Так жениху своему и передам, что из расторгуевской полиции к нему хамло прислали, с людьми вежливо разговаривать не обученное. А потому и дело порученное сделать неспособное.

Развернулась и в дом вернуться собиралась

— И правильно, Марина Викторовна, — остановил ее Прохор, выходя навстречу. — Нечего вам с такими шавками брехливыми разговаривать. А ты… либо возвращайся ни с чем, либо мне можешь депешу свою оставить, я здесь имением управляю.

Парнишка, сообразив, что лучше выполнить поручение хоть как-то, чем свариться дальше и потом еще от начальства люлей получить за нерасторопность, злобно зыркнул на Марину и Прохору конверт отдал. После чего сразу прочь и рванул, коня пришпорив.

— Покажете, Прохор Денисович? — Клюева на конверт едва не облизывалась.

— А Андрей не осерчает? — улыбнулся управляющий.

— Да ладно! Все равно мне потом расскажет, что в той депеше. Одно дело делаем.

— Ну, держите, — и протянул ей конверт.

Сообщение Марину порадовало. Прав Звягинцев оказался: все мужики, на болоте пропавшие, нашлись — кто где. Домой вот только не спешили, ироды. Один лишь имя честно назвал да рассказал, откуда родом да как в чужие края попал. Вот только не поверили ему, решили, что на болотах поплутал да умом двинулся. Упекли в больничку. А как от полиции запрос пришел, так и подивились, а после в Расторгуево отправили, скоро и прибыть должен.

Прочие же кто деньги, что в кармане завалялись, в кабаках прогуливал, кто от жинки строгой отдыхал, а кто и вовсе себе бабу нашел на стороне и возвращаться не собирался. Но всех полицейский приказ опознал и описал, обо всех отчитался. Ну а остальное уже не барское дело. В Дребезиново сыщик старосте сообщит, а дальше пусть селяне сами решают, что с теми потеряшками делать.

Конечно же, все домочадцы не сдержали любопытства и потребовали сообщить, что такого важного барину из Расторгуево пишут. Пришлось рассказывать. Ох и смеху было! Прохор хотел было в Дребезиново съездить, порадовать семьи пропавших, но Клюева не позволила. Решила, что хозяин сам должен с этим разобраться. Он нашел, ему и радеть за возвращение мужиков загульных.

Вот только как ушли Герострат с Андреем в туман, так и пропали. Первые пару часов Марина не волновалась. Ей и самой ненамного меньше понадобилось, так она и спешила. А сыщик небось пока все не осмотрит-обнюхает, с места не сдвинется. Еще и у Пересвета все в деталях выяснять начнет. Он такой, въедливый.

Да и не до волнения ей стало, как увидела, сколько читать придется, чтобы задание выполнить. Ушла в беседку, открыла книгу и потерялась, совсем времени не замечала. Пока ее Агафья там не нашла и вернуться не упросила: малина есть, ревень из последних, надо бы пирог спечь к ужину, а она уже и опару поставила, да подошла та. Тесто бы вымесить, у Марины оно лучше выходит.

Тут только и поняла Клюева, что давно бы пора Звягинцеву вернуться. А его нет как нет. И кота тоже. А вдруг с ними обоими что случилось? Гнала она от себя эти мысли — тесто переживаний не любит, к нему с любовью надо. А только как стала кружева на пирогах плести, так и поняла, что руки дрожат. Страшно! Решила, что, если к ужину сыщик не появится, пойдет его искать. А что? В туман войти да Пересвета позвать. Он же обещал помочь, если что.

Такой ее Андрей и застал — кусающей губу над раскатанным тестом. Правда, не была Клюева уверена, что любимый начальник, как остановился в дверях, так сразу ее и позвал, потому что, когда его заметила, вид у Звягинцева был задумчивый и смотрел он как раз на нее. Невольно просияла увидев. И такую же улыбку в ответ получила. Аж колени подогнулись.

— Андрей Ильич! — выдохнула.

Он вошел, к столу присел, ладонями по лицу провел.

— Ох, и устал я, Марина Викторовна. А вы тоже… Что ж вы мне тайну такую вокруг Пересвета-бортника развели?

— Он попросил, — вздохнула девушка.

Ну не говорить же, что у нее язык к небу присыхает, стоит лишь подумать о том, чтобы что-то о Пересвете рассказать.

— Тоже еще! — поморщился Андрей. — Стал бы я в него стрелять, если бы знал, что перевертыш! Хорошо, не попал. Ладно! — посмотрел на помощницу жалобно. — Я много чего узнал, Марина Викторовна. И много чего мы с Пересветом полезного надумали. Только не пытайте меня сейчас. Вот верите, даже на разговоры сил нет. Давайте уж на утро отложим.

Как ни распирало Клюеву любопытство, а только вместо ответа откинула она полотенце с первого, уже вынутого из печки пирога, отрезала кусок, положила на тарелку и поставила перед Звягинцевым. Еще и молока в стакан налила.

— Ешьте и отдыхать идите, Андрей Ильич. Завтра поговорим, раз вы считаете, что не к спеху оно.

Батюшка всегда говорил, что умная женщина мужчину сначала накормит, а потом уже с разговорами к нему приставать станет. еще и смеялся, что матушку правильно воспитал. А тут одной кормежки мало, выспаться бы любимому начальнику. Совсем себя загонял.

— Марина, вы — сокровище! — пробормотал он и в пирог вгрызся.

Поговорив с Мариной, Звягинцев провел Прохора с Груней в кабинет, первого коснувшись невзначай, а Денисовну так и вовсе взяв под локоток. Легкого касания магии они не почувствовали и никак не отреагировали, да и на вопрос в лоб, не причастны ли к убийствам, твердо сказали «нет».

— Что ж вы нас пытаете, Андрей Ильич, — обиделась Аграфена, — будто неродные.

— Сестра, помолчи, — оборвал Прохор важно. — Для дела спрашивает, значит, надо. А ты отвечай.

— Знаю я, что вы не причастны, — просиял Андрей улыбкой, от которой сердца подозреваемых таяли, женские уж точно. А тут и подозрения развеялись, и словно камень с сердца спал. — По протоколу проверяю, ибо дело нам предстоит дюже важное. И вы в нем будете первая подмога и опора. Ну и невеста моя еще.

Тут Груня вовсе перестала обижаться, глаза стали огромными, круглыми от любопытства. Прохор с позволения Андрея важно присел на стул и спину держал прямо: знамо дело, мы во всем с вами, барин.

— Я сейчас в Расторгуево отбуду, — сказал Звягинцев, — в целильне для душевно скорбных наш Хабалкин нашелся.

Груня всплеснула руками, управляющий охнул.

— Ну вот так, — кивнул Андрей, — не поверили ему, что он из Дребезинова, вон за сколько верст вышел из тумана клятого. Напугался еще, промок. А так теперь разобрались, его в расторгуевскую полицию свезут, а я заберу, порадую родных. А вы тут строго следите. Вечером Смиляну привезу сюда, и Исидор с ней будет. Станем убийцу ловить на живца, — и изложил подсказанный Пересветом и продуманный лично план. — … а вам смотреть, кто куда бегать станет, как откликаться на новость и с кем говорить. Запоминайте все. И не дай бог за пределы усадьбы новость выпустить. Здесь злодей окопался, найти его надобно.

— Андрей Ильич, — вскинулся вдруг Прохор, — ты уж найди полчасика до отъезда, поднимемся на чердак, глянем, что там да как. А я сегодня материалы завезу, если чего не хватает. А то и тебе поручу из Расторгуево привезти. Зря что ли давеча обсуждали?

— И вправду, — кивнул Звягинцев. — Давай уж закончим с этим, пока братец мой дрыхнет. Подождет Хабалкин немного. Спешить мне некуда, за Смиляной только на закате пойду, а темнеет нынче поздно.

Марина еще утром пообещала себе, что во всем будет Андрея слушаться. И слушалась. Как он говорил, так и делала, не пререкалась, по своему усмотрению ничего не творила. И так гладко все вышло! Грызла, конечно, обида, что у нее самой такой план составить не получилось бы. Да только что обижаться на собственную несостоятельность? Учиться надо, а не дуться по-глупому.

Но вот теперь, когда осталась одна в комнате, где всё за эти недели словно пропиталось сыщиком, было страшно. И ощущение неправильности происходящего грызло. Хотелось бежать к Андрею, быть рядом, помочь… Чем она могла помочь? Да даже если худосочная Раддка Смиляну убивать полезет, Марине с ней не справиться. Ни с кем не справиться. Ничего-то она не умеет — ни драться, ни стрелять. И все равно чувство, что нужно что-то делать, не покидало.

А еще было ужасно неловко находиться одной в его комнате. Словно в замочную скважину подглядывает или, того хуже, как воровка какая, сюда влезла. Пусть и сидела она в темноте, закутавшись в плед, на полу за кроватью, чтобы не видно от окна было — не девушка, а мешок с барахлом каким. Однако любопытство все равно было сильнее.

Прежде Клюева лишь пару раз сюда входила, сама — когда инвентарь для похода на капище собирала. Но тогда она все быстро сделала, опять же, воровкой себя чувствуя, хоть и не тронула ничего личного. Сейчас же, словно нарочно, лезли в глаза мелочи, которые делали Андрея Андреем: вон на столе шар записывающий и ручка с золотым пером, которой всегда пользуется. Ровно, словно по линейке выставленная в углу обувь. На тумбочке книга с закладкой, хоть и не прочитать название, а по обложке понятно — одно из последних произведений доктора Григгера с лихим сыщиком в кепи на обложке.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь узкую щель в шторах, серебрился небрежно брошенный на спинку стула шелковый шейный платок. Хотелось доползти хоть на четвереньках, стянуть его оттуда, уткнуться носом. Платок пах любимым начальником, Марина знала: уже прижималась к нему лицом — утром, когда обнимал перед отъездом в Расторгуево. Стало бы легче? Возможно, но… А если он войдет сейчас? Стыдно. Да и какое имеет она право рыться в его личных вещах?

И снова накатывали страх за Андрея и горечь от своей беспомощности и ненужности. Клюева сжимала в руках оставленный Звягинцевым пистолет, нервным движением каждые пару минут проверяя, стоит ли тот на предохранителе. Сыщик велел стрелять, если кто в окно полезет. Не важно куда, все равно она не попадет во врага, зато сигнал подаст.

