Sally Andrew

Recipes for Love and Murder

© Sally Andrew, 2015

© М. А. Загот, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Жизнь – забавная штука, верно? Знаете, как бывает, – одно цепляется за другое самым неожиданным образом.

В то воскресное утро я стояла на кухне и помешивала абрикосовое варенье в чугунном котелке. В Кляйн-Кару выдался очередной засушливый летний день, и, к моей радости, в окно дул легкий ветерок.

– Прекрасно пахнешь, – сказала я апелькусконфиту.

Назвать его абрикосовым джемом, и перед глазами возникает банка из супермаркета, а конфит – сразу ясно, что готовили на домашней кухне. Моя мать была африканеркой, а отец – англичанином, и во мне смешаны оба языка. Что-то пробовать на вкус – это на африкаанс, спорить предпочитаю на английском, но, если дело доходит до ругани, в ход снова идет африкаанс.

Абрикосовый конфит как раз дошел до нужной кондиции, стал густым и прозрачным, и тут я услышала машину. Я добавила несколько абрикосовых косточек и палочку корицы, еще не зная, что машина привезла первую составную часть рецепта любви и убийства.

Возможно, жизнь – как река, ее не остановишь, она вечно поворачивает то к смерти и любви, то в обратную сторону. Туда и обратно. Тем не менее, хоть жизнь и течет рекой, многим так и не удается поплавать. Пожалуй, это как раз обо мне.

Кару – один из самых тихих уголков в Южной Африке, и урчание мотора слышно издалека. Я выключила газовую горелку и накрыла кастрюлю крышкой. У меня хватило времени помыть руки, снять синий фартук, глянуть на себя в зеркало и поставить чайник.

Я услышала визг тормозов, глухой удар и догадалась – это Хэтти. Водить машину совсем не умеет. Я выглянула и увидела: ее белая «тойота этиос» поцеловалась с эвкалиптом на моей подъездной дорожке. Хорошо, что не с моим старым пикапчиком-бакки «ниссан». Из холодильника я достала мельктерт[1]. Харриет Кристи – моя подруга и редактор «Кляйн-Кару газетт», где я веду страничку с рецептами. Вообще-то я не журналист, просто танни[2], тетушка, которая любит много готовить и слегка пописывать. Мой отец был журналистом, а мама – отличной кухаркой. Не сказать, что у них было много общего, но мне нравится думать, что моя кулинарная страничка – это занятный способ их как-то объединить.

Хэтти была в выходной церковной одежде: розоватая юбка и жакет. В своих туфлях на высоких каблуках она слегка покачивалась на персиковых косточках, усеивавших дорожку, но на брусчатке держалась вполне уверенно. Мне до сих пор неловко при виде людей, возвращающихся из церкви, – после смерти моего мужа Фэни я не была там ни разу. Я столько лет уютно и чинно сидела рядом с ним на деревянных скамьях и слушала проповеди, а потом мы вместе ехали домой и Фэни все ворчал на меня, – в итоге церковь стала мне не мила. Жизнь так сурово со мной обошлась, что я вообще перестала во что-либо верить. За годы жизни с мужем Бог, вера, любовь улетели из моей жизни через окно.

С тех пор я держу окна открытыми, но ничего из улетевшего так и не вернулось.

И вот Хэтти уже у двери. Стучать не нужно – дверь у меня всегда открыта. Я люблю свежий воздух, запах вельда с его дикими кустами и сухой землей и тихие звуки, которые издают мои куры, когда копаются в куче компоста.

– Заходи, заходи, скат[3], мое золотко, – сказала я ей.

Многие южноафриканские дамы раздружились со мной, когда я ушла из Голландской реформатской церкви, но Хэтти – англичанка и ходит в церковь Святого Луки. В Ледисмите церквей никак не меньше сорока. В церкви Святого Луки цветные и белые сидят бок о бок в полной гармонии. Нам с Хэтти обеим за пятьдесят, но в остальном мы друг от друга заметно отличаемся. Хэтти высокая и худая, аккуратно причесанная блондинка, эдакая чопорная англичанка. Я коренастая и мягкая – чересчур мягкая там, где не надо, – с короткими каштановыми локонами и небрежным африкаанс. У нее глаза голубые, как вода в бассейне, а у меня зеленые, как в пруду. Ее любимые туфли – лакированные на каблуках, а я предпочитаю кожаные фельтскуны. Хэтти не особо заботится о еде, хотя и любит мой мельктерт, а для меня готовка и еда – это главный смысл жизни. Мама привила мне любовь к кулинарии, но только выяснив, что от общества мужа мне ни холодно ни жарко, я поняла, что в обществе еды мне куда приятнее. Кто-то скажет, что я придаю еде уж слишком большое значение – пусть говорят, что хотят. Без еды мне будет очень одиноко. Без еды я просто умру. С Хэтти мне тоже приятно, мы всегда рады друг другу. Сами знаете, как это бывает, – с кем-то можешь просто быть самим собой.

– Доброе утро, танни Мария, – сказала она. Мне нравится, как она иногда называет меня «танни», хотя и произносит на свой английский манер, будто рифмуя с «пенни», хотя на самом деле это рифмуется со словом «няня». Она наклонилась поцеловать меня в щеку, но промахнулась и поцеловала сухой воздух Кару.

– Кофе? – спросила я. Потом взглянула на часы. Англичане не любят кофе после одиннадцати. – Чай?

– Супер, – сказала Хэтти, восторженно хлопая в ладоши, как Мэри Поппинс.

Но сама она на супер не тянула: хмурая, морщинки – как листья на дереве гуари[4].

– Все нормально, скат? – спросила я, готовя поднос с чаем. – Что-то тебя беспокоит?

– Мне очень нравится твой дом, – сказала она, похлопав по деревянному кухонному столу. – Сосновые балки, толстые глинобитные стены. Такой… натуральный.

Когда Фэни умер, я продала наш дом в городе и купила этот здесь, в вельде, среди лугов.

– Милый старинный фермерский дом, – сказала я. – Что у тебя случилось, Хэтс?

Она втянула щеки, будто слова застревали в горле.

– Давай сядем на веранде, – предложила я и понесла поднос к столу и стульям снаружи.

С моего крыльца виден сад с газоном, овощами и разными деревьями. А по ту сторону невысокого деревянного забора – длинная грунтовая дорога, она ведет к моему дому и сухому вельду с кустами и старыми гуари. До ближайшего дома несколько километров, он скрыт за коппи[5], но деревья – прекрасные соседи.

Хэтти поправила юбку и села. Я хотела поймать ее взгляд, но он блуждал по всему саду, будто она наблюдала за летающей птицей. Одна из моих рыжих кур вышла из-под куста герани, где отдыхала, и приступила к трапезе на компостной куче. Но это была не та птица, за которой наблюдала Хэтти. Ее птица порхнула с лимонного дерева на огород, потом перепрыгнула с одного цветущего куста на другой и обратно. Я слышала, как вокруг нас поют птицы, но на что именно смотрит Хэтти, понять не могла.

– Что-то видишь в вельде? – спросила я.

– Как жарко, прямо спасу нет, – сказала она.

Она достала из кармана конверт и стала им обмахиваться.

– Давай угощу тебя молочным пирогом.

Я нарезала пирог на кусочки и разложила по тарелкам.

– Нужен дождь, и поскорее, – сказала она.

Теперь она следила за невидимой птицей, будто та прыгала по всему столу. Я подвинула к ней тарелку.

– Твой любимый, – заметила я.

Я видела, что Хэтти хочет поговорить не только о погоде. Лицо раскраснелось, будто она проглотила что-то горячее, но уголки губ сжаты.

Хэтти не из тех, кто лезет за словом в карман, поэтому я не стала ее торопить. Разлила чай, посмотрела на сухой вельд. Дождя не было уже давно. За вельдом простирались низкие холмы Кляйн-Кару, вверх-вниз, вверх-вниз, как волны. Так и тянутся, как буруны на море. Я взяла свой мельктерт и откусила кусочек. Просто вкуснятина: ваниль, молоко и корица прекрасно сочетаются, вкус какой-то благостный. Да и сам пирог прекрасен – гладкий, легкий, а корочка тонкая и хрустящая.

Хэтти смотрела в свою чашку, будто ее воображаемая птица залетела туда. Я засекла настоящую птицу в тени гуари, но разглядеть, какую именно, не могла – далеко. Я люблю эти старые деревья. Некоторым из них тысячи лет. Узловатые, скрученные, как локти и колени, листья темно-зеленые и морщинистые.

Хэтти выпрямилась и сделала глоток чая. Вздохнула. Веранды как раз для этого и нужны. Пить чай, вздыхать и смотреть на вельд. Но Хэтти все еще смотрела в свою чашку.

– Вкуснятина, – сказала я, подбирая последние крошки мельктерта с тарелки.

Моя птица подлетела ближе и устроилась на ветке терновника. Это был сорокопут. Прилетел охотиться.

Хэтти не прикоснулась к молочному пирогу, и это было уже невыносимо.

– В чем дело, Хэтти, милая моя?

Она глотнула и положила конверт на стол.

– Черт возьми, Мария, – сказала она. – Дурные новости.

Чай и мельктерт в моем животе сошлись в легком танце.

Я не из тех, кто спешит с плохими новостями, поэтому долила себе чаю и взяла кусок молочного пирога. Хэтти с несчастным видом допивала первую чашку. Конверт так и лежал на столе и сулил плохие новости.

– Это из головного офиса, – сказала она, проведя рукой по утолщению на горле.

Возможно, проглоченный ею воздух застрял там.

Хэтти не часто получала известия из головного офиса. Обычно оттуда слали какие-то инструкции. Местные газеты – как это там называется – синдицированные. Каждая газета работает независимо и по большей части существует за счет рекламы, но все равно должна следовать правилам головного офиса.

Сорокопут спикировал с ветки терновника на землю.

– Мария, они говорят, что у нас обязательно должна быть колонка с советами, – сказала она.

Я нахмурилась. О чем, собственно, речь?

– Как колонка советов о личной жизни, – сказала она. – Про любовь и все такое прочее. Мол, от этого вырастут продажи.

– Да. Возможно, – согласилась я.

И где тут плохие новости?

– У нас просто нет места. И средств, чтобы печатать четыре дополнительные полосы, если добавлять колонку. – Она сложила руки, как книгу. Я знала, как это работает. Четыре страницы печатают на одном большом листе. – Я попробовала переделать макет. Посмотреть, что можно выкинуть. Но выкидывать нечего. Совсем нечего.

Я поерзала на стуле. Сорокопут что-то поймал и взлетел обратно на ветку.

– Я звонила им в пятницу, – сказала Хэтти. – Хотела объяснить, что, к сожалению, сейчас мы просто не можем этого сделать. – Горло у нее сдавило, как пластиковую трубочку. – Они сказали, что можно убрать колонку с рецептами.

Ее голос звучал словно издалека. Я наблюдала за сорокопутом, в клюве он держал ящерицу. Он нанизывал ее мясо на большой белый шип.

– Танни Мария.

Интересно, ящерица еще жива?

– Я спорила, говорила им, что читатели обожают твою колонку. Но они сказали: нужна колонка с советами, это не обсуждается.

Этот летающий мясник собирается оставить мясо сушиться, хочет сделать билтонг[6]?

– Танни Мария.

Я посмотрела на нее. Вид у нее был такой несчастный, будто под откос катилась ее жизнь, а не моя. Колонка с рецептами – это моя жизнь. Вовсе не из-за денег. Да, дополнительные деньги на пропитание не помешают. Пенсии, которую я получаю после смерти мужа, хватает в обрез. Но в этой колонке я рассказываю о самом для меня главном: как я готовлю.

У меня пересохло в горле. Я глотнула чая.

– Но я вот что подумала, – сказала Хэтти. – Советчицей можешь стать ты. Будешь вести колонку с советами о любви и прочем.

Я фыркнула. Не очень благородный звук.

– Я ничего не знаю про любовь, – сказала я.

Как раз в этот момент одна из моих кур, наседка с темным оперением вокруг шеи, прошла по лужайке, что-то поклевывая на земле, и я вдруг прониклась к ней любовью. Я любила вкус моего мельктерта, запах запекающихся сухариков и долгожданный шум дождя после засухи. И любовь была неотъемлемой частью всего, что я готовила. Но колонка с советами – это не про мельктерт, не про любовь к курице.

– Во всяком случае, про такую любовь, – уточнила я. – Какая из меня советчица? Поищи кого-то вроде танни Гаусс, она работает в хозтоварах. Вот у кого есть совет для каждого.

– У тебя есть прекрасная черта, Мария, – ты никогда не даешь советов, когда тебя не просят. К тому же ты прекрасно умеешь слушать. Когда надо обсудить что-то важное, мы идем именно к тебе. Помнишь, как ты помогла Джесси, когда она не могла решить, перебираться ли ей на работу в Кейптаун?

– Я помню, что дала ей куксистерс[7]…

– Ты ее выслушала и дала отличный совет. Благодаря тебе она осталась здесь, с нами.

Я покачала головой и сказала:

– Все-таки если я что ей и дала, так это куксистерс.

– Есть другая идея, – предложила Хэтти. – Почему бы тебе не написать кулинарную книгу? «Рецепты танни Марии». Может, я помогу тебе с издателем.

Я услышала жужжание, подняла глаза и увидела: сорокопут улетает. Оставив ящерицу на колючке.

Книга – на самом деле, мысль неплохая, но изо рта вылетело:

– Писать книгу – это так одиноко.

Она протянула ко мне руку. Но моя рука так и лежала, где лежала.

– Ох, танни Мария, – сказала она. – Мне так жаль.

Хэтти была хорошей подругой. Зачем ей страдать из-за меня? Я сжала ее руку.

– Съешь немного мельктерта, Хэтс, – сказала я. – Он удался.

Она взяла вилку, и я положила себе еще кусочек. Я тоже страдать не собираюсь. Да и что я выдумала про одиночество? Сижу на своей веранде с прекрасным видом на вельд, рядом хорошая подруга и первоклассный молочный пирог.

– А что, если я буду читать письма читателей и предлагать рецепт, который им поможет?

Хэтти доела кусок пирога, потом ответила:

– Надо дать им какой-то совет.

– Кулинарный, – сказала я.

– Они будут писать о своих проблемах.

– На каждую проблему – свой рецепт.

Хэтти ткнула вилкой в воздух и сказала:

– Еда как лекарство для тела и души.

– Именно.

– Тебе придется что-то посоветовать, заодно дать рецепт.

– Любовные советы и кулинарные рецепты танни Марии.

Хэтти улыбнулась, и ее лицо стало прежним.

– Боже милостивый, танни Мария. Давай попробуем.

И она заработала вилкой и доела мельктерт.

И вот так на веранде мы с Хэтти и решили сделать колонку «Любовные советы и кулинарные рецепты танни Марии». И колонка оказалась популярной. Мне стали писать со всего Кляйн-Кару. В ответных письмах я предлагала рецепты, которые и вошли в эту книгу: «Рецепты любви и убийства». И вот я наконец-то пишу кулинарную книгу. Не такую, какую собиралась, но все-таки.

Одно повлекло за собой другое, самым неожиданным образом. Но не будем ставить мой рассказ с ног на голову, для начала попробуйте…

Главный рецепт в этой книге – рецепт убийства. С рецептом любви сложнее, но, как ни странно, он возник на основе этого убийственного рецепта:

РЕЦЕПТ УБИЙСТВА

• Один крупный мужчина, который жестоко обращается с женой

• Одна маленькая нежная жена

• Одна крепкая женщина среднего роста, неравнодушная к этой жене

• Одно двуствольное ружье

• Один городок Кару, замаринованный в тайнах

• Три бутылки бренди «Клипдрифт»

• Три уточки

• Одна бутылка гранатового сока

• Одна горсть перца чили

• Один заботливый садовник

• Одна кочерга

• Одна суперсексуальная женщина из Нью-Йорка

• Семь адвентистов седьмого дня (готовые к концу света)

• Одна крутая журналистка-расследователь

• Два охлажденных полицейских

• Один ягненок

• Горсть смеси ложных следов и подозреваемых

• Щепотка жадности

Поместить все составляющие в большой котелок и кипятить на медленном огне, помешивая деревянной ложкой в течение нескольких лет. Ближе к концу добавить уток, перца, бренди и поставить на большой огонь.

Всего через неделю после нашей с Харриет беседы на веранде начали приходить письма. Помню, как Хэтти, стоя в дверях редакции «Кляйн-Кару газетт», показывала их, словно карточный фокус. Видимо, она услышала, что я подъезжаю на своем бакки, и вышла мне навстречу.

– Ура, танни Мария! Твои первые письма! – крикнула она.

На ней было желтое платье, а волосы отливали золотом в лучах солнца. Было жарко, и я медленно прошла по выложенной плоскими камнями дорожке между горшками с алоэ и кактусами. Маленький офис упрятан за местной художественной галереей и детским садиком на Эланд-стрит.

– Кактусы цветут, – заметила я.

На толстеньких растениях появились розовые цветки, отливающие серебром на свету.

– Вчера пришли. Целых три, – сказала она, протягивая мне письма.

Офис газеты – свежевыкрашенные белые стены, дощатый сосновый пол, высокие потолки. На внешней стене – большое круглое вентиляционное отверстие с красивым рисунком, такие называют «Ледисмитские очи». Дом старинный, наш офис раньше был спальней. Места хватает только для трех деревянных столов, раковины и небольшого холодильника, но Джесси, Хэтти и мне этого вполне достаточно. С нами работают еще несколько фрилансеров из ближайших городков, но они присылают свои работы Хэтти по электронной почте.

Под потолком крутился большой вентилятор, но приносил ли он в комнату прохладу – большой вопрос.

– Йислайк[8], – выдохнула я. – В такой день сухарики можно готовить и без духовки.

Я поставила на стол банку со свежими сухариками. Джесси оторвалась от своего компьютера и улыбнулась мне и жестянке.

– Танни М., – приветствовала она меня.

Джесси Мостерт – молодая журналистка нашей газеты. Цветная, она получила стипендию для учебы в Грэмстауне, а потом вернулась работать в родной город. Ее мать – сестра милосердия в ледисмитской больнице.

На Джесси светлые джинсы, ремень со множеством кармашков и черная жилетка. Густые черные волосы собраны в конский хвост, на темных предплечьях вытатуированы гекконы. На столе рядом с компьютером – мотошлем и джинсовая куртка. Джесси обожает свой маленький красный скутер.

Хэтти положила письма на мой стол, рядом с сухариками и чайником. Я работаю неполный рабочий день, поэтому часть моего стола занимают чайные принадлежности. Я не против. Я включила чайник, достала чашки из маленькой раковины.

Хэтти села за стол и углубилась в свои записи.

– Джесс, – сказала она. – В субботу церковный праздник, надо о нем написать.

– Господи, Хэтти. Опять праздник. Я вообще-то журналистскими расследованиями занимаюсь.

– Да, конечно, девушка с татуировкой геккона.

– Не смешно, – сказала Джесси, улыбаясь.

Я посмотрела на три письма на моем столе – нераспечатанные подарки. Решила сначала приготовить кофе на всю компанию.

– Надо сделать фото лоскутных одеял, которые сшили в кружке при церкви, – у них на празднике будет свой стенд, – сообщила Хэтти.

– Опять эта лапписгруп[9]. В прошлом месяце я сделала про них целый материал – возрождение культуры африкаанс.

– Не переживай, Джесси, дорогая, наверняка еще подвернется что-то интересное, – ответила Хэтти, что-то записывая в блокнот. Вроде бы она не видела, как Джесси закатила глаза, но добавила: – Не нравится, найди работу интереснее, есть же газеты покруче. Где-нибудь в Кейптауне.

– Нет, Хэтти, вы же знаете, мне здесь по кайфу. Просто хочется…

– Джесси, я очень довольна, что ты решила остаться здесь. Но ты девушка очень способная, и иногда мне кажется, что этот город и эту газету ты переросла.

– Мне здесь уютно, – призналась Джесси. – Здесь семья, подруги. Просто мне кажется, что в маленьком городке тоже происходят серьезные события.

Я поставила на их столы по чашке кофе, предложила свои сухарики. Хэтти до ланча ничего в рот не берет, а у Джесси при виде угощения загорелись глаза, и она про спор сразу забыла.

– Возьми два, – сказала я.

Она потянулась к жестянке, и татуированные гекконы будто поползли по руке. Я улыбнулась. Девушка любит поесть – разве это не прекрасно?

– Леккер[10], – сказала она, и тут ее бедро запело: «Девушка-огонь».

– Извините, – сказала она, открывая один из кармашков. – Это телефон.

Пение стало еще громче, Джесси отошла к двери и приняла звонок.

– Да… Рехарт?

Она вышла в сад, и я больше не могла расслышать ни ее голоса, ни пламенной песни. Я села за стол, макнула печенье в кофе. Семечки подсолнуха придавали ему вкус жареных орехов. Снова посмотрела на конверты.

Сверху лежал розовый конверт, адресованный танни Марии. Почерк красивый. Я глотнула кофе и достала письмо. Оно меня так потрясло, что я даже перестала есть.

Вот что я прочитала:

Дорогая танни Мария,

кажется, моя жизнь окончена, а мне нет и тринадцати. Если я не убью себя, это сделает моя мама. Но она пока не знает. Я целовалась с парнем, три раза. Неужели я беременна? Месячных не было давным-давно.

Ему пятнадцать. У него черная гладкая кожа и белоснежная улыбка, и он сказал, что любит меня. Мы встречались под старым деревом, а потом шли в сарай и целовались. Он говорил, что я слаще манго, которое растет на улицах его родного города. А он на вкус как шоколад, орехи и мороженое. Это моя любимая еда. Я не хотела больше ходить в сарай, но потом увидела его в тени дерева, и проснулся аппетит.

Я обмахнулась розовым конвертом и продолжила чтение.

Когда я ему сказала, что, наверное, забеременела, он сказал, что больше встречаться не будем. Я прохожу мимо этого дерева после школы, но его там больше нет.

Я так переживаю, что не могу есть. Мама говорит, что я себя извожу. Я знаю, что меня ждет ад, поэтому себя и не убиваю.

Вы можете мне помочь?

В отчаянии.

Я отложила письмо и покачала головой.

Магтиг![11] Трагедия…

Девочка не может есть.

Надо снова пробудить в ней аппетит.

Нужен рецепт, чтобы там были шоколад и орехи. И мороженое. И чтобы полезно для здоровья.

Конечно, можно написать, что от поцелуев не беременеют. И если она не в силах рассказать маме, можно дать ей номер телефона клиники по планированию семьи в Ледисмите. Но если придумать для нее какой-нибудь рецепт, перед которым она не устоит, можно будет обойтись без хлопот.

Бананы, подумала я. Вещь очень полезная, поможет ей окрепнуть. Как насчет мороженых бананов, погруженных в расплавленный темный шоколад с добавлением орехов? Я написала ей рецепт: темный шоколад и жареный фундук. Это поможет ей забыть о парне. А если он тоже прочитает газету? Я решила добавить в рецепт сорбет из манго. Сейчас сезон манго, взять сочные – это просто мед и солнечные лучи.

Да, тут пахло горяченьким, а эти холодные рецепты выглядели аппетитно. Но передо мной лежали еще два нераспечатанных письма, куда менее привлекательные, чем замороженные бананы.

– Поработаю из дома, – сказала я Хэтти. – Надо проверить несколько рецептов.

– М-м-м, – сказала она.

Во рту у нее был карандаш, и, работая, она хмурилась.

– Хэтти, во сколько в субботу праздник? – спросила Джесси.

Джесси, сидя за своим столом, доставала из кармашка на ремне записную книжечку.

– Что за ерунда, – сказала Хэтти, нажимая клавиши на своем компьютере. – Что? В два часа.

Я поднялась, держа письма в руке.

– Важно, чтобы рецепты были что надо, – сказала я. – Неотразимыми.

Хэтти оторвалась от работы.

– Мария, дорогая, иди.

Мой бакки стоял под деревом не доезжая до офиса, рядом с красным скутером Джесси. Мы старались держаться подальше от «тойоты этиос». Хэтти уже оставила легкую вмятину на дверце моего фургона. Мой «ниссан 1400» – бледно-голубой, как небо Кару на рассвете, а белая крыша кузова напоминала пушистые облачка. Впрочем, в отличие от облаков, ее обычно покрывала пыль. Я оставила все окна открытыми, машина стояла в тени джакаранды, но все равно раскалилась внутри, как духовка. Для мороженого лучше дня не придумаешь.

Я заскочила в супермаркет, купить все необходимое для готовки. Время было тихое, и мне повезло – я остановилась поболтать всего три раза. Вообще-то поболтать я не против. Просто эти сладкие прохладительные блюда так и манили меня к себе, и я никого не могла нормально выслушать.

По пути домой через открытый вельд между бурыми холмиками мимо фермерских угодий я обоняла аромат спелых манго. Свернув на грунтовую дорогу к дому, я миновала эвкалипты и припарковалась у входа рядом с лавандой. Две коричневые пеструшки лежали в тени куста герани. Они даже не поднялись поздороваться.

Я зашла на кухню, бросила сумку с продуктами на большой деревянный стол, сразу очистила шесть бананов, сунула их в контейнер и отправила в морозилку. Потом нарезала четыре манго и положила туда же. Подошла к раковине и стала объедать остатки мякоти манго с кожуры, обсасывать липкие косточки. Как тут не вывозишься?

Потом я положила фундук в ступку, растолкла деревянным пестиком и слегка обжарила на сковороде. Попробовала ореховую массу, еще теплую. Разломала плитку шоколада и положила в пароварку. Расплавлю потом, когда бананы замерзнут. Попробовала темный шоколад. Съела немного вместе с орехами, проверить, как одно с другим сочетается. Подложила еще орехов и шоколада, чтобы после моих проб не пострадал объем. Бананам и манго замораживаться пару часов. Не сидеть же просто так и ждать? Я вспомнила про письма – два письма, принесенных с работы.

Я решила выйти с ними на улицу, чтобы спокойно прочитать, ни на что не отвлекаясь. Усевшись на тенистой веранде, я открыла одно из них. Писала маленькая девочка: ей нравится мальчик, но как с ним подружиться, она не знает. Я предложила ей простой рецепт – фадж в холодильнике. Мальчики от фаджа никогда не отказываются.

Во втором письме было написано следующее:

Черт, ну что я за идиотка. Пожалуйста, порвите мое последнее письмо. Если мой муж когда-нибудь его увидит или услышит об этом… Я дура. Пожалуйста, не печатайте его. Уничтожьте его. Умоляю.

Какое последнее письмо? Чего она боялась? Я глянула на почтовый штемпель на конверте. Ледисмит. Отправлено два дня назад. Я позвонила в газету, мне ответила Джесси.

– Привет, танни М.

– Я не оставила на столе письмо? – спросила я.

– Погодите, сейчас посмотрю.

Пока Джесси ходила, я глянула на кухонные часы. Бананы пролежали в морозилке не больше часа.

– На столе ничего нет. Но после вашего ухода пришла почта. Есть письмо для вас.

– Белый конверт. Отправлено из Ледисмита, два или три дня назад?

– М-м-м… – проурчала она. – Да.

– Я готовлю замороженные бананы с шоколадом и орехами, – сообщила я. – Если хочешь, загляни…

– Могу заскочить в обеденный перерыв? Заодно принесу ваше письмо.

– Отлично, – сказала я.

Не понравился мне этот муж из письма. В животе затрепетало. Надо забросить в желудок что-то сладкое. Бананы еще не замерзли, но вместе с орехами и шоколадом они прекрасны. Все равно надо как следует протестировать рецепт – замороженный банан и растопленный шоколад, – и я решила, что одним бананом можно пожертвовать.

Чтобы выбраться из кухни, я надела свои фельтскуны[12], старую одежду, соломенную шляпу – и пошла в огород. У меня было две пары фельтскунов: одна цвета светлого хаки, поприличнее, другая темно-коричневая, скорее для работы в огороде. На улице жарило, как в печи, но лимонное дерево затеняло часть огорода, и я опустилась там на колени и взялась за прополку.

На листьях салата устроились улитки, и я сбросила их на кучу компоста – пусть куры полакомятся.

Здорово, что у меня есть хорошая вода из скважины. Дождя не было очень давно. Солнце Кару так и норовит вытянуть всю влагу из растений и людей. Но мы стискиваем зубы и держимся. Нам в помощь – мелкая растительность и прочие кактусы. На ночь я втираю в кожу оливковое масло, чтобы не превратиться в билтонг. Но когда выхожу на улицу – никакого масла, иначе солнце меня поджарит и превратит в феткук[13] из танни Марии.

Вскоре солнце совсем разгулялось. Я встала, стряхнула землю с колен, помыла руки под краном в саду. Сняла шляпу, плеснула в лицо прохладной водой, вытерлась носовым платком. Потом вошла в дом, сунула шоколад в пароварку, чтобы растаял, из морозилки вытащила манго. Плоды подмерзли, но не окаменели, – то что надо. Я измельчила их в блендере, переложила этот чудесный сорбет в пластиковый контейнер и снова поставила в морозилку.

Услышав скутер Джесси, я достала бананы из морозилки и растопленный шоколад с плиты. С помощью маленьких щипцов для барбекю я окунула замороженные бананы в миску с темным шоколадом, а потом сунула в тарелку с поджаренными орехами.

В кухню с улыбкой вошла Джесси.

– Ого, танни М., что-то пахнет леккер, какая-то вкуснятина. Йислайк, что это?

Она положила шлем и джинсовую куртку на кухонный стул и уставилась на бананы с шоколадом и орехами, которые я выкладывала на вощеную бумагу. Закончив с пятью бананами, я положила их в морозилку.

– Сначала закуска, – сказала я и наполнила две миски манговым сорбетом.

– Слушайте, танни, это просто кайф. Что это?

– Манго.

– Да, но там же что-то еще?

– Только манго.

– Не может быть. Правда, что ли?

– Да. Лучшие – зилл, но они еще не поспели. Эти томми аткинс, тоже очень хороши. Ну и немного сока лайма для пикантности.

– Круто. Потрясающе.

Я поставила пустые миски в раковину и принесла две тарелки для основного блюда. Джесси поправила ремень.

– Что это за штуки у тебя на ремне, Джесси? – спросила я, раскладывая бананы по тарелкам.

– М-м-м, – проурчала она, поглаживая многочисленные кармашки, висевшие у нее на бедрах. – Фотоаппарат, телефон, блокноты, нож, фонарик, перцовый баллончик. Как-то так. – Она во все глаза смотрела на шоколадный банан. – Выглядит соблазнительно.

– Да, вид у них странный, – признала я. – Чего-то не хватает.

– Есть положено руками?

– Не уверена, – ответила я. – Никогда еще не готовила. Если что, вот нож и вилка… Погоди минутку. Сливки. Вот что нужно. – Я положила на тарелки по большой ложке взбитых сливок. – Так явно лучше.

Мы начали с ножа и вилки, но потом стали есть руками – так вкусно, что не до этикета.

За что уважаю Джесси – она ценит еду. И тело у нее что надо, с изгибами и утолщениями в нужных местах.

Мы ели молча, наконец, Джесси закрыла глаза и чуть застонала.

– Йислайк, – сказала она, полакомившись. – Лучший банан в моей жизни, черт ее дери.

Я улыбнулась и принесла вторую порцию десерта. Еще один замороженный банан с шоколадом и орехами – и сливками. Себе я тоже взяла добавку, за компанию. Так хотелось, чтобы девушка, которой предназначался рецепт, словила не меньший кайф, чем Джесси.

Джесси подчистила остатки шоколада на своей тарелке. Вздохнула, погладила одного из своих татуированных гекконов. Водится за ней такой жест, когда довольна до крайности.

– Ладно, мне пора назад. – Она встала и открыла кармашек на поясе. – Вот ваше письмо.

Оно словно обожгло мне ладони.

Когда Джесси ушла, я даже не стала убирать со стола. Вышла на улицу, села на металлический стул в тени лимонного дерева и вскрыла конверт.

Почерк был тот же, что и в предыдущем письме.

Дорогая танни Мария,

мне всегда нравились ваши рецепты. Я перечитываю их каждую неделю. Мне стыдно, что я обращаюсь к вам за советом. Я сделала свой выбор, мне с этим и жить, но после того, что только что произошло…

Я обещала любить и слушаться этого человека. Моего мужа. Любовь иссякла, но я делаю все, что в моих силах. Он тоже вносит свою лепту, платит за нашего сына, у которого церебральный паралич, он находится в лечебнице.

Муж меня избивает, только когда пьян или ревнует. Если я не сопротивляюсь, это не так страшно. Потом он говорит, что сожалеет, во что я, как ни странно, верю, и что это больше не повторится, во что я не верю. Иногда он просто срывается. Видимо, это как-то связано с его отцом и со службой в армии. Ему снятся кошмары об армии. Не то чтобы я его оправдываю, просто говорю, что он не монстр.

У меня пересохло во рту, и я встала, оставив недочитанное письмо на стуле. Вошла в дом и налила себе стакан воды из холодильника. У меня немного дрожали руки. Когда глотала, отдавалось в груди. Так бывает, когда я пью холодную воду слишком быстро. Я вернулась в сад и продолжила читать письмо.

Побои случаются примерно раз в месяц. Секс – раз в неделю. Значит, у меня есть двадцать пять дней в месяц, когда он не сильно меня беспокоит. Я провожу много счастливых часов с подругой, она навещает меня, когда его нет дома. Я работаю только два раза в неделю по утрам, поэтому много времени провожу дома. У нас с ней что-то вроде любви друг к другу, хотя отношения чисто платонические.

Она подарила мне уток. Трех белых декоративных уток. Мы обустроили пруд, чтобы они могли в нем плавать.

Эти утки – первые, кого я полюбила по-настоящему. Без чувства вины или боли. Чистая и светлая радость. Я могла смотреть на них часами: как они плавают, как ходят вперевалку, как копаются в траве, как лежат, уткнувшись клювами в перья.

Он их застрелил.

Всех троих.

Из своего гребаного дробовика.

Когда они спали.

Я хотела убить его. Схватила кухонный нож и кинулась на него. Он держал меня за руки, пока я не выплакалась до изнеможения.

Муж выпил бутылку бренди «Клипдрифт». Он ревновал меня к подруге и уткам. Но последней каплей стало карри, которое я приготовила. Он сказал, что баранина жесткая, а карри слишком острое. Сказал, что мне на него плевать. И в обоих случаях был прав.

Вы можете дать мне рецепт хорошего карри из баранины?

И еще что-нибудь посоветовать?

Искренне ваша,

Отчаявшаяся

Я долго сидела с письмом на коленях, глядя на свои фельтскуны и вспоминая то, о чем вспоминать не хотелось. Солнце медленно выводило меня из тени, и его тепло ложилось мне на ноги и плечи. Но я дрожала, меня колотил озноб. Потом мне вдруг стало жарко, солнце обожгло кожу. Ветер зашелестел в листьях деревьев, я встала и вошла в дом.

В животе что-то неприятно бурлило. Я съела последний замороженный банан, и тяжелые ощущения как-то ушли на второй план. Бананы в шоколаде заполнили пустоту в желудке. Но разум и мысли по-прежнему шли туда, куда мне не хотелось идти. Руки снова задрожали.

Я сварила себе большую кружку кофе, не пожалела сахара, и отнесла ее на веранду, к столику, прихватив письмо, ручку и бумагу. Может, сладкий кофе поможет прийти в себя? Но даже целая кружка кофе не помогла, я все равно чувствовала себя подавленной. Меня переполняла печаль, и я не могла от нее избавиться. Вспомнились годы, что я провела с мужчиной, почти таким же, как ее муж. Не совсем таким. Он не убивал моих уток. У меня их не было. Как не было и хорошей подруги, которая могла бы сделать мне такой подарок. Что до избиений, они случались скорее раз в неделю, а вымученный секс – раз в месяц. Если повезет. Но в целом все было очень похоже. Даже бренди тот же – «Клипдрифт». Однако я никогда не кидалась на него с ножом. И я не ушла от него. Я боялась умереть. И жить тоже боялась.

Когда у Фэни случился сердечный приступ и он умер, что-то во мне словно вырвалось на свободу. Но пока он был жив, сбежать я просто не могла. Даже священник в нашей церкви говорил, что мой долг – оставаться с мужем, вот я и осталась.

Надеюсь, эта женщина не поступит так же. Я взяла ручку. Мы, конечно, не будем печатать ее письмо, но рецепт и письмо от меня – можем. Я долго думала, что ей сказать, писала и зачеркивала. На ответ ушло два часа и тарелка мангового сорбета. В конце концов получилось вот что:

Я слишком много лет прожила с мужчиной, который меня бил. Синяки и переломы заживают. Но сердце – сердце может так никогда и не зажить. Любовь драгоценна. Если мужчина вас обижает, вы должны от него уйти. Я знаю, это трудно по многим причинам. Но найти выход можно.

Вы можете справиться с этим лучше, чем я. И спасти свое сердце.

Затем я написала свой лучший рецепт карри из баранины, приготовленного на медленном огне. На ум сразу же пришло блюдо из утки в мускателе, но его я, конечно, не предложила. Рецепт карри из баранины, вместе со всеми другими рецептами, вы найдете в конце книги. Это очень нежное и вкусное карри с чудесной пряной пастой самбал.

Пару недель спустя я, борясь с утренней жарой, топала в своих фельтскунах по тропинке к офису. Подойдя к двери, изнутри я услышала голоса.

– Это супер-пупер, – сказала Хэтти. – Я знала, что ты прекрасно справишься со статьей о празднике.

– Да ладно вам, Хэтти. Есть другая тема, которую я хотела с вами обсудить. Что у нас творят фермеры, и как чрезмерный выпас скота и пестициды гробят экосистемы…

– Мария. – Увидев меня, Хэтти хлопнула в ладоши. – Посмотри на свой стол – тебя завалили письмами. Разве это не чудесно?

Я встала под потолочный вентилятор – высушить пот на лице и шее. Казалось, мое коричневое хлопковое платье помялось и прилипло к телу, хотя поутру оно было в идеальном состоянии. Хэтти сидела за своим столом и стряхивала какую-то пылинку с гладких хлопчатобумажных брюк абрикосового цвета. Как ей всегда удается выглядеть такой элегантной? Джесси улыбнулась и протянула мне стакан холодной воды. На круглом смуглом лице сияла улыбка.

– Данки, скат[14], – сказала я и протянула ей пластиковый контейнер. – Бубути[15] для тебя.

– О-о, леккер, – сказала Джесси и убрала контейнер в маленький холодильник.

Она немного постояла у открытой дверцы холодильника, приподняв густой конский хвост над черной жилеткой, чтобы воздух изнутри охладил лицо и шею.

«Девушка-огонь», – пропел мобильник. Она вытащила его из кармашка, нажала кнопку, и песня смолкла.

– Это просто напоминалка, – объяснила она.

– Господи, Джесс. Мы и без напоминалки знаем, что сейчас жарко, – сказала Хэтти.

– Нет. – Джесси улыбнулась. – Это чтобы не забыть зайти на один сайт, он уже должен быть готов…

Она подошла к своему компьютеру и что-то набрала на клавиатуре. Я села за стол, держа стакан прохладной воды. Прошло уже две недели, как мы начали вести новую колонку, и нас завалили письмами. Оказалось, многим позарез нужны мои рецепты и советы. Это, конечно, большая ответственность, но я была довольна. Давая кому-то рецепт, я обычно это блюдо и готовила. То есть либо пишу, либо готовлю. Больше, чем могу съесть сама. Когда что-то остается – замораживаю и угощаю Джесси.

Я отставила стакан и взяла со стола толстую пачку писем.

– Ну и ну, – сказала я. – И как тут выбрать?

Я разложила их на столе, как пасьянс. Места в газете максимум на два письма в неделю, значит, остальные остаются без ответа. Когда указывали обратный адрес, я отвечала лично. Но, как правило, его не указывали.

– Мария, дорогая, мы работаем над твоей проблемой, – сообщила Хэтти. Она посмотрела на Джесси, сидевшую за своим компьютером. Та кивнула и показала Хэтти поднятый вверх большой палец. – И мы рады сообщить тебе, что у нас появился свой сайт. Возникли спонсоры – агентство недвижимости Кляйн-Кару. Лучше места для твоих писем и не придумаешь. Читатели будут писать тебе по электронной почте.

– Идите сюда, взгляните, – позвала Джесси.

– Ого, – обрадовалась я. – Спасибо, скат. – Не хотелось быть неблагодарной. – Но у тех, кто мне пишет, наверняка нет доступа в интернет. Это же… простые люди.

– Вы удивитесь, – сказала Джесси. – Но интернет теперь есть у многих. А в маленьких городках появились интернет-кафе.

Я подошла и взглянула на экран. Сайт назывался «Кляйн-Кару газетт», как наша газета. Джесси кликнула на иконку, и открылась страница с надписью: «Любовные советы и кулинарные рецепты от танни Марии». Тут же была изображена совершенно на меня не похожая симпатичная тетушка с очаровательным тортиком в форме сердца в руках.

– И правда, очень мило, – признала я. – Знаю, я отстала от жизни и все такое… все эти сайты.

– Расскажи ей, Джесси, о чем ты договорилась.

– Я поговорила с директором сырного магазина «Пармалат», – сообщила Джесси. – Они купили место для рекламы рядом с вашей колонкой, и… Наверное, видели, у них возле магазина висит доска с объявлениями и прочим? Так вот, они согласились повесить еще одну, специально для писем и рецептов танни Марии.

– Ой, мама дорогая, – сказала я, улыбаясь им обоим. – Как мило.

– И теперь, – сказала Хэтти, – мы сможем платить тебе чуть больше. Ведь тебе придется писать больше писем.

– Очень многие пишут анонимно, – усомнилась я. – Как им отвечать?

– Дорогая, будешь отвечать на сайте и на доске объявлений.

– Насчет «Пармалата», – сказала Джесси. – Они просят добавлять в рецепты побольше молочных продуктов. Сливки, сыр и все такое.

– Во все?

– Нет, хотя бы в те, что будут висеть на доске у их магазина.

– Ну, с этим справимся, – подтвердила я. – Сыр я люблю.

Я собиралась сварить кофе, прежде чем взяться за работу, но меня остановил почерк на одном из конвертов. Я отодвинула остальные письма в сторону и открыла это.

Письмо написала женщина с мертвыми утками.

Лично для танни Марии (не для публикации)

Карри из баранины получилось превосходным. Кажется, оно немного успокоило моего мужа. Я угостила и свою подругу, ей очень понравилось.

Я обдумываю план, который позволит мне уйти. Сразу не получится, надо кое-что подготовить.

Спасибо.

Иногда хочется, чтобы письма не были анонимными. Чтобы я могла ответить. Конечно, есть опасность, что письмо увидит муж этой женщины. Ответ любительнице уток созрел у меня в голове:

У вас все получится! Я пришлю все известные мне рецепты, чтобы вам помочь.

В офисе есть ящик, где я храню письма с благодарностями. Но ее письмо я туда класть не стала. Я беспокоилась за нее, ведь пока что она не сбежала. Я решила отнести ее письмо домой и положить в особенное место.

Я приготовила всем кофе и стала читать остальные письма. Хэтти и Джесси спорили о статье, но я погрузилась в работу за ноутбуком, и их голоса словно отключились. Вообще-то я люблю писать от руки, но на компьютере легче исправлять ошибки.

К обеду у меня разболелась голова, но на душе стало хорошо. Осталось ответить всего на два письма. Всем остальным – подросткам и бабушкам, мужчинам и женщинам, пишущим о своих проблемах и мечтах, – я дала небольшой совет и хороший рецепт. Лучшим рецептом, который постоянно напоминал мне, что пора обедать, был картофельный салат с мятой и сливками. Надо идти домой и отведать это блюдо. А еще – взять домой письмо от утиной леди. Пусть мне с ней не связаться, но можно хотя бы заботиться о ее письме, будто оно – частичка ее.

– Еду домой, – сказала я Хэтти.

У меня дома прохладнее, чем в офисе. И есть ледяной домашний лимонад.

– Боже милостивый, – всполошилась Хэтти, взглянув на циферблат, – уже час!

– Я почти все письма написала, сдам завтра, – добавила я. – Просто надо решить, какие для газеты, а какие для сыронета.

Хэтти рассмеялась. У нее был звонкий смех, как прохладная вода.

– Ну, ты же понимаешь, – сказала я. – Я перегрелась и проголодалась, уже язык заплетается.

Прежде чем сесть в свой голубой бакки, я открыла все дверцы – выгнать наружу волны жары. Но сиденье все равно обжигало кожу там, где ее не прикрывало платье. Я поехала с открытыми окнами, и горячий воздух сушил мне легкие.

Холмы жались к земле, будто пытались спастись от жары. Расколотый надвое лысый пик Тауэркоп на вершине Свартберга торчал высоко в небе, не стесняясь солнца. Склоны горы казались размытыми и шаткими.

Дома, прежде чем налить себе лимонада, я положила письмо на кухонную полку. В большую кулинарную книгу, подаренную мне мамой. Я открыла «Готовь с удовольствием», вложила письмо от утиной леди между страницами и закрыла книгу, защищая ее слова. Мне хотелось поддержать ее, послать ей все, в чем она нуждается.

День я провела в обществе картофельного салата: сначала я его приготовила, потом съела за обеденным столом, а потом, сидя рядом с его остатками, стала читать два последних письма, вооружившись ручкой и бумагой.

Одно письмо было от девочки – у нее не было друзей, зато она участвовала в школьном кулинарном проекте. Другое – от старика, живущего в одиночестве на ферме, у которого холодильник забит фаршем. Видно было, что оба автора несчастливы, и я какое-то время сидела в задумчивости – чем я могу им помочь? Они просили у меня рецепты, но было очевидно, что они одиноки и им не хватает любви. Однако рецепта любви я не знала.

Что, если дать им действительно хорошие простые рецепты? Они сами что-то приготовят и пригласят кого-нибудь поесть с ними. Есть прекрасный рецепт макарон с сыром, это вполне подойдет девочке. А старику – лучшие спагетти болоньезе. Даже если они в итоге съедят их сами…

– Давай начистоту, – обратилась я к картофельному салату. – Неужели любовь лучше, чем вкусная еда?

Еда – хороший собеседник, но она ничего не говорит тебе в ответ, во всяком случае словами. Возможно, поэтому она и хороший собеседник. Тем не менее каким-то образом еда вышла со мной на связь, потому что в следующую минуту я уже доедала остатки картофельного салата со сливками и мятой.

Рот наполнился восхитительными вкусами, в желудке разлилось блаженство, и я сама ответила на свой вопрос:

– Думаю, что нет.

На следующее утро зазвонил телефон. Это была Хэтти.

– Ты слышала? – спросила она. – Нельсон Мандела умер прошлой ночью.

Положив трубку, я сварила чашку кофе, взяла два сухарика и вышла на веранду. Но не успела поднести чашку к губам, как из глаз потекли слезы.

Манделе было девяносто пять, и он уже какое-то время болел, но известие все равно оказалось шоком. Я смотрела на коричневый вельд, сморщенные деревья гуари и далекие горы. Из-за слез казалось, что идет дождь, но на огромном небе не было ни облачка. Я знала, что сейчас Тату Манделу оплакивает со мной вся страна.

Потом внутри у меня все затряслось, слезы текли откуда-то из глубины, и я поняла, что плачу и о моем отце тоже. О моем папе, который покинул меня так рано.

Я смотрела на вельд, и сердце наполнялось грустью и гордостью за моего отца – и за Манделу.

Иногда я думала, что отец бросил маму из-за Манделы. Конечно, я не могла винить Манделу, ведь он, в конце концов, двадцать с лишним лет провел в тюрьме на острове Роббен, далеко от Кляйн-Кару. Я знала, что отец любил мою маму – кареглазую, с нежными руками и умением вкусно готовить. Но я знала и другое: в Кляйн-Кару, даже с его просторными полями и бескрайними небесами, отцу негде было развернуться. А у мамы взгляд на мир был достаточно узким.

Для отца Мандела был борцом за свободу и великим лидером. В глазах мамы он был террористом и кафром (хотя это слово в присутствии отца она не произносила). При мне они спорили редко, но об этом разногласии я слышала не раз.

Отец был африканским корреспондентом английской газеты «Гардиан», и ему приходилось много ездить. С годами мы видели его все реже и реже, а потом он и вовсе перестал приезжать. Посылал деньги и открытки. Эти открытки маму жутко сердили. Но потом прекратились и они, хотя деньги поступали каждый месяц. Когда я скучала по нему, я читала старые открытки, спасенные из мусорного ведра (иногда их приходилось склеивать, потому что мама их рвала). Открытки я хранила в книге, которую отец читал мне в детстве, – «Просто сказки» Редьярда Киплинга. И я ждала: вот стану старше, исполнится восемнадцать, и отправлюсь искать отца, побываю в замечательных местах, которые видела на открытках, о которых читала в «Просто сказках». Но судьба распорядилась иначе.

Когда мне исполнилось восемнадцать, маме позвонили по междугороднему телефону и сказали, что отец погиб – несчастный случай. Новость эту принес чернокожий, и это, кажется, огорчило ее не меньше, чем само известие о смерти отца.

Понятно, что деньги от отца перестали поступать, но «Гардиан» продолжала выплачивать матери небольшую пенсию. Я устроилась работать в «Агри», фермерский кооператив, чтобы было на что оплачивать счета. С мамой я жила почти до тридцати лет.

В 1990 году правительство апартеида, наконец, отменило чрезвычайное положение. Со всех политических организаций, включая Африканский национальный конгресс, сняли запрет, освободили всех политзаключенных. Мандела наконец оказался на свободе. Но в стране шли бои, лилась кровь.

Мандела вел переговоры о примирении и каким-то образом вел нас тропой мира. В 1994 году всем южноафриканцам разрешили голосовать на первых нерасовых демократических выборах. К власти пришел АНК, и нашим президентом стал Мандела.

Мама, как и многие белые, была в ужасе. Она накупила ящики с консервами, поставила задвижки на все двери и окна. Я не знала, как относиться к политике, но в доме все больше чувствовала себя как в клетке. Именно тогда Фэни начал ухаживать за мной. Мне было тридцать три. Когда он сделал мне предложение, я была просто рада вырваться из материнского дома.

Фэни отслужил два года в армии правительства апартеида и был зол на правительство африканерской Национальной партии, мол, оно «закорешилось» с АНК. Ведь именно эта Национальная партия готовила его убивать «террористов из АНК», а теперь позволила «врагу» захватить власть в нашем правительстве. В конце концов Мандела очаровал мою мать, но Фэни так и не принял ни его, ни правительство чернокожих.

– Мне нравится, как он танцует, – говорила мама про Манделу. О Фэни она сказала: – У него хорошая работа в банке, а Ван Хартены – респектабельная семья. Между прочим, его отец был священником Голландской реформатской церкви.

Постепенно она успокоилась, перестала запираться на все задвижки, начала ходить по магазинам в обычном режиме – хотя в кладовке по-прежнему хранились два больших мешка муки – и рассказала мне правду об отце: он был подпольным членом Африканского национального конгресса. С организации уже сняли запрет, а отец так или иначе уже был на том свете, но эту новость она поведала мне шепотом и велела держать ее в секрете.

Никаких других подробностей она мне не сообщила: чем он занимался, что за несчастный случай привел к его гибели, почему мы не организовали его похороны.

Я надеялась, что Мандела хотя бы частично излечит ее, и она не будет злиться на отца и чернокожих, которые украли у нее мужа, но она так и жила в горьком одиночестве до самой смерти.

Поскольку Мандела был хорошим человеком и состоял в АНК, как и отец, я начала прислушиваться к нему, будто он мог дать мне такой же совет, как папа. До этого я не обращала особого внимания на политику, она была от меня где-то далеко. В конце концов, как мы видели по телевизору, беспорядки по большей части происходили на расовой почве, а в Кляйн-Кару жили в основном цветные. Послушав Манделу, я не стала голосовать за АНК – да и вообще не пошла на выборы, – но присоединилась к женской группе Голландской реформатской церкви, собиравшей средства для школ, где учатся цветные и ВИЧ-инфицированные сироты. Я много пекла для этих церковных мероприятий.

Когда Фэни, мой муж, начал меня избивать, я тоже черпала мужество у Манделы. Мандела защищал права женщин, критиковал насилие по отношению к ним. Иногда, послушав его, я говорила себе: надо уйти от Фэни. Но страх пересиливал. Как и голос мужа, матери и церкви: будь рядом со своим мужчиной.

Да, я осталась с Фэни, но мудрые слова Манделы помогли мне побороть одиночество и боль и заставили меня задуматься: может быть, только может быть, я зря во всем виню себя?

Я допила кофе, стряхнула крошки с колен – оказалось, я плачу еще горше. На моих щеках смешались слезы и по моему отцу, и по Манделе, отцу нашей нации.

Всю следующую неделю Южная Африка оплакивала смерть Манделы и праздновала его жизнь. Почтить его память приехали люди со всего мира. На поминальной службе в Йоханнесбурге небеса разверзлись и непрестанно лил дождь. Мы слушали отрывки богослужения по радио в нашем офисе. Там было жарко и сухо, мы сидели неподвижно и слушали, а вентилятор знай себе вращался. Президент Танзании напомнил, что в Африке дождь – это самое большое благословение. Осадки выпадают, когда появляется вождь. Вождь Мандела отправился в мир иной, и на небесах праздник.

– Знаете, его бабушка была из местного племени сан, – сообщила Джесси. – Бушмены знают, как вызвать дождь.

Во время речи Барака Обамы Джесси расплакалась, и даже Хэтти промокала платочком уголки глаз. Я уже выплакалась. А Джесси меня удивила, надо же, как растрогана. Она совсем молодая, откуда ей знать Манделу? Но он был из тех людей, чья история и мечты простираются сквозь века. И, как Мандела и Обама, Джесси всей душой стояла за справедливость.

Нам всем понравились строки, процитированные Обамой, они много лет помогали Манделе держаться на плаву в тюрьме: «надо быть капитаном своей души».

День похорон стал неофициальным государственным праздником. Даже в Ледисмите сделали выходной, чтобы почтить память Нельсона Холилалы Манделы. Двадцать лет назад не только белые, как моя мама, но даже многие цветные видели в нем террориста. Но Манделе и при жизни, и после смерти удалось завоевать их сердца. Он напомнил всем нам о добре, какое есть в нас самих и друг в друге.

Я встретилась с Джесси и Хэтти в отеле «Ледисмит», в баре собралось много людей, смотревших похороны на большом экране. В отеле бесплатно подавали кофе с печеньем, поставили много белых пластиковых стульев рядом с обычными деревянными. Задернули шторы, и происходившее на телеэкране было хорошо видно.

Банковский менеджер в костюме сидел рядом с цветным стариком, который просит милостыню у супермаркета. Молодые чернокожие полицейские пили кофе с пожилыми белыми дамами из мебельного магазина. Все сидели вместе, как старые друзья, что не часто увидишь в Ледисмите.

Когда выносили гроб с телом Манделы, я с трудом сдержала слезы. Джесси, Хэтти и я сидели, высоко подняв головы. Может быть, дух Манделы как-то останется с нами?

На следующий день мы вернулись в наш офис, и жизнь потекла по прежнему руслу. Хотя мне казалось, что отныне все в Южной Африке будут относиться друг к другу с уважением и добротой. К сожалению, я ошибалась…

Я просматривала новую порцию писем. Вентилятор под потолком вращался все быстрее и быстрее. Это напоминало духовку с термовентилятором. Джесси, Хэтти и я сидели за своими столами и равномерно пропекались.

На Джесси была ее обычная черная жилетка, пальцы вихрем носились по клавиатуре, кажется, мыслям за ними было не угнаться. Гекконы на руках слегка покачивались, следуя за печатающими пальцами. Хэтти сидела за компьютером в льняной рубашке персикового цвета с короткими рукавами и юбке в тон. Льняная, но все равно без единой складки.

– Тебе пять электронных писем, Мария, – сказала Хэтти. – Разве это не чудесно?

Телефон Джесси запел «Мой чернокожий президент». Эту песню Бренда Фасси написала в честь Манделы. Но я не поднимала глаз, сосредоточилась на лежавшем передо мной письме. Пробежала кончиками пальцев по надписи на конверте. Я могла узнать о человеке многое, еще не открывая письма. Автор писал заглавными буквами и слишком сильно нажимал ручкой, видимо, сообщение было очень важным. Адрес был написан, как пишут на африкаанс: сначала название улицы, а потом номер. «Эландстраат, 7». Слова письма были втиснуты в разлинованный лист бумаги черной шариковой ручкой:

ТАННИ МАРИЯ. БОЮСЬ, ЧТО МУЖ МОЕЙ ПОДРУГИ ХОЧЕТ ЕЕ УБИТЬ. ОН СЛОМАЛ ЕЙ РУКУ. ОН ДУМАЕТ, ЧТО ОНА УХОДИТ ОТ НЕГО, И СКАЗАЛ, ЧТО УБЬЕТ ЕЕ. ОНА НЕ ХОЧЕТ ЗВОНИТЬ В ПОЛИЦИЮ. ГОВОРИТ, ЧТО Я НЕ ДОЛЖНА ПРИХОДИТЬ К НЕЙ ДОМОЙ. ЕСЛИ Я УБЬЮ ЕГО, ЗАЩИЩАЯ ЕЕ, БУДЕТ ЛИ ЭТО САМООБОРОНОЙ? ЕСЛИ НЕТ, НА СКОЛЬКО МЕНЯ ПОСАДЯТ В ТЮРЬМУ?

Я обхватила голову руками.

– Эй, танни, что там у вас? – спросила Джесси.

Я передала ей письмо. Она прочитала его за три секунды.

– Боже, Мария, на тебе лица нет, – сказала Хэтти. – Сделать тебе чай? – Я кивнула. – Что в письме?

– Еще один ублюдок, не дающий житья своей жене, – сказала Джесси, протягивая Хэтти письмо. – Грозится ее угробить. Йислайк. Придумали бы для них, что ли, какие-нибудь мощные инсектициды. ДДТ, чтобы распылять с самолета.

– Это про твою другую даму, – предположила Хэтти, пробежав глазами письмо. – У которой муж – последняя скотина.

– Да, – подтвердила я. – Утиная леди. Вернее, леди без уток.

– Этот ублюдок их застрелил, да? – спросила Джесси.

– Недавно от нее пришло еще одно письмо, – сказала я. – Пишет, что решила от него уйти. Похоже, автор этого письма – подруга утиной леди. Которая их ей подарила.

– Обратного адреса нет? – спросила Хэтти.

Я покачала головой.

– Почти все письма анонимные, – сказала я. – Но штамп Ледисмита.

– Это не обязательно она, – усомнилась Джесси. – Каждую четвертую женщину в Южной Африке колотит муж или сожитель.

– Не думаю, что это кто-то другой. Нутром чую, это моя утиная леди. Она писала о близкой подруге. Я посоветовала ей уйти от мужа. И теперь он может ее убить.

– Что за бред, – сказала Хэтти, ставя чашку чая мне на стол. – Не надо нагнетать страсти. Этой женщине надо сразу ответить. Ты наверняка сумеешь ей помочь. Разместим твой ответ на нашем сайте, отправим его для доски объявлений в «Пармалат», а завтра напечатаем у себя.

– Ага. Действовать надо быстро, – поддержала Джесси. – У меня есть номер телефона «Граждане против жестокого обращения с женщинами». – Она смотрела на свой блэкберри. – Это серьезно. Каждый день в Южной Африке от рук своих партнеров гибнут как минимум три женщины. Давайте перешлем ей телефоны «Приюта для женщин – жертв насилия», «Линии жизни» и «Юридической помощи».

Джесси записывала номера телефонов на листке бумаги, а я, попивая чай, старалась думать не обо всех избитых, изнасилованных и убитых южноафриканках, не о моих годах с Фэни, а только об этой женщине и ее подруге. Они просят меня о помощи. Как им помочь прямо сейчас?

– Одно я знаю точно, – заявила Джесси, протягивая мне листок с номерами. – Если убьешь кого-то, защищая подругу, – это с точки зрения закона не самооборона. Женщина, которую избивают, может получить охранный ордер и ордер на арест мужчины. Если он это постановление нарушит, полиция его арестует. Жена должна с этим обратиться к властям сама. Подруга может помочь, но сделать это вместо нее не может.

Я час просидела за телефоном, еще полчаса писала письмо, рассказав женщине, что мне стало известно. Джесси была права. От подруги мало что зависит. Утиная леди должна действовать сама. Ей надо обратиться в магистрат Ледисмита, в отдел по борьбе с домашним насилием, и получить охранный ордер. Подруга может ввести ее в курс дела и дать телефоны. Есть консультация и юридическая помощь, а в Джордже – приют, где можно остановиться.

Если утиная леди читает нашу газету, или интернет, или доску объявлений у «Пармалата», она обо всем этом узнает. Надо было отправить ей эти номера в первом письме. Не додумалась. Надо было спросить у Джесси раньше. Эти телефоны мне и самой не помешали бы, когда я была с Фэни.

Хотелось поделиться с этой женщиной чем-то вкусным, рецептами пирожков с курицей и шоколадного торта. Что-то надежное, когда ты дирмекар – совершенно сбита с толку. Но вряд ли ей сейчас до выпечки, даже если у нее есть духовка. А приготовить самой и привезти – нет адреса.

Тут я вспомнила: лучшие пирожки с курицей готовит танни Куруман. Мягкие, сочные, с хрустящей корочкой. Я позвонила ей, получила рецепт и приписала его в конце моего письма, добавив, что такие пирожки продаются в кафе «Трасса 62».

Джесси поместила это письмо на наш сайт, я повесила написанный текст на доску объявлений у «Пармалата». На обратном пути зашла в кафе к танни Куруман и купила у нее два теплых пирожка с курицей.

Я сидела в тени под большим зонтом и смотрела на горы, на Свартберг и возвышающийся над городом пик Тауэркоп. Из-за теплой дымки они казались дальше, чем были на самом деле. Фиолетово-зеленые тени на их склонах напоминали синяки.

Пирожки были чистое объеденье. Первый я съела за утиную даму. Второй – за ее подругу. Если они не смогут купить их сами.

Следующие два дня я ездила в офис, отвечала на другие письма и электронную почту. Обедала оба раза в кафе двумя пирожками с курицей. Потом сидела на скамейке под зонтом и смотрела на гору. Ко мне подсела танни Куруман.

От танни Куруман всегда пахнет кухней. Приятный запах. Она цветная, за шестьдесят, еще ниже и круглее, чем я. На голове платок, чтобы спрятать волосы. Кожа чуть смуглее, чем у меня, а волосы больше вьются. Но цветные и белые в наших краях не сильно отличаются друг от друга.

– Там, наверху, так темно, – сказала я, закончив жевать, – в этих горных ущельях.

– Да, – согласилась она, – там растут высокие деревья. Когда идет дождь, по скалам бегут водопады, вот где красота.

В ту ночь я никак не могла уснуть. Переживала за этих двух женщин. Я очень хорошо знала, что может с ними случиться, и старалась не вспоминать о том, что случилось со мной. Но иногда эти мысли вспыхивают в голове, будто все было только вчера, а не много лет назад. Чтобы успокоиться, я про себя повторила мамин рецепт мюсли с сухариками на пахте. Сливочное масло, мука, семечки подсолнуха, сушеные яблоки…

У меня закончились сухарики, и дома, и в офисе. Надо, чтобы они подсохли за ночь. Поэтому я приготовила большую порцию и сунула их на двух противнях в духовку. Легкие наполнились теплым и сладким запахом, и это как-то помогло мне отогнать воспоминания, не тревожиться. Может, муж утиной леди и не так плох, как мой. И даже мой муж меня не убил…

Когда тесто испеклось и немного остыло, я нарезала его на кусочки и положила в духовой шкаф. Два самых больших куска, пока были еще мягкими, я съела и запила чашкой чая. По вкусу они напоминали сдобный пирог. Я вернулась в постель, думая о сладком хлебе, который постепенно превращается в сухарики, вокруг сухо, тепло и спокойно, и, наконец, заснула.

Проснулась еще до пения птиц, вышла в ночной рубашке на веранду и, глядя на темные очертания вельда и холмов, выпила кофе и съела два золотисто-коричневых сухарика. Надела фельтскуны, обошла дом и открыла курятник. Проверила, все ли пять кур на месте, послушала их сонное курлыканье. На ночь дверь в курятник я всегда запираю – никогда не знаешь, вдруг поблизости бродит шакал или рысь. Высыпала на газон немного измельченной кукурузы, позвала курочек «цып-цып-цып», и они быстро проснулись.

Воспоминания с утренним светом рассеялись, но тревога осталась, и я никак не могла успокоиться. Поэтому испекла свой фермерский хлеб из овса, семян подсолнечника и патоки.

Переложив тесто в чугунную форму, вынесла его на веранду, где уже светило солнце.

Позвонила в нашу редакцию, но никто не ответил. Когда тесто поднялось, я разделила его на две формы для выпечки и отправила в духовку. Пока они пеклись, я оделась, но обувь надевать не стала. Потом смазала батоны маслом и завернула каждый в отдельную салфетку.

Съела мягкий теплый хлеб, один ломтик намазала маслом и абрикосовым джемом, другой – сыром. Не знаю, осела ли на душе тревога, но еда осела очень приятно в моем желудке.

Пока мыла посуду, слушала стрекот цикад. Может, эта их песня – к дождю? Ведь становится все жарче. Или это – брачный зов? Цикады не стесняются, все зовут и зовут. Самец много времени проводит в укрытии, потом ненадолго выбирается наружу и создает свою безумную музыку. И вся она – на одной бесконечной ноте. Наверное, его жизнь в солнечных лучах слишком коротка, тут не до суеты. Возможно, это только для меня вопль отчаяния, а самке цикады эта музыка радует слух.

Я наполнила банку сухариками из мюсли на пахте – отнести в офис. Но ехать туда мне почему-то не хотелось. Тем не менее я привела в порядок волосы, накрасила губы, надела фельтскуны цвета хаки и направилась к машине.

Возле переднего колеса машины лежало что-то маленькое, в перьях. Мертвая птица. Голубь. Неужели это я его сбила? Нет, не похоже, что птицу переехали. Никаких внешних повреждений – просто мягкое мертвое тельце. Я положила сухарики на пассажирское сиденье и подняла птицу. Такая легкая… но на сердце стало тяжело. Я положила тельце под хлебный куст у края подъездной дорожки. На кусте были маленькие красные цветочки.

В небесно-голубом бакки было не слишком жарко, спасибо эвкалиптам с их тенью. По дороге я опустила стекла, и теплый ветер растрепал мне волосы и высушил помаду на губах.

У офиса я остановилась подальше от «тойоты» Хэтти, запаркованной очень криво. Идя по дорожке ко входу, я услышала громкий голос Хэтти.

– Боже мой, Джесс, – говорила она. – Вот уж не думала, что ты такая бессердечная.

Голос Джесси:

– Ну, Хэтти…

– Разве можно так вторгаться в личную жизнь? Скорбящего?

– Я снимала телеобъективом, он меня даже не заметил.

– Тебя туда пригласили? Или ты и правда помчалась за машиной скорой помощи?

– Ладно вам… Она ехала со включенной сиреной, прямо передо мной. Между прочим, я журналист-расследователь.

– Вздор.

Дверь была открыта, они сидели за столом Джесси. Хэтти хмурилась, но, увидев меня, попыталась смягчить выражение лица.

– Мария… – сказала она.

– Привет, танни, – улыбнулась Джесси.

Хэтти – человек вежливый, наезжать на Джесси в моем присутствии – это не ее стиль. Но Джесси сама не думала униматься.

– Посмотрите на фотки, – предложила она нам обеим.

Я взглянула на экран ее компьютера.

Первая фотография была сделана издалека: ферма, машина скорой помощи и санитары.

Джесси неторопливо перелистывала снимки:

Мужчины в белом. Носилки, тело женщины, ее рука в гипсе. Красивые нос и рот, каштановые волосы до плеч. Бледная кожа, глаза закрыты. Видимо, сорок с небольшим. Мужчина лет пятидесяти, стоит, руки бессильно повисли вдоль боков, машина скорой помощи отъезжает. Волосы жесткие, жидкие бакенбарды, рот чуть приоткрыт. Лицо полное и в то же время пустое.

Еще одно фото – тот же мужчина сидит на корточках у окруженного камышом пруда, закрывая лицо руками.

– Она умерла? – спросила я, хотя в душе уже знала ответ.

Джесси кивнула.

– Я говорила с мамой в больнице, – сказала она. – Это Мартина ван Скалквайк. Мужа зовут Дирк.

– А можешь покрупнее? – спросила я. – Нет, не его лицо, а пруд.

У кромки воды, запутавшись в камышах, лежали несколько перышек. Маленьких белых перышек.

В голове у меня помутилось, захотелось сесть. Я с трудом добралась до своего стула.

– Мария, ты бледная, как привидение, – сказала Хэтти.

Джесси поставила чайник, а Хэтти обмахивала меня листком бумаги.

Они придвинули стулья и сели по обе стороны от меня. Джесси протянула мне чашку кофе, я сделала большой глоток. Кофе был сладкий и крепкий.

– Утки, – сказала я. – Это была утиная леди.

– Боже, да, та самая, что тебе писала, – сказала Хэтти.

– Вот скотина, – сказала Джесси. – Он ее убил.

– О, если бы только… – сказала я, но всего, что хотела, перечислить не могла.

– Подкрепись, – сказала Хэтти, открыла банку и протянула мне сухарик.

– Позвольте мне провести расследование, – попросила Джесси, вставая. – Пожалуйста, Хэтти.

Хэтти вздохнула.

– Поговори с полицией и в больнице, – сказала она. – Только не приближайся к мужу.

Джесси открыла рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же его закрыла, а потом схватила блокнот, шлем и куртку и выскочила за дверь.

Хэтти покачала головой.

– Ох эта девчонка.

– Думаю, она далеко пойдет, – сказала я.

– Главное, чтобы не зашла слишком далеко, – заметила Хэтти.

Мы услышали, как вдали затих шум скутера Джесси, а потом с грохотом подъехала большая машина, скрипнули тормоза. Хлопнула дверка, по дорожке протопали сапоги.

Хэтти выглянула наружу. Ее брови взлетели вверх, и она отпрянула, держа руку на двери, будто собиралась ее закрыть.

– Ха-ай! – крикнула женщина. – Эк сук танни Мария![16]

Она искала меня. Хриплый голос, но с каким-то сладковатым привкусом, как у рождественского пирога с косточками.

– Боюсь, в данный момент она занята, – сказала Хэтти.

– Где она? Кто вы?

– Хотите, чтобы я ей что-то передала?

Хэтти загородила собой дверь, но женщина протиснулась мимо нее.

– Черт возьми! – выругалась она. – Мне надо ее увидеть.

На ней был мековатый мужской комбинезон, никакого макияжа. Волосы короткие, но какие-то дирмекар, будто она все время запускала в них руки. Но все равно было видно: женщина она привлекательная, лет тридцати, кареглазая с темными ресницами.

– А вы? – спросила она, увидев меня.

Казалось, вот-вот одну из нас ударит. Кого первую? Ростом она уступала Хэтти, но выглядела достаточно сильной, чтобы справиться с нами обеими.

Я уже собиралась сказать этой грубиянке, что я уборщица, а она пачкает пол грязными ботинками.

Но тут увидела: к грязи на одном из ее больших кожаных ботинок прилипло белое перышко.

– Я танни Мария, – представилась я. – Садитесь. Сейчас приготовлю кофе.

Она присела на краешек стула Джесси и хмуро смотрела на меня, будто ей не нравилось, как я кладу сахар в ее кофе. Но я все равно положила, а заодно добавила молока.

Потом раздался звук, будто кто-то наступил на щенка, и я испугалась. Оказалось, это заплакала женщина, лицо ее сморщилось. А потом она заскулила, как брошенная собака. Я поставила на стол рядом с ней кофе, банку сухариков и придвинула свой стул ближе.

– Пресвятая Богородица, – сказала Хэтти и закрыла дверь.

Но она могла не тревожиться – женщина уже затихла. Слезы текли по лицу, прокладывая бороздки на запыленных щеках. И стекали ей прямо в рот. Она тихо всхлипывала, и я разобрала несколько слов:

– Тини. Моя Тини, – бормотала она. – Моя любовь.

Слезы продолжали литься ручьем. Мне было ее очень жалко.

Тут в дверь громко постучали, и Хэтти пошла открывать.

– Полиция! – рявкнул мужской голос. – Я детектив-лейтенант Канемайер. Мы ищем Анну Преториус. Тут стоит ее пикап.

Хэтти ничего не ответила, и кто-то снова протиснулся мимо нее. Полицейский, высоченный верзила, с короткой стрижкой и пышными усами. Они были подкручены, он явно за ними следил. Усы были каштановые, а волосы – темные с проседью.

Женщина вскочила со стула, опрокинув банку, и сухари рассыпались по полу.

– Анна Преториус, – сказал мужчина, – вы должны пройти со мной для снятия отпечатков пальцев.

Анна вытерла лицо тыльной стороной ладони, а потом этой самой рукой, собравшей пыль и слезы, что было силы шваркнула полицейского в челюсть. Он отшатнулся, тронул пальцами лицо. Глаза налились предгрозовой синевой. Он вытянул длинную руку. Есть выражение «длинная рука закона», но я никогда не видела, чтобы она вот так вытягивалась. Но женщина нырнула под эту длинную руку и метнулась к двери. Полицейский двигался куда медленнее, чем она, но ему удалось ее перехватить. Она скакала, отбивалась кулаками, лицо стало краснее свеклы. Но он обхватил ее, как огромный медведь, и прижимал к себе, пока она не затихла. Руки его осветились солнцем, и на них тоже были каштановые волосы.

– Констебль Пит Вэтбой, – позвал он.

Рядом с детективом возник скуластый крепыш из бушменов. Его волосы напоминали перец горошком, а кожа была морщинистой и желто-коричневой, как кишмиш. Быстро и бесшумно двигая руками, он застегнул наручники на запястьях Анны. Я думал, она будет и дальше брыкаться и кусаться, но по лицу поняла – огонь в ней угас. По щекам снова потекли слезы.

– Зачем вам отпечатки пальцев? – спросила я полицейских.

Они не ответили, но я знала ответ. Анну подозревали в убийстве своей подруги.

– Вы должны мне помочь, – сказала Анна, глядя на меня влажными карими глазами.

