Irvin Yalom, Benjamin Yalom

The Hour of the Heart

Copyright © Dr. Irvin D. Yalom, 2023

First published by Harper, An Imprint HarperCollinsPublishers, 2024

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© Цветкова Е., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Дар психотерапии

Хроники исцеления

(совместно с Джинни Элкин)

Палач любви и другие психотерапевтические истории

Когда Ницше плакал

Лжец на кушетке

Мамочка и смысл жизни

Шопенгауэр как лекарство

Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти

Проблемы Спинозы

Все мы творения на день

Как я стал собой. Воспоминания

Вопрос смерти и жизни

(в соавторстве с Мэрилин Ялом)

Групповая психотерапия. Теория и практика

(совместно с Молин Лесц и Софией Виноградир)

Экзистенциальная психотерапия

The Yalom Reader

(редактор Бен Ялом)

Encounter Groups: First Facts

(в соавторстве с Мортоном А. Либерманом и Мэтью Б. Майлзом)

Однажды мне пришла в голову амбициозная идея собрать воедино мои самые важные мысли о том, как проводить психотерапию. Со временем это превратилось в книгу под названием «Дар психотерапии»[1]. В предисловии к ней я написал, что в зрелом возрасте, а именно в семьдесят лет, со мной случились две вещи. Во‐первых, мои пациенты начали тревожиться, как долго я еще смогу быть с ними, хватит ли меня на долгосрочную терапию. Вдруг я уеду в отпуск и больше не вернусь? Вдруг вскоре они смогут навестить лишь могилу? Во‐вторых, учитывая мою, казалось бы, неминуемую кончину, я обнаружил, что хочу передать другим то, чему научился за сорок лет работы психотерапевтом, и должен сделать это как можно быстрее.

Оказалось, что данные опасения несколько преждевременны, и более двадцати лет спустя я все так же размышляю о том, как могу наилучшим образом помочь и пациентам, и психотерапевтам. Сейчас, когда мой возраст близится к девяноста трем годам, такие проблемы, как моя смерть и необходимость передать с таким трудом добытые наработки, возможно, и впрямь становятся неотложными. Но это, опять‐таки, не точно. Зайдите ко мне лет эдак через двадцать, чтобы убедиться!

За шесть десятилетий моей работы психотерапевтом я убедился в том, что потребность в общении является главной силой, которая движет теми, кто обращается за помощью. Люди жаждут более тесных, качественных и плодотворных отношений. Ключом к возникновению и развитию таких связей является способность и желание открыться, разделить интимное пространство с другим человеком. Это может показаться достаточно простым, но подавляющее большинство пациентов, с которыми мне приходилось иметь дело, испытывали трудности именно в этом. Близость предполагает уязвимость: нельзя ожидать, что ваш друг, родственник или партнер будут открыты для вас, если вы сами не готовы быть открытыми для них. И такая уязвимость почти по определению крадет ощущение безопасности. Многие из нас – большинство из нас – переживали тот опыт, когда эмоциональная уязвимость обернулась против нас. Это было ужасно, и мы постарались тут же выработать защитные механизмы, главным из которых было умение не позволять себе снова раскрыться. Но, увы, если мы ни при каких условиях не будем позволять себе открываться, то никогда не получим той связи и той истинной близости, которой так жаждем.

Тем, кто знаком с моей работой в области экзистенциальной психотерапии, такой акцент на межличностных связях может показаться парадоксальным. На самом деле если перечитать введение к книге «Дар психотерапии», то я пишу там, что рассматриваю эти два направления как «параллельные, к тому же имеющие разные цели и разную направленность». Экзистенциальная психотерапия фокусируется на внутренних конфликтах пациентов, возникающих вследствие столкновения с данностями человеческого существования – смертью, изоляцией, смыслом жизни и свободой. Я отмечаю, что данная экзистенциальная призма (поскольку это никак нельзя назвать обособленным, полнофункциональным терапевтическим подходом) лежит в основе моей работы с отдельными людьми. С другой стороны, в случае межличностной терапии я полагаю, что пациенты испытывают личностные трудности вследствие того, что они не в состоянии развивать, пестовать и поддерживать близкие отношения с другими людьми. Я открыл это в первую очередь в своей работе с терапевтическими группами, где сосредоточился на обменах мнениями, импульсах и эмоциях, возникающих в результате реакции участников друг на друга.

Теперь, став, возможно, немного мудрее, я чувствую, что эти две группы задач, в конце концов, не столь уж и различны. Одной из главных причин экзистенциальной тревоги является наше состояние одиночества во Вселенной, при котором мы никогда не можем полностью разделить свой опыт с другим человеком. Эта абсолютная изоляция может быть ужасающей, и она, безусловно, играет определенную роль в теологии большинства религий, которые предлагают утешение, уверяя нас, что мы являемся частью некоего большего целого. Для многих из нас независимо от того, религиозны мы или нет, глубокая связь с другими людьми является лучшим средством от этой изоляции и сопутствующих ей экзистенциальных тревог. И в этом смысле, когда я говорю, что большинство людей приходят на терапию в поисках решения межличностных проблем, мне кажется, это имеет непосредственное отношение и к экзистенциальным вопросам.

Аналогичным образом, в то время как истории, составляющие данную книгу, посвящены индивидуальной работе с отдельными пациентами, подход, который я при этом использую, является исключительно межличностным: разрабатывая эмоциональное пространство «здесь и сейчас», существующее между нами, использовать то, что мы оба узнаем в результате этого, для улучшения отношений пациента с другими людьми. Таким образом, повторюсь, разделение между экзистенциальным и межличностным нельзя считать жестким.

Эта потребность в связи и общении, позволяющих облегчить экзистенциальные проблемы, безусловно, была актуальна и для меня, став еще более очевидной после того, как в 2019 году в возрасте шестидесяти пяти лет умерла моя жена Мэрилин. Всего несколько месяцев спустя после этого события разразилась эпидемия ковида, и я провел большую часть последующих трех лет в полной изоляции, что соответствует периоду, который охватывает данная книга. Добавьте к этому тот факт, что я вступил на территорию серьезного пожилого возраста. Почти все мои друзья и коллеги скончались или, казалось, собирались сделать это в ближайшее время. Дожить до глубокой старости – это, возможно, и лучше очевидной альтернативы, однако имеет свои несомненные недостатки.

Так что с возрастом меня все чаще стали занимать экзистенциальные вопросы. Одной из главных особенностей старения стало ухудшение моей памяти. Поскольку изучение ее ослабления является основной темой этой книги, я не буду раскрывать многого в данном введении и коснусь лишь двух важных аспектов. Первый из них заключается в том, что шесть лет назад я понял, что больше не в состоянии помнить все важные детали из жизни моих пациентов и той терапевтической работы, которую мы с ними проводили. Я просто не мог больше гарантировать, что являюсь все тем же эффективным терапевтом, которым был так долго. Вместо того чтобы сразу же капитулировать, я решил предложить разовые консультации тем, кто в них нуждается. Наиболее интересные из этих встреч и извлеченные из них уроки и составляют основу последующих глав.

Второе. Хотя истории здесь рассказаны моим, Ирвина Ялома, голосом, написание книги – это действительно наша совместная работа с моим младшим сыном Бенджамином. Мы пришли к такому интересному решению по необходимости, поскольку я обнаружил, что не могу одновременно удерживать в памяти многочисленные сессии, описанные здесь, и связанные с ними терапевтические темы. К счастью, Бен – отличный писатель, уже много лет редактировавший мои работы. Момент был выбран как нельзя более удачно: проработав двадцать пять лет в театральной сфере, чтобы, по его словам, не потеряться в моей профессиональной тени, этот блудный сын решил, наконец, присоединиться к семейному делу. Он как раз заканчивал обучение в аспирантуре в области семейной терапии, когда надежды на написание этой книги столкнулись с реальностью моего рассыпающегося разума. Результатом объединения наших сил стал богатый симбиоз моего опыта с его наблюдениями и проницательными вопросами. Какая удача! Мне было приятно сотрудничать с сыном: я получил возможность прояснить и переосмыслить некоторые из своих постулатов, и, кроме того, в работе над этими страницами он стал одним из последних моих учеников.

И, наконец, несколько пояснений. Думаю, стоит раскрыть два термина, часто используемых в данной книге. Во‐первых, я часто говорю об интимности. Я не использую этот термин для описания чего‐либо сексуального или физического, несмотря на то что сегодня он широко используется в нашей культуре именно в этом контексте. Скорее, я имею в виду душевную симпатию, доброе взаиморасположение – любое словосочетание, помогающее указать на теплую, нежную открытость людей друг другу. Психотерапия, как вы увидите в предлагаемых мною историях, должна быть безопасным пространством для переживания и практики такой близости.

Во‐вторых, я называю людей, которые приходят ко мне на консультации, пациентами. Этот термин кажется несколько спорным. Область психотерапии была создана психиатрами, которые, являясь квалифицированными врачами, вполне естественно, имели дело с пациентами. Однако в последние десятилетия психотерапия в значительной степени стала областью деятельности психологов, социальных работников, семейных и иного рода консультантов, большинство из которых используют термин «клиенты». Я не в восторге от любого из этих слов: одно в той или иной степени подразумевает болезнь, а другое отдает коммерцией; и не существует термина, который соответствовал бы практике консультирования («консультируемый»?) и слетал бы с языка, не раздражая слух. Я предпочитаю думать о себе как о попутчике, который, возможно, немного лучше видит дорогу, по которой мы едем вместе. Тем не менее в своих историях я использовал термин «пациент», несмотря на тот факт, что в них нет предложения медикаментозного лечения и я не собирался брать на себя какую‐либо медицинскую ответственность.

И, наконец, требуется сказать, что данная книга – это подборка отдельных встреч, разовых психотерапевтических сессий с людьми, ищущими наставления. Из более чем трехсот таких консультаций я отобрал двадцать две истории, которые призваны помочь психотерапевтам, а также тем, кто интересуется психотерапией, наглядно увидеть определенные дилеммы и вынести конкретные уроки. Позвольте мне заявить со всей возможной ясностью, что я отнюдь не предлагаю рассматривать единичный сеанс в качестве эффективной модели лечения! Возможно, делать здесь это предостережение излишне, но, учитывая, что страховые и фармакологические компании подталкивают нашу отрасль ко все более коротким и все более обедненным версиям психотерапии, я чувствую потребность внести здесь необходимую ясность. Я надеюсь не на то, что мой эксперимент будет повторен, а на то, что вы, дорогие читатели, сможете воспринять изложенные здесь уроки и применить их в собственной практике наиболее эффективным способом.

День начинался паршиво. Я проснулся в три часа ночи от судорог в ногах и тихо встал с постели, стараясь не потревожить свою жену Мэрилин, крепко спавшую рядом. Пытаясь облегчить боль, я принял горячий душ, пока льющаяся вода не стала уже чуть теплой, затем вытерся и вернулся в постель. Тепло успокоило мои мышцы, и судороги немного утихли. Я изо всех сил старался снова заснуть. Но когда дело касается сна, «усердные попытки» всегда обречены на провал. Бессонница была моей ахиллесовой пятой на протяжении десятилетий.

Я неохотно прекратил принимать снотворное, так как у моего врача возникло подозрение, что оно ускоряет потерю памяти. Мне пришлось попробовать дыхательные упражнения. Раз за разом я вдыхал, шепча «спокойствие», и выдыхал, шепча «легкость», – практика медитации, которой меня научили много лет назад. Но это было бесполезно: легкое успокоение, вызванное произнесением слова «легкость», вскоре сменялось тревогой, еще одним старым заклятым врагом. Тогда я сосредоточился на подсчете вдохов. Но через пару минут сбился со счета, а мой вечно беспокойный разум блуждал где‐то далеко.

Годом ранее у Мэрилин была диагностирована множественная миелома, коварная форма рака плазмы крови. Она проходила курс химиотерапии, который пока не привел к существенному улучшению. Ее фигура и звук дыхания на протяжении многих десятилетий были такими знакомыми, такими любимыми мною компаньонами по постели. Но теперь к нам присоединилось нечто новое – зловещая болезнь, ведущая с ней борьбу внутри ее существа.

Я был рад, что в ту ночь она мирно спала, и с нежностью обвел взглядом черты ее лица в тусклом свете. Мы были неразлучны еще со средней школы. Теперь я проводил большую часть своих дней, беспокоясь о ней и стараясь наслаждаться тем временем, которое у нас еще оставалось. Ночи я проводил в тревожных мыслях о жизни без нее. Как будет проходить мое время? С кем я буду делиться своими мыслями? Какого рода одиночество ждало меня?

Заметив, что мои мысли основательно заплутали, я бросил попытки снова заснуть. Взглянул на часы и, к своему удивлению, увидел, что уже шесть утра. Каким‐то образом, не отметив это в сознании, я, должно быть, все же задремал на пару часов.

После завтрака я просмотрел свое расписание. В тот день у меня было назначено всего две встречи. Первой была заключительная сессия с Джерри, пациентом, которого я наблюдал в течение года. Джерри был преуспевающим адвокатом лет сорока, который пришел к психотерапевту в поисках ответов после того, как его бросила девушка, с которой он прожил два года, – третий случай в череде его неудачных отношений.

«Я не понимаю почему, – сказал он во время нашей первой встречи. – У меня отличный дом, хорошая работа, куча денег. Что тут может не нравиться? Я имею в виду… посмотрите на меня». – Он указал на хорошо сшитый, явно дорогой костюм, который был на нем надет.

Джерри нельзя было назвать душевным или располагающим к себе человеком. Он был требовательным и часто критиковал меня. Ворчал по поводу моего гонорара, предложил мне нанять садовника получше, чтобы тот следил за растениями вдоль дорожки, ведущей к моему офису, а оказавшись непосредственно в офисе, пренебрежительно отозвался о картинах на стенах.

Во время наших первых встреч он неоднократно повторял, что пришел ко мне, потому что слышал, что я лучший, а он заслуживает самого лучшего. Довольно быстро в его глазах появилось разочарование оттого, что я все еще не избавил его от проблем. Этот взгляд явно говорил о том, что я все‐таки не был «лучше всех».

И все же со временем мы добились успеха. Что же сработало? Для нас оказались важными два фактора. Во‐первых, Джерри был очень заинтересован в переменах в своей жизни. Несмотря на свою ершистость, он понимал, что каким‐то образом усугубляет свои проблемы в отношениях, и ему не терпелось приложить все усилия, чтобы решить эту проблему. Мне пришлось притормозить его, дать ему перевести дух и понять, что отчасти проблема заключалась в тех огромных требованиях, которые он предъявлял как к себе, так и ко мне, ожидая, что я волшебным образом его «исправлю».

«Представьте, что вы – это ваша девушка, – предложил я. – Что, если бы вы не были „лучше всех“, что, если бы ваша садовая дорожка не была идеально ухоженной и вы сами не выглядели бы идеально под руку с Джерри? Любил бы вас Джерри, несмотря на все это? Сомневаюсь. Вместо этого он будет постоянно критиковать, и в итоге вы будете чувствовать себя паршиво и в отношении себя, и по поводу ваших отношений. И..?» Я оставил вопрос висеть в воздухе.

Джерри на мгновение задумался.

«И я, наверное, не стала бы в этих отношениях задерживаться», – сказал он наконец.

Осознание того, что чрезмерная требовательность, а также нередко проявляемая недоброжелательность серьезно влияют на его отношения с окружающими, дало ему необходимый импульс. Он понял, какую роль играет, и начал меняться. В последующие недели он всерьез взялся за свое исправление. Джерри начал ловить себя на том, что часто критикует меня и жалуется на неадекватность окружающих. Он стал более ответственно относиться к тому, как люди, особенно потенциальные романтические партнеры, реагируют на него. И начал сдерживать свой острый язык. Пылкое стремление Джерри изменить себя сыграло важную роль в его успехе, однако то был фактор, лежащий вне моего контроля.

Но я мог влиять на другой фактор – на прочность и плодотворность наших отношений. С самого начала Джерри испытывал мое терпение: почему я не мог подобрать произведения искусства в офисе, отвечающие более изысканному вкусу? Где была моя шикарная машина? Почему я до сих пор не мог справиться с его проблемой? Несмотря на все эти колкости, я продолжал быть с ним. Проявлял чуткость и доброе расположение, но был также готов дать отпор, когда считал, что это пойдет ему на пользу. Постепенно он смягчился и перестал соперничать со мной. По мере того как наши отношения развивались, его колкости все меньше походили на атаки, превратившись, скорее, в остроумные, игривые выпады, которые я мог парировать или использовать для вызова на откровенность. Мало‐помалу у нас установилась прочная связь, «терапевтический альянс», как мы называем это в нашей профессиональной среде.

Этот альянс, его выстраивание и использование – важнейший фактор в моем терапевтическом подходе. В бесчисленных лекциях и многочисленных статьях, которые сейчас кажутся мне бесконечными, я утверждал, что «исцеляют именно отношения». Изменения стимулирует не рабочий лист, который заполняет пациент, не гениальный вопрос, заданный психотерапевтом, и не изменения в поведении, которые пациент должен фиксировать ежедневно. В моем терапевтическом подходе честная связь между психотерапевтом и пациентом – вот средство, с помощью которого мы открываем что‐то в себе, учимся, меняемся и исцеляемся.

За тот год, что мы провели с Джерри, именно такие отношения позволили нам значительно продвинуться вперед. Он стал более дружелюбным, и когда, время от времени, Джерри все же бросал в меня некий неодобрительный комментарий, я обращал его внимание на это. Он научился извиняться, а затем, постепенно, останавливать себя, прежде чем сказать что‐нибудь едкое. Часто довольно мило он заменял такие комментарии попытками сделать комплимент: «Лимонные деревья на этой неделе выглядят намного лучше» или «Знаете, эта статуя Будды на самом деле интереснее, чем я думал».

Я с нетерпением ждал наших еженедельных встреч и теперь испытывал грусть, зная, что мне придется расстаться с ним, когда в 11:50 закончится сегодняшняя сессия. Но по причинам, которые я раскрою позже, в начале его терапии мы договорились о сроках в один год. Он, безусловно, извлек из этого максимум пользы, и мы оба надеялись, что его будущие отношения, романтические и прочие, будут богаче и успешнее.

Второй сеанс по плану в этот день был совершенно иным. На него записалась женщина по имени Барбара, с которой я планировал встретиться всего один раз. Всего один раз!? Как я могу провести что‐то похожее на эффективную терапию за одну консультацию? И почему я иду на это? Чтобы объяснить, мне нужно немного отмотать свою временную ленту назад, чтобы вы могли лучше понять контекст.

Примерно за пять лет до этого, когда мне было чуть за восемьдесят, я заметил, что моя память начала подводить. Я всегда был немного забывчивым, постоянно терял то записную книжку, то очки или ключи от машины. Но на сей раз это было нечто другое. Я мог встретить знакомых людей, но их имена ускользали от меня. Иногда я замолкал на середине предложения, пытаясь найти нужное слово. И все чаще и чаще терял нить фильма, который мы смотрели с Мэрилин.

По мере того как это прогрессировало, я начал думать, что, возможно, больше не в состоянии проводить долгосрочную терапию, которой отдал почти шестьдесят лет. Вместо бессрочной терапии, которая иногда могла длиться и три, и четыре года, я решил установить для всех новых пациентов заранее оговоренный срок в двенадцать месяцев. Отсюда мой договор с Джерри. Я подошел к этой новой рабочей схеме с некоторым чувством утраты, поскольку этот важный сдвиг в моей работе был вызван необходимостью, а не желанием. Однако вскоре любопытство и желание продолжать помогать людям взяли верх.

В конечном счете я пришел к выводу, что это приемлемое решение. При тщательном подборе своих пациентов я почти всегда мог предложить им много интересного в течение года нашей совместной работы. На самом деле, некоторые пациенты и так испытывали повышенное чувство срочности и, следовательно, благодаря ограничению времени, получали дополнительную мотивацию. В течение последних пяти лет такой подход хорошо работал как для меня, так и для моих пациентов. Затем, примерно в возрасте восьмидесяти семи лет, я начал замечать, что все больше и больше полагаюсь на свои конспекты – записи, которые мне приходилось делать после каждого сеанса, чтобы иметь возможность освежить в памяти подробности о своих пациентах, – и что даже с конспектами в руках их лица и проблемы иногда казались мне чужими и далекими. Я начал сомневаться в ценности той помощи, которую мог оказать. У меня было чувство, что могу еще многое предложить, но было ясно, что я больше не могу с чистой совестью вести работу со своими пациентами на постоянной основе даже при существующем ограничении в один год.

И все же, и все же… мысль о том, что я больше не буду практиковать, вызывала дурноту. Разделять путь со своими пациентами, помогать им пройти сквозь самые мрачные думы, сопровождать их по дороге к открытию себя – большую часть жизни это было повседневной работой и моим призванием. Кем еще я могу быть, как не психотерапевтом? По правде говоря, во мне были злость и глубокий страх. Я оказался не готов почувствовать себя таким старым, таким бесполезным. Мысль о том, чтобы оставить психотерапию, казалась мне равносильной стремительной деградации, итогом которой будет моя скорая и неизбежная смерть.

Я размышлял над этой дилеммой. Потребности моих пациентов всегда были для меня приоритетом, и потому о длительной терапии не могло быть и речи. Однако было очевидно, что после стольких десятилетий практики и исследований я достиг такого уровня понимания и компетентности, который был не только редким, но и все еще актуальным. К тому же я чувствовал личную потребность продолжать вносить свой вклад в дело общества. Что такого мне можно предложить, что было бы полезно пациентам, позволило бы оставаться вовлеченным в жизнь общества и при этом не подвергало бы никого опасности? Мне пришла в голову нетрадиционная идея. Возможно, я мог бы встречаться с людьми для разовых часовых консультаций. В течение этого часа я бы предлагал им все, что мог, – понимание, рекомендации, заинтересованное принятие, эмпатическое присутствие, – а затем при необходимости направлял бы к коллеге – специалисту по их конкретной проблеме, требующей длительной терапии.

Идея столь краткосрочного курса психотерапии была мне глубоко чужда. Я всегда рассматривал терапию как мероприятие долгосрочное – пусть не бесконечные годы психоанализа старой школы, но зачастую несколько лет, достаточных для того, чтобы помочь пациентам лучше понять самих себя и внести значимые изменения в свою жизнь. То, насколько я могу быть эффективен на единичных сеансах, по меньшей мере могло бы стать интересным экспериментом, если ничем иным.

Тем не менее в течение некоторого времени после того, как пришла в голову эта идея, меня бросало между скептицизмом (было ли это просто способом предотвратить ухудшение моего собственного состояния вместо предложения чего‐то действительно полезного пациентам?) и возбуждением – я знал, что обладаю незаурядными навыками и помог многим, очень многим людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, и это, несомненно, имело определенную ценность. Я дал себе время, чтобы внимательно разобраться в своих чувствах. Существовала вероятность, что моя гордость воспротивится необходимости принять факт изменения моего статуса. И все же я знал, что в какой‐то момент мне придется смириться со своим закатом и передать эстафету следующим поколениям. Честно говоря, не было известно, к чему приведет этот эксперимент, который сам по себе представлялся весьма занимательным. И вот я начал свое новое приключение, состоящее из коротких терапевтических встреч и исследования того, что может оказаться наиболее полезным для стимулирования изменений в гораздо более сжатые сроки, чем я прежде считал эффективным.

И вот на своей странице в социальных сетях я объявил о прекращении ведения долгосрочной терапии и о своем предложении проводить разовые часовые консультации – либо лично в моем офисе в Пало-Альто, либо онлайн. Через несколько часов количество заявок на консультацию превысило ожидаемое. Они поступали со всего мира: разумеется, из англоговорящих стран, но также и из многих других мест – Турции, Греции, Израиля, Германии, – поскольку Zoom разрушил все пространственные границы. Это были заявки от людей разных возрастов и, до определенной степени, из разных слоев общества. Я быстро понял, что предложенный формат разового сеанса позволит мне работать с теми людьми, с которыми я никогда не смог бы заниматься в привычной форме, с людьми, для которых долгосрочная терапия со мной была непомерно дорогой. Стало ясно, что это будет очень интересный переход от относительно традиционной частной практики, которую я вел на заднем дворе прекрасного коттеджа в испанском стиле в течение предыдущих двадцати лет, а до этого десятилетиями работал на кафедре психиатрии в Стэнфордском университете. Будет ли это эффективно для пациентов? Будет ли это приносить мне удовлетворение? Только время покажет. Это, несомненно, было что‐то новенькое, а в моем возрасте к новизне не стоит относиться легкомысленно.

Все это и определило то утро, когда я сидел, размышляя о своей первой индивидуальной консультации с Барбарой. У меня было чувство предвкушения, но в то же время обеспокоенности. Обычно я не склонен к сомнениям, но после бессонной ночи, проведенной в невеселых размышлениях о слабеющем теле Мэрилин и моем собственном угасающем разуме, сомнения у меня появились. Много ли полезного я мог бы в реальности сделать за время этих коротких встреч?

