– Ты его уже видела. – Бран вел Джейн через лес, нежно держа ее за руку, чтобы она не споткнулась с завязанными глазами. – Просто не знаешь, что это был он. Волосы цвета лисьего меха, глаза постоянно меняют цвет. Он умеет сливаться с толпой – и на рынке, и в церкви. Вот так он и скрывается от властей.

Джейн чувствовала запах дыма от почти догоревшего костра. Запах эля, застоявшегося на ветру, и какой-то травы. И Брана, чей запах с конюшни – лошадей и свежего сена – лип к нему, точно мокрая рубаха.

– А ты не боишься, что тебя увидят рядом с ним?

Его смешок раздался высоко над ее головой.

– Никто меня с ним не увидит.

Бран был самым высоким и самым крупным мужчиной из всех, кто ухаживал за Джейн. Он напоминал ей большого добродушного быка. Невозможно представить, как он разбойничает по лесам и грабит богатых. Но Бран был веселым, улыбчивым и нравился людям, так что, может быть, он и не лгал. Джейн, однако, решила, что все равно не поверит ему до конца, пока не увидит Робина Гуда своими глазами.

– Здесь бывают другие женщины? – спросила она.

Бран рассмеялся.

– Если и бывают, то тебе лучше с ними не знаться, Джейни.

Она споткнулась об упавшую ветку и крякнула от досады. Сапоги брата Адама оказались ей великоваты, хотя он был младше ее два года и уже из них вырос. Джейн не носила их в город, но они были прочными и вполне подходящими для рыбалки, работы в саду или глупых поездок в лес с Браном.

Бран положил руку ей на поясницу.

– Тише, девочка, – сказал он, словно она была одной из его лошадей. – Тише, мы уже на подходе. Я не хочу их спугнуть.

Наконец они остановились, и Бран издал негромкий свист. В лесу стало тихо. Джейн не слышала даже дыхания Брана.

Затем раздался ответный свист, и Бран снова взял ее за руку. Джейн поняла, что это условный знак, и задумалась, сможет ли повторить его самостоятельно.

Зачем тебе его повторять? Что ты вообще делаешь в этом лесу? – размышляла она на ходу, но эти вопросы звучали у нее в голове голосом матери. А мама – последний человек на свете, кого Джейн стала бы слушать. Это из-за Сибиллы она оказалась в Шервудском лесу. Потому что Сибилла совершенно забросила дом и хозяйство, соблазнившись посулами своего нынешнего любовника. Джейн была уверена, что он ее бросит, как бросали все остальные, но ей ни разу не удалось вразумить мать, когда у нее появлялся мужчина. Джейн не смогла бы взвалить на себя все заботы о доме, особенно когда ее братья разъедутся и она останется совсем одна. Ей самой некуда было идти.

Но Бран обещал, что Робин Гуд найдет ей хорошую работу. И тогда Джейн уже не придется терпеть муки голода, месяцами питаться одной жидкой похлебкой, ходить в штопаных-перештопаных чулках и бояться, что ранние заморозки уничтожат весь урожай. Кто же откажется от такого подарка судьбы?

Джейн вздрогнула, когда откуда-то сверху донесся крик:

– Эй, Бран! Это кто там с тобой?

– Это Джейн, моя девушка!

Джейн внутренне напряглась. Голос звучал с высоты, словно с самых верхушек деревьев. Это сам Робин? Он что, живет на деревьях, как дикий зверь? Она не смогла сдержать дрожь, хотя знала, что Бран потом будет ее дразнить.

– Не бойся, Джейни, – прошептал он. – Уилл всего лишь дозорный.

Она пыталась успокоиться, но повязка на ее глазах как будто давила и на горло тоже, не давая дышать. Джейн сплела пальцы в замок, чтобы не потянуться к повязке и не сорвать ее.

– Можно уже развязать ей глаза, – теперь голос сверху звучал точно глас милосердного ангела.

– Значит, он не рассердится?

– На нее точно нет.

Джейн потянулась к повязке дрожащими руками и наткнулась на пальцы Брана, который уже развязывал тугой узел. В лесу было сумрачно, солнечный свет едва пробивался сквозь густые кроны деревьев, но все равно резал глаза. Джейн растерла их, не обращая внимания на грязь на руках, и подняла голову в ту сторону, откуда доносился голос дозорного.

Уилл, худой и костлявый, как щука, стоял на охотничьей вышке, спрятанной в кроне огромного дуба. Длин- ный лук был прислонен к его бедру, под ногами разбросаны стрелы.

– Что ж, добрый день, Джейн! – ухмыльнулся он. – Добро пожаловать в наше маленькое королевство.

Джейн застенчиво улыбнулась в ответ. Она не привыкла, что мужчины обращают на нее внимание, и ей вдруг стало щекотно внутри.

– Эй, хватит заигрывать! Джейн пришла к Робину.

– Да ну? Тогда удачи, Джейн. И удачи, Бран. Кстати, Джейн, Бран тебе не говорил, что наш хозяин Шервудского леса – настоящий красавчик? С ним легко потерять голову, а то и чего похуже. – Улыбка Уилла растянулась до самых ушей, похожих на два растопыренных крылышка.

Джейн не знала, что на это ответить, поэтому просто взяла Брана за руку.

– Все верно, Джейни, покажи ему. – Бран рассмеялся. Он всегда знал, что сказать.

Он повел ее по тропинке, ступая тихо, но все-таки не настолько, чтобы было похоже, будто он крадется тайком. Вдруг повеяло запахом дыма костра, и Джейн услышала голоса, среди которых один выделялся особенно – настойчивый и мелодичный.

– Так, он опять говорит свои речи, – пробормотал Бран. – Надо дождаться, когда он закончит. Он не любит, когда его прерывают.

– Кто? Робин? – Джейн обернулась к нему, откинув волосы со лба.

Но Уилл уже спустился со своей наблюдательной вышки и присоединился к ним, поэтому Бран лишь покачал головой и промолчал.

– И что сделал король Эдуард, чтобы завоевать вашу преданность? Пошел против собственного отца? Уехал в Святую землю, но испугался одного-единственного клинка и вернулся домой? Боже правый, этому человеку потребовалось целых два года, чтобы отвоевать себе трон! Думаете, он о вас позаботится? Думаете, он заботится об Англии? Мы не в состоянии прокормить даже себя. Почему наши налоги должны уходить на оружие и войны в других королевствах?

Джейн увидела Робина как раз в тот момент, когда он картинно взмахнул рукой. Он восседал на бревне, словно на лесном троне. Его глаза горели огнем. У него были волосы цвета лисьего меха, как и говорил Бран, а глаза сверкали зеленью, такой же сочной и яркой, как молодая поросль в лесу. Джейн наблюдала, как Уилл, разжившись по пути кружкой эля, подошел к Робину, словно притянутый его речью.

– Это всё проклятые французы! – выкрикнул кто-то. – Сбросить их с трона, и мы вернемся к старым обычаям!

– Не только французы, Мук. Но еще и валлийцы, шотландцы и кастильцы, как эта безмозглая королева. Это всё богачи. Они крадут наши деньги так же верно, как мы сами крадем деньги у них, но мы хотя бы не прячем свои намерения под покровом красивой лжи. На что идут ваши монеты? Ни на то, чтобы наполнить едой котел Джона… – Робин кивнул на огромного златобородого мужчину, что возвышался над ним, как скала. – Ни на то, чтобы избавить от голода ваших сестер, ни на корм вашим овцам. Они идут в далекие замки богатеев, на блестящие безделушки и глупые войны.

Речь Робина взбудоражила остальных, разожгла ярость в их крови, пусть даже эль у них в кубках изрядно выдохся. Джейн знала, на что способны разгневанные и нетрезвые мужчины, особенно по отношению к женщинам. Этот урок она усвоила еще дома: сперва от отца, а потом и от старшего брата Питера, объявившего себя главой семьи, когда отец от них ушел. Джейн изо всех сил боролась с желанием спрятаться за спиной Брана или сбежать обратно в лес.

Бран, должно быть, почувствовал ее страх, потому что откашлялся чуть громче, чем нужно.

Глаза Робина вмиг потемнели до цвета листьев лесного ореха, его губы чуть дрогнули. Он посмотрел на Брана, потом – на Джейн.

– О, у нас гости.

Джейн наблюдала, как напряженные плечи мужчин заметно расслабились, лица просветлели, и все, как один, повернулись к ней.

– Пусть платит пошлину, Робин, – сказал тот, кого звали Мук, молодой парень с бледным лицом и редкими черными волосами.

– Женщины не платят пошлину, – отозвался Бран. – Будь у тебя своя женщина, ты бы знал.

Все рассмеялись. Джейн почувствовала, как напряжение развеялось на ветру, взметнувшему палые листья. Бран умел разрядить обстановку.

– Смелая девочка, раз не побоялась приехать сюда. – Во взгляде Робина читался вызов.

– Это Джейн, – сказал Бран. – Я о ней говорил.

– Хорошо, Джейн. – Робин поднялся на ноги, игриво балансируя на бревне, но его лицо было совсем не игривым. – Твоей пошлиной будет вопрос. Ты молишься непорочной Деве Марии?

– Она сама-то уж точно не непорочная дева, раз приехала с Браном, – фыркнул Уилл.

Быстрый, как удар молнии, как бросок атакующей змеи, Робин ударил Уилла кулаком в нос и разбил его до крови.

Джейн потрясенно застыла. Она даже не успела заметить, как Робин сдвинулся с места.

Она не могла заставить себя посмотреть на Уилла, но услышала его стон, когда кто-то другой из разбойников рассмеялся и хлопнул его по спине. Ее щеки горели. Бран стоял рядом с ней, настороженный, собранный, но безмолвный.

Робин даже не изменился в лице и как ни в чем не бывало принялся вновь балансировать на бревне.

– Я жду ответа на мой вопрос, Джейн.

– Я молюсь Пречистой Деве, милорд, – пробормотала она, чуть заикаясь. – Молюсь каждый день… а по праздникам дважды.

– И о чем же ты молишься?

– Милорд?

– Чего ты просишь у нашей Пресвятой Богородицы?

Джейн смущенно замялась. Этой ночью ей приснилось, что она бежит по лесу, за ней гонится волк, с пасти которого капает слюна, а ей навстречу несется кабан. Когда она уже думала, что сейчас они оба ее затопчут, между стволами деревьев блеснул солнечный свет. Джейн не видела четкой тропинки, но луч солнца сверкал на влажных от росы палых листьях и как бы подсказывал, что ей надо спрятаться в густых кустах и дать волку и кабану промчаться мимо.

Сибилла любила толковать сны, и Джейн знала, что она скажет: волк – это голод, кабан – мужчина, который возьмет ее в жены, а сама Джейн боится взрослеть. Вот почему Джейн не стала рассказывать матери об этом сне. Она решила, что Дева Мария послала ей солнечный свет, чтобы наставить ее на путь, как Она делает это для доблестных рыцарей, что сражаются во имя Ее, и для испуганных детишек, которые молятся Ей в темноте. Тропинка, скрытая в зарослях подлеска, станет ее спасением.

Эта тропинка привела ее к Робину Гуду.

Но Джейн понимала, что Робин ждет от нее не такого ответа.

– Я молюсь… за своих братьев и… – Джейн вспомнила его недавнюю речь. – Я молюсь, чтобы мы все были обуты и одеты и чтобы у нас была крыша над головой и еда на столе, милостью Пресвятой Девы. Чтобы каждый из нас пребывал в добром здравии и никто не страдал. – В том, что она говорила, была своя правда, но ее настоящие молитвы были не столь бескорыстны, и лживые слова ощущались во рту, как клубок мучных червей.

Робин долго смотрел на нее.

– Иди за мной, Джейн, – наконец сказал он. – Такая девушка мне пригодится.

Робин привел их на участок в глубине леса, где молоденькие деревца образовали живой навес из сплетенных ветвей. Кто-то накрыл его пологом из промасленного полотна. Робин нырнул под полог, и Джейн последовала за ним по кивку Брана.

Внутри была оборудована часовня. На большом пне стоял портрет Девы Марии. Наверняка украденный из церкви, и церкви богатой. Позолота обрамляла лицо Пресвятой Девы, Ее глаза были синими, как сапфиры, кожа – бронзовой, как старинные монеты. Вокруг пня, служившего Ей алтарем, были разложены маленькие сокровища: морские раковины с белым налетом соли; усыпанный драгоценными каменьями рог для питья, явно отобранный у какого-то лорда; наконечники стрел, на одном из которых остались засохшие бурые пятна; броши, сверкающие даже в тусклом лесном полумраке.

Робин уселся на землю с вытоптанной травой, а Джейн и Бран сели напротив.

– Бран говорил, ты хочешь работать в королевской усадьбе.

– Я надеялся, что мы сможем устроить ее на кухню, – сказал Бран, прежде чем Джейн успела ответить. – Чтобы она слушала, наблюдала, передавала нам сведения.

Робин раздул тонкие ноздри, не сводя взгляда с Джейн.

– Бран не всегда будет рядом, чтобы отвечать за тебя. Так что ответь мне сама. Ты уже вошла в брачный возраст. Зачем прислуживать дамам и господам, спать в одинокой постели и передавать нам секреты под покровом ночи, когда ты могла бы выйти замуж за порядочного работящего мужчину, который избавит тебя от трудов и забот?

Джейн не смогла сдержать смех.

– Прошу прощения, милорд, но муж никак не избавит меня от трудов и забот. С мужем домашних дел только прибавится.

Что-то промелькнуло в глазах Робина, но это было удивление, а не гнев.

– Тогда почему бы тебе не уйти в монастырь?

– В монастырь меня примут разве что поломойкой.

– Это правда. – Робин улыбнулся и придвинулся чуть ближе к ней. Она чувствовала его лесной запах, гарь от костра в его волосах, мускусный аромат его пота и что-то сладкое в его дыхании. – В монастырь берут только богатых девиц, чтобы их приданое ушло в казну церкви.

Джейн кивнула, словно соглашаясь, но подумала о своем брате Адаме, который учился у священника и готовился принять сан. Им так дорого обходилось его содержание, пока он спал на полу в маленькой, продуваемой сквозняками церквушки и учил слова мессы. Джейн сама сшила ему облачение и продала все свои летние запасы варенья, чтобы он смог купить себе место служки при церкви. Но даже при том, что они заплатили сполна, если бы не доброта и кроткий нрав Адама, его помощь отцу Гилберту и крепкая дружба, которая у них зародилась, меланхоличный брат Джейн сейчас трудился бы на полях, вместо того чтобы внимать зову Господа Бога.

– Тебе не кажется странным, Джейн, что нам говорят, будто Божью любовь можно купить только за деньги? Что Бога можно найти лишь в позолоченных чертогах, где святые отцы говорят с Ним на непонятных нам языках, которым в жизни не выучиться нам с тобой? Что Дева Мария даже не взглянет на нас с небес, если мы не опустошим свои кошельки ради жадных священников, которые ревниво присматривают за свечами, поставленными в Ее честь?

Лучи осеннего солнца сочились сквозь кроны деревьев, омывая Робина теплым свечением.

– Они пытаются спрятать Ее в церквях, – сказал он. – Но я верю, что благодать Девы Марии разлита по всему миру. Она здесь, в этом лесу, в каждой взвеси соленых капель от морских волн, в каждой звезде на ночном небе, в пении птиц и топоте горностаев, что наведываются в наши сады.

– Я тоже в это верю, – прошептала Джейн, и по тому, как у Робина заблестели глаза и зарумянились щеки, поняла, что ему пришлись по нраву ее слова. В лесу Джейн всегда чувствовала себя как дома, в безмятежном покое среди деревьев. Это было единственное место на свете, где она могла дышать полной грудью. Возможно, Робин был прав, ведь именно здесь, в лесу, она сподобилась Божественной благодати. – Я верю, что молиться можно где угодно, милорд, и Святая Матерь услышит.

Робин схватил ее за руку. Его ладонь была твердой и сильной, с мозолями, накрепко вросшими в кожу, и от его прикосновения Джейн как будто ударило молнией. Робин усадил ее на колени, повернул лицом к портрету Девы Марии и сам встал на колени рядом с ней. Пресвятая Дева сияла над маленьким алтарем из морских раковин и краденых драгоценностей, словно Она и вправду послала Джейн вещий сон, направив ее прямо сюда, к Своему святилищу среди деревьев.

– Все богатеи – лжецы, Джейн. Они лгут о том, что правильно и что свято, лишь бы встать ногой тебе на спину и тем самым возвыситься. Они хотят, чтобы ты сам подал себя к их столу, как откормленного гуся, и они сожрут тебя и не подавятся, а потом позовут других слуг убрать кости.

Джейн обдало жаром, но он быстро угас, как костер в дождливую ночь. Робин был прав, она ему верила, хотя сама никогда даже не разговаривала ни с одним из богатых господ. Богачи жили в собственном мире, высоко над ее скромным садом и крошечным домом, стены которого, казалось, постоянно сжимались. Но теперь, если Джейн все же удастся устроиться на работу в королевскую усадьбу, все будет иначе. Она окажется в мире богатых, где так легко потеряться. Робин пытался разжечь ее гнев, но Джейн ощущала только глубокую печаль. Он еще крепче сжал ее руку, так крепко, что ей стало больно.

– Что с тобой, Джейн?

Робин явно заметил пробежавшую по ее лицу тень.

Бран широко распахнул глаза, явно пытаясь предупредить Джейн, и едва заметно качнул головой.

Ей пришлось соображать очень быстро.

– Просто я… Я уверена, что вы правы, милорд, но что с этим делать?

Робин наклонился еще ближе к ней.

– Ты имеешь в виду, что можешь сделать именно ты?

Джейн кивнула и затаила дыхание.

– Какой ущерб причинит одна мышка крестьянскому полю? Почти никакого. Но целая армия мышей, крадущихся под покровом ночи, сможет выгнать крестьянина с его земли. А именно эта мышка… – Он еще крепче сжал ее руку. – Может прокормить себя и свою семью и спать в теплой уютной норке, не боясь лишиться крыши над головой. – Робин улыбнулась. – Я тебя не заметил, когда ты пришла. Вернее, заметил не сразу. Это может быть очень полезно.

Джейн попыталась представить себя среди армии грызунов, но от этого у нее по рукам побежали мурашки, а в голове закружились вопросы. А как же кошки, серпы и листья, пропитанные отравой, которой крестьяне очищают поля от вредителей? Робин когда-нибудь работал на ферме? Она украдкой взглянула на Брана, как делала всегда, когда кто-нибудь говорил глупость, а Бран уморительно хмурил брови и тем самым смешил ее еще больше. Но Бран оставался предельно серьезным, и Джейн поняла, что лучше не насмехаться над словами Робина.

– Значит, я буду мышкой?

Робин рассмеялся, громко и от души, и наконец отпустил ее руку.

– Образные сравнения нам непонятны, как я погляжу? Впрочем, это неважно. Главное, чтобы ее сердце оставалось с нами. – Он сказал это Брану, хотя не сводил взгляда с Джейн, и его глаза были наполнены нежностью и теплотой. – Само собой, ей придется пройти испытание. Мы должны знать, чего она стоит на самом деле.

– Да, конечно, – отозвался Бран, и Джейн почувствовала на себе его пристальный взгляд, побуждавший ее сказать правильные слова. Бран предупреждал ее об испытании, но уверял, что она с легкостью выполнит любое задание, если будет держать ухо востро, а рот на замке. Джейн сделала глубокий вдох. О чем ей беспокоиться? В конце концов, ей нужно будет лишь слушать и собирать сведения. Никто не заставит ее воровать, драться или нарушать закон. Бран обещал. А что значат редкие шепотки в темноте?

– Мое сердце с вами, милорд, – сказала она. – Какое бы испытание мне ни назначили.

– Тогда молись со мной, Джейн, – сказал Робин. – Молись, чтобы Пречистая Дева явила тебе свет, истину и благодать.

Джейн почувствовала, как ее омывает тепло из сна, нежное, словно весеннее солнце. Все будет хорошо. Робин направит ее и укажет ей путь прочь от голодных зверей: горестной женской доли и беспощадного времени. Ее сон все-таки оказался вещим.

Склонив голову для молитвы, Джейн могла бы поклясться, что Дева Мария улыбнулась ей с маленького портрета.

Бран был не первым мужчиной, с кем Джейн делила постель, тут Уилл не ошибся. Но Бран был первым, кто привнес крошечный лучик солнца в ее серые будни, первым, кто помог ей понять, что ее жизнь – это не только вечная стирка, готовка, уборка, прополка сорняков в огороде, беспокойство о будущем братьев и тревоги за маму с ее многочисленными ухажерами и постоянно разбитым сердцем.

До встречи с Браном Джейн ни к чему не тянулась, ни к чему не стремилась. С ней постоянно что-то происходило, но это были обычные мелочи жизни, и она знала, что так будет всегда. Так устроена жизнь, и нужно стараться извлечь из нее максимум пользы, когда предоставляется возможность. Джейн хотелось лишь одного: тишины и покоя. Она любила гулять по лесу, где покоя и тишины было в избытке и где никто от нее ничего не хотел. Братья над ней насмехались, называли мечтательницей, вечно витающей облаках, но на самом деле она ни о чем не мечтала. Она наблюдала. Наблюдала, как падают листья, как белки набивают щеки орехами, как маленькие весенние птички поют друг другу о солнце.

Склонность Джейн к долгим одиноким прогулкам по лесу как раз и стала причиной ее знакомства с Браном. Она видела его раньше. Он пару раз проезжал мимо деревни, останавливался и показывал детишкам новую лошадь. В тот весенний день он вывел в лес на прогулку робкую молодую кобылу и наткнулся на Джейн. Предложил подвезти ее до дома. Он был высоким и крепким, с волосами цвета сладких зимних каштанов и теплыми карими глазами, в которых плясали веселые огоньки. Джейн, конечно же, отказалась. Она не была дурочкой. Но Бран разыскал ее в лесу на следующий день, и еще через день, и еще. И вот однажды, когда дождь хлынул с неба чуть раньше, чем ожидалось, и Джейн промокла до нитки и вся перепачкалась в размокшей лесной грязи, она согласилась, чтобы Бран отвез ее домой. Он потребовал плату – обещание поцелуя на следующий день, когда погода будет получше. «Посмотрим», – сказала она, но, когда он приехал назавтра, все-таки поцеловала его, и он стал приезжать к ней ежедневно и неизменно, как солнце встает по утрам и заходит по вечерам.

Джейн поняла, что за нею ухаживают. Хотя Бран не заводил речи о сватовстве, не говорил с ней о будущем. Именно это ей в нем и нравилось: он приходил, освещал все вокруг, как мерцающий в темноте светлячок, а потом уходил, оставляя ее одну. Казалось, ему ничего от нее не нужно. В отличие от всех остальных в ее жизни, кто, дай им волю, высосал бы из нее всю кровь, будто стая пиявок.

Однажды Джейн с Браном напились допьяна хмельным ежевичным медом, сидя в лесу у ручья в один из тех замечательных вечеров, достаточно теплых, чтобы ходить по траве босиком, и в то же время довольно прохладных, чтобы не приходилось отмахиваться от мух. Джейн хотелось, чтобы все в ее мире замедлилось, как это часто бывало в присутствии Брана, – чтобы жизнь можно было цедить потихоньку, как пряное вино, и никуда не спешить. Бран со слегка затуманенным хмелем взглядом наклонился совсем близко к ней и попытался сказать, что считает ее красавицей:

– У тебя волосы как речной песок. И глаза как… как речной песок.

Они оба рассмеялись. Джейн знала, что он просто хотел сказать что-то приятное, одарить ее добрым словом. Она видела свое отражение в зеркале: губы, обветренные и в жару, и на холоде, маленькие круглые глаза, тусклые волосы, которые летом становились слегка золотистыми, веснушки на бледной коже. Но она поцеловала его в щеку, благодарная за комплимент, каким бы неуклюжим он ни был.

– Ты же знаешь, я не из тех, кто заводит семью, – предупредил ее Бран, пытаясь казаться суровым, но он не умел долго хмуриться.

Джейн, которая опьянела гораздо меньше, чем Бран, хотя пила с ним наравне, от души рассмеялась.

– Как будто я выйду замуж за лесного разбойника! – сказала она и, немного подумав, добавила: – Может, я тоже не из тех женщин, кто стремится к замужеству.

В конце концов, какой в этом толк? Ее отец ушел из семьи, а пока не ушел, был словно удушливая стихия, огненный ветер с его переменчивым нравом и приступами дикой ярости. Без него дома стало прохладнее и тише. Появилось пространство, где можно дышать. За исключением тех периодов, когда их дом обживали любовники матери, как тот же Хью, ее нынешний ухажер, который гостил у них чуть ли не ежедневно. Как будто он был свободным мужчиной без жены и детей.

В Хью не было того темного пламени, что пылало в отце Джейн, но она понимала, почему его выбрала мать. Он был высоким, худым, обманчиво спокойным, с голосом, похожим на изъеденный ветром камень. Его привычка пожимать плечами при разговоре создавала впечатление некоторой простоватости, хотя он был далеко не простак. Маленькие глаза и узкий подбородок. Лицо всегда чисто выбрито. Он вечно горбился, чтобы казаться ниже ростом, безобиднее, безопаснее.

А вот чего Джейн откровенно не понимала, почему Хью выбрал ее мать. Его жена была кроткой и доброй, без того грубого, дикого смеха, которым Сибилла Кроу заливалась каждый раз, когда перебирала с хмельным. В юности мать Джейн была настоящей красавицей, ее сердце горело неукротимым огнем, не уступавшим по силе отцовскому пламени, но с годами огонь поугас и в уголках ее глаз пролегли тонкие лучики морщин. Она рано начала седеть, и теперь в ее длинной темной косе серебрились заметные белые пряди.

– Вы, дети, выпили из меня весь цвет вместе с грудным молоком, – говорила она с улыбкой, вроде как в шутку, но Джейн почему-то казалось, что она вовсе не шутит.

Поначалу у Джейн сложилось впечатление, что мать всерьез вознамерилась увести Хью из семьи, словно между ней и Филиппой, его женой, проходило негласное состязание. Сибилла жадно следила за каждым шагом Филиппы и подмечала ее недостатки, как будто пыталась найти тот самый изъян, который в итоге испортит все яблоко. «Ты видела, какое красивое на ней было платье, зеленое, что твой мох? – сокрушалась Сибилла. – Кто может позволить себе такое роскошество в голодную зиму?» Крепко выпив, она доверительно шептала Джейн: «Некоторые женщины просто не знают, что нужно мужчине». Ни для кого не было тайной, что нужно Хью – тонкие стены в их крошечном доме пропускали все звуки.

Но этим летом Филиппа тяжело заболела, и Сибилла перестала о ней говорить. Это еще больше встревожило Джейн. Теперь все вели себя так, словно Филиппы и вовсе не существует. А Хью практически поселился в их доме.

Когда Джейн вернулась из леса с бешено колотившемся сердцем после встречи с Робином, Хью сидел за столом вместе с матерью. Его щеки и нос раскраснелись от выпитого вина, а мать – со взъерошенными, как щенячья шерсть, волосами – гладила его по лицу, словно они были в доме одни.

Но нет. Малыш Ральф подбежал к Джейн и ткнул ее палкой в живот.

– Стой, злодей! – взвизгнул он, поправляя старое дырявое одеяло, которое накинул на плечи вместо плаща. – Я Робин Гуд. Я заберу все твое золото и спрячу в лесу!

Джейн испуганно вздрогнула, и у нее подогнулись колени. Откуда брат знает, где она была?! Но мать и Хью весело рассмеялись.

– Перестань, Ральф, – попеняла ему Сибилла. – Ты уже слишком взрослый для таких игр.

Ральф нахмурился и погрозил матери палкой.

– Вот увидишь! – прорычал он. – Вы все увидите!

И, заливаясь пронзительным смехом, выскочил во двор, где принялся тыкать палкой в ни в чем не повинных кур.

– Ну что? – спросила мать у Джейн. – Как тебя приняли в королевской усадьбе?

Джейн улыбнулась, вспоминая сегодняшний день.

– Думаю, меня возьмут на работу.

– Ну слава богу! – Сибилла с облегчением вздохнула, а Хью еще крепче прижал ее к себе.

– Вот видишь, голубка. Что я тебе говорил?!

Джейн поморщилась от такого неподходящего прозвища. Сибилла Кроу была кем угодно, но не голубкой. Возможно, ястребом или вороной под стать фамилии[1], хотя эту фамилию она получила в замужестве.

Джейн занялась уборкой очага, вымела золу, подбросила дров в еле тлеющий огонь.

– Значит, ты обо мне беспокоилась?

– Джейни, – проговорила Сибилла сладким медовым голоском. – Ты же знаешь, я всегда о тебе беспокоюсь.

Ничего подобного Джейн не знала и теперь нахмурилась, глядя в очаг. Ей исполнилось девятнадцать нынешним летом, в конце июня, когда фрукты в саду наливаются соком, но до появления Хью мать ни разу не заговаривала с ней о том, что будет, когда она соберется покинуть родительский дом.

– А я сразу сказал, что она прекрасно устроит свою жизнь сама, – заявил Хью. – Беспокоиться было не о чем, моя голубка.

Джейн испытала двойственное чувство. С одной стороны, Хью пытался ее защитить. С другой стороны, ей все равно очень не нравилось, когда он хоть в чем-нибудь укорял ее мать.

– Это не постоянное место. Им нужна помощь в подготовке к визитам гостей и к большим праздникам.

– Но если ты будешь усердно трудиться, – назидательно произнес Хью, который, будучи мелким землевладельцем, сам почти не марал руки работой, – тебя заметят и попросят остаться.

– Да, ты уж постарайся, чтобы заметили, – добавила мать. – Если не можешь женить на себе того парня, так хоть устройся на теплое место.

– Мама! – возмутилась Джейн, хотя понимала, что ее подначивают нарочно.

Было просто смешно, что Сибилла стремится выдать дочь замуж, хотя сама только и делала, что завлекала женатых мужчин.

– Будь добра, голубка, принеси нам еще вина. У девочки есть повод отпраздновать, – сказал Хью.

Джейн попыталась ему улыбнуться, но улыбка вышла натужной. Она не понимала, почему Хью пытается заручиться ее расположением, но так было всегда. И с Хью, и со всеми, кто был до него. Но как, скажите на милость, проникнуться хоть какой-то симпатией к этим мужчинам, если каждый из них все равно уходил, а мать снова часами стояла у окна, переживая очередную потерю, вся в слезах и с разбитым вдребезги сердцем.

– Тебе легко говорить. – Сибилла вытерла край бокала с вином, который делила с Хью, и передала его Джейн. – Твоя старшая дочь уже вышла замуж. А у моей сердце монахини!

– Джейн будет усердно трудиться и найдет себе мужа, – уверил ее Хью. – Вот увидишь. Она хорошая девочка. Не то что ее мать. – Он подмигнул Сибилле и ущипнул ее за тощий зад. Она взвизгнула, как девчонка. – Ты когда приступаешь к работе? – спросил Хью у Джейн, как будто они были обычной семьей и вели обычный разговор за столом.

– Накануне Дня Всех Святых.

– Уже совсем скоро, – сказала мать.

– И тогда ты сможешь спокойно отсюда уехать? – Джейн попыталась скрыть боль в голосе, но боль была очевидна, и она покраснела, стыдясь своей слабости. Порыв ветра ворвался в открытую дверь. Из камина вылетело облачко серого пепла и заплясало по комнате, оседая на пол, где Джейн только что подмела.

– Джейни. – Голос Сибиллы смягчился, в нем проступило притворное беспокойство. – Ты же знаешь, Филиппа очень больна. Это лишь вопрос времени, пока…

К горлу Джейн подкатила желчь.

– Пока она не умрет. Да, я знаю. – Голос Джейн был холодным, как зимняя стужа, и ее мать поежилась и в кои-то веки не нашлась что сказать.

– Это, конечно, прискорбно. – Хью отпил вина и вытер рот тыльной стороной ладони. На скорбящего он ни капельки не походил. – Но я поклялся заботиться о твоей матери и намерен сделать ее честной женщиной.

– Насколько это возможно, – хихикнула Сибилла, но Джейн видела, что ее слишком резкие слова задели мать. Когда Сибилла вновь повернулась к ней, ее лицо было жестким, а взгляд – холодным и опасным, как замерзшее озеро.

– Дом уже никуда не годится, Джейни. – Хью указал на потолок, где по углам проступала гниль, а на одной из балок виднелась длинная тонкая трещина. – Вы сделали все что могли без мужских рук, чтобы поддерживать его в порядке. Но пришел его срок.

Джейн внутренне ощетинилась, когда он назвал ее Джейни. Так ее называли только родные и Бран.

– Почему без мужских рук? Мои братья здесь. – Хотя это была не совсем правда. Адам примет священнический сан, а Ральф еще слишком мал, чтобы считаться мужчиной. Скоро ему поступать в подмастерья, вероятно, к их старшему брату Питеру, который переехал в Ньюарк-на-Тренте и женился на дочери купца. – Они помогут нам привести дом в порядок.

– Не говори глупости, Джейн, – сказала Сибилла. – Не нужно цепляться за старое. Мы идем вперед вместе со сменой сезонов, как нам и положено.

У Джейн свело челюсти от всех слов, которые ей хотелось бы высказать. Конечно, Сибилла именно так и жила. У нее не было ничего, что она искренне пыталась сохранить, как бы сильно она ни страдала, когда ее бросал очередной любовник. Мужчины Сибиллы были как бархатцы в саду: летом ярко цвели, радуя глаз, но исчезали с наступлением холодов.

Может быть, все мужчины такие, подумала Джейн. И поэтому надо подпитывать и поливать только то, что, как ты доподлинно знаешь, непременно останется и насытит тебя в голодные времена, а не то, что появится лишь ненадолго, чтобы понежиться вместе с тобой на солнышке.

Одним прекрасным октябрьским утром, ясным и свежим, Джейн отправилась на рынок в Мансфилде. Серое рассветное небо уже окрасилось мягкими полосами персикового и голубого. Корзина с вареньями тяжело давила на бедро. Солнце сделалось ярким, как спелая айва, и было так просто не думать о том, что каждый шаг приближает ее к новой жизни, когда ей придется покинуть отчий дом и, вместо того чтобы довериться привычной, знакомой с детства работе, довериться лесному разбойнику, который был скорее легендой, чем человеком.

Джейн с ранних лет, как только стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно ходить в Мансфилд, продавала на рынке мамины варенья и джемы. Каждый год в конце лета они с Сибиллой собирали созревшие фрукты и ягоды и варили их с медом по старинным рецептам. Джейн смотрела, училась, пробовала что-то новое, сушила цветы, добавляла фиалки в варенье из лесных ягод, а лепестки роз – в яблочный джем, и теперь ее изделия пользовались большим спросом. Их покупали охотнее, чем варенья Сибиллы.

– Ты принесла грушевое? Зимой оно так хорошо идет, – сказала Марджери, жена мясника, дородная женщина со щеками, как у бурундука, вечно красными от возрастного румянца.

– Конечно!

Джейн особенно гордилась этим вареньем. Она смешала все ягоды рябины, которые сумела спасти от птиц, с грушами, медом и чуть забродившим пряным вином, чтобы получить яркий и праздничный вкус.

– Может, опять поменяемся на мыло?

Марджери, которая была гораздо умнее своего мужа, превратила отбросы его мясницкого дела в дополнительный источник семейного дохода и вела собственную торговлю сваренным ею мылом. Шкуры она продавала кожевнику, чтобы обеспечивать семью, жившую на широкую ногу, явно не в соответствии со своим положением.

Джейн покачала головой.

– Если можно, то лучше деньгами.

– Ох. – Марджери нахмурила брови. – У тебя дома какие-то трудности?

Трудностей хоть отбавляй, но Джейн уж точно не собиралась о них рассказывать.

– Меня берут на работу в королевскую усадьбу, – сказала она. – Теперь меня долго не будет дома.

– В королевскую усадьбу. Бог ты мой! Какое счастье! – Марджери осеклась и открыла рот. – Только не говори мне, что ты больше не будешь носить на рынок свои варенья!

– Боюсь, что да. По крайней мере, в ближайшее время.

– Тогда я возьму три горшочка, – заговорщически прошептала Марджери.

– Ты слишком добрая! – рассмеялась Джейн. – Но зачем покупать сразу столько? Я не хочу опустошать твой кошелек!

– Дай мне три и не спорь. Мы попытаемся их растянуть до тех пор, пока ты не вернешься на рынок.

У прилавков всех остальных ее друзей дела обстояли примерно так же, и Джейн ощущала себя все легче и легче, как будто могла улететь в небо, и не только из-за быстро пустеющей корзины с вареньями. Чем больше она говорила о своей новой работе в королевской усадьбе, чем больше ее поздравляли с такой удачей, тем яснее она представляла себе свое будущее. Все будет прекрасно, ведь правда? Она станет прислуживать рыцарям и благородным дворянам и готовить блюда со специями из дальних стран. И никогда не будет голодать.

Если только пройдет испытание, которое приготовил ей Робин.

Джейн старалась не думать о предстоящем ей испытании, чтобы тревожные мысли не превращались в тяжелые тучи, грозящие затмить солнце. Какой смысл беспокоиться, пока не знаешь, что именно тебе предстоит?

– Ты отлично устроилась, Джейн, – сказал старый Дженкин, забирая последний горшочек ее сливового варенья. – Как я понимаю, теперь мы тебя не увидим. Слишком важная птица, чтобы знаться с простыми торговцами с рынка!

– Да какая там важная птица?! Меня взяли на кухню.

Джейн отказалась от соленой рыбы, которую Дженкин предложил ей на обмен, – хотя сегодня был рыбный день, и Сибилла уж точно нашла бы ей применение, – и попросила расплатиться деньгами.

Пока Дженкин отсчитывал ей монетки, Джейн услышала шепот, обдавший ей ухо горячим ветром:

– Если бы они только знали, чем ты на самом деле займешься в королевской усадьбе.

Голос Брана наполнил ее, словно кружка сидра, и у нее по рукам пробежала приятная дрожь.

– Здравствуй. – Она повернулась к нему с улыбкой.

Под ласковым утренним солнцем он казался молодым, крепким и сильным на рыночной площади, полной престарелых торговцев, и Джейн захотелось закутаться в его тепло и прижаться к нему, как к огромному дереву, которое укроет ее от ветра.

Но сегодня Бран выглядел серьезнее обычного.

– Ты нужна Робину, – сказал он. – Он ждет тебя у восточных ворот. Время пришло, Джейни. Будь смелой девочкой и покажи ему, чего ты стоишь.

Джейн бросило одновременно и в жар и в холод. Вот оно: испытание Робина, в пятницу, в самом разгаре базарного дня. Прямо посреди рынка, у всех на виду. Внезапно у Джейн пересохло во рту, словно она наглоталась летней пыли.

– Я сам продам, что осталось. – Бран схватился за ручку ее корзины.

Джейн отступила назад, не отпуская корзину. Она очень надеялась, что ее беспокойство все-таки не отразилось у нее на лице.

– Тебе не дадут хорошую цену, – возразила она и сразу почувствовала себя глупо.

– Каждый даст мне хорошую цену! – Бран улыбнулся, продемонстрировав крепкие белые зубы, но корзину не отпустил.

– Там осталось всего ничего. Я быстро все распродам…

– Тебе надо идти сейчас же, Джейни. – Бран сделал строгое лицо, с каким обычно водил на поводу норовистых лошадей, и Джейн показалось, что земля уходит у нее из-под ног и она падает в глубокую яму, из которой не выберется никогда. – Если Робин зовет, ты бросаешь все и идешь.

– Этот малый тебя беспокоит? – спросил Дженкин, протянув Джейн монету.

– Нет… я… – Она смущенно умолкла.

– Просто пытаюсь помочь, – сказал Бран, весь такой добродушный, сплошная заботливость и манящий мускусный запах. – Такой красотке, как наша Джейн, не пристало самой таскать тяжести, верно?

– Ты с ним осторожнее. Он тот еще жук. – Рыботорговец погрозил Брану пальцем и сверкнул улыбкой, явив миру считанные единицы оставшихся зубов.

– Благодарю за совет, – пробормотала Джейн и тут же почувствовала себя дурой. Она знала, что они оба шутят, но не сумела придумать в ответ ничего остроумного. Ей казалось, как это часто бывало, что слова собеседников проносятся мимо, где-то у нее над головой, и она не может до них дотянуться.

Когда они отошли от Дженкина, Бран выглядел слегка виноватым, и его голос звучал грубовато, хотя было видно, что такая суровость дается ему с трудом.

– Робин – человек нетерпеливый. Лучше уяснить это сразу.

Джейн еще сердилась на Брана, который все-таки отобрал у нее корзину. И когда она заговорила, ее собственный голос прозвучал скрипуче и недовольно, как у сварливой бабки:

– Это последний горшочек с клубничным вареньем, любимым вареньем здешнего кузнеца. Он всегда говорит, что берет для жены, а не для себя, так что ты постарайся…

– Джейн. – Бран положил руку ей на плечо, его взгляд был теплым и мягким, как шерстяное одеяло. – Иногда замыслы Робина бывают странными, но тебе будет весело, вот увидишь.

Она кивнула, но не смогла улыбнуться в ответ, как не могла и толком понять, что ее беспокоит. Джейн знала только одно: еще минуту назад она чувствовала себя ястребом, парящим в небе, а теперь ее дернули вниз, словно потянув за привязь.

Да нет, что за глупости?! В конце концов, именно Бран и Робин помогли ей устроиться на работу в королевской усадьбе. Что бы она без них делала?

– Ты сказал, у восточных ворот?

– Да. Я тебя провожу, если хочешь.

– Не надо. – Она попыталась улыбнуться такой же радостной и светлой улыбкой, какой улыбался ей Бран, но сама поняла, что ничего у нее не вышло, потому что на сердце было совсем не светло и не радостно. – Я знаю дорогу.

Церковные колокола отбили шестой час[2], когда Джейн вышла к восточным воротам и едва не споткнулась на ровном месте, увидев Робина. Огромная шляпа скрывала его красивые рыжие волосы, а стройная фигура буквально терялась под мешковатой серой рубахой. Он был до нелепого плохо одет и тащил за собой огромную телегу, полную глиняных горшков.

Джейн не знала, что делать. Подойти к нему и поздороваться или, наоборот, сделать вид, что они незнакомы? Жаль, что Бран не дал ей никаких подсказок.

Наконец Робин нашел ее взглядом, хотя она застыла, как статуя, и даже не шевелилась.

– Прелестная дева, – обратился он к Джейн почти старческим голосом. – Не поможешь ли мне дотащить эти горшки на рынок?

Его слова вывели ее из оцепенения, и она шагнула вперед.

– Конечно, милорд!

– Я не лорд, лапушка, милостью Девы Марии, – сказал Робин чуть громче, чем нужно. – Просто скромный гончар, продающий свои изделия.

Он низко ей поклонился, и Джейн подавила нервный смешок. Потом взялась за тележку, хотя совершенно не представляла, куда им идти. Гончары обычно стояли у входа, потому что их тележки были слишком громоздкими и тяжелыми, чтобы тащить их на площадь.

Теперь, стоя так близко к Робину, Джейн почувствовала его запах. От него снова пахло землей и дымом костра. Он натер волосы древесной золой, чтобы они казались седыми, сгорбился и замедлил речь, изрядно добавив себе годов, но его утонченное, красивое лицо вряд ли осталось бы никем незамеченным – эту улыбку, этот прямой нос, эти яркие горящие глаза скрыть попросту невозможно. Пот затемнил подмышки его рубахи, но пятна свисали гораздо ниже его собственных рук, а сама рубаха была подпоясана куском веревки. На руке у Робина виднелся ужасный синяк, багровый по краям. На шее красовалась алая ссадина и тонкая царапина прямо под ней.

– Вы не ранены, милорд? – тихо спросила Джейн.

– А ты глазастая, – еле слышно пробормотал Робин и вдруг гаркнул во весь голос: – Благодарю за заботу, прелестная дева! Со мной все хорошо! В лесу на меня напали разбойники, но я их одолел. Простая задача для крепкого мастерового с бесстрашным сердцем.

Джейн присмотрелась к тележке внимательнее, и у нее сжалось сердце. Тележка и впрямь показалась ей знакомой. И гончар, обычно торговавший на рынке, сегодня не появился. И если Робин приехал сюда, весь в синяках и в чужой одежде…

Она нервно сглотнула и вознесла мысленную молитву Деве Марии, чтобы настоящий гончар остался цел и невредим. Конечно же, Робин не станет обижать честного человека просто ради забавы.

Робин прервал ее тревожные размышления очередным громким воплем:

– Ну что ж, прелестная дева, где тут у вас центр рынка? Мне нужно лучшее место, чтобы продать эти дивные горшки!

Джейн поморщилась, чувствуя, как жар приливает к щекам. Ему обязательно блеять на всю округу, как застрявшая в заборе овца?! На них уже оборачивались.

– Пойдемте, я покажу, – сказала она и провела его мимо ряда торговцев, которые с открытыми ртами таращились на незнакомого гончара, катившего свою тележку по рынку. Горшки, накрытые парусиной, позвякивали каждый раз, когда тележка подпрыгивала на неровной булыжной мостовой.

– Вот мы и пришли.

Джейн помогла Робину втиснуться между прилавками торговца рыбой, с которым она ни разу не разговаривала, потому что он продавал морскую рыбу, чересчур дорогую для семейства Кроу, и прилавком ее друга Томаса, торговавшего морковью, капустой и луком. Запахи вяленой рыбы с одной стороны и капусты с другой создавали не самое приятное сочетание, и Джейн изо всех сил старалась не морщить нос.

Робин попросил Джейн помочь ему снять парусину с тележки. Потом схватил первый попавшийся горшок и закричал, размахивая им над головой:

– Горшки! Горшки! Горшки на продажу! Чем больше купишь, тем больше получишь!

Несколько женщин уставились на него и принялись шептаться друг с другом.

– Он что, спятил? – спросил Томас у Джейн. – Что вообще это значит? Конечно, чем больше купишь, тем больше получишь. А как иначе?

Одна женщина заглянула в тележку Робина, но сразу же отвернулась и пошла прочь. Она даже не посмотрела на Робина. Здесь, в Мансфилде, все знали своего гончара. Зачем присматриваться к товару какого-то пришлого чужака, если проверенные горшки от достойного доверия мастера наверняка ждут у ворот? Никто и не взглянет на Робина дважды.

Робин нахмурился, глядя на Джейн, недовольный, что жители городка проходят мимо его тележки, не проявляя никакого интереса, но в его глазах мелькнула улыбка.

– Бран говорил, ты постоянно торгуешь на здешнем рынке. И хорошо разбираешься в людях – сразу распознаешь, что им нужно. Так скажи мне, Джейн: как мне заслужить доверие покупателей?

Джейн покраснела от комплимента, который придал ей смелости.

– Вам нужно снять шляпу, – сказала она.

– Что?

– Нужно снять шляпу. Я имею в виду… если вам хочется, чтобы женщины покупали ваши горшки, надо, чтобы они видели… – Джейн смущенно умолкла, не зная, как выразить свою мысль и при этом не показаться нескромной. – Надо, чтобы они видели ваше лицо.

– Мое лицо, да? – Улыбка Робина была острой, как лезвие ножа, и опасно обольстительной. У Джейн дрогнуло сердце. – И ты считаешь, малышка Джейн, что это лицо будет способствовать продаже горшков?

Конечно, будет, но Джейн ни за что не сказала бы это вслух. Не под таким жарким взглядом, которым одарил ее Робин. Не на рыночной площади, где все на нее смотрят как на сумасшедшую, раз уж она не отходит от этого странного, наверняка полоумного гончара.

– Все дело в доверии, милорд, – пробормотала она. – Люди не доверяют тому, кто прячет лицо.

– Умная девочка.

Слава богу, Робин вновь перевел взгляд на рыночную толпу. Он снял шляпу, провел рукой по своим пепельным волосам и вскочил на тележку, грациозный, как кошка.

– Горшки! – крикнул он во весь голос. – Чем больше купишь, тем больше будет подарков! Особых подарков для каждого покупателя! – Он подмигнул молодой женщине, которая обернулась на его крик, и ее щеки вспыхнули густым румянцем.

Вскоре рядом с тележкой Робина собралась небольшая компания женщин, которые перешептывались друг с другом, а некоторые даже смеялись.

– Он, наверное, новичок в гончарном деле, – сказала одна.

– Долго он не продержится, – фыркнула другая.

– А что за подарки? – крикнула третья, с корзиной, доверху полной зерна, и презрительно-хмурой гримасой, которая, кажется, намертво въелась в ее лицо.

– А ты смелая женщина, как я погляжу. – Робин понизил голос, и теперь он стал мягким, томным и вкрадчивым. Женщина хихикнула, и ее смех прозвучал так же странно, как лягушачье кваканье среди птичьих трелей. – Купи горшок и узнаешь.

Яростно покраснев, она покачала головой и скрылась в толпе.

– Я куплю, – сказала худая женщина с острым взглядом и волосами, похожими на прелую солому. – Сколько за этот большой?

– Два пенни! – объявил Робин, и Джейн широко распахнула глаза.

Такой горшок стоил не меньше пяти пенни, а знатная дама заплатила бы и вдвое больше. Теперь толпа потеплела к Робину.

Женщина вложила монеты ему в ладонь и придвинулась ближе.

– И где мой подарок?

Робин быстро взглянул на Джейн, от его теплой, почти интимной улыбки не осталось и следа, словно они и впрямь были чужими друг другу, а не просто притворялись случайными знакомцами. Это неприятно задело Джейн, хотя, казалось бы, что ей с того? Но все равно ее словно обдало холодом.

– Дай-ка мне, девонька, вон тот горшочек.

Стараясь не раздражаться на столь разительный переход к «девоньке» от прежней «прелестной девы», Джейн вытащила из тележки маленький горшок и отдала Робину. Он вручил его женщине с низким поклоном, словно дарил ей не скромное глиняное изделие, а драгоценный камень.

– Вот твой подарок, добрая женщина, – сказал он, прищурившись. – Ты, небось, замужем, да? Повезло же кому-то заиметь такую жену. Ну а мне, как всегда, не везет в сердечных делах.

Женщина, какой бы смелой и бойкой она ни была, смутилась и залилась краской. Но ей на помощь пришла подруга, выкрикнув из толпы:

– Осторожнее, гончар! Ее муж крепкий парень.

Робин цокнул языком.

– Увы мне, увы.

Но его взгляд уже обратился к другой женщине в толпе, словно первая растаяла в воздухе в тот же миг, как он от нее отвернулся.

– Не робейте! Подходите, смотрите! – крикнул он. – Кто получит следующий подарок? Не хотелось бы мне тащить эти тяжелые горшки обратно домой!

Джейн смотрела на его лицо, на его сильные руки, поправляющие воротник каждый раз, когда он сползал, обнажая царапину на шее, но Робин даже и не взглянул в ее сторону. Неужели на этом ее испытание закончилось? Он отпустит ее восвояси, как только будут распроданы все горшки, или он и вовсе о ней позабыл?

Женщины обступили тележку Робина со всех сторон. К Джейн подошел торговец рыбой и шепнул ей на ухо:

– Скажи своему хозяину, девочка: он вскорости пойдет по миру, если будет и дальше раздавать свои изделия ни за грош.

– Он мне не хозяин, – ответила Джейн чуть резче, чем нужно. – Я просто ему помогаю… из сострадания.

Но торговец был прав, и, возможно, в этом отчасти и состояло ее испытание.

Она потянула Робина за рукав.

– Скоро у тебя не останется горшков, – прошептала она. – И ты почти ничего за них не получил. Возможно… – Она помедлила, тщательно подбирая слова. – Возможно, если бы ты вел себя тише, то не собрал бы такую толпу.

Робин смотрел на нее, и в его глазах заплясали веселые огоньки.

– А, может быть, мне как раз-то и нужно, чтобы нас заметили?

Джейн изумленно умолкла. Кто, интересно, нас должен заметить? Последнее, чего она ожидала от своего испытания, – обратить на себя слишком много внимания, опозорившись перед всеми знакомыми. Вот уж спасибо, не надо такого счастья. Но она уже здесь, и пути назад нет. Что бы ни затевал Робин, ей придется ему подыграть.

Горшки с тележки Робина разлетались как горячие пирожки, а Джейн просто ждала и наблюдала. Когда солнце скрылось за тучей, мимо прошествовала богато одетая женщина, статная и высокая, в зеленом шелковом платье и меховой накидке. Ее рыжевато-каштановые волосы были убраны под расшитую бисером сетку. За такой знатной дамой должна была следовать целая свита, но ее сопровождали лишь двое слуг очень преклонного возраста с корзинами, полными безделушек и сладких лакомств. Люди расступались, давая ей дорогу, некоторые почтительно кланялись.

– Кто это? – спросила Джейн у Томаса.

– Жена нового шерифа, – ответил он, дыхнув на нее затхлым запахом лука.

– В Ноттингемшире новый шериф? А что он делает здесь?

– Охотится на разбойников, надо думать. – Томас сплюнул в грязь. – Давно пора навести тут порядок. Вот и этого твоего гончара ограбили по дороге на рынок.

Охотится на разбойников. Джейн застыла, глядя на Робина, который не сводил глаз с супруги шерифа. Сбросив оцепенение, Джейн протолкалась к нему сквозь толпу падких на дармовщинку покупательниц и наклонилась к его уху гораздо ближе, чем позволяли приличия.

– С ней лучше не связываться, – прошептала она. – Тебя сразу разоблачат. Ее муж…

Робин не повернул головы, но пробормотал себе под нос:

– Шериф Ноттингема, само собой.

Джейн показалось, будто вся пыль и грязь с рынка забились ей в горло. Так вот кого дожидался Робин?! Но это значит…

Теперь Джейн поняла: его игра лишь началась.

– Ага! – крикнул Робин, глядя прямо туда, куда ему точно не следовало бы глядеть. – Вот женщина, достойная моих даров. Боже… – Он лукаво улыбнулся Джейн. – Святые угодники, это же леди Стерчли почтила своим присутствием наш скромный рынок в этот дивный октябрьский день, да еще так далеко от Ноттингема!

Леди Стерчли повернулась к нему и приподняла одну тонкую бровь. У нее была квадратная челюсть, крепкая шея и тяжелый взгляд. Если шериф был под стать своей грозной супруге, его точно следовало опасаться.

– Мы знакомы?

– Кто же не знает благородную леди Стерчли?! – воскликнул Робин. – В Мансфилде редко бывают такие гости, как вы и ваш добрый супруг, защитник нашей земли.

– Что я могу для тебя сделать, гончар? – настороженно спросила леди Стерчли.

– Принять мой подарок. – Робин склонился в глубоком поклоне. – В знак приветствия от жителей нашего городка. Каждому новому дому потребны кухонные горшки, даже такому богатому дому, как ваш.

Жена шерифа посмотрела на своих слуг.

– И сколько мне будет стоить такой подарок?

– Ни единого пенни! – Робин взглянул на нее из-под длинных ресниц. – У меня осталось всего пять горшков, и все они ваши, только за милость и благосклонность моей госпожи.

Толпа тихо ахнула.

– Ты явно пытаешься меня надуть, – сказала леди Стерчли, но все-таки подошла к тележке посмотреть на оставшиеся горшки. – Сколько ты за них просишь без шуток?

– Миледи, вы сомневаетесь в моих честных намерениях? – спросил Робин, изображая обиду. – Разве в глазах Господа Бога слово простого гончара стоит меньше, чем слово шерифа?

Робин встретился взглядом с Джейн и едва заметно кивнул.

Собравшись с духом, Джейн шагнула вперед, надеясь, что леди Стерчли не заметит ее напряженную спину и ходульную походку.

– Он человек честный, миледи, – сказала она, не сводя глаз с украшенных драгоценными камнями туфель жены шерифа, слишком тесных для ее больших ног. – Я своими глазами видела, как он весь день раздавал людям горшки за гроши.

– И зачем бы он делал такую глупость, когда он явно нуждается в деньгах?

Леди Стерчли выразительно посмотрела на Робина, чья плохо сидящая рубаха снова сползла, обнажив красную царапину на шее. Жена шерифа, похоже, была гордой женщиной. Она не нуждалась в подарках. Внезапно Джейн поняла, что хотела услышать леди Стерчли.

– Сегодня нашего гончара чуть не ограбили, миледи, – сказала она. – Но он сбежал от разбойников. Возможно, он благодарен за милость Деве Марии и раздает свой товар в ее честь. Особенно, когда стало известно, что к нам приехал ваш муж, чтобы прогнать разбойников из здешних лесов.

В ее словах было скрыто предостережение. Она очень надеялась, что Робин его услышал.

Робин одарил Джейн лучезарной улыбкой, которая согрела ей сердце, как солнце, хотя ей по-прежнему было страшно.

– Это правда. Все было так, как она говорит. Сегодня пречистая Дева Мария ниспослала мне два бесценных подарка: мою свободу и нашего нового шерифа. И раздать свои скромные дары добрым людям – это самое малое, что я мог сделать в знак своей бесконечной признательности за такие великие милости.

– Ты человек щедрый, гончар. Особенно после таких злоключений. – Теперь леди Стерчли внимательнее присмотрелась к Робину, и от нее наверняка не укрылись его тонкие привлекательные черты и горящие ясные глаза. – У тебя храброе сердце. – Она посмотрела на своих стареньких слуг, и без того перегруженных покупками, и вздохнула. – Но, боюсь, мне придется вернуться позже, чтобы забрать твои подарки.

– Мы сами их отнесем! – воскликнул Робин, и сердце Джейн ухнуло в пятки. – Если ты не имеешь ничего против, моя милая девочка. Ты была так добра и любезна сегодня. Не поможешь ли мне еще раз? Я тебе заплачу, честное слово.

Джейн растерялась, не зная, что делать. Это тоже часть испытания? Испуганная и болезненно осознающая, что все взгляды устремлены на нее, она молча кивнула.

Жена шерифа раскраснелась и пребывала в прекрасном расположении духа.

– Благодарю тебя, добрый человек, – сказала она. – Если сегодня ты не возьмешь мои деньги, то все равно не останешься в накладе. Когда ты вернешься на рынок, я пришлю слуг с наказом покупать горшки только у тебя!

Робин низко ей поклонился.

– Миледи, я ваш верный слуга отныне и впредь и прошу лишь об одном: улыбнитесь мне снова, ибо ваша улыбка – весенний цветок в зимней тьме.

Жена шерифа от души рассмеялась.

– Весенний цветок? И это говорит гончар, вступивший в осеннюю пору жизни!

– Осенние костры горят ярче всего, – сказал Робин с игривой улыбкой.

Жена шерифа улыбнулась в ответ, и уши у Джейн запылали. Неужели все семейные люди такие непостоянные, и мужья, и жены? Да и кто Джейн такая, чтобы их осуждать и смущаться: благородная девица или монахиня? Опустив голову, Джейн составила горшки в стопку и старалась держать ее так, чтобы они закрывали ее лицо, пока она шагала по рынку вслед за флиртующей парой.

Они поднялись на вершину холма к старому городскому особняку, который пришел в запустение после смерти короля Генриха. Трон тогда занял его сын Эдуард, вернувшийся из долгого крестового похода. Однако к приезду шерифа дом привели в порядок: почистили стены, подлатали крышу, восстановили цветущий сад.

– Какой замечательный дом, леди Стерчли, – сказал Робин. – Поистине ваш супруг знает, как обеспечить жену.

– Оставим формальности, – сказала леди Стерчли, загоняя их всех: Робина, слуг с их тяжелыми корзинами, Джейн с охапкой горшков – будто стайку утят, на дорожку, ведущую к дому. – Называй меня просто Беатрис.

Дорожка была грязной, изрытой колесами телег и усеянной конским навозом. Джейн пришлось тянуть шею поверх горшков, чтобы смотреть себе под ноги и не наступать в самую грязь; ей не хотелось входить в дом шерифа, притащив на ногах конский навоз.

– Я и не думала, что у простых гончаров есть служанки, – заметила Беатрис, не спрашивая о том, о чем действительно хотела спросить. – Ты, наверное, хороший мастер, если можешь позволить себе прислугу.

Джейн в отчаянии посмотрела на Робина. Беатрис наверняка пригласят на обед в королевской усадьбе, и, если она увидит там Джейн и узнает в ней служанку гончара, вряд ли Джейн сохранит свое место и тогда плакали все ее планы.

– Эта девушка? – невинно переспросил Робин. – Она мне не служанка.

Беатрис посмотрела на Джейн сердито и без тени смущения.

– Прошу прощения, ошиблась. Так значит, она твоя… – Она умолкла, вопросительно глядя на Джейн.

– Я… – Джейн запнулась, не зная, что говорить.

– Просто знакомая, тоже торгует на рынке, – сказал Робин, и Джейн, наверное, обняла бы его в знак благодарности, не будь ее руки заняты горшками. – Она продала свой товар и любезно вызвалась мне помочь.

– Ясно. – Беатрис, кажется, успокоилась. – Тогда, боюсь, я повела себя грубо. Я Беатрис Стерчли, а ты…

– Джейн, госпожа. Джейн Кроу, – пробормотала Джейн, радуясь, что с горшками в руках можно не кланяться.

– И что же ты продаешь? Может быть, в следующий раз я куплю что-нибудь у тебя.

– Я продавала варенья и джемы, – сказал Джейн. – Но теперь меня взяли работать на кухне в королевской усадьбе, так что на рынке меня не будет.

– Так ты все же служанка. – Беатрис вздернула острый нос кверху, довольная, что привычный порядок вещей восстановлен.

Джейн получила столько искренних поздравлений на рынке, что пренебрежение Беатрис Стерчли к ее новой работе неприятно задело ее, будто в ноздри ударило запахом тухлой рыбы. Она посмотрела на Робина, встретила его понимающий взгляд и вспомнила, что он говорил ей в их первую встречу в лесу: богачи сожрут ее, словно откормленного гуся, а потом позовут других слуг убрать кости. Кажется, он был прав.

– Получить место в королевской усадьбе, – произнес Робин голосом гордого отца, – это большая честь. Джейн взяли на эту работу за ее превосходное кулинарное мастерство. Возможно, вам стоило бы попытаться переманить ее к себе на кухню, миледи.

– У нас уже есть настоящая повариха, – сказала Беатрис и тут же залилась смущенным румянцем, словно вдруг осознала свою оплошность. Джейн изо всех сил старалась сохранить невозмутимое лицо, хотя ее щеки горели огнем. Чтобы ни замышлял Робин, она поддержит его проделку, потому что шериф и его жена, несомненно, заслуживали того, чтобы их проучить.

– Настоящая повариха, – повторил Робин с насмешкой в голосе. – Мне, скромному гончару, можно только мечтать о восхитительных деликатесах, что готовятся на вашей кухне, миледи. Да я, наверное, и не способен оценить их изысканный вкус при моих-то простецких привычках.

Смех Беатрис был раскатистым, громким и откровенно бесстыжим.

– О боже, где мои манеры? Ты можешь попробовать эти деликатесы уже сегодня! У нас намечается скромный домашний пир после службы девятого часа[3], и ты просто обязан отобедать с нами.

– С вами? – переспросил Робин. – То есть с вами и вашим супругом?

– Именно так, – ответила Беатрис. – А заодно и расскажешь моему мужу о напавших на тебя разбойниках.

– Я не смею злоупотреблять гостеприимством вашего доброго мужа, – произнес Робин, изображая притворную скромность, но по его голосу Джейн поняла, что он лжет, что он как раз и рассчитывал получить приглашение в дом шерифа с того самого момента, когда притащил на рынок тележку с горшками, и у нее снова сжался желудок.

– И все-таки ты отобедаешь с нами, – сказала Беатрис. – Потому что я так хочу. Ты же поклялся, что будешь мне верным слугой, разве нет?

– Святый Боже! – воскликнул Робин. – В таком случае я вынужден подчиниться, моя госпожа. Но я буду настаивать, чтобы Джейн тоже села за стол вместе с нами, ведь она так любезно донесла ваши горшки аж от самого рынка. Она – настоящая героиня этой истории.

У Джейн перехватило дыхание. Подшутить над женой шерифа, находясь в безопасности на рынке, – это одно, и совсем другое – сесть на один стол с шерифом в его собственном доме. А вдруг шериф заподозрит подвох, и тогда они с Робином окажутся в ловушке.

– Даже не знаю, – пробормотала она. – Я…

– Я настаиваю. – Робин поклонился Джейн, словно его приглашение было не испытанием, а великой любезностью.

На лице Беатрис отразились неловкость и явная внутренняя борьба. Пригласить на обед двух торговцев вполне допустимо, но усадить за свой стол простую служанку… немыслимо.

– Да, конечно. Ты тоже приглашена, – наконец произнесла Беатрис таким сухим тоном, что сразу стало понятно: лучше бы Джейн отказаться от приглашения.

– Стало быть, решено, – сказал Робин. – Таскать горшки – изнурительный труд, поверь мне, я знаю, Джейн. И как раз будет случай достойно отметить начало твоей работы в королевской усадьбе.

– В самом деле. – Беатрис улыбнулась, показав все свои зубы.

Уолтер Стерчли оказался совсем не таким, каким его представляла Джейн. Она почему-то не сомневалась, что он будет таким же высоким, дородным и холеным, как его жена, в шелковых одеяниях и мягких туфлях. Однако Уолтер был ниже супруги по росту, но при этом отнюдь не тщедушным. Наоборот, крепко сбитым, с темным загаром и кожей, слегка обвисшей в тех местах, где мышцы слишком долго оставались без дела, как забытое поле под паром. Взгляд его карих глаз под кустистыми, песочного цвета бровями, щедро тронутыми сединой, был пристальным, цепким и жестким, словно он знал о тебе что-то такое, чего ты, возможно, не знаешь сам. Еще Уолтера отличали изрытый оспинами нос картошкой, вздутые вены на шее. И руки вовсе не мягкие и не изнеженные, как у праздного лорда. От такого человека не скрыться, подумала Джейн, и ей стало страшно за Робина и его планы, какими бы они ни были.

Робин смотрел на шерифа голодным взглядом, как кот на добычу. Джейн невольно поежилась и решила, что ей никогда не захочется ощутить такой взгляд на себе.

Вместе с шерифом пришли его воины, наемники – все как один. Суровые люди с черными, словно покрытыми копотью, бородами, выбитыми зубами и многочисленными шрамами. Их было трое-четверо вместе с шерифом, – не так уж и много, на самом деле, но Джейн все равно стало тревожно. Лысый мужчина с толстой, как у быка, шеей окинул ее сальным взглядом, и она с трудом подавила желание придвинуться ближе к Робину. Но все же Джейн осталась стоять на месте, не сводя глаз с шерифа. Странно, но даже в лесу у Робина, в окружении разбойников, Джейн не чувствовала, что ей что-то грозит, а сейчас она явственно ощущала угрозу.

– Вижу, моя жена снова подобрала беспризорных бродяжек. – Шериф усмехнулся, словно выдал удачную шутку.

– Уолтер! – Голос Беатрис внезапно сделался звонким и тонким. Это было так странно: высокая, статная женщина пищит, будто мышь. Муж притянул ее к себе и без стеснения поцеловал прямо в губы, но поцелуй вышел жестким и властным – демонстрацией силы, а не супружеской страсти. – Будь добрее, – сказала она и тайком вытерла рот, когда муж отвернулся. – Сегодня этого гончара чуть не ограбили лесные разбойники!

Уолтер пристально посмотрел на Робина, на синяк у него на руке и царапину на шее.

– Вот как? И как же ты спасся?

– Храброе сердце. – Робин ударил себя кулаком в грудь, украдкой бросив на Беатрис лукавый взгляд. – И крепкая палка.

Шериф рассмеялся, не уловив, в чем соль шутки.

– Удача тебе улыбнулась, гончар. – Он схватил Робина за руку. – Я приехал сюда именно для того, чтобы изловить этих разбойников и предать их правосудию. Как тебя зовут, добрый человек?

Беатрис смутилась и покраснела.

– Я даже и не спросила.

– Роберт, – ответил Робин без малейшей запинки, словно носил это имя с рождения. – Роберт Уэнтбридж. Так называется место, откуда я родом.

Беатрис растерянно посмотрела на Джейн.

– А Джейн…

– Я продаю домашнее варенье, – сказала Джейн строже, чем собиралась. – На рынке в Мансфилде. Очень рада знакомству, милорд.

– В самом деле. – Уолтер смерил ее пристальным холодным взглядом и, убедившись, что она не представляет угрозы – и вообще ничего собой не представляет, – вновь повернулся к Робину. Ее напряженные плечи ощутимо расслабились, когда она поняла, что шериф потерял к ней интерес. – Ну, тогда приглашай их за стол. Наш гончар заслужил добрую чарку вина, а ты мне расскажешь, сколько ты сегодня на рынке поистратила моих денег.

– Ах, Уолтер, – пробормотала Беатрис, но в ее голосе слышалось не раскаяние, а легкое раздражение. Манеры супругов были настолько разными: у него – грубоватые, у нее – утонченные, – что Джейн заподозрила, что Беатрис происходила из знатной, богатой семьи, чего нельзя было сказать о ее муже. Шериф демонстрировал точно такое же высокомерие и бахвальство, которое Джейн наблюдала у своего старшего брата Питера, когда тот женился на Сесилии Торнтон, дочери состоятельного купца. Каким-то образом Уолтер Стерчли покорил сердце Беатрис – хотя Джейн совершенно не представляла, как именно, – и пользовался деньгами жены, чтобы стол в его доме не оскудевал пищей насущной.

И надо сказать, стол шерифа ломился от яств – и был накрыт белой скатертью из тончайшего полотна. Чего здесь только не было! Кувшины с вином и элем, еще горячие, только что из печи буханки хлеба. Солнечный свет проникал сквозь высокие окна, освещая разные блюда, словно их выставили напоказ сами горние небеса: пироги с глянцевой корочкой, жареный с яблоками поросенок, миски с луком-пореем и репчатым луком в чистейшем белом соусе. Во главе стола стояла большая тарелка с разноцветной солью. От одних только запахов у Джейн потекли слюнки. Пикантные ароматы жареной дичи смешивались с пряным духом неизвестных ей специй. Она в жизни не видела, чтобы на столе стояло столько разного мяса одновременно.

– Угощайтесь, – проворчал Уолтер, потянувшись за пышным белым хлебом, стоявшим прямо перед ним. – У нас тут по-простому, без церемоний.

Да, Джейн заметила, что чашу для омовения рук принесли те же самые слуги, которые сопровождали Беатрис на рынок. И никто не прислуживал господам за столом.

– Только не говори святым отцам, что мы вкушаем скоромное в постный день, – задушевно шепнула Робину Беатрис, наполняя свою деревянную тарелку неимоверным количеством еды.

– И в мыслях не было никому говорить, – сказал Робин. – Мы все грешны, но если грех не вредит ближним и приносит нам радость, то чем он плох?

Джейн постоянно краснела от смущения, сидя между Беатрис и Робином, который явно заигрывал с женой шерифа, причем так откровенно, что Джейн всерьез опасалась, что Уолтер этого не потерпит и зарежет Робина прямо за трапезой своим столовым ножом. Наемников усадили за отдельный стол, в сумраке в глубине комнаты, вдали от горящего камина.

Джейн взяла кусок пирога с глянцевой корочкой и начинкой из фарша из оленины, маленькую сдобную булочку, два ломтика свинины с яблоками и немного лука в белом соусе – ровно столько, чтобы выказать вежливость, потому что она ненавидела лук во всех проявлениях. Она внимательно наблюдала за Беатрис, не зная, как надо вести себя за богатым столом, и не желая опозориться перед Робином. Когда Беатрис взяла в руку кусок пирога и поднесла его ко рту, Джейн последовала ее примеру и едва не лишилась чувств после первого кусочка: ее рот наполнился восхитительным вкусом древесного дыма, сочного мяса и терпкой сладости, чем-то похожей на аромат благовоний из церковной кадильницы, но не приторной, а согревающей.

– Какой дивный пирог, – сказала она. – Какие тут специи?

– Это корица, – сказала Беатрис. – На рынке в Мансфилде ее не купить. Мы привезли свои собственные запасы.

– Очень вкусно. – Джейн аж зажмурилась от удовольствия. – Никогда такого не пробовала.

– Ты никогда не была в Ноттингеме? На тамошнем рынке пряностей?

Джейн покачала головой, но не успела сказать ни слова. Беатрис, чьи щеки буквально горели румянцем, рассмеялась, не сводя глаз с Робина.

– Это что же за повариха, которая не разбирается в специях?! Да еще и в королевской усадьбе!

Робин продолжал улыбаться, но его взгляд потемнел.

– Как по мне, самые простые и безыскусные вещи часто и самые лучшие. Без прикрас, без иноземных ухищрений, что скрывают их истинную природу.

Джейн яростно уставилась в свою тарелку.

– Да, конечно, – пробормотала Беатрис, но ее было не так-то просто смутить. – Даст Бог, мы вернемся в Ноттингем через пару недель, и в следующий раз я привезу сюда сахар. У сарацинов он вовсе не редкость, и наши рыцари привезли его из Крестового похода. Он восхитительно сладкий и к тому же нежнее и легче меда!

– И вреден для разума, – проворчал Уолтер. – Как и вся еда мавров.

Беатрис покраснела еще гуще.

– Мужчинам лишь бы поспорить.

Она вытерла губы рукавом, схватила кубок и жадно отпила вина. Джейн тоже сделала осторожный глоток и вдруг заметила, что Робин наблюдает за ней и в его глазах пляшут смешинки. Она нахмурилась, глядя на него в упор – вино придало ей смелости. Чего, скажите на милость, он ждал, когда усаживал простую крестьянку за богатый стол?

– Так вы были в Крестовом походе, милорд? – спросил Робин, переключая внимание на шерифа. – Вот уж не думал, что мне доведется обедать в компании рыцаря.

Уолтер поморщился, словно съел что-то горькое.

– Я не рыцарь. Не каждому выпадает счастливая доля родиться с золотой ложкой во рту. Я заслужил свою должность шерифа.

– Как именно вы ее заслужили? – спросил Робин, сверкнув зубами. – Обожаю хорошие истории о битвах.

– Я охотился на подлых трусов, пытавшихся свергнуть короля Генриха во время Баронской войны, на этого предателя де Монфора и других мерзких псов, которые сбежали, поджав хвосты, когда их мятеж провалился. Но я изловил их не всех. Я слышал, что банда отступников поселилась в вашем Шервудском лесу, где они живут, будто дикие звери, и промышляют разбоем. Похоже, они-то тебя и ограбили, гончар.

Джейн уставилась на Робина. Значит, он был бароном, который изображает крестьянина в диких лесах? Эта мысль была ей неприятна.

Беатрис захлопала в ладоши, ее лицо засияло.

– Это правда, Джейн? В ваших лесах прячется шайка мятежных баронов? Как интересно!

– Меня пытались ограбить обычные воры, не воины. – Робин рассмеялся, хотя в его взгляде не было смеха. – Иначе я бы не отбился от них одной палкой.

Шериф фыркнул.

– Эти люди были наемниками на войне. Они способны пойти на любую низость ради звонкой монеты.

Робин впился взглядом в шерифа, как ястреб в кролика, и вся легкость в его голосе вмиг испарилась.

– Баронам приходится лишь пресмыкаться и платить пошлину королю, чтобы сохранить свои земли. Простым воинам такой милости не перепало. Ваши бароны предали их, лишь бы спасти свою шкуру. Зачем преследовать тех, кто обагрил свои мечи кровью ради денег или ради общего дела, как поступил бы любой настоящий мужчина?

И тут Джейн поняла, кто такой Робин. И почему он скрывается в лесах. Он был совсем юным, когда бароны пытались свергнуть короля Генриха, – еще даже не юношей, а мальчишкой, – в годину войны всякий крестьянин, способный держать в руках меч, считается взрослым. Бароны послали его на бой против собственного короля, а потом бросили, когда проиграли.

Шериф усмехнулся и похлопал себя по животу.

– Симон де Монфор не спас свою шкуру. Его разрубили на части, как рождественского поросенка, и разослали куски по всей Англии.

– Уолтер! – Беатрис побагровела лицом и стиснула в кулаке край белой скатерти. Казалось, она вот-вот впадет в ярость, и тогда грянет буря. Сытная еда тяжело перевернулась в желудке у Джейн, ее сердце бешено заколотилось при воспоминании обо всех бурях, которые ей пришлось пережить дома – и Джейн сделала то, что делала всегда, когда люди хотели устроить войну за столом. Она их отвлекла.

– Чего хотели мятежники? – спросила Джейн, и ее звонкий голос прозвучал особенно громко в воцарившейся в комнате тишине. – Бароны, я имею в виду. – Она нервно рассмеялась, почувствовав на себе тяжесть всеобщих взглядов. – Я тогда была совсем маленькой. Здесь война нас не коснулась.

– Да. – Беатрис шмыгнула носом, и ее багровый румянец слегка побледнел. – Вас не коснулась. – Она отпила еще вина и прочистила горло. – У некоторых из этих людей были принципы. Народ голодал, а король Генрих слишком увлекся всем иностранным. Он тратил деньги из королевской казны, но не на нужды страны, и бароны хотели…

– Захватить власть, – перебил ее шериф. – Этого хотят все мужчины, когда затевают войну, какими бы благородными ни были их притязания.

– Вот как? – У Робина загорелись глаза. – Тогда что вас заставляет преследовать этих людей, которые прячутся в наших лесах? У которых нет никакой власти и никогда ее не было? Война баронов закончилась десять лет назад. А вы до сих пор охотитесь на мятежников.

– Я выполняю приказ нашего нового короля Эдуарда, – с гордостью проговорил Уолтер. Утро выдалось ясным, но после полудня набежали тучи, в доме шерифа сделалось сумрачно, и огонь весьма причудливо освещал комнату. Когда Уолтер улыбался, щетина вокруг его рта отливала рыжим песком и серебром.

– Но ведь поначалу Эдуард сам выступал против отца на стороне баронов. – Робин нахмурился. – Я помню, как люди шли за ним в любую битву и как он храбро сражался, прежде чем обратил свой взор к сокровищам Святой Земли.

– Они были глупцами, как и он сам был глупцом по молодости лет. Но Эдуард вырос и повзрослел. А эти трусы бежали от своих ошибок.

Мужчины снова сцепились рогами, и сердце у Джейн упало. Она взяла еще один кусок пирога с олениной, пытаясь насладиться его восхитительным вкусом, но теперь он ложился в желудок каменной тяжестью. Если Робин и его люди восстали против короля и Уолтер приехал сюда, чтобы их изловить, то зачем Робин торчит, словно призовой кабан, прямо перед носом шерифа?

И как же все остальные? Как же Бран? Он был слишком юным во время Баронской войны и не сражался ни на одной из сторон. Знает ли он, кто такой Робин?

Джейн снова заметила, что Робин пристально ее изучает, и под внимательным взглядом его ярких зеленых глаз она почувствовала себя крысой, оказавшейся в круге лунного света. Робин наверняка знал, что эта давняя война всплывет в застольной беседе с шерифом; он сам же о ней и напомнил. Но зачем? Может быть, он хотел посмотреть, как поведет себя Джейн, узнав правду о нем? Возможно, это и есть настоящее испытание: сможет ли Джейн сохранить его тайну?

За столом, где сидели наемники, раздался крик, Робин отвел взгляд, и Джейн снова смогла дышать. Она обернулась и увидела, как эль растекается по липкой деревянной поверхности, а пол под ногами бойцов усеян хлебными корками. Джейн не могла оторвать взгляд от щедрот, разбросанных по полу. Она знала, что потом сюда пустят собак, чтобы те все подъели, но ей было больно на это смотреть, зная, что в чаше для подаяния нуждающимся в Мансфилдской церкви лежит только черствая буханка ржаного хлеба. Бран рассказывал ей истории о безразличии и расточительности дворян на пирах, но видеть все это своими глазами, когда дома приходится скупиться и использовать каждый кусочек съестного… ее сердце обливалось кровью.

– Что там у вас? – крикнул Стерчли. Явное напряжение, с которым он разговаривал с Робином и женой, разом ослабло, когда он обратился к своим солдатам. Словно весенний цветок раскрылся навстречу солнцу.

– Парни побились об заклад, – ответил самый высокий и самый старший наемник. – Хотят состязаться в стрельбе из лука!

– Да! – крикнул мужчина с лоснящейся от жира бородой. Если бы Джейн не потрудилась вытереть рот после трапезы, ее взяли бы за ухо и вывели из-за стола. Но, видимо, у вояк свои правила. – Окс говорит, что стреляет лучше меня. – Он указал на лысого мужчину с блуждающим взглядом. – А я говорю, что не лучше. Вот мы и надумали состязаться.

Окс, приземистый, точно жаба, прочистил горло.

– С вашего позволения, шериф.

– А что стоит на кону? – спросил Робин, и Джейн заметила раздражение, промелькнувшее на лице шерифа. Это он должен главенствовать в своем темном обеденном зале, а Робин опередил его с вопросом.

– Десять шиллингов.

Робин присвистнул.

– Должно быть, шериф щедро платит своим бойцам, раз ты запросто ставишь такие деньги. Тут поневоле задумаешься: может быть, бросить гончарное дело и самому попроситься в наемники?

– Десять шиллингов? – фыркнул шериф. – Это ставка для нищих. Я даю двадцать шиллингов из своего кошелька победителю состязания!

– Ура! – Трое наемников заколотили кулаками по столу, и Джейн снова поморщилась, глядя, как эль выплескивается из кружек, хотя, казалось бы, что ей с того? Не ей же все это убирать.

– Роберт, дружище. – Шериф хлопнул Робина по спине с такой силой, что тот аж закашлялся. – Если хочешь увидеть, как проводят свои дни настоящие воины, пойдем с нами во двор. Посмотришь на добрую стрельбу из лука.

– Да, хотелось бы это увидеть, – сказал Робин, подняв бровь. – А вы, шериф, тоже участвуете в состязании?

– Ха! – Уолтер от души рассмеялся. В конце концов он укрепил свое главенство, назначил приз в состязании, показал себя лордом, по крайней мере, в глазах сидящих за его столом. – Пусть мои парни покажут себя. Они заслужили.

– Ну что же, надеюсь, это будет достойное зрелище. – Губы Робина дрогнули, и Джейн поняла, что он изо всех сил сдерживает улыбку. Она поспешила отвести от него взгляд, чтобы не рассмеяться самой.

– А Джейн поможет мне по хозяйству, – задорно воскликнула Беатрис, приобняв Джейн за плечи.

– О нет, – сказал Робин. – Джейн заслуживает кружку эля и доброго зрелища на забаву после всех ее трудов. Вы же не откажете ей в такой малости, будучи гостеприимной хозяйкой? – Он не смотрел на Джейн, но она чувствовала исходящие от него волны тепла и была безмерно ему благодарна. Еще никто никогда не пытался облегчить ее бремя подобным образом.

– О… – Беатрис снова смутилась, но быстро взяла себя в руки и изобразила фальшивую улыбку. – Тогда мы обе присоединимся к вам! Возможно, вы позволите дамам судить в состязании, как это было при дворе короля Артура!

– Это не увеселительная охота. Состязание в стрельбе из лука – дело чисто мужское, – сухо проговорил шериф. – Судить буду я.

Зеленые глаза Робин заблестели.

– Давно прошли времена Дианы-охотницы, малышка Джейн, времена рыцарства, утонченных манер и романтики. Нынче мир принадлежит мужчинам, магия остыла, как камни студеной зимой. Пусть шериф выберет победителя из своих воинов. Однако я сам не воин. – Он опустился на одно колено, его огромная рубаха взметнулась и осела на пол серой кляксой. – Этот скромный гончар вверяет себя суждению прекрасных дам и полагается на их благородное слово.

Уолтер нахмурился.

– Делай что хочешь, гончар. Мужчинам не терпится приступить к состязанию, так что не будем откладывать.

Беатрис поднялась из-за стола и направилась следом за мужем во двор, а Робин подошел к Джейн и прошептал ей на ухо, обдав ее запахом эля и древесного дыма:

– Ты успокоила их за столом, а я хотел их разозлить.

Джейн испуганно вздрогнула.

– Прошу прощения, милорд.

– Впрочем, неважно. Я узнал много полезного. – Он наклонился еще ближе к Джейн, его горячее дыхание обожгло ей шею, отчего по всему ее телу пробежала легкая дрожь. – Как тебе показался наш добрый шериф? Настоящий мужчина, скажи! И так печется о своих людях!

– Да, – ответила Джейн и тут же нахмурилась. – Может быть, и печется. Но не считает их ровней себе. Он явно ставит себя выше их.

– Расскажи, что еще ты заметила. Что я мог упустить? Ты хорошо разбираешься в людях. Теперь я сам это вижу. У тебя особый дар.

Джейн залилась краской. Ей хотелось сказать, что никакой это не дар. Ей волей-неволей пришлось научиться разбираться в людях, потому что дома любая неверная догадка могла закончиться для нее руганью, а то и вовсе затрещиной.

– Мне пока трудно судить, милорд. Я только что с ним познакомилась.

– Тогда давай поиграем в догадки. Что скажешь?

– Ну, он человек гордый, – медленно проговорила Джейн. – И жадный до денег, хотя и пытается это скрывать.

– Почему?

Джейн замялась.

– Не робей, – подбодрил ее Робин с огнем в глазах. – Если ты ошибаешься, тебя никто не осудит.

Она закусила губу, а потом все-таки выпалила:

– Я думаю, это не его деньги.

– В самом деле? – Робин широко распахнул глаза.

Джейн украдкой кивнула на Беатрис, стоявшую с напряженной прямой спиной в толпе брутальных мужчин, что бродили по двору, готовясь к состязанию в стрельбе из лука. Чтобы юбки не волочились по грязной земле, Беатрис придерживала их рукой.

– Она выше его по рождению. Он как-то завоевал ее сердце. Или их брак устроил король. Возможно, в награду за его верную службу.

– Такое суждение, – Робин постучал себя пальцем по кончику носа, – тоже достойно награды. И я ее выиграю для тебя, вот увидишь.

– Подожди! – Джейн схватила его за запястье. – Он охотится за тобой?

Робин расплылся в улыбке.

– Если так, то охотник из него никудышный.

– Он человек опасный, – сказала Джейн, ощутив нарастающий страх. Какой толк проходить испытание Робина, если его самого схватят и вздернут на виселице? – Я бы с ним не шутила.

– Да, – сказал Робин, – ты да.

Он вышел во двор, и его рубаха притворного гончара развевалась на легком ветру, испуская облачка пыли.

Задний двор, огороженный высокой каменной стеной, представлял собой голый пустырь, где рос лишь один дуб, ронявший желтые листья на утрамбованную землю.

– Я пошлю слуг за табуретками, – сказала Беатрис.

– Наверное, не стоит. – Джейн уже приготовилась сесть на землю и прислониться ноющей спиной к стене дома.

– Вот еще глупости, – фыркнула Беатрис. – Зачем пачкать одежду?

Она демонстративно не смотрела на чулки Джейн, заляпанные грязью после похода на рынок.

Старенькая служанка попыталась подсунуть табуретку под Джейн, и та в ужасе отскочила.

– Спасибо, я справлюсь сама.

Старушка молча кивнула, глядя себе под ноги, и поставила другую табуретку для Беатрис, которая была вдвое крупнее ее самой и в два раза моложе. Беатрис заметила, как на нее смотрит Джейн, хотя та и пыталась скрыть свой осуждающий взгляд.