Я знала, что попробую. Но знала и другое: я не смогу помочь в самой главной ее беде. Вернуть ей ту, кого она потеряла.

Даже странно и с моей стороны эгоистично, но во мне вдруг проснулась зависть к ней: вот она стоит, такая несчастная, верзила полицейский крепко ее держит. Но я завидовала ее чувствам. Таких я не знала никогда.

Констебль Вэтбой, детектив Канемайер и Анна вышли, а мы с Хэтти стояли и смотрели на размазанные по полу крошки мюсли.

Я покачала головой. Печальная история.

– Ты блерри дайк, гребаная лесбиянка, – сказал розовощекий мужчина в шортах цвета хаки.

Я никак не ожидала подобной встречи – все-таки я пришла в полицию Ледисмита. Решила рассказать детективу о письмах, которые нам в редакцию прислала умершая и ее подруга. У меня не было возможности поговорить с ним раньше.

Грубиян обругал Анну:

– Стерва поганая.

Анна стояла перед длинной деревянной стойкой рядом с констеблем Питом Вэтбоем. Он повернулся и приветственно мне кивнул. Наручники с Анны уже сняли, ее пальцы были перепачканы чернилами. Комната была большая, стены бледно-желтые, маленькие окна в металлических рамах, гудит старый кондиционер. Из комнаты выходил коридор, по бокам шли кабинеты поменьше. По ту сторону стойки за деревянным столом сидела молодая чернокожая полицейская, она перекладывала какие-то бумаги.

Анна смотрела на грубияна, ее глаза блестели, а нос дергался.

– Она ненавидела тебя, бородавочник хренов, – сказала она. – Влакварк.

Он и правда немного походил на бородавочника: коренастый, с маленькими глазками и жесткими волосами. Большой нос. Коричневая с проседью бороденка. Где я его раньше видела?

– Ах ты, блерри, жирная крыса, – сказал он.

Анна обнажила все зубы, но отнюдь не в улыбке. С крысой у нее не было ничего общего, скорее она напоминала сеноставку – дасси. Мягкий мех, темные глаза. Что, если дасси сейчас вопьется зубами в бородавочника?

– Она была моей, – сказал он.

Теперь я поняла, кто это: Дирк ван Скалквайк, я видела его на фотографиях Джесси.

Полицейская что-то сказала, но я не расслышала – в эту секунду задребезжал кондиционер.

– Она ненавидела тебя, – яростно прошипела Анна.

– Я, блерри, убью тебя, жирная каккерлак[17]! – заорал он.

Это было просто глупо. Вот уж на тараканиху она вовсе не походила.

– Эй! – окликнул его детектив Канемайер, выходя из кабинета откуда-то сзади. Он уставился на всех нас сверху вниз. Роста он действительно был немалого. – Хватит.

– Давай, бородавочник, – сказала Анна, выпрямляясь и расправляя плечи. – Убей меня, убийца.

– Тебе не отвертеться, – сказал Дирк и вытащил из-под рубашки пистолет.

Я думал, она пнет его ногой или бросится на пол, но она лишь вздернула подбородок. Возможно, была счастлива, что вот-вот присоединится к любимой подруге.

Пит метнулся так быстро, что я едва успела его заметить. Он толкнул руку Дирка вверх, и тут же раздался выстрел. Бум! С потолка посыпались пыль и кусочки штукатурки.

Детектив Канемайер сжал запястье Дирка своей ручищей и отобрал у него пистолет.

– Хватит, – сказал детектив.

Канемайер заломил руку Дирка за спину, и Дирк фыркнул. У обоих волосы были в потолочной пыли.

– Жирная крыса, – пробормотал Дирк, когда его вытолкали из комнаты мимо Анны.

Я покачала головой. Зачем столько грубости? Какая нужда?

На жирную Анна никак не тянула. Слегка упитанная, как любая женщина, которая питается три раза в день. Но жирная! Это явный перебор.

В участок набились люди – посмотреть, что за крики, что за стрельба.

– Привет, танни Элна, – сказала я женщине, работавшей в обувном магазине по соседству.

Маленькая и худенькая, она подпрыгивала как сурикат, чтобы лучше видеть.

– Что тут такое? – спросила она.

– Ты бы назвала ее жирной?

Я кивнула в сторону Анны, которую уводила полицейская. Элна склонила голову набок, поджала губы, потом покачала головой.

– Нет, – сказала она. – Вряд ли…

– Кого-то подстрелили? – спросил мужчина из супермаркета, управляющий.

У него были дурацкие усики, как у мальчика, который напился шоколадного молока. Волосы зачесаны набок, чтобы скрыть залысины.

– Здесь был Дирк ван Скалквайк, – сказала Элна.

Управляющий супермаркета сморщил нос.

Не знаю, откуда Элна узнала о Дирке, только не от меня. Но так уж устроен маленький городок. Иногда еще ничего не случилось, а всем уже все известно. Мне как-то рассказали о смерти пожилой женщины, а она еще не умерла. Но она и правда умерла на следующий день, чтобы не отставать от новостей.

– Я слышала, Мартину ван Скалквайк убили, – сообщила танни де Яхер из библиотеки.

– Кто это? – спросила дама в розовом платье в цветочек.

– Она замужем за Дирком, который работает в «Агри», – сказала Элна. – А она – бухгалтер в супермаркете.

Потом все заговорили разом, поднялся гвалт. Я огляделась в поисках тихого местечка, где можно посидеть, но тут детектив вернулся снова и очень громко объявил:

– Представление окончено. Расходитесь.

Люди притихли, посмотрели на него, переглянулись.

– Футсек![18] – крикнул он, взмахнув руками, и все бросились врассыпную, как цыплята.

Но я осталась на месте. Канемайер провел рукой по коротким волосам.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Похоже, вам не помешает чашечка хорошего кофе, – сказал я, глядя на него снизу вверх.

Он улыбнулся. У него была хорошая улыбка: неспешная, дружелюбная, и глаза тоже улыбались. Закрученные вверх кончики усов, крепкие белые зубы.

– Ага, – сказал он. – Вы из «Кару газетт».

– Мне надо с вами поговорить, – сказала я. – Насчет Мартины ван Скалквайк.

Он вздохнул и достал из кармана ручку.

Следующим утром я стояла на веранде и смотрела, как утренний свет падает на холмы и терновые деревья, отбрасывая длинные тени. Солнце разливалось теплом по лицу, у меня было хорошее настроение, просто так, без особых причин. Возможно, из-за баранины. Я собиралась запечь на медленном огне баранину, с картофелем, тыквой и зеленой фасолью. И сделать шоколадный торт на пахте.

Детектив Канемайер не стал слушать все, что я ему хотела рассказать в участке, но взял мои данные и сказал, что назавтра ко мне заедет и запишет мои показания. Я видела, что он занят, и спорить не стала. Он обещал заранее позвонить.

По дороге домой из полиции я заехала в мясной магазин, потому что там была скидка на бараньи ножки. Не знаю мяса вкуснее, чем баранина из Кару, – в ней чувствуются ароматы вельда, солнечный свет и сладкие дикие травы, которые едят овцы.

Хотелось надеть красивое кремовое платье с голубыми цветочками. Я сняла фельтскуны, нашла синие туфли на низком каблуке. Надела фартук и принялась за баранину.

Поставив баранину в духовку, я вышла в сад, нарвать розмарина для картошки. Цвела красная герань, и я срезала ее – поставить в вазу на кухонном столе.

Тут зазвонил телефон. Туфли не позволяли идти быстро, к тому же от куста герани до телефона путь был не близкий, и когда я сняла трубку, сердце немного трепыхалось.

– Алло.

– Танни Мария?

– Хэтс, – отозвалась я.

– С тобой все хорошо, дорогая? Ты что-то запыхалась.

Я положила розмарин и герань на телефонный столик и села на стул.

– Джесси что-нибудь выяснила? – спросила я.

– Может, заедешь в офис? Обсудить дело об убийстве.

– Дело, – повторила я, уж больно привлекательно это звучало.

– Ну, не скажу, что это такая уж тайна, покрытая мраком. Мы же прекрасно знаем, чьих это рук дело. Но мы не позволим этому мерзавцу выйти сухим из воды, так?

– Я сейчас не могу, – сказала я. – Жду детектива Хенка Канемайера.

– Этот здоровяк, – уточнила она. – С крепкими руками.

– Хочет записать мои показания. И прочитать письма.

– Джесси к нему ходила, но он ничего ей не сказал. Может, тебе повезет больше.

– Постараюсь что-нибудь выведать. В больнице Джесси что-нибудь узнала?

– Сестра Мостерт, мама Джесси, слышала, что, возможно, это была передозировка. Таблетки снотворного.

– Самоубийство?

Я наклонилась вперед в своем кресле.

– Возможно. Вскрытие пока не делали.

– Слушай, не хочу занимать телефон. Должен звонить Канемайер.

– У тебя такой голос, будто ждешь свидания.

– Не глупи, Хэтти. Пока.

Я потерла лист герани между большим и указательным пальцами и вдохнула его аромат.

Самоубийство. Селфмурд, как говорят на африкаанс. Ух ты. В некотором роде это хуже убийства. Если мужчина обращается с женщиной так плохо, что она сводит счеты с жизнью, это все равно что убить ее дважды: сначала сердце, а потом тело.

Я думала о самоубийстве, когда жила с Фэни. Дело дошло до того, что я купила снотворное.

Что-то давило мне на грудь, как мешок с картошкой. Я просто позволила себе тихо посидеть, рядом с телефоном. Потом вдруг расплакалась. За Мартину, за Анну, за себя. Много лет не плакала, и вот, пожалуйста, плачу во второй раз всего за несколько недель. Может, это не так уж плохо. Когда я выплакалась, на сердце чуть полегчало.

Я не покончила с собой. Я здесь, живая. У меня есть куры, они несут прекрасные яйца, есть веранда с прекрасным видом и несколько настоящих подруг.

Я еще раз понюхала герань и встала.

Почистила картофель, посыпала его розмарином, солью, добавила оливкового масла, поставила в духовку и увеличила температуру. Потом отнесла письма от Мартины и Анны на раскладной столик, взяла чай и печенье, еще раз прочитала то, что мне написали, и что я ответила.

– Нет, – сказала я последнему печенью. – Эта женщина не лишала себя жизни. Она хотела сбежать.

Я вошла в дом, нарезала половинку тыквы, посыпала ее сахаром, корицей, добавила немного сливочного масла.

– Интересно, может, трубку забыла повесить, – сказала я тыкве, ставя ее в духовку.

Проверила телефон. Все с ним было в порядке. Я обрезала кончики зеленых бобов и приготовила тесто для шоколадного торта. Смазывая форму для торта, я вывозила в масле пальцы, и тут зазвонил телефон.

– Мефру ван Хартен? Это детектив-лейтенант Хенк Канемайер. Могу сейчас заглянуть?

Я взглянула на часы на стене.

Полдень.

– Можете заехать в час, детектив?

Он кашлянул. Все в Ледисмите знают: с часу до двух дела не делаются. Магазины закрываются, люди спокойно идут домой обедать. Исключение – супермаркет. И полицейский участок.

– Могу вас чем-нибудь угостить, – предложила я. – Конечно, если вы не…

Возможно, его ждут дома.

– Все нормально, – сказал он. – У меня есть бутерброды.

– Нет-нет, я как раз запекла баранину.

– Запекли баранину?

– С картофелем и тыквой. Сютпампюн[19].

– О-о. Что ж, тогда…

Интересно, кто готовит ему бутерброды?

Я поставила пирог в духовку, сняла фольгу с баранины. Приготовила шоколадную глазурь. Добавила ром и пахту, попробовала темную смесь на вкус с кончика мизинца.

– М-м-м, – сказала я. Добавила щепотку соли и снова попробовала. – То что надо.

Потом прибралась на кухне и накрыла на стол. Рядом с письмами от Мартины и ее подруги Анны, а также моими ответами, поставила большой кувшин лимонада со льдом и свежей мятой.

Жара растопила темную синеву неба, окрасив его свойственной Кару голубизной. Но деревья и жестяной навес – афдак – сохраняли на веранде прохладу.

Я сняла фартук, привела в порядок волосы и подкрасила губы. Услышав, что подъезжает машина, поправила платье и вышла за дверь. Бокмакери окликал сидевшую на терновом кусте подругу. Я увидела, как полицейский фургон подруливает к моей дорожке. Эти птицы издают очень красивые трели, проникающие прямо в сердце. Я прошла по дорожке, помахать полицейскому рукой. Просто чтобы знал – приехал, куда надо.

Я смотрела, как он выходит. Длинные брюки, хлопчатобумажная рубашка цвета хаки, чуть расстегнутая на шее и груди. Он прикоснулся к кончикам усов и наклонил голову, приветствуя меня.

– Только послушайте этих бокмакери, – сказала я.

– Да. Чудесно.

Мы вместе подошли к веранде. Он сел, пристроил длинные ноги под столом.

– Вкусно пахнет, – сказал он.

– Лимонад? – Я налила ему немного в высокий стакан. От него тоже приятно пахло. Сандаловым деревом и медом. – Вот письма, о которых я говорила. Пойду на кухню.

Он начал читать, а я пошла заниматься жареным ягненком и шоколадным тортом. Торту надо дать остыть, а уже потом присыпать глазурью.

Когда я принесла жареного ягненка с овощами, Канемайер держал письма в руке и смотрел через вельд на красную гору Ройберг. Бокмакери все еще пели свою брачную песню, но теперь она звучала где-то далеко, может быть на большом дереве гуари.

Он вскочил, чтобы помочь мне поставить поднос с ягненком на стол.

– Давайте разрежу, – предложил он.

Я протянула ему нож.

– Я проверю почерк, – сказал он, нарезая баранину, – но, думаю, вы правы – это писали мефру ван Скалквайк и мейуфру Преториус. – Он покачал головой. – Эти белые утки…

– Мои ответы вы тоже прочитали? – спросила я, накладывая ложкой картофель и тыкву ему на тарелку.

– Да. Прочитал.

– Теперь понимаете, почему я чувствую себя причастной к этому. Даже ответственной, – сказала я, раскладывая по тарелкам зеленую фасоль.

Он нахмурился.

– Не предложи я ей уйти, он бы ее не убил, – сказала я.

– Вам не в чем себя винить, миссис ван Хартен.

– Надо было рассказать ей о людях, организациях, которые могли бы ей помочь, как-то ее обезопасить, – сказала я, накладывая ему на тарелку несколько лучших ломтиков баранины. – И была бы она сегодня жива. Как я. Собиралась бы вкусно пообедать.

Она больше никогда не будет обедать… эта мысль меня сильно опечалила.

– Танни Мария, – сказал он, – мы даже не знаем, был ли это ее муж. Возможно, она покончила с собой. Или ее убила Анна. Мы пока этого не знаем. А вам себя винить не в чем.

– Это не самоубийство. Вы же не думаете, что Анна на самом деле…

Я не хотела портить обед и вступать с ним в спор.

– Давайте поедим, – предложила я. – Берите соус.

Еда оказалась превосходной. Баранина темная, снаружи хрустящая, а внутри – нежная. Картофель получился золотисто-коричневым. Тыква – липкой и сладкой. Канемайер даже закрыл глаза, проглотив первый кусочек. За едой мы не разговаривали. Где-то в вельде снова запели бокмакери.

Покончив с едой, он сказал:

– Давно не ел такой леккер баранины. Очень давно.

На кончиках его каштановых усов осталось немного соуса. Он улыбнулся. Снова эта милая белозубая улыбка. Но в глазах была печаль. Он вытер рот салфеткой. Пора было внести ясность, пока еда еще не остыла в его желудке.

– Детектив Канемайер, – сказала я, – вы знаете, что ее убил муж.

– Может быть. А может быть, и нет. Чтобы осудить человека, нужны доказательства.

– Вы читали письма, – сказала я. – Я была в полицейском участке, когда этот… тип пытался застрелить Анну.

– Да, Анна должна подать на него в суд. Но это отдельная история.

– У вас есть сведения, что Мартину мог убить кто-то другой?

– Мы ждем… отчетов.

– Каких отчетов?

Наверное, он имеет в виду отпечатки пальцев Анны и результаты вскрытия.

– Мэм, – сказал он, – миссис ван Хартен. Мы занимаемся этим, так что не беспокойтесь.

– Но, детектив, как же нам не беспокоиться? Этот человек не может остаться безнаказанным. Мы можем помочь вам в расследовании этого дела.

– Мы? – спросил он, взглянув на часы на своем плотном запястье.

– Ну, мы, из «Кляйн-Кару газетт», – уточнила я. – У нас есть журналист-расследователь, есть знакомые в городе. Мы можем найти улики…

– Миссис ван Хартен, – сказал он, вставая. – Спасибо за сведения, которые вы мне предоставили, но расследованием убийства занимается полиция.

– Еще есть торт, – вспомнила я. – Шоколадный торт на пахте. В ромовой глазури.

– Извините. Мне надо ехать.

Бокмакери замолчали. С трассы 62 донесся шум – грузовик ехал в сторону Оудсхурна.

Конечно, я разозлилась на Канемайера. Что за упрямство? Даже грубость. Как он мог уйти, не попробовав торта? Хотя тут я сама виновата. Торт надо было поставить на стол раньше.

Я пошла на кухню и начала покрывать торт глазурью. Если бы он только его увидел. Или понюхал.

– Сама напортачила, – сказала я торту. – Если бы он тебя попробовал, согласился бы на любую мою просьбу. – Я слизнула с пальца каплю рома и шоколадной глазури. – На любую.

Я позвонила в наш офис. Ответила Джесси.

– Канемайер приехал и уехал, – сказала я. – Давайте обе приезжайте ко мне. У меня шоколадный торт так и просит, чтобы его съели.

– Едем, – отозвалась Джесси. – Скажи торту, что мы согласны.

Стояла жара, и мы расположились на веранде. После поездки с Хэтти у Джесси в глазах еще стоял ужас. Маленькие желтые птички клевали насекомых на лужайке, в тени куста герани лежали цыплята.

– Прекрасно выглядите, танни М., – сказала Джесси, глядя на мое кремовое платье с голубыми цветочками и синие туфли на каблуках.

– Что ж ты не предупредила, что у тебя официальное чаепитие, мы бы принарядились, – пошутила Хэтти.

– Ладно тебе, Хэтс, ты всегда выглядишь элегантно, – сказала я.

На ней была приталенная рубашка и длинная белая хлопковая юбка. Джесси щеголяла в черной жилетке без рукавов и шортах. Я разлила по чашкам кофе и чай. Глаза Джесси раскрылись еще шире, когда я отрезала ей кусочек торта, а когда она попробовала – вообще закатились к макушке. Второй кусок она уплетала с закрытыми глазами.

– Дорогая, пожалуйста, еще кусочек, – попросила Хэтти. Она пригладила аккуратные светлые волосы. – Итак! Как прошла встреча с большим детективом?

– Он прочитал письма и согласился, что они связаны с этим делом. Они проведут экспертизу почерка.

Я отрезала ей тонкий кусочек торта, не забыла позаботиться и о себе.

Телефон Джесси пропел: «Зажги во мне огонь».

– Извиняюсь, – сказала она. Выудила телефон из сумки, глянула на него и улыбнулась. – Это просто сообщение. Простите, танни М.

– Короче, у меня с ним не заладилось, – сообщила я. – Не дала ему вовремя торт, и он ничего мне не сказал. Наша помощь ему не нужна. Просит нас не вмешиваться.

Джесси что-то сказала, но ее рот был набит тортом, и я ничего не поняла.

– Она пытается сказать, – перевела Хэтти, еще не притронувшаяся к своему кусочку, – что Канемайер не стал с ней разговаривать, зато с ней поговорил Рехарт.

– Кто такой Рехарт? – спросила я.

– Рехарт Снаймен – ее бывший одноклассник, он работает в полиции. Который, как выяснилось, к ней неравнодушен.

Джесси сморщила носик, глядя на Хэтти.

– Разве не так? – спросила Хэтти. – Я видела, как он на тебя смотрит.

Джесси погладила вытатуированного геккона. Торт поднял ей настроение. Возможно, упоминание о Рехарте тоже.

– Канемайер сказал, что, может, Дирк жену вовсе не убивал, – пояснила я. – Он считает, что это могло быть самоубийство, и еще они подозревают Анну.

– Торт просто нечто, танни, – пробормотала Джесси сквозь крошки. – В глазури бренди?

– Ром, – уточнила я.

– Хэтти рассказала вам о таблетках снотворного?

– Да, – подтвердила я. – Но Мартина писала мне, что собирается от него уйти. Какое же тут самоубийство? – Я взяла ее письмо и прочитала: «Я обдумываю план, который позволит мне уйти. Сразу не получится, надо кое-что подготовить».

– Может, она имела в виду покинуть этот бренный мир, – сказала Хэтти, уплетая торт.

– Моя мама была на смене в больнице, когда привезли тело, и на голове Мартины она видела рану, – сказала Джесси. – Потом приехали люди из МЦРП и отвезли тело в Оудсхурн, для вскрытия.

– Люди из МЦРП? – спросила я.

– Извините, это местный центр регистрации преступлений. Там проводят судмедэкспертизу для всего региона. Хотя кое-что отправляют в лабораторию в Кейптауне. И Рехарт сказал мне – конечно, неофициально, – что МЦРП получила кочергу для снятия отпечатков пальцев.

– Кочергу? – удивилась я. – Муж огрел ее кочергой?

– Ну, если ее ударили по голове, то какое уж тут самоубийство, – сказала Хэтти.

– Могла накачаться наркотиками, упасть и расшибить голову, – предположила Джесси. – Или он мог шмякнуть ее кочергой, это стало последней каплей, и она покончила с собой.

– Не верю, – сказала я, передавая письма Джесси. – Взгляни на них еще раз.

– Детектив их не забрал? – спросила Хэтти.

– Нет. Я дала ему почитать, но, когда он отказался остаться на торт, я чуть расстроилась и сказала ему, что эти письма – собственность нашей газеты, я сделаю копии, а оригиналы привезу ему завтра.

– Он мог просто забрать их, – сказала Джесси. – Как-никак дело об убийстве.

– Прямо не детектив, а джентльмен, – сказала Хэтти.

– Элна ле Гранж сказала, что Мартина работала бухгалтером в супермаркете, – сказала я.

– Да, это правда, – подтвердила Джесси. – Там работает мой двоюродный брат Бути. Он говорит, что Мартина приходила два раза в неделю. По его словам, милая такая женщина. Тихая.

Джесси быстро прочитала письма, которые я ей передала.

– Дирк был свиньей, – подытожила она. – Но Анна тоже могла сорваться с катушек, когда Мартина велела ей больше не приходить.

Она прочитала вслух из письма Анны: «Она сказала, чтобы я к ней домой больше не приходила».

– Господи, – сказала Хэтти. – Вот зачем им ее отпечатки пальцев. Сравнить с отпечатками на кочерге. Но жестокий злодей – это Дирк, а никак не Анна. Он узнал, что жена хочет от него уйти, и убил ее.

Джесси доела торт. Достала ручку с бумагой и стала делать пометки.

– Знаю, нам кажется очевидным, что это дело рук мужа, – сказала она. – Но ведь это надо доказать. Говоря объективно, убийцей мог быть и кто-то другой. – Она глотнула кофе. Писала Джесси совсем не так, как говорила. Будто она – не цветная из маленького городка, а телеведущая центрального канала. – Нам надо установить причину смерти. Выявить подозреваемых и их возможные мотивы. И найти доказательства, чтобы осудить виновного.

– Ты права, – сказала я, отрезая ей еще кусок торта. – Думаю, из письма Анны видно, что это могло быть убийство из-за любви. Мартина запретила ей приходить. И Анна могла здорово взбеситься. Возможно, Мартина хотела уйти не только от мужа, но и от Анны.

– Любовь творит с людьми странные вещи, – сказала Хэтти, глядя на первое письмо. – Мартина писала, что ее устраивает дружба. Возможно, Анна хотела большего.

Я долила Хэтти чаю.

– Кстати, – добавила Джесси, – у Мартины есть сын, живет в Джордже. Может, она хотела вообще уехать из Ледисмита, быть ближе к нему.

Некоторое время мы молчали, пили, ели и были довольны собой: вот, ведем расследование. Термиты собирали траву и веточки, точно так, как мы собирали улики.

Еще я осталась довольна шоколадным тортом. Он был великолепен. Влажный, сытный, сочный – лучше не придумаешь. Можно лелеять мысль о прекрасном шоколадном торте, как лелеют воспоминание из детства, но, когда ешь его, часто возникает легкое разочарование. Только не в этом случае.

Я услышала, как в вельде перекликаются бокмакери. Мне стало не по себе. Анна попросила меня о помощи, и вот мы что-то замышляем против нее, хотя если она в чем-то и виновата, так это в любви.

– Думаю, надо отвезти Анне немного торта, – сказала я. – И послушать, что она скажет.

– Хорошая идея, – согласилась Хэтти. – Анна тебе доверяет.

– Еще можно отвезти кусок Канемайеру, – предложила я. – Вместе с письмами.

– Ты сегодня ранняя пташка, танни Мария, – сказала Хэтти, когда я вошла в офис. – С утра невтерпеж?

Дневная жара еще не установилась, и вентилятор на потолке был выключен.

– Если у кого-то беда, или даже кого-то убили, это не значит, что можно отмахиваться от наших остальных читателей.

Я выложила на стол письма Мартины и Анны и пластиковый контейнер с двумя большими кусками шоколадного торта, взяла стопку конвертов и несколько распечатанных страниц электронной почты. Тут же подъехал скутер Джесси, и я включила чайник. Потом проглядела почту. Важно начать день с правильного письма.

– Привет, Хэтти и танни М., – сказала Джесси. – Какие новости?

Она уставилась на мой пластиковый контейнер. Он был непрозрачный, но у Джесси было шестое чувство, когда дело касалось торта.

– Прости, моя скат, но это для Анны и Канемайера. Отсканируешь мне копии? – Я протянула ей письма. – Оригиналы отдам детективу. – Я потрясла жестянкой с сухариками, чтобы отвлечь ее от торта, но там оказались только крошки. – Кофе?

Мы попили кофе и чай без сухариков, и я выбрала простой коричневый конверт, рядом со штемпелем Риверсдейла остался жирный черный след от большого пальца. Риверсдейл – крупный город, примерно в сотне километров от нас. Ну, не очень крупный, но точно больше Ледисмита.

О своей беде писал парень, подписался Карел. Ему еще предстояло многое узнать, но он явно к этому стремился, и я постаралась сделать все, чтобы ему помочь.

Дорогая танни Мария. Обращаюсь к вам за любовным советом. Рецептами можете себя не утруждать. Я даже яйцо сварить не сумею.

Я познакомился с этой девушкой на фестивале бренди, и она мне очень понравилась. У нее искорки в глазах и шикарная улыбка. Ее зовут Люсия. Мы сидели вместе за деревянным столом, я почти ничего ей не сказал, но предложил свои чипсы, и она немного съела.

Когда она улыбнулась мне, мне показалось, что из груди сейчас выпорхнет стая птиц.

Я хотел что-то сказать, но не смог.

Я автослесарь, у меня под ногтями всегда грязь, сколько бы я их ни оттирал. Люсия чистая, от нее так приятно пахнет. Она маленькая и аккуратная, как мини-машинка. А я больше похож на грузовик.

И чувствую себя полным придурком. Хочу увидеть ее снова, но не знаю, как с ней заговорить.

Что, если я приглашу ее на свидание, а она откажет? Или даже придет, а я все время буду молчать?

Карел

Я достала ручку с бумагой и написала:

Дорогой Карел,

а вдруг она согласится? Пригласите ее на свидание эсэмэской. Сходите в кино.

Не надо чувствовать себя придурком.

Вы думаете, что сварить яйцо – это просто, но это довольно сложное дело. Идеальное яйцо варится ровно три минуты. Проблема в том, что, если сразу опустить его в кипящую воду, скорлупа треснет. А если опускаешь его в холодную, трудно определить, когда начать отсчет времени. Есть три способа справиться с этой проблемой. Мне больше нравится первый.

Прежде чем класть яйцо в кипящую воду, его надо подогреть. Для этого яйцо кладем в мисочку, примерно на четверть наполненную холодной водой, потом потихоньку наливаем горячую воду из чайника. Яйцо согреется, и мы ложкой перекладываем его в кипящую воду.

Или:

добавляем в кипящую воду чайную ложку уксуса, тогда яйцо хорошенько подумает, прежде чем треснуть;

или:

опускаем яйцо в холодную воду и ждем, пока вода закипит.

Заранее приготовьте ложку и рюмку для яйца и ешьте сразу, потому что яйцо продолжает вариться внутри скорлупы. Подавайте с тостами, маслом, солью и перцем.

Многие такому ответу были бы рады. Как варить яйцо – этот вопрос многие стесняются задать. Карел смело признался, что варить яйца не умеет. Молодец, он не пропадет.

Я взяла другой маленький голубой конверт, но зазвонил телефон. Ответила Хэтти.

– Детектив, – прошептала она. Подмигнув, она передала мне трубку. – Спрашивает тебя.

– Мария слушает, – сказала я.

– Анна Преториус арестована, – сразу заявил детектив. – Она отказывается от адвоката. Просит вызвать вас.

– Арестована?

– Можете приехать в участок? – спросил он.

– За то, что ударила вас в челюсть?

– За убийство, миссис ван Хартен.

– Она убила типа, который хотел в нее выстрелить?

Я знала, что туплю, мы же говорили с ним об этом только вчера. Но я не хотела в это верить.

– За убийство Мартины ван Скалквайк.

Да, новости и правда никудышные.

С другой стороны, оба куска торта доберутся до назначения сразу.

Я припарковалась в тени каучукового дерева на автостоянке полицейского участка. На пассажирском сиденье рядом со мной лежали письма для Канемайера и пластиковый контейнер с двумя кусочками шоколадного торта.

Из дверей участка высунулся Пит и по запыленному асфальту пошел мне навстречу.

Боже, как же я не сообразила прихватить кусочек для констебля Пита?

Он улыбнулся мне, когда я вышла из машины, и на его желто-коричневом лице стало еще больше морщин, а миндалевидные глаза сузились. Бесшумно ступая в кожаных сандалиях, он провел меня в участок, через оживленную приемную по коридору к кабинету Канемайера. Тот разговаривал по телефону, и я села его подождать. Пит ушел, и проблема с куском торта разрешилась сама собой.

Детектив кивнул мне, но продолжил разговор. Он выглядел крупным, даже когда сидел. Его письменный стол был из цельного тикового дерева, отполированный до красноватого оттенка, который хорошо сочетался с его каштановыми усами.

– М-м-м… угу… – произнес он, откинувшись на спинку кожаного кресла. За окном его кабинета росли колючие деревья, и тени от ветвей падали на белые стены, на его рубашку и грудь.

Мое кресло тоже было из дерева и кожи. Удобный офис для человека, который проводит здесь много времени. Интересно, какая обстановка у него дома?

На столе стоял вентилятор, и я наклонилась поближе, подставила лицо легкому ветерку. От жары платье прилипло к телу. Среди папок и бумаг на его столе я увидела фотографию в серебряной рамке. Канемайер, моложе, обнимал женщину. Хорошенькую, лицо повернуто к нему, как цветок к солнцу. А он излучал любовь.

– Хорошо. Да. Нет. Пока, – сказал он.

Он положил трубку и откашлялся.

– Миссис ван Хартен, – сказал он.

– Я принесла вам торт, – сказала я. – И кусочек для Анны.

Я подвинула к нему через стол пластиковый контейнер, открыла его, чтобы он увидел два больших куска, завернутых в вощеную бумагу. Он неспешно улыбнулся, обнажив белые зубы, отчего приподнялись уголки его каштановых усов.

– Спасибо, – сказал он.

– Так что же с Анной?

– Против нее возбуждено серьезное дело. – Он провел пальцами по усам. – Ее отпечатки обнаружили на кочерге, которой ударили Мартину ван Скалквайк. На подъездной дорожке нашли свежие следы шин от ее бакки.

– А она что говорит? – спросила я.

– Не хочет с нами разговаривать. И отказывается от адвоката.

– Анна не убивала свою подругу. У нее не было для этого причин.

– Возможно преступление на почве страсти. Рамки с фотографиями разбиты. Включая свадебное фото Мартины и Дирка, – сказал Канемайер, взглянув на свою фотографию. – Ван Скалквайк говорит, что эта женщина была влюблена в его жену. Ваши письма это подтверждают. Вы их принесли?

Я положила письма на его стол, но мне не нравилось, как он хочет ими воспользоваться. Он собирает улики против Анны. Аккуратненько, будто накрывает на стол. Но есть за этим столом я не хотела.

– Из писем следует, что муж Мартины угрожал ее убить, – сказала я. – Он сломал ей руку. Вот кого надо арестовать.

– Но доказательств его вины нет.

– На кочерге нашли отпечатки его пальцев?

– Нет.

– Разве не забавно? – сказала я. – Казалось бы, он же должен пользоваться каминной кочергой в собственном доме?

Я достала кусок торта из пластиковой упаковки и положила на стол. Вощеная бумага слегка надорвалась, открыв маленький темный уголок блестящей глазури. Он посмотрел на шоколадный торт, потом на меня, будто впервые увидел.

– Да, нам это показалось странным, – согласился он. – Там были только отпечатки Анны.

– Похоже, кто-то ударил Мартину кочергой, а потом отпечатки стер.

Канемайер поерзал в кресле, выглянул в окно. По небу гуляло несколько крупных облаков. Раздулись от дождя, который, скорее всего, никогда не прольется.

– Ее убила не только кочерга, – сказал он наконец. – Она приняла – или ей дали – сильное снотворное. А уже потом ударили кочергой по голове. После этого задушили. Вероятно, подушкой. Во рту нашли кусочки волокна от подушки.

– Что?

– Мне жаль, – сказал он.

Самоубийство было равносильно двойному убийству. Сначала убили сердце, потом тело. Но, по его словам, ее убили трижды. Анна такого сделать не могла.

– На преступление на почве страсти не похоже, – сказала я. – Тут явный умысел.

– Знаете, танни Мария, – сказал он, – я и сам так думаю.

– Так зачем арестовывать Анну?

– Надо исходить из улик, которые у нас есть. Она арестована, а не осуждена. Может ходатайствовать об освобождении под залог. Надеюсь, вы сможете ее вразумить. Она готова говорить только с вами. Убедите ее обратиться за юридической помощью. И выдвинуть обвинения против ван Скалквайка.

– А что говорит Дирк ван Скалквайк? Вы его допросили?

– Конечно допросили. Его ответы – это дело полиции. Я говорю вам об истории Анны по одной причине – ей нужна ваша помощь.

– Тогда позвольте мне с ней повидаться. Можно приготовить нам кофе? – попросила я, взяла со стола контейнер и закрыла крышку. – Этот кусок я принесла для нее.

– Я отведу вас к ней.

Канемайер провел меня по темному коридору в заднюю комнату с маленьким окном, столом с эмалированной столешницей и двумя пластиковыми стульями. Стены были желто-белые и потрескавшиеся, как зубы курильщика.

Сотрудница полиции привела Анну. На ней были джинсы и мятая рубашка цвета хаки. Короткие темные волосы нечесаны. Она сердито посмотрела на Канемайера и женщину.

Я открыла контейнер и поставила его на стол. Мы сели, и Анна попыталась улыбнуться, но ее губы были плотно сжаты.

Женщина в форме подалась вперед, глянуть на торт. Готова спорить, что она в жизни не видела такого вкусного шоколадного торта, но ей он не полагался. Даже предложи Анна кусочек мне, я бы отказалась. Было ясно, что ей самой торт нужен до последней крошки. При виде женщины Анна еще плотнее стиснула губы. Они почти исчезли. Надо как-то помочь ей расслабиться, разговором или едой.

– Констебль Вэтбой принесет кофе, – сказал Канемайер, появляясь в дверях.

– Мы можем остаться наедине? – обратилась я к надсмотрщице. – Прошу вас.

Женщина посмотрела себе за спину, будто я обращалась не к ней, а к кому-то сзади.

– Я здесь ради вашей безопасности, – сказала она.

Я посмотрела на Канемайера. Он дернул подбородком, показывая ей, что она может идти. Дверь за ними со щелчком закрылась.

– Как ваши дела? – спросила я.

Анна посмотрела на меня большими карими глазами.

– Ох, танни, – сказала она.

Она поднесла пальцы ко лбу и уронила голову на руки.

Вошел Пит с кофе.

– Данки, констебль Пит.

Когда он ушел, Анна выпрямилась и снова посмотрела на меня. Я добавляла в чашки молоко и сахар.

– Черт возьми, – сказала она, пнув ботинком ножку стола. – Натворила я дел.

Кофе вздрогнул, а тортик качнулся в легком танце. Глазурь таяла. Я передала ей кофе и отхлебнула было из своей чашки, но напиток был еще горячим. Анна потерла руки о бедра.

– Она умерла. Умерла. По моей вине, – сказала она.

Это что? Признание?

– Ох, Анна, – сказала я и замолчала.

Если захочет говорить, я ее выслушаю.

– Я пришла слишком поздно, – сказала она.

Она провела рукой по волосам, взъерошив их еще больше.

– Я знала, что этот ублюдок ее убьет. Я могла бы ему помешать. Но она просила меня не приходить, вот я и не приходила. Дура, не надо было ее слушать. Во вторник я кормила своих уток, и вдруг меня словно ударили в живот. Я помчалась к ней домой. – Она перевела взгляд на стену. – Но было уже поздно…

Она смотрела на потрескавшуюся краску, но видела что-то совсем другое.

– Съешьте торт, – предложила я.

Но она торт не тронула. Отхлебнула кофе.

– А кочерга, – сказала я. – На ней отпечатки ваших пальцев.

– Когда я нашла Тини мертвой, я просто взбеленилась, – сказала она. – Обозлилась на него. На Тини. На себя. На эту их чертову свадебную фотографию. Она стояла на столе и пялилась на меня, и врала мне, как и всякий раз, когда я к ней приходила. Знаю, это глупо, но я совсем ошалела, схватила кочергу и шваркнула по этой свадебной фотографии, и она полетела через всю комнату.

Я отпила кофе.

– Вы ударили Мартину? – спросила я.

Ее глаза расширились.

– Танни Мария, я ее любила.

Я продолжала смотреть на нее.

– Нет, – сказала она. – Я бы никогда не причинила ей боль. Никогда. Но Дирк… – Она сделала большой глоток кофе. – Он за это заплатит.

Я освободила торт от вощеной бумаги, пододвинула к ней, и она принялась за него. Теперь она точно придет в себя. Она кивнула мне с набитым ртом и подняла вверх два больших пальца.

– Вы подали на него в суд за то, что он устроил в полицейском участке? – спросила я, когда она расправилась с тортом.

Она слизнула глазурь с пальцев и покачала головой.

– Это касается только нас с ним.

– Анна, вам нужен адвокат. У вас есть номера телефонов из моего письма. Позвоните в юридическую помощь. Подайте ходатайство об освобождении под залог. – Я достала из кармана листок. – Вот.

Она рассмеялась, но смех был невеселый.

– Танни Мария, – сказала она, – думаете, я боюсь тюрьмы? – Она взяла листок бумаги, но не взглянула на него. – Думаете, я боюсь умереть? Вы когда-нибудь любили? Я имею в виду, по-настоящему?

Я вдруг пожалела, что не принесла еще кусок торта для себя. Свою порцию – немалую – она съела целиком.

– Нет, – сказала я, глядя в свою чашку.

Хенк Канемайер подошел к двери – забрать меня и мой пустой контейнер. На нижней губе у него была шоколадная глазурь.

– Она будет ходатайствовать, чтобы ее отпустили под залог? – спросил он, когда мы шли по коридору.

– Я дала ей телефоны юридической помощи, – ответила я. – Думаю, она ее не убивала.

– Ваш торт, – сказал он, – очень вкусный.

В его кабинете я увидела, что он поделился своим куском с Питом. Тот изучал крошки на своей тарелке, пытаясь понять, как сделан такой идеальный шоколадный торт. На столе зазвонил телефон, Канемайер остановился и взял трубку. Меня он жестом попросил минутку подождать. Но я быстро вышла. Хотелось вернуться домой как можно скорее. На кухне оставалась еще половина торта.

На следующее утро я проснулась с легким расстройством желудка, поэтому пожевала таблетки от изжоги.

На кухонном столе лежал последний кусочек шоколадного торта на пахте. Остальное я съела накануне вечером, стараясь не думать о словах Анны про любовь. Я сварила кофе и вышла на веранду, посмотреть, как занимается новый день. В Кару он приходит неожиданно. Кажется, минуту назад свет был мягким и полным ночных теней, а потом р-раз – и все вокруг залито солнцем. Не успеешь допить чашку кофе, а Ройберг уже сменил цвет с красного на оранжевый и охряно-желтый.

Птицы и насекомые кричали и летали вокруг: дронго лакомились пурпурными ягодами на деревьях гуари в вельде, бокмакери прыгали по ветвям терновника.

Все пять моих курочек вышли поздороваться, их бородки и гребешки тряслись, а рыже-коричневые перышки подрагивали, когда они бежали ко мне. Я сунула руку в ведерко с измельченной кукурузой, которое держала на веранде, и бросила им горсть.

Выпив кофе, я оглядела небо в поисках дождевых облаков, но их не было. Я вышла босиком, надела лишь тонкое голубое хлопковое платье, но мне уже было жарко.

Я собрала свежую упаковку сухариков из мюсли для нашей редакции. Посмотрела на торт на столе. Остался последний кусок; возможно, это был лучший из моих шоколадных тортов. На мне лежала большая ответственность.

Съесть последний кусок сама я не могла. Не только из-за расстройства желудка. Желудок придет в норму. Не первый раз. Но этому куску надо найти достойное применение.

– Интересно, как ты можешь помочь в этом деле, – обратилась я к торту. – Вчера в полицейском участке другие кусочки хорошо поработали. Бедная Анна, надеюсь, ее скоро отпустят. Кормят в тюрьме наверняка ужасно. – Я села за стол. – Но кто-то должен это съесть.

После таблеток в желудке у меня чуть полегчало, и я поднялась сварить себе яйцо. Только одно. Я съела его за кухонным столом с хлебом и абрикосовым джемом.

– Думаю, на тюремные харчи надо посадить мужа, Дирка, – сказала я своему яйцу, срезая верхушку чайной ложкой. – Что, если пойти и поговорить с ним?

Закончив, я сказала оставшемуся куску торта:

– Но надо подготовиться. Идти к убийце неподготовленной нельзя.

Я убрала за собой и сделала два больших сэндвича из баранины с деревенским хлебом. Один для Дирка, другой для себя. С горчицей, огурчиками и листьями салата. Каждый я разрезала надвое и положила в пластиковый контейнер. Кусочек торта блестел шоколадно-ромовой глазурью. Я завернула его в вощеную бумагу и тоже убрала в контейнер.

Пластиковый контейнер и жестянку с сухариками я взяла с собой в редакцию. Машину припарковала в тени джакаранды. Когда вошла в офис, зазвонил телефон, и Хэтти, взяв трубку, приветственно махнула мне рукой. Джесси не было.

– Харриет Кристи, – сказала Хэтти. – Да, мистер Мариус… Конечно, мистер Мар…

На моем столе лежал плотный кремовый конверт с моим именем и адресом, выведенными красивым почерком. Почтовый штемпель гласил «Барридейл».

– Делаем, что можем, мистер Мариус, – сказала Хэтти.

Мистер Мариус – наш спонсор. Недвижимость. Хэтти скорчила мне рожицу и показала пальцем на свой язык, мол, ее от него тошнит. Не хотела бы я поменяться с ней местами. Я отключилась от нее и стала читать адресованное мне письмо:

Танни Мария, мне нравится ваш стиль. Вы дама не робкого десятка.

Я дизайнер интерьеров, доработав до пенсии – как бы – перебрался из Кейптауна в один из этих милых городков Кару. В основном тут божественно, но иногда мысли у здешних такие примитивные, что хочется рвать на себе волосы и молить о пощаде. Но не будем отвлекаться. В конце месяца у моего друга день рождения, и я хочу приготовить ему что-нибудь особенное. Для такого случая я купил набор бледно-бирюзовой керамической посуды; изысканная, ручная работа. Он еще растет и любит мясо и углеводы, но, по-моему, для такого случая и на таких тарелках требуется нечто большее чем просто жрачка. Есть идеи? Что-нибудь подходящее к этим тарелкам по вкусу и цвету. Что-нибудь особенное и пикантное, как и он сам. Что-нибудь с шариками.

Марко

Я закрыла глаза и представила себе эти чудесные бирюзово-голубые тарелки. На них я увидела фрикадельки, таматисмур[20] и желтую милипап[21]. Да, острые фрикадельки с соусом из мелконарезанных помидоров и полента будут прекрасно смотреться на этой голубой тарелке. И, может быть, на гарнир добавить большие куски ярких запеченных овощей, таких как свекла, тыква и желтый перец. И фета. Пальчики оближешь…

– Эй, танни М. – Голос Джесси вмиг уничтожил картинку. – О ком мечтаете?

– Джесси, – сказала я. – Напугала меня. Я думала о фрикадельках.

– Как вчера прошла встреча в тюрьме? – спросила Хэтти, кладя трубку.

– Им понравился ваш торт? – спросила Джесси.

– О да, – сказала я, вставая и наполняя чайник. – Кофе и чай?

– Да, – сказала Джесси.

– Если не сложно, – сказала Хэтти.

– Я так понимаю, торта больше нет? – спросила Джесси, глядя на пластиковый контейнер на моем столе.

– Кусок остался, – сказала я. – Но у меня на него есть планы. А тебе я принесла сухарики из мюсли.

Я рассказала им о своих встречах с Канемайером и Анной.

– Действительно, похоже, что кто-то стер свои отпечатки, прежде чем Анна взяла кочергу, – сказала Джесси, беря кофе и сухарик.

– Но Дирку-то зачем вытирать свою кочергу? Ясно, что на ней должны быть его отпечатки, – сказала Хэтти, принимая чай и игнорируя сухарики.

– Да, но он же придурок, – возразила Джесси. – Поэтому мог взять и стереть.

– Думаю, надо с ним поговорить, – предложила я.

– Захочет ли он с нами разговаривать? – спросила Хэтти. – Как я понимаю, тип не самый дружелюбный.

– У меня есть кусок шоколадного торта, – сказала я. – И сэндвич с бараниной. С горчицей и корнишонами. Вдруг он разговорится?

– Не думаю, что этого ублюдка стоит угощать тортом и бараниной, – возразила Джесси. – Коленом по яйцам – вот лучшее для него угощение.

– Между прочим, у него есть пистолет, – сказала Хэтти. – Но я согласна, на еду он клюнет скорее, чем на пару журналисток.

– Хорошо, – сказала Джесси. – Вы подкатите к нему с едой, а я буду ждать снаружи. Если закричите, прибегу с коленкой наготове. И перцовым баллончиком.

Во времена моей совместной жизни с мужем Джесси мне бы не помешала. Я дала ей еще один сухарик.

– Дирк остановился в пансионате «Дварсрифив», – сообщила Джесси. – Я видела там его машину на улице и поговорила с танни Сари, она там уборщицей работает. Он забронировал номер на пару дней.

– Зачем он съехал из дома? – спросила я.

– Это же место преступления! Туда приехала команда криминалистов из Оудсхурна, все обклеили этой желтой лентой.

– Господи, Джесс. Откуда ты все это знаешь? – спросила Хэтти. – Встречаешься с Рехартом? И он тебе все рассказывает?

– Не совсем, – ответила Джесси, накручивая на палец конский хвост. – Но иногда мы видимся, и я ненароком подслушала, как он разговаривал по телефону, а потом случайно проезжала мимо фермы ван Скалквайков. Когда увидела машины уголовной полиции, сразу смылась.

Хэтти покачала головой.

– Думаю, нам надо самим съездить на место преступления, – сказала Джесси. – Чем быстрее, тем лучше. Пока Дирк не вернулся домой. Сегодня там закончат осмотр и снимут охрану.

– Боже, Джесс, не хочу, чтобы ты вляпалась в историю, – сказала Хэтти.

– Пока что вляпалась Анна, на нее вешают убийство, а она никого не убивала. Надо ей помочь.

– Мы не можем нарушать закон, – сказала Хэтти.

– Вы не можете, – сказала Джесси. – Вы босс. А я журналист-расследователь, от меня ждут, что я буду нарушать закон.

– Может, чуть-чуть растянем ленту, которая огораживает место преступления? – предложила я. – Так, чтобы она не порвалась.

Харриет вздохнула и сказала:

– Девочки, девочки, прошу вас, только без глупостей.

Джесси подмигнула мне. Мы обе посмотрели на Хэтти широко раскрытыми невинными глазами. Джесси допила кофе. Ее рука коснулась перцового баллончика на поясе.

– Едем, – позвала она. – Готова спорить, Дирк проголодался.

Пансионат «Дварсрифив» находился от них всего в двух кварталах, но летнее солнце запросто может поджарить тебя на тротуаре, поэтому мы поехали в моем бакки. Вокруг пансионата было много машин, и мне пришлось припарковаться чуть дальше по дороге. Мы медленно пошли к зданию, стараясь держаться в скудной тени терновых деревьев. Это был приземистый квадратный дом, какие строили в семидесятые годы, бледно-коричневый и ничем не примечательный. Никакого сравнения с оригинальными викторианскими домами в Ледисмите. Но перед домом – красивая лужайка, обсаженная розами, в тени ивы – скамейка.

– Вон «тойота» Дирка, – сказала Джесси, указывая на большую белую машину.

Возле гостевого дома стоял также фургон «хилукс», какая-то семья выгружала из него рюкзаки.

– Не похожи на туристов, – сказала я.

Хорошо одеты, не из тех, кто будет топать по грязи. На борту их фургона красовались рисунок и какая-то надпись.

– Адвентисты седьмого дня, – объяснила Джесси. – Я писала про них статью… – Она смотрела в сторону дороги. – Это не Анна?

Да, это была она. Выпрыгнув из своего внедорожника, она пошла прямо к пансионату. Она была дальше нас, но двигалась быстро, опустив голову и нахмурив брови.

– Наверное, выпустили под залог, – предположила я.

– И она тоже собралась навестить Дирка, – сказала Джесси.

– Держу пари, она пришла без торта, – сказала я. – Анна! – позвала я и махнула ей рукой.

Та не подняла головы. Мы прибавили шаг.

– Анна!

Она увидела нас, но, похоже, не обрадовалась этому. Джесси побежала вперед и встала у входа в ворота, преграждая ей путь. Но Анна не стала сбавлять скорость и явно собралась врезаться в Джесси.

– Анна. Подождите!

Я не побежала, потому что в пользу бега не верю, но пошла очень быстро, у меня даже перехватило дыхание, и окрик вышел какой-то неровный. Анна остановилась и сверкнула на меня глазами. На ней были фермерские ботинки, джинсы и мужская белая рубашка.

Я вытерла пот со лба, подождала, когда вернется голос, и спросила:

– Что вы здесь делаете?

– Танни Мария, – сказала она, – дайте пройти.

Она оттолкнула Джесси в сторону, будто та была легкой, как суфле, и понеслась по бетонной дорожке к входной двери. Мужчина с большой бородой отпрыгнул с ее пути прямо на цветочную клумбу. Прежде чем войти внутрь, она положила руку на выпуклость под рубашкой сзади. Это был пистолет, засунутый за пояс джинсов.

Джесси вытащила свой перцовый баллончик.

– Это пистолету не конкурент, – сказала я.

– Знаю, – ответила она, – но у Дирка тоже есть пистолет, вдруг ей понадобится помощь.

– Джесси, не вздумай, – сказала я, но она метнулась по дорожке и забежала в здание.

Я поплелась за ней, вооруженная только пластиковой посудой. Прошла по темному ковру в крапинку и добралась до приемной, там стояло несколько бежевых диванов, а за столом сидела молодая рыжеволосая девушка. Ни Анны, ни Джесси не было видно.

– Звоните в полицию. Сейчас же, – велела я. – И в скорую.

Девушка просто смотрела на меня, разинув рот. Я схватила телефон с ее стола и набрала номер.

– Ма… – пролепетала девушка.

Она подцепила пальцами прядь волос и принялась ее накручивать. Трубку снял полицейский и хотел было задать мне двадцать вопросов, но я уговорила его переправить меня к детективу Канемайеру.

– Анна только что приехала в пансион «Дварсрифив», где остановился Дирк, – объяснила я детективу. – У нее пистолет.

– Еду, – сказал он.

– Может понадобиться скорая, – сказала я, прежде чем он повесил трубку. – В каком номере Дирк ван Скалквайк? – спросила я девушку.

– Ма-а-а… – только и выдавила из себя она, выпучив глаза.

Я услышала шум и увидела открытую дверь, ведущую во внутренний двор. Из маленького кабинета вразвалку выплыла женщина в цветастом платье и платке, прикрывающим бигуди.

– Что такое?.. – обратилась она к дочери.

Но я уже была во дворике. Ряд гостевых комнат выходил на площадку с бассейном, столом и стульями, большим зонтом и несколькими шезлонгами. Дети и подростки плавали и лежали вокруг бассейна. Джесси уговаривала их перейти в вестибюль, но они и не думали ее слушать.

– Срочная эвакуация, – крикнула Джесси. – Живо марш отсюда!

Девочка в шезлонге перевернулась на бок.

– Я пришла первая, – объявила она.

Маленький мальчик с разбега прыгнул в бассейн и всех обрызгал. Не очень вежливо с его стороны, но холодные капли на лице и руках меня только обрадовали.

Анна шла вдоль номеров, заглядывая в каждый. Пистолет держала за спиной. Конечно, эти подростки – маленькие негодяи, но попасть под случайную пулю в перестрелке? Этого они не заслуживали. Я скинула обувь, встала на первую ступеньку бассейна и открыла свой пластиковый контейнер. Развернула торт и выставила его на обозрение. Тут дети сразу проявили любопытство.

– Это торт, – объявила я. – Если быстро уберетесь в вестибюль, получите по кусочку. Оставайтесь там, пока я вас не позову.

Дети подскочили и умчались, только их и видели. Я услышала, как рыжая и ее мама кричат на них, мол, весь ковер забрызгали. Нехорошо было врать им насчет еды. Но у меня был план, так что вранье можно считать относительным.

– Назад, – пригрозила Джесси парочке, что выглянула из номера, махнув в их сторону перцовым баллончиком. Посмотрев на Джесси и Анну, они быстро скрылись в номере.

Закрытыми оставались две двери.

– Остановитесь, Анна, – окликнула я. – Давайте посидим и поговорим. У меня есть сэндвич с бараниной и торт. – Я прижала пластиковый контейнер к сердцу. – Прошу вас.

Но она была сущая львица, караулившая собственный обед. Джесси подбиралась к ней все ближе.

– Отвали, – сказала Анна.

Она повернула ручку предпоследней двери и приоткрыла ее. Я закрыла контейнер и на пару шагов отступила. Кажется, быть беде. Джесси взяла Анну за плечо, но та ее ударила, и Джесси, отлетев назад, потеряла равновесие и свалилась в бассейн, еще раз как следует обдав нас прохладной водой.

Анна толкнула дверь ногой, выставив перед собой пистолет. Номер был пуст.

Потом я услышала, как в туалете спускают воду, и звук стал громче, когда оттуда открылась дверь. Но появился не Дирк, а женщина в длинном платье.

– Футсек, брысь отсюда! – крикнула Анна, выгоняя женщину из номера.

Та вскрикнула и убежала в вестибюль.

До меня донеслось бульканье и плеск…

Господи, Джесси! Она же не умеет плавать!

Я прыгнула в бассейн, ухватила ее за подбородок и подняла его над водой. Она глотнула воздух. Я оттащила ее в другой угол бассейна, где было помельче, и она, отфыркиваясь, села на ступеньку.

Анна барабанила в дверь последнего номера. Та была заперта. Занавески на окнах задернуты. Она отступила на пару шагов, держа пистолет наготове. Кажется, занавески чуть дернулись, но мне в глаза попала вода, и сказать точно я не могла.

Анна с разбега пнула дверь большим ботинком. Замок с хрустом поддался, выпал, и Анна влетела внутрь.

И тут раздались выстрелы. Громкие. Очень громкие.

Потом повисла тишина. Гробовая тишина.

Ее нарушил вой сирен. Он приближался. Приехали, наконец. Только все уже было кончено. Дирк, пошатываясь, вышел из номера, лицо и бакенбарды в крови, предплечья тоже. Из рук сочилась и стекала с кончиков пальцев кровь. Спотыкаясь, походкой незрячего он шел к бассейну.

Надо было крикнуть, чтобы остановить его. Но я не крикнула.

Он упал в воду. Надо было прыгнуть за ним и попытаться спасти его. Но я не прыгнула.

Мы с Джесси бросились в комнату. На полу, распростершись, лежала Анна. Джинсы потемнели, а белая рубашка сверкала помидорными пятнами.

– Боже, – выдохнула я. – Анна…

Я хотела подойти к ней, но чьи-то большие руки оттащили меня в сторону. Кругом возникли люди в форме. Потом я сидела. Кажется, на стуле, снаружи. Анна. Может быть, она теперь там, где хотела быть? Вместе со своей подругой. Воссоединившись с Мартиной?

Повсюду толпились люди.

А мне было так одиноко.

– Они все ушли, танни? Мама сказала, что это были петарды, а папа говорит – стреляли.

Я не знаю, сколько я просидела, погруженная в свои мысли, и вот детский голосок вернул меня к реальности. Мое синее платье высохло и прилипло к коже.

– А потом я увидел окровавленных людей, – продолжал он, – значит, папа, наверное, был прав. От петард такого не бывает, правда же, тетя? Мама говорит, что они опасны. Приехали полицейские, танни, некоторые и сейчас здесь.

Он смотрел на меня большими глазами, выставив руки перед собой. Худой паренек в плавках, с торчащими ребрами. Полицейский обматывал номер желтой лентой. На ленте крупными синими буквами было написано «ПОЛИЦИЯ». Другой полицейский что-то фотографировал.

– Они умерли, танни? Умерли?

– Не знаю, – ответила я.

– Мы с сестрой ушли в вестибюль, как вы сказали. Спрятались за диваном.

Оказывается, я прижимала к груди пластиковый контейнер. Ослабив хватку, я положила его на колени. Мальчик не сводил глаз с торта.

– Я испугался, танни. Мы все испугались. Но все уже кончилось, да?

– Да, – согласилась я, – все кончилось.

Взрослые и кое-кто из детей возвращались в свои номера, но несколько детей оставались в вестибюле, выглядывая оттуда через дверной проем. Явно напуганы, их надо как-то отвлечь, чтобы оправились от шока.

– Торт, – объявила я, вставая и поправляя платье.

Мальчик побежал в вестибюль впереди меня с радостными воплями:

– Это танни с тортом. Она говорит, что все кончилось. Она даст нам торт.

Я села на бежевый диван, и меня с моим контейнером окружили дети. Диваны были из искусственной кожи, липкие, от них пахло пластиком. Тут же полицейская беседовала с мамой в бигуди.

– Дети, – сказала я, – я обещала угостить вас тортом. Сейчас получите.

– Мы испугались, танни, – сообщила малышка. – Такой грохот. И кровь. Мы видели.

– Как томатный соус, – добавил мальчик постарше. – Везде. Все заляпано.

Он кивнул на рыжеволосую, она чистила ковер в крапинку.

– Я хотела вас побыстрее защитить, – сказала я, – и объяснять было некогда. У меня есть только один кусок торта.

Лица детей поникли, как тесто для торта, если открыть духовку слишком рано.

Малышка заплакала:

– Я хочу есть.

– Но этот кусок – большой, так что хватит всем, – успокоила их я, открывая контейнер. – А потом я пойду домой, испеку новый торт и принесу всем вам по большому куску.

Настроение у них заметно улучшилось. Малышка перестала плакать и протянула руки за своей порцией.

– И сэндвичи можете взять, – разрешила я, хотя и сама здорово проголодалась. – Только нужен нож…

Тут появилась какая-то бледная дама, но вместо того, чтобы дать мне нож, заявила:

– Подождите. Чем это вы собираетесь кормить детей?

Пришлось объяснить. И добавить, что я обещала испечь новый торт и угостить всех, но женщина стояла и молчала. Может, сама хотела отведать торта? Неужели такая жадная, ведь ясно, что торт надо отдать детям. Тут подошла Джесси и дала мне швейцарский армейский нож со своего пояса, открыла для меня лезвие. Вот человек полезный, это я понимаю.

– Я дала показания полиции, – сообщила Джесси. – Они хотели допросить и вас, но вы были не в настроении разговаривать. Я сказала Канемайеру, что заглянете к ним в участок позже.

– Канемайер был здесь? – спросила я, нарезая торт на симпатичные кусочки.

Джесси кивнула и сказала:

– Не помните?

– А этот торт, – спросила дама. – Он на масле и яйцах?

– Да, – заверила я, – яйца от моих лучших кур. И с пахтой.

Возможно, она хотела узнать рецепт. Но не успела я им поделиться, как она оттащила от меня малышку и худого паренька и подняла руку – стоп.

– Извините, мы не едим мясо и молочные продукты, – сказала она.

Мой рот и рот малышки открылись одновременно. Девочка откинула голову и заплакала. У мальчика задрожала нижняя губа. Я и сама едва не расплакалась. Что за день!

Ковер под моими ногами затрясло, кажется, стены зашатались. Начинается землетрясение?

– Танни Мария, – услышала я голос Джесси. – Все в порядке?

Джесси взяла у меня пластиковый контейнер, потому что руки меня не слушались. Потом она села на диван, будто никакого землетрясения не было. Мамы пытались утащить своих плачущих детей, но те изо всех сил упирались.

– Все не так страшно, – сказала Джесси, похлопав меня по плечу. – Я позвонила маме в больницу. Оба живы. Поверхностные раны, потеря крови, но важные органы не затронуты. У Анны пуля сломала кость в ноге. Обе ноги повреждены, но она поправится. Этот козел Дирк тоже придет в норму, хотя его рукам здорово досталось. Удивительно, как они не убили друг друга.

Матери позвали отцов, и те утащили детей прочь. На диване остались только Джесси, контейнер и я.

– У вас шок, танни? – спросила Джесси. Комната уже не качалась, но немного колыхалась.

– Думаю, сейчас важнее подкрепиться нам, чем Дирку и этим детям, – сказала Джесси, глядя на еду на своих коленях.

Она подняла брови, передала мне сэндвич, второй взяла себе. Они выглядели вполне свежими, даже после такого тяжелого дня.

– М-м-м, – сказала она, закрыв глаза и впившись зубами в хлеб.

Мне уже полегчало. Руки крепче держали сэндвич. Земля под ногами уже не плыла. Ох, вкуснятина. Огурчик, горчица и баранина.

– Эти люди – адвентисты седьмого дня, – сказала Джесси, проглотив изрядный кусок. – Они верят, что наступает конец света. В очередной раз. За эти годы у них было несколько ложных тревог, но сейчас они думают, что это уже точно. Съехались сюда отовсюду, потому что Кляйн-Свартберг считается хорошим местом для вознесения. На Дварсрифиве есть место, где скалы похожи на Иисуса.

Конец света. Похоже на то – женщина отказалась от моей еды, а под ногами задрожала земля. Если не смогу есть мясо или молочные продукты, это вполне потянет на конец света.

– Возьмите кусочек торта, – предложила Джесси, когда мы доели сэндвичи. – Я тут подумала… Раз Дирк и Анна в больнице, самое время посетить место преступления.

Сахар и немного рома успокоили мои нервы, а от шоколада прояснилось в голове.

– Какие планы на вечер? – спросила она.

– Собираюсь прогуляться в твоем обществе, – ответила я, и она подмигнула мне в ответ.

По дороге домой я зашла в полицейский участок и дала показания молодой женщине, ответственной за отчетность. Мой рассказ, кажется, поверг ее в скуку. Возможно, все это она уже слышала. Ни Рехарта, ни Пита, ни Канемайера не было видно. Канемайер, по ее словам, уехал в больницу. Она писала медленно, а кондиционер гудел и дребезжал. Казалось, только на то, чтобы записать мое имя и адрес, ей потребовалась целая вечность, поэтому вдаваться в подробности я не стала.

– Свяжемся с вами, если возникнут вопросы, – сказала она, когда я подписала протокол.

Домой под вечер я вернулась уставшей. Села на крылечко с печеньем и чашкой чая. Посмотрела на небо, зевнула. Но ложиться не стала.

– В дневной сон я не верю, – сказала я своему чаю. – С толку сбивает, а пользы никакой. Проснешься и не знаешь, завтракать, обедать или ужинать. – Я окунула в чай сухарик с мюсли. – А вот сухарик съесть можно. В любое время суток.

На севере собирались облака. Красивые, пушистые – может, пойдет дождь? Веяло прохладой, листья на лимонном дереве шевелились.

Здесь, в Кляйн-Кару, небо такое огромное. Обычно голубое, и ничего на нем нет, но сейчас оно устроило настоящее зрелище. Я сидела и наблюдала за движением облаков. Специально отогнала все мысли, но потом они стали появляться против моей воли. Облачные мысли. В облаках на небе мне стали видеться фигуры. Утка. Женщина. Мартина; вот она рассеялась. А вот Анна и Дирк, они раздуваются, две плотные тучи. А вот длинная кочерга, будто вспарывает небо.

Если Анна шваркнула Мартину кочергой, зачем ей было перед этим стирать с нее отпечатки пальцев? Но если кочергу все-таки вытерли, значит, убийца был без перчаток. А ведь на кочерге могли быть и другие отпечатки. Выходит, убийца заодно стер и их?

Я закрыла глаза, дав мозгу возможность подумать.

Когда я снова их открыла, мой чай остыл, а облака словно опустились ниже, стали большими и чернильно-синими. Все растения и деревья смотрели вверх, надеясь на дождь. Но ничего не ожидая. Растительность Кару всегда отличалась терпением. Иногда влагу приходится ждать месяцами. Но растения не уходят в себя, не увядают и не умирают. Они просто впитывают скромные запасы жидкости, какие у них есть, и продолжают ждать.

Лично я так вряд ли смогла бы.

Я пожарила бекон и сделала тосты из фермерского хлеба, потом приготовила бутерброды с беконом и мармеладом. Положила их в контейнер – съедим с Джесси вечером. Сделала еще один бутерброд и съела его прямо на крыльце, глядя на сочные облака: снизу они порозовели, а вскоре вообще налились кроваво-красным оттенком. Потом посерели, приблизились, увеличились и загустели. Вроде бы надо радоваться, будет дождь, но уж больно черными они были, больно тяжелыми, и в их очертаниях мне виделись лица злодеев с низкими лбами и темными бородами. Мой муж, Фэни, давно отправился к праотцам, но иногда мне казалось, что он снова здесь, возвращается, как неприятный привкус во рту. Вдруг я увидела выражение его лица – перед тем, как он меня ударил. Лоб покрылся испариной, сердце застучало. Мне словно снился кошмарный сон, но я и не думала спать.

Наконец, раздался звук скутера – это приехала Джесси. Я прополоскала рот, умылась и надела свои фельтскуны цвета хаки.

Джесси вошла в кухню с двумя шлемами и небольшим рюкзаком. Джинсы, черные ботинки и куртка, а также привычный пояс с кармашками, набитыми всякой всячиной.

– В доме Дирка точно никого нет? – спросила я.

– Скоро узнаем.

– Но полиция уже разобралась с местом преступления?

– Да, они все сфотографировали, сняли отпечатки и все такое. А ленту, ограждающую место преступления, они на некоторое время оставляют. Так, на всякий случай.

– Точно? Нам только не хватает помешать расследованию.

– Никому мы не помешаем, – возразила Джесси. – Наоборот, постараемся помочь. Чем больше мозгов, тем лучше.

– Может, мне переодеться? – спросила я, глядя на ее черный наряд и на свое платье.

– Да, лучше брюки. И что-нибудь темное. Поедем на скутере, – пояснила она, – а потом спрячем его в кустах.

– Я – на скутере? Я даже на велосипеде ездить не умею.

– Рулить-то буду я. Вам надо просто сидеть.

– Это не опасно?

– Все будет хорошо. Ветровка есть?

И вот я сижу на красном скутере у Джесси за спиной. Переоделась: коричневые фельтскуны, темно-синие брюки и темно-зеленая куртка. Напялила шлем Джесси, за спиной – ее рюкзак. Облака висели прямо у нас над головами. Темные, тяжелые, кажется, небо их еле держит.

– Держитесь крепче, – сказала Джесси. – Но расслабьтесь. Если скутер на повороте наклоняется, наклоняйтесь туда же.

Я глубоко вздохнула, она включила зажигание – и мы помчались.

Я чувствовала все шероховатости дороги. Бум-бум-бум. Как биение моего сердца. Когда мы поворачивали за угол, мне показалось, что сейчас скутер упадет. Но нет. Только ветер обдувал щеки. Гудение скутера я чувствовала всем телом. Ощущение опасности было, но как-то без страха. С Фэни я всегда была очень осторожна, старалась избегать опасностей, в итоге стала бояться собственной тени.

Мы поднялись по склону к Тауэркопу, и я увидела огни Ледисмита, а наверху, на Эландсберге, сигнальный огонь Ом Стэн се Лихи. Ом Стэнли де Вит построил этот маячок на вершине горы лет пятьдесят назад. Этот свет работает от велосипедного динамо, заряжается от падающей из ручья воды. Если вода не падает, свет гаснет – значит, запасы воды на исходе. Триста с лишним раз он поднимался на эту гору в своих фельтскунах, чтобы проверить этот маяк. Ом Стэн умер пару лет назад, а его фонарь так и работает, освещает темноту.

Он придал мне смелости. Потом сверкнула молния и осветила Лангеберг, горы на юге, вдали.

На дорогу выскочила зайчиха, Джесси вильнула, но мы не упали. Она сбавила скорость, но зайчиха все равно металась перед нами туда и сюда.

Джесси остановила мотоцикл и выключила двигатель. Однако зайчиха все равно скакала по дороге и убегать не собиралась.

– Глупая зверюшка, – сказала Джесси.

– Почему глупая? – возразила я. – Просто испугалась.

– Испугалась своей тени, – уточнила она.

Когда зайчиха отбегала к краю дороги, на нее от света скутера прыгала ее собственная громадная тень и гнала обратно на дорогу. Но на дороге тоже было опасно, ведь здесь мы, вот зайчиха и металась взад-вперед.

– Выключи фары, – сказала я.

В темноте зайчиха тут же умчалась в кусты.

Желтая луна с пухлыми щечками пробилась сквозь просвет в облаках и осветила нам дорогу, мы выключили фары и поехали по грунтовой дороге в сторону горы.

Джесси остановилась у ворот с табличкой: «Ван Скалквайк. Сутватер».

– Дальше идем пешком. Все в порядке, танни М.? – спросила Джесси, когда я слезла со скутера.

Я сняла шлем и улыбнулась.

– О да, это было круто!

Она взяла у меня рюкзак, потом затолкнула скутер в заросли спекбума[22] у дороги. Мы прошли через ворота и дальше по грунтовой дороге, прямо к ферме.

Чуть ниже был темный фермерский дом, но на веранде горел свет, а в прогалине стоял небольшой домик с желтыми окнами, внутри явно горели свечи.

– Там живут фермер с женой, – пояснила Джесси.

Мы шли к главному дому, ближе к долине. Луна снова скрылась за облаками, но сквозь них пробивались лучи света, освещая каменистую дорогу. Среди темных силуэтов алоэ возникла пара блестящих глаз.

– Привет! – сказала я.

– Это просто шакал, – объяснила Джесси.

Когда мы подошли ближе, шакал убежал, волоча за собой пушистый хвост. Мы остановились в черной тени гигантского эвкалипта за домом.

– Ш-ш-ш, – сказала Джесси.

Я затаила дыхание. Что за звук? Шаги. Кто-то идет в нашу сторону.

Я зацепилась за корень, споткнулась и сломала веточку.

Шаги замерли.

– Эй! – крикнул мужчина.

Шаги приближались. Я обхватила ствол дерева. Большой и морщинистый. Сверкнула молния. В кустах зашуршало, и шакал умчался в вельд.

– Ага! – раздался мужской голос. По ту сторону дерева стоял мужчина, мы услышали, как он чиркнул спичкой и затянулся сигаретой. Мы с Джесси в изумлении смотрели друг на друга.

Раздался удар грома. Мужчина пошел прочь. Мы слышали, как он кашлял и сплевывал, обходя дом, потом звук его шагов стих.

Природа успокоилась, и мы выглянули наружу. Увидели красный огонек сигареты, мужчина удалялся к дальнему коттеджу. В мягком свете над входной дверью мы увидели его силуэт, сгорбленные плечи.

– Ох, – услышала я Джесси. – Пусть остается там.

Она открыла рюкзак и достала по паре хирургических перчаток для каждой из нас.

– Теперь заходим в дом, – распорядилась она.

Держась подальше от света на крыльце, мы попробовали открыть двери и окна с задней стороны дома.

– Нет, – сказала Джесси, проверив заднюю дверь. На ней была наклеена полоска желто-синей ленты. Она достала карточку и попыталась просунуть ее в дверную щель, как это делают в фильмах. – Не получается. Заперта изнутри.

– Смотри, – сказала я, – окно с подъемной рамой не заперто.

Джесси помогла мне открыть его. Села на подоконник, сняла черные сапоги и передала их мне, потом полезла внутрь.

– Оставлять следы нам ни к чему, – сказала она.

Я сняла фельтскуны и положила обе пары обуви рядом с большим цветочным горшком. Джесси открыла заднюю дверь. Подняла ленту, ограждающую место преступления, и я пролезла под ней. Мы стояли в носках и смотрели друг на друга. В темноте сверкнула белая полоска зубов – это Джесси улыбнулась.

– Дело сделано, танни М., – сказала она. – Мы в доме.

Завыл шакал. Безумный, дикий звук. В темных тенях я ответила Джесси улыбкой. Страха не было и в помине.

– Осторожно, – сказала Джесси. – Похоже, тут разбито стекло. Давай закроемся изнутри, потом включим фонари.

– Я не взяла с собой фонарь, – сказала я.

Джесси задернула шторы, я закрыла ставни. В доме стало совсем темно.

– Держите, – сказала Джесси, она включила один фонарь, а мне передала другой. – Налобный. Закрепите на голове ремешок. А это кнопка, чтобы сделать свет тусклее или ярче.