Я напомнил себе, что в мою пользу говорит несколько факторов. Во‐первых, мой терапевтический подход всегда был выстроен вокруг работы с тем, что я называю «здесь и сейчас». Под этим подразумеваю, что важным инструментом изменения является взаимодействие между мной и пациентом в данный текущий момент. Какие бы проблемные тенденции ни были свойственны пациенту – неуверенность в себе, неврозы, поступки, мешающие его отношениям с окружающими, – все это, скорее всего, проявится на сеансах терапии, при непосредственном взаимодействии со мной. Джерри, которому нужен был самый лучший психотерапевт, был прекрасным тому примером. Несмотря на то что он обратился ко мне за помощью и, таким образом, предположительно, начал нашу работу с позитивного мнения обо мне, Джерри постоянно критиковал меня. Снова и снова я обращал его внимание на эту тенденцию. Сначала он объяснял свои комментарии моими собственными недостатками: что я был чрезмерно чувствителен к его финансовому успеху и завидовал ему. Но постепенно Джерри начал понимать, что вел себя подобным образом и в других сферах своей жизни и что это влияло на отношения и на его счастье.

Подход «здесь и сейчас» в значительной степени антиисторичен; под этим я подразумеваю, что он не слишком полагается на личные истории пациентов. Вместо того чтобы тратить значительное количество времени на изучение предыстории пациента – времени, которого у меня не было на этих единоразовых консультациях, – я сосредотачиваюсь на настоящем, внимательно отслеживая все, что пациенты произносят, а также каждый их жест, включая те слова, что они не высказали, и жесты, которые они не дали себе проявить. Я был уверен, что такой подход позволит нам быстро приступить к серьезной работе. Большим преимуществом было и то, что это прекрасно сочеталось с ограниченными возможностями моего слабеющего разума: вспоминать прошлое становилось все сложнее, а удерживать в голове множество подробностей о каждом пациенте было выше моих сил. Но присутствовать здесь и сейчас – с этим я справлялся прекрасно.

Второе, что работало на меня, – почти все люди, обратившиеся за разовой консультацией, были в какой‐то степени знакомы со мной заранее. За шесть десятилетий я написал множество книг, в том числе авторитетные учебники для студентов‐психотерапевтов, философские романы и сборники рассказов, подобные этому, цель которых – прояснить процесс терапии. Благодаря этому мне посчастливилось стать хорошо известной фигурой в данной области, и большинство людей, до сих пор обращавшихся за консультациями, упоминали, что прочитали хотя бы одну из моих книг. Из большинства электронных писем было ясно, что они считают меня носителем некоторой мудрости и значительных способностей. Я отнесся к этому с большим скепсисом, зная, что все мы порой ищем опоры у седовласых старейшин. На самом деле некий тихий голосок внутри меня, подростковый и бунтарский, хотел крикнуть: «Я еще не настолько стар!» – и отменить все это предприятие. Но по большей части я был готов играть роль гуру, сидящего на вершине горы, понимая, что, возможно, смогу использовать ту мудрость, которой меня наделили люди, и использовать ее силу, чтобы помочь им измениться.

Вот таково было мое душевное состояние, когда я устроился в кресле в своем кабинете и открыл Zoom, чтобы поговорить с Барбарой, пятидесятилетней школьной учительницей из Орегона, страдавшей от глубокой депрессии. Мы поприветствовали друг друга, и я объяснил, что смогу поработать с ней только один раз, как было указано в моем посте, и что надеюсь быть максимально полезным. Было очень странно говорить все это, но я полагал, что тем самым закладывал основу нашего взаимодействия как для себя, так и для нее. Она кивнула, а затем изложила свою трагическую историю. Два года назад, около десяти часов вечера в четверг, она открыла холодильник и заметила, что от большого вишневого пирога, который она испекла, почти ничего не осталось. Она планировала подать его на следующий вечер близким друзьям, которые собирались прийти к ней на ужин, но теперь от него уцелела лишь тонкая верхняя корочка, из которой сочилась темно‐красная начинка.

Что случилось с пирогом? Никакой тайны в этом не было: без сомнения, Фрэнк, ее муж, его съел. Это случалось не в первый раз.

«Вот гнусный обжора!» – воскликнула она, заливаясь слезами. Печальная судьба вишневого пирога переполнила чашу ее терпения. На следующий день ей нужно было работать до 17:30, то есть закончить всего за час до прихода гостей. У нее едва хватало времени, чтобы одеться и накрыть на стол, не говоря уже о том, чтобы испечь еще один пирог. Какое неуважение!

Переполненная гневом, она поднялась наверх и набросилась на мужа, уже лежавшего в постели. Они ругались минут десять. Страсти накалились до предела. Он сказал ей, что всегда был главной опорой в семье (неправда! – возразила она) и что он имеет право съесть любой пирог, который ему, черт возьми, понравится. Она ответила, что он жирный боров и что скоро обожрется до смерти.

Фрэнк велел ей спать на диване и вытолкал ее из спальни, захлопнув и заперев за ней дверь.

«Отлично, – крикнула она. – Меньше всего на свете я хотела бы спать со свиньей».

На следующее утро ответом на ее настойчивый стук в дверь спальни и громкие крики было гробовое молчание. Наконец, когда она и две дочери ворвались в комнату, они увидели ее мужа неподвижно лежащим в постели. Они вызвали скорую помощь, и прибывшие медики заявили, что Фрэнк был мертв уже несколько часов. Когда прибыли полицейские, они оцепили дом и обыскали каждую комнату. Барбару и ее дочерей долго допрашивали – очевидно, полиция рассматривала возможность преступления и даже считала, что пирог мог быть его орудием.

«Какой ужас, – сказал я. – А теперь скажите мне, насколько вы оправились после смерти вашего мужа?»

«Я бы сказала, ноль, – ответила Барбара. – Совершенно не оправилась. Совсем. Кажется, что становится даже хуже. У меня все время слезы, и теперь я – тот человек, который не может перестать есть. Я набрала почти тридцать килограммов. Недавно ходила к местному психиатру, и он сказал, что в некотором роде я отождествляю себя со своим мужем. Ну что это за помощь? У меня начались ужасные проблемы с кожей, все время чешусь. Я почти не могу заснуть, а когда проваливаюсь в сон, мне все время видится Фрэнк. Когда через месяц мои дочери уедут в колледж, я буду питаться в ресторанах одна‐одинешенька и люди будут смотреть на меня и, уверена, жалеть приземистую толстуху, поглощающую еду в полном одиночестве».

Она шумно перевела дыхание, возможно сдерживая слезы.

«Вот и все, доктор Ялом, я вам все рассказала как на духу. Не знаю, что еще добавить».

Она откинулась на спинку стула.

«Знаете, Барбара, я много работал с женщинами, которые потеряли своих мужей, и ваш рассказ о том, что вы переживаете, мне знаком. Позвольте задать вам один вопрос. Вы сказали, что ваш муж умер более двух лет назад. Можете ли вы сравнить свое состояние сейчас с тем, что было год назад? Оно отличается? Стало ли оно менее болезненным?»

«Нет. Как раз наоборот. И это меня мучает; я думаю о нем все чаще и больше и боюсь всю оставшуюся жизнь провести в печали и одиночестве. Черт возьми! Будь он проклят».

«Обычно скорбь движется согласно предсказуемому циклу. Особенно остро она ощущается в первый год, когда вам приходится встречать первый день рождения, первое Рождество или Новый год без своего супруга. Но затем, по прошествии времени, боль уменьшается. И позже, когда вы проходите через цикл значимых дат во второй раз, все это становится заметно менее болезненным. Но с вами этого не происходит. Что‐то блокирует это в вас, и у меня есть подозрение, что здесь есть какая‐то связь с вашим гневом».

Барбара энергично кивнула, и я спросил: «Вы можете выразить этот кивок словами?»

«У меня нет слов, но знаю, что вы правы. Я задыхаюсь. Я просто захлебываюсь от гнева».

«Давайте сосредоточимся на этом, на вашем гневе, – сказал я. – Но отвлекитесь от ощущений и, пожалуйста, пару минут поделитесь со мной своими мыслями. Другими словами, подумайте вслух».

Она покачала головой: «Я не знаю, с чего начать».

«Возможно, проще всего начать с самого начала. Подумайте вслух о своей самой первой встрече с гневом».

«Гнев, гнев. Впервые я почувствовала его с моим первым вздохом – при рождении».

«Продолжайте, Барбара».

«Когда я родилась, уже был гнев. Гнев моей матери. Я помню, как она говорила, что хотела мальчика, и, если бы я была мальчиком, она бы на этом остановилась. Мать хотела только одного ребенка, и это была не я. Она повторяла мне это снова и снова. Много раз».

«Значит, часть своего раннего детства вы провели, слушая о том, что ваше рождение, само ваше существование, доставляло ей неудобства?»

«О боже, да, она все время говорила мне об этом. Будь она проклята за это!»

«А ваш отец?»

«Еще хуже. Гораздо хуже. Его любимая шутка, которую он никогда не уставал повторять, заключалась в том, что акушерка допустила ошибку при моем рождении и принесла семье послед вместо ребенка».

«Ох, Барбара, шутки вашего отца о том, что вы не личность, а всего лишь плацента – это поистине ужасно».

«Он считал, что это очень забавная шутка. И моя мать соглашалась с ним. Буду с вами честна. Я знаю, что это противоестественно, но я ненавидела их. Их обоих. Особенно моего отца».

Она сделала паузу, пока эти глубокие эмоции захлестывали ее. Через мгновение, пока Барбара все еще находилась в этом уязвимом состоянии открытости, я подтолкнул ее, чтобы заглянуть глубже:

«А гнев по отношению к вашему мужу? Расскажите мне об этом».

«Это не было похоже на мой гнев по отношению к отцу. И он пришел не сразу. Я встретила Фрэнка после того, как уже покинула свою семью, во время учебы в колледже. Мы были влюблены друг в друга, и он был добр ко мне. Его родители были состоятельными людьми, и у него всегда водились деньги. Когда я была в стесненных обстоятельствах, Фрэнк помогал мне платить за квартиру или покупать продукты. В моей жизни никогда раньше не было такой помощи или симпатии.

Отец Фрэнка был политиком и хотел, чтобы тот пошел по его стопам. Но мой муж был ленивым, никудышным учеником, помешанным на азартных играх, и в конце концов его отчислили из колледжа. Он устроился охранником в местный банк – на работу, которую ему нашел отец. Фрэнк никогда не зарабатывал достаточно, чтобы прокормить семью, а если и зарабатывал, то все проигрывал. Он пытался сохранить тайну, но у него не получалось даже это. В любом случае было понятно, что мне всегда придется работать. Я никогда не брала отпусков, за исключением трехмесячных декретов, когда родились наши дочери. У меня не было возможности быть собой, я никогда не могла стать такой матерью, какой хотела быть для своих девочек. Вместо этого мне приходилось работать, работать не покладая рук. И знаете что? Всего за несколько дней до своей смерти он сказал мне, что стал слишком грузным для работы охранником в банке и его перевели на офисную работу, что означало сокращение зарплаты. И, по его мнению, решение ситуации заключалось в том, что мне придется найти вторую работу!»

«Я слышу, как в вас бурлит гнев, Барбара, – сказал я. – Муж, который никогда не признавал все ваши усилия, который никогда не считался с вашими нуждами и чаяниями. Жестокий отец, который видел в вас либо проблему, либо повод для анекдота. И черствая мать, которая никогда не хотела вас, никогда не дарила материнской любви. Теперь их всех нет – матери, отца, мужа – всех нет. И большая часть вашей жизни тоже прошла. О, Барбара, неудивительно, что вы злитесь. Кто бы на вашем месте не пришел в ярость? Я знаю, что точно был бы взбешен».

Она кивала в такт моим словам.

«Что вы чувствуете, Барбара, когда слышите, что я это говорю?»

«Тяжело. Все верно. Но тяжело».

«Сейчас я бы хотел взглянуть на все, чего вы добились несмотря ни на что: двое любящих детей, успешная карьера преподавателя. У вас впечатляющие достижения, Барбара».

Она сглотнула, переваривая услышанное.

«У меня не было возможности ни с кем поговорить об этом, – сказала она. – Все хотят помнить его как хорошего человека, помнить нас как хорошую пару. Никто не говорит о темной стороне».

«Спасибо, что поделились этим со мной. Этот гнев – всего лишь проявление вашей человечности. И все же я подозреваю, что это для вас большая проблема. Мы считаем, что никогда не следует плохо отзываться о мертвых, что это неправильно или как‐то неуважительно. Вы согласны с этим утверждением?»

Она кивнула и заплакала.

«Ну а я не согласен. Любой человек в вашей ситуации, с таким же жизненным опытом за плечами, испытал бы то же чувство гнева, что и вы. Вы слишком строго судите себя».

Барбара всхлипывала. Я ждал, пока она успокоится и вздохнет полной грудью.

«Я не знаю, что делать, как это остановить, – сказала она наконец. – Я бы хотела помнить столько всего другого о нашей совместной жизни. Когда‐то мы действительно любили друг друга. Но я просто в бешенстве».

«Я думаю, что, когда вы примете свой гнев, поймете, что он уместен и что у вас есть на то веские причины, те другие воспоминания вернутся. Но на это потребуется время».

«Возможно, – кивнула она. – Возможно».

Затем своим самым серьезным и торжественным голосом я продолжил: «Барбара, я внимательно выслушал все, что вы мне рассказали, все обдумал. Я хочу, чтобы вы знали. Объявляю вас невиновной. Пожалуйста, услышьте это: я объявляю вас невиновной! Вы заслуживаете хорошей жизни. Вы много работали, были хорошей матерью и женой и теперь заслуживаете немного счастья».

Она улыбнулась сквозь слезы, и я закончил нашу встречу с глубоким ощущением того, что был полезен. Барбара получила имя психотерапевта, с которым могла бы продолжить работу. «Очевидно, этому пожилому человеку все еще есть что предложить», – подумал я, просматривая запись сеанса.

Пару недель спустя я получил от нее электронное письмо, подтвердившее это. Барбара благодарила меня за помощь, написав:

Я решил продолжать эти необычные часовые сеансы, чтобы посмотреть, кому мог бы помочь и как можно извлечь из такой формы терапии как можно больше пользы. Не менее важным было и то, что я хотел поделиться своими знаниями и умениями. Ранее, говоря о своем желании помогать пациентам, я не упомянул о другом важном аспекте своей профессиональной деятельности – преподавательской работе. Большая часть моей писательской карьеры связана с передачей знаний молодым психотерапевтам, а также людям, проходящим или только начинающим психотерапию. При этом многие из моих идей противоречили основным тенденциям в этой области. В то время как психиатрия все чаще выдвигает медикаменты в качестве средства лечения психических заболеваний, я выступаю за установление связей между людьми; в то время как психотерапевтов все чаще обучают подходам, направленным на уменьшение симптоматики (таким как когнитивно‐поведенческая терапия или ориентированная на решение краткосрочная терапия), я углубляюсь в исследования личных переживаний.

Это стремление делиться тем, что я понял и чему научился, всегда было мощной силой, толкавшей меня вперед, и я снова почувствовал этот порыв, когда думал о Барбаре и представлял себе множество насыщенных коротких встреч, что ждут меня впереди. Я готов был взяться за этот проект не только для того, чтобы помочь тем, кому нужна была консультация, и чтобы самому оставаться вовлеченным в любимое дело, но и для того, чтобы передать свои знания.

Существуют такие редкие люди, как Барбара, для которых точно выверенное вмешательство или насыщенная сессия могут обеспечить большую часть того, что им необходимо. Но в основе своей я не являюсь сторонником краткосрочной терапии и хочу со всей ясностью заявить о том, что никоим образом не предлагаю формат единичного сеанса в качестве полноценной формы психотерапии. На самом деле я давно выступаю за значительно более долгосрочную терапию. Почему? На это есть много причин, важнейшая из которых заключается в том, что больше всего я заинтересован помочь человеку по‐настоящему узнать самого себя, а на это требуется время.

Я вижу себя психотерапевтом, занимающимся серьезными проблемами: поиском смысла жизни, самоидентификацией, пониманием побудительных импульсов и поведения. В большинстве случаев эти цели просто не могут быть достигнуты быстро. И все же специалисты в области психического здоровья, особенно в Соединенных Штатах, продолжают стремиться к более краткосрочным моделям терапии. Такое давление вызвано отнюдь не заботой о лучшем результате лечения пациентов, а в значительной степени интересами страховых компаний, которые не хотят платить более чем за восемь или двенадцать сеансов и предпочитают так называемые научно обоснованные модели, такие как когнитивно‐поведенческая терапия. Безусловно, есть проблемы, для решения которых полезны краткосрочные методы лечения, но они зачастую направлены на решение довольно конкретных проблем, с которыми сталкивается пациент: например, попытка бросить курить или устранить такие симптомы, как прокрастинация или избегание. Однако в целом подобные краткосрочные подходы не помогают человеку полностью понять и изменить причины, лежащие в основе этих симптомов. А для многих людей необходимы именно такое более глубокое понимание проблемы и трансформация. Мой следующий пациент – хороший пример этого. Наша кратковременная встреча оказалась весьма насыщенной, но недостаточно долгой для того, чтобы помочь ей справиться со значительными трудностями, с которыми она столкнулась в жизни.

Ее звали Джулия, она была молодой аспиранткой в области экономики. Пациент медленно вошла в мой кабинет, стараясь не встречаться со мной взглядом, и буквально плюхнулась в кресло напротив. На ней были выцветшие синие джинсы, мешковатая футболка Стэнфордского университета, длинные каштановые волосы растрепаны. В середине дня она уже выглядела измученной. Джулия быстро обвела глазами комнату. Одна стена состояла в основном из окон, а другая от пола до потолка была полностью занята полками с книгами по психологии и философии – целая библиотека, которую я собрал за предыдущие шесть десятилетий. Джулия на мгновение уставилась на стену с книгами.

«И вы все их прочитали?» – спросила она.

«Если и прочитал, то большую часть из этого я давно забыл».

Это вызвало у нее легкую улыбку.

«Итак, Джулия, – продолжил я, – из вашего электронного письма мне известно только то, что вы аспирантка и недавно переехали сюда на учебу. Расскажите мне, почему вы пришли ко мне и что мне следует о вас знать».

«Честно говоря, не совсем понимаю, почему я здесь и чего ожидаю от вас или от любого другого психотерапевта, если уж на то пошло. Мне двадцать шесть лет, и более половины из них я провела на терапии. И никто и ничто мне не помогли».

«И все же, несмотря на это, сегодня вы здесь и просите меня о консультации, потому что..?»

«Неделю назад я была в книжном магазине Стэнфорда и просматривала раздел с произведениями преподавателей университета. Мне на глаза попалась одна из ваших книг из‐за броского названия – „Мамочка и смысл жизни“[2]. Я прочитала ее залпом, за один вечер, чего со мной не случалось годами. В основном мне понравилось, особенно та странная история, „Проклятие венгерского кота“».

«Это может быть интересно», – подумал я. Эта история – самая фантастическая из всех, что я когда‐либо писал: психотерапевт влюбляется в женщину, чья семья на протяжении многих поколений страдает от проклятия злого кота, который является во снах их романтических партнеров. В конце концов психотерапевт и кот углубляются в обсуждение философских идей о жизни и смерти за китайской едой навынос. Поэтому кто знает, к чему может привести этот разговор с Джулией?

«Что вас зацепило в этой истории?»

«Я не знаю. Но она задела меня. Боже мой. Может быть, то, что вы так упорно общаетесь с пациентом, невозможным в реальности, – угрюмым говорящим котом. Следующее, что помню, это то, как наступило утро, я взяла трубку и позвонила вам».

«Может, что‐то тронуло вас в ком‐то из персонажей?»

«Я не уверена. Ну, может быть, что‐то резонирует во мне с тем котом, который прожил восемь из своих девяти жизней. Я это понимаю. Да. Я действительно понимаю ситуацию с этим котом».

«Вы хотите сказать, что израсходовали большую часть из своих девяти жизней?»

«Странно слышать, когда вы произносите это, но да, что‐то в таком роде. Кроме того, вы показались мне человеком прямолинейным. Я наслушалась столько всякой ерунды от разного рода консультантов и специалистов по зависимостям, у каждого свои излюбленные стратегии. Я звонила вам неделю назад, и, честно говоря, к сегодняшнему дню мой энтузиазм поугас. Я была близка – „вот настолько“ – она показала большой и указательный пальцы, расставленные всего в нескольких миллиметрах друг от друга, – к тому, чтобы все отменить. Я знаю, что вы ничем не можете мне помочь. Я уже не подлежу восстановлению».

Не подлежу восстановлению. Именно с этого мы с Джулией начали.

Затем она принялась перечислять неимоверно длинную череду врачей, лекарств и госпитализаций. Реабилитационные центры где‐то в природной глуши. Медитационные программы. Иглоукалывание и йога. Иппотерапия. Мне редко приходилось слышать о столь бесконечной череде неудачных терапий и терапевтов. Плюс ко всему ее манера говорить, поведение поверженного и сломленного человека, печальное безразличие, с которым она посмотрела на меня и сказала: «Я не подлежу восстановлению», наводили на мысль, что вскоре и я рискую пополнить их ряды.

У меня был всего один короткий час, чтобы помочь Джулии, иначе мое имя пополнит список ее неудач. Что еще хуже, эта неудача еще больше укрепит ее чувство неисправляемости и, вероятней всего, лишит надежды на какое‐либо улучшение в будущем. Я знал, что должен действовать быстро, но что мог поделать? При других обстоятельствах можно было бы начать с более подробного изучения ее психиатрической истории, расспросов о детстве и углубленного поиска причин зависимостей. Но я был уверен, что это только впустую растратит наши драгоценные минуты и оставит Джулию все в том же состоянии отчаяния. Очевидно, здесь требовалось нечто дерзкое, нечто неожиданное, что завладело бы ее вниманием.

«Знаете, Джулия, – сказал я, – учитывая все, что вам пришлось пережить, всю боль и страдания, которые вы испытали, я потрясен тем, что у вас было так мало психотерапии. Почему вы не заботились о себе лучше?»

Вскинув голову, она пристально посмотрела на меня и спросила: «Эй, вы где витали? Вы меня слушали? Я только что рассказала вам, что психотерапия составляла большую часть моей жизни».

«Я действительно много услышал об администрировании состояния. О выживании в дикой природе. О программах отказа от наркотиков. О медитации и медикаментозном лечении. Но я ни слова не услышал о понимании себя или сострадании к себе и к тому, через что вы прошли. Понимаю, что мое определение психотерапии может показаться немного необычным, но думаю, что нам нужно нацелиться на нечто большее, нежели простое управление состоянием. Я много услышал о том, что вам было приказано делать, но мало о том, что вы думали, чувствовали, о чем мечтали и чего желали. Поэтому я еще раз скажу, Джулия, и, поверьте мне, совершенно серьезно: я абсолютно потрясен тем, как мало у вас было реальной психотерапии».

Она еще больше выпрямилась на стуле и, словно желая доказать, что «не подлежит восстановлению», пустилась в подробное описание физического и сексуального насилия, которому подвергали ее старший двоюродный брат и его приятель, когда она была ребенком. Затем, по ее словам, когда ей было одиннадцать, отец бросил семью ради другой женщины, и Джулия больше никогда его не видела. С началом подросткового возраста она стала употреблять наркотики. Когда Джулия наконец набралась смелости рассказать социальному работнику о сексуальном насилии в детстве и ее двоюродный брат с приятелем оказались в тюрьме, остальные члены семьи перестали с ней разговаривать.

«Джулия, вы рассказываете мне об очень серьезной травме. Слыша это, я отчетливо понимаю, почему вам так трудно в жизни». Я сделал паузу, чтобы дать ей время осознать, что психотерапевт воспринимает ее не как набор ярлыков и категорий, а как своего ближнего.

Когда она подняла глаза, я продолжил: «Кроме того, хочу отметить: то, что вы сделали с теми дерьмовыми картами, что раздала вам судьба, является просто из ряда вон выходящим. Большинство людей это сломало бы, но вы, вы получаете степень доктора философии в Стэнфорде».

Она кивнула: «Да, сломало бы».

В конце сеанса Джулия, казалось, была разочарована, когда я напомнил ей, что больше не веду долгосрочную терапию, а ей это нужно. Я сказал, что чувствую, что она действительно может добиться реального прогресса, и подчеркнул, что для нее важно работать с кем‐то, на кого она могла бы положиться в долгосрочной перспективе, с кем‐то, кто мог бы глубоко вникнуть в суть ее личности, а не просто прописывать лекарства или дать ей некую легкую стабилизацию состояния. Я назвал ей имя доктора Дж., отличного психотерапевта, одного из лучших моих учеников. Я объяснил, что у нее есть опыт как вдумчивой работы в экзистенциальной сфере, так и лечения более острых форм зависимости, что является довольно редким сочетанием. И думал, что она хорошо подойдет Джулии и с ней та могла бы добиться отличного прогресса.

Услышав это, она попыталась казаться непробиваемой и суровой, но мне показалось, что лицо ее все же смягчилось. Поднимаясь со стула, Джулия сказала: «Спасибо, что так внимательно слушали. И спасибо за то, что постарались».

Затем, повернувшись перед тем, как выйти, она добавила: «Но, как я уже говорила, правда в том, что я уже не подлежу восстановлению».

Я не подлежу восстановлению. Как невыносимо грустно. Я никогда раньше не слышал, чтобы кто‐нибудь так говорил. Я думал об этом какое‐то время после того, как она ушла, и мне очень хотелось, чтобы я мог дать ей больше.