– Они служат нашей семье, сколько я себя помню, – сказала она, застенчиво улыбнувшись. – Я не могу их рассчитать. Они пропадут, не зная, чем себя занять, без крыши над головой, без работы для праздных рук.

Джейн кивнула, словно все поняла, но предпочла промолчать, не доверяя своему языку. Она попыталась поудобнее устроиться на табуретке, чтобы хоть немного унять боль в спине.

Поначалу смотреть состязание было скучно. Пьяные и расхлябанные, люди шерифа стреляли мимо мишени, а несколько стрел так и вовсе ушли прямиком в каменную стену. Наемники грязно ругались, лупили друг друга по плечам кулаками и смачно плевались, как распоследние нищие. Джейн росла в бедной семье в доме с тремя мальчишками, но ее братья никогда не позволяли себе таких грубостей. Возможно, чем ты беднее и чем меньше у тебя есть, тем больше ты ценишь, как выглядишь в глазах окружающих.

Но Робин совсем не скучал. Он завороженно следил за каждым выстрелом и каждой позицией и внимательно слушал, ловя каждое произнесенное слово. И еще он наблюдал за шерифом, который непринужденно беседовал со своими людьми, хлопал их по плечам и смеялся над их сальными шутками.

Когда Фулк, самый худой и тихий из воинов шерифа, уронил стрелу, даже не успев натянуть тетиву, Робин громко откашлялся. Джейн потянулась к его рукаву, понимая, что сейчас произойдет, но опоздала с предостережением.

– И где тут состязание, шериф? – произнес Робин. – Сдается мне, вы нарочно перекормили и напоили своих людей, чтобы сохранить деньги, назначенные в награду!

Окс обернулся к нему и оскалился, с трудом собрав глаза в кучу.

– Думаешь, ты сможешь лучше, гончар?

– Только дайте мне лук, и я покажу вам, как надо стрелять! Клянусь Богом, любой, кто способен подстрелить зайца в лесу, стреляет лучше, чем эти мужланы. Даже тот, кто торгует горшками!

Окс раздулся от ярости, как кузнечные мехи. Он зарычал и бросился на Робина, который невозмутимо сидел на месте, даже когда вонючее дыхание наемника ударило ему в лицо.

– Вставай, старик, и подкрепи слова делом!

– Старик? – От улыбки Робина веяло ледяной стужей. – Вот так ваши йомены разговаривают с гостями, да, шериф?

Окс сплюнул под ноги Робину.

– Болтать ты горазд, гончар. Но настоящий мужчина всегда отвечает за свои слова.

Робин резко поднялся и выпрямился в полный рост. Окс пошатнулся и шагнул назад.

– Я бы ответил, ей-богу, но вот незадача: мой охотничий лук не при мне. Если бы я знал, что мне встретятся дикие звери… – Он поднял брови, глядя на Окса в упор. – Я бы, конечно, его захватил.

– Я одолжу тебе лук, – сказал шериф с голодным блеском в глазах, предвкушая забаву. – Если тебе хватит смелости выстрелить.

– Смелости хватит, – ответил Робин, не сводя глаз со стоящего перед ним здоровяка.

– Тогда стреляй, гончар. Но если ты проиграешь, то вернешь деньги, которые моя дражайшая половина заплатила тебе за горшки.

Джейн с Беатрис переглянулись. Горшки были подарком, и Беатрис не заплатила за них ни единого пенни. Она подмигнула Джейн и прошептала:

– Давай не будем ему говорить. Твой гончар наверняка проиграет. Вот будет потеха, когда Уолтер узнает, что он ничего мне не должен.

– А если он выиграет? – пробормотала Джейн.

Беатрис громко расхохоталась и ткнула ее локтем в ребра, причем вовсе не нежно.

– Да, и свиньи полетят по небу.

– Что вас так смешит, дамы? – спросил Робин, расплывшись в улыбке. – Шериф, тут же нет никакого подвоха? И вы не подсунете мне плохой лук, чтобы отыграть деньги жены?

Шериф фыркнул.

– Да что мне те жалкие гроши, которые ты от нее получил? Уж мы-то в средствах не стеснены. Если тут есть подвох, то ты сам же его для себя и устроил, гончар. Я человек чести, и, если ты хочешь выставить себя ослом перед славными воинами и прекрасными дамами, я уж точно не отвечаю за твой позор. Я даже дам тебе выбрать лучший из моих собственных луков. Несите их все сюда, – велел он своим людям. – Пусть выбирает.

Джейн нервно взглянула на Робина. Когда он выстрелит – и выстрелит мастерски, тут нет сомнений, – игра будет окончена, разве нет? Поймут ли они, что он никакой не старик, не обычный гончар, несмотря на седины и бедную одежду? И что будет с нею, когда его схватят?

Наемники принесли целых три лука: один длинный, почти в человеческий рост, и два коротких охотничьих лука с резной эмблемой змеи на рукояти.

Робин выбрал длинный лук, и люди Уолтера расхохотались, подталкивая друг друга локтями и ухмыляясь.

– Ты уверен? – спросил шериф, пряча улыбку. – Чтобы натянуть этот лук, нужна сильная рука. Не говоря уж о том, чтобы спустить тетиву.

Но Робин плавно и умело натянул тетиву; широкая рубаха скрывала его крепкие мышцы и упругую силу его сильных рук. Издевательские смешки сразу стихли.

– Думаю, этот лук мне подойдет, – спокойно произнес Робин. – Стало быть, двадцать шиллингов, если попадешь в яблочко?

Шериф натянуто кивнул.

Без лишних слов Робин вынул из колчана стрелу и пустил ее в цель. Стрела с глухим стуком вонзилась в деревянную мишень, в дюйме от центра. Беатрис радостно захлопала в ладоши и подтолкнула Джейн плечом, словно они были лучшими подругами.

– Просто везение! – крикнул Фулк.

– Ты не попал в самое яблочко, – сказал шериф, поджав тонкие губы.

– Он был ближе всех! – крикнула Беатрис, раскрасневшаяся от выпитого вина.

– Шериф прав. – Робин поклонился, скрывая лукавую улыбку. – Я промахнулся на ширину пальца. Может, выстрелим еще по разу, чтобы окончательно разрешить этот вопрос?

– Да! – оживились наемники, полные решимости взять реванш. До сих пор состязание было для них просто забавой, но теперь стало нешуточным вызовом.

– Но я предлагаю удвоить награду. – Робин крутанул длинный лук, словно детскую игрушку. – Сорок шиллингов победителю.

– Сорок? – выдавил Уолтер, чуть побледнев.

Джейн тихо ахнула. Если Робин победит в состязании, он увезет на гончарной тележке целый сундук монет.

– Вы сами сказали, что не стеснены в средствах, так почему бы и не потратить чуть больше? – Лицо Робина оставалось приветливым, но лица наемников враз посуровели. – Что какие-то сорок шиллингов для столь состоятельного человека?

Робин покосился на Джейн, когда шериф скривил губы, изо всех сил сдерживая ярость. Джейн поняла, что была права с самого начала. Деньги, которыми он так вольно распоряжался, принадлежали его жене. Шериф попался в ловушку, как гордый, но глупый зверь, возомнивший себя слишком умным, чтобы стать добычей охотника. Он не мог сказать «нет».

И Джейн наконец поняла, в чем состояла проделка Робина, от нелепого маскарада с костюмом гончара до громогласного представления на рынке. Все затевалось ради единственной цели: унизить шерифа, выманить у него деньги и пометить его как еще одного бессовестного дворянина, пострадавшего от стрел Робина Гуда. Она ощутила странную смесь восторга и страха. Робин попал точно в цель, как и было задумано. И без нее, Джейн, ничего бы не вышло. Ей хотелось сбежать, но в то же время хотелось остаться и посмотреть, что будет дальше, ведь планы Робина наверняка заключали в себе нечто большее, не зря же он заговорил о Баронской войне. Джейн этого не забудет. Ей надо быть начеку и соблюдать осторожность.

– Ну же, Уолтер, – подбодрила мужа Беатрис. – Для нас это ничто!

– Ладно, – проворчал шериф себе под нос. – Но платить будешь сама, из тех денег, что я выдаю тебе на хозяйство.

Наемники выстроились в линию, стараясь собраться ради такого солидного приза, и каждый сделал по выстрелу. Стрела Фулка вошла в мишень буквально впритирку со стрелой Робина, на волосок ближе к центру, и он радостно заулюлюкал, а его товарищи подняли кружки в победном тосте, насмешливо поглядывая на Робина.

Робин лишь улыбнулся и выстрелил в свой черед.

Звон тетивы, свист стрелы в воздухе и резкий треск наконечника, расколовшего натрое колышек в самом центре мишени. У Джейн отвисла челюсть.

Во дворе воцарилась потрясенная тишина. Первой в себя пришла Беатрис. С победным криком она вскочила со своей табуретки, опрокинув ее на землю.

– Святые угодники! Он победил! – Она схватила Джейн за руку и рывком подняла на ноги. – Он победил!

Наемники ругались на чем свет стоит, а Джейн хлопала в ладоши, хотя у нее тряслись руки.

– Вот уж поистине дьявольское везение, гончар, – сказала она.

Опустившись на одно колено, Робин склонился в глубоком поклоне.

– На все воля Божья, милостью пресвятой Девы Марии, малышка Джейн. Иди по пути, что укажет тебе Богоматерь, и тебе будет сопутствовать только удача. – Он поднял голову, и в угасающем свете солнца под слоем серого пепла на его волосах на мгновение блеснула огненная рыжина лисьего меха, как улыбка тайного возлюбленного. – И коронуют ли королевы своего сегодняшнего чемпиона, как в старые добрые времена?

Беатрис захихикала, как девчонка, и сделала реверанс, приподняв юбки чуть выше, чем позволяют приличия. Потом нетрезвой рукой сорвала с волос ленту, державшую сетку, и водрузила ее на голову Робина, причем вкривь и вкось, так что та съехала набок и закрыла его лицо. Ее роскошные локоны выбились из-под сетки и рассыпались по плечам.

– Добрый сэр Роберт Уэнтбридж, – провозгласила она, – я нарекаю тебя… нарекаю тебя рыцарем глиняных горшков! – Беатрис рассмеялась, и Джейн тоже выдавила из себя хриплый смешок, словно тонула, и это был ее последний глоток воздуха. Она украдкой взглянула на шерифа, чье лицо стало мрачнее тучи. Беатрис явно позволила себе лишнего. Уолтер держался из последних сил. Еще секунда – и его ярость прорвется наружу.

Джейн сняла с головы Робина несуразную повязку, стряхнула с нее пепел и вернула ее Беатрис.

– Вы испортили прическу, миледи. Позвольте мне все исправить.

Жена шерифа послушно склонила голову, но при этом она не сводила глаз с Робина.

Увидев, что растрепавшиеся локоны Беатрис снова уложены в аккуратную прическу и убраны под сетку, как приличествует жене человека его положения, шериф вроде бы успокоился. Хаос отступил, порядок был восстановлен. Уолтер медленно и с натугой расправил плечи, переступил с ноги на ногу и громко хлопнул в ладоши, так что вся честная компания мигом притихла.

– Значит, ты все-таки настоящий мужчина, достойный носить оружие. Ты когда-то был воином и держал это в тайне?

Джейн нутром ощутила опасность, но продолжала старательно улыбаться, так что челюсти сводило от боли.

Робин оторвал взгляд от Беатрис и повернулся к шерифу.

– Воином? Нет, только не я. Но я неплохо стреляю из лука. Меня обучал мастер-лучник и даже отдал мне свой старый лук. Я оставил его в тележке, когда мы отправились сюда с горшками, иначе мне не пришлось бы одалживаться у вас.

Глаза Уолтера заблестели, как солнечный свет на едва тлеющих углях.

– И кто же тебя обучал?

– Робин Гуд, милорд. Вы его знаете?

У Джейн сжалось сердце. Она думала, что во дворе и так было тихо, но теперь тут воцарилась поистине мертвая тишина.

– Ты что, смеешься? – нахмурился шериф.

Робин продолжал улыбаться.

– Зачем бы мне насмехаться над человеком, который собирается мне заплатить сорок шиллингов? Да, кто-то считает, что Робин – выдумка, но мы с ним сотню раз состязались в стрельбе из лука под большим деревом, где у них место сбора. Он каждый раз побеждает меня, как ребенка. Эх, если бы мне хоть разок повезло выстрелить в тех состязаниях так, как сегодня!

– И это… дерево, – сказал шериф, и его глаза потемнели, как у кота, вышедшего на охоту. – Ты отведешь меня к тому месту, где прячется Робин?

– Робин не прячется, добрый шериф. Он давно поселился в сосновом лесу к западу от Раффордского аббатства. Всем об этом известно.

У Джейн отлегло от сердца. Она не знала, где точно находится убежище Робина, но уже было понятно, что он направил шерифа в другую сторону. Когда Бран возил ее в лес, прежде чем он завязал Джейн глаза, она успела заметить, что они едут на север.

– Утром я дам тебе еще десять шиллингов, – сказал шериф, хищно оскалившись, – если ты отведешь меня к Робину.

– Милорд, ваша щедрость поистине не знает границ, но я не могу снова опустошать вашу казну, какой бы неистощимой она ни была. Кроме того, вам понадобится полный кошель, если вы собираетесь повидаться с хозяином Шервудского леса. Он берет дань со всех, кто проходит через его владения. – Робин смущенно улыбнулся. – Но не с простых гончаров и других бедняков.

Уолтер фыркнул.

– Тоже мне выискался хозяин. Пусть только попробует.

– Может быть, ты отыщешь и тех разбойников, которые пытались ограбить тебя сегодня, добрый гончар, – добавила Беатрис.

– Да, мы отыщем их в том же месте! – рассмеялся шериф, и его люди тоже расхохотались.

– Завтра будет славная охота! – воскликнул Фулк.

– Только пусть твои люди следуют за тобой на расстоянии, – Робин предостерегающе понизил голос. – Надо обставить все так, будто ты едешь один. Наполни свой кошелек, возьми только лук и поезжай со мной, иначе хозяин Шервудского леса тебе не покажется.

– Ты же сказал, он не прячется, – ухмыльнулся шериф.

– Он человек осторожный и уважает традиции.

– Конечно, конечно. Сегодня, гончар, ты заночуешь у нас. – Уолтер натянуто улыбнулся и похлопал Робина по спине. – Такого искусного стрелка лучше из виду не выпускать.

– Да, гончар, оставайся у нас ночевать! – воскликнула Беатрис. – Будет весело! – Но тут она вспомнила о Джейн, как о забытом домашнем питомце. – Ой, боюсь, у нас нет места для юной леди.

– Вы очень добры, – сказала Джейн, – но мне лучше вернуться домой до заката. Мой кавалер дожидается меня на рынке.

– Твой кавалер! – Беатрис прямо вся просияла, хотя, казалось бы, куда уж дальше. – Какая прелесть! – Она чуть не захлопала в ладоши, но вовремя спохватилась. – Юная любовь, я имею в виду. Разве это не чудо, Уолтер?

– Если бы молодость знала, – проворчал Уолтер.

– Не печалься, добрый человек! – воскликнул Робин. – Может, пропустим еще по чарке в честь наших судей?

Одной чаркой не обошлось, эль и вино лились рекой, пока солнце, клонившееся к закату, не оказалось в опасной близости к горизонту. Джейн гадала, как долго ей еще тут сидеть. Наверняка она уже прошла испытание Робина, и пора и честь знать. Она огляделась в поисках Робина или Беатрис, чтобы попрощаться и потихоньку уйти, и с ужасом поняла, что их обоих нет за столом. Джейн осталась совсем одна с шерифом и его наемниками.

Она извинилась, стараясь держаться как можно скромнее, но переполненный мочевой пузырь вынудил ее в срочном порядке искать отходное место, которое, к счастью, быстро нашлось во дворе. На обратном пути Джейн услышала смех Беатрис, доносившийся из сада за домом. Она пошла на звук, завернула за угол и чуть не наткнулась на Робина и Беатрис, которые прижимались друг к другу в темноте: ее голова была запрокинута в экстазе, он жадно целовал ей шею, запустив руку под ее пышные юбки.

У Джейн перехватило дыхание, ее сердце яростно заколотилось, и она ощутила приступ острой тоски, быстро сменившейся злостью. Той же злостью, что бурлила в ее крови, если ее братья съедали втроем всю приготовленную на сегодня похлебку зимой, когда с едой было туго. В сердце вспыхнул внезапный пронзительный голод, и ей захотелось оторвать Робина от Беатрис и наброситься на него, словно Джейн была изголодавшимся волком, а Робин – какой-нибудь курицей.

Робин чуть отстранился от Беатрис и начал поворачивать голову. Резко стряхнув с себя оцепенение, Джейн развернулась и бросилась прочь. Она вихрем влетела в пиршественный зал, стараясь не выдавать своих внутренних переживаний, и услышала, как следом за ней в зал вошла Беатрис.

– Милорд, мне действительно пора домой, – сказала Джейн Уолтеру, пытаясь унять дрожь в голосе. – Спасибо за гостеприимство. Это было… гораздо больше, чем я смела мечтать.

Уолтер от души рассмеялся.

– Пожалуй, так. Не каждый день простая служанка пирует в доме шерифа! Ну что ж, ступай с Богом, а мы проследим, чтобы ты вернулась в целости и сохранности. – Он махнул рукой Фулку. – Проводи девушку до рынка.

Окинув Джейн похотливым взглядом, Фулк поднялся из-за стола. Пряди его тускло-каштановых волос, редеющие на макушке, липли к потной голове.

– Вы очень любезны, – пробормотал Джейн, – но не нужно меня провожать. Я…

– Я настаиваю, – сказал Фулк. – Негоже юной девице ходить одной, в городе небезопасно. – Он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы и несколько черных пустот в тех местах, где зубов не хватало. То ли их выбили в драке, то ли они выпали сами от чего-то похуже чужих кулаков.

– Я…

Робин подошел к Джейн и положил руку ей на спину. Она вздрогнула от его прикосновения. От него исходил плотный запах крепкого эля и духов Беатрис. Джейн была искренне убеждена, что у него благородные намерения, а он повел себя хуже животного, разве нет?

– Джейн, я чуть не забыл, у меня голова затуманилась от хорошей еды и доброго эля. Твой молодой человек говорил, что будет ждать тебя у подножия холма, прямо здесь. Славный малый, – сказал Робин, в упор глядя на Фулка. – Служит конюхом в королевской усадьбе. Сильный как лев и такой же свирепый, да Джейн?

– Да, он такой, – выдохнула Джейн, в ее сердце боролись благодарность и злость на Робина. Он играет с огнем и так глупо рискует своей головой, но он хотя бы не тянет ее за собой и дает ей возможность уйти, избежав неприятностей, которые он сам же себе создает.

– Джейн. – Что-то в голосе Робина заставило ее обернуться и посмотреть на него, хотя ей совсем этого не хотелось. Он вложил что-то ей в руку. – Твоя доля выигрыша, прелестная дева. За помощь на рынке и потерянный день. Ты очень добра, помогла старику и не дала ему заскучать. – Он пристально посмотрел ей в глаза, словно снова ее проверяя и пытаясь понять, не собирается ли она рассказать о его давешних шалостях с женой шерифа. Словно это была часть ее испытания, и от Джейн требовалось только одно: держать язык за зубами.

Кошелек в руке Джейн был настолько тяжелым, что у нее перехватило дыхание.

– Милорд… – Она осеклась и прочистила горло. – Добрый сэр, тут слишком много. Я не могу это взять.

– Купи себе новое красивое платье для работы в королевской усадьбе. Тебе надо произвести впечатление и на новых хозяев, и на своего кавалера.

– О, гончар, который играет в лорда, – ухмыльнулся шериф.

– И лучник, – весело отозвался Робин.

Ухмылка тут же исчезла.

– Да, лучник. Конечно. Как будто я мог забыть.

Бран дожидался Джейн именно там, где сказал Робин, и он привел с собой лошадь.

– Ну что? – просил он, расплывшись в улыбке. – Как все прошло?

Джейн упала в его объятия, и у нее наконец отлегло от сердца.

– Боже правый, от тебя пахнет элем!

– Я так рада, что все закончилось, – сказала она, потом чуть отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Все закончилось, правда?

– Э… не совсем. – Бран по-прежнему улыбался, но смотрел виновато, как бывало, когда он опаздывал на свидание, а то и вовсе не приходил, позабыв о назначенной встрече. – Кто-то должен предупредить наших, что к ним едет шериф. Робин хочет, чтобы это была ты.

– Откуда ты знаешь о планах Робина и шерифа? Они только что договорились о завтрашней поездке!

Бран улыбнулся.

– У Робина повсюду глаза и уши, среди слуг и посыльных, людей маленьких и незаметных, на которых никто не обращает внимания. Они передали нам весточку.

Джейн подумала о стареньких слугах Беатрис, которые таскают тяжелые корзины и табуреты, так что их спины необратимо согнулись крючком. Не они ли шепнули словцо людям Робина? И ей самой уготовано точно такое же будущее – стать еще одной парой невидимых глаз и ушей для героев из леса, что натягивают тетиву своих луков ради славы и пропивают свою добычу под сенью деревьев?

– И я теперь буду одной из них?

– Нет, Джейни, – ответил Бран, целуя ее в макушку. – Ты не такая, как все. Ты особенная. Для меня-то уж точно.

Но не для Робина, подумала Джейн, пусть даже сегодня она и почувствовала себя важной и нужной ему. Ей вдруг стало неловко и стыдно за свои глупые ожидания, ее сердце болезненно сжалось в груди. Какая же она дура…

– Зачем нужно их предупреждать? Он отправляет шерифа в другую сторону, в сосновый лес возле Раффорда.

– Там-то они и устроят засаду, – сказал Бран, и его взгляд стал серьезным и жестким. – И ты будешь с ними. А сейчас я отвезу тебя домой. Завтра тебе рано вставать.

– Что Робин с ним сделает?

– Просто покажет, кто здесь хозяин, чтобы шериф не совался, куда не надо. – Бран потрепал лошадь по шее, и та тихонько заржала. – При хорошем раскладе он вернется к себе в Ноттингем еще до Дня Всех Святых.

– Он и так собирался вернуться в Ноттингем. – Джейн взяла его за руку, чтобы забраться в седло. – Зачем еще больше его унижать?

– Тебе что, понравился новый шериф? Ты еще даже не приступила к работе в королевской усадьбе, Джейни, а уже считаешь себя выше нас?

– Это вряд ли, – фыркнула Джейн. – Но мне нельзя идти в лес! Шериф знает меня в лицо. Он знает, что я буду работать в королевской усадьбе. Если он кому-то расскажет…

– У Робина на тебя планы, Джейн. Доверься ему.

– Бран, я…

– Он рассчитывает на твою помощь, Джейн. Нельзя его подводить. – На лице Брана промелькнула мрачная тень, подобная грозовой туче, и Джейн поневоле задумалась, а что будет, если она все-таки подведет Робина. От этой мысли ей стало тревожно.

– Ты его боишься? – тихо спросила она, потому что видела в Робине не только мягкость, но и жесткость. С ней он был добрым и ласковым, но, когда он смотрел на шерифа, его глаза горели жаждой крови.

– Не говори глупостей, – ответил Бран с преувеличенной бодростью в голосе. – Стрелы Робина разят только воров и предателей. И кроме того, ты же наверняка хочешь знать, чем все закончится, разве нет?

Джейн была не уверена, что ей этого хочется. Теперь уже нет, когда волнение и опьянение прошли и остался лишь страх. Она бы так и сказала, но Бран уже пришпорил лошадь, и та помчалась галопом, и слова Джейн все равно затерялись бы в свисте ветра и стуке копыт.

Едва рассвело, Джейн незаметно выскользнула из дома. Утро выдалось пасмурным, бледно-серое небо затянули густые рыхлые облака. Джейн бежала по лесу, платье липло к вспотевшему телу под теплым плащом. Дождя по счастью не было, но в воздухе стояла туманная морось и сырая земля облепила подошвы ее сапог.

Джейн тихонько бранилась себе под нос, злясь на Брана. Он мог бы дать ей лошадь. Она могла бы купить себе лошадь на деньги, полученные от Робина, но Бран ее предупредил, что идти надо тихо и скрытно, чтобы никто за ней не проследил. Тем не менее она мчалась по лесу уже почти час и все еще не добралась до дерева, где собирались лесные разбойники – если в ближайшее время ей не удастся его разыскать, она не успеет предупредить людей Робина и провалит свое испытание. И что тогда с нею станет?

Джейн побежала быстрее, постоянно оглядываясь через плечо, словно за ней кто-то гнался. У нее кружилась голова, разгоряченное лицо покрылось испариной, как будто сейчас был июль, а не октябрь. Она сбросила плащ с плеч, так что он развевался у нее за спиной, цепляясь за ветки деревьев, кусты и бог знает за что еще. Ночью она почти не спала, вновь и вновь прокручивая в голове все события в доме шерифа, а когда ненадолго забылась тревожным сном – перед самым рассветом, – ей приснилась какая-то жуткая неразбериха, так что она проснулась в холодном поту. Из-за бессонной ночи в голове затуманилось, во рту пересохло, мысли ворочались вяло и медленно. Все было не так, как обещал ей Бран. Она думала, что вся ее работа на Робина ограничится королевской усадьбой, тамошней теплой уютной кухней, где ей надо будет лишь слушать, о чем шепчутся слуги. Она и представить себе не могла, что ей придется тайком выбираться из дома на пустой желудок, в котором нет ничего, кроме желчи и тугого комка нервов, носиться по лесу в предрассветной тьме, портить свои сапоги, мучить ноги и спину, забираться в самую чащу, где одинокая девушка – беззащитная и к тому же выбившаяся из сил – станет легкой добычей любого хищника, будь то человек или зверь.

Неужели она точно такая же дурочка, как Беатрис или Сибилла, взрослая женщина, потерявшая разум из-за мужчины? Нет, она даже глупее обеих, мрачно подумала Джейн. Беатрис, может быть, и воспылала пагубной страстью к Робину, как Сибилла – к Хью, но они никогда бы не стали так себя изнурять.

Именно в это мгновение, когда голова Джейн совсем закружилась и она была готова сдаться и повернуть назад, когда в лесу стало достаточно светло, чтобы разглядеть руки и прилипшую к чулкам грязь и мелкие веточки, она наконец-то увидела дерево, под которым всегда собирались лесные разбойники для пиров и совета.

Огромный дуб возвышался среди берез, бледных и тон- ких, как выбеленные временем кости. На ветвях дуба сре- ди темных, коричневых по осени листьев висели на длинных веревках морские ракушки, белые, розовые и серые. С каждым порывом ветра ракушки звенели, словно маленькие церковные колокольчики.

Но у Джейн не было времени любоваться его красотой. Небо светлело, шериф вот-вот должен был появиться. Она свистнула один раз, коротко и резко, затем еще два раза, как учил ее Бран.

– Кто здесь? – Голос Уилла, пронзительный и высокий, как птичий крик, донесся откуда-то сверху.

– Это я, Джейн! – выдохнула она, и ей показалось, что она кричит во весь голос, хотя она не кричала. Сердце бешено колотилось к груди. Имя застряло в горле, и Джейн пришлось откашляться. – Меня прислал Робин.

– У него получилось? – Малютка Джон вышел из-под сени деревьев, будто сказочный великан с топором на бедре. – Удалось заманить в западню этого клятого шерифа?

– Да, – ответила Джейн. Во рту было так сухо, словно она наглоталась песка. – Они уже едут сюда. – Она упала на землю под дубом, жадно хватая ртом влажный туман, который приятно холодил легкие, горевшие огнем.

– Отдышись, девочка, и смочи горло. Тебе даже не дали коня? – Мужчина, которого Джейн не видела раньше, очень смуглый и явно иностранец, с серебристыми кудрявыми волосами и густой бородой, протянул ей мех с элем. Джейн с благодарностью его приняла и покачала головой в ответ на вопрос.

– Робин может быть настоящим ослом, когда его голова занята хитроумными планами, – заметил Джон.

– Умолкни, Джон, – сказал Уилл. – Это Малютка Джон, Джейн. Ты его видела в прошлый раз. А это…

– Зови меня Тук, – быстро проговорил старший мужчина, бросив на Уилла пронзительный взгляд.

– Тук – сокращение от его настоящего имени, – улыбнулся Уилл. – Но нам он его не говорит, как не говорит и откуда он родом.

– Между мною и этим именем пролегло целое море, – сказал Тук. – И пусть так оно и остается. Пей, – добавил он, глядя на Джейн. – Не стесняйся, у нас есть еще. Мы думали, что ждать придется дольше.

Эль почти скис, но он согрел горло Джейн и прояснил туман у нее в голове. Она сама не заметила, как выпила почти половину кожаного меха.

– Да уж, – проворчал Джон, как сонный медведь. – Я проиграл спор и потерял хорошие деньги. Но я просто не думал, что новый шериф окажется таким глупым и запросто даст себя обмануть.

– С Робином лучше не спорить, – прощебетал Уилл. – Люди видят лишь то, что хотят видеть, так всегда говорит наш хозяин. Слушай его, Джейн, и будешь знать все, что тебе надо знать.

Джон закатил глаза.

– Это парень считает, что Робин – ангел, спустившийся с небес.

– Что Робин собирается сделать с шерифом? – спросила Джейн, потому что ей не понравился вчерашний ответ Брана и не понравилось, как его взгляд блуждал по серому небу, когда он отвечал.

– Объяснит ему, чей это лес. – Уилл гордо выпятил грудь. – Объяснит так доходчиво, что шериф никогда больше сюда не вернется.

Но Джейн видела Уолтера. Он не из тех, кого легко запугать. Он был словно бык, который бросается в атаку, как только видит врага. К тому же эти леса – королевские угодья, а шериф – человек короля. Если Робин одолеет шерифа, разве король Эдуард не пришлет вместо него кого-то другого?

Джейн не стала высказывать вслух эти мысли, но невольно поморщилась.

Уилл это заметил и опасно прищурился, у него на щеках вспыхнули красные пятна.

– Ты же с нами, да, девочка? Бран сказал, тебе можно доверять.

Он схватил Джейн за запястье, его ладонь была влажной и потной, как у ребенка. Джейн тут же вырвала руку, как всегда делала с братьями, если кто-то из них пытался схватить ее в гневе или в игре.

– Мне можно доверять, – начала она, но не успела закончить, потому что между нею и Уиллом встал Джон, загородив ее своим мощным телом.

– Чтобы быть с нами, ей не обязательно верить, что хозяин способен ходить по воде.

– А что, если она шпионка, которая отправит нас всех на виселицу?

– Еще раз тронешь ее и пожалеешь, что тебя не отправили на виселицу. – Слова были яростными и горячими, но голос Джона внезапно сделался холодным и низким. Это был голос человека, который не бросается угрозами просто так. Уилл вмиг побледнел, съежившись, как цветок на морозе.

Он бросил Джейн кислый взгляд.

– Он старается и для таких, как ты, тоже. Ты могла бы хоть проявить уважение.

– Таких, как я?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Но Уилл был сконфужен, и Джейн разглядела в нем труса, чья подозрительность и гнев мимолетны, как у задиристой кошки. Да, она знала, что он имеет в виду, и ей хотелось его пристыдить. Такие люди, как Беатрис или Уилл, никогда не давали ей забыть, что она из себя пред- ставляет – практически ничего, – и должна быть им признательна, что они вообще ее замечают.

Малютка Джон явно был не в настроении терпеть дерзости Уилла.

– Стало быть, Робин с шерифом станут состязаться, у кого туже струя, пока мы держим тазик, – проворчал он. – Большое подспорье.

Джейн видела, как их гнев нарастает, и знала, что ей самой в этой ссоре не место.

– Я, пожалуй, пойду домой, – сказала она. – Пока не появился шериф.

– Но проделка еще не закончена. – Тук лукаво улыбнулся и протянул Джейн какой-то сверток. – Давай-ка переоденься, чтобы шериф тебя не узнал.

Джейн попятилась от этого свертка, словно боялась обжечься.

– Я должна была только вас предупредить. Я не должна… я не могу…

– Конечно, можешь! – подбодрил ее Джон. – В том-то вся и забава, чтобы увидеть лицо человека, над которым ты собираешься подшутить.

Джейн покачала головой.

– Но Робин уже взял его деньги. Выиграл в состязании в стрельбе из лука.

Джон вернул ей почти пустой мех с элем.

– Денег можно взять больше. Их всегда можно взять больше.

От его теплого, радушного взгляда по спине Джейн пробежала горячая волна трепета, как струя пламени, которое выжгло и страх, и усталость. Джон относился к ней так, словно она здесь своя – не незаметная мышка под ногами у знати, а отважная лесная разбойница, настоящая героиня. И что это значило для нее?

Это значило, что она была кем-то, с кем надо считаться. Кем-то, кто мог надавить на мир пальцем и заставить его покачнуться.

Джейн допила эль и развернула сверток, который дал ей Тук. Ее сердце бешено стучало по ребрам. В свертке обнаружились плащ и длинный лоскут черной ткани. Плащ был чудесный – плотный, с меховой подкладкой и промасленный для защиты от влаги. Роскошный плащ, наверняка раньше принадлежавший какому-то лорду, – он покрыл Джейн от плеч до пят. Она поневоле задалась вопросом, как такой плащ оказался у лесных разбойников, хотя ответ был вполне очевиден.

Она повертела в руках лоскут ткани.

– И что мне с ним делать?

Джон улыбнулся, потом вытащил из-за пазухи точно такой же лоскут и обернул его вокруг нижней части лица. Джейн последовала его примеру. Джон протянул руку, надел на Джейн капюшон, надвинул его пониже и отступил, любуясь своей работой.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь она настоящая разбойница.

Тук сунул ей в руку ржавый меч.

– Я не умею сражаться, – взмолилась Джейн, и сама не узнала свой голос, приглушенный самодельной маской.

– Тебе и не нужно. – Уилл сплюнул на влажную от росы землю и тоже замотал лицо темной тканью. – Просто наставь острие на шерифа, когда я прицелюсь в него из лука.

Меч был совсем не тяжелым, в отличие от его смысла, и когда Джейн попыталась поднять клинок, у нее задрожала рука.

– А ей хватит силенок его удержать?

Уилл так засмеялся, что с него чуть не слетела маска.

Как только Джейн подняла меч повыше, просто назло насмешнику Уиллу, они услышали, как с западной стороны к ним приближается скрипучая тележка гончара. На ней сидели два человека, а запряженная в нее лошадь – Джейн подозревала, что это лошадь шерифа, – неспешно шагала по узкой земляной тропинке, переступая через упавшие ветки. Уилл потянул Джейн в укрытие за ближайшими деревьями, а Джон и Тук вышли навстречу вновь прибывшим, их мечи тускло поблескивали в бледном утреннем свете.

– Давай за мной. Заходим им за спину, только тихо, – прошептал Уилл и бесшумно сдвинулся с места под сенью деревьев. Джейн поспешила за ним.

Робин с Уолтером слезли с тележки и встали перед Джоном и Туком. Шериф окинул их острым взглядом охотника, и у него на губах заиграла довольная улыбка.

– Так кто из вас… – самоуверенный голос Уолтера чуть дрогнул, когда он услышал, как у него за спиной на тропу вышли Джейн с Уиллом. Его плечи заметно напряглись. Тишина стала резкой, пронзительной, словно ее зарядил удар молнии.

Как истинный воин, шериф потянулся к мечу.

– Я его подержу, чтобы вы не утруждались, – сказал Робин.

Никто не понял, как это произошло, но уже в следующий миг меч шерифа оказался в руках «гончара».

У Уолтера отвисла челюсть. Он чертыхнулся и потянулся к сигнальному рогу у себя на поясе. Уилл прицелился в него из лука. Джейн тоже направила на шерифа свой меч, пытаясь унять дрожь в руке. Выпитый на голодный желудок несвежий эль подкатил к горлу волной горькой желчи.

– Тихо, тихо, слуга короля. Не надо поднимать шум. – Малютка Джон подошел, держа меч наготове, и вырвал рог из рук шерифа. – За него можно выручить хорошую цену.

Робин пожал плечами.

– Да пусть трубит сколько влезет. На его зов никто не придет. Помнишь, как славно мы выпили нынче утром, шериф? Твои люди спят как убитые. К закату, глядишь, и проснутся.

Даже обезоруженный и окруженный врагами, Уолтер не утратил присутствия духа. Он оглядел своих похитителей, изучая их замаскированные лица, и задержал пристальный взгляд на Джейн. Она не увидела в его глазах страха, который ожидала увидеть. Он не побледнел. Не съежился, не сгорбил плечи. Он оказался человеком крепкой закваски, даже крепче, чем думала Джейн.

– Это тот низкорослый в богатом плаще? – спросил он. – Прячущий лицо под капюшоном? Покажи свое лицо, парень!

Джейн едва не попятилась под его яростным взглядом. Плащ, подумала она. Богатый плащ с плеча знатного лорда. Неужели разбойники знали, что подумает шериф, когда увидит ее? Они нарочно пытались представить ее Робином Гудом, чтобы использовать как приманку?

Уолтер не сводил взгляда с Джейн.

– Ну же, давай поговорим как мужчина с мужчиной. Если ты хочешь меня ограбить, то не прячься под маской. Вот, держи. – Он швырнул свой кошель прямо под ноги Джейн. – Можешь сколько угодно прятаться от меня, но я вижу, кто ты на самом деле: жалкий трус и предатель, как тебя называет король Эдуард. Человек без чести.

Джейн держала меч поднятым, ее рука стала жесткой, как кость. Да, шериф безоружен. Но если он бросится на нее с кулаками, и люди Робина не успеют его остановить…

Но тут Робин заговорил, и его голос разрушил чары, которые прижимали друг к другу колени Джейн, не давая ей пошевелиться.

– Ну что же, рад знакомству, шериф. Теперь, когда я узнал, кто ты такой, и познакомился с твоей прелестной женой, и увидел, как ты содержишь свой дом.

Вот теперь шериф побледнел, как с наступлением утра бледнеют ночные звезды.

Уолтер медленно повернулся, словно пробуждаясь ото сна, и увидел Робина, который сбросил дурацкую шляпу, и его рыжие волосы, очищенные от пепла и угольной пыли, блестели в слабом утреннем свете, отливая густой позолотой.

Джейн шумно выдохнула, ее черная маска вздулась под струей воздуха.

– Жалкий трус! Верни мне мой клинок и рог! – потребовал Уолтер. – Если ты настоящий мужчина, так и сражайся, как подобает мужчине!

Робин взял рог у Джона и осмотрел со всех сторон. Рог был изогнутым и желтоватым, как кривой зуб великана, но с блестящей золотой окантовкой.

– Будем благоразумны. – Робин прикрепил рог шерифа к своему поясу. – Зачем нам сражаться? Зачем мне тебя убивать? Не могу же я оставить вдовой твою пылкую женушку. Она горячая женщина, Уолтер. На твоем месте я бы не дал ей воли потворствовать своим прихотям. Глаз бы с нее не спускал.

– Ах ты…

Шериф рванулся вперед, его лицо пылало огнем, но Джон его остановил, заломив ему руки за спину. Громкий смех Джона, который радушный и теплый раньше, теперь показался Джейн злым и жестоким.

– Отпусти меня! – крикнул Уолтер. – Мои люди знают, что я здесь! Они за меня отомстят, даже если я буду убит. Они точно знают, где ты скрываешься, предатель!

И они знают меня, подумала Джейн. И шериф тоже знает. Она снова вся напряглась. Что теперь будет с ее работой в королевской усадьбе? Неужели Робин нарушил данное ей обещание ради своей глупой игры?

Впрочем, к чему беспокоиться об этом сейчас, когда шериф едва не набросился на нее с кулаками. У Робина должен быть план. Должен быть. Он стал легендой не просто так.

– Так-то ты собираешься мне отплатить за мою доброту? А ведь я пригласил тебя к себе домой… – Робин ухмыльнулся и обвел рукой лес. – Точно так же, как твоя щедрая сердцем жена пригласила меня в ваш дом?

Уолтер нахмурился.

– Ты сыграл свою шутку. Вели своему человеку меня отпустить, и мы сойдемся в честном поединке!

– Я не хочу крови, шериф. Сегодня такой дивный день, зачем пачкать кровью полы моего дворца? Ты же наверняка слышал, раз уж охотился за мной, что я не беру слишком высокую плату с путников. Только пошлину за проход через мой лес.

– Ты забрал мои деньги. Чего еще тебе нужно?

– Давай-ка посмотрим… Твои деньги, твой рог, твое оружие и этот прекрасный конь, которого ты мне одолжил. Знаешь, – Робин склонил голову набок, – думаю, для одного утра достаточно. Возвращайся домой к жене, Уолтер. Будь с ней добрым и ласковым. А потом уезжай. Отвези ее обратно в Ноттингем, где особые специи и сахар, которые она так любит. У нас здесь, в Шервудском лесу, свои законы, шериф. И королевский закон тут не приветствуется.

Джейн едва стояла на ногах, словно усталость, с которой она боролась все утро, обрушилась ей на плечи тяжелым грузом. Ей хотелось лечь на траву и уснуть. Это и есть хитрый план Робина? Шериф и так собирался вернуться в Ноттингем. Неужели Робин заставил ее участвовать во всем этом лишь для того, чтобы пометить территорию, как собака?

– И как мне, по-твоему, вернуться домой? Ты украл моего коня. – Голос шерифа, вынужденного признать свое поражение, звучал горько и ожесточенно, но был холодным, как лютая зимняя стужа.

– Разве ты не настоящий мужчина, каким себя называешь? Солдат и охотник? – поддразнил его Робин. – Ты же наверняка следил за дорогой, когда мы сюда добирались. Наверняка составлял в голове карту местности. День сегодня погожий, сапоги у тебя крепкие, не грех и пройтись.

Тишина затянулась на несколько долгих мгновений, шериф буквально дымился от еле сдерживаемой ярости. Робин сиял лучезарной улыбкой, безмятежный, как солнце, для которого пламя шерифа – ничто. Джейн пришлось отвернуться. Ее взгляд упал на гнилое березовое полено, черная плесень облепила его основание, словно пальцы мертвеца.

– Возможно, сегодня ты и победил, – наконец произнес Уолтер, и в его голосе явственно слышала угроза. – Но это еще не конец.

– Лучше надейся, что это конец, – вежливо отозвался Робин. – Ведь у тебя не осталось уже ничего, что легко заменить.

Слова Робина повисли в воздухе грозовой тучей. Наконец, когда Джейн уже и не чаяла, что снова сможет дышать, Уолтер медленно отступил в лес. Он пятился, не сводя глаз с Робина, пока их не разделила стена деревьев. Как только Джейн потеряла шерифа из виду, она услышала, как ускорились его шаги, словно он перешел на бег.

Солнечная улыбка Робина сменилась мрачным, суровым оскалом.

– Проследи за ним на расстоянии, – сказал он Туку. – Убедись, что он не вернется сюда.

Тук молча кивнул и направился вслед за шерифом.

Робин присоединился к Уиллу и Джону под деревом, вытащив из тележки шерифа кувшин с вином.

– Думаю, мы заслужили хорошее винцо.

Джейн, все еще в маске, все еще с мечом в руке, нервно сглотнула, чувствуя жуткую сухость в горле. Мужчины смеялись, передавая друг другу вино. Их голоса доносились словно издалека. Джейн уже начала опасаться, что никогда не перестанет потеть и никогда не избавится от гнетущей усталости, но теперь вдруг очнулась и поняла, что замерзла, словно сунула ноги в сапоги, полные снега.

– Иди сюда, девочка, – позвал ее Джон. – И убери меч. Шериф уже не вернется.

Смех мужчин прорвался сквозь туман в голове Джейн. Она опустила меч и попыталась рассмеяться вместе с ними, но ее смех получился приглушенным, сдавленным, почти беззвучным.

Джон громко откашлялся, прочистив горло.

– Значит, вот он каков, наш новый шериф.

Робин вытер рот ладонью и протянул ему кувшин.

– Только сегодня немного беднее, чем до нашей встречи. – Он улыбнулся, но в этой улыбке не было ни огня, ни тепла.

Смех Уилла был подобен лаю щенка, который еще не знал своего места.

– Вспыльчивый малый, скажи. Обозвал тебя предателем! Странное прозвище для лесного разбойника!

Робин быстро взглянул на Джейн, словно подзадоривал ее повторить рассказ Уолтера о Баронских войнах. Джейн поняла, что люди Робина не знают о его прошлом, о его участии в восстании против короля – по крайней мере, не знает Уилл, – и что Робин снова ее испытывает.

Убедившись, что Джейн будет молчать, Робин снова переключил все внимание на Уилла.

– Разум вспыльчивого человека всегда затуманен красивым вымыслом. В сказках, которые он сам же себе и рассказывает, он видит себя доблестным рыцарем на службе у короля, а все, кто не хочет служить королю, в его понимании предатели и негодяи.

– Видишь, Джейн! – с энтузиазмом воскликнул Уилл. – Что я тебе говорил? Учись у хозяина Шервудского леса! Мудрые слова.

Джейн снова попробовала рассмеяться, но звук ее смеха запутался в плотной ткани, закрывавшей ее лицо. Зато Джон рассмеялся громко и от души.

– Вы посмотрите на эту малышку! Напугана, что твой кролик! Дайте девочке выпить. Она заслужила!

Она и вправду была напугана, но не хотела, чтобы разбойники об этом знали. Ее мысли путались. Возможно, шериф уедет в Ноттингем, как они с Беатрис и планировали, но сегодняшний позор наверняка лишь разожжет его гнев. А значит, рано или поздно он вернется сюда. И когда он вернется, разве не станет он искать девушку, которая приходила вместе с гончаром? Поверит ли шериф в ее невиновность, если придет в королевскую усадьбу и обвинит ее в связях с лесными разбойниками? И кто ее защитит?

Джейн взглянула на Робина и увидела, что тот изучает ее с непроницаемым лицом. Она все еще не в безопасности, несмотря на радушный прием, который ей оказал Малютка Джон. Брана здесь нет, никто не вступится за нее, если Уилл или кто-то другой усомнится в ее добрых намерениях. Ей придется доказывать свою преданность. Пировать вместе с людьми Робина, хотя то, что он сделал с шерифом, кажется ей совершенно бессмысленным. Играть свою роль.

Неимоверным усилием воли Джейн заставила себя сдвинуться с места. Она опустила маску на шею, подошла к Джону и отдала ему меч.

– Меняю меч на вино, – сказала она, и ее голос неожиданно прозвучал хрипло и грубо, вызвав смех у мужчин.

– Наш человек! – воскликнул Джон и положил руку на плечо Джейн, бережно и почти ласково, словно боялся ненароком сделать ей больно, и ее сердце потеплело к нему еще больше. – Оставь себе свою мудрость, хозяин Шервудского леса. А мы с Джейн забираем твое вино.

Робин улыбнулся лукавой улыбкой, и в его зеленых глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

– Джейн может забрать себе все, что захочет. Теперь она одна из нас.

Одна из нас. Наконец-то она доказала свою полезность, наконец-то прошла испытание. Эта мысль пьянила почище любого вина, хотя опьянение было недолгим. Как одной из невидимых мышек Робина в королевской усадьбе, ей предстояло пройти еще много разных испытаний. И, в отличие от разбойников из Шервудского леса, ей придется справляться одной.

До начала работы в королевской усадьбе оставалось еще несколько дней, и ожидание в родительском доме – в доме, который Сибилла и Хью собирались покинуть, – было похоже на ожидание солнца студеной зимой, мрачное, утомительное и душное. Джейн дышалось с трудом, особенно когда ей приходилось держать язык за зубами, чтобы не высказать матери все, что она о ней думает. Ей было легко только с одним человеком, который действительно ее знал. С ее братом Адамом.

Он служил в крошечной церквушке, скрытой среди деревьев у соседней деревни, и Джейн отправилась к нему. Она могла бы передать весточку через мать, но ей хотелось самой рассказать Адаму о своей новой должности в королевской усадьбе, хотелось увидеть гордость в его глазах, ведь место это и вправду очень хорошее. Бран одолжил ей для поездки стареющую лошадку по кличке Молли, чтобы не получилось, как в прошлый раз, когда Тук и Малютка Джон пристыдили его, что он заставляет Джейн бегать по лесу на своих двоих. И еще Бран попытался ее успокоить: он был уверен, что у Робина есть план, как защитить Джейн, если Уолтер или его люди придут искать ее в королевской усадьбе. Но хотя его поцелуи все еще волновали ее, его обещания не принесли ей покоя, и он сам наверняка это знал.

Когда Джейн приехала, Адам занимался уборкой, подметал полы в своей церквушке. Его поступь была тяжелой, но глаза так и сияли, словно он находился в настоящей городской церкви с музыкой и витражами, превращавшими солнечные свет в блики всех цветов радуги.

– Джейн! – Он прислонил метлу к голой стене и поспешил навстречу сестре. – Как я рад тебя видеть!

Джейн широко улыбнулась, положила на скамью привезенный ею сверток и тепло обняла брата. Она так сильно соскучилась по Адаму – по его меланхолической сосредоточенности, по его успокаивающему присутствию, по его едким шуткам, что возникали словно из ниоткуда и разряжали напряженную атмосферу, царящую в их доме. Без него дом казался пустым и холодным.

– Выпьешь с дороги? – спросил Адам. – У меня остался последний кувшин осеннего сидра.

– Я не могу выпить твой последний сидр! Скоро зима, и ты будешь питаться одним хлебом с водой и не попросишь о помощи.

– Я не буду…

– Уж я тебя знаю, – нахмурилась Джейн, скрестив руки на груди.

– Я хочу разделить этот сидр с тобой. – Он указал на ее сверток. – Давай пока уберем его со стола.

– Вообще-то… – Джейн смущенно улыбнулась, ее сердце забилось от волнения. – Это тебе.

– Мне? – Адам развернул мужской плащ, который Джейн надевала, чтобы обмануть шерифа. Меховой капюшон был очищен от грязи и пыли, все прорехи аккуратно заштопаны рукой самой Джейн. – Но, Джейн! Он такой дорогой. Откуда он у тебя?

– Купила на рынке, – солгала она. – Когда продала все варенье.

– Ты продала все варенье? Но тебе нужно…

– Теперь у меня есть работа, Адам. В королевской усадьбе. Наливай сидр, и я все тебе расскажу.

Они прошли в заднюю комнату и уселись за крошечный столик, одну из ножек которого подпирал деревянный брусок, чтобы стол не шатался. Там же стояло два табурета, но, если судить по следам на дощатом полу, выдвигался всегда только один. Джейн чуть не расплакалась при мысли, как одинок ее брат. Он любил одиночество, но теперь, когда старенький отец Гилберт скончался, Адам каждый вечер ужинал совсем один в этой темной каменной каморке.

– Ты не скучаешь по дому? – спросила Джейн, когда они закончили говорить о ее новой работе и сидр согрел ей нутро.

– А ты сама будешь скучать, когда переедешь в усадьбу? – отозвался Адам.

– У меня все будет иначе. Я всегда буду среди людей. Просто… – Джейн огляделась по сторонам и поежилась. – Здесь так тихо.

Ее брат удовлетворенно вздохнул и слегка отодвинулся от стола, скрипнув ножками табурета по полу.

– Тихо и мирно. Можно читать при свечах хоть до поздней ночи, спокойно спать до рассвета и разговляться под пение птиц. Наш дом был словно буря, Джейн. Вечно бушующая над тобой и грозящая сокрушить. Ты увидишь сама, когда уедешь из дома. – Он склонил голову набок. – Хотя, возможно, и нет. Возможно, у слуг, среди которых ты будешь жить, тоже есть свои бури.

– Тебя кто-нибудь навещает?

– Кроме тебя? – Он улыбнулся. – А мне больше никто и не нужен.

– Адам. – Она покраснела. – Вот ты сейчас шутишь, но нам всем нужны люди.

– Я вижу людей каждое воскресенье. И на мессе, и когда им нужна помощь или утешение, когда они скорбят или напуганы. Я вижу много людей.

– Но им всем что-то от тебя нужно, – возразила Джейн. – Они тебе не друзья!

Едва она это сказала, ей сразу вспомнился долгий день, который она провела с Робином, помогая осуществить его планы, и следующее утро в лесу, когда она стала мишенью для необоснованной ярости шерифа. И чем она отличалась от Адама?

– Дружба – странная штука, – сказал Адам. – Ты помогаешь кому-то и не ждешь ничего взамен, а потом он помогает тебе. Как с этим сидром, который мы сейчас пьем… – Он указал на их кружки, и Джейн показалось, что брат выглядит старше своих восемнадцати лет. – Это подарок от друга. Человека, которому я помог, когда скончалась его жена. Я выслушивал его месяцами, пытался утешить в горе, а потом мы вдруг начали говорить о рыбалке, погоде и наших надеждах на нового короля, а не о его жизненных неурядицах. Как будто мы настоящие друзья.

– Ты же не ловишь рыбу, – пробормотала Джейн в свою кружку.

– А что у тебя? Завела новых друзей? Я слышал, у тебя появился какой-то парень.

– Это просто Бран. – Джейн смущенно махнула рукой.

– И чем же он занимается, этот твой «просто Бран»?

– Служит конюхом в королевской усадьбе.

– Это он устроил тебя на работу?

К щекам Джейн прилил жар.

– Он лишь замолвил за меня словечко. Но это место я заслужила сама.

Заслужила благодаря тому, что сделала для Робина, но Адаму вовсе не нужно об этом знать.

Они немного поговорили о вещах простых и понятных: о будущем Джейн, о ногах Ральфа, которые все растут и растут, так что никакой обуви не напасешься. Они вместе посмеялись над Хью. Все что угодно, лишь бы не говорить о своих страхах. Адам рассказал о своих прихожанах, которых он исцелял, наставлял или просто молча сидел рядом, пока они горевали.

– У меня для тебя есть еще кое-что, – наконец сказала Джейн и протянула Адаму маленький кошелек.

– Джейн, тебе вовсе не обязательно…

– У меня есть еще. – Джейн было неловко лгать брату, ее спина горела под шерстяным платьем, влажным от пота.

Адам заглянул в кошелек и изумленно уставился на сестру. Его глаза заблестели, словно от слез. Джейн отдала ему половину всех денег, которые получила от Робина. И почему бы и нет? Ему нужны деньги на хлеб, а матери она уже точно не даст ни пенни: у нее есть Хью, вот пусть он ее и содержит.

– Возможно, это не последний твой сидр, – сказала Джейн, чтобы разрядить напряжение.

Но голос Адама был холоден и суров:

– Джейн, откуда у тебя столько денег?

– Я же сказала, я…

– Это Бран платит тебе… за твою благосклонность?

Джейн чуть не подавилась сидром.

– Бран? У Брана нет таких денег!

– Тогда кто? – Голос Адама стал еще жестче. Он отшатнулся от Джейн, как от чумы. – Кто он такой? Какие мерзости он заставляет тебя творить за такие-то деньги?

– Адам! Я получила их не за это!

Но его взгляд не смягчился.

– И этот плащ? Обноски с плеча твоего любовника?

Лицо Джейн горело огнем.

– Ты думаешь, я… – Она возмущенно вскочила на ноги. – Адам, как ты мог подумать обо мне такое?!

– Джейн, – строго произнес он, словно она была малым ребенком, которого следует отчитать за провинность. – Я не хочу, чтобы ты стала такой же, как наша мать. Я не хочу, чтобы ты думала, что так можно. Ты же знаешь, она…

– Я знаю. И я не такая.

Теперь уже голос Джейн стал холодным, как лед. Теперь уже она сама выплевывала слова, как куски гнилого мяса.

– Возможно, ты думаешь, что у тебя все иначе, – продолжил Адам. – Но мужчины, вводящие женщин во грех, они все одинаковые. У них те же желания, те же дьявольские вожделения. Они погубят тебя… А ты так молода, Джейн. У тебя вся жизнь впереди. Ты даже еще не создала семью!

– Моей семьей должен быть ты! – Джейн с трудом сдерживала слезы, подступающие к глазам. Даже во рту появился жгучий соленый привкус. – Как ты мог подумать обо мне такое?

Адам тоже поднялся, чуть не опрокинув табурет.

– А что я должен подумать? Я должен поверить, что ты заработала столько денег честным трудом?

Будь на месте Адама их старший брат Питер, он бы уже кричал, брызжа слюной. Но Адам никогда на нее не кричал, ни разу в жизни. Даже сейчас, рассердившись всерьез, он говорил тихо и мягко, и от этого его презрение задевало еще больнее.

– Будь я мужчиной… – Джейн вся дрожала от обиды и злости. – Будь я мужчиной, ты бы не усомнился во мне! Ты был бы мне благодарен за этот подарок, а не попрекал бы меня, обвиняя во всех грехах!

– Будь ты мужчиной, я бы усомнился. Я бы подумал, что ты их украла или еще того хуже. Это огромные деньги, Джейн!

– Так, может быть, я их украла. Может быть, я не шлюха, а просто воровка!

Адам поморщился от ее грубых слов.

– Ты не воровка, Джейн. В этом я не сомневаюсь.

– Значит, по-твоему, я шлюха? Спасибо, братец. Ты очень добрый.

– Ты в доме Божьем. Следи за своим языком.

– За моим языком? – фыркнула Джейн. – После всего, что ты мне тут наговорил?

Теперь голос Адама звучал устало:

– Тогда откуда у тебя деньги? Объясни толком, и мы оба успокоимся.

– Мне заплатили вперед, – сухо проговорила она. – В королевской усадьбе. Велели купить подходящее платье.

Между ними повисло глухое молчание, и в этом молчании взгляды обоих устремились на плащ – роскошный богатый плащ, определенно мужской.

– Тогда оставь эти деньги себе, – тихо произнес Адам, – и купи подходящее платье.

Он ей не поверил, это было написано у него на лице. Джейн пыталась придумать более-менее правдоподобную историю, но вдруг поняла, что Адам уже все для себя решил. Да, они были близки и он хорошо ее знал, но тень Сибиллы была слишком темной и слишком большой, и в этой тени Адам не видел Джейн по-настоящему. Неужели так было всегда: он сидел на своем праведном возвышении и только и ждал, когда Джейн оступится и упадет, как это свойственно женскому полу? Неужели он так и не разглядел в ней ту Джейн, какой она была на самом деле, хотя она всегда думала, что Адам знает ее как никто?

Внезапно Джейн ощутила себя еще более одинокой, чем раньше.

– Тебе не нужны мои деньги? Ладно, – резко проговорила она. – Раздай их бедным, если боишься запачкаться.

– Джейн… – Голос Адама прозвучал сдавленно, словно застрял глубоко в горле.

Она направилась к выходу.

– И это хороший плащ. Наверняка он кому-нибудь пригодится. Может быть, твоему другу, который снабдил тебя сидром.

Джейн выбежала из церкви. Если Адам снова окликнул ее, она его не услышала – кровь стучала в ушах, заглушая все прочие звуки. Как бы усердно она ни работала, сколько бы денег ни приносила в семью, все равно никто этого не оценит. Так было всегда. Так зачем им помогать? Можно и не утруждаться.

Когда Джейн было пятнадцать, ее старший брат Питер приехал из Ньюарка-на-Тренте, чтобы похвастаться своей молодой женой Сесилией. Она была тоненькой, как тростинка, светловолосой и хрупкой, как чашка из дорогого фарфора. Хотя тогдашний любовник Сибиллы – не Хью, а Элайс Фрай – предпочел скрыться с приездом Питера, его присутствие ощущалось повсюду: пара сапог у камина, запасной плащ у двери и довольная Сибилла, которая только и делала, что рассказывала о его щедрости и доброте. Джейн видела, как в Питере закипает ярость, готовая прорваться наружу в любой момент, и этот момент не заставил себя долго ждать. В этом смысле Питер был очень похож на отца. Когда Сибилла вновь принялась нахваливать Элайса – какой он умный, хваткий и смелый, – Питер хлопнул рукой по столу, так что его молодая жена аж подпрыгнула на стуле.

– Хватит, мама! – проревел он. – Весь Клипстон знает о твоем позоре! Не хочу ничего слушать!

– О моем позоре? – Сибилла расправила плечи, словно готовилась к этой битве и заранее оттачивала язык. – Стало быть, тебе стыдно за эль, который ты пьешь не в себя, и за мясо, которое ты ел на ужин? Откуда бы им было взяться без моего позора?

– Должен быть другой выход! – Питер наклонился вперед. – Подумай о Джейн, о ее репутации. Какой пример ты ей подаешь?

Сибилла выгнула тонкую бровь.

– Джейн с ним не спит.

Питер покачал головой, сердито глядя в свою кружку с элем.

– Прости, Сесилия. Я не думал, что приведу тебя в дом к распоследней блуднице.

– Питер! – возмущенно воскликнула Джейн и вскочила на ноги, но ее мать тоже встала и со всей силы ударила старшего сына по лицу, так что он чуть не выронил кружку с элем, который разлился по всему столу и даже брызнул на стену.

– Это мой дом, – сказала Сибилла голосом твердым, как сталь. – И ты не смеешь так со мной разговаривать в моем доме. Это не ты кормишь детей. Не ты следишь, чтобы они были одеты-обуты. Либо держи язык за зубами, либо убирайся отсюда сейчас же. И больше не возвращайся.

Она схватила свой плащ и распахнула входную дверь, порыв холодного ветра едва не затушил огонь в очаге.

– Ты куда? – спросил Питер, хлопнув ладонью по мокрому от эля столу.

– Иду позориться дальше, чтобы заработать на хлеб, – резко ответила мать. – Запомни, что я сказала. Если тебе что-то не нравится, уходи.

Она вышла на улицу, хлопнув дверью. Все уставились на пролитый эль, а потом Сесилия встала, дрожа как осиновый лист, и спросила у Джейн, где можно взять тряпку.

– Сиди. – Джейн легонько похлопала Сесилию по тонкой нежной руке. – Я сама все уберу. Ты наша гостья.

Питер вздохнул, откинулся на спинку стула и провел рукой по волосам, взъерошив их, словно черные листья.

– Извини, Джейн, – сказал он, но не сдвинулся с места, чтобы помочь ей вытереть стол. Сесилия неловко ерзала на стуле и завороженно наблюдала за Джейн, словно пыталась запомнить ее движения.

– Тебе надо бы извиниться не передо мной, – проворчала Джейн.

О чем он вообще думал, когда так разговаривал с матерью?!

– Вы уже прекратили орать? – Адам вышел из маленькой спальни, сонно моргая. Его потертые чулки шаркали по земляному полу, ночной колпак съехал набок.

– Мы тебя разбудили? – спросила Джейн. – Ральф спит?

– Меня разбудила не ты, – ответил Адам, многозначительно глядя на старшего брата. – А Ральф только притворяется спящим.

Питер скрестил руки на груди.

– Ты теперь старший мужчина в доме, Адам. Как ты мог допустить такое непотребство?

Адам закатил глаза.

– Этот мужчина просто пытается читать молитвы. Через две недели начнется мое обучение у священника, о чем ты бы знал, если бы поддерживал связь с семьей, а не появился вдруг из ниоткуда, чтобы нас всех охаять. – Адам говорил очень спокойно и тихо, но его лицо потемнело от давней обиды.

– Тебя совсем не волнует, что будет с Джейн? – спросил Питер, нахмурившись, и Сесилия прикоснулась к его руке, словно делилась каким-то безмолвным секретом. Он сделал глубокий вдох и заговорил уже мягче: – Джейн, мы с Сесилией поговорили. Мы… – Он посмотрел на жену, и она ободряюще кивнула. – Мы хотим, чтобы ты жила с нами.

– Чтобы я жила с вами? – Джейн застыла с открытым ртом, эль с невыжатой тряпки капал ей прямо на ноги. – Что за глупости, Питер? Кто тогда позаботится об Адаме и Ральфе?

– О них должна позаботиться мать!

– Мало ли кто кому чего должен, – сказала Джейн. – Тебе следует проявлять уважение к матери, Питер, и следить за своим языком.

– За что ее уважать? – Он презрительно усмехнулся, и от этой усмешки его лицо стало уродливым, похожим на острую крысиную морду.

Джейн фыркнула в ответ и пошла к двери, чтобы вынести тряпку на улицу. Может быть, ночью пойдет дождь, и ей не придется тратить на стирку свежую воду, которую она принесла из колодца.

– Ты сама посуди, Джейн, – сказал Питер. – Адам скоро покинет родительский дом, Ральф подрастет и заживет своей жизнью, и тебе надо подумать о собственных перспективах. Слава богу, слухи о матери еще не дошли до Ньюарка. Там ты сможешь начать все сначала, найти себе мужа…

– Какого мужа?! Мне всего пятнадцать!

– Самый возраст для замужества, Джейн. – Питер сжал тонкую руку жены, и Джейн покраснела, сообразив, что она даже не знает, сколько Сесилии лет.

– Ты сам женился только в двадцать два года!

– Со мной все иначе. Я не обуза для семьи.

Обуза. Джейн почувствовала, как в ней нарастает тихая ярость. Словно ледяной шторм в груди.

Адам сидел у очага, сосредоточенно глядя в огонь, как будто это была дверь, которая уведет его прочь от неприятного спора, но теперь он поднял голову.

– Джейн не обуза. Только благодаря ей мы еще держимся на плаву. Если кто-то обуза, так это я, весь погруженный в учебу, а не в работу на благо семьи.

– Ты не обуза, – быстро проговорила Джейн, и ее сердце немного оттаяло. Но она все еще злилась. Неужели Питер не видит, сколько всего она делает для своих братьев, для их матери?!

Неужели в ее семье только так и относятся к женщинам? Внезапно Джейн поймала себя на том, что думает о матери с гордостью, словно назло всем братьям. Каждый день Джейн с Сибиллой просыпались ни свет ни заря, кормили кур и гусей, готовили еду на все семейство, ткали при свечах. Следили за состоянием крыши и латали прохудившиеся стены. Пекли хлеб, пироги и лепешки, кормили Адама и Ральфа, носили воду из колодца, собирали яйца в курятнике, сбивали масло и выкапывали в огороде коренья для супа. Как ее братья могли всего этого не замечать?!

– Это не то же самое, – возразил Питер. – Теперь ты учишься на священника. Ты знаешь свой путь. Но кто позаботится о Джейн?

– Я о ней позабочусь. – Адам застенчиво улыбнулся, и у него на щеках появились две ямочки. – Она станет одной из тех набожных старушек, что проводят все время в церкви и сверлят сердитыми взглядами жену мельника, когда та тянет руку к чаше для подаяний, но не кладет туда ни единой монетки.

Такой судьбы хочет для меня Адам? – подумала Джейн по дороге домой. Холодный осенний ветер обострял ее гнев до предела. – Чтобы я стала его обузой, а не чьей-то еще?

Ей хотелось жить так, чтобы никто не указывал ей, кем ей быть и что делать. Именно по этой причине она пришла к Брану, Робину и его людям. Подобно лесу из ее сна, разбойники из Шервудского леса открыли ей свои тайны, указали ей путь к ее разуму и сердцу. Теперь они стали ей братьями. Потому что после сегодняшней встречи с Адамом уже было ясно: в ее прежней жизни, в ее прежней семье не было места для Джейн и ее мечтаний.

Раньше Джейн видела королевскую усадьбу только издалека, поэтому совершенно не представляла, чего ожидать внутри. Наверное, что-то вроде дома шерифа, только побольше. Вместо этого за высокой каменной оградой она обнаружила целую деревушку. Большую часть времени Джейн проводила на главной кухне, но там было несколько кухонь, несколько пиршественных залов и отдельных покоев для короля, королевы и важных гостей, а также часовен для молитв. Лошадей на огромной конюшне было больше, чем Джейн могла сосчитать. Она по глупости думала, что Бран здесь единственный конюх, но с ним работало еще несколько человек, в основном совсем юных мальчишек. Она задумалась, что же удерживало Брана при лошадях в его возрасте. Преданность Робину Гуду? Или просто желание не связывать себя семейными узами?

Хотя часть главной кухни располагалась на открытом воздухе, там все равно было жарко, и работа была непростой. В первые дни в королевской усадьбе Джейн резала, чистила, терла овощи и ощипывала кур до потемнения в глазах – и все под суровым приглядом старшего повара, мастера Эдо, дородного мужчины с лысой макушкой и вислыми седыми усами. Он был похож на веселого добродушного дедушку, но за его дружелюбной манерой и румянцем во все лицо скрывался весьма крутой нрав.

Однако Джейн все равно считала свое нынешнее положение огромной роскошью, особенно по сравнению с той работой, которую она выполняла дома, имея один котелок и одну сковородку – и единственную печь с духовкой на всю деревню. К тому же на общей кухне она была избавлена от самой тяжелой и унылой работы. В королевской усадьбе была маслодельня, молочная ферма, огромные сады и даже олений парк и пруд, полный рыбы! Мясо поступало к Джейн чистым, без кожи и костей, масло – уже сбитым, мука – перемолотой, сливки – снятыми с молока. Каждый день она ела свежий хлеб – хотя слугам полагался хлеб из гороховой муки, а не белой пшеничной, как для господ, – да еще с маслом, элем и сыром. Ее живот приятно округлился, щеки стали румяными, словно розы. Она даже всерьез испугалась, не носит ли под сердцем дитя, но нет, она не забеременела, и это стало еще одним благословением.

Однако люди в королевской усадьбе сбивали Джейн с толку. Король Эдуард посетил их лишь однажды, и Джейн не увидела даже краешка его королевских одежд. Он привез с собой свою кухонную прислугу, поэтому Джейн, других поварят и ворчливого мастера Эдо отправили на вспомогательную кухню, где они выполняли подготовительную работу для «настоящих» поваров: месили тесто, нарезали бесконечные горы яблок и груш и собирали ягоды можжевельника с колючих ветвей.

В отсутствии короля усадьбой управлял его дальний родственник, лорд Алан Бошам, и они с женой вели себя так, словно сами принадлежали к королевской семье, и постоянно принимали гостей всех мастей. У Джейн голова шла кругом, когда она пыталась запомнить, кто приезжает, а кто уезжает на каждой конкретной неделе, не говоря уже о привычках и требованиях гостей, ведь они были так далеки от мира самой Джейн – от жарких кухонных печей и пыльной комнаты горничных, где она спала с дюжиной других девушек. Казалось, что слуги и вправду были мышами, которые снуют в темноте и стараются не путаться под ногами у важных господ.

И был еще Робин, чьи поручения Джейн приходилось выполнять тайно. Иногда – просто сообщить, сколько знатных гостей присутствовало на дневном пиру и кто именно это был. Иногда – собрать сплетни, кто с кем на ножах или кто делит постель с кем не следует. Джейн с детства умела разбираться в людях, для нее это было средством выживания, но здесь, в королевской усадьбе, это умение помогало ей с докладами Робину, потому что она ясно видела, чего хотят люди, даже когда они сами об этом не знали, и они проникались к ней теплой симпатией и делились своими тайнами – обидами, страхами и потаенными желаниями. Через Брана она сообщила Робину, что лорд Алан привечает молочницу, когда его благоверной нет дома, что его старший сын проявляет жестокость к прислуге, а келарь ворует хозяйское вино – по крайней мере, так считал мастер Эдо. Робин, насколько могла судить Джейн, никогда не использовал сведения, полученные от нее, но, похоже, он был доволен ее стараниями – во всяком случае, Бран говорил, что Робин доволен. Сама Джейн больше ни разу не виделась с хозяином Шервудского леса. Они общались исключительно через Брана, отчего их время вдвоем превращалась из приятного развлечения в нечто более весомое и серьезное. Подчас из-за этого между ними возникала неловкость, словно Робин всегда был поблизости, наблюдал и судил – призрак, который преследовал их на свиданиях, какими бы они ни были сокровенными. Вот почему Джейн казалось, что каждый миг в королевской усадьбе, даже в минуты полного уединения, ей надо быть начеку, постоянно прислушиваться и постоянно бояться разоблачения.

Иногда Джейн скрывалась в длинной узкой комнате, которую делила с другими девушками из прислуги, и просто сидела, вдыхая пыль, темноту и тишину. Она думала, что ей нравится находиться среди людей, но дома принимала как должное тишину послеполуденных часов и долгие прогулки по лесу, где никто ей не командовал и никто с ней не болтал, кроме птиц. Здесь, в королевской усадьбе, бывали дни, когда ей казалось, что ее голова сейчас просто взорвется, потому что не находилось ни единой свободной минутки, ни одной тихой мысли только для себя.

Джейн наверняка тяготилась бы таким положением дел, если бы не ее новая подруга Эмелин. Яркая, уверенная в себе, какой Джейн никогда не была, и жизнерадостная, как беззаботная птичка, Эмелин, казалась, была рождена для жизни в королевском поместье с его правилами, странностями и причудами.

– Ты новенькая? – спросила Эмелин в тот, первый день в их сумрачной комнате без окон. – Напомни, как тебя зовут.

– Джейн.

– Точно, Джейн! Девушка из Клипстона!

– Из предместья Клипстона, – пробормотала Джейн, не желая признаться, что дом их семьи стоит практически на выселках, на самой дальней окраине деревни, чтобы никто не увидел, чем ее мать занимается в компании неверных мужей из Мансфилда. А до этого – чтобы никто не услышал криков ее отца, когда тот напивался.

– Не тревожься, Джейн из предместья Клипстона. Все наладится. – Эмелин взяла Джейн под руку. – Эдо бывает сварливым, злой старый кот, и будь осторожна с хозяином Анселем, он любит положить глаз на хорошеньких девушек, но я расскажу тебе, что к чему, и жизнь станет сладкой, как летняя вишня. Вот увидишь!

Эмми была просто чудом: косы всегда аккуратные, волосок к волоску, губы чуть вытянуты вперед, как у маленькой уточки. Мужчины заглядывались на нее постоянно: им нравилась ее тонкая талия и широкие округлые бедра. Или, может быть, их привлекала жизнерадостность Эмми. Даже если случалось что-то плохое, она заставляла тебя поверить, что беда – не беда и в итоге все будет хорошо.

Джейн с Эмми частенько тайком уходили гулять в королевские сады, подав лордам и леди их вечернее угощение: угрей в корочке из хрустящего теста, пирожки с олениной или с сыром и зеленью, и огромное количество вина, красного и прозрачного, как стекло, лучшего из всех вин, которые Джейн доводилось попробовать за всю жизнь. Эмми украдкой брала для них по бокалу, и они вдвоем, завернувшись в плащи, уходили вглубь заиндевевшего сада, их дыхание было горячим и сладким в ледяном воздухе под звездным небом. Их дружба была утешением для Джейн, потому что Эмми не стеснялась в выражениях и всегда говорила, что думала. Прямо людям в лицо. Но ее все равно все любили. Джейн так не умела. У нее не было ни уверенности Эмми, ни ее жизнерадостности.

После Сретения, когда снегопады сменились дождями, Джейн получила известие, что ее младший брат Ральф подался в подмастерья к Питеру, больной жене Хью становится хуже, и скоро дом ее матери опустеет. Джейн стало грустно. Она еще не освоилась в новой жизни, а ее прежняя жизнь ускользнула, стоило лишь отвернуться, словно ее воля была единственным, что держало вместе семейство Кроу. В ту ночь Эмми увидела, как Джейн тихо плачет в постели. Она села рядом и крепко ее обняла, позволив Джейн рыдать, уткнувшись лицом ей в плечо, чтобы ее не услышали другие девушки.

На следующий день Джейн объяснила, что произошло, и извинилась, что она плакала перед Эмми, как младенец у нее на руках. Эмми удивленно уставилась на нее.

– У тебя никогда не было близкой подруги, Джейн?

– Я росла в окружении мальчишек, – призналась Джейн. – Три брата и… – Она вдруг поняла, что ей отчаянно хочется открыть Эмми всю свою тайную жизнь, но тогда она подведет Робина Гуда. – Все соседские мальчишки, – неловко договорила она.

– Теперь понятно, почему ты такая застенчивая! Но ничего. Теперь у тебя есть я, а у меня – ты, и мы будем вместе, пока не выскочим замуж за герцогов или за принцев, так что будь готова вытирать мои слезы, когда у меня в следующий раз подгорят пироги и Эдо заставит меня печь их заново.

Но Эмми ни разу не плакала, всегда веселая и энергичная, как жеребенок, а Джейн было неловко, что ей приходится скрытничать и скрывать от подруги правду о Робине; но ничего не поделаешь, между ними всегда будут тайны.

Эмми, конечно же, сразу заменила интерес Брана к Джейн, и уж об этом-то Джейн могла говорить сколько угодно.

– По этому парню, – сказала Эмми, – сохнут многие девушки, а ты поймала его на крючок, как рыбку в пруду! Ты умница! – Она улыбнулась, вся раскраснелась и принялась нахваливать широкие плечи Брана, его стать и крепкую мужскую грудь, а также прочие части тела, наверняка тоже по-мужски крепкие, пока Джейн окончательно не смутилась.

Как только Джейн освоилась на новом месте, она стала внимательнее прислушиваться к сплетням, которые передавала ей Эмми. Когда Эмми сказала, что мастер Эдо недолюбливает садовника за скупость на травы, Джейн при случае посетовала на садовника громким шепотом, так чтобы Эдо ее услышал, и заслужила его угрюмую заговорщическую улыбку. А когда Эмми сказала, что Эдо однажды уволил кухарку за то, что она недостаточно хорошо замесила тесто, Джейн стала стараться месить тесто лучше, за что была вознаграждена восхищенным, хоть и слегка изумленным: «Я гляжу, в Клипстоне делают крепких девчонок».

Однажды утром, когда они варили последние свиные кости для студня – все нужно было доесть до Великого поста, когда на столе будет только рыба, – Эдо прошел мимо Джейн с хмурым видом и сунул горничной пучок трав.

– Это для нее, – прорычал он. – И если ей нужно что-то еще, то скажи ей, что моя кухня – для еды, а не для колдовства.

Эдо и раньше выражал недовольство гостями усадьбы, но Джейн ни разу не видела у него лице такой смеси неприязни и страха.

– У нас новые гости? – осторожно спросила она.

– Прибыла мать-настоятельница, – проворчал Эдо, трогая языком дальний зуб, который у него вечно болел. – Приехала под покровом ночи, никого не предупредив. С ней этот рыцарь, который всегда ходит за ней по пятам с выпученными глазами. А она вечно вертится рядом с кухней, всюду сует свой длинный нос.

– Мать-настоятельница? Что святой женщине делать в королевской усадьбе?

Повар фыркнул.

– Святой женщине, Матерь Божья. Как будто никто здесь не знает, кто она на самом деле.

Джейн не смогла вытянуть из Эдо больше ни слова, он лишь бормотал: «Дьявол вечно подслушивает», – поэтому она обратилась за разъяснением к Эмми, чьи карие глаза сияли весельем.

– Лучше не спрашивай мастера Эдо об Иветте из Кирклейской обители. – Эмми произнесла имя женщины, понизив голос, словно это было великое богохульство.

– Но кто она такая? – спросила Джейн. – Чем она так ужасна?

– Ты сама скоро узнаешь, – ответила Эмми. – Когда увидишь, как она пробирается на кухню, роется в травах и крадется по коридорам в ночи, будто тень или кладбищенский дух.

– Она повитуха?

– Это вряд ли. – Эмми пошевелила пальцами. – Она колдунья. Говорят, она тайно обучалась у мавров, пока наши рыцари с ними сражались, умеет читать на разных языках и может проклясть на любом иноземном наречии, даже с помощью дьявольской печати. И еще говорят… – Эмми склонилась к самому уху Джейн. – Говорят, что она отравила мужчину, которого прочили ей в мужья, чтобы не выходить за него замуж, а потом околдовала своего рыцаря, и он сделался ее любовником.

– Ты шутишь, – рассмеялась Джейн. Она не верила в колдовство и прочие глупости вроде ведьм и заклинаний. В мире хватает реальных опасностей – зачем выдумывать лишние страхи? – К тому же король никогда не назначил бы убийцу управлять монастырем.

– Она двоюродная сестра короля, и ты сама знаешь, что в королевской семье все стоят за своих. – Эмми взяла миску с яйцами и принялась яростно их взбивать. – Давай за работу. Господа ждут омлет.

Несмотря на предупреждение Эмми, что Иветта из Кирклейской обители вечно вертится рядом с кухней, Джейн увидела ее лишь через несколько дней, когда несла в главный дом кувшин с горячим вином и чуть не пролила его на алое, точно кровь, платье матери-настоятельницы.

– Ой. – Джейн испуганно отшатнулась назад. – Прошу прощения, госпожа. Я такая неловкая.

– Ничего страшного. – Женщина небрежно взмахнула рукой в тонкой перчатке, и Джейн чуть не проглотила язык, когда поняла, кто это такая. Ей редко удавалось поговорить с кем-то, кто мог бы быть интересен Робину, но сейчас перед нею стояла мать-настоятельница, сжав губы в красноречивом выражении расстроенной аристократки, не знающей, куда направить свои приказы.

– Я могу что-нибудь для вас сделать, госпожа? – Джейн невинно моргнула.

– Ты здесь новенькая?

Острый, внимательный взгляд этой женщины заставил Джейн вздрогнуть. Она не привыкла, что ее замечают.

– Да, госпожа, я Джейн, Джейн из…

– Из кухни, как я понимаю. – Она кивнула на кувшин с вином, ее слова пронзили Джейн, как острие ножа. – Можешь мне принести по пучку листьев лавра и горчицы, когда будет время?

– Да, госпожа. Куда их принести?

– Скажи другим девушкам, что это для матери Иветты, – сказала женщина с тяжелым вздохом. – Они знают, где меня найти.

Она была очень высокой, ростом почти с мужчину, худощавой, но с тяжелыми крепкими бедрами. Джейн почему-то решила, что мать-настоятельница должна быть совсем старой, но Иветта была ровесницей Сибиллы, разве что лучше питалась и носила красивую дорогую одежду, из-под ее монастырского чепца виднелся аккуратный, черный с проседью «вдовий пик». У нее был длинный, с горбинкой нос, бледная кожа и голубые, как ледяные озера, глубоко посаженные глаза, ясные и внимательные.

– Да, госпожа.

Джейн склонила голову, уже размышляя о том, как сообщить об этом Эдо.

Иветта как будто прочла ее мысли:

– И неважно, что скажет Эдо. Скажи ему, что я была очень настойчивой. Даже сердитой и грозной.

Она совсем не казалась сердитой и грозной. Она казалась уставшей, даже измученной, и Джейн невольно улыбнулась, когда поспешила прочь.

Мастер Эдо, конечно же, начал брюзжать, но выдал Джейн нужные травы и объяснил, как найти комнату Иветты.

– Только будь осторожнее, девочка. Эти колдуньи запросто могут заманить невинную душу в ловушку и заморочить ей голову парой дьявольских слов. – Он сморщил нос. – Ты славная девушка, и мне не хотелось бы, чтобы ты сбилась с пути.

– Мастер Эдо, не знай я вас лучше, я бы решила, что вы ко мне неравнодушны.

Эдо нахмурился и шлепнул ее по руке кухонным полотенцем.

– Но ты меня знаешь, так что давай-ка иди.

Джейн вышла их кухни, пряча улыбку. Да, она знала, что Эдо с мастером Анселем любили проводить время вместе, когда думали, что никто их не видит.

Это был единственный секрет королевской усадьбы, о котором она никогда не расскажет Робину Гуду. Возможно, хозяин Шервудского леса не стал бы использовать это знание против Эдо – но, возможно, и стал бы, – и теперь, когда старый повар принял ее всей душой, Джейн хотелось его защитить.

Матери-настоятельнице отвели комнату в дальнем конце гостевых покоев. Джейн прошла мимо стражников в стеганых рубашках, испещренных темными пятнами пота. Когда стражники были пьяны или в них пробуждалось желание женской ласки, Джейн ощущала на себе их взгляды, сосредоточенные и смертоносные, как стрелы Робина Гуда, но сегодня, по счастью, они не обратили на нее внимания – просто очередная служанка с опущенной головой. На каменных стенах висели тяжелые гобелены с изображением оленей, и птиц, и резвящихся мифических существ, и Джейн сразу почувствовала, что ее старые туфли разношены вусмерть и подошвы слишком громко стучат в сумрачном коридоре. Ей пришлось собрать всю свою смелость, чтобы постучать в дверь матери-настоятельницы.

– Кто там?

– Я принесла ваши травы, госпожа. – Ответом была тишина, и Джейн проговорила чуть громче: – Горчи-цу и…

– Да. – Джейн услышала скрип ножек стула по полу и раздраженный вздох. – Ну что ж, заходи.

Комната матери-настоятельницы была очень просторной. Кровать завалена книгами – книгами, которые следовало бы держать на цепи в монастырском скриптории или спрятать в королевской библиотеке. Столько книг – уже само по себе настоящее богатство, и это не считая роскошной одежды, мехов и шелков, которыми были увешаны почти все поверхности.

Рыцарь, о котором упоминал Эдо, тоже был здесь – высокий, статный и закаленный, как старое дерево. Иветта махнула ему рукой, отпуская.

– Все хорошо, Роджер. Ты можешь идти.

Он молча кивнул и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Иветта заметила, с каким изумлением Джейн разглядывает царивший в комнате беспорядок, и как будто смутилась.

– Да. Моя горничная бросила меня перед самым отъездом. Забеременела, если ты можешь себе представить. И не спрашивай, как она умудрилась забеременеть в монастыре. Такое случается гораздо чаще, чем ты думаешь.

– Я принесла ваши травы, госпожа, – повторила Джейн, не зная, что еще сказать. Иногда знатные люди любят просто послушать свой собственный голос, особенно если ругают слуг.

– Положи их туда. – Иветта указала на длинный стол в глубине комнаты, и Джейн сделала, как было велено. Стол был сплошь завален листьями, травами и сухоцветами и заставлен крошечными шкатулками и бутылочками из цветного стекла. Там уже не было места положить принесенные травы, поэтому Джейн переставила несколько бутылочек, стараясь не нарушить их порядок, хотя, если судить по всей остальной комнате, о порядке мать-настоятельница не особо заботилась.

Когда Джейн обернулась, Иветта пристально смотрела на нее льдисто-голубыми глазами.

– Вам еще что-нибудь нужно, госпожа?

– Ты не боишься моих снадобий?

– А их надо бояться? – Джейн спокойно выдержала ее взгляд, сама себе поражаясь. – Это всего лишь цветы и травы.

Во взгляде матери-настоятельницы было что-то такое, что придавало ей смелости, словно Иветта хотела, что Джейн почувствовала себя ее ровней. Джейн прекрасно понимала, насколько это опасно. Высокородная дама могла относиться к тебе как к подруге, как та же Беатрис, а потом позабыть о тебе, словно ты ничего для нее не значишь, или даже выбранить тебя за то, что ты забылась и переступила черту после завершения игры.

– Видишь ли, если бы моя предыдущая горничная не была настолько пустоголовой, чтобы путать подлинную алхимию с колдовством, она до сих пор оставалась бы со мной, а не растила бы пастушье отродье. Ты разбираешься в свойствах растений, Джейн?

– Да, госпожа.

Джейн польстило, что мать-настоятельница запомнила ее имя. Иветта казалась погруженной в себя и рассеянной, но ее взгляд – острый как нож – явно подсказывал Джейн, что это всего лишь игра. Возможно, Иветта играла в эту игру, чтобы быть самой себе хозяйкой. Джейн знала множество вдов, которые казались уверенными в себе и не боялись занять свое место в мире, словно их души расширялись в телах при отсутствии умалявшего их мужа. Все их жалели и сочиняли о них совершенно безумные истории, но сами вдовы они казались спокойными, умиротворенными, твердо стоящими на земле, словно крепкие деревья, а не хрупкие лепестки, которых гоняет туда-сюда ветерок от дыхания их мужей и любовников.