Она помогла мне надеть фонарь, и я оглядела большую комнату. Старый фермерский дом, больше моего, но по стилю похожий. Как и в моем доме, стену между гостиной и кухней снесли. В кухонной части был деревянный стол и небольшая кладовая, а в гостиной у стены стоял камин.

– Ой, – вскрикнула Джесси.

Я подумала, что она порезалась, но на самом деле ей причинило боль то, что она увидела на полу. Это была фотография Мартины, молодой и сияющей, в свадебном платье, и Дирка, не такого молодого, как она, но на злодея никак не похожего. Они улыбались нам, а вокруг лежали осколки стекла.

– Про эту фотографию мне говорила Анна, – сказала я.

Я высветила еще одну фотографию среди осколков стекла: двое мужчин в форме.

– Это Дирк, – пояснила я. Молодой, без бакенбардов. – А рядом, наверное, его отец.

На них была старая южноафриканская военная форма. Дирк улыбался, а у мужчины постарше тонкие губы были плотно поджаты.

– Папаша выглядит как отпетый негодяй, – сказала Джесси.

Мой муж отслужил в этой армии два года. Быть добренькими их не учили.

– Смотрите. – Джесси навела луч на темно-коричневое пятно на диване. – Кровь.

Я кивнула, стараясь не поддаваться грусти и просто быть следователем. Диван стоял недалеко от камина.

– Да, – согласилась я. Посветила на пол рядом с диваном. В луч света попал крошечный темный кружок. – Тут тоже капля крови.

Я обошла стекло, перешла в кухню и открыла холодильник. Чистые полки. Салат. Местный сыр. Соусы. Ничего особенного, но у меня проснулся аппетит. Пускать в ход бутерброды рановато. Сначала надо немного поработать.

– Оставайтесь здесь, а я проверю остальную часть дома, – сказала Джесси.

Я закрыла холодильник. Рядом с плитой – стойка со специями, расставленными в алфавитном порядке. В кладовой – полки с банками, жестянками и пакетами, также очень аккуратные и подписанные. Не по алфавиту, а по группам. Овощи, мясо, выпечка, рецепты. Еще на одной полке рядком, выстроившись по размеру, стояли кулинарные книги. Оказалось, у нее есть экземпляр «Готовим с удовольствием». У меня стоит точно такая же, но на африкаанс.

Я оглядела кладовую и кухню. На одной стороне раковины и по краям деревянного кухонного стола осталась мелкая черная пыль. Такую использует полиция для снятия отпечатков пальцев. Я сняла с головы фонарик и посветила им то с одного, то с другого угла, потом наклонилась ближе, вгляделась в эту пыль.

– В спальнях и ванной ничего особенного, – сообщила Джесси, входя в гостиную. – Но у Мартины есть кабинет, там полно бумаг. Надо же, какая организованная. Счета, письма, документы – все разложено по папочкам. Наверняка бухгалтером она была отличным.

– Посмотри на стол, Джесси. Его вытерли. Только эту часть, где два стула отодвинуты от стола.

– Да?

– Только половина стола. Если вытираешь стол, ты же вытираешь его целиком?

– Не обязательно. Вытерла бы там, где было что вытирать. Думаете, здесь что-то было?

– Хм. – Я покачала головой. – Убийца стер свои отпечатки с кочерги. Значит, он был без перчаток и мог оставить отпечатки в других местах. Мартина была не из тех, кто вытирает только половину стола. Смотри, в середине еще остались крошки и пыль. Она бы так не оставила. Посмотри на ее полку со специями.

– Ого. Да. Все аккуратно, как и с документами. Но, может, она торопилась. Или к ней ходила убираться женщина, слегка нерадивая. – Она осмотрела черную пыль на столе. – Полиция искала здесь отпечатки пальцев.

– Но ничего не нашла, потому что все было вытерто. Видимо, убийца сидел с ней за столом, – предположила я, тронув спинку стула.

– И они вместе пили чай?

– Нет, чайник стоит на полке. Высоко, он сухой. Но у раковины – два вымытых стакана.

– Мог быть кто-то из ее знакомых. – Джесси взглянула на часы. – Еще раз прогляжу ее бумаги.

Она вернулась в кабинет, а я открыла все ящики на кухне. Снова надела фонарик на голову, чтобы освободить руки. Во всех ящиках – полный порядок. Столовые приборы, кухонные полотенца – все аккуратно сложено. Пластиковые пакеты из супермаркета сложены треугольниками, как самосы.

Я покопалась в мусорном ведре. Там лежала смятая упаковка из супермаркета. Почему не сложена? Ах да, у нее была сломана рука. Можно ли аккуратно сложить пакет одной рукой? Я попробовала. Не так просто, но можно. Даже в перчатке.

Я вернулась к холодильнику и посмотрела срок годности на упаковке салата. Сегодня, пятница. В супермаркете следят за тем, чтобы салат был свежим, так что этот купили в последние несколько дней.

– Как ты сюда попал? – спросила я салат. – И когда? – Я повертела пакет в руках. – В воскресенье и понедельник в супермаркете свежей доставки салата нет. Значит, тебя купили во вторник или среду. Мартина купила тебя во вторник? В день своей смерти. У нее была сломана рука, так что вряд ли она села за руль. Ее отвез Дирк или, может быть, поехал в магазин сам? – Я положила салат обратно на полку. – Не знаю, как у мужчин складываются отношения с салатом, но никогда не слышала, чтобы мужчина покупал салат для себя. Может, покупки для Мартины делал кто-то еще?

Я закрыла дверцу холодильника. Мне было жаль салат, он выглядел увядшим, а видеть, как хорошая еда портится, – это всегда грустно. Но поиски надо продолжать.

У раковины лежала кухонная тряпка, я осмотрела ее при свете фонарика. Белая, в синюю клеточку. На углу – чуть заметное красноватое пятно. Я осветила всю раковину. Рядом с краном – красная капелька. Я коснулась ее кончиком мизинца в перчатке, потом лизнула его и закрыла глаза.

Этот сладкий металлический привкус был мне хорошо знаком.

– Джесси! Иди сюда!

– Возможно, вы правы, танни М., – сказала Джесси. – Есть привкус железа.

– Я знаю, что права, – заверила я. – Я с гранатовым деревом выросла, оно росло у нас в саду.

– Значит, они ели гранаты, – сказала она.

– Или пили гранатовый сок. – Я указала на стаканы.

Мы услышали легкий стук по жестяной крыше веранды.

– Дождь! – объявила Джесси.

Мы подошли к задней двери, выключили фонарики и смотрели, как в вечерней тьме сверху падает дождь. Мягкий и прохладный. Мы с Джесси с улыбкой переглянулись. Наконец-то. Дождь! Земля вздохнула с облегчением. Я тоже.

– Ох, этот запах, – вымолвила я.

Первый дождь на сухой и теплой земле. Что может быть прекрасней? Сначала чувствуешь запах земли, потом запах растений. Каждое растение словно дарит миру частичку себя, благодарит небеса за дождь. Все запахи смешиваются, и возникает восхитительный воздушный суп, и ты им дышишь.

– Давай съедим наши сэндвичи, есть повод отпраздновать, – предложила я.

Джесси вытащила контейнер из рюкзака, и я выдала нам по сэндвичу с беконом и мармеладом.

– В коттедже свет не горит, – заметила Джесси. – Надо бы с этим парнем поговорить. Вау. Сэндвич просто леккер, танни.

– Могу приготовить ему феткук, – сказала я.

– Может, с карри, – добавила Джесси.

– Среди бумаг Мартины тебе чеки из супермаркета не попались?

– Попались, – ответила она.

– Мне нужен тот, на котором стоит дата вторника. Думаю, кто-то сделал для нее покупки, вполне возможно – убийца.

Я объяснила ей про дату на упаковке с салатом, про сломанную руку Мартины.

– Идемте глянем, – сказала Джесси.

Мы стряхнули крошки с наших хирургических перчаток и вошли в кабинет.

– Смотрите, как все организовано, – сказала Джесси. – Личные письма, выписки из банка, счета, документы о ее сыне в том доме. Чеки из супермаркета. – Раскладывая бумаги, она подсвечивала себе фонариком. – Есть. Последняя покупка в супермаркете – в пятницу, пятого числа. Я заглянула в ее кошелек, там никаких чеков нет.

– Значит, во вторник она покупок для себя не делала…

– Может, Дирк, Анна, кто-то еще… Возможно, вы правы, танни, это мог быть и убийца. Интересно, взяла ли полиция пробы гранатового сока? Вы нашли бутылку из-под сока?

– Нет.

Я коснулась папки с надписью «Письма, личная переписка».

– А наши письма тебе не попались? – спросила я.

– Здесь их нет, – ответила Джесси. – Может, она их припрятала? Подальше от мужа.

– А эти письма от кого?

– Несколько – от занудного брата из Дурбанвилля. Но большинство – от довольно интересной двоюродной сестры. Старые письма – с адресом в Техасе. А последние несколько лет она пишет из Нью-Йорка.

– Вот как?

Джесси выудила два конверта – один элегантный кремовый, другой коричневый, попроще.

– Сестру зовут Кэнди Вебстер, из ее квартиры открывается вид на Центральный парк. Похоже, она из мира моды, много разъезжает, шлет Мартине открытки с клевыми видами. Наверное, они близки. Сплошь «обнимаю и целую». Ее брат, Дэвид Браун, написал письмо с жалобами на «отца», дескать, тому наплевать на все, что делает Дэвид. – Джесси подняла папку с надписью: «Джейми». – Это отчеты врачей и социальных работников из Джорджа о ее сыне, у него церебральный паралич.

Дождь начал барабанить по крыше, сверкнула молния, и раздался гром. Совсем рядом, настоящий грохот. Я отодвинула занавески и выглянула в окно.

– Джесси, смотри!

Сквозь ветви эвкалипта на вершине холма мы увидели большую машину, она медленно спускалась по дороге.

– Черт, – выругалась Джесси и подскочила. – Выключаем фонари!

– Может, он просто разворачивается.

Через окно мы увидели: машина делает разворот в три приема. Но вместо того, чтобы уехать, она остановилась, и фары погасли. Дождь на мгновение стих, как будто затаил дыхание. Тут ярко вспыхнула молния. И мы увидели белый полноприводный бакки, а перед ним мужчину, который шел в нашу сторону.

На голове капюшон от дождя, в одной руке – фонарик. А в другой – пистолет.

Дождь барабанил по крыше, и следующий раскат грома прогремел так, будто в нас стреляло само небо.

– Силы небесные! – воскликнула я.

– Бликсем![23] – добавила Джесси.

Но ни небо, ни земля, ни молния не остановили мужчину, который шел к нам, направляя свет фонаря на фасад дома.

Джесси достала перцовый баллончик и вышла в гостиную, ближе к входной двери.

– У него пистолет, – напомнила я.

– Бежать-то нам некуда, – сказала она.

Я глубоко вздохнула. Не хотелось оказаться зайцем в свете его фонаря, но к схватке с ним я тоже не была готова.

– Надо узнать, кто это, – сказала Джесси.

– Давай спрячемся, – предложила я. Дождь снова утих, и мы слышали шорохи на веранде. – В кладовой.

Мы скользнули в кладовую в носках. Без фонариков было очень темно. На внешней стороне двери висел большой ключ. Мне удалось вытащить его, но руки не могли вставить его в замочную скважину изнутри.

Мы услышали, как открылась входная дверь, я отступила назад и наткнулась на Джесси. Но мы не издали ни звука. Луч света разрезал гостиную пополам. Ключ холодил мне руку.

Луч медленно перемещался по кухне, свет скользнул через щель в нашей двери и высветил банку с запеченными бобами на полке. Я затаила дыхание. Что-то зашуршало, будто кто-то шел по пластиковым пакетам. Звук удалялся от нас. Мы выглянули. Свет фонарика пробивался из кабинета. Ему бы не помешал налобный фонарь, если он хочет проглядеть документы. Но одалживать ему свой я не собиралась.

– Может, вызовем полицию? – шепнула я Джесси.

– Они спросят, что мы здесь делаем. Может, это Дирк.

– Машина похожа. Но вряд ли, он же в больнице.

– Может, у него под плащом бинты. Эти чертовы лунатики только и шастают, их не уложишь. Может, это Анна?

– Возможно, у нее мужская походка, – заметила я.

Мне удалось вставить ключ в скважину, но запираться в кладовке – это как-то глупо.

– Давай выскользнем из дома и глянем на номер машины, – предложила Джесси.

Мы на цыпочках подошли к входной двери, Джесси открыла ее, и тут мы увидели небольшой движущийся огонек. Какой-то курильщик тенью вышел из ночи и направился к веранде нашего дома.

Мы снова нырнули в кладовку. Дверь оставили чуть приоткрытой, в поле зрения попал темный участок стены гостиной. Мы стояли неподвижно и прислушивались. Парень снаружи кашлянул, сплюнул и поднялся на крыльцо. Постучал во входную дверь.

– Хозяин? – позвал он.

Это был тот самый, чей голос мы раньше слышали.

– Хозяин. Это я, Лоуренс.

Голос зазвучал громче. Видимо, он распахнул входную дверь.

– Извините, хозяин, но полиция просила меня понаблюдать за домом. Чтобы сюда никто не входил.

Я снова услышала стрекот дождя по жестяной крыше.

– Извините, хозяин.

Голос стал еще громче, видимо, он вошел в дом.

– Я же не хотел, чтобы у вас были неприятности, хозяин. В тот день.

Лоуренс кашлянул.

– Хозяин?

Из кабинета донеслись шаги. Через нашу щелочку мы увидели яркий свет.

– Хозяин?.. Уберите свет.

Он светил фонариком в лицо Лоуренсу?

Бум! Бум! Выстрелы.

Звук падающего тела.

– Боже, – прошептала Джесси.

Я плотно закрыла дверь кладовой.

У меня дрожали руки, но дверь удалось запереть.

В руке Джесси что-то тускло засветилось, – это она включила мобильник. Ее пальцы дрожали, похоже, она не могла набрать нужные цифры.

Шаги приблизились к кладовой, кто-то повернул ручку двери. Она не открылась и тут же получила удар кулаком. К счастью, дверь оказалась прочной, из старых. Наверное, тиковая. Мы отступили, прижались к полкам.

Бух! Выстрел.

В ушах зазвенело.

Он снова попытался открыть дверь, но она не поддалась. Всю кладовую заполнил звук моего колотящегося сердца.

Тут я услышала что-то, похожее на вой. Сначала я подумала, что это телефон Джесси, но потом поняла – это полицейская сирена. Как они могли приехать так быстро? Джесси даже не успела позвонить.

Прозвучали еще два выстрела, так громко и рядом, что должны были попасть в нас. Я проверила живот и грудь, но пробоин не обнаружила. Шуршащие шаги удалились. Сирена все еще звучала, но стала ли она ближе?

Что-то мягкое коснулось моей кожи. Мурашки? Я потянулась к Джесси, нашла ее руку. Даже через перчатки почувствовала – на ее пальцах было что-то липкое.

– Только не это, – прошептала я. – Джесси?

Ее пальцы чуть пошевелились.

– Все в порядке, Джесси?

– Не знаю, – ответила она. – Странное ощущение, и что-то течет по руке. Он ушел?

– Слушай.

Сирена умолкла, и мы услышали, как внедорожник взревел и умчался прочь.

– Как включить налобный фонарь? – спросила я. – А-а, вот кнопка, нашла.

Фонарь осветил нас обеих. Мы были в белом порошке, а руку и ладонь Джесси покрывала липкая оранжевая масса.

– Абрикосовый джем, – сказала я, поднеся пальцы ко рту. – И мука для выпечки.

На полке над нами стояли простреленная банка с вареньем и лопнувший пакет с мукой. Мука обсыпала все банки и книги с рецептами. Джесси слизала джем с пальцев, и сахар сделал свое дело. Она сняла перчатку и сумела позвонить.

– Рехарт, – сказала она. – Это я.

– Они уже здесь? – спросила я, когда она отключилась. – Сирена умолкла.

– Нет, – ответила она. – Никакой сирены не было. Это был рингтон на моем телефоне.

Мы открыли дверь кладовой и выглянули наружу. Чернокожий мужчина неподвижно лежал на полу, во лбу красная дырка, на груди расползается темное пятно.

– Лоуренс? – позвала Джесси.

На нем была выцветшая синяя рубашка с потертыми рукавами и воротником. Брюки цвета хаки потемнели от дождевых капель. Джесси опустилась на колени рядом с ним.

Глаза были открыты, будто он смотрел в потолок. Я хотела закрыть их, но вместо этого включила свет. Будто так можно было все вернуть в норму.

Его правая рука лежала поверх головы, левая – вдоль тела. В левой ладони – недокуренная сигарета. Он смял кончик, чтобы докурить потом.

Джесси проверила его пульс. Посмотрела на меня и покачала головой. Никакого «потом» для Лоуренса уже не будет. Джесси поднялась, открыла заднюю дверь и вперила взгляд в темноту. По дому пронесся холодный ветер, влетел через переднюю дверь и вылетел через заднюю.

До этого я видела всего два мертвых тела. В гробах. Моей матери и моего мужа. При виде их у меня в душе поднималась волна, перехватывало дыхание.

Но этого человека, Лоуренса, я совсем не знала и даже удивилась, что эта волна поднялась во мне снова.

Он не лежал в гробу. Кровь была совсем свежей. Только что он шел под дождем, курил, разговаривал. Он был жив. Потом кто-то в него выстрелил. Бум. Бум. И все это у него забрал. Украл его жизнь – навсегда. Убийство – это самый страшный вид кражи.

У Мартины украли жизнь. А теперь и у Лоуренса.

– Танни Мария! – воскликнула Джесси. – А где наши ботинки? Их нет.

Гроза ушла к югу, но пока мы сидели на крыльце и ждали, дождик продолжал моросить. Над Лангебергом сверкали молнии, а вой полицейских сирен становился все ближе.

– Что мы им скажем? – спросила я Джесси. – Мы не должны были здесь находиться.

– Йислайк. Произошло два убийства. Нам придется выложить все начистоту.

– Какая тут чистота, – сказала я, глядя на нашу грязную одежду. – Где салфетки?

Когда приехала полиция и осветила нас фарами, мы отряхивали муку со штанов. Они выключили фары, и я увидела людей у крылечка. Пит и Канемайер вышли из фургона, а из машины – какой-то молодой человек. Высокий и худой. Рядом с Питом он казался очень длинным, но все же не выше Канемайера.

Мои ноги сами хотели бежать к Канемайеру, – как странно, ведь я уже говорила, что в пользу бега не верю, к тому же я была в носках.

Мужчины подошли ближе, Джесси, казалось, тоже хотела побежать, но мы обе остались стоять на ступеньках. Впереди с фонариком шел Пит, светя на землю туда и сюда. На нем были шорты цвета хаки и кожаные сандалии.

– Дождь все смыл, – сказал молодой человек.

Лицо бледное, мягкие темные волосы падают на лоб, как у подростка.

Пит обшарил фонариком землю и тихо сказал:

– Смотрите, это оттуда. – Он указал на коттедж. – А эти другие. Посмотри сюда. Каблук.

– Да, – сказал Канемайер, – след шире.

Пит показал им, куда идти, чтобы не затоптать следы.

– Что вы здесь делаете? – хмуро спросил Хенк Канемайер, поднявшись на крыльцо. – Не пострадали?

На нем были джинсы и белая хлопчатобумажная рубашка с длинными рукавами. Несколько верхних пуговиц расстегнуты, волосы на груди – того же каштанового цвета.

– Там труп, – сказала я, указывая на входную дверь.

Канемайер вошел и склонился над телом. Молодой человек стоял около Джесси. Рядом с ней он казался очень высоким.

– Джесси, – сказал он.

Его глаза были черными и нежными, как у черноглазой Сьюзи из Южной Кореи. А ресницы и брови – густые.

– Рехарт, – сказала она, подняв на него сияющие глаза.

– Ты ранена? – спросил он, нежно касаясь ее руки.

– Это просто джем.

Пит и Рехарт подошли к дверному проему, а Канемайер тронул пальцами шею мужчины. Некоторое время они просто стояли и смотрели на покойника, а дождь тихо барабанил по жестяной крыше.

– Прапорщик Снаймен, – обратился Канемайер к Рехарту. – Звоните, кому полагается. Но СМП пока вызывать не надо. Ему они уже не помогут, а я хочу хорошенько осмотреться, прежде чем они тут все затопчут.

– Скорая медицинская помощь, – прошептала мне Джесси.

Рехарт подошел к краю навеса и тихо заговорил по сотовому телефону. Канемайер подал знак Питу, и тот шагнул внутрь – его глаза, нос и руки совершали едва заметные движения, будто у него был особый нюх, какого у других не было. Он пробовал воздух на вкус, как попавшее в новое место дикое животное.

Канемайер вышел и уставился на меня. Кажется, ему хотелось на меня накричать, но он заговорил очень тихо, отчего стало только хуже.

– Вас могли убить, – сказал он.

Его усы немного растрепались. Наверное, минут двадцать назад он крепко спал. На плечах были капли дождя.

– Что случилось? – спросил он.

– Ну, мы приехали посмотреть… – начала я и тут же запнулась на полуслове, посмотрев на Канемайера. Он был намного крупнее меня. – Мы…

– Кто его убил?

– Хм… – пролепетала я. Слова почему-то не хотели слетать с языка. – Э-э-э…

– Мы приехали расследовать убийство, – вмешалась Джесси. – Подъехал белый внедорожник. Примерно в десять минут двенадцатого. Номер мы не видели. Из машины вышел мужчина с фонариком и пистолетом. Мы увидели его силуэт в свете молнии. Среднего роста и телосложения. На нем был плащ с капюшоном. Мы спрятались в кладовой, а он вошел в дом. Мы его не видели. Когда он шел, были какие-то странные звуки, будто что-то шелестит. Он вошел в кабинет.

Пит и Рехарт тоже пришли послушать репортера Джесси. Пит внимательно оглядел ее, ища улики.

– Через некоторое время к дому подошел Лоуренс, убитый. Наверное, это рабочий, он жил вон в том коттедже. Мы были в кладовой и видеть ничего не могли. Но слышали, как он от двери кого-то окликнул – «хозяин». И сказал, что полиция попросила его присмотреть за домом.

Рехарт кивнул. Возможно, он знал про Лоуренса, либо просто подбадривал Джесси. Теперь Пит изучал крыльцо, его глаза метались, как две стрекозы. Он стрелял глазами туда и сюда, потом его взгляд застыл.

– Я должен вас обеих арестовать за незаконное проникновение, – сказал Канемайер, строго глядя на нас с Джесси.

Джесси продолжала, будто и не слышала его слов:

– Еще он извинился, мол, не хотел, чтобы у хозяина были неприятности.

– То есть он знал убийцу? – спросил Канемайер.

Я покачала головой, и Джесси объяснила:

– Вряд ли. Он мог думать, что знает его. Но он же не видел, к кому обращается. Возможно, заметил машину или ждал кого-то. То есть Лоуренс не видел, кого окликал. Наверное, думал, что это хозяин, Дирк. Потом мы услышали шаги, включился фонарик, и Лоуренс сказал: «Уберите свет». Наверное, убийца направил луч фонарика Лоуренсу прямо в глаза. – Джесси посмотрела на меня, и я кивнула. – Потом раздался выстрел. Два. Мы заперлись в кладовке, и убийца понял, что мы там, но не смог открыть дверь и выстрелил в нее. Я включила рингтон на своем телефоне, а он у меня как полицейская сирена. – Рехарт улыбнулся сообразительности Джесси, но Канемайер и бровью не повел. – Он выстрелил еще два раза, пули пробили дверь насквозь, а потом он уехал. Мы вышли и увидели Лоуренса.

Губы Канемайера под усами были плотно сжаты. Пит обошел нас с Джесси, оглядывая со всех сторон.

– Вас не должно было здесь быть, – сказал Канемайер, пригладив короткие густые волосы. – Вас вполне могли убить.

Я посмотрела на свои носки. В ветвях эвкалипта шелестел ветер.

– Он забрал наши ботинки, – сказала я.

Канемайер моргнул.

– Мы оставили их снаружи, – сказала Джесси. – Мои ботинки и фельтскуны танни Марии.

Канемайер окинул нас хмурым взглядом, набрал в грудь воздуха, будто хотел что-то сказать, но лишь покачал головой. Отвернувшись от нас, он обратился к Рехарту.

– Прапорщик Снаймен, где полицейский фотограф? – спросил он.

– Не берет трубку, – сообщил Рехарт. – Но завтра утром полиция первым делом пришлет сюда криминалистов.

– Надо сделать снимки места преступления до приезда следователя и скорой помощи.

– Может быть, – сказал Рехарт, искоса глянув на Джесси, а потом снова на Канемайера, – снимки сделает Джесси?

Джесси достала фотоаппарат. Канемайер снова хмуро посмотрел на нас обеих. Потом жестом пригласил ее в дом.

– Делайте только то, что мы вам скажем. Никакой ходьбы.

Он провел их в дом. На пороге сказал мне:

– Вы. Оставайтесь здесь. Вам незачем…

Он вздохнул и отвернулся. Я наблюдала из дверного проема, как Пит показывал остальным, что же произошло. Джесси фотографировала все, что ей велели Пит и Канемайер.

Пит подробно объяснял, как все было. Рехарт фонариком помогал со световыми эффектами. Пит показал, как Лоуренс вошел в комнату, вытер ноги о коврик у двери, но все равно какие-то следы на полу остались. Вот пятнышко грязи, здесь правая нога подалась вперед, когда он поднял правую руку – защитить глаза от света фонаря. А вот пятно побольше, тут Лоуренс потерял равновесие, когда в него выстрелили, и он упал на спину.

– Посмотрите сюда, на эти следы в пыли, – сказал Пит. – У убийцы на ботинках были пластиковые пакеты.

Рехарт держал фонарик низко над полом, и Джесси делала снимки под разными углами.

– Большая нога, – сказал Пит, разведя руки в стороны.

– Наверное, десятый размер, – прикинул Канемайер, и Рехарт кивнул.

– Вот так он шел, – показал Пит. – Ноги длиннее, чем у меня, но короче, чем у вас. – Он положил руку на плечо Канемайера. – Примерно такого роста.

Пит стал показывать, как двигался убийца.

– Он шагнул вперед, вот так, потом выстрелил. Вот, – добавил он, присев на корточки. – Здесь вошла пуля.

Джесси сфотографировала следы джема на запястье Лоуренса, потом Пит повел их в кладовую, продолжить там свой рассказ и сделать снимки.

– Вот следы от пуль, – пояснил Пит. – Здесь, там, еще одна пробила банку из-под джема и врезалась в стену.

– Сколько раз он выстрелил? – спросил Канемайер.

– Пять, – в один голос ответили Джесси и Пит.

– Да. Пистолет тридцать восьмого калибра, – сказал Рехарт.

– Сфотографируйте отпечатки носков на муке, – сказал Канемайер Джесси, – а потом мы войдем.

Закончив с кладовой, они перешли в кабинет, там я не могла их видеть, но слышала обрывки разговора.

Голос Канемайера:

– Проверьте картотечный шкафчик и стол – нет ли отпечатков пальцев?

Чуть позже я услышала, как Рехарт сказал:

– Отпечатков нет. Наверное, он был в перчатках. Посмотрим, что скажет медэкспертиза.

Закончив, они вышли через заднюю дверь. Я опустилась на плетеный стул на крыльце и стала смотреть на умытую дождем ночь. Лунный свет венами пронизывал темные облака.

Ветер стих, и я услышала хриплое кваканье. Потом звук стал сильнее, ритмичнее. Это квакала лягушка. В тусклом свете я видела заросший камышом пруд. Когда-то в нем плавали те самые утки. Теперь лягушки квакали хором. Утки умерли, но лягушки были живы и пели свои песни. После дождя каждая звала себе пару. Звала и звала. Интересно, все ли из них найдут себе пару? Или кто-то так и будет ее выкликать до самой смерти?

– Пит невероятно крут! – сказала мне Джесси, вернувшись раньше остальных. – Это же надо так все видеть! – Она вышла из-за угла дома, носки потемнели от грязи. – Он нашел наши следы под эвкалиптом. И отпечатки шин, где внедорожник развернулся. Следы шин оказались довольно четкими, земля-то мягкая, а эвкалипт укрыл ее от проливного дождя. Он даже назвал марку шин – «файрстоун». Когда эти следы увидел, аж запрыгал от счастья, велел мне их сфотографировать со всех сторон. Потом отвел Канемайера в сторону и что-то давай ему рассказывать, но этого я уже не слышала.

Трое мужчин подошли к крыльцу.

– Что Пит увидел в этих следах? – спросила Канемайера Джесси.

Он покачал головой и спросил:

– А вы как сюда приехали?

– На моем скутере, – сказала Джесси. – Он стоит дальше, у ворот.

– Вам нечего здесь делать, – сказал он нам обеим. – Вы могли погибнуть. Прапорщик Снаймен, отвезите их в участок, пусть подпишут показания. Потом развезите их по домам. Констебль Вэтбой и я остаемся здесь и ждем следователя.

– Мы можем уехать на моем скутере, – предложила Джесси.

– Без обуви ездить нельзя, – сказал он.

Я глубоко вздохнула.

– Детектив, – сказала я, – мы… заметили кое-что, что может помочь в… э-э-э… расследовании. Мы нашли капли гранатового сока возле раковины. И пакет для покупок, он не был сложен. Обычно Мартина складывает их маленькими треугольничками…

Его лицо побагровело.

– И стол был вытерт только частично, – добавила я.

Его усы дернулись.

– В холодильнике есть упаковка салата. На ней указан срок годности…

– Хватит! – не выдержал он. – Вам вообще здесь не положено быть. Это место преступления, а не… черт возьми… список покупок!

– Но, детектив… – возразила я.

– Прапорщик Снаймен, – позвал он, – увезите их отсюда.

Он был намного крупнее меня, но я не уступала и решительно смотрела на него снизу вверх.

– Детектив, – сказала я, – мне кажется, мы можем вам помочь.

У него зазвонил сотовый, и он, чтобы ответить, отошел в темноту. Остановился у утиного пруда и начал говорить.

Канемайер не захотел меня слушать, а Пит отнесся к моим словам куда более внимательно. Он кивнул мне, вошел в дом, осмотрел раковину, стол и содержимое холодильника. Позвал Джесси, чтобы она пощелкала фотоаппаратом. Я слышал, как она объясняла ему и Рехарту то, что я пыталась донести до Канемайера.

Канемайер притопал на крыльцо, а остальные как раз вышли, и Джесси сказала:

– Едем, танни.

Забираясь в машину Рехарта в грязных носках, мы услышали, как шакал зовет свою самку. Я посмотрела на темный вельд, но никаких животных не увидела. Зато кто-то шел к дому по лужайке. Женщина, завернутая в тонкое одеяло. Она напомнила мне дикую антилопу, куду, – грациозная походка и высоко поднятая голова. Лунный свет пробивался сквозь разрыв в облаках, и ее лицо сияло, как отполированный черный камень. Волосы заплетены в аккуратные косы и уложены поперек головы.

– Лоуренс? – позвала она.

Детектив Канемайер на мгновение обхватил лоб ладонями, но тут же выпрямился, сошел с крылечка и направился к женщине.

Шакал позвал снова. Долгий и одинокий крик. Но ответа не последовало.

Домой я вернулась очень поздно, сильно устала, но заснуть никак не получалось. Жабы в моем саду после дождя распелись, как сумасшедшие. И лягушки в ручье тоже не отставали. За моим домом, ближе к горе, есть небольшой источник и ручей, он течет, когда идет дождь. Но заснуть мне мешали вовсе не лягушки. Мозг мне сверлило совершенно другое. Я не могла выкинуть из головы лежащее на полу тело Лоуренса. И сердитое лицо Канемайера. И красивую женщину, похожую на куду.

И идущего к ней Канемайера.

Я поднялась, приготовила себе чашку горячего молока с медом и корицей, в ночной рубашке села за кухонный стол.

Голова пухла от вопросов.

Кто убийца?

Мартину и Лоуренса убил один и тот же человек?

Мартина пила гранатовый сок с убийцей?

Я взяла ручку и бумагу и стала записывать некоторые свои вопросы:

Почему сумка для покупок не сложена?

Где наша обувь?

Я составила список людей, с которыми надо поговорить. Утром отнесу его на работу, и все обсудим с Джесси и Хэтс. Мы с Джесси договорились приехать пораньше, а Хэтти утром в субботу всегда на месте. В это время она всегда занимается бухгалтерией.

Выплеснув мысли на бумагу, я наконец почувствовала усталость. И пошла спать.

Я легла и прислушалась к настырному брачному крику жаб и к дождю, который пошел снова, увлажняя листья дерева за моим окном. Я вдохнула запах влажной земли и листьев камфоры. Погоди-ка, а ведь сезон гранатов еще не наступил…

Но когда я засыпала, перед моим мысленным взором возник вовсе не гранат, а детектив Хенк Канемайер, в белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами спускающийся с крыльца. Но он шел не к женщине, которая зовет по имени погибшего. Он шел ко мне.

На следующее утро я проснулась вместе с птицами и после завтрака поехала в город. Открыв окна своего бакки, я вдохнула свежий воздух. Для разнообразия было приятно и прохладно. Небо после дождя совершенно очистилось, и далеко за холмами виднелись голубые складки Лангеберга. Вельд сиял чистотой и зеленью.

В нашем офисе Джесси уже сидела за своим столом. Покачивая сандалией, висящей на кончиках пальцев ног, она улыбалась сама себе. Увидев меня, она вообще расплылась в улыбке. Глаза ее блестели так ярко, будто их тоже промыл дождь. Поверх майки на ней была хлопчатобумажная рубашка с короткими рукавами. Выцветшего коричневого цвета.

– Танни М., – заговорила она. – Хэтти только что ушла в банк. Я про вчерашнее ей все рассказала.

– Она рассердилась?

– Не-а. Скорее, встревожилась.

– В отличие от тебя, – заметила я.

Она не ответила, только погладила своего геккона. Рубашка была ей велика – явно мужская. Она откашлялась и начала печатать на компьютере. Я похлопала по письмам на своем столе.

– Займусь почтой, пока Хэтти не вернется, – сообщила я.

Я приготовила для нас по чашке кофе и сухарику, потом принялась за работу. Закончила письмо и рецепт фрикаделек для Марко с его голубыми тарелочками, а потом взяла стопку новых писем. Я узнала коричневый конверт, хотя на этот раз жирных пятен от пальцев автослесаря на нем не было.

Спасибо, танни Мария,

я молодец! Послал сообщение, как вы посоветовали. Пришлось купить себе сотовый. Но есть недорогие, всего за 140 рэндов. Поэтому я купил два. Один для Люсии. Я попросил знакомого передать ей телефон, и мы отправили 15 сообщений в обе стороны и только потом встретились. Пошли в кино и посмотрели «Как на небесах». Мне понравилось, хотя я не все понял. А когда пошла грустная часть, ее затрясло, будто мотор разладился. Я приобнял ее, и сначала она дрожала, будто у нее не заводился стартер, но потом успокоилась и перестала плакать, а я обнял ее покрепче.

Потом зашли в кафе, съели бургеры с салатом, я почти ничего не говорил, а она съела несколько чипсов с моей тарелки, и мы под столом держались за руки.

Мы не поцеловались на прощание, но она подарила мне такую улыбку, что мое сердце забилось, как движок на спортивной тачке. Из дома она написала мне сообщение, и мы не спали допоздна, все переписывались. Еще хочу сказать вам спасибо за яйцо. Я вас отлично понял, ведь если в радиатор налить холодную воду, когда двигатель горячий, то может треснуть картер. Может, подскажете еще что-нибудь простое, раз уж я теперь знаю, как сварить яйцо.

Я ответила:

Дорогой Карел,

отличная работа! Предлагаю освоить гренки по-валлийски. На самом деле, ничего сложного. Это просто сырный соус. Получается вкуснятина, если полить им нарезанное ломтиками вареное яйцо на тосте.

В «Пармалате» сейчас есть выдержанный сыр «гауда», из него получится отличный соус.

Я дала ему любимый рецепт отца, с пивом и горчицей. Тут подъехала Хэтти. Когда парковалась, так газанула, будто сидела за рулем «харлей-дэвидсона». Мы прислушались – будет ли удар? Но на сей раз обошлось.

Она появилась в дверях и глянула на меня, плотно сжав губы.

– Ну вы даете! – сказала она наконец. – Это же надо! Вы едва не погибли.

Она подошла и обняла меня.

– Ладно, – сказала Джесси. – Давайте запишем все, что нам известно.

У нас есть большая белая доска, иногда мы на ней пишем какие-то списки, планы. Джесси протерла ее тряпкой. Рот Хэтти несколько раз открылся и закрылся, но останавливать Джесси она не стала. Та поделила доску на две колонки, одну озаглавила «преступления», другую – «улики». В первой колонке она написала: «убийство Мартины» и «убийство Лоуренса».

– Вот, – сказала я, протягивая Джесси свой список, сделанный накануне вечером. – Тут вопросы, на которые нам нужны ответы, и люди, с которыми стоит поговорить.

Она добавила еще одну колонку: «вопросы». А потом еще одну: «люди».

Я включила чайник.

– Придержите коней, девочки, – сказала Хэтти. – Надеюсь, вы шутите.

– Чай? – спросила я у Хэтти.

Джесси переписывала на доску мой список.

– Это начинает дурно пахнуть, – встревожилась Хэтти.

– С каких пор журналистов пугает дурной запах? – спросила Джесси.

– Два убийства! Это работа для полиции, – сказала Хэтти.

– Мы можем им помочь, – вставила я. – Надо сотрудничать друг с другом.

– Вздор, – отрезала Хэтти. – Джесси сказала мне, что от нашей помощи они отказались. И даже в грубой форме. Детектив не выбирал выражений.

– Было такое, – согласилась я. – Но мы же сами полезли куда не надо.

– Вы его защищаете? – спросила Джесси, подмигнув.

– Он беспокоился обо мне… о нас, – объяснила я. – Сказал, что мы могли погибнуть.

– Так и есть. Прекратите эти глупости, дамы. Полиция подготовит отчет, передаст нам, мы это напечатаем.

– У меня есть кое-какие отчеты из полиции, – сказала Джесси. – Типа того.

Она снова покачала сандалией.

– От Рехарта, что ли? – спросила Хэтти. – У вас с ним серьезно, Джесси? Настолько серьезно, что он делится с тобой конфиденциальной информацией?

– Не специально, правда. Но он разговаривает по телефону, и даже когда выходит на улицу, а я через окно ванной…

– Боже, Джесси!

– Ладно, Хэтти. Выяснять – это же моя работа. Помните, Мария, вчера я говорила про следы шин внедорожника, которые разглядывал Пит?

– Да, – сказала я, передавая ей кофе.

– Так вот, я слышала, как Рехарт говорил о них с полицейским центром. Сегодня утром.

– Это люди из Оудсхурна, медэксперты, – объяснила я Хэтти.

– Шины «файрстоун» для внедорожника – не редкость, – продолжала Джесси. – Но износ у них разный. Каждое животное оставляет свой след, в зависимости от походки. Так и с внедорожником. И если ты настоящий следопыт, как Пит, можно увидеть разницу.

– И что же? – спросила Хэтти.

Джесси глотнула кофе.

– Пит думает, что вчерашние следы шин точно такие же, какие он видел после убийства Мартины, – сказала Джесси. – Криминалисты снимут отпечатки шин и проверят, так это или нет.

– Хм. Выходит, Анна и Дирк вне подозрений, ведь они оба в больнице? – спросила Хэтти.

Джесси написала еще один заголовок: «подозреваемые», и ниже: «Дирк? Анна?»

– Может, они сбежали… – предположила я.

– Нет, моя мама говорит, что они были в палатах всю ночь. Их накачали снотворным. По-любому в таком состоянии сесть за руль они просто не могли. Анна вообще в гипсе, не может ходить.

– Значит, не они, – подытожила Хэтти.

– Вчера – точно не они. Пока криминалисты разберутся со следами шин, пройдет много времени, их отправят в лабораторию в Кейптауне, а там часто приходится долго ждать. Отпечатки пальцев снимают прямо здесь, это быстрее. Утром я уже позвонила в Центр криминалистики, просто спросила, как ведется такая работа, на наш случай, понятно, не сослалась. Но пока что полиция считает, что Пит прав, и будет искать других подозреваемых. И если они поймают убийцу Лоуренса, следы шин свяжут его с Мартиной.

– Хм, – сказала Хэтти, – похоже, полиция знает свое дело.

– Но многое они оставляют без внимания, – вмешалась я. – И мы не можем сидеть сложа руки и наблюдать.

– Верно, – согласилась Джесси и добавила на доске еще одну колонку: «что надо сделать». – Есть кое-какие улики, которые они пропустили.

– Иногда они не обращают внимания на мелочи, а они важные, – добавила я. – Например, еда.

– При чем тут салат и гранатовый сок? – спросила Хэтти, потому что именно эти слова Джесси написала в колонке улик. – Джесси мне что-то об этом сказала, но я ничего не поняла.

– В супермаркет по понедельникам свежий салат не завозят, – начала объяснять я. – Значит, судя по дате на упаковке, салат купили во вторник, в день убийства. Пластиковый пакет не сложен, чека нет, у нее сломана рука – из этого следует, что покупки для нее делал кто-то другой. Может, это и был убийца? Сезон гранатов еще не наступил, и, скорее всего, он купил ей гранатовый сок. Вполне возможно, они пили его вместе. Он мог подсыпать ей в сок снотворное.

Жаль, что вчера я не смогла все так складно объяснить Канемайеру.

– Пит отвинчивал раковину в доме Мартины, – сказала Джесси. – Возможно, они найдут следы сока и отправят на анализ.

Хэтти хмыкнула.

– За покупками мог пойти ее муж.

– Да, господин «Хороший человек», – сказала Джесси. – Я поговорю с подругой, Санной, она работает в «Агри» вместе с Дирком. Мартина умерла где-то утром, а они до обеда всегда на месте.

В колонку «люди» Джесси вписала Санну.

– Думаешь, он мог уйти пораньше, сделать покупки, а потом избить жену? – спросила Хэтти.

– Как думаете, Харриет, с кем надо поговорить в первую очередь? – спросила Джесси.

Хэтти изучила наши записи на доске.

– Пожалуй, стоит начать с женщины, что приходила поздно вечером и звала покойника.

– Я выяснила, как ее зовут. Грейс, – сообщила Джесси и записала имя на доске. – Насчет фамилии не уверена. Вроде она помогает ван Скалквайкам по хозяйству.

– И, конечно, надо поговорить с Дирком и Анной. С твоей подругой в «Агри». Может, с сослуживцами Мартины… Их имен в вашем списке я не вижу. А кто ухаживает за ее мальчиком с церебральным параличом? А где подруги, родственники, религиозные контакты? Загляни в ее прошлое, посмотри, что всплывет.

– Список солидный, – сказала Джесси, записывая идеи Хэтти на доске.

– Если беретесь за расследование, то, черт возьми, все надо делать как положено.

Джесси отпила глоток кофе и подмигнула мне.

– Кое-кто из этих людей, возможно, не захочет с нами разговаривать, – сказала я. – Придется их как-то убедить.

– Да, – согласилась Джесси. – Ваша идея насчет феткука была очень хороша. Я имею в виду, с рубленым карри.

– М-м-м, – протянула Хэтти, потому что даже англичане, которые на еду обращают мало внимания, знают, что феткук с рубленым мясом – штука очень аппетитная. – Ладно, вы двое, выясните, что сможете. Только аккуратно. И ничего не печатать без моего ведома. – Она посмотрела на Джесси. – И про другие редакционные дела не забывай.

– Я как раз заканчиваю пару материалов, – сообщила Джесси, возвращаясь к компьютеру. – Статьи про фестиваль одеял в Филипстауне и про автошоу почти готовы, а днем я собираюсь на школьный праздник в Ледисмите. – Она улыбнулась. – Жду не дождусь.

– Я отнесу это домой, – сказала я, собирая остальные письма. – Надо кое-что купить в супермаркете, потом заняться готовкой.

– Не заедете за мной сюда в пять, танни М.? – спросила Джесси. – И сразу поедем к женщине Лоуренса, Грейс. Мой скутер так и стоит у них на ферме.

– Конечно, – сказала я.

– А потом съездим к Дирку и Анне в больницу. Может, и для них феткук приготовите? И, может, еще пару кусочков… – сказала она.

– Договорились.

Я уже была у двери. Предстоит серьезная готовка. Начиная с гренок по-валлийски.

Проезжая мимо пансионата «Дварсрифив», я сбавила скорость. Как-то неловко, я ведь обещала этим детям торт. Может, найду рецепт торта без масла и яиц?

На улице стояли три белых внедорожника. Я остановилась и вышла взглянуть на их шины. Первой была большая «тойота», когда мы приехали сюда в прошлый раз. Джесси сказала, что это машина Дирка. Шины были «файрстоун». Сухие, а сверху, где кузов защищал их от дождя, даже запыленные. Я не специалист, но после дождей на этой машине явно не ездили.

Следующая – шины очень грязные, но не «файрстоун». Третья – кремовый внедорожник. Шины – «файрстоун». Чистые. И даже очень. Их недавно мыли? Я заглядывала под машину, и тут из пансионата вышел мужчина. Краснолицый, кустистая борода, брови – две мохнатые гусеницы. Они сплелись у него на лбу, когда он нахмурился.

– Привет! – сказал он. – Что вы там ищете?

– Гм, я кое-что уронила, – сказала я. – Доброе утро. Я танни Мария.

– Опаздываю, – сообщил он, забираясь в машину.

– Вы из адвентистов седьмого дня? – спросила я.

Он хлопнул дверью и с ревом умчался прочь, не успела я и глазом моргнуть.

В Ледисмите никто никуда не торопится. У людей всегда есть время на «доброе утро, как дела?». Обычно они готовы говорить дольше, здесь за разговорами, даже с новыми знакомыми, можно провести целый день. Видимо, это не местный.

Куда он так понесся? Близится конец света, а столько дел остались не сделанными?

Я вернулась к своей машине и задумалась: узнай я, что конец света не за горами, что бы я сделала? В Бога я не верю, в церковь тоже, все это не мое, так что вряд ли стала бы молиться или думать о вознесении. Наверное, приготовила бы что-нибудь вкусненькое. Но что именно? И кого я пригласила бы трапезничать вместе со мной?

Мои мысли вернулись к обеду с детективом Канемайером. Мясо было что надо. И торт на уровне. Но для последней трапезы я бы приготовила что-то другое.

На стоянке перед супермаркетом стояло еще пять внедорожников. Три из них – белые. Я припарковалась и, проходя мимо них, взглянула на шины. На двух – «файрстоун», обе заляпаны грязью. Я вздохнула. Можно разглядывать шины до бесконечности, но что это даст? А мне ведь надо купить продукты и взяться за готовку.

Я заскочила в обувной магазин и купила у Элны де Гранж немного оливкового масла. У ее брата оливковый сад недалеко от Риверсдейла, и она сказала мне, что его жена ждет ребенка. Она хотела еще немного поболтать, но задерживаться я не стала. Пошла в библиотеку и попросила танни де Ягер, библиотекаря, погуглить для меня вкусный веганский пирог. Результат был получен мгновенно – распечатка выскочила из принтера, а танни еще не успела рассказать мне, как сельдерей помог ей при артрите. Рецепт веганского пирога – грецкие орехи и финики. Я поблагодарила ее и убрала страничку в сумку.

У входа в супермаркет я увидела, как управляющий – с шоколадно-молочными усиками – садится в свой маленький синий «гольф». С ним тоже надо будет поговорить. Он был начальником Мартины. Но не успела я подойти к нему и поздороваться, он уже уехал.

Народу в супермаркете оказалось не много, и с покупками я разобралась довольно быстро. Купила финики, грецкие орехи, еще кое-какие мелочи для веганского торта. Мука для торта и прочего феткука у меня была, а для карри пришлось кое-что прикупить. Обычно я делаю фарш сама, но я увидела, что у них есть замороженный фарш из дикого кабана, а времени было мало, и я его купила. Видеть мясо дичи в летнюю пору было как-то странно. Видимо, его хранят замороженным с зимнего охотничьего сезона.

Я выбрала кассу Марики. Я знала, что она любит поговорить, но на сей раз мне это было на руку.

– Как дела, танни Мария?

Это была цветная девушка с круглым миловидным личиком. Прямые волосы уложены в завиток вокруг головы.

– Не жалуюсь, – сказала я. – Еще и дождичек в помощь.

– О да, – сказала она, сканируя фарш.

– Ваш управляющий здесь бывает не часто? – спросила я.

– Он отвечает за все супермаркеты в Кару, – сказала она так, будто гордилась им.

Я посмотрела на часы.

– В субботу уже поздно ездить по другим отделениям.

– Может, просто решил уехать пораньше, – предположила она. – По выходным он любит ездить к себе на охотничью ферму в Таузберге.

Она сложила мои продукты в пластиковый пакет.

– С женой, – уточнила она, чтобы мне в голову не пришли шаловливые мысли.

– Вы были дружны с Мартиной – миссис ван Скалквайк? – спросила я.

– О-о, надо же, какой ужас с ней приключился, – сказала Марики. – Ее муж мне никогда не нравился. Или вы думаете, это самоубийство? Я слышала, у нее была депрессия.

– Думаете, у нее была депрессия?

– Ну, не знаю. Мистер Корнелиус считает, что была. Она, знаете ли, держалась особняком. Все больше сидела в кабинете.

– Ее кабинет там? – спросила я.

– Да, она сидела в одной комнате с мистером Корнелиусом.

– Спасибо, Марики. Пока.

– Тотсинс[24], танни. Всего хорошего.

Уходя, я прошла мимо кабинета Мартины. Большое окно с серебряными полосками, походившими на узкие зеркала, выходило в торговый зал. Я постучала в дверь и попробовала ее открыть, но она была заперта. Прижавшись лицом к стеклу, я заглянула в щель между тонкими зеркалами. Большой письменный стол с разбросанными бумагами, пустая обертка от пирога. А в углу – маленький пустой стол, только аккуратные лотки для входящей и исходящей почты. Понятно, какой из них принадлежал Мартине.

По дороге домой мне попались еще пять белых внедорожников. Раньше я их не замечала, а теперь видела их на каждом шагу.

Мне очень хотелось заняться гренками, но прежде я замесила тесто для феткука. Тесто я люблю готовить по старинке, на дрожжах. Пока тесто поднималось под солнышком на крылечке, я сидела рядом и ела гренки по-валлийски. Перед тем как полить тосты густым сырным соусом, я положила на них мелко порубленное яйцо. Ароматы пива, горчицы, сливок и зрелого чеддера дали единый сливочно-пикантный вкус.

Я посмотрела на свой сад, на вельд, чистый и зеленый после дождей. Кажется, уже пробиваются новые побеги. Было тепло, но не безумно жарко. Мои куры клевали землю в тени лимонного дерева.

Пока тесто для феткука созревало на солнце, я приготовила особый фарш. Я обжарила мясо на сливочном масле, и оно приобрело приятный темно-коричневый оттенок, добавила лук, молотую куркуму, кориандр и гвоздику, потом томаты и чатни из зеленых помидоров. Все это поставила тушиться.

Взяла с крылечка тесто, аккуратно размешала и скатала из него шарики. Немного их придавила, каждый смазала маслом и оставила подниматься.

Когда масло сильно разогрелось, я обжарила феткуки во фритюре, по три за раз, до золотисто-коричневой корочки и выложила их на пустые коробки из-под яиц.

Как не полакомиться, пока блюдо еще горячее? Кусочек я разрезала пополам, положила внутрь теплое карри и съела прямо за кухонным столом, среди муки и разделочных досок. Получилось вкусно. Нет, вкусно – это не то слово. Просто супер!

Приготовление феткука и карри из фарша – искусство, которым прекрасно владеют южноафриканские танни, оно передается из поколения в поколение. Я наслаждалась едой, благодарная всем танни, особенно моей маме, ведь этому искусству меня обучила она. Я ела на кухне этот феткук с истинным удовольствием – наверное, так чувствует себя человек, когда идет в церковь своего вероисповедания.

Я сказала, что ни во что не верю, что моя вера улетучилась, но, может быть, это не так? Я верю в феткук с карри, во всех тетушек, что готовили это до меня. Если узнаю, что грядет конец света, приготовлю именно это блюдо.

Два пластиковых контейнера, по четыре феткука с карри в каждом, а также мы с Джесси отправились в моем небесно-голубом бакки на место преступления – ферму Дирка. Мы решили навестить Грейс. Припарковавшись в тени деревьев, мы прихватили с собой один контейнер с феткуком. Прошли мимо пустого фермерского дома и большого эвкалиптового дерева, обмотанных лентой, – место преступления. На мне были мои фельтскуны цвета хаки. Я посмотрела на место у задней двери, где в последний раз видела свои коричневые фельтскуны. Мои старые, проверенные ботинки. Хоть бы с ними ничего не случилось. Мы пошли вниз, к коттеджу на краю фермы. Коттеджу Лоуренса.

– Смотрите, – сказала Джесси, когда мы шли мимо прудика. – Там еще остались утиные перья.

Они застряли в камышах у воды. На меня смотрела золотоглазая лягушка.

– Похоже на крааль для скота вон там, за яблонями, – сказала Джесси, когда мы двинулись дальше. – Но я не вижу никаких животных.

– А вон там фруктовые деревья, – сказала я. – За кустами терновника. Идем, посмотрим.

Тени были длинными, но дневная жара еще не ушла, и я отставала от Джесси.

– Танни М., – сказала она, подойдя первой. – Гранатовое дерево!

– Я так и думала.

– Плоды еще совсем зеленые.

Она потрогала один – крошечный и твердый.

– Даже бабуины не станут это есть, – сказала я, догнав ее.

– Да, как вы и сказали, они еще не вызрели. Интересно, откуда взялся этот сок? Может быть, какой-нибудь фирменный бренд? «Ликви-фрут»?

– Возможно, но я никогда не видела гранатовый «Ликви-фрут». И на вкус он был свежий. Не похоже на сок из коробки.

Мы подошли к коттеджу по каменистой тропке и постучали в деревянную дверь. Внутри послышалось какое-то движение, но никто не вышел. Ступеньки чистые и отполированные, по обе стороны от двери – небольшие цветочные клумбы с красными розами, розовой геранью и оранжевой боттербломой. Розы в хорошем состоянии. Я никогда их не выращивала – слишком много возни для чего-то несъедобного. Это сколько лет за ними надо ухаживать, чтобы так красиво цвели!

Мы уже собирались постучать снова, но тут дверь открылась. На женщине было голубое платье с африканским рисунком, она вытирала руки кухонным полотенцем. В предвечернем свете она была так же прекрасна, как и при свете луны. Высокие скулы, блестящая кожа, от нее пахло маслом какао.

– Привет, сиси[25], – сказала Джесси. – Это танни Мария, а я Джесси.

Я улыбнулась ей.

– Красивые розы, – сказала я. – А «зеленые пальчики» у вас есть?

Она покачала головой.

– Лоуренс, – сказала она.

– Грейс, мы из «Кару газетт», – представилась Джесси, шагнула вперед и протянула женщине визитку. – Можно войти?

Женщина взяла карточку, но не взглянула на нее. Она бросила взгляд внутрь коттеджа, потом снова посмотрела на нас.

– Мы были здесь прошлой ночью, – сказала Джесси, – когда застрелили Лоуренса. Нам очень жаль.

Женщина опустила взгляд на ноги, к горлу подкатил ком, словно она пыталась проглотить свою печаль.

– Мы принесли феткук, – сказала я. – С карри.

Она подняла глаза.

– С карри?

– Давайте перекусим, – предложила я, показывая ей четыре пухлых феткука, завернутых в восковую бумагу.

– У меня не прибрано, – сказала она, но отступила, чтобы впустить нас. – Я разбираю его вещи.

В крошечной кухне стояли открытые коробки, набитые всякой всячиной. Тарелки, эмалированные чашки, керамическая собачка. Мы прошли за ней в маленькую гостиную. Она пошла закрыть дверь спальни, и я увидела потрепанный чемодан на двуспальной кровати, который она тут же закрыла.

– Пакуетесь? – спросила Джесси, садясь в кресло.

Женщина села на деревянный стул, выпрямив спину и сведя ноги вместе, чуть повернув колени в одну сторону.

– Это ужасно, – сказала я. – Представляю, как вам тяжело, миссис?..

Я села на диван рядом с аккуратной стопкой одежды и коробкой с инструментами – маленькие садовые вилы и нож для стрижки овец.

– Зилангу, – сказала она. – Меня зовут Грейс Зилангу. Я не замужем.

– Лоуренс был вашим парнем? – спросила Джесси.

Грейс кивнула. Она посмотрела на сложенные вещи Лоуренса. Потом вздохнула, и ее тело, кажется, согнулось само по себе. Самое время для феткука. Я открыла контейнер и достала по одному ей, Джесси и себе, а еще каждой по салфетке.

– Спасибо, мама, – поблагодарила Грейс. Племя коса похожи на африканеров. Мы все как одна семья: тетя, мать, сестра…

– Вы уезжаете, сиси? – спросила Джесси.

Грейс не ответила. Просто откусила кусочек феткука. Немного поев, она снова выпрямилась. За едой мы не разговаривали, но Грейс, жуя, разглядывала нас. Послеполуденный свет лился в комнату через раздвижное окно. В воздухе носились мелкие пылинки, но оконное стекло сверкало чистотой. Трещины в стенах коттеджа были отремонтированы и побелены. Кофейный столик передо мной и другие поверхности в поле зрения были очень чистыми. Нигде не вытерто наполовину.

– Вкуснее этого феткука я еще не пробовала, – сказала Джесси. – Потрясающе.

Грейс доела свой феткук, вытерла рот и пальцы салфеткой, потом взяла наши и выбросила все в мусорное ведро на кухне.

– Я хочу уехать отсюда, – сказала она, снова садясь за стол. Она явно созрела для разговора. – В Кейптаун.

– У вас в Кейптауне родственники? – спросила Джесси.

– В восточной части города, – ответила Грейс. – Еду туда на похороны Лоуренса. Но я хочу поступить в колледж для подготовки секретарш. У меня там есть друг.

– Вы работали у Мартины, в доме миссис ван Скалквайк? – спросила я.

– Да. Два раза в неделю. По средам и пятницам.

– Значит, во вторник вас здесь не было, когда она… – уточнила я.

– Нет. По понедельникам, вторникам и четвергам я работаю в городе, у мистера Мариуса.

– Что вы думаете о миссис ван Скалквайк? – спросила Джесси.

– Она мне нравилась. То, что с ней произошло, – ужасно. Хорошая была женщина. Я была рада работать у нее. Вот бы только у нее, а не…

Джесси приподняла бровь, но Грейс не закончила фразу.

– У мистера Мариуса очень тяжелая работа? – спросила я.

– Я не боюсь тяжелой работы, – сказала Грейс. – Нет. Просто он, понимаете…

Она провела руками по юбке.

– Он к вам пристает? – спросила Джесси.

– Смотрит на меня так, что становится неприятно. Нехороший человек. Миссис ван Скалквайк он тоже не нравится. Не нравился.

– Откуда вы знаете?

– Недели две назад он сказал, что хочет повидаться с ван Скалквайками, и в конце дня отвез меня домой. Постучал к ним в дверь. Мистер ван Скалквайк еще не вернулся с работы, и миссис ван Скалквайк сказала ему футсек – уходите. И захлопнула дверь у него перед носом. Он был недоволен. И проехал по розам рядом с дорогой. По розам Лоуренса.

– Чего он хотел? – спросила Джесси.

– Не знаю, – ответила Грейс. – Я пошла к себе. Всего не слышала.

– На какой машине он ездит? – спросила я.

– Большая белая, как у мистера ван Скалквайка. На одной стороне написано: «Недвижимость Кару».

– Он агент по недвижимости? – спросила Джесси.

Я кивнула. Он один из наших рекламодателей, один из тех, кто вынимал Хэтти мозг.

– Да. У него в кабинете много фотографий. Дома. Вельд. И снимки с воздуха.

– К Мартине кто-нибудь еще приходил? – спросила Джесси.

– Подруга, Анна. Они вместе смеялись. Это было здорово. С мужем ей было не до смеха.

– Он ее бил?

– Этого я не видела, но видела синяки. – Она покачала головой. – И разбитые вещи в мусоре.

– Еще кто-то приезжал? – спросила Джесси.

– Какой-то мужчина. Примерно месяц назад. Когда допил чай, она сказала, что ему надо уходить. Мол, если муж его увидит, ему это не понравится. Он появился еще раз, в пятницу, но она была на работе, и он уехал.

– Вы его знаете? – спросила Джесси.

– Его зовут Джон. Несколько раз встречала его в городе по утрам. Он продает фермерские товары, за деревянным столом. Яйца, овощи, зелень.

– На рынке? – спросила я.

Грейс кивнула.

– О чем Мартина с ним разговаривала? – спросила Джесси.

– Не знаю. Я не слушала.

Я глянула на последний феткук и спросила:

– Может, что-то слышали случайно?

– Я убиралась в соседней комнате. Она сказала, что как раньше не будет. Потом он что-то сказал насчет фрекинга. Сильно рассердился.

– Фрекинга? – переспросила Джесси.

Грейс прикусила нижнюю губу и уставилась на свои ногти.

Я выручила ее, задав совсем другой вопрос:

– Если миссис ван Скалквайк вытирает стол, она может вытереть его только до половины?

– Ни за что! – сказала Грейс. – Она не такая. Она как я. Если вытирает, значит вытирает.

– Вас полиция допрашивала? – спросила я.

– Только в ту ночь, когда Лоуренса… но я ничего не слышала. Только гром и дождь. Я не проснулась, когда Лоуренс поднялся. Проснулась потом, сама не знаю почему, и стала ждать. А он все не шел. Я позвала его, потом пошла искать. – Она провела ладонями по предплечьям. – Полиции сказала, что никаких врагов у Лоуренса не было. Он был хороший человек. Просто делал свою работу.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказала я. – Мы думаем, что его и Мартину убил один и тот же человек.

– Я боюсь здесь оставаться. Хочу уехать. Но у меня мало денег. Придется просить у мистера ван Скалквайка и мистера Мариуса.

– Лоуренс работал здесь каждый день? – спросила Джесси.

– Да. Раньше здесь была овцеводческая ферма, но ее закрыли давным-давно, еще до того, как я приехала. Большой участок земли продали, и многие потеряли работу. Но Лоуренса оставили присматривать за домом. За садом, за фруктовыми деревьями. Он хороший работник.

– В день убийства Мартины Лоуренс был здесь?

– Да. Полиция его об этом спрашивала. Я была здесь, когда они с ним разговаривали.

– Что он им сказал?

– Что видел, как мистер ван Скалквайк в то утро вернулся домой. Лоуренс помахал ему, но хозяин не махнул в ответ. Полицейский спросил, точно ли это был он, и Лоуренс ответил, что точно.

Слушая Грейс, Джесси на стуле вся подалась вперед.

– Они спросили, был ли он около дома, и Лоуренс ответил, что нет, он работал в лощине, у деревьев. – Грейс махнула рукой в сторону окна. – Убирал сухие ветки и рубил дрова. Тогда полиция спросила: он, случайно, не путает? Мол, мистер ван Скалквайк им сказал, что в тот день он с работы не отлучался. И работники в «Агри» сказали, что он все утро был на месте. Тогда Лоуренс засомневался, мол, полной уверенности нет, но машина точно была мистера ван Скалквайка. Они спросили, может, это была не его машина, а просто похожая? Лоуренс ответил, вроде это была машина хозяина, а там кто его знает.

Грейс потерла пальцами костяшки другой руки. Я кивнула, и она продолжила:

– Когда полиция уехала, я спросила его, точно ли это был мистер ван Скалквайк, и он сказал, что не хочет, чтобы из-за него у хозяина были неприятности. Я сказала, ведь убили женщину и он должен сказать правду, но он только молчал и качал головой. Лоуренс был неплохой парень, но не сильный.

– Вы его любили? – спросила я.

– Лоуренса? – Она посмотрела на аккуратно сложенную мужскую одежду на диване, на закрытую дверь спальни. – Нет.

Я взяла пластиковый контейнер и предложила ей оставшийся феткук.

Я сидела в своем бакки возле больницы и любовалась закатом, ожидая Джесси.

Вдоль длинного белого больничного корпуса тянулись аккуратные клумбы. За растениями тщательно ухаживали. Я знала, что в самой больничке то же самое: о пациентах хорошо заботятся, хотя кормят так себе. Вообще в больницах кормят ужасно. Поэтому мой феткук может прийтись очень кстати для разговора с Анной и Дирком.

Больница находилась на вершине невысокого холма у подножия Кляйн Свартберга. Маленькие черные горы. Бурые холмы скатывались к Ройбергу, Красной горе. При этом освещении она и правда была красной. Она походила на большое животное, которое прилегло отдохнуть и не хотело, чтобы его тревожили. Я засомневалась: правильно ли мы решили навестить Дирка в больнице именно сейчас?

Небо становилось зеленовато-голубым, такой оттенок видишь на старых медных трубах, и тут же полоски розовых и оранжевых облаков.

Я слышала шум красного скутера Джесси. Но из больницы доносился еще какой-то невнятный звук, что-то вроде отдаленного раската грома и дребезжания стекол. Джесси въехала на холм и припарковалась рядом со мной. Мы подошли к входу в больницу.

– Что за звук? – спросила Джесси.

Мы вошли внутрь, я со своим контейнером, а она со шлемом. Грохот и лязг стихли, но тут же возобновились, когда мы пошли на звук. Двери маленьких палат были открыты, и мы видели некоторых пациентов. На кровати полулежал мужчина с желтым лицом, а рядом, уставившись на вазу с цветами, сидела молодая женщина. Какая-то пожилая дама неуверенно нам улыбнулась, будто мы пришли ее навестить. Потом в отдельной палате мы увидели Анну.

– Привет, танни! – воскликнула она.

Хотела помахать нам, но ее руки были прикованы к кровати. Левая нога в гипсе, икра правой забинтована. Рядом стоит инвалидная коляска.

Странный звук приближался. Будто разъяренный зверь ломится сквозь кусты.

– Меня заперли! – объявила Анна, звеня цепями.

– Черт, Анна, вас арестовали? – спросила Джесси с порога.

– Да, это тоже, – сказала Анна. – Но меня приковали к кровати, потому что я нашла Дирка и вытащила его капельницы!

Дикие звуки стали еще громче. Я выглянула в коридор, и в эту секунду существо появилось из-за угла.

– Черт! – снова воскликнула Джесси.

Это был Дирк, в бледно-зеленом больничном халате, он ревел, как раненый зверь, и тащил за собой шумовое сопровождение. К лодыжке был прикован металлический прут, похожий на обломок больничной койки, а за его ноги цеплялись два санитара в белом. Руки Дирка были забинтованы, одна на перевязи, и санитары пытались остановить его, не причиняя вреда. Ведь и правда хорошая больница.

За ними бежала медсестра, и все они что-то кричали. У нее были игла и шприц лошадиных размеров, но Дирк все время двигался, и уколоть его не было никакой возможности. Дирк отпихнул санитара, державшего его за правую ногу. Тот пролетел через весь коридор, но тут же вскочил и кинулся на Дирка. Персонал хорошо знал свое дело.

Мы с Джесси попытались загородить дверь, но Дирк со свитой протиснулись мимо нас. Из-под халата Дирка виднелись жесткие волосы, такие же, как на голове и бакенбардах. Завидев Дирка, Анна села, готовая драться, и громыхнула цепями на запястьях. Джесси подбежала к Дирку и брызнула ему в лицо из своего перцового баллончика, не дав приблизиться к Анне. Он закашлялся, стал плеваться, но добраться до ее кровати ему удалось. Зубами он вцепился в ее капельницу. От жгучего запаха перца у меня запершило в горле, из глаз потекли слезы. Дирк колотил ногами по кровати Анны, пытаясь перевернуть ее, но тут сестре удалось схватить его – и она вонзила ему в бедро лошадиную иглу.

Дирк залаял, как разъяренный бабуин, но было уже поздно. Все его тело обмякло, он стал оседать рядом с кроватью Анны. Санитарам удалось подставить под него ее инвалидное кресло, и он не рухнул на пол – его голова упала на кровать и приземлилась на бедро Анны.

Он мирно спал на коленях у Анны, а все остальные лили слезы и кашляли.

– Анна, мы принесли вам феткук, – сказала я, – с карри. Надеюсь, от перцового аэрозоля он не пострадал.

Санитары унесли Дирка и отвезли Анну в другую палату. На улице уже стемнело, и в комнате горел яркий свет.

– О, спасибо, танни, – сказала она.

С ее рук сняли цепи, и она потянулась за феткуком.

У нее были синяки на руках, гипс на одной ноге и повязка на другой, но ее глаза сияли, а щеки пылали. Куда девался мрачный вид, в каком я видела ее в прошлый раз?

– Думаю, драка ей на пользу, – сказала я Джесси. – Дух крепчает.

– Да, Дирку тоже, – поддержала меня Джесси. – Не такой уж и здоровяк, но утащил с собой санитаров и половину кровати.

Анна нас не слушала. Она уплетала феткук так, словно не ела целую неделю.

– Может, не надо им говорить, что они оба, скорее всего, невиновны?

– Желание отомстить помогает им пережить потерю?

– Если только месть не загонит их в могилу, – заметила я.

Анна вытерла рот салфеткой и посмотрела на пластиковый контейнер. Но вторую порцию она получит, когда ответит на наши вопросы.

– В день смерти Мартины вы ей что-то покупали? – спросила я.

– Нет, – нахмурилась она. – В тот день нет.

– Дирк когда-нибудь ходил за покупками?

– Этот влакварк в жизни не ходил по магазинам. В любом случае после работы в супермаркете она забрала свои вещи.

– Не забывайте, у нее была сломана рука, она не могла сама доехать до работы, – сказала Джесси.

– Может, он чувствовал себя виноватым, – предположила я, вспомнив первое письмо Мартины ко мне.

– Как же! – отмахнулась Анна. – Он вообще ничего не чувствует.

– А Мартина любила гранаты? – спросила я.

– Да, – сказала Анна, – от гранатового сока была просто без ума. Время от времени супермаркет покупает замороженный сок в бутылках у Робертсона. Мартина приглашала меня на угощение. Бывало, выпью только стаканчик, а она – все остальное. Мне нравилось смотреть, как она его пьет.

Я не стала говорить ей, что Мартина пила гранатовый сок с кем-то другим, – опасалась вызвать приступ ревности.

Анна улыбнулась и мягким голосом сказала:

– Она, когда пила, закрывала глаза, и я могла смотреть на нее без стеснения. Не сдерживать свои чувства и мысли – глаза-то у нее закрыты. – Анна и сама закрыла глаза. – Знаете, я любила Тини, хотя она и была англичанкой. Моя прабабушка – Анна Хермина Стефанус Преториус – погибла в концлагере в Ваале. Англичане сожгли наши фермы дотла.

Англо-бурская война была давным-давно, но, когда Анна открыла глаза, они смотрели на нас так, будто дело было вчера. Мне даже стало неловко – ведь мой отец был англичанин. Я хотела объяснить ей, что предки моего отца – шотландцы и ирландцы. Прабабушка была родственницей ирландского героя Роберта Эммета, которого англичане повесили, обезглавили и четвертовали.

Анна нежно провела большим пальцем по кончикам остальных, посмотрела куда-то мне за плечо, словно заглядывая в прошлое, и сказала:

– Но Тини была другая, уверяю вас. С ней я снова вернулась в детство, когда девочкой играла у реки. Когда еще не знала, что жизнь – это не сахар. От нее веяло той чистой водой. Сладостью и свежестью.

Она посмотрела на Джесси и сказала:

– Я любила ее. Но я не дура. Я знала, что она не отвечает мне взаимностью. Хотя по-своему любила меня. – Ее взгляд блуждал по дебрям сознания. – При виде меня на ее лице появлялась легкая улыбка, глаза загорались, и мое сердце начинало кувыркаться. И когда мы проводили время вместе, пили кофе или смотрели, как плещутся утки, меня словно уносил поток счастья.

Теперь она смотрела прямо на меня.

– Я надеялась, что однажды она переедет ко мне. И никогда не будет голодать. Если начнутся дожди и цены на сладости не упадут, у меня даже найдутся деньги, чтобы купить ей красивую одежду. Самое дорогое – это ее сын в лечебнице. Я сказала, что он может переехать к нам, но она отказалась – ему нужен особый уход. Она так его любит. – На лицо Анны снова упала тень. – Любила… А теперь она умерла… Как может исчезнуть то, что занимало такое важное место в твоем сердце?

Она покачала головой и положила руку на грудь. Потом снова посмотрела куда-то мимо нас, и в ее глазах вспыхнул яркий огонь.

– Этот ублюдок за все ответит, – сказала она. – Я заставлю его заплатить. Я не боюсь. Если умру, отправлюсь прямиком к Тини. Мы будем вместе, не будем больше беспокоиться ни о мужчинах, ни о сладостях.

– Анна, – сказала я, – Анна. – Та моргнула, будто с нее слетел сон. – Послушайте меня. Прошлой ночью кто-то пришел в дом ван Скалквайков. Лоуренс, парень, который там работает, подошел посмотреть, в чем дело. И его застрелили. Убили.

– Боже. – Она прикрыла рот рукой. – Бедный Лоуренс.

– Мы думаем, что этот же человек мог убить Мартину. Следы шин похожи.

Вмешалась Джесси:

– Это не Дирк. С такими травмами рук он не может садиться за руль, к тому же всю ночь он был здесь, накачанный снотворным.

Анна посмотрела на свою капельницу, постучала по гипсовой повязке.

– Может, Лоуренса и застрелил кто-то другой, – сказала она. – А убить Мартину все равно мог Дирк.

– Мог, – согласилась я.

– Но мог и не убивать, – добавила Джесси.

Я увидела на лбу Анны морщинки сомнения. Лицо словно уменьшилось, голова опустилась на грудь.

– Я скучаю по ней, – сказала Анна и подняла на нас свои карие глаза, на ресницах была влага. – Не представляете, как сильно мне ее не хватает.

Мы оставили Анну наедине с ее потерей и феткуком и нашли палату Дирка.

Он лежал на спине и храпел. Его бакенбарды напоминали кусты дикого вельда. Из уголка рта стекала слюна. Рядом с кроватью стоял телевизор и белый столик, на подносе больничная еда, к которой он не притронулся. Левая рука висит на перевязи поперек груди, правая от плеча до ладони забинтована, пальцы торчат наружу. Нога прикована наручниками к поручню кровати.