Вскоре, однако, я отвлекся на другие дела. Незадолго до сеанса с Джулией я прогулялся к почтовому ящику и вынул из него посылку с книгами в мягкой обложке – изданиями моих мемуаров «Как я стал собой»[3] на нескольких иностранных языках. После ухода Джулии я взял прекрасно напечатанную версию на незнакомом мне языке. Предположил, что на каком‐то из скандинавских: надо будет спросить Мэрилин по возвращении домой. Я начал листать страницы, останавливаясь, чтобы взглянуть на некоторые фотографии. И наткнулся на фотографию себя – трехлетнего, с пухлыми щеками, стоящего на стуле рядом с мамой и сестрой. В тот момент, в студии фотографа, мы все казались счастливыми.

Правда, однако, состояла в том, что у меня было ужасное детство. Мы жили в неблагополучном районе Вашингтона, округ Колумбия, над винным магазином моего отца, в котором мои родители трудились с утра до ночи. Это был «черный» район, но в те времена жесткой сегрегации у меня не было черных друзей. Моя мать ясно дала понять, что, если бы я попытался их завести, они никогда не были бы приняты в нашем доме. А что насчет тех нескольких белых людей в округе? Все они были ярыми антисемитами, осыпавшими меня криками «Жиденыш!» и «Христоубийца!» всякий раз, когда наши пути пересекались. Я почти всегда был предоставлен самому себе, ребенок, чьи родители говорили в основном на идише, в то время как я говорил только по‐английски. У меня постоянно была жажда дружбы, но я так и не обрел ее, особенно после того, как моя старшая сестра Джин покинула дом, уехав в колледж, когда мне было десять лет. Я ел один. Я проводил свои дни в одиночестве. Моим единственным островком спасения была публичная библиотека, а моими единственными спутниками – книги.

Пока я глядел на эту фотографию, меня внезапно поразила мысль о том, что тем не менее мне удалось прожить жизнь, достойную мемуаров, которые, возможно, захотят прочитать люди по всему миру, говорящие на языках, которые я даже не могу определить, не говоря уже о том, чтобы понять.

Я простоял там несколько минут, потрясенный тем, каким нереальным вдруг показался мне мой собственный жизненный путь, когда услышал тихий стук в дверь. Я вышел из задумчивости и не был уверен, кто это мог быть, поскольку Мэрилин теперь редко вставала с дивана в гостиной.

«Входите», – сказал я.

Это была Джулия. Она держала в руке чек. «Извините. Я забыла отдать вам это», – сказала она.

Я поблагодарил ее, и Джулия повернулась, чтобы уйти. Но я, вдруг поддавшись импульсу, позвал ее словами: «Я хотел бы вам кое‐что показать». Пролистав страницы книги, которую держал в руках, я нашел фотографию того полуразрушенного здания, в котором прожил первые четырнадцать лет своей жизни. Оно было обветшалым, с облупившейся краской и двумя хлипкими дверями, заляпанными грязью. Одна вела наверх, в нашу квартиру, другая – в винный магазин. Просто взглянув на него восемьдесят лет спустя, я вспомнил запах сырости и шуршание тараканов, пугавших меня каждую ночь, когда я спал на диване в гостиной.

Когда Джулия уставилась на фотографию, я сказал: «Это дверь в мой дом. Это то, откуда я родом». Мне хотелось сказать больше. Я намеревался сказать: «Если я смог выбраться из этой конуры, то и ты сможешь выбраться из своего прошлого». Вместо этого меня внезапно захлестнули эмоции. Возможно, это было связано с тем, что в тот момент прикосновение к собственной детской боли показалось невыносимым, когда Мэрилин была так больна, и мои собственные силы также слабели. А может быть, я оплакивал ту травму, что перенесла Джулия, и ту тяжелую борьбу, что ей предстояла. Однако одно я знал наверняка: если произнесу еще хоть слово, наружу вырвутся рыдания. И что мы тогда получим в итоге? Старика в слезах и молодую женщину, не подлежащую восстановлению.

Я думаю, она почувствовала это и ничего не сказала. Джулия долго смотрела на фотографию, затем одними губами произнесла «спасибо» и вышла из моего кабинета.

Я сомневался, что когда‐нибудь снова услышу о Джулии, но в то же время у меня было чувство, что этот последний разговор, когда я показал ей эту картинку моего ужасающего начала, возможно, что‐то изменил в ее жизни.

На следующий день она позвонила и попросила провести с ней еще один сеанс. Разумеется, в моих планах было проводить с пациентами только одину консультацию. Но я чувствовал, что Джулия и подробности нашего сеанса смогут сохраниться в моей памяти в течение нескольких дней, а ее ситуация казалась настолько тяжелой, что я согласился. К тому же, если честно, меня разбирало любопытство. Я провел нетрадиционное вмешательство и хотел посмотреть, чем это закончится. Да, даже в таком преклонном возрасте я все еще интересуюсь своей работой и пациентами. Что на них действует? Что помогает им измениться? И как я сам могу стать лучше как психотерапевт? Извечные вопросы в моей профессиональной области, по‐прежнему волнующие меня.

Когда мы встретились позднее на неделе, она начала с того, что спросила, не хотел бы я поработать с ней хотя бы короткое время. Мне пришлось повторить, что я слишком стар, а моя память слишком ненадежна. Джулия начала задавать вопросы о том, какой я представляю себе ее терапию у доктора Дж. Что бы они делали, как бы работали вместе? Я сказал, что не был уверен. На мой взгляд, любое взаимодействие между психотерапевтом и пациентом уникально. Сказал, что, надеюсь, у них сложатся подлинные, искренние отношения, в которых Джулия сможет учиться и расти. Я надеялся, что это станет тем безопасным местом, в котором Джулия сможет проанализировать некоторые из своих мрачных периодов без того, чтобы они подавляли ее. Я надеялся, что эти ужасные переживания ее юности смогут трансформироваться и стать просто частью жизни, а не ее определяющими факторами. Я надеялся, что она научится видеть свои сильные стороны, увидит, как во многом она преуспела, несмотря на страшный опыт пережитого насилия и ужасные проступки тех, кто должен был растить и защищать ее. Я надеялся, что она научится любить себя и, возможно, позволит другим подарить ей ту любовь, которой она так заслуживает.

Она внимала мне, прислушиваясь к каждому моему слову. Затем сказала: «Я заметила, что вы не упомянули о наркотиках или выпивке».

«Очевидно, что это важно. И одна из причин, по которой я рекомендую доктора Дж., заключается в том, что у нее большой опыт в работе с зависимостями, а также в изучении более глубоких проблем, связанных с травмами и их влиянием. Эти проблемы тесно связаны между собой, но по многим причинам подходы к работе с ними отличаются. Я верю, что она сможет помочь вам разобраться как в том, так и в другом».

Мои ответы, казалось, удовлетворили ее, и по истечении часа Джулия заверила меня, что позвонит доктору Дж.

Как Джулия отнеслась к тому, что я показал ей фотографию дома, где прошло мое детство? К моему вмешательству, изменившему ее жизнь? Об этом она не сказала ни слова. Возможно, для нее это было не важно. А может быть, она просто была добра к пожилому человеку, которого переполняли эмоции.

Все это еще раз напомнило мне о суровой реальности. Гениальность психотерапевта редко что‐то меняет. Наши искусные интерпретации? Смелые вмешательства, вызывающие у нас всплеск адреналина и самоудовлетворения? Внезапно пришедшее понимание, кажущееся озарением свыше? Обычно пациенты этого не замечают. Однако почти всегда важны качество взаимоотношений, эмпатия, желание и способность по‐настоящему видеть пациента, а также готовность дать честную обратную связь – все, что так редко встречается в обычной жизни. Вот где кроются сокровища, вот в чем истина, подтвержденная моим многолетним опытом, а также значительными научными исследованиями, подкрепленными экспертной оценкой. Эти единичные часовые сеансы, вновь отметил я для себя, окажутся наиболее эффективными, если сосредоточиться на отношениях.

За последующие шесть месяцев многое изменилось. В ноябре 2019 года Мэрилин умерла от рака, забрав с собой львиную долю моего интереса к жизни. За несколько месяцев до ее кончины мы начали писать книгу «Вопрос смерти и жизни»[4], в которой чередовали авторство глав, подробно описывая наши переживания и владевшие нами эмоции по мере приближения ее кончины. Мы оба вкладывали всю свою энергию в этот проект, и меня же задача четко формулировать свои идеи удерживала от того, чтобы быть раздавленным истинным масштабом моих страхов и печали.

Но вот пролетели ее последние дни, собрались на похороны семья и друзья, были произнесены величальные речи и пролито много слез. Знаю, что многие близкие друзья пришли почтить ее уход, но я не могу вспомнить ни одного из них. Я оцепенел, ошеломленный и сбитый с толку потерей моей любви, с которой был неразлучен более семидесяти лет. Жизнь без нее казалась немыслимой, заставляла меня жалеть, что не я лежал в могиле вместо нее. Разумеется, это магическое мышление. Но мысль о том, чтобы последовать за ней в пустоту, о том, чтобы покончить со своей жизнью, – или, точнее, о том, чтобы моя жизнь закончилась, – приходила мне в голову часто.

Как я пережил это время? Не могу сказать определенно. Каждое утро в течение четырех последующих месяцев я продолжал писать, работая над разделом нашей книги о моей жизни после ее смерти. Работа над книгой давала мне какую‐то цель, какой‐то повод вставать каждое утро с постели. Это также некоторым образом продлевало мою связь с ней, и я уверен, что сознательно растягивал этот процесс, опасаясь того, что произойдет, когда отправлю окончательные правки издателю.

Вскоре началась пандемия ковида. Я снова начал давать консультации: видеосеансы разнообразили мой день. Они, а также регулярные визиты моей преданной дочери Евы были единственным, что хоть как‐то разбавляло мое одиночество. Она помогла мне пережить многие из самых мрачных дней, вытаскивая меня из постели, когда я заявлял, что меня накрыла депрессия, и водила на долгие прогулки по окрестностям. Я потерял интерес к еде, а она пыталась дать моему телу хоть какие‐то калории, забивая морозилку под завязку мороженым. Ева помогала мне справляться с постоянной потерей памяти, следила за приемом лекарств и назначениями врачей, а также находила фильмы с относительно простыми сюжетами и небольшим количеством персонажей, которые мы могли бы вместе смотреть по вечерам. Я получал от этого некоторое удовольствие, но почти все остальное в жизни потеряло для меня свою привлекательность.

Наконец пришло время отправлять окончательный вариант книги «Вопрос смерти и жизни». Однако паники, которую я ожидал в связи с этим, так и не случилось в полной мере, поскольку мой мозг уже был поглощен другим проектом: разовые консультации становились все более интересными, а помощь другим позволяла мне сосредоточиться на чем‐то помимо себя самого. Кроме того, каждые две недели я выбирал один сеанс, на основе которого мог написать поучительную историю, раскрывающую что‐то необычное и полезное для молодых психотерапевтов. Сеанс с Софией оказался именно таким случаем.

В электронном письме она описала себя как одинокого сорокалетнего хирурга‐травматолога, живущего в Шотландии. Годом ранее София эмигрировала из Южной Африки после того, как ее родители погибли в автомобильной катастрофе. Это было все, что я знал, наравне с тем фактом, что у меня будет всего один час, чтобы суметь ей чем‐то помочь.

Мы встретились в Zoom две недели спустя, и ее первые слова, обращенные ко мне, были поразительными: «Я действительно одинока в этом мире, и меня пугает мысль о том, что так и пройдет остаток жизни. У меня нет близких друзей в Шотландии. И меня очень беспокоят мои проблемы в построении постоянных отношений с мужчиной».

«Почему?» – спросил я.

«У меня было много первых свиданий, иногда одно‐два в неделю, но почти никогда не бывает второго. Я отвратительна? Я слишком глупа?»

«Я не думаю, что проблема заключается в чем‐то одном. Я едва знаком с вами, но вы явно умны и, если не рассматривать вас под лупой, выглядите совсем не отвратительно».

На ее лице промелькнула быстрая улыбка.

«Так что давайте разберемся с этим», – продолжил я.

«Я живу в Шотландии уже больше года, и у меня нет никакой социальной жизни».

«Как вы оказались в Шотландии?»

«В Великобритании не хватало врачей, а мне нужно было сменить обстановку. Было слишком тяжело находиться в Южной Африке со всеми этими воспоминаниями о моих родителях».

«А как ваша жизнь протекает сейчас?»

«С профессиональной точки зрения у меня все в порядке. Я получаю удовольствие от работы с пациентами, эффективно действую в кризисных ситуациях. По выходным и вечерами занимаюсь исследованиями, и это тоже приносит мне удовлетворение. Но моя социальная жизнь на нуле».

Я указал ей на то, что она не только недавно переехала в новую страну, но сделала это как раз перед началом глобальной пандемии, что стало серьезным и необычным препятствием для развития каких‐либо социальных связей.

«Для меня это не имеет большого значения. Больницы все еще открыты, так что на работе я весь день провожу с людьми. И мы носим медицинские маски, есть ковид или нет».

«То есть ваш переезд не кажется вам чем‐то значительным?»

«В Южной Африке у меня также было не так уж много друзей».

Я мысленно отметил для себя, что ее проблема выходит за рамки романтических отношений и это может оказаться важным. Затем продолжил знакомство с ее жизнью тем же способом, который успешно применял к бесчисленным пациентам, хотя немного и ускорил его, учитывая обстоятельства. Но почему‐то на каждую мою попытку разговорить ее София умело уклонялась от прямого ответа. Она вроде бы дружелюбно отвечала на каждый вопрос, но, казалось, не хотела исследовать ни один из предложенных мной путей и не собиралась делиться хоть сколько‐нибудь важной личной информацией.

Спустя пятнадцать минут разговора я начал чувствовать, что довольно ощутимо отстранен от нее. Такое часто служит для меня сигналом к тому, чтобы вернуться в «здесь и сейчас». Первый шаг для этого – переключить наше внимание с ее трудностей, связанных с другими людьми в жизни, на изучение того, что происходило между нами в ходе нашего разговора.

«София, – сказал я, – позвольте задать вам вопрос. Как вы расцениваете наше с вами взаимодействие сегодня, на этом сеансе?»

«Я раньше никогда не разговаривала с психотерапевтом. Это мой первый раз».

«Можете рассказать подробнее? Скажите, каково вам разговаривать со мной?»

«Как я уже сказала, у меня не было опыта общения с психотерапевтами. Вы – самый первый. Но я бы сказала, что мы взаимодействуем правильно».

Столкнувшись с очередной реакцией, которая привела к прекращению диалога, а не к его продолжению, я сказал Софии, что испытываю реальные трудности с установлением контакта с ней. И хотел знать, что происходит у нее внутри, и одновременно ощущал неловкость. Казалось, у нее вызывали интерес мои комментарии, но, когда приходила ее очередь отвечать, она оставалась скупой на слова, стараясь совсем немного говорить и раскрывать как можно меньше информации.

Я решил сосредоточиться на ее эмоциях, думая, что ей, возможно, нужны более прямые подсказки. «Как вы относитесь к тем вопросам, которые я задаю, София? Какие эмоции у вас при этом возникают?»

«Мне непонятно, почему вы продолжаете задавать вопросы о том, как у нас с вами дела. Мне кажется, это совершенно не имеет отношения к причине, по которой я к вам обратилась», – сказала София.

«Отнюдь, – сказал я. – Позвольте объяснить, что, по‐моему мнению, происходит. Сначала, пожалуйста, попытайтесь представить нашу сегодняшнюю встречу как социальный микромир того, что происходит с вами в реальном мире».

«Социальный микромир?»

«Я имею в виду, что в значительной степени то, как вы взаимодействуете с другими, прямо сейчас воспроизводится в вашем общении со мной. Насколько я понимаю, вы умная и привлекательная женщина, которая встречается со многими мужчинами на первых свиданиях, но по какой‐то причине никто из них больше никогда с вами не связывается. Вот тайна, которую я пытаюсь помочь вам разгадать. Уверен, что, проанализировав наши отношения – то есть то, как мы с вами взаимодействуем и что переживаем прямо сейчас, – мы сможем найти ответ».

Она, казалось, тщательно обдумала мои слова, затем снова кивнула, но ничего не ответила.

Я наклонился чуть ближе к экрану: «Позвольте мне честно поделиться своей личной реакцией на вас на нашем сеансе».

Ее глаза широко распахнулись в тревожном удивлении, которое почти всегда появляется у пациентов, когда я делаю им такое предложение. Я полагаю, это происходит потому, что большинство из нас никогда не получают по‐настоящему честных отзывов от других. Вместо этого реакции людей неизменно зависят от того типа отношений, которые у них с нами складываются: например, от эмоциональной привязанности в отношениях с близкими партнерами или от статуса в отношениях с коллегами. Но такая честность – один из самых мощных инструментов психотерапевта.

«С самого начала, – сказал я ей, – я изо всех сил старался узнать вас получше, стать к вам ближе. У нас совсем немного времени, поэтому я стремлюсь сделать это как можно быстрее. Вот почему мои вопросы могут казаться довольно интимными. Однако я добился очень незначительного прогресса. Вы кажетесь отстраненной, скованной и, о чем бы я ни спрашивал, практически не делитесь со мной своими личными чувствами. Я чувствую себя в затруднении и хочу помочь вам раскрыться, но в то же время ощущаю неловкость из‐за того, что вынужден так сильно давить на вас. Я ясно выражаюсь?»

«То есть, вы хотите сказать, что эта самая встреча с вами прямо сейчас – это социальный микрокосм?»

«Точно».

«Хм, очень интересный взгляд, – сказала София. – Ладно. Позвольте мне попытаться быть более открытой. Мой ответ на ваш вопрос заключается в том, что я чувствую себя немного взволнованной и немного раздраженной на вас».

«Отлично! И я подозреваю, что то, что происходит в ходе нашего взаимодействия, очень похоже на то, что происходит с вами и другими людьми. Вы согласны со мной?»

«Что меня раздражают другие?»

«Возможно. Когда они пытаются подойти слишком близко».

Она кивнула, явно заинтересованная, и я продолжил:

«А теперь, София, не могли бы вы рискнуть и рассказать мне подробнее о своих чувствах по поводу нашей встречи? Постарайтесь не сдерживать себя».

«Ну раз вы говорите „не сдерживайся“, я и не буду. Вот мой честный ответ. Какая‐то часть меня разочарована тем, что вы постоянно подталкиваете меня к откровенности».

«Вы можете рассказать подробнее?» – спросил я спокойным, приглашающим тоном.

«Конечно. Это начинает раздражать. Вы начинаете меня раздражать! Нет, позвольте мне перефразировать: я раздражена, и, если бы это был обычный разговор, я бы уже давно ушла».

Я кивнул, показывая, что она наткнулась на нечто важное.

«Но я не ушла, потому что… может быть, начинаю понимать, о чем вы говорите. Правда в том, что я не раскрываюсь. Я к этому не привыкла. И мне неудобно это делать. Почему я должна?»

«Вот теперь мы на что‐то выходим, – сказал я. – Думаю, это проливает свет на ваш важный вопрос: почему не бывает вторых свиданий? Представьте себе человека, с которым вы идете на свидание. Весь вечер он пытается узнать о вас побольше, пробует понять, тот ли вы человек, которому он хочет открыть свое сердце. Но каждый раз, как только он пытается узнать вас ближе, вы уклоняетесь от его вопросов. Через пару часов, а возможно, и после пары бокалов, сбитый с толку, он уходит, чувствуя, что, возможно, не так уж вам и интересен и вы не хотите тратить на него свое внимание».

Она медленно кивнула, переваривая услышанное. Я чувствовал, что София пытается осмыслить потенциальные последствия.

«Понимаю, что открыться кому‐то может порождать дискомфорт, – сказал я. – Но вам, вероятно, придется выйти из своей зоны комфорта, если вы хотите, чтобы кто‐то сблизился с вами».

«Хорошо. Это будет нелегко для меня, но я должна попытаться… – Ее голос затих. Очевидно, Софию беспокоило что‐то еще. Через минуту она продолжила: – Значит, это моя вина… все эти мужчины, все эти упущенные возможности?»

«В этом есть ваша доля, – сказал я, – но только доля».

Затем я переключил фокус внимания, понимая, что чрезмерное самобичевание не принесет пользы. Чувство ответственности может быть очень полезным, когда служит вдохновением к переменам, но самобичевание помогает редко.

«Вы что‐то можете сказать о причинах вашего дискомфорта? – спросил я. – Откуда это взялось?»

«Я думаю, это уходит корнями в далекое прошлое. Мои родители были миссионерами и вели довольно замкнутый образ жизни и меня так воспитали».

«То есть?..»

«Их служение было на первом месте. И для них было важно, чтобы я соответствовала всем их требованиям – хорошо училась, хорошо себя вела, отвечала их положению в церкви и обществе».

«Похоже на весьма рестриктивную среду».

«Очень».

«А в эмоциональном плане? Что, если, например, вы были чем‐то расстроены?»

«В моем окружении было не так уж много места для моих проблем».

Наш сеанс длился больше часа, но это время было потрачено не зря. София, судя по всему, осознала, как ее внешнее поведение и внутренние чувства воспроизводятся в нашем общении, и это позволило ей увидеть, что она привносила и чего не привносила в эти многочисленные первые свидания. Это был один из тех многочисленных моментов, когда мне стало грустно из‐за того, что моя карьера психотерапевта, который мог бы предложить своим пациентам долгосрочную терапию, завершена. София была настроена на перемены, а это всегда волнующий момент. Мне бы очень хотелось поработать с ней. Но, увы, как и у Софии, у меня сейчас только «первые свидания» – мои разовые сеансы с пациентами. Она сейчас, полагаю, на пути к решению этой своей проблемы. Для меня же эти «первые свидания» – временное решение неразрешимой и неизбежной проблемы моего старения и участившихся провалов в памяти. Как бы отреагировала моя «пара», придя на вторую встречу только для того, чтобы узнать, что я почти ничего не помню о первой? Скорее всего, они почувствовали бы себя отвергнутыми, как если бы они сами или их проблемы были настолько незначительными, что не заслуживали моего внимания, даже если они заплатили при этом значительную сумму. Это, конечно, не способствовало бы установлению теплых, доверительных отношений, которых требует успешная терапия.

Но Софии, думаю, я был полезен, а это совсем неплохо для одного свидания.

Через два месяца после нашего сеанса я отправил ей эту историю и попросил разрешения опубликовать ее, что было в моей практике со всеми пациентами в этой книге. Я получил такой ответ:

Одно замечание об этой встрече, которое имеет решающее значение как для терапии в целом, так и для работы «здесь и сейчас» в частности: несколько раз во время сеанса София отмечала, как некомфортно ей было говорить о том, что происходило между нами. Это не было неожиданностью. В обычной жизни мы редко разговариваем подобным образом. Большинство наших бесед наполнены тем, что терапевты называют контентом: что произошло, как мы отреагировали, что было дальше и так далее. Но в случае с Софией я настаивал на том, чтобы мы говорили о так называемом процессе, то есть о динамике между нами, о паттернах общения и эмоциях, которые, возникая, тем или иным способом потом выражались или избегались. В обычной жизни такой прямой разговор о процессе взаимодействия часто вызывает чувство неловкости и может даже восприниматься как неуважение, возможно, потому что тонкие оттенки нашего поведения исследуются в мельчайших деталях, тем самым возлагая на нас определенную ответственность. Однако здесь, в терапии, этот метод тщательного исследования чрезвычайно полезен.

В случае Софии весь контент, который она представила, – отсутствие друзей как в Шотландии, так и ранее в Южной Африке, череда неудачных свиданий, ее одиночество – был связан с межличностной дистанцией. Изучение нашего процесса – того, как она отклоняла все мои попытки узнать о ней побольше и пообщаться на личном уровне, – выявило динамику, благодаря которой она непреднамеренно работала на описанные ею ранее негативные результаты. Это ясно указывало на то, что для решения проблемы, если София хотела, чтобы люди стали к ней ближе, ей нужно было снять свою защиту и больше открываться.

В последующие недели я часто размышлял о смерти Мэрилин и о своей собственной. Я безмерно боялся ее кончины; это болезненное предчувствие на долгие месяцы лишило меня почти любого удовольствия. Но теперь я с удивлением осознал, что тревога по поводу собственной смерти, та ощутимая тоска, преследовавшая меня на протяжении всей жизни, почти исчезла. Было странно чувствовать себя в значительной степени свободным от страха, который стал таким привычным. Я словно потерял некий знакомый ориентир. Полагаю, что подобная перемена произошла из‐за ее ухода, а также вследствие моего все более преклонного возраста. В восемьдесят восемь почти все мои ближайшие друзья ушли в мир иной. Я чувствовал себя последним сухим листком, цепляющимся за осеннюю ветку. Без Мэрилин пропали те эмоциональные узы, что так сильно привязывали меня к жизни. Разумеется, мои дети по‐прежнему были мне дороги, но все они безраздельно принадлежали своей собственной жизни. Мне доставляло радость видеть их, но в то же время иногда я начинал чувствовать себя обузой. Им будет не хватать меня, как и горстке друзей и студентов. Но, учитывая мой возраст, печаль, которая придет с моей кончиной, уже давно околачивалась неподалеку. Грядущая перемена не виделась такой уж мрачной. Было еще кое‐что, что избавило меня от страха смерти: мне посчастливилось прожить богатую, насыщенную жизнь. У меня практически не осталось незавершенных дел. Конец был близок, но казался гораздо менее пугающим, нежели я ожидал на протяжении многих‐многих лет. Теперь, оказавшись один на один с грядущей смертью, я чувствовал себя спокойно.