Два дня спустя Андрей в полном озверении отправился к Пересвету на капище. Он опирался на посох, а впереди прыгал с кочки на кочку, гордо задрав хвост, Герострат. Настроение у кота, судя по этому хвосту, было расчудесное. И с каждым шагом он вроде как пышнел и раздавался в размерах: и хвост, и сам кот. Так что под конец перед сыщиком бежал, громко шлепая, если и не телок, то кабанчик — размерами.

В отличие от Герочки, у самого Андрея настроение было хуже некуда. План сработал, но убийцу ему захватить не удалось. На живца-то он клюнул, но сбежал. И сейчас мотался неведомо где.

Укладывая Смиляну в больницу, Андрей наказал местной полиции присматривать за ней денно и нощно и немедленно сообщить ему, когда женщина придет в сознание. Что Леонтия туда не допустят — он был уверен. На парня разослали ориентировки по городам и весям, а у Бажены, его приемной матери, местные мужики сидели в засаде. Каждому хотелось первым убивца поймать — за него Андрей пообещал большую награду. Но, подозревал, дело не в награде, а в том, что Леонтия сильно бабы любили. И, естественно, не пользующимся таким успехом мужикам хотелось смазливому выродку отомстить. Посмей тот объявиться у приемной матери — не пропустят.

Да и сама она, узнав обо всем, была сильно на мальчишку зла. И без того толку с него было не очень, а сейчас, почитай, позор на все село!..

Нет, бесило Андрея не это. Был у Леонтия помощник в поместье. Скорее, помощница, какая-то влюбленная дура, готовая ради любви своей покрывать убийцу. Звягинцев бы прошел да проверил всех своей вскрывающей правду магией — да тут афронт как раз и вышел. Та не то чтобы пропала, но вела себя не пойми как. И причины этому Андрей понять не мог.

И до того случалось ему в опасности побывать, и уставать до смерти — но тогда волшебство его природное не сбоило. А сейчас — ну точно сглазили. Или рядом был некий сильный артефакт, вытворяющий с внутренним чувством правды и лжи Андрея черт-те что. Пересвет с его талантами волхва и глубинным пониманием магии мог ему помочь. Да что там — обязан! Найдет помощницу Леонтия Андрей — глядишь, и на самого убийцу выйдет. Хватит уже людям в страхе жить и чуть что оглядываться.

Кто точно не был помощником убийцы — так Груня с Прохором и Геласий с Тасей — их он проверил, когда магия еще работала как следует. Ну и на Марину Андрей мог положиться бесспорно. На Исидора тоже, но в сыскном деле резчик ему не подмога. Как и Агафья, тоже в доску своя, но всего лишь кухарка. Васса слепенькая — вряд ли убийца. Хотя как знать? Слух у нее, как у летучей мыши, вроде как, да и до конца станет защищать своего…

Тут кот оглянулся, словно бы спрашивая: «А на меня?». И умильно так в глаза заглянул. А после тяжело запрыгал по кочкам за подвернувшейся лягушкой. Ну ровно котенок, котий младенец, право слово.

— Пора бы уже серьезнее стать, господин кот! — бросил Андрей ему вдогон, входя на капище. Тумана здесь не было, светило солнце, и противная влага перестала лезть в рукава и за воротник. Вроде бы убийца известен, а не разошлось марево окаянное. Значит, щель в Навь не закрыта еще?

Андрей поставил требу на жертвенник, перечисляя в уме, кого он не успел проверить: Радда, конопатая Данка, старая Васса — нет, это едва ли. Ну и семья Федота с сильно влюбленными в кого попало дочками, тихой работящей матерью и грозным отцом. И вот как раз когда родная магия так необходима, черт-те что с ней начало твориться. Подсобил бы Пересвет. Он и оборотень, и волхв… Не может в таком не разбираться, пошла по кругу мысль.

Андрей бы отправился к нему еще вчера, но, во-первых, проспал, сильно уж утомился. А во-вторых, очень некстати нагрянули электрики. Похоже, градоправитель Осокин сильно накрутил им хвосты, потому что кланялись они, как придворные в старом театре, шапки мяли, и так ретиво за дело взялись — аж загудело.

Прохору Андрей переговоры не доверил, казался тот сильно мягок. Или так обрадовался, что наконец электричество дадут, что на все был согласен. А еще следовало показать работникам, куда лучше вовсе не лезть, и как столбы ставить, чтобы туман их опять не поел.

Глядишь, рассказывай Прохор о хищном тумане — городские бы стали смеяться. А тут только кивали, кланялись и записывали — барин же, грозный, лично с Осокиным знаком. И работа закипела, так что к ночи осветились и поместье, и деревенька. Местные Андрея чуть ли не на руках носить вздумали: мало, пропавших начал находить, так тут еще и свет дали.

Он этой чести избежал, домой вернулся, но по болоту в потемках шляться было уже поздно. Даже с его котейшеством Геростратом. Зато есть теперь и электричество, и телеграф для связи с внешним миром, и ни к чему уже верхом или на самоходке до Расторгуева гонять за каждым надом.

Не успел Андрей додумать мысль, как появился Пересвет. Точно все время тут был невидимкой и вдруг соткался из воздуха во всей своей мощи.

Вообще-то Андрей полагал, что волхв должен ходить в одеждах каких-то особенных, в мехах, например, — раз уж служит скотьему богу. Не зря с древнего языка волхв переводится, как волосатый, мохнатый. А этот, несмотря на прохладу и сырость, гляди ж ты, в посконных штанах и рубахе, и комары его не едят.

Тут впервые заметил Андрей, что в этом странном тумане и на капище нет комарья, мошек и других каких кровососов. Ладно, капище от дряни этой мог Велес охранять. Но чтоб на болоте да не грызли? Странный туман, противный живой природе.

Пересвет же опустился на все еще теплый ноздреватый камень, указал Андрею место рядом.

— Что такое? Об убийце я уж знаю, что ушел. Но ты все одно ровно из штанов выпрыгиваешь!

Андрей подумал было обидеться, но взял да и вывалил на Пересвета о тумане главный вопрос — что Смиляна вроде как спасена, а тот не пропал. Думал, волхв обернется медведем, на глазах шерстью обрастет и начнет его обнюхивать. А тот обхватил руками колено и в марево уставился.

— С туманом не так просто, — заговорил наконец. — Когда убийцу поймаешь, пропавшие женщины смогут вернуться в село через болото, но та щель в Навь к мареву этому отношения не имеет. Я говорил уже о духах велесовых.

— А что имеет? Что их так растревожило, что хмарь беспросветная стоит?

— А ты знаешь, чему покровительствует мой бог?

— Живой всякой твари, купцам, перемене пути… — стал вспоминать Андрей, жалея, что не озаботился как следует порыться в библиотеке.

А ведь надо было! Сбор информации — первое дело. Но Пересвет сам его заморочил, на Навь упирая. Однако пенять волхву Звягинцев не стал.

— К материальным благам он руку приложил еще. Хочешь разбогатеть — кланяйся ему, — ехидно дополнил перевертыш, явно наслаждаясь муками Андрея.

— Спасибо, я уже.

Они посмеялись.

— Есть тот человек, чья рука видна во всем этом. И глаз тоже, — вроде как подсказал медведь, но сыщик лишь сильнее разозлился: он пришел за советом, а не загадки разгадывать.

— Он во всем замешан, — вел оборотень свое. — Если его отсюда убрать, может, и туман, духи Велесовы, глаза и уши его в Яви, интерес к болоту этому потеряют. Да и женщинам спокойнее будет.

— Леонтий, что ли? — окончательно запутался Андрей.

— Ни причем здесь убийца. Что Велесу до него? Все дело в таланте и любвеобильности твоего молочного брата.

— Так он точно никого не убивал! — взвыл Звягинцев.

— Зато любил. И живописал. На любовь ревнивая девица повелась, на волшбу малевания — целый мой бог. Силен твой братец.

— А Леонтий тогда каким боком? Или девица эта ревнивая… Я вот все думал, есть помощница в усадьбе у убийцы. Именно женщина. Мужик бы Олегу рыло начистил или в болото спихнул, а братец живее всех живых, когда тверез.

— Вот и найди ее, — кивнул Пересвет.

— Да тут, видишь ли…

И Андрей рассказал о проблеме с магией, позволяющей ему открывать правду.

Короткий кивок и больной какой-то взгляд Андрея заставили Марину вздрогнуть. Дверь в библиотеку он захлопнул едва ли не перед самым ее носом, даже спросить не успела, что случилось. Постояла, подождала, но любимый начальник не появился. Постучалась, но никто не ответил, и Клюева рискнула приоткрыть дверь.

Звягинцева в библиотеке не было, лишь распахнутое окно в сад в дальнем конце большой комнаты свидетельствовало о том, что он сюда все-таки заходил. Сбежал! От нее сбежал! Видел же, что она торопится к нему. И сбежал! Да что могло случиться⁈ Ну уж нет! Взметнув юбками, Марина резко развернулась и бросилась во двор. Уж в саду-то она его найдет. Лишь бы совсем из усадьбы не утек.

Но долго искать не пришлось. Еще не доходя до колодца, она увидела любимого начальника в ротонде. Сидел, облокотившись на стол, обхватив голову руками. Беда, поняла Марина. Что-то плохое случилось. Никак еще кого убить пытались! Однако сыщик вдруг вздрогнул и вскочил, а в следующее мгновение увидел ее спешащей по дорожке. И снова опустился на скамью. Скорее даже, упал на нее. Окончательно испугавшись за любимого, Клюева бросилась бежать, рискуя переломать ноги на исковерканных временем ступенях.

— Андрей Ильич! — в ротонду она влетела с ощущением катастрофы. — Андрей Ильич, что случилось⁈

Он вздохнул и похлопал по скамье рядом с собой.

— Садитесь, Марина Викторовна. И простите уж, что я вас так резко покинул. Мне нужно было подумать.

— Вы были у Пересвета?

— Был. И много нового узнал, что совсем меняет картину преступления, дорогая моя невеста. Думаю, следующей вас убивать будут. Раз выжить из усадьбы не получилось, — и в глаза посмотрел с такой тоской, словно хоронил уже.

— Да пусть попробуют! — взвилась Клюева.

— Ну уж нет, не хотелось бы, — горько усмехнулся Звягинцев. — Потому прошу вас, Марина, ни на шаг от меня не отходить, — он вздохнул, словно ему то не в радость было. — А если со мной рядом быть не получится, то все равно одной не оставаться. Кому еще доверять можно, вы знаете. Пятеро всего — Агафья, само собой, Груня, Прохор и Геласий с Таисией. Остальные у нас по-прежнему под подозрением и проверить я их пока не смогу. Пересвет говорил, магия моя через пару-тройку дней восстановится, а там и вычислю супостата.