На соседней койке лежал подросток в наушниках. Знак над его кроватью гласил: «неговорящий». Жаль парня, я ему улыбнулась, но он даже не посмотрел в нашу сторону – пялился в телевизор.

– Дирк? – позвала Джесси.

Его храп был похож на ворчание бородавочника.

– Ум ван Скалквайк, – сказала я.

Дядя ван Скалквайк дернул ногой, но глаз не открыл. Должно быть, лошадиное снадобье крепко его усыпило. Будь у меня с собой нюхательная соль, я бы живо привела его в чувство. Тут я вспомнила про феткук, развернула один из них и поднесла к его лицу. Он принюхался и приоткрыл глаз.

– Феткук? – фыркнул он.

Его нос дернулся, он открыл оба глаза и уставился на коричневую полоску в том месте, где рубленый карри доходил до края феткука.

– Мама? – позвал он.

– Садись, Дирки, и ешь свой феткук, – сказала я.

– Как поднимаются эти кровати? – спросила Джесси, нажимая на кнопки управления.

Телевизор возле его кровати вдруг зажегся рекламой чая «Пять роз». Дирк моргнул. Телевизор выключился, а кровать приподнялась, заставив его сесть.

– Эй! – рявкнул Дирк.

И уставился на нас влажными глазами.

Я протянула ему феткук, и он сумел поднести его ко рту пальцами забинтованной правой руки. Ел он неаккуратно, и я подоткнула под его больничный халат салфетку с подноса для еды.

– Леккер… Спасибо, ма, – промычал он. – Еда в этом… отеле отвратная.

– Дирки, – спросила я. – Ты ездил за покупками для Мартины на этой неделе? Во вторник, когда она умерла?

– Марти-и-на, – простонал Дирк, отложил феткук в сторону и заплакал. – Она умерла-а.

– Ты ездил за покупками для нее? – спросила я.

– Нет, – всхлипнул он. Кусочки фарша вывалились изо рта, скатились по салфетке и упали на перевязь. – Я никогда ей ничего не покупал. Никогда. Я был плохой муж. Плохой.

– Это вы ее убили? – спросила Джесси.

– Нет, – сказал он, глядя на нас большими красными глазами, как у гончих. – Это она, крыса, ее рук дело. Нашли отпечатки ее пальцев.

– Дирки, послушай, – сказала я. – Мы не думаем, что к этой смерти причастна Анна. Видимо, Мартину убил кто-то другой. Кто-то прошлой ночью застрелил Лоуренса.

– Лоуренса? – спросил Дирк. – Застрелили? – Я кивнула. Дирк поднял глаза к потолку, будто мог найти там объяснение. – Ай-ай. Лоуренс был хороший парень…

Веки Дирка опустились, потом он широко раскрыл глаза, борясь со снотворным.

– Мы думаем, что Лоуренса и Мартину убил один и тот же человек, – сказала Джесси. – Подумайте и скажите: у Мартины были враги?

Он посмотрел на свою руку и, казалось, удивился, увидев в ней половину феткука, – и откусил большой кусок. Потом вытер рот забинтованной рукой.

– Она была хорошей женой, – сказал он. – А я – плохим мужем. Я сломал ей руку.

– Может, был какой-то мужчина?..

– Я убью его, – пробормотал он невнятно. – Клянусь, убью их обоих. Его и эту лесбиянку.

Его веки снова отяжелели. Потом вдруг распахнулись, словно он увидел привидение. Подросток тоже куда-то уставился, выкатив глаза, челюсть его отвисла. Мы обернулись и увидели в дверном проеме женщину. Казалось, она вышла из фильма 1940-х годов. Короткое стильное черное платье, подчеркивающее округлую грудь и длинные ноги в черных бархатных туфлях на высоком каблуке. Светлые волосы собраны в пучок на затылке, а губы ярко-красные, как вишни. В уголках рта играла легкая улыбка.

– Дирк ван Скалквайк, – сказала она. Его голова закачалась в такт ее бедрам – она шла к нам. – Ты просто загляденье!

Она говорила с американским акцентом, кажется, с южным, как герои фильма «Унесенные ветром». Но имя Дирка она произнесла на южноафриканский манер.

– Вы двоюродная сестра Мартины, – догадалась Джесси, – модельер из Нью-Йорка.

Волнение, феткук и лошадиная доза снотворного в конце концов сделали свое дело – Дирк вырубился.

– Вы меня раскусили, дорогая, – сказала кинозвезда, перекрывая храп бородавочника Дирка. – Есть поблизости местечко, где можно заказать приличный мартини?

– Кэндис Вебстер, – представилась двоюродная сестра, протягивая руку, – но зовите меня Кэнди.

– Джесси Мостерт, – сказала Джесси, пожимая руку, – а это танни Мария ван Хартен.

Она пожала и мою руку. Рукопожатие было крепким, но кожа – очень нежной.

– Девочки, вы подруги Дирка? Мне не помешает помощь с похоронами.

– Скорее Мартины, – уточнила Джесси. – Идемте куда-нибудь выпьем.

Мы оставили Дирка храпеть, а неговорящего подростка – сидеть с отвисшей челюстью.

– Дирк – идиот, – сказала Кэнди, стуча каблучками по больничному коридору. – Ему и закон всемирного тяготения не поможет яблоко с дерева уронить. Не будь он таким размазней, я бы подумала, что Мартину убил он. Если у нее и будут достойные проводы, то только благодаря мне. К счастью, я была в Южной Африке, когда мне об этом сообщили. У меня бутик в Кейптауне.

– Разве у нее нет других близких родственников? – спросила Джесси.

– Ее отец – скряга, а брат – подонок. Ему все и вся до лампочки. Но они все равно где-то поблизости, так что, может, и подсобят с похоронами. Думаю, можно назначить похороны на среду.

– Мы точно поможем, – заверила Джесси. – Поедем в отель «Ледисмит». Там приличный мартини.

Мы вышли на парковку. Кэнди открыла дверцу маленького красного автомобильчика с открытым верхом – тоже будто из старого фильма.

– Шикарная тачка, – восхитилась Джесси.

– Да. Клевая, – согласилась Кэнди. – Аренда.

– Встретимся в отеле, танни М.

Я покачала головой.

– Извините, – сказала я. – Был тяжелый день. Поеду домой, надо передохнуть. Упущенное наверстаю завтра.

Джесси обняла меня, а Кэнди чмокнула воздух рядом с моей щекой. Красная машинка погналась за красным же скутером вниз по склону, а оставшийся феткук и я поехали следом в моем маленьком синем бакки. Они свернули к отелю «Ледисмит», а я покатила к выезду из города и вскоре свернула на грунтовую дорогу, что вела к моему дому.

Мы расположились за кухонным столом – феткук и я, – а потом я осталась в одиночестве.

Я погрузилась в тяжелый сон и проснулась, когда солнце уже поднялось высоко и светило ярко. Нехорошо начинать день с таким отставанием от певчих птиц, но мне просто требовалось отдохнуть. И как-никак было воскресенье.

Надев халат, я выпустила курочек на улицу. Они побежали на свой круглосуточный «шведский стол» – кучу компоста. Утреннее солнце играло золотыми и красными пятнами на их перьях.

Потом села на веранде и выпила утренний чай с сухариками. Банка с ними была на исходе.

– Придется приготовить еще сухариков, – сказала я чаю, – и испечь веганский торт, я же обещала детям.

Я сделала пару бутербродов из фермерского хлеба – с вареными яйцами и абрикосовым джемом. Потом взялась за веганский торт с финиками и грецкими орехами. Теста замесила побольше, чтобы и самой попробовать, не отрезая от детского тортика.

Еще я приготовила два больших противня с тестом для сухариков. Надо было сделать три порции – одну для дома, другую для редакции, третью для машины, чтобы не скучать за рулем. Запастись едой в дорогу никогда не мешает.

Когда тесто было готово, я достала противни из духовки, разрезала сладкий хлеб на сухарики, включила духовку на слабую мощность и сунула их туда подсушиваться. Когда мини-тортик остыл, я села за кухонный стол и угостилась.

– М-м-м, совсем неплохо, – похвалила я, откусив первый кусочек. – Может, еще вкуснее будет со сливками? Но концом света и не пахнет. – Я со смаком съела половину тортика. – У этих адвентистов седьмого дня наверняка есть своя причина, которая зовет их в горы. Надо выяснить, что за причина, – обратилась я к большому торту с финиками и орехами. – Узнаем, когда отвезем тебя к детям.

Пока сухарики сушились в духовке, я приготовила кувшин арбузного сока, чтобы можно было сидеть на веранде и не засохнуть самой. Солнце стояло высоко, и тени в моем саду были скромными. Я посмотрела через вельд на Ройберг. Склоны гор красновато-коричневые, заросли́ коричневым и зеленым кустарником. Там, где вершина красной горы соприкасалась с голубым небом, линии были какие-то размытые. Не иначе как гора от жары начала испаряться.

Я просто посидела немного, вслушиваясь в звуки моего сада и вельда. Курочки вели себя тихо, но птицы звонко перекликались. Послушать бокмакери – вот это пение! Мелодий, кажется, больше, чем у остальных пташек, вместе взятых. Иногда с дороги доносился звук машин, что ехали в город и из города. Может, кто-то ехал из церкви домой, где ждал воскресный обед.

Но самым громким звуком, перекрывающим все шумы, была тишина.

Иногда она меня пугает, напоминает об одиночестве. Но сегодня я ею наслаждалась. Последние несколько дней вокруг было столько шума, что захотелось тишины. И я пила ее вместе с арбузным соком.

Я даже слышала собственное дыхание, биение моего сердца. Потом что-то зажужжало, и я огляделась: что за крупное насекомое, может быть, шмель? Но вокруг ничего не было, а шум нарастал. Скутер! Он ехал в мою сторону по проселку; вот Джесси остановилась, сняла шлем и встряхнула черными волосами. Я помахала ей рукой. Вставать не стала – слишком жарко. Сейчас сама придет в тень веранды.

Она села на стул рядом со мной, но молчала. Ее лицо было бледным, словно кто-то выжал из него весь аромат.

Я налила ей стакан арбузного сока, но она на него даже не взглянула.

– Джесси, – сказала я, – что с тобой, моя скат?

Она открыла рот, тяжело вздохнула и вдруг затряслась всем телом.

– Ох, танни Мария…

Джесси закрыла глаза, но слезы просочились из-под ресниц и покатились по щекам. Я обняла ее, она прижалась ко мне и заплакала в мой фартук, а я гладила ее по голове, чуть теребя волосы.

– Успокойся, милая, – шептала я.

Она перестала плакать, и я сказала:

– Послушай, как поют бокмакери.

Они снова издавали такие чудесные звуки. Джесси положила голову мне на плечо, а я смотрела, как пташка перелетела с гуари на терновник, подняла желтое горлышко и издала красивый булькающий звук, напоминавший пение ручья.

– Выпей арбузного сока, – предложила я. – Как можно так плакать? И без того жарко. Совсем засохнешь.

Она как следует глотнула сока.

– Ох, танни Мария… – повторила она.

И снова сглотнула, хотя во рту у нее не было ничего, кроме моего имени.

– Что случилось, Джесси, девочка моя?

– Я такая дура, – сказала она.

Тут я поняла – это какая-то любовная история. Только любовь может одурачить такую умную девушку, как Джесси.

– Рехарт? – спросила я.

Она кивнула и фыркнула.

– Мы вместе учились в школе, и я ему всегда немного нравилась, понимаете, но я хотела остаться друзьями, не более того. В Грэмстауне я по нему скучала. Скучала и по маме, по семье и всем остальным, но по нему – точно. Когда вернулась, мы стали помаленьку встречаться. Но я сказала ему – заводить постоянного парня не готова. Ценю свою независимость.

Она отпила еще глоток сока, потом обхватила себя руками, погладила татуировки на предплечьях.

– А прошлой ночью, после пальбы, после того как мы вас высадили, я пустила его к себе домой. Он был такой милый, а я была слегка не в себе, и… Дело в том, что… Я никогда раньше не была с парнем по-настоящему… – Она посмотрела на вельд. – Но это было здорово. Правда здорово. Я как-то раскрылась перед ним, ну, вы же понимаете.

Я кивнула, хотя сомневалась, все ли понимаю.

– Все было круто. Потрясающе. Казалось, и он очень доволен. Но потом…

Она оглядела стол, словно ища помощи. На нем стояла только моя тарелка с остатками торта… Какая от них помощь?

– Вчера вечером он был в баре, – сказала она, – со своим отцом и ребятами, смотрели регби. Он едва поздоровался, и мне как-то стало… думаю, ладно, подойдет в перерыве, я и сама была занята, расспрашивала Кэнди.

Интересно, что ей сказала Кэнди? Ладно, это подождет.

– В перерыве он не подошел, хотя вроде бы махнул нам рукой. Парни заказали нам выпить. Мартини. В основном все выпила Кэнди. Я устала и вернулась домой около одиннадцати. Рехарт на прощанье помахал мне рукой. Не поцеловал, не проводил, ничего такого. Дома сестра еще не спала, я с ней поделилась, и она сказала мне то, что мне и самой следовало знать.

Джесси нашла на коленях салфетку и высморкалась.

– Я забыла, что мы живем в расистском городке, – сказала она. – Рехарт не хотел показывать отцу и друзьям, что у него цветная девушка.

– Будет тебе, Джесси, – удивилась я.

Но тут же поняла: такое вполне возможно.

– Я была для него просто однодневкой… Просто тряпкой, которую он использовал, а потом выбросил.

Я не знала, что сказать. Потом вспомнила о торте. Не знаю, почему не вспомнила о нем сразу, ведь в холодильнике оставалась еще половинка тортика.

– Подожди здесь секундочку, моя скат. Я сейчас.

На кухне пахло подсыхающими сухариками на пахте. Я быстро сварила кофе и принесла его вместе с финиково-ореховым тортиком для Джесси.

Она откусила кусочек, запила кофе. Но легче ей не стало.

– А дальше совсем плохо, – сказала она. Горло ходило вверх-вниз, хотя она ничего не ела. – Утром я ехала мимо отеля «Ледисмит». Там стояла красная спортивная тачка Кэнди. Я зашла, думала, она там ночевала. Хотя мне сказала, что остановилась в пансионате «Саншайн». Короче, в отеле вижу Дженни. Прошлой ночью он работал в баре. И сказал мне, что Кэнди на ночь не осталась.

Горло Джесси снова задергалось. Но тортик тут был ни при чем. Может быть, без яиц и масла он вышел невкусным? Надо было предложить к нему сливки.

– Он сказал мне, что Кэнди уехала с Рехартом, – сообщила Джесси. – Ушли в обнимку. Он подмигнул мне и сказал: «Сексуальная кошечка, так что он точно отметился».

Тут Джесси снова заплакала, но все слезы уже вытекли, так что скорее это был надрывный кашель.

Я не знала, что делать. Да, я веду колонку любовных советов, но одно дело – ответить на письмо, и совсем другое, когда кто-то рядом. Надо как-то облегчить ее боль. Все эти любовные страсти – да не стоит оно того. Ведь она сильная девушка, а как страдает! И умная, а чувствует себя дурой.

Я обняла ее и поцеловала в макушку. Сункис[26]. Легкие такие поцелуйчики, так меня целовала мама, когда мне было больно.

– Вот что тебе нужно, – сказала я. – Сункис.

Когда она перестала дрожать, я положила руки ей на плечи и помогла подняться.

– Идем в дом, Джесси, – сказала я. – Испечем маленькие печеньица, сункис.

Я повела ее на кухню.

– Передай мне большую пачку масла, она у тебя за спиной, – попросила я, открывая шкафчик, там у меня сахарная пудра, мука и кукурузный крахмал. – Без сливочного масла никак. И побольше. Положи его в духовой шкаф, пусть размягчится.

Она выполнила мои команды, но как-то вяло, будто тряпичная кукла.

– Смажь маслом противень, – велела я, раскладывая продукты на столе. – Вот, молодец. Теперь взбей масло. Так… подсыпь сахарной пудры. И взбивай… Отлично.

Как только ее руки оказались заняты, в них сразу появилась сила. Теперь бы еще занять ее мозги.

– Все вместе надо просеять… Вот, – сказала я. – Слушай, ты что-нибудь узнала? Для нашего расследования. От… двоюродной сестры.

Джесси выпачкала руки мукой и маслом.

– Ну, – сказала она, – вообще-то она мне много чего рассказала.

– Да? – я разбила три яйца и стала взбивать их в миске.

– Этот тип, о котором нам сказала Грейс. Джон. Кэнди говорит, возможно, это бывший парень Мартины, Джон Виссер. Он выращивает экологически чистые продукты.

– Теперь добавь в масло муку, а я досыплю сюда. И продолжай помешивать.

– Он хотел жениться на ней, но она отказалась. Кэнди считает, что он Мартине был не пара. Не прочно стоял на ногах.

– Хорошо, теперь разомни. Меси тесто. И что, она предпочла Дирка?

Я переложила сухарики из духовки в ящик для разогрева, духовку включила на сто восемьдесят градусов, подготовить для сункис.

– Дирк нормально зарабатывает, и, когда они женились, он выглядел вполне надежным. Кэнди не знала, что Дирк бил Мартину. Она была в шоке, когда я ей сказала, даже расстроилась – как Мартина от нее такое утаила?

Я вспомнила времена моей семейной жизни, письмо Мартины ко мне. Она писала, что сделала свой выбор, с этим ей и жить.

– Кому же охота рассказывать, что муж тебя бьет? – сказала я. – Еще себя считаешь виноватой.

– Кэнди сказала, что Мартина была очень гордой, – добавила Джесси. – Не из тех, кто будет просить о помощи.

Я убрала сахар обратно в шкафчик и достала сахарную глазурь. Рядом стояла арахисовая паста. Что, если добавить ее к обычному рецепту сункис?

– Давай добавим это. – Я поставила банку рядом с Джесси. – Как считаешь?

– М-м-м, – Джесси кивнула, и глаза ее заблестели. – У них интересное семейство. Отцы Мартины и Кэндис были братьями, и оба – очень богатые. У дедушки была золотая жила, в буквальном смысле слова. Отец Кэнди открыл для нее бизнес и оставил ей небольшое состояние.

– Да? – спросила я, окунув ложку в арахисовое масло.

– Но у отца Мартины была другая идея – дети должны научиться независимости, и он не оставил им ни цента. – Джесси вмешала в тесто арахисовую пасту. – Какое-то время назад, после смерти ее матери, у Мартины с отцом вышла какая-то размолвка, и с тех пор они не общались. Брат Мартины крутится возле их отца, надеясь хоть на какие-то крохи, но безуспешно. Пока. Отцу за восемьдесят, и он совсем дряхлый. В инвалидном кресле.

– Теперь скатай в шарики, вот так, – сказала я. – И расплющи вилкой.

– Как вам это нравится? – Джесси быстро лепила шарики из теста. – Брат Мартины даже не знает о ее сыне! О том, что он в лечебнице, что ему нужен особый уход.

Готовка и разговоры вернули тряпичную куклу Джесси к жизни. Пошлепав вилкой по шарикам-печеньям – бам, бам, бам, – она выложила их на противень.

– Интересно почему? – спросила я. – Думаешь, ей было стыдно?

– Кэндис считает, что все проще, Мартина – человек замкнутый, с братом особой дружбы не было. Возможно, там какие-то семейные тайны. Подробностей не знаю.

– У Мартины много денег не было, иначе она ушла бы от Дирка, – сказала я. Противень заполнился маленькими расплющенными кружочками, и я отправила его в духовку. – Но она говорила, что у нее есть какой-то план… Интересно, что она задумала?

– Судя по ее последним банковским выпискам – ничего особенного. Снимала маленькие суммы, получала зарплату.

Джесси вытерла грязную часть стола. Потом посмотрела на меня и вытерла весь стол дочиста.

Вскоре «поцелуйчики» были готовы. Мы сделали клей из сахарной пудры и лимонного сока и с его помощью заставили каждое печенье поцеловаться со своей половинкой. Потом все переложили на тарелку и отнесли на веранду, прихватив большой чайник фиточая.

Стало прохладнее, мои курочки шастали по двору, рылись в компосте. На холмах лежали длинные тени, а колючие деревья и кусты в лучах предвечернего солнца казались мягкими. Бокмакери уже не пели, но слышались крики других птиц.

Сункис вышли восхитительные. Хрустящие, ореховые, маслянистые. Наконец-то Джесси приготовила что-то достойное, что не обидно отправить в рот.

– Йислайк, танни, это потрясающе, – сказала она, проглотив пять штук.

Было приятно снова увидеть на губах Джесси улыбку.

«Я твой мужчина», – пропел ее телефон.

Она достала свой «блэкберри» из кармашка на поясе, увидела, кто звонит, и улыбка тут же исчезла с ее лица.

– Рехарт, – сказала она, нажала кнопку и оборвала песню на середине. – Сменю этот рингтон сейчас же.

Телефон снова зазвонил, и она снова не ответила.

А мелодия была уже другая: «У темных рек».

Джесси ушла без привычной улыбки, но с пакетом, полным «поцелуйчиков». К тому времени, как я прибралась, стало достаточно прохладно и можно было заняться огородом. Мне не хватало моих коричневых фельтскунов, пришлось надеть те, что цвета хаки, и соломенную шляпу.

– Надеюсь, все с ней будет хорошо, – сказала я салату, выпалывая сорняки. – Обязательно. Она молодая, красивая. – Я навела порядок вокруг помидоров. – Найдет другого.

Поглубже всадив лопату в кучу темного компоста, я как следует копнула. Мои ржаво-коричневые курочки клевали траву неподалеку и тут же пришли проверить почву – может, появилось что-то свеженькое?

– Идите сюда и клюйте жучков, а то они едят мои овощи, – сказала я им, но они не обратили на меня внимания.

Я разложила компост между растениями маленькими садовыми граблями и вытащила слизняка – он забрался в самую сердцевину фиолетового салата.

– Цып-цып-цып, – позвала я, и курочки сбежались на зов.

Я запустила в них слизняком, и самая шустрая тотчас его проглотила. Курочки разбрелись по овощным грядкам в поисках чего-то съедобного. Я разложила компост вокруг ноготков и дикого чеснока. Вместе с курами эти растения помогали мне отпугивать насекомых.

– У нее все будет хорошо, – заверила я кур. – У Джесси. Она найдет того, кого полюбит.

Одна из куриц подошла совсем близко и посмотрела на меня блестящими глазами, склонив голову набок.

– У меня? – спросила я, втыкая грабли в почву и перемешивая компост. – У меня тоже все хорошо.

Покончив с салатом, я направилась к свекле и картофелю.

Курица последовала за мной.

– Просто отлично.

Ближе к закату я заперла кур в их загончик, смыла с себя остатки зелени и надела ночнушку. Приготовила бутерброд с остатками карри и съела его на крыльце, наблюдая, как темнеет и наполняется звездами небо.

– У меня все хорошо, – сказала я своему бутерброду и проглотила последний кусочек.

Птицы уже улеглись спать, и я немного послушала жаб и лягушек. Легла спать, а они все еще горланили свои песни.

Наутро я проснулась до пения птиц и наблюдала, как солнце встает над Свартбергом. На душе было как-то пусто, чего-то явно не хватало… Пора завтракать?

Я выпустила кур и покормила их кукурузой, потом подкрепилась сама – яичница с беконом, тост, абрикосовый джем и сункис. Села в громыхающий голубой бакки и порулила в город, рядом со мной тряслись две банки сухариков. Одна для машины, другая для офиса. Веганский финиковый пирог был аккуратно завернут в вощеную бумагу и лежал в пластиковом контейнере. На телефонных столбах у дороги устроились три большие черные птицы, но, когда я подъехала ближе, они вспорхнули в небо. Вороны. Летели все выше и выше, забрались совсем высоко. Я этим птицам не доверяю. Почему? Трудно сказать.

Я подъехала к пансионату «Дварсрифив» и прогулялась под солнцем по тротуару, мимо пикапа Дирка и внедорожника того торопыги. Плоские бежевые стены здания отражали яркий свет. На ворота падала тень джакаранды. В саду под ивой сидели две женщины, они пили чай и разговаривали. Они не смотрели в мою сторону, и я решила просто передохнуть там, где стояла.

– Проводить последние дни на земле с ним – не хочу, – сказала женщина повыше, закручивая длинные рыжие волосы в жгут и устраивая его на макушке.

– Но, Эмили, ты не можешь вот так бросить его, – сказала другая женщина. – Он твой муж и наш лидер.

Она была росточком пониже и полнее, на голове вились седые волосы.

– Плевать мне. Имею право порадоваться жизни. Можешь забрать его себе, Джорджи.

– Ого-го! – Джорджи взвизгнула и стала обмахиваться листком бумаги. – А что скажет Джоэл?

– Возьми их обоих. Много ли тебе плотских удовольствий осталось?

– Когда вознесемся, удовольствиям не будет конца и края, – сказала Джорджи.

– Я говорю про плотские.

– О-о, Эмили, с тобой не соскучишься.

– Я серьезно. – Она распустила рыжий жгут по спине. – Маньяк и эгоист – не хочу с ним оставаться ни одного дня. Когда осознаешь, что всему приходит конец, становится как-то легче.

– Но куда ты пойдешь?

– Кое-что у меня отложено, и кое-чем я давно хотела заняться…

– А вдруг ты не вернешься, когда придет время возноситься?

– Ну, не вернусь – и что?

– Но, Эмили, если Эммануэль узнает, представляешь, что он сделает…

В эту секунду из здания вышел тот самый бородатый торопыга.

– Идите сюда, – крикнул он от входной двери. – Время завтракать.

– О-о, – воскликнула Джорджи, всплеснув руками, как испуганная птица.

– Иду, дорогой, – сказала Эмили, и женщины встали.

Мужчина, увидев меня у калитки, нахмурился и отвернулся. Глубоко вздохнув, я выставила перед собой пластиковый контейнер и вошла в пансионат. Проследовала за ними в столовую. Все адвентисты седьмого дня сидели за длинным столом и завтракали. Мамаша, хозяйка заведения, с красиво завитыми волосами, сидела за отдельным столом с дочерью. Молодая цветная женщина разносила на подносе горячие сосиски, бекон и яйца. Мамаша пробормотала слова благодарности, официантка убежала и вернулась с тостами, маргарином и джемом, все поставила на длинный стол.

Маленький худенький мальчик, который хотел торт, наливал из пакета соевое молоко в тарелку мюсли. В жизни соевое молоко не пробовала.

– Как из бобов можно сделать молоко? – спросила я.

Рыжеволосая Эмили посмотрела на меня и улыбнулась, но ничего не сказала.

– Здравствуйте, – сказала я. – Я танни Мария.

– Я Эмили, – представилась она.

Никто не пригласил меня сесть или присоединиться к ним за завтраком. Эти люди явно не местные.

– Я испекла веганский торт с финиками и орехами, – сказала я, похлопывая по контейнеру. – Для детей.

Эмили нахмурилась, не понимая.

– Веганский, – повторила я. – Как вегетарианский, но без масла, яиц и прочего.

– Ах, веганский, – сказала она, сделав ударение на первом слоге.

– Кто-нибудь из вас знал Мартину? Мартину ван Скалквайк, – спросила я.

– Это не она работала в супермаркете? – спросила Эмили.

Джорджи кивнула и сказала:

– Милая душа.

Бледная дама, сидевшая рядом с Джорджи, покачала головой – это она в прошлый раз помешала мне покормить детей.

– Она не из наших, – сообщила она. – Мы ее не знаем.

Мужчина во главе стола все еще хмурился. Он встал и вышел из комнаты, оставив на тарелке недоеденный тост. Возможно, ему не нравился запах мяса и яиц с соседнего стола.

Остальных веганский завтрак, кажется, устраивал. Увидев, что я открываю контейнер, дети вскочили и столпились вокруг меня.

– Мама, пожалуйста, можно чуть-чуть? – попросил тощий мальчик, обращаясь к бледной даме.

– Ладно. Но сначала доешь кашу. Спасибо… танни, – сказала она, забирая у меня контейнер. – Вы очень любезны.

– Извините за вопрос, – сказала я. – Когда именно ожидается конец света?

Эмили рассмеялась и сказала:

– Двадцать первого мая прошлого года.

Бледная дама слегка нахмурилась.

– Мы больше не называем точные сроки, – сказала она. – Но считаем, что это случится примерно двадцать первого декабря.

– Через три недели? – уточнила я. – У нас остается не так много времени.

Она покачала головой, намазывая джем на тост.

– Вас это не сильно беспокоит, – заметила я.

– О, с нами-то все будет хорошо, – сказала та и откусила кусочек тоста.

Маленькие седые кудряшки Джорджи подпрыгнули вверх-вниз – она кивнула в знак согласия.

– Мы вознесемся, – сказала Джорджи.

– Кто именно? – спросила я.

– Мы, верующие! – уточнила бледная дама.

Она улыбнулась. Ее глаза сияли голубизной. И полнились верой. К зубам прилип мармелад.

В редакции я поставила на стол банку с сухариками и включила чайник.

– Во что вы верите? – спросила я Харриет и Джесси.

Джесси оторвалась от своего компьютера, но даже не улыбнулась, увидев меня и сухарики. Ее конский хвост был завязан не так аккуратно, как обычно. Хэтти сидела за своим столом, прическа – не придерешься.

Хэтти и Джесси не ответили, и я приготовила напитки – чай для Хэтти и кофе для нас с Джесс.

– У нас есть время до двадцать первого декабря, – сказала я. – Чтобы во что-то поверить.

– Дорогая, – догадалась Хэтти. – Ты разговаривала с адвентистами седьмого дня, верно?

– Конец света не за горами, – сказала Джесси так, будто ее это совершенно не касается.

– Будет вам, – отмахнулась Хэтти. – Эти люди совсем чокнутые.

– Но мы все умрем, – сказала Джесси. – Пусть не двадцать первого, но от смерти все равно не уйти.

– Наверное, – сказала Хэтти, вставая, чтобы взять свой чай. – Может, поэтому я и хожу в церковь. Вдруг жизнь после смерти все-таки есть? Но если честно, как-то мне в это не верится…

– Мне бы хотелось немного еще пожить до смерти, – сказала я.

Джесси оторвала взгляд от своего компьютера. Харриет приподняла бровь.

– Мария, с тобой все хорошо? – спросила Хэтти.

– Прости, да, все хорошо. Сама не знаю, что несу. Я прекрасно живу.

Я передала Джесси ее кофе, потом предложила обеим сухарики на пахте. Приятно было видеть, что Джесси не так несчастна, раз не может устоять перед сухариком. Хэтти, конечно же, покачала головой.

– Съем один в обеденный перерыв, – пообещала она. – Джесси сказала, что в выходные вам скучать не пришлось.

– Я рассказала о Дирке и Анне, – сказала Джесси. – И о том, что мне поведала Кэнди.

– Надо проверить несколько версий, – заявила Хэтти.

Послышался какой-то цокающий звук, будто по дорожке проскакала лошадка. Дверь открылась, и в нее просунулась голова. К ней прилагались оранжевая помада, длинные черные ресницы и соломенная шляпка от солнца.

– Супер! – воскликнула Кэнди. – Вы все здесь!

Она толкнула дверь и шагнула в комнату на своих фиолетовых высоких каблуках. Сегодня на ней было сиреневое хлопковое платье, от одного взгляда на которое становилось прохладно. Светлые распущенные волосы падали на плечи. Джесси вжалась в кресло и чуть сгорбилась.

– Хэтти, – объявила я, – это Кэнди, двоюродная сестра Мартины.

Кэнди сняла шляпку, помахала ею перед лицом и повесила на спинку стула Джесси. Потом села на табурет рядом со столом Джесси.

– Похороны в среду, в десять утра, – сказала Кэнди. – Я уже нашла священника и место для похорон, но нужен кто-то, кто займется едой. И приглашениями.

– Мы можем поместить объявление о похоронах в нашем завтрашнем выпуске, – предложила Хэтти.

– Да, это будет здорово, – сказала Кэнди. – Но кое-кого надо пригласить лично. Я подумала… когда Джесси рассказала мне о поисках убийцы… личное приглашение – это отличный способ на всех посмотреть. Можем пойти все вместе.

По лицу Джесси разлилась бледность, она не поднимала глаз от своих рук. Я смотрела на оранжевый педикюр Кэнди.

Я не хотела расстраивать Джесси и браться за общее дело с Кэнди. С другой стороны, Кэнди ведь не знает о Джесси и Рехарте и совершенно не собиралась причинять ей боль. Пока мы с Джесси мрачно раздумывали, Харриет угостила гостью чашкой чая и записала информацию о похоронах. По крайней мере, одна из нас помнила, что надо соблюдать приличия.

– Спасибо за чудесный вечер, Джесси, – сказала Кэнди, отхлебывая чай. – Извини, я слегка увлеклась. Наверное, никак не приду в себя после смерти сестры. Кстати, у вас в городе есть отличные парни. Просто отличные. Один из них…

На дорожке послышались шаги. В дверь постучал мужчина. Вошел. Это был Рехарт. Джесси вскочила.

– О-о, Реджи! – встретила его улыбкой Кэнди. – Мы как раз о тебе говорили.

Рот Рехарта открывался и закрывался, как у рыбы. Джесси окинула его взглядом, которым эту рыбу можно было пронзить, и проскочила мимо него.

– Джесси… – окликнул он, выходя следом.

Но пока остальные слова слетали с его губ, ее скутер уже набрал обороты. Рехарт вернулся и завис в дверном проеме.

– Ну вот, – сказал он. – Умчалась…

– Мне надо поговорить с цветочником, – сказала Кэнди, глянув на часы.

Пробегая мимо, она потрепала Рехарта по щеке. Тот густо покраснел и снова изобразил рыбью гримасу.

– Рехарт, – сказала я, – что хотела спросить. Ты нашел что-нибудь в стоке у ван Скалквайков? Гранатовый сок?

– Да, – сказал он. – В смысле, нет, я не могу об этом говорить. Пока не могу. Извините, танни. Лейтенант… Сами понимаете, дело ведет полиция.

– Наши медэксперты сами проверят, было ли там снотворное, или отправят в лабораторию в Кейптаун?

– Нет, танни, не могу вам сказать, извините. Можете спросить у сотрудника по связям с прессой. Но сообщать нечего… пока. Вы не знаете, куда унеслась Джесси? Она вернется?

– Не могу сказать, извини, – повторила за ним я.

– Я пойду посмотрю… – сказал он.

Он вежливо кивнул нам обеим и вышел. Хэтти подошла к двери и выглянула наружу.

– Что это, черт дери, за история? – спросила она.

– Пироги с курицей и молочные пироги, – сказала я. – Мельктерт танни Куруман – самый лучший. Заняться едой для похорон можно попросить ее.

– Что? – сказала Хэтти.

– Для похорон, – повторила я.

Хэтти стояла в дверях, смотрела на дорожку и качала головой.

– В чем дело? – удивилась Хэтти, оправляя юбку и садясь за свой стол. – Куда-это Джесси сорвалась?

– Вернется, – сказала я.

Я решила, что незачем рассказывать Хэтти о личной жизни Джесси. Я поставила чайник, приготовила нам обеим чай и села за стол с письмами. Открыла обычный белый конверт с почтовым штемпелем Ледисмита.

Дорогая танни Мария,

меня беспокоят две вещи, может быть, у вас получится мне помочь.

Во-первых, мне интересно, что в жизни по-настоящему важно. Правда? Семья? Обязанности? Бог? Друзья? Еда? Любовь?

Во-вторых, есть ли у вас какие-нибудь полезные рецепты еды на пикнике? Без мяса или замороженных продуктов. Для начала у меня есть немного чечевицы и помидоры в банках.

С надеждой,

заблудившаяся Люси

Письмо короткое, но задача непростая. Я сидела и размышляла, наблюдая, как лучи утреннего солнца скользят по стене над столом Хэтти. Основная проблема была в том, что я в жизни не была на пикнике.

И почти на все ее вопросы у меня нет ответов. У меня нет семьи. Мои обязанности умерли вместе с мужем. С Богом я не дружна. Допустим, подруги у меня есть, Хэтти и Джесси, я хорошо умею готовить и ем много вкусного. Но что я знаю о любви? Откуда мне знать, что действительно в жизни важно?

– Хэтс, – сказала я, – помнишь, два года назад шел сильный дождь и мою дорогу здорово размыло, через нее неслись потоки воды?

– Помню, тебя отрезало от мира почти на две недели.

– Ты приехала и остановилась по ту сторону этой реки, напротив моего дома.

– Но ты упрямилась и не позволяла мне бросить тебе свежие продукты.

– Хэтти, тогда помидоры упали в воду, и мне не хотелось смотреть, как вкусная еда пускается в плавание. Еды у меня хватало, были сушеные продукты и консервы. И фрукты с овощами, которые совершенно не испортились.

– Я тебе не поверила. Но когда вода ушла, я добралась до тебя, и ты накормила меня настоящей вкуснятиной: рагу из орехов и свеклы.

– А еще я испекла свежий хлеб.

– И даже запеченные в тесте яблоки. Ведь ты как раз после этого потопа посадила овощи на грядке и завела кур?

Но я не ответила. Писала Люси. Рецепты для пикника возникли сами собой, стоило только подумать.

Дорогая Люси,

в конечном счете самое главное в жизни – это любовь и еда. Без них вы останетесь голодной. Любовь и еда нужны, чтобы наслаждаться всем остальным, о чем вы писали.

Дальше я предложила ей два рецепта для пикника. Первый – паста болоньезе из чечевицы с добавлением консервированных помидоров и свежего лука, чеснока, имбиря и лимонной цедры. Второй – рагу, которое я приготовила для Хэтти. Я печатала рецепты, и тут на нашей дорожке раздались шаги. Вот бы это оказалась Джесси! Но нет, к сожалению.

Вошла Кэнди.

– Черт возьми, я только что видела его за столом, заваленным фруктами. Ой, моя шляпа.

Она сняла ее со спинки стула Джесси и водрузила на голову. Я обмахивалась конвертом.

– Бывшего Мартины. Он на рынке, – сообщила она. – Меня не заметил. – Она посмотрела на меня. – Давайте поговорим с ним вместе?

– Иди, – кивнула мне Хэтти.

Но я не спешила вставать. Надо поберечь Джесси. Мы вместе ведем расследование, и идти с Кэнди после того, что случилось… Но Кэнди знала Джона, и в умении разговорить мужчину она – настоящий феткук.

– Конечно, я могу и сама с ним поговорить… – сказала Кэнди, постукивая ногой по деревянному полу.

Оранжевые ногти на пальцах ног были в цвет помады. Я отложила письмо и встала.

Все-таки мы ищем убийцу.

Мы летели по дороге на красном спортивном автомобиле Кэнди, ветер был такой сильный, что ресницы загибались внутрь. Я держала на коленях слетевшую с головы Кэнди соломенную шляпу. И тут нам навстречу промчалась Джесси на своем скутере. Она проехала мимо, даже не повернув головы, хотя не могла нас не заметить.

На парковке, рядом с тротуаром, разместились рыночные лотки. За сто рандов в день можно было взять напрокат прочный деревянный стол и большой зонт. Зонт крепился на массивной подставке из бетона. Тень от зонта не закрывала весь стол, а двигалась вместе с солнцем, и товары обычно размещали на одной части стола, а потом перекладывали, чтобы оставались в тени. Продавались цветистые шляпы, уродливые сумочки, дешевые штуковины из пластика, которые ломались еще по дороге домой. Но кое-где лежали свежие продукты с близлежащих ферм.

– Вот он, – сказала Кэнди.

Мы остановились перед прилавком из двух сдвинутых столов, заваленным фруктами и овощами. Симпатичный мужчина с вьющимися каштановыми волосами, в кожаной шляпе и джинсовой рубашке стоял на солнце между двумя зонтиками. Товар он разложил так, чтобы зелень и листья находились в тени, а дыни, помидоры и тыквы – на солнце. А зонтики развернул так, чтобы тень досталась и покупателям. Значит, человек заботливый. Либо попросту ловкий бизнесмен. Я узнала его и его столик. Он жил в Ледисмите уже несколько лет, но продолжал вести себя, как приезжий. Здесь он стоял, чтобы торговать, а не точить лясы. Интересно, заговорит ли он с нами?

Кэнди припарковалась так, что он оказался с ее стороны машины. Вылезая, она не смотрела на него, но знала: он за ней наблюдает. Она двигалась неторопливо, будто кто-то фотографировал каждый ее шаг: открывается красная дверца машины – появляются фиолетовые туфли на каблуках и длинные ноги, она встает в полный рост, поправляет солнечные очки, встряхивает светлыми волосами, руки теребят подол сиреневого платья, ткань на бедрах и груди натягивается.

Глаза мужчины внимательно за ней следили. Я тоже вышла, держа в руках шляпу Кэнди.

– Какие шикарные манго, танни Мария, – сказала она, направляясь к его прилавку.

У него был отличный выбор фруктов и овощей. Я взяла манго, понюхала. От него пахло медом. На некоторых плодах манго были маленькие шишечки. Такие бывают, когда выращиваешь продукты в своем саду. Вид иногда хуже, чем в магазине, зато вкуснее. Рядом с манго лежала горка крупного черного винограда.

– Можно попробовать? – спросила я, подняв глаза на мужчину.

Он был примерно одного роста с Кэнди на каблуках и все еще наблюдал за ней из-под кожаной шляпы.

– Пожалуйста, – разрешил он.

Виноград оказался объеденье: сладкий и сочный.

Кэнди тоже попробовала виноград, но превратила это в целую процедуру. Провела виноградиной по губам, коснулась ее кончиком языка, медленно лизнула. Она так долго отправляла виноградину в рот, что продавец, казалось, вот-вот сорвется. Наконец, она улыбнулась, подняла солнечные очки и посмотрела прямо на него, словно заметила впервые.

– Это же Джон? Джон Виссер?

Мужчина сглотнул и вытер рот.

– Помнишь меня, красавчик? Я двоюродная сестра Мартины, Кэндис.

– Кэнди? – спросил он.

– Наверное, ты слышал, – сказала она, – насчет Мартины.

Он нахмурился и отодвинул в тень кочан капусты.

– Да. Ужасно.

– А я как раз думала, как с тобой связаться. Похороны в среду, в десять утра.

– Ужасно, – повторил он, опустив руки вдоль бедер. – Этот мерзавец.

– Ее муж?

– Да.

Его руки сжались в кулаки.

– Думаешь, это он?

– Он плохо с ней обращался.

– Вы с Мартиной часто виделись?

Джон сжимал и разжимал кулаки.

– Он ревнивец и никого к ней не подпускал, – объяснил он. – Но я поддерживал с ней связь…

– Когда вы виделись в последний раз?

– Пару недель назад. Зря она за него вышла.

– Ты заглянул к ней домой?

– Это что, допрос?

Кэнди улыбнулась. Она взяла у меня свою шляпу и аккуратно надела ее на голову.

– Это друг семьи, Мария, – сказала она. – Джон Виссер. Старый… приятель Мартины. Мария помогает с организацией похорон. Джон – фермер. Все еще занимаешься органикой?

Он кивнул.

– Мило, – сказала я, поглаживая тыкву. – У меня тоже есть небольшой огород. Куры и дикий чеснок отпугивают жучков.

– Значит, вы тоже выращиваете органику, – сказал он.

– Никогда так о себе не думала, – сказала я. – Но ядами насекомых не травлю, сорняки выпалываю вручную.

– А чем удобряете? – спросил он.

– Овощной компост и куриный помет.

– Отлично, – сказал он, сложив ладони в беззвучном хлопке. – Раз так, вы занимаетесь органическим земледелием. Как и большинство огородников. Но их засыпают всяким дерьмом сельскохозяйственные компании. Эти своей продукцией разрушили традиционное хозяйство по всей Африке. Пестициды, гербициды, химические удобрения, а теперь еще генетически модифицированные семена. Это криминал. В чистом виде.

Кэнди улыбнулась.

– Почему нельзя пускать природу на самотек? – спросила она.

– Только не там, где можно заработать деньги. Прибыль. Это самое главное.

– Деньги, деньги, деньги.

Он понизил голос и наклонился через стол.

– Дело не только в этом, – сказал он. – Контроль. У этих парней на уме нехорошее. У них есть план.

– Жаль, что у вас с Мартиной не сложилось, – сказала Кэнди.

Он отступил назад и поднял помидор.

– Она приняла неверное решение, – сказал он, подбросил помидор и поймал его.

– Возможно, – сказала Кэнди.

– Вон ведь чем кончилось.

Он держал помидор в кулаке, прижав к боку. Давил его. Между пальцами брызнул красный сок.

– Ваш виноград, – спросила я, – сколько стоит?

– Пятьдесят рандов за коробку, – сказал он, роняя раздавленный помидор.

Мне не нравится, когда с едой обращаются подобным образом.

– Я возьму коробку, – сказала я, – и пакет помидоров.

– А я – три манго, – сказала Кэнди.

– Сейчас принесу из машины свежую упаковку винограда, – сказал он. – Там прохладнее, все-таки тень.

Он вытер руки о джинсы. Я пошла за ним через парковку, а Кэнди выбирала манго.

– Для винограда еще рановато, – сказала я.

– Это раннеспелый сорт, – объяснил он. – У меня теплица. Легкий обман, конечно. Поначалу поставил ее, чтобы была защита от дикобразов и бабуинов. Но потом понял – могу регулировать влажность и температуру, а иногда выращивать несезонные фрукты.

У него оказался большой белый внедорожник. Шины «файрстоун».

– А гранаты выращиваете?

Джон сделал вид, что не услышал меня, – выгружал ящик с виноградом.

Я увидела наклейку на кузове его машины. Большая и красная, с надписью: «Фрекингу – нет».

Фрекинг? Где-то я недавно это слышала?

– Что значит «фрекинг»? – спросила я.

– Она любила гранаты, – сказал Джон, словно себе под нос. – Я посадил для нее целое поле гранатов. Но не помогло.

Он отнес виноград на стол, снова что-то бормоча, и я не расслышала.

Расплачиваясь с ним, я снова спросила:

– Что у вас за наклейка на машине? «Фрекингу – нет».

– Эти ублюдки из горнодобывающей компании, «Шафт», гробят землю фрекингом. Они не остановятся, пока не выкачают из недр весь уголь, нефть и газ. Фрекинг – это гидроразрыв пласта, так добывают природный газ. Они взрывают глубоко залегающие пласты. Используют токсичные химикаты. Гробят наши подземные воды. А воду хотят брать из наших глубоких водоносных горизонтов. Если их не остановить, это кончится для Кару катастрофой. Полной катастрофой. Тут очень хрупкая экосистема.

– Они планируют делать это здесь, в Кляйн-Кару?

– В основном в Грут-Кару, – сказал он, упаковывая манго Кэнди в коричневый бумажный пакет. – Но начали разведку и здесь. Я слышал, они скупают земли в подходящих районах. Провели съемку со спутников с инфракрасной аппаратурой. В прошлом году была засуха, многие фермеры на грани выживания, вот и продают землю по дешевке…

– Вы говорили с Мартиной о фрекинге? – спросила я.

Он начал перекладывать арбузы на столе.

– Эти горнодобывающие компании – настоящие мерзавцы. Их надо остановить. – Он посмотрел на небо. – Похоже, будет дождь. На сегодня сворачиваюсь.

На небе собралось несколько облаков, но дождем и не пахло. Он начал паковать дыни и капусту в картонные коробки.

– Похороны в реформатской церкви, – объявила Кэнди. – В среду. Поможешь нести гроб?

– Ужасно все это, – буркнул Джон, качнул головой и ушел, неся тяжелую коробку.

– Похоже, он не в настроении, вот кому сэндвича не хватает, – сказала Кэнди, когда мы вернулись в машину.

– Может, у него несколько сэндвичей припасено, – предположила я.

Я и сама не очень поняла, что сказала, но было ясно – пора обедать.

Мы отправились в кафе танни Куруман, где убили двух зайцев одним выстрелом: заказали два ее восхитительных пирога с курицей и, пока они разогревались, поговорили об организации питания для похорон.

– Как думаете, что надо приготовить? – спросила Кэндис у танни Куруман.

Танни Куруман поправила красную шапочку на голове, посмотрела на фиолетовые каблуки Кэнди и сиреневое платье, потом на ее лицо. Для танни это оказалось непросто, учитывая рост Кэнди и ее каблуки, – танни К. развивалась больше в ширину, чем в высоту. Она скрестила руки на груди, потом снова оглядела оранжевый педикюр. То ли она лишилась дара речи от вида Кэнди, то ли не понимала ее американского английского.

И я повторила сказанное Кэнди своими словами:

– Чем будем угощать людей? На похоронах?

Танни Куруман хмыкнула и заговорила:

– Может, мои пирожки? Могу приготовить куриные.

– Отлично, – поддержала я. – Может, еще рулетики с сосисками, ты любишь их готовить. И мельктерты. Маленькие молочные тортики.

Поняв мой перевод, танни посмотрела на Кэнди.

– И маленькие куксистерс… сестрички-косички? – Через стеклянную витрину она показала на витые жгуты теста, обжаренные и вымоченные в сиропе. – Вот эти.

Кэнди улыбнулась.

– Милая, я знаю, что такое куксистерс. Звучит просто пальчики оближешь. В общем, решайте сами. А мне просто пришлите счет.

– Из расчета тридцать рандов на человека можно сделать что-нибудь простое. За пятьдесят – уже будет покруче. На сколько человек?

– Пусть будет покруче, – сказала Кэнди. Она посмотрела на меня. – Человек шестьдесят?

– Думаю, не больше. – Похороны в Ледисмите уже не так популярны, как в старые времена. – Что, если сделать пироги и пудинги без мяса и молока? – предложила я. – Вдруг заявятся адвентисты седьмого дня…

– Можно, – сказала танни К. – Я уже их кормила. Детишки у них прямо кожа да кости…

Наши пироги с курицей пахли чудесно, мы вышли с ними на улицу, сели на скамейку в тени джакаранды и стали смотреть на Черч-стрит. Кэнди пощипывала свой пирог, я же откусила кусок побольше, чтобы враз слопать и корочку, и начинку. Тут мы услышали скутер. Джесси свернула в сторону кафе. Может быть, хотела пообедать. Кэнди помахала ей рукой, и Джесси увидела, что мы сидим на скамейке и расправляемся с пирогами.

Выражение лица Джесси было такое, что я перестала жевать.

Хотелось выплюнуть все, чем я набила рот, и окликнуть ее. Сказать ей, что мой напарник в расследовании – именно она, именно в ее обществе мне больше всего нравится есть. Я стала жевать очень быстро, но, когда рот освободился, она уже успела развернуться и скрыться из глаз.

Я быстро все проглотила, но это оказалось неразумным – я осталась голодной. Тут у Кэнди зазвонил мобильный, и она отдала мне оставшуюся половину своего пирога.

– Вкусный, – сказала она, – но мне хватит. Дэвид! Дорогой! – сказала она в трубку, потом, уже тише, спросила: – Во что ты одет? – Она рассмеялась. – Получил мое сообщение? Да… в среду. Как дела у дяди Питера? …Правда? Я не думала, что он способен плакать. Это точно не глазная инфекция? Как он себя чувствует? – Она встала и отошла от скамьи. – Сегодня днем… Нет, ее адвокат здесь, в Ледисмите… Да…

Дальше я уже не слышала. Вернулась она с недовольным лицом.

– Дэвид, – сказала она. – Брат Мартины. Надеюсь, явится на похороны в приличном костюме. Никакого чувства стиля.

Я стряхнула с рук хлопья выпечки и поднялась. Дважды я слышала, как она плохо отзывалась об этом человеке, своем двоюродном брате, но по телефону разговаривала с ним вполне дружелюбно. Возможно, так уж устроены семейные отношения.

– Черт возьми, иногда я поражаюсь Дэвиду, – сказала Кэнди, когда мы шли к ее машине. – Столько лет ждет не дождется прибрать к рукам деньги своего старика. Дядя такой скряга, но год назад у него нашли рак желудка, и врачи говорят, что оперировать поздно – возраст. И теперь Дэвид кружит вокруг старика, как стервятник, хочет быть полезным, как он говорит. Берет его с собой в отпуск. Сейчас они в Санбоне. В шикарном охотничьем домике…

Мы сели в ее кабриолет. Кресла здорово нагрелись.

– Он навещал Мартину на прошлой неделе? – спросила я.

– Говорит, что нет. – Кэнди завела машину и отъехала от здания. – Они собирались навестить ее. Но так и не выбрались.

– Он был с ней близок?

– Единственное, что ему близко, – это его дешевые костюмы. И жажда роскоши. Но все же он был ее брат. Поэтому едва ли он мог…

– Но раз Мартина умерла, все отцовские деньги достанутся ему, – заметила я.

– Это он так думает, – сказала Кэнди.

Тут стало слишком ветрено, и разговор пришлось прервать.

Кэнди высадила меня вместе с моим виноградом и помидорами возле редакции.

– Адвокат Мартины попросил меня приехать и повидаться с ним, – сказала она, глядя в зеркало заднего вида и крася губы оранжевой помадой. – Думаю, это насчет ее завещания. И еще надо заехать к Дирку, обсудить похороны.

Скутера Джесси нигде не было видно, но я заглянула в офис – вдруг она все-таки там? Положила фрукты на свой стол.

– Джесси неважно себя чувствует, – сказала Хэтти. – Говорит, будет работать из дома. Как встреча с Джоном?

– Было интересно, – сказала я. – Танни Куруман приготовит еду.

Я рассказала ей о нашем разговоре с Джоном. Потом позвонила Джесси на мобильный, но не дозвонилась. Позвонила ей домой – никто не ответил.

– Что-то я о Джесси беспокоюсь, – сказала я Хэтти.

– М-м. Как-то странно она себя ведет.

Хэтти не знала подробностей, но мне все равно не хотелось посвящать ее в личную жизнь Джесси.

– Может быть, чай? – предложила я.

Я села за свой стол с чашкой чая и сухариком, чтобы спокойно подумать. Тут зазвонил телефон.

– Это сестра Мостерт, – сказала Хэтти, кладя трубку. – Мама Джесси. Просит нас приехать в больницу. Немедленно.

– Давай поедем в моей машине, – предложила Хэтти, когда мы вышли на улицу.

– Нет, – сказала я, быстро забираясь в мой голубой бакки. – Как думаешь, с Джесси ничего не случилось? Почему ее мама не сказала, в чем дело?

Мы поехали вверх по склону в сторону больницы.

– Я ее плохо слышала. Наверняка с Джесси все в порядке. Это окно нельзя открыть пошире?

– Извини, – сказала я. – Заедает. Сейчас включу тебе вентиляцию.

Я полностью опустила свое стекло, и по салону пронесся теплый ветерок. Наверное, стоило поехать на машине Хэтти, но ее вождение? Меня уже и так трясло.

– Терпеть не могу, когда звонят из больницы и не говорят, по какому поводу, – сказала я, когда мы въезжали на холм. – С моей мамой так было. Специально не говорят, чтобы ты по дороге не попала в аварию. Но, по-моему, это чушь собачья. Когда не знаешь, в чем дело, волнуешься еще больше.

– Здесь нет тени, – сказала Хэтти, когда мы въехали на больничную парковку. – Машина поджарится.

Всю тень под большим деревом заняли полицейский фургон и кремовый внедорожник.

Стрекотали цикады. Мы шли к входу в больницу, а их пение, кажется, становилось все громче. Мы прошли мимо внедорожника. Шины «файрстоун». Сбоку черными буквами написано «Недвижимость Кляйн-Кару».

Похоже, цикады устроили спевку на клумбе у входа в больницу.

В дверях мы столкнулись с мужчиной, он выходил так быстро, что врезался мне в плечо.

– Мистер Мариус! – окликнула Хэтти, и он обернулся.

Он был ненамного выше Хэтти, но сверкнул на нее глазами как бы свысока. Черные волосы зачесаны на боковой пробор, вокруг губ закручены тонкие усики. Рот искривился, будто он съел что-то горькое. Он глянул на нас с прищуром и указал пальцем на меня, а потом и на Хэтти.

Стрекот цикад прекратился. Было слышно, как он дышит через нос.

Он открыл рот, видимо собираясь что-то сказать, но вместо этого развернулся, прошел по асфальту к внедорожнику, включил зажигание и умчался прочь. Цикады снова начали стрекотать.

– Вот и вы! – сказала сестра Мостерт.

Невысокая, круглолицая, изящная. Она напомнила мне феткук, завернутый в чистую белую салфетку, – медсестра в аккуратной упаковке.

– С Джесси все хорошо? – спросила я.

– Джесси? – спросила она, посмотрев на Хэтти, потом снова на меня. – Джесси тут ни при чем. Это мисс Преториус и мистер ван Скалквайк. Снова ссорятся. Пришлось вызывать полицию. Я надеялась, вы сможете их утихомирить. Пусть прекратят заниматься ерундой.

Мы шли за мамой Джесси по коридору и слушали, что она говорит.

– Мисс Преториус пыталась влить антисептик в капельницу мистеру Вану Скалквайку, когда он спал. Мы сняли с нее наручники, чтобы выпустить в туалет, и тут она смылась, прямо в инвалидном кресле! Потом он посреди ночи каким-то образом подвез всю свою кровать к палате Анны. Не знаю, как ему это удалось, но, похоже, он двигался с помощью подставки для капельницы – будто тянул лодку по реке. Кровать застряла в двери, но они успели раскидать вещи и попинать друг друга, прежде чем мы их разняли.

– В самом деле, – сказала Хэтти. – Как малые дети.

– Только куда опаснее. Мы не можем следить за ними круглые сутки. Поэтому позвонили в полицию. Рехарт сказал, может быть, их образумите вы? Где Джесси?

– Ей нездоровится. Поехала домой, – сообщила Хэтти.

– Не могу дозвониться ей на мобильный, – сказала сестра Мостерт. – Надеюсь, ничего страшного?

– Пустяки, – успокоила ее Хэтти. – Легкое расстройство желудка. Но когда вы позвонили и попросили нас приехать, мы решили, уж не случилось ли что с Джесси…

– Ах черт, извините. Просто детектив объявился, как раз когда я вам звонила, и не было времени объяснять.

– Канемайер? – спросила я. – Он здесь?

– Да, он хочет взять у них показания, чтобы наложить судебные запреты или что-то в этом роде.

– Запреты? – переспросила я, вспомнив разговор с адвокатом.

– Да, чтобы не подходили друг к другу ближе, чем на столько-то метров.

– А что здесь делал мистер Мариус? – спросила Хэтти.

– Навещал мистера ван Скалквайка.

Мы вошли в палату Анны, у ее кровати стоял детектив Канемайер. Наверное, на голове у меня полный бардак. После поездки в машине Кэнди даже не причесалась. Я провела по волосам рукой, но мне позарез нужно зеркало.

– Заскочу в туалет, – сказала я Хэтти.

Но было уже поздно – Анна нас увидела.

– Танни Мария! – воскликнула она. – Объясните полицейскому, что значит «нет».

Я сделала глубокий вдох и вошла в палату.

– Сказала «нет», значит «нет», и отстаньте от меня, – кипела Анна.

Детектив выглядел элегантно в кремовой хлопчатобумажной рубашке и темно-бордовом галстуке, будто сидел в офисе с кондиционером, а не примчался сюда в спортивной машине, открытый солнцу и всем ветрам. Он кивнул нам и отошел в сторону, а сестра Мостерт подложила подушку под ногу Анны, торчавшую из-под гипса, и повернула краник капельницы рядом с кроватью.

На голове у Анны царил еще больший хаос, чем на моей, зеленый больничный халат помялся, но щеки порозовели. Она улыбнулась и похлопала по краю кровати, подзывая нас ближе. Сестра подмигнула мне и ушла.

Детектив Канемайер откашлялся. В руке у него был планшет с бумагой и ручкой.

– Мисс Преториус говорит, что не собирается официально обвинять ван Скалквайка, – сказал он. – Она даже не хочет дать показания о том, что тут случилось.

Анна поджала губы.

– Но, Анна, – сказала я. – Тогда Дирк во всем обвинит вас.

Она покачала головой, глянула на Канемайера и описала рукой круг.

Он вздохнул и сказал:

– Ван Скалквайк тоже не хочет жаловаться.

– Несчастный случай, не более, – пояснила Анна.

– И он так говорит, – сказал Канемайер. Он постучал пальцем по планшету. – Вас обоих привлекут к ответственности за нарушение общественного порядка и стрельбу из огнестрельного оружия. А больница предъявит обвинение из-за дурацкой истории с антисептиком. При этом с вас не сняты первоначальные обвинения в убийстве…

– Вы, случайно, не принесли мне феткук? – спросила меня Анна.

– Увы, – сказала я.

– Танни Мария. Миссис… хм… – сказал Канемайер, глядя сверху вниз на Хэтти.

– Харриет, – сказала она, – Харриет Кристи.

– Танни Мария и миссис Кристи, надеюсь, вам удастся вразумить эту женщину. Пусть осознает всю серьезность своих преступлений.

– Может, тортик? – спросила Анна.

– Нет даже виноградины, – призналась я. – Я очень извиняюсь.

Канемайер посмотрел на лист бумаги на своем планшете. Он не записал ни слова. Хлопнув планшетом по бедру, он направился к двери. Но перед выходом вспомнил о хороших манерах и обернулся.

– Всего наилучшего, дамы, – сказал он.

– В чем дело, Анна? – спросила я. – Почему вы не выдвигаете обвинения?

Анна фыркнула.

– Ни в чем, – ответила она. – Никого сюда вмешивать не надо. Это касается только меня и Дирка.

– Но, Анна, мы же вам сказали, – напомнила я. – Скорее всего, Мартину убил не он.

– Может, он, может, не он. Но даже когда она была жива, этот тип вел себя по-скотски. И всегда путался под ногами. – Она откинулась на подушки. – Она должна была быть со мной.

– Здесь только что был мистер Мариус, – сказала я. – Навещал Дирка. Мартина что-нибудь о нем говорила?

– О ком? – переспросила Анна, уставившись на какую-то точку в своей голове.

– Мистер Мариус, агент по недвижимости, – сказала Хэтти.

– Он ей не нравился, – сказала Анна. – Они поссорились или что-то в этом роде.

– Мартина продавала или покупала недвижимость?

– Не знаю, – ответила Анна. – Не сказала, что там у них произошло. Она ведь была скрытная, Тини. Много о себе не распространялась. Но когда мы смеялись, раскрывалась, как полевые цветы на солнце.

– Она что-нибудь говорила о Джоне Виссере? – спросила я.

Она моргнула и оглядела комнату, как будто только что вошла.

– Ее бывший парень? – уточнила я.

– У нее был парень? Я его убью!

Я посмотрела на Хэтти и покачала головой.

– Я зайду к Дирку, – сказала я. – Попробуй ее урезонить. Ведь наживет неприятностей.

Боюсь, если человек лишен здравого смысла – с этим ничего не поделаешь. Либо есть, либо нет.

Прапорщик Рехарт Снаймен стоял на страже у палаты Дирка.

– Джесси здесь? – спросил он.

Я покачала головой.

– Ей нездоровится, – пояснила я.

– Она не отвечает на мои звонки. Я попросил сестру Мостерт позвонить вам. Думал, может, вы…

Он махнул рукой в сторону Дирка, прикованного к кровати.

– Сделаем все, что в наших силах, – заверила его я.

– Танни Мария? – спросил Рехарт, широко, по-щенячьи, раскрыв глаза.

Он оглядел больничный коридор, собираясь что-то сказать. Полы и стены блестели чистотой. Попробуй подобрать здесь нужные слова.

– Неважно, – пробормотал он.

Сестра Мостерт стояла у кровати Дирка, поправляя повязку на его левой руке. Лицо Дирка походило на лужайку, подстриженную алкоголиком: рядом с кустистыми бакенбардами пробивалась чахлая трава. Но повязка и бинты – белые и аккуратные.

– Сейчас мы вас побреем, будете как новенький, – сказала сестра Мостерт, словно читая мои мысли.

Дирк хмуро посмотрел на меня, будто видел впервые. Возможно, в нашу прошлую встречу он был под воздействием лошадиной дозы снотворного.

– Это танни Мария, – сказала сестра. – Пришла с вами поговорить.

Она сделала пометку в его карте и оставила нас одних.

– Ум ван Скалквайк, – сказала я. – Вы с Анной должны прекратить эту ссору. Она мешает поймать убийцу.

– Она убила Мартину.

– Нет, Дирк. Я так не думаю. Скорее, ее убил тот же, кто застрелил Лоуренса.

Он прищурился, глядя на меня, и сказал:

– Знаете, мне об этом приснился сон. Моя мать. Она дала мне феткук и рассказала о Лоуренсе и о человеке, который убил их обоих. – Он поднял глаза к потолку. – Мама умерла давным-давно. Она делала самые вкусные феткуки. – Он взял со столика салфетку и высморкался. – Выходит, это правда. Насчет Лоуренса.

– Да, правда. И Анна была здесь, в больнице, когда Лоуренса застрелили. Так что она тут ни при чем.

– Чертова Анна. И что она лезла к Мартине? Я всегда знал, когда она приходила в гости. Мартина запирала дверь, будто меня и дома не было. Закрывалась от меня, ее мужа! Анна начала забирать ее у меня еще до смерти…

Его забинтованная рука сжалась в кулак.

– Может, вы плохо с ней обращались, вот она и замкнулась, – предположила я.

– Что?!

Он побагровел.

– Вы ее били, – сказала я.

– Вы кто вообще такая?

Его щеки раздулись, как воздушный шар. Я просто стояла и смотрела на него.

Он вздохнул, и из красного воздушного шара вышло немного воздуха.

– Вы правы, танни, – сказал он. – Я был никудышным мужем. Теперь уже не поправишь…

– Анна была ее подругой. Если вам дорога жена, проявите к Анне уважение.

– Знаю, люди думают, что Мартину убил я. Иногда я схожу с ума. – Он сел и наклонился ко мне. – Но это был не я. Я ее не убивал. Вы должны мне поверить.

– Я и не думаю, что это вы. Но и не Анна.

– Вы из полиции?

– Нет, я веду расследование от «Кляйн-Кару газетт». Дело в том, что перед смертью Мартина написала нам письмо.

– Кто это был, танни? Что за гад ее убил?

– Пока не знаем. Перестаньте бороться с Анной, тогда нам будет легче разобраться.

– Не представляю, кому могла помешать Мартина. Я себе места не нахожу.

Он помахал забинтованной лапой. Я придвинула пластиковый стул и села рядом. Кажется, он созрел для ответов на вопросы. Главное, ничего не забыть.

– Лоуренс сказал, что ему жаль, он не хотел, чтобы у вас были неприятности. Что он имел в виду?

– Неприятности? Да, Лоуренс сказал полиции, что я приезжал домой утром, когда Мартину убили. Но это какая-то ерунда. Я сидел на работе до самого обеда. Все меня видели. Не знаю, почему он так сказал.

– Может, он видел кого-то, кто ездит на похожей машине?

– Возможно… Лоуренс был не из тех, кто сочиняет ерунду.

– Убийца мог подумать, что Лоуренс его видел.

– И поэтому его застрелил?

– Ведь Лоуренс застал его, когда тот вечером забрался в ваш дом.

– Что этому ублюдку понадобилось в моем доме? – спросил он.

– Он что-то искал в кабинете Мартины.

Дирк потер рукой колючий подбородок.

– А что здесь делал мистер Мариус? – спросила я.

– Кто-то хочет купить нашу землю. – Он сглотнул. – Мою землю.

– Вы ее продаете?

– Не знаю. Он дает двойную цену, так что глупо отказываться. Но Мартина не хотела продавать. Она сказала, что Мариус что-то замышляет. А теперь ее нет, и даже не знаю… Мариус хочет, чтобы я подписал договор. Но еще слишком рано. Я ведь не был дома после ее…

Он огляделся, будто что-то потерял. Его взгляд упал на кувшин с водой, стоявший рядом с кроватью.

– Хотите воды? – спросила я.

Он покачал головой, но продолжал смотреть на кувшин с водой, будто тот напоминал ему о чем-то печальном.

– А кто покупатель? – спросила я.

На его лице читалась растерянность, будто он забыл, о чем мы говорили.

– Кто хочет купить вашу землю? – подсказала я.

– Не знаю. Мариус пока держит это в тайне…

– А Мартина была религиозной?

– Она была хорошей женщиной. Праведной.

– Она с адвентистами седьмого дня не была связана?

– С кем? А-а, понятно. Конец света и все такое. Не знаю. Однажды она сказала… Я не всегда ее слушал. Я был плохим мужем.

– Вы знали друга Мартины, Джона Виссера?

– Это никчемный тип. В каком смысле друг? – Его лицо снова превратилось в красный шар. – Вы видели их вместе? Где?

– Нет, я просто спрашиваю. Я слышала, что раньше они были близки.

– Она его выкинула. Давным-давно. Кстати. У него есть белый внедорожник! Я видел его. Очень похож на мой. Так это он… Я убью его!

Когда мы открыли дверцы моего бакки на парковке, меня обдало жаром. Я расправила платье под ногами, чтобы кожа не касалась сиденья.

– Боже милостивый, – сказала Хэтти. – Тебе надо поставить сюда кондиционер, танни Мария.

– Он стоит дороже, чем вся машина.

– Эта жара тебя угробит, – встревожилась она. – В следующий раз поедем на моей.

Я отвезла Хэтти в редакцию, забрала свой виноград и помидоры и направилась домой. Коричневые холмы от пыли и жары окутались дымкой. На дороге виднелись мерцающие полосы, похожие на лужицы – миражи. Забавно – от иссушающей жары возникает нечто, напоминающее прохладную воду. Будто воздух так сильно жаждет чего-то, что в итоге просто это создает. Есть такая проблема, когда хочешь чего-то очень сильно: можно сойти с ума.

Пока я добралась до своей подъездной дорожки, платье прилипло к сиденью. Сейчас опрокину стаканчик лимонада со льдом. Я припарковалась в тени дерева и выкарабкалась из машины. Достала виноград и помидоры. Помидоры в пакете обливались потом.

– Погодите секундочку – суну вас в холодильник, – пообещала я.

Было тихо. Слишком тихо. Может, птицам лень петь в такую жару? А насекомые? Мои шаги громко звучали по дорожке.

Мои курочки, где вы? В компостной куче не копаются, в тенечке не лежат.

Тут я застыла как вкопанная. На коврике у двери на моем крыльце лежало что-то коричневое. Что это?

Я шагнула вперед.

Мои коричневые фельтскуны.

На миг я им обрадовалась; мы с моими фельтскунами цвета хаки поспешили приветствовать их – долго же они где-то гуляли! Но тут я вспомнила, когда они исчезли. В ночь убийства Лоуренса.

Каждая туфля была разрезана пополам, будто ее распилили кухонным ножом.

Я уронила коробку с виноградом. Раздался хриплый крик – я подумала, что мой, но, подняв глаза, увидела летящую над головой ворону. Мне захотелось под крышу. Я обошла разбросанный виноград, мертвые фельтскуны и открыла входную дверь. Она была не заперта. Я почти никогда ее не запираю. Закрыв ее, я хотела запереться, но ключа не было. В доме было очень тихо. Никаких звуков, если не считать биения моего сердца.

Я положила помидоры в холодильник и подошла к телефону. Надо связаться с Хенком Канемайером. Я позвонила в полицейский участок и попросила его. Мне ответил мужчина, хриплым и сонным голосом.

– Его здесь нет, – сказал он. – Чем могу помочь, миссис?

– Пришлите ко мне домой полицейскую машину.

Я назвала свое имя и адрес. Он долго записывал, по буквам.

– Что у вас случилось, миссис?

– Мне нужна полиция.

– Кто-то залез к вам в дом?

– Не уверена. У меня пропал ключ.

– Вы потеряли ключи?

– Здесь был убийца.

– Кого-то убили? – спросил он.

– Мои фельтскуны, – сказала я. – Разрезали пополам.

– Убили ваши фельтскуны? – переспросил мужчина. – Леди, вы шутите?

– Нет, – сказала я. – Мне нужен детектив Канемайер. У него есть мобильный телефон?

– Номер детектива-лейтенанта мы не даем.

– А Пит, констебль Пит Вэтбой на месте?

Последовало молчание.

– Мне нужно с ним поговорить. Это серьезно.

В трубке повисла тишина. То ли он положил трубку, то ли пошел звать Пита. Послышался какой-то шум, и вешать трубку я не стала.

Наконец на линии раздался голос:

– Алло. Констебль Пит Вэтбой.

– Пит, это я, танни Мария. Мои коричневые фельтскуны, что пропали ночью, когда застрелили Лоуренса. Они стоят на пороге моего дома. Разрезанные пополам.

– Едем.

Я позвонила Джесси на сотовый. Ответа нет. Перезвонила ей домой, и мне ответила девочка, одна из ее сестер, родных или двоюродных.

– Это Мария ван Хартен. Можно Джесси?

– Дже-е-есси! – закричала она.

Я услышала, как она уходит. Топ-топ. Мое сердце забилось быстрее, я затаила дыхание.

– Она не хочет разговаривать, танни, – сообщила девочка, вернувшись. – Говорит, что плохо себя чувствует.

– Но с ней все в порядке? – выдохнула я.

– Да-а-а.

– Выйди на порог и посмотри, есть ли там что-нибудь, – попросила я. – Какая-нибудь обувь.

– Чего? – не поняла девочка.

– Просто будь хорошей девочкой, пойди и посмотри.

Она протопала к двери, потом вернулась.

– Там ничего нет, танни.

И повесила трубку.

Я услышала стук и чуть не подпрыгнула от неожиданности. Это была пташка. Она клевала свое отражение в окне. Сражалась с собственной тенью.

– Пит, спасибо, что приехали.

Я была рада его видеть. С ним был молодой полицейский, он представился: сержант Форстер. Мягкие вьющиеся волосы, гладкая, как у ребенка, коричневая кожа. На лице Пита были стариковские морщины, но двигался он с молодой живостью. Обойдя виноградины, он наклонился к коврику и оглядел фельтскуны со всех сторон. Изучил пыль на веранде. Жестом велел Форстеру отойти в сторонку.

Лимонад, подумала я. Надо угостить их лимонадом со льдом. Я ведь за этим вошла в дом, не из-за обувного же убийства! Форстер ответил на звонок по мобильному.