В 1980 году вышла в свет книга под названием «Экзистенциальная психотерапия», в которой я собрал воедино множество мыслей о смерти и бренности жизни, о том, как этот аспект человеческого существования влияет на всех нас, и о том, как использовать экзистенциальный подход в работе с пациентами, проходящими терапию. Если говорить коротко, все мы живем в нестабильном мире и сталкиваемся с рядом неизбежных жизненных обстоятельств, которые я классифицирую следующим образом: Смерть (мы можем полноценно жить, только осознавая, что неизбежно умрем), Свобода (мы обладаем неограниченной свободой и в конечном счете несем ответственность за свой собственный жизненный выбор), Изоляция (мы рождаемся в одиночестве и умрем в одиночестве – и все же желаем близости и слияния) и Бессмысленность (мы существуем в запутанном мире, где нет возможности проявиться абсолютному набору ценностей, и все же мы жаждем осмысленной жизни).

Хотя многие клинические подходы к решению этих проблем были основаны на моих собственных наблюдениях, в основе книги лежат работы великих философов, писателей, мудрецов и других людей, немалое время посвятивших размышлениям о смерти и о том, как призрак умирания меняет нашу жизнь. Двадцать пять лет спустя я вновь вернулся к этим темам в книге «Вглядываясь в солнце»[5], где размышлял о том, как преодолеть страх смерти, и снова обращался к мудрости великих мыслителей – от классических греков до современных философов. Очевидно, что эти проблемы занимали центральное место в моем собственном мышлении, и моя работа над ними оказала влияние также на многих психотерапевтов со схожими взглядами.

Моя следующая консультация состоялась с Кристиной, молодым психотерапевтом, которая увлекалась экзистенциальным подходом. Я получил от нее следующее электронное письмо:

Было понятно, что Кристина неправильно истолковала мою публикацию в интернете, где я использовал термин «консультация», а не «супервизия». Супервизия имеет свое специальное значение в данной области и подразумевает выполнение роли наставника, рассмотрение случаев, с которыми работал психотерапевт, а также постоянную ответственность за психотерапевта и, возможно, за его пациентов. Учитывая экзистенциальный уклон ее профессиональной деятельности, ее интерес к моему супервизированию был понятен, но я писал о совершенно ином, и, кроме того, это предполагало бы гораздо больше, чем я мог предложить.

Я ответил, что буду рад назначить ей часовую консультацию, и предложил на выбор несколько дат. Она сразу же написала мне по электронной почте, сообщив, что благодарна за возможность получить супервизию, и мы договорились о дате и времени. Я отметил, но не стал комментировать ее настойчивое использование термина «супервизия».

При долгосрочной терапии сбор первоначальной информации о пациенте во время первого сеанса дает возможность получить о нем более полное представление. Например, какие аспекты своей жизни пациент считает наиболее важными? О каких вещах он может умалчивать, но тонко намекать, надеясь, что я обращу на них внимание? Каких областей он, по‐видимому, избегает? Но к этому моменту, спустя восемь месяцев после начала моего эксперимента, я понял, что детальное исследование неэффективно при столь ограниченном промежутке времени. Поэтому очень полезным здесь оказалось заблаговременное получение возможно большего количества информации. Примерно за неделю до встречи с Кристиной я написала ей и спросил, какие конкретные вопросы она хотела бы обсудить на нашей часовой консультации. Она ответила, что только что закончила обучение и ей была бы полезна моя «супервизия», поскольку она начинает свою частную практику. И вновь я отметил, что она продолжает употреблять это специфическое, несущее особую профессиональную нагрузку слово. Я не знал, чего ждать от нашего предстоящего сеанса, но подозревал, что у нее могут иметься проблемы в общении на личном, а не на профессиональном уровне.

Мы начали нашу встречу в Zoom, и моим первым впечатлением было то, что она одновременно очень умна и очень хочет высказаться, как будто многое держала в себе и очень ждала этой встречи.

«Спасибо, что согласились встретиться со мной, доктор Ялом», – начала она.

«Зовите меня Ирв, пожалуйста», – сказал я, стремясь как можно быстрее сократить расстояние между мной и моим пациентом.

«Хорошо. Я должна сказать вам, что сейчас не самый лучший период в моей жизни».

«А что сейчас происходит в вашей жизни?»

«Что ж, как я уже упоминала в своем электронном письме, я недавно окончила ординатуру по психиатрии, и у меня непростое начало практики».

«Расскажите мне об этом».

«У меня есть свой офис. Я повесила табличку. Мебель, растения, веб‐сайт? Галочка, галочка, галочка. Все есть. Но у меня нет пациентов, кроме тех немногих, что перешли со мной из ординатуры. Но они не сделают погоды, это точно. И я еще не получила рекомендации от кого‐либо из преподавателей. Ни от кого!»

«Мне жаль это слышать. Безусловно, это должно тревожить. У вас есть какие‐то догадки, почему так?»

«Как ни странно, вы – одна из причин».

«Я?! Как так?»

«Я уже некоторое время называю себя последовательницей доктора Ялома. Я прочитала все ваши книги, многие из них не по одному разу, и считаю себя вашей ученицей. Меня особенно привлекают ваши размышления об экзистенциальных проблемах, о том, как тревога смерти влияет на нас, о том, как все мы вынуждены бороться с тенью смерти и отсутствием смысла в нашей жизни. Преподаватели моего факультета психиатрии часто рассказывали студентам о своих пациентах, проходящих долгосрочную терапию, так что я знакома с десятками планов лечения. Но никто из них никогда не упоминал о работе со страхом смерти. Ни разу. Они игнорируют саму суть терапии!»

Она замолчала, явно ожидая, что я разделю с ней ее раздражение.

«Работа с экзистенциальными проблемами часто вызывает у людей дискомфорт, – сказал я. – В том числе и у психотерапевтов».

«Ну я им часто цитировала вас, но это только их раздражало и усугубляло ситуацию».

Я был ошеломлен. Такое у меня случалось впервые. За все годы моей работы с пациентами я никогда не был причиной их проблем. По крайней мере, до того, как я непосредственно знакомился с ними! Нет ничего необычного в том, что пациенты недовольны своими психотерапевтами, чаще всего потому, что они приписывают нам некие мысли или некое отношение к ним – будто мы плохо думаем о них или они нам безразличны. И у меня, разумеется, были пациенты, которые были недовольны мной по самым разным причинам. Но у меня никогда прежде не было пациента, который так начинал бы наше взаимодействие. Какая‐то часть меня хотела копнуть глубже, узнать больше о том, что она думает о моей работе, возможно, о том, как на меня смотрят ее преподаватели и как я повлиял на нее. Но, как это нередко бывает, это говорило мое собственное эго, а терапия все же была посвящена ей. Так что я сосредоточился на том, как она восприняла это кажущееся неприятие со стороны своих преподавателей.

«Кристина, я понимаю, что вы, скорее всего, чувствовали себя в некоторой изоляции и, возможно, лишенной должного внимания во время вашего обучения».

«Верно. Совершенно верно», – сказала она.

«Скажите мне, какую работу вы проделали над этим в ходе своей личной терапии?»

«Ух ты. Как быстро вы попали прямо в яблочко. У меня никогда не было постоянной терапии».

«В самом деле? Я много писал о том, как важно для каждого будущего психотерапевта проходить свою собственную терапию. Скажите, почему вы этого не сделали?»

«Я знаю, знаю. И я действительно пыталась. Я дважды начинала и дважды бросала. Оба психиатра, к которым я обращалась, были безнадежно пафосными. Первый был невероятно напыщенным. Стены в его кабинете от пола до потолка были заставлены книгами, все с чрезвычайно заумными, многосложными названиями. На одном из сеансов я притворилась, что мне интересна одна из книг, и я спросила его о ней. Он не ответил. Или не смог. Просто не отреагировал. Я подозреваю, что он никогда не открывал ни одну из них. Другой психотерапевт, к которому я обратилась, был явно настроен на колонизацию, и я перестала ходить к нему всего через пару сеансов».

«Колонизацию? Какое любопытное слово. Что вы под этим подразумеваете?»

«О, доктор Ялом, вы знаете. Это ваше слово: вы часто использовали его в книге „Экзистенциальная психотерапия“, которая для меня что‐то вроде Библии!»

Это на мгновение огорошило меня. Я совершенно не помнил, чтобы употреблял это слово. И все же для нее оно казалось таким очевидным – термин, который я часто употреблял и который нес в себе ясный смысл и важность. Как странно, что эта молодая женщина рассказывает мне о моей собственной идее, а я не могу эту идею узнать. На мгновение я почувствовал себя сбитым с толку, беззащитным и ошеломленным. Но решил не идти вслед этим мыслям, не поддаваться этому чувству и использовать наше время, чтобы избавиться от собственного дискомфорта. Я снова сосредоточил свое внимание на ней.

«Мне немного неловко, Кристина, но я не могу припомнить, чтобы использовал это слово. В последнее время у меня есть некоторые проблемы с памятью, и, без сомнения, вы правы. Мне придется поискать. Но позвольте убедиться, что мы с вами на одной волне. Вы хотите сказать, что психотерапевт каким‐то образом вторгнется в вашу психику и завладеет вами?»

«Именно так. Точнее и не скажешь».

«Итак, позвольте мне убедиться, что я все правильно понимаю. Первый терапевт был мошенником, а второй – агрессором. Расскажите мне о других методах психотерапии, которые вы пробовали».

«А это все. Я больше не хотела рисковать. Я горжусь тем, кто я есть, и не хочу, чтобы мной манипулировали».

Манипулировали. Интересный выбор слова. Я принял это к сведению и продолжил:

«Я полагаю, что во время вашей ординатуры для вас это не прошло гладко. Хотя, насколько мне известно, индивидуальная психотерапия является обязательным требованием во всех программах подготовки психиатров. Интересно, склонны ли вы в принципе избегать исследования проблемных областей?»

Она в ужасе покачала головой: «Теперь вы точно меня не понимаете, доктор Ялом. Как вы могли предположить такое после нескольких минут нашей беседы?»

«Это очевидно из ваших электронных писем, которые вы мне прислали. Они еще остались у вас на вашем компьютере?»

«Уверена, что остались».

«Перечитайте их, когда у вас будет возможность. В своем первом письме вы написали, что прочитали мой пост, в котором сообщалось, что я предлагаю сеансы супервизии для психотерапевтов. Но на самом деле я писал, что предлагаю консультации. Мы обменялись еще двумя электронными письмами, и этот паттерн повторился. Я использовал слово „консультация“, в то время как вы упорно употребляли слово „супервизия“. С тех пор как я опубликовал этот свой пост в интернете, я получил несколько сотен запросов на сеансы. И только вы изменили слово „консультация“ на „супервизия“».

«Простите, но я все еще не понимаю…»

«Простите, что выражаюсь столь непрямо. Я пытаюсь донести до вас мысль о том, что за вашим предпочтением супервизии в противовес консультации может стоять нечто весьма значимое. На мой взгляд, консультация подразумевает необходимость в помощи, для чего вам придется рассказать мне о своих собственных серьезных проблемах. Супервизия, наоборот, подразумевает профессиональный надзор, то есть наблюдение за тем, как вы решаете проблемы других людей. Я предполагаю, что ваше нежелание использовать слово „консультация“ объясняется тем, что вам некомфортно раскрываться и смотреть на свои собственные проблемы».

«Да, теперь я ухватила вашу мысль. И вы правы, прямо в яблочко. Я просто понятия не имела, что это настолько очевидно».

«Ну я ведь некоторым образом занимаюсь этой профессией уже какое‐то время. И у меня выработался довольно острый нюх на такие вещи, даже несмотря на то что мои зрение и слух ослабевают».

Разговор ее явно захватил, все внимание было направлено на меня.

«Мне также интересно, не по этой ли причине преподаватели не отправляют к вам пациентов?»

«Потому что что?»

«Возможно, они чувствуют, что вам нужно больше работать над собой, работать так, чтобы вы были более приветливы к потенциальным пациентам».

«Что вы имеете в виду?»

«Ну я думаю, что, когда человеку комфортно с самим собой и он честно осознает свои предубеждения, это имеет решающее значение – и очевидно для пациентов».

«Как это может быть очевидно для пациентов?»

«Какой бы ни была их конкретная проблема, пациенты борются с ней. Они ищут кого‐то, кто, по их мнению, сможет помочь им, – кого‐то достаточно зрелого, чье присутствие успокаивает. Если они почувствуют ваш дискомфорт, они могут ощутить себя не в своей тарелке».

Она несколько мгновений обдумывала эту мысль, затем кивнула. Я надеялся, что она взвешивает идею о личной психотерапии и принимает решение в пользу нее.

Наблюдая за ней, я вдруг понял, что ей нужно самоутверждаться и сопротивляться авторитету – практически как подростку, дающему отпор своим родителям. Я решил расспросить ее об этом, хотя какая‐то часть меня понимала, что я не должен этого делать.

«Позвольте мне еще одно предположение, – добавил я. – Я чувствую, что у вас сложные отношения с неким человеком старше вас. С вашим отцом? Какого рода эти отношения?»

Кристина, казалось, была поражена и колебалась, прежде чем ответить.

«Ого. Я была с вами, пока вы не спросили о моем отце. Это пугает. Я ничего не рассказывала вам о своих родителях. Э-э… Я не знаю, что сказать».

Наблюдая за ее шоком, я понял, что пропустил момент, который мог принести ей наибольшую пользу. Я довольно хорошо разбираюсь в людях, но это действительно, должно быть, было похоже на прорицание, учитывая, что ни ее отец, ни какие‐либо другие отношения до сих пор не упоминались в нашем разговоре. Я мог себе представить, что она чувствовала: пришла на терапию, а вместо этого получила экстрасенсорное предсказание.

«Простите меня, Кристина. Это было ошибкой с моей стороны. Я знал, что захожу слишком далеко, но не мог остановиться. Я просто был твердо уверен, что у вас не сложились отношения с вашим отцом и что опыт общения с ним был весомым фактором вашей глубокой осторожности при общении со своими учителями и психотерапевтами».

Несколько мгновений мы сидели в тишине. В конце концов я сказал: «Кристина, позвольте мне задать вам вопрос, который я часто поднимаю со своими пациентами. Как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе?»

«Хм. Во мне целый ворох неприятных ощущений, и я не уверена, что могу в них разобраться. Я чувствую себя как‐то скованно».

«Кажется, я перегрузил вас. Вот что, Кристина, давайте попробуем нечто иное. Хорошо?»

Она озадаченно посмотрела на меня. Я зашел слишком далеко и заставил ее чувствовать себя неловко, снизив вероятность того, что она будет участвовать в нашем совместном процессе с должным доверием и открытостью. Я постарался переключить фокус ее внимания и вернуть к действительности, максимально открыто рассказав о своих мыслях и ошибках:

«Мой вопрос к вам был таков: как вы оцениваете наше взаимодействие на этом сеансе? Я представлю, что вы задали этот вопрос мне, и попытаюсь на него ответить, хорошо? Я думаю, что на нашей встрече мы добились значительного прогресса, немного узнали друг друга и поняли, что у вас есть проблема с открытостью из‐за страха, что другие возьмут верх и каким‐то образом „колонизируют“ вас. Я пошел дальше, высказав свои наблюдения об использовании слова „супервизия“ вместо „консультации“. Это вас несколько потрясло, но, как мне кажется, в полезном смысле. Пока все шло хорошо. Но потом я все испортил своим предположением о вашем отце, в котором на самом деле не было необходимости. Вы уже уловили суть – о том, как ваше избегание влияет на работу в качестве психотерапевта, – но я просто не мог удержаться, чтобы не блеснуть тем, какой я умный, и теперь чувствую себя немного неловко. Хвастовство – моя давняя проблема. Я работал над этим много лет, но периодически оно все равно проявляется. Пожалуйста, простите меня».

«Вы серьезно?»

«Абсолютно. Это действительно то, что происходит у меня в голове. Кристина, вы можете попытаться что‐то ответить на это?»

«Меня немного ошеломило то, что вы только что сказали. Вы хотите честности, тогда вот. Не думаю, что у меня когда‐либо был подобный разговор. Говорить так… действительно говорить то, что я думаю, не беспокоясь о том, что другой человек обидится».

«И все же мы оба живы и здоровы. Мы пережили это. Мы стали ближе и честнее друг с другом. Именно этого я хочу для вас. Важно испытать на себе такую глубокую и честную работу, сначала в качестве клиента, а затем в качестве психотерапевта».

«Да, о необходимости пройти индивидуальную терапию. Честно говоря, я думаю, что я и так в порядке. И я действительно не хочу, чтобы кто‐то копался в моей голове».

«Вам кажется, что это то, что я сейчас делаю с вами – копаюсь в вашей голове?»

«Ну нет. Вы удивили меня: будто забрались ко мне на кухню и что‐то там подлатали. Но не агрессивно».

«И?..»

«У меня такое чувство, что между нами есть связь, что я могу быть откровенной с вами. Особенно после того, как вы признались, что решили щегольнуть передо мной».

Забавно, сколь часто мои оплошности открывают отличные возможности. В очередной раз я убедился, что быть здесь и сейчас, открываться как реальный человек со своими недостатками всегда оказывается наиболее выгодной позицией при проведении терапии – гораздо более выгодной, чем позиция недоступного эксперта.

«Я считаю, что такое открытое общение и есть то, какой должна быть терапия, – сказал я. – Никакой манипуляции. Подумайте об этом с точки зрения ваших пациентов: вы просите их открыться, исследовать свои эмоции и их самые потаенные, темные уголки. Важно, чтобы вы знали на собственном опыте, чего вы от них требуете и что предлагаете, – в идеале это очень прозрачное, честное взаимодействие. Психотерапия, хорошая психотерапия, заключается не в том, чтобы вторгаться в другого человека, а в том, чтобы помочь ему раскрыть себя.

Увы, часы говорят нам, что пора заканчивать. Мне жаль, что мы вынуждены остановиться, но я хочу призвать вас к тому, чтобы далее вы действовали самостоятельно. Как только мы закончим нашу сегодняшнюю сессию, я отправлю по электронной почте несколько имен коллег, которые могли бы хорошо с вами работать, и, думаю, среди них нет колонизаторов. Как вы к этому относитесь?»

«Смешанно. Столько разных чувств. Жутковато. Но я вам доверяю. Я постараюсь это сделать».

«Извините, что не смогу сразу же пополнить вашу практику, – сказал я. – Но это гораздо более важная работа. Вы многое узнаете о себе и, я уверен, в результате станете прекрасным психотерапевтом».

В других своих работах я много писал о том, как важно, чтобы сами психотерапевты тоже проходили индивидуальную терапию. Если Кристина действительно является «ученицей Ялома», то, без сомнения, она встречала эти мои мысли. Но знать, что что‐то полезно, и действительно делать это – разные вещи; это может подтвердить каждый, кто когда‐либо пытался избавиться от давно укоренившейся привычки. Особенно если человек с подозрением относится к переменам, например боится, что психотерапевт каким‐то образом будет манипулировать его внутренним миром, что явно ощущала Кристина. Я надеялся, что она все же примет мои наставления всерьез.

Чтобы быть эффективным психотерапевтом, вы должны понимать опыт психотерапии с точки зрения пациента, а также очень хорошо знать себя. Этот последний пункт имеет решающее значение для методики «здесь и сейчас», потому что вам необходимо хорошо осознавать собственные перцепции и собственные предубеждения. Во время сеанса хороший психотерапевт наблюдает за происходящим взаимодействием и тщательно отмечает эмоциональные реакции, которые он испытывает по отношению к пациенту. Если, например, я обнаруживаю, что меня расстраивает уклончивость пациента, как это было у меня с Софией и ее проблемой первых свиданий, мне нужно немедленно осознать, что я испытываю это разочарование, а не погружаться неосознанно в возникающие в связи с этим эмоции, как это обычно бывает. Мое разочарование указывает на наличие чего‐то важного в нашем взаимодействии: в данном случае на то, что отказ Софии открыться был неприятен мне и, как следствие, вероятно, другим, с кем она взаимодействовала. Если у психотерапевта есть «темные пятна» в отношении себя самого, в таком случае его эмоциональные реакции не будут являться надежными индикаторами того, как обычно на что‐то реагируют другие люди, и тогда идея терапии как социального микрокосма окажется несостоятельной.

Представьте, например, что в разгар сеанса пациент долго и пространно жалуется на свою жену и психотерапевт замечает, что ему становится скучно. Это важная информация, которая может указать, в каком направлении следует продолжить плодотворный поиск. Психотерапевт должен доверять собственному восприятию и предположить, что другим будет так же скучно из‐за того, как пациент упорно винит кого‐то другого. В таком случае ему, возможно, следует предложить пациенту взглянуть на то, что произошло на сеансе между ними, что приведет к раскрытию того, как, например, пациент использует жалобы, чтобы выставить себя жертвой в своих отношениях, тем самым отталкивая от себя тех, кто мог бы его выслушать.

Это и есть динамика «здесь и сейчас», когда она работает должным образом. А работает она только в том случае, если психотерапевт осознает свои собственные слабые места. Представьте, что у психотерапевта, описанного выше, за плечами неудачный брак, в крахе которого, как она считает, ее несправедливо обвинили. Если она была травмирована этим опытом или затаила обиду и при этом не проделала работу по выявлению собственных предубеждений, ее способность использовать себя в качестве тонкого эмоционального детектора в терапии будет искажена. Представьте также, что у упомянутого выше пациента на самом деле были очень веские причины жаловаться на свою жену – возможно, она постоянно обесценивала его, нередко вслух жалея, что не вышла замуж за свою школьную любовь, гораздо более успешного мужчину. И психотерапевта может смутить то, что пациент постоянно жалуется на свою жену, и она предположит, что именно это и есть его главная проблема. Но в данном случае психотерапевт может ошибаться. Ее негативная реакция может быть результатом разочарования по поводу собственного развода, который не был ею должным образом проработан.

У всех нас есть неосознанные предубеждения и неврозы, которые могут сделать восприятие менее нейтральным, менее надежным и более чреватым потенциальной возможностью контрпереноса. Очень важно как можно глубже познать себя, как пациента психотерапии, изучив свои недостатки, сильные стороны и темные закоулки. Это лучший из известных мне способов отточить свое восприятие, чтобы обеспечить собственным пациентам наиболее эффективную терапию.

Через несколько часов после окончания нашего сеанса мысль, на которой я старался не зацикливаться, снова просочилась в мой разум. Колонизация. Это слово эхом отдавалось в моей голове. Колонизация. Я не помнил, чтобы употреблял это слово. Оно казалось почти чужим, неузнаваемым. И все же Кристина была уверена, что эта концепция принадлежит мне и это то слово, которое я часто использую. Как странно думать, что кто‐то другой может знать мою работу лучше, чем я сам. И все же это неопровержимый признак моего старения. Моя дочь часто лучше меня знает, принимал я лекарства утром или нет. И друзья порой напоминали мне о поездках, которые, по их словам, мы совершали вместе много лет назад, но которые я не могу вспомнить. Возможно, подумал я, меня не должно удивлять, что то же относится и к моему творчеству.

Эта мысль вызвала у меня легкую усмешку, но не утешила. Намереваясь найти это слово, я потянулся к потрепанному экземпляру «Экзистенциальной психотерапии», стоявшему на полке, – тому самому, по которому я бесчисленное количество раз читал лекции. Я открыл книгу, и меня встретили множественные заметки, нацарапанные на полях разноцветными ручками. Некоторые уголки страниц были загнуты; я пролистал их и обнаружил отмеченные отрывки, а также все новые и новые заметки. Я закрыл книгу в легкой панике. Мое решение внезапно показалось мне нелепым. Я был не в том состоянии, чтобы перечитывать свои главные произведения. Я быстро терялся, мои мысли разбегались. Да, иногда мне приходилось брать в руки какую‐нибудь из своих книг, последней из которых был комедийный роман «Лжец на кушетке»[6]. Однако после прочтения пары глав у меня остаются лишь смутные воспоминания о персонажах и сюжетной линии. Это расстраивает! И я успокаиваю себя горько‐сладкой мыслью: «Тот парень, которым я был раньше, действительно хороший писатель, намного лучше, чем я сейчас».

Я поставил книгу обратно на полку. И все же мысль о колонизации не покидала меня, а вместе с ней и беспокойство из‐за того, что моя собственная жизнь, отражаясь во мне, стала неузнаваемой. Я подошел к компьютеру и запустил поиск по своим файлам – с этим я, по крайне мере, мог справиться. Затем просмотрел картотеку с очень старыми заметками. Я даже позвонил одному из своих коллег и спросил, помнит ли он, чтобы я использовал эту концепцию. В конце концов мне удалось найти одно краткое упоминание о колонизации, но не в экзистенциальной психотерапии, а в другой моей книге «Дар психотерапии». Там я упоминал это как одну из нескольких причин, по которым люди могут избегать близости в своей жизни, вслед за чем сразу же предлагал терапию заботы как корректирующий эмоциональный опыт; другими словами, рассматривал колонизацию как частный случай, объясняющий барьер на пути к близости. Я почувствовал волну облегчения. Я не «часто» употреблял это слово. Это не было моей основной концепцией, которую я с тех пор забыл, как следовало из утверждения Кристины. Я еще не настолько стал незнакомцем для самого себя.