Возможно, что-то похожее было с Иветтой, которая жила как вдова, не претерпев тягот семейной жизни.

– Значит, ты знаешь, почему я попросила лавр и горчицу?

Джейн на секунду задумалась.

– У вас болит голова?

– Очень хорошо. – Иветта задумчиво прижала палец к губам, и Джейн заметила, что кончики ее пальцев окрашены в темно-зеленый цвет, словно она копала землю в саду, и ее руки были обветренными и шершавыми, как у крестьянки. Возможно, именно поэтому мать-настоятельница носила перчатки, когда выходила на люди: жители королевской усадьбы наверняка осудили бы ее за такие большие, отнюдь не нежные руки. Джейн невольно задумалась, а как же Иветта скрывает их в жаркую погоду. Неужели ходит в перчатках, чтобы соблюсти видимость приличий?

– Ты не хотела бы работать горничной?

Джейн не смогла сдержать смех. Что за нелепая мысль?!

– Нет, госпожа. Я всего лишь помощница на кухне. Я не смогу заплетать вам косы, готовить вам ванны и все такое. Вам нужна девушка из благородных, рожденная для шелков и мехов, которая умеет за ними ухаживать.

– Да. – Иветта закатила глаза. – Мне все так говорят.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Джейн стало жарко, несмотря на сквозняк из окна. Мысли вихрем неслись в голове. Неужели она и впрямь может стать горничной? Настоящей горничной при богатой и знатной даме? Одеваться так же красиво, как ее госпожа, ухаживать за дорогими нарядами в прохладных, пахнущих травами покоях Иветты, а не тереть репу на жаркой кухне?

И что скажут и Робин и Бран, если она уедет в монастырь, где живут и не тужат монахини, уедет, вместо того чтобы шпионить для них после того, как они устроили ее на работу в королевскую усадьбу? Бросить их, чтобы проводить свои дни среди растений и одинокой тишины – не лучшая благодарность за их благосклонность. Даже думать подобное было невыносимо, поэтому Джейн выкинула из головы эти мысли и присела перед Иветтой в глубоком реверансе.

– Вам еще что-нибудь нужно, госпожа? – спросила она, еще больше смутившись под пристальным взглядом матери-настоятельницы.

– Нет, сейчас нет. Но завтра или на днях, возможно, мне что-то понадобится. – Лицо Иветты сделалось холодным и безразличным, словно она надела маску. – Тебе лучше вернуться к работе. Эдо всегда злится, если его подчиненные пренебрегают своими обязанностями.

Джейн прошла мимо рыцаря, стоявшего на страже у двери матери-настоятельницы, и поспешила обратно на кухню, обдумывая по дороге странный разговор: предложение Иветты стать ее горничной, ее интерес к знаниям Джейн о свойствах растений. Неужели она все-таки ведьма? Не была ли Джейн слишком наивной, посмеявшись над суевериями Эмми и Эдо? Мать-настоятельница не казалась ей грозной или опасной. С другой стороны, Иветта вовсе не походила на аббатису, как и на знатную даму. Да, она одевалась и держала себя, как положено родственнице короля, но не жеманилась и разговаривала как жена пивовара.

Впрочем, Джейн не успела как следует подумать о характере Иветты и ее весьма странном предложении, потому что у входа на кухню ее дожидался Бран.

– Привет, красавица, – сказал он голосом мягким, как теплое масло.

Но мастер Эдо уже наверняка начал злиться, что Джейн ушла так надолго. У нее не было времени на разговоры.

– Давай быстрее, – прошептала она, когда Бран схватил ее за руку и притянул ближе к себе.

Бран встревоженно нахмурился.

– Почему? Что случилось?

– Приехала мать-настоятельница из Кирклейской обители. Уже всех запугала. Включая меня. – Джейн сразу же пожалела о сказанном. Иветта нисколько ее не пугала, но все в королевской усадьбе ее опасались, так что слова вырвались сами.

– Мать-настоятельница? Эти святые сестры всегда та- кие заносчивые.

– Она совсем не святая, – начала Джейн, но тут из кухни выглянул Эдо.

– Иди сюда, девочка! Тебе платят не за сплетни!

У Джейн вспыхнули щеки. Все знали, что Бран – ее кавалер, и для нее было естественно шептаться с ним по углам, но она все равно нервничала каждый раз, пусть даже ни Эдо, ни все остальные не знали, о чем они с Браном шепчутся на самом деле.

– Можно я украду Джейн на минутку? – спросил Бран у Эдо с явным намеком на «будь другом, ты как мужчина меня понимаешь». Джейн почувствовала нарастающее раздражение. Эдо уже злился, и теперь ей придется вдвойне постараться, чтобы снова расположить его к себе. Но она зря беспокоилась. Она уже видела, что старший повар готов согласиться на просьбу Брана, подкупленный его дружеским расположением. – Или на пару минут, но не больше. Честное слово.

– Ладно, уговорил, – проворчал Эдо с притворной суровостью. – Но ей придется выполнить двойную работу во время уборки.

– Да, конечно. – Бран взял Джейн за руку и улыбнулся, а Джейн разозлилась еще сильнее. Ему легко говорить «да, конечно», не ему же придется выполнять двойную работу на кухне.

– Ты осторожнее с этим малым, – крикнул Эдо через плечо. – Он тот еще бедокур.

– Все так говорят. – Джейн выдавила улыбку и последовала за Браном в пустой угол конюшни, в сумрак под тенью тяжелых деревянных балок.

– Да, я бедокур, но тебе это нравится.

Бран притянул ее к себе, и она прижалась к его широкой мягкой груди, вдыхая его запах. Джейн потянулась к нему губами, надеясь прогнать злость вожделением. У нее почти получилось, он целовал ее долго и медленно, приподнимая ее на цыпочки сильными руками.

– Так что, – сказал он с притворной небрежностью, чуть отстранившись, но продолжая обнимать Джейн за талию. – Расскажи мне подробнее об этой несвятой матери-настоятельнице. Тебе удалось выяснить, зачем она здесь?

– Она двоюродная сестра короля и может ездить, куда ей вздумается, – пробормотала Джейн ему в грудь.

Бран тихонько присвистнул.

– Двоюродная сестра короля? Ему точно надо об этом узнать.

Джейн игриво оттолкнула Брана, хотя ей было не до игр.

– Все верно. Ты же пришел не ради меня, да? Чего Робин хочет на этот раз?

– Я всегда прихожу ради тебя, Джейни.

Бран потянулся к ней, но она снова его оттолкнула.

– Давай говори. Ты слышал мастера Эдо. Мне пора возвращаться на кухню.

Бран передал ей послание Робина:

– По прошествии двух недель ты увидишь, как благородного человека унизят, смешав его с грязью. Проследи, на кого он укажет, и скажи нам, справедливы ли его притязания.

– Робин хочет, чтобы я судила о притязаниях благородного человека? Но это безумие! Как я могу…

– Он говорит, ты хорошо разбираешься в людях. Хотя, наверное, не так уж и хорошо, если связалась с таким негодяем, как я, – пошутил Бран и попытался вновь притянуть к себе Джейн, но она нахмурилась и оттолкнула его.

– Значит, это еще одно испытание. Я думала, что прошла их все.

– Это же Робин. Добрый лучник никогда не перестанет испытывать свои стрелы. Наверное, он хочет проверить, достаточно ли ты остра. Но не волнуйся, Джейни. Скоро все прояснится, даю тебе слово.

– То есть ты знаешь, что означает послание Робина? Но не должен мне ничего говорить?

– Я мало что знаю, – признался Бран. – Но я знаю, что Робин всегда прикроет нам спины, если мы будем ему верны.

Джейн сразу подумала об Иветте, которая сразу заметила ее острый ум и предложила ей стать ее горничной без всяких испытаний. Возможно, Джейн поторопилась, отказавшись от ее щедрого предложения, и уже навсегда захлопнула дверь, о которой она даже не чаяла, что та может открыться?

– Некоторым его стрелам приходится чистить репу, – проворчала она, – пока он замышляет очередное испытание.

– Что тебя беспокоит на самом деле, Джейни?

Джейн изобразила замешательство, стараясь не выдать своей досады. Она не хотела, чтобы Бран подумал, будто она сомневается. И не хотела, чтобы так подумал Робин.

– Я просто устала. Скоро Великий пост, Эдо ворчит, что придется готовить одну рыбу, а на мне еще уборка… в общем, тебе это неинтересно.

– Мне все о тебе интересно. – Бран нежно поцеловал ее в щеку. – Тогда приходи ко мне позже. Когда будет время.

– Приходи ко мне сам, – поддразнила его Джейн, чтобы он увидел, что у нее все хорошо и ей вовсе не нужно, чтобы он ее утешал. – А там посмотрим.

– Просыпайся, засоня! – Эмми потрясла Джейн за плечо. – Приехал аббат. Все будут хмурыми и унылыми, пока он не уедет.

– Я думала, он приедет только через два дня. – Джейн протерла глаза и сразу же пожалела об этом, потому что их обожгло, как огнем, и они вмиг заслезились. Вчера она допоздна резала лук, потому что им было сказано, что аббат любит лук во всех видах: в подливе к рыбе, в начинке для пирогов, сырым, вареным и даже обугленным, – особенно теперь, когда наступили постные дни и мясо и масло были под запретом. Джейн легла спать совершенно измученная, ее пальцы и волосы пропахли луком, и луковый дух выходил из нее вместе с потом. Складывалось впечатление, что настоятель аббатства Святой Марии проделал весь путь от Йорка до королевской усадьбы с одной-единственной целью – съесть подчистую все здешние запасы лука, чему Джейн была бы только рада. Ей даже смотреть не хотелось на лук.

В усадьбе не хватало прислуги, чтобы обслужить всех монахов, приехавших вместе с аббатом, поэтому Джейн и Эмми было велено хорошенько умыться, переодеться в чистые платья и подавать гостям еду и вино, при этом скромно отводя глаза, дабы не вводить святых братьев во грех. И во всем этом хаосе и беготне Джейн еще предстояло дождаться некоего благородного человека и вынести суждение о его притязаниях. Бран сказал, он появится через две недели, а по подсчетам Джейн прошло уже две недели и два дня. Она прислушивалась к каждому разговору, пытаясь уловить каждую сплетню, ее шея болела от напряжения. «Благородного человека унизят, смешав его с грязью», – так сказал Бран. Об этом уж точно будут говорить. И Бран намекал, что она все увидит своими глазами. Конечно, аббат не был тем самым просителем, но Джейн почему-то казалось, что они как-то связаны. Точно так же, как можно с уверенностью предсказать, что собирается дождь, если небо затянут тяжелые серые тучи.

Джейн тяжко вздохнула, все ее тело ломило после вчерашних трудов. Ей хотелось лишь одного: снова закрыть глаза и проспать до обеда. Но Эмми безжалостно вытащила ее из-под одеяла, тоже насквозь пропахшего луком.

– Ну же, вставай. Надевай свой чепец, смотри под ноги и постарайся никого не пролить.

– А чего смотреть под ноги? – рассмеялась Милла. – Аббат боится, что мы соблазнимся его луковым дыханием?

Милла уже много лет проработала в королевской усадьбе и единолично управляла здешней маслобойней. Ничто ее не смущало, и все для нее было предметом для шуток. Наедине с Джейн она держалась холодно и отстраненно, но они все же поладили через Эмми, как и все в королевской усадьбе. Эмми была словно спица в большом колесе, что приводило усадьбу в движение.

– Или он – нами, такими милыми и нарядными. – Эмми поправила чепчик с оборкой на своей маленькой голове, но он опять съехал ей прямо на брови. Она выглядела как ребенок, нарядившийся в мамину одежду, и Джейн рассмеялась, когда Эмми игриво захлопала ресницами, отчего ее чепчик сполз еще ниже, к самому кончику носа. Эмми нахмурилась, когда Джейн надела свой собственный чепчик, заправив под него спутанные волосы. – У тебя хоть голова нормального размера, – посетовала она. – Ох, горе тебе, горе! Как пить дать, аббат обратит на тебя свой блудливый взор.

– Как обратила взор мать-настоятельница? – спросила Милла.

– Даже не верится, что аббат такой рьяный в своем служении, – сказала Джейн, поспешив сменить тему.

– Он рьяный только по женскому полу, – ответила Эмми.

– Да что он знает о женщинах? – фыркнула Джейн.

– Больше, чем это понравится любой женщине, уж поверь мне на слово, – сказала Милла.

– Мне прямо не терпится посмотреть, как Иветта воспримет его визит. – Эмми радостно потерла ладони, но имя матери-настоятельницы произнесла, как всегда, понизив голос.

Мастер Эдо, казалось, разделял радость Эмми от предстоящего унижения Иветты, потому что он прямо-таки лучился весельем.

– Может быть, он наконец-то поставит эту женщину на место, – хмыкнул он, и его пухлые щеки аж раскраснелись от этой мысли.

И какое же у нее место? – подумала Джейн, но ничего не сказала, потому что ей не хотелось потерять расположение Эдо. Но ее возмущала сама мысль о том, что такую сильную женщину, как Иветта, можно погасить, как огонь под кипящим котлом.

Однако у Джейн были дела поважнее, чем беспокойство о матери-настоятельнице, ведь во время поспешных приготовлений к первой трапезе аббата, которую он собирался устроить вместе с матерью Иветтой и целой толпой монахов из аббатства Святой Марии, ей надо было держать ухо востро в ожидании сюрприза, задуманного Робином.

Большой обеденный зал располагался на втором этаже, куда надо было подниматься по лестнице. Он был бы весь залит светом, если бы день не выдался пасмурным и дождливым. Одна его сторона выходила на широкий балкон с видом на олений парк, а другую украшали стеклянные витражи всех цветов радуги. За небольшим столиком в дальнем конце комнаты сидели монахи, а сам аббат восседал во главе хозяйского стола вместе с лордом Аланом и леди Фелицией Бошам, разодетыми так, словно они принимали самого короля Эдуарда. Иветта сидела рядом с Фелицией, одетая в красивое платье и монашеский плат. Как всегда на людях, ее руки скрывали перчатки.

Разговор за столом начался медленно и натужно, и Джейн металась туда-сюда от буфетов к столам, подавая гостям угощение, которое мастер Эдо приготовил, соблюдая все ограничения Великого поста: свежую рыбу в миндальном молоке, соленую рыбу с горчицей и луком, горох с луком в миндальном соусе, только что испеченный, еще горячий хлеб, – чтобы набить страждущие желудки.

Но вскоре разговор разгорелся, то ли из-за скудности постного стола, то ли из-за вина, которым обильно запивали весь этот лук и рыбу. К тому времени, как Джейн принесла пироги со сладким вареньем, которое сама же сварила, аббат и мать-настоятельница только что не плевались друг в друга огнем.

Иветта сидела, наклонившись вперед, ее лицо исказилось от раздражения, а аббат, оказавшийся гораздо старше, чем ожидала Джейн, с редкими седыми волосами вокруг тонзуры, хмуро смотрел на нее; его лицо с обвисшими щеками блестело от пота. В отличие от монахов, похожих на тени в их темных рясах, настоятель аббатства Святой Марии носил одежды из золотого и белого шелка. Массивный крест, усыпанный драгоценными камнями, подпрыгивал у него на груди, когда он кричал:

– То Прованс, мать-настоятельница. Прованс, может быть, и потакает прихотям одной женщины, но тут у нас Англия. И Эдуард ему не мать.

– Все равно это не предвещает ничего хорошего, отец Симон. Уж вы-то должны понимать. Нельзя допустить здесь такого же варварского невежества. Мои люди напуганы и…

– Ваши люди? – усмехнулся аббат. – Вы управляете христианским монастырем и называете евреев своими людьми?

– Монахини Кирклейской обители служат всей общине. У нас есть связи в городе. Мы помогаем им, они помогают нам вести торговлю, собрать урожай, вести дела с купцами. Они наши партнеры и заслуживают защиты, как и все остальные под нашей опекой. Мы, цистерцианки, не прячемся в каменных стенах за книгами. – Она фыркнула и откинулась на спинку стула. – В отличие от некоторых орденов, мы несем служение в миру.

Алан Бошам сморщил нос, словно кто-то поблизости испортил воздух.

– Вы все занимаетесь богоугодными делами, – дипломатично произнес он. – И цистерцианки, и доминиканцы.

– И мы очень вам благодарны, – мягко добавила его жена, хотя в ее голосе не было и намека на благодарность.

Две воюющие стороны не обращали внимания на хозяев.

– Вам следует быть осторожнее со своим окружением, мать Иветта, – сказал аббат. Он выпил уже столько вина, что на его бледном лице проступили лиловые вены. – Ваше родство с королем не всегда будет вас защищать.

– Вы мне угрожаете? – резко бросила мать-настоятельница. – Стоит ли мне предупредить Эдуарда, что в аббатстве Святой Марии сидит предатель, который замышляет его погибель?

– Я вовсе не это имел в виду! – пробормотал отец Симон. – Вы…

Дальше Джейн не услышала, потому что снизу, с подножия лестницы, донеслись громкие крики, заглушившие слова аббата.

– Мне плевать, кем он себя называет! – крикнул мастер Ансель. – Уберите его из усадьбы к чертям собачьим! – Он ворвался в обеденный зал, бледный и вспотевший, и резко остановился, склонившись в поклоне. – Прошу прощения. У нас… гость снаружи, но его сейчас выведут прочь.

– Но у него меч! – возразил Милон, юный вертельщик[4], слегка скорбный на голову. – Ион требует встречи с отцом Симоном!

Эмми изумленно уставилась на Джейн из-под своего слишком большого чепца. Джейн моргнула, чувствуя, как по спине медленно разливается холодок. Должно быть, это и есть тот самый человек, за которым ей велел проследить Робин; первый гость в королевской усадьбе, пришедший незваным. Но как ей выполнить это задание, когда на нее устремлены взгляды всех гостей на пиру, гостей, которые ждут, когда она им подаст следующее блюдо?

Мастер Ансель грубо выпихнул Милона за дверь.

– Убирайся отсюда, мелкий недоумок, и не мешай господам обедать!

– Он говорит, что он рыцарь! И что он… м-м-м…

Мастер Ансель зажал Милону рот, но ничего тем не добился. Все были рады отвлечься от застольной перебранки.

Лорд Алан отложил льняную салфетку, пытаясь скрыть любопытство за показным беспокойством.

– Полагаю, нам стоит взглянуть, что там за рыцарь. Ансель, ты позвал стражу?

Мастер Ансель отпустил Милона ровно настолько, чтобы мальчику удалось вырваться из его хватки, и тяжко вздохнул.

– Да, милорд. Уверяю вас, вам вовсе незачем отвлекаться от трапезы.

– Отвлечься как раз-таки не помешает, – сказала леди Фелиция. – Я съела уже столько рыбы, что хватит на всю оставшуюся жизнь.

Господа поднялись и вышли на балкон, растолкав слуг, словно те были всего лишь мебелью. Джейн напрягала зрение, будто могла силой воли перенести свой дух на балкон, в то время как ее тело послушно оставалось в комнате.

Мастер Ансель покачал головой, а потом рявкнул служанкам:

– Чего встали столбами? Идите за ними! Рано или поздно вы им понадобитесь.

В сердце Джейн облегчение боролось с тревогой, когда она поспешила на переполненный балкон, где дворяне и другие слуги столпились, словно стайка нетерпеливых утят. Ледяной дождь шел стеной, его тонкие струйки напоминали прозрачные водяные ножи. Во дворе, на коленях, стоял мужчина, одетый слишком легко для такого холодного дня. Вокруг него образовалась большая лужа, и дождь струился по его изможденному лицу, словно застывшему в гримасе боли.

– Отец Симон! – крикнул коленопреклоненный мужчина. – Моя жизнь в твоих руках! Я лишь прошу тебя выслушать меня, прежде чем ты отправишь меня на погибель!

Лорд Алан скривил губы от отвращения.

– Пошел прочь, негодяй, или тебя выведут силой. Здесь, в королевской усадьбе, нищих не принимают. Милостыню подают в церкви.

– Я не нищий, – заявил мужчина, и его голос почти потерялся в шуме дождя. – Я рыцарь! Спросите у отца Симона! Вижу, он прячется у тебя за спиной, как змея, притаившаяся в саду. Спросите у этого труса, как меня зовут.

– Что все это значит? – Леди Фелиция прижалась к мужу. – Отец Симон, вы знаете этого человека?

– О, он хорошо меня знает. Спросите святого аббата, чьи земли он задумал украсть. Спросите его о долге, который он выманил из меня своим дьявольским языком, и о том, как уже через три дня он отберет у меня все, чем я владею, и вот тогда я действительно стану нищим!

Мать-настоятельница поднесла к губам платок, но Джейн заметила, что она улыбается, а ее глаза сверкают от этого неожиданного откровения.

– Да, скажите нам его имя, отец Симон. Мне было бы любопытно узнать о вашем окружении.

Аббат нахмурился, сообразив, что попался как кур в ощип.

– Это сэр Ричард Ли, – сказал он, покашливая и слегка задыхаясь. – Полагаю, он пришел, чтобы признаться, что дал ложную клятву и не может вернуть мне долг.

– Это правда, сэр Ричард? – спросил лорд Алан, смягчив тон, словно боялся, что тот, кого он назвал нищим, может быть выше его по рождению. – Вы собираетесь нарушить клятву? Вы новичок в рыцарском звании или растратили свое богатство на греховные увеселения?

– Я благородный рыцарь, верный своему слову, клянусь Богом! – крикнул сэр Ричард сквозь шум дождя. – Мои предки носили рыцарский меч сотню зим!

– Он что, из тех рыцарей, которые грабят соседей? – прошептала какая-то горничная рядом с Джейн. – В моем детстве был такой рыцарь; вся деревня подняла бунт, и его замок сожгли дотла, когда он забрал слишком много овец.

– Добрые люди так низко не падают, вот все, что я знаю, – заявила Милла. – Должно быть, он сбился с праведного пути.

Лорд Алан начинал получать удовольствие от происходящего. Одной рукой он обнимал жену, укрывая ее от холода и сырости, а в другой держал кубок с вином, помутневшим от капель дождя.

– Разве у вас нет друзей, кто мог бы помочь в вашем горе, сэр рыцарь? – спросил он. – Наверняка за сто зим у вашей семьи появились верные союзники.

Сэр Ричард смотрел на них снизу вверх, дождь заливал ему глаза, нос и рот.

– Теперь они все от меня отвернулись. – Он сплюнул воду. – Покуда был я богат и силен, друзей у меня хватало. Но теперь мой единственный друг – Господь Бог, умерший на кресте во искупление грехов человеческих.

– Ох, избавьте меня от вашей показной веры, сэр Ричард. – Аббат все-таки протолкался вперед, попутно пролив вино из своего кубка. – Вы убивали и жаждали злата, как все остальные, пока не подхватили нищету, как проказу, и она не обратила ваши уста к ушам Божьим.

– Если вы благородны и верны своему слову, сэр Ричард, – сказал лорд Алан, бросив на аббата осуждающий взгляд, – вы должны понимать, что значит данная вами клятва. Почему же вы ждете, что отец Симон пойдет вам навстречу, если вы сами не в силах исполнить свои обязательства?

Сэр Ричард посуровел лицом.

– Я ничего не жду. Колесо Фортуны вращается по своему произволу, и хорошие люди оказываются внизу, а плохие возносятся вверх. И только Бог может исправить то, что сотворила Фортуна. Запомните мои слова, аббат, и знайте, что как бы высоко вы ни поднялись, в конце концов Бог рассудит все правильно и восстановит вселенскую справедливость.

– Вы говорите так, словно вас силой заставили взять деньги в долг, – сказал лорд Алан. – Но, если вы настоящий мужчина и доблестный рыцарь, вы должны знать цену всякой вещи и понимать, что вам по средствам, а что не по средствам.

– Да, это было мое недомыслие, – ответил рыцарь. – И змей сыграл на моем недомыслии, на моей доброте и моей любви к сыну и наследнику.

Отец Симон раздулся, как петух, его лицо покраснело от негодования.

– Скажите нам правду, сэр Ричард. Если уж вы решили стоять на коленях, как нищий, в грязи, не пачкайте себя еще больше ложью. Ваш сын был убийцей! Вопреки здравому смыслу я одолжил вам денег, чтобы вы внесли за него залог, и мне даже в голову не приходило, что вы мне их не вернете. У вас был целый год, чтобы выплатить долг, и что получилось? Разве столь благородному человеку, как вы, неизвестно, что будет, если вы не сдержите свое слово и не вернете мне долг?

Рыцарь с трудом поднялся на ноги.

– Вы должны были предупредить меня сразу, что все напрасно. Вы должны были предупредить, что сколько бы золота я ни отдал в графскую казну, сколько бы ни взывал к милосердию суда, мне все равно придется похоронить сына, моего наследника, которому только-только исполнилось двадцать зим!

– Стало быть, это он, – пробормотал рядом с Джейн мастер Ансель. Даже управляющий королевской усадьбой не смог сдержать любопытства и тоже вышел на балкон вместе со всеми. – Тот самый рыцарь, чей сын случайно убил сына графа Ланкастера на рыцарском турнире.

– Вы его знаете? – спросила Джейн.

– Да. Хороший человек, хоть и гордый. Но далеко не дурак. Он должен был понимать, что Ланкастер не даст его сыну уйти живым после подобного оскорбления.

– Дворяне не осознают суровость своего правления, пока не начнут истекать кровью от ножевых ран в собственных спинах, – с горечью проговорила Милла и сразу же стушевалась под предостерегающим взглядом Анселя.

Джейн пристально изучала сэра Ричарда. Поначалу ей было трудно разглядеть гордеца за его явным отчаянием, пока в нем не вспыхнул огонь при виде самодовольного лица аббата. Да, невзирая на боль, гордость в нем горела ярко. Голос рыцаря разнесся по двору гулким эхом, дождь струился по его редеющим волосам цвета стали и хлестал по рябым щекам.

– Вы должны были сказать мне сразу, что никакая цена не избавит моего сына от топора палача, хотя единственное его преступление заключалось в том, что он умел обращаться с копьем лучше соперника на турнире! – Его голос сорвался на крик. – Я продал все, чтобы его спасти… свою землю, свои драгоценности, свою честь… и только когда у меня ничего не осталось, я обратился к вам за одолжением. Но его было уже не спасти, не так ли, аббат? И вы это знали!

– Вы действительно знали, отец Симон? – спросила Иветта. – Вы знали, что ничто не спасет сына сэра Ричарда?

– Уведите его отсюда! – крикнул аббат, яростно махнув стражникам, которые были так же потрясены происходящим, как вельможи и слуги. – Бога ради, добрые люди, вы разве не видите, что он сумасшедший? Или вам надо дождаться, когда он выхватит меч и пронзит мою печень? – Он повернулся к хозяину усадьбы, кипя от злости. – Лорд Бошам, и вы будете спокойно слушать, как какой-то нищий безумец королевского гостя обвиняет во всех грехах?

Стражники начали нехотя приближаться к сэру Ричарду, разрываясь между приказом аббата и обвинениями рыцаря в его адрес. Но сэр Ричард поднял руки перед собой, словно сдаваясь, и отступил.

– В том нет нужды, добрые люди. Вам нет нужды идти в ад следом за этим змеем из-за его лживых слов. Поверьте, я хорошо знаю цену его словам. Я пришел сюда лишь для того, чтобы высказаться со своей стороны. Пусть земные богатства достанутся вам, отец Симон. Пусть вам достанется мой замок и мои земли, когда придет срок уплаты долга. Но я сяду на корабль, преодолею соленое море и присягну Христу на Голгофе, где Он тоже был предан.

Аббат закатил глаза.

– Боже правый…

– Забирайте себе все земные сокровища, но время рассудит, аббат, кто воссядет у Божьего престола, а кто будет вариться в адском котле.

– Много ли вы ему одолжили, отец Симон? – спросила Иветта.

– А вам зачем знать? – усмехнулся аббат. – Или вы собираетесь выплатить долг за него?

– Просто мне любопытно, – спокойно ответила мать-настоятельница. – Если сумма совсем небольшая, я не стану стыдить вас за отсутствие щедрости. Возможно, там вовсе не о чем говорить.

– Вовсе не о чем говорить?! – возмутился аббат. – Он мне должен четыреста фунтов!

– Что ж, – сказала Иветта с довольной улыбкой. – Бог, должно быть, и вправду доволен вашим служением, раз даровал вам такие богатства, что вы можете запросто одолжить человеку четыреста фунтов. А теперь в уплату долга вы получите земли сэра Ричарда. Земли с тучными пастбищами, если я не ошибаюсь. Которые славятся своими овцами. – Она невинно моргнула, но на ее проницательном, сосредоточенном лице эта невинность смотрелась нелепой маской. – Весьма выгодное приобретение.

– Поистине так! – воскликнул лорд Алан, явно не уловив сути, и хлопнул аббата по плечу. – Это надо отметить! – Аббат выглядел так, будто еле сдержался, чтобы не ответить хозяину пощечиной. – Я пошлю за лучшим вином и велю принести добрый кусок оленины. Э… рыбы, – быстро поправился лорд Алан, увидев, как широко распахнулись глаза матери-настоятельницы, ведь ныне шел Великий пост. – Лучшей рыбы из нашего пруда.

Он кивнул мастеру Анселю, который щелкнул пальцами, и все слуги разом бросились прочь с балкона обратно в обеденный зал. От вида сэра Ричарда, изможденного и промокшего под дождем, от мысли о его горькой утрате, что прогрызла дыру в его сердце, словно роющий землю червяк, Джейн ощутила глубокую печаль. Она не могла даже представить, что почувствовала бы сама, если бы у нее отняли ребенка, если бы ей пришлось хоронить сына, только-только посвященного в рыцари.

С другой стороны, граф Ланкастер тоже потерял сына. Разве он не имеет права на горе и правосудие?

Джейн чертыхнулась себе под нос. Как, скажите на милость, ей судить о таких людях, чью жизнь, победы и поражения воспевают в героических песнях, в то время как ее жизнь – тихий, едва различимый свист? Она попыталась представить, как отец оплакивает ее смерть, смерть Адама, Питера или Ральфа. Сибилла потеряла ребенка между рождением Питера и Джейн, и Питер говорил, что именно тогда их отец начал пить, но Джейн в это не верила. Кто угодно, но только не их отец. Смерть сына разорвала в клочья сердце сэра Ричарда. Насколько могла судить Джейн, у ее отца вообще не было сердца.

Так о чем тут судить? Любой мужчина, который ставит любовь к сыну и к Богу превыше всех земных благ, должен быть прав. Судить надо не между сэром Ричардом и графом, которые горевали о своих потерях. Судить надо между сэром Ричардом и аббатом. Джейн решила, что притязания сэр Ричарда справедливы и что аббат – человек жадный и к тому же жестокий. Аббат не нравился даже Иветте.

По прошествии часа, когда Джейн мыла горшки на кухне, к ней подошла Эмми с поджатыми губами и сияющими глазами.

– Тебя зовет ведьма, – проворковала она. – Велит принести ей мяту для желудка и лимон, уж не знаю зачем.

Джейн застонала.

– Ну почему именно я?

Она еще не домыла посуду, солнце уже почти село, и ей надо было как можно скорее поговорить с Браном. Если она уйдет к матери-настоятельнице, то ей снова придется возиться на кухне до поздней ночи. И вдруг сюда придет Бран в ожидании ответа для Робина, а Джейн не будет на месте?

– Я уже все для тебя собрала, – сказала Эмми. – Но пообещай, что расскажешь, что она говорит об аббате.

Джейн фыркнула.

– Как будто она станет говорить о таких вещах со мной.

Она взяла у Эмми лимон и пучок мяты. Она знала, какое снадобье собирается приготовить себе мать- настоятельница, поэтому сама измельчила травы, нарезала лимон тонкими дольками, налила в кубок воды из котла, кипящего над огнем, накрыла его чистой тканью и поплелась под дождем в покои Иветты.

У себя в комнате Иветта сняла монастырский чепец и сидела перед зеркалом на комоде, заплетая в косу свои длинные черные с проседью волосы. Джейн опять обратила внимание на ее узловатые мозолистые руки. Без головного убора мать-настоятельница выглядела моложе, хотя между ее бровями, под острым «вдовьим пиком», пролегала глубокая складка.

– Джейн, – устало сказала она. – Ты пришла. Положи все на… – Ее взгляд упал на кубок в руках Джейн, и внезапный румянец залил ее щеки. – О! Ты сама приготовила напиток!

– Я подумала, что вы устали. – Джейн убрала салфетку и протянула кубок Иветте. Комната наполнилась ароматом лимона, мяты и сладкого меда, который Джейн потихоньку добавила в напиток, когда Эдо на нее не смотрел. – День был… богат на события.

– Вижу дар к преуменьшениям. – Мать-настоятельница взяла кубок и осторожно понюхала его содержимое. – И дар смешивать травы. – Она отпила глоток и с облегчением закрыла глаза. – Прекрасно, как раз в нужном количестве… О, ты побаловала меня медом? – Она улыбнулась, как ребенок, получивший подарок. – А ведь еще даже не весна.

– Мед поможет вам уснуть, – сказала Джейн. Ей вдруг подумалось, что, возможно, Иветта могла бы ей что-нибудь рассказать о сэре Ричарде, например почему его сына нельзя было спасти. Чем больше она будет знать, тем увереннее можно судить. Собравшись с духом, Джейн смело спросила: – Вы его знаете, госпожа? Этого рыцаря?

– Я знаю о нем. – Пар клубился перед лицом матери-настоятельницы, смягчая ее резкие черты. – Кто не слышал о рыцаре, чей сын убил сына Ланкастера?

– Сдается мне, это был просто несчастный случай.

– Да, так и есть. Но это было последнее яблоко в гнилой бочке. Ланкастеры и сэр Ричард давно были в ссоре, еще со времен Баронской войны. – Иветта отпила снадобья и довольно вздохнула. – Это был лишь вопрос времени, когда он так или иначе потеряет свое состояние.

Плечи Джейн напряглись при упоминании о Баронской войне – войне, в которой участвовал Робин. Она надеялась, что Иветта этого не заметила.

– Сэр Ричард был одним из мятежников?

Взгляд Иветты вмиг сделался острым как нож.

– Почему тебе так любопытно, Джейн? Что тебе до мятежных баронов? Или ты переодетая принцесса, как в старых сказках, пришедшая нас пристыдить за недоброе отношение к беднякам? – Она добродушно улыбнулась, хотя ее слова неприятно задели Джейн. Уж Иветта наверняка знала, что Джейн никакая не принцесса.

– Я слышала, в наших лесах водятся разбойники, – опрометчиво сказала Джейн. – Они сражались за баронов против короля, по крайней мере, мне так говорили. За ними охотится новый шериф. – Она тут же пожалела об этих словах, потому что они были продиктованы обидой на мать-настоятельницу, которая унизила ее, пусть даже в шутку. Ей хотелось почувствовать себя важной, поделившись своими знаниями, хотя это был глупый способ справиться со своими обидами.

Иветта наклонилась вперед.

– Разбойники, говоришь? Которые сражались против короля? Ты знаешь, где они прячутся?

Джейн мысленно отругала свой длинный язык.

– Это всего лишь сплетни. Даже не стоило говорить о таких глупостях. Вам еще что-нибудь нужно, госпожа?

К счастью, голова Иветты явно была занята чем-то другим.

– Нет, – сказала она. – Пока ничего.

Джейн выскочила в коридор, показавшийся ледяным после жарко натопленной комнаты матери-настоятельницы, где витал успокаивающий аромат мяты.

Джейн чувствовала, что ее разговор с Иветтой явно пошел куда-то не туда, хотя не совсем понимала, почему. Мать-настоятельница не могла иметь никакого отношения к Робину Гуду, за кого бы тот ни сражался. Робин был бы юношей на поле боя, а Иветта – юной дворянкой, запертой в монастыре, вероятно, на другом конце Англии, вдали от войны. И благодаря своей смелости Джейн узнала кое-что новое, разве нет? Вражда между графом Ланкастером и сэром Ричардом была давней, и, возможно, аббат стал орудием графской мести – под видом долга, который он даже и не рассчитывал себе вернуть. Вот проклятье, Джейн совершенно забыла спросить у Иветты об отце Симоне.

Когда она вернулась на кухню, там ее дожидался Бран.

– Я знаю ответ, – сказала она. – Рыцаря зовут сэр Ричард, и его притязания справедливы. Его сына убили, а теперь хотят отобрать у него землю и полностью его разорить. Это сделал аббат. Дал ему денег взаймы, чтобы сэр Ричард выплатил залог за сына. Но аббат знал, что сына все равно казнят и что его не спасти.

Слова Джейн явно произвели впечатление на Брана.

– Значит, аббат. Ничего удивительного. Церковь вечно заманивает в западню добрых людей, чтобы их унизить. Я пошлю весточку Робину. Он захочет помочь.

– Я не знаю, где сейчас сэр Ричард, – сказала Джейн. – Стражники его прогнали.

– Не бери в голову. Мы точно знаем, куда он пошел и где был.

Конечно, ты знаешь, кисло подумала Джейн, но тебе даже в голову не пришло поделиться со мной.

– Будь здесь до рассвета через три дня, – сказал Бран. – У меня для тебя будет другое задание.

– У тебя? – раздраженно спросила Джейн. – Ты теперь отдаешь мне приказы, словно ты сам Робин?

– Джейни… – Бран снова прижал ее к себе, весь сплошной мускусный запах и доброта. – Не будь такой злюкой.

– Не надо. – Она попыталась его оттолкнуть. – От меня пахнет луком.

– Глупышка Джейни. – Он поцеловал ее в макушку, и Джейн растаяла, несмотря на досаду. – От тебя пахнет любовным томлением, сладостью и летними вечерами.

Внезапно Джейн вспомнились слова Иветты о Баронской войне. Если здесь все как-то связано, Робину надо об этом узнать.

– Бран, есть еще кое-что.

– И что же?

– Скажи Робину… скажи ему, что сэр Ричард участвовал в старой войне, но не на той стороне.

Бран отстранился и озадаченно посмотрел на нее.

– И что это значит?

Джейн покачала головой. Если Брану ничего неизвестно, она не будет ему объяснять. Особенно если учесть, что он сам не делится с нею своими секретами.

– Робин поймет.

– Даже так? У вас с хозяином есть свои тайны? – Голос Брана оставался шутливым, но брови нахмурились.

– Может быть, – сказала она, довольная, что застала его врасплох. – А может быть, я испытываю тебя. – Она улыбнулась, давая понять, что это шутка и что ее сердце по-прежнему принадлежит только ему. – Иди. Мне пора возвращаться к работе.

Бран низко ей поклонился, словно она была королевой, а не служанкой.

– Как вам угодно, миледи.

У Джейн словно камень свалился с души, на сердце стало легко. Бран был доволен, и Робин тоже будет доволен, и она потрудилась ради благого дела: помочь человеку, у которого отобрали и сына, и все его состояние. Она, как и Робин, станет рукой правосудия в мире, где правит несправедливость. Бедному рыцарю, униженному прилюдно, не придется ждать небесной награды. Джейн и Робин сумеют восстановить справедливость прямо здесь, на земле. Даже если об участии Джейн никто никогда не узнает.

Через три дня к Джейн пришел вовсе не Бран. К ней явился сам Робин, прокравшийся во двор королевской усадьбы, словно стройный поджарый волк, с лицом, скрытым под капюшоном. Джейн чуть не вздрогнула, увидев его гибкую фигуру на том самом месте, где она обычно встречалась с Браном, у глухой стены между кухней и конюшней – искру пламени в тусклом утреннем свете.

– Это ты! – воскликнула Джейн. Несмотря на холод, ее щеки вспыхнули, и жар разлился по спине. Она с трудом удержалась, чтобы не сорвать с головы нелепый чепец, в котором выглядела безликой прислугой, серой тенью, какими их всех хотел видеть аббат. Что-то во взгляде Робина будило в ней странное волнение и заставляло смущаться, очень остро осознавая себя, даже больше, чем следовало.

– Ты уверена? – Робин откинул капюшон, и его зеленые глаза заблестели, словно он был лесным духом, пришедшим озарить унылые будни королевской усадьбы. – А вдруг ты еще спишь и тебе снится сон?

– Надеюсь, мне никогда не приснится, что я ношу этот жуткий чепец, – съязвила Джейн, и Робин издал удивленный смешок. С ней так было всегда, люди смеялись над ее шутками, но слегка озадаченно, словно они каждый раз забывали, что она может быть остроумной. – Разве тебе не опасно сюда приходить?

– Жизнь без риска пресна и скучна, – сказал он с тонкой улыбкой, острой как нож. – Кроме того, у меня к тебе просьба, и это дело потребует немалой смелости. А как просить человека быть смелым, если ты сам празднуешь труса?

– Что я должна сделать? – робко спросила Джейн. Робин пристально смотрел на нее, продолжая загадочно улыбаться, пока она не сообразила, что он хочет, чтобы она подошла ближе. Она так и сделала, предварительно оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ними не наблюдает.

Робин оттолкнулся ногой от стены и наклонился к самому ее уху.

– Просто открыть дверь.

Его дыхание было сладким, как яблоко и фенхель.

– Открыть дверь? И зачем для такой малости смелость?

– Каждая малость имеет значение, Джейн. – Он прикоснулся к ее руке, и по всему ее телу прошла странная дрожь. – Даже если она кажется незначительной, если ты себя чувствуешь незначительной и невидимой, ты можешь многое изменить, просто открыв дверь.

Джейн откашлялась, старательно скрывая волнение, и не убрала руку из-под его руки. Под его взглядом, с этим едва ощутимым прикосновением она внезапно почувствовала себе очень даже значительной.

– Хорошо. Какую именно дверь открыть?

Теперь его губы были так близко, что она ощущало на шее тепло от его дыхания.

– Ты же помнишь сэра Ричарда?

Джейн кивнула, пытаясь успокоить нарастающую нервозность.

– Он… с ним все хорошо?

– Теперь ему лучше, чем прежде. Благодаря твоему проницательному суждению. Он сегодня вернется в королевскую усадьбу и будет ждать у двери судомойни. Мне нужно, чтобы ты была там на закате. Мне нужно, чтобы ты впустила его в усадьбу.

Джейн широко распахнула глаза. Люди входили и выходили через эту дверь в любое время суток, и слуги были даже более любопытными, чем стражники. Было бы трудно, если и вовсе не невозможно, незаметно провести человека в усадьбу, и особенно сэра Ричарда, о котором все до сих пор говорили. Но она не могла сказать «нет» Робину, тем более прямо ему в лицо, о чем они оба прекрасно знали.

– Да, – сказала она. – Да, конечно.

– Хорошо. – Робин отстранился, явно довольный ее ответом, и Джейн почувствовала себя так, словно костер, пылавший у нее под ногами, внезапно погас. – Сегодня будет отменное представление, подожди и увидишь, Джейн. Надеюсь, оно понравится тебе так же, как наша последняя проделка. – Он ей подмигнул. А потом накинул на голову капюшон и растворился в рассветной мгле, унося с собой сладость своего аромата и туманные чары, под которые Джейн всегда подпадала в его присутствии.

Утро как будто сделалось холоднее, когда Робин ушел. Погруженная в свои мысли, Джейн вернулась на кухню и испуганно вздрогнула, обнаружив там Иветту. Она совершенно не ожидала, что в такой ранний час на кухне будет хоть кто-нибудь.

– Это был твой жених? – спросила мать-настоятельница так небрежно, словно они с Джейн были подругами, которые поверяют друг другу свои сердечные тайны.

– Кто? О нет! – Джейн почувствовала, как краска отхлынула от ее лица, и отвернулась к мешку с мукой, чтобы скрыться от острого взгляда Иветты. – Он… э… друг Брана. Бран – мой жених… то есть, не то чтобы жених…

Мать-настоятельница громко рассмеялась.

– Не бери в голову, Джейн. – Она взмахнула рукой в перчатке, словно отгоняя моль. – Я не скажу твоему первому жениху о втором.

– Он мне не жених… мы с ним не… – Джейн умолкла, сообразив, что Иветта решила, будто она смущается из-за обычных любовных игрищ, и если представить эту ложь правдой, то тогда мать-настоятельница не заподозрит ничего другого. – Ну, да. Наверное, – пробормотала Джейн с виноватой улыбкой и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Посмотрим, что из этого выйдет. С мужчинами так и бывает. Заранее не угадаешь, да?

– Откуда мне знать? – Иветта загадочно улыбнулась. – Но ты разбираешься в травах, Джейн, и знаешь, как уберечь себя от неприятностей, верно?

– Петрушка и болотная мята, – сказала Джейн и покраснела. Ей было неловко говорить о таких приземленных и стыдных вещах со святой женщиной, настоятельницей монастыря.

Иветта покачала головой.

– Гораздо лучше моей прошлой горничной. Ты уверена, что не хочешь поехать со мной в Кирклей? Монастырская жизнь – легкая жизнь для женщин. Где еще ты научишься читать и писать и обретешь покой, не будучи обязанной обихаживать мужа и заботиться об ораве детишек?

Джейн покраснела, ведь она уже умела читать и писать. Адам ее научил. Но что-то ей подсказывало, что мать-настоятельница, возможно, будет разочарована, если об этом узнает.

– Госпожа, для меня это великая честь, но, как я уже говорила…

Иветта прищурилась.

– Тебя держат здесь эти мужчины? Мне бы следовало догадаться. Жизнь в праведном воздержании подходит не каждой женщине, хотя всегда можно найти… э… – Она замолчала, заметив тревогу на лице Джейн. – Впрочем, сейчас это неважно. Я пришла за ромашкой для успокоения нервов. Сегодняшний пир, сдается мне, будет долгим и нудным, и мне придется держать язык за зубами дольше, чем я привыкла. Ну, хоть послушаю, как этот тупица-шериф и аббат квакают друг на друга, словно две жабы.

– Шериф? – У Джейн все похолодело внутри. – Он сегодня придет на обед?

Внезапно обещание, данное ею Робину, показалось куда более опасным. Он говорил так, словно все будет проще простого, но он должен был знать о приходе шерифа. Он всегда обо всем знает.

– Тебя это тревожит? – Иветта нахмурилась, пристально глядя на Джейн.

– Только в том смысле, что нам, слугам, будет еще больше работы, – солгала Джейн и быстро сунула в руки матери-настоятельницы букетик сушеной ромашки, испачкав ее перчатки желтой пыльцой. – Столько хватит?

– Спасибо, Джейн, – сказала Иветта и снова сделалась холодной и отстраненной. Джейн поняла, что ей не понравился ее поспешный ответ. Но прежде, чем Джейн успела объясниться, в кухню вошел мастер Эдо с напряженным лицом. Следом за ним прибежала Эмми, запыхавшаяся под своим вечно спадающим на лоб чепцом.

– Хорошо. Ты уже здесь, – рявкнул Эдо на Джейн. – Где тесто, которое ты должна для меня замесить? – Он неприязненно покосился на мать-настоятельницу.

– Если вам ничего больше не нужно, госпожа…

Иветта ушла, и Джейн с головой погрузилась в работу, вся перепачкавшись в муке и миндальной пыли еще до того, как взошедшее солнце окончательно разогнало утренний туман. Эмми не отходила от нее ни на шаг и нашептывала ей на ухо непристойные шутки о матери-настоятельнице и аббате, от которых лицо Джейн горело огнем. Наконец они разложили на противнях последние засахаренные фиалки, гордость Эдо, они станут сладким сюрпризом после тяжелой трапезы из рыбы и мучной выпечки. Джейн то и дело поглядывала на солнце. До заката было еще далеко, и по мере того, как тянулись часы, огромный узел тревоги в ее желудке затягивался все туже и туже.

В какой-то момент на кухню пришел мастер Ансель, остановился в дверях и громко откашлялся, привлекая всеобщее внимание и не желая ступать на присыпанный мукой пол.

– Из погреба пропал бочонок вина, – объявил он с кислым выражением лица. – Кто-то из вас что-то знает об этом?

– Последним в погреб спускался тот безмозглый мальчишка, – проворчал Эдо. Джейн знала, что он имеет в виду Милона, для которого у старшего повара никогда не находилось доброго слова, хотя тот постоянно ходил за ним, как привязанный, и пытался ему угодить. – Он бы и голову потерял, не крепись она к шее.

Ансель скривил губы, словно наступил в лужу свиного навоза.

– Я его разыщу. А вы, девицы, приведите себя в порядок. Вы нужны нам прислуживать за столом. – Его лицо было суровым, исхудавшим от постной пищи. Ансель всерьез соблюдал Великий пост, а значит, его должна была неукоснительно соблюдать и вся прислуга в королевской усадьбе, хотя Джейн точно знала, что в других знатных домах не придерживаются столь строгих правил и тайком вкушают скоромное. Но здесь маслобойня простаивала без работы, и Миллу отправили прислуживать за столом и заниматься уборкой в господских покоях, до которых раньше не доходили руки. Джейн предполагала, что если в усадьбе постоянно гостят матери-настоятельницы, аббаты и монахи, то поварам вряд ли сойдет с рук яйцо, добавленное для загущения в соус. Кто-то из святых отцов непременно узнает, и тогда всей прислуге придется замаливать грех в часовне вместо того, чтобы корпеть над следующей порцией миндальных сливок. Кстати, жуткая гадость, зернистая и густая; Джейн ужасно скучала по свежему молоку.

– От меня разит рыбой, – простонала Эмми, когда они с Джейн пришли к себе в комнату, чтобы умыться.

– Рыбой и луком, – добавила Джейн, благодарная за этот глупый разговор, который не давал ей скрипеть зубами от беспокойства.

– Не напоминай мне о луке! Я думала, мы покончили со всем этим луком в тот день, когда пришел бедный рыцарь и испортил аббату аппетит. Хотя… – Эмми понизила голос, на случай если их кто-то подслушивал. – Я слышала, что у рыцаря появилась возможность поправить свое положение. Отцу Симону стоит присматривать за своими сундуками.

– Ты о чем говоришь? – не поняла Джейн.

Она опустила руки в таз, и вода сразу же помутнела от муки. Занятая своими мыслями, Джейн забыла отряхнуть руки. Эмми цокнула языком, глядя на это безобразие, но все равно сунула руки в воду.

– Я слышала, ему помог Робин Гуд. Дал ему четыреста фунтов, и красивую одежду, и даже пару золотых шпор.

– Робин Гуд? – Джейн попыталась унять дрожь в голосе, хотя ее сердце бешено заколотилось, угрожая выскочить из груди. – Нет, правда, Эмми. Где ты только наслушалась такого вздора?

– Там и сям, – пропела Эмми, распуская шнуровку на платье и протирая шею влажной тряпицей.

– Это полная чушь, – усмехнулась Джейн. Но ее голос стал звонче и тоньше, чем следовало. Будь это кто-то другой, а не Эмми, чьи мысли вечно метались, как заполошные кролики, Джейн уже наверняка попалась бы на лжи.

Эмми повернулась к ней, выпятив крошечную грудь под расшнурованным лифом платья.

– Думаешь, аббат соблазнится? Да еще с моим чепчиком?

Джейн фыркнула от смеха.

– Боже милостивый, Эмми, прикройся немедленно, иначе нас обеих высекут.

Эмми снова окунула руки в мутную воду.

– Ты не веришь в истории о Робине Гуде?

– Люди любят понарассказывать всякого, но каждый, кто утверждает, что знает Робина Гуда, водит тебя за нос. Нельзя быть такой легковерной. – Эти слова показались жестокими и самой Джейн, но теперь уже ничего не поделаешь. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Она не могла подавить комок гнева, который вспыхнул в груди, словно маленькое злое солнце. Робин Гуд должен быть ее тайной, а Джейн только сегодня утром узнала, что Робин помогает сэру Ричарду. Ей даже не рассказали подробностей: ни о четырех сотнях фунтов и уж тем более ни о золотых шпорах. Хотя, самодовольно подумала Джейн, она никогда бы не выдала эти секреты так небрежно, как Эмми.

Лицо Эмми вмиг помрачнело.

– Не надо быть такой злюкой. Хотя ты, пожалуй, права. Если бы Робин Гуд существовал на самом деле, мы все ходили бы в шелках и сияющем золоте, и аббат подносил бы блюда из лука нам с тобой, а не наоборот.

Они поднялись в большой обеденный зал. Джейн терзалась своими тревогами и при всяком удобном случае поглядывала в окно: не клонится ли солнце к закату. Буфеты и сервировочные столы в зале буквально ломились от яств. Джейн знала, как все это там оказалось, – она чистила, месила, терла и растирала продукты для этих блюд уже несколько дней, набивая мозоли на руках, – но такое обилие еды все равно казалась ей чудом. Возможно, она никогда не привыкнет к тому, как пируют дворяне, особенно после того, как она столько лет готовила дома еду, экономя каждый кусочек.

Мастер Ансель совершил большую ошибку, посадив Иветту рядом с аббатом, восседавшим во главе стола, а Уолтера и Беатрис – прямо напротив нее. Если бы кто-нибудь спросил Джейн, она бы посоветовала посадить мать-настоятельницу куда угодно, только не рядом с отцом Симоном, но теперь-то уже ничего не поделаешь. Леди Фелиция сидела по другую сторону от Иветты, а монахи, как и на прошлом пиру, заняли отдельный стол в глубине помещения и тихо беседовали друг с другом, словно предпочли бы читать книги в своей обители, или работать в саду, или чем там еще занимаются монахи.

– Леди Стерчли, когда вы с шерифом вернулись из Ноттингема? – спросила леди Фелиция, стройная и изящная, с острым, как у лесной феи, подбородком. Рядом с нею Беатрис смотрелась неповоротливой великаншей из Дании. По случаю обеда с аббатом жена шерифа надела широкую головную повязку, скрывающую ее роскошные волосы, из-за чего ее лоб казался излишне высоким и бледным.

– Мы вернулись неделю назад, – ответила Беатрис. – И мы… Боже мой, Джейн! – воскликнула она, когда Джейн поставил перед ней огромное блюдо с угрями в соусе из пряных трав. Беатрис посмотрела на блюдо и содрогнулась, но попыталась скрыть отвращение за слабой улыбкой.

– Здравствуйте, госпожа. – Джейн густо покраснела под своим чепцом.

– Вы знакомы? – Карие глаза леди Фелиции загорелись в предвкушении сплетни.

Беатрис беспомощно посмотрела на Джейн, явно смущенная, и Джейн сказала:

– Мы познакомились на рынке, госпожа. Я продавала варенье.

Обрадованная тем, что ее странный выбор гостей для приглашения в дом не станет известен нынешней благопристойной компании, Беатрис тихо спросила:

– А как твой гончар?

Джейн замерла, изо всех сил стараясь не смотреть на Уолтера. Значит, он ничего не сказал жене.

– Он больше не появлялся на рынке, – сказала Джейн с наигранной бодростью, чувствуя на себе пристальный взгляд шерифа. – С тех пор я его и не видела.

– Как странно, – пробормотала Беатрис.

Джейн заметила, что мастер Ансель прожигает ее хмурым взглядом.

– Прошу прощения, госпожа. Мне пора возвращаться к работе.

– Такая добрая женщина, даже с прислугой. – Леди Фелиция обменялась долгим взглядом с мужем, ее голос буквально сочился ядом от фальшивого комплимента, пока Джейн расставляла тарелки на малом столе, где сидели монахи.

– В самом деле, – сказал лорд Алан, обращаясь к Уолтеру. – У вашей жены щедрое сердце.

– Щедрое до неприличия, – проворчал Уолтер. Его взгляд, устремленный на Джейн при упоминании о гончаре, оказавшемся Робином Гудом, теперь переместился на стол, его суровое лицо побагровело от гнева.

– Джейн очень умная и способная девушка, – громко объявила мать-настоятельница, словно читала проповедь в церкви. – По-моему, ее таланты только зря пропадают на кухне.

Грудь Джейн раздулась от гордости, несмотря на снедавшую ее тревогу, и она еще ниже опустила голову, чтобы никто не заметил ее румянца.

– На все божья воля, – донесся до нее высокий голос Беатрис. – Каждому назначено свое место в мире.

– Я глубоко убежден, что каждый может подняться выше назначенного ему места. Было бы желание, – сказал лорд Алан, лукаво улыбнувшись жене.

– Поистине так, – кисло ответила леди Фелиция. – Скоро мы все будем якшаться с крестьянами. Беатрис, вам непременно надо отведать наших угрей.

– Да! – воскликнул лорд Алан, выпятив грудь под шелковой рубахой. – Здесь у нас, в королевской усадьбе, есть свой собственный пруд, так что угри свежайшие.

– Вы, конечно, имели в виду пруд короля Эдуарда. – Аббат вытер губы, побелевшие от миндальных сливок. – Вы всего лишь его управляющие.

Леди Фелиция закатила глаза, но никак не ответила на оскорбление.

– Беатрис, моя дорогая, вам нездоровится? Или… – Она резко наклонилась вперед. – У вас счастливые новости?

Беатрис, побледневшая как полотно, покачала головой.

– Просто эти угри, миледи. Я…

– Она их не любит, – прорычал Уолтер и кивнул Эмми, чтобы та положила ему на тарелку щедрую порцию рыбы, словно ему хотелось загладить бестактность жены, столь привередливой в еде.

– В Великий пост их так много, – слабым голосом произнесла Беатрис.

– Никогда не отвергайте того, что дает нам Господь, – наставительно проговорил аббат.

– Отец Симон, – отозвалась леди Фелиция, – не все так охочи до рыбы, как вы. И до вина. – Последние слова она пробормотала себе под нос.

Муж, однако, услышал ее и поднял кубок.

– Как говорится, рыба должна плавать! – объявил он. – Я хочу выпить за наших почетных гостей, за доброго аббата и доброго шерифа, а также за то, чтобы каждому выпала удача подняться выше назначенного ему места!

Нож Уолтера со стуком упал на стол, и он схватился за кубок, избегая беспокойного взгляда Беатрис.

– Я не уверен, что понял намек.

– Я просто пытаюсь сказать, – пояснил лорд Алан, – что в наши дни доблестный человек с твердым сердцем имеет возможность проявить себя и возвыситься. – Его глаза заблестели от восторга. – Вы сами значительно поднялись, когда помогли королю Генриху наказать мятежных баронов.

Эти слова успокоили Уолтера, и он весь надулся, как петух, возвещающий восход солнца.

– Что ж, – сказал он неестественно низким и хриплым голосом, – я человек действия, а не тот, кто просиживает зад в шелках. Наш новый король доверил мне более важное дело, чем подсчет урожая и сбор монет.

– Эдуард ценит усердие и честь выше крови, – сказал лорд Алан, невольно задев Уолтера за больное. – Я уверен, он видит ваши старания.

– Высокое происхождение еще не гарантия чести, – пробормотал аббат. – И сэр Ричард тому подтверждение.

– Кто такой сэр Ричард? – спросила Беатрис таким же тонким, звенящим голосом, как в тот раз, когда она чуть было не навлекла на себя ярость мужа.

– Причина нашего пира! – сказал лорд Алан с широкой улыбкой. – Уже сегодня к закату отец Симон станет весьма богатым человеком.

– Богатым? – фыркнул аббат. – Когда я лишился четырех сотен фунтов, ссудив их рыцарю без чести и средств?

– Зато и получите больше, святой отец. Шерсть овец сэра Ричарда стоит гораздо дороже, чем его честь… или ваша, уж если на то пошло, – вмешалась мать-настоятельница, даже не потрудившись понизить голос. Она хотела, чтобы ее услышали все, и точно знала, как это устроить, подумала Джейн. – Насколько я понимаю… – Иветта деликатно отпила вина, убедившись, что привлекла всеобщее внимание. – Вы вернете свои четыреста фунтов еще до конца лета, а через год заработаете втрое больше.

На лице аббата отражалась борьба между гордостью и гневом, и тут Иветта добавила:

– Разумеется, все это пойдет на благо аббатства Святой Марии и ради смиренного служения Господу. Подумайте, сколько голодных детей вы сумеете накормить на вырученные деньги.

Иветта сидела спиной к Джейн, поэтому Джейн не видела ее лица, но зато видела, как настороженно Уолтер смотрит на мать настоятельницу, словно он только что осознал, что по курятнику бродит еще один хищник.

– И конечно же, – сказал лорд Алан, – человеку не возбраняется взять немного и для себя. Это был частный заем, не так ли, отец Симон? Вы бы не стали использовать церковные средства, чтобы оказать помощь другу.

– И уж точно не для того, чтобы его разорить, – хихикнула леди Фелиция.

– Не рановато ли праздновать? – спросила мать-настоятельница вежливым тоном, но сами слова были острыми как ножи. – День еще не закончился. У сэра Ричарда есть время до заката, чтобы отдать долг.

Спина Джейн покрылась холодным потом. Неужели Иветте что-то известно? Неужели она подслушала их с Робином разговор, а не просто наблюдала за ними издалека?

– Вы сами слышали, что сказал этот глупец, – фыркнул отец Симон. – Его слышала вся Англия. Сэр Ричард уже далеко за морем, проводит свои последние скорбные дни, преклонив колени у ног Христа.

Мать-настоятельница вытерла рот чистой салфеткой.

– Вы должны быть абсолютно уверены в справедливости своих притязаний, если лишаете человека последних средств к существованию.

– Вечно вам все не так, женщина! – воскликнул аббат. – Этот человек – клятвопреступник и должник! Скорее всего, он уже мертв или ждет казни через повешение. Я дорого заплатил за свое к нему доверие, и я наверняка не единственный, кого он обманул.

– А если он осмелится показаться сегодня, то у нас здесь шериф, который сразу его арестует, – сухо произнесла леди Фелиция. – Как все удачно сложилось.

– Джейн, – раздался тихий голос. Джейн испуганно вздрогнула и обернулась, отвлекшись от словесной перепалки знати. К ней обращалась старая прачка, такая сгорбленная и иссушенная годами, что Эмми всегда говорила, будто она здесь с тех пор, как Адама и Еву изгнали из рая. – Тебе пора.

Джейн побледнела. Она даже не знала имени этой женщины. Но, очевидно, старуха знала Робина, знала о его планах, и он использовал ее именно потому, что она была незаметной среди других слуг. У него целая стая мышей, шныряющих по королевской усадьбе, подумала Джейн, и эта мысль отозвалась такой горечью в сердце, что она даже забыла о страхе. Неужели ей суждено стать такой же сгорбленной старухой с тихим голосом и руками, изъеденными стиральной щелочью? Неужели она проведет всю свою жизнь в этой усадьбе, шпионя для Робина и выполняя его поручения, не имея ничего для себя, кроме головы, полной тайн?

Джейн отпросилась у мастера Анселя под предлогом, что ей нужно в уборную, и стремглав побежала вниз. Плотные тучи закрыли солнце; она не заметила, что уже вечерело. Джейн распахнула дверь судомойни, и там стоял, сгорбившись под низким скатом крыши, человек. Сплетни Эмми оказались правдивы. Он был одет, как пристало настоящему лорду: тонкие шелк и золоченые нити, яркие шафрановые и синие цвета, идеально сидящий наряд, несмотря на болезненную худобу и длинные руки и ноги. Его лицо оставалось бледным и изможденным, как у последнего нищего, его глаза покраснели, но он был чисто выбрит, и от него пахло деревом и пряностями, как пахло от всех мужчин в лесном лагере Робина Гуда.

– Сэр Ричард, – сказала Джейн, – следуйте за мной.

Она повела его к лестнице для слуг, поднимавшейся прямиком к главному пиршественному залу.

– Подожди, – прошептал рыцарь. Его голос был мягким и мелодичным, совсем не похожим на пронзительный хриплый голос того человека, которым он предстал перед ними три дня назад. – Милая, я хочу знать твое имя.

Ей стало обидно и горько, потому что ему даже не потрудились назвать ее имя – видимо, ему просто сказали «тебя встретит девушка», словно она могла быть кем угодно, – и еще потому, что у них было совсем мало времени, прежде чем их кто-то увидит, и тогда, если Джейн повезет, ее просто выгонят из королевской усадьбы, а если не повезет, закуют в кандалы.

– Меня зовут Джейн, – сказала она резче, чем следовало.

В конце концов, он был рыцарем.

К ее ужасу, сэр Ричард взял ее за руку и опустился на одно колено. Его ладони были шершавыми, как необработанная шерсть, а макушка лоснилась под седыми редкими волосами. Их взгляды встретились, и Джейн увидела слезы в его глазах.

– Джейн, – сказал он, – для меня большая честь познакомиться с тобой. Тебя мне послал Бог, чтобы исправить несправедливость. Я никогда не забуду, что ты сделала для меня.

– Я… – Ее раздражение вмиг улетучилось, и глаза защипало от слез. – Это честь для меня, сэр.

Никто никогда не говорил с нею так, не брал ее за руку от простой человеческой благодарности, а не в ожидании постельных утех, и она вдруг почувствовала себя прелестной и легкой, как беззаботная знатная барышня, и ее рука была гладкой и нежной в его руке.

– Благодарю тебя, Джейн, – галантно произнес сэр Ричард. – Если я смогу что-нибудь для тебя сделать, когда закончится срок твоей службы в королевской усадьбе, тебе надо будет лишь попросить, и ты все получишь.

Сердце Джейн пело в груди.

– Ну, полно, полно, – мягко проговорила она. – Лучше встаньте с колен. Ваши тяжелые дни позади.

Сэр Ричард поднялся и выпрямил спину. Судя по его мимолетной гримасе, эти движения отдались в его теле мучительной болью.

– Мое горе всегда будет со мной, – сказал он. – Горе утраты и горе предательства. Но в этом мире все-таки есть доброта, и я благодарен тебе и твоим людям за то, что вы проявили ко мне доброту и напомнили мне, что Бог заботится о своих слугах и всегда вершит суд в пользу праведных.

Вот только всегда ли? – подумала Джейн, и ее вдруг поразило, как легко сэр Ричард оправился от своего давешнего позора, в то время как она сама и все остальные слуги, помогавшие Робину, в жизни не надевали таких роскошных нарядов, никогда не носили на поясе такие туго набитые кошельки и были вынуждены выполнять все поручения Робина, ничего не ожидая взамен. Эта мысль неприятно задела ее, но показалась эгоистичной и глупой, особенно сейчас, когда ей приходилось торопить старого рыцаря, рискуя своей головой.

– Вы дойдете один? – спросила она, когда они добрались до конца коридора. Она не могла сопровождать его дальше, иначе их обоих точно поймают.

– Я знаю дорогу, – ответил он. – И ваши люди уже отвлекают аббата.

– Правда?

Джейн невольно поморщилась при одной только мысли, что Робин вновь предстал перед шерифом. Никакая хитрая маскировка не позволит ему обмануть Уолтера Стерчли дважды.

Но оказалось, что в обеденный зал пришел вовсе не Робин. Там стоял Тук, облаченный в одежды с гербом сэра Ричарда на груди, а вместе с ним и Малютка Джон, его золотистая борода была густо зачернена сажей. Оба с мечами на поясах и тяжелыми мешками у ног, словно они готовились к долгой осаде. Джон посмотрел прямо на Джейн, когда она пробиралась по стеночке к остальным слугам, и без тени смущения ей подмигнул. Ужас окатил Джейн, как ледяная вода из ведра. Какой же он дурак! Неужели шериф ничего не заметил?

Но, похоже, никто и впрямь ничего не заметил, потому что на Джейн не обращали внимания. Весь зал звенел истошными криками.

– Чего он хочет? – надрывался аббат. – Мы его уже выслушали. Он должен выплатить долг до сегодняшнего заката. Никаких отсрочек не будет!

– Наш господин скажет сам за себя, – тихо проговорил Тук. – Нужно только дождаться, когда он придет.

– Что ж, – лорд Алан нахмурился, глядя на Тука. – Если он может позволить себе сарацинских солдат, возможно, он все-таки сможет выплатить долг.

Эмми перехватила взгляд Джейн с другой стороны зала, и в ее глазах заплясали смешинки, мол, что я тебе говорила? Джейн поняла, что теперь ей не избавиться от насмешек подруги до конца своих дней, ведь Эмми оказалась права. И ей придется делать вид, что она здесь вообще ни при чем, это раздражало ее еще больше.

– Если он посмеет сюда заявиться, – крикнул аббат, – я требую, чтобы его немедленно отправили в тюрьму. Он должник и клятвопреступник!

– Уж давайте я сам разберусь, что мне делать, без ваших указаний, – резко бросил ему шериф, и, судя по его побагровевшему лицу, сразу было понятно, что он взбешен до предела. Беатрис сидела, низко склонив голову, бледная, словно лилия, а леди Фелиция смотрела на нее жестким, злым взглядом. Возможно, пока Джейн не было в зале, хозяйка дома продолжала свои нападки на гостью.

Внезапно двери распахнулись, и в зал вошел сэр Ричард. Сейчас он выглядел выше на голову и в два раза моложе того человека, которого Джейн тайком провела в усадьбу через дверь судомойни. Величественным, размашистым движением он опустился на одно колено между своими фальшивыми слугами, его подбитый мехом плащ распустился вокруг него, точно огромная роза.

– Приветствую вас, добрые господа и прекрасные дамы! – Голос сэра Ричарда был сильным и ровным. – Божьей милостью, святой отец, – обратился он к аббату, – я пришел в назначенный день, верный своей чести и долгу.

– И принесли мое серебро?

– Ни одной серебряной монеты, – улыбнулся рыцарь. – Клянусь Богом, который меня создал.

Лицо отца Симона расплылось в довольной улыбке.

– Тогда выпейте за меня, госпожа настоятельница. Должник пришел сам, и нам даже не нужно его разыскивать. А вы опять оказались неправы.

Иветта ничего не сказала. Она просто наблюдала из-под тени своего монашеского чепца.

– Тогда зачем вы пришли, – спросил лорд Алан, – если не отдать долг? Вы же знаете, что окажетесь в тюрьме. Шериф позаботится об этом лично.

– Я пришел, – сказал сэр Ричард с блеском в глазах, – чтобы испытать милосердие аббата и вымолить еще несколько дней, чтобы собрать деньги для выплаты долга.

– Вы уже нарушили свое слово, – сказал лорд Алан. – Ваши земли конфискованы за неуплату. Клянусь Богом, – усмехнулся он, – он и вправду безумец, как о нем говорят. Ему самое место в тюрьме.

– Вы меня не пощадите, шериф? – обратился сэр Ричард к Уолтеру. – Вы сами знаете, как крутится колесо Фортуны. Один поворот, и тот, кто вознесся на самую высь, может легко оказаться внизу. Новому шерифу нужны новые друзья, и я мог бы войти в их число, если сегодня вы станете на мою сторону.

Шерифа нисколько не тронули эти слова.

– Отнюдь не Фортуна заставила вас нарушить клятву. Человек делает то, что хочет, с дарами, ниспосланными ему Богом. Если они ускользают у него из рук, винить ему некого, кроме себя самого.

Джейн подумала о собственных потерях Уолтера в лесу и яростно уставилась на витраж у него над головой.

– А вы, отец Симон… – Сэр Ричард улыбнулся явно не к месту, от чего всем остальным стало неловко. – Не указал ли вам Бог на все ваши ошибки? Из милосердия и ради нашей прежней дружбы, поклянитесь хотя бы в том, что сбережете мои земли и вернете их мне, как только я выплачу долг. – Он склонил голову. – Я даже готов предложить себя в качестве вашего слуги, пока не отработаю эти четыреста фунтов.

– Какое выгодное предложение, – пробормотал лорд Алан. – Сумасшедший слуга. Кто же от такого откажется?

– Клянусь Богом, принявшим страдания на кресте! – Отец Симон вскочил на ноги и ударил кулаком по столу, его лицо стало багровым, как свекла. – Поищите себе новые земли! Горный луг мой, черт возьми!

Сэр Ричард выглядел вовсе не удивленным и даже довольным.

– Благородные лорды и леди, вы думали, что делите трапезу со слугой Божьим, а он богохульствует, как распоследний мужлан, и его сердце закрыто для света. Вы слышали, как я ему предлагал шанс проявить милосердие Христово, но он вместо этого торгуется, как сам дьявол. Так знайте же, аббат: я верну свои земли, и даже раньше, чем вы думаете, и ценой будет ваша честь.

– Убирайся прочь, лживый рыцарь! – взревел отец Симон. – Убирайся, пока тебя не вывели отсюда в цепях!

Стражники ринулись вперед, оправившись от потрясения, а Джон и Тук схватились за мечи. Сердце Джейн подскочило к горлу. Они не посмеют, ведь правда? Только не здесь. Ее и других слуг зарубят, если они не успеют убраться с дороги. Это будет настоящая бойня.

– Вы сами лжете, аббат, перед Господом Богом и этими благородными мужчинами и женщинами. Я никогда не был лживым. Ни единой минуты. – Рыцарь выпрямился в полный рост. – В вашем сердце нет ни капли учтивости, несмотря на ваш золотой крест и одеяние священнослужителя, если вы позволяете рыцарю умолять вас так долго. – Отойдите, – приказал сэр Ричард Джону и Туку, и они повиновались, словно действительно были его людьми. – Никакого насилия не будет. Уж точно не по моему повелению.

– Какой толк от ваших проклятых стражников, лорд Алан, если они просто стоят столбом? – крикнул отец Симон и ударил кулаком по столу перед Уолтером. – А вы шериф! Какой толк от вас?

Уолтер сердито уставился на него.

– Вы можете отдать приказ своим стражникам и испытать мою силу, – сказал сэр Ричард, – но я сражался и с более свирепым врагом, чем вы, аббат.

Лорд Алан побледнел.

– Если за земли этого рыцаря будет война, то не здесь, не за моим столом. Возможно, вы двое сможете договориться, отец Симон. Как вы сами сказали, эти земли стоят гораздо больше, чем те четыреста фунтов, которые вы ему одолжили.

Выпучив глаза, отец Симон смотрел то на Иветту, то на лорда Алана, не зная, на кого направить свой праведный гнев.

– Я такого не говорил! – в конце концов выкрикнул он.

– Стало быть, вы признаете, – сказал сэр Ричард, – в присутствии всех этих благородных людей, что мои земли стоят гораздо больше, чем я взял в долг, а значит, вы отняли у меня больше, чем дали взаймы. Вы не человек Божий. Вы ростовщик и грешник. Я обвиняю вас здесь, перед шерифом и всей честной компанией.

– Но… но это просто смешно! – Отец Симон снова ударил кулаком по столу. – Вы не можете просто так взять и обвинить меня…

– По мне так это и есть чистой воды ростовщичество и лихоимство, – задумчиво пробормотала Иветта. Аббат побледнел, когда она повернулась к Уолтеру и спросила: – А что думаете вы, шериф?

Глаза Уолтера вспыхнули неподдельным восторгом.

– Вы лучше всех нас разбираетесь в смертных грехах, мать-настоятельница. Если вы говорите, что это чистой воды ростовщичество, я поверю вам на слово.

– В-возможно, – пробормотал аббат, заикаясь, – возможно, мы сможем договориться. Сколько вы хотите…

– Мы никогда с вами не договоримся, – перебил его сэр Ричард. – Вы можете предложить мне хоть тысячу фунтов, я все равно не отдам свои земли. Вы уже отняли у меня сына. Неужели вы думаете, что я вам позволю оставить мою семью без земли и без чести за презренное серебро?

Сэр Ричард кивнул Туку, который подхватил с пола один из мешков, лежащих у его ног, и передал его своему «господину». Сэр Ричард подошел к столу, на ходу развязывая мешок, и вытряхнул его содержимое прямо на блюда с едой.

Золотые монеты посыпались звенящим дождем: на колени аббату, на его тарелку, в его кубок с вином, – пока гора золота не покрыла всю часть стола, где сидел отец Симон. Беатрис тихо ахнула.

– Вот ваши деньги, аббат, – сказал сэр Ричард. – Четыреста фунтов. Ровно столько, сколько вы мне одолжили. Я просто хотел посмотреть, вправду ли вы слуга Божий. Но теперь, клянусь честью, я вас уничтожу. И когда вас лишат сана и с позором изгонят из монастыря, вы будете просить милостыню на дорогах, как нищий расстрига-монах, если Бог вообще станет слушать ваше змеиное шипение.

– Вы посмотрите! – Лорд Алан взял одну монету и принялся изумленно ее разглядывать. – Золотые монеты короля Генриха! Я не видел таких со времен войны. – Он повернулся к Уолтеру. – Шериф, похоже, что вместо сладкого нам подали четыреста фунтов аббатства. Как хорошо, что вы здесь. Каково будет ваше суждение о долге сэра Ричарда? Его земли вновь возвращаются в его собственность?

Уолтер явно наслаждался моментом. Он отпил вина, затем прищурился, разглядывая монеты на столе и второй мешок у ног Джона.

– Как вы все любите повторять, я не высокородный рыцарь. Но я хорошо разбираюсь в стоимости монет. Сдается мне, здесь достаточно денег, чтобы считать долг погашенным.

Аббат, лишившийся дара речи, сделался белым, как свежевыпавший снег.

Сэр Ричард низко поклонился.

– За сим позвольте откланяться, благородные господа и прекрасные дамы. Если окажетесь в Верисдейле, загляните в мой замок, где вас ждет сытный обед и теплый очаг. Некоторые из нас… – он выразительно посмотрел на аббата, – не забыли о вежливом обращении.

На этом пир завершился, и никто не воздал должное засахаренным фиалкам мастера Эдо.

Прежде чем удалиться в свои покои, мать-настоятельница подошла к Джейн.

– Я смотрю, у тебя есть друзья среди знати.

Джейн попыталась не выдать своего удовольствия и страха.

– Я стараюсь служить хорошо, госпожа.

– Удивительно, как сэр Ричард сумел в одиночку пройти по усадьбе, миновав стражу. Как, по-твоему, это произошло?

Джейн на секунду замялась.

– Не знаю, госпожа. Но на кухне царил настоящий хаос. Рук не хватало, к тому же из погреба пропало вино, и мы… – Она поняла, что начала заговариваться, отчего наверняка выглядела виноватой. – Впрочем, вам это неинтересно, госпожа. Подобные вещи не стоят вашего внимания. Но кто-то за это ответит, уж будьте уверены.

Улыбка Иветты была откровенно фальшивой; она походила на кошку, готовую укусить.

– Я уверена, ты права, Джейн. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь.

– Да, конечно, – пробормотала Джейн, но даже предостережение матери-настоятельницы не могло омрачить ее радости и даже гордости. Робин Гуд был прав. Каждая малость и вправду имеет значение. И в кои-то веки Джейн не чувствовала себя невидимкой. Сэр Ричард ее заметил. По-настоящему ее увидел.

Разве не стоило рисковать, выполняя работу для Робина, если это давало возможность увидеть своими глазами, как унижают злодея вроде отца Симона? И разве это так важно, что другие слуги, которые подшучивали и смеялись над унижением аббата, и знать не знали, что Джейн тоже к этому причастна? Джейн знала, и сэр Ричард знал, и, что самое главное, знал Робин. И для Джейн этого было достаточно.

В тот же вечер, ко всеобщему облегчению, отец Симон отбыл восвояси. Буквально на следующий день лорд Алан и леди Фелиция, воспользовавшись теплой погодой, отправились на побережье. В королевской усадьбе не осталось гостей, кроме матери-настоятельницы, которая вкушала пищу в своих покоях. Она собиралась оставаться в усадьбе до тех пор, пока в Кирклейской обители не починят прохудившуюся крышу, хотя Джейн всегда представлялось, что починка крыши не должна занимать столько времени, разве что это и вправду была очень большая крыша.

Прошла почти неделя, но прислуга все еще сплетничала о великом унижении аббата. Никто из них даже и не мечтал, что ему доведется стать свидетелем такого дива. И уж тем более здесь, в королевской усадьбе, гости которой приезжают сюда исключительно для того, чтобы выказать верность отсутствующему королю.

Эмми без устали подтрунивала над Джейн насчет Робина Гуда, поскольку она сама оказалась права, а Джейн, напротив, выставила себя дурочкой.

– Я слышала, он учтивый, как сэр Ланселот, пригожий, как сэр Гавейн, и от него пахнет розовыми лепестками и медовыми сотами. – Эмми шутливо пощекотала Джейн под ребрами и вручила ей чашу с вином.

Вовсе нет, хотелось возразить Джейн. От него пахнет костром, мускусом и чистым мягким заячьим мехом, как бывает по весне. Но она лишь закатила глаза и пробормотала, что сэр Ричард, должно быть, нашел кого-то, кто дал ему денег взаймы, ведь все благородные дворяне так или иначе помогают друг другу, даже если у них и случаются мелкие ссоры.

По крайней мере, Бран знал, что сделала Джейн. Он одарил ее мягкой тайной улыбкой и сказал, что ужасно ею гордится и что ждет не дождется, когда у него будет возможность ее ублажить. Вскоре возможность представилась, и Бран отлюбил ее на конюшне, быстро и жарко, и Джейн не могла не признать, что из всех их любовных утех за последнее время этот раз был самым лучшим и пылким. Она снова почувствовала себя желанной и еще больше прониклась к Брану.

Но иногда, когда она закрывала глаза, в ее памяти всплывала мягкая чувственная улыбка Робина, его длинные ноги, казавшиеся стройнее обычного, когда он стоял, прислонившись к стене. И хотя Джейн честно пыталась не думать о Робине, какая-то частичка ее души все равно трепетала от одной только мысли о нем. Впрочем, кому будет вред, если больше никто не узнает о ее тайных мыслях?

Однако сегодня ее тайные мысли казались особенно опасными, ведь Бран повез ее в Шервудский лес, где она снова увидит Робина. Она сидела в седле за спиной Брана, ее волосы развевались на теплом ветру – сегодня ей не завязали глаза, и это значило, что теперь ей доверяли, – и все ее тело дрожало от предвкушения, от затылка до кончиков пальцев ног.

Поездка по лесу изрядно бодрила: сладкий аромат жимолости, бледные облака пыльцы лесных лилий, свежий запах упавших стволов, высыхающих после вчерашнего дождя, даже черви, копошащиеся в лужах на земляных тропинках. До сегодняшнего дня Джейн не даже осознавала, как сильно она скучает по лесу и свежему воздуху, по своим одиноким прогулкам и даже по долгим походам на рынок с тяжелой корзиной. Здесь был целый мир, большой, живой, настоящий, мир, существующий в бесконечном круговороте, как луна, солнце и времена года, и червям, улиткам и птицам не было дела до того, достаточно ли в усадьбе запасов соли для трапез лорда Алана и не нужно ли починить ножку буфета, который всегда был чуть-чуть перекошен. Этот мир, огромный и безграничный, ощущался значимым и правильным, словно именно здесь и был настоящий дом Джейн. С каждой минутой, проведенной в лесу, ей дышалось все легче и легче, плечи сами собой распрямлялись, скованность в шее сходила на нет, голова поднималась навстречу солнцу. Джейн чувствовала себя королевой лета, словно ехала в свой дворец, увенчанная короной из боярышника, и разбойники Шервудского леса были готовы преклонить перед нею колени и принести ей клятву верности.

Первым, что почуяла Джейн, соскользнув с коня Брана, был запах жареной оленины, дыма костра и резкий аромат можжевельника, сваренного с хмельным медом. У нее потекли слюнки и заурчало в животе. Очевидно, что в Шервудском лесу не соблюдали Великий пост.

– Вот и она! – воскликнул Малютка Джон. – Наш храбрый кухонный оруженосец! – Все люди Робина сидели на земле, раскинув ноги в одних чулках, и наслаждались крепким элем и весенним теплом: Малютка Джон, Тук и Уилл, который сидел, прислонившись к древесному стволу, сам худой, будто ветка. Еще один мужчина жарил тушу оленя на огромном вертеле над костром. – Это Мук, – сказал Джон. – Он сегодня наш повар. Для того мы его и позвали, да, Мук? И, конечно же, ради доброго эля из запасов твоего отца.

Мук низко поклонился Джейн. Он был крепко сбитым, с упрямой, сальной прядью темных волос, падавшей на глаза, и чересчур бледным лбом, хотя его щеки раскраснелись от жара костра и хорошего настроения.

– Я тебя помню, – застенчиво проговорила Джейн. – С того раза, когда Бран впервые привел меня в лес. Еда пахнет чудесно, пусть и немного греховно.

– Мук – сын старого мельника, – объяснил Бран. – Он снабжает нас хлебом и маслом, иногда даже сыром…

– А уж оленя мы добыли сами, – похвастался Джон, похлопав себя по животу.

Наблюдая, как кто-то другой готовит еду, Джейн чувствовала себя странно, совершенно беспомощно и потерянно.

– Если надо, я могу помочь, – предложила она.

– Не шевели даже пальцем, Джейни! – Малютка Джон протянул ей кубок, достойный короля – возможно, давно умершего короля, – с золоченым драконом на серебряном фоне. Ей пришлось взять этот кубок обеими руками. – Сегодня тебе не нужно готовить для кого-то другого. – Лицо Джона озарилось гордостью, его глаза заблестели.

Робин сидел чуть в стороне от остальных, лениво обхватив колено рукой и держа чашу с элем в другой. Джейн чувствовала на себе его пристальный взгляд. Когда она наконец набралась смелости, оглянулась и увидела его улыбку, у нее по спине прошла дрожь.

Он поднялся на ноги, раскинул руки, словно лорд, приглашающий своих баронов на пир, хотя, подумала Джейн, он и был здешним лордом, хозяином Шервудского леса и предводителем лесных разбойников.

– Ты заслужила свой пир, Джейн. Сегодня тебя обслужат не хуже любой знатной дамы, как ты того и достойна.

– И ты поймешь, почему мы забираем себе то, что есть у богатых. – Уилл был самым мелким и худым из всей компании, но пытался занять как можно больше места, согнув колени и расставив в стороны острые локти. И еще он старался, чтобы его голос звучал глухо и низко. – Это наш труд, наши деньги, и богатеи пируют на наших спинах, согнутых от работы.

– Да брось, – сказал Бран. – Ни к чему мрачные разговоры в такой прекрасный погожий день.

Для Брана все было светлым, как лето, и должно было таким оставаться. Уилл провел пальцем по влажному рту, словно запечатывая его, и все рассмеялись. Мягкий укор Брана успокоил разбойников.

Эль был крепким, густым и насыщенным, и вскоре Мук разложил на траве белую льняную скатерть. Джейн старалась не морщиться из-за того, что чистая скатерть тут же испачкалась землей. На импровизированном столе появились копченая оленина, потроха, обжаренные в муке, ломти свежего сыра и хлеба из пшеничной муки. И ни единой постной рыбины.

И это было еще не все. Мужчины открыли бочонок с прекрасным вином и пустили по кругу большие кубки. У вина был знакомый вкус вишни и сливы, и Джейн с ужасом поняла, что это, должно быть, тот самый бочонок, чью пропажу из королевской усадьбы обнаружили в тот день, когда сэр Ричард пришел отдать долг. В краже вина обвинили Милона, и мастер Ансель надрал ему уши и велел кормить его лишь черствым хлебом до конца Великого поста. Неужели сам Робин вынес бочонок, когда приходил к Джейн тем же утром? Знал ли он, какие будут последствия? Она взглянула на него поверх кубка, пытаясь прочесть правду у него на лице, но он лишь улыбался все так же маняще и мягко, без тени вины.

Когда все наелись досыта и напились вина, Джейн ощутила приятную тяжесть в желудке, словно она была мелкой упитанной птичкой, что набила утробу летними семенами и с трудом перепархивает с ветки на ветку.

– Уф… – Малютка Джон откинулся назад, положив руку на свой огромный живот. – Давайте выпьем за сэра Ричарда! Покровителя Шервудского леса, грозу аббатов, обладателя золотых шпор!