– Да, – сказал он, – мы здесь. – Он убрал телефон. – Это лейтенант Канемайер. Сейчас приедет.

– Извините, я ненадолго, – сказала я.

Надо привести себя в порядок. Чистое платье как минимум. Это взмокло от пота. Из шкафа в спальне я выдернула хорошее платье с фиолетовыми розами – давно его не носила, хотя оно мне нравилось – и нырнула в ванную комнату. Стащила с себя прилипшее платье и кинула в корзину для стирки. Принимать душ некогда, я лишь плеснула водой в лицо и вытерлась полотенцем. Услышала, как подъехала машина и хлопнула дверца.

Через голову я стала тянуть платье с фиолетовыми розами. Оно вдруг оказалось узким и не хотело пролезать через плечи. Что с ним? Раньше такого не было. Я потянула сильнее. Все равно никак. Тогда я стала его стаскивать, но и это не получалось. Руки застряли в воздухе. На веранде послышались шаги.

Я запрыгала, стараясь высвободиться из платья. Ничего не получалось. Я застряла.

– Констебль Вэтбой, – позвал Канемайер от входной двери. – Можно войти?

Я дергалась и извивалась в платье. Ткань залезла в рот, так что я едва не задыхалась. Пит и Канемайер разговаривали в доме. Отъехал фургон. Это они отправили Форстера. Руки устали, закружилась голова. Я прислонилась к стене, стараясь успокоить дыхание.

Потянула за платье – и ткань порвалась. Я помогла ей рваться дальше, наконец, стянула его и обрела свободу.

Уф. Я села на крышку унитаза. Сначала фельтскуны надвое, теперь и платье на выброс.

В дверь ванной постучали.

– Извините, миссис ван Хартен. – Это был Канемайер. – Просто хочу проверить, все ли у вас хорошо.

– Все отлично, – заверила я. – Выхожу.

Я выудила платье из корзины для белья. Мало, что пропиталось потом, теперь еще и помялось до неприличия. Попробовала его разгладить – бесполезно. Пит и Канемайер стоят под дверью, значит, в спальню не попасть. Я подняла платье с фиолетовыми розами. Ткань порвалась только на спине. Я натянула его. На сей раз оно оказалось мне впору, и я застегнула молнию. Повернулась спиной к зеркалу, в двух местах платье было порвано, но вид спереди вопросов не вызывал. Я причесала волосы, прошлась по губам помадой. Глотнула воды, но она не принесла спасения. Лимонад, нужен лимонад.

Я вышла из ванной и прижалась спиной к стене. Они стояли рядом и смотрели на мое окно.

– Не запирается, – сказал Канемайер Питу, чуть нахмурившись.

– Детектив, – обратилась я к нему. – Лимонад?

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Кончики усов стрельнули вверх. Я стала пятиться вдоль стены по-крабьи, чтобы не поворачиваться к ним спиной.

– Похоже, дальше порога он не продвинулся, – заключил Канемайер.

Он держал мои коричневые фельтскуны в чистом пластиковом пакете. Мини-пакет для трупов. Я крабом просочилась к стойке с посудой и взяла три стакана.

– Дверь была заперта? – спросил Канемайер.

– Нет, – ответила я. – А ключ торчал в скважине. Сейчас его нет.

Канемайер покачал головой, дернул себя за ус.

– Вам есть куда на время уехать? – спросил он.

Я подбиралась к холодильнику.

– Все нормально, – успокоил меня он. – Констебль Вэтбой проверил пол, так что идите смело.

– Я не хочу уезжать, – сказала я, открывая холодильник у себя за спиной.

Канемайер нахмурился. Я пыталась нашарить за спиной кувшин с лимонадом. Пит подошел, достал кувшин и передал мне. Я разлила лимонад по стаканам, по-крабьи добралась до кресла возле кухонного стола. Наконец-то холодный лимонад. Пит свою порцию проглотил залпом, стакан Канемайера остался нетронутым.

– Боюсь, миссис ван Хартен, вы не понимаете, насколько это серьезно. Констебль Вэтбой изучил отпечатки шин и следы обуви. Это тот же человек, который убил Лоуренса. Возможно, и Мартину. Тут не до шуток.

– Но это мой дом, – сказала я.

– Только на некоторое время, как только мы его поймаем – вернетесь.

– Как вы его собираетесь ловить? У вас есть зацепки?

– Оставаться здесь вам опасно. Даже окна не запираются.

– Вы кого-то подозреваете?

– Мария. Эти туфли, вот так порезанные – говорят о том, что ваша жизнь в опасности.

Я пригубила лимонад, посмотрела вниз на мои фельтскуны цвета хаки, целые и невредимые.

– Наверное, мы вышли на след, – сказала я, – иначе он не стал бы мне угрожать.

– Вышли на след? Что вы хотите этим сказать? Я же велел вам не вмешиваться.

– Попробуйте лимонад, детектив.

Он стал ходить взад-вперед по комнате.

– Вы снова лезете на рожон. И что? Видите, к чему это приводит? Надеюсь, это предупреждение вы воспримете всерьез.

Я еще отпила из стакана. Посмотрела на точку на потолке, где облупилась краска. Понятно, Канемайер недоволен, но ведь не он один?

– Детектив Канемайер, кто-то знает, что в ночь, когда убили Лоуренса, мы с Джесси были в том доме?

– Лично я не говорил никому, но можно не сомневаться – сейчас об этом знает половина города. Мерву Гаус из магазина растрезвонила.

– Если он хочет убить меня, зачем убивать мои фельтскуны? Он хочет меня отпугнуть. Значит, думает, что мне что-то известно…

– Это. Не. Ваше. Расследование.

– Конечно, оно ваше. Но если хотите найти убийцу, надо слушать тех, кому есть что вам сказать.

Канемайер сел за кухонный стол. Провел рукой по волосам, выпил полстакана лимонада. Кажется, немного охладился.

– Хорошо. Говорите, что вам известно.

– Наверное, вам понадобятся ручка и бумага, – посоветовала я.

Он достал ручку и небольшой блокнот. Кивнул Питу, и тот тоже сел.

– Налейте себе еще лимонада, Пит, – предложила я.

Он послушно налил лимонад себе, а заодно и нам, и я рассказала все, что знала о Грейс, мистере Мариусе, брате Мартины, Кэндис и даже адвентистах седьмого дня.

Покончив с этим, я спросила:

– Может, теперь поделитесь вашими новостями?

Канемайер покачал головой.

– Настаиваете на своем, да? Дело ведет полиция. Одно могу сказать: насчет гранатового сока вы оказались правы. В нем было снотворное. Мы выясняем в супермаркете, кому они продали гранатовый сок.

– Таких наверняка много. Откуда продавцы всех упомнят?

– Не так и много. В ящике, который поступил на прошлой неделе, было всего шесть литров.

– Еще я вам сказала, что гранаты выращивает Джон, и сезон для них у него начинается раньше. Может, у него есть запасы замороженного сока…

– Это мы проверим. Но держитесь от всего этого подальше, Мария. Прошу вас. Не хватает только, чтобы и вас убили.

В остатках лимонада плавали кусочки лимона. Я их пожевала.

– Джесси, наверное, тоже угрожает опасность? – предположила я.

– Ее туфли тоже принесли ей на порог?

– Нет. По крайней мере, их не было, когда я недавно ей звонила.

– Вас надо отправить куда-то в безопасное место, – сказал он.

– Детектив. Никуда убегать я не буду. Кто накормит моих курочек?

– Мы можем на время поместить сюда кого-то из своих. На случай, если этот тип вернется. Ваших кур накормит полицейский.

– А полицейского кто накормит? Я остаюсь.

– Беспокоят меня мои курочки, – сказала я Питу. Канемайер уехал. – Обычно они в саду, перед домом.

Пит поставил три стакана в раковину и вышел на улицу. Я надела старую хлопковую рубашку мужа – прикрыть прорехи на платье, потом вышла вслед за Питом в сад за домом. Он сидел на корточках рядом с курами и издавал какие-то птичьи звуки. Куры забились под раковый куст за домом. Красные цветы походили на крупные капли крови. Увидев меня, курочки кинулись мне навстречу.

Одна, две, три, четыре, пять. Все на месте, все целы.

Они поприветствовали меня кудахтаньем.

А я их: «цып-цып-цып», и они поскакали за мной на веранду.

Я посмотрела на виноград, который уронила на землю.

– Извините, – сказала я и наклонилась, чтобы собрать виноградины.

Раздавленные я выбросила в огород на радость курам. Целые вымыла и убрала в холодильник. Курочки терпеливо ждали своего часа, я высыпала им горсть дробленой кукурузы и смотрела, как они клюют желтые кусочки на траве. Пит прогулялся по саду и подъездной дорожке, разглядывая всякую мелочь – муравьев и пылинки.

Чуть позже подъехал полицейский фургон – забрать констебля Пита и высадить сержанта Форстера. Форстер сидел на ступеньке крыльца и наблюдал, как меняется освещение на Ройберге. На холмах сгущались тени, дул прохладный ветерок, он отгонял жару, которая так мучила нас весь день. Мы допили лимонад, но я принесла ему кофе с сухариками.

– Спасибо, танни, – сказал он.

– Ничего, что вы так, в открытую? – спросила я.

Он нахмурился.

– В форме, – добавила я. – Не прячетесь. На случай, если он вернется.

Он покачал головой.

– Я здесь, чтобы защищать вас, – сказал он и отпил кофе.

Я приготовила ему постель в гостевой комнате. Надо ему приготовить простой ужин по-валлийски. Я зашла в куриный загончик и взяла несколько яиц. Проходя на обратном пути мимо Форстера, я решила спросить у него насчет ужина. Может, он адвентист седьмого дня или что-то в этом роде.

– Вас яйца с сырным соусом устроят? На ужин.

– Ужинать я буду дома. Детектив-лейтенант Канемайер сменит меня в семь часов.

Мои кухонные часы показывали пять. Я положила яйца в миску на кухонный стол. Решила – подождут до завтрака. Мне вдруг захотелось приготовить томатное рагу из баранины и медово-сливочный торт в виде змеи. Дрожжевое тесто для пирога поднимается не быстро, но, если выставить его на вечернее солнце, можно успеть. Рагу из баранины должно тушиться весь день. Я снова посмотрела на часы, но времени от этого больше не стало, по сути, его стало только меньше. В морозилке лежало тушеное мясо ягненка, приготовленное на медленном огне. Для рагу можно просто добавить помидоры и специи. Но придется поторопиться, чтобы приготовить это блюдо на скорую руку. Пока баранина размораживалась в чугунной кастрюле на плите, а на веранде поднималось тесто для торта, я отварила картофель, ошпарила и очистила помидоры и нашла специи. Хорошо, что в доме есть душистый перец и мускатный орех, они очень украшают рагу с томатами. Специи я добавила в кастрюлю с бараниной. Когда мясо разогрелось, я аккуратно все это завернула и положила в разогретую духовку, пусть готовится на медленном огне.

Я стояла на крыльце, проверяя, как зреет тесто для медового торта, и тут услышала звук подъезжающей машины. Руки были все в муке, поверх платья и рубашки передник, но я не собиралась снова переодеваться. Тесто для торта я отнесла в дом, немного причесалась и поставила чайник.

Затем скатала тесто для пирога в длинную толстую колбаску и на противне свернула ее в спираль.

Он постучал в дверь, хотя она была открыта.

– Вкусно пахнет.

Кончики его усов были заострены, будто он натер их воском. Он переоделся в джинсы и белую хлопчатобумажную рубашку. С виду мягкие и выцветшие, будто он часто их носил. На бедре висел пистолет, а в руках – небольшой чемодан и несколько пластиковых пакетов.

– Кофе? – спросила я, поливая торт медом с миндалем.

– С удовольствием, – согласился он. – Молоко и кусочек сахара.

Он поставил сумки на кухонный стул, а свой чемодан – на диван в гостиной. Кофе пил стоя, поглядывая на входную дверь. Я уловила запах кардамона – я добавила его в торт, когда ставила в ящик для разогрева.

– Нужно врезать новый замок, – сказал Канемайер. Он достал из пластикового пакета инструменты и закрепил на двери большой засов, спереди и сзади. – Пока этого достаточно. Вот висячий замок и ключи от входной задвижки.

Он положил их на стол рядом с пакетом муки. Еще одним болтом, поменьше, закрепил окно со сломанным замком. Я не сказала ему, что люблю оставлять двери и окна открытыми.

– Есть хотите? – спросила я.

– Я принес пироги, – сказал он, указывая на лежащий на стуле пакет.

– А-а, хорошо. – Я вымыла руки и вытерла их кухонным полотенцем. – Я приготовила рагу с томатами, детектив.

– Зовите меня Хенк.

– И торт с медом, – сказала я.

У меня язык не поворачивался назвать его по имени.

– Отлично. Тогда пироги пойдут завтра на обед.

Он указал на мое лицо.

– У вас мука. На щеке.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

– Еще осталось, – сказал он.

Я попробовала еще раз.

Он покачал головой и подошел ближе. Я почувствовала тепло, исходящее от его тела, будто он только что вылез из духовки. Он был намного выше меня. Я видела медно-рыжие волосы у него на груди. Его рука коснулась моей щеки рядом со ртом.

– Вот, – сказал он.

От него пахло свежеиспеченным хлебом с корицей и медом. Он отступил на шаг. У меня пересохло во рту. Я налила себе кофе, руки дрожали. Когда подняла чашку, кофе пролился мне на ладонь.

– Все хорошо? – спросил он.

Я поставила чашку и вытерла руки о фартук.

– Денек выдался тяжелый, – сказала я.

– Садитесь.

Я села. Поставила локти на стол и уткнулась лбом в ладони.

– У вас есть бренди? – спросил он.

Я указала на верхний шкаф. Он нашел бренди за ванильной эссенцией, налил немного в стакан, добавил ложечку сахара и поставил передо мной. Бренди оказался сладким, теплым, и в животе у меня разгорелся небольшой пожар.

– Клин клином, – сказал он.

Он имел в виду мои фельтскуны. Да, это было страшно. Но меня бросило в дрожь по другой причине – к моему лицу прикоснулся мужчина. С нежностью.

Возможно, все дело в бренди, потому что я почти не пью, но весь этот вечер показался мне волшебным сном.

Хенк Канемайер вытер кухонный стол, нашел тарелки, ножи и вилки, все аккуратно разложил. Проверил рис на плите, и, когда тот был готов, поставил его на стол.

– Чувствую, что пахнет рагу, но не пойму, где оно, – сказал он.

Я показала на духовой шкаф, он вытащил рагу и положил на тарелки, сначала мне, потом себе.

– Ешьте, – распорядился он.

Я смотрела на тарелку и стол, выпучив глаза. Мне не приходилось видеть, чтобы мужчина накрывал на стол и расставлял тарелки. Но смотреть на это было приятно. Ко мне подплыл запах тушеных помидоров, и я начала есть.

– Когда дозреет торт? – спросил он.

Как я могла забыть о торте? В духовку поставила, а вынуть забыла. Я посмотрела на часы.

– Через две минуты, – сказала я.

Но через две минуты не вспомнила. Вспомнил он.

На десерт он выставил на стол медовый торт в форме змеи, тарелочки и вилочки для торта. Правда, тарелки он выбрал салатные, но какая разница?

– Вы прекрасно готовите, Мария. Давно такого вкусного ужина не было.

Он улыбнулся мне. Но в глазах читалась печаль.

Бренди сделало свое дело, и я спросила:

– Вы женаты, детектив?

Печаль в его глазах сменилась болью, он отвел взгляд.

– Вот она готовила прекрасно, – сказал он и сглотнул. – Она умерла четыре года назад. Четыре года и три месяца назад.

– Как жаль.

На самом деле мне вовсе не было жаль. Я обрадовалась, что у него нет жены, да так, что сердце пустилось в пляс. Мне тут же стало стыдно – чему я радуюсь? Ему-то больно, я это учуяла даже через стол.

– Очень жаль, Хенк, – повторила я, на сей раз совершенно искренне.

Я отрезала большой кусок торта и положила ему на тарелку. Корочка аппетитно пропиталась медом, а миндаль прожарился и пах карамелью. Расправившись с тортом, мы просто сидели и слушали лягушек.

Он сидел неподвижно, глядя на стол, пока я убирала и мыла посуду.

Вечер был тихий. Мы почти не разговаривали, но казалось, что сказано много.

Я стояла у раковины, опустив руки в мыльную воду, за спиной у меня сидел крупный мужчина, а мой живот полнился вкусной едой и бренди – и вдруг на меня накатило счастье. Совсем не такое, какое я испытываю, когда пеку вкусный торт, смотрю на своих курочек или принимаю у себя Хэтти.

Я отведала то, чего всегда жаждала, но не умела приготовить. Что, если у меня еще будет настоящая жизнь при жизни?

Детектив Канемайер обошел дом, запер все двери. Окна в моей спальне открывались сверху, и, к моей радости, он оставил щель для свежего воздуха.

На диване расстелил спальный мешок.

– Для вас есть кровать в гостевой комнате, – сказала я.

– Отсюда будет лучше слышно, – пояснил он. – Если кто-то попробует войти через переднюю дверь.

Он вышел на улицу, обошел дом с фонарем. Я принесла из гостевой комнаты постельное белье, разложила на диване простыни и подушки. Ночи стояли теплые, в спальном мешке будет слишком жарко, простыни вполне достаточно.

Я почистила зубы, надела ночную рубашку, халат, чуть подкрасила губы. Потом зашла пожелать спокойной ночи.

– Я сплю чутко, – сообщил он, – но, если что-то услышите, что угодно, сразу меня будите.

Когда я легла, голова шла кругом. Возможно, из-за бренди. Моя дверь была приоткрыта, и я услышала, как он идет в ванную – интересно, прихватил ли он зубную щетку и пижаму?

Вот он лег на диван. Доносилось кваканье лягушек, любовная перекличка сов. Потом раздался низкий рык. Я села. Не скажу, что сильно испугалась – звук исходил от животного, а не от убийцы. Я встала с кровати и подошла к двери. Рычание усилилось. Это здесь, в доме! Я уже собралась окликнуть Канемайера, но тут поняла – этот звук мне знаком. Мужской храп. Я на цыпочках прокралась в гостиную. Хенк, полностью одетый, лежал поверх постельного белья, рот слегка приоткрыт – и равномерно похрапывал. Я постояла немного, глядя, как вздымается его грудь.

Он дернулся и тут же сел, сжимая в руке пистолет.

– Мария?

– Извините, – сказала я. – Я услышала какой-то рык, но это просто вы храпели. Я забыла, как…

– Извините, – сказал он. – Лягу на бок.

– Нет, – возразила я. – Не надо. Мне нравится.

Он рассмеялся. Глубокий теплый звук, даже приятнее рычания. Он все еще смотрел на меня.

Я поняла, что меня из-за спины освещает луна. А ночнушка – из тонкого хлопка.

Я покраснела. Меня всю обдало жаром. Я попятилась, наткнулась на стену и поспешила назад в свою комнату.

Закрыла дверь спальни и прыгнула в постель. Даже муж никогда не видел меня обнаженной. Даже в минуты близости я натягивала на себя простыни. А Хенк Канемайер меня увидел. Всю целиком, на фоне лунного света.

По телу разлилась краска. Грудь и бедра так и полыхали, пришлось их потрогать и проверить, что я все-таки не горю.

Мне было жарко, не спалось, даже когда я скинула простыню и осталась в ночнушке. Хотела открыть окно пошире, но не решилась – вдруг разбужу Канемайера?

Ночь издавала свои шорохи, Канемайер легонько урчал. Да, негромко, но этот звук разливался по всему телу. Вскоре храп прекратился. А лягушки знай себе пели. Подул легкий ветерок, но сон не шел. Наконец, утихомирились и лягушки, остались только сверчки, да изредка громыхали грузовики на отдаленной трассе. Наконец, все звуки исчезли. Повисла полная тишина.

Я погрузилась в безмолвие Кляйн-Кару.

Я проснулась, едва не запутавшись в своей ночнушке. Солнце стояло высоко, птички давным-давно пропели друг другу «доброе утро». Закрыла дверь, надела фельтскуны и коричневое платье. Не бог весть какое, но сидит на мне хорошо. Пошла в ванную привести себя в порядок. Причесалась, подмазала губы помадой, потом спустилась в гостиную. Там никого не было. Простыни аккуратно сложены на диване.

Засов наружной двери был отодвинут, и я высунулась на улицу.

– Доброе утро, миссис, – приветствовал меня Форстер.

– Привет, сержант Форстер. А где Канемайер?

– На работе.

– Кофе? – предложила я.

– С удовольствием.

Конечно, на работе. Я посмотрела на кухонные часы. Восемь. Проверила, нет ли записки. С какой стати ему оставлять мне записку? Он же полицейский, а не… что там я напридумывала. Но если я под охраной полиции, мог бы зайти попрощаться, по крайней мере убедиться, что со мной все в порядке.

Тут я вспомнила про дверь в спальню. Она же утром была приоткрыта, а я точно ее закрыла. Видимо, он постучался, а я не ответила, и он чуть приоткрыл дверь, проверить.

И увидел меня, при полном свете, едва одетую, на постели.

Меня даже замутило. В лунном свете ему открылась моя фигура, но солнце наверняка высветило все мои недостатки. Пухлые, как недоваренное тесто, ноги. Всклокоченные волосы. Грудь без бюстгальтера.

Я приготовила Форстеру кофе и отнесла чашку на веранду вместе с кусочком медового торта. Сама уселась за кухонный стол, обмакнула в кофе сухарик, но откусывать не хотелось. Положила влажный сухарик на блюдце. Вроде бы пора завтракать, но аппетита не было.

– Может, что-то подцепила, – сказала я сухарику. – В животе непорядок.

Я допила кофе, бросила курочкам немного кукурузы. Потом упаковала в контейнер большой кусок змеиного торта для Джесси и направилась в город.

В офисе была Хэтти, но не Джесси. Ее кусок торта я убрала в холодильник.

– Что такое, танни Мария? – удивилась Хэтти. – Выглядишь ужасно.

– Знаю.

– От Джесси вирус подхватила?

– Вполне возможно, – согласилась я. – Как она?

– Сегодня не появится, но, думаю, ничего страшного с ней нет, потому что она как следует поработала из дома. Написала статью про фрекинг. Я повесила на сайт. И еще сделала хороший материал про Грейс Зихлангу, работницу ван Скалквайка. Обе статьи слегка провокационные, но ты же знаешь Джесси.

Хэтти поставила чайник мне на стол.

– Давай для разнообразия приготовлю тебе чайку. Кстати, вот кое-какие письма. Верхнее утром сунули под дверь.

Кому пришло в голову доставлять почту вручную? Я подняла белый конвертик. «Танни Марии». Крупными буквами. И подчеркнуто. Больше ничего, ни спереди, ни сзади.

Внутри сложенный вчетверо обычный лист А4. Я села и развернула его.

Дорогая танни Мария,

обращаюсь за помощью, просто не знаю, что делать. Дело вот в чем. Есть девушка. Даже когда я был моложе, точно знал: мне нужна именно она.

Я вздохнула. Эпидемия любви – куда от нее денешься? Хэтти добавила в чай молоко и сахар и поставила чашку передо мной.

– Спасибо, скат, – сказала я.

Она предложила мне печенье, но я покачала головой.

– Боже правый, – удивилась Хэтти. – Да что с тобой, Мария?

– Наверное, живот, – сказала я.

– Никогда тебя такой не видела.

– Побаливает, – призналась я.

Хэтти отнесла вторую чашку себе, а я продолжила читать письмо.

Мы всегда дружили. Потом она уехала, вернулась, набралась ума-разума, но для меня оставалась такой же, и вроде бы стала проявлять ко мне интерес, ну, сами понимаете. Но сказала, что постоянный парень ей не нужен, она хочет быть независимой и все такое. А потом как-то вечером все случилось. Она оказалась в моих объятьях… и так далее.

Я отхлебнула чай. Не так уж плохо. Чай у Харриет получается лучше, чем кофе.

Не могу даже подобрать слова. Скажу только, что все было супер. Необыкновенно, для нас обоих, так мне показалось. Но я вспомнил, что она говорила про независимость, и не стал на нее нажимать, пусть позвонит мне сама, когда захочет, но она не позвонила. На следующий день я с ребятами пошел смотреть регби, а она пришла с подружкой, сказала мне «привет», но не особо дружелюбно, ну, я решил, ладно, не хочет, чтобы все про нас узнали. Мне-то хотелось, чтобы все у нас было путем, раз она хочет так, пусть будет так. Но она даже не позвала меня посидеть с ними. А другие парни угощали их напитками. Я просто сидел и смотрел регби.

Зазвонил телефон, Хэтти подняла трубку.

– Харриет Кристи. Да, мистер Мариус.

Потом она долго молчала, видимо, он что-то без умолку говорил. Только изредка вставляла «но» или «мистер Мариус», будто хотела что-то сказать, но он ей не давал. Я вернулась к письму.

Когда она ушла, даже не попрощалась. Но я все-таки надеялся, что она будет моей девушкой и у нас что-то получится. На следующий день я звонил ей несколько раз, но она не отвечала. А в понедельник я пошел к ней на работу. Она посмотрела на меня, как будто ненавидит, и ушла.

Не знаю, что делать. Наверное, надо от нее отказаться, потому что для нее это явно ничего не значит, она не хочет, чтобы нас видели вместе. Но отказываться я не хочу.

Можете помочь?

Подписи не было. Но, кажется, автор был мне известен.

– Мистер Мариус, – сказала Хэтти в трубку, – позвольте мне сказать… – Она побледнела, на щеках вспыхнули розовые пятна. – Это независимая газета. Спонсорство не означает, что мы вам принадлежим…

Мистер Мариус так рассвирепел, что даже я его услышала. Не слова, только звуки – как рассвирепевшая обезьяна. Хэтти даже отвела трубку от уха.

– У нас есть журналистские стандарты… – сказала она, пробившись сквозь его шумовую волну.

Тут я снова услышала буйную обезьяну, но на сей раз различила слова:

– Вы об этом пожалеете!

Хэтти посмотрела на телефон.

– Что за бред! Еще и трубку бросил.

Я цокнула языком.

– Грубиян, – сказала она, постукивая карандашом по столу, а ногой – по полу.

Она взяла свой чай, отхлебнула. По ее лицу я увидела, что он остыл, и снова включила чайник.

– Это из-за статей Джесси, – пояснила она. – Про фрекинг и Грейс. Мол, слишком политизированные. Хочет, чтобы мы убрали их с сайта, а в газете вообще не печатали.

– Мне этот тип не нравится, – сказала я.

– Он председатель торговой палаты Ледисмита, – со вздохом напомнила Хэтти. – Потерять их поддержку мы не можем.

Обычно Хэтти – как высокое и сильное дерево. А сейчас она согнулась, будто попала под ураган. Согнулась, но не сломалась.

Я разлила свежий чай, добавила в ее чашку побольше сахара, чтобы вернуть ее лицу обычный цвет.

– Посмотри на сайт, – предложила она. – И скажи, что ты думаешь о статьях Джесси. Я сделаю несколько звонков, поговорю с другими нашими спонсорами.

Я села за компьютер Джесси, нажала на иконку нашей газеты, и сайт открылся. Сайты всегда сбивают меня с толку, как в торговом центре, когда кругом горят яркие огни, не то что в маленьком магазине на углу. Но до статей Джесси я все же добралась.

Пишет она гораздо элегантнее, чем говорит, но читать ее статьи не трудно. Они всегда живые, там полно историй и цитат. Посвященная Грейс называлась «По большому счету». Она рассказывала историю Грейс, но параллельно речь шла о всех помощниках по дому. Как тяжело им приходится, как мало у них прав. Ей удалось расположить читателя к этой женщине, Грейс, хотелось разделить ее потери и мечты. Джесси не сказала это напрямую, но было очевидно: она считает, что раз наниматель Грейс ей не помог, значит он – недостойный человек. Видимо, мистер Мариус воспринял это как личное оскорбление.

– Черт дери, – сказала Хэтти, вешая трубку. – Управляющий в супермаркете, Корнелиус Ван Вейк, согласен с мистером Мариусом. Жалуется, мол, наши журналисты, вместо того чтобы просто писать о новостях, занимаются расследованиями. Говорит, что Торговая палата может отказать нам в спонсорстве.

– Ого, Хэтс.

– Позвоню миссис ван дер Спай, она ответственный секретарь, – сказала Хэтти.

Миссис ван дер Спай – хозяйка мебельного магазина «Мэнди» на углу.

– Узнай, есть ли у нее мед, – попросила я.

У этой дамы своя пасека.

Я начала читать статью про фрекинг, она называлась «Фрекингу – нет», как наклейка на машине Джона. Эта статья не была такой личной, как про Грейс, но с интересными ссылками и цитатами. Какому-то мужчине, плававшему с полярными медведями, было что сказать. Он описал негативное влияние фрекинга в других частях света. И какой вред это принесет Кару и всей Южной Африке. Использующиеся при фрекинге химикаты отравляют воду, которую мы извлекаем из наших гигантских запасов в недрах. А правительство поддерживает горнодобывающие компании, такие как «Шафт», потому что те делают большие деньги.

– Здорово, – пробормотала я.

Дальше Джесси писала об изменении климата и возобновляемой энергии – солнечной и энергии ветра, – от которой будет не меньше пользы, чем от газа, нефти и угля. Но на возобновляемой энергии столько не заработаешь, потому что на солнце или ветер ни у кого нет «прав», а права на газ и уголь есть. То есть все опять замыкается на деньги, а до благополучия Кару никому нет дела.

Из ее статьи я поняла не все, но мне хватило, чтобы забеспокоиться о качестве воды и как все это скажется на жителях и флоре Кляйн-Кару. Что будет с бокмакери, шакалами и лягушками. Я подумала, что Джон не такой сумасшедший, как кажется. Фрекинг – тут есть от чего прийти в ярость. Не совсем понятно, почему эта статья так взбесила Мариуса. Если ему дороги интересы Кару, чем ему не угодила статья об опасностях фрекинга? Люди должны об этом знать.

– Мед у нее есть, – сказала Хэтти, поднимаясь и жуя сухарик. – У миссис ван дер Спай. Слава богу, она на нашей стороне. Приглашает меня на следующую встречу Торговой палаты. Мариус и Ван Вейк могут забрать свою рекламу, но финансирование от Торговой палаты так просто не урежешь, нужно большинство голосов от представителей бизнеса.

– Вряд ли все так взбеленились, как Мариус, – предположила я. – Может, «Шафт» платит ему за поддержку?

– Кто знает? Этот тип запросто заключит сделку с дьяволом. Может, он сам и есть дьявол.

– Статьи хорошие, Хэтти.

Я выключила компьютер Джесси.

– Печатаем, как есть, – решила Хэтти.

Она снова распрямилась, будто ураган прошел стороной. Но мне казалось, что опасность еще не миновала.

Я подошла к своему столу и взяла письмо, которое сунули под дверь.

– По-моему, Джесси пора бы вернуться на работу, – заметила я.

– Сама не понимаю, что с ней творится, – сказала Хэтти.

– Разбитое сердце. Но его можно склеить.

Я позвонила в полицейский участок и попросила Рехарта, но его не было, а дать его номер мобильника там отказались.

– Рехарт? – Хэтти подняла бровь. – Его мобильный номер у меня есть. Это он – разбиватель сердец?

– Заодно разбил и свое, – пояснила я.

Раздался стук в дверь.

– Ку-ку, – приветствовала нас Кэндис.

На ней были кожаные сандалии, поэтому обычного цоканья мы не услышали. Кремовое платье точно по фигуре. От нее пахло лимонным цветом, а помада и ногти на ногах сияли розовым перламутром. Наверное, она выглядит прекрасно, даже когда спит.

– Мария? – обратилась она ко мне.

– Извините, задумалась, – встрепенулась я. – Что вы сказали?

– Похороны завтра. Как ваши дела? Могу чем-то помочь?

– В тот вечер, когда вы уехали с Джесси и напились. Где вы ночевали? – спросила я.

Харриет окинула меня хмурым взглядом.

– Чай, Кэндис? – спросила она.

– Да, спасибо. Я и правда перепила, за руль садиться не могла. Этот симпатичный парень, полицейский, довез меня до дома. До пансионата «Саншайн», где я остановилась.

– Рехарт?

Она кивнула.

– Кэнди, очень важно, чтобы вы сказали мне правду, – сказала я. – Это очень поможет нашему расследованию.

– Что говорю, то и было. Я не настолько наклюкалась, чтобы не помнить. Мы слегка пошумели, когда вернулись, хозяин даже проснулся.

– То есть Рехарт остался с вами?

Кэндис засмеялась.

– Еще чего! Просто довел меня до номера. У меня ноги слегка подкашивались. Хозяин, мистер Уэсселс, стоял и хмуро на нас смотрел, а потом сам выпроводил Рехарта.

– То есть между вами и Рехартом ничего не было?

– Нет, конечно. Он парень милый, но не в моем вкусе. А я – не в его. У него есть подруга.

– Он вам это сказал?

– Да, мне показалось, он ею очень гордится. Как зовут, не сказал.

– Это Джесси, – сказала я.

– Черт возьми. И она подумала…

Я кивнула. Кэндис села, Хэтти передала ей чашку чая.

– Бедняжка, – сказала Кэндис.

– Хэтс, дай-ка мне его номер, – попросила я.

Рехарт ответил с первого звонка.

– Джесси?

– Это танни Мария. У меня есть письмо от парня. Я хочу ему помочь. Подумала, может, ты посоветуешь, что ему сказать…

Рехарт затих.

– Его подруга его избегает, потому что думает, что он переспал с другой, – сказала я.

– Почему она так думает?

– Потому что ей сказали, что он вышел из бара в обнимку с другой.

– Что?

– С красивой и подвыпившей.

– А-а, вы про это. Она перебрала, садиться за руль нельзя.

– Так.

– Ну, я, то есть он, отвез ее домой.

– Так, и?..

– И? И все. Неужели она… думает… Да нет же.

– Она очень огорчена. Этот парень ей дорог.

– Правда?

– Не думаю, что ему надо от нее отказываться.

– Не думаете?

– Что ему посоветовать?

– Может, попросить ее подруг рассказать ей, как все было? Расскажут, танни, как думаете?

– Ну, если она сильно расстроена, так, может, и подруг слушать не захочет. Думаю, ему надо ей написать, рассказать, как все было и что он к ней очень даже неравнодушен. И пусть сам к ней приедет. Если не захочет его видеть – тогда оставит письмо.

– Да, это толково, танни. Так ему и посоветуйте.

– Пусть привезет ей печенья-косички. Она их очень любит.

Не успела я положить трубку, как телефон зазвонил снова. Сестра Мостерт из больницы.

– Оба смылись, – сообщила она мне. – Анна и Дирк. Только что завтракали – и тут же оба исчезли.

– А охрана?

– Не поверите, но они сдружились. Дирк и Анна. Перестали воевать. И полицейские уехали.

– Но Дирка с Анной не выписали?

– Нет. И еще. Куда-то девалась скорая.

– Думаете, они ее угнали?

– Но кто сел за руль? У нее нога в гипсе. У него рука на перевязи… Как вести машину? Я позвонила в полицию. Ну, решила и вам сообщить.

– Что случилось? – спросила Кэндис, когда я повесила трубку.

– Дирк и Анна. Исчезли. Вместе со скорой.

– Но в их состоянии… – протянула Хэтти.

– У них на двоих по одной здоровой паре рук и ног, – сказала я. – Вместе выходит один нормальный водитель. Но неужели они угнали скорую?

Хэтти засмеялась.

– Вот интересно. Чтобы эти двое объединились?

– По словам сестры Мостерт, они помирились. Стали друзьями.

– И куда они могли поехать? – спросила Кэндис.

– Мстить, – ответила я. – Боюсь, это моя вина. Решили все же ко мне прислушаться… Кэндис, поедем в вашей машине? Она быстрее. На ферму Джона.

– Думаешь, они решили, что Мартину убил он? – спросила Хэтти.

Я кивнула. Потом повернулась к Кэнди:

– Мобильник у вас есть?

– Есть.

– Хэтти, как туда приедем, сразу тебе позвоним, а ты пока сообщи в полицию. Все расскажи Канемайеру и попроси прислать на ферму Джона фургон.

Верх машины был закрыт, и бешеный ветер нас не донимал, хотя машина мчалась быстро. Просто неслась. Но Кэнди держала руль крепко. Мы вылетели из города, и я увидела, как по всему вельду пробиваются желто-фиолетовые цветы. Кэнди тоже обратила на них внимание.

– Красота, – восхитилась она.

– Это дождь, – объяснила я. – Вылезают после дождя.

– Красота, – повторила она.

– А вы с красотой родились? – спросила я, глядя на ее гладкую персиковую кожу и золотистые кудри. – Или ее можно вырастить, как цветы? Как вам это удается?

Она улыбнулась.

– Красота – это для меня стиль жизни.

– Я такую одежду даже надеть не смогу, – призналась я.

– Нет, конечно. Но вам надо найти свой стиль. Чтобы подчеркнуть ваши лучшие черты.

– Ха. Где они, эти черты?

– Ерунда. Лицо, бедра, грудь – все у вас на месте. Пропорции идеальные. Руки и лодыжки – лучше некуда. Я знаю, какой стиль – ваш. Если хотите, пришлю вам кое-что из моего магазина. Какой у вас размер, тридцать восьмой? А обувь? Четвертый?

Я кивнула и оглядела свое коричневое платье и фельтскуны цвета хаки. В них удобно, но даже я видела – это не мой стиль. До замужества у меня был тридцать четвертый размер, потом тридцать шестой, а теперь тридцать восьмой.

– Ваши нью-йоркские наряды мне не подойдут, – сказала я.

– Это будет подарок от фирмы.

– Дело не в этом…

– Ерунда. Вы милая. У вас хорошая кожа, хотя здесь жарко и сухо. Чем вы пользуетесь?

– Оливковым маслом.

– С возрастом надо быть внимательнее к упражнениям и диете.

– В этом и есть ваш секрет?

– Секрет? Никаких секретов у меня нет.

Мы шли мимо рощицы ярко-зеленых спекбумов.

– Может, есть один секрет, который я усвоила, – сказала она. – Одежда, кожа, косметика – все это помогает. Но если женщина считает, что выглядит хорошо, она так и лучится красотой.

– Возможно, но даже если она так считает и лучится, увидит ли ее красоту мужчина?

– Мужчины не так глупы, как кажется, Мария.

– Смотрите, – сказала я. – Боки.

– Что?

– Антилопа, стенбок, вон, в тени спекбума. У больших камней. Самец.

Но она его не увидела. Яркие цветы увидит каждый, но заметить коричневого зверя в тени – тут нужно особое зрение.

Может быть, человека с таким зрением я все-таки найду?

– Вон знак, – показала я. – «Ферма органического земледелия и дикой природы».

Кэндис свернула на грунтовую дорогу. В кустарник нырнул мангуст. Мы поехали к ферме – она располагалась у основания Свартберга. Вокруг нетронутый зеленый вельд. Между кустами и деревьями росла длинная трава. Терновник и другие деревья спускались к ущелью, видимо там было русло реки. Всюду по вельду росли древние гуари и спекбумы.

– Притормозите, – попросила я Кэнди. Мы проезжали мимо рощицы, обнесенной странным забором. – Гранаты, – сказала я. – Только плоды маленькие и зеленые.

– Похоже, забор с электричеством, – предположила Кэнди. – На солнечных панелях.

Она была права, у края поля стояли две панели, ловили лучи солнца.

– А кто там лает? – спросила она.

– Бабуины, – сказала я, надеясь, что эти звуки издают не Дирк с Анной.

Это были бабуины. Повернув, мы их увидели – они выскочили из теплицы. Уносились прочь, набрав полные лапы добра, как невоспитанные клиенты на летней распродаже. Один бабуин сидел на стеклянной крыше и уплетал ветку черного винограда.

Перед нами показался дом.

– Вон скорая, – сказала Кэндис.

– Дайте телефон.

Мы остановились рядом со скорой. Кэнди передала мне телефон, и я набрала номер Хэтти.

– Скорая здесь.

– Господи! Там все спокойно?

– Пока не знаю. Сейчас зайдем в дом. Полиция едет?

– Я с трудом дозвонилась до Канемайера. Он выезжает. Сейчас позвоню ему еще раз, скажу, что скорая там. Мария, будь осторожна.

Мы с Кэнди вышли из машины и подошли к инвалидному креслу, лежавшему на боку у основания ступенек. Кажется, в нем сидела Анна. Но где она сама?

Веранда была большой и широкой, с крышей из гофрированного железа, края оплетены кованым железом. По-настоящему старая ферма. Все аккуратно выкрашено, но кое-где были запыленные трещины – кирпичную кладку надо было привести в порядок. На веранде стояла худощавая женщина в синей робе и заглядывала во входную дверь.

– Оставьте его! – крикнула она.

Кэндис прошла мимо нее, я следом.

– Берегитесь, – предупредила нас женщина. – Они совсем спятили.

– Не лезьте! – крикнула Анна, едва мы вошли в дом. – Или мы его убьем.

– Анна! – воскликнула я.

– Дирк, – сказала Кэндис, уперев руки в бока.

Анна и Дирк подняли на нас головы, как два пса, которых застукали за нехорошим делом. Но свою жертву отпускать не стали. Джон лежал лицом вниз, на нем, прижимая его к полу, сидел Дирк. Он бешено сверкал глазами, рука так и была на перевязи, но он крепко вцепился в Джона ногами. Зеленый больничный халат раскрылся, обнажив его волосатый живот. Анна сидела рядом с Джоном на полу, ее халат был аккуратно запахнут. Перевязанную ногу она сунула под себя, а загипсованную выставила вперед. В одной руке металлическая стойка, которой она зажала Джону шею, в другой – большой шприц, который она сунула ему прямо под ухо.

Металлическая стойка явно была от больничной капельницы. Щеки Анны порозовели, волосы всклокочены. Самая настоящая дикая природа.

– Что вы делаете, Анна? – спросила я.

– О-ох, – выдохнул Джон.

Анна повела ноздрями и крепче сжала стойку и шприц.

– Там воздух, – сказала женщина у двери. – Она кричит, что, если я войду или позвоню в полицию, она вколет это в вену, и тогда ему конец.

Кэндис подтащила два стула, и мы сели рядом. Женщина тоже вошла. Нашла третий стул, и мы уселись рядком, как в театре на удобных местах.

– Они сбежали из психушки? – спросила нас женщина.

Кэндис кивнула. Я покачала головой.

– Мы знаем, что это он, – сказала Анна. – Но он не признаётся.

– Что он? – спросила женщина в робе.

– Убил Тини, – сказала Анна.

– Спал с моей женой, – в ту же секунду сказал Дирк.

– Что такое, Джон? – спросила Роба.

– Ай-ай, – пискнул Джон.

– Эти трое были влюблены в одну и ту же женщину, – сказала Кэндис. – В Мартину. Ее убили. Эти двое обвиняют в убийстве Джона.

– Лоуренс в тот день видел твою машину, – заявил Дирк. – Поэтому ты убил и его.

– Мартина? – спросила Роба. – Это которая на фотографиях? Ты продолжал с ней встречаться?

Джон хрипел.

– Я нашла снимки этой женщины, – сказала она нам, сидевшим в первом ряду. – Он держал их в книжке у кровати. А мы вместе уже целый год! – Она повернулась к Джону спиной. – Ты клялся мне, что с ней все кончено!

У Джона изо рта высунулся язык.

– Ты с ней снова встречался, Джон? – спросила Роба.

Джон, кажется, пытался помотать головой, но у него ничего не вышло.

– Анна, – сказала я. – Как он может что-то сказать, если вы зажали ему шею?

Анна отпустила стойку, но шприц держала наготове. Джон глотнул немного воздуха.

– Помогите, – выдавил из себя он.

Роба сложила руки на груди.

– Встречался?

– Я ничего плохого не сделал, – взмолился Джон.

– Ты называл ее имя, Джон. В самый неподходящий момент. Я делала вид, что не замечаю. Вместо Диди ты называл меня Мартиной. А меня зовут Диди.

– Вы встречались с Мартиной? – спросила я.

Джон шмыгнул носом. Анна снова надавила на стойку, и Джон закудахтал, как придушенный цыпленок. Она чуть ослабила нажим.

– Только не убивайте, – вымолвил он.

– Говори правду, Джон, – велела Диди-Роба.

– Да, встречался. Но не потому, что я ее люблю. Из-за фрекинга.

– Я так и знал! – вскричал Дирк.

Он всем весом навалился на Джона, и мне показалось, что у того в спине что-то хрустнуло.

– Нет, – пролепетал Джон. – Все не так. Я про гидроразрыв. Его применяют горнодобывающие компании, они хотят добывать газ. Скупают фермы, я думаю, что Мариус с ними заодно. Он связан с «Шафтом». Он хочет купить твою землю, а я говорил Мартине, чтобы не продавала. Этот фрекинг погубит Кляйн-Кару.

– Да, фрекинг – это очень плохо, – согласилась я. – Завтра в нашей газете выйдет про это статья, ее написала Джесси.

– Значит, ты ее еще любишь, – заключила Диди.

– Нет, Диди, я люблю тебя. Она в прошлом. Ты должна мне помочь.

– Вы отвозили ей гранатовый сок? – спросила я.

– Нет, – ответил он. – Нет.

– У вас гранатовый сок есть? – обратилась я к Диди.

– Сейчас не сезон, – ответила Диди. – Они созревают в марте.

– Может, есть замороженный? – спросила я.

Она покачала головой.

– А в теплице, там же все созревает раньше?

Диди посмотрела на Джона.

– У тебя же там есть гранатовое дерево, Джон? Плоды созрели?

– Нет, – ответил Джон. – Еще зеленые. Прошу вас, отпустите меня. Не могу дышать.

– А этот мистер Мариус, – сказал Дирк, меняя центр тяжести и поворачиваясь к Анне. – Думаешь, убить ее мог он, потому что она отказалась продавать землю?

Джон застонал – от движений Дирка ему пришлось несладко.

– Дирк, – сказала я. – Вам с Анной надо в больницу, как-то прийти в норму. Завтра похороны.

– Я этому Мариусу не доверяю, – сказал Джон. – Если он работает на «Шафт»… И наша земля ему нужна для фрекинга… Что он может сделать с такой, как Мартина, которая встала у него на пути?

Анна ослабила хватку, отодвинула стойку и убрала шприц от шеи Джона. Она уставилась в угол комнаты. Забормотала про себя что-то невнятное. Но Дирк и Джон услышали ее – оба кивнули. Я поняла, что она сказала, потому что слышала от нее эти слова раньше:

– Я убью его.

Дирк слез с Джона, уселся в кресло. Анна откинула стойку в сторону и сунула шприц под подушку кресла. Отпихнула Джона, вытащила из-под себя ногу и вытянула ее вдоль загипсованной. Джон перевернулся на спину и ощупал свои ребра.

– Эта фрекинговая скотина, – выругался Дирк.

– Он у нас попляшет, – сказал Джон.

Джон взглянул на Анну, Анна – на Дирка. Они смотрели друг на друга совершенно по-другому, без ненависти и страха. Они напоминали шалунов, задумавших какой-то коварный план.

Со стороны проселка донесся звук подъезжающей машины.

– Вот и полиция, – сказала я.

– Может, чаю? – спросила Диди.

Спектакль был окончен. Я пошла помочь ей на кухне.

И тут появились они: Канемайер и Пит. Канемайер откашлялся. Кэндис поднялась и одарила его лучезарной улыбкой. Одной из тех, которые выставляют в выгодном свете ее длинные ноги и перламутровый педикюр.

– Ну, привет, здоровяк, – сказала она.

Приветствие относилось не к Питу.

Канемайер улыбнулся Кэнди, потом хмуро посмотрел на остальных. Особенно сурово – на меня. И спросил:

– Так, что здесь такое?

– Никс ни[27], – сказала Анна, пошевелив пальцами обеих ног.

– Ничего, – эхом отозвался Джон, садясь и держась за ребра.

Дирк ничего не ответил.

– Печенье выглядит прилично, – сказала я Диди, неся их к кофейному столику в гостиной вместе с чашками. – Вы приготовили?

– Натуральные сухарики из мюсли, – сказала она, ставя поднос с чаем на тот же столик.

Канемайер посмотрел на меня так, будто во всем была виновата я, и покачал головой.

Пит ходил между нами, как мангуст в траве. Осмотрел шею Джона сзади. Обнаружил кровоподтек. Нашел шприц под подушкой, но трогать его не стал. Положил руки на подушки наших кресел в первом ряду.

– Молоко с сахаром на столе, – предложила Диди, наливая чай из чайника.

В одну чашку Кэндис добавила молоко, в другую – молоко и два кусочка сахара.

– Кофе, – сказал Дирк, поправляя зеленый халат, чтобы выглядеть прилично.

– Да, мне тоже кофе, – сказал Канемайер.

Анна и Джон тоже согласно хмыкнули. Диди поставила чайник и пошла на кухню готовить кофе.

Кэндис передала Канемайеру печенье и чай с сахаром. Он ее поблагодарил. Я смотрела, как он отпивает из чашки и поглядывает на нее, а она улыбается и тоже пьет чай. Оторвать от нее глаза было трудно. Она знала, как хорошо сидит на ней это облегающее кремовое платье, и вся светилась.

Пит отвел Канемайера в сторону – поделиться своими наблюдениями. Он активно жестикулировал, и я поняла, что в происшедшем он неплохо разобрался.

Мне тоже хотелось кофе, но оставлять чай недопитым было как-то невежливо, поэтому я налила себе чашку и встала у кухонной двери. Она была открыта, и я увидела дикий сад с большими камфорными деревьями. Есть не хотелось, но я вернулась в гостиную за сухариком – просто ради компании. Канемайер слушал Пита и наблюдал за Кэнди. Я вышла через кухонную дверь и остановилась со своими сухариками и чаем в тени камфорного дерева.

Я стояла между кустами бучу и биттербоса. Небо было огромным и ярко-голубым. Слишком ярким. А у меня на душе было тускло, никакой яркостью не пахло.

Выпив немного чая, я посмотрела вниз, на оранжерею. Бабуины исчезли. Я допила чай и поставила чашку рядом с жесткими кустами.

– Нам надо расследовать убийство, – сказала я сухарику, к которому даже не прикоснулась.

Вид у него был аппетитный, но уступал печенью из мюсли, которое делала моя мама, к тому же есть мне не хотелось.

Мы с сухариком вышли на солнышко и направились к теплице. Я потоптала фельтскунами траву. После дождя все растения подняли головы. Я наступила на маленький цветок, раздавив его радужные лепестки каблуком.

Мне стало жалко цветок, и я начала ступать осторожнее. Нашла узкую тропку и спустилась по ней к теплице. Прогулка была недолгой, но меня бросило в жар. Я была рада укрыться в тени дерева у входа в оранжерею.

– Бликемер, – сказала я сухарику. – Что за бардак.

Можно было подумать, что там сорвалось с цепи стадо бабуинов. Горшки с землей перевернуты, растения поломаны. На полу валялись раздавленные красные и зеленые предметы, наверное в недавнем прошлом фрукты или овощи. В углу я увидела то, что искала.

– Гранатовое дерево, – сказала я сухарику. – Но на нем нет плодов. Ни одного, даже зелененького.

Я прошла между красными и фиолетовыми кляксами. Бывшие помидоры и виноград.

– Но на нем были плоды, – произнес чей-то голос.

Я вздрогнула и посмотрела на сухарик в своей руке. На миг я решила, что окончательно спятила и сухарик заговорил со мной в ответ.

Но рядом оказался Пит.

– Черт возьми, Пит, у вас кошачья походка, – сказала я. – Я вас даже не услышала.

Пит провел пальцами по кончикам гранатовой веточки.

– Видите – сорвано.

– Плод был спелым? – спросила я.

Он пожал плечами.

– Чертовы бабуины, – сказала я.

– Давайте спросим у них, – сказал он.

Он указал на отпечаток лапы томатного цвета на полу. Я пошла за Питом, а он шел по их следам из теплицы, через поле, к высохшему руслу реки. Разглядеть их следы на песке могла даже я. Я стояла в тени сладких кустов терновника и диких олив и смотрела в сторону ущелья, куда указывал Пит.

Деревья цвели, в воздухе жужжали пчелы, растекался сладкий запах цветов. Пит шел впереди меня по песчаному дну. Иногда он останавливался, поглядеть на муравьев, и позволял мне себя догнать. Я тоже останавливалась поглядеть на муравьев – и перевести дух. Они маршировали вереницами, таскали пыльцу и цветы.

Мы поднимались по пересохшему руслу реки к горе. Хорошо, что я надела фельтскуны. Они знают, как ходить по песку и камням. Мы подошли к большому дереву гуари. Пит кивнул ему, будто приветствовал пожилую женщину, потом присел на корточки в тени. Я постояла рядом в прохладе, восстановила дыхание. Он осторожно положил руку на ветку. Его бледно-коричневая кожа была грубой и сухой, как темная кора гуари, а лицо в морщинах, как листья этого дерева. Гуари растет очень медленно, а ствол этого дерева был толстым – наверное, ему несколько тысяч лет. Народ Пита, бушмены, живет здесь много тысяч лет. Пит что-то сказал дереву, я не расслышала, и мы снова вышли в пятнистую тень на дне реки.

Пит коснулся пальцем уха, и я остановилась и прислушалась. Из расщелины доносился лай бабуинов. Вскоре мы оказались в тени горы, недалеко от оврага. Пит указал на гигантское фиговое дерево в ущелье, серые корни вились вокруг больших камней.

Бабуины устроили на дереве пикник. Мы подошли ближе, и они забрались еще выше по ветвям. Двое молодых бабуинов гонялись друг за другом, сражаясь за виноград. Детеныш бабуина был привязан к маминому животу и держал во рту красный помидор.

Пит осмотрел дерево у основания. Нашел кусочек дынной кожуры и несколько зеленых листьев, но больше бабуины ничего не оставили.

Пит указал на большого бабуина. Одной лапой он что-то держал, другой почесывал брюхо. Он оскалился. Наверное, захотел мой сухарик. Я передала сухарик Питу. Тот пожевал его и посмотрел на бабуина. Бабуин заворчал и снова оскалил зубы.

Перекусив, Пит поднял со дна реки белый камень.

Он сделал несколько шагов назад и крикнул:

– Эй, сколли[28]!

Он бросил в большого бабуина камень и попал ему – чпок! – в волосатый живот.

Бабуину явно не понравилось, как его обозвали, – он очень громко залаял и бросил что-то в Пита. За этим последовал оглушительный лай, и на нас посыпался дождь из еды. Что-то твердое ударило меня по голове. Больно ударило.

– Бликсем, – сказала я, потирая ушибленное место.

Бабуины спрыгнули с дерева на горные утесы и недовольно заворчали. Мы испортили им пикник. Песок вокруг нас был усеян виноградом, дынными корками и помидорами. На лице Пита были помидорные брызги, но он улыбался.

У моих ног лежало то, что ударило меня по голове, – наполовину съеденный гранат, абсолютно спелый, красные зернышки блестели, как драгоценные камни.

– Почему, если случается какая-то неприятность, миссис ван Хартен, – спросил Канемайер, – вы обязательно в самом центре?

Мы вернулись на крыльцо фермерского дома. Пит протянул ему гранат. Он перевел взгляд с плода на Пита, потом на меня. Из дома доносились стоны Джона, а Диди хлопотала над ним.

– Бабуины, – сказала я, – утащили его из оранжереи.

– Отличная работа, – сказал Канемайер гранату. – Вы теперь охотитесь на бабуинов?

– Их нашел Пит, – пояснила я. – На фиговом дереве.

– Эта женщина, Кэндис, взяла Анну и Дирка и повезла навестить сына Мартины в Джордже. Рассказать, что случилось с мамой.

– Вот как.

– Я сказал им, что уезжать сейчас не самое подходящее время, – пожаловался он. – Но эти люди не пожелали меня слушать.

Пит смотрел на муравьев на другом конце веранды.

– Отгоните скорую обратно в больницу? – попросил Канемайер. – С Джоном. Ему надо ребра проверить.

– Они сказали вам, что здесь произошло?

– Нет. Но мы разобрались сами. – Он покачал головой. – Конечно, никто не хочет выдвигать обвинения.

– По крайней мере, Анна и Дирк перестали воевать, – сказала я.

– Друг с другом – да.

– Что собираетесь с этим делать? – спросила я, глядя на гранат в его руке.

– Поговорить с Джоном.

– Лучше, когда ее не будет рядом, – посоветовала я.

Он кивнул. Глянул на голубые склоны горы.

– Эта дама, Кэнди, – сказал он, – вы с ней дружны?

– Вроде того.

Он уже называет ее Кэнди.

Пит посмотрел на меня, потом на Канемайера, потом снова на меня, будто вот-вот что-то случится.

– Что вы о ней знаете? – спросил детектив.

– Я вам вчера говорила. Она двоюродная сестра Мартины.

Вчера он меня о Кэнди не расспрашивал. Но теперь, увидев ее лично, захотел узнать о ней все.

– Расскажите побольше, – попросил он.

Я пожала плечами.

– Она пьет, – сказала я. И тут же почувствовала, что сморозила глупость. – Иногда. Расстроилась из-за Мартины.

Канемайер пригладил кончики усов.

– Почему вы спрашиваете?

– Просто интересно, – ответил Канемайер.

Хэтти приехала забрать меня из больницы на своей «тойоте». Когда я села в машину, она протянула мне коричневый конверт со штемпелем Риверсдейла.

– Отправлено экспресс-почтой, – сказала она. – Я решила, что-то срочное.

Я собиралась прогуляться до редакции пешком, даже не думала просить ее меня подвезти, но у меня буквально отнялись ноги, а на улице стояла жуткая жара. А у нее в машине все-таки кондиционер. Мы рванули со стоянки, и я вдохнула прохладу полной грудью.

– Рассказывай, Мария, что вы там выяснили?

«Тойота» выскочила на другую сторону дороги и чуть зацепила низкую ограду, чтобы не столкнуться со встречной машиной.

Я подробно описала ей весь этот цирк, с бабуинами и гранатами. Она качала головой, цокала языком и в нужных местах задавала вопросы. Слушать Хэтти умела, хотя водителем была никудышным.

– Ты, наверное, пропустила обед? – спросила она, когда мы мчались по холму из больницы.

– Да, – призналась я.

– Я тоже. Давай перекусим пирогом с курицей.

– Не хочу есть, – сказала я.

Она ударила по тормозам и съехала на обочину, зацепив ствол джакаранды.

– Мария. Ты скажешь мне, что с тобой творится?

Я видела, как несколько фиолетовых цветочков упали на капот ее машины. Осыпались от удара.

Она сказала:

– Мне позвонил детектив. Рассказал, что произошло. С твоими туфлями.

Какое-то насекомое на дереве скрипело, как несмазанная дверь.

– Не хотела тебя беспокоить, – сказала я.

– Ради бога, не будь идиоткой, – отрезала она. – Переезжай ко мне на несколько дней.

– Это детектив тебя надоумил?

– Он всего лишь беспокоится о твоей безопасности, – сказала она. – А я – не только об этом. Ты не в себе.

Теперь насекомое скрипело в два раза чаще. Наверное, требовало партнера.

– Я устала, – сказала я. – Ночью почти не спала.

– Теперь говоришь, что устала. Раньше говорила, что крутит живот, что заразилась от Джесси. А она, оказывается, и не думала болеть. Разве что от любви.

Тут застрекотало другое насекомое – видимо, ответило на зов первого.

Б-зз. Б-зз.

– Ну, я бы никогда… – сказала Хэтти. – Танни Мария. Ты влюбилась?

Я фыркнула и скрестила руки на груди. Теперь насекомое и его подруга запели хором.

– Боже милостивый. Это тот здоровяк-детектив? – спросила она.

– Не глупи, Хэтти.

– Он сказал, что прошлой ночью тебя охранял полицейский. Это был он?

Я смотрела, как тени от веток скользят по коже моих рук.

– Мария ван Хартен. Ты покраснела. – Она улыбнулась и толкнула меня локтем. – Что случилось?

– Ничего. Ничего не случилось. И не случится. Здесь жарко, поехали.

До редакции мы доехали в молчании. Вместо нас звуки издавала машина – как обычно, фыркала и повизгивала.

Хэтти остановилась в нескольких дюймах за моим голубым бакки.

– Увидимся утром на похоронах, – сказала она. – Завтра первым делом поговорю с миссис ван дер Спай насчет Торговой палаты.

– Удачи тебе, – сказала я, когда мы вышли из ее машины. – Спасибо, что подбросила.

– Мужик что надо, – заметила Хэтти. – И ты ему явно небезразлична, видишь, звонит мне, беспокоится.

– Просто делает свою работу, – сказала я, перебираясь в свой бакки.

В моей машине было жарко, как в духовке, но я уехала, не открывая окон. Не хотелось больше выслушивать Хэтти. Ее слова меня почему-то задели. Может, потому что дали мне надежду. Надежда причиняет боль.

В конце квартала я опустила боковые стекла. Дул теплый ветер, и на небе собирались густые облака. Я понадеялась, что пойдет дождь.

От такой надежды не больно.

Дома меня встретили мои курочки и Форстер.

– Цып-цып-цып, – сказала я своим курочкам и бросила им несколько кукурузных зерен.

– Лимонад? – предложила я Форстеру на крылечке.

Я налила немного и себе, пошла в сад и села на металлический стул в тени лимонного дерева. Смотрела, как растет тень от Ройберга, как сгущаются и темнеют облака… Мне стало одиноко. Я зашла в дом, приготовила себе чай с сухариком, взяла коричневый конверт, ручку и бумагу и вернулась к стулу в саду.

Я посмотрела на самое большое гуари в вельде. Это дерево, ближайшее ко мне, стояло отдельно от других. Так и росло в одиночестве тысячи лет.

Чай, сухарик, курочки и Форстер – мне все равно было одиноко. Наверное, своего общества мне мало.

Я откусила сухарик – не потому, что проголодалась, просто напомнить своему телу, что оно живет. С головой у меня что-то творилось. Может, я спятила? Надеяться на любовь в моем-то возрасте? С моей фигурой? Зачем я Хенку Канемайеру? Но мы все же можем быть друзьями.

Я решила приготовить на ужин бубути. Но сначала открыла коричневый конверт. Как я и думала, письмо написал автослесарь, освоивший варку яйца.

Спасибо, танни.

Сырный соус – фантастика. А добавить пива – просто леккер.

Я точно не знал, должны ли чайные ложки по рецепту быть полными, но потом понял, что это не важно, главное, чтобы все насыпать одинаково. Получилось очень вкусно, теперь я иногда и себе такое готовлю на ужин. И еще жарю стейк.

Дела идут хорошо, теперь она и правда моя девушка. Я познакомился с ее родителями и все такое. Они не против, что я не очень разговорчивый, рады, что у меня хорошая работа и что я люблю их дочь.

Видите, я написал слово «люблю». Когда я с ней, у меня просто рот до ушей. Вроде ее устраивает, что я не разговариваю, а улыбаюсь. Если надо сказать что-то важное, мы просто шлем эсэмэску.

В эти выходные она придет ко мне на ужин. Сейчас хорошая погода, можно сидеть на улице и смотреть на звезды, вот я и подумал, что неплохо бы приготовить гриль. У меня есть колбаски из куду. Мы будем вдвоем, хочется сделать что-то особенное. Вопрос: что? Не думаю, что гренки по-валлийски подойдут.

Помогите.

Карел

Я обрадовалась, что у него и его девушки все идет хорошо. Помахала перед собой конвертом. Воздух отяжелел от духоты, в облаках набирал силу дождь. Я написала простой рецепт жаркого в горшочке с колбасками. И мой рецепт фермерского хлеба. Этот хлеб сделать проще простого, а на девушку произведет впечатление. Можно еще дать ему рецепты салатов, но, наверное, это будет чересчур.

Написала, и мне сразу стало не так одиноко. Приятно, что есть кто-то, кого я могу вести за руку с одной ступеньки на другую.

Я приготовила бубути, привела себя в порядок. Надела кремовое платье с голубыми цветочками. Форстер попрощался, и я услышала, как он уходит по дорожке, и тут же подъехала машина. К дому шел Канемайер. Я изобразила приветливую улыбку и открыла дверь.

Но на крыльце стоял Пит.

Я сохранила улыбку на лице.

– Добрый вечер, Пит.

Он кивнул и сказал:

– У лейтенанта Канемайера встреча. Сегодня с вами буду я.

Зазвонил телефон.

– Извините, Пит, – сказала я и пошла ответить.

– Танни Мария!

– Джесс.

– Извините, что скрылась из вида, танни. Сильно по вам скучала.

– Я тоже скучала по тебе, моя скат.

– Рехарт принес письмо, танни. И все объяснил. И еще коробку куксистерс. Мы их слопали всей семьей.

– Здорово, Джесси. В холодильнике редакции тебя ждет змеиный медовик.

– Класс! Спасибо, танни М. Я поговорила с хозяином пансионата «Саншайн». Он подтвердил, что Рехарт на ночь не оставался.

– Вот умница.

– Просто я хорошая журналистка, – сказала она. – Проверяю факты.

– А я говорила с Кэндис, – сказала я. – Она уверяет, что ничего не было. Он не в ее вкусе.

– Какая наглая, – сказала Джесси. – А кто в ее вкусе?

– Ты уже встретилась с Рехартом?

– Сейчас встречусь с ним в кафе «Трасса 62», – сообщила она. – Как раз вхожу. Просто хотела сказать вам спасибо, танни, и извиниться. Ага, вот и он. Тогда до встречи, танни. Погодите. Ого, ни за что не догадаетесь, кто еще здесь. Сидят в углу. Кэнди! А с ней – детектив Канемайер…

Вдалеке над Лангебергом шел дождь, но вельд вокруг меня оставался сухим. Посреди ночи громыхало, сверкала молния, но ни капли воды не упало. При вспышках света я видела ее перламутровое платье, а в раскатах грома слышала его голос.

На следующее утро я приехала в церковь на похороны Мартины – небо было ясным. Дождя не предвиделось. Кэнди разговаривала с Канемайером, держа его за локоть. На нем была синяя рубашка и темный галстук. На ней шляпка-таблетка с вуалью и короткое черное платье с жемчужными пуговицами спереди до самого низа. Я надела свое коричневое хлопковое платье.

– Милая. Слава богу, вы здесь, – сказала она, направляясь ко мне на высоких каблуках из черного бархата.

– Здравствуйте, Кэндис, – сказала я.

Туфли мне жали. Мои самые нарядные, но самые неудобные.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала она.

Она указала в сторону церкви. Голландская реформатская церковь – это высокое белое здание не самого дружелюбного вида. Я часто приходила сюда с мужем, Фэни. У дальнего конца большой белой лестницы толпились люди.

– Я не додумала, – сказала Кэндис. – Попросила семью и близких друзей прийти пораньше, решила, они помогут. Только посмотрите на них.

Хенк исчез. На его месте сидел старик в инвалидном кресле. За его спиной стоял мужчина в блестящем синем костюме, явно узковатом. Анна сидела в инвалидном кресле. Загипсованная нога под углом лежала на специальной металлической подставке. На ней были джинсы, одна брючина отрезана до гипса, другая скрывала бинты. Элегантная черная блузка, мягкие черные туфли. Даже издалека было видно, что она снова в мрачном расположении духа. Я помахала ей, но она меня не заметила.

А вот и Диди, поправляет повязки на ребрах Джона. И Дирк, одна рука на перевязи, в темном костюме, на плечи наброшена куртка. Бакенбарды аккуратно подбриты, а лицо бледное в цвет бинтов.

– Им всем нужна помощь, чтобы подняться по лестнице, – сказала Кэнди. – Чертова пандуса здесь нет. Слава богу, Хенк Канемайер здесь. Он и гроб поможет нести.

Рядом со мной возникла Джесси, в своей черной жилетке, как всегда, но в элегантных темно-синих брюках.

Она откашлялась и сказала:

– Я тоже помогу.

– Спасибо, дорогая. Ты прелесть. Танни Куруман раскладывает угощение в зале, но все эти люди ей мешают. – Она указала в сторону зала, где танни К. несла серебряный поднос и проталкивалась сквозь небольшую группу гостей. Кто-то показался мне знакомым. – Но наша самая большая проблема – священник. Он болен, а проповедник-мирянин уехал в Риверсдейл. Есть идеи?

Я посмотрела на Кэнди – ее кожа и волосы сияли, как жемчужные пуговицы на платье, – и открыла было рот, но голос почему-то пропал.

– Мы с Рехартом поднимем инвалидные коляски по лестнице, – сказала Джесси.

Я сглотнула и сказала:

– Я разберусь с едой и проповедником.

– Вы просто ангелы, спасибо вам. Боже, вот и Джеймс, – сказала Кэнди. – Сын Мартины. Надо представить его дедушке Питеру и дяде Дэвиду. Они никогда не встречались. Собственно, Дэвид даже не знал о его существовании.

Она заторопилась к маленькому мальчику в инвалидной коляске, которую толкал по тротуару мужчина в белой форме медбрата.

Голова мальчика была опущена, шея обмякла. Кэндис присела на корточки и заговорила с ним. Они были далеко, и слов мы не слышали, но я увидела, что мальчик поднял голову и его рот расплылся в широкой улыбке.

Когда Кэнди присела, платье стало короче и натянулось на бедрах. Дирк, спотыкаясь, подошел к ним и положил забинтованную руку на плечо сына.

– В блестящем костюме и розовом галстуке – это, наверное, брат Мартины, Дэвид, – предположила Джесси.

Мужчина катил старика к мальчику. Но оупа[29] и сам активно крутил колеса руками, и Дэвид даже чуть отстал.

Кэндис встала и помогла коляскам сдвинуться, чтобы Джейми в итоге оказался колено к колену со своим оупа. Мальчик склонил голову набок. Он продолжал улыбаться. На дедушке была отглаженная черная рубашка, но кожа на шее и лице была бледная, морщинистая. Он походил на птичку и явно утопал в своем костюме.

Глаза дедушки расширились, будто он увидел привидение: он во все глаза смотрел на Джейми. У мальчика были такие же светлые волосы, как у Мартины, и такой же острый нос. Такой же, как у его дедушки. Джейми ухмыльнулся, голова качнулась из стороны в сторону. Медбрат вытер ему уголок рта.

Джейми махнул дедушке, старик подался вперед и подхватил руку мальчика.

На щеки старика упал свет, и я увидела на них влагу.

– Он плачет, – сказала Джесси.

Кэнди промокнула глаза платочком и коснулась руки Дэвида. Тот теперь стоял за инвалидным креслом своего отца.

Все смотрели на мальчика, который сжимал руку своего дедушки.

– Посмотрите на дядю Дэвида, – сказала Джесси.

Его лицо было искажено, то ли гневом, то ли даже ненавистью. Его взгляд впился в мальчика темным лучом. Он тут же улыбнулся уголками рта, но глаза были пусты, как выключенный фонарик.

Мальчик поднял глаза на Дэвида, и его голова тут же упала увядшим цветком. Джейми убрал руки от деда, и они сомкнулись на коленях, как спящие мыши.

Все направились к церкви. Дирк и дедушка остались ближе к мальчику. Дэвид и Кэндис шли чуть сзади.

– Значит, он все-таки существует, – сказал Дэвид, проходя мимо нас. – Ну, вроде того.

– Танни, танни, – закричал худенький мальчик, подбегая ко мне. – У вас тортика нет?

– Извини, нет.

Я оказалась права: многие из собравшихся были адвентисты седьмого дня. Для церкви были одеты чересчур изысканно. Галстуки, шляпы и все такое.

– Там для нас есть еда, танни. Мама сказала. – С виду мальчик был голоден больше обычного. – Мы еду откладываем для похода в горы, танни. Идем туда на пикник.

Рядом с мальчиком возникла бледная дама, которая не позволяла мне кормить детей. На ней была синяя шляпка.

Я сказала им:

– Да, будет веганское угощение, но придется подождать до конца похорон. А для похорон нужен священник. Может быть, он есть среди вас?

– Вообще-то у нас есть Эммануэль, – сказала дама в шляпке. – Но сейчас его здесь нет.

– Пошел искать свою жену, Эмили, – добавила подошедшая Джорджи.

На седых кудряшках сидела розовая шляпка.

– Это Джорджина, она священница-мирянка.

– Ладно вам, – возразила Джорджи. – Я же кроме адвентистов никогда никому не проповедовала.

– Проповедовала на похоронах, – поправила ее первая дама. – Два раза.

Джорджина так замахала головой, что, казалось, с ее шляпки слетят розочки.

– Мы сможем заплатить, – сказала я.

Джорджи взглянула на свою подругу, потом на меня.

– Сколько?

– Пирог из шпината сейчас, а потом – двести рандов.

– Ого, – обрадовалась Джорджи. – Договорились.

Люди прибывали пешком и на машинах, одетые в свои лучшие наряды для церкви. Кэндис и Дэвид встречали входивших в дверях. Забинтованные колясочники устроились у входа. Я села рядом с работниками супермаркета. Почти все они были в рабочей одежде, но на Марики было нарядное платье и туфли на каблуках. Она сидела рядом с управляющим, мистером Корнелиусом Ван Вейком. Видимо, он намазал волосы каким-то клеем, так они были зализаны. Адвентисты седьмого дня сидели сзади.

Свет проникал в церковь из окон под самым потолком, и казалось, что мы где-то в подводном царстве. Когда скамьи почти заполнились, зазвучала музыка, и в зал внесли гроб. По одну сторону Рехарт, Пит и Джесси, по другую Канемайер, Дэвид и Диди. Наверное, Диди простила Джона. Возможно, она не из ревнивых. И про спелый гранат ничего не знает. Джесси и Хенк сидели впереди, рядом с Кэнди. В первых рядах была и Грейс. В синем головном уборе из узорчатой ткани швешве, она сидела, распрямив спину. Хэтти припозднилась и осталась в конце зала с адвентистами седьмого дня. Рядом со мной пустело место, и его занял призрак моего мужа, Фэни. Я пыталась прогнать его, но он давил на меня всей своей тяжестью.

Джорджи хорошо провела проповедь. Она рассказала, что всем нашим жизням суждено когда-нибудь закончиться, не забыла Бога и небеса. Упомянула и грядущий конец света, но приглашать нас встретить этот знаменательный день в горах вместе с ними не стала. Потом дала слово членам семьи. Дирк встал, но перед публикой смутился, слова застряли у него в горле, и он снова сел. Поднялась Кэнди и сказала теплые слова о своей двоюродной сестре, о добрых жителях Ледисмита.