Затем возникла другая мысль: каждый читатель моего произведения привнесет свои собственные проблемы во все, что он прочтет. В случае Кристины это был страх того, что психотерапевт или кто‐то другой при близких отношениях каким‐то образом вторгнется в ее жизнь и возьмет над ней верх. Независимо от того, была ли идея колонизации когда‐либо определяющей для меня, она нашла громкий отклик у нее и, таким образом, превратилась из относительно незначительной идеи (для меня) в очень важную (для нее), преобразовавшись в концепцию, которую я, в ее представлении, часто использовал. Дело здесь не в том, как часто я на самом деле эту идею использовал (допускаю, что могу ошибаться: возможно, если бы я все же перечитал «Экзистенциальную психотерапию», то встретил бы множество примеров этой концепции), а в том, что каждый человек обладает исключительно субъективным опытом жизни и, следовательно, чтения. Этот опыт окрашивает наше видение, заставляя нас сосредотачиваться на тех, а не иных вещах и эмоционально по‐разному реагировать на различные явления. Это верно в отношении всех пациентов, с которыми нам приходится иметь дело, и в отношении психотерапевтов тоже. И, возвращаясь к исходной точке, именно из‐за этой субъективной избирательности внимания психотерапевты должны как можно лучше знать свои собственные реакции и предубеждения, и именно поэтому мы непременно должны проходить серьезную индивидуальную терапию. Независимо от того, признал я колонизацию как свою основную идею или нет, ответ, который я дал Кристине, исходил из глубоко укоренившегося теоретического постулата, которого еще не коснулась моя потеря памяти. Я все еще был самим собой, все еще работал в соответствии со своими представлениями о психотерапии. И хотя некоторые из этих часовых сеансов явились для меня некоторого рода потрясением, в конечном счете мой подход снова и снова оправдывал себя, обеспечивая привычный комфорт в работе и подтверждая силу связи между психотерапевтом и пациентом.

Я получил электронное письмо от Пола, молодого мужчины из Арканзаса. В нем он жаловался, что был отчаянно несчастлив по причинам, которые, накладываясь одна на другую, усиливали его чувство отчаяния и безнадежности: ужасный разрыв с родителями, горький конец романтических отношений, чувство глубокой изоляции и стыда. Последние несколько месяцев он посещал психотерапевта в возрасте: тот был ему полезен, но теперь уходил на пенсию. По иронии судьбы, этот психотерапевт направил Пола ко мне, словно я был более молодой и жизнеспособной альтернативой.

Длинное письмо Пола поразило меня своей цепочкой сложносоставных и при этом изящно сконструированных предложений. Оно начиналось так:

Что за образ! И я признаю, что такая высокая похвала подняла мне настроение. Несколькими строчками позже Пол писал:

Это и в самом деле не было так уж безрассудно, подумал я с некоторым удовольствием. У меня действительно был лист ожидания на несколько недель – главным образом потому, что, хотя я и планировал лишь одну консультацию в день, это требовало от меня всей выдержки и сосредоточенности, на какие я был способен. Моя идея с разовыми сеансами открыла новые возможности как для меня, так и для тех пациентов, которые никогда не смогли бы позволить себе посещать дорогие сессии еженедельно. Это дало мне возможность соприкоснуться со множеством разных жизней, усилив то, что всегда было приятным аспектом практики. Я с нетерпением ждал своего «экспресс‐визита» в Арканзас и часа, проведенного с Полом и его длинными, витиеватыми фразами.

Утром назначенного дня я допил чашку кофе и медленно направился в свой кабинет. Это было в июле 2020 года, четыре месяца спустя после введения карантина из‐за ковида, восемь месяцев спустя после смерти Мэрилин. Еще чувствовались последние признаки весны: гравийную дорожку украшали лепестки нежных цветов, слетевших с нескольких искривленных абрикосовых деревьев, оставшихся от фруктового сада, когда‐то росшего в нашем дворе. Войдя в дом, я включил термостат и сел за свой стол. Как всегда, рядом с монитором было сложено несколько книг. На столе также были разбросаны листочки с записями, напоминающими о той или иной мною придуманной задумке, количество которых росло по мере того, как моя память становилась все менее надежной. Я отодвинул несколько книг и заметок в сторону, расчистив место, чтобы мне было легче сосредоточиться на экране. И вновь просмотрел электронное письмо Пола, освежая свою память.

Через несколько мгновений появилось его лицо. По моему первому впечатлению это был хрупкий застенчивый молодой человек, который, казалось, почти извинялся за то, что осмелился меня побеспокоить. На его лице промелькнула нежная улыбка. Голос звучал несколько напевно, но речь была уверенной, такой же выверенной и захватывающей, как его письменная проза. Это на первый взгляд. Содержание сеанса, однако, оказалось шокирующим и печальным одновременно.

Пол рассказал мне, что, когда ему исполнилось восемнадцать, его родители, с которыми до того у него были близкие, любящие отношения, узнали, что он гей[8]. Они сразу же порвали с ним отношения, не разговаривали и не поддерживали его финансово или каким‐либо другим образом в течение четырех последующих лет. На общесемейном празднике в прошлом году его отец старался не встречаться с ним взглядом и делал вид, что не замечает. Этот разрыв полностью сокрушил мир Пола. Жестокость и пренебрежение родителей были настолько разительными, что я был удивлен, как он справился с этим, еще и умудрившись закончить колледж и найти работу, чтобы содержать себя.

Слушая, как Пол рассказывает о своей изоляции, о чувстве безнадежности и глубокой убежденности, что он ничего не заслуживает в жизни, я не был уверен в том, что могу предложить ему за этот единственный час в отношении его весьма обширного перечня страданий. При более длительном курсе терапии мы могли бы создать мощный альянс, узнать, откуда взялись эти саморазрушительные мысли, оценить их в свете наших нынешних отношений и вместе поработать над установлением связей и его самооценкой. Казалось вероятным, что многие из этих негативных чувств возникли вследствие ощущения вины или стыда за его сексуальную ориентацию. Исследование разрушительного семейного раскола заняло бы в нашем взаимодействии видное место. Но на такую работу не было времени. Имея всего один час на борьбу с глубоко укоренившимися убеждениями, я постарался по‐другому услышать то, что он говорит, ища более радикальный подход[9].

Снова и снова Пол повторял, в той или иной формулировке, что не заслуживает лучшей доли, чем его жалкая участь: что он растратил интеллект и привилегии, с которыми был рожден, что он просто никчемный человек. Я размышлял, как лучше ответить на это, когда внезапно услышал свой же неожиданный вопрос, вырвавшийся у меня без воли: «Скажите мне, Пол, что вы сейчас пишете?»

Пол застыл, его лицо стало совершенно озадаченным, однако при этом неожиданно оживилось. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова, и покачал головой.

Я настаивал: «Позвольте мне спросить еще раз: что вы сейчас пишете, Пол?»

«Вы меня поймали, – сказал он. – Что вы имеете в виду? Я сбит с толку».

«Ваше электронное письмо было необычным. Оно меня поразило. За эти годы я получил бесчисленное количество сообщений от читателей и потенциальных пациентов, но редко мне приходили письма, написанные такой превосходной прозой. Вы, очевидно, очень одаренный человек. Поэтому у меня вопрос: что вы сейчас пишете?»

Он казался встревоженным, но при этом был более внимателен и вовлечен, чем раньше. То, что Пол сказал дальше, прозвучало как извинение.

«Ну я, конечно, вожу ручкой по бумаге на работе. Офисные коммуникации для министерства сельского хозяйства. Чрезвычайно скучно. В этом нет ничего творческого».

«И как долго вы уже на этой работе?»

«Три года. Это позволяет оплачивать счета. Я думаю, это все, чего я заслуживаю в жизни, и все, на что я способен».

«А когда вы не работаете?»

«Я полностью занят двумя проектами: жалею себя и проклинаю бессмысленность существования».

Бессмысленность существования. Я отметил это для себя, равно как и мысль о том, что бесперспективная работа – это все, на что, по его мнению, он был способен. Я решил вернуться к этому при необходимости позже, а пока продолжал настаивать на вопросе о том, что он писал.

«Послушайте вот это, – сказал я и прочитал отрывок из его сообщения. – Вы, Пол, не просто запоминаете инсайты. Вы ощущаете, как они возвращаются к вам „через несколько дней, подобно комете, завершающей свой полет“. Великолепно! Так помогите же мне разобраться в этой загадке: вам дан этот редкий, великолепный талант, который остается неиспользованным. Почему вы не пишете?»

Пол не знал. Энергия, проявившаяся в нем, когда я упомянул о писательстве, никуда не делась, но также была налицо и усталая грусть.

«Наверное, я не воспринимаю себя всерьез. Иногда в моих дневных грезах на короткое время появляются замечательные фразы. И часто я представляю себе первые строчки рассказов и романов. Но они никогда не задерживаются надолго и ни во что не выливаются».

Пол попытался пойти дальше вслед за этой мыслью, но не смог и некоторое время сидел молча. Тогда он перешел к разговору о тех многочисленных вещах, над которыми работал со своим психотерапевтом: о двухлетних отношениях, которые только что закончились, о предстоящем одиночестве[10].

Я отреагировал на каждый из этих предметов его беспокойства как мог, при этом отметив про себя, что ни одна из моих реакций не вызвала у Пола того воодушевления, которое охватило его, когда я упомянул о писательстве. Ближе к концу часа мне захотелось вернуться к этой более благодатной теме с необычным предложением.

«Я очень редко предлагаю пациенту телесериал, – сказал я. – Но настоятельно рекомендую вам посмотреть „Энн“, снятый по роману „Энн из Зеленых Мезонинов“[11]».

«Это ваше назначение, доктор?» – удивленно спросил Пол.

«Будьте ко мне снисходительны, потерпите немного. Я сейчас где‐то на середине его просмотра и очарован необыкновенной юной звездой‐подростком, которая похожа на вас тем, что она тоже говорит восхитительными, тщательно продуманными предложениями…»

Я заметил, что моя рука тянется к чему‐то на столе. Что это? Записка, на которой было нацарапано несколько слов из сериала!

«Вот, я записал эти ее строки несколько дней назад», – продолжил я, удивленный тем, что моя рука нашла именно то, что искал мой разум. И зачитываю Полу: «Люди смеются надо мной, потому что я использую пафосные слова, но это захватывающие, выразительные слова, такие как „зачарованный“ или „блистательный“. Если у вас есть грандиозные идеи, вы должны использовать красочные, говорящие слова, чтобы их выразить, не так ли?»

«Во время просмотра оставшихся серий я буду думать о вас и ваших изящных фразах и предложениях, Пол. Я также настоятельно рекомендую продолжить терапию. Сразу после окончания нашего сегодняшнего сеанса вы получите электронное письмо с контактами нескольких отличных терапевтов, которые работают через Zoom, особенно мне на ум приходит один хороший коллега[12]».

На лице Пола промелькнула та застенчивая улыбка, которую я заметил у него в начале сеанса.

«И я хочу еще раз повторить, что пришло время отнестись к себе серьезно и начать писать. Поверьте мне, человеку, который занимался писательством и чтением большую часть своей жизни. Я могу узнать талант, когда вижу его. Надеюсь, вы прислушаетесь к рекомендациям. Моя цель сейчас – помочь вам избежать глубокого сожаления, которое вы испытаете, если доживете до конца своей жизни, так и не попытавшись стать тем, кем вы могли бы быть».

«Принято, – сказал Пол. – Все четко и понятно».

«И последняя просьба, Пол. Я всерьез прошу об одолжении. Пожалуйста, пришлите мне свое законченное произведение, любое, какое вам самому понравится».

«Я даю вам слово, доктор Ялом. Сделаю».

Много месяцев спустя, размышляя о событиях той беседы с Полом, должно быть, нечто вроде интуиции побудило меня спросить, что он писал. Казалось бы, Пол прямо не заявлял о своем желании это делать. Но то подавленное состояние казалось таким далеким от его исполненного страсти и красок языка, что было ясно: Пол чувствовал себя в ловушке безнадежно обыденной государственной работы, а его дух угасал, хотя он был еще так молод. По моему опыту, когда люди сопротивляются важным побуждениям, порожденным собственной жизненной силой, это часто приводит к подавляющему чувству безнадежности. Когда в глубине души вы знаете, что должны делать то‐то и то‐то в этом мире, но страх, стыд, мнение родителей или финансовая нужда мешают этому, подобное состояние может нанести существенный психологический ущерб.

Во время нашей короткой сессии эти мысли приходили ко мне неосознанно. Спросив о его творчестве, я, скорее, поддался неожиданному импульсу. Возможно, он возник из‐за того, что я сам так долго этим занимался; возможно, я решил последовать ему, потому что формат часовых консультаций заставил меня быть смелее в выборе средств. Как бы то ни было, когда я спросил Пола о писательстве, то мгновенно захватил все его внимание. Он стал более вовлеченным, в нем проявились страсть и желание, которые помогли избавиться от чувства разочарования и беспомощности. Для него, как и для многих других, положительные отзывы о каких‐то присущих ему замечательных качествах были очень важны. После нашего сеанса я с нетерпением ждал от Пола вестей и того, какого прогресса он добьется. И очень надеялся, что моя явная поддержка его писательского таланта выведет Пола из мрачной колеи, в которой он оказался, и поможет ему последовать вослед своим литературным импульсам. И самое главное, я надеялся, что он обратится к рекомендованному мной психотерапевту.

Несколько недель спустя я отправил Полу черновой вариант этой главы и попросил его разрешения на публикацию. Вот ответ:

В последующие недели я много думал о нашем сеансе с Полом. Я был в восторге от того, что нас связывало писательство: меня переполняли радостные чувства, поскольку теперь у другого замечательного писателя могло появиться вдохновение выплеснуть слова на страницу, и за себя приятно – возможно, потому что теперь, когда у меня больше нет Мэрилин, с которой можно было обсудить литературное творчество, беседа с Полом в чем‐то восполнила эту потребность. И все же на нашем сеансе был момент, который привел меня в замешательство не как психотерапевта, а как человека, борющегося со старением. Когда мы заговорили о сериале «Энн» (2017), моя рука потянулась к стикеру, на котором я когда‐то записал несколько реплик героев. Это было действие, совершенное без моего сознательного веления и даже без моего ведома. Кроме того, у меня есть уверенность, что в тот момент я даже не подозревал, что когда‐то написал эту записку, не говоря уже о том, чтобы помнить, что она была где‐то поблизости и ею было бы полезно поделиться с Полом.

В последнее время я внимательно слежу за деятельностью своего мозга, осознавая, что он меняется, в том числе ухудшается моя память. Я испытываю все большую тревогу и стыд, поскольку каждый день приносит все новые напоминания о моей забывчивости. Где мой сотовый телефон? Запер ли я двери? Ой, я оставил плиту включенной на ночь. Я уже смотрел этот фильм или читал эту книгу? Потому что персонажи кажутся смутно знакомыми. И не забыл ли я попросить Еву принести кофе в зернах, когда она в следующий раз придет навестить меня? Я мог бы позвонить ей, но велика вероятность, что она скажет: «Папа, ты просил меня сделать это всего пару часов назад». Это постоянно огорчает и заставляет чувствовать свою немощь и зависимость от других, а также тревогу из‐за ухудшения своего состояния. Тем не менее у меня вошло в привычку пристально наблюдать за этим ухудшением. Я провел много десятилетий, работая с психическими и эмоциональными проблемами своих пациентов, и меня по‐прежнему завораживают мозг и психика человека. Теперь у меня есть возможность понаблюдать за процессом старения изнутри, и я чувствую себя заинтригованным, несмотря на переживаемые страдания и дискомфорт.

Итак, что же происходило с этой рукой и этим листком бумаги? Постепенно в памяти всплыли кое‐какие детали из моей медицинской подготовки в области нейропсихиатрии. Я начал смутно припоминать разницу между эксплицитной и имплицитной памятью. Эксплицитная память задействуется, когда мы заняты такими вещами, как подготовка к экзамену или запоминание фактов и лиц. Она более четкая и интенциональная. Имплицитная память, с другой стороны, не является сознательной. Она связана с чувствами, мышечной памятью и привычными моделями поведения, такими как ориентация в знакомом районе, где вы прожили много лет. Изучение теории музыки, например, опирается на эксплицитную память, в то время как перебирание аккордов на гитаре, на которой вы играли десятилетиями, задействует память имплицитную. Неврологи провели многочисленные исследования этих двух видов памяти, и существуют достаточно весомые доказательства того, что формируются они благодаря отличным друг от друга проводящим путям и находятся в двух совершенно разных областях мозга. С внешней точки зрения это любопытно, это захватывающе. Изнутри… довольно странно, не находите? Я неосознанно вспомнил, что приклеил этот стикер к краю своего стола и моя рука к нему потянулась: имплицитная память проявилась во всей своей красе. В то время как моя эксплицитная память продолжала регрессировать, было приятно знать, что это еще не конец истории.

Было августовское утро, несколько недель спустя после моего 89‐летия. И я воспользовался проверенным способом встряхнуть свою память: стал перечитывать электронное письмо, полученное от Эльзы, сеанс с которой я собирался провести через тридцать минут. Очевидно, в первый раз я недостаточно внимательно прочитал ее сообщение, поскольку был удивлен, обнаружив, что десять лет назад она прошла у меня несколько сеансов терапии. Ой‐ой! Я совершенно не помнил ее, поэтому попытался найти свои старые записи. Если тогда все шло по плану, то должен был быть соблюден четкий протокол, и тогда в картотеке рядом с моей книжной полкой должна лежать аккуратно помеченная папка, заполненная отпечатанными, четко упорядоченными заметками. В течение многих десятилетий после приема пациентов я прогуливался по своему двору, диктуя записи сеансов на маленький микрокассетный магнитофон, который в то время был верхом технологий. Я передавал эти кассеты Би, замечательной секретарше, работавшей у меня много лет, на которую я полностью полагался, и она ловко расшифровывала их, в результате чего получались четкие, аккуратные записи о моих многочисленных пациентах.

Увы, в тот день я обнаружил нечто совсем иное. Папка Эльзы была на месте, но внутри лежала пачка разлинованной желтой блокнотной бумаги, исписанная характерными каракулями. Ох, ну конечно. Десять лет назад Би умерла, и в течение нескольких месяцев после ее смерти я писал свои заметки от руки, пока не начал использовать компьютерную программу для распознавания голоса и преобразования его в текст. Итак, судя по всему, сеансы Эльзы пришлись как раз на эти несколько месяцев. С детства у меня был ужасный почерк, и, став врачом, я получил «законное» оправдание оставить его таким, какой он есть. Мои записи до безобразия неразборчивы. Все, что я узнал, просмотрев их, – это то, что мы с Эльзой провели полдюжины сеансов и что у нее были настолько серьезные семейные трудности, что она была на грани развода. По крайней мере, так мне показалось: я смог разобрать слова «развод», «роман» и «дети». Наиболее четкой оказалась фраза о том, что она ценила мою помощь и просила обнять ее в конце последнего сеанса. И тут, о чудо, я обнаружил распечатанное электронное письмо, которое Эльза отправила после того сеанса; в нем она отмечала, что объятие было важно для нее как противоядие от холодности и жестокости отца и мужа. По крайней мере, у меня появилось с чем работать.

Пока я с тревогой расшифровывал все это, подошло время нашей встречи. На самом деле я уже опаздывал на пять минут, и от Эльзы пришло сообщение о том, что она ждет меня. Затаив дыхание, я отправил приглашение в Zoom и через несколько секунд уже смотрел на лицо женщины лет сорока с высокими скулами, поразительными зелеными глазами и каштановыми волосами, ниспадающими на плечи и не вмещающимися в кадр. В прошлом, если я видел лицо кого‐то из своих бывших коллег или пациентов, меня накрывал поток воспоминаний. Теперь такого не случается. Я совершенно не узнавал ее лицо и не мог вспомнить ни единого момента нашей совместной терапии – ни объятий, ни жестокого мужа, ничего.

Как психотерапевт я стараюсь быть честным в отношении чувств, которые испытываю здесь и сейчас, и призывал к тому же бесчисленное множество своих студентов. Эта честная готовность рассказать пациенту о том, как вы на самом деле воспринимаете ситуацию, и использование этой информации в качестве мощного фактора изменений, который вы и пациент можете исследовать вместе, имеет решающее значение для успешной терапии «здесь и сейчас». Внезапно я столкнулся с огромной проблемой, связанной с этой своей основной профессиональной ценностью: как мне сказать Эльзе, что почти ничего не помню о наших предыдущих сеансах? Ранее она выразила такую благодарность, такие сильные и позитивные чувства по поводу нашей работы, что я испугался, что она будет глубоко уязвлена, узнав, как мало воспоминаний о ней осталось в моей памяти. Я не хотел причинять ей такую боль. Мой разум лихорадочно искал выход. Я мог бы солгать, заверить ее, что хорошо помню наши сеансы, и попытаться добиться своего с помощью блефа. Но такая нечестность казалась мне неприемлемой.

Какой путь выбрать? Я подумал о другом своем профессиональном принципе: что было бы в ее интересах? Неясно. Взволнованный, я выбрал довольно запутанный подход, пытаясь избежать упоминания о том, что не помню ее. Для себя я оправдывал это решение тем, что все еще могу предложить ей нечто ценное. Что могу сосредоточиться на ее текущей ситуации и, насколько возможно, избегать любых упоминаний о наших предыдущих встречах, чтобы не дискредитировать реальную возможность для плодотворной совместной работы в данный момент.

Затем произошла очень странная вещь. Продолжая смотреть на лицо Эльзы, я ощутил сильный прилив теплоты к ней. Мне было не узнать ее, в моей голове не возникло никаких воспоминаний о нашем сеансе. Но я испытывал сильные положительные эмоции, острое желание быть полезным и сильную потребность защитить ее. Хотя я почти не мог вспомнить эксплицитных подробностей моих предыдущих встреч с Эльзой, имплицитные теплые чувства, которые я испытывал к ней, были еще очень живы и хорошо сохранились где‐то в закоулках моей памяти.

Разумеется, я часто испытываю положительные чувства по отношению к своим пациентам, и встречи с ними, как правило, доставляют мне удовольствие. Но эта мощная волна эмоций была совсем иного рода, словно моя эмоциональная система компенсировала недостаток осознанности. Это было неожиданно и на короткое время сбило меня с толку: как странно испытывать такие сильные чувства к человеку, не помня, чем они вызваны!

Эльза, казалось, была рада меня видеть и начала рассказывать, что дела у нее идут неважно и она беспокоится из‐за проблем у своих детей. Я осторожно задал несколько деликатных вопросов, надеясь, что ее ответы пробудят мою память. К сожалению, мой мозг упрямился, и я так ничего и не вспомнил. На мгновение у меня появилось чувство нарастающего беспокойства. Вскоре, однако, я заметил, что любое мое замечание, казалось, успокаивало ее. Было ясно, что наш разговор шел ей на пользу, даже если я не был столь конкретным или проницательным, как когда‐то. Каким‐то образом сама по себе встреча со мной позволила Эльзе немного разрядить напряжение. Увидев такой положительный эффект, я смог распространить его на свой страх оказаться для нее бесполезным. По какой‐то причине – возможно, вследствие той положительной роли, которую я сыграл на более раннем этапе ее жизни, – общение со мной стало для нее чем‐то вроде бальзама. В целом это было не самое подходящее начало для сеанса терапии, но могло сойти за отправную точку.

Эльза начала рассказывать мне о прошедших годах. Когда мы виделись в последний раз, она и ее теперь уже бывший муж, Тед, постоянно ссорились. Эльза была напугана и сбита с толку – это был совсем не тот мужчина, в которого она влюбилась и за которого вышла замуж.

«У него был роман?» – спросил я, вспомнив о своих записях.

Она отвела взгляд, и я пожалел, что сказал это. Что, если произошла ошибка? Между нами все шло хорошо. Неужели я только что все испортил? Что, если меня видят насквозь и вдруг станет явно, что я понятия не имею, кто она такая?

«В то время я так думала, – сказала она, взглядывая на меня с грустной улыбкой. – Честно говоря, до сих пор непонятно. Просто он так сильно изменился, что это казалось вероятным. Может быть».

Ладно, подумал я. Это сошло мне с рук. Больше никаких амбициозных заявлений, имеющих целью доказать, что я ее помню. Просто нужно продолжать присутствовать здесь и сейчас, полностью находясь в происходящем.

«В чем еще, по‐вашему, проявились изменения?»

«В основном в том, что родились дети. К тому времени, когда появился Чарли, наш третий ребенок, Тед словно возненавидел меня. Он использовал любую возможность, чтобы уколоть то тем, то этим. Я действительно подумала, что у него появился кто‐то еще, – в тот момент у нас совсем не было секса. Затем для него открылась отличная возможность получить работу в Бостоне, и я подумала, что переезд прекратит все, что у нас происходило».