— А почему вы считаете, что меня выжить пытались?

Андрей вздохнул и все же рассказал невесте о том, что они с Прохором нашли на чердаке. И как он улики потерял, тоже рассказал, себя не жалея.

— Такой вот я растяпа, Марина Викторовна.

— Я бы не сбежала, — уверенно заявила Клюева и вдруг задумалась, а потом неуверенно спросила: — Андрей Ильич, а могли меня и в колодец умышленно заманить? Я ведь его издалека не увидела. Дыра в земле темнеет, не пропустишь. А тогда ничего такого не было, и ветки у меня под ногами захрустели, когда наступила и падать начала. Значит, прикрыт был колодец. И не крышкой.

— Вас вообще кто-то надоумил туда пойти или вы сами решили? — подобрался сыщик.

— Вообще мне Радда про ротонду рассказала. Но она и о колодце предупредила, чтобы я осторожнее была.

— Радда, значит? — прошипел он.

— Но я после той беседы не скоро отправилась погулять, пироги пекла, потом занималась, — припомнила Марина. — А разговаривали мы с Раддой в беседке, не таились вовсе, нас любой услышать мог.

— То есть, это опять ничего не доказывает, кроме того, что вас напугать и выжить из усадьбы хотели, — поостыл и опечалился Звягинцев.

— А что все же с магией у вас, Андрей Ильич? — резко сменила Марина тему. — Сказал Пересвет?

— Сказал, — он снова вздохнул. — Приворожить меня пытались. Только все эти деревенские средства на простых людей действуют, а с магами совсем все вкривь и вкось получается.

— Приворожить⁈ — ахнула Клюева, а Звягинцев снова усмехнулся.

— Что, невеста, не считаете, что я кому-то настолько понравиться могу?

— Прекратите, Андрей Ильич! — она бы ногой топнула, да сидя оно как-то не так получается, а вот треснуть любимого начальника по дурной головушке захотелось. — Кому и зачем это могло понадобиться?

— Тому, точнее, той, кто хозяйкой имения стать хочет. Потому как сначала Олега приворотами опаивали. Он же себя барином тут вел, вот и не знала злодейка, что не ту цель выбрала. Да только Олежек же у нас художник — ударило любовью внезапной, так он пошел, всю ее на полотно выплеснул, и снова свободен. Чувства таланту не помеха, скорее, наоборот.

— Это он вам сказал, ну, про приворот?

— Олег? Нет, он и не знает, наверное. Пересвет объяснил. Туман-то не от Нави, Марина Викторовна. То духи Велесовы на красоту творения лезут. И будут лезть, пока Олежка тут… творит. И что вот делать с молочным братом, я тоже понятия не имею. По-хорошему, убрать бы его отсюда куда подальше. Он вон всю жизнь в Фартиж попасть мечтает, я бы денег дал, отправил. Пересвет может его прямо в Китеж вывести, а оттуда — корабли, дирижабли… Добрался бы. Да только как отпустишь лоботряса? Сопьется ведь. Даже до Фартижа не доезжая.

— А вы его жените, — хихикнула Клюева. — На Груне. Она точно загулять не даст, сковородки тут ухватистые.

— Вы что же, все еще обиду на нее какую держите? Мне казалось, вы поладили, — удивился и явно огорчился Звягинцев.

— Вот потому что поладили, потому и советую. Любит она вашего брата. Давно любит, на других не смотрит. А он ее поматросил и бросил, как вы сами выражаться изволите.

— В каком смысле? — нахмурился Андрей.

— А в прямом. Еще когда в первый раз батюшка ваш его сюда сослал, любовь у них приключилась, Олег жениться обещал, как великим художником станет. А когда вернулся снова, то и не вспомнил про обещание. Думал и дальше свободной любви предаваться, как у них, у художников, принято. Только Груша на такое несогласная была.

— Вы хотите сказать… — сыщик, как сидел, развернулся в пол-оборота, схватил помощницу за руку. — Олег с Груней… — на скулах его два ярких пятна вспыхнули, — он с ней…

— Ну да, — растерянно захлопала Клюева глазами.

— Убью! — прорычал Андрей утробно, как только коты перед дракой могут, и вскочил так резко, что Марина чуть со скамейки не свалилась, едва встать успела — руку-то он ее не отпустил.

— А ну пошли! — и помчался, волоча ее за собой.

— К-куда⁈

— К братцу моему!

— Андрей Ильич, я-то вам зачем? — взвыла девушка, понимая, что совсем не желает при подобном разговоре присутствовать. Который к тому же мордобоем закончиться может.

Звягинцев резко остановился, развернулся к ней всем корпусом.

— Я, кажется, сказал, что вы теперь от меня ни на шаг не отходите! Вот и не отходите, — он перевел дыхание, кажется, сообразив, что срывается на Марине почем зря, тряхнул головой, свободной рукой по лицу провел. — Так, — сказал и помолчал еще немного. — Давайте сначала к Аграфене. Скотину эту, Олежека, я хоть пинками под венец загоню, не посмотрю, что братец молочный да талант великий, а вот Груню неволить не хочу. Не заслужила она.

Марина закивала, боясь снова вызвать гнев любимого начальника неосторожными словами. С тем они дальше и двинулись через сад в дом. Вот только дел-то в поместье всегда невпроворот, пришлось побегать, пока нашли Аграфену — аж на скотном дворе она что-то с Матреной решала. Андрей, не выпуская руки невесты, Груню под локоток сцапал, перед скотницей извинился и потянул обеих прочь.

— Андрюша, ты куда меня тащишь? — смеясь спросила Аграфена.

— Поговорить, — буркнул Звягинцев и повел их как-то странно — через заросли, казавшиеся непроходимыми, но вдруг открывавшиеся узкими тропинками.

Иногда под ветками пригибаться приходилось, а в одном месте и вовсе через небольшой ров перебрались. Однако уже через пять минут вышли они к тому самому бревну, на котором давеча Геласия с Тасей застукали.

— Грунь, ты извини, если что, — тихо сказала Марина, наклоняясь к ключнице, когда они на то бревно присели. — Может, зря я твою тайну выдала. Только от него, — кивнула на оставшегося стоять Андрея, — разве что скроешь, если вцепится?

— Так, — произнес тот и вдруг зарделся, как красна девица. — Грунь, извини, что спрашиваю, но что у тебя с Олегом?

— Ничего у меня с ним! — резко ответила та. — Да и быть уже не может. Ему постельная грелка нужна, да каждый раз разная. А мне такого даром не надо. И так в юности сдуру… — она всхлипнула.

— Что? — прошипел Звягинцев. — Что, Груня? — и, словно в омут головой, покосившись на Марину все же спросил шепотом: — Этот гений недоделанный переспал с тобой и не женился⁈

— Пообещал, куда там, — она закрыла лицо ладонями и продолжила глухо: — Да только грош цена тем обещаниям.

Сыщик закрыл глаза, сжал кулаки до побелевших костяшек, постоял тяжело дыша, успокаиваясь. Марина Груню за плечи обняла.

— Грунь, ты сама-то замуж за него хочешь? — спросил Андрей.

— А мне другой и не нужен никто, — выдохнула она, резким движением стирая слезы.

— Значит, женится, — постановил Звягинцев, и так это было сказано, что Марина поняла: шансов у Олега не будет. — В Фартанию с ним поедете, в город мечты его Фартиж. Присмотришь, чтобы не спился?

— Андрюш, ты о чем? — растерялась Аграфена. — Какой Фартиж? Откуда деньги такие, что у него, что у меня?

— О деньгах не думай, я дам. Тебе дам, не ему, чтобы разом все не спустил на пьянки да гулянки. И картины его продам — это тоже ваше. Талантливый ведь, гад, действительно талантливый! Самим Велесом отмеченный. Глядишь, и вправду в люди выйдет. Только без тебя скатится же. Ты уж постарайся.

Груня рукой махнула — не верилось ей в подобное преображение Олега. Но к дому направились все вместе. Андрей снова в Маринину руку вцепился, а на нее саму не смотрел. Словно якорь ему нужен был, а он того стеснялся. И она ничего говорить не стала, лишь пальцы его сжимала сильнее.

Аграфена ушла во флигель, а Звягинцев решительно потащил Клюеву в мезонин. Там ли сейчас Олег, ни один, ни другая не знали, но их это не остановило. Однако повезло: художник творил. И на их появление отреагировал недовольной гримасой и небрежно брошенным:

— Не сейчас!

— Немедленно! — в тон ему отозвался Андрей.

— Ну, что⁈ — взвился Олег.

— Женишься ты немедленно, гад патлатый, вот что!

— Я⁈ — он даже кисть выронил.

— Ты, сволочь, ты! Ты как с Груней поступил⁈ Ты думал, я не узнаю⁈ Думал, я тебе такое прощу⁈ Она тебе что, девка притонная⁈ Обещал, что женишься, как вернешься? Вот и женись! И только посмей мне отказаться! Не вывернешься, Олежек. Кончилось мое терпение.

— Андрюш, ну… Ну чего ты? — заюлил художник. — Ну, обещал, бывает. Так обещал, как великим стану, а оно вон как пошло. Куда мне жениться-то?

Андрей на миг прикрыл глаза, вздохнул глубоко. И руку Марины чуть не до боли сжал. А после заговорил медленно, размеренно, почти безжизненно и очень тихо:

— У тебя есть выбор, Олег. Либо ты женишься на Груне, и вы вместе уезжаете в Фартиж, на что я вам денег дам. Либо собираешь вещи и уходишь. Из моего дома, из моего имения, вообще из моей жизни. Потому что я подлеца рядом с собой терпеть не намерен, да к тому же того, кто друга моего предал, — и добавил после небольшой паузы: — Решай. Немедленно.

Олег побелел. Марина и не думала, что с человека так мгновенно все краски сбежать могут. Даже волосы его роскошные сиять перестали. Отшатнулся, медленно опустился на стоявший за спиной сундук. Знал, знал он, что не шутит Андрей и слово свое сдержит. Так — не шутят.

— И ты… действительно… отправишь меня в Фартиж? — произнес сдавленно.

— Не тебя, — все тем же страшным, ничего не выражающим голосом произнес сыщик. — Вас. Тебя и твою жену Аграфену. Только так.