Злобный призрак Фэни так и сидел рядом со мной. Ничего не было сказано ни о муже, который Мартину бил, ни о ее убийце. На похоронах всегда все очень чистенько. Мы запели «Все светлое и прекрасное».

А потом затянули «Господь – пастырь мой», и гроб понесли обратно по проходу. Канемайер выглядел грустным, усы повисли. Когда он проходил мимо меня, в животе возникло странное ощущение, будто там что-то месили. Я поднялась вслед за процессией и ушла, оставив злобный призрак Фэни на церковной скамье.

Семья и все инвалидные коляски двигались за гробом: Кэндис толкала дедушку, медбрат толкал Джейми, Анна катила себя сама, за ними плелся Дирк. Гроб, а потом и коляски спустили по ступеням.

Потом все покатились, поковыляли и побрели на кладбище за церковью. Уже была вырыта глубокая яма. Инвалидные коляски поставили в первом ряду, с более ровной стороны могилы: Анна, оупа, Джейми. За ними сгрудились Дирк и медбрат, Дэвид, Кэндис и Канемайер, Джон и Диди, Джесси, Рехарт и Пит. Там же пристроилась и Хэтти.

Я стояла по другую сторону могилы с адвентистами седьмого дня и работниками супермаркета. Только я подумала, что все на своих местах, и Джорджина стала давать Мартине последнее напутствие, как вдруг кресло Джейми покатилось вперед. Медбрат было его схватил, но промахнулся, и кресло зависло на краю могилы. Пит бросился вперед и успел подхватить его, не дав упасть в яму. Он оттащил кресло подальше. Дэвид сделал пару шагов назад.

– О-о, – воскликнула Джорджина.

– Оно стояло на тормозах, – оправдывался медбрат, хватаясь за спинку кресла. – Не знаю, что случилось.

Дедушка потянулся к Джейми и похлопал его по колену. Кэндис присела на корточки рядом с ним, но мальчик, кажется, и бровью не повел, он что-то мурлыкал себе под нос и ловил дедушкину руку.

Священница Джорджи тихо сказала, что все мы из праха, в прах же и возвратимся. Мужчины в рабочих комбинезонах на веревках опустили гроб в могилу. И начали швырять вниз землю, вонзая лопаты в большой холм почвы. Службу отслужили чистенько, но на похоронах без грязи никак.

Она с тяжелым звуком плюхалась на крышку гроба.

Мартину не вернуть.

Я взяла горсть земли и бросила ее вниз.

«Сделаю все, что смогу, Мартина, – пообещала я ей. – Приложу все силы, чтобы найти того, кто это сделал».

На поминках мы с Хэтти сели поближе к еде. Мужчины, включая Хенка, выстроились в кружок вокруг Кэнди, словно греясь от ее огня. Гладкое платье идеально облегало ее фигуру. А мое коричневое после долгого утра здорово помялось.

– Это и есть Грейс, Джесси с ней разговаривает? – спросила Хэтти, смахивая с колен крошки куриного пирога.

Я кивнула. На Грейс было темно-синее платье, в тон головному убору из швешве.

– Похожа на принцессу, – сказала Хэтти. – Мария, что ты ничего не ешь?

Я покачала головой. Хенк коснулся локтя Кэнди, наклонился поближе и что-то шепнул ей на ухо. И ушел. Со мной он не поздоровался и не попрощался.

Дэвид принес чашку чая и молочный пирог своему отцу – тот припарковался рядом с коляской Джейми, недалеко от Кэнди. Руки старика дрожали, когда он подносил чашку ко рту. На лице – вялость и печаль. А внук со счастливым лицом уплетал веганский пирог со шпинатом, который ему принес медбрат. Медбрат, видимо, был очень заботливый, раз успел ухватить кусок, прежде чем пирог поглотили адвентисты седьмого дня.

– Интересно, он понимает, что его мамы больше нет? – спросила я.

Кэнди наклонилась и погладила мальчика по волосам. К нам подошла Джесси, с тарелкой, полной куксистерс.

– Грейс говорит, что Дирк дал ей немного денег.

– Супер. Может, он все-таки не такая свинья, – сказала Хэтти.

Джесси хмыкнула.

– Свинья есть свинья. От этого не откупишься. Так или иначе, теперь со страховкой за Лоуренса у нее хватит денег, чтобы перебраться в Кейптаун.

– Хм. То есть Лоуренс оформил страховку на нее? – спросила Хэтти.

– Перестань, Хэтти, она никого не убивала.

– Часто за этим стоят самые близкие, – сказала Хэтти.

– А от Мариуса она что-то получила? – спросила я.

– Ни цента, – ответила Джесси. – Грейс сказала, что он предложил ей деньги, если она «кое-что» для него сделает.

– Вот уж кто свинья, – сказала Хэтти. – Утром я была у миссис ван дер Спай. Этот Мариус затеял против нас жесткую кампанию. Если лишимся поддержки Палаты, придется закрываться.

– О-о, Хэтс, – посочувствовала я.

– Вечером буду у них на собрании. Держите кулачки. Где этот мистер Мариус? Я его уже видела…

– Ха, – сказала Джесси. – Только что на улице его отлавливали Дирк, Анна и Джон. Только гляньте на них. – Она кивнула в сторону троицы, которую обслуживала Диди. – Накинулись на него со всеми бинтами и колясками. Рехарт и Канемайер вмешались, и Мариус сбежал.

Я объяснила Хэтти и Джесс, что произошло на ферме Джона, почему Дирк и Анна оставили Джона в покое и вместе с ним объединились против Мариуса.

– Все из-за этого фрекинга, – пояснила Джесси. – Им нужна земля Мартины.

– Боже милостивый, – сказала Хэтти. – Если Мариус связан с «Шафт», тогда ясно, чем ему не угодила твоя статья, Джесс. Что ж, адская троица может здорово подпортить ему кровь.

– Вы имеете в виду их, – спросила Джесси, указывая на Джона, Дирка и уплетавшую куксистерс Анну, – или нас?

– Еще вот что хочу сказать, – вспомнила я. – Для гранатов сейчас не сезон, но мы нашли спелый гранат на ферме Джона. У него теплица.

– Думаешь, это мог быть он?.. – спросила Хэтти.

– Он был влюблен в Мартину, – сказала я, – а она обожала гранатовый сок.

– А его подруге это известно? – спросила Джесси, глядя на Диди, кормившую Джона пирогом с курицей.

Я кивнула.

Хэтти подняла брови и сказала:

– Нет ничего страшнее брошенной женщины…

– Интересно, в супермаркете покупателей гранатового сока нашли? – спросила я.

– Спрошу двоюродного брата, Бути, – сказала Джесси. – Он там работает.

Хэтти оглядела зал. Она была выше нас и хорошо видела всех местных и приезжих: семья и друзья Мартины, коллеги по работе, адвентисты седьмого дня.

Она посмотрела на нас и сказала:

– Любой из тех, кто сейчас здесь…

Джесси закончила фразу:

– …может быть убийцей.

Сквозь шум толпы мы услышали протяжный низкий стон.

– Что это? – спросила Джесси.

– Дедушка, – сказала Хэтти.

Оупа согнулся пополам, держась за живот. Чашка и тарелка с недоеденным молочным пирогом соскользнули с колен на пол.

Кэндис бросилась к нему, и мы за ней протолкнулись сквозь собиравшуюся вокруг толпу.

– Помогите, – пробормотал оупа, позеленев. – Меня отравили.

Мы, три журналистки из «Газетт», протиснулись к месту происшествия как одна команда. Джесси встала перед инвалидным креслом дедушки, как телохранитель в кино. Хэтти заняла место за креслом, напоминая острый и колючий терновник, дающий укрытие и тень. Я чуть опоздала – спасти молочный пирог танни Куруман мне не удалось. Он был растоптан и прилип к подошвам ботинок адвентистов седьмого дня.

– Звони Канемайеру, – распорядилась я, но Джесси уже говорила по мобильному.

– Едут, – сообщила она.

– Нужно вызвать скорую, – сказала Хэтти.

– На моей машине будет быстрее, – предложила Кэндис.

Хэтти отошла в сторону, и Кэнди покатила коляску со стариком.

Джесси держалась рядом, расчищая им путь.

– Разрешите. Разрешите, – говорила она людям, мешавшим проехать.

Кэндис управляла коляской, как спортивным автомобилем, но оупа вроде бы справлялся и сам. Мы с Хэтти шли следом и немного отстали. Дэвид тоже увязался за нами, но не сильно торопился.

Мы смотрели, как Кэндис, Джесси и старик уезжают в ее красном кабриолете.

– У тебя вид – никуда не годится, – сказала Хэтти, похлопав меня по плечу.

– Плохо спала, – сказала я.

– Поезжай домой, передохни. Я останусь, помогу все убрать.

– Спасибо, Хэтс. От похорон меня мутит.

Я прошла от церкви квартал до моего бакки. Дорога была ровной, но мне казалось, что я взбираюсь на один из холмов Кару.

Я выехала из города, покатила между холмами, напомнившими мне больших животных, мирно спавших под теплым голубым небом. Хотелось остановиться и покемарить вместе с ними. Но до дома я все-таки добралась. Даже сварила Форстеру кофе и насыпала курочкам кукурузы. Потом сняла обувь, легла на кровать и провалилась в черную дыру сна.

Сновидений не было и в помине.

Я проснулась, моргнула, глянула в окно на большие серые облака – уже вечер. Я проспала несколько часов.

Из кухни донеслось какое-то лязганье. Сердце забилось, как у бегущего зайца. Тут я разозлилась. Не хватало только бояться в собственном доме! Если со мной что-то должно случиться, пусть случается. Зайцем, который боится собственной тени, я не буду. Я огляделась в поисках оружия. Но нашла только щетку для волос – лучше, чем ничего.

Я прошлепала на кухню, босая, но вооруженная. Хенк Канемайер ставил сковороду на плиту. Я отступила в коридор и провела щеткой по волосам.

– Мария? – позвал он.

– Сейчас.

Я юркнула в ванную. Увидев себя в зеркале, испугалась. Щеки после сна в морщинах, глаза припухли. Я как-то привела себя в порядок, надела чистое голубое платье и пошла на кухню.

– Надеюсь, омлет вы любите, – сказал он, взбивая яйца в миске.

На нем была все та же синяя рубашка, с похорон, но он снял галстук и закатал рукава.

– Я не сильно голодна.

Что-то щелкнуло, я даже подскочила. Тост в тостере! Он достал хлебец, положил туда еще два ломтика и продолжил взбивать яйца.

– Это, пожалуй, все, что я умею готовить, – признался он. – Я стал загонять кур в загон, а там – свежие яйца.

Он открыл холодильник. Как этот человек проник в мой загон для курочек, в мою кухню, в мой холодильник?

– Йогурт у вас есть?

– Нет, – ответила я.

– Вот же есть немного. – Он добавил ложку в яичную смесь. – Столовые приборы не нашел. Чтобы накрыть на стол.

– Сейчас сделаю.

Я уронила нож, и мы оба за ним наклонились. Наши руки в этом перевернутом положении соприкоснулись. Я отступила, держа нож.

Вымыла его и накрыла на стол.

Он разложил тосты и омлет по тарелкам, свой тост намазал маслом.

– Нам надо поговорить, – сказал он, глядя на меня своими глазами цвета надвигающейся грозы. – Насчет Кэндис.

Я внимательно изучала мой сухой тост.

– Это не так просто, – сказал он. – Я знаю, что вы с ней в дружеских отношениях. – Он отложил нож. – Наверное, вы ей доверяете.

– Это совсем не требуется, детектив, – сказала я.

– Я беспокоюсь о вас…

– Вы совсем не… – Выскочило из головы. – Не обязаны передо мной отчитываться.

– Может, и не стоит вам об этом говорить…

– Не стоит. Не надо мне ничего объяснять. Вы поступаете, как считаете нужным.

– Может, вы и сами все поняли. Насчет нее.

– Да. Не дура.

– То есть будете бдительны?

Я хмуро посмотрела на него, он накладывал омлет на тост. Подул ветерок, и створки окна задребезжали.

– Я беспокоюсь за вашу безопасность, – сказал он.

– Мою безопасность?

– Мария, очень может быть, что убийца – Кэндис.

– Что?

– Я не хочу, чтобы вы оставались с ней наедине.

– Что? – повторила я. – Вы с ней ужинали.

– У нее есть мотив, средства и возможность.

– Не понимаю, – сказала я. – И вообще в это не верю.

– Она наследует кучу денег. Мартина назначила Кэндис опекуном своего сына.

Я переложила нож и вилку. Параллельно друг другу.

– Мартина не была богата, – сказала я. – За содержание их сына в специальном заведении платил Дирк. У нее даже не было денег, чтобы уйти от мужа.

– Отец Мартины поместил ее деньги в фонд.

– Я слышала, что денег у него вагон, но он ничего не дал своим детям. Считал, что они должны всего добиваться сами, что-то в этом роде…

– Я бы предпочел не рассказывать вам всю историю, но, боюсь, иначе вы мне просто не поверите. – Он съел кусок омлета и продолжил: – Давным-давно у Мартины случился выкидыш, и она была сильно подавлена. Ее отец сказал: она получит свои деньги, только когда у нее родится ребенок. Почему-то он считал, что это будет для нее стимулом, но Мартина так не думала.

– То есть отец дал Мартине деньги, когда у нее родился сын?

– Нет, когда у нее родился ребенок, она не позволила отцу видеться с ним. И тогда он вычеркнул дочь из завещания, но оставил ее долю внуку, открыл для него доверительный фонд. Но Джейми получит деньги только после смерти дедушки. А деньги большие.

– Все равно не понимаю, – сказала я. – Даже если то, что вы говорите, – правда, Кэнди сама очень богата. Эти деньги ей не нужны.

Канемайер покачал головой.

– Была богата. Прилично зарабатывала как модель, а потом ее отец, дядя Мартины, оставил ей целое состояние. Но она вышла замуж за фермера-нефтяника из Техаса, а тот почти все ее деньги потерял, неудачно вложил. Потом он ей изменил, она что-то получила после развода, этих денег хватило, чтобы открыть одежный бизнес. Дела у нее идут неплохо… Но даже не сравнить с тем, что она получит.

– А оупа не станет возражать, если она будет грабить больного мальчика?

– Он рад, что Кэнди будет опекуном. Денег с головой хватит для обоих.

– Откуда вы все это знаете?

Хенк подергал себя за ус.

– Мы же не все время вызволяем вас из неприятностей, – объяснил он. – Иногда удается немного поработать.

– Но Кэнди даже не было здесь, когда умерла Мартина, – сказала я. – Она только что приехала.

Даже странно – я защищаю Кэнди. Но одно дело – заманивать в свои сети мужчин. И совсем другое – покушаться на чью-то жизнь.

Убить собственную двоюродную сестру.

– В автопрокате мы узнали, что она взяла машину неделю назад.

– Но это был мужчина. В ночь убийства Лоуренса мы видели мужчину.

– Вы уверены? Она женщина крупная, вполне могла надеть мужские ботинки.

– А походка? У нее совсем не мужская.

– Вы видели, как кто-то мелькнул в свете молнии.

– Зато ее видели вы, детектив. У нее не мужская походка.

Канемайер вздохнул и сказал:

– Возможно, у нее есть сообщник.

– Которому смерть Мартины тоже выгодна… Брат! Он был где-то поблизости. На прошлой неделе он был в охотничьем заповеднике Санбона.

– Это вас уже не касается, – сказал он. – Я просто хотел вас предупредить – будьте осторожны. Я вовсе не хочу обсуждать с вами расследование убийства.

Он покончил с едой, отложил нож и вилку. Я открыла дребезжащее окно, чтобы впустить прохладный ветерок. В дом ворвался свежий воздух.

– А о чем еще тогда говорить? – спросила я, снова садясь. – Как прошел ваш день?

Мы вполне могли сделать вид, что он не мой телохранитель, а просто пришел меня навестить. Я намазала тост маслом. Чувство голода вернулось, как возвращается домой заблудившийся пес.

– Ну… – Он покрутил пальцем кончик уса. Видно, согласился поиграть в эту игру. – По дороге сюда видел животное.

– Какое?

– Антилопу стенбок.

– Их трудно заметить, – сказала я с набитым ртом. – Лежат в тени, совсем не двигаются.

– Они находят друг друга на всю жизнь, – сказал он. – Потом я поехал в супермаркет.

– А если их пара умирает?

– Ну, тогда находят другую. Если возраст позволяет.

Ветерок принес запах сырой земли. Возможно, на Свартберге идет дождь.

– Что вы купили в супермаркете?

Яйца были восхитительными. Легкие и пышные.

– Я ничего не покупал. С полок воруют продукты. Консервы, сухофрукты, чечевицу, рис и все такое.

– Вас вызвали?

– Управляющий подозревает персонал. Упаковщиков.

– Почему?

– Не знаю, наверное, потому что это происходит постоянно. Каждый день воруют что-то по мелочи.

– Зачем им это надо? Их же могут уволить. Городок маленький, найти другую работу не так просто.

Канемайер пожал плечами.

– Посоветовал им присматривать за постоянными покупателями. Которые приходят в обед, покупают чипсы и пирожки.

Я кивнула и спросила:

– А камеры видеонаблюдения?

– Дорого. Дороже, чем консервы и рис.

Я вытерла тарелку последним кусочком тоста и отправила его в рот. Он начал убирать со стола, и я пришла ему на помощь, стала складывать посуду в раковину. Потом предложила ему последний кусок змеиного торта. От Канемайера, как и от торта, пахло медом.

– А вы? – спросил он.

Торт выглядел аппетитно, но на двоих не хватит.

– Я наелась.

– Я имею в виду, как прошел ваш день?

– Мой?

Мы снова сидели за столом. Он ел медовый торт пальцами. Его серо-голубые глаза смотрели на меня. Он был готов слушать.

Странное чувство, рядом сидит мужчина и хочет меня слушать.

Наверное, я всегда об этом мечтала, и вот оно здесь, а я не представляю, как быть дальше.

– От похорон меня мутит. Почему – сама не знаю.

– Я вас понимаю.

– Какая-то тяжесть, будто несу на себе покойника.

Канемайер кивнул. Я вспомнила, с каким печальным лицом он нес гроб.

– И кажется, что покойник не один, – сказала я. – Будто все его предшественники тоже здесь.

Он опустил взгляд на свою тарелку и прижал кончиками пальцев последние крошки. Они падали, но он упорно нажимал снова и снова.

По крыше веранды застучали первые капли дождя.

На следующее утро я встала раньше птиц и приготовила нам завтрак. С омлетом я не очень дружу, поэтому приготовила яйца-пашот – то, что моя мама называла «телячьими глазками», – в томатном соусе, с кусочками жареной говяжьей колбасы. Я испекла на скорую руку несколько сырников и сварила кастрюльку милипап. Канемайер сложил простыни на диване и помог мне вынести завтрак на улицу. К хлебу были масло и абрикосовый джем, а к кукурузной каше – молоко и сахар. И небольшая тарелочка с виноградом от Джона, черным и твердым.

Мы сидели на веранде и, завтракая, наблюдали, как краснеет Ройберг, а потом загораются вершины коричневых холмов. Аппетит появился, но сырника и яйца-пашот с колбасой мне вполне хватило. Покончив с едой и глядя на залитые солнцем холмы, я наблюдала, как ест Канемайер. Ему не мешало бы побриться, но усы были очень аккуратные. Он ел с удовольствием и уничтожил почти все, что лежало на столе. После горячего он медленно съел небольшую гроздь винограда, поглядывая на мой сад и на меня.

Птицы уже проснулись и перекликались, так что нужды в разговоре не было. Вскоре мы услышали, как машина сворачивает с шоссе и направляется ко мне.

– Это сержант Форстер, – сказал Канемайер, проверяя, нет ли крошек на усах.

– Вы вощите усы?

– Иногда. Только кончики, – сказал он. – Пчелиным воском.

Вот почему от него пахнет медом!

– Я, пожалуй, поеду, – сказал он.

– А старик в больнице… – начала было я, но покачала головой. – Не важно.

Я знала, что он не скажет, и не хотела портить нашу игру.

– Хорошего дня, – сказала я.

– Увидимся, – сказал он, вставая.

Он наклонился ко мне, от него пахло медом и корицей, и на миг мне показалось, что он на прощанье собирается меня поцеловать. Но, конечно, он наклонился, чтобы взять наши миски и тарелки, а потом отнес их на кухню. Игра была окончена.

– Я уберу, – сказала я. – Не беспокойтесь.

Я положила Форстеру оставшуюся кашу.

Канемайер уехал, а я стояла на траве, кормила курочек и слушала, как удаляется звук его машины.

Зазвонил телефон. Наверное, Хэтти с новостями о вчерашней встрече. Но это была Джесси.

– Здесь адвокат. В больнице.

– Со стариком все в порядке?

– Жив, но слаб.

– Кэнди там?

– Да, и брат. Она попросила мою маму и полицейского подписать документ, как свидетелей, но они отказались.

– Подозреваю, это новое завещание, – сказала я. – Полиция может их остановить?

– Так все в рамках закона, – сказала Джесси.

– Тогда их остановим мы, – сказала я.

Я поставила мой голубой бакки на больничной парковке рядом с красным скутером Джесси. Мы нашли тень под каучуковым деревом. Воздух уже прогрелся, и цикады завели свою монотонную песню.

Джесси ходила взад-вперед у входа в больницу. На ней были брюки цвета хаки и ботинки армейского типа, в руках – ручка и бумага. Я щеголяла в фельтскунах цвета хаки, в руках пластиковый контейнер с виноградом. Мы были готовы к бою.

Хорошо, что Джесси снова рядом. Мы вместе вошли в больницу и встретили сестру Мостерт, как всегда в белом свежем халате.

– Привет, ма, – сказала Джесси и поцеловала ее в щеку.

– Идемте, я вас отведу, – сказала сестра Мостерт.

У входа в отделение стояла женщина-полицейский.

Сестра Мостерт провела нас в палату и сказала:

– Оупа Браун, к вам гости.

Но путь нам преградили трое.

Кэнди снова в кремовом, персиковая кожа и солнечная улыбка. Брат все в том же блестящем костюме, но слегка помятом, будто он в нем спал. Увидев нас, он нахмурился, будто мы принесли дурной запах, хотя если чем и пахло, то только дезинфекцией.

Адвоката я опознала по портфелю и дорогой стрижке. Он не улыбался, не хмурился, просто смотрел на нас, словно прикидывая наш рост и вес до килограмма и сантиметра. Наверное, пытался определить, можем ли мы быть ему полезны.

– Мария, – сказала Кэнди, – Джесси. Я так рада, что вы приехали.

– Как дела у дяди? – спросила я.

– Как видите, намного лучше.

Но я ничего не видела, потому что передо мной стояли они. По одному с каждой стороны, еще один в изножье кровати. Я открыла свой контейнер и выставила вперед виноград – просочиться с его помощью мимо Кэндис к старику.

– Дедушке сладкий виноград, – сказала я.

Брат обернулся и сморщил нос, глядя на меня, а Джесси тем временем проскользнула мимо него. Теперь мы стояли по обе стороны от старика. Бледный и постаревший, кажется, он нас даже не заметил. Но потянулся за виноградом. Женщина из полиции шагнула вперед и забрала виноград. Оупа громко заклекотал.

– Зачем? – удивилась я.

Мой прекрасный черный виноград – только его и видели.

– Извините, сэр, мэм, – сказала охранница. – Приносить в больницу еду запрещено. Для вашей же безопасности.

– Отравить, – шепнул старик Джесси, – кто-то пытался меня отравить.

– Вы как раз вовремя, – сказала Кэнди. – Будете свидетелями.

Адвокат поднял планшет с листом бумаги.

– Нам просто нужно, чтобы вы засвидетельствовали: мистер Питер Браун собственноручно подписывает эти бумаги.

Я широко раскрыла глаза, будто это было для меня новостью. Джесси мне чуть подмигнула.

– Вы знаете, что в этом документе, мистер Браун? – спросила Джесси.

– Господи, – недовольно произнес Дэвид. – Мы уже два раза все обсудили. Давайте уже покончим с этим.

Джесси не обратила на него внимания.

– Мистер Браун? – спросила она.

– Это мое завещание, – сказал старик. – Кое-какие изменения.

– Вы прочитали и поняли эти изменения? – спросила она.

– Не могу найти окуляры. Но Кэнди мне все объяснила, – сказал он.

– Вы нужны просто как свидетели того, что он ставит свою подпись, – сказал адвокат, вкладывая ручку в руку старика. – Остальное не имеет значения.

Старик поставил длинную размашистую подпись, похожую на след улитки, какой иногда видишь на раковине по утрам. Адвокат передал ручку Джесси и показал, где именно она должна расписаться.

– Где? – спросила она, глядя на страницу, хотя он уже показал, где именно.

– Вот здесь, – сказал он.

Она уронила ручку.

– Ой!

Адвокат наклонился за ручкой, но она каким-то образом отлетела в сторону. Может, кто-то задел ее ногой. Было слышно гудение кондиционера.

– Ну что же такое, – фыркнул Дэвид.

Пока Дэвид и адвокат охотились за ручкой, Джесси прочла страницу до конца. Вмиг всю ее просканировала. Адвокат вернулся с ручкой, но тут она передала страницу мне. Адвокат хотел было ее перехватить, но не дотянулся. Я подумала: вот сейчас Кэнди попробует выхватить ее у меня. Но ничего такого она делать не стала.

Адвокат достал мобильный телефон и позвонил кому-то: быстрее приезжайте сюда, надо засвидетельствовать документ.

Я читала медленно, язык был витиеватый, с длинными юридическими вывертами, но я разобрала, о чем идет речь.

– Моя ассистентка уже едет, – сказал адвокат. – Так что вы свободны.

– Минутку, – сказала я.

Закончив читать, я посмотрела на Джесси, и мы обе кивнули. Я поставила подпись, а потом и она.

– Стоп! – произнес чей-то голос.

Это был Канемайер. Я не слышала, как он вошел, но теперь он стоял в изножье кровати и смотрел на нас сверху вниз. Его усы подрагивали, как хвост у возбужденной белки.

– Кэндис Вебстер и Дэвид Браун. Вам придется проехать в участок для допроса. Сейчас же.

– Мои клиенты не обязаны отвечать ни на какие вопросы, – сказал адвокат.

Кэнди уперла руку в бедро и склонила голову набок.

– О-о, детектив Канемайер, – сказала она. – Именно вас я и хотела увидеть.

Она улыбнулась ему, но не свойственной ей милой улыбкой, а какой-то странной, едва заметной, будто через силу. Он не улыбнулся в ответ.

– Может быть, здесь ответы на ваши вопросы, – сказала она, протягивая ему планшет с бумагой.

Я наблюдала, как он читает изменения в завещании – не так быстро, как Джесси, но быстрее, чем я.

В новом завещании говорилось: вся доля Мартины, причитающаяся ей от отца, передается для ухода за ее сыном. Оставшаяся сумма достается учреждению, которое будет его опекать. За расходом средств будет следить попечительский совет, в который войдут сотрудники этого дома, а также Кэндис. Использовать эти деньги для себя она не может. В отдельном абзаце говорилось, что, если старик умрет «неестественной» смертью, его сыну Дэвиду Брауну по завещанию не достанется ничего.

Закончив читать, Канемайер посмотрел на нас с Джесси, потом на Кэнди.

Она не стала ловить его взгляд, просто поправила простыни на кровати дяди и сказала:

– Теперь можете продолжать поиски убийцы Мартины, не тратя больше на нас свое драгоценное время.

Вошел доктор. Очень черный, в белом халате. Может быть, из Зимбабве, кожа чернее некуда. А глаза и зубы белые, как его одежда, и сияли, стоило ему улыбнуться.

– Вы тут вечеринку устроили? – спросил он. – Надеюсь, без мороженого. Мы получили результаты анализов, мистер Браун. Хорошая новость – ваш рак желудка сейчас не проявляется. Но есть и плохая – у вас аллергия на молоко. И язва желудка, наверное, как раз из-за аллергии.

– Да, да, про рак я знаю… – сказал старик.

– Ты мне об этом ничего не говорил, – сказал Дэвид. – Просто сказал, что умираешь.

– Но молоко, – продолжал старик, не обращая внимания на Дэвида. – Я всегда его пил. Оно же полезно.

– Боюсь, что нет, – возразил врач. – Большинство медиков с вами согласны, поэтому они даже не утруждают себя проверкой: нет ли аллергии на лактозу? Но многие не способны правильно переваривать лактозу, отсюда возникает серьезная аллергия. С возрастом она может обостряться, а под стрессом – тем более. Скорее всего, ваша химиотерапия ее только усугубила. Если избавитесь от язвы, отказавшись от лактозы, есть шанс, что ваш рак желудка отступит.

– Значит, его не отравили, – заключил Дэвид, на сей раз обращаясь к доктору.

– Нет. Если только не считать ядом молочный пирог.

– Слышите? – сказал Дэвид. – Слышите? За мои старания все эти годы! И вот благодарность.

– Дэвид, – вступила Кэнди, – никто не утверждал, что ты на самом деле…

– Как же! – вскричал Дэвид. – Он утверждал! Завещание это утверждает, черт его дери! Это ли не оскорбление? – Вместе со словами изо рта вылетали брызги слюны. – После всего, что я сделал.

Он в ярости вышел, Канемайер хотел было пойти за ним, но передумал, потер рукой лоб и остался с нами.

– Но этот молочный пирог дал мне он, – сказал старик.

Я не могла стоять в стороне, когда обвиняли невиновного.

Никому не позволю чернить доброе имя танни Куруман и ее мельктерт.

– Мельктерт был очень вкусный, – сказала я. – А молочный пирог без молока не сделаешь. Не бывает такого.

Мы с Канемайером встали по обе стороны от старика. Остальные ушли.

– Вы снова в самом центре неприятностей, – сказал Канемайер, глядя на меня привычным хмурым взглядом. Но не сердитым. Оупа ел виноград, который ему вернули.

– Как-то получается, что вы все время меня преследуете, – сказала я.

Канемайер улыбнулся и покачал головой. Ох уж эта его улыбочка.

– Будете извиняться перед Кэндис? – спросила я.

– За что?

– Вы же ее заподозрили.

Старик отправил в рот еще одну виноградину, переводя взгляд с одного из нас на другого, будто смотрел теннисный матч.

– Подозревать – моя работа, – сказал Канемайер. – И о моих подозрениях ей известно. Но мотив для убийства у нее был, так что это вполне могла быть она.

– Вы всерьез думаете, что Мартину убила она? – спросила я.

Он не ответил.

– Кэнди – хорошая девочка, – сказал старик. – Хорошая.

– Думаю, это ее здорово задело, – сказала я.

– Она привыкла идти своей дорогой, – заметил Канемайер.

– А вы встали у нее на дороге? – спросил старик, предлагая Канемайеру виноград.

Тот покачал головой и адресовал ответ мне:

– Не так, как ей хотелось бы.

– Виноград очень сладкий, – сказала я.

Старик согласно кивнул.

– Я как следует позавтракал, – сказал Канемайер, все еще глядя на меня. Его телефон зазвонил, и он отошел в сторонку.

– Ван Вейк, – сказал он. – Да… М-м. М-м. Хорошо. Еду.

– Ван Вейк из супермаркета? – спросила я.

Он уже шел к двери.

– Ни во что больше не лезьте, – сказал он и пригрозил мне пальцем. Потом серьезное выражение на его лице сменилось печальным. – Очень вас прошу.

– Поздно. Уже влезла.

Но он уже вышел, и меня услышали только оупа и пара виноградин, которые тот тут же запихнул в рот.

Спускаясь по холму из больницы, я задумалась: зачем Канемайеру звонили из супермаркета? Насчет краж у меня были свои соображения. Канемайер уже сказал мне, чтобы я в это не совалась. Но воровство в маленьком городке… люди начинают друг на друга коситься. К тому же управляющий подозревал работников, а это несправедливо…

Я повернула к редакции, чтобы узнать у Хэтти, как прошла встреча в Торговой палате. Но не успела я вырулить на Эланд-стрит, как руки решили свернуть в другую сторону: к пансионату «Дварсрифив». Ноги сами нажали на тормоза, и я запарковалась в тени большого дерева, покрытого красными цветами.

Салфеткой я стерла губную помаду, взъерошила волосы. Взяв из бардачка помаду, я через калитку вошла в сад пансионата.

Перед зданием в одиночестве сидела Джорджи, будто ждала меня. Белое платье в бледно-голубую полоску хорошо сочеталось с ее седыми волосами, и казалось, что она не такая маленькая и круглолицая, какой была на самом деле. Вот бы мне такое платье в полоску.

– Танни Мария, – сказала она, подвигаясь, чтобы я могла сесть рядом.

Я слегка пригладила волосы.

– Спасибо за вчерашнюю проповедь, Джорджи. Отличная работа.

Джорджи улыбнулась и опустила голову.

– Можно зайти в дамскую комнату, привести себя в порядок? – спросила я.

– Пожалуйста.

– Я еду в супермаркет. Слышала, они установили по всему магазину скрытые камеры.

– Вот как, – пропела Джорджи.

– Там было несколько краж – консервы и все такое. Так что теперь у них надежная охрана.

Джорджи посмотрела на траву.

– Не хочу, чтобы меня в магазине снимала камера, когда у меня такой неряшливый вид, – сказала я.

Джорджи пригладила седые кудряшки. Я зашла в дом и направилась в дамскую комнату. Привела в порядок волосы, умылась и подкрасила губы. Когда вернулась в сад, Джорджи там уже не было. Мимо стойки регистрации я прошла в заднюю часть здания, где номера выходили на бассейн, и увидела, что Джорджи негромко разговаривает с какими-то женщинами в одном из номеров. Увидев меня, они замолчали.

– Доброе утро, дамы, – сказала я, глядя на них.

– Привет, – сказала Эмили.

Она снова была со своей паствой, длинные рыжие волосы обрамляли голову короной.

Интересно, кто из них написал мне письмо насчет рецептов для пикника?

– Спасибо. Увидимся, – сказала я.

Я улыбнулась и махнула им рукой.

– До свидания, танни Мария, – сказала Джорджи.

– Спасибо, – поблагодарила Эмили.

Ноги сами понесли меня обратно к машине, а руки помогли свернуть за угол – к нашей редакции.

– Вчера я была на собрании Торговой палаты, – сказала Хэтти, едва я вошла. Джесси сидела за своим столом спиной ко мне. – Произнесла небольшую речь о независимости прессы, и они поставили вопрос на голосование: поддерживать нас и дальше или нет.

– И?.. – спросила я, держась за дверь.

– Десять против двух.

У меня все опустилось: лицо и руки.

– Мы выиграли! – объявила Хэтти. – Десять – два в нашу пользу.

Джесси обернулась, и я увидела ее широкую улыбку.

– Мариус устроил истерику, но мебельный магазин «Мэнди» заявил, что будет спонсировать наш сайт!

Я обняла Хэтти, хотя это было трудно – она так и прыгала на цыпочках, а я прыжки не признаю. Я приготовила нам чай и кофе, а в холодильнике еще оставался медовик, так что нам было чем отпраздновать победу.

– А Мариус пусть хоть обделается, – сказала Хэтти, размахивая в воздухе куском торта.

– Да, пошел он, – заключила Джесси.

– Ладно вам, – сказала Хэтти, продолжая улыбаться.

На моем столе лежала пачка конвертов, я быстро их перебрала. На одном была небольшая смазанная клякса. Опять этот симпатичный автослесарь? Но пятно не было масляным, а мое имя было выведено печатными буквами. Адреса не было. Кто-то принес лично.

– Кто-то сюда приходил? – спросила я Хэтти, показывая конверт.

– Нет, уже лежал у тебя на столе, когда я принесла почту. Я думала, это ты оставила.

Я открыла конверт, внутри был сложенный лист А4, с таким же пятном, только побольше. Он чуть склеился, и я аккуратно его развернула. У меня перехватило горло – на белой бумаге было что-то темно-красное. Сверху были напечатаны три слова:

ОТВАЛИ ИЛИ УМРЕШЬ

Сложенный лист превратил темно-красное пятно в бабочку.

Бабочку смерти.

Людям показывают такие картинки, когда они обращаются к психологам. Их спрашивают, что они видят, а потом определяют степень их безумия.

При виде листа с бабочкой-кляксой на меня накатило безумие в самых разных степенях.

Я увидела женщину, которая хочет убежать от самой себя. Она выставляет вперед ногу, тянет руки, но у нее ничего не получается. Потому что ее бедро соединено с такой же женщиной, только та бежит в противоположную сторону.

Хотелось сказать ей, что она еще и бабочка и не надо пытаться убежать от самой себя, тогда, может быть, ей удастся полететь.

Потом я моргнула, и женщины исчезли, а на их месте появилось существо, сбитое машиной, распластанное на дороге и истекающее кровью. Донесся звук, похожий на стон раненого животного.

– Все нормально, танни Мария? – спросила Хэтти.

Джесси и Хэтти стояли по обе стороны от меня. Я издавала животные звуки. Я подняла листок и показала им. Мои руки дрожали, и формы на бумаге вдруг ожили. Они походили на огонь. Который способен уничтожить все.

– Боже милостивый! – воскликнула Хэтти.

– Не трогайте это, – сказала Джесси. – Может, удастся снять отпечатки пальцев этого мерзавца.

– О-о, Мария, – выдохнула Хэтти.

Казалось, я вот-вот упаду, но Джесси и Хэтти стояли по обе стороны от меня, и я не упала, меня подпирали их бедра. По женщине с каждой стороны, бабочка из женщин.

Рисунок все еще был передо мной, рука так и дрожала. Он походил на большую птицу, какие восстают из пламени и пепла. Как дракон. Летящий.

Потом все погрузилось во тьму.

– Просто глотните, танни Мария, – услышала я голос Джесси.

Я открыла глаза. Хэтти помогала мне взять в руку чашку с чаем.

Я поднесла ее ко рту. Теплый и сладкий.

Чтобы справиться с шоком. Да, у меня был шок. Но что случилось? Меня сбила машина. За рулем сидел Фэни. Но он умер, с ним все кончено. Я сделала еще один глоток. Вроде бы пришла в норму. Я жива. И даже не в больнице. Я в нашем офисе. За своим столом, в нашей «Кляйн-Кару газетт». Под потолком медленно крутится вентилятор.

Я увидела листок на столе и вспомнила.

ОТВАЛИ ИЛИ УМРЕШЬ.

– Может, нам надо на время закрыться, – сказала Хэтти.

– Нет, спускать такое с рук нельзя, – возразила Джесси.

– Как называется птица, – спросила я, – которая восстает из мертвых?

– Полиция его поймает, – сказала Хэтти. – Сейчас же им позвоню.

Она положила руку на телефонную трубку.

– Поймает ли? – усомнилась Джесси. – Пятьдесят процентов убийц остаются непойманными. А уровень убийств у нас в пять раз выше, чем в среднем по миру. Десяткам тысяч убийц это сходит с рук. Он угрожает нам, потому что нервничает. Мы почти вышли на его след. Сдаться сейчас? Ни за что.

– Она восстает из пламени… – сказала я.

Мой мозг не работал как положено, не мог подобрать нужное слово.

– Он знает, что вы двое были там в ночь убийства, – сказала Хэтти. – Может, нам втроем уехать, скрыться из Ледисмита на некоторое время?

– Восстает из пепла… как дракон, но не дракон, – сказала я.

– Можем остановиться на ферме моего двоюродного брата в Оудсхурне, – предложила Хэтти, отыскивая номер в телефонной книге. – Праздничный выпуск подготовим там. Это феникс, Мария, феникс.

– Чтобы мы послушались этого мерзавца? И отвалили? – спросила Джесси.

– Джесси, мы имеем дело с убийцей, – сказала Хэтти, поднимая трубку и ударяя по клавишам. – Он уже убил двух человек. И теперь угрожает расправой. Оно не стоит того.

Я допила чай и поставила чашку рядом с листом. Рядом с красной птицей феникс на моем столе.

– Убегать не собираюсь, – заключила я. – Если конец света близок, пусть наступит. Но я никуда не побегу.

Пит вкрадчивой ищейкой ходил по нашему офису. Канемайер стоял у меня за спиной. Он поднял феникса руками в перчатках и положил в пластиковый пакет.

– Его трогала только она, – сообщила Джесси.

Канемайер не смотрел на меня, но внимательно изучил все вокруг меня и моего стола. Даже заглянул в чайник. Прошелся по комнате, потом замер и уставился на доску. Подергал себя за ус, читая наши заметки по поводу этого дела. Покачал головой и повернулся ко мне. Сейчас будет выговор, но я не боялась. В меня вселилась сила феникса. Даже если умру – смогу вернуться. Меня больше ничего не пугало.

В его глазах я увидела не гнев, как ожидала, а печаль. Может быть, даже страх? Он боится меня? Его молчание было долгим и тягостным. Скорее бы он заговорил.

Длинной рукой он указал на имена на доске и спросил:

– Подозреваемые? И кому из этого списка вы докучали?

Я хотела ответить, но ничего не вышло.

– Никому мы не докучали, – сказала Джесси.

– Хотите чаю, детектив? – спросила Харриет, ставя чайник.

– Докучать, приставать, расследовать – называйте как хотите, – сказал он, явно рассердившись.

– Садитесь, – пригласила Джесси.

– Вы с кем-то ссорились в последние дни? – спросил он.

Я покачала головой.

– Стараемся ни с кем не ссориться, – сказала Хэтти. – Может, вам кофе?

– Вы беспокоили кого-то из вашего списка подозреваемых?

– Присядьте, детектив, – предложила Джесси, – и обсудим с вами это дело. Вдруг поможем найти убийцу?

У него был такой вид, будто он хотел сплюнуть, но он все-таки сел. Хэтти угостила его кофе, а Джесси объяснила, что означают заметки на доске. Канемайер ее внимательно слушал. Пит уже вышел на улицу и изучал садовую дорожку. Джесси была очень хорошей журналисткой, несколько слов вставила и Хэтти. А я сидела и смотрела на них, будто в кино.

– Ну, а что нам скажете вы? – спросила Джесси, закончив. – У вас есть другие подозреваемые? Или еще какие-то новые сведения?

Канемайер повернулся ко мне и спросил:

– Вы можете куда-то уехать из города?

Я моргнула.

– Танни Мария, – сказал он. – Ваша жизнь в опасности. Вам дважды угрожали смертью. Второй случай еще серьезнее первого. У нас нет людей, чтобы приставить к каждому из вас круглосуточную охрану. Вам не понадобился бы телохранитель, не мешай вы полиции заниматься своим делом. Прошу вас. Пожалуйста. Можете уехать из города? Ненадолго?

Я покачала головой. Его лицо покраснело, усы задергались, но он ничего не сказал. Потом встал и вышел на улицу.

Я подумала, что он ушел, но он снова просунул голову в дверь и спросил:

– Кто-нибудь знает, где Анна?

– Анна Преториус? – спросила Джесси.

Я снова покачала головой.

– Дома ее нет? – спросила Джесси.

– Нет, – сказал он. – Если она свяжется с вами, дайте знать.

– У нее неприятности? – спросила Джесси.

Он шагнул в дверной проем и окинул каждую из нас взглядом. Набрал в легкие воздуха, будто собирался что-то сказать. Его усы приподнялись. Но он только вздохнул и закрыл рот. Повернулся и потопал по дорожке.

Все снова потемнело. Видимо, я на минуту отключилась. Что со мной не так? Я быстро замотала головой, будто вытряхивала воду из ушей. Джесси и Хэтти спорили.

– Но, Хэтти, мы будем в безопасности только в одном случае – если его поймают, – сказала Джесси. – Поймает полиция – прекрасно, мы можем расслабиться. Но сидеть сложа руки и хлопать ушами я не собираюсь.

– Ради всего святого, нам надо газету выпускать, – напомнила Хэтти.

– Да. И для новостей это горячий материал. Давайте я копну связи Мариуса с «Шафт». Если он связан с фрекерами, это повод убить Мартину.

Харриет вздохнула и сказала:

– Тебя и правда не остановишь. Только не нарывайся на неприятности и ничего не вешай на сайт без моего ведома.

Мне требовался полноценный обед. Чтобы прийти в себя.

– Еду в супермаркет, – сказала я.

Пребывание в продуктовом магазине меня сразу успокоило – горки свежих фруктов и овощей. Бананы, абрикосы и дыни. Сладкий запах спелой дыни. Я очистила банан и съела его. В голове просветлело, я подошла к прилавку с выпечкой, купила четыре пончика и съела один. Заплачу за все на кассе, но хорошо, что у них нет камер видеонаблюдения.

Теперь, когда мозг заработал, я поняла, что пришла сюда не только за едой.

Я ведь хотела узнать, зачем Канемайеру звонил управляющий Ван Вейк. По поводу украденных консервов? Или это связано с гранатовым соком?

Я взяла тележку и занялась покупками. Мне попался замороженный мясной фарш из дичи, и я взяла пару упаковок. Купила немного зелени, помидоров и макарон – приготовить спагетти болоньезе. Дождавшись, когда касса Марики освободится, я пошла к ней. Поставила тележку позади себя, чтобы другие не вставали в очередь. Сегодня ее волосы были собраны в небольшой пучок на затылке. На голове розовый бант, а губы блестят розовым блеском, девчонка девчонкой.

– Добрый день, Марики.

– Как дела, танни Мария?

– Сегодня к вам приходила полиция? – спросила я.

Я стала по одной выкладывать из тележки мои покупки. Она поджала блестящие губы и наклонилась ко мне. От нее пахло вишней.

– Да. Это я сделала фото. На мобильный.

Она достала телефон из кармана и показала мне.

– М-м-м, – сказала я, будто знала, о чем она говорит.

– Она купила все шесть бутылок. Все шесть.

– Гранатовый сок?

Она кивнула.

– Да. Полицейский, тот, усатый. Он сразу понял, кто она. Просто взглянул на фото в моем телефоне, где она в инвалидном кресле. Говорит: это Анна Преториус. А Корнел… мистер Ван Вейк, сказал, что видел ее у нас раньше. И эта фотография поможет кассирам вспомнить. Он и правда хочет помочь.

– И что сказали кассиры? – спросила я, протягивая ей фарш.

– От них никакого толку. Ничего не помнят. Но я видела ее здесь раньше. Видела, как она здоровалась с миссис ван Скалквайк в офисе.

– И гранатовый сок в прошлый вторник покупала она?

– Думаю, да. Уверена.

– Что вы сказали полиции?

Я отодвинула помидоры.

– Мистер Корнелиус правда хотел им помочь.

– Вы сказали им, что это была она.

– В основном говорил мистер Ван Вейк…

– Марики, это серьезно. Ты же не хочешь, чтобы за решеткой оказался невиновный, а убийца разгуливал на свободе.

– Но она купила все шесть бутылок сока. Все шесть. Это очень подозрительно, сказал мистер Корнелиус. Наверное, она этот сок покупала и раньше. Я не говорю, что она кого-то убила. Я только сказала, что она купила все шесть бутылок, и вот сейчас я смотрю на нее и вспоминаю: на прошлой неделе она тоже купила у нас бутылку.

Она быстро пропустила помидоры через сканер.

Я не смотрела на Марики, когда она паковала продукты в пакеты супермаркета, – не хотела показывать ей, как я рассердилась. Я посмотрела на пластиковые пакеты. Точно такие же были в мусорном ведре Мартины. Кто-то делал для нее покупки здесь, в супермаркете, в день ее смерти.

– Спасибо, Марики, – удалось мне выдавить из себя.

– Приятного дня.

– О-о, – сказала Джесси, увидев принесенные мной из супермаркета пончики.

Я положила фарш в наш маленький холодильник и приготовила к пончикам чай и кофе. Потом села и рассказала им, что узнала от Марики.

Мы с Джесси быстро проглотили свои пончики, а Хэтти свои только поклевывала.

– Вчера я разговаривала с двоюродным братом, Бути, – сказала Джесси. – Думаю, он что-то знает о гранатовом соке в супермаркете, но он был уже невменяемый, и вытянуть из него ничего не удалось. С ним случается, но вытрясу что-нибудь в другой раз.

– Надо признать, что улик против Анны накопилось немало, – сказала Харриет.

– Только все это ерунда, – возразила Джесси.

– Ее отпечатки – на орудии убийства. У нее есть средства, мотив и возможность, – сказала Хэтти.

– Как и у многих других.

Я дала Джесси салфетку, вытереть сахарную пудру с губ.

– Может, стоит ее предупредить, – сказала я. – Пусть обратится к адвокату.

– Дома ее нет, – сказала Джесси. – И у нее нет сотового.

– Может, Дирк знает, где ее найти? – спросила я.

– Санна из «Агри» сказала мне, что он вернулся домой, – сказала Джесси. – Надо бы еще раз взглянуть на его жилище.

– Да, в прошлый раз мы оттуда сорвались в спешке.

– Его телефон у меня есть, – сказала Джесси. – Или нагрянем внезапно?

– Давай заедем.

– Дорогие дамы, умоляю – будьте осторожны. – Хэтти поднялась и положила недоеденный пончик мне на стол. – И прежде, чем отправиться на поиски приключений, извольте сдать весь материал для сайта и газеты.

Мы с Джесси быстро расправились с пончиком, вымыли руки и принялись за работу.

Я проглядела конверты на моем столе. Подумала о кровавом письме от анонимного убийцы. Отвечать ему – много чести. А уж рецепта он и вовсе не заслуживает.

Разобрав письма, я решила открыть два со штемпелем из Оудсхурна. Это город в ста километрах от Ледисмита, известный благодаря пещерам Канго и разведению страусов.

В первом письме я прочитала:

Я работаю на страусиной ферме. Умею готовить билтонг и стейк из страусятины, но хочется чего-то новенького. Жена делала из мяса много вкуснятины. Но ее больше нет. Иногда я так по ней скучаю, что не могу ничего приготовить. Сейчас сделал мясной фарш, но что с ним делать – не знаю. Может, подскажете? Спасибо.

Прежде чем ответить, я открыла второе письмо из Оудсхурна. Писала женщина, у которой был в избытке сладкий картофель:

Почти целый год у меня в огороде ничего не росло, и тут вдруг пошел сладкий картофель, а что с ним делать – не знаю. Приготовила оладьи и даже картофельный джем, но живу одна, сладкоежкой себя не считаю, дети живут далеко и навещают меня нечасто. Думала этот картофель раздать, но соседей я почти не знаю, а после несчастного случая я что-то оробела. Шрамы уже не так заметны, но иногда я ловлю на себе удивленные взгляды.

Я решила предложить обоим один и тот же рецепт. Запеканку из страусиного фарша с пюре из сладкого картофеля. И добавила:

Почему бы вам не встретиться в субботу в десять утра в фермерском кооперативе. Можете поменять мясо на овощи…

– Мария, – окликнула меня Хэтти. – У меня в почте письмо для тебя. С пометкой «срочное». Прочитай на моем компьютере. А мне надо на минуту выскочить.

Она поднялась, а я села на ее место и стала читать.

О, танни Мария.

Огромное спасибо, гриль получился знатный. Вы правы, испечь хлеб совсем несложно, и она была в восторге. Сказала, что я – отличный повар. Ха-ха.

Извините, что пишу по электронке, но дело срочное. Просто не к кому обратиться, а помощь нужна.

В общем, мы это сделали. Уже три раза. Так здорово, когда она рядом, ты чувствуешь ее запах, и никаких слов не надо. Нам вместе так хорошо. Даже очень. Но есть проблема: я уже через две минуты готов, а она не всегда успевает, сами понимаете…

Может, для меня есть какое-то лечебное средство?

Карел, автослесарь

(требуются тормоза)

Зазвонил телефон Джесси: «Я твой мужчина». Она ответила на звонок с улыбкой и вышла поговорить за дверь.

Я задумалась: что посоветовать Карелу? Что я сама знаю о хорошем сексе? Мне всегда казалось, что это нечто вроде отличного торта. У меня возникла идея.

Я написала:

Вот способ чуть притормозить. Запомните хороший рецепт. И проговаривайте его, чтобы не перевозбуждаться. Вас это отвлечет, и все будет длиться дольше, но обязательно думайте о чем-то вкусном.

И я послала ему рецепт шоколадного торта. Не того, который сделала для Канемайера, а воздушный торт-мусс из темного шоколада. Для этого рецепта надо долго взбивать яйца с сахаром, чтобы получилась густая пена, а потом украсить торт сливками и ягодами.

Мы с Джесси поехали по грунтовой дороге к дому Дирка на моем голубом бакки. День клонился к вечеру, на небе появились плотные облака. Но прохладнее не стало, облака просто удерживали жару. Мы полностью открыли окна, в машине свистел ветер, ее потрясывало, так что нам было не до разговоров. Приятно было снова ехать вместе с Джесси. К месту преступления.

Цвели кокосы, маленькие красные фонарики напоминали о Рождестве. Сквозь жесткую траву вдоль дороги пробивалась молодая фиолетовая поросль. Джесси показала на ярко-зеленую нектарницу, устроившуюся на цветке алое, я даже притормозила, чтобы лучше ее разглядеть.

– Ого, – воскликнула Джесси, когда на дорогу прямо перед нами выскочил мангуст. Я ударила по тормозам, и зверек умчался в кусты.

Потом мы услышали грохот.

– Стрельба! – воскликнула Джесси.

Но мы продолжали ехать к ферме.

Звуки выстрелов стали громче.

Мы проехали мимо дома и большого эвкалипта, рядом с внедорожником Дирка стоял бакки Анны.

И снова: бум, бум.

Тишина.

Поверх машин мы увидели Дирка, он стоял в поле, левая рука все еще на подвесе. В правой перевязанной руке он держал пистолет и стрелял от бедра.

Бум. Бум, Бум.

Проехав мимо его внедорожника, мы увидели, что Анна тоже там, сидит в коляске. Она подняла двухстволку и выстрелила. Ба-бах! Ба-бах! Громче, чем пистолет Дирка.

Слава богу, они не стреляли друг в друга. Но в кого же или во что они стреляли?

Мы с Джесси вышли из машины и пошли в их сторону. Что-то лежало на земле.

Подойдя ближе, мы увидели, что это…

На боку лежало мертвое дерево. Убили его не они, оно умерло уже давно. Посерело и полысело, в дуплах блестели консервные банки.

Травмы рук не помешали Дирку перезарядить пистолет, и он отнес коробку с патронами сидевшей в кресле Анне. На гипсе у нее лежало ружье, в руке – полстакана с красной жидкостью. Она наклонилась, поставила стакан на землю и помогла ему зарядить оружие.

Потом Анна надломила ружье, оттуда выскочили гильзы, и она заменила их новыми.

Она помахала нам ружьем и крикнула:

– Привет!

Дирк что-то буркнул. Мы стояли и молчали.

Дирк выстрелил в дерево.

Бум. Бум. Бум.

– Так его! – крикнула Анна, потому что он попал в банку из-под печеной фасоли.

Она подняла свой стакан в его честь, как следует отхлебнула. Потом снова опустила его на землю и разнесла консервную банку из-под томатов.

Ба-бах! Ба-бах!

– Идите сюда! – позвала она. – Я стреляю из ружья Дирка. А он – из моего пистолета.

По тому, как она это сказала, я поняла: в стакане у нее не только фруктовый сок.

– Мы подождем, – сказала Джесси.

– Розы надо бы полить, – заметила я.

Я увидела кусты, которым явно не хватало Лоуренса. Листья высохли, цветы скукожились. А вот и кран со шлангом.

Бум. Бум.

Дирк снова подошел к Анне для перезарядки, но, похоже, патроны кончились.

– Бликемер, пусто, – сказала она, бросая пустую коробку в дерево.

Но поразить цель не удалось.

Анна нагнулась, допила остатки из стакана и передала его Дирку. Потом сунула ружье между ног, направив стволы вверх, и покатила по бугристому полю к нам.

– У вас коляска-внедорожник, Анна? – спросила Джесси, идя ей навстречу.

Я продолжала поливать розы.

– Да ну, дерьмовая тачка, – ответила та.

Ее белый гипс был вымазан грязью, на нем расплескались капли красного сока. Пошел в нашу сторону и Дирк, он слегка пошатывался, держа в правой руке и стакан, и пистолет.

– Нравится наша елка? – Анна показала на лежавшее дерево, украшенное консервными банками и пулями. – Давайте выпьем.

Она подкатила к дому. Я закрутила кран и прошла за ней на веранду. Дирк слегка прихрамывал, и Джесси ему помогла.

Мы не успели догнать Анну – она приткнула коляску к ступенькам и стала карабкаться на веранду, держа ружье под мышкой.

– Чертова бабушка, – выругалась она, ковыляя в гипсе по ступенькам.

Я взяла у нее ружье и поставила в угол веранды. Джесси подняла инвалидное кресло, и мы помогли Анне снова в него сесть.

Дирка покачивало, но он сумел самостоятельно подняться по ступенькам и не упасть.

– Мне нужно в туалет, – объявила Анна. – А вы угощайтесь. Гранатовый сок просто леккер.

Дирк в знак согласия рыгнул.

– Дирк, сделай милость, принеси им стаканы.

По дороге к двери он ударился бедром о стол.

– Дондер, – выругался он.

На столе стояли пустые бутылки из-под темно-красного сока и водки. А также полные бутылки с водкой и соком.

Дирк принес чистые стаканы, но хоть и очень старался, аккуратно разлить ему не удалось.

– Блин, – рассердился он, когда сок перелился через край.

Джесси взяла инициативу на себя и налила нам по стакану гранатового сока. Без водки. Я закрыла глаза, подержала стакан у рта, потом сделала глоток. Густой и сладкий сок, с привкусом земли и моего детства.

Анна вернулась и как следует плеснула себе и Дирку водки, а потом добавила туда сока. Она пила так, будто это был безалкогольный напиток. Дирк неуклюже пытался подтянуть ко рту забинтованную руку. Он опустил голову, чтобы отпить из стакана. Немного жидкости попало на повязку, но большая часть оказалась внутри. Недавно повязки были белыми, как в больнице, но теперь выглядели неопрятно, со следами гранатового сока.

– Анна, мне в супермаркете сказали, что гранатовый сок купили вы, – произнесла я.

– Дирк, это рыбка твоей сестрички хвостиком махнула. Эй, не разбрасывайся добром. Садись.

Она подъехала, поднесла стакан к его рту, и он тут же его опорожнил. И рыгнул.

– Не сегодня, а на той неделе, – уточнила я. – В день убийства.

Анна фыркнула. Налила себе еще. С водкой проблем не возникло, но сок она немного пролила.

– Вас ищет Канемайер, – сказала Джесси.

– Пусть приезжает, – разрешила Анна.

– Анна, мы о вас беспокоимся, – сказала я. – Вам нужен адвокат.

– По-моему, мне нужны патроны, – возразила Анна. – Дирк, у тебя для ружья патроны еще есть?

Теперь я забеспокоилась о Канемайере.

Дирк смотрел на лужайку и пустой пруд.

– Не хватает мне уточек, – сказал он на африкаанс.

Потом вдруг запел, голосом грубым и надтреснутым, будто квакала большая лягушка.

Анна села рядом с Дирком и подхватила:

Они пели, медленно покачиваясь. Дирк не отводил взгляд от опустевшего утиного пруда, глаза Анны были прикрыты.

Джесси кивнула мне, и мы встали и вошли в дом. На кухне царил беспорядок: посуда не вымыта, на объедки со столов накинулись полчища муравьев. Грейс, наверное, уже съехала. Интересно, как прошли похороны Лоуренса? Она так и осталась в Кейптауне?

Свет проникал через раздвижные окна, освещая металлическую раковину и деревянный кухонный стол. Порошок для снятия отпечатков пальцев вытерли, но на столе было полно свежих крошек и типичной для Кару пыли. Было странно видеть это место при свете дня, беспорядок, конечно, но все нормально, ни убийц, ни мертвецов. Дом даже казался немного больше: кухня открытой планировки и гостиная с диваном, на котором умерла Мартина, кладовая с дверью, изрешеченной пулями. Я заглянула в кладовую: джем и муку убрали, банки и кулинарные книги на полках вытерли и аккуратно разложили. Я коснулась корешка книги «Готовь с удовольствием», и мне стало грустно: эту кулинарную книгу Мартина больше никогда не прочитает. Осколки в гостиной подмели. Свадебная фотография Мартины и Дирка стояла в рамке на маленьком столике, но без стекла.

Мы зашли в кабинет. На столе и полу валялись бумаги. На полу лежали книги с открытыми страницами.

– Что здесь произошло? – спросила Джесси. – Когда мы уходили, ничего такого не было.

– У убийцы было время все так перевернуть? – спросила я. – Полиция могла бы все убрать. Или Дирк.

– Может, это Дирк все и разбросал. Да, прибраться можно, – сказала она. – Раз полиция свои дела уже сделала.

Джесси разобрала бумаги и сложила их в шкафчик Мартины, а я подняла книги и поставила на полку. Каждую встряхивала – вдруг внутри что-то вложено? Глупо, конечно, но я еще надеялась найти письма из нашей газеты, которые она наверняка прятала от мужа. Но в книгах ничего не было. Наконец, на пол вылетела газетная вырезка. Но это был рецепт приготовления страусятины. Я прочитала его – вдруг понадобится моему страусиному фермеру? Рецепт был похож на томатное рагу, только предлагалось добавить побольше кориандра. Разумно – кориандр делает мясо страуса намного пикантнее.

Мы рылись в книгах и бумагах, а они знай себе распевали на веранде:

Анна вдруг заговорила, прервав пение:

– Ты негодяй, Дирк, сам знаешь. Жаль, что я тебя не убила.

– Знаю.

– Зачем ты колотил Мартину?

– На меня находит, – признал он. – Иногда хочется покомандовать… Не знаю почему.

– Тебе помощь нужна.

– Кто мне поможет? Ты, что ли?

– Не я, не хватало мне тебя нянчить. Эй, рыбка-сестричка, снова проливаешь. Давай подержу. Нет, милый, тебе надо к психологу, ходить в группу таких же придурков, как ты.

– Где она, эта группа?

– Поищи. Врача своего спроси, полазь по гребаным соцсетям… Поверить не могу, что ты грохнул этих уток.

– Представляешь, я думал, что стреляю во врага. Как в армии. Думал, это террористы прячутся в камышах.

– Господи. Лечись, или я тебя пришью, за Мартину.

Они помолчали. Я слышала, как в листьях эвкалипта шелестит ветер.

– Я скучаю по ней, – сказал Дирк.

– А я-то как скучаю.

Он снова запел:

Джесси покачала головой и сказала:

– Интересно, такие мерзавцы, как он, – они вообще исправиться могут? – Она указала на картотеку перед собой: – Ну, здесь, похоже, все на месте.

– Ничего не пропало? – спросила я. – С прошлого раза.

– Насколько могу судить, нет, – ответила она. – В ее финансовых бумагах кто-то рылся.

– А мое письмо не попадалось? – спросила я.

– Нет. Есть вырезка из газеты о фрекерах, в прошлый раз я ее не заметила.

Послышалось медленное приближающееся постукивание. Анна толкала свою инвалидную коляску, врезаясь то в одну стену коридора, то в другую, продвигаясь к туалету. И напевала песню про горлицу. На обратном пути она заглянула к нам.

– Мы просто прибираемся, – сказала Джесси, закрывая картотеку.

– Какой смысл, – сказала Анна. – Все снова будет вверх тормашками. Он говорит, что это ее призрак, но я в это не верю. Я сама убрала всю кухню, а он все снова перевернул, своими глазами видела.

С веранды донесся лягушачий голос Дирка, он звучал в полном одиночестве:

Глаза Анны затуманились, она подкатилась к нему, и они запели хором:

Я подвезла Джесси в редакцию, забрала фарш из холодильника и направилась домой, банка с сухариками для перекуса лежала рядом на сиденье. Небо затянули серые облака, но жара не спадала. Вершину Тауэрберга освещало вечернее солнце, остальную часть горы накрыла тень. Я обдумывала, как приготовлю на ужин спагетти болоньезе.

Возможно, мысли о болоньезе так меня отвлекли, что я едва не наехала на сидевших на дороге ворон. Две из них клевали что-то плоское и красное. Я дернулась, ударила по тормозам, машина вильнула, но мне удалось удержать руль. Я съехала на обочину, перевести дух.

Посмотрела в зеркальце заднего вида. Вороны танцевали вокруг чего-то, раздирая на части.

– Пойду посмотрю, оно уже умерло или еще нет, – сказала я коробке с сухариками. – Уберу с дороги.

Я развернулась и поехала назад, снова остановилась на обочине и пошла к воронам, терзавшим жертву.

– Кыш!

Но вороны только посмотрели на меня черными блестящими глазами.

Я топнула, еще раз попробовала их шугануть, но они продолжили трапезу из свежего мяса.

На обочине я подобрала палку с камнем.

– Футсек! – крикнула я и швырнула в них камень.

Они на пару шагов отскочили, оставив тело лежать на асфальте. Кругом кровь. Но по ушам, длинным и пушистым, я сразу поняла, кто это.

Палкой я отпихнула мертвого зайца к краю дороги, к основанию колючего кустарника. Тут же росли ярко-желтые кусты Кару, я сорвала несколько цветков и бросила их на тельце.

– Это был заяц, – сообщила я сухарикам, садясь в машину. – Абсолютно мертвый. Я с ним попрощалась.

Вернувшись, я увидела фургон Канемайера. Банку с дорожными сухариками я оставила в машине и прошла по дорожке к дому – он сидел на ступеньках и потягивал кофе. Видимо, я приехала позже, чем ожидала. Я улыбнулась ему, хотя волосы прилипли ко лбу, а платье облепило фигуру. Он сказал мне «добрый вечер», будто не он приехал ко мне, а я к нему.

– Кофе? – предложил он.

Чтобы мужчина в моем доме готовил мне кофе? Но я ответила, что выпью с удовольствием, будто такое происходило каждый день.

Я вошла в дом, привела себя в порядок. Надела чистое платье, стащила с ног фельтскуны и босиком вышла на кухню. Пока пила кофе, приготовила болоньезе.

Канемайер остался на веранде. Через дверь я видела его ноги, неподвижные и сильные. Он смотрел, как пламенеет медный закат. Благодаря облакам небо показывало, на что способно.

Болоньезе спокойно мариновалось в ящике для подогрева. Я бросила спагетти в кипящую воду и вышла на веранду.

Канемайер что-то буркнул, когда я села, и вместе мы стали досматривать представление, устроенное солнцем.

Багряные облака сплясали последний медленный танец. Мне вспомнился кровавый рисунок, посланный мне утром. Сейчас он напоминал не столько феникса, сколько мертвого зайца. Красное небо потускнело, опустился темный занавес. Представление окончилось.

Мы отужинали на веранде.

– М-м-м, леккер, – похвалил Канемайер.

Стрекотали сверчки, болоньезе удался на славу. Казалось бы, обстановка была умиротворяющей, но что-то мне мешало. Не мелочь, когда чего-то недосолили или, еще хуже, переварили спагетти. Мне мешало что-то серьезное.

И когда зазвонил телефон, я знала – хороших новостей не жди.

Звонил Рехарт.

Джесси пропала.

– Ее нет дома, – сказал Рехарт. – Вообще нигде нет.

Я медленно села и крепко сжала телефон в руке.

– Я подвезла ее к редакции, – сказала я, – примерно в шесть, половину седьмого.

– Туда я заезжал. Я был везде. Хотел забрать ее из дома в половине восьмого. Она собиралась ко мне на ужин.

– Может, забыла?

– Нет. Она знала, что я готовлю ей бубути.

– Вы не ссорились с ней или что-то в этом роде?

– Нет. Ничего такого.

В кухню вошел Канемайер.

– Хенк, это Рехарт. Джесси пропала.

– Главное, она звонила мне на мобильный, – объяснил Рехарт. – Я был на вызове. Миссис Кромберг думала, что к ней залезли грабители, но это оказался мангуст. Я сказал, что перезвоню, а когда перезвонил, она уже не отвечала.

– Что именно сказала Джесси?

– Что нужно поговорить. Спросила, в участке ли я. Я сказал, что на выезде, скоро перезвоню. Тогда она спросила, где я. И тут… Чертов телефон. Я услышал гудок, и связь прервалась. Думаю, у нее кончился заряд. У нее один из этих модных телефонов, которые всегда разряжаются. Мой телефон нужно заряжать только раз в три дня.

– Рехарт, – остановила его я, возвращая к его рассказу.

– Я перезвонил ей через две минуты. Но включился автоответчик.

– Во сколько она тебе позвонила?

– В шесть пятьдесят три. На мобильнике показано. Я немного забеспокоился, но решил, что мы все равно увидимся. Тогда и разберемся.

– Она была расстроена? Сердита на тебя?

– Нет. Но явно хотела сказать что-то важное. Джесси такая, она быстро заводится.

– Может, она на что-то наткнулась? Что-то узнала? Нашла какую-то зацепку?

– Убийства. Вот что меня беспокоит. После этих угроз…

– Ее нет только два часа, – сказала я, чтобы как-то его подбодрить.

Но мне не удалось подбодрить даже себя.

– Дайте я с ним поговорю, – попросил Канемайер, и я передала ему телефон.

Он послушал минуту, потом в пулеметном темпе отдал Рехарту распоряжения на африкаанс. Позвонил в полицейский участок. За пять минут организовал охрану для Хэтти, отправил полицейского в дом Джесси, еще кому-то поручил развезти фотографию Джесси по всем ресторанам и барам, проехать по улицам в поисках ее скутера. Город небольшой. Многие заведения уже закрыты.

Он отключился, и я позвонила Хэтти.

– Джесси пропала, – сообщила я. – Сейчас тебе домой пришлют охрану.

– Господи, – сказала она. – Я молила Бога, чтобы этого не случилось.

– Ее везде ищут. Исчезла два часа назад.

Канемайер принес посуду с веранды.

Мы с Хэтти сидели в тишине, разделенные телефонной линией. Я слышала стрекот сверчков за окном и глухой гул в трубке. Мы хотели как-то утешить друг друга, но подходящих слов не находилось.

– Господи, – повторила она, и мы отключились.

– Поезжайте, – сказала я Канемайеру, забирая у него пустую посуду.

– Я никуда не еду.

– Но надо найти Джесси, – сказала я. – Это ваша работа.

– Моя работа – обеспечить вашу безопасность.

– Хенк, – сказала я. – Вам надо ее найти.

– Я остаюсь здесь.

Я хотела закричать, но вместо этого занялась мытьем посуды. Грохоча больше, чем обычно.

– Вы предлагаете ничего не делать? – возмутилась я, перекрывая шум. – Когда она, может быть, в лапах этого… этого монстра?

Хенк взял кухонное полотенце и стал вытирать то, что я помыла. Чем громче я мыла, тем тише он вытирал.

– Надо что-то делать, Хенк, – сказала я, с силой хлопнув кастрюлей по раковине.

– Мы делаем все, что можем. Ее ищут везде. В любую секунду она может объявиться, живая и здоровая. Волноваться и нервничать – последнее дело.

У него зазвонил телефон. Он отложил кухонное полотенце и ответил.

– Лейтенант Канемайер. Да… Да… В отеле тоже? Хорошо. Продолжайте искать скутер. Прочешете деревню, переходите к фермам за городом.

Я повернулась к нему.

– Ничего, – сказал он. – Пока.

Я опустила руки в теплую мыльную воду, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

Хенк был прав. Волноваться и нервничать бесполезно. Надо искать убийцу. Я заварила кофе и вынесла его на веранду с банкой сухариков. Включила наружный свет. Потом принесла блокнот и ручку.

– Идите сюда, – сказала я. – Надо поговорить.

Хенк налил кофе.

– Как я понял, уезжать из города вы не собираетесь? – спросил он.

– Время, когда вы могли просить нас не вмешиваться, прошло. Теперь нам надо работать вместе.

Канемайер поднял бровь. Кофе оказался слишком горячим, и он подул на него.

Облака нагрели воздух, принесли духоту, и насекомые слетались на горевший на веранде свет.

– Хенк, ничего из ваших слов мы не напечатаем без вашего разрешения, обещаю. Но два человека мертвы, а теперь еще и Джесси пропала. Да, я не детектив, но, нравится вам или нет, это дело касается меня лично. Если будем работать вместе, может быть, спасем человеческую жизнь. Жизнь Джесси.

Он закрутил кончик усов и сказал:

– Хорошо, Мария. Что вы хотите знать?

– Все, – ответила я, открывая блокнот. – Мы рассказали вам все, что нам известно. Теперь ваша очередь.

Мы сидели до поздней ночи, обсуждая подозреваемых, их мотивы, результаты расследования. Он рассказал мне, что стало известно полиции, а лунный свет тем временем пробивался сквозь щели в облаках и освещал большое дерево гуари в вельде.

– Пит проверил шины Джона на ферме. Следы другие. И у Джона алиби от его девушки на оба убийства.

– Она ради него может и соврать, разве нет? – спросила я.

– Не исключено, – сказал Канемайер. – Компания по поставке песка, «Квин краш», привезла к нам в участок горку песка. Мы предлагаем водителям с шинами «файрстоун» проехать по этому песку. Проверим всех подозреваемых – займемся списком проданных шин в этом районе, мы получили его от дилера.

– Не забудьте адвентиста седьмого дня, – подсказала я. – И, конечно, мистера Мариуса.

– Мариус должен был приехать на проверку шин сегодня, но не приехал, завтра с утра я его привезу.

– Что вам о нем известно?

Свет явно привлекал насекомых. Большие мотыльки, зеленый богомол, какие-то другие летающие существа.

– «Шафт» – его клиент, и они хотят проводить в этих краях гидроразрыв. Алиби на утро убийства Мартины у Мариуса нет. На вечер, когда убили Лоуренса, – есть. Его жена. Но я был у них в гостях, и мне показалось, что они спят в разных комнатах.

Мотыльки бросались на свет. Рядом сидел богомол. Охотился.

– У него есть какой-нибудь подвал, где можно кого-то спрятать?

– Насколько я знаю, нет. Но если Джесси до завтра не объявится, я возьму ордер на обыск. Возможно, допрошу его жену. Мне кажется, она что-то знает. Явно его боится.

Я снова налила нам кофе.

– Нашли что-то еще? – спросила я.

– Последние выписки со счета Мартины показывают поступление сорока тысяч рандов.

Я нахмурилась.

– Этого мы не видели… Наверное, последние выписки ей еще не отправили.

– Мы получили выписки из банка за три года.