«И?»

«Был короткий период, когда все изменилось. Он даже… не знаю, как сказать… Он был…»

«Не торопитесь, Эльза», – сказал я, вновь испытывая желание успокоить ее.

«Он снова начал интересоваться сексом. Поначалу наша близость невероятно возбуждала. Но, чем бы ни была произошедшая в нем перемена, она никуда не делась. То, что казалось близостью, таковой не являлось. Секс стал агрессивным. Не то чтобы насилием, но явно не партнерским. Он был жестким, словно срывал на мне свою злость. И я позволяла ему».

«Мне так жаль, Эльза».

«На самом деле я никому этого не рассказывала».

«Как вы сейчас себя при этом чувствуете?»

«Неловко. Но вам я могу об этом рассказать».

«Хорошо. Все в порядке», – заверил я ее. И снова в выражении ее лица появилось что‐то расслабленное.

«Какое облегчение наконец высказать это вслух», – сказала она, вытирая слезы.

«Как вы сейчас?»

«В конце концов я устала это терпеть и развелась с ним».

«Вы молодец, что позаботились о себе».

«Я снова замужем, за Лоуренсом. Он прекрасный человек, и нам хорошо вместе. Но дети по‐прежнему мечутся между мной и Тедом. Вот почему я связалась с вами. Это полный хаос, и я думаю, что им нужна терапия. Я не знала, к кому еще обратиться».

Ситуация с детьми, которую она описала, действительно была ужасной. Они попеременно были то у Эльзы, то у отца, но это все напоминало минное поле. Тед манипулировал фактом развода и не упускал возможности обвинить Эльзу в тысяче предполагаемых проступков, даже когда они с новой женой обсуждали рождение близнецов. Совместное воспитание было тяжелым и изматывающим занятием; Эльза старалась не ввязываться в эмоциональную войну, сосредоточившись на том, чтобы быть всегда реальной и доступной для своих детей, и пыталась не поддаваться на провокации Теда. Но дети оказались между двух огней, и она видела, насколько они растеряны. Я порекомендовал двух детских психотерапевтов из Бостона для ее детей, уверенный в том, что любой грамотный психотерапевт будет настаивать на изменении пагубных отношений между двумя семьями.

«Спасибо, Ирв. Так приятно снова быть с вами», – сказала Эльза в конце.

В конце сеанса я почувствовал большое облегчение, так как мои опасения по поводу последствий того, что я не помнил наши предыдущие встречи, оказались необоснованными. Но это, скорее, было похоже на удачу, чем на подтверждение того, что для психотерапевта не столь важно помнить истории своих пациентов! Если бы Эльза была кем‐то другим, с иными потребностями или ожиданиями, общение со мной в моем нынешнем состоянии могло бы, скорее, расстроить, чем успокоить ее.

Однако нельзя забывать также о том важном факте, что у психотерапевта много пациентов, в то время как у пациентов только один психотерапевт. Это неустранимое неравенство, которое иногда может быть использовано на благо терапии: мы хотим быть важными в сознании пациента, чтобы наши слова и опыт, которыми мы делимся во время терапии, могли оказать мощное преобразующее воздействие. С другой стороны, представьте себе потенциальный ущерб для человека, который, придавая большое значение одобрению своего психотерапевта, обнаруживает, что о нем полностью забыли.

Я подумал, что в будущем буду готовиться немного тщательнее, обязательно отмечая все предыдущие разговоры, которые у меня были с пациентом. Если я кого‐то не вспомню, то постараюсь усмирить свою гордость и сказать об этом прямо, уповая на то, что быть честным и вдумчиво помогать пациенту справиться с любым его разочарованием – это лучше, чем притворяться, что помню то, чего на самом деле не помню. Я посчитал, что это будет лучшим исходом, чем если бы пациент ужасно расстроился из‐за того, что я его не помню, и либо разозлился на меня (это поддавалось контролю), либо предположил, что это каким‐то образом его вина, что он такой незапоминающийся (потенциально вредоносно).

К счастью для нас обоих, на том сеансе с Эльзой ничего подобного не произошло. Скорее всего, решающую роль в этом сыграли наши явные чувства симпатии друг к другу. Чтобы удовлетворить свое любопытство, «как все закончилось», через пару месяцев после нашего сеанса я попросил Эльзу сообщить мне по электронной почте, как продвигаются дела с детьми. Ее ответ своему стареющему психотерапевту был прекрасен:

Несколько месяцев спустя я преодолел свое смущение, связанное с проблемами моей памяти, и отправил Эльзе этот рассказ о нашей встрече, попросив разрешения опубликовать его. Она немедленно откликнулась:

В конечном счете все сложилось прекрасно как для Эльзы, так и для меня. Ее тонкая предупредительность и великодушие по отношению ко мне, безусловно, также послужили этому, доставив истинное удовольствие. Вероятно, самое главное, что эта встреча дала мне новое представление о старении. Если именно огромная теплота и чувство бережной защиты, которые я неожиданно ощутил по отношению к Эльзе, подготовили почву для исцеления, могу ли я, некоторым образом, приписать этот успех своей имплицитной памяти? С одной стороны, некоторые проявления имплицитной памяти вызывают беспокойство – как, например, моя рука непроизвольно потянувшаяся к стикеру, – поскольку они кажутся мне неподвластными. С другой стороны, этот опыт и многочисленные исследования показывают, что имплицитная память гораздо менее подвержена разрушительному воздействию старения и даже деменции, чем эксплицитная. Часто мы забываем лица, имена, слова, но все равно чувствуем глубокую связь с людьми, знаем слова знакомой песни или умеем ездить на велосипеде. Поскольку мои проблемы с потерей памяти продолжаются, возможно, я мог бы научиться немного больше полагаться на свою имплицитную память и относиться к ней не с подозрением, а с облегчением и доверять ее проявлениям, как это произошло в случае с Эльзой.

Лицо Майи поразило меня. Она была обезоруживающе красива, с темно‐рыжими волосами и золотисто‐зелеными глазами. Ее улыбка была такой лучезарной, что казалось, будто она пронзила десятилетия и вернула меня в молодость, возродив на время ощущение собственного бессмертия! С экрана компьютера Майя излучала умиротворяющую безмятежность, и я чувствовал, как терял равновесие, что было удивительно. Я редко бываю так ошеломлен внешностью и, отметив свою реакцию, задался вопросом: поражает ли ее красота таким же образом других и меняет ли это отношение к ней? Я работал со многими пациентами, для которых красивая внешность была как благословением, так и проклятием, вызывая нежелательное внимание или особое отношение, лесть со стороны одних и негодование со стороны других. Обе крайности искажают межличностное общение, и я подозревал, что это может проявиться и в нашем сеансе.

Я еще не закончил формулировать в уме первый вопрос, а она уже начала объяснять причины, по которым обратилась ко мне. Очевидно, я был не первым психотерапевтом, с которым Майя имела дело.

«Мне двадцать восемь. Я встречаюсь с Чарли с тех пор, как мне исполнился двадцать один год, и мы собираемся пожениться. Но ему начинает надоедать моя одержимость Гилбертом».

«А кто такой Гилберт? – спросил я. – И как давно он появился в вашей жизни?»

«Около трех месяцев».

«И кто он такой?»

«Он появился у меня сразу вскоре после его рождения».

Любопытно! Было ли ее уклонение от прямого ответа намеренным?

Майю, казалось, забавляло мое замешательство, и она некоторое время наблюдала за мной с почти игривым выражением лица.

«Гилберт – моя собака, – наконец объяснила она. – Он – свет моей жизни. В этом‐то и заключается проблема». Майя откинулась на спинку стула. Она казалась расслабленной, не выражая ни тени беспокойства, и чувствовала себя совершенно непринужденно.

«Введите меня в курс дела. В чем все же проблема?»

«Обсессивное мышление. И в чем‐то поведение. Это моя проблема, сколько я себя помню. В течение многих лет я была одержима едой, постоянно думала о ней. Подсчитывала каждый грамм углеводов, каждый грамм жира, попадавшие мне в рот. И постоянно взвешивалась. На самом деле, это почти все, что я помню со времен колледжа. Никаких замечательных книг. Никаких дурацких выходок с друзьями. Только “Сколько же я съела?” и “Я по‐прежнему красива?”»

«А как сейчас?»

«Теперь мои обсессивные мысли изменились – хотя это потребовало большой работы и нескольких психотерапевтов, а также неверно поставленных диагнозов – ОКР и расстройство пищевого поведения. Но теперь я одержима Гилбертом. Вот. – Она показала мне фотографию в своем телефоне, на которой у нее на руках сидела маленькая серо‐белая собачка в синем ошейнике. – Он такой милый! Я не могу выбросить его из головы. Все время беспокоюсь о нем. Достаточно ли он ест? Наверное, ему одиноко, когда меня нет? Я иду на занятия и думаю только о бедном Гилберте, сидящем в одиночестве. Знаю, что ему нужна другая собака, чтобы он не был один».

«А как Чарли относится к вашей собаке?»

«Я бы сказала, не очень. Даже совсем нехорошо. Чарли много работает, он занимается коммерческой недвижимостью. Чарли приходит домой очень усталым. Я знаю, что ему нужен отдых, я знаю, что ему нужно мое внимание. Но я совершенно не могу не говорить о Гилберте. Я просто не могу. Счастлив ли Гилберт? Как ты думаешь, Чарли? Он не выглядит счастливым. Он слишком много времени проводит в одиночестве. Ему нужен друг. Не завести ли нам еще одну собаку, чтобы у него была компания? Я знаю, мне следовало бы думать о своих занятиях, о Чарли и о нашем будущем, но вместо этого в моих мыслях постоянно Гилберт. Мне трудно думать о чем‐нибудь другом».

Слова Майи говорили мне о том, что ее тревожили эти навязчивые мысли и сильно беспокоило бессилие перед ними, и в этом таилась для нее опасность. Это было понятно. Но ее поведение было абсолютно безмятежным, а на лице играла блаженная улыбка. Диссонанс был поразительным, и я был уверен, что это важно.

«Мой мозг не способен думать ни о чем другом: бедный одинокий щенок, который ждет меня, – продолжила она. – Конечно же, ему нужна компания. Каждому живому существу нужна компания. А Гилберт такой маленький, еще новичок в этом мире. И такой любящий. Каждый день он, должно быть, думает, что я его бросила».

Я спросил ее о Чарли, но она ловко вернула разговор к Гилберту, подтверждая навязчивый ход мыслей.

«А Чарли?» – вновь перенаправил ее я.

«Большую часть времени, когда Чарли возвращается домой, я не могу дождаться, когда он снимет пальто и я смогу поговорить с ним о Гилберте. О том, как ему, должно быть, одиноко, и…»

«Майя, позвольте мне вас прервать. Давайте на минутку сосредоточимся на Чарли. Как он реагирует на все эти разговоры о Гилберте?»

«Чарли – милый, добрый человек. Он все выслушивает, потому что я ему действительно небезразлична. Но, хотя он этого не говорит, думаю, что его терпение на исходе. Я знаю, что слишком много говорю о Гилберте и своих фантазиях».

«Ваших фантазиях?»

Теперь ее лицо буквально светилось молодостью и радостью. «Моя фантазия, моя давняя мечта – переехать в тот великолепный лесной массив, что всего в паре часов езды отсюда».

«Расскажите мне об этом подробней, – попросил я. – Как вы представляете свою жизнь там?»

«Ну, у меня будет девять или десять собак. Гилберту это понравится! Он будет прыгать от счастья, и все будет идеально».

«Идеально?»

«Имею в виду, я знаю, что мы тогда будем жить долго и счастливо. Я, Гилберт и все остальные собаки!»

Я на мгновение задумался над этим. Ее юношеская улыбка вдруг показалась мне скорее наивной, нежели очаровательной. Что‐то было не так. Я вырос в центре города и никогда не чувствовал себя комфортно в глуши. Может быть, сильная негативная реакция, которую я испытывал, была вызвана моим предубеждением? Я быстро проанализировал свои мысли. Конечно, можно было бы прожить замечательную жизнь в сельской местности, даже если бы это меня не привлекало. Дело было не в этом. Мне показалось, что слова «долго и счастливо» странно выбивались из ее повествования. Я вспомнил, как она дразнила меня в начале нашего сеанса, позволяя мне предположить, что Гилберт – это, скорее, другой мужчина, а не собака. Возможно, за этой игривостью скрывалось нечто большее? Или она просто шутила?

«Это будет прекрасно, – искренне продолжала она. – Высокие деревья отбрасывают кружевные тени, щенки прыгают и носятся повсюду. Счастье!» Она казалась совершенно серьезной. Я начал беспокоиться.

«А Чарли? – спросил я. – Он разделяет эту вашу мечту? Как бы он нашел работу в сфере недвижимости посреди дикой местности?»

«Реальность, реальность, я знаю! Но Чарли может ездить ко мне. Это не так уж далеко, всего в паре часов езды».

«Значит, четыре‐пять часов езды на работу и обратно, и так ежедневно?»

«Или он мог бы проводить часть года в городе, работая, а остальное время быть со мной».

Безмятежная улыбка так и не сходила с ее лица. Чарли уже испытывал трудности в связи с ее одержимостью Гилбертом, и было ясно, что в этих новых навязчивых мыслях для него не было места. Как она могла этого не понимать?

«Как вы думаете, Чарли будет доволен подобным раскладом?»

«Он любит меня. И он увидит, как я счастлива, как счастлив Гилберт».

«И ему этого будет достаточно? Достаточно для отношений, чтобы время от времени видеться после многих часов за рулем? Вы ведь говорили, что любите Чарли и собираетесь выйти за него замуж?»

«О да. Я знаю, что все получится».

Чем больше я давил, тем больше она настаивала на своем видении. Я думал, что она, должно быть, шутит, но нет, Майя была абсолютно серьезна. Она верила в свои слова. И, похоже, действительно была в восторге от этого сказочного будущего. Возможно, мне не хватало воображения, но я просто не мог представить, как все это могло сработать без того, чтобы эти отношения не развалились, и кто знает, что еще в ее жизни могло пойти тогда наперекосяк.

Я надавил сильнее: «Майя, не могли бы вы описать обычный день, который вы себе представляете, живя в лесу?»

«Я буду проводить весь день с собаками. Я люблю дрессировать собак. Мы будем подолгу гулять, бегать по лесу. Гилберт будет в восторге. Просто рай».

«А что насчет работы? Чем вы будете заниматься?»

«Тренировать других собак! И, может быть, займусь удаленно веб‐дизайном. Проще простого».

«А как вы будете проводить вечера? Каждый вечер в одиночестве? По крайней мере, когда Чарли нет дома».

«Ну это, конечно, будет немного проблематично. Я, вероятно, употребляла бы много алкоголя. Когда я одна, то склонна выпивать». Она на мгновение замолчала, и на ее лице появилось почти задумчивое выражение. На мгновение мне показалось, что Майя сейчас увидит диссонанс между фантазиями о «долго и счастливо» и требованиями реальности, касавшимися ее отношений, пристрастия к выпивке и полноценной жизнью без собак.

Но вместо этого на ее лице вновь засияла лучезарная улыбка.

Я внимательно вгляделся в ее лицо и снова не увидел ни беспокойства, ни озабоченности – только эту неизменную улыбку. У меня было такое чувство, будто мы живем в двух реальностях, смотрим на одни и те же обстоятельства совершенно по‐разному. Сценарий, который Майя описала, для меня означал вероятную катастрофу, а для нее – абсолютный восторг. Многие из нас стремятся к безмятежности, спокойствию и удовлетворенности своей жизнью. Но я давно понял, что, как это ни парадоксально, гипертрофированная безмятежность зачастую означает отрицание более глубоких проблем. Это может быть эффективной стратегией избегания. Интересно, как далеко зашел самообман Майи? На каком‐то глубинном уровне я чувствовал, что она, должно быть, все же осознает вероятную опасность.

«Хорошо, – сказал я, решив провести мысленный эксперимент, чтобы она могла увидеть возможные результаты своей фантазии. – Давайте посмотрим на это вместе. Давайте представим, что все происходит так, как вы описали. Каждый день Чарли приходится по многу часов добираться на работу, чтобы вы могли жить в лесу со своими собаками? Это звучит правильно?»

«Я уверена, что все получится».

«Вы действительно не видите проблемы?»

Она покачала головой, продолжая улыбаться своей кукольной улыбкой.

«С какой она планеты? – думал я. – Как мне следует поступить?» Я заметил, что странным образом мне не хочется вступать с ней в перепалку и нарушать ее в высшей степени безмятежное поведение. Это навело меня на мысль, что другим, знавшим Майю, друзьям и близким, также может быть трудно быть честными с ней. Очевидно, никто не взял еще на себя смелость открыть ей глаза на реальность, и я понял, что теперь это моя неприятная обязанность.

«Я хочу, чтобы вы кое‐что послушали», – сказал я, открыл электронное письмо, которое она мне прислала, и прочитал вслух:

«Меня поразили ваши слова, Майя. В этом своем письме вы высказываете несколько важных замечаний, и я отношусь к ним очень серьезно».

Она кивнула, все так же продолжая улыбаться.

«Я хочу, чтобы вы внимательно отнеслись к тому, что я сейчас скажу. Я думаю, что в данный момент вы в большой опасности. Вы прожили с Чарли много лет. Говорите, что любите его и собираетесь провести с ним всю свою жизнь. Но, с моей точки зрения, это кажется крайне маловероятным, если только что‐то радикально не изменится. Вы говорите мне, что каждый вечер, когда Чарли возвращается домой, уставший после работы, единственное, о чем вы можете говорить, – это о Гилберте: как, должно быть, Гилберту одиноко, что может быть нужно Гилберту, как вы чувствуете себя виноватой из‐за того, что недостаточно для него делаете. Я буду с вами предельно откровенен. Ваши отношения с Чарли долго не продлятся. Подозреваю, что часть вас понимает это: идея жить в лесу с десятью собаками и Чарли совершенно невероятна. Вы говорите мне, что он не сможет работать в дикой местности и что собаки его не интересуют. Настаивая на том, что Чарли будет по четыре‐пять часов ездить на работу и обратно, вы ясно даете понять, что цените его меньше, чем своего питомца. Я не знаю никого, кто продолжал бы поддерживать подобные отношения, и сомневаюсь, что Чарли, как бы сильно он вас ни любил, исключение. И к чему вас это может в реальности привести? К одиночеству в дикой местности с десятью собаками и алкоголем каждый вечер. Вы действительно хотите такой жизни для себя?»

Улыбка Майи наконец угасла.

Я подождал несколько мгновений. Она не ответила. «Вот, – продолжил я, – Позвольте мне перечитать эти строки еще раз:

Некоторое время мы сидели молча, а затем Майя, лицо которой стало серьезным, заговорила:

«Я немного ошеломлена тем, что вы мне только что сказали, доктор Ялом. Спасибо. Я ждала этих слов. Мне нужно было их услышать. Я считаю, что ваши замечания жесткие, но справедливые».

«Да, я полагаю, что это так, – сказал я. – Воспринимайте их как сигнал к пробуждению».

«Что мне делать?»

«Вам придется разобраться со своими эмоциями и поставить реальные приоритеты выше ваших навязчивых мыслей».

«Но как?»

«На это, разумеется, потребуется не один час, но, к счастью, хороший психотерапевт сможет вам в этом помочь. Дайте мне немного времени, я разузнаю и вышлю вам контакты пары отличных специалистов в вашем регионе».

Я закончил сеанс со смешанными чувствами. Я редко вступаю в конфронтацию. Не был ли я слишком резок? Была ли она готова это услышать? Одна вещь, которая очевидна, заключалась в том, что желание быть по‐настоящему полезным на этих одночасовых сеансах нередко сопровождалось огромной нехваткой времени, давлением, которое вынуждало меня делать выбор, которого я бы в противном случае не сделал, выбор, который не соответствует логике, свойственной более традиционной терапии. В случае с Майей я прибег к прямой конфронтации, хотя, как правило, гораздо эффективнее подвести пациента к самостоятельному пониманию. Как психотерапевты мы рассматриваем возможности и задаем вопросы, заставляющие пациентов задуматься о том, как они живут, соответствуют ли их действия собственным ценностям и хорошо ли им служат их убеждения, поскольку мы понимаем, что глубокие изменения должны происходить не извне, но изнутри.

Во всем этом есть горькая ирония, потому что пациенты обычно приходят на терапию в состоянии сильного стресса. Чего они хотят в таком состоянии, так это, по большому счету, решения своей проблемы независимо от того, является она внешней или внутренней. И это решение, как они часто представляют, должно иметь форму совета о том, что им делать. Однако реальные изменения происходят в результате того, что пациент пересматривает свои собственные наклонности и вносит в них изменения, а не оттого, что ему говорят, как поступать в той или иной ситуации. Почти всегда будет гораздо меньше пользы, если я укажу кому‐то, что делать, вместо того чтобы помочь преодолеть внутренние препятствия и дать прийти к собственным выводам, более согласованным с истинными целями пациента.

Но я понял, что на большинстве моих разовых сеансов было мало времени для этого более глубокого процесса, особенно если имеешь дело с человеком, настолько же приверженным своим иллюзиям, как Майя. На том сеансе я пытался дать ей возможность увидеть самой, насколько несовместимой была жизнь, нарисованная ее фантазией, со счастливыми отношениями с Чарли. Я предполагал, что этот диссонанс выведет ее из состояния беспечности, но этого не произошло. Вместо этого она ответила: «Я уверена, что все получится!» Так что мне пришлось шокировать Майю еще больше, зачитав ее собственные слова и выразив свое твердое убеждение, что Чарли не останется с ней, если станет «гражданином второго сорта» при ее собаках. Обычно нехарактерные для меня резкие слова согнали с ее лица безмятежную улыбку. Надеюсь, это вдохновит Майю на получение в дальнейшем постоянной психотерапевтической помощи. Следующее электронное письмо от нее подтвердило это:

Несколько недель спустя я отправил ей по почте этот рассказ и попросил разрешения опубликовать его. Вот что она ответила:

Альберто прислал мне это письмо за несколько дней до нашего сеанса, после того как я попросил его сообщить, в чем конкретно ему нужна помощь. Я прочитал это письмо. Затем перечитал его еще раз. Мне стало любопытно, но в то же время непонятно, чего он хотел. Перечитав письмо еще пару раз, я решил, что отсутствие ясности, вероятно, связано с погрешностями перевода. Я надеялся, что мы сможем разобраться во всем при встрече.

Вскоре на моем экране появилось напряженное лицо Альберто в очках, и он тут же заговорил.

«Доктор Ялом, для меня огромное удовольствие познакомиться с таким влиятельным и впечатляющим мыслителем и человеком».

«Спасибо, Альберто».

Он говорил по‐английски с легким акцентом, который мне показался очаровательным. Я сказал Альберто об этом, и он ответил, что у него дар к языкам и он довольно бегло говорит на пяти.

«Мне посчастливилось учиться в Нью-Йорке, где я получил степень магистра, прежде чем вернуться на родину для углубленного изучения своей специальности и поисков социально‐политических знаний».

Он продолжил говорить о своей программе обучения в Нью-Йорке. Но что‐то было не так. Мне было трудно слышать Альберто. Я сделал звук громче на своем компьютере, но проблема не исчезла. Я чувствовал, что упускаю из виду, о чем он говорил, и несколько раз просил его повторить сказанное. Возможно, все было бы хорошо, если бы я надел слуховой аппарат, но мне не хотелось просить сделать перерыв, чтобы найти и вставить его. «Как глупо, – подумал я. – Мне восемьдесят девять лет, я разговариваю с человеком, которого никогда больше не увижу, и при этом мое тщеславие не дает попросить прерваться, чтобы надеть слуховой аппарат! Неужели я никогда не повзрослею?» Мне показалось это ироничным, но в тот момент я был слишком взбудоражен, чтобы оценить ситуацию.

Наконец благоразумие взяло верх. Я попросил Альберто сделать паузу на минуту и быстро надел слуховой аппарат. Теперь его голос звучал достаточно громко, но я по‐прежнему не мог ничего отчетливо слышать. Мне пришлось спросить, правильно ли работает его аудиосистема. Он кивнул и указал на наушники, которые были на нем. Я подумал, не стоит ли и мне начать пользоваться наушниками, даже на мгновение хотел расспросить о бренде, которым он пользуется, однако отбросил эту мысль. В конце концов, Альберто попросил о встрече не для того, чтобы давать рекомендации по некоему продукту, а обратился за помощью в чем‐то серьезном в его жизни. Я вновь постарался полностью сконцентрироваться на рассказе.

«Скажите мне, Альберто, чем я могу вам помочь?»

Вместо того чтобы перейти к тем важным вопросам, которые он поднимал в своем письме, Альберто начал рассказывать о проблемах со своей девушкой Эммой.

«Весь прошлый год мы жили вместе, поддерживая друг друга во время пандемии, наши личные пути заметно переплелись. И все же мне не по себе, и ей не по себе. Наше дальнейшее совместное будущее, пожалуй, лучше всего охарактеризовать как „туманное“».

«В каком смысле туманное? – спросил я, одновременно пытаясь вникнуть в его довольно официальную манеру говорить. – Расскажите подробнее».