— Х-хорошо… я… я согласен. Я… женюсь на ней.

— Пошли, — Андрей кивнул на дверь.

— К-куда?

— Предложение сделаешь. По всей форме, как нормальный мужчина. Если ты мужчина еще.

— Сейчас?

— Да. А утром в село съездим, обвенчаетесь.

Олег судорожно сглотнул и встал. Андрей кивнул и направился к двери, даже не обернулся посмотреть, идет ли молочный брат следом. Марину, конечно же, за собой потянул. А ее потряхивало. Никогда прежде она любимого начальника таким не видела и надеялась, что и не увидит никогда. Потому что не предаст. А ничто другое его так довести не способно.

— Погоди, — попросил Олег, когда они спустились из мезонина.

— Нет, — ровно отозвался Андрей.

— Да сам же сказал, что по всей форме! — взвился художник. — Дай хоть кольцо взять!

— Что⁈ — сыщик словно очнулся от глубокого транса и с изумлением уставился на молочного брата. — Какое кольцо? Откуда?

— Для нее покупал, — буркнул Олег. — Давно еще, во Властинце, сразу, как приехал туда. Все деньги спустил, что отец мне на жизнь оставил. Сколько раз потом продать думал и… не продал.

Андрей тряхнул головой, недоверчиво глядя на брата. Тот зло зыркнул и распахнул дверь своей комнаты. Но сыщик не собирался доверять безоговорочно. Не зря говорят: единожды предавший, веры лишается. Пришлось Марине входить в этот вертеп следом за Звягинцевыми. Впрочем, ненадолго. Олег выдвинул из-под кровати здоровенный ящик, полный банок с еще не разведенными красками, взял со стола миску фаянсовую, явно не слишком чистую, и вытряхнул в нее содержимое одного из флаконов. В кучке охряного порошка блеснуло колечко — тонкое, изящное, с каким-то странно искрящимся камнем. Золотое, кстати.

Художник небрежно обтер его о грязную рубаху и сунул в карман штанов. Посмотрел на брата. Андрей кивнул и пошел к выходу. И снова не оглянулся. Только по тому, что палец его скользнул по тыльной стороне ее ладони, словно успокаивая, поняла Марина, что гнев его холодный, всепоглощающий уходить начал. Может, и не безнадежен Олег, если столько лет колечко хранил? Может, не так уж и не нужна ему Груня? И то, если приворотом его опаивали, так и не удивительно, что на мимолетные любови свои изошел, все в картины вкладывая. Хорошие же картины. Кажется.

В живописи Марина разбиралась слабо. Кое-что ей Елизавета Львовна Ланская, учительница истории, рассказывала и объясняла даже. Но разве можно понять умозрительные рассуждения, не видя самих полотен? Любимый начальник вот специальный курс в университете проходил по искусству, чтобы преступления, с ним связанные, расследовать. Так то во Властинце — там и картинных галерей хватает, и музеев всяких. Большой же город, губернский.

А в Ухарске только краеведческий музей и есть, который Клюева благодаря Историческому обществу вдоль и поперек знала. Но картин там мало, только Столетова — известного местного живописца. Да и то, говорят, в том же Властинце его произведений раз в десять больше. Ну, еще на набережной художники сидят, но все они в какой-то новомодный стиль ударились, Марина уж и не помнила, как его называют.

А у Олега картины другие: вроде и как в жизни все нарисовано, без всяких там странных пятен и искажений, а ощущение, что это сказка, потому что словно светится все изнутри, будто магией пропитано. Правда, и его картин Марина много не видела — четыре пейзажа да портрет Прохора, что в библиотеке и вечно закрытой гостиной висели. Вот и в мезонин впервые попав, ничего, кроме удручающего беспорядка, она там не разглядела. А картины все к стене прислонены были лицевой стороной. Много. Посмотреть бы! Да и на свой портрет взглянуть хотелось. Интересно же, как Олег ее увидел. Но сейчас явно не к месту любые вопросы были и любопытство праздное.

В дверь флигеля Олег сам постучал, Андрея плечом оттеснив. марина только сейчас заметила, что он рубаху сменил. И когда успел? Или вовсе синий шелковый балахон поверх грязной напялил?

— Ой! — дверь открыла Вера. — Андрей Ильич, Олег Ильич, случилось что?

— Аграфена дома? — спросил художник.

— Пришла недавно, — ответила женщина, отступая от прохода, и крикнула: — Груня! Спустись, тут к тебе.

Аграфена вплыла в горницу павой, улыбнулась Андрею с Мариной, на Олега даже не глянула. И не скажешь, что плакала полчаса назад. Красивая она все же. Коса толстенная черной короной на голове вьется, глаза яркие, синие. Грудь вышитую рубаху подпирает, хоть чашку сверху ставь — не упадет. А талия узкая, понева от нее будто ветром в стороны разлетается — бедра широкие, крепкие. Марина тихонько вздохнула. Ей такой никогда не стать. Дал же бог фигуру — мелкую, тонкую, без выпуклостей почти. Ай, что о том думать! Ну, не красавица, смириться с этим пора. Лишь бы Андрею нравилась. В чем снова возникли серьезные сомнения. Рядом с Груней-то.

А Олег шаг вперед сделал и на одно колено упал перед Аграфеной. Она аж вздрогнула, но тут же в руки себя взяла, прищурилась недобро.

Герострат шел в туман, то задирая пышный хвост, как знамя, то стелясь по кочкам тенью в охоте на одному ему ведомую живность. И тогда Андрею приходилось бежать следом, чтобы не потерять кота из виду, буквально держа подмышкой Марину. Ей было неудобно и очень быстро, она пыхтела, скача с кочки на кочку, но вырваться даже не пыталась. Все эти дни они не расставались ни на минуту, срослись, как та трава с синими и желтыми цветами.

И вот сейчас, на болоте, где кот вел их танцующим своим шагом, медленно вырастая в размерах, и идя за ним всей угрозы было — замочить ноги, Звягинцев бы просто мог отпустить невесту, за руку взять, чтобы не потерялась. Мог — и не мог.

'И не хочу, — признался он себе. — Широка тропа, а хочется идти, как по узкой, чувствуя тепло ее тела, говоря о незначащих вещах, и никаких расследований, никаких убийц. У Груни радость, замуж за любимого человека идет, а когда мне-то суждено такое счастье и суждено ли? Надо будет все же поговорить с Пересветом наедине, вытрясти из него правду о привороте, узнать, нельзя ли снять. Или матушку Дружану расспросить. Должны в таких вещах понимать в церкви.

А то и вовсе потребовать суда, навела Альбинка пакость — пусть отвечает. Может, ей самой снять под силу? Эх, молодой был, дурак. А теперь три года ждать, пока само свалится? Ах, гадость… А Марина…'

Похоже, он слишком сильно прижал девушку к себе, она пискнула. Но и тут вырываться и жаловаться не стала. И вся курносая мордашка ее была наполнена искренним счастьем, настолько-то он в тумане видел.

Три дня поместье стояло на ушах, приходили и уходили люди, украшали комнаты, лестницу и даже ограду лентами и цветами, интересовались у священницы, не ждать ли дождя. Попутно Верунька гадала всем желающим — пол-деревни набралось — на суженых.

«И расширенных», — хмыкнул Андрей.

У Агафьи на кухне дым стоял коромыслом.

Олега загнали за тканью для свадебного платья в Расторгуево. И за костюмом тоже. Аграфена сама с ним ездила, а после девушки в поместье взялись за шитье. Да еще и портниху бродячую наняли, что со швейной машинкой ездит из села в село и обшивает всех, кому хочется по-городскому. Жалели только, что Смиляна хворая, оберегов не нашьет. Но Исидор поклялся, что как только придет та в порядок — непременно вышьет каждому из молодоженов по сорочке, и в Фартанию отправят как-нибудь. Да и сам для них цацок понарезал всяких, особливо погремушек. Они на крыльце заднем на солнышке сохли, в яркие цвета выкрашенные, и Герострат все ходил мимо, трогал лапой и тыкал носом, проверяя.

Андрея тоже хотели завертеть, и тогда он цапнул Марину и сбежал. Тем более, и впрямь у него были к Пересвету дела. Не пойман убийца еще, и сыщику радоваться вроде бы было нечему. Да и беспокоился за Марину. На капище оно им будет спокойнее.

Вот и шли теперь, то бегом, то шагом. И не хотелось, чтобы дорога заканчивалась. Андрею уж точно, а казалось, что и обоим. Только капище все равно из тумана вынырнуло.

И требы поставить не успели, как явился волхв в медвежьем облике, взревел, дернул носом да и перекинулся. Ухватился за хлеб и молоко, брызнул каплю на жертвенный камень, рядом краюшку положил, а сам от души присосался к кувшину.

— Смакота… — под носом Пересвета нарисовались молочные усы. — Вы ко мне по делу или как? — спросил он, оглядывая пару.

Герострат сунулся ему под руку, нагло подставил морду, чтобы почесал за ушами.

Андрей вкратце рассказал о готовящейся свадьбе. И чтобы туман развеялся как можно быстрее, попросил, не дожидаясь транспорта, прямо в Китеж молодоженов перекинуть. А там дирижаблем или на корабле в Фартанию, любящую искусства, отправятся.

Пересвет долго смеялся.

— Охомутали все ж Олежека? То ж добре! Меньше дур будут вдоль ограды ходить, томно вздыхать да на ней виснуть. И духи Велесовы поуспокоятся. Не нужна тут эта чувственная каша.

— А вы сами разве не любите? — вскинулась Клюева.

— Сам люблю. Да не охи-вздохи на скамейке и разборки, кого большим количеством взглядов томных предмет обожания одарил. А чтобы лад да счастье в доме было. И богатыри рождались, — улыбнулся Пересвет. — Мне все эти новомодные скоки и даром не надо. Моей любви на всех хватит. Ну что, гости дорогие? Ступайте в покое, все для вас сделаю. Только не ждите, что туман сразу рассеется. Духам тоже время надо, чтобы волнение унять. Будут шастать по окрестностям, искать Олежку. Сытно питались от него, туман густел. А тут ан — и нет кормителя. Так что дня три простоит еще марево.

— Но пакостить не станут?

— Разве снова гать съедят, без подпитки на пакости сил не хватит, — усмехнулся волхв.

Андрей, подойдя к нему вплотную, спросил:

— Если ты все про Олега знал, что ж сразу его куда прочь не вывел?