– Может, это была предоплата за ее недвижимость? – предположила я.

– Возможно. В банк принесли наличные, – сказал он. – В «Стандард», в Риверсдейле. В депозитной квитанции стоит В. Ниманд.

– В. Никто. Вымышленное имя. Мартина писала мне, что планирует уйти от мужа. Может, это часть ее плана?

– Возможно. До тех пор все поступления – регулярная зарплата из супермаркета.

Маленький толстый геккон спускался по стене к насекомым. Я коснулась предплечья, где у Джесси была татуировка.

– А что насчет гранатового сока со снотворным? – спросила я.

– Мы думаем, что его принес убийца. Кассирша говорит, что сок купила Анна. Но так ли это? Мы готовы поверить, что Анна купила полдюжины бутылок сегодня, но насчет купленной в день убийства Мартины уверенности нет.

– Ого, я думала, вы поверите кассирше на слово.

– Мы же не дураки. Она просто пытается угодить своему боссу. А другие кассирши не помнят.

– А что с мелкими кражами в супермаркете? – спросила я.

– Мы никого не поймали, но, похоже, кражи прекратились. – Он посмотрел на меня. – Что? Вам что-то об этом известно, танни Мария?

Я широко раскрыла глаза и покачала головой.

– Кто еще знал, что Мартина любила гранатовый сок? – спросила я. – Анна, Дирк, Дэвид? Кэндис?

– Мы точно знаем, что во время убийства Лоуренса Дирк и Анна были в больнице. А на время убийства Мартины у Дирка тоже алиби, он был на работе. Мы проверяем алиби остальных.

– А криминалисты что-нибудь выяснили? – спросила я. – Насчет моих разрезанных фельтскунов? Насчет письма с угрозой?

Когда геккон подобрался к богомолу, тот взлетел в воздух и приземлился по другую сторону лампы. Мотыльков стало больше, они кружили и хлопали крыльями по плафону.

– В Оудсхурне судмедэксперты проверили отпечатки – ничего не нашли. А обувь отправили криминалистам в Кейптаун. Результатов пока нет.

– Почему? Разве они не знают, что это срочно?

– Лаборатория криминалистики Кейптауна обслуживает сто пятьдесят полицейских участков. А там и своих преступлений хватает. Результаты будут через месяц, если повезет. Анализ жидкостей делают здесь, в Оудсхурне. Красная жидкость на вашем письме – это кровь. Свежая. Но не человеческая. Ее отправили на анализ в ветеринарную лабораторию. На все требуется время.

– А у нас его нет, – сказала я.

Канемайер посмотрел на часы и сказал:

– Надо немного поспать.

– Но мы не закончили.

– Завтра.

Я разложила для него простыню и подушку на диване и пошла спать. Лежа в темноте, я переживала за Джесси. Уже угомонились сверчки, а мне все не спалось. Мысли кружились, как мотыльки вокруг лампы.

Меня разбудили звуки грома. Я села. Где Джесси?

За окном было светло. Я проспала. Последний раз я слышала гром вместе с Джесси, когда убили Лоуренса. Хаотичным мыслям удалось сосредоточиться, они словно вышли на охоту: зачем в тот вечер туда принесло убийцу? Что он искал в ее кабинете? И нашел ли искомое?

Анна сказала, что в кабинете Мартины снова все разворошили. Дирк решил, что это орудует ее привидение. Анна считает, что это Дирк. А если это убийца? Продолжает поиски?

И если он не нашел то, что ищет, – где оно?

Гром гремел, но дождя не было. Я выглянула в окно. Темные облака налились свинцом. Кажется, сейчас лопнут.

У нее еще был кабинет на работе. Возможно, какие-то бумаги остались там.

Я оделась и вышла в гостиную.

– Хенк? – позвала я.

Снова громыхнуло, сверкнула молния, небеса разверзлись и обрушились на дом. По крыше заколотил дождь.

Я выглянула на веранду. Канемайера сменил Форстер. Он что-то начал говорить, но его голос растворился в дожде.

Я подошла ближе и спросила:

– Новости есть? Насчет Джесси.

Он покачал головой. Я вышла на веранду и смотрела, как свирепствует дождь. Мой прекрасный вид на холмы и горы был полностью смыт. Я видела только большое дерево гуари.

Вообще-то дождь – это благо, но мне не было радостно. Так тревожно за Джесси. Я молила Господа, чтобы все у нее было хорошо. Это была молитва? Я послала в небо мою боль, такую сильную, словно сердце пронзила стрела.

Пусть на Джесси падает дождь. Пусть он ее хранит. И приведет меня к ней.

Я вышла под дождь. Вода пропитала волосы, потекла по лицу, вымочила одежду. Наверное, Форстер решил, что я сошла с ума, но мне было все равно.

«Помоги мне найти Джесси, – просила я дождь. – Живой».

Раз все равно уже промокла, я зашла за дом проверить курочек – все на месте, под крышей своего загона.

Они предложили мне пару теплых яиц, и я взяла их влажными ладонями. Мои фельтскуны воды не боялись, но надо было переодеться в сухое. Я надела голубое платье на пуговицах спереди до самого низа. Сделала себе на завтрак яичницу. Потом позвонила на работу Хэтти.

– Мария! – воскликнула она. – Как здорово! Я как раз собиралась тебе звонить. Полиция только что ушла.

Сердце подскочило к горлу.

– Что-то с Джесси?

– Ее туфли стояли на ступеньках, когда я приехала. То, что от них осталось. Их сожгли.

– Сожгли?

– Констебль Пит считает, что их поджарили. Все обуглились и в масле.

Я потеряла дар речи. Дождь немного утих.

– Пит считает, что туфли принесли на ступеньки рано утром. Они стояли под карнизом, поэтому не сильно промокли, и ему удалось что-то там обнаружить, уж не знаю, как именно.

– А Джесси или ее скутер?

– Никаких следов. Они продолжают искать. Я обещала Канемайеру, что позвоню тебе.

– Мы должны ее найти.

– Бедняга Рехарт совсем извелся. До этого была хоть крохотная надежда на другое объяснение… Я даже надеялась, что она куда-то уехала, что-то искать. Ты же знаешь, стоит ей выйти на след, она превращается в гончую. Но теперь, когда ее туфли…

– Я сейчас приеду, Хэтс. Только заскочу в супермаркет. Приеду, все объясню.

Я позвонила Канемайеру на мобильник, но он не ответил, и я послала сообщение. Сказала, что знаю про туфли, поделилась своими мыслями насчет разбросанных бумаг в кабинете Мартины. И что по пути в редакцию загляну в супермаркет.

– Погодите, – остановил меня Форстер. – Куда это вы собрались?

– На работу, – ответила я. – А вы займитесь поисками Джесси.

Форстер кивнул, но остался сидеть. Я ему не начальник. Я осторожно прошла по дорожке, обходя ручейки и лужицы.

Я тронулась в путь, рядом дребезжала банка с сухариками. Вельд и фермы были затянуты пеленой дождя.

– Мне надо найти Джесси, – доложила я сухарикам.

Пока я доехала до супермаркета, дождь прекратился. В магазине постучала в запертую дверь кабинета. Никто не ответил. Я посмотрела сквозь зеркальные полосы – внутри никого. Но я продолжала стучать. Появился какой-то парень.

– Чем могу помочь, мефру?

Бледный, белолицый, кожа натянута на скулы, аккуратная рубашка в зеленую полоску, с короткими рукавами.

– Управляющий здесь?

– Он будет позже, мэм, – вежливо сказал череп. – Пока старший я. Что вы хотели?

– Мне нужно посмотреть бумаги миссис ван Скалквайк в кабинете. Дело важное.

– Боюсь, пустить вас может только мистер Ван Вейк.

– У вас нет ключей? Это правда очень важно. Вопрос жизни и смерти.

– Без его разрешения никак, мэм.

– Можете ему позвонить?

Парень хмуро посмотрел на меня и ушел. Я видела, что он говорит по сотовому. Потом он вернулся ко мне.

– Он уже едет, мэм. Это недолго.

Я стала ходить взад-вперед между полками магазина, надеясь таким образом успокоиться. Обилие еды обычно действует на меня благотворно. Но в этот раз не вышло. Я вернулась к парню с костлявым лицом.

– Вы вчера не видели Джесси после шести?

– Джесси? – удивился он.

– Симпатичная девушка, журналист, работает в «Газетт».

Он покачал головой.

– Извините, я ее не знаю.

– Здесь работает ее двоюродный брат. Как его зовут? Бути. Можно с ним поговорить?

– Извините, мэм, он сегодня болеет.

Я прошла мимо мороженого мяса, масла и йогуртов. Вот йогурт с ароматом травяного чая ройбуш. Что-то новое. У кассы я увидела Марики.

– Марики, Джесси вчера видела?

– Здравствуйте, мистер Ван Вейк, – сказала Марики, глядя мимо меня.

– Мистер Ван Вейк, – обрадовалась я. – Как хорошо, что вы здесь.

Мистер Ван Вейк высморкался. Глаза красные, припухшие. Волосы лежат поперек черепа, но не очень удачно, видна лысина.

– Извините, – сказал он. – Простуда. Ничего серьезного.

Мне его вид совсем не понравился, но я знала, что микробам меня не остановить.

– Ты видела ее, Марики? – спросила я. – Вчера после шести.

Марики покачала головой и, открыв кассу, начала сортировать мелочь. Мистер Ван Вейк кашлянул.

– Чем могу помочь? – спросил он.

– Можем пройти в ваш кабинет? – спросила я.

Он повел меня за собой, приглаживая волосы с боков, пытаясь привести прическу в порядок. Рубашка мятая, будто ее некому погладить.

– Мне нужно посмотреть бумаги Мартины ван Скалквайк, – сказала я.

Он не предложил мне сесть. Попытался стереть свои усики из шоколадного молока, но они не оттерлись.

– Что вы ищете? – спросил он.

– Точно не знаю, – призналась я. – Когда найду, узнаю.

– Полиция ее бумаги уже смотрела, – сказал он.

Я села за убранный стол Мартины.

– Можно посмотреть их еще раз? – попросила я.

– Не понимаю, какое вы к этому имеете отношение… – сказал он.

Он стоял, скрестив руки, и смотрел на меня сверху вниз.

– Наша газета «Кляйн-Кару газетт» расследует убийство Мартины, – объяснила я. – Я Мария ван Хартен, журналистка и подруга Мартины.

– Послушайте, – сказал он. – Не думаю, что вы должны совать нос в дела полиции, но, конечно же, я хочу, чтобы убийцу Мартины поймали, и поэтому позволю вам посмотреть ее бумаги. Даже вам помогу.

Он подтащил стул, поставил рядом с моим, и мы начали изучать ящик Мартины, а также лотки с надписями «входящие» и «исходящие». Его помощь мне не требовалась, но, по крайней мере, он меня не остановил. На ее столе стояла внушительная стопка бухгалтерских книг. Сплошь колонки с цифрами.

– Никак на компьютеры не перейдете? – спросила я.

– Давно перешли, – заверил меня он. – Но для аудита нужны бумажные копии. Вот ее компьютер. – На столе стоял маленький белый ноутбук. – Хотите заглянуть в него? Полиция скопировала ее жесткий диск.

– В другой раз, – сказала я.

Если убийца рылся в ее бумагах, значит, и мне нужны бумаги. Я открыла книгу с надписью «Ледисмит». Сплошные колонки, шифры, цифры и галочки. Разобраться в этом мне было не по силам, и, кажется, мистер Ван Вейк это заметил.

– Она вела учет продаж, – объяснил он. – А еще регистрировала товары, входящие и исходящие. Эти коды – ссылки на товары.

Он наклонился ближе, подсказать мне, что есть что. От него как-то странно пахло. Будто переусердствовал со специями. Переперчил. Интересно, ему готовит жена? Марики что-то про его жену говорила.

– Ваша жена любит готовить? – спросила я.

Он чихнул.

– Она уехала. К сестре, в Дурбан. Так что сейчас я сам себе хозяин.

Ему бы кулинарную книгу, подумала я.

Пока он сморкался, я пролистала бухгалтерскую книгу. Рядом была еще одна: «региональные».

– А это что? – спросила я.

– Она вела учет всех продаж и расходов в магазинах сети по региону. Я ведь региональный управляющий. Бухгалтеры из других филиалов шлют свои сведения, а она все сводила воедино.

Я кивнула. Взяла еще одну книгу, реально увесистую, с надписью «зарплата», видимо, в ней содержались сведения о зарплате по всему региону, страховках, пенсиях и так далее. Зарплата у сотрудников была весьма скромная.

Много книг, много страниц. Я искала какой-нибудь отдельный листок. Который она, может быть, прятала. Просматривать все страницы у меня не было времени, поэтому я стала встряхивать книгу за книгой. Но ничего не выпало.

– А у нее дома вы бумаги смотрели? – спросил Ван Вейк.

Он тоже встряхивал книги.

– Да.

– Ничего полезного?

Я покачала головой.

– Что за бумагу вы ищете? – спросил он. – Хотя бы примерно представляете?

– Что-то связанное с деньгами. Может быть, какая-то покупка.

Я думала о внесенных в банк наличных.

Я стала трясти другие книги, стоявшие на полке над ее столом. Две были бухгалтерские, еще одна – обычный роман. Мы просмотрели все отдельные листы в ящике и лотках. В дальнем углу ящика обнаружились счет за электричество и список покупок. В списке значилась «баранья голень», и я вспомнила рецепт карри из баранины, который ей посылала.

И тут меня осенило. Меня словно хлопнули по лбу, и мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать. Как же я сразу не додумалась?

– Спасибо за помощь, мистер Ван Вейк, – поблагодарила я. – Можно от вас позвонить?

– Что такое? – удивился Ван Вейк.

– Все нормально, – сказала я. – Просто мне пора.

Я поискала номер в телефонной книге, набрала номер и попросила Дирка ван Скалквайка.

– Он сейчас на встрече, пусть вам перезвонит? – спросила дама в «Агри».

– Нет, не надо.

Дирк наверняка не будет возражать, если я наведаюсь к нему домой.

Я припарковалась под большим эвкалиптом у дома Дирка. Вокруг царила полная тишина.

– Может, и не стоило приезжать сюда сейчас, – сказала я сухарикам. – Но надо найти Джесси. – Я открыла дверь бакки. – Я быстро.

Солнце разогнало облака, они таяли в бездонном голубом небе. После дождя земля еще была прохладной и влажной. Я поднялась на веранду, постучала во входную дверь. Ожидая, что на мой стук никто не откликнется, я пошаркала ногами о коврик у двери – стереть грязь с подошв.

Попробовала открыть дверь. Она оказалась не запертой, и я вошла.

– Дирк? – позвала я.

Пусть он на работе, но из вежливости стоит окликнуть хозяина. Тишина в доме висела тяжелым грузом, словно изготовившись к прыжку. В кухонной раковине лежала горка невымытой посуды.

Я сразу пошла за тем, за чем пришла. За кулинарными книгами. Список покупок Мартины для приготовления блюда по моему рецепту заставил меня задуматься: я вспомнила, что видела эти книги у нее на полке в кладовой. Кулинарная книга – вот где я бы хранила что-то важное.

Я разложила на кухонном столе четыре кулинарные книги, открыла их по очереди, каждую легонько встряхнула. Первая называлась «Готовьте с Иной Парман», в нее был вложен листок с рукописным рецептом чизкейка с мускатной тыквой. Во второй и третьей книгах, «Кухня Кару» и «Праздник южноафриканской кухни», никаких вкладышей не было. Четвертая и самая большая книга называлась «Готовь с удовольствием». Я встряхнула ее, и оттуда выпал листок: мой ответ на ее письмо в «Газетт» с рецептом карри из баранины. Да, вот он, лежит в кулинарной книге – так и я хранила ее письмо в моей версии той же книги на африкаанс. Мне стало не по себе. Будто после ее смерти наши кулинарные книги устроили перекличку.

И тут я нашла то, что искала, в середине «Готовь с удовольствием». Две страницы: одна полная цифр, другая написана аккуратным почерком Мартины. Я села, положив бумаги перед собой. У оконного стекла жужжала муха. Раздался звук автомобиля, и я на миг подумала, что это возвращается с работы Дирк, и поднялась, чтобы убрать книги, но звук не стал ближе. Наверное, кто-то ехал мимо по своим делам.

Я снова села. Одну страницу я узнала. Такие же я видела в бухгалтерской книге в супермаркете. Она была озаглавлена «Региональные пенсии» и содержала список непонятных цифр и кодов. Поэтому сначала я прочитала другую страницу.

Уважаемый мистер Ван Вейк,

пенсионные отчеты, которые вы передавали мне за последние три года, – это ложь.

Слово «ложь» она вычеркнула и исправила на «неверны».

Я нашла один верный отчет на вашем столе и насторожилась, поняв, чем вы занимаетесь.

Дальше шли столбцы с цифрами, а потом снова ее почерк:

По моим подсчетам, вы украли не менее 900 000 рандов.

Было еще несколько исправлений. Наверное, это был черновик письма, окончательную версию она, видимо, передала ему. Она написала:

Я не буду на вас доносить. Но я хочу получить 33 % от украденных вами денег. 40 000 рандов сейчас и 260 000 к концу месяца.

Прекратите снимать сливки с фондов в течение следующих трех месяцев. Нынешний уровень потерь покроет страховая фирма, где застрахован пенсионный план. Но если вы продолжите в том же духе, супермаркет не сможет выплачивать положенные пенсии несколько лет, и сотрудники пострадают.

Я уничтожу доказательства вашего преступления, когда вы полностью расплатитесь со мной.

Я прочитала письмо дважды. Видимо, ее «доказательства» – это и есть колонки цифр на странице бухгалтерской книги о региональных пенсиях. Странно, что она участвовала в краже, но заботилась о благе сотрудников. Наверное, воровать можно по-разному.

Но сейчас некогда размышлять о морали. Из этих бумаг следовало: у Ван Вейка был весомый мотив убить Мартину. Вполне вероятно, он знал о ее любви к гранатовому соку и мог принести его ей вместе с другими покупками из супермаркета.

Мне показалось, что донесся какой-то звук. Но я решила, что это просто нервы. Зря я приехала сюда одна. Звук повторился – какой-то хруст? Я встала, чтобы позвонить по телефону из кабинета. Сердце ускорило свой перестук. Я сняла трубку. На линии была мертвая тишина.

Я вернулась на кухню, убрала книги на полку в кладовой. Две странички взяла с собой. Я уже подходила к входной двери, и тут она открылась.

На пороге стоял Корнелиус Ван Вейк. Его зачесанные с одного края на другой волосы были взъерошены, большая лысина блестела, как фарфоровая миска. В руке он держал пистолет. Дуло смотрело прямо на меня.

Я застыла и выпучила глаза, а он держал меня под прицелом. Тело и разум пошли каждый своей дорогой. Колени дрожали, но мозг был доволен – загадка разгадана.

– Так это вы, – произнесли мои губы, повинуясь мозгу, но не ногам.

Он шагнул вперед и выхватил у меня бумаги.

– Вы их нашли, – сказал он.

Пистолетом он указал на меня, потом на дверь.

– Идем.

Разум подсказал мне: зачем куда-то с ним идти? Если он хочет тебя убить, пусть убивает здесь.

Его глаза светились тусклым голубым огнем, но щеки были пунцовые, а усы из шоколадного молока скривились в усмешке. Этот человек явно получал удовольствие от чужого страдания.

Не спорь, делай, что он говорит, сказали мои ноги. Иди.

Но ноги прилипли к полу.

– Ищете Джесси? – спросил он, и ноздри у него раздулись.

Сердце велело ногам двигаться. Надо идти с ним.

Мы прошли по дороге к его запаркованному «гольфу». Земля еще не подсохла, и я ступала осторожно, вдавливая фельтскуны в землю, Питу потом будет что изучать. Ван Вейк, ведя машину, все равно держал меня под дулом пистолета. Я снова уловила странный пряный запах.

– Только без глупостей, – предупредил он. – Иначе застрелю. Будете хорошей девочкой, отвезу вас к Джесси.

Он вытер нос тыльной стороной свободной ладони и шмыгнул носом. Это не был запах еды. Перец! Джесси не далась ему просто так, она сопротивлялась.

– Она вас обрызгала, да? Своим перцовым баллончиком, – произнесли мои губы.

– Скунс пахнет гораздо хуже, – сказал он. – Я охотник.

Я прижала руки к коленям, чтобы унять дрожь.

«Разве тут есть чего бояться? – спросил мой мозг. – Что за дурацкие усы? У школьника и то гуще».

Вот когда нужен Канемайер.

Хорошо, что мой рот промолчал насчет усов.

Ван Вейк вез нас прямо из города, в сторону Барридейла. Он свернул на грунтовую дорогу, которая шла на Тусберг. Проезжая через грязные лужи, он сбавлял ход. Вскоре перед нами оказались металлические ворота с табличкой «Природный заповедник Крайфонтейн», и Ван Вейк остановился.

– Откройте ворота, – приказал он.

Я вышла из машины, ноги все еще подкашивались, но мозг заметил сломанные ветки гремучих кустов у края дороги. Красные цветы были затоптаны в грязь среди следов большой антилопы. «Наверное, эланд, – подсказал мозг, – они любят ломать ветки рогами».

Ван Вейк въехал в ворота, и в кусты шмыгнула мышь. «Беги», – велели мне ноги. Но если они и верили в бегство, мозг знал: бежать быстрее пули я не смогу. Мы медленно ехали по ухабистой дороге и вскоре оказались у небольшого укрытия, где стоял белый внедорожник.

Мы забрались в него, и я увидела заляпанные грязью шины «файрстоун». Мы поехали к высокому Тусбергу. В ярко-голубом небе висели густые серые облака. По ущельям бродили фиолетовые тени. Нас окружали невысокие холмы, покрытые камнями, деревьями гуари и дикими сливами. Мы напугали стадо зебр, и они помчались вверх по холму. Мое сердце скакало, соперничая с ними. «Мы едем в какую-то глухомань. Он меня убьет. – Но мозг возразил: – Ты еще жива. И сейчас увидишь Джесси».

– А что с Джесси? – спросил мой рот.

– Она выяснила про гранатовый сок. Этот упаковщик, Бути, черт бы его драл, сказал ей, что я взял бутылку из кладовой. Марики говорит, он ее двоюродный брат или что-то в этом роде.

Двоюродный брат, который позвонил, что якобы заболел, вспомнила я. Так заболел или нет?

– Марики тоже причастна к этим убийствам? – спросила я.

– Нет. Она просто надежная, верная. Все мне рассказывает. Я подозревал в мелких кражах наш персонал, так они обвинили в воровстве меня.

– Джесси приехала к вам?

На дороге стоял куду. Солнце, казалось, светило сквозь его большие уши, он смотрел на нас большими черными глазами.

Ван Вейк не стал сбавлять скорость. Животное успело вовремя отпрыгнуть и сигануть через колючий кустарник. Я с трудом перевела дыхание. Ван Вейк рассмеялся.

– Я прихлопнул такого только раз, – сказал он. – Хлопотное дело. И машину потом ремонтировать. Предпочитаю лук и стрелы.

– Так что Джесси? – повторила я.

– Я поехал за ней, – сказал он. – Она направлялась к вам. Я зацапал ее на грунтовой дороге к вашему дому.

– Зацапал? – переспросила я.

– Сбил на землю.

– Сбил на землю?

Я превратилась в эхо, но ничего не могла с собой поделать. Ведь надо узнать, что с Джесси.

– Ничего с ней не случилось, отрубилась на пару минут, и все. Правда, немножко ногу повредила. Жаль. Я думал, она побежит.

– Побежит? – повторила я.

Мой мозг это эхо раздражало. Наверное, Ван Вейка тоже. Какое-то время мы ехали молча. Он припарковал машину под навесом с тростниковой крышей, рядом с квадратным домом с широкой верандой. Стены выкрашены какой-то грязно-зеленой краской.

Он велел мне идти вперед. Мы вошли в гостиную с большими кожаными диванами и цементным полом, покрытым матами из шкур диких животных. На стенах висели чучела голов с длинными рогами, их стеклянные глаза смотрели прямо на меня. Через дверь я видела кухню с широкими металлическими столешницами. Он отодвинул ногой шкуру зебры. Под ней оказался деревянный люк.

– Откройте, – велел он.

Я обеими руками потянула за латунную ручку, и квадратная дверь поднялась. Серые ступеньки вели вниз, к темной двери. Он вытащил из кармана фонарик и направил луч вниз по лестнице. Дверь была из прочного серого металла.

– Спускайтесь, – скомандовал он.

Я покачала головой. На сей раз тело и мозг проявили единодушие.

– Не хотите увидеть Джесси?

Он направил пистолет прямо мне на сердце.

Я шагнула к лестнице, и на его лице снова появилась уродливая улыбка.

– Эх, люди, люди, – буркнул он себе под нос.

Он прошел за мной по лестнице и открыл дверь большим ключом. Дверь была толстой и тяжелой, но открылась безо всякого звука. Изнутри хлынула волна ледяного воздуха, будто мы открыли гигантский холодильник.

Что-то негромко гудело, вдоль края комнаты сочился слабый голубой свет. Мне было плохо видно. Ван Вейк толкнул меня внутрь, и я наткнулась на что-то большое и холодное как лед.

Дверь за мной захлопнулась, я услышала, как он поднимается по ступенькам, как со стуком закрылся люк.

Я зажмурилась, потом открыла глаза, надеясь привыкнуть к тусклому свету. Передо мной возникли очертания чего-то свисающего с потолка, не касаясь пола. Нос подтвердил мою догадку. Так пахнет мясо. Прямо передо мной висела холодная туша. Горло исторгло пронзительный вопль, я шагнула назад.

– Джесси? – тихо спросил мой голос.

Конечно, ответа не последовало. В такой комнате ничему живому нет места.

Когда глаза свыклись с темнотой, я разглядела тушу. Маленькая, плотная. Я подошла ближе. Маленькая антилопа. Я с облегчением вздохнула. Антилопу было жалко, но, слава богу, это не Джесси.

Я дотронулась до туши. Очень холодная, но еще не замороженная. Маленькая антилопа-прыгун. Кому придет в голову убивать прыгуна?

Я обхватила себя руками, благодаря свое тело за каждый грамм жира. Двигаясь по гигантскому холодильнику, я терла руки друг о друга и дула на пальцы. В тусклом свете я увидела еще шесть туш. Все у меня в животе завязалось в узел, но я заставила себя проверить каждую.

Молодой куду, рога только начали изгибаться.

Самочка эланда.

Два стенбока, самец и самка. Возможно, пара?

Молодая зебра.

Зебра-мама, похоже, беременная.

Я не специалист по охоте, но знаю, что есть определенные правила, только этому охотнику было на них плевать. К тому же он отстреливал животных летом, хотя сезон охоты – зима.

Под куду скопилась темная лужа крови. Она была слегка размазана, и я наклонилась, чтобы разглядеть получше. На цементе, в крови куду, был отпечаток человеческой руки, а рядом инициалы: Д. М. Джесси Мостерт была здесь. Но где она сейчас? Мое сердце выкрикнуло: «Джесси! Где ты, Джесси?»

Передо мной возникло ее улыбающееся лицо, словно она радовалась мне. В замерзающей груди разлилось тепло. Оно грело меня, когда я рыскала по комнате. У стены стоял большой морозильник, под ним – полоска голубого света. Я еще не была готова открыть дверцу, решила сначала изучить пол и стены – вдруг Джесси оставила какой-то знак? Нет, ничего.

Я подошла к морозильнику. На крышке большой замок, но не запертый. Я подняла крышку. Внутренняя подсветка помогла мне разглядеть пластиковые пакеты с мясом. Фарш, колбаса, стейки. Они не были расфасованы, но походили на мясо дичи, какое я покупала в супермаркете. Никаких признаков Джесси.

Что-то громко задребезжало. Это стучали мои зубы. К горлу подкатила тошнота. Я закрыла крышку, положила сверху руки и опустила на них голову.

Мне снова привиделось лицо Джесси, теперь она хмурилась и говорила: «Не сдавайся, танни М.»

В груди у меня снова потеплело, ноги сами собой затопали, руками я принялась растирать предплечья.

– Я должна найти Джесси, – сказала я замороженным тушам.

Снаружи раздались шаги. Дверь открылась, в глаза ударил луч фонаря, я и пошла ему навстречу.

– Что вы с ней сделали? – воскликнула я.

Но не уверена, вылетели эти слова изо рта или нет, потому что я судорожно сглотнула: в руке он держал большой нож.

– Мне нужна ваша помощь на кухне, танни Мария, – сказал он.

В проеме двери виднелся его силуэт с ножом в руке.

Я сделала шаг назад и ударилась головой о стенбока.

Он рассмеялся и сказал:

– Хорошо, что в вас просыпается уважение. Но не беспокойтесь об этом. – Он помахал ножом. – Это всего лишь для нарезки мяса. – Металл блеснул серебром, но я увидела и темные пятна крови. – Идемте, здесь же холодно.

Если я умру здесь от холода, Джесси это никак не поможет, – и я пошла за ним по лестнице. Пистолет теперь висел у него на поясе. По жизни в обществе Фэни я знала – боец из меня так себе. Не хватает ни реакции, ни силы. Жаль, что не ходила на какие-нибудь курсы, не научилась обращаться с оружием. Джесси в этом смысле точно была опытнее меня. Может, она сбежала и с ней все в порядке?

Он завел меня в кухню. Вдоль больших серебряных столешниц висели всевозможные инструменты для разделки мяса, мясорубка, машина для изготовления колбас.

Наверху было теплее, но я дрожала еще сильнее. Тряслась, как погремушка.

– Что с Джесси? – спросила я, стуча зубами.

– Может, у плиты согреетесь, – сказал он. – С тех пор, как уехала жена, не ел человеческой еды, а вы, знаю, неплохой повар.

На плите стояла большая чугунная сковорода, а рядом – деревянная доска с тремя кусками мяса. Там же банка свеклы и фасолевый салат из супермаркета.

– Приготовьте стейки, – сказал он. – Мясо свежайшее.

Я попыталась включить газовую плиту, но руки меня не слушались. Онемели от холода.

– Давайте помогу, – сказал он, как настоящий джентльмен, и, отложив нож, зажег плиту.

Я ненавидела этого человека, убийцу, но позволила ему зажечь плиту. Руками я обхватила сковороду. Пальцы посинели. И от тепла даже заныли. Но вскоре ожили, и я налила в сковороду немного масла.

Собиралась положить туда мясо, но руки снова отказали. На этот раз не из-за холода. А из-за сердца.

Оно сказало: «Готовить с ненавистью не могу. Не могу, и все».

«А для Фэни готовила, – напомнил мне мозг. – Хоть и ненавидела».

«Нет, ненависти не было, – возразило сердце. – Я просто его не любила. А готовить любила».

Я отошла от плиты.

– Я не буду для вас готовить, – сказала я.

– Будете, – сказал он и вытащил пистолет.

– Готовить надо с любовью, – сказала я.

Все мое тело верило в эти вылетевшие изо рта слова, а мозг говорил: «Ты с ума сошла? Он тебя убьет!»

Я скрестила руки и ждала пули.

Но вместо того, чтобы выстрелить в меня, Ван Вейк рассмеялся. Холодным, сухим смехом.

– Что за люди, со своей… любовной чепухой, – сказал он с язвительной улыбкой. – Она делает вас такими слабыми.

Я стояла, все еще дрожа от холода, но желудок горел категорическим «нет».

– Приготовите мне еду, – сказал он нарочито сладким голосом, – расскажу, что случилось с Джесси. Обещаю.

Так я и поверила. Но если есть хоть крошечная возможность что-то узнать… Я приготовлю, из любви к Джесси.

Я положила стейки на сковороду. Брызнуло масло, но руки сами отпрыгнули в сторону. Ван Вейк снова рассмеялся.

– Видите, от вашей слабости я становлюсь только сильнее, – сказал он, сунув пистолет обратно за пояс. – Вы бы вообще не попали в эту переделку, если бы вам было все равно. Все это ради совершенно постороннего человека. И посмотрите, в какую историю вы вляпались. Это противоестественно, совершенно противоестественно.

– Если кто противоестественный, так это вы, – сказала я. – Вы больны.

Да, я ему готовлю, но соглашаться с ним не буду.

– Вовсе нет, – возразил он. – Я прошел естественный отбор. Я хищник. И думаю только о себе.

Он достал из кармана расческу и причесал свои редкие волосы.

– Без заботы и любви вы ничто, просто несчастный одиночка, – сказала я, переворачивая стейк.

– А мне нравится одиночество. Хотя хороший повар не помешал бы, – сказал он, убирая расческу. – А когда мне нужно… как вы это называете? – Он говорил, а взгляд его метался из стороны в сторону, зрачки двигались, как водяные жуки на пруду. – Близость, интим, тогда… я выхожу на охоту.

Он разложил салаты из фасоли и свеклы по двум тарелкам. В каждую я добавила по готовому стейку. Третий, самый толстый, оставила в сковороде, чтобы не остыл.

– И много людей вы убили? – спросила я, будто спрашивала, добавить ли ему томатного соуса.

– О-о, для меня это совсем новый вид спорта, – ответил он. – Раньше я охотился только на животных. Не думал, что от людей можно получить такое… удовлетворение.

Рядом с тарелками он положил ножи и вилки и начал есть стоя.

Телу надо подкрепиться, подсказал мозг, тогда согреешься.

Я пододвинула стул и заставила себя есть.

– Но погоня, – сказал он, – это очень важно. Убить – бах-бах, и ты покойник, – это, конечно, приятно, но не то же самое. – Он разрезал мясо. – Конечно, я стараюсь выстрелить точно, но, когда животное ранено и мне приходится его догонять, охота только выигрывает. – Он пожевал. – И я всегда его нахожу. Обычно оно уже умерло, но иногда просто ослабло и ждет, когда я избавлю его от мучений. Что я и делаю.

Он улыбнулся. Глаза были пустыми, как лед. Он ел, а из уголка рта вытекла капля крови.

– Хм. А вы неплохо готовите, – похвалил он. – Совсем неплохо.

Я не пережариваю стейк. Мясо получилось нежное и сочное. Вкус я не узнала, мои рецепторы замерзли и были сбиты с толку. Хотелось верить, что ем не прыгуна или что-то в этом роде. Я оставила филе и съела немного салата. Понятно, это из магазина, но я заставила себя проглотить свеклу и фасоль.

– Так что с Джесси? – спросила я.

– Лук и стрелы. Отличное оружие. Очень точное, если ты хороший стрелок. И бесшумное. Жертва и понять ничего не успела – а дело уже сделано. Никакого всплеска адреналина, поэтому мясо вкуснее. Никакие громкие выстрелы тебя не выдадут, если охотишься не в сезон.

– Джесси, – напомнила я. – Вы обещали про нее рассказать.

– Так я и рассказываю.

Я отодвинула тарелку. Узел в животе так завязался, что не принимал еду.

– Вы застрелили Джесси стрелой?

– У нее была больная нога, и охота стала скучной. Поэтому я решил – пусть возьмет свой скутер. Но почти весь бензин я слил. – Он проглотил ложку фасоли. – Конечно, я ей об этом не сказал, и когда я ее догнал, она отчаянно пыталась завести скутер. Не видела, что я уже рядом.

– И вы попали в нее?

– Всегда бью без промаха.

– Где она?

– Недалеко, – сказал он, поддев на вилку последний кусок стейка, и медленно помахал им в воздухе. – Очень близко, не сомневайтесь, очень близко.

Я посмотрела на мясо на его вилке, потом на моей тарелке. Меня затошнило.

– Я съем последний кусок, танни Мария. Но могу уступить и вам. Хотя вы и свой не доели?

Он сунул кусок стейка в рот.

Я подошла к плите, взяла обеими руками тяжелую сковороду, за ручку. Подошла к столу и замахнулась на него. Он отскочил, но удар все равно получился сильный. Не знаю, попала ли я по голове или по шее. Он упал на пол, и я не стала ждать, пока он поднимется. Я пулей вылетела из кухни, промчалась через гостиную со шкурами мертвых животных и выбежала из дома. Впереди были деревья. Дыхание так и выскакивало из горла. Я оглянулась и на влажном песке увидела отпечатки своих ног.

Дятел стучал по дереву у русла реки. Звук напоминал перестук моего сердца. Тук-тук-тук. Я не бегунья, но мои ноги делали все, что могли. Они просто продолжали двигаться, одна за другой, унося меня подальше от этого человека. Подальше от последнего стейка, упавшего на пол, когда я огрела его сковородкой.

Облака загустели, потемнели, и я услышала грохот.

Дождь, молилась я, иди. Падай на меня. Скрой мои следы. Спаси Джесси от опасности.

Мой живот застонал. Не дай бог, если в животе стонет кусочек Джесси. Нельзя заниматься спортом сразу после еды. Но ноги продолжали бежать, унося меня под покров деревьев.

Когда я почти добралась до них, раздался хлопок, и я вздрогнула. Сердце забилось, как крылья дятла. Но в меня никто не стрелял. Это была молния.

И, наконец, он пошел. Дождь. Проливной, капли потекли по лицу.

Спасибо. Спасибо, спасибо.

Я укрылась под деревьями, росшими вдоль русла реки. Ветер ревел в листьях и тряс ветви. Из дома меня не было видно, я прислонилась к камфорному дереву, чтобы отдышаться. У меня тряслись руки и зубы. Я потерла предплечья.

«Молодец, танни Мария, – сказал мозг. – Ты еще жива. Может быть, Джесси тоже».

Мой живот и гром загрохотали одновременно. Ноги заставили меня двигаться. Я пошла вдоль узкого русла реки, и дождь смывал мои следы. Я направилась на юг, как мне казалось, к воротам.

Из-под большого куста терновника выпрыгнул заяц. Он пронесся мимо меня, а я стояла, замерев, чтобы его не спугнуть. Пронесшись мимо меня, он помчался к реке.

Тут я увидела, что же его испугало.

В десяти метрах передо мной он вышел из-под тернового дерева, поросшего желтым мхом. Волосы всклокочены, усы скривились в этой его улыбочке. На бедре висели лук и стрела.

Ван Вейк что-то прокричал мне. Я не разобрала слова из-за бури, но он закричал снова:

– Беги, танни, беги!

Меня всю затрясло от страха, но в бег я не верила никогда. Тем более когда бежать тебе предлагает убийца, которому нужна движущаяся мишень.

Он перешагнул через куст и стал махать мне рукой, подгоняя. Но я просто стояла и смотрела на него, дождь стекал по моим волосам, одежда промокла. Он покачал головой, поднял лук со стрелой и махнул ими в мою сторону.

Но я не шелохнулась, и он отошел подальше. Десять метров – для него слишком просто. Увеличив расстояние вдвое, он снова поднял лук, заправил в него стрелу и натянул тетиву.

В долю секунды, когда он выпустил стрелу, мой мозг, тело и сердце объединились, и произошла удивительная вещь. Это трудно описать словами, но я попробую.

От холода и страха я тряслась, как лист, но, когда он отвел руку назад, я не двинулась с места. Стояла как вкопанная.

Времени не было, и все-таки все время было мое. Я видела капли дождя.

Когда он выпустил стрелу, я не побежала.

Я взлетела.

Взлетела вверх и в сторону.

Я думал, что я умерла, но я была жива. И летела, как птица феникс.

Взлететь меня заставило пламя любви, горевшее в моем сердце. Оно сделало меня сильнее, чем Ван Вейк. Наполнило меня мощью, рядом с которой он превратился в ничто.

Во мне вспыхнула любовь. Любовь к жизни. Любовь к Джесси, к Хэтс, к моим курочкам. И к Канемайеру.

Она позволила мне взмыть вверх. Дала мне крылья.

Я полетела вверх, в сторону, потом снова вниз. Мягкого приземления не получилось. Я рухнула на землю. Бух! Но боли не было. Часть меня все еще летала.

Тут надо мной возник Ван Вейк: губы оттянуты, обнажая маленькие и острые зубы.

– А с вами интересно, – сказал он. На жидких усиках блестели капли дождя. – Извините, что приходится по-быстрому, но меня ждет еще одна охота.

Дождь ослаб и тихо падал на меня. Он наложил стрелу, натянул тетиву и направил ее на меня, целясь мне прямо в сердце.

– Интересно, пройдет ли стрела навылет с такого расстояния? – спросил себя он. – Вы ведь… не худенькая.

Я закрыла глаза, лишь бы не видеть его уродливую улыбку. Представила, как Джесси и Хэтти пьют чай с сухариками. И увидела Канемайера, с его густыми усами и обаятельной улыбкой.

Мне не было страшно.

Раздался громкий треск. Потом что-то глухо упало. Это стрела с треском вонзилась мне в сердце?

Но боли не было. Может, этот треск – раскат грома? Я открыла глаза. Я не увидела торчащей из меня стрелы, но увидела лицо, которое только что представляла. С каштановыми усами. Значит, я умерла.

– Мария, – сказал он, опустившись на колени рядом со мной, – вы целы?

Он положил руку мне на лоб. Дождь уже прекратился, но мое лицо еще было мокрым. Я поднялась и села. Я не умерла! Меня колотила безумная дрожь.

– Мне холодно, – вымолвила я.

У меня так стучали зубы, что, возможно, он меня не услышал, но явно ухватил суть. Он расстегнул рубашку, снял ее и обернул вокруг моих плеч.

– Принеси что-нибудь теплое, – попросил он Пита, и тот побежал к дому.

Ван Вейк лежал на земле в русле реки. Мертво неподвижный. На рубашке расплывалось красное пятно.

– Вы его застрелили, – пролепетала я.

Канемайер помог мне встать. Грудь в каштановых волосах. Он притянул меня к себе и обнял. Я вспомнила, как он держал Анну, когда та дралась. Но я не дралась. От него исходило тепло, как от свежеиспеченного хлеба. Моя кожа впитывала жар его тела, но дрожь не унималась.

– Вас надо согреть, – сказал он.

Он обнял меня за плечи и повел вдоль берега. Я обернулась и посмотрела на Ван Вейка.

– Он посадил меня в большой холодильник, – сказала я. Я все еще дрожала, но, если держать рот чуть приоткрытым, зубы не стучали. – Джесси. Кажется, он ее застрелил. Стрелой из лука. Когда она ехала на скутере. Он сказал…

Мы пошли к дому, к нам подбежали Рехарт и Пит. Пит принес большую шкуру куду, и Канемайер меня в нее завернул.

– Джесси здесь? Вы ее видели? – спросил Рехарт.

В его темных глазах стояла влага, по лицу разлилась бледность.

– Нет. Но я…

В животе у меня заурчало, к горлу подкатила тошнота.

– Что? – спросил Рехарт.

– Она здесь была. Я видела в крови отпечаток ее руки и ее инициалы на полу. В холодильнике полно мертвых животных. Висят туши.

– Где? Вы про что? – не понял Рехарт.

– Под шкурой зебры. Там люк. По лестнице вниз, там большой холодильник.

Рехарт направился к дому.

– Он заперт, – предупредила я.

– Поищи ключи у Ван Вейка, – велел Канемайер Рехарту, и тот побежал к руслу реки.

– Была драка, – заключил Пит. – Вы его ударили? Сковородкой?

Я кивнула.

– Он заставил меня приготовить стейки из филе, а потом сказал… Сказал… Дал понять, что это мясо Джесси. Что мы ели ее. На полу в кухне лежит стейк. И на моей тарелке.

Пит помчался к дому.

– Вам нужно в горячую ванну, – сказал Канемайер, когда мы подошли к крыльцу.

От одного вида этого дома у меня засосало под ложечкой, все внутри застонало.

– Я туда не пойду, – отказалась я.

Рехарт принес связку ключей, и я показала на длинный ключ от двери морозильной камеры. Детектив Канемайер что-то обрывисто скомандовал Питу и Рехарту. Подкрепление, обыски, скорая помощь.

– Я быстро, – крикнул он через плечо и повел меня к полицейскому фургону. – Прапорщик Снаймен, позвоните Харриет Кристи, пусть едет к дому танни Марии. Констебль Вэтбой, найдите следы скутера.

Фургон был припаркован под странным углом рядом с навесом для автомобилей, который отбрасывал полосатые тени на внедорожник Ван Вейка. Канемайер помог мне сесть в фургон и укутал меня шкурой. Вернуть рубашку не попросил.

Мы уже тронулись, и тут подбежал Пит.

– Стейки, – сказал он. – Я знаю это мясо. Это трубкозуб, земляной кабан.

Мой живот перестал урчать, узелки развязались от облегчения.

– Расскажите, что произошло, Мария, – попросил Канемайер.

Мы тряслись по грунтовой дороге, обогреватель работал на полную мощность. Кожа прогревалась, но все кости стонали от холода.

Я рассказала ему все с самого начала.

– Утром я проснулась и подумала о кабинете в доме Дирка, – начала я.

Рассказала о своих мыслях насчет бумаг, как поехала в супермаркет, как додумалась порыться в кулинарных книгах. Мне было все равно, рассердится на меня Канемайер за глупость или нет. Главное сейчас – найти Джесси. Живую или мертвую.

Он не рассердился, просто слушал и изредка задавал вопросы. Его грудь по-прежнему была обнажена, и от него пахло землей, дождем и мускатным орехом.

Мы остановились у ворот заповедника, и он сказал:

– Посмотрите на этого стенбока.

Маленький стенбок лежал в тени дерева гуари, навострив большие уши. Когда Канемайер вышел из машины, чтобы открыть ворота, зверек умчался в вельд.

Мы проехали через лужи на грунтовой дороге и вернулись на асфальт. Я рассказала Канемайеру о запахе перца и жидких усиках Ван Вейка, о мертвых животных и о том, что я сказала убийце о любви. А когда добралась до конца истории, даже рассказала ему, как я взлетела. Но про огонь любви в моем сердце, позволивший мне взлететь, как феникс, я умолчала. И про то, что не боялась, когда думала о нем и его каштановых усах.

Вместо этого я спросила:

– Как вы меня нашли?

– Наверное, благодаря Бути, – сказал он. – И Харриет. Она просмотрела ваши записи на доске и вспомнила, что Джесси хотела поговорить с двоюродным братом в супермаркете. Вы из супермаркета долго не возвращались, и она поехала туда. Но там не было ни вас, ни Бути.

Он провел рукой по груди. Солнце уже пробивалось сквозь облака и освещало рыжие и серебристые волосы на его груди.

– Харриет встревожилась, – продолжал он, – и приехала в полицейский участок. Там был Мариус, мы проверяли следы его шин «файрстоун» на песке. Пит сказал, что следы другие, но мы все равно собирались ехать к нему и обыскать дом. Харриет убедила нас, что сначала надо найти Бути. И я тоже забеспокоился – где вы?

Он взглянул на меня, а я посмотрела на свои руки. Они еще дрожали.

– Надо же, до сих пор холодные, – удивилась я. – Так вы нашли Бути?

– Да. Он ездил в Сюрбрак к друзьям. Был еще не вполне, но мы привели его в чувство, и он все рассказал. Он сегодня прогулял работу – боялся, что на него зол его босс.

– Хорошо, что с ним все в порядке. С Бути. Я думала, может быть, Ван Вейк до него добрался…

– Он сказал Джесси, что Ван Вейк взял бутылку гранатового сока.

– Да, – подтвердила я. – Ван Вейк мне рассказал. Марики их подслушала и побежала ему докладывать.

Канемайер продолжил:

– Бути не знает, почему Джесси так всполошилась и ушла в такой спешке. Но он понял, что Марики подслушала их разговор, – видел, как она вошла в кабинет Ван Вейка, едва ушла Джесси. И Бути быстро смылся и уехал автостопом в Сюрбрак.

– Вы разговаривали с Марики?

– Она сказала, что Ван Вейк может брать товары из своего магазина. Это не кража. Потом она заплакала и больше не произнесла ни слова. Мы обыскали его дом в городе, а потом его охотничью ферму. Слава богу, успели вовремя. Прежде чем он… – Канемайер крепко сжал руль. На руках были такие же мягкие каштановые волосы. – Если бы вы…

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела печаль. Мне хотелось коснуться его руки. Но я сдержалась.

Он во все глаза смотрел на дорогу, вскоре крутнул руль и свернул к моему дому.

– Сержант Форстер уехал, присоединился к поискам, – сообщил Канемайер, когда мы запарковались у моей дорожки.

– И вам туда же надо, – сказала я. – И мне.

– Да, я сейчас поеду. Вам надо согреться, обсохнуть. Скоро приедет Харриет.

Руки все дрожали, и дверь фургона я открыла с трудом. Он обошел машину и помог мне выбраться, еще раз как следует укрыл меня шкурой куду.

Он провел меня в дом, прошел прямо в ванную и включил воду. Нашел бренди, налил мне стопку и добавил ложку сахара. Мне нравилось смотреть, как он ходит по моему дому без рубашки. Я старалась не смотреть на его широкую грудь, на каштановый мех, на мягкие волоски, убегавшие мимо пупка в брюки. Когда он отвернулся, я увидела, как под его загорелой кожей ходят мускулы. Он дал мне выпить подслащенного бренди. Я немножко пролила, потому что тряслись руки, но все-таки сделала глоток, и бренди из горла прямиком добрался до желудка, неся с собой тепло.

Он позвал меня, когда ванна была готова, я потрогала пальцами воду.

– Эйна! – воскликнула я. – Горячо!

Он наклонился и опустил в воду локоть.

– Нет, – возразил он. – Это просто вы замерзли. Сейчас сделаю чуть холоднее, а вы, когда сядете, добавьте горячей воды.

Он повернул кран с холодной водой, потом снял с меня шкуру куду. Но свою рубашку забирать не стал.

– Я выйду, – сказал он. – Если что, зовите.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Я скинула с плеч его рубашку, прижала к лицу, вдыхая его аромат. Положила рубашку в корзину для стирки и попыталась расстегнуть пуговицы голубого платья, но руки меня не слушались. Попробовала стянуть его через голову, но ничего не вышло, и я натянула его снова.

– Мария, – сказал он. Он стоял за дверью. – У вас все хорошо?

– Пуговицы, – сказала я.

– Вам помочь?

Я кивнула.

– Можно войти?

Я снова кивнула. Просить о такой помощи вслух было неловко.

– Мария?

Он постучал и вошел.

– Не могу пуговицы расстегнуть, – призналась я.

Платье было еще влажным, прилипло к груди. Он шагнул ко мне. Я чувствовала его дыхание. От него пахло корицей и медом. Грудь моя при дыхании ходила ходуном, хотя я просила ее держаться смирно.

– Может быть, дождемся Хэтти? – предложила я.

Он взял мои застывшие руки в свои теплые ладони. Дрожь вмиг прекратилась. Он посмотрел мне в глаза.

– Мне кажется, ждать не надо, – сказал он.

Отпустив мои руки, он расстегнул верхнюю пуговицу.

Расстегивая пуговицы, он неотрывно смотрел мне в глаза. Пальцы его чуть дрожали. Я затаила дыхание, умоляла груди не вздыматься, но вдруг мне не хватило воздуха, пришлось как следует глотнуть. Его пальцы касались моего тела, рука искала следующую пуговицу.

Я чувствовала тепло его тела, оно волнами перетекало ко мне. Он расстегнул пуговицы до самого низа и снял платье с моих плеч. Хорошо, что на мне было приличное белье. Из белого хлопка.

Он стоял передо мной, так близко, что его волосы на груди щекотали меня. Протянув руки мне за спину, он расстегнул мой бюстгальтер. Снял лямочки с плеч, и бюстгальтер упал на пол. Исходивший от него жар притянул меня к нему, и я прижалась к его груди.

Его рука легла на мой затылок, мягко, будто я могла разбиться. Раздался звук подъезжающей машины. Он отступил, мои руки метнулись прикрыть грудь. Но вдруг я поняла, что сегодня я могла умереть и ни один мужчина так бы и не увидел меня обнаженной, поэтому позволила рукам опуститься.

Он посмотрел на меня – на мне были только трусики и перепачканные фельтскуны – и улыбнулся. От этой широкой белозубой улыбки мое сердце сделало кульбит.

– Очаровательно, – сказал он.

Подхватив свою рубашку, он вышел и закрыл дверь. Я сняла остальное, забралась в ванну и обмякла в теплой воде. Лед внутри потихоньку начал таять.

– Как ты там, Мария, дорогая? – спросила Хэтти через дверь ванной.

– Хэтти! Все в порядке, моя скат.

– Завариваю чай, – сообщила она. – Детектив велел напомнить тебе, что надо добавить горячей воды.

Поворачивая кран с горячей водой, я услышала звук отъезжающей машины. Озноб прекратился, по всему телу разлилось тепло.

Я надела брюки и рубашку, натянула свежие носки и в фельтскунах вышла на веранду. Хэтти вскочила и крепко меня обняла.

– Мария. Танни Мария! – воскликнула она.

Для худой женщины в ее объятьях оказалась удивительная мощь. На столе веранды стоял поднос с чашками и зачехленным чайником, открытая банка с печеньем. Я разлила чай, будто это был обычный пятничный визит. К нам подошли куры, и я бросила им горсть кукурузы.

– Я чуть с ума не сошла, так волновалась, – сказала Хэтти.

Я все ей рассказала – то, чего она не знала, – и мы пили чай с печеньем.

– Слава богу, этот ужасный человек мертв, – сказала она.

– Спасибо тебе, Хэтти. Хорошо, что ты сообразила приехать к Бути, иначе они бы не успели вовремя до меня добраться…

– Вздор, – отмахнулась она, будто отгоняя муху. – Все делали, что могли. Не представляешь, как я счастлива, что ты жива.

Но вид у нее был не счастливый. Скорее, бледный и измученный. Стул, где обычно сидела Джесси, зиял пустотой. Мы смотрели, как полуденное солнце разгоняет штормовые облака, но тишина била нам по ушам.

– Мы не можем вот так сидеть, – сказала я. – Надо помочь ее найти.

– Уверена, танни М.? Тебе бы не худо передохнуть.

– Какой тут передых? – возразила я и поднялась.

Она вздохнула и последовала моему примеру. Я схватила банку с сухариками, куртку, фонарик, и мы пошли к машине Харриет. Ее «тойота» вклинилась между кустами терновника и эвкалиптом.

– Давай я сяду за руль, – предложила я.

– Смеешься, Мария? После всех твоих приключений?

– Можем проехать мимо Дирка, и я заберу свой бакки.

– Потом заберешь, – сказала она. – Когда придешь в себя.

– Ты права. Время терять нельзя…

Я только говорила ей, куда ехать, в остальном мы молчали, потому что всю дорогу я сидела затаив дыхание. Она всегда водила машину ужасно, но тут она превзошла себя. Может, мне так только казалось, потому что нервы совсем расшалились, а может, свою роль сыграли лужи и ухабы на проселочных дорогах.

На заднем сиденье громыхала банка с сухариками. Я положила их к себе на колени, чтобы не раскрошились. Но просить Хэтти сбавить скорость не стала – ведь надо доехать как можно быстрее. К счастью, по дороге мы не убились сами и не убили никаких диких животных. Наверное, животные, услышав ее приближение, дружно драпанули в холмы.

– Боже правый, – присвистнула Хэтти, стукнув своей «тойотой» «комби», стоявший рядом с домом Ван Вейка. – Вот это цирк.

– Кажется, полгорода съехалось поглазеть, – сказала я.

Цирк не помещался на зеленой веранде и переливался на дорожку. Мы увидели стайку родственников Джесси, нескольких сестер из больницы, среди которых в своей белой форме неподвижно стояла мама Джесси, обхватив себя руками, адвентистов седьмого дня и, наконец, клоунов – Дирка, Анну и Джона – в повязках и кресле-каталке.

Полицейские в форме старались поделить людей на мелкие группы. На веранде Канемайер указывал на карту, висевшую на стене. Рубашка была на нем, только слегка помятая.

Он объявил:

– Идите только туда, куда вас поведет полицейский. – Увидев меня, он нахмурился и покачал головой, но инструктаж не прервал. – Важно не уничтожить следы, которые еще изучает констебль Вэтбой. Никакой беготни.

– Так вон там парень бегает как сумасшедший, – Анна показала на вельд, там действительно кто-то носился, как шакал, делая зигзаги у подножия холма.

– Это прапорщик Рехарт Снаймен. Он помогает констеблю Вэтбою. Слушайте, на всякую ерунду у нас нет времени. Либо делаете, что вам говорят, либо уходите. Понятно?

Люди закивали головами. Анна сняла с бедра серебристую флягу, отхлебнула из нее и засунула обратно под гипс.

– Отлично. Теперь внимание. Первая группа идет со мной. Доберемся до места – скажу, что делать дальше.

В это время по дороге пронеслась красная спортивная машина и резко остановилась, выплюнув щебенку из-под колес.

– Вторая группа идет с сержантом Форстером, – объявил Канемайер. – Идите за ним с интервалом три метра. Вторая группа, вы меня слушаете?

Тут он понял, что люди отвлеклись и его не слушают. Он покачал головой и замолчал, потому что все взоры были устремлены на Кэнди.

Кажется, ее ноги стали еще длиннее, когда появились из машины, упакованные в туфли на высоком каблуке цвета ночной синевы. Короткое небесно-голубое платье, золотистые волосы распущены и мягко стелются по плечам. Даже эту ухабистую дорогу она превратила в подиум и пошла в нашу сторону походкой модели.

Она увидела Канемайера, но прошла мимо и посмотрела на меня.

– Танни Мария, – сказала она, будто заправляла этим шоу я. – Я приехала, как только услышала. Я могу чем-то помочь?

– Идите сюда, – позвала я, потому что Хэтти и я оказались в первой группе. – И слушайте, что скажет детектив.

Поджав розовые губки, Кэнди встала рядом со мной. От нее пахло лимонным цветом.

– Итак, – сказал Канемайер и выделил участок на карте. – Вторая группа едет с сержантом Форстером к югу.

В итоге набралось четыре группы, каждой выделили свою зону. Три отправились в путь под водительством полицейских. Первая группа осталась на веранде и ждала Канемайера.

– Преториус. В этой штуке вы через вельд не проедете, – сказал Канемайер Анне, ехавшей в коляске за второй группой.

– У меня есть бинокль.

Из кармана своей коляски она вытащила бинокль и победно им помахала.

– Вам лучше остаться здесь. – Он повернулся к ковылявшим и перебинтованным Дирку и Джону. – Всем троим.

– Черт дери, – буркнул Дирк в бороду.

– Прапорщику Смиту понадобится помощь здесь, на базе.

Смит в изумлении поднял брови.

– Сюда вот-вот приедет скорая, – сказал Канемайер прапорщику. – Забрать Ван Вейка.

– Что? – спросила Анна.

– Он еще здесь? – удивился Джон.

– Я его убью, – заявил Дирк.

– Он мертв, – сказал Канемайер.

– Не важно, – отмахнулся Дирк. – Где он?

– Вон едет скорая, – сообщил Канемайер.

В холмах завыла сирена.

Одними губами он шепнул прапорщику Смиту «извини» и увел первую группу за собой.

– Мы едем к констеблю Питу Вэтбою, – объяснил он нам.

В нашей группе оказалось десять человек; кто не поместился в фургон Канемайера, забрались в машину Хэтти. На переднее сиденье сел худой парень с красными глазами и в надвинутой на уши шерстяной шапочке. От него пахло какой-то пряностью. Базилик?

Джорджи, адвентистка седьмого дня, и Кэнди сели сзади рядом со мной. На коленях я держала банку с раскрошенными сухариками.

– Мы молимся за нее, – сказала Джорджи, похлопав меня по коленке.

Хэтти снова стукнула «комби», сдавая назад.

– У-ху, – присвистнула Джорджи и начала молиться нараспев.

– Здравствуйте, – сказала Хэтти молодому человеку. – Я Харриет Кристи.

– Ага.

– А вы?

– Бути, – пробурчал он.

– Тот самый Бути Мостерт, – сказала она и вылетела на проселок, стараясь не отстать от фургона Канемайера.

– Вы прямо светитесь, милая, – сказала мне Кэнди, вцепляясь в переднее сиденье. – Что случилось?

Я подумала о Канемайере в ванной и вся вспыхнула.

– Возможно, Джесси удалось сбежать, – сказала я. – Она брызнула ему в лицо перцовым аэрозолем.

Хэтти виляла по проселку, объезжая лужи, зато собирая все камни.

Чем больше было ухабов, тем быстрее Джорджи молилась и тем выше становилось ее уханье:

– Господи, о-о, Господи, у-ху, Боженька, сбереги нас в пути нашем через долину смерти. У-у-у – ху-у-у.

– Вон Пит, – сказала я.

Мы пристроились за фургоном Канемайера, совсем слегка зацепив его бампер. Возможно, молитвы Джорджи были услышаны.

Все сгрудились в кучу и смотрели на дикий вельд и холмы. На далеком склоне виднелись силуэты зебр. Я с сухариками стояла рядом с мужчинами и слышала их разговор. Пит сидел на корточках у края дороги и разглядывал комья земли.

– Что вы делаете? – спросил Канемайер.

– Слежу за муравьями.

– Что-нибудь выяснили?

– Был сильный дождь.

– Следы?

– От велосипеда и шин «файрстоун». Они здесь остановились. Потом «файрстоуны» развернулись и поехали назад.

– А следы ног?

– Дождь все смыл.

Канемайер стоял, переминаясь с ноги на ногу.

Пит продолжил изучать муравьев.

Канемайер потянул себя за ус.

– Здесь добровольцы, помочь с поисками.

Пит кивнул и чуть склонился вперед, следуя движению муравьев.

– Куда им идти, скажете? – спросил Канемайер.

– Они скажут, – сказал Пит, не поднимая глаз от земли.

– Констебль Вэтбой.

Пит показал.

Мы посмотрели на муравьев. Одна линия вытянулась в одну сторону, другая – в противоположную.

Пит сделал несколько шагов вперед. Канемайер и я пошли за ним.

Мы шли за муравьями между мокрыми растениями, потом вокруг карандашного кактуса. Пит ковырнул землю носком ботинка. Почва была мягкой и истоптанной.

– Там что-то есть, и муравьи это едят, – сказал он.

– Принесите из фургона лопату, – велел Канемайер.

Люди из первой группы подошли ближе и сгрудились вокруг нас. Руками они прикрывали лицо от полуденного солнца. Они раздвинулись, когда Рехарт принес лопату. Канемайер хотел ее забрать, но Рехарт не дал.

Пит показал, где копать. Рехарт быстро вонзил лопату в землю, но на малую глубину.

Будто не хотел потревожить то, что там закопано.

Под песком был еще один слой песка. Лицо Рехарта взмокло от пота. Лопата задела что-то плотное. Бум. От этого звука я подскочила, а мои сухарики загромыхали.

Рехарт закрыл глаза и на секунду застыл. Лицо его побелело. Потом он наклонился и посмотрел в яму. Пит присел на корточки рядом. Он протянул руку и тронул то, во что уткнулась лопата Рехарта. Он поднял палец, понюхал его. По его ногтю шествовал муравей.

– Кровь, – сказал Пит.

Рехарт издал легкий звук, будто его ударили в живот, но тут же сглотнул и начал, как зверек лапами, разгребать землю руками. Рядом трудился Пит. Рука Рехарта на что-то наткнулась, и он потянул это на себя.

– Это металл, – сказал он. – Металл.

Канемайер и Бути пришли на помощь. Они расчистили почву и вытащили скутер. Красный скутер Джесси.

На сиденье я увидела муравьев и что-то темное и липкое. Пит попробовал пятно на ощупь. Коснулся пальцем кончика языка.

– Сегодняшнее, – сказал он.

Лицо Рехарта стало белее полотна.

– Она умерла, да? – спросил он. – Да?

Пит покачал головой.

– Не могу сказать.

Дыхание Рехарта участилось. Кажется, он собирался упасть в обморок.

Я вцепилась в банку с сухариками на пахте. Надо ему что-то дать, чтобы оправился от шока. Но раскрошенные сухарики ему не помогут. Ему, как и всем нам, нужна надежда. Как же без нее?

– Джесси ехала на скутере, и он в нее выстрелил, – заговорила я. – Стрелой из лука. Но когда он до нее добрался, она была готова его встретить. Она брызнула в него аэрозолем. Перцовым аэрозолем. Я учуяла на нем этот запах. Он на время ослеп, и она убежала. Скутер оставила, но сама убежала, Рехарт. Потом пошел дождь, смыл все следы, и найти ее он уже не смог.

Пит согласно кивал, но Рехарт только качал головой, с трудом сдерживая слезы. Я продолжила:

– Она была как раненое животное, и он хотел ее найти. Ему позвонили и сказали, что я пришла в супермаркет, и он поехал за мной. Утром он мне сказал, что ему еще предстоит поохотиться. Он имел в виду ее. К тому времени он ее не нашел. И потом не нашел.

Я повернулась к собравшимся.

– Теперь он умер и уже ее не найдет, – сказала я. – А мы найдем.

– Констебль Вэтбой, – распорядился Канемайер. – Найдите место, где следы скутера обрываются, и поищите там следы ног. – Он повернулся к остальным. – Если она ранена, едва ли она ушла дальше чем на два километра. И могла переохладиться. Внимательно смотрите на землю. Следы ног, скорее всего, смыло дождем, но мало ли что, вдруг она шла после дождя? Ищите сломанные ветки, кровь, муравьев. Увидите что-то необычное, поднимайте руку и зовите меня и констебля Вэтбоя.

Я тем временем предложила всем сухарики. Молодая медсестра в белом забрала у меня банку и раздала угощение тем, кто стоял от меня подальше.

– Прапорщик Снаймен, осмотрите территорию вокруг, двигайтесь по широкому кругу. Поднимитесь на все холмики поблизости. Осмотрите в бинокль все места, где можно укрыться: кусты, деревья, канавы.

Рехарт продолжал стоять, но на щеках появилась краска.

– Действуйте! – приказал Канемайер.

Рехарт моргнул и сорвался с места, как гончая.

Канемайер повернулся к остальным и сказал:

– Еще надо искать рыхлую почву. – Он топнул по земле рядом со скутером. – Примерно такую. Где могли что-то закопать.

Рука Джорджи метнулась ко рту. Ее молитва застряла между пальцами.

Сестра вернула мне банку, и последний сухарик я передала Канемайеру. Он съел его, глядя мне в глаза, и внутри у меня разлилось непривычное тепло.

Потом он показал на холм, у основания которого виднелись заросли спекбума.

– Сначала туда. Держим расстояние два метра друг от друга. Я иду впереди и буду искать что-то очевидное. Вы – за мной, не спешите, чтобы ничего не пропустить.

Я доела последние крошки надежды и убрала банку в машину.

Мы рассредоточились и пошли следом за Канемайером, внимательно глядя себе под ноги. По рации он приказал прапорщику Смиту держать скорую наготове и направлять другие поисковые группы к нам. По обе стороны от меня шли Хэтти и Кэндис. Кэнди на каблуках чуть медленнее, Хэтти чуть быстрее. Но я их почти не замечала.

Глаза мои буравили землю. В поисках каких-то следов. Вот здесь после дождя ползла змея. В кусты алоэ шмыгнула мышь. Вот след зайца, вот копыта в форме сердечка – это пробежала антилопа канна. Блестящие кучки помета. Белые камни, фиолетовые, камни цвета засохшей крови.

Солнце опустилось ниже, жалило меня в щеку. Я шла вперед и внимательно искала какие-нибудь следы. К нам присоединились другие группы. Люди шли через вельд, к холмам. Но меня волновали только мои два метра.

Я спугнула бушбока, который прятался в тени дикой сливы. Я заглядывала в донги – песчаные канавы, где рос раковый куст[30] с красными каплями цветов. На меня смотрели маленькие мордочки львиного зева. Я изучала кустики с высохшими звездчатыми стручками, напоминавшими муравьев, марширующих вверх и вниз по стеблям. Но это были не муравьи, и они никуда меня не вели.

Я видела навозных жуков, пауков с золотистыми брюшками. Фиалки Кару с бархатистыми лепестками, маленькие колючки, чьих названий не знала.

Но ни на одном из них не было следов Джесси.

Зато было много разных видов жизни. Насекомые, растения, какие-то существа, чего я раньше никогда по-настоящему не замечала.

Жизнь! Я вдруг поняла, что молюсь жизни на земле, как раньше молилась небу и дождю. Жизнь на земле. Сохрани Джесси жизнь. Покажи нам, где она. Умоляю тебя, Жизнь, пусть она останется в живых.

Мы смотрели, шли дальше. Солнце уже садилось, облака стали менять цвет. Скоро стемнеет. Мое сердце угасало вместе с солнцем. Если не найдем ее до наступления темноты… У меня от усердия болели глаза, они столько всего увидели, но это никак не вело к Джесси. Я коснулась пальцами век и на секунду их прикрыла. На меня навалилась жуткая усталость, хотелось лечь на землю и заплакать. Я открыла глаза и увидела Рехарта, он уже поднялся на вершину кургана. Стадо куду убегало от него вниз по склону. Один куду с большими рогами не побежал. Просто стоял, уставившись на Рехарта, поблескивая рогами, а остальные ускакали прочь. Рехарт поднимался на вершину холма спиной к ним. Бегущие куду подошли к дереву гуари, росшему между двумя большими камнями, и внезапно остановились. Они повернулись и побежали прочь от дерева, обратно к Рехарту. Большой куду фыркнул, и стадо снова побежало вниз, но уже по склону, подальше от дерева.

Я подняла руку и крикнула:

– Хенк! Пит!

Канемайер был ближе всех. Я сказала ему, что увидела: куду испугались дерева.

– Они там что-то увидели или унюхали, – сказала я.

Он передал по рации Рехарту:

– Большое дерево гуари, к юго-западу от вас.

Я смотрела, как Рехарт спускается с холма. Скользит на бегу на рыхлом гравии. Вот он исчез за скалами у гуари. Канемайер и Пит уже бежали вверх по склону.

Потом из-за скал показалась голова Рехарта. На руках он нес тело.

Было слишком далеко, точно сказать я не могла, но знала: это Джесси.

Он что-то кричал. Добровольцы у подножия холма побежали ему навстречу и вскоре тоже начали кричать, но я не слышала, что именно. Потом те, кто был ближе, услышали крик, он разнесся по всему вельду, между терновником и камнями, и, наконец, достиг моих ушей:

– Она жива. Жива!

Я склонила голову в знак благодарности.

Спасибо тебе, Дождь, за то, что скрыл ее следы.

Спасибо тебе, Жизнь, за то, что не дала ей умереть.

Спасибо, что показали нам, где ее найти.

Слезы текли по моему лицу, тут ко мне подошла Хэтти, мы обнялись и заплакали вместе.

Затем, пробираясь на каблуках между колючками, к нам присоединилась Кэндис. Ее ноги были исцарапаны, на перепачканном грязью лице тянулись бороздки от слез, но она улыбалась, и это было прекрасно.

Скорая приехала за Джесси, не успели мы пересечь вельд, увидели только, как Рехарт и Канемайер заносят ее в машину. Туда же сел и Рехарт. Стадо горных зебр галопом помчалось по равнине, и закатное небо разорвал их тягучий визг, а скорая, газанув, уехала в город.

Мы пошли к нашим машинам, с нами оказался и Канемайер. Мы улыбались, но его лицо заставило нас замереть.

– Что такое? – спросила я.

– Я не врач, – сказал он. – Но она без сознания, и дело плохо.

Группа адвентистов седьмого дня начала молиться, и Хэтти последовала их примеру. Если Бог и существует, адвентисты и Хэтти с ним на прямой связи, так что пусть молятся. Я отошла и посмотрела на темнеющее небо. Облака были испещрены темно-красными прожилками. Я посмотрела на вельд, в вечернем освещении он выглядел умиротворяющим.

Небо и земля. Я помолилась им, и они исполнили мою просьбу. Можно ли желать большего?

А ведь надо как-то помочь лично. Облегчить участь Джесси. Я не врач, но я – ее подруга. Мое сердце наполнилось любовью к ней, на какую я только была способна. Огромной и алой, как закат солнца. Она вытеснила из груди страх и тревогу. Казалось, сердце так переполнено, что вот-вот разорвется, всю мою любовь я послала Джесси. С ней я точно на прямой связи. И моя любовь до нее дойдет.

На мое плечо легла теплая рука. Канемайер. Но не успела я посмотреть ему в лицо, как он повернулся и пошел к своему фургону. Добровольцы разошлись к своим машинам, готовые ехать по домам.

– Боже, – сказала Хэтти. – Думаешь, она?..

– Включи фары, – попросила я. – Она сильная девочка, наша Джесси.

Мы высадили остальных и снова были вдвоем, ехали в темноте на ее «тойоте».

– Наверное, потеряла много крови… – сказала Хэтти, по ошибке нажав на гудок, когда включала фары.

– Не гони, – попросила я.

– И травмы. И, наверное, переохлаждение.

– Осторожно!

Дорогу перебежал куду, и Хэтти влетела в колючие кусты.

– Да что ж ты тут бегаешь!

Она вывела машину из кустов и на той же скорости помчалась дальше.

– Дорогая, так что у тебя с этим детективом?

– Пасоп![31] Ворота!

– Вижу, не слепая.

Я вышла к воротам, и она сдала назад, чтобы я могла их открыть.

Когда я села на свое место, она сказала:

– Я видела, как вы смотрите друг на друга.

– Не знаю, Хэтс.

– Он очень нежно за тобой ухаживает. Интересно… ванну тебе он набирал?

– Он очень любезен. Но он просто делает свою работу.

– Вряд ли он теперь будет ночевать у тебя, раз все…

– Нет. Не будет, конечно.

– Вообще малый симпатичный.

Может найти себе кого-то поинтереснее меня.

– Стара я для таких дел, – сказала я.

– Не выдумывай. У тебя никого не было после… Фэни?

Я покачала головой. Мы выехали на асфальтовую дорогу, и ехать стало чуть спокойнее. Мы немножко виляли, но, к счастью, ни машин, ни животных поблизости не было.

– Может, пора… – намекнула Хэтти.

– Фэни отбил у меня вкус к мужчинам.

– Фэни был мерзкий тип. Не все мужики такие.

– Знаю, знаю. Но мое сердце как бы… закрыто.

– Дай ему шанс, Мария.

– Посмотрим. Высади меня у фермы Дирка. Там мой бакки. У тебя поворотник включен.

Она его выключила, но одновременно включила аварийные огни. Я ничего не стала говорить. Может, так оно и лучше.

В доме Дирка было темно.

– Интересно, где он, – полюбопытствовала Хэтти.