«Кроме того, в последнее время я все труднее нахожу общий язык со своей матерью. Возможно, для лучшего понимания и оценки моих обстоятельств вам было бы полезно знать, что я прожил с ней несколько лет после того, как мой отец, да упокоится он с миром, скончался».

Этот сеанс шел как‐то не так. Многое из того, что он говорил, я просто не мог уловить. И не понимал почему! Я слышал его слова и предложения, но из‐за чего‐то не понимал, что он пытался сказать своими словами и странными предложениями. Прошло десять минут, и мне уже хотелось закончить сеанс. Я думал о том, что мог бы ему сказать: «Мне ужасно жаль, но звук настолько нечеткий, что я не понимаю львиную долю из того, что вы говорите. Думаю, нам следует отменить наш сеанс». Что‐то вроде того. И, конечно, я бы предложил вернуть ему оплату.

Но я этого не сказал. Во‐первых, он бы захотел перенести встречу, и тогда в каком положении мы бы оказались? Но, что более важно, я знал, что, во‐вторых, Альберто много недель ждал возможности поговорить со мной. Он явно многое хотел мне сказать. Он был интеллигентным человеком и прилагал огромные усилия, чтобы наладить общение. Я стиснул зубы и вслушался внимательнее.

И вдруг понял, что слышу каждое его слово. Дело было не в неисправности со звуком, а в чем‐то совершенно ином. Я просто не мог уследить за ходом его мыслей. Излияния Альберто казались такими беспорядочными. Что они в реальности означали?

Пытаясь вслушаться, я одновременно обдумывал отдаленные воспоминания из своего обучения. Мне пришла в голову фраза: «словесный понос». Любопытно. Затем отчетливо всплыло лицо небритого мужчины, сидевшего на пластиковом стуле. Кто это был? Через мгновение до меня дошло – это человек с серьезными проблемами, он был частью группы стационарных пациентов, которую я вел много лет назад. Почему это пришло мне в голову? И тут меня осенило. Словесное недержание (логорея) – термин, обозначающий бессвязную речь, характерную для определенных типов шизофрении. Возможно, Альберто был шизофреником? Но нет, я и раньше работал со многими шизофрениками, и его аффект был совершенно иным. Да и речь Альберто казалась мне гораздо более связной.

Внезапно в голову пришла по‐настоящему пугающая мысль. Возможно, дело было не в его способности говорить, а в моей способности понимать. Не перенес ли я инсульт? Мои собственные мысли были ясны, но я не мог понять, что говорит собеседник. То есть феномен отчуждения смысла слова, называемого афазией Вернике[15], может иметь место с моей стороны и, возможно, вызван инсультом, который затрудняет распознавание смыслов. Вот это и есть мое «здесь и сейчас»? В восемьдесят девять лет, запертый в собственном мозге, я слышу чужую речь как мешанину непонятных предложений? Я почувствовал, как меня охватывает сильное беспокойство.

«Что вы думаете, доктор Ялом?»

Голос Альберто вернул меня к действительности. Я сделал глубокий вдох, подавляя панику, и снова сосредоточился на мониторинге. «Помочь пациенту, – твердил я себе. – Помочь пациенту».

«Альберто, не могли бы вы рассказать мне поподробнее о самых важных отношениях в вашей жизни?»

«Мы с Эммой вместе уже два года. У нас с ней самая тесная связь из тех, что я когда‐либо переживал».

«У вас есть проблемы в общении?» – спросил я.

«О, да. В этом у нас серьезные трудности, – ответил он. – Она часто, очень часто говорит: „С тобой невозможно вести четкий, рациональный разговор“».

А! Возможно, проблема общения была не только в моей голове. Какое облегчение! Я почувствовал, как напряжение покидает меня, дышать стало легче.

Я поинтересовался другими его близкими взаимоотношениями. Он упомянул друга детства, который теперь жил в другой стране и с которым больше не было контакта. Альберто попытался объяснить причины их отчуждения, но я не смог их разобрать. Все это было настолько странно, что я начал сомневаться, не страдает ли он аутизмом, а не шизофренией. Но нет, Альберто явно хотел наладить контакт со мной и с Эммой, и ему не составляло труда поддерживать наш разговор на любую социально значимую тему.

Ситуация во многих отношениях явно созрела для работы по методике «здесь и сейчас»: в манере общения Альберто явно было что‐то такое, что мешало мне установить с ним контакт, и, как мне казалось, то же самое происходило при его общении с другими людьми. Но я колебался, потому что мне не хватало одного ключевого элемента. Работа «здесь и сейчас» требует близости и доверия – то есть такого важнейшего фактора, как терапевтический альянс. Если его нет, любая неприятная или непростая обратная связь, которую вы предложите клиенту, скорее всего, вызовет дискомфорт или будет восприниматься как угроза. Мне не удалось быстро наладить доверительные отношения с Альберто, поскольку мое внимание во многом отвлекло на себя трудности общения. Тем не менее наше время было на исходе, и я решился на отчаянный шаг. Это либо сработает, либо провалится с треском, вызвав гнев или негодование.

«Альберто, я хочу кое‐что отрефлексировать. Мне очень трудно понять, что вы говорите. В начале нашей беседы я подумал, что это техническая проблема либо с Zoom, либо с моим слуховым аппаратом. Через некоторое время я понял, что проблема не во мне. Полагаю, это из‐за вашей манеры речи. Вы изо всех сил пытаетесь общаться со мной, но в вашем языке есть некая расплывчатость и чрезмерная усложненность, которые затемняют смысл слов и препятствуют установлению моего контакта с вами».

Я взглянул на распечатку первоначального послания Альберто. «Смотрите, вот строки, которые вы прислали мне. Вы пишете, что хотели бы обсудить: „уходящее поколение ветеранов; взгляды на нынешнее поколение; возможный дефицит или отсутствие психотерапии и психоанализа в будущем“. Вы понимаете, какими расплывчатыми могут казаться мне эти фразы? Проблема не в вашем английском, он у вас превосходен. Но я изо всех сил пытаюсь понять вас, и у меня ничего не получается. – Я сделал паузу, прежде чем высказать свою основную мысль. – Подозреваю, что моя реакция отражает то, как на вас реагируют другие. Я полагаю, что они, должно быть, часто бывают озадачены вашими словами».

Я действительно не знал, чего ожидать. Существовала большая вероятность того, что он обидится и во всем обвинит меня: мол, другие англоговорящие люди без проблем понимают его, а я был слишком старым и медлительным.

Вместо этого он, казалось, пришел в восторг и немедленно ответил без обиняков: «Ирв, я ценю вашу честность. Знайте, что вы в этом не одиноки. Другие, многие другие, говорили мне подобное. Моя девушка считает точно так же. Эмма снова и снова повторяет мне, что я выражаюсь слишком туманно, чтобы она могла меня понять, и это когда я говорю на итальянском, нашем родном языке. Вы очень точно указали на то, что я и хотел с вами обсудить».

Я был приятно удивлен. Но знал, что сделана лишь половина работы и времени терять нельзя.

«Хорошо. Альберто, теперь ваши слова звучат очень понятно, и я вижу, зачем вы обратились ко мне. Но давайте на минутку вернемся к письму. Перечитывая его еще раз, я ни за что на свете не догадался бы, что именно это вы хотели со мной обсудить. Какой парадокс! С одной стороны, вы хотите быть ближе к другим – утверждаете, что именно по этой причине искали встречи со мной. Но с другой – почему‐то используете свой язык, чтобы держать всех на расстоянии. Эти мои слова находят у вас какой‐то отклик?»

«Продолжайте, пожалуйста», – сказал он, пристально глядя на меня.

«Вы хотите от меня какой‐то помощи, но скрываете, какой именно. Вы хотите установить контакт, но не даете возможности другим установить с вами этот контакт. Мы столкнулись с парадоксом. Альберто, у вас есть какие‐нибудь мысли о том, почему вы держите других на расстоянии?»

«Invasione», – не задумываясь ответил он.

«Что?»

«Invasione. По‐итальянски это означает „вторжение“. Invasione тут же возникло у меня в голове, как только вы спросили, почему я держу других на расстоянии».

Я собирался сказать что‐нибудь ободряющее вроде «Вот теперь мы говорим по существу!», но, похоже, он не нуждался в моих овациях и тут же продолжил:

«А еще aggressione. По‐итальянски это означает „агрессия“».

«Это чрезвычайно важно, Альберто. Пожалуйста, попытайтесь хотя бы пару минут сосредоточиться на aggressione».

«Я… хм‐м. Сейчас у меня не получается в это углубиться, но могу с уверенностью сказать, что это всегда было частью меня».

«Скажите, Альберто, со мной сегодня вы испытывали aggressione?» Я ожидал быстрого «нет», но вместо этого он сидел, обдумывая этот вопрос. Чувствуя, что время поджимает, я слегка подтолкнул его: «Какие ассоциации вызывает в вас aggressione? Aggressione со стороны кого? Aggressione по поводу чего?»

Альберто покачал головой: «Вот тут‐то и проявляется моя проблема. Я уверен, что вы хотите мне помочь, и доверяю вам, но, несмотря на это, чувствую, что у меня возникает потребность защититься, сохранить дистанцию. Это непонятно… туманно. Я не могу правильно выразить это по‐английски. А может, и вообще ни на каком языке».

Он действительно старался, пытался раскрыться. Я думал, что достучался до него, и, как это часто бывает на таких единичных сеансах, начал намекать, что для него идеально было бы рассмотреть продолжение терапии, но он резко оборвал меня:

«Терапия, терапия… Да, конечно, каждую неделю разговаривать с кем‐нибудь о… чем?.. Возможно, о моем детстве. Но, скажите мне, как терапия может помочь? Что я могу почерпнуть из нее, чтобы это изменило invasione и aggressione для меня?»

Итак, его защита сработала. Какое мощное сопротивление! Как я мог справиться с этим за те несколько минут, что у нас оставались?

«Вы хотите, чтобы кто‐нибудь узнал вас ближе? По‐настоящему узнал, Альберто?» – спросил я.

«Очень».

«Я понимаю, что у вас есть страхи перед вторжением или нападением. Возможно, некоторые из них даже оправданны. Но из‐за этих страхов вы показываете только поверхностную версию себя, и притом непроницаемую. Так никто не узнает вас настоящего и вы никогда не сможете расслабиться и раскрыться. К тому же поддерживать такой паттерн, должно быть, очень утомительно! И в итоге вы не получаете настоящей, глубокой близости ни с Эммой, ни с кем‐либо еще».

«Я вижу проблему, – сказал он со вздохом. – И что я могу сделать на психотерапии, чтобы решить ее?»

«Я не могу говорить за каждого психотерапевта, но надеюсь, что с ним вы поработаете прежде всего над тем, чтобы вам стало комфортно с самим собой. С настоящим собой. Как внутренне, так и в конечном счете в том, как вы проявляетесь по отношению к другим. Это может даже означать, что вы будете не против показать миру некоторые из своих недостатков».

Он продолжал кивать с выражением серьезной сосредоточенности на лице.

«Смею предположить, – продолжил я, – что, убрав ваши словесные баррикады, вы увидите, что Эмма почувствует себя ближе к вам. И в конечном итоге, возможно, вы даже получите больше удовольствия от жизни».

«Звучит как отличный результат. Я заинтригован больше, чем ожидал».

«Время нашей встречи истекло, но я должен высказать вам кое‐какие свои наблюдения. Мне интересно, кто этот человек, с которым я разговаривал последние десять минут? Это не тот Альберто, с которым я разговаривал в первой части нашей встречи. Это уже не тот Альберто, который настолько боялся подойти слишком близко, что создавал вокруг себя словесную преграду, чтобы не столкнуться с invasione. Я правильно это произнес?»

«Вполне неплохо, – сказал он, а затем с улыбкой добавил: – для американца».

«Я чувствую себя намного ближе к вам, Альберто. Как себя чувствуете вы?»

«Для меня это новый опыт, особенный опыт. Я полагаю, вы, вероятно, часто сталкиваетесь с этим чувством simpatico. Как лучше сказать? Приятность?»

«Да, конец нашей встречи был и в самом деле приятным». Я ничего не сказал ему о панике, которую испытал ранее, решив, что его путаное многословие является свидетельством моей собственной ментальной немощности. Неспособность полностью доверять собственному восприятию выбивала из колеи, создавая для меня дополнительные трудности. Как всегда, сосредоточенность на пациенте «здесь и сейчас» помогла мне обрести почву под ногами.

«Вы находитесь в замечательном моменте перелома, готовности к изменениям, желании исследовать себя и пробовать что‐то новое в своем поведении. И я надеюсь, что подобный подход вы сохраните и по отношению к своей девушке, а также к тем людям, которых хотели бы узнать лучше. Знаете ли вы каких‐нибудь итальянских психотерапевтов, к которым вы могли бы обратиться? Если нет, я могу порекомендовать кого‐нибудь из англоговорящих, кто работает через Zoom».

«Я знаю одного психотерапевта в своем городе, которого я очень уважаю».

«Отлично. Я настоятельно рекомендую вам немедленно связаться с ним. Кроме того, не могли бы вы прислать мне электронное письмо через несколько недель? Я был бы не прочь узнать последние новости о том, как поживают ваши aggressione и invasione, и о том, позволяете ли вы Эмме или кому‐то еще проникать за ваши баррикады».

В последние пару месяцев я стал просить своих пациентов присылать мне спустя некоторое время после сеанса какое‐нибудь сообщение с новостями об их жизни. Это было вызвано любопытством по поводу двух вещей. Во‐первых, огромное удовольствие от работы психотерапевтом заключается в том, что у тебя есть возможность заглянуть в захватывающие жизненные драмы многих людей. Я часто оказывался зачарованным этими сюжетами, гадая, что произойдет дальше, и радуясь успехам своего главного героя, что немного сродни просмотру захватывающего телесериала. С этой эгоистической точки зрения разовая консультация – убогий формат, и последующее электронное письмо помогает хоть немного утолить мое любопытство.

Во‐вторых, гораздо более важным было мое любопытство как клинициста к эффекту от подобных консультаций. Я не мог знать, какие долгосрочные изменения или личностный рост могли произойти у этих пациентов, но мне очень хотелось услышать, оказываю ли я хоть сколько‐нибудь заметное влияние, и если да, то какие факторы принесли наибольшую пользу. Как правило, мне удавалось выявить или прояснить наиболее насущную проблему пациента, и я обнаружил, что у большинства из них она касалась связи с другими людьми, что меня ничуть не удивляло. На самом деле подавляющее большинство пациентов, которых я наблюдал на протяжении более шести десятилетий, испытывают те или иные трудности, связанные с межличностными отношениями. Их сиюминутные потребности могут проявляться в чем‐то другом – сексуальной одержимости, гневе на родителей, депрессии, – но зачастую все это в конечном итоге оказывается проявлением нарушения межличностных связей. Даже у тех, кто испытывает сильный страх смерти, когда мы погружаемся глубже, почти всегда обнаруживается стремление к глубокой близости, которая могла бы помочь им бороться с чувством одиночества во вселенной. Очевидно, что и в случае с Альберто имелась потребность в близости и связи.

Что еще можно из этого почерпнуть? За такой короткий промежуток времени может быть очень сложно наладить отношения, необходимые для успешной работы «здесь и сейчас». В своей обычной терапевтической практике я выстраивал доверительные отношения с пациентом на протяжении недель и даже месяцев, и со временем наша способность эффективно работать здесь и сейчас росла. С Альберто мне пришлось поторопиться: я не мог ждать, пока наш союз станет по‐настоящему прочным. Мне действительно повезло в том, что Альберто отреагировал позитивно. На самом деле, везение сопутствовало мне и с Альберто, и с Майей с ее историей о лесной идиллии со щенками. В обоих случаях я немного отошел от своей обычной практики. В отношении Майи я был излишне прямолинеен, раскрывая ей глаза на то, что ее романтические отношения находятся под угрозой, вместо того чтобы помочь увидеть это самой. А с Альберто я сразу же перескочил к осознанию им трудной правды о себе, прежде чем у нас установились доверительные отношения. В любом случае все могло закончиться плохо, и все же при сжатых сроках мой выбор казался оправданным.

Оглядываясь назад, я подозреваю: тот факт, что они оба испытывали ко мне доверие еще до нашей встречи, а также мой авторитет в этой области и седовласая внешность мудреца вкупе с тем, что, читая мои книги, они уже чувствовали некоторую личную связь, немного склонили чашу весов в пользу положительных результатов. Отсюда можно сделать вывод, что крайне важно установить с пациентом, насколько это возможно, теплые, доверительные отношения, и как можно быстрее.

Доверять своей интуиции тоже оказалось важным. Иногда мне приходилось делать выводы, основываясь только на ощущении, как это было с Полом, когда я задал ему вопросы о писательстве, и это принесло свои плоды. С другой стороны, в случае с Кристиной, когда я «выпендрился», предположив, что у нее были сложные отношения с отцом, все пошло не так хорошо – хотя здесь я считаю, что интуиция не подвела меня, однако то, как я ее использовал, было ошибочным. Важность отношений с отцом мне следовало бы прояснить в ходе сеанса, а не делать поспешных выводов, которые привели пациента в замешательство. Интуиция очень важна для психотерапевта, однако важно отметить, что в «интуиции», как я ее понимаю, нет ничего мистического. Какой бы интуицией я ни обладал, это результат многих десятилетий сосредоточенного внимания, пристального наблюдения за людьми, а также умения распознавать паттерны и закономерности.

На этих разовых сеансах критически важным для меня было время, в которое мне необходимо было завоевать достаточное доверие, с тем чтобы донести до пациента важные идеи – будь то подготовка человека к долгосрочной терапии, помощь ему увидеть себя в новом свете или моделирование близких отношений. В дальнейшем я видел свою задачу в том, чтобы уделять особое внимание процессу укрепления доверия и близости с пациентом, при этом делая это максимально быстро. Надеюсь, мой слабеющий мозг сможет справляться с этой задачей еще какое‐то время!

Хана, психотерапевт из Австралии, прислала мне по электронной почте необычное письмо, начинавшееся словами:

Как и большинство писателей, меня зачаровывают необычные фразы, и «окна „почему“» и «шепоты „когда“» Ханы пленили меня. Я не знал в точности, что она имела в виду и хотелось ли мне это изучить, но было очень любопытно разузнать.

Когда несколько дней спустя мы встретились на сеансе в Zoom, она казалась робкой, даже испуганной, и, часто запинаясь, произносила слова с осторожной улыбкой. Где была та поэтичная Хана, которая написала эти неземные строки?

«Мне сорок девять лет, я мать троих детей, – запинаясь, рассказывала мне она. – Двое старших уже выпорхнули из гнезда и живут неподалеку со своими партнерами. Моему младшему семнадцать, и он только что окончил среднюю школу. Он пойдет в колледж, как только отступит ковид. Что касается меня, то я живу и работаю в Мельбурне. Я психотерапевт. Думаю, у меня есть склонность к экзистенциальной психотерапии – вы оказали на меня большое влияние, и я хорошо знакома с вашими книгами и теориями. Я занимаюсь частной практикой, но все мои пациенты сейчас, разумеется, в Zoom. Скучаю по личному общению. Как и, наверное, все остальные люди на планете! Что еще вам нужно обо мне знать? Моя мать и три сестры живут в Новой Зеландии, и я собиралась их навестить, когда вступили в силу ограничения на поездки».

Она замолчала и затем быстро кивнула, давая понять, что закончила. Это было краткое изложение большого количества личной информации, но ничего из ряда вон выходящего.

«Какие проблемы вас беспокоят сейчас?» – спросил я.

«Хм‐м‐м. Во‐первых, мой психотерапевт, с которым я работала вот уже двадцать лет, недавно вышел на пенсию. Во‐вторых, я тревожусь из‐за того, что мой сын покидает дом, – сказала она. – Кроме того, у меня проблемы с мужем. Мы женаты двадцать пять лет, но сейчас брак висит на волоске».

Я ждал, что она продолжит, но была тишина. После недолгого молчания мне пришлось подтолкнуть ее: «Ваш брак висит на волоске. Это кажется очень важным, Хана. И вы говорите об этом в последнюю очередь, потому что..?»

«Потому что я вечный оптимист, надеюсь и верю в то, что все наладится».

Мне бросилось в глаза, что она уклонилась от ответа на вопрос, и я предположил, что брак, должно быть, является источником ее боли. Я постарался быть вежливым: «Хана, я предполагаю, что вам нелегко говорить о своем браке, но думаю, вы были бы разочарованы, если бы мы не затронули эту тему».

«Да, да, брак. Мне нужно пройти курс семейной терапии. У меня есть на примете психотерапевт, но мой муж все еще не дал ответа. Я все еще терпеливо жду, когда он примет решение».

Я молчал, ожидая продолжения, но она просто сохраняла на лице настороженную улыбку. Хана немного поерзала и поправила экран, но не заговорила. «И это все? – подумал я. – Это все, что она собирается сказать?» Прошло несколько минут, и я размышлял, стоит ли мне комментировать то, как движется наша встреча. Почему она дает мне так мало? Почему она вынуждает задавать вопросы? Я решил пока не комментировать наши взаимоотношения здесь и сейчас, то, что происходило между нами во время разговора, и, в частности, мое ощущение от ее уклончивости. Я подумал, что должна быть какая‐то ключевая информация, которая мне еще неизвестна, и наконец это прояснилось, когда я продолжил.

«Пожалуйста, расскажите мне подробнее о ваших отношениях с мужем», – попросил я.

«Брак просто разваливается. И я не знаю почему».

Просто разваливается! И снова почти никакой ценной информации. И почему она все время говорит «брак», а не «мой брак» или «наш брак»? Как странно. Она знала, что ей нужна помощь и что у нас всего один короткий час на разговор. Я думал, что Хана захочет дать мне достаточно информации, которая помогла бы нам разобраться в сути дела. Вместо этого, хотя минуты шли быстро, она выдавала лишь скупые замечания и при этом ожидала, что я снова задам вопросы, от ответов на которые она неизменно уклонялась. Я почувствовал, что мое терпение начинает истощаться. В конце концов, Хана была психотерапевтом, который, несомненно, понимал, как важно открываться и делиться своими глубокими переживаниями. И, как я уже знал, если мне нужно быть полезным, важно действовать очень быстро.

Я надавил немного сильнее:

«Хана, какие у вас предположения о том, почему ваш брак разваливается?»

«Ну я хотела, чтобы мы прошли курс семейной терапии. Я нашла хорошего психотерапевта, но пока муж не откликается на мое предложение».

Она уже говорила это. Как мне преодолеть эту уклончивость?

«Хана, не могли бы вы рассказать мне поподробнее о ваших отношениях с мужем? Ведь я не имею ни малейшего представления о том, что происходит между вами. Как долго ваш брак висит на волоске?»

«О, уже некоторое время. Пару лет».

«А как вы спите? Вместе или раздельно? Как ваша сексуальная жизнь?»

«Он так храпит, что мы уже много лет спим в разных спальнях. Секса не было целую вечность».

«А в других аспектах? Вы близки, внимательны, заботливы друг к другу?»

«Не совсем».

Такие короткие, скупые ответы. У меня возникла мысль, что она сама могла усугубить проблемы с мужем, разговаривая с ним в такой же лаконичной манере. Но зачем так отвечать мне? Она знала, что мой терапевтический подход делает акцент на отношениях между психотерапевтом и пациентом здесь и сейчас, и все же продолжала избегать общения. Без более сильного чувства доверия я опасался оценивать то, что происходило между нами, и поэтому снова выбрал другую тактику.

«Хана, какие у вас есть варианты, если ваш муж по‐прежнему будет молчать на ваше предложение начать семейную терапию?»

«У меня есть несколько вариантов, – ответила Хана. – Самый радикальный – вернуться к своим корням, в Новую Зеландию, где живут мать и сестры. До того, как мы поженились, у меня там была психотерапевтическая практика, и я уверена, что смогу ее восстановить. Я всерьез обдумываю такой вариант».

«Хана, – сказал я, – меня очень беспокоит то, что когда‐нибудь в будущем, когда вы будете анализировать свою жизнь, вы испытаете глубокое сожаление, что не встретились лицом к лицу с проблемами в вашем браке и не попыталась что‐то изменить».

Она спокойно ждала, пока я выскажусь, а затем сказала: «У меня есть на примете местный психотерапевт для индивидуальной терапии, и я планирую назначить встречу с ней. Я также планирую поговорить с мужем о его прокрастинации».

Я взглянул на часы и поразился, увидев, что наше время истекло. Мы с Ханой сердечно попрощались после сеанса, который, как мне показалось, не только физически, но и духовно прошел на расстоянии континентов друг от друга.

Я был потрясен тем, что предложил ей так мало. Почему мне не удалось сосредоточиться на наших отношениях здесь и сейчас, как обычно? И что случилось со временем? Оно пролетело в одно мгновение. Я был обескуражен. Я должен был предложить ей больше, но не был уверен в том, что мог бы для нее сделать. Это, безусловно, была одна из моих наименее успешных консультаций.

В ту ночь, безуспешно пытаясь заснуть, я снова поймал себя на том, что думал о прошедшем сеансе с Ханой. На меня нахлынули вопросы, которые я так и не задал: «Почему вы не говорите со своим мужем о ваших отношениях? Почему вы просто предложили семейную терапию, вместо того чтобы настаивать на ней? Знает ли муж, насколько вы недовольны вашими отношениями, что вы подумываете уйти от него, не говоря уже уехать из страны? И почему вы не настаиваете на большем в своем браке? Где вы научились никогда не жаловаться, а также тому, что у вас нет права просить о чем‐либо?»