Пересвет пожал широченными плечами, глядя на сыщика сверху вниз:

— Без его согласия — не мог. На то людям свободная воля дана, чтобы самим выбирать, а не кого попало слушаться. А у Олега душа с чем-то в барской усадьбе срослась. Или с кем-то.

— Так ты ж не кто попало! Волхв, служитель уважаемого бога.

— Так ум потребен, чтобы это понять и отделить истинных советчиков от ложных.

Да, с умом у Олега часто бывала засада. Андрей признал правоту Пересвета. Они попрощались и с тем отправились назад.

Отослав кота в усадьбу, Андрей и Марина короткой дорогой двинулись в Дребезиново, сговариваться со священницей о деталях свадьбы.

Шли, держась за руки по лесу и через поле, а жаворонки звенели над головой. Можно было бы помощницу и отпустить, но в тот момент решил Звягинцев, что так вернее: а ну как наползет туман на дорогу, разделит их, а кота рядом нет.

Еще хотелось ему нарвать для невесты полевых цветов: дикой гвоздики, да маков, да васильков, что росли по обочинам рядом с низенькой, зеленой еще ржицей. Но кольнуло нехорошее: вот он, весь замороченный Альбиной да другой незнакомой бабой, заклятый, обезмаженный — три года счастья не видать, как от разбитого зеркала. И тут станет девочке этой чистой навязываться?

Ну и что, что обручены? Она красивая, молодая, зачем ей такой дурак, которого чужие девки делят? Да ладно бы ради любви делили. Альбина в нем видела карьерную лестницу в столицу: а как же, молодой, перспективный, подающий надежды, лучший на курсе — и дурак. Ей же такой ковровую дорожку в приказ внутренних дел выстелит. Или с отцом ее начнем огроменные деньги зашибать на адвокатском поприще, прикрывать нужные дела за мзду, мразь всякую честными людьми представлять, или что там еще у них деется? Божедомкам честный полицейский не нужен был, что за векши малые родине радеет. Небось, отец подзуживал еще: хватай дурня, он не только юрист с перспективами, еще и дворянин. Интересно, сам о привороте знал, наущал? Или девица лично подсуетилась?

А второй он зачем? Ради великой любви? Так ведь тоже нет. Если Пересвет не соврал, в чем Звягинцев не сомневался, она сперва Олегу питье подливала, считая его барином. Небось, еще и удивлялась, что сразу под венец не побежал, а с десятком баб крутил. Ан тут выяснилось — не барин! Ну, на настоящего хозяина и кинулась. Откуда ж дуре знать, что он уже порченый, чужим приворотом тронутый? Не из любви, сделал зарубку в уме Андрей. И точно уж не из любви Леонтий взялся дуре этой помогать. У него под каждым кустом по бабе. Тогда отчего? Окрутит барина да всю жизнь станет помощнику платить? Надеясь, что Андрей того не заметит? Тут уж вовсе надо наивной быть или молодой.

Или любовь все же у них есть, и решили той любови крепкий фундамент дать? А при муже несподручно… Картинка рисовалась логичная. Хоть и страшная. Как купится барин да поведет охмурившую его девку под венец — тут и конец ему. На такой случай тоже сыщется травка, чтобы подозрительной смерть молодого мужа не сочли.

Значит, прямая дорога сейчас к травнице идти после того, как Дружана брак освятит. Кому, как не Бажене, такие травки знать? А не приделывает ли кто ее запасам ноги? А еще… может, в селе о таком и без нее знают? Значит, надо поспрашивать, кто в лес или к ней за знаниями дорожку натоптал. И у святой матушки тоже спросить.

«Так, почтенный кандидат в покойники, — оборвал он себя, — цветов Марине ты так и не подарил. Не вздумай ляпнуть ей, что ты второй после нее в жертвы. Опять же спасать кинется! И не дай бог, прямо убийце в руки. Свадьбы с опоившей не было — значит, времени у тебя полно. А вот за девочкой глаз да глаз нужен».

Пока дошли они к церкви, Андрей со своими мыслями помрачнел уж вовсе. А тут надо было вежливо кланяться и сговариваться, что у него всегда получалось плохо. Другое дело просто человека разговорить, а вот просить о чем-то — тяжко это. Словно сознаешься, что сам не в состоянии справиться.

К счастью, тут Марина со своей непосредственностью взяла матушку Дружану в оборот. Рассказывала, какая любовь давняя между Груней и Олегом, как всякие нехорошие люди ей мешали. Видел Андрей ее детский восторг от этой чужой романтики и понимал, что сам он совсем не тот, кто дать это Марине может. Совсем юной девушке, которой все это головокружение нужно и хочется. Сыщик он до мозга костей, а не романтик.

Принялся он топтаться у церковного палисадника, изучая, что там растет. Цветочки все больше были обычные, садовые, бархатцы да мальвы. Ничего подозрительного. Тогда от жары скрылся Звягинцев в низкой, хотя и просторной беленой церковке. Там, как в сельской хате, были развешаны полотенца да пучки сухих трав, остро пахло бессмертниками. Желтые головки на сизых стеблях ярко светились, даже высохнув.

— А что, матушка Дружана, — спросил он, когда переговоры успешно завершились, — вы травы лекарственные собираете?

— А кто ж в Дребезиново не собирает? — мягко пропела священница. — Лекарь у нас хороший, грешно против слово сказать. Но деревенька не малая, аж на сорок шесть дворов, так за кажным чихом к нему не набегаешься. А от простуды да царапин лучше трав лекарственных нет. Бессмертник, зверобой да таволгу любой соберет. А за чем посерьезнее — так к Бажене. Вы ж вроде у нее бывать должны были?

— А сами что посерьезнее не растите?

— Да куда уж серьезнее ращу: и от горловой хвори, и от ран. А вы это о чем, Андрей Ильич? Никак приболел кто? Вам какая травка надобна?

— Я о ядовитых интересуюсь, — ляпнул он в лоб, жалея, что не может Дружану проверить магией. — В следствии все может сгодиться. А волхв говорил, баб, прежде чем в болото спихнуть, травили. Не так чтоб до смерти, а чтоб не сопротивлялись.

Она отмахнулась:

— Сами ж знаете: в ложке лекарство, в чашке яд. Если о белене да дурмане — не сажаю. Да и Бажена, и никто не пустит их в огород. Хотя белена от глазных болезней хороша. В лесу встречается. Но я не беру. Проще к дохтуру нашему сходить. Бажена о таком знать должна, ученицы ее, остальные вряд ли.

— А привороты? — не успел поймать себя за язык Андрей.

Дружана засмеялась:

— Ну, девки горазды, особливо на Купалье. Но как по мне, так дурь оно все. А кого это вы привораживать задумали?

Она с ехидной усмешкой глянула на него, а после на Марину.

— Я — никого, — отперся Андрей. — Я по делу.

Рассказал еще Дружане, что любвеобильного Олега с супругой волхв пообещал, спрямив путь, отправить прямо в Китеж, а оттуда они уже вдвоем в Фартанию, чтобы Олег как следует ремеслу художника обучился. Поговорили еще, как мужиков волхв проводил через болото по дальним местам, где даже на поезде сутки можно было ехать. В общем, под конец разговора. его вопросы об опасных травах Дружана вовсе забыла.

И тогда, быстро раскланявшись, уволок Андрей Марину за собой. Рявкнул:

— Лишних вопросов не задавать!

И свернул в проулок к дому Коныча.

Мастер был завален работой буквально по горло — по просьбе Звягинцева постарались мужики. Чтобы больше скандалы в лечебнице не учинял. Исидор улыбался себе под нос и пел. А голос глубокий, низкий, красивый такой. Марина аж заслушалась, и потому Андрей мастера окликнул не сразу, дал ей насладиться.

— Телеграмма была из Расторгуева, — улыбнулся он встревожившемуся было Исидору. — Скоро очнется твоя Смиляна, лекари уверены. Все на поправку идет. Тогда и тебя к ней пустят.

— Правда⁈ — мастер стамеску уронил, глаза расширились, и от него буквально полыхнуло счастьем.

В Звягинцеве аж магия шевельнулась, но тут же сникла. Он отступил, не давая заключить себя в объятия — знал, что горбун спокойно может и ребра помять. Оно вот надо, когда впереди беготни еще столько и убийца не пойман?

— Да я вам, да я для вас…

Андрей руки вскинул, засмеялся.

— Да я только вестник! Доктора потом поблагодаришь.

И, схватив Марину за руку, поспешил сбежать: опять же подарками своими завалит мастер, таскай потом. А у них дел еще много. Малец деревенский показал короткую дорогу к Бажене, тропинку, где конному не продраться под низкими ветками рябинника, а пешему в самый раз.

Знахарка во дворе развешивала белье, младшие девочки ковырялись в огороде. Увидев гостей, Бажена рукой махнула, в избу зазывая. Выставила на стол холодное молоко, налила в кружки, положила рядом белый пышный хлеб.

Однако, увидев, каким взглядом гости окидывают питье, что-то поняла и отпила первой, головой покачала.

— Не сумлевайтеся. Пейте без страха, — и нахмурилась. — Я отродясь не травила человека, даже такого негодящего, как мой Леонтий. Да, я знаю, понарассказали уже мне деревенские, но я тут боком никаким. Не наущала. Если увижу — Пересвету скажусь или сама в сарае запру, мужики подмогнут, — она поводила пальцем по столу. — Вечно он был хитрован, да с Раддкой бу-бу-бу, а там и она с ним, нет бы учиться, так проще ж каверзы творить. А как в рост вошел, так девкам стал головы крутить. А и Раддка в другую сторону хвостом замела, в сторону Олега белобрысого вашего, — тетка хмыкнула. — Дык как черная кошка меж них пробежала.

— Радда брата своего не видела.

— И я не видела. Может, и лучше было б всем, если б в туман ушел и вышел, — она махнула рукой, — незнамо где.

Андрей отпил сладкого, пахнущего травами молока.

— Но в ядах вы ж разбираетесь?

— Ну… да… Меня тетка Маланья, наставница моя, учила, книжки свои передала. Лежат под сеном на горище. Проверяю только, чтоб мыши не поели, хотя от мышей там защита ставлена, но то ж мыши.

Бажена вышла в сени, заскрипели ступени лестницы на чердак, и вскоре принесла она две толстые, ужасно старые на вид книги в потрескавшихся пыльных переплетах, с застрявшими в меж листов травинками. Заметно было, что к обеим никто не прикасался сто лет.