– Может, еще не вернулся, мы приехали сюда быстро.

– Быстро? Интересно, они уже обучились вдвоем водить одну машину?

– Данки, скат, – сказала я и поцеловала ее в щеку.

– Я совсем выдохлась, Мария. Ты наверняка тоже. Поешь чего-нибудь и отдохни. Утром увидимся.

Она уехала, так и не выключив аварийку.

Мой голубой бакки терпеливо ждал меня под эвкалиптом. На пассажирском сиденье стояла банка с сухариками.

– Управляющий супермаркетом оказался убийцей, – доложила я сухарикам, тронувшись в путь. – Он чуть меня не угробил, но его застрелил Хенк. Наповал. И мы нашли Джесси. Она жива. Правда, ранена и без сознания. Кто знает, чем дело кончится. Короче, едем в больницу. На сей раз беру вас с собой.

Джесси находилась в отделении интенсивной терапии. В приемном покое толпились люди. Многие из них участвовали в поисках. Рехарт ходил взад-вперед и уже протоптал на линолеуме дорожку. Канемайера видно не было.

– Как она? – спросила я.

Рехарт покачал головой и прикусил губу. Его длинные ресницы были влажными.

– Сейчас выйдет доктор и все расскажет, – сказал он.

В углу стоял титан, и младшая сестра Джесси, Хуанита, заваривала чай в стаканчиках. Я помогла ей раздать его всем. Анна вытащила серебристую фляжку и подлила немного себе, а потом и Дирку. Я отдала Хуаните банку с сухариками, и она пустила ее по кругу.

Через тридцать секунд банка опустела. Понятно, почти все мы не ужинали. Голова Дирка запрокинулась, и он захрапел, как бородавочник. В коридоре раздались шаги, и Анна ткнула Дирка локтем в бок. Фыркнув, он сел. Мать Джесси вскочила. Она была не в больничной форме, а в синем платье. Свежая и чистенькая, а моя одежда здорово помялась и запачкалась. Только лицо у нее совсем сморщилось.

Пришел доктор, и все повернулись к нему, как цветы к солнцу. Очень черное солнце в белом халате.

– Могу я поговорить наедине только с родными?

Почти все встали и пошли к нему.

– Хорошо. Скажу всем, если нет возражений.

Он посмотрел на сестру Мостерт, и она кивнула.

– Состояние Джесси критическое. Травма ноги и рана в плече, куда попала стрела, не слишком серьезные. Есть небольшая инфекция, но все под контролем… пока. Проблема в потере крови. Она потеряла много крови. Сердце на время остановилось, но нам удалось его запустить. Она еще в коме. Если выживет, главное, чтобы не пострадал мозг.

Мать Джесси стиснула руку в кулак и прижала ее к сердцу. Доктор начал говорить на сложном медицинском языке об опасности ущемления и микроэлектродах, еще о чем-то, чего я не понимала и не хотела понимать.

Я закрыла глаза и послала Джесси мою любовь. Я представила, как она вливается в нее, красная, как гранатовый сок. Как кровь.

– Только один посетитель за раз, – проговорил на человеческом языке доктор. – И только самые близкие. Сестра Мостерт и прапорщик Снаймен будут за этим следить. Она в коме, но не исключено, что она вас услышит. Поэтому, пожалуйста, только слова поддержки.

Люди входили в приемный покой, выходили из него, но я продолжала сидеть. Почти все время с закрытыми глазами, но я не спала. Я была на прямой связи с Джесси.

Джесси, девочка моя, все будет хорошо. Этот ужасный человек мертв. Мы до него добрались. А ты в больнице, тебе уже лучше. Я приготовлю тебе вкусный шоколадный торт, какого ты еще не пробовала. Ты пробовала мой куриный суп? От него враз поправишься. А потом будешь есть все самое любимое: например, бубути и куксистерс.

Я открыла глаза – зал почти опустел. Анна и Дирк остались. Анна отключилась в своем инвалидном кресле, а Дирк храпел на диване. Рехарт сидел выпрямившись, глаза красные, губы сжаты в тонкую линию.

Я продолжила разговор с Джесси:

Когда поправишься, накормлю тебя от души: запеченная баранина с картофелем, феткук с мясом. И салаты: картофельный, трехбобовый и морковный с ананасом. А еще кофе, куксистерс и шоколадный торт. И, конечно, хлеб с абрикосовым джемом. О-о, ты будешь есть так леккер, что животик станет круглый, как котелок.

Я услышала шаги, к нам шла мама Джесси. В приемном покое бодрствовали только я и Рехарт. Платье сестры Мостерт теперь было все в складках, как и ее лицо. Рехарт вскочил на ноги.

– Можешь зайти, – сказала она. – Я домой, попробую уснуть.

Я снова закрыла глаза. Через некоторое время кто-то тронул меня за плечо, я проснулась и сказала:

– Хенк…

Это был Рехарт.

– Канемайер приезжал, – сказал он. – Но не стал вас беспокоить.

– Как она? – спросила я.

– Без изменений. Зайдите ненадолго, если хотите. Потом отвезу вас домой. Он велел мне вас отвезти.

– Нет, с машиной я справлюсь. Но я хочу ее увидеть, хотя бы на минутку.

– Хорошо, тогда я посижу с ней до утра. Дождусь ее сестры.

Я прошла через большие вращающиеся двери отделения интенсивной терапии, вымыла руки с жидким мылом. Медсестра подвела меня к кровати Джесси. К Джесси были прикреплены капельницы и трубки, попискивали аппараты с цифрами и бегающими зелеными линиями. Левое предплечье забинтовано, а на правом колене и голени повязки. Вылечить травмы, нанесенные машиной и стрелой. На лице пластиковая маска, подключен дыхательный аппарат.

Она лежала, не шевелясь. Медсестра вышла, и я села на стул рядом с кроватью. Джесси явно ослабела, по лицу разлилась бледность, мне захотелось вырвать все провода и трубки и прижать ее к себе, как ребенка. Я накрыла ее руку своей. Горячая и неподвижная.

Грудь ее вздымалась и опускалась, работал аппарат искусственного дыхания.

– Ну, Джесси, мы его поймали, – сказала я. – Его больше нет. А у нас получилась хорошая команда. Ты и я. И Хэтс. Полиция тоже помогла. Рехарт тебя любит по-настоящему. Мы все тебя любим. Эй, девушка с татуировкой геккона?

Я посмотрела на чернильного геккона у нее на плече, там бинтов не было. Никогда не видела его таким неподвижным. Я похлопала Джесси по руке. Она сделала вдох, потом выдох.

– Тебе просто надо поправиться. Я испеку твой любимый шоколадный торт. – Ее пальцы дрогнули. – Первым делом с утра.

Рехарт стоял в изножье кровати. Он подошел к Джесси, положил руку ей на лоб, откинул волосы назад. Я видела выражение его лица, когда он гладил ее по волосам. Мое сердце разбилось вдребезги.

В доме было очень тихо и пусто. Ни полицейской охраны. Ни Канемайера.

Я намазала кусок хлеба джемом и села на диван.

На подушках, где спал Канемайер, были вмятины. От дивана исходил его запах. Я так устала, что прилегла, думала, что на секунду. В позе, которую его тело придало подушкам. Была ли я дурой, подумав, что мы с ним?.. Это ведь я сделала в ванной шаг вперед и прижалась к нему. Но он сказал, что я очаровательна. Может, он просто пошутил, имея в виду сочетание из фельтскунов и трусиков? И ничего такого не имел в виду… Он просто выполнял свою работу. А теперь эта работа кончилась.

Как я вообще могу думать о нем, когда Джесси лежит там, полумертвая? Полумертвая, зато рядом с любимым человеком.

Я лежала на подушках, принявших форму Канемайера. Я вписывалась в эту форму просто идеально.

Так в этой форме и заснула.

Когда проснулась, солнечный свет падал в гостиную через открытое окно. Звонил телефон. Это была Хэтти.

– Она пришла в себя. Разговаривает. С ней все будет хорошо.

Я не могла ничего сказать, потому что плакала. От хороших новостей?

– Она спрашивает о тебе…

Я сглотнула.

– Еду.

Я быстро смыла с себя грязь и сон под душем. Ноги гудели от долгой ходьбы. Я причесалась, но красить губы и пить кофе не стала.

В больнице Джесси полусидела, опираясь на подушки. Увидев меня, она расплылась в широкой улыбке, но ненадолго – не хватило силенок.

– Джесси.

Я взяла ее за руку.

– Мы молодцы, танни Мария, – сказала она. – Мы уделали этого ублюдка.

Я сжала ее пальцы. Она ответила пожатием и закрыла глаза.

– Мне снился ваш шоколадный торт, – сказала она, и на секунду улыбка снова зажглась на ее щеках.

Она держала руку на груди, пальцы на татуировке с гекконом на другом плече. Она коснулась головы геккона, будто собиралась его погладить, но тут же уснула.

Я пошла в супермаркет купить все необходимое.

Толкая тележку по проходу, я раздумывала, что купить. Понятно, что для шоколадного торта нужна мука. Еще нужно приготовить куриный суп, ведь человек не может питаться одним тортом. И нужна мука для печенья. Сухариков надо напечь побольше. Я остановилась у 2,5-килограммового пакета жерновой муки. Подняла пакет. И увидела его. Хенка Канемайера. В другом конце прохода.

Кажется, он тоже меня заметил, но, видимо, нет – вместо того чтобы подойти, он исчез.

Я бы испекла торт и ему. Большой шоколадный торт для него, Пита и Рехарта. Прижимая пакет с мукой к груди, я подошла к следующему ряду. Он был там.

– Хенк, – сказала я.

И улыбнулась. Надо было накрасить губы. Но ведь в тот раз я выглядела куда хуже, но он все равно сказал, что я очаровательна.

Он отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня, будто был недоволен, что его заметили. Возможно, он тут как-то маскируется. Нет, глупости, его в Ледисмите знает каждая собака.

Я подошла к нему и сказала:

– С ней все в порядке. Все будет хорошо.

– Да, – сказал он, глядя на меня сверху вниз. – Я слышал. И очень рад.

– Я делаю покупки, хочу испечь ей торт. Шоколадный. И еще один – для вас.

– Что вы, пожалуйста, не беспокойтесь.

Он снова оглядел проход между рядами. Хотел кому-то не попасться на глаза? Я прижала пакет с мукой к груди.

– Но вы же так помогли. Заботились обо мне и все такое. Вы спасли мне жизнь, Хенк.

– Миссис ван Хартен, я просто выполнял свою работу.

Он посмотрел на меня, и в его глазах была печаль.

– Да. Вы правы. Просто делали свою работу.

Я отступила на шаг и наткнулась на банки, стоявшие позади меня. Две банки с клубничным джемом скатились с полки, и я уронила 2,5-килограммовый пакет с мукой. Он взорвался, мука рассыпалась по полу. Детектив Канемайер наклонился, чтобы поднять его.

Подбежал работник с лицом-черепом.

– Вот черт, – пробурчал он.

– Извините, – сказал детектив.

– Это я виновата, – сказала я.

Детектив и работник пытались навести порядок. Я просто стояла, не в силах шевельнуться.

– Извините, – снова повторил Канемайер.

– Бывает, – откликнулся работник.

– Это все я. Неуклюжая, – сказала я.

– Мы все уберем, – успокоил меня работник.

– Надо же, что устроила, – сокрушенно произнесла я. – Что устроила! Я заплачу.

Канемайер поднялся. Штаны, руки и даже усы были в муке.

– Извините, – сказал он и ушел.

От машины до дома пришлось сделать две ходки, чтобы выгрузить тяжелые покупки. Но я шла медленно и с этой задачей справилась.

В доме стояла тишина, в желудке было как-то пусто. Я сложила покупки на стол, вышла на веранду.

– Цып, цып, цып, – позвала я.

Курочки тут же прибежали, я высыпала им горсть кукурузы.

Они благодарно закурлыкали.

Я угостилась их яйцами. Пора как следует подкрепиться. Мне предстоит целый день готовки, надо быть в форме.

Я сделала яичницу с ветчиной, сосисками и помидорами, подогрела сырники, лежавшие в морозилке. Добавила тост и кофе, масло с джемом, поставила все это на поднос и вынесла на веранду.

После дождя мой сад и вельд выглядели великолепно, но все внимание я сосредоточила на завтраке. Ела и ела. Даже не поговорила с пищей, так ее уплетала.

Пустота в желудке – это просто от голода. Как следует позавтракав, я воспрянула духом.

Послышался звук подъезжающей машины. Но потом я поняла: это на трассе громыхает грузовик.

Кажется, я насытилась, все пустые уголки в желудке были заполнены, но на всякий случай закинула в себя еще один сырник с джемом.

Я начала с куриного супа, потому что лучше всего долго варить его на медленном огне. Я решила наварить побольше, чтобы заморозить и приносить Джесси каждый день. Резала сельдерей, а сама все время поднимала глаза и видела эти чертовы диванные подушки. На них были очертания его фигуры, а сверху еще и моей. Как-то неловко было на это смотреть.

Я отложила нож, подошла к подушкам и перевернула их.

– Так-то лучше, – сказала я сельдерею, закончив резать. – Глупой себя выставила… дурочкой. Больше такого не повторится. Честное слово, в моем возрасте…

Я добавила картофель, сельдерей, морковь, помидоры и петрушку к курице, которую заранее пожарила на оливковом масле с луком-пореем, репчатым луком, имбирем и чесноком. Добавила холодной воды. Это важно, чтобы суп получился хорошим. Вода должна быть холодной, тогда вкус перейдет в бульон, а не застрянет в овощах.

Как только суп закипел, я переложила его в термоящик. Потом достала все необходимое для шоколадного торта и сухариков. Сухарики я решила сделать из мюсли на пахте, по маминому рецепту. С добавлением масла, мюсли, семян и изюма.

Начала с торта. Пока одного.

Но, добавляя в миску все необходимое, я решила удвоить количество. Заодно испеку торт для Канемайера и его полицейских. Может, сердце мое он и не спас, но жизнь спас точно. А это уже немало.

Сухарики из мюсли еще подсыхали в духовке, а я отправилась в путь, взяв с собой два шоколадных торта и большую стеклянную банку с куриным супом.

Торт отвезла в полицейский участок. Канемайера и Рехарта не было, но Пит рассыпался в благодарностях.

Джесси стало лучше, но она спала. Доктор сказал, что, когда проснется, может полакомиться бульоном. Но никакой твердой пищи, тем более торта. И торт я оставила ее маме, та хоть и выглядела усталой, но ее улыбка озаряла всю больницу.

Я вернулась домой, села за кухонный стол. Хороший день. Джесси молодцом. Я устроила на кухне настоящую бурю. Посмотрела на подушки на своем диване. Плоские и бесформенные.

– Иногда и правда бывает так… одиноко, – сказала я.

Сама с собой разговариваю, так недолго превратиться в сумасшедшую старуху.

Тут я вспомнила о сухариках в духовке. Должно быть, уже готовы. Я вытащила противень и поставила его на стол.

– Вовсе я не одна, – сказала я. – И незачем разговаривать с самой собой. У меня есть вы.

Я улыбнулась. Вот они, сухарики, золотисто-маслянистые, с коричневыми хрустящими поджаренными семечками и темным тягучим изюмом. Не меньше пятидесяти штук. Сухарики – лучше компании не придумаешь.

Сварила себе кофе, взяла из этой компании шесть штук, стала с ними болтать, макая их в кофе и любуясь прекрасным видом с веранды.

Мне было хорошо.

Следующие пару недель я подкармливала Джесси каждый день. В редакции меня завалили письмами, но я всегда выкраивала время, чтобы накормить ее целебной едой. Едой, приготовленной с любовью.

На второй день она выпивала по чашке куриного бульона, на третий ей разрешили съесть кусочек шоколадного торта. Она угощала им своих посетителей. Скоро ее сил уже хватало на салаты. Когда она съела первый феткук с мясом, доктор разрешил ей вернуться домой, но соблюдать постельный режим. Дома мы устроили вокруг ее кровати легкую вечеринку. Рехарт приготовил для всех бубути. Это было очень вкусно. Все читалось по его глазам, но, если у кого-то оставались сомнения насчет его любви, достаточно было попробовать то бубути. Он дал мне свой рецепт. В приправленный специями фарш он добавил абрикосовый джем и кусочки миндаля, а в подливку из заварного крема добавил сметаны. Но особый аромат добавили чувства, жившие в сердце Рехарта.

Канемайер за мой торт даже не сказал спасибо. Нет, мне не требовалась благодарность, это ведь я его благодарила – не благодарить же теперь друг друга до бесконечности. Но ему предоставилась возможность мне позвонить, если было такое желание. Но он не позвонил.

Иногда он встречался мне в городе. Однажды ехал в своем фургоне и просто проехал мимо, как бы меня не заметив. А сидевший рядом Пит приветственно поднял два пальца.

Наконец, Джесси появилась в редакции на неполную нагрузку, и я сказала ей:

– Джесси, моя скат, ты еще не набрала вес. Этим твоим гекконам и зацепиться не за что. Мне надо сдержать обещание и как следует тебя откормить. Запеченная баранина и все, что ты любишь.

– Ок, леккер, танни М. Жду не дождусь. Гляньте, геккон карабкается к большой звезде. – Она повернулась и показала шрам от стрелы как раз над татуировкой. – Круто, да?

У двери появилась большая розовая коробка на длинных ногах. Сбоку торчала голова Хэтти.

– Доброе утро, дорогие мои, – сказала она. – Смотри, что тебе прислали по почте, танни Мария.

Она плюхнула коробку на мой стол вместе с тремя письмами. Я посмотрела на штамп на коробке: Нью-Йорк. Обратный адрес: бутик Кэнди. Я открыла коробку, Харриет и Джесси заглядывали мне через плечо.

– Боже мой, – выдохнула Хэтти.

– Ого, закачаешься! – воскликнула Джесси.

В тонкую упаковочную бумагу было завернуто прекрасное кремовое платье и туфли на классическом низком каблуке под пару. Размеры были точно мои. Еще там оказался жемчужный лак для ногтей и тонкое жемчужное ожерелье.

Хэтти взяла ожерелье и попробовала жемчужину на зуб.

– Боюсь, искусственный, – сказала она. – Но платье шикарное.

– Примерьте, – предложила Джесси.

– Нет, – отказалась я. – Сейчас не в настроении.

– Тогда потом, когда доберешься до дома, – сказала Хэтти.

Но я знала, что и дома настроение не появится.

Я угостила всех нас печеньем и травяным чаем ройбуш – именно его рекомендовал Джесси доктор. Потом села разбираться с тремя письмами. Первое – от нового приятеля, автослесаря. Я узнала конверт и почерк и с радостью его открыла.

Дорогая танни Мария,

огромное спасибо, вы мне очень помогли. Фокус с рецептом сработал! И я приготовил такой шоколадный торт, какого Люси в жизни не пробовала. У нас с ней вроде бы складываются хорошие отношения.

Мы еще не так долго вместе, но уже понимаем, что подходим друг другу. Мы будем очень рады видеть вас на нашей свадьбе в Риверсдейле 21 декабря. Пожалуйста, садитесь в первый ряд, рядом с моим братом из Кейптауна. Объявление вы увидите на третьей странице «Кару газетт». Можете прийти с кавалером.

Я глухой, но хорошо читаю по губам. Говорю я не очень, поэтому стараюсь общаться через эсэмэски, письма и еду. Надеюсь, вы все-таки на свадьбу придете, и мы поговорим.

Всего наилучшего,

Кобус

Я улыбнулась и доела сухарики. Кавалера у меня нет, но на свадьбу к Кобусу я пойду.

Следующее письмо пришло из Оудсхурна.

Дорогая танни Мария,

это дама со сладким картофелем. Никогда не угадаете, что случилось. Прочитав ваше письмо, в субботу утром я пошла к 10 часам в фермерский кооператив, как вы посоветовали, и там у мешков с мускатной тыквой стоял мужчина – кажется, он ждал меня. Он был очень дружелюбен и мил. Вскоре пришли еще трое мужчин и четыре дамы, и мы все говорили о фарше из страуса и сладком картофеле. Они прочитали письма в газете и захотели встретиться, чтобы этим полакомиться. Мы создали клуб «любителей страусиного ужина» и теперь каждую субботу встречаемся. Это так здорово! Если вы одинокий немолодой человек и хотите вступить в наш клуб, подходите в субботу в 10 утра в кооператив к мешкам с мускатной тыквой, и мы расскажем, какое будет меню на нашей следующей встрече и где она состоится. Может, присоединитесь и вы, танни Мария?

Я поблагодарила ее и поделилась рецептом запеканки из страусиного фарша, который недавно выпал из кулинарной книги в кабинете Мартины.

Третье письмо пришло от неизвестного адресата. Я начала читать, и у меня перехватило дыхание, сердце забилось чаще. Письмо написал человек с ягненком.

Дорогая танни Мария,

не так давно я познакомился с одной женщиной. Она приготовила для меня такое жаркое из баранины, какого я никогда не ел. И лучший шоколадный торт. Мне стыдно, что я плохо к ней относился. Когда мы начали сближаться, я вроде как сбежал.

Я был женат на женщине, которую очень любил. Она умерла от рака больше четырех лет назад. Это было очень больно.

Когда я начал проявлять интерес к другой женщине, мне показалось, что я предаю жену. Моя жена тоже была хорошим поваром.

Есть и еще одна проблема: эта особенная женщина все время попадает в опасные истории. Снова и снова. Боюсь, я не вынесу, если она тоже умрет. Не смогу еще раз пережить такую боль. Поэтому от этой особенной женщины я сбежал.

Но я по ней скучаю. Очень. Все представляю, как сижу с ней на ее веранде и ем ее жареного ягненка.

Я перестала читать. Хотелось скомкать это письмо и выбросить в мусорное ведро. За кого он себя принимает, этот тип, приходит к женщине на веранду, когда ему вздумается, а потом уходит? Я допила ройбуш, чай остыл, в нем плавали размокшие крошки. Но я заставила себя читать дальше:

Как наладить с ней отношения?

Я подумал вот о чем. Мой дядя Коос только что угостил меня свежим мясом со своей овцеводческой фермы. На самом деле, ягненок еще жив. Прямо сейчас он поедает герань у меня на заднем дворе.

Как думаете, хорошо ли будет подарить этой особенной даме ягненка?

Еще одна проблема: я не уверен, что для этой дамы я больше чем просто друг. Мы сблизились, потому что так сложились обстоятельства. Как узнать, интересен я ей или нет?

Искренне ваши,

Мужчина и ягненок

Я встала и вышла на улицу.

– Танни М.? – позвала Джесси, но я продолжала идти.

Прислонилась к джакаранде, посмотрела на небо. Оно слепило, и я перевела взгляд на землю. Я хотела написать этому человеку:

Просто оставьте эту особенную женщину в покое, пусть живет своей жизнью, не мучайте ее неопределенностью, от которой только хуже.

– Что случилось, Мария? – спросила Хэтти, выходя в сад с калькулятором в руке.

– Ничего, – ответила я.

– Не хочешь говорить, не надо, – сказала она.

Мимо проехала машина. «Комби» с надписью на боку.

– Эти адвентисты скоро поднимутся в горы, – заметила она. – Конец света наступит в эту пятницу. Двадцать первого.

– Конец света… – повторила я. – А меня в этот день пригласили на свадьбу.

– Будем надеяться, конец света наступит после этой свадьбы, – сказала она.

– Сколько раз женщина может выставлять себя дурой? – спросила я.

– Что-что? – не поняла Хэтти.

Я вернулась в редакцию, села за свой стол, взяла ручку и чистый лист бумаги. Я уже выставила себя дурой, решив, что я и есть эта особенная женщина. Мне надо выполнять свою работу – тетушки-консультанта по любовным делам. Надо ответить на письмо так, будто меня лично эта история не затрагивает. Возможно, эта особенная женщина будет очень рада получить весточку от него. И его чертовой овечки.

Я написала:

Дорогие мужчина и ягненок!

В наши дни кухарки не любят забивать своих животных. Будет лучше, если вы просто подарите ей баранью ногу. Если вы сами не бог весть какой фермер, всю работу за вас сделает мясник.

Можно не сомневаться, что наши жизни когда-нибудь закончатся смертью. С этим ничего не поделаешь. Но можно наполнить жизнь любовью и вкусной едой. Это ваш выбор.

Я понимаю, что вы имеете в виду, говоря о боли. Но любовь не должна быть взаперти в вашей груди. Боль – не повод скрывать любовь. Ей требуется выход.

Написав это предложение, я отложила ручку и тяжело вздохнула. Интересно, могу ли я воспользоваться собственным советом? Я перечитала его письмо еще раз и продолжила:

Как узнать, что вы для нее больше чем друг? Ответ должно подсказать ваше сердце. Если она немного прихорашивается перед вашей встречей, если ее лицо сияет, когда она смотрит на вас, наверное, вы ей нравитесь именно так, по-особому.

Если вы были ей небезразличны, то, сбежав, наверное, нанесли ей серьезную рану, и, скорее всего, вам придется как следует постараться, чтобы вернуть ее.

Я зачеркнула «как следует» и написала «очень».

Возможно, придется очень сильно постараться, чтобы вернуть ее.

ТМ

Я сложила руки на столе и опустила на них голову.

– Йислайк, танни Мария. Повар из вас знатный, а? – сказала Джесси, накладывая себе добавку картофельного салата.

Рехарт согласно кивнул, с полным ртом морковного салата.

– А трехбобовый салат – вообще объедение, – заключила Хэтти.

В четверг, двадцатого декабря, мы сидели у меня на веранде, солнце уползало за холмы. Я обещала накормить Джесси до отвала, и этот час пришел. Если вдруг на следующий день наступит конец света, мне хотелось выполнить обещанное. К тому же, если это последний вечер, я занимаюсь тем, что люблю больше всего. Сижу на своей веранде, любуюсь прекрасным видом, вкусно ем и общаюсь с самыми близкими людьми.

– Платье – просто закачаешься, – сказала Джесси. – Это его прислала Кэнди?

– И туфли тоже? – спросила Хэтти. – Мария, это что – перламутровый педикюр?

– Как насчет феткука?

Я пустила миску по кругу.

Рехарт взял кусок.

– Как вы запихали рубленое мясо в феткук? – спросил он. – Никогда такого не ел.

– Еще баранины? – спросила я Джесси, отрезая аппетитную корочку.

– Асеблиф[32], – сказала Джесси, выставляя тарелку. – А подливка из чего?

– Гранатовый сок и красное вино, – сказала я, кладя ей отрезанный кусок.

– Шикарно, – восхитилась она, обильно заливая мясо подливкой.

– Пальчики оближешь, – похвалила Хэтти. – Рада, Джесси, что ты опять в форме.

Джесси погладила геккона на предплечье и снова принялась за еду. Здорово было видеть ее крепкой и счастливой.

Я подложила Питу еще баранины. Он хоть и невысок ростом, но с мясом дружен.

– Добавить? – спросила я Канемайера.

– Да, пожалуйста. – И он улыбнулся своей белозубой улыбкой.

Я велела моим коленям не дрожать – нельзя терять равновесие, когда в руке у тебя нож. И вообще, улыбка и баранья ножка еще не значат, что он снова не убежит.

– Не надо, Коси, – сказал Канемайер. – Я ем.

В бедро ему мягким носом тыкался ягненок.

Канемайер вытащил из кармана бутылочку, и ягненок присосался к ней, как младенец.

Хенк почесал Коси между рожек, и ягненок удалился к куче компоста. Мои курочки отскочили в стороны, давая Коси возможность угоститься.

Когда уже стемнело, я подала черный кофе, куксистерс и шоколадный торт.

Я выключила свет на веранде, и мы все подняли головы к звездам в необъятном небе Кару. Нигде в мире нет столько звезд. Смотришь, смотришь, и везде звезды, их больше, чем темноты.

При таком небе никакая темнота не страшна.

Так мы сидели, и Канемайер потянулся к моей руке. Я позволила ему взять руку, хотя в груди у меня все напряглось. Вспыхнула боль – наверное, больше не хотела оказываться дурочкой.

Он чуть сжал мне руку, но я не ответила. Он просто держал ее, мягко, будто птичку в гнезде.

Все помогли убрать со стола, потом разъехались, но Канемайер остался и взялся мыть посуду.

– Не беспокойтесь, – сказала я. – Управлюсь сама. Езжайте домой.

– Я уже почти домыл, – сказал он.

Я убрала в холодильник последние куксистерс, предлагать ему еще кофе не стала.

– Ну что ж, я поеду, – сказал он, вымыв, высушив и поставив на место всю посуду.

Он посмотрел на меня, будто в этом платье я походила на аппетитную куксистерс, и шагнул вперед, но я отступила.

– Мы еще увидимся? – спросил он.

Я опустила взгляд. Педикюр в этих туфлях смотрелся отменно.

– Завтра днем я еду на свадьбу в Риверсдейл, – сказала я. – Если хотите составить компанию, я выезжаю в два часа.

– Буду как штык, – сказал он.

На следующий день он был на месте без четверти два. Конец света еще не наступил, возможно, был на подходе. Я надела нарядное платье с голубыми цветами и туфли, подаренные Кэнди. Мы поехали в его машине, на коленях у меня лежала коробка с традиционными сладкими сухариками.

– От вас приятно пахнет, – сказал он.

– Это суткукис[33], – объяснила я. – Но не для нас. Это для Кобуса и Стеллы.

Я услышала блеянье и подскочила. На заднем сиденье устроился ягненок.

– Вы взяли с собой ягненка?

– Коси нужно кормить каждые четыре часа, – объяснил он. – Оставить его не могу.

Я сложила руки на груди, выразив свое неудовольствие, но отвернулась к окну, чтобы скрыть улыбку.

Зря я ничего не взяла в дорогу – ехать предстояло долго. Мы проехали через прекрасный перевал между высокими зелеными горами, поросшими кустами файнбос. В основном мы наслаждались природой и почти не разговаривали.

На крутом спуске он сказал:

– Я скучал по вам, Мария.

– Смотрите, сахарный медосос на кусте протеи.

– Очаровательно, – сказал он.

Он был очень мил, и на сердце у меня потеплело. Но было в этом тепле что-то болезненное, какой-то перебор.

Хенк сел в заднем ряду с ягненком, потому что оставить его в машине не мог – слишком жарко. Я села в первый ряд, рядом с братом Кобуса. Церемония была прекрасной. Невеста хорошенькая, жених просто красавец. Особый чудесный колорит возник благодаря языку жестов Кобуса. Казалось, его подвижные руки говорили больше, чем произнесенные вслух слова.

После церемонии был милый прием – чай и угощение под навесом.

Хенк привязал ягненка к дереву, и мы вместе подошли поздравить счастливую пару. Хенк, когда мы шли, коснулся моей руки, но брать его за руку мне не хотелось.

Стеллу окружили люди, но нам удалось пробиться к Кобусу.

– Здравствуйте, Кобус. Я танни Мария. Поздравляю вас.

Он расплылся в улыбке, будто я была новым велосипедом в подарок на день рождения.

Он прижал руки к груди и пошевелил пальцами, будто в небо взлетели птицы.

– Спасибо, – прошептал он.

Я вспомнила строчку из его первого письма: «Когда она мне улыбается, мне кажется, что из моей груди вылетает стайка птиц». Кажется, сейчас эти птицы выпорхнули на свободу.

Я понимала, что этот жест означает «спасибо», но он словно говорил мне: «Раскройте свое сердце и выпустите любовь на свободу».

Я взяла Хенка Канемайера за руку.

А почему, собственно говоря, нет? Почему нет?

Ну вот, истории об убийстве и любви заняли столько места, что для рецептов страниц осталось не так много. Поэтому я выбрала лишь несколько моих любимых блюд, известных в Кару. Некоторые рецепты, не имеющие отношения к Кару, попали сюда просто потому, что они очень леккер.

Мне жаль веганов-адвентистов седьмого дня, потому что в большинстве рецептов есть баранина из Кару, масло или яйца, хотя несколько блюд могут подойти даже им.

Важно, чтобы мясо и молочные продукты для готовки были от надежного фермера, который выращивает дичь на свободном выгуле. Животные должны жить на солнце и питаться в поле.

Использование термоящика

Термоящик – это большая подушка, наполненная шариками из полистирола, с отверстием посередине для кастрюли и мягкой крышкой. Он позволяет заметно сэкономить электроэнергию, хорош для приготовления блюд на медленном огне. Готовить в нем можно всю ночь или когда вы на работе.

В наши дни термоящики есть в продаже. Когда-то давно я купила такой на церковном празднике, он накрыт красивой оранжевой тканью швешве. Моя мама обычно ставила кастрюлю на деревянную доску, заворачивала в пуховое одеяло и клала сверху подушку, и результат был не хуже.

Важно, чтобы еда была покрыта жидкостью, а кастрюля полна почти доверху. (Наполовину наполненная кастрюля сохранит тепло, но еда не приготовится.) Термоящик идеально подходит для готовки супов, рагу, карри, риса или других крупяных блюд. Просто доведите продукты до кипения и суньте их в термоящик. Кастрюля останется очень горячей минимум на 2 часа. При готовке крупы не добавляйте слишком много воды, иначе крупа переварится.

В термоящике не теряется влага, поэтому, если потребуется удалить лишнюю жидкость, возможно, перед подачей блюда вам придется разогреть его в духовке или на плите.

Дозировка

Столовая ложка (15 мл)

Чайная ложка (5 мл)

Чашка (250 мл)

Все яйца категории С0

Мясные блюда

Эти мясные блюда рассчитаны на 4–6 персон, в зависимости от того, насколько те голодны.

НЕЖНОЕ КАРРИ ИЗ БАРАНИНЫ (С САМБАЛОМ) ОТ МАРТИНЫ

• Одна столовая ложка молотой куркумы

• Полторы столовых ложки паприки

• Две столовых ложки молотого кориандра

• Одна чайная ложка молотого черного перца

• Одна чайная ложка соли

• Четверть стакана мелко нарезанного свежего чеснока (около шести зубчиков, или 30 г)

• Три столовых ложки мелко нарезанного свежего имбиря (15 г)

• Два – четыре мелко нарезанных перца чили

• Один килограмм баранины, шейки или голяшки (т. е. нарезанной бараньей ноги)

• Два средних баклажана (500 г), нарезанных ломтиками толщиной 2 см

• Пять столовых ложек подсолнечного масла

• Полторы столовых ложки семян тмина

• Две чайных ложки семян пажитника

• Одна столовая ложка семян горчицы

• Шесть раскрытых стручков кардамона

• Половина палочки корицы

• Две крупные луковицы, очищенные и тонко нарезанные

• 800 г крупных спелых помидоров (около 8 штук), очищенных и мелко нарезанных

• Четыре средние картофелины, очищенные и нарезанные кусочками толщиной 2 см

• Одна столовая ложка индийских пряностей масала

• Одна чашка измельченного свежего кориандра

Готовьте блюдо 24 часа, это очень важно. Мясо нужно долго готовить на медленном огне, чтобы оно стало нежным, а специям нужно время, чтобы как следует мясо пропитать.

Для начала смешайте все молотые специи (кроме масалы), соль с чесноком, имбирь и перец чили.

Как следует вотрите полученную смесь специй в мясо и отставьте в сторону.

Посолите баклажаны (примерно одной чайной ложкой соли) и отложите в сторону. Разогрейте масло в большой толстостенной жаровне до очень высокой температуры. Добавьте семена и все специи и перемешивайте, пока их аромат не наполнит кухню, а зерна горчицы не начнут лопаться. Добавьте лук и немного снизьте температуру.

Когда лук размягчится, промойте баклажаны, добавьте в жаровню и готовьте, пока они слегка не подрумянятся.

Теперь добавьте баранину со всеми специями и помешивайте, чтобы специи не осели на дно кастрюли. Когда баранина приобретет коричневый оттенок, добавьте 1 стакан воды и положите поверх мяса нарезанные помидоры. Доведите до кипения и готовьте на плите около 15 минут.

Подготовьте духовку или термоящик. (Инструкцию по применению термоящика см. выше.)

В духовке: готовьте, накрыв крышкой, при температуре 150°C в течение 2 часов. Потом выключите духовку и оставьте блюдо остывать. Поставьте на ночь в холодильник.

В термоящике: карри должен быть горячим и покрытым жидкостью, кастрюля должна быть почти полной. (Если в ней будет много свободного места, пища не будет готовиться как надо.) Лучше всего подойдет чугунная жаровня диаметром 24–26 см. Оставьте кастрюлю в термоящике примерно на 4 часа или на ночь, затем разогрейте и поставьте обратно в термоящик. Повторяйте это каждые 4 часа, если есть время.

На следующий день, примерно за час до еды, отварите нарезанный картофель в очень соленой воде до готовности (15–20 минут). Слейте воду и добавьте картофель в карри вместе с масалой. Поставьте кастрюлю, не закрывая крышкой, в духовку и готовьте при температуре 190°C около 50 минут или пока жидкость не загустеет.

При приготовлении в термоящике жидкости может быть больше, и на готовку уйдет больше времени. Блюдо будет готово быстрее, если перед отправкой в духовку вы переложите его в более широкую кастрюлю или блюдо.

Попробуйте, при надобности добавьте щепотку соли или перца. Украсьте свежим кориандром и подавайте с рисом басмати, самбалами (см. ниже) и хрустящими индийскими лепешками.

Самбалы

Огуречный самбал

• Половина стакана йогурта без добавок

• Пол чайной ложки соли

• Одна столовая ложка мелко нарезанной свежей мяты

• 10-сантиметровый кусок огурца, нарезанный кубиками

• Один небольшой красный или желтый сладкий перец, очищенный от семян и нарезанный кубиками

• Половина красной луковицы, очищенной и мелко нарезанной

• Три столовых ложки мелко нарезанного свежего кориандра

• Одна столовая ложка уксуса

Все перемешайте.

Томатный самбал

• 2–3 помидора, мелко нарезанных

• Две столовых ложки лимонного или лаймового сока

• Пол чайной ложки мелко нарезанного перца или порошка чили

• Пол чайной ложки соли

• Одна чайная ложка сахара

• Одна чайная ложка поджаренных семян тмина

• Одна мелко нарезанная зеленая луковица

Все перемешайте.

БУБУТИ ОТ РЕХАРТА

• Треть чашки изюма или кишмиша

• Одна столовая ложка молотого кориандра

• Четыре чайных ложки молотой куркумы

• Одна чайная ложка молотого черного перца

• Полторы чайных ложки молотого тмина

• Пол чайной ложки молотой корицы

• Четверть чайной ложки молотого имбиря

• Четверть чайной ложки молотых семян фенхеля

• Четверть чайной ложки молотых семян пажитника

• Четверть чайной ложки молотых семян черной горчицы

• Четверть чайной ложки кайенского перца

• Полторы чайных ложки соли

• Щепотка мускатного ореха

• Щепотка молотой гвоздики

• Четверть чашки сливочного масла (60 г)

• Две луковицы, очищенные и мелко нарезанные

• Один раздавленный зубчик чеснока

• Одна чайная ложка измельченного свежего имбиря

• 500 г мясного фарша (из баранины, страуса или дичи)

• Одна чашка тертой моркови

• Один ломтик хлеба, замоченный в трех столовых ложках молока, слегка отжатый, потом размятый вилкой

• Четверть чашки миндальных хлопьев (15 г)

• Четверть чашки абрикосового джема (лучше всего домашнего – смотрите рецепт ниже)

• Три столовых ложки лимонного сока или две – винного уксуса

• Одно яйцо

• Топпинг из заварного крема

• Три яйца

• Одна чашка молока

• Одна чашка сливок или сметаны

• Пол чайной ложки соли

• Пол чайной ложки уксуса

• Тертая цедра половины лимона

• Шесть листочков лимонного дерева

Замочите изюм или кишмиш в горячей воде и отставьте в сторону.

Положите все молотые специи в небольшую миску и перемешайте.

Разогрейте сливочное масло в большой сковороде и жарьте лук на малом огне, пока он не начнет менять цвет. Добавьте чеснок, свежий имбирь и смесь специй, готовьте еще минуту или две.

Добавьте мясной фарш и слегка обжарьте, помешивая, чтобы не осталось комков. Добавьте тертую морковь и снимите с огня.

Перемешайте со всем остальным, включая слитый изюм или кишмиш, яйцо добавляйте в последнюю очередь, чтобы оно не сварилось. Попробуйте на вкус, потом выложите смесь в прямоугольную жаропрочную форму (примерно 15×25 см и не менее 4 см глубиной).

Чтобы приготовить топпинг, взбейте яйца, добавьте молоко, сливки, соль, уксус и лимонную цедру и хорошо перемешайте. Залейте мясо сверху.

Воткните в бубути листья лимона, чтобы были видны только кончики.

Запекайте при температуре 200°C 20–25 минут, до появления золотистой корочки.

Бубути можно подавать с чем угодно, но традиционно его подают с желтым рисом (рис, приготовленный с куркумой, изюмом и корицей; потом добавляют мед и сливочное масло и размешивают вилкой), фруктовым чатни, нарезанными ломтиками бананами и салатом из помидоров и лука.

Полезные советы

Если нет возможности использовать домашний джем (с косточками), добавьте два измельченных ядра абрикосовых косточек – это придаст бубути вкус миндаля. Косточки можно расколоть молотком или половинкой кирпича. Чищенные абрикосовые косточки продаются также в магазинах здорового питания.

Если вы готовите это блюдо заранее, храните топпинг отдельно до запекания.

Если вы любите острое, добавьте немного кайенского перца, но потом предложите йогурт с бананами, чтобы притушить огонь в груди.

ТОМАТНОЕ РАГУ

• 1 кг помидоров, очищенных и нарезанных кубиками

• Пять столовых ложек подсолнечного масла

• 1 кг шейки или рульки (если нет баранины, возьмите ягнятину)

• Примерно полчашки обычной муки для посыпки мяса

• Две средних луковицы, очищенных и мелко нарезанных

• Две столовых ложки сливочного масла

• Пять зубчиков гвоздики

• Шесть горошин душистого перца

• Десять горошин черного перца

• Одна палочка корицы

• Одна чайная ложка цельного кориандра

• Четыре чайных ложки молотого кориандра

• Одна чайная ложка молотого тмина

• Пол чайной ложки молотого черного перца

• Щепотка молотого мускатного ореха

• Щепотка молотого мускатного цвета

• Два-три измельченных зубчика чеснока

• Две чайных ложки измельченного свежего имбиря

• 100 г томатного пюре

• Две чайных ложки соли

• Две чайных ложки сахара

• Четыре средних картофелины, очищенных и нарезанных кубиками толщиной 1–2 см

• Одна-две столовых ложки уксуса

Надрежьте помидоры с обеих сторон крест-накрест. Отварите в кипящей воде в течение двух минут и опустите в холодную воду, тогда кожица легко снимется. Очистите и нарежьте помидоры.

Разогрейте масло в толстостенной жаровне. Обваляйте мясо в муке, потом обжарьте в разогретом масле, по нескольку кусочков за раз, стараясь не сжечь муку. Когда мясо подрумянится со всех сторон, достаньте его из жаровни.

Пожарьте лук на сливочном масле в той же жаровне в течение нескольких минут. Добавьте все специи и готовьте, пока лук не размягчится. Добавьте молотые специи, чеснок и имбирь и обжаривайте еще минуту. Верните мясо в кастрюлю, добавьте нарезанные помидоры, томатное пюре, соль и сахар и варите на медленном огне.

Подготовьте термоящик или духовку. (Смотрите приведенные выше инструкции для термоящика.)

Кастрюлю поставьте в термоящик на сутки, по возможности каждые 4 часа разогревая заново и возвращая в термоящик, или готовьте в предварительно разогретой до 120°C духовке в течение 4 часов. Достаньте блюдо из духовки и дайте отстояться.

Отварите нарезанный картофель в очень соленой воде до готовности (15–20 минут).

Примерно за час до еды добавьте вареный картофель, снимите крышку с жаровни и поставьте в духовку при температуре 180°C, либо тушите на плите, пока соус не загустеет. Если вы готовите на плите, следите за тем, чтобы рагу не прилипало ко дну кастрюли. Мясо должно стать очень мягким (отделяться от костей). Непосредственно перед едой добавьте уксус по вкусу. Попробуйте еще раз и прикиньте, чего не хватает. Возможно, понадобится щепотка соли и свежемолотого черного перца.

Подавайте с рисом и зеленой фасолью.

Полезный совет

Обычно для жарки и запекания я пользуюсь подсолнечным маслом, но можно использовать любое масло без сильного аромата, которое хорошо разогревается.

Рубленое мясо для феткука

Это рубленое карри, которое идет вместе с феткуком. Рецепт феткука найдете ниже.

• Три столовых ложки сливочного масла

• 500 г говяжьего фарша из стейка

• Одна средняя луковица, очищенная и мелко нарезанная

• Пол чайной ложки молотой куркумы

• Одна чайная ложка молотого кориандра

• Одна чайная ложка молотого белого перца

• Четыре целых дольки чеснока

• Один лавровый лист

• Два больших помидора, очищенных и нарезанных

• Полторы чайных ложки соли

• Два стакана воды

• Четверть чашки чатни из зеленых помидоров или любого другого фруктового чатни с терпким вкусом

Растопите сливочное масло в тяжелой сковороде на среднем огне. Добавьте фарш и перемешайте, чтобы не было комков. Приготовьте фарш, постоянно помешивая, чтобы он не прилипал.

Когда фарш приобретет приятный темно-коричневый оттенок, добавьте лук и готовьте, пока он не станет мягким.

Чуть убавьте огонь и добавьте специи. Готовьте в течение нескольких минут, потом добавьте все остальное.

Тушите около получаса, пока не загустеет и не станет вкусным.

Попробуйте, возможно, стоит добавить немного соли или выжать сок из лимона.

Полезные советы

Чтобы как следует подрумянить фарш, вначале требуется некоторое время, но оно того стоит. Блюдо становится ароматным и насыщенным.

Надрежьте феткук наполовину, потом кончиком ножа разрежьте до конца, чтобы не повредить корочку. Так будет удобнее есть, когда вы наполните феткук вкусным мясом. В феткук с начинкой можно добавить немного чатни.

СЛАДКОЕ

АБРИКОСОВЫЙ ДЖЕМ

• 1 кг твердых незрелых абрикосов

• 1 кг белого сахара

• Сок одного лимона (по желанию, если фрукт спелый)

• Десять абрикосовых косточек (ядра)

Разрежьте абрикосы пополам, выньте из них косточки, потом взвесьте. Отмерьте столько же сахара и смешайте все вместе. Оставьте на ночь.

Положите абрикосы в большую кастрюлю с толстым дном. Добавьте лимонный сок (если ваши абрикосы немного спелые) и ядра. Поставьте кастрюлю на плиту на слабый огонь и помешивайте, до полного растворения сахара. Затем доведите до кипения.

Накройте кастрюлю крышкой на 3 минуты, чтобы кристаллы на стенках кастрюли растворились, потом снимите крышку и варите на среднем огне, пока джем не станет прозрачным и не достигнет точки загустения (20–25 минут). Время от времени помешивайте джем, чтобы он не прилипал ко дну, но не слишком часто, иначе засахарится.

Чтобы проверить, загустело ли варенье, выложите каплю на холодную тарелку. Убедитесь, что капля густая и липкая, а не жидкая. Поверните тарелку под углом – важно, чтобы капля была как шарик и не стекала. Когда сварите джем несколько раз, научитесь определять готовность по тому, как он отделяется от ложки.

Разлейте джем по стерилизованным банкам, следя, чтобы в каждой банке было несколько ядрышек. Как только немного остынет, залейте крышку горячим растопленным свечным воском и плотно ее закрутите. Можно обойтись без воска, но он поможет джему сохранить свежесть на долгие годы.

Полезные советы

Ядра абрикосовых косточек придают варенью приятный миндальный привкус. Разбейте косточки молотком или половинкой кирпича и извлеките ядра. Можно купить чищеные косточки в магазинах здорового питания. Аромат миндаля появляется через месяц или два, и джем становится чем дальше, тем вкуснее.

Джем будет лучше, если использовать недозрелые фрукты. В них больше пектина, и аромат сохраняется дольше. Если ваши плоды уже созрели, добавьте лимонный сок (он содержит пектин).

Чтобы стерилизовать банки, вымойте их в горячей мыльной воде, потом поставьте в духовку при температуре 100°C на 20 минут для просушки. Разложите джем по банкам, пока он горячий, как и банки.

МЕЛЬКТЕРТ ОТ ТАННИ КУРУМАН

Корка

• Чашка с четвертью муки для торта

• Треть чашки сахарной пудры

• Четверть чайной ложки соли

• Половина чашки размягченного сливочного масла (125 г), нарезанного кубиками

• Два яичных желтка

Просейте вместе муку, сахарную пудру и соль.

Добавьте сливочное масло и яичные желтки, смешайте их ножом с мукой. Очень осторожно размесите руками, пока масло не смешается с мукой. Заверните тесто в пищевую пленку и поставьте на 30 минут в холодильник.

Раскатайте тесто на посыпанной мукой поверхности и выложите в хорошо смазанную маслом форму для пирогов диаметром 24 см.

Проткните основание вилкой.

Выпекайте в течение 15–20 минут при 200°C.

Начинка

Ингредиенты А:

• 2 чашки молока

• Одна столовая ложка сливочного масла

• Щепотка соли

• Две трети чашки сахара

Ингредиенты Б:

• Одна чашка молока

• Две столовых ложки муки

• Четверть чашки кукурузного крахмала

Ингредиенты В:

• Два яйца

• Одна чайная ложка ванильного экстракта

Топпинг

Коричный сахар

Разогрейте ингредиенты А (молоко, сливочное масло, соль и сахар) в кастрюле, помешивайте, пока сахар не растворится.

Смешайте ингредиенты Б (молоко, муку и кукурузный крахмал) в миске и вылейте смесь А на смесь Б. Хорошо перемешайте и все отправьте назад в кастрюлю.

Варите смесь, постоянно помешивая, около 5 минут, пока она не загустеет и не исчезнет мучной привкус.

Взбейте ингредиенты В (яйца и ванильный экстракт) в миске. Медленно влейте туда горячую смесь, перемешивая венчиком. Верните все в кастрюлю и варите на медленном огне до загустения (2–3 минуты).

Вылейте заварной крем на корж, дайте ему остыть и застыть. Перед подачей обильно посыпьте коричным сахаром.

Полезные советы

Чтобы приготовить коричный сахар, смешайте равные части молотой корицы и коричневого сахара.

Верх молочного пирога можно посыпать не сахаром с корицей, а просто корицей.

СОРБЕТ ИЗ МАНГО

• Два сладких спелых манго, очищенных и нарезанных

• Йогурт или сок лайма (по желанию)

Заморозьте мякоть манго на 3 часа или до затвердения, но так, чтобы она не превратилась в камень.

Тщательно измельчите в блендере и уберите обратно в морозилку.

Перед подачей на стол можно добавить ложку йогурта или выжать сок лайма.

Полезные советы

Манго для этого рецепта должны быть очень вкусные. Если они так себе, можно перед замораживанием добавить в смесь сливки или йогурт или брызнуть сверху немного меда.

Если манго замерзло до состояния камня, подождите несколько минут и дайте смеси отойти, только потом помещайте в блендер.

ИДЕАЛЬНЫЙ ШОКОЛАДНЫЙ ТОРТ НА ПАХТЕ

Бисквит

• Четверть чашки воды

• 220 г сливочного масла

• Половина чашки какао-порошка (60 г)

• Чашка с четвертью коричневого сахара

• Два яйца

• Чашка с четвертью пахты

• Одна чайная ложка ванильного экстракта

• Две чашки муки для выпечки (240 г)

• Одна чайная ложка соды

• Одна чайная ложка разрыхлителя

• Пол чайной ложки соли

Разогрейте духовку до 180°C. Выстелите дно формы размером 28 см бумагой для выпечки и смажьте бумагу и стенки формы сливочным маслом.

Налейте воду в кастрюлю, потом добавьте сливочное масло и какао-порошок. Разогрейте до высокой температуры, но не до кипения.

Взбейте яйца с сахаром и смешайте с пахтой и ванильным экстрактом. Добавьте горячую какао-смесь и хорошо перемешайте.

Просейте вместе муку, соду, разрыхлитель и соль и добавьте в какао-смесь. Еще раз хорошо перемешайте.

Вылейте смесь в форму для выпечки и выпекайте 50–55 минут. Дайте остыть в форме.

Глазурь

• Полторы чашки просеянной сахарной пудры (200 г)

• Полчашки сливочного масла (125 г)

• Четверть чашки просеянного какао-порошка (40 г)

• Четверть чашки пахты

• Четверть чайной ложки соли

• Пол чайной ложки ванильного экстракта

• Одна столовая ложка рома

Разогрейте все ингредиенты для глазури, кроме рома, в кастрюле на среднем огне, постоянно помешивая и разбивая комочки. Доведите до кипения и снимите с огня. Добавьте ром.

Дайте торту и глазури полностью остыть и только потом намазывайте или поливайте поверхность глазурью.

Полезные советы

Готовьте глазурь, когда торт еще в духовке, чтобы у нее было время полностью остыть.

Из теплой глазури тоже получится вкусный шоколадный соус, которым можно полить мороженое.

Если нет рома, подойдет и бренди, но ром с шоколадом создают особую магию.

ШОКОЛАДНЫЙ МУССОВЫЙ ТОРТ ОТ АВТОСЛЕСАРЯ

• 240 г темного шоколада

• Полчашки сливочного масла (125 г)

• Одна чайная ложка ванильного экстракта

• Четыре яйца

• Четверть чашки мелкого сахара

• Щепотка соли

• Тертая цедра одного апельсина

Растопите шоколад, сливочное масло и ванильный экстракт на водяной бане. (Я кладу ингредиенты в небольшую жаропрочную миску и помещаю ее над кастрюлей с кипящей водой, предварительно сняв кастрюлю с огня.)

Взбейте яйца, сахар и соль до получения густой шелковистой массы. Взбивайте миксером на высокой скорости не менее 5 минут. Это очень важно, и торопиться не следует. Масса получится густой и пенистой, ее объем по сравнению с первоначальным увеличится примерно в пять раз.

Добавьте апельсиновую цедру, потом растопленное шоколадное масло.

Вылейте жидкое тесто в смазанную маслом форму для выпечки диаметром 23 см и выпекайте при температуре 160°C 35–45 минут или пока верхушка торта не начнет трескаться.

Оставьте в форме остывать, затем выньте и заполните углубление сверху взбитыми сливками и ягодами или орехами.

Полезные советы

Возьмите темный шоколад, содержащий около 35–40 % сухого какао. Если он будет очень темным или с содержанием какао более 45 %, ваш торт получится сухим, горьковатым и тяжелым.

Торт может показаться немного плоским, но это для того, чтобы положить в середину вкусные взбитые сливки с ягодами и орехами или даже нектаринами в сиропе.

ЗМЕИНЫЙ ПИРОГ СО СЛИВОЧНО-МЕДОВОЙ ГЛАЗУРЬЮ

Тесто

• Полчашки молока

• Две столовых ложки сахара (30 г)

• Одна столовая ложка меда (20 г)

• Одна чайная ложка сухих дрожжей быстрого приготовления

• Два стручка кардамона

• Две чашки муки для выпечки (240 г)

• Три четверти чайной ложки соли

• Щепотка молотого мускатного ореха

• Одно взбитое яйцо

• 100 г размягченного сливочного масла

Сливочно-медовая глазурь

• Три столовых ложки размягченного сливочного масла (45 г)

• 75 г сахарной пудры

• Один яичный белок

• Две столовых ложки меда (40 г)

• 30 г измельченного миндаля

Смешайте молоко, сахар и мед в кастрюле и слегка подогрейте. Молоко должно быть чуть теплым, но не горячим, иначе дрожжи погибнут. Добавьте дрожжи и отставьте кастрюлю в сторону.

Разбейте стручки кардамона пестиком в ступке. Стручки удалите, а семена, добавив немного сахара, разотрите в порошок.

Просейте вместе муку и соль, добавьте мускатный орех и растертый кардамон.

Добавьте к муке дрожжевое молоко и взбитое яйцо и перемешивайте несколько минут. Добавьте мягкое сливочное масло и месите тесто около 10 минут, пока оно не станет однородным.

Выложите тесто в чистую миску, смазанную маслом, накройте салфеткой и поставьте в теплое место подниматься на полтора часа или пока объем не вырастет вдвое.

Тем временем приготовьте глазурь: выложите все в миску и хорошо перемешайте.

Застелите противень для запекания или широкую неглубокую форму для выпечки бумагой для выпечки. Выложите тесто на слегка посыпанную мукой поверхность и выдавите из него воздух. Аккуратно раскатайте тесто и растяните его в длинную колбаску. Если тесто сопротивляется, дайте ему постоять несколько минут. Когда колбаска из теста станет примерно 70 см в длину или 2–3 см в толщину, сверните ее на противне или формочке в свободную спираль. Витки спирали не должны касаться друг друга – оставьте расстояние между витками змейки около 2 см, за исключением хвостика, его можно подвернуть под нее.

Равномерно распределите топпинг по коржу и оставьте подниматься еще на 20–25 минут.

Выпекайте торт 30–35 минут при температуре 190°C или до появления золотистой корочки.

Полезный совет

Торт будет самым вкусным в день выпечки, но его можно разогреть в духовке или тостере, и к нему вернется прежний вкус.

КУКСИСТЕРС-КОСИЧКИ

Сироп

• 1 кг сахара

• Две с половиной чашки воды

• Пол чайной ложки молотого имбиря

• Две палочки корицы

• Три столовых ложки лимонного сока

• Пол чайной ложки винного камня

Тесто

• Четыре с половиной чашки кондитерской муки (560 г)

• Одна чайная ложка соли

• Четыре чайных ложки разрыхлителя

• Полчашки сливочного масла (125 г)

• Два взбитых яйца

• Около одной чашки молока

• 2 л подсолнечного масла для фритюра

Сначала приготовьте сироп, смешав сахар, воду, имбирь и корицу в большой кастрюле. Поставьте на средний огонь и помешивайте, пока сахар не растворится. Доведите до кипения и варите около 5 минут, чтобы получился сироп. Снимите с огня и добавьте лимонный сок и винный камень.

Когда сироп немного остынет, поставьте его в холодильник или морозильную камеру.

Чтобы приготовить тесто, просейте вместе муку, соль и разрыхлитель. Руками вмешайте сливочное масло в муку. Добавьте яйца и молоко, чтобы получилось эластичное тесто, с которым легко работать. Очень хорошо вымешивайте – не менее 10 минут – до получения гладкой и эластичной массы.

Выложите тесто в смазанную маслом миску, накройте салфеткой и оставьте на 3 часа.

Выложите тесто на смазанную маслом рабочую поверхность. Разделите на 6 равных частей (примерно по 180 г каждая) и скатайте каждую в колбаску. Аккуратно, но плотно раскатайте колбаски, чтобы тесто не порвалось. Отложите колбаски и приступайте к следующей порции. Когда раскатаете все колбаски, повторите процедуру снова, чтобы каждая из 6 колбасок стала длиной около метра или толщиной не более 1 см. Оставьте колбаски постоять 10 минут.

Теперь заплетите две косички по 3 пряди в каждой. Проще всего начать с середины и заплетать в одну сторону, потом в другую. Сделайте жгут красивым и тугим и оставьте его еще на 10–15 минут.

Разрежьте жгуты на куски длиной 7 см. Из каждого жгута должно получиться как минимум 12 косичек.

Обжаривайте по четыре штуки за раз в разогретом масле, переверните, когда станут золотисто-коричневыми (по 2–3 минуты на каждую сторону). Когда появится ровный золотисто-коричневый цвет, дайте им немного обсохнуть (выложите на старые коробки из-под яиц или бумажное полотенце), потом опустите в холодный сироп. Переверните их и оставьте в сиропе, пока готовится следующая партия. Продолжайте, пока не будут готовы все.

Полезный совет

Получается очень вкусно и точно стоит затраченных усилий. Подавать лучше охлажденными, они сохранят свежесть в холодильнике на несколько дней (хотя вы съедите их раньше). Можно заморозить.

СУХАРИКИ С МЮСЛИ НА ПАХТЕ

• 1 кг кондитерской муки

• Четверть чашки разрыхлителя (40 г)

• Четыре чайных ложки соли

• Полторы чашки поджаренных мюсли (200 г)

• Одна неполная чашка кишмиша или изюма (100 г)

• Одна чашка нарезанных сушеных яблок (75 г)

• Чашка с четвертью семян подсолнечника (170 г)

• Полчашки сушеного кокоса (40 г)

• Четверть чашки льняных семян (35 г)

• Четверть чашки семян кунжута (35 г)

• Четверть чашки тыквенных семечек (30 г)

• Две чашки коричневого сахара (400 г)

• Три крупных яйца

• Две чашки пахты

• 500 г растопленного сливочного масла

Разогрейте духовку до 180°C и смажьте маслом четыре обычные формы для хлеба или одну форму размером 30×40 см.

Смешайте все сухие ингредиенты.

Взбейте яйца и смешайте с пахтой и растопленным сливочным маслом. Добавьте к сухим ингредиентам и хорошо перемешайте.

Выложите ложкой смесь (толщиной около 3 см) в форму (формочки) и выпекайте около 45 минут.

Дайте немного остыть, потом выложите на решетку и дайте полностью остыть.

Нарежьте сухарики толщиной около 2 см, если они в формочках для хлеба, или 3×4 см, если в формах большего размера, все зависит от того, какой размер вас больше устраивает.

Подсушите сухарики за ночь в духовом шкафу или 4–6 часов в духовке при температуре 80–100°C, пока они не станут твердыми и сухими. Положите в герметичный контейнер.

Обмакивайте сухарики в кофе, как печенье, и они станут мягкими и вкусными.

Полезные советы

Сушеные яблоки режьте ножницами – это намного проще.

Можно добавить сушеную клюкву или ваши любимые орехи, семечки или сухофрукты, но общее количество сухих ингредиентов должно остаться прежним.

ХЛЕБ

ФЕРМЕРСКИЙ ХЛЕБ КАРУ

• Четыре с половиной чашки непросеянной муки (600 г)

• Три чайных ложки соли

• 10 г сухих быстродействующих дрожжей

• Одна чашка овсяных хлопьев (80 г)

• Полчашки семян подсолнечника (80 г)

• Четверть чашки патоки (80 г)

• Одна столовая ложка подсолнечного масла

• Две с половиной чашки теплой воды

• Одна чашка хлопьев с отрубями (55 г)

Форму для выпечки размером 12×25 см смажьте маслом.

Просейте муку (добавляя туда отруби, которые остались в сите) и смешайте с солью, дрожжами, овсяными хлопьями и семенами подсолнечника.

Добавьте патоку, масло и воду и хорошо перемешайте. Добавьте хлопья с отрубями и хорошо перемешайте. Ложкой выложите тесто в форму, поставьте в теплое место и дайте ему подниматься примерно 30 минут.

Насыпьте сверху еще немного семян подсолнечника и запекайте в предварительно разогретой до 220°C духовке 40–45 минут.

Выньте хлеб из формы и остудите на решетке, перед тем как резать.

Полезный совет

Этот хлеб сохраняет свежесть неделю. Он очень хорош с фермерским сливочным маслом и абрикосовым джемом или толстыми ломтиками сыра.

ФЕТКУК

• 600 г кондитерской муки

• Три чайных ложки сухих дрожжей быстрого приготовления

• Две столовых ложки сахара

• Три чайных ложки соли

• Две столовых ложки подсолнечного масла

• 200 мл теплой воды

• 200 мл молока

• 2 л подсолнечного масла для фритюра

Просейте муку и смешайте с дрожжами, сахаром и солью.

Смешайте масло, теплую воду и молоко и медленно добавляйте в мучную смесь. Должно получиться однородное тесто. Месите его 8–10 минут на слегка посыпанной мукой поверхности, пока оно не станет гладким и эластичным.

Смажьте маслом большую миску, выложите туда тесто, накройте салфеткой и оставьте подниматься примерно на 2 часа или пока не увеличится в объеме вдвое.

Аккуратно вымесите тесто, выдавите из него воздух и разделите на 10 порций (примерно по 100 г каждая). Скатайте шарики и расплющите их ладонями. Смажьте маслом и дайте им 20–30 минут, чтобы поднялись.

Тем временем разогрейте масло для фритюра в большой тяжелой кастрюле. Обжаривайте феткуки по три штуки за раз в разогретом масле, когда подрумянятся с одной стороны (4–6 минут), переворачивайте на другую.

Выложите на бумажные полотенца или пустые коробки из-под яиц, чтобы стекло масло.

Подавайте феткук с рубленым мясом (рецепт см. выше) или с хорошей порцией сливочного масла, фермерским сыром и домашним абрикосовым джемом (рецепт см. выше).

Писательство – такое уединенное занятие, но вот я пишу слова благодарности и поражаюсь: у меня была целая армия сторонников. От всего сердца благодарю вас всех. Ниже я перечисляю некоторых.

Питер ван Стратен, Эндрю Боски и Джоан ван Гог высказали свои замечания по первоначальным наброскам. Мириам Уилдон и Николен Бота были моими музыкальными консультантами. Анель Хамерсма сделала первую редактуру по языку и культуре африкаанс. Кристиан Влотман и Джей Пи Эндрю ответили на вопросы о молодежной культуре. Вилия Рейнольдс рассказала мне о Ледисмите. Эндрю Браун был чрезвычайно щедр на советы по юридическим, литературным и полицейским вопросам. Женщины и мужчины – полицейские из Ледисмита любезно рассказали мне о некоторых полицейских процедурах.

Кэрол Багге (из нью-йоркской «Мастерской писателей Готэма») дала мне надежду и сделала фантастическую первую правку. Кристофер Хоуп оставил содержательный отзыв.

Принцип танни Марии – всегда поступай правильно – срисован с Сиси Ноно Силимела.

Это относится и к танни Марии ван дер Берг, которая позволила мне воспользоваться своим именем, – великолепной поварихе. Вместе со своей дочерью Крекилдой она консультировала меня по всем вопросам, от крепких словечек до овец. Что касается последнего, меня многому научила Дэни Форстер из «Мерино СА». Ронел Гауз, Крис Эразмус, Питер Джолли и Карл Вихт любезно ответили на мои вопросы об африкаанс, литературе, бушменах и сломанных конечностях (соответственно). Я благодарна Флоку и Шутте-Флок за их книгу «Растения Кляйн Кару» (издательство «Умдаус Пресс», 2010).

Я не буду петь дифирамбы своему агенту Изабель Диксон, это прозвучит как подхалимаж, лишь скромно скажу, что она настоящее чудо и богиня. Луиза Брайс – истинный ангел, Мелис Дагоглу способна сдвинуть гору, и я безмерно благодарна всем сотрудникам литературного агентства Блейка Фридмана, включая Хэтти Грюневальд (которая даже позволила мне использовать ее имя) и Тома Уиткомба.

Мне повезло: мою книгу встретили с огромным энтузиазмом и тщательно отредактировали замечательные издатели, редакторы и корректоры, в том числе Фури Бота, Бет Линдоп, Мэйр Фишер (Umuzi, Южная Африка); Луиза Джойнер, Джейми Бинг, Лоррейн Макканн (Canongate, Великобритания); Дэн Халперн, Меган Линч (Ecco, HarperCollins, США); Айрис Тапхолм (HarperCollins, Канада); Мэнди Бретт и Майкл Хейворд (Text, Австралия). Это был удивительный опыт совместной работы, в ходе которой много поваров улучшили, но никак не испортили бульон (спасибо прекрасной Луизе за умелое управление кухней).

Я благодарю все коллективы издателей этой книги по всему миру. Спасибо за прекрасные письма, которые я получила от вас. Я храню их в своей коробке с любовными письмами и использую как лекарство, когда у меня случается плохой день.

Спасибо моему великолепному мужчине, Боуэну Бошиеру, который поддерживает меня во всем и учит, как видеть мир и какой быть.

Любовь и поддержка, которые я получаю от вас всех, подобны свежему ручью, из которого я ежедневно пью в Кару.

Меня вдохновляли литературные кумиры, за что я им благодарна: королева детективов Агата Кристи, она пробудила во мне любовь к уютным тайнам; великолепный рассказчик Герман Чарльз Босман, он научил меня, что иногда что-то выбросить из текста не менее важно, чем что-то в него добавить; обаятельный Александр Макколл Смит, он показал миру, что неторопливая и мягкотелая женщина-детектив из Южной Африки может переиграть многих энергичных и крутых детективов из Северной Америки.

За названия песен, звучащих в рингтонах Джесси, хочу поблагодарить замечательных музыкантов. Это Алисия Киз «Girl On Fire»; Бренда Фасси «My Black President»; группа The Doors «Light My Fire»; Леонард Коэн «I’m Your Man» и «By the River Dark».

Народная песня на африкаанс «N Liedjie Van Verlange», которую исполняют Дирк и Анна, основана на немецкой народной песне «Ich Weiss Nicht Was Mir Fehlet». Я взяла на себя поэтическую смелость, переведя на английский язык эту «Песню тоски». Большое спасибо Федерации африканского языка Kultuurvereniginge и Protea Boekhuis за любезное разрешение использовать версию этой песни на африкаанс в исполнении Эйтемал в их книге FAK Sangbundel (Protea Boekhuis, 2011).

Я очень благодарна шеф-поварам, кулинарам и пекарям, которые помогли мне с разделами книги, где приводятся рецепты.

Никки Лангер (из компании Eat Love Feast Caterers) любезно прочитала всю книгу в ее первоначальном варианте, помогла мне составить меню и снабдила меня множеством замечательных идей по приготовлению блюд (многие из них – от Ины Парман).

Великолепный пекарь и шеф-повар Мартин Месмер протестировал и подправил все рецепты танни Марии, превратив их в настоящие шедевры. Он предоставил рецепты томатного самбала, феткука, мясного фарша для феткука, змеиного медово-сливочного торта, куксистерс, шоколадного торта-мусс и шоколадного торта на пахте. Рецепт изысканного мельктерта принадлежит его прапрабабушке, Оуме Али Виссер.

Легендарная Ина Парман позволила мне использовать ее потрясающие рецепты огуречного самбала и топпинга бубути и была так любезна, что встретилась со мной и поделилась своими идеями.

Меня вдохновила и моя сестра Габриэль Эндрю, она умеет готовить вкуснейшие блюда. Карри из нежной баранины основано на ее рецепте (с добавлением наших с Мартином идей).

Мои родители, Боски и Пол Эндрю, – гостеприимнейшие хозяева на планете, каждое блюдо они готовят с любовью, и каждое из них – божественное. Я в долгу перед зачитанной до дыр кулинарной книгой моей мамы Cook with Ina Paarman (Struik, 1987) и кулинарной книгой бабушки по отцу Mrs Slade’s South African Cookery Book (Центральное информационное агентство, 1951). Кроме того, меня вдохновила классическая книга Kook en Geniet SJA de Viliers (самоизданная автором, 1951).

Бубути – это рецепт моего отца, под влиянием миссис Слейд (с дополнительными идеями от Ины Парман и Мартина Месмера). Томатное рагу – мое творение, дополненное Мартином Месмером.

Я благодарю Барри Прингл за ее рецепт фермерского хлеба Кару, пекаря Гэвина Лоусона и мастера-пекаря Криса Джонстона (из кафе в Омаруру, Намибия) за отличные идеи (в том числе шоколадно-банановые), а также Лориан Роберт за великолепный рецепт сухариков с орехами от ее мамы.

Дэн Халперн, Хэтти Грюневальд, Лориан Роберт, Тереза Лутс, Дженни Уилдон, Линди Трусвелл и Това Лак – замечательные повара, они попробовали некоторые рецепты танни Марии и оставили отличные отзывы.

На меня также оказали влияние идеи из книги Karoo Kitchen: Heritage Recipes and True Stories from the Heart of South Africa (Quivertree Publications, 2012) Сидды Эссоп.

Рецепты в моей книге основаны главным образом на кулинарных традициях народов, говорящих на африкаанс. Однако они нравятся широкому кругу жителей Южной Африки, а источники этих рецептов самые разные.

Несмотря на все усилия апартеида, культуры (и их продукты питания) тесно переплетены, и «традиционные южноафриканские» рецепты возникли под самым разным влиянием (включая малайское, индийское, голландское, французское и итальянское) – в дополнение к своим уникальным особенностям африканского происхождения.

На мой взгляд, все рецепты танни Марии невероятно вкусны, но хочу сказать: ответственность за любые ошибки или промахи ложится на меня, а не на кого-либо из вышеперечисленных поваров.

Оригинальных рецептов не существует. Мы учимся друг у друга и подстраиваемся. Что-то здесь, что-то там, щепотка этого, щепотка того… из поколения в поколение.

Карен дю През,

журнал Karoo Kitchen

Когда вы готовите, делайте это с душой.

Кэролин Эссоп,

журнал Karoo Kitchen

Африканерский десерт, состоящий из песочного теста с начинкой из заварного крема, который готовится из молока, муки, сахара и яиц. – Здесь и далее примеч. перев.

Тетушка (афр.).

Ласковое обращение в языке африкаанс.

Эуклея, невысокое вечнозеленое дерево с плотной кожистой листвой.

Невысокие каменистые холмы (афр.).

Вяленое мясо по-южноафрикански.

Традиционная южноафриканская сладкая выпечка.

Южноафриканское слово, выражающее восторг или удивление.

Кружок по интересам (афр.).

Вкусно (афр.).

Букв.: Всемогущий (афр.).

Южноафриканские кожаные ботинки.

Южноафриканский вариант пышки или пончика – жарится в масле.

Спасибо, милая (афр.).

Южноафриканское блюдо: пряное рубленое мясо, запеченное с яично-молочной смесью.

Я ищу тетушку Марию (афр.).

Таракан (афр.).

Валите отсюда (афр.).

Сладкая тыква (афр.).

Томатный соус (афр.).

Кукурузная каша, полента (афр.).

Портулакария африканская, суккулентный кустарник.

Букв.: молния (афр.), используется в значении «проклятие».

До свидания (афр.).

Сестра (афр.), вежливое обращение к женщине.

Поцелуйчики (афр.), используется как в буквальном смысле, так и как название печенья.

Ничего (афр.).

Хулиган (афр.).

Дедушка (афр.).

Сутерландия кустарниковая; растение считается целебным, его называют африканским женьшенем. В традиционной народной медицине в Африке использовалась как средство от рака.

Берегись (афр.).

Пожалуйста (афр.).

Сладкое печенье (афр.).