Джейн хихикнула в свой кубок с вином.

– Да, это было дивное зрелище на пиру в королевской усадьбе. Как вам удалось так быстро раздобыть для него такой прекрасный наряд?

– Тут отличная история, – начал Мук, и его темные глаза загорелись, но Джон громко откашлялся и выразительно посмотрел на него. – Ладно, рассказывай сам, говорун.

– Я расскажу лучше! – улыбнулся Джон. – Итак, этот рыцарь появился у нас в лесу, и в кошельке у него было всего десять пенни. Я знаю, я проверял.

– И готов спорить, забрал свою долю, – усмехнулся Тук.

– Я бы забрал, но этот малый… – Джон ткнул большим пальцем в сторону Робина. – Перевернул меня вверх тормашками, как пойманную рыбу, и чуть не вытряхнул, изменяя все нутро.

Улыбка Робина сделалась еще шире. Джейн поняла, что ему нравится быть в центре истории, но не участвовать в рассказе. Он заметил, что она наблюдает за ним, слегка распахнул глаза и улыбнулся уже ей одной, после чего вновь обратил все внимание на Джона.

– Стало быть, мастер Робин дал ему денег, а я говорю, мол, нельзя, чтобы он явился выплачивать долг в этих рваных одежках. Он должен выглядеть как настоящий рыцарь, чтобы аббат сразу понял, кто с ним говорит!

– И что было дальше? – Джейн фыркнула от смеха и сразу же покраснела, смутившись. – Ты сам пошил для него наряд?

– Снимал мерки собственной тетивой! – похвастался Джон. – Не зря меня называют чертовски хорошим портным.

– Чертовский ты краснобай, вот ты кто. – Мук протянул Джейн кусок хлеба, который предварительно обмакнул в мед. – Не верь всему, что он говорит. Он украл эту одежду.

– Ты портишь мне весь рассказ! – Джон отвесил Муку подзатыльник, но не со всей силы, а в шутку.

– А потом, – сказал Уилл, которому тоже хотелось вставить свое слово, – они с Туком нанялись к нему в оруженосцы.

– И хоть посмотрели, как королевская усадьба выглядит изнутри.

– А вы видели ту симпатичную служанку? Ну, такую… – Уилл нарисовал в воздухе что-то похожее на пышные женские бедра. Мужчины рассмеялись, и все хорошее настроение Джейн разом сошло на нет. Он имел в виду Эмми? Ее лицо обдало жаром.

Бран толкнул Уилла, но сделал это беззлобно. В нем вообще не было злобы.

– Тише, мужлан. Здесь дама!

– Да уж, дама. Которую ты возишь по лесу… и наверняка возишься с нею в подлеске. – Уилл ухмыльнулся собственной шутке, но больше никто не улыбнулся, и над поляной повисла плотная тишина. Все отвернулись, смех и веселье как будто застыли в глотках. Джейн украдкой взглянула на Робина. Его лицо напряглось, и он прожег Уилла взглядом, полным такой мрачной решимости, что у Джейн екнуло сердце.

– Следи за своим языком, Уилл Скатлок, – сказал Робин, – иначе я пришпилю тебя к стволу прямо сквозь твою поганую глотку. – Он с грохотом опустил кубок на землю и ушел вглубь леса.

– Смотри, что ты натворил, – покачал головой Малютка Джон. – Разозлил нашего Робина. – Он усмехнулся, но его голос чуть заметно дрожал и никто по-прежнему не смеялся.

Уилл, который разнервничался сильнее всех, повернулся к Джейн. На его худом лице читалась мольба.

– Наша Джейн и сама может дать сдачи.

Все взгляды были прикованы к Джейн, но не так, как ей бы того хотелось. Она чувствовала себя строгой матерью, которой пришлось надрать уши напроказившим сыновьям, или хрупким цветочком, нуждающимся в защите. Кем угодно, но только не храброй разбойницей, которой сам черт не брат. Она отпила вина и посмотрела вслед Робину, внезапно растерявшись.

– Я не хотел тебя обидеть, Джейни, клянусь, – продолжал Уилл, и Джейн внутренне ощетинилась, как бывало всегда, когда кто-то, кто ей не нравился, называл ее Джейни. – Я хочу сказать…

– Он хочет сказать, – перебил его Бран, – что сожалеет о своих глупых словах, но, поскольку он знатный осел, ему трудно произнести извинения.

А как бы Эмми, любимая всеми, ответила на грубые шуточки Уилла? Она бы точно придумала, как отшутиться, вместо того чтобы сидеть и хлопать глазами, печальными, как у коровы.

– Ну, ослу это простительно, – храбро проговорила Джейн и снова отпила вина.

Все рассмеялись, даже Уилл, который покраснел от смущения и впервые ей улыбнулся. Рассерженный Робин так и не вернулся, но Джейн была рада, что разбойники перестали обращаться с ней как с чужой.

– Думаете, он вернется? – наконец спросил Уилл. – Или мне пойти его поискать?

– Пусть прогуляется и выпустит пар, – сказал Тук. – Ты же знаешь, как он ненавидит твой грязный язык.

– Да, такого веселья он не одобряет, – согласился Джон. – Но он терпит нас, грешных, хотя сам и не любит разгульных пирушек.

В мыслях Джейн сразу возникла картина, тяжелая, жаркая и непрошенная: Робин с Беатрис страстно сжимают друг друга в объятиях, – и вся ее вновь обретенная смелость разом увяла. Она не такая, как Эмми. Она не может так просто оправиться от обиды, словно ничто в целом мире не способно набросить тень на ее светлые чувства. Джейн опустила голову, чтобы скрыть румянец смущения.

– Ты и впрямь осел, Скатлок, – сказал Мук. – Ты нарушил правила, так чего же ты ждал?

– У вас есть правила? – Джейн рассмеялась, хотя ей уже расхотелось смеяться.

– Да, у нас, вольных разбойников Шервудского леса, есть свои правила! Свой кодекс чести, как у рыцарей короля Артура! – Малютка Джон с неожиданной грацией вскочил на бревно, подражая Робину, и громко прочистил горло. – Мы не причиняем вреда добрым крестьянам, йоменам и честным рыцарям, которые нам друзья. И никогда не обижаем женщин и не говорим о них грубых слов, – добавил он, выразительно глядя на Уилла. – Но аббаты, шерифы, бесчестные судьи и все, кто преследует бедняков, не давая им жизни, а также церковники, что бесстыдно воруют из чаши Божьей, чтобы наполнить свою мошну… – Он выжидающе поднял кубок.

– Их мы грабим до нитки! – хором ответили все мужчины.

– И к дьяволу церковь! – добавил Уилл.

– Но ведь не все служители церкви плохие, – сказала Джейн. Выпитое вино и злые слова Уилла разожгли ее гнев. Ей захотелось защитить своего брата Адама, несмотря на их ссору. – Есть и такие, кто творит добро. Бедные священники в деревнях, и…

– Это ложь, которую они вливают нам в уши, чтобы вернее отнять у нас даже последнее. – Лицо Уилла горело огнем. – Они думают, что вольны делать все, что хотят, с кем захотят. Они думают, мы не заставим их заплатить.

Джейн посмотрела на Брана, и тот медленно покачал головой, предостерегающе глядя на нее. Он знал, что ее брат священник. Но не хотел, чтобы об этом узнали другие. Гнев поднялся к ее горлу, как горькая желчь. Значит, вот оно что. Они сами могут смеяться, шутить, говорить что угодно, оскорблять Джейн и ее подруг, грубить, как им заблагорассудится, а ей самой было дозволено поделиться лишь малой частью себя – приятной для всех.

Собственно, а чему удивляться? Так же было и дома: братья всегда говорили свободно, а Джейн вела себя тихо, тактично и скромно, держала свое мнение при себе. Так почему же она ожидала чего-то иного?

Ей нужно было перевести дух. Она выпила слишком много вина.

Джейн резко поднялась и чуть не упала – спина внезапно ослабла, ноги затекли после долгого сидения на земле.

– Ты куда? – мягко спросил Бран, словно извиняясь за то, что не дал ей заговорить.

– Отойду по нужде, – пробормотала она.

– Если вдруг встретишь Робина, скажи ему, пусть возвращается к нам! – крикнул Джон. – А то сколько можно ходить и дуться?!

– Ты уверен, что хочешь, чтобы она побежала за Робином? – сказал Тук, подмигнув Брану. – Ты бы присматривал за своей девушкой, конюх, а то мало ли что.

Бран рассмеялся и даже не посмотрел в сторону Джейн, когда она ушла в лес, хотя ей показалось, что в его смехе слышались нотки тревоги. Вот и славно, подумала Джейн. Пусть потревожится, хотя на то нет причин. Как будто Робин захочет, чтобы его постель грела такая, как я. Неприметная служанка. Серая мышка.

В поисках укромного местечка Джейн отошла далеко от стоянки разбойников. Она знала, что никто из мужчин не пойдет за ней следом, но Робин еще не вернулся, и она опасалась, что он наткнется на нее как раз в ту минуту, когда она будет справлять нужду. Ей сразу вспомнилось, как она пировала с Робином в прошлый раз и, возвращаясь из отхожего места, застала его с Беатрис и как он шарил рукой у нее под юбками, и…

Мысли путались, подогретые крепким вином, вспышки ярости перемежались стыдом и совсем уже необъяснимой завистью. Это все от вина, подумала Джейн. Нельзя мешать вино с элем, ты сама должна знать. Ее отец так делал, после чего впадал в буйство. Она гнала прочь эти мысли… закрывалась от них как могла. Сегодня она уж точно не застанет Робина в объятиях другой женщины. Да тут, в Шервудском лесу, и нет других женщин. Кроме нее самой, самодовольно подумала Джейн.

На обратном пути она прошла мимо маленького святилища Девы Марии. Солнце садилось, уже почти касаясь верхушек деревьев. Поздней весной темнота наступала нескоро, но когда-нибудь она наступит. И тогда праздник закончится. Бран рассчитывал, что Джейн останется с ним на всю ночь в его каморке на чердаке над конюшней. Никто не заметит, что ее весь день не было в королевской усадьбе. Никто не хватится Джейн, никто не станет ее искать, главное, чтобы завтра утром она пришла на работу. Никого не волнуют такие, как Джейн, – женщины, которые, как однажды сказал мастер Ансель, рождены для того, чтобы спариваться, размножаться и умирать. Неудивительно, что Уилл Скатлок был уверен, что никто не защитит ее честь. Никто и не защитил, даже Бран. Никто, кроме…

Тень шевельнулась в святилище, словно там притаился поджарый волк, и наружу вышел Робин, со странной смесью высокомерия и вины на лице. Джейн следовало бы догадаться, что он будет здесь. Здесь он чувствовал себя в безопасности, получал наставления свыше. Здесь ему открывались ответы.

Как, должно быть, приятно, подумала Джейн, верить, что Дева Мария заботится о тебе, что Господь Бог и пречистая Богоматерь наблюдают за тобой с небес. Верить, что ты достоин Ее внимания.

Робин увидел Джейн и улыбнулся, но как-то натянуто.

– Ты пришла, чтобы вернуть меня в стадо, как заблудшую овцу?

Нет, Джейн пришла не за этим, но ей не хотелось говорить ему правду.

– Мы помирились, – сказала она. – Мы с Уиллом. Это была обыкновенная глупость. Просто неудачная шутка.

– Да, ты это умеешь. – Робин пристально посмотрел на нее. – Умеешь ладить со всеми.

Джейн пожала плечами.

– Ты приходишь сюда, чтобы спокойно подумать?

Он серьезно кивнул.

– Многие люди укрепляют свой дух в церквях, а я нахожу Господню благодать прямо здесь, в церкви, которую Он создал Своими руками.

– Я понимаю, о чем ты. – Сцепив пальцы в замок, Джейн посмотрела на деревья, уже покрытые свежей весенней зеленью и наполнявшие ее сердце надеждой. – Только вновь оказавшись в лесу, я поняла, как скучала по этим вольным прогулкам под солнцем. – Она увидела, как улыбнулся Робин, вроде лукаво, но с некоторым сожалением, и подумала, что, наверное, он неправильно понял ее слова. – Я не то чтобы не благодарна за эту работу в королевской усадьбе, милорд, но…

– Джейн. – Он подошел ближе к ней, по-прежнему улыбаясь. Сухие ветки трещали у него под ногами, как деревья трещат на ветру перед бурей. – Не называй меня так. Я тебе не господин. Здесь мы все равны.

Теперь, когда они стояли так близко друг к другу и Джейн ощущала исходивший от него жар, к ней вернулись мечты о нем, и она поняла, что ей нужно смотреть куда угодно, только не в его глаза, зеленые, как молодые весенние побеги, только не на его волосы цвета осени, освещенные закатным солнцем. Ее взгляд заметался, пока не уперся в святилище Девы Марии.

– Ты ненавидишь церковь так же сильно, как все остальные?

– Церковь – это не Бог, – сказал Робин и придвинулся еще ближе к ней. Она чувствовала окружавшее его теплое сияние, его слова щекотали ей ухо. – Знатные господа и аббаты жиреют в своих замках, где они отгородились от Бога. Бог не трогает их сердца. Не так, как здесь.

– Бог может тронуть любое сердце, если оно открыто ему навстречу.

Так всегда говорил Адам, но Джейн не стала объяснять это Робину. Кто знает, как он себя поведет, если узнает, что ее брат служит в церкви?

– А твое сердце открыто, Джейн? – Голос Робина был мягким и томным. Он насмехается над ней или..? Она повернулась к нему и увидела, что он глядит на нее с любопытством и нежностью. – Здесь, с пресвятой Девой Марией, я иногда чувствую себя менее одиноким, чем со своими людьми.

Джейн кивнула.

– Я понимаю. Точно так же я чувствую себя на кухне.

– Они славные люди, но не всегда понимают меня. Не всегда меня видят. Ты не такая, Джейн. Ты другая. – Он прикоснулся к ее руке. – Ты всегда можешь сюда приходить, чтобы не чувствовать себя одинокой.

– Бран сказал, что он будет меня приводить, – пробормотала она.

Его взгляд сверкнул вызовом.

– Зачем тебе Бран, если ты можешь прийти сама? Ты свободная женщина, разве нет? У тебя есть свои мысли и свои чувства.

Джейн нервно сглотнула, чуть не закашлялась и попыталась сделать вид, что смеется, чтобы скрыть неловкость.

– Но нет своей лошади, – сказала она и с облегчением увидела, что ее шутка заставила Робина улыбнуться.

– Ты так много видишь, Джейн. Ты очень даже неглупая девушка. Скажи мне… – Теперь он стоял совсем близко, ближе, чем позволяли приличия, как в тот день, когда попросил ее открыть дверь сэру Ричарду. Она чувствовала его запах, почти ощущала его вкус на кончике языка. – Что ты нашла в Бране?

– В Бране? – Она рассмеялась от изумления. – Ты имеешь в виду… потому что мы с ним…

– Потому что вы делите постель. – Уголки его губ слегка дернулись. Ее лицо обдало жаром. – Но ведь ты с ним остаешься не просто от скуки? Ты для этого слишком умна.

А если даже и так, что с того? – с вызовом подумала Джейн. Но в глубине души промелькнуло сомнение, а вдруг это правда. Бран хотел ее, тянулся к ней, умел ее рассмешить, наполнял ее мир ярким светом, словно ночь, полную звезд. Но она слишком умна, чтобы влюбиться, как дурочка, лелеять надежды, попасться в ловушку своего лона и сердца. Любовная связь – дело нехитрое. А вот замужество запросто может разрушить женщине жизнь.

По крайней мере, Джейн считала себя слишком умной, пока не встретила Робина, к которому ее тянуло, как пламя факелов тянет за ветром. Рядом с ним она чувствовала себя такой глупой, такой наивной. Робин может разрушить всю ее жизнь, если она позабудет об осторожности.

Джейн растерянно взмахнула руками, словно не зная, что с ними делать.

– Ну… – пробормотала она, когда Робин придвинулся еще ближе, и она только теперь поняла, что он очень высокий, почти такой же высокий, как Бран. Он возвышался над нею, и его тень накрывала ее, как незримые объятия. – Бран добрый, спокойный и никогда не дает волю гневу…

– Значит, с ним безопасно? – шепотом спросил Робин, и Джейн осознала, что это правда и что Робин читает ее как, как открытую книгу. Страх и восторг охватили ее одновременно, когда он шевельнулся у нее за спиной. Его губы почти касались ее макушки, его дыхание развевало ей волосы, как легкий ветерок, его рука оказалась буквально в дюйме от ее руки. От него ничего нельзя скрыть. Теперь она поняла. От других можно, а от него – нет. И если он это видит, значит, он мог увидеть и…

– А что ты видишь во мне? – прошептал он за ее левым плечом и вновь прикоснулся к ее руке, очень нежно, почти невесомо.

Но она все равно ощутила это прикосновение, и по ее телу прошла волна жара.

Джейн тихонько откашлялась, еще больше смутилась и повернулась к нему боком, чтобы не смотреть ему прямо в глаза. Он убрал прядку волос, упавшую ей на лицо, и провел пальцами по ее щеке. Его другая рука нежно сомкнулась у нее на запястье, и когда он коснулся губами ее подбородка, Джейн подумала, что ее сердце вот-вот остановится и ее найдут мертвой в этом лесу, растекшейся лужицей талой воды от горячего дыхания Робина.

Его жаркие губы прошептали ей прямо в ухо:

– Я знаю, что ты меня видишь, Джейн. Видишь лучше, чем все остальные. Но что именно ты во мне видишь?

– Я…

Она повернулась к нему лицом, почти коснувшись губам его губ, потому что теперь уже не было смысла отрицать очевидное, теперь, когда они стояли так близко друг к другу и… Из леса донесся крик, и они оба вздрогнули.

Робин резко отпрянул от Джейн, не сводя с нее глаз, словно кот на охоте.

– Вот вы где! – крикнул Малютка Джон. – А я уж думал, что вас двоих съели волки!

– Джейн только что подошла и позвала меня к вам, – легко солгал Робин.

Джейн захотелось провалиться сквозь землю.

– Там еще оставалось вино, когда я уходил. Если ты поторопишься, может быть, тебе тоже достанется. – Джон отошел подальше от святилища, достаточно для приличия, но не для уединения. – А теперь вам бы лучше уйти. – Он приспустил штаны, и Джейн ахнула от смущения и поспешно отвернулась. – Мне надо отлить.

Джейн уже собралась уходить, но снова почувствовала рядом Робина.

– Бран не пошел тебя искать, – пробормотал он, проходя мимо, и вновь легонько коснулся ее руки, отчего все ее существо вспыхнуло и заискрилось. – И не заступился за тебя. Помни об этом. – А потом Робин исчез, растворился в лесу, и Джейн не придумала ничего лучше, кроме как последовать за ним к разбойничьему костру.

Джейн стояла одна на пороге своего старого дома. Именно так она мысленно назвала его теперь: старый дом. Собственно, почему бы и нет? Жена Хью, Филиппа, скончалась на Пасху. Не прошло и недели после похорон, как Сибилла передала весточку в королевскую усадьбу – через наемного гонца, словно деньги уже ничего для нее не значат, – сообщила, что она переехала в город и что Джейн надо бы наведаться в родительский дом и забрать свои вещи, прежде чем их растащат нечистые на руку соседи, заезжие воры и бог знает кто еще. Джейн знала, что братья уж точно не станут туда возвращаться. Ральф забрал все, что мог, когда отправился к Питеру в Ньюарк- на-Тренте, а Адам не хотел ничего от своей прежней жизни, если оно идеально не вписывалось в его новую. По мнению Питера, Адама и, может быть, даже Ральфа, Джейн и Сибилла, которые годами кормили их и одевали, были им только обузой.

Дом стоял на опушке леса, поэтому здесь никогда не бывало светло, но сейчас он казался особенно сумрачным и каким-то зловеще тихим. Холодный очаг был забит серым пеплом, перед ним одиноко валялась брошенная кочерга. С потолка капала вода, барабаня по полу рядом с заброшенным очагом, словно медленная капель ранней весной. На полу собралась лужа, в которой плавало несколько листьев, упавших через дыру в крыше. Раньше они были ярко-зелеными, но теперь побурели от гнили.

В доме осталась какая-то мебель: старые стулья, колченогий обеденный стол. Когда Джейн была маленькой, этот стол ей казался огромным, а теперь вдруг стал крошечным, словно игрушечным. Мебель в доме у Хью наверняка была лучше, и, вероятно, его большой дом согревал далеко не единственный очаг. Старая мамина кровать стояла за обветшалой глинобитной стеной, которую когда-то соорудил отец, чтобы обеспечить себе с женой хоть какое-то подобие уединения. Наверное, в доме остались какие-то вещи Сибиллы – все, что теперь сделалось для нее слишком бедным, а значит, ненужным, – но Джейн даже не стала смотреть. Все равно мамины платья ей не подойдут. Будут слишком короткими и слишком тесными в талии.

Осталось только проверить варенья. Сибилла, конечно, взяла их с собой – зачем пропадать доброй еде? Но когда Джейн начала подниматься в кладовку на чердаке, ее охватило дурное предчувствие. И действительно, ее горшки были брошены, самые старые даже успели покрыться белым налетом плесени. Клубничное варенье с лепестками роз, которое Джейн оставила настояться для сладости, грозило скоро испортиться, если уже не испортилось. Если нет, его еще можно продать. Хотя стоит ли утруждаться: упаковывать эти горшки и везти их в усадьбу на лошади, молясь, чтобы они не разбились в дороге? И зачем мастеру Эдо варенье, которое вот-вот прокиснет? Да и деньги, которые Джейн получит на рынке за эти домашние заготовки, были ничтожны по сравнению с теми деньгами, что она потеряет, если отпросится с кухни на целый день, чтобы съездить на рынок. За тот же день в королевской усадьбе она заработает гораздо больше.

Джейн решила оставить все здесь. Ее утренняя поездка обернулась такой же напрасной тратой времени, как поход на кладбище в надежде поговорить с мертвыми. Она почувствовала себя глупо, что пришла в этот дом. Несмотря на холодное послание Сибиллы, в глубине души Джейн ожидала увидеть, что мать сидит за столом, как это было после внезапного ухода Джона Кроу, сидит и рыдает, что с Хью все-таки не сложилось, что он ее бросил, как бросили все остальные, и что она была дурой, наивной и легковерной. Джейн сказала бы маме, что не надо печалиться, что ее жалованье в королевской усадьбе прокормит их обеих. Что Сибилла будет сыта, и согрета, и свободна от необходимости угождать мужчинам.

Но этого не случилось. Хью сдержал свое слово и женился на Сибилле, и та с радостью отказалась от прежней жизни, словно годы, проведенные с Джейн, ничего для нее не значили. И Джейн понимала, что лучше не навещать мать в Мансфилде. Сибилла не хочет никаких горестных напоминаний о своем низком происхождении, особенно теперь, когда она играла роль заботливой новой жены, что утешает скорбящего вдовца. Сибилла наверняка вывернула свою историю наизнанку, выставляя себя героиней, и в итоге сама поверила в эту ложь, потому что это было ей на руку.

Внезапно Джейн охватила тревога, словно старый дом рушился прямо вокруг нее, и ей нужно было бежать: куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от пыли, плесени и испорченного варенья, от былой злости и грусти, что грозили ее раздавить. Ей бы следовало вернуть лошадь Брану, но Джейн не хотела возвращаться в усадьбу, где она снова исчезнет, превратится в еще одну серую мышку, шуршащую под ногами у знатных вельмож, в невидимку, которую так же легко позабыть, как ее забывали здесь, дома. В город тоже нельзя, потому что она не одета для города. Утром она надела лишь длинную рубаху, чулки и старые сапоги брата, и Эмми посмеялась над ней за то, что она щеголяет в «мальчишеском наряде», но это была самая обычная крестьянская одежда. Джейн носила такую одежду всю жизнь и надевала платье, только когда ходила на рынок или в церковь. Ее удивляло, что Эмми этого не понимает и мнит себя чуть ли не знатной дамой, хотя она, как и Джейн, происходила из скромной крестьянской семьи, кормившейся от земли.

Джейн вдруг поняла, что есть лишь одно место, где ей действительно хочется быть. Место, где она ощущает себя хоть кому-то нужной. Робин сказал, что она вольна приходить в Шервудский лес, когда ей захочется. Зачем тебе Бран, если ты можешь прийти сама? – сказал он. – Ты свободная женщина, разве нет? У тебя есть свои мысли и свои чувства.

При одной только мысли, что она снова увидит Робина, будет стоять рядом с ним под сенью деревьев у святилища Девы Марии и слушать, как ветер колышет ракушки в ветвях, в сердце Джейн поселилось пронзительное томление, и ее потянуло в лес, как на веревке. Это не любострастие, сказала она себе. Это искра, которую в ней зажег Робин, словно крошечный тлеющий уголек в очаге, полном пепла. Робин дал ей надежду. Надежду, что в ее жизни может быть что-то больше, чем есть сейчас, что она сама может стать кем-то большим, чем прежде. Словно она всю жизнь провела в темном подвале, среди пыли и паутины, дыша спертым воздухом, а потом пришел Робин и велел ей поднять глаза, и там, наверху, совсем рядом – кажется, протяни руку, и можно дотронуться – сияло яркое солнце.

Прежде чем в ее бешено колотившемся сердце поселилось сомнение, Джейн вскочила на лошадь и погнала ее на север. Ей вспомнились все долгие ночи в темной комнате в королевской усадьбе, где она лежала без сна под тихое похрапывание других девушек из прислуги и лелеяла тайные мысли о гибком теле Робина, о его легких прикосновениях к ее руке, о его губах, скользящих по ее подбородку. Щеки обдало жаром, и Джен резко остановила лошадь. Ее решимость разом сошла на нет при виде деревьев, отмечавших границу лагеря Робина. А вдруг она тоже лгала себе, как Сибилла, и выдумывала красивые истории, в то время как ее сердце попросту жаждало чего-то грязного, низменного и порочного?

Но назад уже не повернешь, потому что среди деревьев мелькнула чья-то плотная тень. Кто бы ни был дозорным, он заметил Джейн.

– Стой, кто идет!

У Джейн екнуло сердце. Это был сам Робин.

Ее мысли бешено завертелись в поисках предлога, зачем ей было ехать в Шервудский лес совсем одной. На прошлой неделе она передала через Брана, что один из монахов аббатства Святой Марии, брат Годрик, вернулся в королевскую усадьбу. Напившись эля, он проговорился, что аббат пытается оспорить решение шерифа и вновь захватить земли сэра Ричарда. Произошло ли с тех пор что-то важное, о чем можно было бы рассказать? Но ее разум словно оцепенел, когда из-под сени деревьев ей навстречу вышел Робин.

Они молча смотрели друг на друга: Джейн верхом на старушке Молли, нервно переступавшей копытами по земле, Робин в зеленом плаще, что развевался на легком ветру и шуршал вместе с листьями, словно он тоже был частью леса. Его молчание и настороженный взгляд встревожили Джейн. Ей подумалось, что Робин, возможно, сердится на нее, что она заявилась без приглашения, и снова мысленно отругала себя, краснея от унижения.

Но недоумение на лице Робина тут же сменилось искренней радостью.

– Джейн! У тебя все хорошо?

Джейн не знала, что на это ответить.

– Я… да, милорд, – пробормотала она, слишком быстро и слишком нервно. – У меня сегодня свободный день, я оказалась неподалеку и подумала… я подумала, что, возможно, найду здесь Брана. – Она мысленно отвесила себе подзатыльник. А что, если Бран будет здесь? Что, если она ошиблась насчет его планов? Что он скажет, если узнает, что она поехала к Робину без него?

– Он сказал, что собирается к нам, когда одолжил тебе лошадь?

Слова Робина пронзили ее, как стрела в сердце. Он понял, что она все это выдумала, но что ей еще оставалось, кроме как держаться за свою выдумку?

– Я подумала, что он, возможно, закончит с делами пораньше, а я как раз заезжала в мой старый дом, тут неподалеку…

Робин улыбнулся, слушая, как она запинается и путается в словах, и галантно протянул руку, помогая ей спуститься с лошади.

– Здесь тебе всегда рады, Джейн. Тебе не нужны никакие причины. Это такое же убежище для тебя, как и для нас.

Она взяла его за руку и чуть не расплакалась от благодарности, что он спас ее от ее же самой. Его ладонь была горячей, но пальцы холодными, словно от волнения. Конечно же, ее собственная рука была влажной и вялой, как снулая рыба – после поездки по лесу, но в основном от неловкости за собственную глупость.

– Ты приехала в особенный день, Джейн. – Робин положил руку ей на поясницу, отчего по всему ее телу прошла волна жара. Как всегда, он смотрел ей в глаза, но сегодня его улыбка была почти хищной. – Ты готова к игре, Джейн? Ты поэтому здесь?

Ей стало трудно дышать.

– К какой игре?

Под его пристальным взглядом у нее подогнулись колени. Дыхание сбилось. Неужели он понял, что привело Джейн сюда? Неужели он видел ее такой же блудницей, какой была ее мать?

Его глаза широко распахнулись, словно он собирался открыть ей секрет.

– Теперь, когда ты одна из нас, ты должна быть всегда готова к приключениям, Джейн. – Он отстранился, убрал руку с ее поясницы и принялся привязывать Молли к ближайшему дереву, больше не глядя на Джейн. Она поняла, что снова может дышать. Что за глупости лезут ей в голову? Конечно, Робин имел в виду вовсе не это. О чем она думала?! Она пыталась перевести разговор на другое, пока Робин вглядывался вглубь леса, словно что-то искал.

– Это правда, что сэр Ричард еще не расплатился с тобой? – спросила она, потому что Бран жаловался на это, когда они были вместе в последний раз.

Робин рассмеялся.

– Это правда, хотя я и просил его не беспокоиться. Боюсь, наш сэр Ричард обратился к благим делам. Он рожден вовсе не для разбойничьей жизни. Не то что мы.

– Тебе не хочется вернуть деньги?

– Я верну их по-своему. – Робин по-прежнему всматривался вглубь леса. Облегчение Джейн оттого, что теперь его пристальный взгляд направлен не на нее, сменилось странной неловкостью. – Наш добрый сэр Ричард набирает бедняков себе в йомены, снабжает их острыми мечами, одеждой, хлебом и элем. Это достойное дело, и я предпочту получить деньги с кого-то другого. С того, кто потратит их без пользы.

– Похоже, он собирает армию, – сказала Джейн, пытаясь понять, что именно Робин высматривает в лесу.

Он повернулся к ней.

– Возможно, так оно и есть. Признаюсь, я об этом не думал. Но если возникнут какие-то сложности в его деле, он будет сражаться за свои земли. Он больше их не потеряет, если кровью можно будет спасти то, что не получится спасти деньгами. – Он подошел к ней вплотную, пугающе близко, и всмотрелся в ее лицо. – Ты мудрая женщина, Джейн. Как ворона, имя которой ты носишь. Паришь над нами и видишь, как мы разбегаемся, словно крысы.

Она сжала губы, стараясь не рассмеяться.

– Значит, теперь я ворона? Я думала, я полевая мышь.

– Может быть, вместе со сменою времен года переменилась и ты сама. Или… – Его взгляд буквально вонзился в нее, и она попыталась смотреть на кончик его носа. Острый, как наконечник стрелы. – Или, может быть, я изначально не разглядел тебя целиком. Возможно, в тебе слишком много всего, чтобы увидеть все сразу. Как в древних богах. Ты знаешь о древней богине мудрости, Джейн?

Она покачала головой и все же заставила себя встретиться с его пылающим взглядом. Его глаза были как у крадущегося за добычей кота, зрачки стали такими огромными, что почти поглотили всю зелень.

– Минерва, так ее называли. Богиня мудрости и войны.

– Богиня войны? – тихо переспросила Джейн, очень остро осознавая и свое сбившееся дыхание, и дыхание Робина, и то, как выдыхаемый ими воздух смешался на тесном пространстве между ними. – Значит, мне придется учиться владеть копьем, как какой-нибудь амазонке?

Он протянул руку к ее щеке, но не прикоснулся, а лишь убрал прядку волос, упавшую ей на лицо. Джейн подумала, что ее волосы наверняка растрепались после поездки верхом по лесу. Она с трудом подавила желание их пригладить.

– Минерва беседовала с людьми, открывала им тайны мира, говорила о силе, таящейся в них самих, и о слабости их врагов, которые видела только она. И Минерва, и другие древние боги… – Он провел пальцем по коже у нее за ухом, прямо под влажными от пота волосами, и по всему ее телу прошла сладкая дрожь. – Они посылали птиц, чтобы вдохновлять своих героев.

– Птиц, таких как малиновки[5]? – спросила Джейн, стараясь обратить все в шутку, стараясь не утонуть в его взгляде.

– Таких как вороны. – Он мягко опустил руку, коснувшись костяшками пальцев ее подбородка. – Но сейчас не время для старых сказок. Ты слышишь? – Он отступил от Джейн, и она покачнулась, словно стояла на краю пропасти. – Стук лошадиных копыт вдалеке. Скоро он будет здесь.

Джейн одарила его улыбкой, которая, как она надеялась, смотрелась мудрой, как у древней богини.

– Кто будет здесь?

– Наш особенный гость, – прошептал Робин, глядя на нее с дразнящей улыбкой.

– Тогда я лучше пойду. – Она оглядела свою мальчишескую рубаху, чулки и старые сапоги. – Я не одета к приему гостей.

– Ты одета почти идеально. Но уйти или остаться – решать только тебе. – Теперь в его взгляде читался вызов.

– Ну, тут надо подумать. – Джейн очень старалась, чтобы ее голос не выдал волнения. – Что это за человек? Возможно, ему не стоит видеть меня здесь?

– Тут надо подумать, – передразнил ее Робин, изобразив тонкий девичий голосок. Джейн внезапно почувствовала раздражение. Он вел себя как влюбленный и явно пытался ее обольстить, а теперь вдруг обращается с ней, как один из ее братьев. Видимо, Робин заметил, как она изменилась в лице, потому что снова понизил голос: – А что за человек ты сама, Джейн? Кто ты на самом деле? И вправду ворона? Или робкая мышка, которая ждет, когда ее сцапает хищник?

Стук копыт сделался громче. Скоро бежать будет поздно.

Теперь из леса доносилось еще больше звуков: топот ног, громкий смех, чьи-то зловещие стоны. Робин сорвал с себя плащ и сунул его в руки Джейн.

– Надень, вороненок, – сказал он с лукавой улыбкой. – Не снимай капюшон. Спрячь лицо. – Он направился в сторону звуков. – Иди за мной, когда будешь готова.

С бешено колотящимся сердцем Джейн запихала свой собственный плащ в седельную сумку и накинула на себя плащ Робина, купаясь в его аромате: древесного дыма, душистых листьев и острого мужского пота. Она невольно поежилась, но не от холода. Выезжая из королевской усадьбы по утреннему холодку, она захватила с собой простой платок, чтобы не застудить голову, и теперь повязала его на лицо, как в тот раз, когда разбойники заманили в засаду шерифа, и опустила на лоб капюшон, так что остались видны только глаза. Сердце глухо стучало в груди. Вряд ли это снова будет шериф, да? Второй раз она просто не выдержит.

Первым, что услышала Джейн, догнав Робина, был гневный крик Джона:

– Я тебе сразу сказал, это глупая затея! Разберись с ним по-быстрому, да и дело с концом!

– А как же веселье? – Робин дразнил его точно так же, как дразнил Джейн.

– Засунь это веселье себе в… – Джон обернулся, услышав, как подошла Джейн, нарочно топая как можно громче, чтобы разбойники не подумали, что она за ними шпионит. – О черт! И она тоже здесь? – Ярость на лице Джона сменилась таким отвращением, что Джейн едва не попятилась и не сбежала. – Как будто одной глупости тебе мало!

– А что такое? Или ты пожалел для нее угощения, старина? – ухмыльнулся Робин. – Джейн, я тебе говорил, что у нас будет пир?

– Засунь этот пир себе в зад! – Джон пошел прочь, ругаясь на чем свет стоит.

– Что-то не так? – спросила Джейн, и платок приглушил ее голос. – Может, мне лучше вернуться в усадьбу?

– Теперь уже поздно. – Робин с радостным видом приложил палец к губам. – Игра началась. Значит, будем играть. Если тебе хватит смелости.

– Хватит смелости для чего?

Он придвинулся ближе и что-то сунул ей в руку.

– Вот, возьми, – сказал он, сверкая глазами. – Держи при себе.

А затем он исчез, растворившись среди деревьев. Джейн опустила глаза и увидела, что держит в руке длинный тонкий кинжал из полированного серебра, украшенный гравировкой в виде переплетающихся узлов. Рукоять, которую обвивали какие-то странные змеи, словно стремящиеся проглотить лезвие, была сильно потертой. Ее часто держали в руках – он держал ее в руках, – а теперь отдал ей. Но для чего?

Джейн побрела вслед за Робином. Выбравшись из-под сени деревьев, она увидела группу мужчин: Мука, Уилла, Тука и кого-то еще. Кто-то со связанными руками и ногами, в длинной сутане с капюшоном. В монашеской сутане.

Вот тогда Джейн порадовалась и маске, и плащу, и всему, что скрывало ее лицо и заглушало голос, потому что она громко ахнула, когда поняла, кто их «гость». Прямо у ее ног, связанный, как рождественский поросенок, с глазами, широко распахнутыми от страха, сидел брат Годрик, тот самый монах, которому вечером накануне она подавала соленую сельдь в королевской усадьбе.

Брату Годрику заткнули рот грязной тряпкой. Руки связали так туго, что плечи едва не вывернулись из суставов. Над левым глазом красовался огромный синяк. Его ряса задралась над связанными ногами, покрытыми вьющимися черными волосами и кровавыми ссадинами. В своих путах он даже не мог сидеть прямо, и, чтобы он не заваливался набок, его прислонили спиной к дереву.

Джейн стало дурно. Она попыталась замедлить дыхание и мысленно отстраниться от происходящего. Как будто это ее не касалось. Как будто она здесь ни при чем. Но если бы не она, Робин никогда не узнал бы о визите монаха в королевскую усадьбу. Он никогда не узнал бы о планах аббата. Именно сведения, которые Джейн передавала Робину, и привели к этому мгновению в лесу, где брат Годрик был избит и унижен. Служитель Божий, он попал в руки к разбойникам, которые с ним обращались как с обыкновенным преступником – и все из-за нее.

Сердце Джейн сжалось от страха. А вдруг Бог накажет ее за это? Раньше она не задумывалась ни о рае, ни об аде. Она верила, что если исправно читать молитвы и не слишком много грешить, то все будет хорошо. Она не совершала ничего такого, что требовало бы серьезного покаяния. До сегодняшнего дня.

Джейн поежилась, благодарная за маску и плащ, хотя запах мускусного пота Робина, раньше казавшийся таким приятным, теперь стал удушающим и тяжелым Она едва слышно прошептала молитву Деве Марии, вспоминая Ее портрет под пологом леса, окруженный ракушками и небольшими подношениями. Наверняка все это происходит не просто так. Возможно, небеса наказали Джейн за ее похотливые чувства к Робину. Может быть, ничего этого не случилось бы, если бы она не примчалась сюда, как зайчиха, обезумевшая от весны.

Джейн попыталась успокоиться. Если она запаникует… если Робин и его люди увидят, как она паникует… Да, они приняли ее в свой круг, но это мужчины, у которых есть тайны, мечи и ножи. И ей постоянно придется доказывать свою силу духа и воли. Она была не уверена, что они собираются убить монаха, но они причинили ему боль, и, если они сотворили такое со слугой Божьим, даже страшно представить, что они сделают с обычной служанкой.

Малютка Джон хмуро стоял рядом с братом Годриком, возвышаясь над ним подобно чудовищному великану. Мук и Уилл тоже прятали лица под плотной тканью, как сама Джейн, но Робин, Тук и Джон были без масок. Это беспокоило Джейн. Что бы они ни собирались сделать с монахом, они не ждали ответной мести.

– Выньте у него кляп, – велел Робин. Тук наклонился и вытащил тряпку изо рта у монаха. – Давайте послушаем, что он скажет.

Брат Годрик затряс головой, как мокрый пес, хрипло дыша и отплевываясь.

– Где-то я тебя видел, – сказал он Туку. – Сарацин сэра Ричарда. – Он вытер рот о плечо, его карие глаза были красными и воспаленными, но в них читалась упрямая дерзость. – Так вот как сэр рыцарь доказывает свою доблесть? Подвергая мучениям святых людей?

Робин опустился перед ним на колени и произнес с мягкой насмешкой в голосе:

– Добрый монах, ты едва ли святой человек. Не такой сытый и пьяный, как ты.

Лицо Робина, его до жути спокойная улыбка, казалось, насторожили монаха. Его гнев уступил место леденящему страху.

– Послушай, – пробормотал он, – можешь передать сэру Ричарду, что я не поддерживаю планы аббата. И не в моих силах ему помешать. На самом деле, я…

– Мой добрый монах, – сказал Робин, грубо щелкнув брата Годрика по носу, словно тот был непослушным ребенком, – ты слишком легко выдаешь все свои тайны. Не порть нам игру.

Джон застонал в голос.

– Сперва отобедай с нами, выслушай нашу историю, прежде чем называть нас наемниками. – Робин резко поднялся, и монах вздрогнул. – Я никому не слуга, и уж точно не сэру Ричарду. Сэр Ричард – истинный рыцарь, благородный и добрый сердцем. Он никогда не дал бы мне дозволения сделать нечто подобное.

Робин стоял к монаху спиной и поэтому не видел, как краска сбежала с его лица. Но Джейн все видела.

– Нечто подобное чему? – спросил брат Годрик, и в его голосе больше не было вызова. – Кто ты такой, черт возьми?

– Слышите, как он ругается? – усмехнулся Уилл. – Поистине святой человек. Они все одинаковы, да, хозяин? Кучка алчных лжецов, которые грешат, как дышат.

– Что вам от меня нужно? – спросил монах. – Денег? Так вы самые обыкновенные бандиты?

Уилл наклонился и со всей силы ударил его по лицу. Джейн невольно поморщилась.

– Следи за своим языком, монах!

– Тише, тише, Уилл Скатлок, – сказал Робин. – Разве так следует обращаться с гостями?

Джейн заметила, как нахмурился Джон, и его лицо покраснело от гнева, ведь Робин назвал монаху имя Уилла. Его полное имя. Ей сразу вспомнилось предостережение Джона: разберись с ним по-быстрому, да и дело с концом. Тошнота подступила к горлу, и Джейн попыталась ее побороть, но земля закачалась у нее под ногами, словно она стояла на шаткой лодке. Вряд ли Робин послушает Джона, ведь правда? Они же не станут хладнокровно убивать человека, которого затащили вглубь леса? Если Робин затеял такую игру, то зачем же так долго тянуть?

Будь я и вправду древней богиней, в отчаянии подумала Джейн, я шепнула бы Робину повеление прекратить эту игру. Я велела бы ему убраться из Шервудского леса и бежать как можно дальше, пока между ним и законом не встанет дюжина лесов.

Лес застыл в тишине, даже птицы не пели, словно ждали, что будет дальше. Когда Джейн уже собиралась сбежать, гадая, не выстрелят ли ей в спину из лука, Робин вдруг поклонился монаху, широко раскинув руки.

– Клянусь, добрый монах, я говорю чистую правду. Я приглашаю тебя разделить с нами хлеб и вино. Если ты человек честный, возможно, мы сможем друг другу помочь.

Лицо Годрика застыло. Он увидел перед собой путь к спасению, если он поведет себя правильно. Его щеки вспыхнули румянцем внезапной надежды.

– Ну… – Он издал фальшивый, дрожащий смешок, словно хотел показать, будто он совершенно спокоен, даже будучи привязанным к дереву, словно норовистый гончий пес. – Как я, по-твоему, буду есть со связанными руками?

– Твоя правда! – Робин кивнул Уиллу. – Развяжи нашего гостя, Уилл. Я принесу ему таз омыть руки. А ты, Мук… – сказал он, и Мук поморщился при звуках своего имени, хотя это было всего лишь прозвище. – Принеси хлеб, сыр и вино.

– Это глупая затея, – пробормотал Джон себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали все. Джейн хотелось провалиться сквозь землю. Что поручит ей Робин? И назовет ли по имени, как всех остальных? Если да, то ей можно проститься с работой в королевской усадьбе. Брат Годрик не видел ее лица, но он знал ее имя. Он запомнит все, что сейчас происходит в лесу: все их лица и имена, все, что он здесь пережил.

– Этот монах нам не опасен, – сказал Робин. – Ведь правда, добрый монах? А если я ошибаюсь, наши стрелы уж точно быстрее его ног. Малютка Джон, принеси таз, чтобы наш гость мог умыться.

Джон зарычал, когда Робин назвал его по имени, а Джейн чуть не ахнула вслух. А потом она вдруг поняла, что Робин обращался вовсе не к Джону. И вообще на него не смотрел.

Он смотрел на нее.

– Принеси таз, Джон, – повторил Робин, не сводя с нее глаз. – И поторопись.

Джейн изумленно уставилась на него из-под капюшона. Глаза настоящего Малютки Джона широко распахнулись, когда он раскусил хитрость Робина, и при этом он выглядел таким возмущенным, словно вот-вот взорвется и потребует свое имя назад.

– Малютка Джон. – Монах рассмеялся, словно они с Робином вдруг заделались лучшими друзьями. – Он и вправду слегка маловат.

– Мал, да удал, – сказал Робин. – Он воткнет меч тебе в глотку быстрее молнии, хотя соображает чуток туговато. Ну же, Джон! – крикнул он.

Стряхнув с себя оцепенение, Джейн бросилась к умывальному тазу, который Мук оставил рядом со свежим сыром, ранними весенними ягодами и буханкой хлеба. Она подняла таз и поставила его к ногам монаха, стараясь согнуться как мужчина, а не как женщина: неловко сгорбившись, а не изящно присев. Она натянула рукава на руки, скрывая их от монаха, и молилась, чтобы он не заметил, что ее руки трясутся так сильно, что вода в тазу плещется, словно бурное море.

– Спасибо, добрый человек, – сказал брат Годрик.

Джейн отступила подальше, опасаясь, что он заметит что-нибудь подозрительное, если она подойдет слишком близко, что-нибудь, что могло ее выдать.

Закончив смывать с рук кровь и грязь, брат Годрик подхватил таз и вылил воду себе на голову, чтобы умыть и лицо тоже. Джейн протянула ему чистую тряпку. Монах вытер лицо и ухмыльнулся, глядя на нее.

– Он еще и молчаливый, как я погляжу.

– Это печальная история, – мрачно проговорил Робин, но подмигнул Джейн, так, чтобы не видел монах. – Люди шерифа отрезали ему язык.

Брат Годрик вновь побледнел.

– Боже правый… я… – Он перевел пораженный взгляд с Робина на Джейн, и Уиллу с Туком пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

Лицо Джейн горело под маской. Слезы обожгли глаза, так внезапно и глупо, будто с нею и вправду случилась такая беда. Она в самом деле выставила себя дурой. Что сказал бы на это Бран, будь он здесь? Он бы точно ее задразнил. Сокрушался бы, что ей и впрямь не отрезали язык, каждый раз, когда она начинала его бранить. Эта мысль разозлила ее еще больше.

Но Робин только пожал плечами, словно речь шла об отрезанной пряди волос.

– Жизнь – тяжелая штука, монах, за пределами ваших аббатств, замков и поместий. Но и здесь, в лесу, пировать мы умеем.

Джейн была так напугана, что только сейчас обратила внимание на запах жареного мяса, что просачивался сквозь маску и кровь у нее во рту. Она прикусила себе щеку до крови, пытаясь не заговорить, словно хотела сама откусить себе язык, превратив слова Робина в правду.

– Пир, поистине дивный для лесных людей. – Брат Годрик отломил себе большой кусок хлеба.

– Ешь и пей сколько хочешь, монах, – сказал Робин. – Считай это платой за твой тяжелый путь сюда, к нам.

Сначала они ели молча. Джейн убрала с лица платок, но повернулась спиной к Годрику. Кусок не лез в горло. Она смогла съесть лишь чуть-чуть хлеба и сыра. В основном она пила вино, пока в голове не настало блаженное отупение, сгладившее все острые углы.

Когда монах хорошо угостился и выпил вина, Робин спросил:

– И в каком же аббатстве ты служишь, добрый монах?

– В аббатстве Святой Марии, – ответил брат Годрик. – Но это не значит, что я поддерживаю аббата…

Робин моргнул, словно слова монаха не значили ничего, но Джейн поняла, что они значили очень многое. Она видела точно такое же сосредоточенное выражение на лице Робина, когда он натягивал тетиву на состязании по стрельбе в доме шерифа.

– Значит, ты всей душой предан Пречистой Деве?

– Да, конечно, – ответил монах. – Дева Мария была женщиной доброй, скромной и честной, не то что нынешнее женское племя. Она знала свой долг.

– В самом деле. Говорят, Дева Мария распознает ложь еще до того, как та сойдет с языка, и что Она отвращает свой лик от нечестивых лжецов, ибо слова их молитв жгут Ее уши, как пчелиные жала.

– Вот потому-то она и не внемлет женским молитвам, – поддакнул брат Годрик. – Только молитвам совсем юных девочек, лишком чистых, чтобы прыгать по мужским постелям, а потом этим хвалиться. – Он от души рассмеялся собственной шутке, и некоторые из людей Робина тоже расхохотались, хотя никто не взглянул в сторону Джейн. Она сделала долгий глоток вина. И вправду смешно, подумала Джейн, что этот монах так восторженно отзывался о женщине, которую никогда в жизни не видел, и относился с таким презрением к женщинам, которых видел каждый день.

Брат Годрик почувствовал, что разговоры о Деве Марии приятны его пленителям.

– Я слуга Пресвятой Девы, – добавил он с излишним пылом. – Как пристало всем нам. Я служу Ей каждый день. Я действую и говорю от Ее имени, во всем и всегда.

– Я тоже, добрый монах. – В голосе Робина вновь зазвучала насмешка. – И какую же должность ты занимаешь в аббатстве на службе у Пресвятой Девы?

– Я… э… – Монах внезапно стушевался. – Я главный келарь аббатства и заведую винными погребами. – Он смущенно поднял взгляд, будто все знали, что разливать вино за трапезой вряд ли может считаться достойным служением Деве Марии.

– Значит, здесь тебе будут рады всегда, – пошутил Тук. – Особенно если в следующий раз ты захватишь для нас монастырского вина.

Все рассмеялись, кроме Джейн и настоящего Малютки Джона, который не проронил ни единого слова с самого начала пира, словно и сам лишился языка. Он мало ел, но зато пил непрестанно, недобро поглядывая на Робина и на Джейн, словно они были змеями, что подбирались к его ногам, и он собирался прибить их на месте.

Улыбка Робина то появлялась, то исчезала так же быстро, как рябь на поверхности пруда.

– Интересно, что думает Дева Мария о людях, которые служат Ей так по-разному. Что, если эти служения будут противоречить друг другу? К примеру, бедняк месит тесто своими руками, а богач забирает хлеб в качестве подати и прячет его у себя? Как, по-твоему, кому из них больше благоволит Пречистая Дева?

Монах отломил еще один кусок хлеба и положил на него толстый ломоть сыра, но Джейн видела, что вопрос Робина его раздосадовал. Он сдвинул брови, пытался понять сквозь туман опьянения, в чем тут подвох. И еще она видела, что Робин был в настроении поиграть со своей добычей и только что выпустил когти. Джейн отставила свой кубок с вином, вдруг пожалев, что она не пила чистую воду.

– Ты не сказал мне, кто ты такой, – проговорил монах вместо ответа. – И как ты сам служишь Деве. – Он сунул в рот хлеб, и ему на подбородок посыпались крошки.

На лице Робина не дрогнул ни единый мускул, он продолжал сидеть на земле, небрежно обхватив рукой согнутое колено.

– Что бы ни повелела Пречистая Дева Робину Гуду, он всегда готов Ей услужить.

Монах подавился и принялся кашлять, пока Тук не хлопнул его по спине.

– Ты… – наконец выдавил брат Годрик, глотнув вина. – Ты…

– Я хозяин Шервудского леса, – важно произнес Робин, словно восседал на троне, а не на голой земле. – Добро пожаловать в мое королевство.

– Я просто… – Голос монаха стал хриплым, и он снова прокашлялся, ударив себя кулаком в грудь. – Я думал, ты не настоящий. Я думал, шериф гоняется за выдумкой.

– Ну, вот он я. Настоящий, как те пороки, что манят грешников. Хотя… – Робин лениво провел пальцем по земле. – В последнее время я думаю, уж не разгневал ли я Деву Марию. Видишь ли, я ссудил денег доброму сэру Ричарду под Ее поручительство, но пока что не видел ни пенни из возвращенного долга. Уже несколько месяцев. – Он склонил голову набок. – Может быть, ты принес мне эти деньги? Раз уж ты облечен благодатью Пресвятой Богоматери, действуешь и говоришь от Ее имени.

Уилл усмехнулся, наконец сообразив, в чем суть игры.

– Он из аббатства Святой Марии, верно, хозяин?

Монах побагровел от злости и уязвленной гордости, потому что он тоже понял подвох.

– Клянусь Богом, это не мой долг, – сказал он. – Я ничего тебе не обещал.

– Но сэр Ричард назвал Деву Марию своей порукой, – медленно произнес Робин, словно пытаясь найти решение сложной задачи. – А ты – слуга Святой Девы. Ее главный келарь, ни много ни мало, служишь ей во всем и всегда. Ты же сам так сказал, разве нет?

– Да, я так сказал. – Монах нахмурился и опустил взгляд, словно подсказка, как выйти из этого затруднительного положения, копошилась среди насекомых в земле у него под ногами. – Я так сказал, добрый человек, но, видишь ли…

– И ты как служитель Ее аббатства выступаешь посланником Пресвятой Девы, действуя от Ее имени, разве нет?

– Послушай, дружище…

– Для тебя «мастер Робин», монах, – холодно отозвался Робин. – Только близким друзьям дозволяется обращаться ко мне так вот запросто. А ты мне не друг, хоть я и делил с тобой хлеб и вино. Значит, ты говоришь, что пришел сюда не как посланник Пречистой Девы, чтобы вернуть мне долг?

– Нет, – твердо ответил монах. – Но, если ты меня освободишь, я уверен, что сумею устроить, чтобы тебе передали…

– Ты точно уверен? – перебил его Робин. – Что у тебя в седельных сумках?

– Да всего пара шиллингов. – Глаза брата Годрика забегали, выдавая ложь.

– Что ж, – весело произнес Робин, – если это все средства, что тебе выдали на долгую дорогу обратно в аббатство, тогда мне, наверное, придется ссудить деньгами тебя. – Он ухмыльнулся, и все рассмеялись, кроме Джона и Джейн, которые знали, к чему все идет. – Но если мы найдем больше, эти деньги по праву достанутся мне.

– Ну… – Монах покраснел еще гуще. Лжец из него получился неважный. – Как на грех, моя лошадь сбежала. Если бы твои люди ее не спугнули…

– Твою лошадь поймали тогда же, когда изловили тебя самого. Разве тебе не сказали? – Робин цокнул языком, покачал головой и обратился к Джону: – Очень нехорошо, Гринлиф, заставлять человека тревожиться о его лошади во время такой дивной трапезы. – Он кивнул в сторону Джона. – Это Рейнальд Гринлиф, если он не представился. Он сегодня какой-то сердитый. Не любит, когда ему поручают бегать по лесу. И не любит монахов.

Джон нахмурился, глядя на Джейн, но, к его гневу, казалось, прибавилось что-то еще, что-то, похожее на беспокойство.

– Давай-ка, Малютка Джон. Проверь вещи этого человека и поведай нам правду. Если там и впрямь всего несколько шиллингов, я не трону ни пенни. Больше того, я отсыплю ему серебра на дорогу.

Я? Джейн чуть не произнесла это вслух, но вовремя спохватилась, указала пальцем себе на грудь и подняла брови.

– Да, ты, Джон. И поторопись. Я уверен, что нашему гостю не терпится вернуть мне долг.

Джейн встала и, чуть пошатываясь после выпитого вина, побрела на поиски лошади брата Годрика. Бедняжка была напугана и, скорее всего, голодна. Она настороженно смотрела на Джейн, нервно переступая копытами по земле. Джейн ласково заворковала, успокаивая ее, повторяя слова, которые Бран говорил, когда хотел, чтобы лошади чувствовали себя в безопасности:

– Тише, тише. – Она погладила лошадь по гриве. – Все хорошо.

Лошадь заржала, тряхнув головой. Джейн решила, что как только закончит с поручением Робина, то непременно принесет ей хлеба.

На первый взгляд кошелька не было видно. Монах был неглуп. Но Джейн знала, где всадники прячут свои богатства – Бран ей рассказывал. Богатые мужчины, желающие путешествовать в безопасности, делали в седлах маленькие тайники для хранения ценных вещей. Продолжая ласково разговаривать с лошадью, она провела рукой под седлом, но ничего не нашла.

Может быть, в седельных сумках? Они свисали по обе стороны от седла, добротные, плотные, из овечьей шерсти и дубленой кожи – и гораздо шире обычных. Тяжеловаты для лошади. Да и сам тучный монах тоже добавлял веса, что наверняка замедляло его путешествие. Неудивительно, что он не смог скрыться от Джона и остальных людей Робина, когда те подловили его в лесу.

Джейн ощупала подкладку седельных сумок, которая топорщилась так, словно была соткана из камней, а не из льна. Что-то было под нею припрятано, и Джейн сомневалась, что это четки. Да, у нее под рукой обнаружился распущенный стежок, свисающая петлей нитка. Джейн воспользовалась ножом, который дал ей Робин, и распорола подкладку. Просунула пальцы внутрь, нащупала что-то твердое и вытащила на свет. Кошелек, туго набитый монетами. Значит, вот где монах спрятал деньги.

Джейн заглянула в кошель и ахнула. Там было явно побольше, чем несколько шиллингов. И под подкладкой лежало что-то еще. Может, там спрятано два кошелька – или больше?

Джейн сняла сумки с седла и аккуратно выложила на землю пожитки монаха: чистое исподнее, кувшинчик с вином и богато украшенный золотой кубок, который сам по себе мог бы покрыть большую часть долга Робина. Опустошив сумки, Джейн разрезала швы на подкладках сгорая от любопытства.

Кошельков было много. Седельные сумки монаха были набиты монетами. Джейн могла бы забрать эти деньги и лошадь, уехать в другое графство, подальше отсюда, и жить там как герцогиня, если бы у нее хватило смелости. При виде всех этих денег в дорожных сумках монаха у нее в голове все сразу встало на свои места. Она больше не сомневалась в Робине. Вот оно, перед ней: подтверждение, с каким предательством он боролся и ради кого. Жалкие крохи еды в ее старом доме, испорченное варенье и заплесневелый пол, дырявая крыша и крошечный огородик, урожая с которого не хватало на зиму, – вот и вся ее жизнь. Все, что она знала с рождения. А вот монах, перед которым ей приходится склонять голову и прислуживать ему за столом, и его седельные сумки, где спрятано столько денег, что их хватило бы накормить Джейн и всех ее братьев на десять жизней вперед. Он прибрал их для себя. Для себя и своих братьев, этих людей, утверждающих, что они отдают Господу все, чем владеют.

И у брата Годрика хватило наглости называть женщин лживыми.

Джейн все еще кипела от злости, когда услышала свое имя – вернее, имя Джона, – которое выкрикнули с поляны, где мужчины доедали мясо и допивали вино. Робин звал ее обратно. Брат Годрик, должно быть, обливался холодным потом под своей рясой, если только не считал Джейн слишком глупой, чтобы найти его деньги. Возможно, именно так он и думал. Почему бы и нет? Такие, как Джейн, всегда считались глупцами, разве не так? Глупцами, что кланялись и раболепствовали перед слугами Божьими, которые сгребали все деньги от церковных сборов и везли их в свои аббатства, спрятав под подкладкой седельных сумок. Она злилась на Уилла за его гнусные слова о духовенстве, но он говорил чистую правду. Возможно, не о скромных священниках низшего ранга – таких, как ее брат, – а об аббатах и иже с ними, ходивших по лепесткам роз и восседавших на золотых тронах. Джейн с гневом подумала о том, как усердно она трудилась, чтобы Адам смог принять свои обеты, и как усердно трудился он сам, подчиняясь воле жадных людей вроде Годрика и отца Симона, потому что все верили, что Бог избрал их править миром.

Джейн сама удивилась огню, разгоревшемуся в ее сердце. Но этот огонь помог ей почувствовать себя Малюткой Джоном, настоящим разбойником из Шервудского леса. В каком-то смысле этот маскарад ее освободил. Ярость, которую ей приходилось душить в себе, будучи служанкой Джейн, призванной всем угождать, теперь могла вольно гореть под маской, скрывающей ее лицо, и никто не подумает о ней плохо. Уж точно не Робин и не его люди.

Джейн вернулась в разбойничий лагерь и с большим удовольствием наблюдала, как взгляд монаха метнулся к седельной сумке у нее за плечом, к кувшину вина и золотой чаше у нее в руках. Пусть брат Годрик дрожит, будто мышь. Как дрожал, когда Робин назвал свое имя. Теперь у Джейн тоже была эта сила: сила, способная лишить врага мужества, – и она ощущала ее как удар молнии, пронзивший ее насквозь.

Она позволила себе насладиться мгновением злорадного предвкушения. Она встретилась взглядом с Робином, и в его глазах читалось явное одобрение. А затем Джейн вывалила содержимое седельной сумки прямо на скатерть, расстеленную на земле, как сделал сэр Ричард на пиру в королевской усадьбе. Кошельки монаха раскрылись, монеты рассыпались с громким звоном.

В благоговейном молчании люди Робина наблюдали, как последняя монета скатилась со скатерти на траву. Джейн швырнула на землю пустую седельную сумку и скрестила руки на груди, возвышаясь над монахом, словно она и вправду была Малюткой Джоном.

Уилл присвистнул.

– Долг сэра Ричарда выплачен, и сама Дева Мария о том позаботилась.

Монах в ужасе поднял глаза на Джейн.

– Как ты..? – начал он хриплым шепотом.

– Малютка Джон видит все, что сокрыто, – сказал Робин. – Вмиг вычисляет любые секреты, да, Джон? Как ворон, высматривающий добычу.

Настоящий Джон презрительно фыркнул. Джейн не могла говорить, поэтому снова встретилась взглядом с Робином и улыбнулась под маской.

Годрик попытался объясниться, все так же хрипя и волнуясь:

– Послушай, добрый человек, – начал он. – Это не мои деньги. Это налоги, собранные в Мансфилде. Это деньги аббатства. Деньги для церкви. Они пойдут на богоугодные дела. Во славу Девы Марии! Ты же не станешь грабить саму Богородицу!

Робин присел на корточки перед монахом, так близко к ногам Джейн, что она ощутила тепло, исходившее от его тела.

– И на какие же богоугодные дела пойдут эти деньги, мой добрый монах?

– На… на помощь бедным! – выпалил брат Годрик, но выдал себя в головой, покраснев до корней волос.

– Я и хотел бы тебе поверить, – тихо произнес Робин, – но один раз ты уже мне солгал. Насчет своих денег. Ты ел мое мясо и хлеб, но гость из тебя нехороший, твой язык полон лжи. И как же мне тебе верить, когда ты пойман, как крыса в лапах кота, и у тебя есть причины солгать мне снова? Откуда мне знать, что эти монеты пойдут именно на помощь бедным, а не на то, чтобы набить твое жирное брюхо и наполнить твой погреб отменным вином? Разве так служат Пречистой Деве? Разве тебе не положено восстановить Ее доброе имя и подтвердить Ее добродетель вместо того, чтобы запятнать их невыплатой долга, за который Она поручилась?

– Это не мой долг! – крикнул монах, но он понял, что все кончено. Какую бы он ни затеял игру, Робин не поддастся на его уловки, и, стало быть, он уже проиграл.

– Но и не твои деньги, – произнес Робин, поднимаясь. – Это деньги Девы Марии, как ты и сказал, а Она – честная женщина, как ты тоже сказал. Как истинный рыцарь Пречистой Девы, я буду считать Ее долг возмещенным, как того требует учтивость. Мук, наполни-ка наши кубки вином доброго монаха. Клянусь знамением, которое Дева Мария ниспослала мне сегодня, я готов одолжить любые деньги всякому достойному человеку под Ее поручительство.

– Да уж, истинный рыцарь Пречистой Девы, – фыркнул монах, – чтобы мне провалиться! Ты мог бы сам взыскать долг с сэра Ричарда! Ты мог бы простить ему этот долг! Нельзя говорить об учтивости, когда приглашаешь кого-то с тобой отобедать лишь для того, чтобы его ограбить. Ты же самый обычный вор!

Джейн почувствовала, как в ней снова вскипает ярость. Кто он такой, чтобы называть их ворами, когда сам разъезжает со всей десятиной, собранной с честных людей и припрятанной в седельных сумках, где монеты звенят о золотую чашу? Ей вспомнился украденный бочонок вина и как Милона избили за эту пропажу, но теперь она больше не злилась на Робина. Робин не взял бы вино, если бы знал, что за то пострадает невинный, она была в этом уверена. Он хотел просто плюнуть в глаза лорду Алану и всем дворянам. Но брат Годрик должен был знать, как тяжело будет крестьянам, которые отдают свои деньги на нужды церкви. Деньги, которые он украл для себя и своих братьев в аббатстве. Он должен был понимать, что морит людей голодом, чтобы наполнить свою мошну.

Похоже, слова брата Годрика возмутили всех. Джон нахмурился, а Уилл поднял кулак, и только Робин оставался спокойным, лишь с досадой цокнул языком.

– Скатлок, если ты ударишь его еще раз, то выставишь нас всех невоспитанными грубиянами, так что давай-ка не будем доказывать его правоту. Лучше покажем ему зеркало, чтобы оно отразило его же слова. Он украл эти деньги у жителей Мансфилда не ради доброго имени Девы Марии, а чтобы спрятать в своем подвале. Мы лишь возвращаем украденное добро на законное место.

Сердце Джейн переполнилось радостью. Робин сказал именно то, о чем думала она сама.

– И ты так вот просто вернешь людям деньги? – с вызовом проговорил брат Годрик.

– Эти деньги пойдут на их благо и пользу, – сказал Робин, – о чем должна была заботиться церковь. – Широким жестом он указал на окружающие их деревья. – Вот единственный замок, который мне нужен, другого у меня нет, и ты, добрый монах, видишь на мне мою единственную пару сапог. Будь я вором, как ты говоришь, я бы оделся получше, уж поверь мне на слово. Но здесь, – Робин понизил голос, – здесь мы следуем старым обычаям, обычаям Шервудского леса. Мы всегда рады оказать помощь тем, кто терпит страдания, и тем, кто чист сердцем. Но алчным лжецам и ворам спуску мы не даем. – Он сжал кулак.

– И как я понимаю, мне уже можно уйти, – сухо проговорил монах, – раз вы забрали все мои деньги. Или вы не только воры, но еще и убийцы?

– Ты хотел сказать, деньги Девы Марии, – поправил его Робин. – Теперь, когда наши тайны раскрыты, мой добрый монах, и ты отказался от всей своей лжи, мы снова равны. Твои карманы так же пусты, как и наши. Так что можешь просить меня об одолжении или о чарке вина или можешь взять свою лошадь и ехать домой.

Джейн видела, как на лице брата Годрика отразилась целая гамма эмоций. Он явно раздумывал, не удастся ли ему вернуть хотя бы часть своих денег. Но разум взял верх. Настороженно оглядевшись по сторонам, он поднялся на ноги.

– И это все?

– Конечно. – Робин отвесил ему поклон. – Если только ты сам не захочешь остаться и выпить с нами еще.

Монах фыркнул.

– Ей-богу, я мог бы пообедать дешевле в лучшей таверне в Блайте.

Он разгладил рясу и, бросив на Джейн злобный взгляд, поднял с земли пустые седельные сумки.

– Но мы не можем отправить тебя одного, – сказал Робин, и монах замер. – Мои люди завяжут тебе глаза и проводят обратно в город. Я не хочу, чтобы ты отправил шерифа в мой замок.

Уилл привел лошадь монаха, и они с Туком привязали сумки к седлу, положив обратно только смену исподнего, а золотой кубок оставив себе.

– Малютка Джон, – обратился Робин к Джейн, – завяжи монаху глаза и свяжи ему руки потуже. И вы с Уиллом проводите его через лес.

Джейн сделала, как было велено, и Уилл взял поводья, как только они вдвоем неловко усадили брата Годрика на лошадь.

– Передай от меня поклон своему аббату, – крикнул Робин им вслед. – Скажи ему, я буду рад угощать его монахов обедом хоть каждый день. За отдельную плату, само собой.

Судя по солнцу, было еще только три часа дня, но лес наливался тьмой быстрее неба, и тени сгущались среди деревьев. Лицо Уилла было непривычно пустым, таким же пустым, как лицо Робина, когда он замышлял очередную игру.

– Робин Гуд, – произнес Годрик дрожащим голосом. – Никогда не думал, что увижу его лицо. В аббатстве о нем говорят как о демоне ночи.

Джейн нахмурилась. Монахи наверняка говорили так просто со зла. Им не нравилось, что их грабят, вот они и выставляли Робина в черном свете. Но в душе у нее поселился крошечный червячок сомнения. Она подумала о собственном гневе, обуявшем ее, когда она нашла деньги брата Годрика, спрятанные под подкладкой. Будь она настоящим Малюткой Джоном, большим и сильным мужчиной, лесным разбойником, она схватила бы монаха за горло и…

– Сдается мне, ты читал правильные молитвы, монах, – съязвил Уилл. – На этот раз демон тебя пощадил.

– Да, наверное, – ответил Годрик. – Или вы двое сейчас заведете меня в чащу леса и тихо прикончите, чтобы вашему хозяину не пришлось пачкать руки.

Джейн застыла на месте, и ее ладони внезапно вспотели.

– Робин велел проводить тебя в город, монах. А значит, тебе ничего не грозит, – сказал Уилл.

– А если бы он повелел меня убить? – спросил Годрик.

– Измени свои привычки, – усмехнулся Уилл, – и тебе никогда не придется об этом узнать. – Они вышли на широкую тропинку. Уилл остановил лошадь, привязал поводья к ближайшему дереву и сказал брату Годрику: – Оставайся здесь. Мне нужно поговорить с Малюткой Джоном.

– Как будто я мог бы уехать. – Годрик поднял связанные руки.

Уилл отвел Джейн подальше, чтобы монах их не услышал.

– Сумеешь найти дорогу обратно?

Джейн кивнула.

– Да, но…

Уилл не дал ей договорить.

– Тогда возвращайся в лагерь. Будет быстрее, если я сяду к нему в седло.

Джейн неуверенно посмотрел на него.

– Уилл, ты же не станешь…

– Чего я не стану? – Уилл медленно улыбнулся. – Теперь ты волнуешься за монаха?

– Я просто подумала… – У Джейн дрогнул голос. – Он же благополучно вернется домой, правда?

Уилл пристально посмотрел на нее.

– Моя мама всегда говорила мне, Малютка Джон, что не стоит задавать вопросы, на которые я не хочу получать ответ.

– Но Робин не станет…

– Робин велел мне отправить монаха домой. Но если бы он велел что-то другое, я бы исполнил все в точности. И если бы он вообще ничего не сказал, но я был бы уверен, что монах угрожает его безопасности, я бы не стал сомневаться. Это и есть преданность. – Глаза Уилла потемнели, густые брови сошлись на переносице. – Тебе надо выбрать, кому ты верна: старой прогнившей церкви или хозяину Шервудского леса. У нас здесь нет места трусам.

Он шагнул к Джейн с угрозой в глазах, и она невольно попятилась. Ее сердце бешено заколотилось от страха.

– Да, конечно, – тихо проговорила она. – Робину лучше знать.

– Это точно, и тебе стоит об этом помнить. А теперь возвращайся, пока не стемнело. – Он ухмыльнул- ся. – В этом лесу полно разбойников и бандитов. Всякое может случиться.

Джейн наблюдала, как Уилл крадется обратно к брату Годрику и садится в седло у него за спиной. Она смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду. Сегодня Робин сыграл в свою собственную игру, причем сыграл честно и справедливо. Но Джейн ни капельки не сомневалась, что, если бы Джон и Уилл Скатлок добились своего, брат Годрик потерял бы в Шервудском лесу гораздо больше, чем деньги и золотой кубок.

Джейн вытерла лицо платком. Она вся вспотела, несмотря на плотные облака, затянувшие небо и испортившие теплый день. Лучшее, что можно сделать, говорила она себе по дороге обратно в лагерь, это вежливо попрощаться и вернуться в королевскую усадьбу еще до заката. Они с Эмми посмеялись бы над старым хламом, который мать Джейн оставила в их прежнем доме, и над тем, как Сибилла важничает в городе. Или Джейн пришла бы к Брану пораньше и лежала бы с ним в обнимку, наблюдая, как отблески масляной лампы пляшут на завитках черных волос на его голой груди. Возможно, до нее дойдет весть, что брат Годрик благополучно вернулся в усадьбу; он сейчас вряд ли поедет в аббатство Святой Марии, не с пустыми седельными сумками и синяками и ссадинами на теле. Он вернется в королевскую усадьбу, чтобы исцелить раны, и Джейн снова будет играть роль служанки, и никто ничего не узнает.

Когда она пришла в лагерь, Робин улыбнулся и поднял чашу, блеснувшую золотом в тусклом свете: ту самую чашу, которую Джейн нашла в седельной сумке монаха.

– Ты была великолепна, Джейн! – крикнул ей Робин. – Острая стрела среди тупиц.

Джейн покраснела от его похвалы и покраснела еще сильнее, когда Тук тоже поднял свой кубок, а Мук одарил ее легкой, чуть виноватой улыбкой. Однако Джон даже не взглянул в ее сторону, и все странно притихли после слов Робина. Джейн хорошо знала такую тишину – тишину водной глади в пруду, куда вот-вот бросят камень. Пока ее не было, они говорили о ней.

– Уилл отправил меня обратно, – неловко проговорила она голосом тонким, как мышиный писк.

– Тогда он здесь единственный, кто проявил здравомыслие, – пробурчал Джон и наконец-то посмотрел на Джейн с вопросом в глазах, на который она не знала ответа.

– Вот, держи. – Робин сунул ей в руки чашу монаха. – Давайте выпьем за нового Малютку Джона! Она не такая сердитая, как наш прежний Джон!

– Да! – крикнул Мук с облегчением в глазах, радуясь, что снова можно шутить. – Она стройнее, умнее и проворнее.

– И гораздо любезнее, – добавил Тук.

– Я почти решил оставить ее себе, – сказал Робин с дерзкой улыбкой, от которой у нее вспыхнули щеки.

– И что скажет на это наш Бран? – Лицо Джона горело от ярости, его огромные руки сжались в кулаки. – Ты беззастенчиво угощаешься с его стола, пока он выполняет твои поручения?

– Джон! – возмущенно воскликнула Джейн, словно отчитывала за провинность кого-то из братьев. – Робин имел в виду вовсе не это!

Джон поднялся на ноги и сердито отряхнул одежду.

– Он одурачит тебя, девочка. Подожди и увидишь. Хозяин Шервудского леса крадет не только деньги у богатеев, но и женские сердца. Он хочет только того, чем владеют другие. Как только он сам тобой завладеет, он будет так же жесток с тобой, как и со мной, и тебя это погубит.

Робин тоже поднялся на ноги, ловкий и быстрый, как хищная ласка, а Тук выпрямил спину и расправил плечи, отчего его плащ скользнул по коленям Джейн, словно защищая ее.

– Не горячись, друг. – Голос Тука был тихим, но холодным, как лезвие ножа. – Ты так сильно обиделся, что она забрала твое имя? Я ни разу не видел, чтобы ты так вспылил из-за шутки.

– Он прав, Джон, – сказал Робин. – Это была просто шутка. Оставь девушку в покое, а то я и впрямь заменю тебя кем-нибудь поприятнее.

Джон повернулся к Робину, пугающе быстро для своего огромного роста.

– Ты имеешь в виду кого-то, кому легко задурить голову? Кто глядит тебе в рот и не понимает всю подоплеку твоих глупых игр?

– Джон, он пошутил, – примирительно произнес Мук. – Ей не нужно ни твое место, ни твое имя, ни…

– Ты безмозглый осел! – крикнул Джон. – Ты правда думаешь, что я сержусь из-за имени?! Да пусть она хоть намалюет его у себя на лице, мне плевать! Разве ты не понимаешь, что он натворил? Неужели никто из вас не понимает? Он заставляет нас притащить в лес этого чертова монаха… главного келаря в монастыре, родственника знатного богача… и называет ему свое имя, и мое имя, и твое имя, – он ткнул пальцем в Мука. – И имя Уилла. А потом, черт возьми, отпускает его домой, чтобы он доложил обо всем аббату и шерифу! – Джон буквально дымился от ярости, его взгляд метал громы и молнии. – А вы тут пьете вино, будто дети, что играют в войну с деревянными палками, пока он развязывает настоящую войну!

– Хватит, Джон. – Голос Робина был холодным, как зимняя стужа.

– Нет! – крикнул Джон, тыча пальцем Робину в лицо, и Джейн только теперь осознала, насколько он выше и крупнее Робина. – Я еще не закончил. У тебя есть какой-то конкретный план, о хозяин Шервудского леса, или ты просто ублажаешь себя и заставляешь нас на это смотреть?

Джейн внутренне похолодела: что будет, если Джон сейчас бросится на Робина с кулаками? Что будет с ней?

Но все изменилось так же стремительно, как меняется погода в марте. Робин замахнулся и ударил Джона по лицу, причем с такой силой, что голова великана запрокинулась вверх и вбок.

Робин выхватил нож и приставил его к горлу Джона.

– Еще раз заговоришь со мной в таком тоне, – прошипел он, – и не доживешь до новой войны.

Все в лагере замерло, Тук, Джейн и Мук словно обратились в камень.

Сквозь пелену потрясения, захватившего все ее существо, Джейн заметила, что солнце садится и дневной свет потихонечку угасает. Она весь день пробыла здесь одна, в лесу, в компании мужчин. И теперь они все были возбуждены и изрядно пьяны, и Брана нет рядом, и никто ее не защитит.

Бран. Чувство вины пронзило Джейн, как удар ножом в живот. Расскажет ли ему Джон, что он теперь о ней думает? Она вспомнила свое желание увидеть Робина, почти неодолимую силу, тянущую ее в лес. Боже правый, какая же она дура. Что она делает в этом лесу? Здесь мужчины дрались на ножах, здесь грабили монахов, здесь Уилл угрожал человеку убийством. Ей здесь точно не место.

Джон отступил от Робина, высоко подняв руки, кровь стекала по его лицу. Джейн была так уверена, что он ударит Робина в ответ – почему бы и нет? – но в поведении Робина было что-то такое, что остановило гнев Джона, несмотря на разницу в их стати.

– Ну что ж, на этом мы и распрощаемся, – сказал Джон. Джейн еще ни разу не слышала, чтобы у него был такой твердый и ледяной голос. – Мне следовало бы изрезать твое смазливое личико, но я не хочу марать руки. Шериф сделает это за меня, и кровь будет на его руках, а мои в кои-то веки останутся чистыми. – Джон подхватил свой мешок и забросил его за плечо. – И ты, шлюхин сын, больше не получишь от меня крови.

– Джон! – крикнул Тук ему вслед. – Хотя бы возьми свою долю!

– Засунь ее себе в зад! – крикнул Джон в ответ и скрылся среди деревьев.

Все посмотрели на Робина.

– Что? – рявкнул он и тоже пошел прочь, только в противоположную сторону.

Джейн испустила долгий, дрожащий вздох.

– Мне пора домой, – сказала она, хотя ее ноги дрожали так сильно, что она еле стояла.

– Пойдем, – сказал Тук. – Мы с Муком тебя проводим.

Мук с тревогой взглянул в ту сторону, куда ушел Робин.

– У меня есть лошадь, – сказала Джейн. – Я знаю дорогу.

Ей совсем не хотелось им говорить, что у нее есть дом неподалеку. Вернее, то, что раньше было ее домом.

– Я поеду с тобой, – сказал Тук, сердито глядя на Мука.

– Нет, правда не нужно…

– Без возражений, – сказал Тук. – Я не брошу тебя на растерзание волкам после всего, что ты сделала для нас сегодня. – Он помог Джейн подняться и пошел следом за ней туда, где стояла Молли. Джейн хотелось поехать одной, спрятаться в своей комнате в королевской усадьбе, где никто не подумает о ней дурного, как подумал Джон. Хотя, конечно, конечно, сейчас все разбойники думают именно так.

Тук неправильно истолковал выражение ее лица.

– Послушай, девочка, со мной твоей добродетели ничего не грозит. Мы с Робином знакомы давно, и я гожусь тебе в отцы.

Джейн невольно рассмеялась.

– Ты гораздо лучше моего отца.

– Значит, он вспыльчивый малый? – усмехнулся тип. – Теперь понятно, почему тебя привлекают такие мужчины.

– Что ты имеешь в виду? Бран нежный, как сливки.

Тук одарил ее долгим понимающим взглядом.

– Я говорил не о Бране.

У Джейн вспыхнули щеки.

– Вот еще глупости, – пробормотала она и ускорила шаг, чтобы скрыть свой стыд. – Джон нес полную чушь.

– Я скажу один раз, потому что ты мне нравишься, Джейн, и потому что мне кажется, что ты хорошая и добрая девушка. Прислушайся к словам Джона о нашем хозяине. – Тук говорил тихо, без всякой ярости в голосе, с каким-то странным смирением. Казалось, он видел Джейн насквозь, видел ее боль и томление, в которых она не желала признаться даже себе самой. И уж тем более она не желала, чтобы ее сокровенные чувства отразились у нее на лице, иначе Тук точно что-нибудь заподозрит и может случайно обмолвиться Робину или Брану.

– Ты взрослая девушка, – добавил он, – но тебя надо предупредить. Здесь, в Шервудском лесу, все не такое, как кажется, если ты понимаешь, о чем я. Особенно…

Они оба остановились, дойдя до поляны, где Джейн оставила Молли. Там стоял Робин, с видом скучающим и одновременно виноватым. Рука, которой он ударил Джона по лицу, была обмотана тряпкой, словно он скрывал что-то постыдное.

– Вспомнишь дьявола, он и появится, – тихо выдохнул Тук, так, чтобы Робин его не услышал. И громко добавил: – Я провожу девочку домой.

Робин выпрямился, и его глаза заблестели.

– Не нужно. Я провожу ее сам, – сказал он Туку, но при этом смотрел на Джейн.

У Тука дернулась щека.

– Мы проводим ее вдвоем. С двумя провожатыми безопаснее, чем с одним.

Они уставились друг на друга в безмолвном противостоянии, пока Джейн не выпалила:

– Не надо меня провожать. Еще не стемнело, я прекрасно доеду сама.

– Ни один истинный рыцарь не позволит девице ехать по лесу совсем одной в вечерних сумерках, – сказал Робин. – Я провожу тебя домой, и ни слова больше. Возвращайся в лагерь, Тук. Надо помочь Муку с уборкой.

Тук замешкался, глядя то на Робина, то на Джейн.

– Со мной все будет в порядке, – сказала Джейн, желая скорее избавиться от проницательного взгляда Тука.

– Ладно, как скажешь.

Тук неохотно кивнул, но Джейн видела, как потемнело его лицо, когда он уходил, так и не высказав то, что явно рвалось у него с языка.

Робин улыбнулся довольной улыбкой, и Джейн растерялась, не зная, что говорить и что делать. Она указала на его забинтованную руку.

– Тебе больно?

Он усмехнулся и прижал руку к груди.

– Сердцу больнее. Не каждый день тебя бросают друзья.

– Было вовсе не обязательно его бить, – сказала Джейн резче, чем собиралась.

Робин изобразил удивление.

– Как же было его не ударить?! Я защищал твою честь, Джейн.

Он лгал, и она это знала. Ей сразу вспомнились слова Джона и Тука, и ее охватила такая злость, что у нее онемели кончики пальцев. Она сняла с плеч плащ Робина и холодно протянула ему.

– Нет, ты не защищал мою честь, – сказала она. – Ты ударил его из-за собственной гордости и больше не из-за чего.

Глаза Робина широко распахнулись от изумления. Легкий ветерок, свежий и дразнящий, шелестел в лесной листве, и Джейн внезапно встревожилась от своих слов. Она говорила с Робином так дерзко. А вдруг он рассердится? Тишина, воцарившаяся между ними, была почти осязаемой.

К облегчению Джейн, Робин улыбнулся едва ли не робко и забрал у нее плащ.

– Ты всегда видишь меня насквозь, да, вороненок? Что ж, смотри, наблюдай, и ты однажды поймешь, что значит быть вожаком. – Он достал из седельной сумки плащ Джейн и подал его ей, словно она была знатной дамой, а он – ее горничной. – Поспешим. До королевской усадьбы путь неблизкий.

– Я прекрасно доеду сама, – повторила Джейн, и ее голос дрогнул, стоило только представить, что произойдет, если Робин поедет с ней. Его прикосновения, его стройное тело так близко… От одной этой мысли Джейн была готова сгореть от стыда.

– А если монах вернется с целой армией вооруженных людей? Если по дороге он встретит тебя? – Робин понизил голос до хриплого, проникновенного шепота. – Ты сможешь спрятаться?

Джейн боролась с желанием прижаться к его груди, когда он нежно – так нежно – накинул плащ ей на плечи.

– Мне лучше ехать одной. Если ты будешь меня провожать, все подумают… – Она поняла, что не может договорить. Слова застряли у нее в горле, когда Робин потянулся, чтобы застегнуть на ней плащ. Его пальцы легонько коснулись ее и задержались там, где ключица переходит в плечо.

Джейн замерла неподвижно. Его руки так и лежали у нее на плечах, его губы почти касались ее уха.

– Пусть думают что хотят, – прошептал он, обдав ее горячим дыханием. – Разве это так плохо?

Джейн снова представила Робина в образе кота, который играет с добычей. Она поняла: ему нравится, когда она отталкивает его. Для него это была игра. Джейн взяло зло, и она мысленно поблагодарила Деву Марию, которая, должно быть, ниспослала ей сил вырваться из объятий Робина и повернуться к нему лицом, потому что одних ее собственных сил ей бы уже не хватило.

– Так ты этого и добиваешься, да? – спросила она. – Овладеть мной, а потом бросить, как и сказал Джон?

– Не льсти себе. – На лице Робина промелькнул гнев, прежде чем он отвернулся и накинул на плечи свой плащ. – И не слушай, что говорит Джон.

У Джейн сжалось сердце. Она получила именно то, что хотела, разве нет? Робин ее отпустил. Но теперь, лишившись его тепла, она чувствовала себя так, словно упала в замерзшую реку и провалилась под лед. Ей так отчаянно не хватало исходящего от него жара. Какой же она была дура. Он ее не хотел. Она ему неинтересна, а если и интересна, то лишь потому, что она была с Браном. С ее Браном. Добрым, надежным и безопасным.

– Я еду вовсе не в королевскую усадьбу. – Джейн попыталась смягчить голос, словно она вовсе не собиралась бросать Робину вызов. – Я еду в старый дом моей матери. Я могу добраться туда сама, это недалеко.

Робин вновь повернулся к ней, его глаза заблестели, но он смотрел вовсе не на нее, а куда-то вдаль.

– Да, я знаю.

– Ты знаешь? – Джейн отступила на шаг.