— Ни Леонтий, ни Раддка той науки не впитали, если вы на них думаете. Она так ваще читает едва. Ну разве что картинки рассмотреть могла. Но картинки с живой травой не всегда и схожи. Да и не давала я ей эти книги, вообще молчала. Учила высмотром, так она глаза на парней пялила, на Пересвета того же вон, а не на зелья.

— А из огорода у вас травы не пропадали, из запасов? — вел дальше Андрей.

Бажена завела их в комору, где густо пахло сеном и пылью, показала два запертых ящика:

— Вот тута самое опасное, что от всех прячу.

Звягинцев осмотрел ящики, повертел в руках: нигде ничего не взломано, ни царапинки.

— А ключи?

Бажена вынула из-за пазухи серебряные ключики на шнурке. Вставила в замки, провернула для наглядности и снова заперла.

— Кузнец при мне ковал, запасных не делал, — поставила последнюю точку.

Как жалел Андрей сейчас, что не может использовать магию, узнать, точно ли Бажена правду говорит⁈ Аж губу закусил от расстройства. А Марина поняла:

— Дозвольте!

Потрогала сундук, за ключики подержалась и головой замотала: травница не врет. Никто чужой ни ключей, ни хранилища этого не касался.

Вот вроде бы радоваться надо, что любимый человек рядом все время, ни на минуту не отходит, если и есть у него дела, то тебя с собой берет, все объясняет, на примерах показывает — только радости у Марины не было. В глазах Андрея Звягинцева поселилась хорошо припрятанная тоска, в которой Клюева отчего-то чувствовала себя виноватой. А еще, несмотря на то что они постоянно были вместе, сыщик словно отдалился. Он больше на хватал ее за руку, чтобы шла рядом, не брал за плечи, чтобы направить, и уж тем более не обнимал, как тогда, на Купалу.

Марина видела, что ему плохо физически — магические потоки, которые она научилась различать совсем недавно, то вихрились, то распадались клочьями, то вовсе втягивались в тело, явно доставляя боль. И словно какая-то дымка вокруг Звягинцева висела — злая, нехорошая. Ну, так ей показалось. Но когда девушка спросила, что это может быть, он лишь зыркнул недовольно и отвечать не стал.

Андрея кидало то в жар, то в холод, временами на лбу выступала испарина, или, напротив, кровь приливала к лицу. Он стоически держался, не обращая внимания на слабость, а Клюева чувствовала себя виноватой. Не уберегла, не досмотрела. Ведь должна была контролировать все, что он ел и пил в тот вечер. Должна! Не справилась. И теперь ничем не могла помочь.

Да еще и не складывалось все, как задумано. Когда Олег поместье покинул, ожидаемого эффекта не последовало. Туман над болотом поредел, больше не казался таким непроглядным, но все равно саженях в пяти уже ничего видно не было. И Звягинцева это бесило. Его вообще все бесило, а больше всего то, что вычислить убийцу без магии не получалось.

Марина даже предложила половить татя на живца, на нее, в смысле. Ой, как он орал! Тихо-тихо. На миг даже показалось, что ничего для него ценнее ее жизни вовсе не существует. Хотелось бы в такое верить, конечно, но ведь глупость. И главное, никакая логика на этого упертого барана не действовала! Клюева и о противоядии говорила, которое у Бажены заказать можно, и о том, что она тоже маг, а значит, на нее сильно яд не подействует, и пить только колодезную воду обещала, а все отвары выливать потихоньку. Ничего Андрея не проняло.

— Хватит уже! — рявкнул шепотом. — Не подействует на вас яд, так тюкнут по темечку да и скинут в болото. И — все! Так что нет, Марина Викторовна, будете при мне, как привязанная!

Отъезд Олега и Груни создал еще одну проблему. Когда Андрей говорил о людях проверенных, он Аграфену в первую очередь и имел в виду. Уж она-то точно Марину в обиду не дала бы. Да и Олег, положа руку на сердце, тоже в драку ввязался бы, хоть бы и для того, чтобы героем перед Клюевой выступить. Ну, пока это еще имело для него значение. А вот оставшиеся… Агафья вообще не боец, до Таси не докричаться, Геласий и Прохор вечно пропадают где-то — дел у них невпроворот. Вот и получается: не будет рядом сыщика — за Марину, если что, и заступиться некому. Герострату разве что.

Кот, кстати, словно понимал, что именно Клюева подвергается наибольшей опасности: девушке одной оставаться не позволял — хвостом ходил всюду. Если и исчезал, то только когда Звягинцева рядом видел. Даже спать ночами к ней перебрался, хотя прежде в поместье Андрею не изменял.

— Андрей Ильич, а как вообще сонницей этой отравить можно? — спросила Марина позже, когда сыщик слегка успокоился. — Вкус там, запах — не скроешь же, наверное.

— Про вкус не скажу, — задумался он, — то у Бажены или Пересвета спрашивать надо. Да и то вряд ли они отраву пробовали. А травница обмолвилась, что запаха у нее почти и нет, но если просто вдыхать испарения, когда рядом трава эта лежит или растет, и то потравиться можно, не так быстро, правда, как отвар выпить. Потому у Бажены на аптекарском огороде сонницы и нет, хотя в некоторых зельях в малых дозах она даже на пользу идет.

Разговор тот, больше на скандал похожий, состоялся на второй день после свадьбы Аграфены с Олегом, и было тогда любимому начальнику плохо, больно, да и страшно, наверное, — шутка ли, вовсе магию свою потерять. Марина потом себя корила, что вообще его, разговор, в смысле, затеяла. Не мог Андрей тогда мыслить трезво: ему бы со своей бедой справиться, а тут она новую навязывает.

А нынче утром отчего-то вспомнилось, как Герочка, когда впервые в господскую спальню, для нее предназначенную, вошла, какой-то шмат из-под кровати вытащил и в окно унес. Что это было, Клюева не разглядела. Да и разглядела бы, откуда ей знать, как та сонница выглядит? Но что если уже тогда травку злую ей подложили? О том сыщику и рассказала за завтраком. Он аж взвился. Опять шипеть начал. Да и понятно, не узнать теперь, что там было, столько времени прошло. Хотя, можно же кота спросить! Он умный, он ответит. Как-нибудь.

— Герочка, а что ты у меня под кроватью нашел? Ну, тогда, когда я впервые в спальню вошла? — произнесла она на полном серьезе.

Господин Герострат, тут же, около стола, уминавший здоровенный кусок тушеной в молоке курицы, на Марину посмотрел неодобрительно. Мол, что за вопросы тебе в голову лезут, женщина, не видишь, мужчина ест! Звягинцев хмыкнул, улыбку за чашкой с кофием пряча. Смешно ему, что она с котом разговаривает. Ну пусть так. Хоть развеселился чуть-чуть. Имепр-кун же тяжело вздохнул, поднялся и, задрав хвост, потрусил прочь из кухни. В дверях остановился, обернулся, глянул на Клюеву недоуменно. Ну да, сама спросила, сама от стула оторваться не может.

Марина встала и пошла за котом.

— Однако! — пробормотал Андрей посмеиваясь и тоже поднялся.

Привел их Герочка к двери Марининой спальни, подождал, пока девушка откроет, тут же шмыгну внутрь и скрылся под кроватью. Поскреб пол когтями, порычал возмущенно и наконец вылез, держа что-то в зубах. Тут же сплюнул недовольно и опять зарычал, на какой-то волосок глядя. Сыщик, опередив Клюеву, нагнулся и поднял трофей, поднес к глазам.

— Травинка. Высохшая, — сообщил и нахмурился. — Никак, господин кот, вы сказать хотите, что это сонница и есть?

Герострат равнодушно повернулся к нему задом и принялся лапу вылизывать.

— Не разбираетесь, стало быть, в травах, м-да… Только и я в них не силен, к сожалению. Вот что, Марина Викторовна, собирайтесь. Пойдем мы с вами снова в гости к Пересвету. Все равно я думал с ним поговорить, выяснить, отчего туман не пропал. Теперь вот еще один повод появился. А вы, ваше котейшество, — он строго посмотрел на имепр-куна, — извольте нас проводить.

С тем и удалился, давая невесте возможность переодеться. Герочка посмотрел на Марину с осуждением. Видать, у него свои планы какие были, а теперь глупых людей на болота вести придется. Нет в жизни совершенства! Даже для котов.

Отправив Марину спать, убедившись, что ключ клацнул в замке и лязгнул засов между комнатами, заперев собственную дверь, Звягинцев положил ключ в карман и пошел в засаду к Геласию. За время, что прошло с заката, ничего не случилось и Леонтий на сеновале не появлялся. Конечно, он мог прятаться где-нибудь в парке, да хоть в той же ротонде — но там велик был риск, что его заметит садовник, да и ночная прохлада вкупе с комарами вряд ли дали бы парню нормально выспаться.

Зная, что вокруг поместья рыщет тать, садовник с женой точно не выпустили бы девушек — так что с той стороны при всей любви ни тепло, ни еда Леонтия не ждали. Разве что родители заснут, и он постучится в окошко.

В главном доме должна была присмотреть Таисия. Она умела ходить совершенно бесшумно и уж точно бы Леонтию не попалась. Скорей бы сама его заломала. Да и Герочка был там, а на него сыщик полагался не меньше, чем на глухонемую прислугу. И все же Андрей надеялся, что Леонтий, переждав и не услышав шума, заберется на сеновал хотя бы за вещами. И что девица, бывшая с ним в сговоре, поесть горемыке принесет. Тут они их и накроют.

Отпустив Геласия, чтобы тот отдохнул и поспал, Андрей сам занял его лежку в колючем остро пахнущем сене, выглядывая в распахнутую дверцу в треугольном фронтоне. На фоне светлого еще неба чернели древесные кроны, а выше, там, где тьма уже добралась, поблескивали мелкие пока звездочки. И чем гуще становилась ночь, тем больше их появлялось, тем ярче сияли. Прошло не меньше часа, когда внизу раздался стук — кто-то приставлял к стене конюшни деревянную лестницу.

Андрей изготовился прыгнуть на Леонтия, едва тот появится в дверце чердака, но не пришлось — наверх вскарабкалась взволнованная и взлохмаченная Тася. Она дергалась и махала руками, призывая за собой. И едва Андрей показался — полезла вниз.

«Должно быть, Леонтий все же раньше объявился в доме», — подумал Звягинцев, торопясь за женщиной и спотыкаясь на неровно замощенной дорожке. Тася оглядывалась на его, подхватывала под локоть и буквально волочила за собой. Сыщик аж запыхался и недоумевал, откуда в женщине такая воля и зверская сила.