– Ты думала, мы тебя примем в свою компанию, не зная, кто ты и откуда?

Джейн вся вспыхнула от стыда.

– Прости меня, Робин, – неожиданно для себя проговорила она. – Должно быть, вино ударило мне в голову, да и слова Джона меня разозлили. – Она рассмеялась виноватым смехом. – У тебя, безусловно, есть интересы получше, чем простая крестьянка, которая режет лук, чтобы заработать на жизнь.

Ее скромность тронула его сердце, и его глаза вмиг потеплели. Его взгляд снова стал проницательным и глубоким, и Джейн показалось, что она тонет в этих зеленых глазах. Он шагнул вперед, и теперь их разделяло всего несколько дюймов. Джейн опять отступила, но он поймал ее руку и прижал к своей груди.

– Но ни одной столь же мудрой, столь же загадочной. – Другую руку он положил ей на затылок, запустил пальцы ей в волосы, и она тихо ахнула, когда его губы коснулись ее щеки. – Позволь мне прийти к тебе ночью, – хрипло прошептал он. – Когда будет темно и никто не увидит. Тебе в том не будет стыда.

Ее тело пронзила сладкая дрожь. И все же она пробормотала:

– Я не могу поступить так с Браном.

– Бран – добрый малый, но тугодум. Он ничего не узнает.

– Как можно так говорить? – прошептала Джейн, но не отстранилась. Не смогла отстраниться.

– Признайся, Джейн. Бран греет тебе сердце и разум или же он греет только твою постель? Способен ли он дать тебе все, что нужно?

– Замолчи. – Джейн толкнула его в грудь. – Я не могу. Это разобьет ему сердце.

– А как же твое сердце? – Робин пристально посмотрел на нее. – Ты его любишь, Джейн? Если ты действительно его любишь, я уйду прямо сейчас. И больше никогда тебя не потревожу.

Внезапно Джейн охватила паника. У них с Браном была нежность и доброта – гораздо больше, чем видела Джейн между другими женщинами и мужчинами. Но их история не относилась к любовными романам, волшебным сказкам для рыцарей и прекрасных дам. Что бы они ни чувствовали друг к другу, эти чувства менялись в зависимости от времени года и обстоятельств.

И все-таки что-то в ней успокоилось при мысли о переменах. Здесь и сейчас, рядом с Робином, было всего лишь одно мгновение, один крошечный выбор, когда ей нужно быть сильной. Жизнь состоит из таких крошечных выборов. Так всегда говорил ее брат Адам. В этом было утешение после целого дня, когда Джейн пришлось притворяться той, кем она не была.

Один крошечный выбор. Одно слово, на самом деле, и Джейн могла бы спастись от того, чтобы ее приняли за безнадежную дуру.

– Да, – сказала она, и ее голос дрогнул. – Да, – повторила она уже тверже. – Я его люблю.

– Врешь. – Робин пристально посмотрел на нее и крепко сжал ее руку.

– Прости. – Джейн попыталась отдернуть руку, пока у нее еще оставались силы сделать правильный выбор. – Но я люблю Брана.

Ее сердце бешено колотилось в груди, кровь стучала в висках, и Джейн уже не отличала страх от любовной тоски. С одной стороны, ей хотелось вскочить на лошадь и умчаться прочь во весь опор, с другой – затащить Робина в свою постель, почувствовать его рядом с собой в темноте и тишине, в старом заброшенном доме, где их никто не увидит и никто ничего не узнает.

Но Робину уже надоела эта игра. Он отпустил руку Джейн и поклонился, словно жених, которого отвергла предполагаемая невеста.

– Как скажешь, Джейн. – Он протянул руку ладонью вверх. – Ты отдашь мне мой нож?

– Я… Да, конечно.

Она вернула ему нож, и в ее груди образовалась зияющая пустота, словно разверстая змеиная пасть. Ее руки заметно дрожали. Но это была просто глупость, и бродившее в крови вино, и возбуждение после такого напряженного дня. Джейн нужно было собраться с мыслями. Ведь сегодня она оказалась на грани того, чтобы расколоть всю свою жизнь, как орех, оставив ядрышко на растерзание птицам. Или мужчинам. Как это сделала ее мать.

Джейн содрогнулась при мысли о Сибилле. Нет, она сама никогда не станет такой. Робин помог ей забраться в седло. Томление в груди начало утихать, и у Джейн отлегло от сердца. Она гордилась собой и своей силой, гордилась заслуженно. Однажды она поклялась себе, что не будет похожа на мать, и она сдержит клятву. Она доказала это сегодня, и собственная решимость придала ей сил. Эта решимость осветит ей путь домой сквозь темнеющий лес.

А потом Робин легонько коснулся ее бедра, и крепость, которую Джейн возвела в своем сердце, рассыпалась в прах.

– Я человек терпеливый, – тихо произнес он, и его прикосновение обжигало ей ногу, словно его пальцы были сотканы из огня. – И умею ждать. Особенно когда ожидание того стоит.

Он убрал руку, шлепнул Молли по крупу, и Джейн уеха- ла одна в вечерних сумерках.

Джейн всю ночь проворочалась на своей узкой кровати в старом доме на лесной опушке, обливаясь кислым винным потом и вздрагивая от каждого шороха за окном, от каждого дуновения ветра, от каждого скрипа, но Робин так и не пришел. Она не знала, о чем жалела больше всего: о том, что позволила отношениям с Робином зайти так далеко, или о том, что сказала ему «нет».

Потому что он мог бы прийти.

Это было бы худшим и одновременно лучшим из всего, что Джейн могла себе представить. Это могло бы открыть перед ней новый мир или разрушить ту маленькую, еще неясную жизнь, которую она строила для себя. Жизнь, которая напрямую зависела от ее отношений с Браном.

И Джейн стоило бы беспокоиться о Бране, а не о Робине, когда она тихонько привела Молли обратно в конюшню задолго до того часа, когда Бран просыпался с рассветом.

Поэтому она удивилась, когда он шагнул ей навстречу из густой тени.

– Вот ты где, – сказал он ровным, и отстраненным, и понимающим голосом. Или Джейн просто так показалось из-за чувства вины?

– Ты так рано проснулся? – спросила она как можно небрежнее.

– Я вообще не ложился. Я ждал тебя. – Он стоял неподвижно, прислонившись к стене конюшни и скрестив руки на груди, более крупный и крепкий, чем Робин, но не улыбчивый, а хмурый. – Где ты была?

– Я… Робин устроил очередную проделку.

– С братом Годриком?

Джейн ахнула.

– Ты знал?

– Знал, – сердито ответил он. – Но не знал, что ты тоже там будешь.

Тревога вонзилась в сердце Джейн, как топор лесоруба в древесный ствол.

– Ты говорил с Джоном? Или… с кем-то еще?

– Нет. Пока нет.

– Я… я поехала в лес, потому что закончила рано, и…

– Ты поехала в лес? – Лицо Брана потемнело и стало похоже на тучу, предвещающую грозу. Джейн никогда прежде не видела его таким. – Зачем?

– Я думала найти там тебя, – сказала Джейн, хотя эта ложь не убедила Робина и вряд ли убедит Брана. Но что еще она могла сказать? Как объяснить свои чувства: одиночество, томление, пустоту в душе, которую, как ей показалось на краткий миг, мог заполнить лишь Робин? Джейн даже себе не хотела признаться в этих смятенных чувствах. И она никогда не призналась бы в них Брану.

К тому же все пошло вовсе не так, как ей представлялось. Она поехала в лес ради возможности почувствовать себя нужной и важной, ощутить свою сопричастность к чему-то яркому и настоящему, а вместо этого погрузилась в преступный грех. Джейн прекрасно усвоила этот урок. И стоило ли рисковать единственным безопасным пристанищем, что у нее еще оставалось?

Бран покачал головой.

– О чем ты, черт возьми, думала, отправляясь туда одна?

– Это было ошибкой. Ведь Джон разозлился, как целый рой диких пчел. Они с Робином поругались, и Джон ушел. – Джейн принялась торопливо рассказывать свою историю, как это сделала бы Эмми, быстро и суетливо, чтобы отвлечь Брана от всех прочих тревог. – Робин даже ударил его по лицу! Будь ты там… а я правда думала, что ты будешь там… все прошло бы иначе, я в этом уверена.

Плечи Брана немного расслабились. Он придвинулся к ней, и Джейн почувствовала, как давление в ее груди начинает ослабевать.

– Расскажи, что там было, – попросил он.

Джейн рассказала ему о ссоре между Робином и Джоном, но умолчала об истинной причине размолвки. Она сказала, что это было из-за монаха и из-за вспыльчивых нравов обоих, и Бран кивнул, словно все понял, и сказал, что ее маскировка под Малютку Джона – отличная шутка. Бран оттаял за разговором и повел Джейн на чердак над конюшней, в его маленькую каморку со смятой постелью на соломенном матрасе. Все здесь пахло Браном: чем-то близким, землистым и безопасным.

– Жаль, я этого не видел. – Бран рассмеялся, усадил Джейн на кровать и сам сел рядом, достаточно близко, чтобы к ней прикоснуться, но пока не касаясь. – Хотя это совсем не похоже на Джона, чтобы он так разозлился из-за потешной игры.

– Мне кажется, он разозлился не из-за игры. Скорее, из-за монаха. – Джейн прижалась лбом к груди Брана и почти вздохнула с облегчением, когда он обнял ее, окутав всем собой, словно теплым шерстяным плащом, спасающим от холода. – Мне кажется, они хотели его убить. Джон и Уилл. Они не понимали, что это была просто игра, что Робин хотел лишь отобрать у него деньги и, может быть, пристыдить.

Бран молчал.

Джейн подняла глаза и встретилась с ним взглядом.

– Это же была просто игра? Робин никогда бы…

Взгляд Брана был мрачным.

– Только если бы не было другого выхода.

– Но он не стал бы убивать человека забавы ради, правда? – спросила Джейн, чувствуя, как у нее в животе все каменеет.

– Не ради забавы, Джейни. У нас тоже есть свои законы.

Джейн отвела взгляд и снова прижалась лбом к его груди.

– Какие законы?

Бран принялся гладить ее по голове, мягко и успокаивающе, хотя в нем ощущалась какая-то отстраненность, словно мыслями он был далеко-далеко.

– Я тебе не рассказывал, что мы с Уиллом выросли вместе?

– Вы выросли вместе? – удивилась она.

– Когда мы были маленькими, его… его обидел священник. Я хотел ему помочь, сделать хоть что-то. Но мы были детьми, мелкими, слабыми и худосочными. Особенно Уилл. Ты бы видела его, Джейни. Он был как новорожденный жеребенок. Сплошные ноги и локти. – Бран тихо рассмеялся. – Тогда он не был таким злым. До того случая с отцом Томасом. У Уилла не было братьев, и он относился ко мне как к брату. Поэтому он и пришел ко мне.

Джейн слушала, затаив дыхание.

– Я сказал, что нам нужно обратиться в суд, – продолжал Бран, почти уткнувшись губами ей в волосы. – Но Уилл возразил, что это все равно бесполезно. Он знал, что они не встанут на нашу сторону. И теперь, когда я стал старше, я понимаю, что он был прав. Тогдашний шериф был дворянином, сыном лорда. Он не стал бы помогать таким, как мы. Тем более против священника. Но мы знали о слухах, что в лесу есть благородный разбойник, который помогает слабым и несправедливо обиженным, и Уилл отправился его искать. Думал, он сделает то, чего не мог сделать закон.

– Ты уже тогда его знал? Робина, я имею в виду.

– Я даже не думал, что он существует на самом деле. Но я все равно пошел с Уиллом, мы обыскали весь лес и пустили слухи о наших поисках. Я думал, это отвлечет Уилла от тяжких мыслей, как-то поможет жить дальше. – Он посмотрел на Джейн, и его взгляд смягчился. – Но Робин был настоящим. И когда мы его нашли… когда он нас нашел, потому что услышал, что мы его ищем, я не мог в это поверить. Мне казалось, что это сон.

– И он помог Уиллу?

– Тот священник получил по заслугам, – сказал Бран, и теплота в его голосе исчезла.

Джейн слушала, затаив дыхание, и болела за Уилла душой. Она знала о таких людях, как этот священник. Иногда их изгоняли из города, если ловили с поличным. Но если они были слишком сильны и влиятельны, что мог против них простой человек? И особенно ребенок?

– Уилл был прав, – наконец проговорила она. – Закон бы ему не помог.

На сердце словно лег камень. Джейн задумалась, а что бы сделала она сама, если бы кто-нибудь так же обидел Адама или Ральфа. Если бы ей хватило решимости отомстить, она бы не пожалела негодяя-обидчика. Она даже представила у себя в руке нож Робина и явственно ощутила в ладони резных змей на его рукояти. Злость, бурлящая в сердце, испугала ее саму – это был тот же прилив жгучей ярости, который она ощутила, обнаружив полные кошели в седельных сумках брата Годрика.

Но она прежде не видела этого в Бране: его храбрости, его сострадания. Робин назвал его тугодумом, и это было неправильно и жестоко, теперь Джейн поняла. Бран жил ради тех, кто был ему небезразличен. Ради нее, ради Уилла, и именно это ей в нем и нравилось.

Она еще теснее прижалась к Брану, вдыхая его мягкий запах: влажной земли, лошадей и солода.

– Знаешь, ты прав. Мне не следовало ехать в лес в одиночку. Не знаю, о чем я думала. Я просто расстроилась.

– Из-за Сибиллы?

– Из-за Сибиллы, из-за пустого дома, где все гниет… – Джейн подумала, что после такого рассказа Брана ей надо сказать ему хотя бы часть правды. – Там для меня больше нет места. – У нее на глаза навернулись слезы, усталость тяжелым грузом давила на сердце. – Может быть, я подумала, что если могу быть чем-то полезной Робину… если я буду ему нужна…

Бран взял в ладони ее лицо и запустил пальцы ей в волосы.

– Ты нужна мне, – сказал он. – Для тебя всегда будет место рядом со мной.

– Правда? – поддразнила она. – Ты устроишь мне постель прямо здесь, на конюшне?

– О да. – Его зрачки стали большими и темными, как бывало всегда, когда в нем разгорался огонь. Он уложил ее на спину, а сам лег сверху, прижавшись к ней бедрами. – Оставайся здесь у меня на весь день и всю ночь. Я попрошу Эдо прислать нам ужин.

Джейн рассмеялась, ее сердце стучало в груди, как молот.

– А как же Робин? Разве он не рассердится, когда я понадоблюсь ему для очередной проделки?

– Ты моя, а не Робина, – сказал Бран и поцеловал ее, крепко и грубо, запечатав ей рот своим языком.

Прошло несколько недель. Из леса не было никаких вестей. Брат Годрик поправлялся в одинокой сумрачной комнате в королевской усадьбе, и Джейн избегала его как могла, хотя разум подсказывал ей, что монах в жизни не свяжет простую служанку с грозным безмолвным разбойником из леса.

Годрик передал шерифу, что Робин Гуд с его шайкой вольных стрелков скрывается в Шервудском лесу, и по городу прошел слух, что их нанял сэр Ричард, чтобы отомстить духовенству. Последнее, разумеется, было ложью, но люди всегда охотнее верят в то, во что хотят верить, и чаще всего это выдумки, а не правда. Уолтер Стерчли отправил несколько поисковых отрядов, чтобы прочесать лес, но Джейн знала, что Робина они не найдут. Разбойники хорошо постарались сбить брата Годрика с толку, и Уилл отпустил его далеко на юге от лагеря Робина, а значит, люди шерифа искали его совсем в другой части леса. Никто не знал, где Робин прячется на самом деле.

Робин и Джон все еще были в ссоре. Уилл думал, что Джон вернулся в Холдернесс, откуда он родом, но Бран видел его в трактире в Мансфилде.

– Зачем он здесь? – гадал Бран. – Что тут делать без Робина?

Но Джейн начала понимать: даже в отсутствие Робина, даже когда он тебе больше не друг, у тебя все равно остается надежда, что все изменится. Обещание приключений, удовольствий и радость от мысли, что он о тебе не забыл и когда-нибудь ваша дружба возобновится.

Поглощенная своими тревогами – в том числе из-за молчания Робина, – Джейн сожгла в печи два пирога и разбила глиняный горшок, уронив его на пол. Эдо крепко ее отругал и с тех пор был с нею холоден, поэтому, когда Эмми предложила взять на себя дополнительные обязанности по кухне, чтобы Джейн могла съездить в Мэнсфилд на Троицу, та ухватилась за эту возможность.

Весенний праздничный день выдался ясным, в небе ярко светило солнце, воздух был свежим и ароматным. Для похода в церковь горожане надели свои лучшие наряды – яркие, жизнерадостные, красного, зеленого и желтого цветов. У церкви выстроилась вереница женщин с завернутыми в белые пеленки младенцами, ожидающими крещения. Мансфилский священник, отец Павел, встречал людей у дверей, а рядом с ним стоял Адам, брат Джейн, с лицом, сияющим, как ясное небо. Джейн предполагала, что он будет там, но ее сердце все равно радостно забилось при виде брата, и, несмотря на их ссору, она не сумела сдержать улыбки. Адам казался таким взрослым и мудрым.

Адам увидел ее в толпе и улыбнулся, нервно и настороженно.

Джейн разгладила юбку. Она постаралась одеться скромнее, чтобы брат снова не заподозрил ее в чем-нибудь нехорошем. Она потянула Брана за руку, направляясь к шеренге людей, которых приветствовал Адам.

– О, твой святоша-братец, – проворчал Бран. – Я думал, вы с ним поссорились.

Джейн цокнула языком.

– Пойдем, – тихо произнесла Джейн, и ей самой не понравилось, как жалобно прозвучал ее голос. Она вдруг поняла, что готова забыть о своей ссоре с Адамом, потому что при виде его лица снова вспомнила о той пустоте, что терзала ей душу после потери лучшего друга. Все это время она пыталась выкинуть брата из головы, загружала себя работой в королевской усадьбе, встречами с Браном, мыслями о Робине, но стоило ей увидеть Адама – и боль вспыхнула с новой силой. Джейн скучала по брату, и, судя по его взгляду, он тоже скучал.

– По крайней мере, здесь нет Робина, и он не увидит, как я якшаюсь с врагом, – сказал Бран, когда Джейн подвела его к Адаму.

– Адам не враг. Он облачен в шерсть, а не в золото. Посмотри сам. Он хочет помогать людям.

– Все они так говорят, даже когда забирают у нас те гроши, что мы заработали в поте лица, – проворчал Бран, но вполне добродушно, с мягким блеском в глазах, как он всегда говорил даже самые резкие слова.

Джейн с Адамом обменялись долгими взглядами, когда она подошла к нему.

– Здравствуй, брат, – радостно сказала она, но на глаза навернулись слезы, маленькие предательницы, и Джейн успокоило только то, что глаза брата тоже наполнились влагой.

– Как поживаешь, сестра? Все ли благополучно? – спросил Адам сдавленным голосом. Он не мог обнять Джейн на глазах у всей паствы, но она видела, что ему этого очень хотелось. Адам взял ее за руки, словно давая ей благословение, и стиснул их с такой силой, будто тонул в реке и ему бросили спасительную веревку.

– Спасибо, у меня все хорошо, – ответила она сквозь слезы. – Это Бран.

Адам шмыгнул носом и быстро моргнул, старательно изображая стойкую беспристрастность ради Брана.

– Да, конечно. Надеюсь, ты хорошо заботишься о Джейн.

– Насколько можно заботиться о норовистом жеребенке, который идет своей собственной дорогой. – Бран рассмеялся, и Адам растерянно посмотрел на него, не поняв шутку о свободолюбии Джейн. Адам всегда был слишком серьезным и искал дополнительный смысл даже в самых простых словах. – Твоя сестра практически в одиночку управляет всей королевской кухней, – добавил Бран, осознав свою ошибку.

– Бран. – Джейн застенчиво улыбнулась, смущенная и вместе с тем гордая, что Бран выступил на ее стороне. – Что ты выдумываешь?

– Я ничего не выдумываю. – Бран придвинулся ближе к Адаму, словно делясь с ним секретом. – Вертит поваром, как захочет. Ее соусы получаются даже лучше, чем у него самого, хотя ей хватает ума об этом не говорить.

– Джейн всегда отличалась здравомыслием, – смиренно произнес Адам. – Даже когда все остальные ведут себя глупо.

Джейн поняла, что он так извиняется, и еще крепче сжала его руки, давая понять, что услышала, что он пытался сказать.

– Тебе здесь не одиноко?

Но к ним уже подошел отец Павел, и времени на общение больше не осталось.

– Никто из нас не одинок, – сказал он. – С нами Бог.

Адам отпустил руки Джейн.

– Да хранит тебя добрый Господь во всех твоих начинаниях, Джейн.

– А кто у нас Джейн? – подозрением спросил отец Павел, и Джейн вдруг поняла, как это выглядит со стороны: они с Адамом стоят, держась за руки, и их чувства друг к другу буквально выплескиваются наружу.

– Я его сестра, – сказала она. – И я очень по нему скучаю.

Адам благодарно ей улыбнулся, ведь он всегда с трудом понимал, о чем думают другие. Он постоянно блуждал в своих мыслях, не замечая, что творится вокруг.

– О! Тогда мы тебе рады, Джейн! – сказал отец Павел, и Бран еле сдержал ухмылку.

– Ты видел маму? – спросила Джейн.

Лицо Адама вмиг посуровело, и он покачал головой.

– Теперь у нее своя жизнь. И ее лучше не трогать.

Джейн знала, что Сибилла хочет забыть о своей прежней жизни, в том числе и о детях, но ей все равно было больно это услышать.

Отец Павел чувствовал ее неловкость, хотя и не знал о причине. Если бы он знал, то Адам не снес бы позора.

– Что ж, – сказал старший священник. – Пора начинать службу, иначе вместо литургии нам придется слушать урчание в животах высокородных господ.

Адам кивнул, его лицо обрело выражение мудрой и благочестивой сосредоточенности, и Джейн увидела, что ее младший брат – когда-то такой уязвимый и мягкий – действительно стал мужчиной, и она им гордилась, невзирая на то, что думали о священниках Бран, Уилл и все остальные.

Джейн вдруг услышала за спиной знакомый высокий голос и, обернувшись, увидела Уолтера и Беатрис. Она кивнула Адаму и посторонилась, освободив им дорогу. Отец Павел радостно поприветствовал шерифа.

– А вот и наш добрый шериф почтил нас своим присутствием! И миледи… – сказал священник, глядя на Беатрис с жадной улыбкой. – Мы благодарны за ваше щедрое сердце и щедрое подаяние на церковные нужды.

Беатрис напоминала огромный ходячий цветок. На ней было лиловое платье, расшитое золотой нитью и украшенное многочисленными оборками, и нарядный чепец с вышивкой в виде крошечных белых бутонов. Она виновато улыбнулась Джейн, понимая, что оттеснила ее от священнослужителей, хотя для нее это было в порядке вещей. Джейн улыбнулась в ответ, но ее улыбка сразу погасла, наткнувшись на сердитый взгляд Уолтера. Шериф выглядел так, словно разговелся у костра и вместо доброго ужина получил только пепел и дым.

– Покажи нам свою благодарность, запустив людей внутрь, – сказал шериф. – Нечисть, что раньше скрывалась в лесу, совсем осмелела, и у меня есть основания полагать, что сегодня эти негодяи покажутся в городе, раз один глупый монах рассудил, что поход в церковь важнее его жизни.

– Уолтер, пожалуйста! – смутилась Беатрис, но отец Павел проявил снисходительность.

– Добрая госпожа Беатрис, есть люди духовного звания и люди мирские, и каждый несет свое собственное служение, что назначил для нас Господь Бог. Мансфилд благодарен вашему мужу за его смелое сердце и меч в крепкой руке, ибо он позволяет нам всем молиться в покое и мире.

– Пойдем внутрь, – прошептал Бран на ухо Джейн, игриво и пылко. – Я не могу допустить, чтобы ты стояла тут на виду, где тебя могут схватить и похитить лесные разбойники.

Джейн подавила смешок и вошла в церковь следом за Браном, помахав Адаму на прощание.

– О чем говорил шериф? – спросила она Брана, когда они встали на краю толпы горожан, благоухающих душистыми маслами и затхлой весенней постелью. – Сегодня же ничего не намечается? Теперь, когда Джон и Робин в ссоре?

Бран покачал головой.

– Сегодня все тихо, – сказал он и придвинулся ближе к Джейн, прижимаясь к ней всем телом. Он стал особенно пылким и страстным с того дня, когда она вернулась из леса. И чем чаще он бывал рядом, окружая ее вниманием и добротой, тем глупее Джейн чувствовала себя из-за своей тяги к Робину. Она вдруг поняла, что ей было приятно стоять вместе с Браном на виду у всех, а не прятаться по кухням и конюшням.

Наверное, так же чувствовала себя моя мать, когда ей приходилось скрывать своих мужчин, потрясенно подумала Джейн. Но нет, тут все иначе. Совершенно иначе. Ведь правда?

Джейн тряхнула головой, прогоняя непрошенные мыс- ли, и оглядела толпу прихожан в душной церкви, потому что дала обещание Эмми рассказать, кто во что был одет. Конечно же, тут была Беатрис во всей своей весенней красе, с прямой спиной и гордо поднятой головой, на почетном месте в передних рядах. Джейн приметила и Иветту в ее монашеском чепце, а рядом с ней – ее верного рыцаря сэра Роджера. Они стояли в задних рядах с простым людом, хотя могли бы пройти вперед. У Джейн сложилось впечатление, что мать-настоятельница, несмотря на всеобщее мнение о ней, хотела лишь одного: чтобы ее оставили в покое. И еще изводить жадных аббатов, подумала Джейн и чуть не рассмеялась вслух. Возможно, если бы мать-настоятельница знала, что делает Джейн в королевской усадьбе на самом деле, она даже встала бы на ее сторону.

Внезапно Джейн заметила мужчину в двух рядах впереди – мужчину, который тоже изучал толпу. На нем была широкополая шляпа, скрывающая лицо, но под шляпой блестели зеленые глаза, а волосы – рыжие, как лисий мех, – играли на свету.

Робин поймал взгляд Джейн и подмигнул.

Она застыла на месте, и у нее по спине пробежал холодок.

– Бран, – прошептала она, и ее голос вдруг сделался хриплым. – Ты видел..?

Судя по тому, как Бран весь напрягся, появление Робина стало для него таким же сюрпризом, как для самой Джейн.

– Что он здесь делает? – прошептал он в ответ.

– Ты не знаешь?

Бран покачал головой и стиснул зубы.

– Значит, сегодня что-то затевается?

Но Робин не такой глупый, чтобы учинить очередную проказу на глазах у стольких людей, ведь правда?

– Робин вечно что-то затевает, – прошептал Бран в ответ, но его голос звучал неуверенно. И пока они шептались, Робин медленно и небрежно снял шляпу, открывая свое лицо всем присутствующим.

– Он хочет, чтобы его увидели, – ахнула Джейн. – Но зачем?

– Черт возьми. Джон боялся, что Робин учудит что-то подобное, когда самого Джона не будет рядом и некому будет его удержать.

Джейн нахмурилась, не понимая. У нее сложилось впечатление, что именно Джон подбивал Робина на рискованные проделки. Это Джон был готов убить брата Годрика, служителя церкви, за горсть монет. И все же вот он, Робин, являет свое лицо всему городу как раз тогда, когда шериф вышел за ним на охоту.

– Он хочет, чтобы ему отрубили голову? – пробормотала она.

Пока что никто не заметил бродягу посреди церкви. Все радостно переговаривались, не обращая внимания на то, что творилось вокруг. Джейн старалась сохранять спокойствие. Может быть, все еще обойдется. Шериф по-прежнему был снаружи, а это значит, что Робин проскользнул мимо него незамеченным. Возможно, он все-таки не хотел, чтобы его поймали. Возможно, он знал, как сбежать и скрыться. Джейн очень хотелось схватить Брана за руку, но в церкви это было бы неприлично и привлекло бы всеобщее внимание, поэтому она просто теснее прижалась к нему. Он провел пальцем по ее руке, но так, чтобы никто этого не увидел.

– Все будет хорошо, – прошептал он.

Наконец двери церкви закрылись, и громкий гул голосов сразу стих. Началось шествие духовенства. Скрип чисто выметенных половиц под торжественной поступью священнослужителей. Волны пота и благовоний, исходящие от их тел.

Это было грандиозное зрелище, подумала Джейн, глядя на их парадные одеяния из белого и алого шелка. Зрелище выглядело грандиозно, даже когда мимо прошествовали бенедиктинцы с тонзурами на головах и в черных одеждах, словно унылая похоронная процессия. Среди них был и брат Годрик. Его синяки сошли, но он выглядел похудевшим, изможденным и болезненно бледным после Великого поста. Джейн опустила голову, чтобы даже случайно не встретиться ним взглядом, и постаралась не смотреть на Робина. Который наверняка знал, как проходят подобные церемонии, и знал, что монах, если он еще не уехал из города, обязательно будет здесь. Робин наверняка примет меры, чтобы брат Годрик его не заметил.

Но когда брат Годрик поравнялся с тем рядом, где стоял Робин, хозяин Шервудского леса издал резкий пронзительный свист.

У Джейн все внутри оборвалось. Она словно падала в яму, объятую пламенем – в ад, разверзшийся у нее под ногами, чтобы поглотить ее за грехи. Брат Годрик медленно повернулся к источнику шума, увидел Робина и на секунду оторопел.

Монах поднял дрожащую руку, рукав черной рясы сполз с его запястья, как саван. Он открыл рот, но не смог выдавить их себя ни звука и просто смотрел на Робина широко распахнутыми, испуганными глазами.

Джейн схватила Брана за руку, уже не заботясь о том, что подумают люди.

Наконец брат Годрик снова обрел дар речи.

– Это… это он! Вор, который меня обобрал! Где этот чертов шериф?!

В один миг все погрузилось в хаос.

Робин низко поклонился монаху, взметнув зеленым плащом.

– Робин Гуд, к вашим услугам. – Он ухмыльнулся и огляделся по сторонам. Все, кто был в церкви, смотрели на него и указывали пальцами: кто в потрясении, кто в восхищении. Джейн поняла, что ему это нравится. Именно за этим он сюда и пришел.

Беатрис поймала взгляд Джейн. Ее глаза были огромными, как у зайца, попавшегося в силки. Она явно надеялась на сочувствие Джейн, которая, предположительно, тоже должна была изумиться. Даже не верится, что Уолтер не сказал жене, кем был тот гончар на самом деле, подумала Джейн. Выходит, шериф больше печется о собственной гордости, чем о безопасности своей супруги.

– Да, я и вправду забрал у монаха все деньги, – объявил Робин, перекрикивая шум толпы. – Но лишь для того, чтобы вернуть их вам, добрые люди! – Он вытащил из-под плаща украденную у брата Годрика седельную сумку, открыл ее и показал всем вокруг, что она полна серебра.

Толпа взорвалась криками, улюлюкая и не веря своему счастью. Джейн не считала монеты монаха – она взяла лишь свою небольшую долю, – но было сразу понятно, что Робин приберег немалое количество денег специально для этого случая.

– Эти деньги вы заработали тяжким трудом, – продолжал Робин. – Это вы гнули спины на полях у монаха, это вы прислуживали ему за столом. А он отбирает у вас ваши деньги и копит их, как дракон копит сокровища?! Эти деньги принадлежат вам, а не церкви!

Раздалось несколько смелых одобрительных возгласов, и отец Павел пронзительно крикнул:

– Ты богохульствуешь в доме Божьем!

– Это не я богохульствую в доме Божьем, – мягко поправил его Робин. – Это вы оскверняете храмы Господни. Вы все, кто набивает себе утробу хлебом, добытым чужим трудом, и называет себя святыми.

Гул толпы становился все громче. И теперь в нем явственно слышалось одобрение словам Робина. А потом в церковь ворвался шериф с мечом в руке в сопровождении своих людей.

– Заприте за мной двери! – приказал он. – Никто не выйдет отсюда, пока я не схвачу Робина Гуда!

Взгляд Робина скользнул по лицу Джейн, уголки его губ приподнялись в улыбке, словно он был уверен, что шерифу его нипочем не схватить. У него и вправду есть план, подумала Джейн. Должен быть. И она, кажется, поняла, в чем состоял этот план, потому что Робин так и держал в руках открытую седельную сумку, и монеты блестели на свету, что проникал внутрь сквозь витражные окна.

– Добрый шериф, – приветственно произнес Робин, когда тяжелый дубовый засов на двери встал на место. – Ты нарушишь закон о неприкосновенности священного места прямо здесь, в этой церкви, на глазах у стольких людей?

– Закон на моей стороне, – прорычал шериф. – Я здесь по приказу короля Эдуарда. Он сам разберется, дозволяется ли ворам входить в церковь, да еще после того, как они учинили насилие над слугой Божьим. – Он шагнул вперед, не сводя взгляда с Робина. Его меч сверкал, морщины на загорелом обветренном лице сделались еще резче и глубже. – После того что ты сделал, я могу обезглавить тебя прямо здесь и буду в своем праве. – Шериф опустил меч и расправил плечи. – Но тебя будут судить и повесят, как велит закон. Правосудие восторжествует, когда весь Мансфилд увидит твой труп в петле.

– Как жаль, – сказал Робин, – что грешник не может молиться о милости Девы Марии, когда людские законы отменяют законы Божьи.

– Милость Девы Марии тебя не спасет, мальчишка. – Шериф стиснул зубы, глядя на Робина с таким видом, словно он голодал несколько дней, а теперь его ждал великий пир.

Робин с шерифом сцепились взглядами, словно в церкви не было никого, кроме них двоих. А потом Робин расплылся в улыбке.

– Ну что ж, если тебе так угодно. Охота началась, шериф. Поймай меня, если сможешь! – Он подбросил седельную сумку высоко в воздух, и монеты посыпались во все стороны серебристым дождем.

Издав громкий боевой клич, шериф рванулся вперед, как разъяренный бык, вознамерившийся растоптать человека. В толпе раздались крики. Кто-то ползал на коленях, пытаясь собрать монеты. Кто-то шарахнулся в сторону, когда Робин выхватил меч и принялся пятиться, создавая живой щит из людей между ним и шерифом.

– Ну, давай. Попытайся меня изловить! – издевательски крикнул Робин, размахивая мечом и еще глубже ввинчиваясь в толпу.

Бран схватил Джейн за руку и потащил к выходу.

– Тебе надо выбираться отсюда! – В его голосе сквозило отчаяние, и вся краска отхлынула от его лица.

Джейн неохотно оторвала взгляд от Робина.

– Но…

– Сейчас же! – Бран с такой силой дернул Джейн за руку, что она чуть не упала. – Беги за помощью. Найди Джона.

– Двери заперты. – Слова выговаривались очень медленно, как во сне.

– Их скоро откроют. Люди не станут сидеть взаперти, когда готова пролиться кровь.

Бран был прав: те, кому хватило ума не броситься за приманкой Робина, уже оттеснили от запертой двери людей шерифа, не обращая внимания на их мечи, и вскоре двум стражникам пришлось прижаться к стене, подняв клинки над головой. Джейн услышала пронзительный младенческий плач. Она вспомнила, что в церкви много детей, и ей стало дурно. Матери принесли их сюда, чтобы они получили благословение, а теперь…

Бран загораживал Джейн своим телом от напиравшей толпы, его крепкие руки создавали надежный защитный барьер. И хотя Джейн понимала, что он пытался ее уберечь, что из-за нее он сейчас получал синяки и ушибы, в ней вспыхнула жгучая злость, потому что Бран мешал ей смотреть, что происходит между Робином и шерифом, а ей надо было знать. Надо было знать, что Робин выберется живым.

Из-под руки Брана ей удалось разглядеть, как Робин пробирается сквозь толпу, заставляя шерифа пуститься в погоню, но толпа между ними редела и скоро им предстояло столкнуться клинком к клинку.

– Найди Джона, – настойчиво повторил Бран. – Ты меня слышишь, Джейн? Скорее всего, он сейчас в доме Мука. Это небольшой домик, сразу за мельничным прудом, там, где заканчивается дорога из города. Возьми мою лошадь.

– Вовремя им сюда не успеть!

Бран покачал головой, его лицо стало мрачным и очень серьезным.

– Да, не успеть. Но если Робина схватят… если он не сумеет уйти…

– Его убьют, Бран, – хрипло произнесла Джейн, буквально выталкивая слова, застревавшие в горле.

– Может быть, он еще сможет выбраться. – В голосе Брана явственно звучал страх, и, когда Джейн посмотрела ему в глаза, она поняла, что он и сам в это не верит.

Джейн почувствовала, как кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась и увидела Адама: его щеки раскраснелись, по лицу стекал пот, глаза горели тревогой. Брат за нее беспокоился, поняла Джейн, чувствуя укол вины. Ради нее он пробился сквозь толпу, рискуя собой, а она о нем даже не думала. Она думала только о Робине.

– Тут есть боковая дверь, – сказал ей Адам. – Пойдем, Джейн! Тебе надо уйти, пока тебя не раздавили.

– А как же..? – начала она, но Бран не дал ей договорить.

– Добрый малый! – воскликнул он. – Веди нас туда!

И он потащил Джейн вслед за Адамом к маленькой неприметной двери, которой пользовался священник, когда хотел уединиться. Пробиваясь сквозь обезумевшую, беспорядочно мечущуюся толпу, Джейн поняла, что все духовенство успело скрыться. Они вышли наружу через свою потайную дверь, оставив горожан умирать. Все, кроме ее брата. Дети испуганно жались друг к другу в углу, несколько женщин – скорее всего, их матери – взялись за руки и создали перед ними живой барьер, чтобы их не затоптали.

Шериф и его люди все-таки загнали Робина в угол за алтарем. Мечи со звоном скрестились, и Джейн тихо ахнула. Лицо Робина было решительным и свирепым, но он по-прежнему улыбался. Он сделал ложный выпад, отскочил назад, и шериф с рычанием бросился на него.

– Иди, Джейн! – Бран вытолкал ее за дверь.

Следом за Адамом они спустились в подвал, где пахло потом многочисленных прошедших в спешке людей. Сверху донесся какой-то металлический треск и торжествующий крик. Крик Уолтера, поняла Джейн. Не Робина.

Она резко остановилась.

– Что это было?

Бран побледнел и нервно сглотнул.

– Меч. Похоже, сломался меч.

– Бран… – прошептала Джейн.

– Не сейчас. – Он мягко подтолкнул ее вперед.

Адам обернулся к ним и сказал:

– Пойдемте! Быстрее!

Наконец они выбрались из подвала на солнечный свет, прямо рядом с конюшней при церкви. Джейн принялась жадно глотать воздух, словно вынырнула из воды.

– Поезжай, – сказал Бран, многозначительно глядя на Джейн.

– Тебе нужно поехать с ней, – сказал Адам. – Эти стражники сразу схватятся за мечи, если кто-то встанет у них на пути.

– Нет! – воскликнула Джейн. – Ты останешься и присмотришь за ним! На случай, если его…

– Со мной все будет в порядке, Джейн, – растерянно произнес Адам. – Они не причинят мне вреда! Я священник!

– Я за ним присмотрю, – сказал Бран, положив руку на плечо Адама. Он не отрывал взгляда от Джейн, давая ей знать, что он понял, о ком она говорит. – Пойдем, добрый человек. Раз уж есть безопасный открытый выход, давай-ка выведем из церкви детишек.

– Злодея, наверное, уже поймали, – сказал Адам. – Если у него сломался меч, то ему не отбиться.

– Не хорони раньше времени хозяина Шервудского леса. – Бран улыбнулся. – По крайней мере, так говорят люди. Будь осторожнее, Джейни, – сказал он и повел ее брата обратно в церковный подвал, на прощание бросив на Джейн еще один многозначительный взгляд, смысл которого был понятен без слов.

Джейн без труда нашла пруд и дом мельника чуть в стороне от северной дороги на Йорк. Она вся вспотела под теплым солнцем, и, хотя ей было жарко и воздух полнился ароматами распускавшихся листьев и весенних цветов, Джейн по-прежнему бил озноб страха, что охватил ее в церкви, – страха вкупе с чувством вины и стыда. То, как повел себя Бран: защитил ее от напиравшей толпы, подумал о спасении детей, позаботился обо всех, кто нуждался в заботе… Вот почему она изначально к нему привязалась. Из-за его доброты, юмора и силы. Но сегодня Джейн думала только о Робине – и боялась за Робина. Не за брата и не за Брана. Неужели она настолько испорченная и неверная женщина?!

Она привязала лошадь к ветхому столбу у крыльца, ее руки дрожали, дыхание сбилось, и тут дверь домика с грохотом распахнулась. На пороге встал Уилл Скатлок с кубком в руке и насмешливой ухмылкой на лице.

– О, Джейн, – сказал он, – ты так сильно по мне скучала, что примчалась сюда?

– Джейн? – крикнул Малютка Джон из глубины дома. – Как она нашла это место?

За спиной Уилла Джейн увидела Мука и Джона, они сидел за маленьким столиком с кувшином эля.

– Ну, заходи, раз пришла. – Уилл посторонился, пропуская Джейн в дом. – Выпей с нами, если есть охота. Но твоего парня здесь нет, как и Робина.

– Я знаю. Мне нужно… – Слова застряли в горле у Джейн плотным комом.

Мук поднялся на ноги, почувствовав ее волнение.

– Что случилось?

– Там, в городе, Робин… Его схватили, – хрипло выдавила Джейн.

Ей самой было трудно поверить, что такое могло случиться, хотя она видела это своими глазами.

Джон ударил по столу кулаком с такой силой, что эль выплеснулся из кубков.

– Вот чертов дурень! Он пришел в церковь, да?

– Что случилось, Джейни? – Лицо Уилла сделалась жестким, взгляд посуровел. – Священники сдали его властям?

– Его узнал брат Годрик, и там был шериф. Церковь закрыли…

Уилл нахмурился.

– Удивительно, что эти трусы не зарубили его на месте.

– Шериф хочет устроить суд, – сказала Джейн. – Робина надо спасать.

Ее слова были встречены глухим молчанием. Слышался только крик птицы снаружи, скорбный и одинокий, слишком поздний для рассвета и слишком ранний для ночного зова.

– Джон, ты меня слышал? – тихо спросила Джейн. – Мы должны…

– Мы ничего ему не должны, – ответил Джон, и его глаза потемнели.

Уилл изумленно уставился на него.

– Мы не можем бросить его в беде! Ты сам знаешь, что они с ним сделают.

– Да, черт возьми, знаю. И он тоже знал, когда ему в голову пришла глупая мысль заявиться в церковь на Троицу.

Уилл с Муком переглянулись, но никто не произнес ни единого слова. Джон отодвинул от стола пустой стул, подцепив его ногой.

– Присядь, Джейн. Отдохни. Не стоит так убиваться из-за глупости Робина.

– Дело не в этом, – попыталась объяснить Джейн. – Он храбро сражался, и его меч сломался, и…

Джон закатил глаза.

– Да, я уверен, это был грандиозный спектакль.

– Но… – начал Уилл.

– Что «но»? – Джон уже весь кипел гневом. – Ты хочешь, чтобы мы сломя голову бросились выручать Робина из лап шерифа? Черт возьми, мы даже не знаем, где они его держат. Ты видела, куда его увели? – спросил он у Джейн.

Она покачала головой.

– Я даже не знаю, точно ли он… – Ее голос снова сорвался. Робин не мог погибнуть в той драке, ведь правда? Он не мог умереть. – Шериф собирался отвезти его в Ноттингем, – сказала она, словно убеждая саму себя.

– Поэтому надо спасать его прямо сейчас, пока его не увезли из Мансфилда. – Уилл шагнул к двери, словно хотел выскочить из дома, украсть лошадь Джейн и помчаться спасать Робина в одиночку.

Джон бросил на Уилла пронзительный взгляд и произнес мягко, почти смущенно:

– Он все это затеял, чтобы проверить меня, понимаешь? Чтобы посмотреть, спасу я его или нет.

Джейн усмехнулась.

– Зачем ему это?

– Затем, что Робин ненавидит терять то, что когда-то принадлежало ему. – Джон покачал головой. – Такого он не потерпит. Вот увидишь, когда придет время и ты захочешь все это бросить, он найдет способ тебя вернуть. Он играет с людьми, и мне его игры уже стоят поперек горла.

– Это не игра, Джон! – воскликнула Джейн, но тут же вспомнила, как Робин подбросил монеты в воздух, вспомнила его довольную улыбку, когда все горожане смотрели на него чуть ли не с благоговением.

– Это игра, и ты, черт возьми, сама знаешь, – сказал Джон тоном, не терпящим возражений. Не дождавшись ответа от Джейн, он вздохнул и откинулся на спинку стула. – Давай я тебе кое-что расскажу. Я вырос в Холдернессе, у моря. Это суровый край. Сплошные морозы, рыбалка и промозглые ветры. Мой отец умер, когда я был еще мелким мальчишкой. Вывалился из лодки, пытаясь вытащить сеть с уловом. Маме пришлось растить нас одной, меня и двух моих братьев. Ей было трудно, но она делала все что могла, чтобы нас прокормить, понимаешь?

Джейн кивнула. Она сразу же поняла, о чем он говорит.

– Моя мама тоже растила меня и братьев совсем одна. Ну, с моей помощью, – все же добавила она, не сдержавшись. Ей было стыдно об этом упоминать, хотя она сама толком не знала, чего здесь стыдиться.

Джон поднял кустистую светлую бровь, с уважением глядя на Джейн.

– Твой отец тоже умер?

Она покачала головой.

– Он нас бросил.

Джон отвернулся и сплюнул прямо на земляной пол в доме Мука.

– По мне так все равно что умер. У нас в городе был священник. Богаче, чем следует слуге Божьему, ведь ему присылали из Йорка целые возы денег. Ходили слухи, что он сын дворянина, сбившийся с пути истинного и отправленный в нашу глушь в наказание за какие-то прошлые грехи. Но он раздавал милостыню бедным семьям, умел говорить красиво и проникновенно, да и сам был весьма недурен собой, поэтому в нашей деревне его все любили.

Джон и сам умел говорить так, что у Джейн складывалось впечатление, будто он обращается к ней одной. Он казался мудрее, гораздо умнее и увереннее в себе, когда Робина не было рядом. Эта мысль тревожила Джейн. Ей сразу же вспоминалась Беатрис, которая умаляла себя, чтобы угодить мужу.

– Но, когда он принес милостыню в наш дом, он потребовал кое-что взамен, если ты понимаешь, о чем я.

Джейн поморщилась, потому что действительно понимала.

– Поэтому ты и ушел из дома?

Джон отвернулся и покраснел.

– Нет, он умер, когда я был еще совсем мальцом. – Он стиснул зубы. – Мне хотелось его убить. Конечно, хотелось. Я все время об этом думал. Но он умер сам, своей смертью. Говорили, его подвело сердце – черное, как обгоревшее дерево. А вскоре умерла мама, и меня больше ничто не держало в Холдернесс. Я ушел на войну. Но эта история – не обо мне, Джейни. Это история о том священнике. Если бы я не видел его в своем собственном доме… как он с голым задом крыл мою маму, точно бык кроет корову или баран – овцу… я бы тоже подумал, что он святой. Жители Холдернесса ловили каждое его слово. Любили все, что он велел любить. Ненавидели все, что он велел ненавидеть. Готовы были отдать ему последнюю рубашку, и весь урожай со своей скудной земли, и даже больше того, если бы он попросил. Он говорил, что служит Господу, и все, что он забирает у нас, – это тоже во славу Божью, но дело было не в Боге. Дело было в нем самом.

Щеки Джейн обдало жаром. Это неправильно, совершенно неправильно. Такого просто не может быть.

– И ты считаешь, что Робин такой же? Хотя он борется против несправедливости?

Джон закусил обветренную потрескавшуюся губу и в упор посмотрел на Джейн.

– Ты в этом уверена?

Тысячи возражений уже были готовы сорваться с ее языка. Но потом она призадумалась. Да, Робин помог сэру Ричарду, но сэр Ричард был рыцарем и стал ценным союзником, весьма полезным для Робина. Робин помог и самой Джейн, но вряд ли по доброте душевной. Работая в королевской усадьбе, она могла очень ему пригодиться и уже пригодилась не раз, разве нет?

Джейн знала историю Уилла, и в его случае помощь Робина казалась искренней и бескорыстной, но вряд ли Уиллу понравится, если Джейн вспомнит об этом сейчас и расскажет во всеуслышание.

Уилл сердито взглянул на Джона.

– Кто ты такой, чтобы его судить? Робин не стал бы сидеть сложа руки, когда его другу грозит опасность. Я это знаю как свои пять пальцев!

Джон широко раскинул руки, словно бросая ему вызов.

– Хочешь геройствовать, Скатлок, иди геройствуй. Здесь никто тебя не остановит.

– Значит, ты ему не поможешь? – спросила Джейн, и Джон ответил ей глухим молчанием. – А где Тук?

– На службе, – ответил ей Мук. – За городом. Ему хватило ума наняться охранником после того, как эти двое поссорились.

– Или, может быть, он наконец-то учуял чушь Робина, – проворчал Джон.

– Он вернется, – настойчиво произнес Уилл, все еще злой как черт.

– Может быть, – сказал Мук. – Только вовремя ему не успеть.

Джейн потихоньку впадала в отчаяние. Звук сломавшегося меча Робина звенел у нее в ушах, словно колокол. Робин спас Уилла – и не раз спасал Джона, если верить рассказам Брана. Как может Джон просто взять и бросить Робина в беде?! Ей нужно было придумать, как заставить его позабыть все обиды. Как сделать так, чтобы они все осознали, что именно поставлено на карту.

– Он знает ваши имена, – наконец проговорила она. – Этот монах. Он знает ваши имена и знает вас в лицо.

– Конечно, он знает. – Джон невесело рассмеялся. – Робин о том позаботился.

– Ты думаешь, шериф остановится на Робине? Я встре- чала Уолтера Стерчли. Он человек жесткий, холодный, и если он начал охоту, то пойдет до конца. Он придет за тобой… за всеми вами… несмотря ни на что.

Мук поморщился.

– Скорее всего, Робина будут пытать. Шериф найдет способ выследить нас, как беглых псов.

– Тогда нам, наверное, стоит сбежать из города, – сказал Джон, глядя на Джейн так, словно он знал, что именно она пытается сделать, и его забавляли ее потуги. Словно он сам играл с ней в игру – испытывал ее, в точности как сам Робин.

– И куда нам бежать? – спросил Уилл. – Вы оба жалкие трусы!

– Шериф найдет вас везде, – не унималась Джейн. – Ты сам знаешь, Джон, он придет за тобой. За всеми вами.

Джон задумчиво забарабанил пальцами по столу, беззвучно шевеля губами. Наконец он грязно выругался.

– Ты сама понимаешь, о чем просишь, Джейн? Ты и впрямь понимаешь?

Напряженные плечи Джейн чуть расслабились, потому что она уже видела, что победила. Видела в глазах Джона готовность сдаться.

– Я просто хочу, чтобы с Робином не случилось ничего плохого.

– В таком случае, – сказал Джон, – нужно спасать Робина до того, как шериф увезет его в Ноттингем. Значит, надо его отвлечь.

– Как отвлечь? – спросила Джейн.

– Есть у меня одна мысль. – Джон прищурился. – И ты нам поможешь.

– Но мне надо вернуться в королевскую усадьбу! – воскликнула Джейн, и ее сердце замерло в груди. Чего еще ожидал от нее Малютка Джон? Разве она уже не прискакала сюда, чтобы их предупредить? Разве не им надо выступить против шерифа?

– Думаешь, ты какая-то прекрасная дева из древней легенды, которая назначит нам испытание, а сама скроется в башне, полной бархата и шелков? В реальном мире все устроено по-другому, Джейни. Либо ты в деле, либо мы даже не станем ничего затевать.

Уилл начал было возражать, но Джон заставил его замолчать одним яростным взглядом.

– Что я должна сделать? – спросила Джейн, и страх, стиснувший ее сердце, сжал его еще крепче.

– Это будет понятно по ходу дела. Лгать, держать меч… все, что потребуется.

– Но я не могу…

– Ты хочешь освободить Робина или нет?

Джейн попыталась взять себя в руки.

– Хочу.

– Хорошо, – сказал Джон. – Сначала нам надо найти монаха. А потом – преподать шерифу урок.

– Какой урок?

Джон поднялся и выпрямился во весь рост, возвышаясь над Джейн. Теперь он выглядел грозным воином, а не тем мягким нетрезвым рассказчиком историй, каким казался еще минуту назад.

– Что Робин Гуд – не единственный хозяин здешних лесов. И не единственный разбойник, кого надо бояться.

Уиллу не составило труда выследить брата Годрика. Он вернулся, пропахший потом и лошадьми, и они с Джоном отошли в уголок и принялись шептаться, словно не доверяя Муку и Джейн. Словно это не им пришлось уговаривать Джона взяться за дело. Мук бросил на Джейн встревоженный взгляд. Что бы ни замышлял Уилл, Джейн была уверена, что это ей не понравится.

Джон прислонился к двери и скрестил руки на груди.

– Похоже, нам повезло, – сказал он с мрачной улыбкой. – Брат Годрик уже сыт Мансфилдом по горло. Сегодня вечером он возвращается в Йорк.

Уилл ухмыльнулся, копируя позу Джона, только в его исполнении это смотрелось смешно. Он был больше похож на зловещую костлявую горгулью, чем на дозорного стража.

– Монах весь трясется от страха, – сообщил Уилл. – Быстренько собрался в путь, даже не потрудившись нанять охрану. Говорит, в королевской усадьбе ему больше небезопасно. Он скоро увидит, что ему небезопасно нигде. – Его глаза загорелись нехорошим блеском. Джейн снова вспомнила историю Брана, и ее пробрал озноб, словно она окунула руки в ледяную воду.

– Дорога на Йорк проходит прямо мимо нас, – сказал Мук, уже протрезвевший, но выглядевший усталым, старше своих лет, с глубокими морщинами вокруг глаз.

– Именно, – кивнул Джон. – Ну что, мы готовы?

У Джейн все внутри сжалось.

– Готовы к чему?

Джон оторвался от двери так резко, что она задребезжала, и встал перед Джейн, вновь нависая над ней, как огромный сказочный великан. Ей хотелось заползти под стол и спрятаться там навсегда.

– Играть наши роли. – Он протянул ей нож. – Спрячь его где-нибудь.

Джейн вспомнился нож, который Робин дал ей в тот день, когда она изображала Малютку Джона. Нож Робина был очень красивым, начищенным до зеркального блеска, с фигурной рукоятью, чуть потертой его руками и пахнущей им самим. Нож Джона был самым обычным, с ржавчиной по краю лезвия, словно его ни разу толком не чистили.

– Мне, наверное, нужно закрыть лицо? – спросила Джейн.

– На этот раз нет, – угрюмо произнес Джон, глядя на нее в упор.

– Но он же сразу меня узнает. И если вернется в королевскую усадьбу…

– Он не вернется.

Мрачный взгляд Джона говорил сам за себя, заставляя Джейн принять страшную правду, как бы ей ни хотелось притвориться непонимающей. Она знала, что он имеет в виду. Она точно знала, что он имеет в виду. Но они оба не произнесли этого вслух. Правда буквально трещала в воздухе, как заряды небесной энергии перед грозой.

– Что я должна сделать? – хрипло спросила Джейн.

– Ты выбежишь на дорогу прямо перед его конем и скажешь монаху, что тебя ограбили. – Он протянул руку и взъерошил волосы Джейн, вытянув из косы половину прядей. Джейн почувствовала, как шевелятся тонкие волоски у нее на затылке, ощутила запах горького эля в дыхании Джона. Она замерла неподвижно, хотя ей отчаянно хотелось отвести взгляд, хотя ее лицо и спина горели от напряжения. – Опиши нас как можно подробнее, – сказал Джон, сдвигая пряди растрепанных волос ей на лицо нежной, но твердой рукой. – Так, чтобы он нас узнал. – Он со всей силы дернул Джейн за рукав платья, и она тихо ахнула, когда рукав порвался по шву и бесполезно повис у нее на руке.

– Джон! – возмущенно воскликнула она.

Это было ее лучшее платье! А потом ей подумалось, что это была пустая и глупая мысль, если принять во внимание все, что случилось и что должно было случиться.

– Разорви свои юбки, – велел Джон, указав на то место в широких складках, где Джейн спрятала нож, а потом отвернулся, словно был не разбойником, а благородным рыцарем, боявшимся оскорбить скромность дамы. Джейн закрыла глаза и принялась рвать и резать вслепую. Ей было больно смотреть. Это платье обошлось ей в недельное жалованье, и лучше не видеть, как оно превращалось в лохмотья. Лучше не думать о последствиях всего, что сейчас произойдет.

– Мы же не трогаем женщин. – Уилл выглядел оскорбленным, хотя и не отвернулся, как Джон.

– Да, но он об этом не знает, дубина, – сказал Мук. – Церковники все равно считают нас демонами из преисподней.

Джон повернулся лицом к Джейн и ухмыльнулся.

– Ну что ж, пойдем выступим демонами. Ты готова, Джейн?

Нет, хотела ответить она. Совсем не готова.

Но она собралась с духом и заставила себя встретиться взглядом с Джоном, несмотря на его великанский рост.

– Да, я готова. Ради Робина, – сказала она.

– Храбрая девчонка, – заметил Уилл.

– Глупая девчонка, – поправил его Джон. – Он выставил нас всех дураками, а меня – так и вовсе последним дурнем на свете. Но пойдемте к дороге. Монах скоро появится.

Все произошло слишком быстро. Как в тех кошмарах, что будили Джейн перед рассветом. Едва вдалеке раздался стук лошадиных копыт, Джон вывел Джейн на грунтовую дорогу и тут же помчался обратно, к Уиллу и Муку, и они все втроем спрятались среди деревьев у дома мельника. Джейн осталась одна на дороге, где ее либо собьет испуганная лошадь монаха, либо самому монаху придет конец. Она уговаривала себя, что Джон и все остальные ей доверяют, раз оставили ее без надзора, не опасаясь, что она убедит или предупредит брата Годрика о грозящей ему опасности.

И все-таки не без надзора. Потому что разбойники сразу придут за ней, если она обманет их доверие. Они знают, где ее найти, знают, где она живет и работает. Знают, как все у нее отобрать. Джейн горячо, эгоистично желала, чтобы Бран поехал с ней, а не остался помогать детям в церкви. Он так нужен ей прямо сейчас. Он знал бы, что делать: как поговорить с остальными разбойниками, как уберечь Джейн, как предотвратить то, что грядет.

Но Брана здесь не было. Здесь не было никого, кроме Джейн. Джейн с тяжелым комом дурного предчувствия в горле. Джейн, наблюдавшей, как лошади несутся к ней – плавно и медленно, будто во сне.

А потом время снова ускорилось. На дороге мелькнуло черно-коричневое пятно, мчавшееся прямо на Джейн, и она безотчетно взмахнула руками и крикнула:

– Стойте!

Монах и еще один всадник, молодой человек на лошадке поменьше, остановили коней. Оба выглядели настороженными, подозрительными, и Джейн запоздало сообразила, что выкрикнула не мольбу, а приказ, и это было неправильно. Совершенно неправильно для той роли, которую ей назначил Джон. Она попыталась изобразить крайнюю степень отчаяния.

– Умоляю, остановитесь! – Джейн дернула себя за волосы, как по ее наблюдениям иногда делали женщины, когда горевали или были напуганы. – Остановись, ради всего святого!

– Чего тебе, женщина? – недовольно скривился монах.

Джейн увидела, что второй всадник – совсем юный мальчик. Ее сердце болезненно сжалось. Лицо юноши – благородное, с нежной кожей и тонким, как у девушки, носом – выражало только обеспокоенность и сострадание. Джейн поняла, что она его видела в королевской усадьбе. Это был один из монастырских служек, сопровождавших брата Годрика. Джейн подавила желание закричать, предупредить мальчика, что ему надо бежать. Ей представился острый нож Уилла, ярость, которую он сулил, жажду мести. Пощадит ли Уилл мальчика? Или он в равной степени ненавидит всех церковнослужителей и накажет юного служку вместе с монахом?

– Ее кто-то обидел, брат, – сказал служка, и Джейн чуть не расплакалась от его доброты. Потом ей пришло в голову, что слезы могут помочь ее делу, и она дала им пролиться.

– Я… – Каждое слово давалось с трудом. Джейн задыхалась, давясь словами, которые ей не хотелось произносить. Но она вспомнила суровое лицо Джона, подумала о том, что он сделает с ней, если она все же решится его предать, и заставила себя заговорить. – Меня ограбили! Разбойники, жестокие и бессердечные!

– Что за разбойники? – настороженно спросил монах.

Джейн по-прежнему с трудом выговаривала слова. Она стояла, низко опустив голову, так чтобы волосы падали ей на лицо, и монах не мог хорошенько ее разглядеть.

– Крупный мужчина, бородатый, высокий. И еще один, щуплый и низкорослый. – Джейн вспомнила о своей маскировке. – Который не разговаривал. Кажется, он был немым. И…

– Все хорошо, – сказал служка. – Мы тебе поможем. – Он взглянул на монаха. В его чистых, невинных глазах читалось искреннее беспокойство. – Ведь мы ей поможем, да, брат Годрик?

– Да черта с два! – Лицо монаха под капюшоном побелело от страха. – Это те же самые негодяи, которые ограбили меня! Нам надо скорее убираться отсюда подобру-поздорову!

– Но мы же поймали их главаря! – возразил служка. – Ты сам говорил… ты говорил…

– И теперь эти клятые разбойники будут нам мстить!

– Прошу вас! – воскликнула Джейн, пытаясь перекричать их голоса. – Умоляю, милорд, проводите меня до дома!

– Мы должны ей помочь, – сказал служка. – Кто мы: Божьи люди или жалкие трусы?

Где-то вдали пели птицы, у пруда жужжали насекомые, и этот шум зазвенел в ушах Джейн, словно сама природа гневалась на нее за то, что она собиралась сделать.

– Трусы живут долго. Глупцы и герои умирают до срока.

– Значит, я сам помогу этой женщине, – заявил служка, и на его юном лице отразилась решимость.

– Это не рыцарская история, мальчик. – Монах чуть смягчился. – Эти люди – истинные злодеи. Ты видел, что они со мной сделали.

– Я вижу, что они сделали с ней, – сказал служка. – Это ясно как день. Что же мы сами за люди, если позволим им сделать что-то похуже?

Джейн слушала, как они спорят о ее судьбе, и не верила своим ушам. Она знала, что Годрик – бесчестный человек, который без зазрения совести отбирает последнее у таких, как она, чтобы набить свой кошель, но она все же не думала, что он такой подлый и малодушный. В ее груди вспыхнула ярость. Она прислуживала за столом этому человеку. Наливала ему эль и вино. Подносила еду, приготовленную собственными руками. И все это время он даже не видел ее, как не видел этого мальчика, ехавшего рядом с ним. Монах был трусом и вором. Возможно, он заслужил злую участь, что уготовили ему Джон с Уиллом.

Брат Годрик – да, но не мальчик. Мальчик был невиновен, хотя Джейн понимала, что Джону будет все равно. Она сильно сглупила, согласившись участвовать в этой затее, зная, на что способны разбойники. Робин не желал бы такой судьбы юному служке, даже ради собственного спасения. Робин наверняка проявил бы хитрость и ждал бы того же от Джейн. Чтобы она обманула их, а не убила.

В конце концов, сообразила Джейн, брат Годрик и служка могли бы выманить шерифа в лес, подальше от Робина – одним только своим возвращением в город в страхе перед разбойниками. И заплатить за это лишь уязвленным достоинством, а не жизнью.

– Он прав. – Джейн даже не пришлось притворяться, ее голос дрожал сам по себе, без всяких уловок. – Твой хозяин прав. – Она взяла служку за руку и зашептала как можно тише, чтобы ее слышал только мальчик, а не кто-то из людей Робина, спрятавшихся в лесу у дороги.

– Что она говорит? – нахмурился брат Годрик.

– Это жестокие и опасные люди, – продолжала шептать Джейн, горячо и неистово. Ее голос уже не дрожал, сердце полнилось решимостью. – Беги отсюда. Беги за помощью. Возвращайся в город, найди шерифа и приведи его сюда. Скажи ему…

Но прежде, чем Джейн успела договорить, из-за деревьев вблизи дороги выскочили две фигуры и взлетели на спины лошадей. Лица разбойников были такими холодными и жестокими, что навсегда запечатлелись в памяти Джейн, как бы она ни старалась забыть. Джон и Уилл схватились за поводья коней и швырнули монаха и его служку на землю, словно мешки с зерном. Оскалив зубы, как дикий зверь, Уилл спрыгнул прямо на мальчика-служку и взмахнул ножом. Джейн открыла рот, чтобы закричать, и тут кто-то схватил ее сзади, и она оказалась в объятия Мука.

Он заставил ее отвернуться и прижал ее голову к своей груди, когда мальчик жалобно вскрикнул, как ягненок на бойне. Джейн пыталась крикнуть, предупредить, но Мук не давал ей повернуть голову, и ее крики замирали прямо над его сердцем. Джейн задыхалась от запаха застарелого пота, пропитавшего его рубаху, от запаха лука, и пива, и давно не стиранного белья.

– Тише, – прошептал Мук, и его дыхание было кислым и едким от страха. – Не смотри, Джейни. Не слушай. Не оборачивайся.

Джейн беззвучно рыдала, прижавшись к нему, слюна текла изо рта прямо на его грязную рубашку.

– Все хорошо. – Мук гладил ее по волосам, но она чувствовала, что он тоже дрожит, хотя он пытался держаться, пытался быть сильным ради нее. – Худшее уже позади.

Наконец ей удалось отстраниться, не заботясь о том, что ее глаза опухли от слез и что на рубахе у Мука остались следы от ее соплей и слюней.

– Нет, – прошептала она. – Все очень плохо. Он просто мальчик. Так нельзя…

– Где он, черт возьми? Где его держат? – взревел Малютка Джон.

Мук выпустил Джейн, и они оба обернулись.

Джон удерживал на земле брата Годрика, не давая ему подняться. Сидел на нем сверху, приставив острие меча к его шее. Уилл стоял рядом, в луже мочи, впитавшейся в грязь, с его ножа капала кровь. Тело мальчика-служки лежало, свернувшись калачиком, на земле. Его можно было бы принять за спящего ребенка, если бы не тонкая струйка крови, вытекающая из раны на перерезанном горле.

Джейн ахнула, прикрыв рот рукой, и пошатнулась. Муку пришлось снова стиснуть ее в объятиях, не давая упасть.

– Нет, – пробормотала она. – Нет, нет, нет. Он был хорошим. Он был добрым. Он… – Она почувствовала, как крик и рыдание подступают к горлу одновременно, и попыталась сдержать их, издав хриплый стон.

– Ему уже не помочь, – яростно прошептал Мук ей на ухо. – Ты меня слышишь, Джейн? У Уилла в глазах кровь, и у Джона тоже. К ним сейчас лучше не подходить, слышишь? К ним лучше не подходить. – Он замолчал, и Джейн впилась зубами себе в руку. Слезы текли безудержным потоком. – Кивни, если ты поняла.

Джейн кивнула, и Мук чуть ослабил хватку.

– Я ничего вам не скажу, – прохрипел монах голосом, сдавленным от страха и слез. – Вы в любом случае меня убьете, мерзавцы.

– Это верно, – усмехнулся Уилл, перебрасывая нож из одной руки в другую. Его глаза кровожадно блестели. – Но если ты все нам расскажешь, то умрешь так же быстро, как он. – Уилл кивнул в сторону тела невинного мальчика. – А если не расскажешь…

– Я тебе говорил, как сильно мой друг ненавидит церковников? – спросил Джон, и от его голоса веяло стужей, как от замерзшего озера, где подо льдом притаилось чудовище. – Он с большим удовольствием даст тебе вкусить ада, прежде чем отправить тебя туда.

В последние мгновения жизни брат Годрик внезапно открыл в себе мужество.

– Так пусть приступает! Чего он ждет! Господь Бог примет меня к Себе, а вы все будете вечно гореть в аду! – Он набрал в рот побольше слюны и плюнул прямо в лицо Уиллу. – Давай, трус! – крикнул Годрик, и, прежде чем Уилл успел сдвинуться с места, Джон со всей силы ударил монаха головой о землю и вонзил меч ему прямо в сердце.

Джейн застыла, словно окаменев, и наблюдала, как умирает монах. Удар Джона был быстрым – слишком быстрым, чтобы его можно было остановить, – но брат Годрик умирал медленно. Жизнь угасала в его глазах, словно пламя свечи, когда догорающий фитиль погружается в воск.

А затем в животе у Джейн все взбурлило, и ее вырвало прямо на ноги Мука.

– Что ты творишь, дубина? – услышала она крик Уилла, пока Мук придерживал ее растрепанные волосы, чтобы на них не попала рвота. Джейн почему-то подумалось, что Уилл кричит на нее, но ей было все равно, и она не могла остановиться. Ее рвало и рвало, пока в желудке не осталось уже ничего, кроме горькой желчи.

– Робин устроил черт знает что, а я за ним убираю! – крикнул в ответ Джон. – И за тобой тоже! Раз уж ты убил мальчишку…

– И кого мы теперь обменяем на Робина? – захныкал Уилл, словно он был раненым щенком, а не жестоким убийцей мальчиков, мучителем, готовым дать монаху вкусить адских мук. – У нас ничего нет! Ты пустил псу под хвост весь наш план!

– Не будь ослом, Уилл, – прорычал Джон, но лед в его голосе уже исчезал, и теперь в нем явственно слышалась усталость. – Шериф не знает, что монах мертв. Мы все еще можем выманить его сюда.

У Джейн закружилась голова, рот наполнился жгучей желчью. Она снова начала падать и почувствовала, как кто-то подхватил ее под локоть. Это был Мук, и он попытался увести ее прочь, хоть она и испортила его башмаки. Охваченная внезапным страхом пополам с отвращением, она оттолкнула руку Мука и расправила плечи.

– Мне надо ехать, – медленно произнесла она, с трудом выговаривая слова.

– Ты сама не доедешь… – начал Мук.

– Мне надо ехать, – повторила Джейн, по-прежнему еле ворочая языком, словно она была сильно пьяна.

– Ее нельзя отпускать, – сказал Уилл с глазами, все еще налитыми жаждой крови. Он по-прежнему сжимал в руке нож. – Не сейчас. Посмотрите на нее.

– Иди к черту, Уилл Скатлок, – ответил Мук. Джейн впервые услышала, чтобы он повысил голос. – Она сделала, как ты хотел, и это ты тут напачкал, а не она. Оставь ее в покое.

– Она тоже напачкала. – Уилл кивнул на грязные башмаки Мука.

Джон по-прежнему оставался спокойным и совершенно невозмутимым. Глядя на Джейн в упор, он вытер кровь со своего меча.

– Джейн права. Ей надо вернуться в город. Кто-то должен сказать шерифу, что брата Годрика поймали в лесу.

Полностью опустошенная, Джейн из последних сил старалась не отводить глаза. В ее желудке поселилась невыносимая тяжесть, словно его набили камнями. Ей стало неловко под мрачным и проницательным взглядом Джона, который был красноречивее всяких слов: Джон знает, что она сделала, что пыталась сделать, но потерпела неудачу. И теперь он наблюдает за ней, потому что он не верит, что у нее хватит сил служить Робину, стать одной из них. Но она все-таки выдержала его взгляд, ощущая себя мертвой, пустой и словно выпитой изнутри. Она не отпрянула, не убежала. Позже она будет этим гордиться.

– А если она нас предаст? – спросил Уилл. – Если расскажет шерифу всю правду?

Джон убрал меч в ножны.

– Она знает, что поставлено на карту. Иди, Джейн. – Он по-прежнему смотрел ей в глаза, но не смягчился. Не в этот раз. – Вымани шерифа сюда, пока он не уехал из города со своей добычей.

– Что мне ему сказать? – спросила Джейн тихим, едва слышным голосом.

– Скажи, что по лесу рыщут разбойники, – произнес Джон таким будничным тоном, словно они беседовали о погоде. – Скажи, что они взяли в плен брата Годрика. Скажи ему, что ты боишься, что они придут за тобой.

Теперь Джейн увидела очень четко. Все они: Джон, Уилл, даже Мук – легко отмахнутся от смертоубийства, словно стоит лишь отвернуться, и все забудется, и грех будет прощен. Но когда Робин узнает о произошедшем, он придет в ярость. На Джона и Уилла. Может быть, даже на Джейн. Она помнила, как он ударил Джона в лесу, ударил Уилла, когда тот насмехался над ней. У Робина был кодекс чести. У него был кодекс чести, и сегодня они все нарушили этот кодекс.

Робина нужно было освободить. Только он мог все исправить. И когда он вернется, Джейн все ему объяснит. Она расскажет, что сделали Джон и Уилл. Она расскажет, что пыталась их остановить. Если она поможет освободить Робина, у нее будет возможность донести до него, что случилось на самом деле. А если нет…

У Джейн перехватило дыхание. Если у них не получится освободить Робина, он заплатит за их преступления – за ее преступление – своей жизнью.

И получится, что мальчик-служка умер напрасно.

Джейн наконец оторвала взгляд от Джона. И позволила Муку помочь ей забраться в седло. В рваном платье, испачканном рвотой, со спутанными, растрепавшимися волосами, она поскакала обратно в королевскую усадьбу, и в сгустившихся сумерках эхо криков мальчика-служки преследовало ее всю дорогу домой.

Всю дорогу до королевской усадьбы Джейн ехала, как в дурном сне. Она вернула лошадь Брана на конюшню, сняла с крюка запасной плащ, завернулась в него, хотя на улице было тепло, и постаралась как можно незаметнее проскользнуть в комнату для прислуги. Она знала, что нужно сделать: пойти к шерифу и рассказать ему, что она видела, чтобы выманить его из города и успеть освободить Робина до его возвращения. И темная надежда, трепещущая в сердце Джейн, как будто шептала, что шериф, возможно, прикончит Джона и Уилла в битве и тем самым накажет их за содеянное.

Но Джейн тоже в этом участвовала, разве нет? Что если шериф арестует и ее? Он далеко не дурак. Он видел Джейн с Робином. Он не поверит, что Джейн оказалась поблизости от разбойников совершенно случайно – не во второй раз, – и Уолтер Стерчли уж точно не проявит к ней милосердия, если узнает правду о том, чему она стала свидетельницей. Стояла рядом, пока Джон с Уиллом творили свои бесчинства, и не сделала ничего, чтобы этому помешать. Ее слова, слабые и запоздалые, никого не спасли.

В комнате для прислуги, которую Джейн делила с другим девушками, не было ни души: все служанки либо лихорадочно готовились к вечернему пиру, либо уехали в город на празднование Троицы. От мысли о встрече с шерифом в таком жутком виде: с волосами, заляпанными грязью и рвотой, с кислым запахом страха в дыхании – Джейн невольно поежилась. Она склонилась над умывальным тазом обхватила голову руками и дала волю слезам, сто потекли по щекам в три ручья.

Так ее и нашла Эмми.

– Джейн! Что случилось?

Джейн почувствовала, как Эмми гладит ее по плечам, по волосам, и отвернулась, пытаясь вытереть слезы, как будто подруга не видела ее отчаянных рыданий.

– Джейн, пожалуйста, скажи мне, что случилось!

Но Джейн не было сил ответить. У нее закончились слова, но не слезы, что лились рекой, которая, казалось, никогда не иссякнет.

– Ну, полно, полно. Все будет хорошо. – Эмми обняла Джейн, и та уткнулась лицом ей в плечо и расплакалась еще сильнее. От Эмми пахло сваренным из золы мылом, свежим маслом и сливками, и Джейн готова была утонуть в этом запахе. Тонкие пальчики Эмми ласково перебирали ее спутанные волосы. – Что бы ни произошло, мы все исправим, Джейн, честное слово. Где Бран? Мне позвать Брана?

– Он… он…

Бран. Брана не было на конюшне. Он давно должен был вернуться в усадьбу, а Джейн даже не стала его искать. А вдруг его схватили вместе с Робином? Если да, что с ним будет теперь? Что будет с ней? Новый приступ рыданий не дал ей договорить. Джейн снова расплакалась, и ее затошнило.

– Джейн… – Голос Эмми стал тише и мягче, но вместе с тем и решительнее. – Джейн, это все из-за Брана? Он тебя чем-то обидел?

От потрясения Джейн перестала плакать. Она шмыгнула носом и вытерла слезы.

– Нет, это не Бран, – выдавила она. Ее голос охрип от рыданий, саднящее горло горело огнем, и каждое слово давалось с трудом.

Вздохнув с видимым облегчением, Эмми принялась вытирать ей слезы.

– Пресвятая Мария, ты вся в грязи! Ты не ранена? Скажи мне правду. Я могу привести ведьму. – Эмми улыбнулась, давая понять, что она пошутила. Джейн видела, что подруга искренне хочет помочь, но ей казалось, будто Эмми с ее добротой отодвигается куда-то в конец длинного темного коридора, оставляя ее совершенно одну посреди сумрака и гулкого эха, звенящего в пустоте. – Твоя мать-настоятельница сразу скажет, что тебе нужно: снадобье или припарки.

Внезапно в опустошенном сердце Джейн вспыхнуло пламя надежды. Иветта действительно может помочь, пусть и не так, как думала Эмми. Она не поможет, если Джейн скажет ей правду, но ведь можно солгать – сказать, что монаха и служку забрали ради выкупа, – и тогда Иветта могла бы сама поговорить с Уолтером. Это было рискованно, но, возможно, для Джейн это единственный способ передать все шерифу и самой не угодить в тюрьму. Всего-то и нужно: сказать, что брат Годрик все еще жив.

От этой мысли Джейн опять затошнило, и она зажала рот ладонью.

– Мне привести ее, Джейн? – настойчиво спросила Эмми.

Джейн кивнула и отвернулась, чтобы подруга не видела ее лица, на котором наверняка отразились и облегчение, и страх.

Шелест юбок, дуновение чистого, молочного запаха от Эмми, тихий шепот: «Я скоро вернусь» – и Джейн снова осталась одна. Она рухнула на кровать. Эмми зажгла для нее свечу, и Джейн смотрела, как тени мелькают по полу, то увеличиваясь, то уменьшаясь, а потом дверь приоткрылась, и раздался голос Эмми, тоненький и отчаянный.

– Я не знаю, госпожа. Она ничего не рассказывает. Но я подумала, что если кто-то и сможет помочь…

Она замолчала, и Джейн услышала холодный голос Иветты:

– Она ранена?

Теперь комнату осветил факел, запахло ромашкой и мятой. Яркий свет резал глаза, и Джейн крепко зажмурилась.

– Кажется, нет, госпожа, – сказала Эмми. – Но я не уверена.

– Закрой дверь. – Голос Иветты по-прежнему был холодным, как лед. Как и ее руки в тонких перчатках, когда она развернула Джейн лицом к себе.

– Протри ей лицо.

Мягкая, влажная ткань, пахнущая шалфеем – теплая, как нежные материнские руки, – прижалась к шее Джейн, потом прошлась вокруг рта, стирая пятна на ее лице, следы ее преступления. Ее греха.

– Джейн, – требовательный голос Иветты и ее ястребиный взгляд пронзили туман в голове Джейн. – Ты больна?

– Посмотрите на ее платье, госпожа, – прошептала Эмми. – Она не больна.

Взгляд Иветты лишь на мгновение оторвался от лица Джейн и метнулся вниз, но этого было достаточно. Глаза матери-настоятельницы заблестели, и она стиснула зубы.

– Иди в мои покои, – велела она Эмми. – Найди снадобье в фиолетовом флаконе. Принеси его сюда вместе с вином из кухни.

Эмми замялась.

– Но, госпожа, я…

– Оставь нас! – резко проговорила Иветта, и Эмми бросилась прочь, оставив Джейн наедине с матерью-настоятельницей и ее пристальным взглядом. Иветта присела на краешек кровати. – Я знаю, у тебя есть свои тайны, Джейн, – тихо сказала она. – Я вижу, что ты напугана и расстроена, но если ты ранена, то должна мне сказать. Я не сумею тебе помочь, если ты ничего мне не скажешь, и всякую рану надо обработать, чтобы не было нагноения.

Джейн покачала головой.

– Я не ранена, госпожа.

– Ты уверена? Потому что есть раны, даже в самых сокровенных местах, которые могут болеть, а могут и не болеть…

Джейн опять покачала головой, но тревога на лице Иветты была такой искренней, что Джейн снова расплакалась. Она знала, о чем сейчас думает мать-настоятельница, и в глубине ее собственного предательского разума забрезжила мысль, что этим можно воспользоваться, но эта мысль только усилила ее чувство вины и стыда. Слова – те слова, которые надо было произнести, чтобы спасти себя, спасти Робина – все никак не приходили. Джейн казалось, что в ней не осталось вообще ничего. Кроме слез.

Иветта сняла перчатку и прижала прохладную, мягкую ладонь ко лбу Джейн.

– Жара нет, хотя ты нездорова, это сразу видно. Целебное снадобье и горячая ванна должны помочь. – Она взяла Джейн за руку и крепко сжала. – Когда будешь готова, – сказала Иветта, и ее голос был словно струя чистой прохладной воды, остудившей поток жарких слез самой Джейн, – ты мне расскажешь, кто тебя обидел.

Джейн яростно покачала головой, от доброты матери-настоятельницы ей стало нечем дышать.

– Это моя вина. Только моя. Я должна была знать…

– Нет, Джейн. – Иветта снова взяла ее за руки и настойчиво проговорила: – Я знаю, ты думаешь, что виновата. Но это не так. Тебя заставили думать, что это ты виновата. Но нет. Помни об этом. Ты ни в чем не виновата.

Джейн шмыгнула носом, как маленький ребенок.

– Это совсем другое.

– Именно так всегда думают женщины. Потому что нас заставляют так думать. Но никто из нас не заслуживает страданий, кем бы мы ни считали себя. Что бы мы ни сделали, по своим собственным представлениям.

Ее доброта чуть не заставила Джейн признаться во всем, признаться и посмотреть, как Иветта себя поведет. Возможно, она сумеет ее простить, возможно, отправит в Кирклейскую обитель, спрячет Джейн там, где Джон с Уиллом никогда ее не найдут.

Но Джейн знала, что нет. Даже пречистая Дева Мария не пощадила бы такую мерзкую грешницу, как она, ту, что стояла в сторонке и не вмешалась, когда невинные жизни обрывались, как нитки на станке неумелого ткача. К тому же Иветта – родственница короля, его двоюродная сестра. Она все расскажет своему брату. Возможно, даже сама выдаст Джейн шерифу. Иветта – одна из них, какой бы доброй она ни казалась, она связана с ними узами благородной крови. Перед лицом этой связи Джейн была никем.

Прежде чем Джейн успела заговорить, в комнату вернулась Эмми.

– Я все принесла, госпожа.

Иветта передала Джейн снадобье, от которого резко пахло уксусом и горькими травами.

– Выпей. Вкус будет не самым приятным, но вино его смоет.

Джейн выпила все до капли, и лекарство обожгло ей горло. Она согнулась пополам от кашля, тошнотворный цветочный привкус обволакивал язык, резал ноздри.

– Потерпи, – сказала Иветта. – Нужно перетерпеть.

– Вот, держи. – Эмми сунула чашу с вином в руку Джейн, и она выпила его залпом. Все что угодно, лишь бы избавиться от этого жуткого привкуса во рту. Горькие травы все еще впивались в язык, как ножи.

– А теперь, Джейн, ты должна мне рассказать, что случилось, – снова проговорила Иветта. – Тебя явно кто-то обидел.

Джейн начала говорить, кашель рвал горло, как острые когти. Ей вспомнился пристальный взгляд Джона, его предупреждение – теперь она знает, что поставлено на карту, – и это воспоминание заставляло ее выдавливать слова, застревавшие в горле.

– Это были разбойники, госпожа. И… дело не только во мне. – Сердце Джейн так яростно колотилось о ребра, что казалось, оно сейчас выскочит из груди. – Они схватили монаха. И мальчика…

– Брата Годрика. Брата Годрика и его служку. – Лицо Иветты сделалось серым, как пепел. – Джейн, ты должна сказать, где это было. Где они их схватили?

Джейн судорожно втянула в себя воздух, отчего ее ложь прозвучала правдоподобнее, а сердце заныло еще сильнее.

– В южной части леса, возле большого дуба. Кажется, это те самые разбойники, на которых охотится шериф. Он схватил одного из них… в церкви. – Голова Джейн закружилась от снадобья матери-настоятельницы, его приторный привкус обволакивал язык, будто ледяная корка, вызывающая онемение. Джейн вспомнила, что сказал монах прямо перед тем, как она подтолкнула его к верной смерти. – И теперь эти разбойники будут мстить, – прошептала она.

Иветта сжала губы в тонкую линию, и морщины вокруг ее рта задрожали от усилий сдержать слова, которые было неприлично произнести настоятельнице монастыря.

– И им все равно, кто пострадает. Кто бы сомневался. – Иветта резко поднялась на ноги и обратилась к Эмми: – Она скоро уснет. Убедись, что ее лицо вымыто дочиста и что ей удобно лежать. Я должна известить шерифа. И наверняка он захочет тебя допросить, когда будешь готова, Джейн.

– Нет! – воскликнули Эмми и Джейн в один голос.

– Нет?

Джейн отчаянно пыталась придумать хоть какое-то оправдание, но Эмми спасла ее от необходимости говорить:

– Прошу прощения, госпожа, но лучше не надо.

– Не надо? Но почему… – Острый взгляд матери-настоятельницы сделался подозрительным. – Вы хоть понимаете, насколько это серьезно? Их надо остановить, пока они не сотворили непоправимого с братом Годриком и мальчиком! Такие люди живут без законов и правил. Если они собираются мстить, то не пощадят никого.

Джейн охватил страх, потому что Иветта была права, вот только Джейн никогда не хватило бы смелости признаться, что нет смысла спешить, ведь Джон с Уиллом и впрямь никого не щадили.

– Нет, госпожа. – Голос Эмми был тихим и кротким и поэтому звучал фальшиво, ведь Джейн знала, что ее подруга вовсе не кроткая. – Дело не в этом, клянусь. Дело в том… – Эмми умоляюще сложила руки. – Ее будут допрашивать, госпожа. Может быть, даже с пристрастием. К ней могут применить силу.

– Применить силу? – Иветта нахмурилась. – Да, конечно. – Ее лицо побелело. – Они пытают свидетелей преступлений.

Эмми выглядела поникшей, испуганной.

– Вы не знаете, как они обращаются с такими девушками, как мы, госпожа. Им вряд ли нужны оправдания и причины.

Мать-настоятельница испустила долгий смиренный вздох.

– Хорошо. Я расскажу шерифу о разбойниках и где их искать, но не скажу, от кого это узнала. Так будет справедливо?

Эмми кивнула.

– Да, госпожа.

– Спасибо, – прошептала Джейн, ее веки закрылись, и она начала погружаться в сон.

– Но, Джейн, – строго и жестко проговорила Иветта. – У меня тоже есть к тебе вопросы. И я хочу получить ответы, когда ты проснешься.

Джейн попыталась кивнуть, но глаза уже не открывались, и голова стала тяжелой, словно набитой свинцом и шерстью, и кровать засасывала ее, как трясина. Последнее, что помнила Джейн, – как Эмми склонилась над ней и прошептала:

– Ты не хотела ничего говорить, и я позаботилась, чтобы тебе не пришлось. – Она едва ощутимо коснулась губами лба Джейн. Поцелуй был невесомым и легким, будто взмах крыльев бабочки, будто воздух. – Я сохраню твои тайны, Джейн. А тебе надо поспать, – добавила Эмми, словно Джейн могла выбирать, спать ей или нет. Зелье Иветты подействовало в полной мере, и она провалилась во тьму, где обитали кошмары, как будто сорвалась в саму преисподнюю.

Джейн проснулась в постели Иветты, бесстыдно раскинувшись на чистом шелковом белье. Пропитавший всю комнату запах трав был густым и приторным. Во рту стоял кислый привкус, пустой желудок непристойно урчал, словно и не был свидетелем жутких событий вместе с его обладательницей. Лунный свет лился в маленькое окошко спальни матери-настоятельницы, и Джейн ударилась в панику. А вдруг она опоздала со своим сообщением, призванным выманить шерифа из города? Или послание матери-настоятельницы до него не дошло? Сердце наполнилось ужасом. Джейн надо было самой сразу же пойти к шерифу, невзирая на риск. Ей не следовало доверять свободу Робина кому-либо другому.

Внезапно она услышала громкие голоса в коридоре за дверью.

– Черт возьми, и как я тогда их найду? – проревел Уолтер Стерчли.

Джейн попыталась сесть на кровати, сердце бешено колотилось, но голова ощущалась тяжелой, как ведро молока, и с трудом оторвалась от подушки. Что, если шериф войдет в спальню? Он узнает Джейн сразу. Он уже запомнил ее в лицо. Но он же не сможет ворваться в покои дамы, ведь так? Есть вещи, которые не дозволены даже шерифу.

Тем не менее он пришел, а значит, еще не уехал в Ноттингем и не увез с собой Робина Гуда. Робина еще можно освободить.

Но какой ценой? – прошептал внутренний голос, и это был голос матери-настоятельницы, или Эмми, или любой другой женщины, доброй и чистой душой. Такой женщины, которой Джейн никогда больше не стать.

– Мне сказал кто-то из слуг, но я не помню, кто именно. – Голос Иветты был полон фальшивого высокомерия, притворной легкости.

– Черт возьми, женщина! Это важно!

– Я знаю, что это важно. – Мать-настоятельница не могла долго играть эту невинную роль. Она совершенно ей не подходила. – Зачем, по-вашему, я вас позвала?

Уолтер тяжко вздохнул.

– Тот слуга был мужчиной? Женщиной…

– Кажется, это был мальчик. Но на вашем месте, шериф, я бы оставила слуг в покое. Пусть они выполняют свою работу, а вы выполняйте свою. Добычу загнали как будто специально для вас, так что пора на охоту.

– Вот поэтому вы и не на моем месте, – резко ответил Уолтер. – Шериф должен сразу же распознать, что его пытаются заманить в западню!

Джейн услышала тяжелую поступь Уолтера, а затем бормотание Иветты, которая вернулась в покои.

– И совсем не поэтому, глупый мужлан… о, ты проснулась! – воскликнула мать-настоятельница, увидев Джейн. И тут же нахмурила брови. – Надеюсь, я сделала достаточно, Джейн. Надеюсь, что, защищая тебя, я не подвергла опасности невинные жизни.

– Спасибо, – попыталась сказать Джейн, но ее голос дрогнул, и все остальные слова, например «простите меня» и «уже слишком поздно», так и остались невысказанными. Чувство вины захлестнуло ее, словно бурная река, и Джейн еле держалась на плаву. Она могла бы сказать матери-настоятельнице, где разбойники прячутся на самом деле, она отыскала бы дорогу к дому Мука с закрытыми глазами. Но тогда шериф нашел бы их слишком быстро, и они не успели бы освободить Робина. А потом шериф пришел бы за ней.

Мать-настоятельница покачала головой, приняв печаль Джейн за болезнь, потом подошла к столу и смешала в чашке какое-то снадобье.

– Простая вода охладит твою желчь, поэтому я добавила иссоп, мед и согревающую гвоздику для горла. Пей как птичка, маленькими глотками, – предупредила она, вручая Джейн чашку. – Сделаешь один глоток, мысленно повтори «Славься, Мария» пять раз подряд и только потом делай следующий.

Джейн послушно сделала один глоток. Вода успокоила ее пересохший пылающий рот, и ей отчаянно захо- телось выпить все залпом, но она не решилась ослушаться мать-настоятельницу, не сводившую с нее бдительных глаз. Как было велено, она медленно повторила про себя пять раз «Славься, Мария» и только потом сделала следующий глоток.

– Я сказала Эдо, что ты заболела, – продолжила мать-настоятельница. – А Эмми передала весточку твоему парню, который служит на конюшне…

– Бран, – прохрипела Джейн. – Он… – Она с трудом сглотнула, в горло как будто вонзились сотни иголок. – С ним все в порядке?

Взгляд Иветты тут же сделался острым, как у ястреба.

– Он был с тобой, Джейн? Он знает, кто тебя обидел?

Джейн яростно покачала головой, не доверяя своему голосу.

– Джейн, пожалуйста. Я не сумею тебе помочь, если ты ничего не расскажешь. Ты им чем-то обязана? Ты говорила, у тебя есть братья. Они тоже как-то причастны?

– Нет! – Эта мысль была настолько нелепой, что Джейн на миг перестала плакать. – Мой брат – священник!

– Тогда твой любовник? Не конюх, а тот… другой. С которым я тебя видела. – Иветта многозначительно посмотрела на Джейн, и та с ужасом вспомнила, что мать-настоятельница видела Робина возле конюшен. И она была в церкви и наблюдала своими глазами, как Робин бросил вызов шерифу. Хорошо ли она разглядела его в первый раз? Поняла ли, что это один и тот же мужчина?

Пока Джейн разрывалась между молчанием и словами, мать-настоятельница резко бросила:

– Пей. Уже прошло больше времени, чем на пять «Славься, Мария».

Джейн отпила снадобье и почувствовала, что жжение в горле слегка унялось.

– Я не… – начала она, но Иветта резко подняла брови, словно заранее знала, что Джейн собиралась солгать. – Это не…

Сочувствие на лице Иветты боролось с разочарованием.

– Хорошо, Джейн. Я не буду настаивать, не сейчас. Ты поступила по совести. Возможно, спасла человеку жизнь. Но ты явно ввязалась во что-то, во что лучше не ввязываться, – сказала она, и ее взгляд был таким пристальным, что Джейн захотелось сбежать, спрятаться и никогда больше не попадаться на глаза матери-настоятельницы. – Ты скоро поймешь, что красноречивый мужчина – всего лишь блестящая позолота на медном гроше. Он пообещает тебе свободу, пообещает изменить мир ради тебя, достать с неба луну и звезды. Но единственный способ стать по-настоящему свободной – не принадлежать никому. Быть хозяйкой самой себе.

Джейн почувствовала, как в ней поднимается гнев. Иветта ее совершенно не знала. И не знала о том, что происходит между нею и Робином. Но Джейн не могла дать отпор, не могла защитить Робина так, как ей хотелось, ведь ее собственная судьба сейчас висела на волоске, и ей хватило ума это понять. Ей нужно было сыграть в эту игру, ради Робина и ради себя самой. А для этого было необходимо удержать Иветту на своей стороне.

– Я недостойна вашей доброты, госпожа, – сказала она, но слова шли не от сердца. – После всего, что я сделала.

Лживые слова Джейн заставили мать-настоятельницу покраснеть.

– Что за вздор? Я целительница и занимаюсь целительством. Каждый достоин того, чтобы о нем позаботились, когда ему плохо.

– Госпожа, вы очень великодушны, но я не могу…

– Тише, ни слова больше. – Иветта нахмурилась, в ее темных глазах засверкали отблески света свечей. – Я не говорила, что помогаю тебе чисто из милосердия. У меня к тебе есть вопросы, Джейн Кроу, как я и сказала. И я жду, что ты мне ответишь, как только вернешься.

– Вернусь откуда?

Иветта возвела глаза к небу и тяжело вздохнула.

– Тебя хочет видеть Беатрис Стерчли. Шериф поселил свою глупую жену прямо здесь, в королевской усадьбе. Он говорит, что его драгоценной супруге небезопасно оставаться дома одной. Особенно когда у них в погребе заперт преступник.

Джейн чуть не уронила чашку. Дом шерифа. Его погреб. Конечно же, Робина держат именно там. Куда еще шериф мог посадить арестанта, прежде чем увезти его в Ноттингем?

– Почему она хочет видеть меня? – спросила Джейн, сжимая чашку покрепче.

– Полагаю, она тебе доверяет, – усмехнулась Иветта.

– Эдо будет в ярости. Я уже пропустила день.

– Я уверена, что он поймет, – сказала мать-настоятельница, и Джейн согласно кивнула, хотя очень в том сомневалась. – Беатрис Стерчли будет в безопасности под твоим попечением, а ты будешь в безопасности рядом с ней. Под надежной охраной, – добавила она, что одновременно прозвучало и обещанием, и предостережением. Иветта поднялась на ноги, расправила платье и посмотрела в окно. – Я даю тебе шанс, Джейн. Я вижу, что у тебя доброе сердце. И я вижу, что ты в западне, даже если ты этого не понимаешь. Я открываю для тебя дверь, даю возможность спастись. – Она сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом, чтобы договорить до конца. – И когда все закончится, когда их поймают, у нас с тобой будет долгий разговор. – Она встретилась взглядом с Джейн, и ее глаза были полны огня и боли. – Мы позаботимся о том, чтобы эти лесные разбойники больше никому не причинили вреда.

Рассвет был сумрачно-серым, небо – тяжелым от туч. По крайней мере, сегодня Джейн будет прислуживать Беатрис, и ей не придется выходить во двор. Мать-настоятельница уже ушла, но Эдо прислал Джейн из кухни миску овсянки и чашку горячего кодла[6]. Джейн съела лишь кашу, потому что кодл вызывал у нее отвращение, особенно когда начинал остывать и превращался в густой кисель. Она ела медленно, как велела мать-настоятельница, и ее желудок принял пищу на удивление хорошо, словно она выплеснула из себя все – весь ужас и страх, – и живот превратился в каменную яму, лишенную всякой чувствительности.

Джейн переоделась в чистое платье и чулки, которые ей оставила Эмми, и выглянула в коридор, размышляя, что делать с кодлом. Может быть, ей удастся быстренько выйти во двор и незаметно вылить его где-нибудь в тихом месте, чтобы не показаться неблагодарной. Сразу за дверью покоев матери-настоятельницы Джейн чуть не столкнулась с Миллой, которая тоже держала в руках миски и чашки.

– Давай я возьму и твои тоже, – предложила Милла, потом увидела нетронутый кодл и презрительно скривила губы. – Она вечно что-то недоедает, да? Избалованная старая рыба.

Джейн кивнула, соглашаясь с Миллой, чтобы избавить себя от неловкости. Ее ложь начала ощущаться как заросли цепких колючих кустов: один раз оступишься, налетишь на шипы – и не выберешься никогда.

– Я смотрю, она крепко вцепилась в тебя когтями, – произнесла старшая служанка почти с сочувствием, чего раньше за нею не наблюдалось. Джейн оставалось только надеяться, что Эмми ничего никому не сказала. Меньше всего ей хотелось, чтобы все в королевской усадьбе сочли ее жертвой. Она просто не вынесет всеобщей жалости. Ей с лихвой хватит Эмми и матери-настоятельницы.

– Сегодня я буду прислуживать жене шерифа, – сказала Джейн. – Ты знаешь, где ее покои?

Милла закатила глаза.

– Ну тебя и угораздило, из огня да в полымя. Она в дальней комнате, у часовни. Мощная, что твой дуб, но ведет себя так, будто легкий ветерок собьет ее с ног.

Когда Джейн добралась до покоев Беатрис, та расхаживала по комнате в изумрудно-зеленых домашних туфлях. Ее каштановые волосы были распущены и взъерошены, и теперь Джейн увидела в них тонкие серебристые пряди, которых раньше не замечала.

– О, Джейн! Ты пришла. Слава богу! – воскликнула Беатрис высоким, фальшиво тоненьким голосом, которым всегда говорила со своим мужем. Она бросилась к Джейн, словно желая ее обнять, но резко остановилась, попятилась и встревоженно нахмурилась. – Мне сказали, что ты болела. Надеюсь, это не заразно.

Джейн улыбнулась слабой улыбкой.

– Просто женские недомогания, госпожа.

Это была совершенно нелепая ложь, но ничего другого ей в голову не пришло.

– О, – выдохнула Беатрис. – От них хорошо помогает крепкий эль. – Она застенчиво улыбнулась, словно они были подругами. – Говорят, после рождения детей все становится лучше, но не верь ни единому слову. Ты знала, что у нас с Уолтером трое детей? Два сына и дочь. Уолтер отослал их в Лондон, когда они были еще совсем маленькими. Сказал, что им будет лучше с моим кузеном. Больше возможностей в жизни, так он говорит. Тогда я об этом жалела, но теперь, после всего, что случилось… – Беатрис умолкла на полуслове, схватившись на меховой воротник теплой накидки.

– Да, конечно, – ответила Джейн и вдруг поняла, что от роли, которую ей приходилось играть, стало даже спокойнее. Она как будто надела маску, которая скрыла ее внутреннее смятение и сокровенные мысли. – Что я могу для вас сделать, госпожа?

– Ну… – Беатрис на секунду замялась. – Моя прическа… одежда… и все такое.

В доме у Беатрис Джейн не видела горничной. Старая женщина, которая прислуживала за столом, наводила порядок и ходила на рынок с хозяйкой, вероятно, укладывала ей волосы, помогала одеваться и следить за собой. От одной только мысли об этом у Джейн голова шла кругом. Она подумала, что Робин прекрасно ее устроил, избавив от бесконечных трудов прислуги в частном доме.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Джейн? – Беатрис нахмурилась. – Я могу попросить повара, чтобы он прислал тебе что-нибудь для подкрепления сил.

– Спасибо, не нужно, – сказала Джейн тонким голосом. – Давайте я вас причешу? – Ей казалось, что она разговаривает с неразумным ребенком, но Беатрис ответила ей лучезарной улыбкой.

– Я знаю, что это не твоя работа. – Беатрис уселась в кресло и протянула Джейн гребешок для волос. – Но ты единственный человек, кого мне сейчас хочется видеть. Так я им и сказала. Ты единственная, кому я доверяю!

Джейн начала расчесывать волосы Беатрис – густые, как конский хвост, – приглаживая седые волоски, так, чтобы они были почти незаметны среди каштановых локонов. Она не знала, что говорить, и поэтому пробормотала:

– Для меня большая честь, госпожа.

Беатрис покачала головой, ее волосы зацепились за гребень, и Джейн осторожно его убрала, чтобы нечаянно не потянуть.

– Ты, конечно же, знаешь про гончара. Это был Робин Гуд. – Беатрис обернулась и посмотрела на Джейн широко распахнутыми, потрясенными глазами. – Ох, Джейн, разве это не ужас? Ты хоть представляешь?

Джейн покачала головой.

– Он всех нас обманул, госпожа.

Она осторожно повернула обратно голову Беатрис и продолжила расчесывать ей волосы. С каждым движением гребня Беатрис тихонько постанывала: то ли от удовольствия, то ли от горьких мыслей – Джейн так и не поняла.

– Я не могу оставаться в том доме, когда его держат внизу. Мне казалось, он мной увлечен, и это было так лестно, ведь я уже не молода, и Уолтер бывает таким… – Она подняла взгляд, заморгала и провела рукой по глазам, словно могла осушить слезы одним движением, и Джейн снова пришлось убрать гребень. – Что ж, я выставила себя дурой. Он казался мне таким добрым, таким родным. Но, как я понимаю, он просто пытался добраться до Уолтера. Все было не по-настоящему.

От этого признания Джейн ощутила легкий укол в сердце, тихую ревность, на которую у нее не было права, но еще и сочувствие к Беатрис, ведь и ее тоже Робин заставил почувствовать себя желанной, из-за чего Джон назвал ее дурой. Она повторила предостережение, услышанное от Джона:

– Говорят, что хозяин Шервудского леса крадет не только деньги у богатеев, но и женские сердца. Он хочет только того, чем владеют другие.

– Да, так и есть. – Беатрис шмыгнула носом и посмотрела в окно, и тень упала ей на лицо, когда снаружи сгустились тучи. – Жаль, что я не додумалась взять свои вещи, – печально проговорила она. – Но я просто не в силах вернуться в тот дом. Не сейчас. – Она рассеянно прикоснулась к связке ключей на поясе. – Не сейчас, когда я знаю, что его держат в подвале и нас разделяет лишь дощатый пол.

Джейн как будто очнулась, мысли начали выстраиваться у нее в голове, будто солдаты на плацу рано утром, когда все еще сонные, но уже потихонечку просыпаются. Беатрис хранит в погребе эль, вино и лук. Она хозяйка дома. У нее должен быть ключ от темницы Робина. Один из ключей на этой связке.

У Джейн перехватило дыхание. Она изо всех сил старалась, чтобы ее голос звучал спокойно и ровно.

– Конечно, – сказала она и все равно получилось немного хрипло. Она тихонько откашлялась. – Если хотите, я могу принести ваши вещи.

– Правда? Ты согласна сходить за моими вещами? – Беатрис, казалось, испытала огромное облегчение, хотя знала, что подвергает Джейн опасности. – Я пойму, если ты не захочешь идти, – быстро добавила она. – Сегодня такой сильный ветер, путь до нашего дома неблизкий, и я всегда могу послать кого-то, кто…

– Я схожу сама, – выпалила Джейн, может быть, слишком поспешно. Но слова вырвались сами. – Мне вовсе нетрудно.

– Но, Джейн, если тебе было плохо и до сих пор нездоровится, я не буду настаивать. – В глазах Беатрис читалась тревога, ее тонкие губы были напряжены, нервно сжаты, и Джейн видела, что ей действительно хочется настоять, но она знала, что это будет неправильно и некрасиво.

Джейн изобразила на лице сочувствие.

– Но, госпожа, если речь идет о личных вещах, будет лучше, если их заберет кто-то знакомый, кому вы доверяете. Особенно после всего, что случилось. После всего, что стало известно, я имею в виду.

Джейн саму поразило и даже встревожило, как уверенно прозвучал ее голос. Это не было ложью, пусть и не было правдой. Она просто использовала слова Беатрис, слегка переиначив их под себя. Оказалось, что это не так уж и сложно.

– Вот именно. Ты так добра ко мне, Джейн, и так хорошо меня понимаешь.

Ты так хорошо меня понимаешь. Робин сказал ей почти то же самое.

Беатрис заметно оживилась, словно с ее плеч свалился огромный груз. Она протянула Джейн сумку.

– Я бы отправила тебя с тележкой, – сказала она, – но Уолтер мне потом жизни не даст. Возьми только самое необходимое: личные вещи из сундука у кровати. Дамские вещи, если ты понимаешь, о чем я, потому что Уолтер даже не удосужился мне сообщить, как долго я здесь пробуду. Ее пальцы пробежались по связке ключей и остановились на большом железном ключе с квадратной головкой. – Он держит его в подвале. В моем собственном доме. Не подходи к нему, Джейн. Я знаю, он был… добр к нам обеим, когда представился гончаром. – Беатрис слегка покраснела, вспомнив о «доброте» Робина. – Но он нехороший человек.

– Глаза бы мои его не видели, госпожа, – солгала Джейн, мечтая просто вырвать ключи из рук Беатрис и скорее покончить со всем этим делом. Потому что на связке у жены шерифа, конечно же, был нужный ключ. Ключ от подвала. Ключ, на котором слегка задержалась рука Беатрис. – Теперь, когда я узнала, кто он на самом деле.

– Да. – Взгляд Беатрис наполнился грустью от воспоминаний. Она тряхнула головой и отдала Джейн ключи. – Может быть, он и вовсе не человек. Может быть, это сам дьявол, явившийся нас испытать. Уолтер не верит в такие вещи, но я уже и не знаю.

Сжимая связки ключей во вспотевшей ладони, Джейн подумала, что если Робин – сам дьявол, то тогда кто же она сама?

Бран дожидался Джейн на конюшне, куда она пришла взять коня, чтобы ехать к дому шерифа. Его лицо было бледным и напряженным.

– Ну наконец-то! – хрипло прошептал он. – Ты что-нибудь выяснила?

Он потянулся к ней, желая обнять, но Джейн отстранилась, чувствуя, как в груди закипает злость. Должно быть, Бран получил весточку от Джона и знал, что Джейн поручили разыскать Робина. Но знал ли он об убийстве монаха и мальчика-служки?

– Джон тебе рассказал, что натворили они с Уиллом? – спросила она.

Бран побледнел еще больше.

– Он просто мне сообщил, что они собираются выручить Робина. Они ждут, когда ты…

– Он тебе не сказал, что все это произошло у меня на глазах?

Бран опять потянулся к ней, и она вновь отстранилась.

– Они тебя не обидели? – тихо спросил он, словно не веря, что такой вопрос вообще может возникнуть.

– Меня – нет, но они… – Джейн подумала о мальчике-служке, как он свернулся калачиком на земле, словно спящий ребенок, как душа медленно вытекала из его тела вместе с тоненькой струйкой крови. – Они убили невинного мальчика.

Служка был едва ли старше ее брата Ральфа. Его скосили, точно тоненький стебелек, еще прежде, чем он успел вырасти в полной мере.

– Мы никого не убиваем без крайней нужды, – сказал Бран, хотя был все еще бледен, как утреннее небо. – Если им пришлось прибегнуть к таким мерам, чтобы найти Робина…

– Это я нашла Робина! – крикнула Джейн, и ее вспышка ярости поразила обоих.

– Ты его нашла? Где его держат?

– В погребе в доме шерифа. Его охраняют. Он…

– Джон найдет способ.

– У меня есть ключ. Тебе нужно привести Джона и сказать ему, где меня найти. – Теперь ее голос был тихим и тонким. При одной только мысли, что ей придется снова встретиться с Джоном, вся ее ярость угасла.

Взгляд Брана стал настороженным, мягким, словно Джейн была норовистой лошадью, которую ему нужно укротить.

– Послушай, Джейни, иногда, когда ты пытаешься помочь друзьям, страдают плохие люди. Помнишь мою историю про священника и Уилла…

– Но страдают не только плохие люди!

– В церкви нет никого, у кого оставались бы чистые руки. Священники лгут, насилуют, воруют и…

– Никого? – Джейн сдержала свой гнев, стараясь не кричать и не привлекать постороннее внимание. – А как же мой брат?

– Адам другой. В сердце он не такой, как они. Пока еще нет. Но если он выберет не ту сторону, когда дойдет до дела…

– Ты и его тоже прикончишь? Зная, как тяжело нам пришлось, зная, как он упорно трудился, чтобы получить это место? Ты и его тоже… – Внезапно у Джейн закончились все слова. Она зажала рот рукой, сдерживая рыдания, и крепко зажмурилась, чтобы остановить слезы.

Бран попытался положить руку ей на плечо, но Джейн его оттолкнула.

– Я же сказала, не надо! Мне даже не верится, что ты встал на сторону Джона. Робин никогда не убил бы невинных. Но это неважно, да? Его все равно обвинят во всех смертных грехах и будут охотиться за ним по всей Англии!

Бран отступил от нее, его лицо потемнело.

– Ты говоришь о Робине так, будто он – хрупкая ваза, а не разбойник. – Судя по его взгляду, он хотел что-то добавить, но передумал и сказал совершенно другое: – Может быть, зря мы втянули тебя в наши дела. Если уж твои чувства берут верх над разумом.

– Гнев – тоже чувство, – ответила Джейн, таким же пустым и холодным голосом, каким теперь сделалось ее сердце. – Даже если мужчины убеждают себя в обратном. Гнев Уилла убил того мальчика. Это было не правосудие. И если мы освободим Робина, он никогда нам этого не простит. – Она проглотила рыдания, подступившие комом к горлу. – Может быть, мы недостойны прощения.

– Джейн, – голос Брана дрогнул. – Давай я все сделаю сам. Просто дай мне ключи и возвращайся на кухню…

– Тебя даже не впустят в дом! – огрызнулась она. – А меня впустят. Я всего лишь служанка. Я никому не представляю угрозы. – Джейн не смогла сдержать горечи в голосе. – Кроме того, мы оба знаем, что со мной сделает Джон, если я сейчас выйду из вашей игры.

– Джон не сделает тебе ничего плохого, Джейни!

– Не говори за него. Тебя там не было! Ты не видел, на что он способен!

– Джейн. – Бран поднял руки, все еще пытаясь ее успокоить, словно боялся, что она временно помутилась рассудком. – Ты не обязана ничего делать. Я все сделаю сам. Я все исправлю. И найду для тебя выход.

– Ничего не получится. – Джейн покачала головой и отошла еще дальше от Брана. Если кто-то все и исправит, то только Робин, подумала она, но ей хватило ума не произнести это вслух. – Я должна сделать это сама.

По лицу Брана пробежала тень, словно его преследовал недобрый дух, видимый только ему.

– Обещай, что вернешься ко мне, Джейни.

– Обещаю, – сказала она.

Но во рту остался горький привкус лжи.

Джейн укрылась от ветра под большим деревом, сжимая в руках пустую сумку, которую ей дала жена шерифа, и попыталась унять бешеное сердцебиение. Дом шерифа стоял на холме, но она не могла подняться туда, пока не дождется Джона, Уилла или Мука. Пока не убедится, что Бран сообщил им, где держат Робина.

Но она все равно вздрогнула, когда увидела направлявшегося к ней Джона, а с ним еще одного человека, закутанного в развевавшийся на ветру плащ. Джейн боялась, что Джон придет с Уиллом – а с ними придет и их гнев. Что бы ни говорил Бран, когда эти двое сходились вместе, кровь ударяла им в голову и они оба теряли разум. Но она с облегчением увидела, что это всего лишь Тук. Тук, который всегда был к ней добр.

Джейн сделала глубокий вдох. Она не решилась посмотреть на Джона, хотя чувствовала на себе его пристальный взгляд.

– Ты вернулся, – сказала она Туку, и после всего, что случилось, ее слова прозвучали так слабо и жалко.

Его лицо было мрачным и жестким.

– Джон передал весть.

– Что у тебя для нас? – грубо спросил Джон.

Джейн сняла с пояса связку ключей.

– Ключ, – сказала она, по-прежнему избегая смотреть на Джона. – Ключ от погреба, но я не знаю, как его отстегнуть…

Джон отобрал у нее ключи, осмотрел застежку на металлическом кольце и сжал его в пальцах.

– Вот. – Он снял нужный ключ и сжал его в кулаке. – Все просто.

– Мне нужно будет его вернуть, – сказала Джейн. – Если она увидит, что ключ пропал, и Робин тоже пропал, она…

– Мы не тупые ослы, – огрызнулся Джон. – Мы вернем тебе ключ.

– Тише, дружище, – примирительно произнес Тук. – Она пришла нам помочь.

– Да. – Злость придала Джейн смелости, и она все-таки посмотрела на Джона, негодующе раздув ноздри. – Я вам помогаю. Даже после всего, что вы сделали.

Джон покачал головой.

– Ты слишком мягкая, Джейн. Нет в тебе твердости ни на грош. Я сразу же сказал Робину, что ты слишком мягкая. Еще в самом начале.

– Просто я не хочу пачкать руки в крови невинных.

– Тогда тебе лучше бежать от нас без оглядки. – Джон старался говорить грубо, но в его голосе и в его взгляде сквозила грусть.

– Ладно, пора делать дело, – вмешался Тук. – Для начала надо понять, где его держат.

Осенью дом шерифа полнился ароматами горячей еды и крепкого эля. Теперь же казалось, будто Уолтер готовится к битве. Дом кишел тощими, злыми, голодными наемниками в сапогах, перепачканных грязью. Джейн не заметила ни одного из солдат, которые были при Уолтере раньше – должно быть, шериф отказался от их услуг после того, как Робин так ловко обвел их всех вокруг пальца. Столы были составлены по углам, стулья опрокинуты, с полов поснимали ковры, со стен – гобелены. Беатрис хватил бы удар, если бы она это увидела. Она оставила здесь не только личные вещи, но и своих старых слуг, которые растерянно бродили по комнатам, путаясь под ногами у раздраженных наемников. Весь дом пропах страхом – страхом и буйным бахвальством с оттенком отчаяния, как вольер для отловленных диких зверей.

Джейн оставила Тука и Джона в маленькой рощице неподалеку от дома и, стиснув зубы, направилась к двери. Однако стражники пропустили ее без вопросов, как только она показала им связку ключей и пробормотала, что хозяйка прислала ее забрать вещи. Стражники ждали разбойников и не обращали внимания ни на слуг, ни на женщин, уж точно не представлявших для них угрозы. Да и какая опасность могла исходить от простой деревенской девчонки с низко опущенной головой и охапкой дамского нижнего белья в руках?

– В подвал ведет лестница у задней двери, – сообщила Джейн, вернувшись к Джону и Туку. – Окон рядом нет. Но дверь охраняют.

– Черт, – простонал Джон. – Нам никогда не пройти через стражу.

У Джейн сжалось сердце. К Робину и вправду не подобраться. Никак. Она должна была это предвидеть. Уолтер был человеком высокомерным, но вовсе не глупым. Джейн уставилась себе под ноги. Где-то там, под землей, сидел Робин, в погребе с мукой и драгоценными пряностями Беатрис. Возможно, люди шерифа его избили. Возможно, ему не давали ни есть, ни пить. Он еще ждал, что его попытаются выручить или уже смирился со своей судьбой? Джейн представила его, связанного и избитого, с поникшей головой и рыжими волосами, залитыми кровью, и ее сердце снова рванулось к дому. Будь у нее силы, она сама прорвалась бы сквозь заслон стражников, голыми руками убила бы всех, кто стоял у нее на пути, лишь бы добраться до Робина.

– Надо их как-то отвлечь, – сказал Джон, задумчиво кусая губы. – Выманить стражу наружу и проскользнуть в дом.

– Как мы их отвлечем? – встревоженно спросила Джейн.

В последний раз, когда Джон замышлял отвлекающий маневр, погибли монах и мальчик.

– Погоди, девочка. Дай мне подумать. – Джон отмахнулся от Джейн, как от назойливой мухи, жужжащей над ухом. – Нужно поднять шум, выманить всех на улицу.

– Дай мне слово, что никто не пострадает, – произнесла Джейн слабым голосом, чувствуя, как вспотевшие ладони скользят по промасленной по сумке, которую она прижимала к груди. – Я хочу убедиться… – Она судорожно сглотнула, пытаясь сдержать слезы. – Я хочу, чтобы ты его освободил, но…

– Ты не забыла, кто все это затеял? – спросил Джон, и было заметно, что его гнев разгорается с новой силой. – Это ты прибежала ко мне и умоляла спасти Робина! Это ты говорила, что сделаешь все что угодно ради его свободы!

Джейн густо покраснела, ее щеки пылали, как огонь в зимней печи. Значит, Джон говорил себе, что это она все затеяла? Что, обратившись к нему за помощью, она должна была знать, на что он способен? То же самое он скажет и Робину, да? Пока она думала, что ответить, Тук встал между ними и рявкнул:

– Довольно! Вы оба ведете себя как дети. Робину точно не жить, если мы не вытащим его отсюда до того, как шериф найдет трупы. Он не станет дожидаться суда в Ноттингеме: он отрубит Робину голову прямо здесь и сейчас, а заодно и всем нам, если он нас поймает. Хватит препираться друг с другом. Давайте думать.

Джен проглотила свои обвинения. Тук был прав. Им с Джоном нельзя препираться друг с другом, особенно рядом с домом шерифа, где их могли услышать стражники: на кону стоит больше, чем ее гордость.

– На заднем дворе сад и конюшни, – сказала она. – Но я не знаю, как это нам поможет.

– Можно выпустить лошадей, поджечь клумбы с цветами. – Джон злорадно усмехнулся. – Устроить им знатный переполох.

Тук рассмеялся, но Джейн могла думать только о созревающих овощах, которые тоже сгорят, и слугам придется копать глубоко в выжженной земле, чтобы восстановить грядки.

Хотя, может быть, и не придется. Может быть, на этот раз Уолтер и Беатрис уедут из города навсегда, забрав с собой стыд и унижение Джейн. Внезапно ее охватило желание вернуться на кухню и погрузить руки в липкое тесто под веселую болтовню Эмми и ворчание Эдо. Приготовление пищи – тяжелый труд, но сама кухня – счастливое теплое место, где запах свежего хлеба, мяса и трав боролся с промозглым зимним ветром за окном. Работа на кухне никогда не пугала Джейн и не вызывала у нее дурноты. Никогда не заставляла ее сердце колотиться у самого горла, так что становится страшно, как бы оно не разорвалось. Разве ей мало работы на кухне? Разве она не довольна своей нынешней жизнью? Что же она за человек, если ее вечно тянет к опасности?

И еще ей не давали покоя слова Джона. Ведь он ее предупреждал, разве нет? Ты сама понимаешь, о чем просишь, Джейн? Возможно, она сильно сглупила, решив, что Робинов кодекс чести продолжит действовать даже тогда, когда самого Робина нет рядом. А что будет, когда он вернется? Вдруг он решит, что и Джейн тоже запятнала себя кровью невинных, как Уилл и Джон? Это была нехорошая, эгоистичная мысль, особенно в свете того, что случилось – и Джейн это знала, – но ее сердце сжималось от боли утраты. Какое место она займет в жизни Робина или даже в королевской усадьбе, если он потеряет веру в нее? А вдруг Робин больше ее не захочет, даже после всего, что она для него сделала?

Когда Джейн вернулась в королевскую усадьбу с вещами Беатрис, на улице уже смеркалось. Всю дорогу до дома ее преследовал запах дыма – горящего урожая, дров и сорняков, – но это было глупо. На таком расстоянии от дома шерифа ничего не почувствуешь. Джейн преследовал вовсе не запах, а чувство вины. Как дурной сон, что забывается при пробуждении, но оставляет в душе смутный страх.

Когда Джейн вернулась в покои Беатрис, та буквально набросилась на нее и едва не задушила в объятиях. Это было так странно и даже как бы неприлично, что Джейн невольно попятилась.

– Ах, Джейн! – воскликнула Беатрис. – Я так рада, что ты вернулась! В доме все хорошо?

Джейн вспомнила пустой зал, придвинутую к стенам мебель, грязные сапоги наемников, оставляющие следы на полу. И огонь, которого она не видела, но знала, что он разгорится.

– Все хорошо, госпожа, – сказала она, задыхаясь от запаха духов Беатрис, что висел в воздухе плотным облаком. – Я принесла ваши вещи.

– Большое спасибо, Джейн. Что бы я без тебя делала?!

Восторженные слова жены шерифа прозвучали фальшиво, ведь она обходилась без Джейн почти всю свою жизнь и перестанет нуждаться в ней сразу, как только все устроится и муж заберет ее из королевской усадьбы.

– Мать-настоятельница хотела тебя видеть, – как бы между прочим заметила Беатрис, перебирая свои вещи. – Но я попросила ее подождать. Ты не забыла мои ключи? Принесла их обратно?

Джейн кивнула и сняла с пояса связку ключей. Ключа от погреба на ней не было. Пока еще нет. Джейн могла только молиться, чтобы Джон сдержал обещание и вернул ей ключ, а не втянул ее в неприятности с шерифом из-за собственной горечи или злости. И молиться, чтобы Беатрис ничего не заметила. Хотя зачем ей специально выискивать ключ от подвала, если только она не думает о Робине?

– Положи их туда. – Беатрис указала на маленький столик под окном, и Джейн едва не лишилась чувств от облегчения. – Спасибо, что согласилась побыть со мной, – продолжала жена шерифа, хотя Джейн ни на что подобное не соглашалась. – Я не могу оставаться одна. Не сейчас. Пока не вернется Уолтер.

За окном уже сгустились вечерние сумерки. Беатрис нервно ерзала на стуле, пока Джейн суетилась, раскладывая по местам немногочисленные вещи жены шерифа и зажигая свечи. На улице стало совсем темно, и серые тучи, весь день копившиеся на небе, наконец-то пролились дождем. Джейн могла только надеяться, что дождь погасит огонь, который разожгли Джон и Тук. Но они так и не появились и не принесли ключ. Да и как бы они пробрались в королевскую усадьбу, где всюду охрана? Джейн сама на себя поражалось: как ей в голову вообще пришла столь безрассудная и глупая мысль и особенно после всего, что она натворила?!

– Принести вам ужин, госпожа? – спросила она.

У нее у самой урчало в животе, несмотря на тревогу и страх в ожидании ключа, в ожидании известий о Робине, в ожидании шерифа – в ожидании чего-нибудь. В груди нарастало давление, и было почти нечем дышать. Но Джейн знала, что скоро на кухне начнется уборка, и тогда об ужине придется забыть. Сегодня она не обедала, съела только овсяную кашу на завтрак. Возможно, ей все-таки стоило пересилить себя и выпить кодл. Когда ты успела привыкнуть, что еды всегда вдоволь, подумала Джейн, как у теленка, которого откармливают на убой?

– Спасибо, Джейн, но у меня совсем нет аппетита, – ответила Беатрис, продолжая ерзать на стуле, который казался слишком хлипким и маленьким для ее статной фигуры. Не зная, чем занять руки, она принялась вертеть кольца на пальцах. – Разве что я бы выпила немного вина. С медом и пряностями. Принесешь мне вина?

– Конечно, госпожа.

Джейн постаралась не показать своего разочарования. Если Беатрис не будет ничего есть, то и она тоже не будет есть, разве что перехватит что-нибудь на кухне. Но тогда ей придется разговаривать с Эдо, у которого наверняка много вопросов, и с Эмми. Джейн покраснела при воспоминании о прошлой ночи, о том, что увидела и подумала Эмми. Джейн мысленно отругала себя. Зря она предложила сходить на кухню для Беатрис. А вдруг Бран придет к ней с ключом? Это наверняка будет Бран. Джону уж точно хватит ума не заявиться сюда самому. Разве что он посчитает себя слишком смелым.

Капля холодного пота скатилась по спине Джейн. Она сильно сглупила, ничего не продумав заранее. Что помешает Джону взять ключ с собой и благополучно о ней забыть? Или оставить ключ на земле у ворот, как припечатать ей лоб клеймом, которое сразу укажет на ее вину?

Но когда Джейн распахнула дверь, то столкнулась нос к носу со старой прачкой, которая уже подняла руку и готовилась постучать.

– Что такое? – грубо выпалила Джейн, ее мысли запутались в густой паутине страха.

Прачка вложила ей в руку что-то маленькое и твердое, завернутое в грязную тряпицу.

– Дома все хорошо, – проговорила она хриплым шепотом.

– Дома? – в замешательстве переспросила Джейн. На мгновение она как будто вернулась в прошлое, в те времена, когда у нее был настоящий дом.

– Да, – ответила прачка. – В старом доме.

– Что там, Джейн? – спросила Беатрис. – Скажи ей, что у меня стирать нечего. Я здесь надолго не задержусь.

На лице старой прачки промелькнуло отвращение, бледная родинка на кончике ее носа чуть дернулась.

– Ваш шериф вернулся, мадам, – прохрипела она, даже и не пытаясь изображать обходительность, да и к чему ей учтивость, этой древней старухе со скрюченной спиной и вечно опущенной головой, неприметной служанке, которая то исчезает в тенях, то вдруг выступает из тени, чтобы тут же исчезнуть вновь. – Уже привязал свою лошадь на коновязи. – Прачка понизила голос и шепнула Джейн: – Спрячь его.

Джейн не надо было уточнять, что именно надо спрятать. Она уже ощупала сверток и поняла, что лежало внутри. Тонкий металлический стержень с квадратной головкой. Это был ключ. Ключ от погреба в доме шерифа. Робин свободен! Осознание пришло, будто солнце, чьи лучи пробиваются сквозь облака на рассвете. Будто луч света с небес. В старом доме, сказала прачка. Робин знает, где старый дом Джейн. Он сам так сказал. Это было идеальное убежище, где Робин мог спрятаться от шерифа и от всех остальных, кто охотился на него. Ее сердце затрепетало, легкое, как весенний ветерок.

– Спасибо, – прошептала Джейн, но прачка уже пошла прочь, шаркая ногами.

Теперь оставалось только вернуть ключ на связку. Джейн посмотрела на Беатрис, которая выглядела потрясенной: лицо белое, точно мука, руки нервно сжимают висящий на шее кулон. Но ведь Беатрис так ждала возвращения мужа… Что ее так напугало?

– Давайте я сделаю вам прическу, госпожа, – предложила Джейн.

У нее будет возможность подобраться поближе к ключам, если Беатрис отвернется от столика под окном.

– Да. – Беатрис рассеянно убрала за ухо упавшую на лицо прядь волос, глядя на дверь поверх плеча Джейн. – Да, наверное. За вином можно будет сходить чуть позже. И Уолтер… – Она огляделась по сторонам, будто надеясь, что кубок с вином образуется в комнате, как по волшебству. Словно гостей в королевской усадьбе обслуживали не настоящие люди, а феи. – Может быть, Уолтеру что-то нужно на кухне. Лучше дождаться, когда он придет. – Она наконец посмотрела на Джейн совершенно убитым, затравленным взглядом. – Ты же не бросишь меня, подождешь вместе со мной, да, Джейн?

– Да, конечно, – ответила Джейн, и Беатрис вздохнула с видимым облегчением.

Джейн едва успела собрать в руки длинные волосы Беатрис и повернуться к столу, где лежали ключи, как вдруг дверь с грохотом распахнулась и в комнату ворвался разъяренный Уолтер Стерчли.

Беатрис ахнула и вскочила на ноги. Джейн отпустила ее волосы и втянула голову в плечи. Шериф уже здесь. Ей придется столкнуться с ним лицом к лицу после всего, что она натворила.

Лицо Уолтера застыло каменной маской гнева: губы сжаты в тонкую белую линию, в глазах как будто клубится дым и полыхает огонь. Его сапоги посерели от пепла, к подошвам прилипли обгоревшие травинки. У Джейн все внутри перевернулось. Они все-таки сделали, что собирались. Следы преступления Джона – ее преступления – рассыпались по полу по всей комнате.

Но Джейн не могла думать об этом сейчас. Не могла допустить, чтобы страх или чувство вины парализовали ее и помешали ей действовать. Ей необходимо вернуть ключ на место. Может быть, Беатрис и была беззаботной, как бабочка, но Уолтер – это жалящая оса. Он точно знал, что искать. И если жена ему скажет, что Джейн была у них в доме с ключами, а ключа от подвала не будет на связке…

Джейн отступила к столу, не сводя взгляда с шерифа, который, казалось, совсем обезумел от гнева и ничего вокруг не замечал. Но Джейн рассудила, что все равно лучше изобразить из себя кроткую, испуганную овечку.

– Уолтер! – воскликнула Беатрис. – Что случилось?

– Что случилось? – проревел он и шагнул к ней. – А что, по-твоему, случилось?

– Уолтер! – Беатрис схватилась за горло. – Закрой дверь! Пожалуйста!

Шериф оглянулся через плечо и зашипел, как змея, сообразив, что дверь так и стоит нараспашку, и все слуги, проходившие мимо по коридору, слышат каждое его слово и видят, как он пышет яростью. Как только он отвернулся, Джейн схватила со стола связку ключей, спрятала в складках юбки и попыталась на ощупь найти застежку, запирающую кольцо. Джон говорил, что Джейн будет несложно открыть ее снова и вернуть ключ от подвала на место.

Уолтер захлопнул дверь и повернулся обратно к жене.

– Хочешь знать, что случилось? О чем рассказать в первую очередь? Об убитом в лесу монахе, чью голову насадили на пику, словно чертово боевое знамя? – яростно спросил он, и Беатрис снова ахнула, сдавленно всхлипнув. – Или о том, что эти скоты сожгли дотла весь наш сад?

– Наш… наш сад? – Беатрис пошатнулась, все еще держась за горло.

По-прежнему не сводя взгляда с шерифа и его жены, Джейн наконец-то нащупала застежку, но не сумела открыть ее сразу и мысленно прокляла Джона, словно он нарочно защелкнул замок посильнее, чтобы ей досадить. Она изо всех сил пыталась раздвинуть кольцо, молясь, чтобы ни Уолтер, ни Беатрис не посмотрели в ее сторону.

– Уолтер, ты о чем говоришь? Там идет дождь! Как под таким ливнем…

– Идет дождь! Она говорит: идет дождь. – Шериф закатил глаза. – Вот только не было никакого дождя, когда Робин Гуд вырвался из подвала и поджег нашу землю из злобы и мести! – Издав громкий крик, он резко развернулся и ударил кулаком в стену, так что побелка пошла паутиной трещин, словно в нее попал большой камень.

Джейн с Беатрис обе вздрогнули, и Джейн чуть не уронила ключи. Внезапно ей показалось, что ей снова пять лет и она пятится, втянув голову в плечи, подальше от отцовских кулаков. В детстве она не раз наблюдала, как ее отец точно так же бил в стену, и хорошо если в стену. Случались вещи и хуже. Джейн вцепилась в связку ключей, которые чуть не выскользнули у нее из руки, и ей пришлось поднять юбку до неприличия высоко, чтобы их подхватить. Дыши, Джейн, сказала она себе. Просто дыши. Сосредоточься и верни ключ на место.

– Но… как? – Голос Беатрис был слабым и тонким. – Как ему удалось выбраться?

– Это ты мне скажи, женщина! – Шериф бросился к ней, сгорбившись, словно собирался наброситься на нее, как разъяренный дикий кабан с налитыми кровью глазами и слюной, пузырящейся на клыках.

Беатрис отшатнулась, а Джейн снова нащупала застежку на связке ключей. Отчаянно, изо всех сил, как будто от этого зависела ее жизнь, она попыталась разжать кольцо и почувствовала, как под пальцами открывается тонкая щель. Джейн быстро просунула в нее головку ключа, надеясь, что со стороны ее судорожные движения рукой смотрятся так, словно она в страхе мнет юбку.

– Уолтер, успокойся! Я…

– Я нашел брата Годрика расчлененным, – рявкнул шериф, его плечи тряслись от бессильной ярости. С трудом сдерживая слезы, Джейн защелкнула замок на связке ключей. – Я вернулся в дом. В наш дом. Я собирался пытать этого негодяя. Выжать из него все. Выпустить всю кровь до капли.

– Ты думаешь, он… – Беатрис закрыла лицо руками. – Ты думаешь, это сделал Робин Гуд? С монахом?

– А кто же еще?! – взревел Уолтер, и у Джейн сжалось сердце. Она знала, что именно так и подумает шериф. Он нацелил свою стрелу в сердце Робина Гуда и не видел других разбойников. Да ему и не нужно их видеть. Он никогда не поверит, что Робин отличается от остальных. – Он сбежал! Выбрался из подвала и исчез без следа! – Шериф снова двинулся на Беатрис, и она принялась пятиться, пока не уперлась спиной в стену. – Замки не взломаны, двери не выбиты. Все чин чинарем, – прошипел Уолтер прямо в лицо жене. – Но ты, конечно, ничего об этом не знаешь, любовь моя.

– Уолтер, – пробормотал Беатрис. – Уолтер, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Взгляд шерифа был холодным, как черный лед на зимней дороге.

– Покажи мне свои ключи.

– Мои ключи? Зачем тебе мои…

– Покажи мне ключи, Беатрис, – перебил ее Уолтер. – Сейчас же!

Пока взгляд шерифа был прикован к жене, Джейн повернулась к окну и сделала вид, будто берет со стола связку ключей. Потом шагнула вперед и осторожно вложила их в руки Беатрис.

– Ваши ключи, госпожа, – сказала она, не сводя глаз с Уолтера, словно ее присутствие рядом могло бы удержать его от насилия. Что, конечно же, было глупо. Присутствие Джейн еще никогда никому не мешало исполнить задуманное, и шериф наверняка вспомнит…

– Ты. – Уолтер оскалился, как дикий зверь, глядя на Джейн. – Ты была в доме, когда он тоже там был.

Джейн чуть не упала, когда Беатрис втиснулась между ней и шерифом, закрывая ее собой.

– Сегодня Джейн очень мне помогла. Она послана ангелами, Уолтер. Оставь ее в покое.

– Хорошо. – Уолтер вырвал у нее из рук связку ключей.

Беатрис вздрогнула, когда металл оцарапал ей кожу.

Прячась за крепкой спиной Беатрис, Джейн почувствовала, как слезы подступают к глазам и чувство вины рвет ей сердце. Она твердо решила не допустить, чтобы Уолтер хоть пальцем тронул жену. Во что бы то ни стало. Даже если ей придется признаться. Она не могла стоять в стороне и смотреть, как обижают хорошую женщину. Как было раньше, с Сибиллой, уже не будет. Джейн вышла из тени своей защитницы и шагнула вперед.

Но Беатрис расправила плечи и тоже шагнула вперед, к Уолтеру. Джейн снова заметила, что Беатрис очень высокая, гораздо выше мужа. Особенно теперь, когда возмущение и праведный гнев прогнали прочь ее страх и она выпрямилась в полный рост.

– Я просто не верю. Как ты мог подумать, что это я его выпустила?! Зачем мне его выпускать?

– Ты сама знаешь зачем, – прорычал Уолтер, и его лицо исказилось в чудовищной гримасе. Он сгорбился над ключами, быстро перебирая один за другим. Нашел ключ от погреба, поднес его ближе к свету свечи, тщательно осмотрел и закрыл глаза. Затем тяжко вздохнул и швырнул ключи на пол. Рухнул в кресло, обхватил голову сильными, жилистыми руками и разрыдался.

– Тише-тише, Уолтер. – Беатрис склонилась над ним и принялась гладить по спине и дрожащим плечам. – Все в хорошо. Все будет хорошо.

– Что теперь подумает обо мне король? – Уолтер покачал головой и застонал. – Да что ему думать? Меня просто повесят.

– Никто тебя не повесит. – Беатрис погладила мужа по волосам, влажным от дождя и пота, с седыми прядями, напоминавшими клубы дыма на черном небе. – Эдуард не казнит тебя только за то, что ты упустил арестанта.

– Я не просто упустил арестанта, – почти жалобно всхлипнул шериф. – Я подвел своего короля. Когда он дал мне возможность себя проявить и сослужить ему добрую службу.

– Это возможность еще не упущена, – возразила Беатрис. – Может быть, ты еще найдешь Робина Гуда. Или ты его так напугал, что он сбежал из города навсегда.

– Эдуарду это неважно. Он не простит мне позора, лишит меня титула, и все придворные скажут, что были правы насчет меня. Что не следовало посылать низкорожденного с поручением, предназначенным для дворянина.

Беатрис посмотрела на мужа, продолжая гладить его по волосам.

– Эдуард отправил тебя сюда, дав тебе в помощь лишь горстку наемников. Робин – настоящий солдат. Кто знает, может быть, в этих лесах у него прячется целая армия. Что ты мог против армии?

– Ты сама знаешь, кого он теперь пошлет вместо меня, – с горечью проговорил Уолтер. – Кого-то из перебежчиков-баронов. Своих новых приспешников. Тебе надо было бы выйти замуж за кого-то из них, а не за меня, человека столько низкого происхождения.

Беатрис устало вздохнула, словно слышала эти слова уже тысячу раз.

– Я прощаю тебе твои речи, Уолтер. Но только если ты впредь прекратишь эти глупости. Я поговорю с отцом, и он все уладит.

– Что же я за мужчина, если мне приходится полагаться на помощь жены, чтобы оправдать свои неудачи? – спросил шериф. Но он заметно расслабился, покрутил мощной шеей, сделал глубокий вдох.

Беатрис взяла его за руки, подняла на ноги и улыбнулась.

– Такова жизнь любого знатного лорда, мой милый, – сухо проговорила она. – Они постоянно ищут себе оправдания. Если ты хочешь жить среди знати, то привыкай к их обычаям.

И тут Уолтер рассмеялся, действительно рассмеялся.

Голова Джейн закружилась, словно ее подхватил вихрь. Беатрис успокоила мужа. Или, быть может, он и не собирался причинить ей боль. Джейн решила, что они вечно воюют, как все остальные семейные пары. Но, похоже, она ошибалась. Между ними было что-то еще. Партнерство, поддержка, теплая сердечность, проверенная и закрепленная временем – пусть даже и не романтическая любовь из рыцарских историй.

– Пойдем. – Уолтер сжал руки жены, словно забыл, что они здесь не одни, словно Джейн вообще не было рядом. – Мы сейчас же едем домой.

– Домой в Ноттингем? – спросила Беатрис, и ее голос был легким, по-детски звонким. – Ты наконец-то бросаешь свою глупую охоту и мы сможем покинуть это мрачное место и вернуться к нормальной жизни?

– Я отвезу тебя домой, но завтра утром вернусь сюда. – Улыбка Уолтера была голодной и хищной. – Пусть все смеются и называют меня жалким простолюдином. Пусть Эдуард высылает на поиски других охотников. Но я ему докажу, что я лучше любого из них, как бы туго ни были набиты их кошельки и сколько бы крови ни выпили их мечи. Именно я принесу ему голову разбойника. Я сожгу дотла эти леса, если так будет нужно. И на этот раз Робину Гуду негде будет укрыться. Он от меня не уйдет.

Джейн поехала в свой старый дом, хотя на улице было уже темно. Хотя ей пришлось выбраться во двор украдкой, натянув на голову капюшон, и взять Молли без спроса. Джейн оставила Брану маленький знак – старый лоскуток льна с вышитым на нем цветком, чтобы Бран понял, кто увел лошадь, – но ей не хотелось встречаться с ним перед отъездом, потому что она не могла смотреть ему в глаза, не могла придумать никаких оправданий, зачем ей вдруг понадобилось уезжать из усадьбы на ночь глядя. И еще Джейн боялась, что он прочтет правду в ее глазах. Ей нужно было поговорить с Робином. Она не знала, что рассказал ему Джон, но Робин должен знать правду о том, что произошло и как она, Джейн, пыталась этому помешать – пыталась, но не смогла ничего сделать. А то вдруг Джон сказал Робину, что во всем виновата она, что это был ее план?

И хотя разум Джейн всю дорогу терзался сомнениями, ее сердце пело, как маленькая бесстрашная птичка. Потому что Робин спрятался в ее доме – в ее доме, – который видел, как она менялась с годами, видел ее любовь и страдания, хранил все ее тайные надежды и стыдные мысли. Робин был на свободе, и Джейн помогла ему выйти на волю.

Она придет к Робину и признается ему во всем. Он сможет распознать правду, надеялась Джейн, даже если сначала рассердится. В любом случае она не могла ему лгать. Только не Робину, только не в таких важных вещах. Дождь все еще моросил, падая с тусклого неба, из скопления темных туч. Ветер норовил сбросить капюшон с головы Джейн, холодные капли ей по лицу, словно сама природа пыталась вернуть ее в королевскую усадьбу. Но ничто, кроме прямого удара молнии, не могло помешать Джейн увидеться с Робином теперь, когда он наконец был свободен.

Она добралась до своего заброшенного старого дома и долго стояла у двери, не решаясь войти. В грязи перед входом виднелись следы от сапог, несколько пар разных следов, среди деревьев рядом с домом стоял отвратительный запах. Видимо, кто-то опорожнил там поганое ведро. Однако дверь была плотно закрыта, шторы задернуты, изнутри не слышно ни смеха, ни звуков веселой пирушки. Джейн следовало бы понять, что Робин, возможно, там не один. Но она уже здесь, стоит под дождем, как последняя дура. Надо ли ей постучать? Это ее дом. Но если он там не один…

Джейн осторожно постучала в дверь. Прислушалась, чувствуя, что ее сердце вот-вот разорвется. Она услышала только тихий вой ветра и стук дождя по прохудившейся крыше, насчет которой всегда ворчал Хью. Джейн вспомнила протечку, которую видела в прошлый раз, заплесневелую лужу в том месте, куда капала вода, и покраснела от стыда. Сейчас, после такого дождя, все будет гораздо хуже. А вдруг Робин подумает, что она прожила всю жизнь именно так, в грязи и нищете?

Собравшись с духом, Джейн все-таки толкнула дверь. Она открылась с пронзительным громким скрипом. Джейн с трудом подавила отчаяние, увидев грязь на покрытом соломой полу, а потом вдруг услышала, как кто-то шевелится в глубине дома, за перегородкой, отделяющей комнату матери от остального пространства.

– Тут есть кто-нибудь? – Голос Джейн прозвучал странно и сдавленно, словно она разговаривала под водой.

– Кто-нибудь есть, – раздался в ответ голос Робина.

Вздохнув с облегчением, Джейн бросилась в комнату, где мать заплетала ей косы, пока отца не было дома. Но с тех пор, как Сибилла начала приводить домой любовников, Джейн никогда больше не заходила за перегородку, опасаясь того, что могла там найти.

Она резко остановилась, увидев Робина, раскинувшегося на кровати ее матери. Тени плясали по стенам в дрожащем свете единственной свечи.

– Джейн, – произнес Робин.

Это было больше похоже на вздох, чем на слово. Как будто он дышал ее именем. Его щеки заросли тонкими рыжеватыми волосками, влажными от пота, зеленые глаза блестели, правый – опухший и красный, в обрамлении багрового кровоподтека. Было видно, что он с трудом фокусирует взгляд, затуманенный лихорадкой – или крепким элем, подумала Джейн, заметив кувшин у изножья кровати и кружку, зажатую у Робина в руке.

Он поднял кружку и улыбнулся лукавой улыбкой.

– Помогает от боли, – пояснил он, и взгляд Джейн упал на повязки на его торсе, на разорванную рубаху, на синяки у него на руках. От одной только мысли, что его избил Уолтер, в ее сердце вспыхнула жгучая ярость.

– Откуда ты знала, где меня искать?

– Мне сказала прачка в королевской усадьбе, – ответила Джейн, и ее голос дрожал. – Я подумала, ты хотел, чтобы я знала.

– Ты имеешь в виду Тилло? – Робин отхлебнул эля из кружки. – Эта старая сушеная рыба! Ха! Она работает на меня уже целую вечность.

Джейн нахмурилась.

– Видимо, у нее очень верное сердце.

Робин фыркнул.

– Верное – не то слово! Верное доброму вину, которое мы воруем для нее из хозяйских погребов.

– Правда? Неужели ей нужно так мало?

Признание Джейн билось у нее в груди, но слова почему-то не выходили наружу.

– Не суди ее слишком строго. – Робин вытер рот рукавом. – Для многих жизнь – трудная штука, и немножечко меда в горшке с кислятиной – это единственный способ хоть как-то держаться. – Он нахмурился и посмотрел в сторону, как будто в окно, хотя в комнате матери Джейн, конечно же, не было окон. – Они не такие, как мы, Джейн. Таких, как мы, очень мало. Большинству людей не нужна высшая цель, не нужен никакой смысл. Им просто нужно слегка подсластить свое существование, чтобы было не так тяжело просыпаться по утрам. Скажи мне… – Он вновь посмотрел на нее с прежним блеском в глазах и лукавой улыбкой, и Джейн чуть не упала от облегчения, увидев того самого Робина, которого она знала. Того самого Робина, к которому так тянулось ее сердце. – Как тебе удалось раздобыть ключ от моей тюрьмы?

– Я прислуживала жене шерифа, – сказала Джейн. – Он спрятал ее в королевской усадьбе.

– Так-так. – Робин поднял кружку. – Может, теперь он поймет, какая ему досталась горячая, необузданная кобыла. И все же сумеет ее объездить.

Джейн стало неприятно. Робин так грубо отозвался о прачке и еще хуже – о Беатрис, и она вдруг задумалась, как именно он отзывается о ней самой, когда ее нет поблизости.

– Они уехали, – резко проговорила она. – Шериф везет жену домой в Ноттингем.

– Вот это новость! – Глаза Робина широко распахнулись. – Стало быть, мы прогнали его из города? – Он протянул кружку Джейн. – Мы победили, Джейн! С твоей помощью мы победили!

– Мы не победили, – сказала она, но все-таки взяла кружку. Может быть, крепкий напиток успокоит ее взвинченные нервы, ее бешено стучащее сердце. – Он вернется, и… – Она отпила эля и чуть не выплюнула его, когда рот наполнился вкусом гниющих цветов. – Боже мой, Робин!

– Нравится? Собственный рецепт Джона. Он у нас та еще мать-наседка. – Робин усмехнулся. – Не волнуйся так сильно, Джейн. Шериф – трус. Если он и пойдет на меня, то с целой армией за спиной. Вот только армии у него нет.

– Ты ошибаешься насчет шерифа. Он вовсе не трус. И вместо него король пришлет кого-то похуже, он сам так сказал. Кого-то, кто стоит вне закона.

– Мы все здесь, в Шервуде, стоим вне закона, – рассмеялся Робин. – Почему ты не рада нашей победе? Ты меня освободила, Джейн! Вчера ты была героиней, прямо как в древних легендах о Ланселоте или Ивейне, которых заперли в башне, и прекрасные девы их освободили!

– Никакая я не героиня, – прошептала она.

– О да, Джон и Тук похвалялись своими вчерашними подвигами. – Робин резко подался вперед, но поморщился и схватился за ребра. – Но, если по правде, меня спасла ты, разве нет?

– Не вставай! – встревоженно воскликнула Джейн. – Ты ранен!

Она поставила чашку на столик и бросилась к Робину, расправила грубое одеяло, что сбилось к его ногам, попыталась его укрыть. Невольно поморщилась от запаха крови и пота, исходящего от его тела. Может быть, Джон его накормил, но не потрудился умыть. От Робина все еще пахло болезнью, побоями, запекшейся кровью и пылью после его импровизированной тюрьмы.

– Не надо, Джейн. Хоть ты не носись со мной, как наседка. – Робин ласково взял ее за запястье и похлопал ее рукой по кровати. – Для этого у меня есть Джон. – Его голос стал мягким и чувственным, как мурлыканье довольной кошки. – Лучше присядь. Просто побудь со мной.

Джейн покачала головой и снова чуть не расплакалась, вспомнив пустые глаза мертвого мальчика-служки. Она должна обо всем рассказать Робину, прямо сейчас. Но что он подумает о ней, когда она завершит свой рассказ? Что он скажет, когда узнает правду о ее трусости?

– Джейн, что случилось? Тебя кто-то обидел? – Робин вновь взял ее за руку, и на этот раз Джейн позволила ему усадить себя на кровать рядом с ним. – Ну же, мне можно рассказывать все без стеснения.

– Это Джон. Он… – Она чуть не подавилась своим признанием. Ей не хотелось потерять уважение Робина, ни за то, что она жалуется на Джона, ни за то, что она просто стояла, смотрела и не сделала ничего, чтобы ем помешать. – Он убил их обоих, – прошептала она. – Они с Уиллом убили монаха и служку. Мальчик был невиновен, Робин.

Робин нахмурился, и у него на лице промелькнуло какое-то странное выражение.

– Да. Он был невиновен.

Джейн в ужасе отпрянула.

– Ты знал?

– Мы с Джоном перекинулись парой слов.

– Парой слов? И это все? – Джейн вдруг разозлило, что Робин не выказал гнева. – Только слова?

Робин тяжко вздохнул, и у Джейн перехватило дыхание.

– А что я должен был сделать, Джейн? Поколотить Джона? Или рвать на себе волосы? Как, по-твоему, было бы справедливо?

– Я… – Джейн покраснела, пытаясь сдержать подступившие к горлу рыдания, но даже теперь ее волновало, как она выглядит. Наверняка жутковато: волосы растрепались после скачки верхом, лицо пошло красными пятнами, глаза опухли от слез. – Нет! Этого я не хотела!

Она попыталась встать, но Робин сжал ее руку и удержал на месте.

– А чего ты хотела, Джейн? Чего ты хочешь?

Его голос и взгляд вдруг наполнились темным смыслом, но сердце Джейн словно окаменело, в голове стало пусто. Ей захотелось бежать со всех ног – куда угодно, лишь бы подальше отсюда, от этой комнаты, от этого дома. Здесь все наполнено воспоминаниями о неверных, тяжелых решениях. И маминых, и ее собственных.

– У тебя был кодекс чести, – наконец проговорила она, – а теперь его нет. Он разрушен. И я тоже в этом участвовала.

– Ох, Джейн. – Робин притянул ее к себе, откинул волосы, упавшие ей на лицо, хотя она пыталась отвернуться, чтобы он видел ее такой, какой она была сейчас: заплаканной, слабой, измученной чувством вины и стыда. – Не вини себя, Джейн. Пожалуйста, не вини себя.

Она была бессильна перед слезами, хлынувшими из ее глаз, бессильна перед ним.

– Но я помогла им поймать мальчика! Я не сумела их остановить!

Робин серьезно смотрел на нее и вытирал ее слезы.

– Мы ведем страшную битву, Джейн. Настоящую войну. Бывают времена – отчаянные времена, – когда нам приходится принимать непростые решения. Делать непростой выбор. Иногда этот выбор стоит между людьми, которых мы любим, и людьми, что готовы бросить нас на растерзание волкам. – Он ласково взял ее под подбородок. – Джон знал, что я на него рассержусь, но он положил мою жизнь и мой гнев на две чаши весов, как это сделала бы сама богиня правосудия, взвесил их и сделал выбор. Это семья, Джейн. Это верность.

Джейн казалось, будто она тонет в бушующем море. Она сглотнула, чтобы прогнать тошноту, подступившую к горлу. Этот служка, хотела она возразить, этот мальчик не бросил бы меня на растерзание волкам. Но его все равно убили. Но Робина там не было. Он не мог знать.

А если бы он тоже там был? Этот вопрос заморозил сердце Джейн.

– Ты сделал бы то же самое? – тихо спросила она. – Из верности?

– Ты имеешь в виду, если бы мне пришлось выбирать? – пробормотал он и наклонился еще ближе к ней, пристально изучая ее лицо, словно она могла бы исчезнуть, оставив ему только воспоминания. – Чья-то невинная жизнь за твою?

– Нет, не за мою! – У Джейн снова перехватило дыхание. – Я имела в виду совершенно другое! Я…

– Я сделал бы все, чтобы спасти тебя, Джейн. Все что угодно. – Глаза Робина, зеленые с янтарным отливом, были такими проникновенными, такими сосре- доточенными. Бран никогда не смотрел на нее вот так, словно умирал от жажды и хотел выпить ее всю залпом. Рядом с Браном она никогда не чувствовала себя такой настоящей, такой живой, такой желанной. – Что бы ни говорили дворяне о том, что ты низкорожденная, и ничтожная в их глазах, и недостойная лучшей доли, не надо им верить. Твоя жизнь, твое сильное сердце стоят всех сокровищ мира.

– Я… – У нее закружилась голова, и она снова попробовала отвернуться, но Робин притянул ее к себе. Его прикосновения были одновременно настойчивыми и нежными.

– Ты пришла за мной, – сказал он. – Я знал, что так будет. Ты такая же, как я сам, Джейн. Верная. Преданная. Мы всегда придем на помощь друг другу.

А затем он запустил руку ей в волосы, притянул еще ближе к себе и впился губами ей в губы.

Джейн слегка вздрогнула от тяжелого запаха его дыхания, а потом его язык раздвинул ей губы, и она открылась ему навстречу, и тихо вздохнула, когда ее рот наполнился его вкусом, запахом и теплом. Она вдруг поняла, что отвечает на поцелуй, и ее охватило неистовое желание отдаться ему целиком. Но он не спешил, он с ней играл, чуть отстранялся, когда она подалась вперед, сдерживал ее напор, хотя все ее тело горело и стремилось к нему.

И тут на них обоих упала тень. Огромная, плотная тень в свете свечи. Малютка Джон прочистил горло.

Джейн вскочила с кровати, но запуталась в одеяле и в смятении сорвала его с Робина. Он застонал, натянул одеяло обратно, его рубашка сползла набок.

Джон просто молча смотрел, скривившись от отвращения. Он весь промок под дождем, его бледно-голубые глаза стали серыми, словно два камня.

– Джон! – воскликнул Робин. – Ты слышал? Шериф сбежал из курятника! Джейн пришла мне сказать!

– Сдается мне, она пришла не за тем.

В напряженной тишине Робин рассмеялся без стыда и стеснения и посмотрел в глаза Джейн. Его взгляд был игривым, глубоким и сокровенным – слишком сердечным и нежным, чтобы смотреть так на женщину в присутствии посторонних и уж тем более в присутствии Джона.

– Ничего не было, – выдохнула Джейн, стараясь не сорваться на крик. Она по-прежнему чувствовала на губах вкус Робина и знала, что вся пропиталась его запахом. – Я просто хотела… – Она осеклась, не в силах договорить. Не в силах выдавить из себя оправдания. Только не перед Джоном, который выглядел как огромный сердитый демон, высеченный из камня.

– Не будь таким мрачным, старый хмурый козел! – Робин одарил Джона лучезарной улыбкой, хотя Джейн поняла, что эта улыбка далась ему не без труда. – Налей себе выпить. Мне приснился сон, и я хочу, чтобы ты его истолковал.

Джон пропустил его слова мимо ушей.

– Тебе надо уйти, – сказал он Джейн, и его голос был холоден, как зимний ветер. – Сюда идут все остальные.

– Мы ничего не…

– Мне все равно, чем вы тут занимались. Я не твой духовник.

– Мне приснилась птица, – громко проговорил Робин. – Это знак, я так мыслю.

Джон наконец повернулся к нему с усталым стоном.

– Какая птица?

Джейн с облегчением вздохнула, избавившись от осуждающего взгляда Джона. Ей действительно нужно уйти, найти тихое и безопасное место, может быть, что-нибудь съесть, чтобы унять боль в пустом животе. Но она не могла бросить Робина. Точно так же, как Джон не мог бросить Робина, какие бы чувства ни бурлили у них внутри.

– Черная птица. Я случайно ее подстрелил. Но забрал себе, выходил, исцелил, – сказал Робин. – А потом она набросилась на меня, клюнула прямо в глаз. – Он закрыл руками лицо, словно птица из его сна все еще была рядом, и он пытался от не спрятаться. – Вот в этот. В правый. – Он убрал руки, откинулся на подушку, посмотрел долгим взглядом сначала на Джона, потом на Джейн. – Как, по-вашему, что это значит?

Джон только фыркнул.

– Как по мне, это значит, что шериф подбил тебе глаз.

– Наш Джон явно не отличается глубокомыслием. – Робин невесело рассмеялся и тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от мыслей о тревожном сне и дурных предзнаменованиях.

– Я никогда и не верил в вещие сны, – проворчал Джон и потянулся к кувшину с элем. – Но я верю в крепкий здоровый сон и крепкий же эль. Давай свою кружку, дружище. Я подолью тебе выпить и провожу Джейн наружу.

– Джон, ему надо поесть, – сказала Джейн.

– Не надо, – огрызнулся Джон, но затем взял себя в руки и произнес чуть потише: – Не надо указывать мне, что ему нужно. Я знаю, что делать. Мне уже не впервой.

– Да, Джейн. – Робин снова закутался в одеяло. – Я же сказал, что не надо меня опекать. Этот здоровенный петух, он даст фору любой наседке. И он прав. Тебе лучше уйти.

Джейн вышла из-за перегородки следом за Джоном. Ее щеки горели от ярости и унижения. Кто такой Джон, чтобы осуждать ее за то, что она делала – или не делала – с Робином?!

– Я знаю, что ты меня недолюбливаешь, Джон, – процедила она сквозь зубы. – Но ты не можешь просто так взять и выгнать меня из собственного дома!

Джон с грохотом поставила кувшин на стол, как отец Джейн и ее старший брат делали столько раз, вымещая свою неизбывную злость на столах, кружках и стенах.

– Это уже не твой дом. Твое место – в королевской усадьбе, где ты будешь выполнять работу, которую для тебя купил Бран. Или ты забыла?

Его слова били больнее, чем удар под дых.

– Я… я не забыла.

Джон устало опустился на стул и потер свою светлую бороду, что топорщилась во все стороны. Джейн впервые заметила темные круги у него под глазами, морщины на бледной землистой коже. Все это время он заботился о Робине и сам ни минутки не отдохнул. Наверное, она бы ему посочувствовала, если бы не знала, что он настоящее чудовище в человеческом облике.

– Я не то чтобы тебя недолюбливаю, Джейн. – Взгляд Джона был твердым, хотя его глаза покраснели и налились кровью. – Просто я думал, что ты другая.

– Другая по отношению к кому? – спросила Джейн, и ей показалось, что пол ушел у нее из-под ног, как песок на речном берегу. – Значит, были еще и другие…

– Ты слишком умная, чтобы задавать такие вопросы. Хотя не такая умная, как я думал.

Джейн вызывающе вскинула подбородок. Ей надоело быть серой бессловесной мышкой. Она могла за себя постоять.

– Потому что я разозлилась из-за убийства? Потому что я бы не стала…

– Дело не в этом, – устало произнес Джон. Джейн и сама толком не понимала, почему она на него давит. Это было совсем на нее не похоже, и она испугалась, что ее собственное чувство вины сбивает ее с пути. – Мне плевать на твои угрызения совести из-за монаха.

– Да что ты знаешь о совести? – Джейн расправила плечи. – Шериф не уехал, – сказала она. – Не насовсем. И теперь король пошлет еще больше людей на охоту за Робином из-за того, что ты сделал!

Джон широко распахнул глаза.

– Ты думаешь, что король охотится за его головой из-за меня? Ты думаешь, Робин не творил вещи похуже? – Он покачал головой. – Невероятно. Он поймал тебя, будто рыбину на крючок.

– Он не…

– Мы все попались на его удочку, Джейн. И теперь ждем подсечки. Тут уже ничего не поделаешь. И никто от него не уйдет. Даже ты. – Джон с кряхтением поднялся на ноги. – А теперь уходи. У меня есть дела, и твой мужчина совсем не обрадуется, если узнает, что ты была здесь.

Джейн никак не могла собраться с мыслями.

– Ты ему не скажешь? – спросила она тонким слабым голосом, потому что не знала, что еще можно сказать.

– Ты нужна Робину в королевской усадьбе, Джейн, – угрюмо проговорил Джон. – А здесь ему нужен я. Так что давай-ка займемся каждый своим делом.

Солнце уже взошло, когда Джейн наконец-то вернулась в королевскую усадьбу, вся промокшая, голодная и измученная стыдом. Бран дожидался ее на конюшне, мрачный, как грозовая туча, и как только Джейн слезла с седла, он схватил ее за руку и притянул к себе, грубо и резко.

– Где ты была?

Джейн вырвала руку из его хватки, чувствуя себя так, будто Бран ее ударил.

– Там же, где были мы все! Я спасала Робина!

– Робина спасли вчера вечером. – Взгляд Брана сделался твердым, как камень. – А сейчас уже утро. Ты умчалась в лес посреди ночи? Чтобы увидеться с ним?

– Он не… – Джейн потерла лоб. Почему они не сказали Брану, где прячется Робин? На то должна быть причина. Или просто все знали, что ему не понравится, что Робин скрывается в доме Джейн, и поэтому решили не говорить? – Он там не один. С ним Джон. – Она вдруг разозлилась, хотя понимала, что не имеет на это права. – Они там только вдвоем, и я не доверяю Джону. И тебе тоже не стоит ему доверять.

– Не надо сваливать все на Джона. Зачем ты поехала к Робину посреди ночи, Джейн? Почему не пришла ко мне, когда все закончилось?

– Я хотела… – Джейн запнулась, потому что Бран был так же захвачен гневом, как она сама – чувством вины, и она знала, что заслужила и то и другое. – Я хотела, чтобы Робин знал правду. Я хотела, чтобы он узнал, что случилось. Я думала, он разозлится, и хотела…

– Ты хотела Робина. Все твои мысли только о нем, – сказал Бран, и его взгляд загорелся огнем, которого Джейн никогда раньше не видела в его глазах. – Что он думает о тебе, что он чувствует. Думаешь, я не заметил, как ты смотрела на него в церкви? И что стало с твоим лицом, когда его поймали?

– Его схватили, Бран! Как я, по-твоему, должна была выглядеть?

– Ты должна была подумать обо мне! – взревел он. – Это я спас тебя в церкви! И тебя, и твоего брата! И что получил в благодарность? Ты меня бросила и сбежала к хозяину посреди ночи! – Он ткнул пальцем ей в грудь, и его лицо было таким свирепым и злым, что Джейн невольно попятилась.

Бран разглядел страх в глазах Джейн и понял, что она испугалась его самого. Он отступил на пару шагов и провел рукой по подбородку.

– Зря я тебя втянул во все это. – Его голос смягчился. – Меня сразу предупреждали, с самого первого дня, когда я привел тебя в Шервудский лес. – Утренний туман собрался влагой у него на щеке, заискрился в его волосах, как всегда нравилось Джейн. – Но я рассчитывал на твое здравомыслие. Ты не из тех, кто теряется в красивых вымышленных историях. Ты твердо стоишь на земле. Или мне так казалось. – Он покачал головой и поднял глаза к серому небу, словно ему было противно даже смотреть на нее. – Я думал, что ты другая. Что у нас все будет по-другому.

Бран говорил так, словно уже ее потерял, и сердце Джейн сжалось от боли. Но он был прав, разве нет? Она и впрямь думала только о Робине. И она поехала к нему ночью, хотя он ее и не звал, ее тянуло к нему как магнитом.

И не только из-за его слов. Тут было что-то еще, что-то большее. Робин видел ее насквозь. Он знал, кто она на самом деле и что она чувствует. Робин знал ее так, как никогда не знал Бран.

– А что у нас было? – тихо спросила Джейн. Она немногого хотела от Брана и думала, что он чувствует к ней то же самое. Он ничего у нее не просил, он давал ей свободу, и ей это нравилось. И пока Джейн не увидела, как на нее смотрит Робин – словно он хочет ее больше всего на свете, словно в мире нет никого, кто был бы для него важнее, – она даже не знала, как сильно ей хочется большего.

– Разве теперь это важно? Ты тут же бросилась к Робину, как только он посмотрел в твою сторону. Ты тоже запуталась в его лжи. Я-то думал, ты видишь его насквозь. Я думал, ты понимаешь, чего он стоит.

– Робин не лжец, Бран. Он не такой. Ты так говоришь, будто он не спасал тебя столько раз! Будто он не спасает нас всех!

Лицо Брана закрылось, словно наглухо запертая дверь. Затем он издал горький короткий смешок.

– Ты ему веришь. Ты веришь ему даже больше, чем мне, хотя он скажет все что угодно, чтобы получить то, чего хочет. Я думал, ты это знаешь, Джейн.

– Тогда почему ты ему помогаешь, если считаешь его таким лживым?

– Потому что… – Бран посмотрел на нее как на последнюю дурочку. – У него хорошо получаются разбойничьи уловки.

Уловки. Значит, все дело в этом… И кто тогда Джейн для Робина? Кто она для Брана? Часть игры, чтобы вытрясти из богатых дворян больше денег? Ей не хотелось в это верить. Она знала, что Робина интересуют не только деньги. Он сам так сказал. Либо Бран этого не понимал, либо лгал ей назло.

– В тебе говорит гнев, Бран, – сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – В тебе говорит ревность. Ты ревнуешь к Робину и пытаешься меня вернуть! Боже правый, я себя чувствую кошельком, полным монет, за который вы затеяли драку!

– Вернуть тебя. – Бран весь как будто одеревенел. – Значит, я прав. Он все-таки уложил тебя в постель.

– Этого не было! – горячо возразила Джейн, хотя понимала, что именно это и произошло бы, если бы не пришел Джон. – У нас ничего не было.

Она сама толком не понимала, зачем ей убеждать Брана. Похоже, между ними все кончено.

– Может, лучше бы было, – с горечью произнес Бран. – Потому что уже и так ясно, что я ничего для тебя не значу.

– Ты говоришь так, будто я что-то значу для тебя, – ответила Джейн со слезами в голосе.

Бран пожал плечами, его взгляд стал пустым и холодным, и внезапно Джейн поняла. Она и вправду была ему небезразлична, но точно так же, как ему были небезразличны лошади, вверенные его попечению. Она была его подопечной, о которой нужно заботиться, – его работой, которая доставляла ему удовольствие, когда не требовала слишком много усилий. Но он ею не дорожил. Не настолько, чтобы за нее бороться. Как боролся бы Робин.

– Может быть, ты права, Джейн, – сказал он. В его взгляде читались боль и обида, и было видно, что он изо всех сил пытается их скрывать и кривит губы, чтобы говорить жестче и не дать этой боли прорваться наружу. – Может быть, мы ничего друг для друга не значим. И только Робин имеет значение. Всегда только Робин.

Джейн хотелось так много ему сказать: извиниться, обнять его и успокоить, как она делала раньше. Но теперь в этом не было смысла. Он больше не был ее мужчиной, и ей уже нечем его утешить. Теперь уже нечем.

Вот почему она просто молчала, и это молчание пролегло между ними, как тропинка, скрывшаяся под снегом.

Джейн вытерла слезы и поспешила на кухню, чтобы помочь с уборкой. Она пропустила два дня работы, и Эдо наверняка будет сердиться и за ее сегодняшнее опоздание, и вообще за все, что она недоделала за время своего отсутствия. Но Эмми остановила ее на входе.

– Ведьма хочет тебя видеть, – сказала она, но как-то сухо и раздраженно.

– Что случилось? – спросила Джейн, пытаясь понять, почему подруга на нее злится.

– Откуда мне знать? – огрызнулась Эмми.

– Нет, я имею в виду… – Джейн потянулась к ее руке, но Эмми отстранилась. – Что случилось с тобой?

– Со мной? – Глаза Эмми потемнели от гнева. – Что случилось со мной? А что случилось с тобой, Джейн? Сегодня утром Бран спросил у меня, где ты пропадала всю ночь, и мать-настоятельница спрашивала о том же, и я не знала, что им ответить. Почему девушка, казавшаяся больной, вдруг берет лошадь и мчится куда-то посреди ночи, под проливным дождем, не сказав ни единого слова ни своему мужчине, ни женщине, которая ее лечит?

– Я…

– У меня нет времени на разговоры. – Во взгляде Эмми читалась обида. – Просто поспеши к ведьме, пока она не превратила всех нас в лягушек и пескарей. – Она пошла прочь, а Джейн изумленно смотрела ей вслед, стоя под холодным дождем.

Джейн прислонилась к стене и провела рукой по волосам, наспех заплетенных в косу. Ей казалось, что за последние несколько часов она прожила целых сто лет. А теперь ее призывает к себе мать-настоятельница и наверняка сердится, что Джейн никак не идет. И Эмми, ее единственная подруга, тоже на нее злится. А ведь раньше и та и другая так хорошо к ней относились.

А что теперь? Ее мысли кружились бешеным вихрем. Знают ли они, что я им лгала, позволяла заботиться обо мне, когда им следовало бы выдать меня шерифу и бросить в темницу?

Она медленно подошла к покоям Иветты, буквально заставляя себя передвигать ноги. Как всегда, на страже у двери стоял сэр Роджер, который встретил Джейн суровым взглядом. Ей следовало бы бояться – и этого взгляда, и того, что ожидало ее внутри, – но она была слишком измучена, сломлена и изувечена, будто рыба, разодранная зубами голодной кошки. Что еще могла бы отнять у нее мать-настоятельница? Она и так потеряла все.

– Она здесь, – объявил сэр Роджер, и дверь распахнулась.

Море эмоций захлестнуло лицо матери-настоятельницы, прежде чем оно застыло в выражении суровой строгости.

– Входи. Сейчас же, – велела она и ушла вглубь комнаты в облаке ароматов шалфея и розмарина. Джейн переступила через порог и закрыла за собой дверь.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Иветта склонилась над столом с травами, но не прикоснулась ни к одной из них. Ее руки дрожали, бледные, покрытые мелкими шрамами, в оплетке набухших вен. Она либо забыла надеть перчатки, либо была слишком расстроена, чтобы заботиться о таких пустяках.

– Я… Эмелин сказала, что вы хотели меня видеть…

– Я хотела тебя видеть еще вчера вечером, – перебила ее Иветта, с трудом сдерживая гнев. – Вчера вечером. Когда нашли тело брата Годрика. – Она в упор посмотрела на Джейн, словно бросая ей вызов. – Тело с отрубленной головой.

– Да, я слышала, – пробормотал Джейн. – Это ужасно. Я…

– И сопровождавший его мальчик-служка… Его тоже убили.

Джейн открыла рот, но слова застряли комом в горле. На глаза вновь навернулись слезы.

– Ты знала. Ты знала, что они уже мертвы. – Взгляд Иветты буквально пригвоздил Джейн к месту. – Знала еще позапрошлой ночью, когда я тебя нашла. И ты позволила мне подумать…

Джейн внутренне содрогнулась и отвернулась к окну, чтобы даже случайно не встретиться взглядом с Иветтой и не выложить ей всю правду.

– Я пыталась вам рассказать, – произнесла она слабым, едва слышным голосом. – Я пыталась сказать, что все не так, как вам кажется.

– Ты пыталась их остановить? Ты поэтому так огорчилась? Ты пыталась их остановить и они ополчились против тебя? – Голос Иветты был тонким, словно она не верила собственным измышлениям, как бы сильно ей ни хотелось поверить.

– Вы знаете, кто их убил? Шериф… шериф их поймал?

Джейн вся дрожала. Слезы лились ручьем, и их было не остановить. Она привела двух человек к верной смерти, как будто собственноручно зарезала их обоих. А потом, даже после всего, что случилось, она привела Джона и Тука к дому шерифа, и они сожгли дотла его сад. Знала ли об этом Иветта?

Проклятые слезы. Они выдали Джейн с головой, ей даже не пришлось ничего говорить.

– Конечно, я знаю, кто их убил! – Голос Иветты стал холодным, как лед. – Тот мужчина, с которым я тебя видела у конюшни. Мужчина из церкви. Это один и тот же человек, разве нет? – Туман в застывших голубых глазах матери-настоятельницы рассеялся, складка между бровями разгладилась, словно от облегчения. – Ты влюблена в Робина Гуда.

Мысли Джейн закружились, пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, что подсказало бы ей, что на этот ответить. Желудок сжался, живот свело судорогой, хотя в нем было пусто. Иветта знала.

Ну конечно же, она знала. Мать-настоятельница из Кирклейской обители была женщиной умной.

Все слова отрицания замерли на губах Джейн.

Иветта вздохнула, раздув тонкие ноздри.

– Стерчли его не поймал. Робин, наверное, думает, что он теперь неприкасаемый, раз ему удалось перехитрить этого дуболома-шерифа и безнаказанно убить монаха и мальчика. Как, по-твоему, Джейн, что будет дальше? Как долго ты будешь его защищать?

– Робин никого не убивал! – возразила Джейн. – Он сидел в погребе в доме шерифа!

– Значит, это работа его людей! Они избили двух стражников шерифа, подожгли его сад и хладнокровно убили двух человек! Какая разница, Джейн, кто это сделал: сам Робин или другие разбойники от его имени?

– Все было не так, – слабо проговорила Джейн.

– Сядь, Джейн.

– Мне нельзя тут рассиживаться! Мастер Эдо…

– Я сказала: садись, – огрызнулась Иветта. – Если, конечно, тебе не хочется, чтобы я вызвала шерифа из Ноттингема и передала ему тебя в цепях.

Джен опустилась на маленький табурет, чувствуя себя тяжелой, как камень. Она думала, что ей больше нечего терять, но Бог, похоже, решил, что сегодня она ответит за все свои грехи. Все до единого. И Дева Мария не явит ей милосердия. Как бы Джейн ни молилась о милости, в глубине души она знала, что никакой милости она недостойна.

Иветта тяжело вздохнула.

– Я забрала тебя с кухни, на время, – сказала она. – Так что не беспокойся об Эдо, Анселе или о ком-то еще.