Однако повела его Таисия не в дом — к наружной двери погреба, оттуда по скату спускали бочки с припасами и корзины с углем, чтобы не пачкать парадные комнаты. Дверь эта, а скорее даже люк, была на задах дома, и из подвала по коридорам можно было пройти в кухню, да только двери там давно просели и не открывались — не часто пользовались в имении большой кладовой. Андрей подумал об этом мельком, потому как заткнутые на засов дверцы неожиданно вздрогнули, точно об них снизу ударилось что-то тяжелое. Так повторилось раза два, и вслед за ворчанием снизу вырвался яростный кошачий мяв. Кот бился под тяжелой крышкой и орал. Как Тася смогла его услышать, Звягинцев не понимал. Хотя… такое сотрясение поди не заметь.

— К Геласию! — освобождая кота, показал руками он. — Иди к Геласию! Пусть на сеновал бежит. Стережет. Я позову.

А кот, раздувшись и став вдвое больше себя обычного, кусал Андрея за штаны и все поворачивался, показывая, чтобы бежал за ним.

Тася кинулась в свою сторону, Андрей — за котом. Тот несся так быстро, что Звягинцев едва поспевал. Пролетев по коридору, Герочка стал ломиться в Маринину комнату, прямо в запертую дверь.

Убедившись, что отсюда не войти и ключа в скважине нет, Звягинцев влетел в свою спальню, распахнул толчком дверь в смежную. Думал засов выломает, но тот был откинут. В комнате царил разгром. Словно Марину волокли, а она идти не хотела. Постель была скомкана и наполовину сползла с кровати, на полу валялись осколки стекла.

Кот вскочил на постель и завыл. Этот вой был пострашнее волчьего.

Чтобы не терять времени, собирая всех, Андрей просто выстрелил в окно. Выстрел громом разнесся по уснувшему саду. Заорали псы. Кот не смолкал. И, словно по сигналу, стали сбегаться домочадцы — все, кто ночевал в главном доме. Хотя и до флигеля Прохора, и до жилища Геласия докатилось. Разве что садовник с семьей за деревьями не услышал, но это не точно.

Полуодетая Агафья первой оказалась на пороге спальни, схватилась за щеки:

— Ой божечки!

Не позволив ей причитать, Андрей послал кухарку за остальными — всеми, кто жил при усадьбе, как бы крепко они ни спали.

— И Веруньку вести? Непраздная ж она.

— И Веруньку. Да и ей будет спокойней с остальными, — сипло сказал Андрей.

Прохор явился, держа жену под руку, злой, как пес. Очень хотел высказать что-то Звягинцеву, но тот и сам был в таком бешенстве, что лучше вовсе не подходить. Поскольку Веруньку магией Андрей не проверял, а появилась она в дому ровно тогда, когда женщины пропадать стали, не сделал для нее исключения, погнал в библиотеку вместе со всеми. Радда вилась вокруг, пыталась тереться бедром, предлагала морсику. Андрей беспощадно рыкнул и на нее. И даже совесть в душе не ворохнулась. Еще пуще злости прибавило, что она забегала во флигель, пока Вера гадала Марине. Могла быть причастна.

Марина!

Тут выстрел донесся от конюшни. Все замерли, а после начали недоуменно переглядываться. Радда вскрикнула.

— Сидеть! Всем!!! — прорычал Андрей, раскрывая стеклянные оружейные витрины и доставая оружие. Вручил по заряженной «перуновке» Агафье с Таисией. Последняя, может, и порывалась нестись Геласию на помощь, да серьезность дела уразумела и взяла комнату под прицел.

— Стреляй, если дернется кто или посмеет бежать, — сухо, почти беззвучно сказал Андрей. Горло перехватило.

Верунька, умащиваясь у поручня дивана, подняла на него ясные глаза:

— За невесту не бойся. Ей добрые силы ворожат. С ней все хорошо будет.

Голос прозвучал мягким шелестом. Звягинцеву наконец удалось проглотить ком в горле. Он кивнул, однако же уйти Веруньке не позволил. Оценил диспозицию, приказал управляющему следовать за собой и собрался бежать на сеновал уже, как Агафья объявила, что стрелять она не умеет.

Но ружьем взмахнула, держа за цевье, показывая серьезность своих намерений огреть прикладом любого, кто посмеет дернуться наружу. Звягинцев поверил, кивнул и ринулся наконец на помощь Геласию.

Фонарь мелькал на выходе из двора. Андрей с Прохором метнулись на свет.

— Ушел, ушел, подлюка!!! — проорал Геласий, подбегая. Рядом скакали и лаяли собаки.

— Прикормленные, не тронули! — махнул он на них рукой.

— Ты хоть попал? — крикнул Андрей и рванул не к воротам — к лазу в ограде, протиснулся через прутья.

Более мощным Прохору с Геласием пришлось бежать в обход.

— Та не знаю я! — крикнул егерь издалека.

Может, и попал. Леонтий хорошо был виден на светлой насыпи под луной. Бежал, а верней, скакал, ровно заяц, прихрамывая и кособочась, позади дергалась ломаная тень. Другая тень — от горизонтального сука растущего у Старой дороги дуба — ложилась поперек его пути, и казалось, на ней болтается петля, которой на самом дереве не было. Леонтий, заметив ее, дернулся, взвизгнул по-бабьи, взял в сторону и оскользнулся ровно там, где в первый раз толкнули в туман Марину. Проехался по размокшей земле и угодил в марево, разом пропадая из виду.

Звягинцев затормозил на краю насыпи, высматривая путь поровнее. Останавливаться он не собирался — сдохнет, но догонит! Душу из мерзавца вытрясет, но Марину найдет! Сзади затопали шаги — подбегали Геласий с Прохором.

— Назад! Назад!!! — проревел Андрей не оборачиваясь. — Тасе помочь! Всех на прицеле держите, не отпускать никого.

И уже собирался скатиться в туман за Леонтием, в азарте погони не задумываясь, как там станет его искать, когда вмешалось еще одно действующее лицо, участия которого сыщик не то чтобы не ожидал, а как-то упустил из виду. Злющий, распушенный до невероятных размеров Герострат присоединился к погоне, взбодрил себя яростным мявом, четко взял след и первым рванулся в туман.

Еще тогда, когда искали его похищенную хозяйку, Андрей и мечтал бы, но даже помыслить не мог, что такое возможно, А тут кот несся, распушив хвост, как по ниточке, строго выдерживая направление. И Звягинцев был уверен — к Леонтию точно приведет. Сам он, временами оскальзываясь, прыгал с кочки на кочку вслед за котом, и чавкающая болотная земля так же яростно, словно в такт взрыкам кота, тряслась у него под ногами.

Вот спина Леонтия замаячила в паре саженей впереди, вот кот распластался в невероятно долгом прыжке, словно выстелившись над землей. А вот всем весом упал на беглеца, мало не ломая ему спину. И торжественно взвыв, стал драть врага когтями. «Не кот — рысь. Да что там, целая пума! — подумал Андрей. — Порвет же к хренам».

Незнакомая комната — первое, что бросилось Клюевой в глаза, когда она их открыла. А потом обрушились воспоминания. Андрей! Он в опасности! Девушка рванулась с кровати, но даже сесть не смогла — слабость облила холодным потом, затошнило, и она снова упала на подушки. И увидела окно, в которое пробивался тусклый свет. Закат или рассвет? Сколько она провалялась в беспамятстве? И где она?

Последнее, что удавалось вспомнить — болота, рвота, сипение вместо крика… Рев? Медвежий? В этом Марина уже не была уверена. Но вот же, ее спасли, переодели: вместо вчерашнего платья — чужая вышитая сорочка до пят. Платье, кстати, было тут же, через спинку стула перекинутое. Почищенное. Значит, точно спасли. Пересвет все же услышал.

Очень осторожно Клюева приняла сначала сидячее положение, подождала, пока перестанет кружиться голова, и спустила ноги с кровати. Кое-как дотянулась до платья. Пока оделась — десять раз потом облилась. Отдохнуть бы, да не время. Успеть надо, пока Андрея не окрутили. Убьет же его Леонтий!

Силы постепенно возвращались, встать она наконец смогла, хоть и шатало изрядно. Кое-как добралась до двери, выползла в коридор и, придерживаясь за стенку пошла на голоса. Шагов через двадцать оказалась в горнице — светлой, уютной. И полной женщин. Все они занимались домашними делами — готовили, шили, вышивали, вязали кружево, надраивали медную посуду…

— Здравствуйте! — удивленно поздоровалась Марина.

Все семеро, как по команде, повернулись к ней.

— Ишь ты! Как быстро-то очухалась, — уперла руки в бока разбитная бабенка довольно вульгарного вида. Беременная. — Не дотравили тебя, что ли? Гляди-ка, вовсе Олежку уважать перестали, раз уже и отраву жалеют.

И она визгливо рассмеялась собственной странной шутке.

— Не нашенская… — задумчиво разглядывая Клюеву, произнесла еще одна. Эта и вовсе была на сносях, почти как Верунька. — Это ж откель Олежек тебя приволок?

— Олежек? Вы… Ну конечно! — Марина стену отпустила, руками всплеснув, и едва не упала — зашатало ее. — Это же вас травили да в болото спихивали! Пересвет же говорил.

— Это когда это ты с мужиком нашим стакнуться успела? — вызверилась вульгарная. — Никак, думаешь, ты ему тут нужна? Нас и так вон сколько!

— А ну цыть! — замахнулась на нее полотенцем баба чуть постарше остальных, как бы не ровесница Олега. — По себе-то не суди, Фроська! И нечего Пересвета делить! Не по сердцу ему такое. Как говорится, меньше семи жен — зря свекровь гонять.

Тут бабы, кроме Фроськи, рассмеялись.

— Узнает — сам тебя погонит. А ты, — повернулась старшая к Марине, — говори, кто такая да как на болота попала. Только сперва к столу вон присядь да поешь. А то ж на ногах не стоишь, шатаешься.

— Марина Клюева я, — представилась девушка, делая осторожный шаг к столу. Пол подрагивал, но не качался. А поесть и впрямь следовало, а то не дойдет она до усадьбы. — Невеста Андрея Ильича Звягинцева, барина здешнего.

— Как тось барина⁈ А Олег куды делся? Что с Олеженькой⁈ — заголосили почти все разом.