– Надолго? – тихо спросила Джейн.

– Пока я с тобой не закончу. – Голос матери-настоятельницы вновь стал холодным, как лед. Она ущипнула себя за переносицу, словно от одного присутствия Джейн у нее разболелась голова. – Что ты знаешь о войне баронов, Джейн?

У Джейн пересохло в горле. Зачем говорить об этом сейчас? Что еще знала Иветта?

– Я была совсем маленькой, госпожа.

Джейн знала, что Робин сражался на стороне баронов против короля Генриха. Возможно, Джон и Тук тоже, хотя Бран, Мук и Уилл – почти ровесники Джейн – были тогда слишком молоды.

– Бароны считали, что у короля слишком много власти. Так они говорили. Они говорили, что станут героями, отберут у него эту власть и поделят ее между собой.

– Но Робин не…

– Помнишь, как сюда приходил сэр Ричард? – Мать-настоятельница не дала Джейн ответить. – Конечно, помнишь. Это ты впустила его в усадьбу, как я понимаю? Нет… – Иветта вскинула руку, покрытую мелкими шрамами. – Не отрицай. Именно тогда я поняла, что за тобой нужно следить. После его представления для аббата ты должна была понять, на что готов пойти дворянин, чтобы погасить свои долги.

– Но это был несправедливый долг, разве нет? – Под пристальным взглядом матери-настоятельницы щеки Джейн вспыхнули от стыда. – Поэтому Робин ему и помог.

– Каждый считает свои долги несправедливыми, когда задолжал сам. Независимо от того, что заставило его брать деньги в долг. И независимо от того, сколько золота ему было отсыпано щедрой рукой в силу его происхождения.

Иветта оторвала взгляд от Джейн, и ее голос дрогнул.

– Я была в Уинчестере, когда сын Симона де Монфора вошел в город со своей армией баронов, уничтожающей все на своем пути. Моя ближайшая подруга была сильной и грозной женщиной. И еще она была еврейкой, – тихо произнесла мать-настоятельница. Джейн широко распахнула глаза. В Мансфилде было мало евреев, но она слышала, что в больших городах их значительно больше. – Когда король хочет ввергнуть кого-то в долг, – продолжала Иветта, – он обращается к городским евреям, чтобы дать деньги в долг через них и не запятнать себя ростовщичеством. И чтобы использовать их как свой щит, если дела пойдут плохо. – Единственная слезинка выкатилась из глаза матери-настоятельницы и повисла на ресницах, такая же ледяная и собранная, как сама аббатиса. – У моей подруги было трое детей. Две девочки-близняшки… им было семь, может быть, восемь лет. И мальчик, совсем младенец с прядкой рыжевато-золотистых волос, похожих на крошечный огонек.

Когда Иветта вновь посмотрела на Джейн, ее глаза потемнели от горя и напоминали стекло, готовое разбиться вдребезги.

– Солдаты баронов убили их, Джейн. Всех до единого. Сожгли заживо в их собственном доме. Мою подругу, девочек, даже младенца. – Ее голос дрогнул, и она быстро заморгала. – Армия барона уничтожила сотни ни в чем не повинных людей. Таких, как моя подруга. А когда все закончилось… – Ее губы дернулись, и боль в глазах превратилась в жгучую ярость. – Когда их трупы свалили кучами на улицах городов Англии, тех, кого не убили, бросили в тюрьмы… все, что они строили целую жизнь, было потеряно, украдено у них людьми, стремящимися завладеть их золотом… вот тогда мятежные бароны объявили, что их собственные долги теперь отменены, словно это была великая победа. И мы все, по их мнению, должны были радоваться. Эдуард, мой двоюродный брат, сначала встал на сторону баронов, – все так же тихо произнесла мать-настоятельница. Джейн безучастно кивнула, ее разум словно оцепенел, не в силах справиться с ужасом после услышанного. – Я с ним сражалась. Не мечом, разумеется. Только словами. За это он и сослал меня в Кирклей. В конце концов он одумался, но чуть было не погубил все королевство.

Джейн не знала, что на это сказать. У нее в голове проносились жуткие картины: сотни убитых детей, истекающих кровью, как тот мальчик-служка. Робин служил в войске баронов. Но разве он на такое способен? Сжигать невинных людей в их домах? Убивать детей?

Джейн тряхнула головой. Нет, такого не может быть. Робин защищал слабых. Но слова Джона звучали в ее голове, насмехаясь над ней. Ты думаешь, Робин не творил вещи похуже?

– Когда я услышала о ваших лесных повстанцах, – сказала Иветта, словно прочитав мысли Джейн, – я заподозрила, что они беглецы. Многие бежали на север после поражения баронов. Но они были простыми наемниками, большинство – и вовсе мальчишки, так что никто не стал их преследовать. Пока Робин Гуд не привлек к себе слишком много внимания.

– А что теперь? – спросила Джейн. – Чем он грозит королю Эдуарду, если Шервуд так далеко от столицы?

– Солдаты мятежников знают все грязные тайны баронов. Знают всех предателей короны. Знают об Эдуарде и обо всем, что он сделал, прежде чем переметнулся на сторону короля и стал героем Англии, сражаясь бок о бок со своим отцом. Поэтому, когда мой двоюродный брат услышал о повстанцах в Шервудском лесу, он послал сюда Уолтера. Тупое оружие для тонкой битвы. – Иветта вздохнула, откинувшись на спинку кресла. – И теперь, когда это оружие предсказуемо ударило мимо цели, прольется еще больше крови. Эдуард пришлет человека пожестче, чем Уолтер, кого-то, кому все равно, сколько дичи поляжет в лесу, прежде чем он подстрелит своего призового оленя.

– А вы сами? – спросила Джейн, чувствуя, как все внутри холодеет. – Вы тоже охотитесь на Робина по приказу короля?

Если Джейн только сейчас это поняла, если до этого доверяла Иветте, значит, она и вправду была полной дурой и Джон не зря ее так называл.

Иветта горько рассмеялась.

– Боюсь, что нет. Слухи о моих колдовских умениях сильно преувеличены. Кроме того, мой напыщенный братец никогда не доверил бы женщине такую задачу. Я приехала сюда вопреки его воле. Потому что мне страшно, Джейн. Я боюсь, что эти повстанцы снова будут бесчинствовать, как тогда, во времена моей юности. – Она вся напряглась. – Я не допущу еще одну бойню, как было в Уинчестере. Если такое случится, то не при моей жизни. – И поэтому, – продолжала она, – я охочусь на Робина для себя, а не для короля. И теперь… – Она подняла бровь и пристально посмотрела на Джейн. – Теперь ты будешь охотиться на него для меня.

Джейн чуть не упала с табурета.

– Что?!

– Ты меня слышала.

– А если я откажусь? – спросила Джейн, хотя сама понимала, что это глупый вопрос.

– Как ты думаешь, что сделает Уолтер Стерчли, если узнает, что та же самая служанка, которая «принесла вещи его жены», которая обедала в его доме, за его собственным столом, делит постель с Робином Гудом?

– Это не так! Мы не…

– Мне все равно, что у нас там происходит. И шерифу тоже будет все равно.

Казалось, что воздух в комнате матери-настоятельницы сгустился и смерзся в лед. Сердце Джейн колотилось, как грохочущие лошадиные копыта.

– Что вы от меня хотите? – наконец спросила она. – Что, по-вашему, я могу сделать?

– То же самое, что делаешь для него. Наблюдай. Слушай. И делай все, что я тебе говорю.

– А если они что-нибудь заподозрят? Как я им объясню?

– Ты у нас мастерица лгать, Джейн. Ты придумаешь, что сказать. – Иветта наклонилась вперед. – Но если ты еще раз солжешь мне, тогда Уолтер Стерчли принесет королю твою голову.

Гнев прорвался наружу, прежде чем Джейн успела прикусить язык.

– Вы хотите, чтобы я предала друзей!

Она вдруг почувствовала себя капризным ребенком. Мать-настоятельница поймала ее на лжи, разоблачила ее обман и наверняка знала больше, чем говорила. О чем думает она, Джейн, пытаясь спорить с женщиной, которая могла лишить ее жизни одним щелчком пальцев?

Лицо Иветты смягчилось.

– Когда-нибудь ты поймешь, Джейн. Когда узнаешь больше, увидишь больше. Когда прислушаешься ко мне и станешь наблюдать за ними, ты увидишь то, что вижу я.

Если она так считает, подумала Джейн, то, возможно, она вообще ничего не знает. И уж точно не знает Робина. Но она опустила глаза и пробормотала:

– Да, госпожа.

Потому что теперь она вспомнила, что надо знать свое место. Мать-настоятельница позаботилась об этом. Единственный способ для скромной служанки противостоять воле господ – соглашаться с ними во всем, угождать и говорить именно то, чего от нее хотят услышать.

И делать все, что ей вздумается, когда хозяйка ее не видит.

– Что вам известно про ад? – Джейн придержала свою лошадь, чтобы ехать вровень с Иветтой, восседавшей на сером коне, элегантном и грациозном. Рядом с ней Джейн чувствовала себя грубой крестьянкой, которой, собственно, и была.

– Хороший вопрос, – пробормотала Иветта.

Всю неделю она держала Джейн при себе, давала ей мелкие, незначительные поручения в пределах своих покоев, ничуть не заботясь о том, что Джейн ждут на кухне. Джейн знала, что Эдо наверняка недоволен ее отсутствием, а Эмми наверняка будет смеяться над ней, когда она все же вернется к своим обязанностям, но мать-настоятельница вела себя так, как все от нее ожидали – как удобно именно ей, без оглядки на светские правила и условности, – и поэтому все подчинялись любой ее прихоти. Другие слуги, должно быть, воспринимали внимание Иветты как большую удачу для Джейн. Они просто не знали, что ее новая завидная дружба с высокородной настоятельницей монастыря была не чем иным, как тюрьмой.

Но больше всего Джейн угнетало, что от Робина не было вестей уже несколько дней: ни приказов, ни сообщений, ни словечка от Тилло или кого-то еще из прислуги в королевской усадьбе. Неужели теперь, когда Джейн чуть не легла в постель в Робином, он ее оттолкнет? И чья это вина, Робина или Брана?

Тем не менее даже без известий из Шервудского леса Джейн нужно было сообщить Иветте хоть что-то, чтобы та не выдала ее шерифу. Поэтому Джейн рассказывала матери-настоятельнице истории, представив каждую так, словно и сама узнала об этом только сегодня, а не носила в себе месяцами. Она рассказала Иветте о разбойниках из банды Робина, о Джоне и Уилле, и об их характерах и манерах. Она ни словом не упомянула о Муке и Туке, которые были к ней добры. Она покрывала Брана, хотя тот в последнее время ее избегал. Она рассказала матери-настоятельнице о месте собраний под большим дубом, о котором уже знал шериф, но не стала рассказывать о своем собственном заброшенном доме и о потайных лесных тропах Робина. Джейн уже поняла, что не стоит защищать Робина перед Иветтой и не стоит ее убеждать, что он не такой, как остальные разбойники. Однажды она попыталась, и мать-настоятельница холодно отчитала ее за это, заставив почувствовать себя дурой.

– Чем дольше ты будешь ждать, пока у тебя не откроются глаза, – сказала тогда Иветта, – тем более тебя ранит правда, ты все же прозреешь, Джейн.

– Ад… полезен, – сказала она сейчас в ответ на вопрос. – Людям нравится думать, что творящие зло будут страдать после смерти, как при жизни они заставляли страдать других.

По спине Джейн стекал пот, несмотря на прохладный день. Но мать-настоятельница была быстрой наездницей, а весеннее солнце пригревало почти по-летнему. Запахи сухих листьев и кухонных очагов смешивались с теплым землистым запахом лошадей, и, когда впереди показались конюшни королевской усадьбы, Джейн вдруг поняла, что скучает по Брану, по его легкому смеху – по тому, как он всегда ждал ее и встречал. Ее сердце кольнуло болью.

– Кто-то считает, что человеку положено страдать во искупление первородного греха, – продолжала Иветта. – А кто-то считает, что наши оскверненные тела с их земными потребностями и медленным разложением – уже достаточное наказание.

– Вы хотите сказать, что ада как такового не существует? И после смерти нас не ждет вечное наказание? – Джейн не особенно удивилась. Ее брат Адам говорил, что чем глубже он погружался в священные тексты, тем верней убеждался, что он совсем ничего не знает. Джейн это злило. Среди всех вопросов, над которыми размышляли священники, первым делом следовало бы понять, как и почему человек будет наказан за то зло, которое он причиняет другим.

Иветта задумчиво посмотрела на Джейн.

– Иногда я думаю, что грешники несут наказание еще при жизни. Чувство вины терзает их изнутри, заставляя страдать. Это их собственный ад, из которого им не спастись.

Джейн отвела взгляд. Слова матери-настоятельницы нисколько ей не помогли.

– Но искупление доступно всем детям Божьим, – добавила Иветта, и ее голос стал тверже. – Иначе зачем было бы людям стремиться к добру и пытаться исправить свои ошибки?

Джейн кивнула, хотя осознавала, что это ложный ответ, потому что Иветта сразу же поняла, к чему был задан вопрос. Последние несколько дней Джейн и впрямь чувствовала себя так, будто страдала в собственном аду. Чувство вины за смерть монаха и служки смешивалось со стыдом из-за Брана и тоской по Робину, и Джейн казалось, что она медленно тонет в зыбучих песках.

Джейн и Иветта направились по главной дороге к королевской усадьбе и обнаружили во дворе суматоху: слуги и конюхи суетились, хотя Брана по-прежнему не было видно. Даже теперь он старался держаться подальше от Джейн. В центре этого хаоса стояла одинокая фигура – высокая, широкоплечая, в дорогих черных одеждах. Его волосы сверкали на солнце, почти такие же рыжие, как у Робина, но длинные и собранные в хвост на затылке. Незнакомец держался холодно и высокомерно. Это высокомерие ощущалось во всем: в его стати, в его походке, в том, как он шагал по двору сквозь толпу слуг, словно сквозь облако мошек.

Шериф тоже был там, и Джейн постаралась не показать своего страха.

– Ты знаешь, кто это? – спросила мать-настоятельница, кивнув в сторону одетого в черное незнакомца. В ее голосе ощущалось какое-то странное напряжение.

Джейн покачала головой, чувствуя раздражение и досаду. Если бы она не поссорилась с Браном, она знала бы обо всех гостях за несколько дней до их появления в усадьбе. Но Бран больше с ней не разговаривал.

Иветта нахмурилась.

– Боюсь, это тот самый охотник, которого прислал Эдуард. Они все чем-то похожи. А этот еще и важная персона, если все с ним так носятся, и никто не подходит забрать у нас лошадей.

– Я позабочусь о лошадях, госпожа, – сказала Джейн вместо того, что хотела сказать, а именно, что, если бы Иветта не забрала ее с кухни, она знала бы, что происходит в усадьбе и могла бы ответить на все вопросы. Когда она наконец вышла из конюшни с тяжелыми корзинами, набитыми сушеными травами, мылом и воском для запечатывания склянок с зельями, Иветта настойчиво расспрашивала Уолтера.

– Он даже охотится в маске, – ворчал шериф. – Урод как он есть.

Плечи Уолтера поникли еще сильнее, чем прежде, и даже в ярком солнечном свете его лицо отливало восковой бледностью. Он наблюдал за незнакомцем, и на его скулах играли желваки. Джейн даже стало жаль Уолтера. Знатные дворяне радовались его неудаче в поимке Робина Гуда, точно как он и предсказывал; она сама слышала, как они шептались, что, если бы Уолтер Стерчли был настоящим рыцарем высокого рода, разбойников уже давно бы поймали.

– Вы сказали, что он барон? – Иветта выглядела озадаченной, словно она должна была знать, что это за человек.

– Он был бароном. – Уолтер сплюнул себе под ноги, словно пытаясь отогнать проклятие. – Семья от него отказалась, потому что во время войны он переметнулся на сторону врага и стал преследовать своих родичей.

Лицо Иветты застыло, и она вся побледнела.

– Значит, это Гай Гисборн?

– Вы его знаете, госпожа? – спросила Джейн.

– Я знаю о нем, Джейн. Я…

– Джейн? – Шериф резко повернулся к ней, его глаза потемнели, взгляд стал подозрительным. – Почему ты всегда появляешься, как хорек в огороде, где бы я ни оказался?

– Я взяла ее в горничные, – сказала мать-настоятельница, – после того, как увидела, как хорошо она позаботилась о вашей супруге. – У Иветты был дар говорить не всю правду, но так, чтобы она прозвучала вполне убедительно.

Уолтер прищурился, глядя на Джейн из-под кустистых бровей.

– Ты, девочка, проделала долгий путь от продажи варенья на рынке.

– Гибсон приехал, чтобы выследить вашего лесного разбойника? – спросила Иветта, бросив предупреждающий взгляд на Джейн. – Разве это не ваша задача?

– Была моя. – Шериф произнес эти слова с таким видом, словно грыз камни. – Но Робин перешел черту, и Эдуард потерял терпение. Решил устроить состязание. Если Гай поймает его первым, он заберет мой титул.

Любой другой проявил бы сочувствие, но не Иветта, которая сразу же перешла к сути дела:

– А если вы поймаете его первым?

– Я сохраню голову на плечах, – ответил шериф.

– Кнут вместо пряника. Да, очень похоже на Эдуарда.

Уолтер покачал головой.

– Я хочу взять Робина по закону. Показать, что он собой представляет на самом деле: трус и коварный змей. Но если меня опередит человек Эдуарда… – Уолтер нахмурился. – По закону не будет.

– Но у города все равно будет герой и вдобавок еще и мученик. – Иветта поморщилась. – Люди ополчатся на Эдуарда. Он совершенно не думает, что творит.

Уолтер присвистнул, и его глаза блеснули весельем.

– Может быть, вам и позволено так говорить о двоюродном брате, мать-настоятельница, но эти слова слишком остры для моего языка. – Он немного расправил плечи, словно сочувствие Иветты подняло ему настроение. – Что ж, пойду поприветствую конкурента. Ах да… – Уолтер пристально посмотрел на Иветту и перевел взгляд на Джейн. – Вам лучше держаться от него подальше. Мерзкий тип. И следите, чтобы ваша девочка тоже держалась от него подальше. Судя по слухам, он оставил в слезах многих женщин.

На лице Иветты промелькнуло раздражение, но она быстро взяла себя в руки.

– Могу вас заверить, что я на него не прельщусь. И Джейн тоже.

Взгляд шерифа на миг стал угрюмым и даже печальным.

– Я говорил не о том.

Мать-настоятельница побледнела и быстро увела Джейн в свои покои.

В тот же день, ближе к вечеру, Джейн обнаружила Эмми, тихо плачущую в уголке. Почему-то ей сразу вспомнилось предупреждение шерифа. Когда Эмми подняла голову, ее губы были влажными, глаза – опухшими и покрасневшими.

– Эмми! – Джейн бросилась к ней, хотя в последние дни отношения между подругами были весьма напряженными. Джейн пыталась рассказать ей о разрыве с Браном, хотя и не назвала истинную причину, но Эмми, казалось, не успокоилась после объяснения и все еще сторонилась Джейн. – У тебя все хорошо?

– Я похожа на человека, у которого все хорошо? – огрызнулась Эмми.

– Что случилось? Я могу чем-то помочь?

Эмми вытерла нос рукавом.

– Можешь уговорить Гая Гисборна уехать на его глупом черном коне?

Джейн попыталась говорить в легком тоне, хотя на сердце было тяжело. За эти пару минут Эмми сказала ей больше слов, чем за последние несколько дней.

– Может быть, – ответила Джейн, зная, как Эмми любит, чтобы все было весело и непринужденно. – Хочешь, вызову его на дуэль?

Эмми издала горький смешок, но хотя бы перестала рыдать.

– Ты пошутила, Джейн? Ты научилась шутить?

Джейн смущенно улыбнулась.

– Сама не верю.

– Может быть, время, проведенное с этой ведьмой, пошло тебе даже на пользу.

Джейн ласково прикоснулась к плечу подруги.

– Он тебя обидел?

Эмми покачала головой и сморгнула слезы.

– Просто задел мою гордость. Но я еле унесла ноги. На твоем месте я бы остереглась оставаться с ним наедине. Хотя, как я понимаю, тебе больше не нужно переживать о таких вещах. – В этих последних словах явственно сквозила горечь, и Джейн с удивлением поняла, что, невзирая на все насмешки, Эмми на самом деле завидует, что мать-настоятельница забрала ее с кухни. Если бы только она знала правду.

– Он приехал сюда, чтобы поймать Робина Гуда, – осторожно проговорила Джейн. – По крайней мере, так сказал шериф.

– Ты теперь разговариваешь с шерифами, да? – Эмми улыбнулась сквозь слезы. – Надеюсь, Робин покажет этому Гисборну, где раки зимуют.

– Я тоже надеюсь, – сказала Джейн.

– А ведь ты говорила, что Робина не существует, – усмехнулась Джейн. – Это все сказки. Ты сама так сказала.

Джейн опустила голову.

– Ладно, я признаю, что была не права. – Ее раскаяние было искренним. Все это время она хранила секреты от Эмми и лгала ей буквально с первого дня знакомства. Ее сердце сжималось от мысли о том, что теперь о ней думает Эмми. Неудивительно, что она не считала Джейн настоящей подругой. – Если тебе нужно будет войти в комнату Гая или что-то ему принести, сначала разыщи меня. Я попрошу мать-настоятельницу, чтобы ее рыцарь тоже приглядывал за этим Гисборном.

Эмми снова шмыгнула носом.

– Чтобы она узнала о моем позоре?

– Это не твой позор, – яростно отозвалась Джейн и вдруг поняла, что говорит голосом Иветты, а не своим собственным. Возможно, Эмми была права. Возможно, общение с матерью-настоятельницей и впрямь пошло ей на пользу.

Но при всех тревогах за Эмми сама Джейн не смогла избежать столкновения с Гаем Гисборном, когда, погруженная в мрачные мысли, несла Иветте большой таз с водой. Ей надо было предупредить Робина, что в город приехал Гисборн – еще один охотник, присланный королем. Но она совершенно не представляла, как ускользнуть от матери-настоятельницы, чтобы передать весточку Робину. И ей было страшно: а вдруг все разбойники сердятся на нее из-за Брана? Почему Робин не пытался связаться с ней после всего, что произошло между ними? Она ему больше неинтересна или он решил, что она слишком многого от него ожидает и ему не нужны лишние хлопоты? А вдруг он все-таки передал для нее сообщение, а Бран, Джон или кто-то другой ничего не сказали ей чисто по злобе?

Из-за всех этих мыслей, из-за страха, надежд и неясной тоски Джейн не смотрела, куда идет, и чуть не столкнулась с Гаем Гисборном в узком коридоре. Она успела отскочить в сторону, пробормотав извинения, но Гай схватил ее за руку и резко дернул к себе, из-за чего Джейн с трудом удержала в руках большой таз и половина воды пролилась на пол.

– Ой, Боженьки, – ахнула Джейн.

– Черт возьми! Глупая девчонка, – сердито проговорил Гай. – Ты облила мне сапоги!

– Это я облила вам сапоги?! – ответила Джейн на удивление дерзко. Но ее и впрямь охватил гнев. Гнев на Брана, на Джона, на всех, кто удерживал Робина вдали от нее и мешал им увидеться.

Внезапно Гай со всей силы ударил ее по лицу.

Таз упал на пол. Джейн вскрикнула и отшатнулась.

– Не смей так со мной разговаривать, девчонка! Кем ты себя возомнила?

Он схватил Джейн за руку и рванул ее так, словно хотел выломать из плеча, но тут в коридор вышла Иветта.

– Что здесь происходит? Джейн, что случилось?

– Он меня ударил, госпожа. – Джейн сердито уставилась на Гая, чувствуя, как из разбитой губы течет кровь. Но она не отвела взгляд. Она смотрела прямо в глаза обидчика точно так же, как смотрела в глаза Джону в тот день в доме Мука. Да, она до дрожи боялась Гая Гисборна, но она видела вещи похуже, чем дворянин, который издевается над слугами.

– Что он сделал? – Иветта резко повернулась к нему.

– А что тебе до того, аббатиса? – разъярился Гай Гисборн.

Иветта выпрямилась во весь рост и расправила плечи.

– Для тебя, охотник, мать Иветта. И держи руки подальше от наших служанок. Я уже думаю позвать шерифа обратно и попросить его вышвырнуть тебя отсюда.

– Шерифа? Этого трусливого слабака? – Гай потер свой большой нос, похожий на бесформенный картофельный клубень. Джейн продолжала сверлить его яростным взглядом, удивляясь, как она вообще могла подумать, что у них с Робином одинаковый цвет волос, ведь его волосы были тусклыми, будто ржавчина, и он зачесывал их назад, чтобы скрыть намечающиеся залысины. – Ладно, зови. Пусть попробует со мной потягаться. И покончим уже с этим фарсом. – Он ухмыльнулся, глядя на Джейн. – Уйди с глаз моих. Твоя хозяйка спасла тебя от избиения.

Иветта встала перед Джейн, загородив ее собой.

– Ты не знаешь, кто я такая?

– Нет, не знаю. И мне наплевать. Что мне до монашек и их прислужниц? Это уж точно не моя забота. Я охотник, присланный сюда королем.

– Я двоюродная сестра короля. – Голос Иветты был холодным, как лед, но ее плечи дрожали от ярости.

– Стало быть, тебе положен букетик фиалок, цветочный веночек и что там еще, я не знаю, – сказал Гай. – Да будь ты хоть королевской шлюхой, мне все едино. Король отправил меня сюда за головой Робина Гуда и головами всех остальных, кто ему помогает. – Он выглянул из-за Иветты, словно играл с Джейн в игру. – Всех крыс до единой. Даже тех, кто прячется за спинами сестер короля.

Сердце Джейн похолодело, разбитые губы все еще саднило. Ее встреча с Гаем была не случайностью, не горьким поворотом судьбы, как это произошло с Эмми. Гай был охотником и пришел в коридор рядом с покоями матери-настоятельницы, выслеживая ее, Джейн.

Иветта оттолкнула Гисборна неожиданно твердой рукой. Джейн удивилась, пусть даже мать-настоятельница была почти одного роста с ним.

– Тебе здесь не место, охотник. Еще раз подойдешь к этой девушке, и Эдуарду пришлют твою голову.

Гай двинулся к ней, словно намереваясь ее схватить, но она увернулась, отступив в сторону.

– Сэр Роджер! – крикнула Иветта, и ее верный рыцарь вышел из-за угла, словно уже давно ждал, когда она его позовет.

– Да, мать Иветта? – чопорно произнес он, выпрямившись в полный рост. Его начищенные до блеска доспехи сверкали даже в сумрачном коридоре. Он сурово смотрел на Гисборна, и Джейн сразу вспомнились детские сказки о благородных старых королях, защищающих свои земли от узурпаторов с черными дырами вместо сердец.

Правая рука сэра Роджера лежала на рукояти меча.

Гай посмотрел на него, перевел взгляд на Иветту и прищурился, словно раздумывая, стоит ли испытать свой клинок против старшего рыцаря и двух слабых женщин, у которых и вовсе не было мечей.

– Сэр Роджер – мой личный телохранитель, назначенный мне королем, моим двоюродным братом, – сказала Иветта. – Он безоговорочно предан мне и королевской семье. Как и многие стражники в этой усадьбе. Сэр Роджер, сделайте милость, проводите Гая Гисборна обратно в его покои. И напомните нашему гостю, где его место.

Гай скривил губы, его короткая борода цвета ржавчины в серых прожилках почти встала дыбом.

– Что ж, хорошо. – Он отвесил глубокий, насмешливый поклон. – Дамы, я с вами прощаюсь. Не нужно меня провожать, – добавил он, глядя на Роджера. – Я сам знаю, где мне надо быть.

Иветта поспешно увела Джейн к себе в комнату.

– Оставайтесь у двери, – велела она сэру Роджеру. – Если он вернется, кричите.

Сэр Роджер кивнул, хотя был далеко не дурак и не нуждался в таких указаниях.

Иветта заперла дверь на засов, прислонилась к ней спиной и вздохнула.

– Спасибо, – прошептала Джейн, с трудом шевеля разбитой губой.

– За что? За то, что я прикрываюсь именем брата? – Иветта взяла Джейн за подбородок и осмотрела ее рану. – Надо ее обработать.

Она подошла к столику у окна и принялась перебирать склянки в поисках нужного снадобья.

– Эдуард и вправду назначил охрану для вашей защиты? – Из-за боли в губе слова Джейн прозвучали невнятно.

– Нет, – пробормотала Иветта. – Роджер мне верен, но только Роджер. Однако Гаю не нужно об этом знать. – Она обернулась обратно к Джейн, держа в руке пузырек, от которого пахло фиалками. – Давай-ка, Джейн, вспомним наши уроки о травах. Что у нас быстро снимает отеки и помогает от синяков?

– Масло фиалки. Я чувствую запах, – призналась Джейн.

– Его наносят на рану или вокруг нее?

– Вокруг, – пробормотала Джейн, но мать-настоятельница уже принялась аккуратно размазывать масло по ее разбитой губе. – Нет, прямо на рану, – тут же поправилась Джейн, из-за чего палец Иветты соскользнул, и ей пришлось наносить снадобье заново.

Иветта покачала головой.

– Прямо на рану, если она кровоточит. Вокруг раны, если она начала заживать, и надо снять отек. – Она вздохнула, обдав Джейн ароматом лаванды и розы из старого запыленного сада. Все время, проводимое ими вместе, мать-настоятельница учила Джейн травничеству и целительству. Как оказалось, Иветта хорошо разбиралась не только в лекарственных снадобьях, но и во всевозможных ядах – из трав, грибов и диких ягод, которые сама Джейн старательно избегала в лесу и которые, по словам матери-настоятельницы, тоже имели свое применение, так что Джейн поневоле задумалась: возможно, Иветту не зря называют ведьмой, сведущей в колдовстве?

– Значит, вы ему солгали? Гаю Гисборну, я имею в виду, – сказала Джейн. Ей все еще было трудно шевелить губами, но боль уже начала проходить.

– Я солгала, чтобы нас защитить. Теперь он оставит тебя в покое.

Джейн рассмеялась и сразу поморщилась, все-таки боль не прошла до конца.

– Он не оставит меня в покое. Он попытается меня подловить, когда я буду одна.

– Значит, не ходи по усадьбе одна, – резко проговорила Иветта. – Бери с собой Роджера или кого-нибудь из подруг, пока мы не добьемся того, чтобы Гая отослали прочь. Не забывай, что шериф тоже хочет, чтобы он поскорее уехал. Мы что-нибудь придумаем.

Но Джейн уже кое-что придумала.

– Позвольте мне передать весточку Робину, – сказала она. Ему угрожает опасность, как и ей самой. Он захочет ее защитить, Джейн в этом не сомневалась. А она со своей стороны защитит Робина. – Вы же сами сказали, госпожа: если Робина убьют из мести, а не предадут справедливому суду, в народе его объявят чуть ли не святым мучеником, и многие пойдут по его стопам.

– И у тебя, безусловно, есть причины желать, чтобы Робина пощадили, – сказала Иветта, пристально глядя на Джейн.

Джейн пожала плечами и попыталась изобразить смущение. Она ждала, потому что давно поняла, что матери-настоятельнице нужно время, чтобы как следует все обдумать, собраться с мыслями и поверить, что она дошла до всего своим собственным умом, без подсказки от Джейн или кого-то еще.

– Но если Робин узнает, что за ним охотится Гай Гисборн, если он его унизит… – задумчиво проговорила Иветта.

– Тогда Гай уедет отсюда, опозоренный, с поникшей головой. Он больше не будет нас беспокоить. И не только нас, – добавила Джейн, многозначительно глядя на мать-настоятельницу, чтобы убедиться, что та поняла скрытый смысл этих слов.

– Он что… обижает других служанок?

Джейн кивнула, и ее щеки вспыхнули от злости. Сейчас ей даже не пришлось притворяться, ее ярость была настоящей.

– Признаюсь честно, мне было бы приятно увидеть, как Гай Гисборн приползет обратно к моему брату с поджатым хвостом, точно побитый пес. – Иветта снова надолго задумалась. – Хорошо, Джейн. Ты можешь встретиться с Робином и передать ему предупреждение. Но нельзя, чтобы он вечно разбойничал по лесам. Взамен я хочу знать все планы Робина Гуда, какими бы они ни были.

Сердце Джейн на мгновение замерло, по всему телу разлился жар. Ей мимолетно подумалось, что это странно и даже печально – радоваться опасности, угрожающей и ей тоже. Но потом ее сердце забилось так громко, что его стук заглушил все сомнения. Ей надо быть осторожнее, чтобы Бран ничего не узнал и ничего не испортил, но это будет не так уж и сложно. Еще одна тайна, еще одна ложь, которую Джейн спрячет в себе, послушно кивая, склоняя голову и держа язык за зубами.

Она передала сообщение через Тилло, старую прачку. Сообщение о новой угрозе для Робина и всех его верных слуг в королевской усадьбе. Затем она провела беспокойную ночь в своей спальне для женской прислуги, то ворочаясь с боку на бок, то забываясь коротким тяжелым сном, то просыпаясь и успокаивая себя воспоминаниями о прикосновениях Робина, о его поцелуе, о его мягких, горячих губах, то обмирая от страха, что Робин ей не ответит. Джейн безмолвно молилась Деве Марии, хотя понимала, что это неправильно, эгоистично и малодушно: просить у Пресвятой Богоматери, чтобы мужчина, в которого она влюблена, вернулся к ней и снова ее захотел, даже зная, что ее руки испачканы кровью – даже зная, кому она сделала больно, чтобы прийти к нему.

Молитвы Джейн, даже столь эгоистичные, все-таки были услышаны. Робин позвал ее к большому дубу буквально на следующий день и передал сообщение через Тилло, а не через Брана. Знал ли Робин, что Джейн с Браном расстались и теперь она может принадлежать ему безраздельно? И хотел ли он этого сам? Сердце Джейн бешено колотилось в предчувствии встречи, на ногах словно выросли крылья, когда она побежала к матери-настоятельнице за разрешением.

– Тебе нужно взять с собой средства защиты, – сказала Иветта, нахмурив лоб, и Джейн ощутила укол вины. Мать-настоятельница искренне за нее волновалась, хотя она точно этого не заслуживала. – Я дам тебе болиголов, аконит и еще кое-что. К ним лучше не прикасаться голыми руками, но…

– Вы хотите, чтобы я принесла яды в Шервудский лес?

– Значит, ты все-таки помнишь наши уроки, – усмехнулась Иветта, вложив в руку Джейн холодный кусок металла. – Он хорошо запечатан.

Это был перстень, грубый, тяжелый, явно мужской. Серебряный перстень с большим желтым камнем, скрывающим запечатанное воском отверстие сбоку.

Джейн покачала головой.

– Я его не надену. Никто не поверит, что он достался мне честным путем.

– Значит, спрячь его где-нибудь на себе. Будет нужно, возьмешь, – сказала Иветта и добавила, заметив скептический взгляд Джейн: – Если кто-нибудь спросит, скажи, что украла его у меня.

– Я не могу…

– Ты возьмешь его с собой, Джейн, – строго проговорила Иветта. – На случай, если не сможешь вернуться. Может быть, ты и забыла, в каком состоянии вернулась в усадьбу после вашей последней встречи с Робином Гудом. Но я не забыла.

– Это не… – Джейн прикусила язык, оставив свои возражения при себе. Наверное, когда-нибудь она сможет свободно высказывать все, что вздумается, но пока что ее молчание копилось, как снег на соломенной крыше, грозя проломить в ней дыру. Она сжала перстень в кулаке. – И как я должна им воспользоваться?

– Ну, я подлила бы его в напиток, тихо и незаметно. Обычно именно так и делается. Но в случае крайней необходимости, я уверена, ты что-нибудь придумаешь.

Обычно? – подумала Джейн. И часто у вас возникает необходимость подливать людям яд? Конечно, она не сказала этого вслух и уставилась на перстень, словно в благоговении, боясь поднять взгляд, чтобы не выдать лицом своих чувств.

– Джейн… – Иветта обхватила двумя руками ее ладонь, где лежал перстень. – Если увидишь Гая Гисборна в Шервудском лесу, если он доберется до Робина раньше тебя, не пытайся использовать снадобье против него. Просто беги.

Джейн кивнула.

– Да, госпожа.

– Это важно. С ним шутки плохи. Дай мне слово, что убежишь сразу, как только его увидишь. Если увидишь.

Щеки Джейн обдало жаром от чувства вины и стыда. Мать-настоятельница искренне заботилась о ее безопасности, а она сама думала только о том, как бы скорее вскочить на лошадь, умчаться в лес и броситься в объятия Робина.

– Да, я убегу, – прошептала она. – Даю слово.

Но однажды она уже бросила Робина на произвол судьбы, в тот день в церкви. И в глубине души она знала, что не сможет бросить его снова.

Вся ложь Джейн, ее стыд, ее чувство вины неслись следом за ней, словно тени, пока она ехала по лесу. Она вздрагивала от каждого звука, от каждого дуновения ветра. Ей все время казалось, что у нее за спиной слышится топот копыт, пусть и едва различимый.

Но чувство вины вмиг рассеялось, как только она увидела Робина. Он упражнялся в стрельбе из лука, пуская стрелы в импровизированную мишень в виде человека, привязанного к большому дубу. Морские раковины, свисавшие с ветвей на тонких веревках, раскачивались и постукивали друг о друга, молодые весенние листья дрожали от ударов стрел.

Робин встретил Джейн ласковой сокровенной улыбкой, предназначавшейся лишь для нее и больше ни для кого.

– Джейн. – Он склонился в глубоком поклоне, а когда выпрямился и посмотрел на нее, она заметила, что в уголках его глаз появились морщинки, которых не было раньше, хотя синяки уже побледнели, и в каждом его движении сквозила прежняя сила и грация. – Ты приехала! От тебя так давно не было вестей. Я уж думал, ты меня забыла.

– Бран не передавал от тебя сообщений… то есть если ты их отправлял. Я… – Джейн смущенно умолкла, чувствуя себя глупой, наивной девчонкой. – Мы с Браном расстались.

Робин рассмеялся, и у него на щеках появился довольный румянец.

– Значит, теперь ты свободная женщина?

Нет, не свободная, упрямо подумала Джейн, стиснув зубы. Я не свободная. Я твоя.

Робин взял ее за руку и помог слезть с лошади. Джейн нарочно споткнулась, чтобы он ее поддержал и приобнял. Он был чисто выбрит, отчего его острые скулы стали рельефнее, а зеленые глаза сверкали еще ярче. Когда Джейн видела Робина в последний раз, с разбитым, землистым, заросшим щетиной лицом после плена, он казался совершенно обычным – простым смертным, подчиненным законам природы, как все остальные, – но теперь от него снова пахло дымом лесного костра и весенними травами.

Джейн старалась не показать своего жаркого томления.

– Тебе точно здесь безопасно? – спросила она.

– Мы уже дважды заманили сюда шерифа. Вряд ли ему придет в голову снова искать меня здесь. По крайней мере, в ближайшее время. – Робин огляделся по сторонам и вдохнул полной грудью.

– Ты наверняка уже знаешь, что шериф вернулся. И теперь за тобою охотится еще один человек, и он хуже шерифа. Его зовут Гай Гисборн.

– Да, – сказал Робин. – Я знаю. Тилло мне передала. Ты приехала только затем, чтобы рассказать мне о Гисборне? Или… – Он улыбнулся лукавой, знающей улыбкой. – Была и другая причина?

Джейн изо всех сил пыталась придумать, что еще можно сообщить Робину, чего он не мог бы узнать от других слуг из королевской усадьбы. Ее озадачила и даже смутила его отстраненность, словно все добрые слова, что он ей говорил, – его объятия, его поцелуй буквально несколько дней назад – ничего для него не значили. Неужели Джон сказал правду и Робин действительно хочет только того, чем владеют другие мужчины? Неужели Джейн оказалась такой же наивной влюбленной дурой, как и Беатрис?

– Король Эдуард назначил им состязание, – пробормотала она. – Гисборну и нынешнему шерифу. Они оба охотятся за твоей головой, и победитель получит должность шерифа в Ноттингеме.

– Это он тебя ранил, тот новый охотник?

Взгляд Робина метнулся к ее распухшей губе. Джейн кивнула, внезапно утратив дар речи. Она думала, что ее ничуть не задело, когда Гисборн ее ударил, но беспокойство Робина, его участливый взгляд пробудили в ней чувства, которые, как ей казалось, она спрятала глубоко в сердце, и ее глаза вдруг защипало от слез.

Робин протянул руку и осторожно притронулся к ее разбитой губе. Его прикосновение было нежным и легким, как перышко.

– И рядом не было Брана, и некому было тебя защитить, – тихо произнес он. – Ты рассталась с ним из-за меня? – Он посмотрел ей в глаза, и под этим пронзительным, жадным, настойчивым взглядом Джейн смогла только вздохнуть. Все внимание Робина снова было направлено на нее. И неважно, что его вопрос был игрой, очевидной попыткой вызвать Джейн на откровенность и заставить сделать первый шаг, потому что он знал – должен был знать, – что она никогда не признается первой, ведь кто она и кто он? Джейн – никто и ничто, а Робин Гуд… он был всем. И даже сейчас, после всего, что она ради него отдала, он с ней играл. Да, играл. Это тревожило Джейн, и даже думать об этом было невыносимо, так что она отмахнулась от всех пугающих мыслей, как от назойливой мухи, кружащей над корзиной с летними фруктами.

– Гай Гисборн… – Робин задумчиво обвел взглядом лес, и Джейн поспешно вытерла слезы. – Подлый предатель в Войне баронов. Даже подлее, чем сам Эдуард. Есть люди без чести и совести, что кичатся своею доблестью и отвагой лишь на словах и называют себя охотниками еще прежде, чем поймают добычу. Так что, Джейн… – Робин опять повернулся к ней, и в его зеленых глазах заплясали отблески солнца. – Что я, по-твоему, должен с ним сделать?

– Я надеялась, что ты их защитишь, – сказала она. – Слуг, я имею в виду. Особенно девушек.

– А тебя? Ты хочешь, чтобы я защитил и тебя тоже? – Его улыбка оставалась все такой же игривой, глаза все так же блестели.

– Я… да, но… – Джейн казалось, что ее сердце оплетают колючие ветки терновника и сжимают ей грудь, не давая дышать. – Я понимаю, какой это риск, когда столько людей короля охотятся за твоей головой. Возможно, тебе не стоит сейчас появляться в усадьбе. Возможно, тебе лучше спрятаться.

– Ты называешь меня трусом, Джейн?

Джейн совсем растерялась, словно земля вдруг ушла у нее из-под ног, и она неожиданно рухнула в море.

– Нет! Конечно же нет! Я… – Она осеклась, наткнувшись на его насмешливый взгляд, и смущенно пробормотала: – Чего ты от меня хочешь?

– Малышка Джейн. – Лицо Робина смягчилось, и он улыбнулся. – Конечно, я помогу. Но гораздо приятнее, когда тебя просят о помощи.

– Извини. Я должна была попросить как полагается, но я…

– Ты испугана и встревожена. Тебе сделали больно. Мне не стоило тебя дразнить. Это было неправильно. Но мне так нравится наблюдать, как ты смущаешься, мнешься и запинаешься на каждом слове. Как новорожденный олененок в густом подлеске. Тебе очень идет этот робкий румянец.

И наконец – наконец – Робин придвинулся ближе к ней и легонько поцеловал в щеку. По всему ее телу разлилось тепло, когда его губы скользнули к уголку ее рта, и он поцеловал ее по-настоящему, осторожно касаясь кончиком языка ссадины у нее на губе.

Робин привлек Джейн к себе, его руки скользнули ей на поясницу, и ее унесло волной чувств, пронизанных его вкусом и запахом. Она прижалась к нему еще теснее, но побоялась поднять руку, прикоснуться к его лицу, проявить свое страстное томление, словно их поцелуй был таким хрупким, что его мог бы прервать один неосторожный вздох.

– Ты на вкус как фиалки, – прошептал Робин и отступил, размыкая объятия.

Джейн растерянно моргнула. Проведя столько времени под влиянием Робина, она уже и забыла, как это бывает, когда ты сама толком не знаешь, чего тебе хочется, и не понимаешь, что делать с собой. Она начала думать, что управляет людьми, что у нее есть к этому талант – что теперь никто больше не сможет управлять ею самой. Но никто в целом свете не способен навязать свою волю хозяину Шервудского леса. О чем ей, конечно, не следовало забывать.

– Значит, за все это время, что вы были вместе, – сказал Робин с лукавой улыбкой, – Бран так и не научил тебя защищаться?

Теперь, когда Робин снова заговорил с нею на равных, к Джейн вернулась уверенность, а вместе с уверенностью и способность шутить.

– Я, знаешь ли, не могу нападать на всех мерзких лордов, которые приезжают в королевскую усадьбу. Если хочу сохранить свое место.

– Есть много способов постоять за себя и дать людям понять, что тебя лучше не трогать, потому что ты и сама можешь тронуть кого угодно.

– Все и так уже думают, что я какое-то ходячее бедствие. Поэтому мне и разбили губу. Они оба подозревают меня в нехорошем: и шериф, и охотник.

Робин взял ее за плечи и прошептал, обдавая ей ухо горячим дыханием:

– А если охотник зажмет тебя в темном углу? Если он попытается взять тебя силой? – Его нос щекотал ей шею. Джейн вся дрожала, чувствуя, как по лицу и груди разливается жар.

– Робин, – пробормотала она, втайне довольная его заботой, хотя понимала, что не стоило придавать ей большого значения.

– Если ты собираешься помогать мне и дальше, ты должна научиться себя защищать. – Он отпустил ее плечи и снял с пояса нож. Тот самый, со змеями и странным узором на рукояти. – Однажды я дал тебе этот нож, и хорошо, что тебе не пришлось им воспользоваться, потому что мне даже в голову не приходило, что ты можешь этого не уметь. – Робин подбросил нож в воздух и легко поймал за рукоять. Лезвие, такое же чистое и блестящее, как в тот раз, когда Джейн держала его в руках, сверкнуло в рассеянном солнечном свете теплым золотым бликом на серебристо-холодной стали. – Я не рассказывал тебе историю этого ножа?

Джейн тряхнула головой, словно пытаясь развеять туман в мыслях.

– Нет.

– Он принадлежал одному ирландцу, который сражался вместе со мной на войне. Мы все были наемниками, и этот ирландец… – Робин на миг замолчал, его взгляд затуманился воспоминаниями. – Как и многие из нас, он от чего-то убегал. Он часто рассказывал о своей родине, о бескрайних зеленых холмах за морем. Когда он говорил об Ирландии, мне представлялось свободное дикое место. Место, похожее на дивный сон.

В ветвях старого дуба снова прошелестел ветер, стуча ракушками.

– И ты туда не поехал? – спросила Джейн, когда ракушки закончили свою песню. – Посмотреть на Ирландию, я имею в виду.

– Тот ирландец, мой друг, он всегда говорил, что обязательно свозит меня туда. Но война распорядилась по-своему, и все, что у меня от него осталось… вот этот нож. – Робин невесело улыбнулся. – Я понял, Джейн, что если ты не готов защищать свою землю и свой народ, то тебе некуда будет бежать. Ты нигде не найдешь ни покоя, ни воли. Ни одна земля в этом мире не будет свободной, если ты не готов пролить кровь тех, кто хочет ее у тебя отнять. Я нашел свой земной рай прямо здесь, в этих лесах, здесь я обрел свою свободу и буду сражаться за эту свободу, пока дышу. – Он взял ее руки в свои и сжал с такой силой, что рукоять ножа больно впилась ей в ладони. – И ты, Джейн… ты тоже должна научиться сражаться, а не ждать, когда кто-то другой отвоюет тебе свободу.

С дальнего края поляны донесся медленный громкий хлопок в ладоши. Шум ветра и стук ракушек на ветвях дуба заглушили звук приближающихся шагов.

– Красиво сказано. Очень красиво. Ты осел и дурак, если сам в это веришь, но сказано хорошо, спору нет.

Джейн вжала голову в плечи, услышав знакомый голос, который накрепко врезался ей в память, пусть даже прежде она его слышала всего один раз. Но когда она обернулась, то не увидела лица Гая Гисборна, потому что оно было скрыто под кожаной маской. Охотник выследил свою добычу.

Гай стоял перед ними, скрестив руки на груди. Плохо прошитый шов на его черной кожаной маске, закрывающей верхнюю половину лица, напоминал грубый шрам, проходящий через все лицо. Его ржаво-рыжие волосы были собраны в длинный хвост, перекинутый через плечо. Здесь, в лесу, с парой длинных мечей на поясе и охотничьим луком за спиной Гай Гисборн казался даже более грозным, зловещим и страшным, чем в королевской усадьбе.

Джейн сразу вспомнила предостережение матери-настоятельницы. Знала ли Иветта, что Гай пойдет следом за ней? Возможно, она сама натравила его на Джейн, планируя поймать Робина? Он появился здесь слишком быстро, словно знал, куда именно ему нужно попасть. Или, что еще хуже, Гай приехал вдогонку за Джейн, а она, глупая женщина, потерявшая голову от любви, так стремилась скорее увидеть Робина, что не заметила, как за нею следили.

Гай указал на нее рукой в черной перчатке.

– Так и знал, что с тобой что-то нечисто. Шериф счел меня дураком, раз я присматриваюсь к простой скромной служанке. – Гай расправил плечи и постучал себя по носу под маской. – У охотников должно быть чутье на подобные вещи. Сдается мне, его клинок и впрямь заржавел.

Джейн изо всех сил старалась не выдать лицом своих чувств. Шериф ее подозревал – она знала, что он ее подозревал. Видимо, он не хотел делиться этими сведениями с соперником.

Робин, должно быть, заметил, что Джейн пытается сдержать дрожь, и встал перед ней, закрывая ее собой.

– И на кого ты сегодня охотишься, добрый сэр?

Гай усмехнулся и сплюнул себе под ноги.

– На птиц. Особенно на малиновок.

– Сейчас не лучшее время для такой охоты, – сказал Робин. – Я уже несколько дней не видел малиновок в здешних лесах.

– Да, – кивнул Гай с ухмылкой, говорившей о том, что он считает себя самым умным. – Но волки охотятся лучше, когда малиновки прячутся.

– Если ты волк и охотишься на малиновку, то зачем ты преследуешь девушку?

– Так она твоя женщина? Не слишком ли она простовата для хозяина Шервудского леса? Ты мог бы найти для себя и кого-то получше. Но раз к ней проявляют такой интерес и ты сам, и мать-настоятельница, наверное, в ней что-то есть. – Гай положил руки на рукояти мечей. – Возможно, я выясню это сам.

– Для хозяина Шервудского леса? – невинно переспросил Робин. – Я всего лишь скромный лучник, уединившийся со своею прелестной девой. Поистине волки – жестокие звери, раз мешают свиданию влюбленной пары. Чего ты думал добиться, отнимая солнечный свет у простого крестьянина и его зазнобы?

– Хватит дурачиться, Робин Гуд. Я точно знаю, кто ты такой, и хотел бы вернуть эту девицу в усадьбу еще до ужина. Или, может быть, себе на ужин. – Кривая ухмылка Гисборна обнажила всю левую половину верхних зубов, одного из которых не хватало. – Волк, знаешь ли, проголодался.

– Свою девушку я тебе просто так не уступлю, охотник. Только в честном бою. – Робин небрежно снял со спины лук. Руки Гисборна сжались на рукоятках мечей. Робин усмехнулся, изображая притворное удивление, развел руки в стороны и взмахнул луком. – Я имею в виду состязание. Я не такой меткий стрелок, как та птичка, на которую ты охотишься, но я лучший лучник в этих лесах. Или в волке уже не осталось совсем ничего человеческого и ты пришел сюда лишь для того, чтобы разграбить чужой урожай, добытый ценой стольких усилий?

– Ты еще больший дурак, чем я думал, если считаешь подобные состязания честными.

– Возможно, не при королевском дворе, где взоры людей затуманены блеском золота. Но это Шервудский лес. Если окажется, что ты стреляешь лучше меня, можешь забрать себе девушку. Все честь по чести.

Джейн стало дурно. Она была уверена, что Робин победит. Она видела, как он стреляет из лука. Но Гай явно был не из тех, кто будет следовать правилам состязаний, если вдруг проиграет. Неужели Робин и вправду готов рисковать ее жизнью ради очередной забавы?

– А что помешает тебе или мне, – спросил Гай, – обнажить меч и решить дело иначе, если нам не понравится, куда ветер унес наши стрелы?

– Джейн будет охранять наше оружие, пока мы решаем спор как джентльмены. Возьми его, Джейн. – Робин протянул ей свой меч. – Видишь, я отдаю клинок первым, в знак доброй воли, даже раньше, чем наш охотник отстегнет с пояса свои мечи. Если, конечно, он не боится проиграть.

Гай фыркнул и снова сплюнул на землю.

– Хорошо, лучник. Мне скучно, и сегодня приятный погожий денек. Почему бы и не поиграть в твои игры, пока мне это не надоест? – Он швырнул оба меча прямо под ноги Джейн, и она отшатнулась, чтобы ее не задело тяжелыми ножнами. Сердито нахмурившись, она наклонилась и подняла их с земли. – Но я добавлю одно свое правило, чтобы у меня был свой собственный интерес.

– И какое же у тебя правило? – спросил Робин.

– За каждый удачный мой выстрел, – ответил Гай, – я раскрою твоей женщине один секрет о мятежнике, с которым она делит постель.

– А за каждый удачный мой выстрел?

– Каждый твой удачный выстрел, мой мальчик, продлит тебе жизнь еще на пару минут.

– Как я понимаю, от волка нельзя ожидать честной сделки. – Робин подмигнул Джейн, которая уселась на землю, сложив рядом с собой все три меча. Она так яростно кусала губы, что рана открылась и снова закровоточила. Что будет с ней, если Гай одолеет Робина в состязании? Сможет ли Гай одолеть Робина? Робин казался уверенным в себе, как всегда, но сейчас рядом с ним не было его товарищей, что тревожило Джейн. Она подумала о перстне с ядом – тяжелом, но бесполезном, – спрятанном у нее под поясом, и мысленно отругала себя за то, что не вняла предупреждению матери-настоятельницы. Дай мне слово, что убежишь сразу, как только его увидишь, сказал ей Иветта. И Джейн действительно надо было бежать. Но она не могла бросить Робина.

– Я не согласен, охотник, – сказал Робин, словно и вправду обдумал предложение Гая. – Ты хочешь отнять у меня что-то ценное, не предлагая ничего взамен. Но так не пойдет. Значит, я должен просить о том же. За каждый удачный мой выстрел я буду требовать что-то из твоего имущества.

– Например? – огрызнулся Гай.

– Я даже не знаю… – Робин сделал вид, что задумался. – Например, твой охотничий рог или твоего коня. Или эту глупую маску, под которой ты прячешь лицо.

– Следи за своим языком, а не то…

– Ты так боишься проиграть, что готов вступить в драку прежде, чем мы начнем состязание?

– Я тебе покажу, что значит страх, – усмехнулся Гай, это было всего лишь бахвальство. Джейн видела, что он попался. Он был вовсе не волком, а просто еще одним зайцем, угодившим в ловушку Робина.

– Знаешь, – сказал Робин, когда Гай снял со спины лук. – Тебе повезло, что сегодня ты встретился со мной, а не с Робином Гудом. Я слышал, что хозяин Шервудского леса – человек крайне опасный и ему нельзя доверять.

– О, я могу рассказать кое-что интересное о…

Робин цокнул языком.

– Не сейчас, охотник. Сначала ты должен перебить мой выстрел. Тогда, и только тогда, ты будешь волен развязать язык. – Он пожал плечами, заметив раздраженный взгляд Гая. – Это твои правила. Не мои.

– Сколько мы сделаем выстрелов?

– Мы будем играть до тех пор, пока ты не почувствуешь, что проиграл слишком много.

– Или пока твоя женщина не узнает слишком много твоих секретов, – добавил Гай с хищной ухмылкой.

– Мне нечего скрывать, – сказал Робин, – и нечего стыдиться. Если только ты не собираешься лгать, охотник. Волк легко притворяется псом или овечкой, лишь бы набить себе брюхо. По крайней мере, так говорится в баснях и сказках.

– Мне нет нужды лгать, чтобы набить себе брюхо. Мне достаточно моего лука.

– Вот и проверим. – Робин отвесил Гаю шутливый поклон. – Первый выстрел твой, раз уж ты гость в моем доме. Правила джентльменов, хоть ты и ведешь себя, точно грубый мужлан.

Гай попал прямо в цель, в то место, где было бы сердце, будь мишень не соломенным чучелом, а живым человеком.

– Выстрел в сердце, – сказал он. – Попробуй его перебить, лучник.

Стрела Робина летела легко и изящно, как та самая птица, на которую охотился. И она расщепила стрелу Гая надвое.

– Я-то думал, ты всерьез бросил мне вызов, – сказал Робин. – Итак, охотник, что ты отдашь мне сначала? Маску, коня или охотничий рог?

Гай зарычал, отстегнул от пояса рог и швырнул его к ногам Робина.

– Посмотрим, что будет дальше.

Робин поднял рог, повертел его в руках и нахмурился.

– Не такой уж и богатый, как я погляжу. У шерифа был лучше, – усмехнулся он. – Или мне так говорили. Оставим его в нашей сокровищнице, да?

Он осторожно бросил рог Джейн. Она поймала его на лету и положила рядом с мечами, чувствуя легкую тошноту, ведь ей самой, несомненно, предстояло стать частью этих сокровищ. Ее рука сама потянулась к мечу Робина и сжалась на рукояти. Джейн не знала, когда джентльменские правила – или видимость джентльменских правил – рухнут и все вокруг превратится в хаос и кровавую бойню, как это произошло рядом с домом Мука. Ей не хотелось верить, что и с Робином все обернется так же, но она не могла прогнать страх, не могла избавиться от фантомного запаха крови, от пронзительных криков, что преследовали ее в воспоминаниях.

– Следующий выстрел, – объявил Робин. – Выбирай цель, охотник. Наверняка в этот раз мне не так повезет.

Он повернулся к Джейн и подмигнул, и вот тогда она поняла, что он собирается затянуть эту забаву и будет играть с Гаем Гисборном точно так же, как играл с другими своими жертвами. На нее вдруг навалилась чудовищная усталость. Хотелось лишь одного: вернуться в королевскую усадьбу, забраться в постель и дождаться заката, когда можно будет уснуть. Королевская усадьба стала для нее местом, где она чувствовала себя в безопасности. Когда это произошло? Наверное, с тех пор, как она поступила туда на работу. Именно в королевской усадьбе Джейн впервые в жизни обрела покой, потому что родительский дом никогда не казался ей безопасным. Там всегда существовала угроза, что все может рухнуть в любой момент. А теперь, оказавшись на милости матери-настоятельницы, Джейн лишилась последнего – и единственного – безопасного места. Ей вдруг стало трудно дышать, на глаза навернулись слезы, и Джейн быстро вытерла их, пока мужчины на нее не смотрели.

Игра продолжалась без ее участия. Гай сделал следующий выстрел и попал в глаз мишени. Робин выстрелил следом и промахнулся, хоть и не настолько, чтобы его можно было назвать никудышным стрелком. Он оберегал свою гордость, даже когда играл в игры. Джейн это помнила по состязанию в доме шерифа.

– Ха! Я знал, что мне повезет, – усмехнулся Гай. – Теперь я выдам твой секрет, так что готовься. Итак, девочка моя… – сказал он, и от этих слов у Джейн по спине побежали мурашки. – Ты знала, что твой мужчина – дезертир? Что он сбежал с войны, как испуганный кролик, оставив бывших соратников расплачиваться за его преступления? – Гай опять усмехнулся. – И они заплатили сполна. Собственными головами, если не чем-то похуже.

Джейн вызывающе встретила взгляд Гая Гисборна и пожала плечами. Она знала о войне. Она знала, что Робин дезертировал с поля боя, но отнюдь не по тем причинам, которые назвал Гай. Неужели охотник действительно думал, что его откровения расхолодят ее сердце? Она не дворянка и не благородный рыцарь. И она не настолько глупа, что верить, будто войны ведутся с честью.

Гай издал удивленный смешок.

– О, стало быть, ей все известно. Она влюбилась в предателя, прекрасно зная, что он предатель. Что тебя вовсе не красит, девочка. Сдается мне, тебя надо как следует наказать на неразборчивость в связях. И я как раз тот человек, который мог бы за это взяться.

– Судить и наказывать будет шериф, – сказал Робин. – А волки пусть занимаются своим волчьим делом. Или мы больше не притворяемся людьми чести?

– Мальчик мой, я давно потерял свою честь.

– Но мы же играем, охотник, – произнес Робин с притворной серьезностью. – Ты уже забыл правила? Выбирай цель.

– Скоро у нас не останется целей, – сказал Гисборн, – и все твои игры закончатся. Я выбираю второй глаз.

– С глазами у меня плоховато, – усмехнулся Робин.

– Тогда стреляй первым, – предложил Гай. – Я тебе уступлю. Раз уж мы притворяемся людьми чести.

– Как бы плохо тебе ни давалось притворство, я принимаю твое предложение.

Робин выстрелил и попал точно в цель.

– Хороший выстрел, – проворчал Гай, – но посмотрим.

Его выстрел выбил стрелу Робина из мишени, и она упала на землю.

Кажется, Робин искренне удивился.

– Прекрасно. Волк, владеющий луком.

– Значит, еще один грязный секрет, – объявил Гай. – Сегодня твой любовник стреляет по чучелам из соломы и изображает учтивость. Но когда-то он приставлял свой клинок к любому горлу, которое ему было велено перерезать, независимо от того, насколько оно было хрупким, юным и слабым. За это ему и платили.

На миг лицо Робина потемнело от гнева, но он быстро взял себя в руки.

– Я думал, волк, ты не опустишься до лжи. В Войне баронов все делалось не за плату, ни Робином Гудом, ни его людьми. Это была война за свободу.

– За свободу от бедности, ты имеешь в виду? – Гай рассмеялся, а Робин попробовал улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Этот волк идет за тобою не первый день. Он знает запах твоих следов.

– Тогда стреляй первым, – сказал Робин. – И раз ты так настойчиво требуешь разоблачения секретов, если я выиграю этот выстрел, я хочу увидеть твое лицо. Мы состязаемся за маску.

Гай явно почувствовал себя уверенно, но Джейн видела, что в Робине нарастает ярость, как это было во время той ссоры, когда он ударил Джона. Это был не обжигающий гнев, который вмиг отражается на лице, а холодная, скрытая ярость – тихая, словно смерть, наступающая во сне. Джейн еще крепче сжала рукоять меча, хотя совершенно не представляла, как с ним обращаться.

– Хорошо, – кивнул Гай. – Стреляем в печень, где живет и умирает человеческая отвага.

– Отличный выбор, – ответил Робин. – Ибо отвагой определяется истинное лицо настоящего мужчины. Только трусы прячут лицо под маской.

– Я спущу тебе с рук этот выпад, – сказал Гай, хотя его плечи заметно напряглись. – Но лишь потому, что ты вновь проиграешь. – Он выстрелил и промахнулся. – Проклятье! Чертов ветер!

Робин рассмеялся.

– Так это был ветер? Я думал, это зловонное волчье дыхание. – Почти не глядя, он пустил стрелу точно в цель, а затем – еще одну, прямо в стрелу Гая. После чего повернулся к сопернику с обманчиво доброй улыбкой. – Снимай маску, охотник, и покажи нам свое лицо.

Гай сорвал с себя маску и проворчал:

– Все равно в ней слишком жарко. Мне говорили, что на севере холодно, но они…

Но едва он снял маску и лучи весеннего солнца коснулись его большого, блестящего от пота носа и изъеденных оспой щек, Робин внезапно выхватил нож – тот самый ирландский клинок, который он собирался дать Джейн, – и метнул его прямо в глаз Гаю Гисборну.

Гай закричал, упал на колени и схватился за лицо.

– Мой глаз! Ты, чертов мерзавец!

Джейн вскочила на ноги, по-прежнему сжимая в руке меч. Ее как будто накрыло ледяной волной страха.

– Робин! – выдохнула она, но ее слова и меч во вспотевшей ладони не значили ничего, совсем ничего. Что она могла сделать теперь, когда Робин изменил правила игры, превратив ее в битву одним быстрым взмахом руки?

Робин и сам изменился, когда пролил кровь. Его взгляд стал пустым, улыбка – холодной и жесткой.

– Похоже, с глазами у меня не так уж и плохо, – сказал он.

Порыв ветра вновь всколыхнул ракушки на ветвях дуба, и каждый стук, каждый тихий щелчок отдавался пронзительной дрожью во всем теле Джейн. Еще один танец костей.

– Подлый трус! – взревел Гай, схватился двумя руками за рукоятку ножа, вырвал его из раны и бросил на землю. Из его поврежденного глаза хлынула кровь. Его лицо исказилось от ярости, когда он увидел здоровым глазом меч в руках Джейн.

Он бросился на нее. Но оказался недостаточно быстрым.

Джейн отшатнулась, сжимая меч так, словно от этого зависела ее жизнь, но Робин уже схватил Гая за воротник и отшвырнул его прочь. Гай с глухим стуком упал на землю, но быстро оправился от удара и попытался встать на колени, однако Робин со всей силы пнул его в живот, не давая подняться.

– Я знал, что это ты, – процедил Робин сквозь зубы, хотя в его голосе слышалась странная легкость. – Я знал, что ты перебил на войне всех моих людей. Всех, кого смог поймать. Но мне нужно было увидеть твое лицо, чтобы убедиться наверняка.

– Ты… чертов… змей, – сумел выдавить Гай, прижимая ладонь к лицу. Он опять дернулся в сторону Джейн, но это было заведомо бесполезно. Робин пнул его снова и подтолкнул ногой к стволу дуба.

– Это я змей?! Ты сражался на нашей стороне, пока не увидел, куда дует ветер, а потом скрытно прошелся по нашим рядам и взял деньги за головы всех своих братьев!

– На войне нет братьев, – сказал Гай, словно сплюнул.

Робин поднял с земли нож и встал над корчащимся телом Гая, не обращая внимания на кровь, слизь и грязь у себя на руках.

– Вот тут ты не прав. Война – это братство. И когда твоего брата обидят… – Он поудобнее взялся за нож, явно готовясь пустить его в дело. – Человек, не забывший о дружбе и верности, будет мстить.

А затем Робин повернулся к Джейн. Она думала, что гнев Джона – самое страшное что она видела в жизни. Но теперь, глядя на Робина, поняла, что есть вещи страшнее. Гораздо страшнее. Его лицо и манера держаться практически не изменились. Вы бы и не заметили никаких перемен, если бы не наблюдали за ним столько времени. Наблюдали, но почему-то – должно быть, по глупости – не видели, что скрывалось за его приятной улыбкой.

– Будь славной девочкой, Джейн, – произнес Робин голосом, источавшим медовую сладость, – принеси мне воды из ручья.

– Но я…

Гай поднялся на ноги, прижимая к раненому глазу кусок ткани, оторванный от подола рубахи. Из-под него текла кровь, густая и черная от грязи.

– С ним лучше не спорить, девочка. Может быть, ты и не знала, с кем делишь постель, но теперь знаешь.

Эти слова вырвали Джейн из оцепенения, и она побежала к ручью, почти не разбирая дороги и спотыкаясь о корни деревьев. У нее за спиной лес сотрясался от криков Гая, диких и почти звериных. Только когда из рук Джейн выпал меч, она поняла, что ушла вместе с ним. С мечом Робина. Она пошатнулась и упала на колени рядом с ним.

Еще один крик, оборвавшийся влажным хрипом. Словно на бойне забили животное. Это было совсем непохоже на звуки боя. Кричал только один человек, и это был не Робин.

Джейн пыталась заставить себя подняться. Ей надо принести воду. Нельзя возвращаться с пустыми руками. Робин ни разу ее не обидел, но теперь Джейн была вынуждена признать, что совершенно его не знала. Не знала этого человека, в чьих глазах было столько тепла, а потом все тепло разом погасло, будто пламя свечи на ветру.

Джейн кое-как добрела до импровизированного разбойничьего лагеря у ручья, до того самого места, где они устроили засаду шерифу, когда игры Робина казались просто невинной забавой. Там она нашла мех для воды, немного еды и несколько одеял. В лагере не было ни души. Неужели Робин не взял с собой никого из товарищей? Или все остальные разбойники знали – подозревали, – зачем Джейн прибежала на встречу с Робином и поэтому отпустили его одного? Стыд захлестнул ее жаркой волной, хотя это был глупый повод для беспокойства – теперь, когда Джейн пришла за водой, чтобы Робин смыл в себя кровь.

Она заставила себя наполнить мех, чувствуя, как немеет рука от холодной воды. Во рту пересохло, словно туда набилась кладбищенская земля. Ужасно хотелось пить, но Джейн знала, что у нее не получится удержать воду в желудке. Горькая желчь поднялась к горлу, но Джейн надо было сохранять контроль над собой. Ей не хотелось выказать слабость. Только не перед Робином.

А почему нет? – спросил внутренний голос, словно принадлежащий кому-то другому. Джейн казалось, что ее мысли разлетелись на сотни мелких осколков, как разбитый кувшин, и все эти кусочки кричат друг на друга.

Она пыталась успокоиться, стоя на коленях в ручье и даже не замечая, что ее чулки промокли насквозь. Мелькнула мысль, что, может быть, Робин отослал ее за водой, чтобы ее защитить. Ей, наверное, и вправду лучше не видеть, что он делал с Гисборном. Но Робин убивал Гая, чтобы спасти ее, Джейн. И даже если ей будет непросто смотреть на труп Гая, все равно это будет не так тяжело, как то, что сделали Джон с Уиллом, убив человека прямо у нее на глазах. Убив ни в чем не повинного мальчика.

Но почему это так затянулось? Джейн показалось, что она услышала еще один крик, но поднявшийся ветер свистел в кронах деревьев, и теперь голос Гая стал таким тихим и слабым, что уже было не разобрать: то ли это и впрямь человеческий голос, то ли просто шум ветра.

Джейн судорожно вздохнула. Вот что значит быть одной из пособниц Робина, быть рядом с ним, быть ему верной. Ей надо собраться с духом. Она справится, она сумеет. Но когда Джейн все-таки набралась смелости и вернулась к большому дубу, перед ее мысленным взором так и стояло ожесточившееся лицо Робина, его ледяная улыбка. А если бы Джейн убежала, или попыталась ему помешать, или как-то его подвела? Она видела, как он ударил Джона и Уилла, а ведь они были его союзниками и друзьями. Остановит ли Робина то обстоятельство, что она была женщиной?

И когда Джейн вернулась на поляну у дуба и увидела, что сделал Робин, она уронила и мех, и меч, и вода вылилась прямо на землю у нее под ногами.

Робин стоял рядом с Гаем и вертел в руках нож, теперь черный от крови, а лицо Гая…

Однажды Джейн нашла в лесу маленькую собачку, растерзанную каким-то диким животным, волком или кабаном, так сразу и не поймешь. Собачка была мертва, и тут уже ничего не поделаешь – Джейн могла лишь отвернуться и оплакать несчастное создание, но каждый раз, когда она вспоминала тот случай, ее сердце сжималось от боли и перед мысленным взором вставала страшная картина, как нежеланный, незваный гость.

И теперь лицо Гая напомнило ей ту собачку. Только Джейн точно знала, кто это сделал. Человек, а не зверь. Это был Робин – ее Робин, – если человека, способного на такое, вообще можно назвать человеком.

Джейн даже не могла закричать. Она просто смотрела с открытым ртом, стоя в луже пролитой воды, не в силах пошевелиться, словно ее придавило надгробной плитой.

Робин привязал Гая к дереву поводьями его коня. Гай был мертв – конечно же, мертв, ведь Робин не мог сделать, того, что сделал, пока Гай был жив, – его голова поникла, лицо было покрыто множеством ран, паутиной порезов, из которых еще текла кровь.

И все же Робин не сводил глаз с тела убитого, словно оно могло заговорить.

– Как думаешь, Джейн? – спокойно спросил Робин. – Теперь, когда у него нет лица, он сойдет за меня?

Страх приковал ноги Джейн к земле, и они ощущались как две тяжелые ледяные глыбы. У нее пересохло во рту, и она не могла даже глотать, не то что говорить.

Не дождавшись ответа, Робин резко повернулся и посмотрел на нее. Его лицо больше не было злым и холодным, теперь его взгляд стал невинным, почти обиженным.

– Ты пролила воду, – сказал Робин с мягким укором, словно отчитывая ребенка, но ребенка, которого он любил. – Придется мне самому идти к ручью.

– Робин, – прошептала Джейн, с трудом разлепив онемевшие от страха губы.

– Ох, Джейн, – произнес Робин все тем же терпеливым голосом взрослого, который объясняет глупенькой маленькой девочке, почему небо темнеет по ночам. – То, что я сделал с ним, он сделал бы и со мной. И это ничто по сравнению с тем, что он сделал бы с тобой. Он сам так сказал. Ты забыла? Или ты думала, что это были пустые угрозы?

– Просто я… – Голос Джейн дрогнул, и она тихо откашлялась. – Я думала, ты убьешь его быстро. Проявишь толику милосердия.

– А он сам проявил бы милосердие к тебе? – Робин скривил губы, и Джейн невольно попятилась. Но Робин не стал подходить ближе к ней, только грустно вздохнул. – Я должен был догадаться, что благодарности лучше не ждать. Все так, как сказал Джон. Он сказал, что тебя надо оставить в покое, что ты слишком хрупкая. Как цветок, который притворяется деревом. Но я не хотел ему верить.

Джейн не знала, что говорить. Все слова разбежались, как красы от яркого света.

– С этим мы разберемся, когда я вернусь. – Голос Робина оставался спокойным и ровным. – Но я в тебе разочарован, Джейн. Действительно разочарован. Мне казалось, ты сильная женщина. Я думал, ты понимаешь, за что мы сражаемся.

Робин отвернулся и пошел прочь. Когда он скрылся из виду, Джейн прошептала себе под нос:

– Надо было послушать Иветту. Надо было бежать.

Она думала, что ее никто не услышит, пока обмякшее тело Гая Гисборна не издало влажный хрип.

– Милосердия, – пробормотал он.

Джейн застыла с открытым ртом, у нее в голове стало пусто, как на убранном поле, покрытым свежевыпавшим снегом. Гай был жив. Робин оставил его в живых, оставил страдать. Да, уже при смерти, но все равно… Гай чувствовал боль и молил о пощаде. Просил милосердия. Он просто повторил слово, услышанное от Джейн, или же он хотел…

– Милосердия, – снова прохрипел Гай, с трудом шевеля изуродованными губами. У него изо рта потекла кровь и пена. Теперь Джейн разглядела глубокие порезы у него на шее и содранные куски кожи, как у оленя, освежеванного перед жаркой.

Она крепко зажмурилась. Это просто дурной сон. Наверняка это сон. Как те кошмары, в которых Джейн блуждала по темному лесу, и деревья принимали облик диких зверей, и самый воздух завывал, точно зверь, и она просыпалась в холодном поту, и молилась Пресвятой Деве, вознося благодарность, что это был просто сон. Она попыталась представить себе портрет Девы Марии, который видела в лагере Робина – золото, бронзу и небесную синь. Морские ракушки на ветвях дуба раскачивались и постукивали на ветру.

Если Джейн возьмет меч и приставит его к горлу Гая, может быть, у нее и получится проделать все быстро. Ей уже доводилось забивать кур и зайцев на мясо, и если не мешкать, если решить все одним ударом, то, возможно, разница будет невелика. Возможно.

Но Робин узнает. Увидит след от смертельного удара, потому что его не получится скрыть. Робин нанес эти раны на лице и на шее у Гая – и наверняка помнит каждую. Джейн ничего не могла сделать, только смотреть. И ей придется смотреть, когда Робин вернется? Ее ладони вспотели от ужаса, словно она натянула на руки холодные, мокрые перчатки.

Джейн не хотелось смотреть на Гая. Не хотелось чувствовать запах его крови и страха. Не хотелось, чтобы его изуродованное лицо впечаталось в ее память, как раскаленное клеймо. Но она собрала в кулак всю свою смелость. Она подошла ближе к нему. Если он еще жив, может быть, у нее и получится перерезать его путы, и он сможет уйти. Когда Джейн подошла, Гай молчал и не двигался. В лесу царила тишина, солнце грело Джейн шею, и казалось, что время остановилось.

Джейн уже ощущала запах, исходивший от Гая, – запах крови, и внутренностей, и телесных выделений, которых он не сдержал. Но Гай не двигался. Его единственный глаз смотрел в пустоту, и, увидев этот застывший взгляд, Джейн поняла – с ужасом и облегчением, готовым вырваться из груди вместе с рыданием, – что его последние слова были молитвой, и Дева Мария все-таки проявила к нему милосердие.

Джейн осторожно поднесла ладонь под его искалеченный нос и не почувствовала ничего – ни дыхания, ни дуновения бессмертной души, ни искры жизни. Дрожа от ярости, страха и ужаса, она закрыла его оставшийся глаз.

Робин вернулся с полным мехом воды и топором. Джейн гадала, зачем ему будет нужна вода и не предназначался ли этот топор для нее, но мысли вяло ворочались в голове, словно какая-то часть ее существа воспарила над лесом, как ворона, которой когда-то назвал ее Робин, и наблюдала за происходящим отстраненно и безразлично.

Джейн постаралась не вздрогнуть при виде Робина.

Она заставила себя присмотреться к его лицу, как заставляла себя присмотреться к лицу Гая Гисборна. Она пыталась читать по нему, как по книге. На этот раз – по-настоящему, без иллюзий. Я знаю, что ты меня видишь, Джейн, однажды сказал ей Робин. Видишь лучше, чем все остальные. Он назвал ее мудрой. Но в глубине души Джейн понимала, что она видела только то, что он сам хотел ей показать. Он точно знал, что ей от него нужно. Как она сама знала, как успокоить отцовские вспышки гнева или мамины грозы печали. Как она сама знала, какого ответа ждал от нее мастер Эдо, когда был сердит, и чего хотел Бран, когда он согревал ее своей улыбкой.

Робин хотел ее безоговорочной преданности. Ее благодарности. Он и сейчас считал себя героем, хотя изуродованное тело Гая разоблачало его ложь, а его чулки и рубаха покраснели от крови замученного им человека. Он вымыл лицо и руки, но не привел в порядок одежду, словно знал, что в этом нет смысла, ведь она совсем скоро снова испачкается в крови.

Нет лжи столь же крепкой и столь же приятной, как та ложь, которую человек говорит о себе, подумала Джейн, чувствуя себя птицей-стервятницей, рвущей когтями и клювом его нутро в поисках правды.

Больше всего ей хотелось сбежать от Робина и забыть его, как страшный сон. Но она не могла. Робин никогда ее не отпустит. Не отпустит, пока она окончательно не докажет ему свою верность. Он сказал Джейн, что убьет Гая ради нее, что он сделает все, чтобы ее уберечь. Но то, что Робин сотворил с Гаем, он сотворил лишь для себя – для своего удовольствия, для мести. И теперь к ней пришло понимание – чистое и прозрачное, как зимний лед, – что все его игры ради этого и затевались.

Джейн сделала глубокий вдох. Она знала, как молить о прощении. Усвоила еще в детстве, с младых ногтей.

– Робин, прости меня. Ты был прав, – сказала она.

Робин скептически посмотрел на нее, но его взгляд чуть смягчился.

– Ты меня защищал, а я… я просто… – Губы у Джейн задрожали, и ей даже не пришлось изображать страх. Ей действительно было страшно.

Его плечи расслабились, на губах заиграла легкая улыбка.

– Ты испугалась, Джейн. Конечно, ты испугалась. Война – дело тяжелое. На войне никогда не бывает легко. Но я знал, что ты все поймешь. Я точно знал.

– Ты убил его ради меня. Ради всех нас.

По крайней мере, это была правда.

Робин нахмурил брови.

– Убил? О нет. Он не… – Он повернулся к Гаю и ткнул его ногой в живот, отчего тот завалился набок. – Нет, ты глянь! Он нас бросил! Скрылся, как последний трус!

Джейн мысленно приготовилась к вспышке ярости Робина, на случай если он разозлится и набросится с обвинениями на нее. Но Робин лишь пожал плечами.

– Он пытался казаться сильным, но сильные люди не прячут лицо под маской. – Он повернулся обратно к Джейн, по-прежнему обеспокоенно хмурясь. – Но ты понимаешь, да, Джейн? Почему я не мог просто его убить. Почему мне пришлось…

– Да, конечно, – сказала Джейн. – Он должен был поплатиться за то, что сделал с твоими друзьями на войне. За то, что хотел сделать со мной. – Она отвела взгляд, словно ей стало противно от одной только мысли об этом, а не от вида изувеченного лица Гая. – Он тебя предал.

– Да, – с жаром ответил Робин. – Да, ты понимаешь! Я знал, что так будет. Все дело в верности, Джейн. Он имел наглость назвать меня предателем. Но я всегда оставался верен своим людям на той войне. И останусь верен тебе сейчас.

Джейн робко взглянула на него из-под ресниц и пробормотала, запинаясь на каждом слове, как новорожденный олененок в густом подлеске. Ведь именно такой и хотел ее видеть Робин.

– Ты простишь мне мой страх?

– Безусловно. И тебе не за что просить прощения. – Робин положил на землю топор и мех с водой, взял Джейн за руку и прижал ее ладонь к своей груди. Джейн решила, что, если не будет смотреть на его залитую кровью рубаху, если будет смотреть ему прямо в глаза, может быть, у нее даже получится притвориться, что он все тот же Робин – учтивый, нежный и добрый. – Теперь ты в моей шайке, Джейн. И это уже навсегда.

– И что теперь? – спросила она, постаравшись изобразить любопытство, хотя каждое слово давалось с трудом.

– Теперь мы устроим ловушку шерифу.

– А потом?

Джейн мысленно отругала себя. Зачем она задает эти вопросы? Неужели она все еще ищет какое-то высшее благо, некую благородную цель, хотя уже было понятно, что Робин хотел только мести?

– Сэр Ричард обещал мне титул за ту службу, которую я ему сослужил. Ты была права, Джейн. – Робин воодушевился, его глаза налились зеленью. – Он собирает армию. И хочет, чтобы я ее возглавил.

– И что ты станешь делать, когда получишь титул? Когда у тебя будет настоящая власть? – Джейн задала этот вопрос еле слышным шепотом, потому что ее взгляд случайно упал на изуродованное лицо Гая и она со страхом подумала, что и так знает ответ.

– Я буду хранителем, стражем. Я хочу только свободы, Джейн. Свободы для нас. Свободы от королей и церквей, которые распоряжаются нами, словно наши жизни не значат вообще ничего. – Он наконец отпустил ее руку. – Я думал, что Эдуард будет другим. Поначалу я его защищал. Он не такой, как отец, говорил я и был прав. Но не в том смысле, как мне представлялось. Он даже хуже своего отца. У него нет принципов. Знаешь, он пытался переманить меня на свою сторону, когда предал баронов. Он хотел, чтобы я стал его тенью, его клинком в темноте. Он хотел быть моим господином. – Робин стиснул зубы. – Но у хозяина Шервудского леса нет господина.

Он схватил Джейн за плечи и притянул к себе с такой силой, что она чуть не упала.

– И у тебя не должно быть господ, Джейн, – сказал он очень серьезно, и она вновь отругала себя, потому что, несмотря ни на что, ее сердце по-прежнему трепетало, когда Робин произносил ее имя. – Но ты должна присоединиться ко мне добровольно. Твоя верность должна исходить из сердца.

А если нет? – подумала Джейн. Если она исходит из страха? И чем тогда отличается Робин от моих нынешних хозяев?

– Ты увидишь, Джейн. – Улыбка Робина снова сделалась настоящей и теплой, его глаза загорелись огнем, он весь словно осветился изнутри, и у Джейн почти получилось забыть об искалеченном трупе у них под ногами, о пропитавшей одежду Робина чужой крови. – Мы сбросим богатых с их тронов, отберем золото у церквей и будем бить всех священников и монахов, пока они не уйдут с нашей земли навсегда, теряя монеты, которые отобрали у нас.

– Всех священников? Всех до единого? – Джейн подумала о своем брате Адаме, который был добрым к животным и детям и отдавал почти все свое жалование бедным семьям, не пережившим бы зиму без этой крошечной помощи. Если Бран сдержал свое слово, Робин не знал, что ее брат – священник. И не должен был знать. – Я… просто… есть и бедные священники, которые любят Деву Марию так же, как ты. Разве они не заслуживают милосердия…

– Всех до единого. – Голос Робина вонзился ей в сердце, как нож. – Они все алчут золота и служат дьяволу. Они целуют его кольцо и называют его святым. Мы на войне, Джейн. Не заблуждайся, – сказал он, и Джейн вдруг стало нечем дышать. – На войне ты всегда выбираешь, на чью сторону встать. Так выбирай, Джейн. Время пришло. Выбирай, на чьей ты стороне.

Джейн почувствовала опасность и провела языком по пересохшим губам. У нее на лбу выступил пот.

– Я с тобой, – прошептала она, глядя Робину в глаза со всей преданностью, на которую была способна. – Я с тобой, милорд.

Он надул губы, совсем по-детски, и это было бы даже смешно, если бы не кровь Гая Гисборна у него на одежде.

– Я просил тебя не называть меня милордом.

Робин притянул Джейн еще ближе к себе, и она вздрогнула, когда он крепко прижал ее к своей залитой кровью груди. Он поцеловал ее грубо и страстно, словно искал отпущения грехов у нее на губах. Потом он прервал поцелуй и вздохнул.

– Я знаю, Джейн, ты считаешь меня жестоким. Но тебе лучше усвоить сейчас. Верность – закон Шервудского леса. Единственный закон, который имеет значение. Сегодня я доказал свою верность тебе. А теперь ты должна доказать верность мне.

Джейн отвернулась, чтобы не чувствовать его запах.

– Что мне надо сделать?

Услышав этот вопрос, Робин наконец-то ее отпустил. Он подошел к телу Гая и поднял с земли его маску и охотничий рог. Он гордо держал их в руках, как рыбак держит добрый улов.

– Ты поможешь устроить ловушку шерифу. Скажи ему, что Гай Гисборн поймал и убил свою птичку. Что он ждет финального состязания у большого дуба, где они сразятся за голову Робина.

Джейн сглотнула желчь, вставшую комом в горле. Так вот зачем Робин принес топор.

Робин надел на себя маску Гая.

– Что думаешь, Джейн? Похож я на нашего волка, до того, как он утратил лицо? Или я похож на себя?

– Ты совсем не похож на Робина Гуда, – честно ответила Джейн. – Ты похож на волка.

Джейн во весь опор мчалась обратно к королевской усадьбе. Солнце уже клонилось к закату, в лесу заметно похолодало, от бьющего в лицо ветра у Джейн слезились глаза и текло из носа. Она никак не могла выбросить из головы изуродованное лицо Гая Гисборна – оно маячило перед мысленным взором, словно он летел на ветру рядом с нею, демон, гонящий ее в ад. Уготовил ли Робин шерифу ту же судьбу, что и Гаю? Уолтер Стерчли не был совсем уж плохим человеком, хотя и хорошим он тоже не был. Если Джейн его предупредит, ее саму может ждать виселица. Или, что еще хуже, ей придется столкнуться с гневом Робина. Не говоря уже о других, кто пострадает от ее предательства. Например, Бран…

Бран. Внезапно он заполнил все ее мысли, окутав сердце теплом. Как получилось, что она его предала? Как она могла от него отказаться? Она была такой дурой, потеряв голову из-за Робина, хотя рядом был Бран, всегда готовый согреть ее в жарких объятиях. Робин хотел войны, хотел кровопролития, но Джейн и Бран были простыми людьми. Вовсе не созданными для войны. Джейн попыталась взлететь чересчур высоко, теперь она поняла. Малиновки – красногрудые гордые птицы – брали все что хотели в ярком солнечном свете. Вороны прятались в густой тени, охраняли свои гнезда, наблюдали и брали то, что останется после других.

Возможно, Бран ее простит, в отчаянии подумала Джейн. Если она придет к нему, повинится и скажет, что была неправа. Они могли бы сбежать вдвоем, куда-нибудь подальше отсюда, где Робин, Джон и шериф никогда их не найдут. Ведь они точно не смогут остаться ни в королевской усадьбе, ни в Шервудском лесу. Кто бы ни победил в войне Робина, прольется кровь – кровь людей, у которых нет власти, – и ее прольют наделенные властью. Так было всегда. Страдают простые бесправные люди. Такие, как Бран, как сама Джейн, как тот мальчик-служка, невинный и добрый сердцем. Люди, которые даже не понимают, что с ними будет, когда разразится война и как она превращает человека в зверя.

Преисполнившись новой решимости, Джейн завела лошадь в стойло. Она расскажет все Брану, и он обязательно все поймет. Она знала, что так и будет. Его не слышно наверху, но, если он отлучился, Джейн дождется его на конюшне, в безопасности и тепле, и он придет и утешит ее. Бран, конечно же, ее простит, потому что увидит ее искреннее раскаяние. Которого хватит на тысячу лет ошибок. Она знала, как растопить лед в его сердце. Ей так хотелось прижаться к его груди, оказаться в объятиях его сильных надежных рук и вдыхать его запах, пока во всем ее мире не останется только он, Бран, и больше не будет ни страхов, ни горьких воспоминаний, ни запретных желаний. Ее сердце бешено колотилось, лицо горело, когда она поднималась по шаткой лесенке, хватаясь за перекладины замерзшими, скользкими руками.

Но Брана не было наверху.

На соломенном тюфяке лежало аккуратно сложенное одеяло. Бран никогда в жизни не застилал постель. Он всегда оставлял ее смятой, наполовину свалившейся на пол, всю усыпанную соломой, и Джейн постоянно ворчала, что он такой неаккуратный, но Бран лишь подмигивал ей и говорил: «Зато сразу видно, что постель не простаивает без дела». Седла и снаряжение, которые он иногда держал рядом с кроватью, чтобы почистить при свете свечей, исчезли. Как и одежда, которую он сушил на чердаке. Сумка с его пожитками, всегда собранная и всегда наготове, чтобы можно было в любую минуту отправиться в путь, тоже пропала.

Джейн ахнула и споткнулась, чуть не свалившись с лестницы.

Если Бран сбежал, бросил ее и сбежал, потому что он знал, что в усадьбе стало небезопасно, это значит…

– Вот ты где, – окликнула ее Эмми, когда Джейн вышла из конюшни во двор. – Эдо меня измотал, пока ты… – Она замолчала и пристально посмотрела на Джейн. – Ой, ты не знала.

– Он… – Джейн показалось, будто ей в рот набилась земля. – Он ушел?

– Сказал, что нашел себе новое место, получше. Вроде бы в Ноттингеме. – Эмми подняла бровь. – Странно, что твоя мать-настоятельница тебе не сказала.

– В Ноттингеме, – пробормотала Джейн, и у нее закружилась голова, словно весь мир завертелся вокруг нее, а она изо всех сил пыталась устоять на ногах.

Эмми вздохнула, и ее взгляд чуть смягчился.

– Пойдем, Джейн. Сядем где-нибудь, поговорим. У Эдо есть вино для готовки, которого он точно не хватится. – Она протянула руку в знак перемирия.

– Мать-настоятельница, – хрипло прошептала Джейн. – Мне нужно к ней.

– Да, конечно. – Эмми закатила глаза и скрестила руки на груди. Приоткрывшаяся было дверь их былой дружбы снова захлопнулась. Мука, прилипшая к рукавам и засохшая на руках Эмми, вызвала у Джейн приступ тоски по спокойной, теплой, уютной жизни, которая теперь была для нее потеряна. Потеряна, потому что она сама же ее и разрушила. – Она в саду. Не беспокойся о нас, – язвительно добавила Эмми, уже поворачиваясь к Джейн спиной. – Мы на кухне прекрасно справимся и без тебя, как справлялись всегда.

Сад королевской усадьбы утопал в буйстве сочных весенних трав и ранних цветов. Мать-настоятельница стояла на коленях прямо на земле и собирала в корзину какие-то стебли, не опасаясь испачкать одежду и руки.

Джейн приблизилась к ней с бешено колотящимся сердцем. Иветта как будто и вправду хотела помочь, но люди – как в королевской усадьбе, так и в Шервудском лесу – были очень противоречивыми. Джейн давно следовало бы усвоить этот урок. Она это видела на примере своей семьи. Ее мама, такая сильная с виду, была, по сути, капризным ребенком и хотела мужчину, который о ней позаботится. Ее отец, веселый и добродушный для посторонних, был истинным дьяволом в собственном доме. Адам, казавшийся любящим братом, ополчился на Джейн сразу, как только она перестала ему помогать и начала думать о себе. А теперь даже Бран бросил ее и сбежал. И возможно, не просто сбежал, а сотворил и чего похуже, если ее подозрения о причинах его переезда в Ноттингем окажутся верными.

– Джейн, – сказала Иветта, продолжая копаться в земле. – Я рада, что ты благополучно вернулась. Иди сюда, помоги мне.

Она обернулась, взглянула на Джейн, неподвижно застывшую у нее за спиной, и внезапно умолкла. Потом медленно поднялась на ноги. Джейн впервые заметила слабость в ее коленях, ее согбенные плечи, те усилия, которые она прилагала, чтобы держать спину прямо.

– Джейн, что случилось?

– Это вы послали его за мной? – спросила Джейн дрожащим голосом. – Чтобы он поймал нас в лесу?

– Кого? – резко проговорила Иветта. – Шериф вас нашел?

– Не шериф. Гай Гисборн, – ответила Джейн. – Вы говорили, что мне надо бежать, если я его увижу в лесу. И он меня выследил. Как вы и предупреждали. Вы послали его убить Робина?

– Не говори глупостей! – На лице матери-настоятельницы отражались гнев и замешательство. – Ты действительно думаешь, что я подвергла бы тебя такой опасности?

Из Джейн словно вышел весь воздух. Она стояла, как соломенная фигура, опустошенная и неподвижная.

– Я не знаю, – прошептала она, и ее голос дрогнул. – Я уже ничего не знаю.

Иветта смягчилась.

– Джейн, что случилось? Гай что-то сделал…

Но Джейн могла лишь покачать головой, на время утратив дар речи.

– Ты должна мне рассказать. Мы с тобой договорились.

Солнце уже почти село, к вечеру поднялся ветер. Казалось, что вся земля с нетерпением ждала темноты, когда можно будет закрыть глаза и отдохнуть.

– Я не могу рассказать. – Глаза Джейн наполнились слезами. Она не знала, что делать. Она больше не знала, кому доверять. Она не знала, есть ли у нее пусть к спасению и заслужила ли она спасения. – Я не могу рассказать, – повторила она и все же заставила себя встретиться взглядом с Иветтой. – Потому что вы плохо подумаете обо мне. Из-за того, что я сделала. Из-за того, что я видела.

Мать-настоятельница как будто почувствовала, что Джейн сейчас просто сломается.

– Хорошо, – осторожно проговорила она, словно обращаясь к рассерженной кошке, которую требовалось успокоить. – Но теперь все закончилось, что бы там ни было?

Джейн опять покачала головой.

– Ясно, – сказала Иветта, ее лицо побледнело от беспокойства. – А что с Гисборном? Он..?

– Робин его пытал. – Слова вырвались сами, как река, пробивающая запруду в сезон сильных гроз. – Он мертв.

Джейн опустила голову, не в силах вынести проницательного, понимающего взгляда матери-настоятельницы. Особенно после всего, что она видела и что натворила.

– Разве так поступил бы настоящий герой, Джейн? – тихо спросила Иветта.

Под ее пристальным льдистым взглядом Джейн все же сломалась.

– Робин Гуд не герой, – произнесла она сквозь поток слез.

Она наконец-то признала правду. Перед Иветтой и перед собой.

– Ну вот, – выдохнула Иветта, но ее спина оставалась прямой и напряженной. – Теперь ты понимаешь.

– Я не знаю, что делать, – всхлипнула Джейн. – Я думала, он помогает людям. Есть столько историй, как он помогал слабым и беззащитным. Я думала…

– Все дело в том, – тихо проговорила Иветта, – что люди, которые называют себя героями, часто становятся величайшим разочарованием. Возможно, он действительно помогал людям или хотел им помочь. Он ненадолго расцвел… – Она указала на несколько бледно-желтых бутонов примулы, которые только начали раскрываться, но как будто замешкались, словно не зная, точно ли им пришло время цвести. – Природа знает, когда наступает пора пробудиться и когда больше не нужно бороться с зимой. Но человек никогда этого не понимает. Человек выпил бы весь мир досуха, если бы мог, и никогда не вернулся бы в землю, чтобы ее исцелить.

Джейн закрыла глаза, потому что жажда крови, резни и мести, которую она видела в Робине, была именно такой, как ее описала мать-настоятельница. И теперь Робин хотел, чтобы Джейн заманила шерифа в ловушку. И хотя она пальцем не тронет Уолтера, он умрет из-за нее. Как умер монах. Как умер тот мальчик-служка. Джейн принялась кусать губы, вспомнив склоненную голову Уолтера. Вспомнив, как Беатрис утешала его, гладя по волосам. Вспомнив их любовь друг к другу и детей, которых они отослали в столицу. Шерифа убьют не у нее на глазах, как это было с Гаем Гисборном, братом Годриком и мальчиком-служкой, но его смерть все равно запятнает ей душу.

Бран ее бросил. У ее мамы и братьев теперь своя жизнь. Эмми и Эдо не захотят, чтобы она возвращалась – их доверие она потеряла. У нее не осталось почти ничего, кроме Робина и его войны, а Джейн не была воином. Возможно, пришло ее время перестать бороться с зимой. Возможно, ее цветение под солнцем уже завершилось.

– Вы можете… – Голос Джейн дрогнул, и ей пришлось остановиться и прочистить горло. – Вы можете передать от меня сообщение шерифу?

Иветта пристально посмотрела ей прямо в глаза.

– Что именно надо ему передать?

– Скажите ему, чтобы он не ходил в Шервудский лес, когда Гай Гисборн позовет его на состязание. Скажите ему, что это ловушка.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – сказала Иветта, многозначительно глядя на Джейн поверх кубка с горячим напитком. Она отправила Роджера с сообщением для шерифа, а после послала одну из служанок на кухню за подогретым со специями и медом вином, хлебом и сыром. Ужин принесла Милла, одарившая Джейн суровым холодным взглядом. Джейн не знала, что было тому причиной: спешный отъезд Брана или покровительство матери-настоятельницы, забравшей ее из кухни. В королевской усадьбе таилось столько секретов и лжи, отчасти – по вине самой Джейн.

– Даже если Стерчли его поймает, – продолжила Иветта, – здесь для тебя слишком опасно.

Джейн опустила голову.

– Вы правы, – прошептала она, но умолчала о том, что ей некуда идти. И все потому, что она погналась за своим сердцем в лес, словно глупая лань, бегущая прямо на звуки охотничьего рога.

– Ты поедешь со мной в Кирклей, – твердо произнесла мать-настоятельница, словно прочитав ее мысли. – Там для тебя будет место.

Слезы буквально душили Джейн. Сегодня она только и делала, что лила слезы, и казалось, им не будет конца.

– Я не монахиня, – прошептала она, представляя себя затворницей в окружении чопорных суровых женщин, с наглухо застегнутым воротником, закрывающим шею, с вечно покрытой головой. Представляя, как она целыми днями подметает полы, а все монахини в монастыре презирают ее и глядят на нее свысока. И там, в женской обители, не будет мужчин, чтобы согреть ей постель.

– Пока нет, но ты можешь ею стать, – задумчиво проговорила Иветта. – Я скажу всем, что ты моя ученица. Ты можешь принять обет, если захочешь, и никто не узнает, кто ты и откуда.

– Я не такая, как вы, – сказала Джейн сквозь слезы. – Я не хочу жизни без…

Она замолчала, не договорив, потому что сама понимала, как это глупо.

– Да, церковные правила иногда кажутся слишком строгими, но ты сама все увидишь, Джейн. Монастырь – одно из немногих мест в мире, где женщины имеют возможность обрести собственный голос и жить так, как им хочется. В Кирклейской обители ты можешь прожить полноценную жизнь, если будешь осторожна. – Иветта лукаво улыбнулась, ее щеки порозовели. – Ты наверняка знаешь, что Роджер – не просто мой телохранитель.

– Но вам приходится скрываться, – сказала Джейн, хотя все и так это знали. Во всяком случае, все в королевской усадьбе.

– Это вовсе не сложно.

Но я устала скрываться, подумала Джейн. Однако не стала произносить вслух, чтобы не показаться капризным ребенком. Она повидала достаточно и давно поняла, что каждый скрывает свою истинную натуру и все живут вовсе не так, как им хочется. И ей уж точно не стоит думать, будто она вольна выбрать свой собственный жизненный путь. У кого есть такая свобода? Лишь у разбойников и бунтарей, преступивших закон. И Джон изначально был прав насчет Джейн. У нее просто не хватит духу пойти против закона.

– Я не заслуживаю вашей помощи, – сказала Джейн.

Иветта взглянула куда-то поверх головы Джейн, на темное окно у нее за спиной.

– Знаешь, когда-то я относилась к себе точно так же. Эдуард отослал меня в Кирклей, чтобы заставить меня замолчать, чтобы меня наказать. Я его подвела, я не смогла защитить свою подругу и ее детей. Но мать-настоятельница, управлявшая обителью до меня, позаботилась о том, чтобы я выросла сильной под ее опекой. Чтобы я расцвела. Она разглядела во мне что-то особенное, и теперь я вижу это в тебе. Ты особенная, Джейн.

– Вы все время так говорите, – сказала Джейн, – но я не особенная. Я ничем не отличаюсь от всех остальных, от Эдо, Миллы или Эмми. – Она с горечью усмехнулась. – Мое единственное отличие: от меня одни беды.

– Ты не считаешь себя особенной? Ты считаешь себя недостойной защиты? – Мать-настоятельница наклонилась вперед. – А Робин Год, по-твоему, особенный?

Джейн промолчала. У нее не было ответа.

– Возможно, никто не особенный, – продолжала Иветта. – Возможно, все в нашей жизни решает поворот колеса фортуны. Но фортуна привела нас с тобой в эту усадьбу, чтобы я могла предложить тебе шанс, протянуть руку помощи. Если, конечно, ты не собираешься в нее плюнуть.

Раздался быстрый настойчивый стук в дверь, а затем сэр Роджер ворвался в комнату, не дождавшись разрешения войти.

Иветта с беспокойством подняла глаза.

– Ты передал мое сообщение?

Сэр Роджер всегда казался Джейн слишком бледным – видимо, он терял краски с годами, как это случается с некоторыми людьми, – но сейчас он был белым, как снег. Он выглянул в коридор, проверяя, нет ли там лишних ушей, и закрыл дверь.

– Я пошел искать шерифа, чтобы его предупредить. Но он уже выехал в Шервудский лес. – Сэр Роджер умолк, шумно втянул в себя воздух и прочистил горло. – Кто-то ему сказал, что в лесу его ждет Гай Гисборн. Кто-то его обманул и сказал, что Гай убил Робина Гуда.

В такой поздний час ехать в темный лес не было смысла. Оставалось лишь ждать утра. Мать-настоятельница задремала в кресле, а Джейн беспокойно расхаживала по комнате из угла в угол. Она все равно не смогла бы уснуть. Иветта предложила ей снотворное снадобье, но Джейн отказалась. Ей хотелось пребывать в ясном сознании на случай, если произойдет худшее. Хотя после того, что Робин сотворил с Гаем, она слабо себе представляла, что может быть еще хуже.

В усадьбе было темно и тихо, даже ночные птицы умолкли, и тут наконец кто-то постучал в дверь.

– Откройте! – крикнул Уолтер Стерчли. – Откройте сейчас же!

Джейн дождалась, пока Иветта не завернется в длинный багровый плащ, на фоне которого ее уставшее бледное лицо сделалось почти бесцветным. Затем, по кивку матери-настоятельницы, она распахнула дверь. В коридоре стоял шериф, весь в грязи и крови, в сопровождении трех своих наемников. Они казались плотными сгустками тени, подобными ряду гигантских камней. Один из них удерживал сэра Роджера, не давая сдвинуться с места. Меч у рыцаря отобрали.

– Вот она, – Уолтер указал на Джейн. Его глаза были налиты кровью, на скулах играли желваки. Одна рука, перевязанная окровавленной тряпицей, безвольно висела вдоль тела. – Взять ее.

– Подождите! – сказала Иветта голосом властным, но еще хриплым со сна.

– О нет, – ответил шериф. – Я и так ждал слишком долго.

– Вы попали в засаду? Джейн пыталась вас предупредить.

Джейн обдало жаром от страха. Иветта не должна была говорить Уолтеру, что это она передала предупреждение. Но если сейчас это ее защитит…

– И зачем бы ей меня предупреждать? – процедил шериф сквозь зубы. – Она знает, что я охочусь за ее любовником. Боишься, что я отрублю ему голову, твоему раскрасавчику?

– Нет, все не так… – пробормотала Джейн. – Я хотела…

– Не утруждай себя ложью, – нахмурился Уолтер. Джейн заметила, что его борода стала еще рыжее, а потом поняла, что это не рыжина, а засохшая кровь. – Твой конюх мне все рассказал.

У Джейн подкосились колени. Значит, все так и есть. Бран ее предал.

Иветта бросила на нее предупреждающий взгляд, мол, молчи, говорить буду я.

– Конюх? – надменно переспросила мать-настоятельница. – Он всего лишь отвергнутый любовник. Он сам работает на Робина Гуда. Скажи ему, Джейн.

Джейн еще не оправилась от потрясения. Да, она знала, что Бран был зол. И он имел полное право злиться. Но она никогда бы не подумала, что он способен ее предать. Никогда бы не подумала, что у него хватит на это жестокости или отваги. Выходит, она слишком много не понимала. Не видела того, что должна была видеть. Но ее ослепило сияние Робина, и она только щурилась, будто под ярким солнцем, и не замечала ничего вокруг.

– Она расстроена, шериф, – сказала Иветта, не дождавшись ответа от Джейн. – Конюх ее ревновал. Она его бросила, когда узнала, что он якшается с разбойниками, и он ей отомстил.

– О, она расстроена? – усмехнулся шериф. – Я вошел в лес с шестью воинами, а вышел с тремя трупами и бесполезной рукой, в которой я держу меч! А расстроена у нас она?!

– Джейн, скажи ему правду. Теперь уже можно.

Джейн поняла, что мать-настоятельница не имела в виду настоящую правду, если судить по тому, как она упирала на каждое слово, словно пыталась вложить в них совсем другой смысл. Джейн надо было солгать, чтобы обелить себя. Еще одна ложь уже не имела значения. Джейн так долго врала и себе, и другим, что до правды теперь уже не доберешься.

– Да, госпожа. – Джейн опустила голову, чтобы скрыть румянец стыда. – Я узнала, чем он занимается, и сказала ему, что между нами все кончено.

Взгляд шерифа сделался еще жестче.

– А когда ты сидела за моим столом и пила мое вино рядом с Робином Гудом, где тогда был твой конюх? – Он заметил удивление на лице Иветты и рассмеялся. – Ты не знала о той ее хитрости, мать-настоятельница? На твоем месте я бы поостерегся и дальше кормить меня ложью. Особенно когда мой человек держит меч у горла твоего мужчины.

– Отпусти его, – велела Иветта, и Джейн впервые услышала в ее голосе нотки страха, хотя она говорила по-прежнему твердо и властно. – Выполняй свою работу, шериф, и перестань беспокоить святых жен и испуганных девушек.

В отсветах факела, горящего в коридоре, длинный нос матери-настоятельницы казался хищной тенью у нее на лице, ее холодные голубые глаза льдисто сверкали, и Джейн гадала, кого сейчас видел перед собой Уолтер: облеченную властью начальницу монастыря – маску, которую носила Иветта, заявляя о своем могуществе, – или испуганную женщину, чей возлюбленный оказался на грани жизни и смерти.

– Он пойдет со мной, – сказал Уолтер. – И девчонка тоже пойдет со мной.

– Ты будешь мне подчиняться, шериф. Я двоюродная сестра короля.

– Мне все равно, кто твой двоюродный брат и кто ты сама. Мне даже все равно, чего от меня хочет Эдуард. Я не позволю паре лживых женщин выставить меня дураком. На этот раз – нет.

– Это не мы выставляем тебя дураком, – пробормотала Иветта себе под нос.

– Что ты сказала?! – разъярился шериф.

– Я сказала… – Иветта стиснула зубы, но все-таки изобразила улыбку. – Будь благоразумным. Хотя бы выслушай нас. Мы могли бы тебе помочь, если ты готов слушать. – Иветта смягчилась, стала более женственной, что, на взгляд Джейн, было чистой воды фарсом. – Сегодня ты не поймал Робина Гуда, ведь так? Если бы ты его поймал, то тебя бы здесь не было. Мы кое-что знаем и готовы передать тебе сведения по доброй воле, но тебе хочется применить силу?

Уолтер прищурился.

– Почему ты, сестра короля, покрываешь девчонку Робина Гуда? – спросил он. – Она уж точно не малое дитятко, которому требуется защита.

– Она не его девочка, – сказала Иветта. – Она моя.

Уолтер озадаченно сдвинул брови.

– И что, черт возьми, это значит?

– Это значит… – Иветта нарочито растягивала слова, словно шериф вынудил ее признаться. – Это значит, что она следила за Робином Гудом по моему поручению.

– Объяснись, женщина. Мне надоело играть в эти игры.

– Если ты отпустишь моего человека и сядешь со мной, чтобы мы могли побеседовать как культурные люди, я все объясню. Но не так, как сейчас. Не в присутствии твоих наемников. И не когда вся королевская усадьба подслушивает разговоры о моих тайных делах.

У Джейн на миг замерло сердце. Она не знала, что сейчас произойдет, и не могла говорить за себя. Только не здесь. Не сейчас, когда на нее заявили права и мать-настоятельница, и шериф.

– Мой человек безоружен, – сказала Иветта. – И у нас с Джейн нет оружия страшнее, чем шелка и целебные травы. Мы ничем тебе не угрожаем, но можем избавить тебя от дальнейших трудов и скорбей, если ты перестанешь цепляться за свою гордость.

Шериф разглядывал их обеих, словно они были орехами, которые можно расколоть одним взглядом. После долгого, почти бесконечного молчания он наконец произнес:

– Хорошо.

Он кивнул своим людям, по-прежнему державшим сэра Роджера.

– Уведите его. Закройте дверь. И тебе лучше поторопиться, монахиня. Мои воины жаждут мести.

– Сэр Роджер останется с нами, – холодно проговорила Иветта. – Если только вы не собираетесь вторгнуться в покои дамы, не предоставив ей стражника.

Шериф закатил глаза.

– Хорошо, – согласился он. – Но его меч мы придержим.

– Это разумно, – сказала Иветта, довольная тем, что сумела добиться своего. Она впустила Уолтера в комнату и предложила ему стул, хотя и не самый удобный. Мягкое кресло она оставила для себя. Джейн неловко уселась на низенький табурет, а сэр Роджер встал за спиной матери-настоятельницы, словно суровый ангел-хранитель. Джейн старалась не смотреть на синяки и порезы на ключицах Уолтера, на его безвольно повисшую руку. Его ранил сам Робин? Или, может быть, Джон? Как ему удалось спастись? Джейн не могла задать эти вопросы вслух. Она боялась заговорить. Ей казалось, что каждое ее признание, каждое слово только докажет ее вину.

– Значит, конюх теперь твой человек? – спросила Иветта, повернувшись к шерифу. – И ты готов верить его лживым словам?

– Я его отпустил, – осторожно ответил Уолтер. – Он не казался опасным, и он не хотел здесь оставаться. – Он пожал плечами, но взглянул на Джейн с вопросом в глазах.

– Он не опасен, – прошептала она.

– Значит, тебе не нужно его бояться. Расскажи все, что знаешь, девочка.

Иветта ободряюще кивнула, хотя Джейн не совсем понимала, что именно она должна рассказать. Почувствовав ее замешательство, Иветта попыталась дать ей подсказку:

– Джейн, расскажи ему о…

– Пусть она говорит сама за себя, – перебил ее Уолтер. – Не надо ее направлять. На этот раз я хочу услышать правду. Всю правду.

Иветта опустила глаза, пытаясь скрыть беспокойство во взгляде.

– Хорошо. Говори, Джейн, не бойся.

– Я… – Джейн прочистила горло. – Я услышала, что Гай Гисборн мертв и что Робин хочет им притвориться, чтобы заманить вас в ловушку, милорд.

– Услышала от того конюха, – вмешалась Иветта. – Он стал несдержанным на язык после того, как… в общем, понятно. – Она взмахнула рукой и вскинула подбородок, словно ее смутила собственная ложь. – Джейн пришла ко мне и сообщила, но было уже поздно.

– Я сказал, пусть девчонка говорит сама за себя, – сердито нахмурился Уолтер, и сразу было понятно, что он не поверил ни единому слову Иветты. Он почуял добычу, подумала Джейн. Он знает, что правда уже где-то рядом, надо лишь приглядеться – и все наконец станет ясно. Джейн поняла, что ей надо придумать, как исказить правду получше, чем получается у матери-настоятельницы. Иначе ей не избежать наказания.

– Я… – Джейн посмотрела в окно, собираясь с духом и пытаясь найти нужные слова, чтобы признаться. Если это поможет покончить с тем бесконечным кошмаром, в котором она оказалась, лучше пусть все завершится скорее. – Когда я услышала о планах Робина, я понадеялась, что вам удастся его поймать, и передала сообщение через сэра Роджера. Но он… – Она замолчала и сделала глубокий вдох. – Он пришел слишком поздно. Вас уже не было в усадьбе.

– И почему же ты хочешь увидеть, как твоего любовника закуют в цепи, хотя прежде так усердно ему помогала? Нет, только не начинай снова, – предупредил Уолтер, когда Иветта открыла рот, чтобы вмешаться в разговор. – Давно ты знаешь о ней и о Робине? Мне надо арестовать вас обеих!

– Нет! – неожиданно для себя крикнула Джейн, и сама поразилась собственной смелости и решимости. Но она так устала от собственной лжи. Что ей это дало? Ничего, кроме боли и горьких потерь – для нее самой, и для Брана, и для Иветты и Беатрис. Для храбрых мальчиков-служек и еще более храбрых женщин, готовых ее защитить, буквально закрыть Джейн собой. Женщин, которые видели в ней что-то такое, чего не видел Робин и чего не видела она сама. Которые искренне беспокоились о ней, в то время как Робин… Робин просто пытался пробраться ей в сердце, как червяк пробирается в яблоко. – Нет, – сказала она уже тише, глядя на потрясенные лица обоих. Ни мать-настоятельница, ни шериф тоже не ожидали от Джейн такой вспышки. – Нет, не надо. Она просто пытается меня защитить. Это только моя вина. Робин меня обманул. Я думала, он герой, а не… – Джейн судорожно сглотнула. – А не убийца. Вы же знаете все истории о Робине Гуде, милорд. Вы знаете, что о нем говорят.

Шериф поморщился.

– Да. Я знаю, что о нем говорят. И знаю, что скажут обо мне. – Уолтер наклонился вперед и потер шею здоровой рукой, глядя в пол. – Я не поймал Робина Гуда, – признался он, – но я взял под арест одного из его сообщников и тяжело ранил другого. Это был непростой бой, и мы потерял трех наших. Но теперь Робин остался почти один, насколько я понимаю.

– Что скажешь, Джейн? – тихо спросила мать-настоятельница. – Сколько у Робина было людей?

– Кого вы взяли под арест? – спросила Джейн, и вопрос застрял комом в горле. – И кого вы ранили?

– Мы взяли здоровяка. Молчаливого детину с соломенной бородой. А ранили тощего, вертлявого говоруна.

Джейн с удивлением поняла, что ей жалко Уилла, действительно жалко. Еще одна жертва жестоких игр Робина Гуда. Станет ли Робин заботиться о раненом Уилле, как Джон заботился о нем самом, или же будет мстить за товарища, уничтожая всех и вся без разбора?

– Значит, вы ранили Уилла, – сказала Джейн. – А бородатый молчун – это Малютка Джон.

– Сколько еще у него людей? – спросил шериф.

– Двое, милорд, – еле слышно произнесла Джейн. – Без Брана осталось только двое.

– С таким числом уже можно работать. – Шериф, казалось, остался доволен. – Ты уверена, что он не возьмет в свою шайку кого-то еще?

Джейн покачала головой, чувствуя на себе пристальный взгляд Иветты.

– Если поймать его быстро, он не успеет набрать себе новых людей, – сказала мать-настоятельница.

– Но тебя я поймал вовсе не быстро, да, девочка? – Шериф нахмурился, глядя на Джейн. – Впрочем, крыс всегда трудно ловить.

– Робин придет выручать своего человека, Джона? – спросила Иветта. – Или бросит его на произвол судьбы?

– Это неважно. – Шериф посмотрел на Джейн так, словно она была зайцем в его силках. – Твой конюх сказал, что Робин придет за тобой.

– Нет, – быстро проговорила Иветта, прежде чем Джейн успела ответить. – Почему ты ему веришь? Я же сказала…

– Потому что они любовники. Потому что Робин, дурак как он есть, считает себя джентльменом, а ее – своей дамой сердца. Или, может быть… – Уолтер подался вперед и опасно прищурился. – Может быть, Робин знает, что она его предала, и хочет убить ее собственноручно. В любом случае… – Шериф поднялся со стула и расправил плечи, несмотря на серьезную рану у него на руке и усталость после ночного сражения с Робином Гудом, которое он, как ни крути, проиграл. – В любом случае я не упущу этот шанс. Ты идешь со мной, девочка. Поможешь мне его выманить.

Иветта резко вскочила на ноги.

– Погоди, шериф! Я не дам подвергать Джейн опасности лишь потому, что ты…

– И как ты меня остановишь? – Шериф притронулся к рукояти меча. Лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы мать-настоятельница застыла как вкопанная, а сэр Роджер шагнул вперед, готовясь встать между ней и Уолтером. Однако Иветта удержала его на месте, положив руку ему на плечо.

– Ты действительно думаешь, что Эдуард тебя вознаградит, если узнает, что ты пошел против его сестры?

– Двоюродной сестры, которая укрывает предательницу? – уточнил шериф.

– Эдуард – человек осторожный, шериф. И к тому же расчетливый. Он не доверяет никому. Ни мне, ни тебе. Ты уже должен был это понять. Самое важное для Эдуарда – не проиграть. Как именно он добьется победы, что станет с людьми, которые ему помогали, не имеет особого значения по сравнению с самим фактом победы.

Уолтер невесело усмехнулся.

– Вижу, ты, как и я, хорошо знаешь своего брата.

– Если хочешь гарантированно победить, – дипломатично сказал Иветта, – тебе следует принять мою помощь и помощь Джейн, а не угрожать применить силу.

– Мне не нужна твоя помощь. Теперь, когда у меня есть она, – ответил шериф, глядя на Джейн.

– Ты не можешь просто забрать ее у меня, – возразила мать-настоятельница. – Джейн под моей защитой.

– И как ты мне помешаешь ее забрать?

Джейн почувствовала, как сгущается атмосфера насилия. Она уже поняла, что у них ничего не получится, каким бы храбрым и самоотверженным ни был сэр Роджер. Шериф умел обращаться с мечом, и его люди стояли прямо за дверью. Джейн вспомнила, как Беатрис закрыла ее собой, защищая от гнева мужа. Вспомнила, как Иветта защитила ее от Гая. И сейчас мать-настоятельница собиралась вступиться за нее снова. До каких пор она, Джейн, будет прятаться за спины других женщин – женщин, которые были сильнее и лучше ее самой? Женщин, которые рисковали собой, чтобы покрыть ее грехи.

Она сделала глубокий вдох и призвала все свое мужество.

– Я пойду с ним.

– У тебя-то уж точно нет права голоса, – рявкнул Уолтер, и Иветта вся побагровела от негодования.

– Ты готов оттолкнуть добровольно протянутую руку помощи, шериф?

– Не смей… – начал он, но осекся, когда Иветта подняла ладонь, призывая его замолчать.

– Если она согласна пойти с тобой, – произнесла мать-настоятельница, смирившись с решимостью Джейн, потому что доподлинно знала, что та страдает за свои грехи и хочет их искупить, – я даю разрешение. Но у меня есть ряд условий.

– Ты не в том положении, чтобы…

– У меня есть ряд условий, – повторила Иветта, расправив плечи. – Ты их выслушаешь и примешь, шериф. Во-первых, люди Робина не должны узнать, что Джейн пошла против них. Пусть они думают, что ты взял ее под арест как одну из пособниц разбойников.

Шериф кивнул, стиснув зубы.

– Я согласен.

– Во-вторых, когда все закончится, ты вернешь мне Джейн целой и невредимой, и ее добровольное участие в твоем маленьком спектакле станет ей и судом, и наказанием. Ее не будут допрашивать или пытать за то, что она сделала, или… – Иветта скривила губы, – … за то, в чем ты ее обвиняешь.

– А если она замышляет предательство? Если она пойдет против меня и поможет своему преступному любовнику?

– Она такого не сделает, – твердо сказала Иветта. – Но я могу дать тебе дополнительную гарантию: сэр Роджер пойдет с тобой. Его можно выдать за одного из твоих стражников.

Уолтер усмехнулся.

– Он пойдет, чтобы следить за моими людьми или чтобы присматривать за твоей девочкой и не дать ей удрать?

– Какая разница? – холодно проговорила Иветта, вновь обретя величавую сдержанность, потому что, хотя она и проиграла, но ей удалось сохранить хоть какое-то подобие достоинства.

– Я хочу, чтобы девчонку доставили ко мне в дом до рассвета. А ты… – Уолтер указал пальцем на мать-настоятельницу, – …ты сделаешь так, чтобы до Робина дошли вести, кого именно я изловил и держу под арестом. Я хочу, чтобы он пришел за своей женщиной и за своим сообщником, разгоряченный, голодный и беспечный, как лисица приходит в курятник. – Он улыбнулся жестокой и хищной улыбкой. – Пусть ему передадут, что, если он не придет к службе третьего часа[7], их обоих протащат по улицам за лошадьми, а потом вздернут на виселице.

– Шериф, в этом вовсе нет необходимости…

– Так всегда поступают с предателями, – сказал Уолтер, поджав губы. – И молись, девочка, чтобы моя ловушка сработала. Потому что, прежде чем Робин меня убьет, я успею сказать ему, кто его предал. И тогда помоги тебе Бог.

Шериф притащил Джейн к себе в дом со стянутыми веревкой руками и повязкой на глазах. Джейн сразу вспомнилось, что, когда Бран впервые привел ее в лагерь Робина Гуда в Шервудском лесу, у нее тоже были завязаны глаза. Только в лесу воздух был чистым и свежим, там пахло надеждой и обещаниями на лучшее будущее. В доме шерифа пахло лишь страхом и едким мужским потом.

Джейн силком усадили на табурет и крепко-накрепко привязали веревкой к кому-то другому, спиной к спине. По запаху этого человека, по его мощному телосложению сразу стало понятно, что это Малютка Джон. От его широкой спины исходило тепло, его дыхание было на удивление спокойным и ровным. Сэр Роджер снял повязку с глаз Джейн, стараясь проделать все бережно и аккуратно, но Джейн была не уверена, что это было милосердие.

Дом шерифа по-прежнему напоминал крепость, готовую к бою: столы и стулья сдвинуты к стенам, хотя теперь их покрывал тонкий слой серой пыли и пепла от пожара, устроенного Малюткой Джоном. Трое оставшихся людей Уолтера охраняли дом снаружи. Джейн видела, как они проходили за окнами, патрулируя двор. Солнце уже поднималось на небо – медленно, но верно, – и, когда оно взойдет окончательно, никто не сумеет незаметно подкрасться к дому. Это была очевидная ловушка для Робина, если только он не совсем уж глупец. Замышляя свой план, шериф рассчитывал, что эмоции возьмут верх над Робином. Но шериф не видел Робина таким, каким его видела Джейн: хищный взгляд, сосредоточенность охотника, умение сливаться в единое целое с любым оружием, которое он держит в руках.

Покровительство матери-настоятельницы, кровной родственницы короля, помогло Джейн сохранить хоть какую-то долю достоинства даже при всей ее лжи и грехах: ее не раздели до нижней рубашки и разрешили остаться в платье. Только это ее не спасет. Она чувствовала тяжесть перстня Иветты, спрятанного на поясе – еще одна попытка помочь, которая ничего не дает. Что значит перстень и ядовитое зелье, каким бы оно ни было смертоносным, перед лицом насилия и жестокости, происходившей у Джейн на глазах? Возможно, в церквях и аббатствах мать-настоятельница была силой, с которой нужно считаться, но здесь другой мир. Мир Робина Гуда, мир пыток, кровавых убийств и изувеченных тел, лежащих в лесу, как охотничьи трофеи. Мать-настоятельница и ей подобные не имели здесь власти.

Джейн с Джоном долго сидели в молчании, а шериф непрестанно за ними наблюдал. Сэр Роджер честно старался вписаться в компанию стражников, охраняющих дом, но сразу было понятно – по крайней мере, Джейн, – что он среди них чужой. Он выше их всех. Истинный джентльмен, спокойный, задумчивый, полный достоинства, он не имел ничего общего с этой шайкой наемников с их разномастными доспехами и грубыми сальными шутками. Джейн беспокоилась о возлюбленном матери-настоятельницы, хотя здравый смысл ей подсказывал, что беспокоиться следует прежде всего о себе.

Джон заговорил первым. Он выжидал долгое время, прежде чем произнести хоть слово. День выдался теплым – один из тех дней, когда тучи грозят пролиться дождем, но дождь все никак не начнется, – серое небо давило на землю, воздух застыл неподвижно и наполнился тяжестью, и не было ветра, чтобы ее разогнать. Джейн очень остро осознавала, как промокшая от пота спина ее платья липнет к такой же мокрой рубахе на спине Джона. В любых других обстоятельствах Джейн бы это смутило, но сейчас они с Джоном были не в том положении, чтобы чего-то стесняться.

Шериф снова отошел к окну, прижимая к груди перевязанную раненую руку, а в здоровой держа наготове меч. И вот тогда-то Джон наконец заговорил.

– Кто тебя выдал? – Его голос был мягким, почти извиняющимся. – Я молчал.

– Это был Бран. – Слова застряли в горле у Джейн, как рыбья кость.

Джон фыркнул.

– Как пить дать, проведал про вас двоих. Его трудно винить. Хотя Робин вряд ли проявит такое же великодушие, если поймает нашего доброго Брана. – В голосе Джона явственно слышалась усмешка, словно он пошутил. Но Джейн знала, что он не шутит.

– Бран ушел, – сказала она. – Сбежал из города.

Она сама удивилась тому, с какой горечью прозвучал ее голос, хотя предательство Брана лежало лишь на ее собственной совести.

– Надеюсь, он убежал далеко. – Джон сделал шумный глубокий вдох. – Уилл крепко ранен. Теперь, наверное, останется без ноги, да и то если ему повезет. – Он откашлялся, словно пытаясь бороться с наплывом чувств. – Робин этого не простит. Он найдет Брана, достанет из-под земли.

Джейн стало дурно. Что бы ни сотворил Бран, ей было страшно представить его лицо под беспощадным ножом Робина.

– Знаешь, – произнес Джон, понизив голос. – Я думал, мы от тебя избавились.

Джейн невесело рассмеялась.

– Хочешь сказать, ты на это надеялся.

– Я надеялся, что ты образумишься. Найдешь себе что-то получше. Уйдешь, пока можно было уйти. – В его голосе промелькнула печаль, словно тонкое облачко проплыло в ясном небе, а потом он вновь сделался хриплым и грубым. – Ты должна была сообразить, чем все закончится. Я пытался тебя отвратить, давал столько путей к отступлению, предупреждал тысячу раз, но ты не вняла моим предупреждениям.

– О, так ты все-таки не проглотил свой язык, – усмехнулся Уолтер, подходя ближе к ним.

– Хотел, чтобы ты знал мой голос, – сказал Джон, – спокойный как легкий летний ветерок. Иначе, как ты поймешь, кто над тобой насмехается, когда ты будешь умирать?

Шериф рассмеялся.

– Думаешь, Робин придет за твоей жалкой задницей? Ты вроде бы не в его вкусе.

– Да, наверное, – все так же спокойно ответил Джон. – Хотя, скорее всего, он придет за ее задницей. Но я тоже этим воспользуюсь. Умный человек хватает удачу за хвост, если она подвернется под руку.

Щеки Джейн обдало жаром, и она удивилась, что в ней осталась еще хоть какая-то капля стыда перед этими мужчинами, которые знали столько ее секретов. Шериф мог бы сейчас опозорить ее еще больше, сказать, что он оказался прав, думая о ней худшее, но он лишь отвел взгляд, и Джейн испытала невольную благодарность.

– На твоем месте я бы не торопился благодарить подвернувшуюся удачу, – сказал Уолтер Джону. – По моим подсчетам, у твоего хозяина осталось всего два человека. А нас здесь пятеро, и мы его ждем.

– Робину и не нужно больше людей. Против таких, как ты, точно нет. Хоть ты и заранее постарался, чтобы бой не был честным. – Джон дернулся под веревками, которыми был связан с Джейн, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. – Что же ты за шериф, если прячешься от разбойников?

Уолтер фыркнул.

– Если бы Робин был человеком чести, каким вы все тщитесь его представить, он сражался бы со мной честно, а не прибегал бы к своим подлым хитростям и не устраивал бы ловушки. Только дурак не распознает предательства дважды.

– Трижды, шериф. Если по правде, то трижды. – Джон рассмеялся, сотрясаясь всем телом, отчего тугие веревки натянулись еще сильнее и больно врезались в кожу Джейн. – Наш Робин сражается даже не как человек. Он сражается будто демон. Вот поэтому вы и хотели заполучить его в ваши ряды в той войне.

Хищная улыбка шерифа сменилась болезненной гримасой.

– Это была не моя война.

– Теперь – твоя, – ответил Джон.

Шериф снова подошел к окну. Солнце уже осветило облака высоко в небе, а Робин так и не пришел. А вдруг он вообще не придет? Вдруг шериф думал, что Джейн его предупредила? Вдруг он и вправду прикажет привязать их с Джоном к лошадям и протащить через весь город, чтобы выманить своего врага?

В комнате вновь воцарилась тишина. В лучах солнца плясали пылинки, воздух заметно нагрелся, пот ручьями струился по спине Джейн. Она постепенно впадала в панику, ее сердце билось все быстрее и быстрее, словно ее разум был обезумевшей лошадью, убегающей от волков. Почему она не поела перед уходом? А вдруг она больше уже никогда не поест? Или вдруг ей захочется по малой нужде, так что терпеть будет невмочь? Развяжет ли ее шериф, позволит ли уединиться? Или заставит ее опозориться перед всеми, привязанной к Малютке Джону?

– Спокойно, девочка, – прошептал Джон, чувствуя, как ее сердце колотится у него за спиной. – Ждать осталось недолго.

Джейн попыталась успокоиться, выровнять сбившееся дыхание. Почему-то ей было особенно неприятно, что именно Джон чувствует ее страх. Что сегодня он лишний раз убедился, какая она трусиха.

Раздражение шерифа нарастало с каждой секундой. Он снова подошел к окну.

– Этот паршивый пес собирается…

И тут что-то влетело в окно – что-то вонючее, объятое пламенем и испускающее сизый дым – и с глухим стуком упало на пыльный стол.

– Что за черт? – Шериф отскочил в сторону.

Комната наполнилась отвратительным запахом горящего конского навоза.

Джон рассмеялся, чуть наклонившись вперед, так что веревки вновь натянулись и врезались в грудь Джейн.

– Ну вот, началось, – сказал он.

Как только Уолтер восстановил равновесие, еще один горящий мешок влетел в дальнее окно, упал на пол, покрытый соломой, и мгновенно ее подпалил.

– Черт! – крикнул Уолтер. – Он здесь! Где мои дозорные?

Он взмахнул мечом и принялся метаться от одного окна к другому, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.

Дым добрался до Джона и Джейн. Они оба закашлялись, и веревки еще больнее врезались ей в грудь. Вонь стояла ужасная, дым поднимался все выше, но сквозь удушающий запах горящего навоза, сквозь рев пламени и крики наемников во дворе пробился особенно громкий, истошный вопль и глухой влажный звук, который могла бы издать стрела, вонзившаяся в человеческую плоть.

– Наружу! – крикнул шериф. – Быстрее! – Он толкнул в спину сэра Роджера, который пытался выпинать за дверь один из горящих мешков. – Я сказал, быстро наружу!

– Что происходит? – прохрипела Джейн.

– Это Мук, – сказал Джон, продолжая смеяться даже сквозь кашель. – Горящий навоз – его коронный прием. – Он казался невероятно спокойным, несмотря на реальную угрозу сгореть заживо. – Потерпи чуток, Джейн. Не дергайся. Это только начало.

А потом в окно, тоже объятые пламенем, влетели стрелы, подобные граду из падающих звезд. Дом еще не горел, но скоро должен был загореться, столько вокруг было сухой древесины и разбросанной по полу старой соломы, пропитанной жиром, грязью и человеческими нечистотами.

– Шериф! – Звонкий голос Робина пробился сквозь шум и хаос. – Что ты сделал с моими людьми?

– Я их вздерну на виселице, как поступают со всеми предателями, – крикнул в ответ Уолтер. – Как только закончу с тобой! Выходи и сразись со мной, как подобает мужчине, в честном бою!

– Тут столько дыма, его не видно! – крикнул кто-то из людей шерифа. – Черт, мы должны… – Его слова оборвались сдавленным криком.

– Тук умеет подкрасться бесшумно, как кошка, – с гордостью произнес Джон. – И не заметишь, как он подойдет.

В дом влетело еще несколько пылающих стрел, и Джейн чертыхнулась.

– Он что, собрался нас сжечь?

– Да, – сказал Джон, все еще спокойный, как тихий безветренный день. – Не бойся, Джейн. Робин знает, что делает.

Робин, по-прежнему скрытый в дыму, продолжал насмехаться над Уолтером.

– Ты думал, они нас учили сражаться честно, твои бароны, эти чванливые господа верхом на конях, с начищенными до блеска мечами?

Внутрь вновь полетели горящие стрелы, и снаружи раздался еще один крик.

– Черт! У тебя за спиной! Он…

Крик захлебнулся сдавленным хрипом.

– Но что, если он… что, если мы..? – Джейн огляделась, но дым сгустился в плотную пелену, сквозь которую было не видно вообще ничего. Глаза щипало от едкой вони и жара огня.

Голос Робина, чистый, как колокольный звон, перекрыл рев пламени:

– Нас этому не учили, шериф. Мы были как дикие звери, которых послали забивать скот на полях. Бароны забрали всю славу себе. Всю добычу и золото они забрали себе. Но как бы они ни кричали о чести, как бы ты ни кричал о чести, никто из вас не выходит на честный бой, когда на кону стоят ваши жизни.

В окно влетела новая партия стрел, поджигая обивку на стульях, отчего заполняющий комнату дым сделался еще гуще.

– Посмотри на себя. Прячешься в доме, как трусливый ребенок! – продолжал насмехаться Робин. – Ты скорее сгоришь заживо, чем выйдешь сразиться со мною лицом к лицу?

– Ублюдок! – взревел шериф и бросился к двери, поддавшись на подначку, как последний дурак. Он выскочил наружу, высоко подняв меч, и Джейн с Джоном остались одни.

– Теперь держись, – выдохнул Джон сквозь кашель. – Будем падать.

– Зачем падать? Куда…

Весь мир Джейн накренился набок, когда Джон резко дернулся влево, и они оба рухнули на пол. Тело Джона отчасти смягчило удар, но Джейн все равно стукнулась челюстью о дощатые половицы, так что у нее клацнули зубы и она чуть не прикусила себе язык.

– Нам надо освободиться! – крикнул ей Джон. – Прижми запястья к моим.

Джейн сделала, как было велено, и почувствовала, как Джон тянет и дергает за веревки, пытаясь освободить ее руки. Наконец у него получилось.

– Теперь помогай мне с узлами! Быстрее!

Все еще связанные друг с другом спиной к спине, они извивались и корчились на полу, в пепле, дыму и соломе, пытаясь избавиться от веревок, и тут Джейн увидела, как к ним приближаются чьи-то ноги, обутые в сапоги, сплошь покрытые грязью.

– Джон! Берегись! – крикнула она, но затем, слава богу, из пелены дыма проступило лицо сэра Роджера. Он встал рядом с ней на колени, и теперь Джейн разглядела, что его лицо тоже покрыто коркой грязи и копоти.

– Я помогу, – хрипло проговорил сэр Роджер, снял с пояса меч и принялся осторожно пилить веревки у нее на груди.

– Нет, не надо, – хотела предостеречь его Джейн, но ее горло и рот были забиты дымом, и слова прозвучали недостаточно громко, хотя она и вздохнула с облегчением, когда ее грудь и плечи освободились от пут. – Беги! – попыталась крикнуть она, но Малютка Джон уже сбросил с себя веревки и поднялся на ноги, нависая над сэром Роджером.

– А ты, я гляжу, смелый малый. Хоть и дурак. – Джон со всей силы пнул Роджера в лицо и вырвал меч у него из рук. – Спасибо за добрый клинок, – сказал он и поднял меч для удара.

Джейн попыталась закрыть собой рыцаря матери-настоятельницы.

– Не надо! – крикнула она, но сэр Роджер был быстрым и сильным. Он стремительно вскочил на ноги, одновременно помогая Джейн встать, и потащил ее за собой к двери.

– Быстрее! – сказал он. – Уходим!

Молясь, чтобы Джон ничего не заметил в густом дыму, Джейн взяла сэра Роджера за руку, и они вместе выбежали из горящего дома.

– Он вас убьет! – предупредила она, задыхаясь. – Бегите! Оставьте меня!

– Я тебя не оставлю…

И тут Джон догнал их на крыльце, схватил Роджера за плечи и оторвал от Джейн.

– Не уйдешь! – крикнул Джон. – Ты с ней не сбежишь!

Он взмахнул мечом. Сэр Роджер увернулся, но чуть замешкался, и меч рубанул его по руке. Джон зарычал и опять сделал выпад. Безоружный рыцарь опять увернулся, парируя удар плотным кожаным наручем, и попытался ударить Джона кулаком в живот. Но Джон отскочил в сторону – на удивление ловко для человека такой мощной комплекции, – развернул меч в руке и ударил Роджера в лицо рукоятью.

Роджер отшатнулся, застонал и схватился рукой за разбитый до крови нос.

– Джон, отпусти его! – выдохнула Джейн, все еще пытаясь откашляться и очистить легкие от дыма. – Он хотел мне помочь!

– Черта с два он хотел…

В этот миг кто-то выскочил из-за ближайших деревьев.

– Ублюдок! – крикнул шериф и бросился на Малютку Джона.

Джон отшвырнул его от себя, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

– О, теперь ты хочешь драться, шериф? Мои руки свободны, и я готов!

Джон и шериф накинулись друг на друга, как два разъяренных быка. Джейн схватила сэра Роджера за руку, скользкую от крови.

– Бежим!

Рыцарь шагнул вперед и пошатнулся. Удар по лицу явно его оглушил, и ему было трудно держаться на ногах, но Джейн упорно тащила его за собой. Только бы им удалось дойти до дороги! Добраться до города, где безопасно. Где можно спрятаться.

– Оставь меня, Джейн, – прохрипел сэр Роджер. – Они поймут, что ты их предала.

– Мне все равно! – крикнула Джейн, не заботясь о том, что их могут услышать. – Мне уже все равно! Он убил бы нас всех из-за своей гордости, и я…

Она споткнулась о тело, распростертое на земле рядом с горящим домом шерифа.

Это был молодой парень в обычной одежде, без доспехов и шлема. Он лежал на спине, и Джейн разглядела его лицо.

Это был Мук. У него из груди торчал нож.

Джейн подавила свой ужас и сдержала крик. Крики не спасут Мука. Он уже умер за ее преступления, умер за ее ложь.

Но она еще могла спасти Роджера. Увести его в безопасное место. Добрые и благородные люди не должны умирать за чужие грехи, и Джейн сделает все, чтобы Роджер остался в живых. Как бы только заставить его бежать чуть быстрее.

– Скорее! – крикнула Джейн, когда они с Роджером завернули за угол горящего дома. Оба уже задыхались, глаза щипало от дыма, по лицу рыцаря матери-настоятельницы текла кровь.

И тут перед ними выросла фигура в плаще с капюшоном – вышла из плотного дыма бесшумно, как сумерки опускаются на затихающий к вечеру мир, – с натянутым луком в руках и стрелой.

– И куда ты собрался? – тихо спросил Робин и отпустил тетиву.

Раздался страшный убийственный звук, стрела вошла прямо в горло Роджера, и тот рухнул на землю.

Дрожа всем телом, Джейн упала на колени рядом с ним. Все кончено. Теперь ей не уйти. Она во власти Робина. И никто не придет ей на помощь.

– Я говорил тебе, Джейн, – сказал Робин, поднимая ее на ноги. – Я тебе говорил. Ты такая же, как я сам. Мы с тобой навсегда преданы друг другу. И всегда придем друг другу на помощь.

Кто-то привязал шерифа к дереву в выгоревшем саду. Его руки были раскинуты в стороны, из многочисленных ран текла кровь. С него сорвали доспехи, открытый ворот изодранной в клочья рубахи обнажал грудь, еще крепкую, но с чуть сморщенной кожей, густо заросшей курчавыми волосами цвета потускневшей стали. Его голова безвольно свесилась набок, рот слегка приоткрылся, лицо покрывали порезы и синяки.

Пожар потушили. Во внутренних помещениях дома еще тлели угли, в воздухе висело плотное марево из дыма и пепла. Каменный остов почти не пострадал, но Джейн совершенно не представляла, кому и на что он теперь нужен.

При виде Уолтера у нее на глаза навернулись жгучие слезы. Шериф дал ей шанс и поплатился за это жизнью. Иветта дала ей шанс и потеряла любимого мужчину. Вряд ли кому-то захочется помогать ей и впредь, от нее одни беды. Надо уже прекратить бесполезную борьбу и отдаться Робину. Она быстро ему надоест, Джейн это знала, и, когда он наиграется, можно будет сбежать. Но куда ей идти?

Робин скрестил руки на груди и нахмурился.

– Он же не мертв, да? Это испортит нам всю забаву.

– Какую забаву? – спросила Джейн так тихо, что почти не услышала себя сама.

– Стрельбу из лука, – ответил Робин. Его улыбка была игривой, но холодной как лед. – Шериф хотел сделать мишенями нас, а теперь он сам станет нашей мишенью.

– Что значит нашей? – проворчал Джон. – Я говорю, что нам надо скорее убираться отсюда, пока не поздно.

Робин вышел на середину двора, широко раскинул руки и вдохнул полной грудью, хотя дым в воздухе еще не рассеялся.

– И кто, по-твоему, нам угрожает, Малютка Джон? Кто еще тут остался? Мансфилд теперь наш, и весь лес тоже наш. Мы наконец-то свободны, дружище. Так наслаждайся победой.

Тук застыл неподвижно, как статуя, в сером мареве дыма. Его лицо оставалось бесстрастным, но во взгляде читалась явная настороженность. Не страх, а готовность встретить опасность.

– И ты хочешь, чтобы мы сейчас забавлялись, играя в игры? Ты правда этого хочешь? – сердито спросил Джон. – Когда Уилл истекает кровью на ее старой постели… – Он быстро взглянул на Джейн. Она содрогнулась, представив эту картину, но, конечно же, именно там разбойники и спрятали Уилла, в ее старом доме. – Когда Мук… – Джон осекся и замолчал. Будь на его месте кто-то другой, его голос утонул бы в слезах и печали, но Джон был Джоном, и в нем не осталось уже ничего, кроме злости и гнева. – Ты не хочешь оплакать погибшего друга? Похоронить его по-людски? Или ты уже о нем позабыл?

– Еще будет время для скорби и доброго эля, время, чтобы позаботиться о нашем Уилле и поднять его на ноги. Но сейчас я хочу завершить эту битву с моим давним врагом. И победа будет за мной, я так мыслю. Вставайте в ряд и стреляйте. Не портите мне удовольствие. Я его заслужил, я спас вас.

Джон продолжал сверлить Робина яростным взглядом. Поднявшийся ветер взметнул серый пепел под ногами у Джейн. Она замерла неподвижно, не зная, что делать. Сейчас она могла только смотреть.

– Хорошо, – вздохнул Робин. – Я выстрелю первым. Просыпайся, шериф, – издевательски произнес он нараспев, а затем натянул тетиву и почти небрежно, почти не глядя, выпустил стрелу прямо в раненую руку шерифа.

Уолтер очнулся, вскрикнул и открыл глаза. Они были красными и воспаленными, лицо – осунувшимся и бледным, и он выглядел старым, намного старше, чем помнила Джейн. Шериф тяжело дышал, пытаясь собраться с духом, пытаясь вырваться из крепких пут. Но какой смысл выказывать твердость духа, когда ты уже проиграл? Какой смысл сохранять человеческое достоинство, когда ты, по сути, всего лишь животное? Всего лишь зверь, пойманный в капкан.

– Ты меня видишь, старик? Я помню твои кулаки, бившие меня по лицу. – Вторая стрела вонзилась в здоровую руку шерифа, и он взвыл от боли. – И помню жаркую ненасытную дырку твоей жены, – добавил Робин со смехом.

Джейн сглотнула подступивший к горлу ком тошноты.

– И долго ты собираешься его мучить, Робин? – спросил Тук мертвенно тихим голосом.

– Не волнуйся, дойдет очередь и до тебя, – сказал Робин. – Вы все успеете выстрелить, и не раз. – Он посмотрел на своих людей и увидел, что их лица суровы и замкнуты и никто не разделяет его веселья. Затем взгляд Робина остановился на Джейн, все еще пытавшейся сдержать тошноту, и его улыбка сделалась острой, как лезвие ножа.

– А как насчет тебя, Джейн? Наверняка тебе хочется отомстить за все, что с тобой сделал шериф? Лишил тебя теплого местечка в королевской усадьбе, прогнал твоего любовника.

Горло Джейн сжалось от ужаса, в груди черной желчью разлился страх.

– Нет… – Она попятилась крошечными шажками, как будто Робин мог этого не заметить. Как будто он мог не увидеть. – Нет, я…

– Не отказывай своему спасителю в заслуженном удовольствии. Это невежливо. – Робин подошел к Джейн, как хищник, бросающийся на добычу, схватил ее за запястье и притянул к себе, не обращая внимание на то, что его грубые прикосновения причиняют ей боль в тех местах, где веревка натерла кожу. – Ну же, Джейн. – Он развернул ее спиной к себе, прижался к ней сзади и положил ее руки на лук, придерживая их своими. Раньше Джейн взволновали бы эти тесные объятия и распалили бы в ней желание еще большей близости, но сейчас она не испытывала ничего, кроме ужаса. – Давай, покажи мне свою храбрость. Покажи, на что ты способна.

– Джейн, – пробормотал шериф, и когда их взгляды встретились, его глаза были точно два черных, бездонных омута ярости. – Джейн, – повторил он, и у него изо рта потекла кровь.

У нее сжалось сердце, когда Робин отвел ее правую руку назад, одновременно натянув тетиву со стрелой. Шериф ее разоблачит, Джейн это знала. Ему нечего было терять. Он во всеуслышание назовет ее предательницей – прямо здесь и сейчас, пока Робин держит ее в объятиях, достаточно крепких, чтобы смять ей ребра, если он сожмет руки сильнее. Робин узнает, на что она оказалась способна, и убьет ее за предательство. Джейн вся дрожала от страха, даже когда Робин прошептал ей на ухо, обдав ее кожу горячим дыханием:

– Это несложно. Один быстрый выстрел, но не слишком близко к сердцу, потому что мне хочется…

Мимо них просвистела стрела и вошла прямо в сердце шерифа. Он дернулся в своих путах и умер прямо у них на глазах, его мертвый взгляд остановился на Джейн.

Робин отпустил Джейн и резко обернулся. Лук выскользнул из ее рук и с глухим стуком упал на землю.

За спиной Робина стоял Джон, все еще с поднятым луком, и сосредоточенно глядел на сердце шерифа, куда вонзилась его стрела. Увидев, что Робин застыл в потрясении с открытым ртом, Джон усмехнулся и произнес:

– Игра окончена.

Джейн сорвалась с места и бросилась прочь. Это было бессмысленно, глупо и бесполезно, но она просто не знала, что еще можно сделать. Она слышала, как что-то мчится за ней вдогонку, но даже не обернулась. Глаза и нос по-прежнему щипало от дыма, и она остановилась, чтобы вытереть их рукавом, но рукав тоже был грязным и весь пропах гарью. Джейн казалось, что она уже никогда не отмоется.

– Джон закончил все быстро, – произнес Тук у нее за спиной. – Он поступил по-людски.

Джейн обернулась к нему. Его лицо посерело от пепла, волосы тоже сделались серыми, словно он вмиг поседел.

– Почему? Почему он не убил его сразу?

– Я не знаю ответа на этот вопрос. Или знаю, но объяснять долго, а времени у меня мало. – Тук посмотрел мимо сгоревшего дома, будто искал что-то вдали. Будто в дыму, затянувшем весь двор, можно было хоть что-нибудь разглядеть. – Пришло время выбора, девочка: остаться или уйти, если у тебя нет вкуса к крови. Ибо в воздухе витает смерть. И любой может ее почуять.

– Ты остаешься? – прошептала она, ее голос был хриплым от крика, от дыма, от пережитого ужаса.

Тук протянул ей мех с вином, и она принялась жадно пить. Вино было хорошим, это чувствовалось сразу, но оно все равно обжигало саднящее горло, а от резкого пряного привкуса Джейн затошнило. Она захлебнулась, закашлялась и зажала ладонью рот, изо всех сил стараясь удержать выпитое в желудке.

– Я уже старый, Джейн. У меня больше нет вкуса к крови.

От этих слов Джейн стало страшно. Для нее они прозвучали предостережением – и предвестием новых бед. Бед, обещанных Робином, когда он силой заставил Джейн взять в руки лук, когда он объявил пытку израненного человека своею забавой, своей наградой. На пути Робина всегда будет кровь. Кровь и месть – вот что им движет. Больше, чем верность, больше, чем честь, даже больше, чем Дева Мария, которой он якобы служит.

Но служит лишь на словах, теперь Джейн это знала. Ведь Пречистая Дева требует от своих рыцарей сострадания и милосердия, а в сердце Робина Гуда милосердия не было никогда.

Из пелены дыма вышел Робин вместе с Джоном, чье лицо было мрачнее тучи. Джон убил быстро и чисто, точно как сказал Тук, совершенно спокойно подумала Джейн, и сама удивилась собственному хладнокровию. Но это правда, все так и есть. Джон убил Уолтера Стерчли быстро и чисто, потому что иначе нельзя. То же самое было с монахом. И если бы Джон оказался рядом, когда умирал Гай Гисборн, он убил бы и Гая так же быстро и чисто. Теперь Джейн поняла и искренне пожалела, что не увидела этого раньше. Она считала Малютку Джона чудовищем, но он был ангелом милосердия. Ангелом, служащим мстительному богу смерти.

– Ну что ж, – беззлобно проговорил Робин, хотя его голос был по-прежнему хриплым от дыма. – Чем займемся теперь, когда Джон испортил мою игру?

– Мы предадим тело Мука земле, – сказал Джон. – Ты перед ним в долгу. Похороним его как положено и убережем от позора его семью. Они не знали, что он был разбойником, и лучше им никогда этого не узнать. А потом мы позаботимся об Уилле.

– Я гляжу, сегодня ты твердо намерен испортить мне все веселье. Так-то ты меня благодаришь за спасение? А как же моя награда? – Робин надул губы, изображая притворную обиду, но Джон был не в том настроении, чтобы участвовать в его играх.

Джон усмехнулся, глядя на Джейн.

– Пусть тебя вознаграждает она.

– Нехорошо так говорить, дружище. Не по-рыцарски, – возмутился Робин, но не всерьез, а шутливо. Джейн покраснела, сообразив, на что намекал Джон.

Робин по-своему истолковал ее жаркий румянец, ее молчание.

– Не обращай на него внимания, Джейн. Джон нам просто завидует, ведь его самого некому вознаградить.

Джон вытер пот с лица.

– Иди к черту, Робин. – Он развернулся и направился к тому месту, где лежало тело Мука, брошенное в грязи и пепле.

– Я ему помогу, – сказал Тук. До этого он стоял молча, наблюдая, оценивая ситуацию, но Джейн видела, что он уже сделал выбор. И Робин тоже видел.

– Наверное, мне тоже надо ему помочь, – предложил Робин, прищурившись.

– Мы вдвоем справимся с Муком, – сказал Тук.

Хозяин Шервудского леса склонил голову набок.

– Теперь ты уйдешь навсегда, верно?

Улыбка Тука была печальной, спокойной, но Джейн видела, что ее затеняет страх.

– Ветер переменился. Он снова гонит меня на юг.

– Это тот дурной ветер, что привел тебя сюда к нам?

– Может быть, – сказал Тук. – Но я должен идти за ним. Полагаю, я погасил долг?

– В десятикратном размере, друг мой.

– Тогда мне пора в путь, – сказал Тук.

– Подожди. – Джейн протянула ему мех с вином, который был почти полным. – Твое вино. – Она посмотрела ему в глаза, взглядом умоляя его остаться. Не бросать ее наедине с Робином. Но это было бессмысленно, да? Такова ее судьба. От судьбы не уйдешь, она неизбежна, как старость или морозы студеной зимой.

– Оставь себе, девочка. – Тук поклонился Джейн. – Там, куда я иду, будет много вина, даже лучше здешнего. – Затем он отвернулся и исчез в пелене дыма.

Джейн старалась дышать спокойно и ровно, старалась унять дрожь в голосе. Нельзя показывать страх. Не сейчас.

– О каком долге он говорил?

– О долге между мужчинами, Джейн. Тебе не понять. – Робин проводил Тука взглядом, полным тоски. – Ну что ж, моя маленькая ворона. – Он тяжко вздохнул. – Джон вернется, непременно вернется. Как только уляжется его гнев. Может, пойдем в наше место в лесу, допьем вино, позабавимся только вдвоем, пока нам никто не мешает?

Он перевел взгляд на Джейн. Его зеленые глаза заблестели, но в них читалась усталость, словно теперь, когда охота закончилась, и ему надо было забрать свой трофей, этот трофей оказался не самым желанным. Но приходится брать, что есть.

Джейн знала, о чем он думает. И Робин знал, что она знает. Он насмехался над нею своей откровенностью, своей дразнящей улыбкой. И она ничего не могла сделать, кроме как послушно играть в его игры и улыбаться в ответ. Робин протянул ей руку, Джейн взяла ее без возражений, и, когда он подвел ее к своему коню и помог ей усесться в седло со словами: «Моя госпожа», – она сделала все, что должна была сделать, все с той же застывшей на губах улыбкой.

Но Джейн не могла быть с Робином. Она понимала, что нет – не теперь. Когда она знала, кто он такой. Что он такое. Но другого выхода не было.

И вдруг Джейн замерла. Один выход все-таки был.

Как только Робин отвернулся, чтобы сесть на коня, Джейн вытащила из-под пояса перстень матери-настоятельницы. И открыла мех с вином. К тому времени, когда Робин уселся в седло у нее за спиной и нежно, на удивление нежно притронулся к ее ноге, Джейн уже сделала выбор.

Она протянула Робину открытый мех.

– Вина на дорожку, милорд? Нам предстоит долгий путь.

– Ох, Джейн. Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не называла меня милордом. Ты когда-нибудь перестанешь? – Робин взял вино, сделал несколько долгих глотков и вернул мех обратно. – Хотя… – добавил он, усмехнувшись. – Если ты назовешь меня так в постели, я, пожалуй, не стану возражать.

– Это же будет просто игра? – спросила Джейн, с трудом шевеля онемевшими от непрестанной улыбки губами.

– Все на свете – игра, – сказал Робин. – Я только надеюсь, что ты умеешь и любишь играть так же, как я.

Первым делом яд начал действовать на разум Робина. Они ехали долго, так долго, что солнце уже склонилось к закату. Небо потемнело, луна предпочла спрятаться за облаками, ночь обрушилась на землю, как лезвие острой косы, и Робин слегка покачнулся в седле. Он остановил коня, и они с Джейн спустились с седла, вдыхая прохладный, густой лесной воздух.

– Что-то мне нехорошо. – Робин покрутил головой, разминая затекшую шею. – Кажется… кажется, у меня жар.

Джейн настороженно посмотрела на него.

– Тебя ранили в бою?

– Меня ранили? Нет. Меня никто не задел. – Он оглядел себя спереди и с боков, потыкал дрожащим пальцем себе в грудь. – Не думаю, чтобы меня кто-то ранил, но я не помню.

– Может быть, ты ударился головой? – тихо спросила Джейн, чувствуя, как у нее внутри все сжимается.

Робин потер голову.

– Может быть. Возьмешь поводья сама?

– Да, конечно, – ответила Джейн.

Когда они снова уселись в седло, в голове Джейн сложился план. Теперь, когда все уже сделано и ничего не отменишь, ее разум стал абсолютно спокойным и холодным, как слежавшийся снег. Она не могла отвезти Робина в лес. Яд будет действовать слишком долго. Ей придется остаться с Робином до конца, и если Джон все же вернется и застанет ее рядом с его умирающим хозяином, то наверняка все поймет. Ей нужно спрятать Робина в каком-нибудь другом месте. О котором не знает Джон.

Она ехала на восток через лес, и Робин дремал у нее за спиной. По ее ощущениям прошло больше часа, хотя наверняка меньше, а потом Робин зашевелился и произнес:

– Мы еще не добрались до лагеря?

– Мы едем в другое место, – ответила Джейн.

– Прячемся от старины Джона, да? Боишься, что он испортит нам все веселье? Или же затаится поблизости и станет подсматривать, как последний распутник, какой он и есть? – Робин рассмеялся, схватил Джейн за бедро и потянулся к ее промежности, но она сбросила его руку. – Да ладно, Джейн. Перестань. – Он опять потянулся к ее женскому естеству, но теперь не игриво, а грубо, и Джейн сдвинула бедра, не давай ему добраться до цели. – Какой смысл притворяться скромницей? Все неизбежно случится у нас с тобой.

– Я думала, тебе нравятся игры, – сказала она, морщась от его прикосновений, вдыхая прохладный ветер.

Робин лишь рассмеялся.

Когда они добрались до нужного места, небо уже окончательно потемнело. Робин, казалось, не понимал, куда его привезла Джейн.

Она помогла ему слезть с седла.

– А как же твой Бран? – спросил он. – Что он скажет, если увидит нас вместе?

– Бран тебя предал, – напомнила ему Джейн. – Когда я с ним рассталась.

Робин в замешательстве посмотрел на нее. Значит, он и об этом забыл.

– Правда? Ну что ж… – Он попытался выпрямиться, но обмяк и тяжело привалился к Джейн. Она подхватила его, не давая упасть, и прижала к боку коня. – Мы убьем его вместе, да? – Его улыбка была такой нежной, такой беззащитной, и даже в темноте Джейн увидела, как загорелись его глаза. Но она не дала этой улыбке себя обмануть.

– Жди здесь, – сказала она.

Робин взглянул ей за спину и замер с открытым ртом.

– Ты привезла меня в церковь на наше свидание, Джейн? Ах ты шалунья.

– Ты же не сердишься, правда?

– Ха! – рассмеялся он. – Мне это нравится.

– Я избавлюсь от священника.

– Его надо убить? – Робин схватился на меч и едва устоял на ногах.

– Не надо, – быстро проговорила Джейн. – Я сумею его убедить.

– Да, – пробормотал Робин заплетающимся языком, – убеждать ты умеешь.

Его веки сомкнулись, открылись и снова сомкнулись, и Джейн поспешила внутрь.

Как она и предполагала, Адам был дома, ужинал внизу, в подвале, черствым хлебом, размоченным в воде. Увидев Джейн, он вскочил на ноги, роняя с губ крошки.

– Мне показалось, я слышал всадника! Джейн! Что ты… о Боже! – Он уставился на ее разорванное платье, испачканное сажей и пеплом, на кровоточащие ссадины в тех местах, где веревка натерла ей кожу. – Что с тобой? Что случилось?

– Нет времени объяснять. Мне нужна твоя помощь.

– Что значит «нет времени объяснять»? Тебя кто-то обидел? Тебе угрожает опасность? – В тусклом свете свечи его лицо было мертвенно-бледным.

– Нет. – Джейн встревоженно оглянулась через плечо. – Пока нет. Но тебе угрожает. Тебе нельзя здесь оставаться. Тут есть другой выход?

– Во что ты ввязалась? Скажи мне правду, на этот раз скажи правду!

Но Адам не заслужил правды. Не всей правды. Не от нее.

– Если тут есть другой выход, – очень спокойно проговорила она, – тебе надо уйти. Поезжай в королевскую усадьбу и передай от меня сообщение. Не возвращайся сюда. Оставайся в усадьбе или в городе с отцом Павлом. Только не возвращайся сюда. И не ходи в наш старый дом. Это небезопасно.

– Я тебя не оставлю…

– В усадьбе спроси мать-настоятельницу, – продолжила Джейн, пропустив его слова мимо ушей. – Из Кирклейской обители. Скажи ей, что здесь ее ждет человек, который нуждается в ее целительском мастерстве. – Она нервно сглотнула. – Раненая птица, так ей и скажи.

– Что может быть общего у тебя с настоятельницей Кирклейской обители?

– Я работаю на нее, – ответила Джейн.

Это была правда, по крайней мере, пока еще правда. Вряд ли Иветта захочет иметь с нею дело, когда узнает, что она потеряла. Что Джейн у нее отняла.

Адам возмущенно уставился на нее.

– Так вот откуда у тебя деньги? Вот чем ты занималась все это время? И ничего мне не сказала, даже когда я подумал…

– Я не могла ничего рассказать, – перебила его Джейн, добавив еще одну ложь ко всем предыдущим. Она надеялась, что эта ложь будет последней, хотя знала, что нет. – Она заставила меня поклясться. А теперь, пожалуйста, послушай меня и поезжай в королевскую усадьбу.

– Просто мне… – пробормотал Адам. – Лучше бы ты сказала мне сразу.

Лучше бы мне не пришлось ничего говорить, подумала Джейн. Лучше бы мне не пришлось обращаться к тебе за помощью. Но она не сказала этого вслух, поспешно вытолкала брата на улицу через заднюю дверь и сама вышла наружу, навстречу своим грехам.

Джейн уложила Робина на соломенный матрас брата. Робин был весь в поту, весь буквально горел, волосы липли к его влажному лбу. Джейн уселась рядом с ним и принялась гладить его по голове.

– Ляг со мной, Джейн. – Он попытался взять ее за руку, но его ладонь была вялой и совершенно бессильной. – Как раньше.

Она смотрела на него, мысли неслись в голове бешеным вихрем, желудок скручивало каждый раз, когда она вспоминала его прикосновения, его поцелуи, огненный след, который его жаркие губы оставляли на нее коже. Раньше ее тянуло к Робину, и, когда он был рядом, ее чресла горели, как адское пламя, но теперь ее сердце сжималось от отвращения.

Однако игра еще не закончилась и не закончится, пока Робин жив. Только когда он уйдет навсегда, Джейн и все остальные будут в безопасности. Он легла рядом с ним, стараясь не дергаться, когда они соприкасались телами. Ей казалось, что в этих местах ее кожа зудит, словно ее пожирают заживо полчища муравьев.

– Кажется, мне нужен лекарь, Джейн. – Робин все-таки взял ее за руку, его ладонь была влажной и очень горячей.

Она стиснула его руку, но не сумела заставить себя посмотреть на него.

– Я уже послала за женщиной, сведущей в целительстве. Но ей нужно время, чтобы добраться сюда. Ты пока отдыхай.

– Думаю, я не смогу… получить свою награду. – Робин закашлялся, и, хотя Джейн не видела его лица, она услышала в его голосе смущенную улыбку. – Не прямо сейчас.

– Как ты сам говорил, у нас будет все время на свете. – Джейн смотрела на низкий потрескавшийся потолок. Ее сердце как будто сковало льдом, ее взгляд был отрешенным и тусклым.

– Так и есть. – Робин уже не пытался рассмотреть ее сквозь пелену, застилавшую ему глаза. Он сомкнул веки и положил голову на грудь Джейн.

– Что будешь делать теперь, – спросила она, – когда ты избавился от шерифа?

– Сожгу все церкви, начиная с этого грязного хлева. – Смех Робина обернулся влажным надсадным кашлем. – Здесь смердит гнилью и плесенью.

– А потом?

– Насажу головы монахов на колья. Убью аббатов и короля. – Робин снова закашлялся, сотрясаясь всем телом. – Всех королей.

– А как же Дева Мария? – тихо спросила Джейн. – Ты говорил, что почитаешь Ее, Робин. Ты говорил, что Она тебя направляет. Разве Она не хотела бы, чтобы ты проявил милосердие?

Но Робин ей не ответил. Он наконец-то уснул.

Мать-настоятельница приехала до рассвета, когда небо еще было темным и звезды мерцали среди черноты. На ней был простой домотканый плащ с низко надвинутым на лицо капюшоном. Высокая, статная, но худая, Иветта походила на Смерть, как ее изображают в монашеских книгах, ее тень колыхалась в мерцающем свете свечей, которые Джейн зажгла, пока Робин спал.

– Джейн, – прошептала Иветта в темноту.

Джейн подбежала к ней, взяла за руки и вдруг поняла, что плачет. Соленая влага все же пробилась наружу сквозь трещины в сердце, превратившемся в кусок льда.

– Мне так жаль, госпожа. Сэр Роджер… его больше нет. Это была ошибка. Он…

– Я знаю, – сказала Иветта, и ее голос был сухим и холодным, как остывший пепел. – Я все поняла, когда он не вернулся, но я… – Она замолчала, не договорив, и зябко повела плечами.

Затем ее голос сделался жестким и угрожающим.

– Где Робин Гуд? – спросила она сквозь стиснутые зубы.

– Внизу, в подвале, – ответила Джейн, потратив на эти слова весь остаток дыхания.

Мать-настоятельница спустилась по лестнице, и Джейн поспешила следом за ней. Иветта молча уселась на край кровати Робина и откинула капюшон. Ее лицо показалось Джейн изможденным, напряженным и совершенно бесцветным. На нем лежал отпечаток неизбывного горя, морщинки вокруг глаз сделались резче и глубже, губы были сжаты в плотную тонкую линию. Не сводя с Робина застывшего взгляда, Иветта принялась вынимать из сумки какие-то целительские принадлежности.

Робин пошевелился и открыл влажные, затуманенные глаза.

– Джейн? Кто здесь?

– К тебе приехала целительница, Робин, – еле слышно прошептала Джейн.

– Хорошо. – Он снова закрыл глаза.

Мать-настоятельница разложила на кровати ланцеты и поставила рядом широкую чашу. Инструменты для кровопускания. Джейн побледнела.

– Вам обязательно… нам обязательно..?

Взгляд Иветты оставался холодным, как сталь.

– Наверное, тебе лучше уйти.

Джейн опять посмотрела на Робина, печаль и отчаяние рвали ей сердце. Она изучала его лицо, словно хотела запечатлеть в памяти каждую черточку. Гладкие щеки, хотя и в мелких морщинках, которых Джейн раньше не замечала. Тень от длинных ресниц цвета тусклого рыжего пламени, цвета давно ушедшей любви. Уголки его губ, чуть приподнятые кверху справа, где они были тоньше, из-за чего складывалось впечатление, будто он всегда слегка улыбался.

Эти губы когда-то ее целовали, подумала Джейн, и от одной только мысли на сердце стало теплее. Наверное, ей все-таки стоило разделить с ним постель. Хотя бы раз, пока такая возможность была. Всего один раз, чтобы у нее осталось воспоминание, как останется воспоминание о лице Робина, о его прикосновениях. Но теперь уже поздно жалеть о несбывшемся. Теперь для всего слишком поздно.

– Я останусь, – произнесла Джейн сквозь душившие ее слезы, все еще глядя на Робина, все еще крепко держа его за руку. – Я не могу его бросить.

Взгляд Иветты смягчился.

– Так будет быстрее, Джейн. Еще можно использовать травы. Но тогда выйдет дольше, и он будет мучиться несколько дней.

– А так не будет? – спросила Джейн шепотом. – Не будет мучиться?

– Почти нет, – сказала Иветта, и Джейн показалось, что в ее голосе звучит сожаление.

Джейн держала руку Робина, а мать-настоятельница полоснула по ней ланцетом, одним уверенным быстрым движением вскрыв ему вены. Затем Иветта отвела его руку в сторону, привязала ее к изголовью кровати куском крепкой веревки и поставила чашу под раной, чтобы кровь не лилась на пол.

Робин открыл глаза и посмотрел на длинный порез у себя на руке.

– Что происходит? – растерянно спросил он. – Зачем меня привязали?

– Она отворит тебе кровь. – Джейн повернула его голову так, чтобы он смотрел на нее. Она твердо удерживала его взгляд, хотя ее голос дрожал от горя. – У тебя в крови яд.

Эти слова были правдой, или правдой под слоем лжи, или ложью, скрытой в правде. Теперь уже и не поймешь.

Робин крепко сжал ее руку.

Джейн наблюдала за ним. Все это время она наблюдала за ним. Она видела, как бледнеет его лицо. Как он лишается жизни и сил. Как его дух вытекает из тела вместе с хлещущей кровью. В какой-то момент веки Робина затрепетали, и он выкрикнул:

– Хватит! Довольно! Ее слишком много!

Но Джейн только смотрела ему в лицо и держала его за руку, и слезы лились из ее глаз. Слезы летели, как стая ворон.

Их взгляды встретились, и Робин все понял. Перед самой смертью он понял.

– Почему? – спросил он, и его голос был легким, как душа, отлетающая от тела.

– Ты просил меня выбрать, – произнесла Джейн сквозь слезы. – Ты просил выбрать… – Она погладила его по волосам цвета лисьего меха. – И я сделала выбор.

Они вместе стояли в крошечном дворике перед церковью и наблюдали, как восходит солнце, и в сером, будто истончившимся небе разливается пурпурная полоса.

– Говорят, что язычники каждый год приносили кровавую жертву, чтобы вернуть лето в мир, – наконец заговорила Иветта, ее голос был тихим и отрешенным. – Здесь, в этих лесах, человек, предназначенный на закланье, отдавал земле свою кровь. Но мне кажется, это зимнее небо, а не весеннее. Кровь, пролитая нынешней ночью, ничего нам не дала.

– Надо сказать Беатрис, – произнесла Джейн, и слова оцарапали ей горло, как острые когти. – Об Уолтере.

– Сегодня мы все потеряли кого-то из близких. Женщины всегда что-то теряют в войне.

– Мне очень жаль, – сказала Джейн, хорошо понимая, как беспомощно это звучит. Никакие слова не уймут боль утраты.

Иветта по-прежнему на нее не смотрела.

– В том, что случилось с Роджером, нет твоей вины.

Джейн прикусила губу и поморщилась.

– Не надо лгать, чтобы меня успокоить.

– Нет. Я хотела тебя обвинить. Я винила тебя всю дорогу сюда. Но это я приказала тебе шпионить за Робином для меня. Я разрешила шерифу тебя забрать. Я отправила… – Голос Иветты дрогнул. – Я отправила Роджера вместе с тобой, зная, что он сделает все, что я попрошу.

Они опять замолчали, и все вокруг замерло, даже воздух не двигался, словно ветер притих и скорбел вместе с ними.

– Что вы будете делать теперь? – хрипло произнесла Джейн, и вопрос встал комом в горле, потому что она понимала, что задает этот вопрос для себя, и боялась, что ответа не будет. Такого ответа, который она готова услышать.

– Я вернусь в Кирклей, – сказала Иветта, по-прежнему глядя на рассветное небо, словно ей было невыносимо смотреть на Джейн. – И тебе стоит поехать со мной. Будешь кухаркой в монастыре. Я не стану тебя принуждать принимать постриг или становиться моей ученицей. Я была неправа, что пыталась тебя изменить. – Она печально улыбнулась, и слезы, которые сдерживались так долго, наконец потекли по ее бледным худым щекам. – Наша нынешняя кухарка готовит ужасно. Роджер всегда думал, что это нарочно. Он думал, что…

Слезы хлынули еще сильнее, и Иветта зажала ладонью рот, как будто это могло бы их остановить.

– Мне очень жаль, – повторила Джейн. – Я пыталась… – Ее голос сорвался, и она тоже расплакалась.

Иветта всхлипнула и вытерла глаза рукой.

– В Кирклее у тебя будет дом. У тебя будет жизнь.

Джейн попыталась представить себе эту жизнь. Тихая монастырская обитель, кухня, где она будет единоличной хозяйкой, спокойное существование без особых забот и тревог, не считая обычных житейских мелочей вроде капризов и прихотей тех, кто стоит выше ее по рождению и положению, как это было и здесь, в королевской усадьбе. Иветта предлагала Джейн безопасность, которую она не заслуживала. Безмятежную мирную жизнь, о которой, как ей казалось, мечтал бы любой. Но мать-настоятельница не смогла разглядеть ее по-настоящему, хотя когда-то Джейн думала, что она сможет. Но нет, никто не сумел разглядеть ее по-настоящему: ни Иветта, ни Бран, ни Адам. Робин был единственным, кто действительно ее видел – невзирая на все, что он сделал, невзирая на то, кем он был и кем была сама Джейн. Робин видел, что она рождена для свободного полета в ночи и тенях, рождена, чтобы идти куда вздумается и гнездиться, где ей угодно, без привязи на запястье.

– Я подумаю, – сказала Джейн матери-настоятельнице, потому что горе снова вонзилось ей в грудь, точно острый клинок, и она не сумела сказать ничего больше.

– Что бы ты ни решила, Джейн, – проговорила Иветта, – не оставайся здесь и не умирай из-за него. Он того не стоит. – Она на секунду зажмурилась, пытаясь сдержать слезы. Потом расправила плечи и наконец посмотрела на Джейн. Ее обычно холодные голубые глаза теперь горели яростью. – О Робине Гуде, конечно же, сложат баллады и песни. О нем будут петь, что он жил и умер героем. Но мы с тобой знаем правду.

– А что будут петь обо мне, – прошептала Джейн, – о женщине, которая его предала? Которая привела его к смерти?

– Если повезет, Джейн, – сказала Иветта, – о тебе не будут петь вовсе.