— Олег Ильич и не барин вовсе, — покачала головой Марина. — То он вас в заблуждение ввел. Молочный брат он Андрея Ильича, а батюшка его, Илья Родионович, фамилию свою мальцу дал, чтобы не рос безотцовщиной внебрачной. Просто Андрей Ильич наезжал сюда не часто, вот Олег и воспользовался. А это мы у Пересвета сейчас? — спросила в свою очередь.

— У него, — кивнула старшая. — Я Федора Угольникова, учителя жена. Так откуда ты Пересвета знаешь? И про дом его.

— Он рассказал. Меня в первый раз в туман столкнули без яда всякого, а он вывел. Ну и про вас сказал. Мы же думали, сгинули все в болоте. Андрей Ильич, он сыщик. Он сюда специально приехал, расследование вести. Шутка ли, столько народу пропало. А вы кота поблизости не видели случайно? Большого такого, серого?

— Кота⁈ Откуда бы здесь коту взяться. Нет тут котов.

— Жаль. Значит, самой выбираться придется, — вздохнула Клюева.

— Да куда ж ты собралась, горемычная? — Федора аж по бедрам себя хлопнула. — Ты ж покойница, считай, тебя Навь зовет. Как выйдешь отсюда, так и помрешь.

— Мне нужно, — серьезно посмотрела на нее Марина. — Андрей Ильич в опасности, предупредить его надобно.

— Предупредить! И сама не сдюжишь, и его погубишь! Нельзя отсюда уходить нам, понимаешь⁈

Неизвестно, до чего они договорились бы, потому что уступать Клюева не собиралась, но тут хлопнула тяжелая дверь в сенях, и в горнице аж потемнело — то Пересвет вошел, плечами своими свет из окна загородил.

— Ох ты ж! Вот же сдыхоть неугомонная! — рассмеялся он, Марину увидев. — Ты чего подскочилась-то? Тебя ж за троих сонницей приложили, насилу отпоил противоядием. Хорошо хоть, быстро успел.

— Пересвет! — девушка невольно просияла навстречу оборотню, но тут же стала серьезной. — Пересвет, Андрей в опасности. Предупредить его надобно! Боюсь, взялся на него приворот Раддкин. Он вчера странный такой после него был, веселый, спокойный. А Леонтий его убить обещался прямо в день свадьбы!

— Какая свадьба⁈ Какой приворот? Вот же дурные оба вы, что он, что ты! В полицию расторгуевскую я того Леонтия сволок уже. А Раддка — это чернявая такая, из усадьбы?

— Она.

— Ну, значит, скоро приведет ее твой Звягинцев. Залился зельем моим да помчался шерстить всех в доме. Тебе ж иначе отсюда не выйти, да и никому из вас, — обвел он взглядом притихших баб.

— Ох! — Марина за голову схватилась. — Это ж он теперь…

— И чего трясешься? Мужик за тебя и голову сложил бы, не то что магию. Зато всех теперь вывести сможет.

Клюева глаза спрятала: и этот туда же. Для Андрея дело превыше всего, а тут вон сколько народу домой попасть не может. Так что не из-за нее это. Просто разозлился жених сильно, последней каплей стало, что и ее — в болото.

— Пересвет, ты что, нас гонишь⁈ — завопила вдруг Фроська, и остальные бабы переглядываться принялись, зароптали.

— Тьфу на тебя! Никого я не гоню. Хотите — уходите, хотите — оставайтесь. А только путь вам скоро открыт будет. Чу! — он вдруг ладонь поднял, к тишине призывая, прислушался к чему-то. — Ну, вот и пришел, и убивцу привел.

Посмотрел на Марину, вздохнул.

— Ладно, приведу я его сюда. Хоть убедитесь оба, что живы да в уме. Все одно вам вместе потом выбираться.

И ушел.

Клюева выдохнула, сама не заметив, как расплылась в улыбке. Андрей здесь! А раз он привел Радду, значит, не подействовал приворот.

— Ну что, Фроська, небось, рванешь Олеженьку охмурять, чтобы весь мир о тебе узнал? — ехидно посмотрела на взгальную бабу еще одна беременная. — Только, раз уж нарисовал он тебя, второй раз и не взглянет.

— А Олега Ильича и нет вовсе в поместье уже, — решила внести ясность Марина. — Уехал он.

— Как уехал⁈ — ахнула Фроська.

— Женился на Аграфене Зимаревой и в Фартиж уехал, чтобы великим художником стать.

— Как женился⁈ Почему на Грушке⁈

— Так любил он ее, — не без злорадства ответила Клюева — очень уж ей Фроська Шапкина не по душе пришлась. — Давно любил. Да только Раддка его зельем своим приворотным опаивала, вот себя и не помнил.

Тут бы скандалу и разразиться, да только снова дверь хлопнула, и в горницу Звягинцев влетел. Окинул беглым взглядом растерявшихся баб, увидел Марину, кинулся к ней, буквально вытащил из-за стола, к себе прижал крепко-крепко. Она тоже его в ответ обняла. И так хорошо стало! Живой! Не привороженный! Но тут вспомнила, что зелья он напился, чтобы убийцу выявить. Отстранилась, в глаза заглянула.

— Андрей Ильич, да что же вы? Зачем так собой рискнули? Как же вы теперь — без магии? Вам же работать!

— Дурочка, — Андрей прижал ее лицо к груди своей, по макушке погладил. — Не везде магия в нашем деле нужна, и без нее обойдусь, голова-то при мне. И знания, — тут, словно опомнившись, от помощницы он отстранился, даже отошел на шаг, кивнул глазеющим на них бабам. — Дамы! Сейчас Пересвет ритуал проведет, Навь в ее вотчину загонит да замурует, и сможете по домам возвращаться.

— Так туман же, — пискнула молоденькая девчонка.

Сыщик поморщился.

— Туман не опасен сам по себе.

— Не, я в туман не пойду, — замотала головой еще одна молодка. — Страшно!

— А я и вовсе никуда не пойду! — заявила самая юная из беременных. — Мне и здесь хорошо. Уж получше, чем с иродом моим.

— И я, — разом откликнулись еще три бабы в тяжести.

Звягинцев уставился на них ошалело.

— Хм… а… как же дети ваши?

— Да не знают они, от кого понесли, — фыркнула Федора. — То ли от мужей законных, то ли от Олега, то ли от Пересвета. И кому они такие нужны, кроме волхва, опять же. Мужья ж погонят небось.

— От, нашлась порядочная! — взвизгнула Фроська, явно собираясь снова скандал затеять.

— Мне скрывать нечего, — пожала плечами та. — Я моему Васеньке не изменяла. Меня и Олег-то в его присутствии рисовал. Да и скучаю я по мужу, сил уж нет. Бегом бы домой побежала, да туман вот…

— А ты… Федора Угольникова? — вгляделся в нее Андрей, и баба кивнула. — Затейник твой Васенька, — хмыкнул непонятно, а Федора краской полыхнула. — Можешь с нами выйти, у нас проводник есть.

Она плечами повела зябко, задумалась, потом все же головой мотнула, отказываясь. Сыщик вздохнул.

— Ладно, с туманом я тоже разберусь, благо, знаю теперь, как с ним справиться. Пару дней еще подождите. Есть у меня задумка одна.

Марина и рада бы была тут же выяснить, что такого любимый начальник про Исидора-искусника надумал, да только посмотрела на него и поняла, что ничего сейчас спрашивать не будет: вымотан был Звягинцев до предела — под глазами синяки и белки красные, щетина полезла, а он и не заметил, даже руки подрагивают. До донышка себя выжал, как только на ногах держится.

Федора, похоже, тоже кое-что поняла, усадила барина за стол, кашу со шкварками, как и Марине, в тарелку ему положила. Андрей поблагодарил кивком. И то радость, что не отказался! Правда, ел, как работу делал, явно вкуса не чувствуя. Ну, хоть так, хоть ему сил немного прибавится.

Все притихли, каждая из баб задумалась о чем-то своем. Даже Фроська молчала. Клюева пустые тарелки со стола собрала, ополоснула, а когда обратно садилась, стул словно невзначай поближе к Андрею придвинула. И плечом к нему прижалась. Он то ли не заметил, то ли вид сделал. Но хоть не прогнал.

Не думая о дороге, вел Звягинцев самоходку, вспоминая последние дни в усадьбе. Пролетели они быстро — как ласточки над рекой. Полная тебе лепота и в облацех благоволение. Преступники повержены, пропавшие найдены. Марина или усердно учится, или тетешкается с маленьким Андрейкой — сыном Веруньки и Прохора. Просто восторг и умиление. И Андрей умилялся, стараясь, чтоб помощница не заметила. Рано ей еще замуж. Да и ему надо от Альбинкиного приворота избавиться, магию свою вернуть, и уж тогда…

А что тогда? Предложение Марине делать по всей форме? Мысль об этом и пугала, и заставляла сердце биться сильнее, а душу наполняла восторгом. Но чем больше проходило времени, чем ближе становился Маринин отъезд, тем сильней к радости примешивалась тоска. Чувство потери. А Звягинцев не желал невесту терять!

Но и на дороге ее к счастью, в чем бы оно там ни выражалось, в образовании ли, или в юношах, которые, быть может, к ней просватаются, Звягинцев стоять не хотел. Вот и выехали они куда раньше, чем планировали, забрав Агафью и Злату. Садовник поскрипел-поскрипел, но на отъезд дочери согласился. А Агафья лишь рада была девочку приютить да присмотреть — все не одной вечерять. Вот поступит умненькая Златка в реальное да отучится — будет имению от нее польза и отцу помощь: все новые веяния по агрономии и разбивке садов обещала девочка перенять.

Сейчас вот умостилась рядом с Агафьей между чемоданами, держала на коленях разнежившегося Герострата и вертела головой по сторонам. Еще бы, прежде дальше Расторгуева и не выезжала, и то было редкостью.

Поезд набирал ход. Марина судорожно вздохнула, сжимая в ладонях маленькую коробочку. Андрея больше не было видно. Она долго теперь его не увидит. Как жить? Этого она не знала, но знала, что вернется — к нему. Обязательно вернется. И плакать не будет. Нет, не будет! Это пока в купе никого нет, а если сядет кто, а она тут сырость разводит.

Он… подарил ей кольцо! Пусть не обручальное, пусть не сам на палец надел, но подарил же! И сказал, что ей пригодится! Подумал о ней, позаботился, постарался защитить своей магией, хотя у самого ее сейчас не было. Какой же он!.. Самый лучший!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.