В моей голове теснились и другие незаданные вопросы – о моей роли и наших взаимоотношениях на прошедшем сеансе: «Почему вы заставили меня так сильно стараться? Вы опытный психотерапевт и хорошо знаете мой подход, так почему же мне пришлось потратить столько сил, чтобы выяснить, что вас беспокоит?»

Мой внутренний психотерапевт был обескуражен моей несостоятельностью. В то же время по причинам, которые я не мог внятно сформулировать, мой внутренний писатель‐преподаватель говорил, что здесь кроется интересная история, даже если я еще не знал какая. На следующее утро мне захотелось связаться с Ханой и предложить ей обсудить проведенный нами час в письменном виде. Обычно я делаю это только после того, как у меня готов рассказ, но Хана и все произошедшее на нашем сеансе явились для меня такой головоломкой, что я не хотел тратить время, чтобы писать о нашем сеансе только для того, чтобы она отказала мне в публикации. Я отправил ей следующее электронное письмо:

Учитывая то, насколько тщетными были мои усилия во время сеанса, я оценил шансы на то, что она скажет «да», примерно как 4:1. Однако несколько часов спустя Хана сильно меня удивила:

Я ответил немедленно:

На следующий день в электронной почте меня ждало весьма содержательное письмо от Ханы:

Ее ответ поразил меня. Кусочки головоломки начали складываться, давая понимание, почему я так мало смог добиться от нее во время нашего сеанса, почему мой подход был таким неэффективным. Я был слеп к тому огромному почтению, с которым она относилась ко мне, и не заметил, что именно это и влияло на наш процесс терапии. Как отмечалось ранее, мне часто удавалось использовать восхищение, с которым пациенты относились ко мне, чтобы ускорить процесс терапии или придать моим мыслям и заявлениям дополнительный вес в их сознании. Если уважаемый доктор Ирвин Ялом одобряет меня, значит, я что‐то делаю правильно! или Если доктор Ирвин Ялом советует, я должен немедленно это сделать.

Однако в случае с Ханой то, что я был доктором Ирвином Яломом, обернулось против меня! Хуже того, во время нашего сеанса я не заметил этого и продолжал долбить в одну и ту же область – ее брак, где она чувствовала себя не только уязвимой, но и обязанной защищаться. Мое давнее убеждение заключается в том, что работа психотерапевта наиболее эффективна, когда мы предлагаем себя нашим пациентам в качестве попутчиков – людей, которым так же не чужды жизненные трудности. Это резко отличается от позиции многих специалистов в этой области, которые исторически позиционировали себя и позиционируют сейчас как экспертов, способных «починить» своих пациентов, словно состояние человека можно отрегулировать, подобно механизму. Возможно, слишком полагаясь на свой статус при проведении этих разовых сеансов, я непреднамеренно зашел слишком далеко в этом направлении.

В глубине души мне известно, что честный рассказ о себе как о нормальном, несовершенном, смертном человеке, не чуждом собственных тревог и сомнений, – это одновременно и нормализация проблем пациента, и катализатор близости и доверия, столь необходимых для перемен. Моя человечность и индивидуальность имеют решающее значение, и в случае с Ханой я проявил это в себе недостаточно. Знакомство с моей публичной персоной (обремененной ореолом уважения и восхищения) для кого‐то действительно может быть полезным, но это также может иметь противоположный эффект, заставляя таких людей, как Хана, закрываться.

Почему я не заметил этого во время сеанса? Вероятно, я был слишком уверен в воздействии своего авторитета. Отвечая на вопрос Ханы, скажу, что быть в чьем‐то списке желаний немного опьяняет. Но я знаю, что психотерапевту лучше не подчеркивать свой статус, а встать в один ряд со своим пациентом и вместе с ним пробиваться сквозь наш абсурдный и сложный мир. В будущем я должен отдавать себе отчет в том, насколько подавляюще может восприниматься статус «доктор Ирвин Ялом», особенно при работе с другими психотерапевтами. Могут быть моменты, когда подчеркнутое использование значимости моей персоны будет полезно, но в общем и целом я все же постараюсь быть просто Ирвом.

В своем коротком электронном письме Маргарет сообщала, что ей шестьдесят пять лет, она учительница математики, живет в Мельбурне, Австралия, страдает от чувства глубокого одиночества и частых приступов паники. Она написала, что с начала пандемии просыпается по ночам от пугающих снов, от которых у нее перехватывает дыхание, и она мечтает, чтобы хоть кто‐нибудь пришел ей на помощь. Но, увы, она была одинока, очень одинока.

«В четырнадцать лет мне поставили диагноз “аутизм”. Так что у меня есть свои лимиты», – заключила она.

Две недели спустя я открыл окошко Zoom и увидел энергичную седовласую женщину, губы которой нервно подергивались.

«Давайте сразу перейдем к делу, Маргарет. Из вашего электронного письма я знаю, что вы одиноки и часто нервничаете. Пожалуйста, расскажите мне подробнее о себе».

«Я даже не знаю, с чего начать. Разговоры – не мой конек. Не умею ни с кем разговаривать. Никогда не умела. Я почти все время провожу в одиночестве».

«Расскажите мне об этом подробнее. Одиночество сейчас довольно распространенное явление, поскольку из‐за ковида мы все замкнуты в своих „коконах“. Это очень странное время».

«У меня все несколько иначе. Я была одинока всю свою жизнь. Одинока с самого первого дня жизни».

«Пожалуйста, продолжайте».

Коротко и безрадостно она рассказала мне о себе. Когда Маргарет сказала, что была одинока с самого первого дня своей жизни, она буквально это имела в виду, поскольку ее мать умерла при родах. Затем, когда Маргарет было пять лет, отец бросил семью, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Ее с братом, который был на семь лет старше, воспитывала бабушкой по материнской линии – пожилая женщина, управлявшая домашним хозяйством строго и тихо.

По мере рассказа Маргарет я поражался степени ее изоляции: сначала в детстве, затем в подростковом возрасте и далее – когда она стала взрослой и одинокой. Она ни разу не упомянула о друзьях или каких‐то иных важных отношениях в ее жизни. Пока она говорила, в моем сознании непрошено возникали безрадостные образы: пустые коридоры, школьные комнаты, заброшенные летом, пляжные курорты в сером зимнем свете.

Я продолжал расспросы, надеясь, что всплывет хоть кто‐то, кто проявлял заботу по отношению к ней.

«С кем вы ближе всего сейчас, Маргарет?» – спросил я. Этот вопрос в психотерапии почти всегда открывает новые двери, побуждая людей мыслить шире и переключить внимание на более широкую сеть своих взаимоотношений. Но она говорила только об одном важном человеке в своей жизни – о своем брате, преподавателе французского языка. Он был холост и жил в другом городе, в нескольких сотнях километров от нее. Они не встречались лично более десяти лет, но регулярно разговаривали по телефону – раз в неделю ровно по десять минут.

«Почему именно десять минут?»

«Десять минут – это правильно», – сказала она.

«Ни больше ни меньше?»

«Верно».

«И почему?»

Она сделала жест рукой, как бы говоря, что это было каким‐то образом предопределено и такое ограничение не подлежит сомнению. Затем она рассказала мне, что до выхода на пенсию год назад сама зарабатывала на жизнь преподаванием математики. Она всегда жила одна. Маргарет слушала свою коллекцию альбомов классической музыки и часами тщательно готовила блюда для своих трапез. Тут я заметил, что, когда она довольно подробно описывала, как тщательно готовит еду и составляет меню, на ее лице появилась мимолетная улыбка: детали блюд явно были важны для нее.

Я спросил, когда она в последний раз делила трапезу с другим человеком. Маргарет не могла вспомнить. Возможно, несколько лет назад. Когда она рассказывала подробности своей прошлой и нынешней жизни, мне стало не по себе. Маргарет заплакала; ее слезы лились ручьем, когда она описывала свою жизнь, лишенную каких‐либо значимых отношений. Ее одиночество было настолько тотальным, что это даже несколько выбило меня из собственной привычной позиции, когда я могу глубоко сочувствовать переживаниям пациентов, но в целом остаюсь спокойным и могу оставаться полезным. Я почувствовал, что мое равновесие пошатнулось, отголоски собственного ужасно одинокого детства начинали бродить во мне. Мне хотелось успокоить ее, тем самым одновременно сдержав свой собственный дискомфорт, но на ум не приходило ничего полезного – ни проницательного рефрейминга, ни ловкого изменения восприятия ею ситуации, чтобы как‐то улучшить самоощущение. Все, что я смог выдавить, – это сочувственные слова поддержки: «М-м‐м, да, это действительно очень тяжело» и «Я могу только представить ваш страх».

Затем она рассказала мне, что недавно отправила эссе для сборника рассказов об опыте детей, которые выросли, чувствуя себя непохожими на сверстников, но так и не получила ответа. Возможно, это могло стать связующим звеном в нашем взаимодействии!

«Ох, я понимаю, как это, должно быть, больно, Маргарет. Как коллега‐писатель, получивший немало отказов, я могу понять вашу боль».

После недолгого молчания она глубоко вздохнула и сказала: «Мое эссе короткое, всего тысяча триста слов. Примерно. Я сомневаюсь, что кто‐нибудь еще в мире когда‐нибудь прочтет это. Я… я… хотела бы спросить: могу ли я прочитать его вам вслух?»

«Разумеется. Я с радостью послушаю».

Она расплылась в искренней улыбке и начала читать. Это было хорошо написанное, душераздирающее эссе о ее чувстве отчужденности в начальной школе и многочисленных неудачных попытках подружиться с другими детьми. Я внимательно слушал и делал кое‐какие заметки. Это заняло около пятнадцати минут – больше, чем я ожидал, – но я чувствовал, что она рада моему вниманию.

Когда она закончила, я отметил, что как коллега‐писатель восхищаюсь ее превосходной прозой, и попросил еще раз прочитать несколько предложений, которые меня особенно тронули. Я заметил, что у нас с ней есть несколько общих черт: «Мы с вами истинные читатели, мы обожаем прекрасную литературу, и нам обоим доставляет огромное удовольствие создавать хорошо продуманные, убедительные предложения».

Она сказала что‐то, что я с трудом расслышал, но, по‐моему, это было: «Спасибо, что послушали». Она улыбалась и смотрела прямо в камеру. На краткий миг мы почувствовали связь, резонируя вместе здесь и сейчас в пространстве, созданном ее прозой. Прекрасный момент. Затем на ее лице промелькнуло сомнение, и она опустила взгляд. Я почувствовал, как близость рушится, а расстояние увеличивается. Мне нужно было удержать эту связь, прежде чем между нами разверзнется бездна, и я протянул руку через рождавшуюся пропасть, сказав: «Маргарет, я хочу сказать вам еще кое‐что. Я действительно чувствую ваше одиночество, прямо сейчас. Дело не только в пандемии, хотя и из‐за нее я оказался заперт в своем доме. Это еще более глубокая изоляция, вызванная смертью моей жены, случившейся несколько месяцев назад. Мы с ней познакомились, когда нам было по четырнадцать, так что всю свою взрослую жизнь я никогда не был по‐настоящему одинок. Но у меня было ужасно одинокое детство, и я всегда считал, что она спасла меня. И прямо сейчас я думаю, что могу разделить ваше чувство изоляции. На самом деле я подозреваю, что здесь вы можете многому меня научить».

До этого момента я вовсе не думал делиться этой очень личной информацией. О смерти Мэрилин упоминалось на нескольких недавних консультациях, но всегда об этом говорили пациенты, которые читали ее некролог в газете или каком‐нибудь журнале и хотели выразить мне свои соболезнования. Это было впервые, когда я сам признался в этом, и, надо сказать, не без сомнений. Но я посчитал, что Маргарет будет полезно это услышать. В попытке нас сблизить я бросил на кон свою уязвимость.

Мое откровение явно ошеломило ее, сбило с толку. Несколько мгновений она колебалась, затем открыла рот, чтобы заговорить, но не смогла вымолвить ни слова. Наконец она сказала: «Извините, мне так жаль… – затем продолжила: – Мой брат звонит, но мы почти не разговариваем. Я думаю, он…»

«Маргарет, позвольте мне спросить вас кое о чем. – Я почувствовал, что она отдаляется, и постарался прервать это, возвращая ее внимание к тому, что происходит здесь и сейчас. – Что вы почувствовали, когда я рассказал вам о том, что потерял жену? Какие эмоции или мысли это вызвало в вас?»

«Э-э‐э, никто никогда не говорил мне ничего подобного, чего‐то такого, такого… Я не знаю… такого личного. Между нами возникла связь. И затем… Я не смогла вам ответить… Я не знала, что сказать».

«Попытайтесь вспомнить, что приходило вам в голову, когда вы думали о том, что сказать».

«Э-э‐э… страх. По большей части страх. Я чувствовала, что от меня чего‐то ждут – чего‐то, к чему я не была готова. Вы даже сказали, что вы можете поучиться у меня».

«Да. И что?»

«Я чувствовала себя… э‐э‐э… пустой. В конце концов, я страдаю аутизмом. Что я могу вам предложить?»

«Маргарет, вы слишком строги к себе. Мне очень жаль, что наше совместное времяпрепровождение подходит к концу, но, прежде чем мы закончим, у меня есть один важный вопрос. Что вы думаете о том, как проходит наша с вами сегодняшняя встреча?»

Маргарет посмотрела на меня немного недоуменно.

«Скажите мне, – спросил я, – как вы думаете, эту нашу встречу можно назвать близкой и сердечной?»

Она энергично кивнула: «Безусловно».

«И как ощущались эти близость и сердечность – хорошо?»

«Да. О, да».

«Я полностью согласен, Маргарет. Я чувствую то же самое. Я очень сильно это ощущаю».

«Спасибо».

«Что вы. Это я вас должен благодарить, Маргарет. Чтобы создать такую атмосферу, нужны двое».

Она вдруг начала громко рыдать. Я дал ей несколько мгновений на это, а затем сказал: «Я очень тронут вашей реакцией. Важно не только переживать, но и выражать свои чувства. И вы способны на это гораздо больше, чем думаете».

«Аутисты не склонны к близкому контакту».

«Не скажу по поводу аутистов, но я только что узнал, как общается Маргарет, и я считаю, что вы недооцениваете себя».

Она продолжала плакать.

«Я боюсь, что навсегда останусь одинокой».

«В моей области, Маргарет, мы называем подобные идеи „самоисполняющимся пророчеством“. Другими словами, вы играете определенную роль в том, что происходит с вашими отношениями. Если бы мне пришлось выбрать что‐то особенное из нашего сегодняшнего разговора, то я бы сказал, что у нас с вами было настоящее взаимодействие. И я надеюсь, что вы запомните это. Верно?»

Она энергично закивала головой, вытирая слезы.

«Маргарет, для того чтобы возник контакт, нужны двое. И вам это сегодня со мной удалось».

В конце сеанса я предложил ей найти местную группу поддержки для людей с аутизмом. Я также подумал, что ей пойдет на пользу индивидуальная терапия, и дал ей контакты прекрасного психотерапевта, которого знал в Мельбурне.

Несколько недель спустя я связался с этой коллегой и узнал, что Маргарет так и не проявилась. Обеспокоенный, я отправил Маргарет электронное письмо, в котором еще раз предложил ей обратиться к этому психотерапевту.

Днем позже Маргарет прислала длинное письмо, в котором говорилось, что в данный момент она не считает терапию необходимой. Ее заключительными словами были:

В последующие недели я много думал о Маргарет. Ее состояние крайнего одиночества преследовало меня и при этом стало служить своеобразной лакмусовой бумажкой собственной жалости к себе в те моменты, когда я чувствовал себя безмерно одиноким. Даже без Мэрилин и в разгар эпидемии ковида у меня были дети, которые навещали меня, ежедневные сеансы с пациентами и замечательный молодой человек Джо, который недавно переехал в мой дом, чтобы помогать в уходе за мной. Возможно, мое положение и не было таким уж плохим. Я знал, что не смог бы вынести той чудовищной изоляции, в которой жила Маргарет, но подозреваю, что виды и степени взаимодействий и связей, к которым каждый из нас стремится, довольно сильно разнятся. Если разовая встреча со мной показалась Маргарет близким и достаточным взаимодействием, то кто я такой, чтобы возражать?

Иногда я представлял, какой могла быть ее работа с психотерапевтом, на что это могло быть похоже. Я также представлял, как она общается с другими людьми в реальной жизни: например, в группе поддержки людей с расстройствами аутистического спектра или, возможно, во время случайных встреч в отделе классической музыки местного музыкального магазина. В конце концов я написал этот рассказ и отправил ей с просьбой разрешить его публикацию. Ответа я не получил. Я уже совсем отказался от идеи включить его в книгу, когда два года спустя неожиданно пришло электронное письмо. Она дала разрешение на публикацию рассказа, но попросила включить в него следующий заключительный пассаж:

Я никогда в точности не узнаю, как изменилась жизнь Маргарет, но сейчас я представляю, как она общается с кем‐то на церковном мероприятии. Я далек от религии, но ценю многое из того, что религия может предложить, особенно общинность и принятие, что для Маргарет может оказаться весьма полезным.

Я не планировал рассказывать Маргарет о смерти Мэрилин и моем одиночестве. Это произошло само собой в ходе нашего разговора, когда появилось ощущение, что она все больше отдаляется от меня, и я попытался наладить с ней связь. Эффект был впечатляющим. Это сразу же изменило наши отношения, и между мной и Маргарет, для которой откровенность была сопряжена с тревогой, возник момент глубокой близости. Это привело к эмоциональному освобождению и совместному опыту глубокого переживания.

Частичка моей собственной жизни, которой я поделился с Маргарет, – пример самораскрытия, когда психотерапевт предлагает информацию о себе пациенту с терапевтическими целями. Большинство людей представляют себе психотерапевта как человека, задающего вопросы, слушающего, при необходимости подталкивающего вперед и время от времени выполняющего роль группы поддержки. В зависимости от конкретного теоретического подхода мы также можем ожидать, что он выступит в роли просветителя и наставника, который дает домашние задания и назначает лекарства. Но мы обычно не думаем о них как о людях, много говорящих о себе. По своей сути психотерапия – это нестандартные и, в разных аспектах, односторонние отношения: пациент в значительной степени занимается саморефлексией и делится откровениями, в то время как психотерапевт полностью сосредоточен на пациенте и раскрывает о себе очень немногое.

Существует много причин, по которым психотерапевтов учат не привносить в терапию собственные истории и личную информацию. Исторически психиатрия выросла из медицинской модели, в которой врач позиционировался как эксперт, а пациент – как «больной», который нуждается в лечении. Психиатры воплощали собой высокий образ Врача, и все выявленные проблемы рассматривали исключительно как погрешности или изъяны, которые хороший врач, безусловно, был в состоянии исправить. Кроме того, изначальная психоаналитическая модель Фрейда включала в себя динамику психотерапевта в виде чистого экрана, на который пациенты проецировали свои чувства, фантазии и неврозы. Слишком много информации о психотерапевте как о человеке могло испортить эту динамику, повлияв на процесс самопознания пациента.

Здесь я хотел бы отметить, что со времени революционной работы Фрейда прошло более ста лет и бесчисленное множество других блестящих мыслителей и практиков обогатили и разнообразили современную психотерапию, разработав множество подходов, которые сильно отличаются от изначального – «пустого экрана». Тем не менее идеал отстраненного врача‐эксперта все еще незримо присутствует в нашей профессии, и большинство программ подготовки по‐прежнему предостерегает психотерапевтов от рассказов о себе.

Большинство причин для подобной позиции всегда казались мне неубедительными, и, когда поднимается этот вопрос, я уже давно придерживаюсь принципа «раскрывать больше». На протяжении десятилетий при проведении терапии я руководствуюсь принципом быть попутчиком, а не отстраненным экспертом. Один из видов самораскрытия – здесь и сейчас – является ключевым в моей работе: это абсолютная честность в отношении того, что я чувствую к пациенту в данный момент. Разумеется, не нужно обрушивать на него все свои чувства без разбора, а скорее надо использовать их в качестве основного источника информации, тщательно обдумывая, как наилучшим образом применить эту информацию в интересах пациента. Например, если кажется, что пациент что‐то утаивает, я спрашиваю об этом; если он ведет себя агрессивно, кокетливо или по‐детски, даю ему понять самым полезным способом, которым только могу это сделать, что именно такую информацию от него получаю.

Второй тип самораскрытия – рассказ о личном опыте или истории из моей жизни в процессе психотерапии. На самом деле это то самое самораскрытие, которого молодых психотерапевтов в большинстве своем предостерегают избегать, словно в этом кроется какая‐то большая опасность – возможно, та, что психотерапевт, выглядящий как нормальный, уязвимый человек, каким‐то образом уменьшит целительные возможности или, может быть, что честное раскрытие некоторых сторон собственной жизни явится для специалиста слишком обязывающим. И все же пациенты часто задают психотерапевтам прямые, личные вопросы: от «есть ли у вас дети» до наших политических взглядов. Должны ли мы игнорировать их? Одна из распространенных тактик, которую используют психотерапевты, когда такое случается, – развернуть вектор и поинтересоваться, почему пациенту интересно знать именно эти вещи. Это правда, иногда вопросы пациента могут скрывать под собой нечто, спрятанное в его собственной личности. Так, пациент, который постоянно спрашивает, как дела у психотерапевта, может тем самым проявлять свою склонность к роли опекуна в отношениях, чтобы отвлечься от собственных проблем. Однако я полагаю, что в большинстве случаев пациенты задают такие вопросы просто потому, что хотят больше узнать о человеке, с которым у них развиваются важные личные отношения. Они хотят знать, кто мы такие, понять, достаточно ли у нас с ними общего, чтобы мы могли понять их проблемы, или просто надеются успокоить свою тревогу по поводу таких непривычных, структурированных отношений. Что здесь такого особенного? Если пациент захочет узнать, какие телепередачи мне нравятся, я с радостью расскажу ему. Есть ли у меня дети? Как я отношусь к определенному ресторану? Как ладил со своими родителями? Почему я должен скрывать такие вещи? Как я могу поддерживать искреннюю человеческую связь, столь необходимую для оказания помощи пациенту, если боюсь поделиться с ним частичкой себя?

Конечно, важно, чтобы такой обмен информацией осуществлялся полностью в интересах пациента. И вполне могут возникнуть обстоятельства, при которых чрезмерность или выделение отдельных аспектов может нанести вред. Но позвольте мне подчеркнуть, что за шесть с лишним десятилетий терапевтической практики я ни разу не сталкивался с тем, чтобы информации, которой я делился, оказалось бы слишком много и это имело бы негативные последствия. Напротив, самораскрытие, кажется, всегда сближает меня и моих пациентов, способствуя терапевтическому процессу.

В наших беседах с Маргарет и несколькими другими недавними пациентами фигурировали факты из моей личной жизни, в том числе смерть Мэрилин и некоторые воспоминания из детства. Хотя на первый взгляд могло показаться, что эти переживания не имеют прямого отношения к проблемам пациентов, такое мое самораскрытие в конечном итоге оказалось полезным. Почему? Я подозреваю, что это ускорило темпы формирования доверия и близости между нами, помогая пациенту почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы рассказать о своем собственном опыте. Это стало ключевым моментом в работе на разовых сеансах, поскольку основным отличием моего теперешнего метода от обычной долгосрочной терапии была, разумеется, довлеющая срочность. Я больше не мог неделями налаживать прочные отношения с пациентом, прежде чем углубиться в обсуждение проблемы. Мне нужно было действовать быстро, и я понял, что для данной цели самораскрытие – отличный инструмент.

До сих пор эти моменты самораскрытия были в основном незапланированными, спровоцированными добрым отношением пациента к моему горю или, как в случае с Маргарет, моей спонтанной попыткой установить контакт. Я решил, что в следующий раз, когда у меня будет пациент, ведущий себя отстраненно или уклончиво, я намеренно поэкспериментирую с самораскрытием, прибегнув к нему быстрее, даже если это покажется поспешным или преждевременным по сравнению с тем, как я делал это в прошлом.

Мне пришлось ждать всего несколько дней. Однажды утром, в сентябре 2020 года, на экране моего компьютера появилось поразительное лицо Беатрис со смуглыми средиземноморскими чертами. Она жила в Португалии, чисто говорила по‐английски и начала нашу беседу так: «Мне тридцать три, я замужем одиннадцать лет, у меня четырехлетняя дочь. Я художница, и вот над чем работаю сейчас». Она подняла незаконченную картину, на которой были изображены две маленькие лодки, плывущие навстречу огненному заходящему солнцу. Это было прекрасно.

«Это Атлантический океан, он виден из моей студии на третьем этаже нашего дома», – добавила она.

«Какая великолепная картина! – сказал я. – Как вам повезло, что из ваших окон открывается такой вид.

«Доктор Ялом…»

«Зовите меня Ирв, пожалуйста».

«Хорошо, Ирв. Я так рада, что вам понравилась моя картина. – Она быстро перевела дыхание. – Могу я позволить себе некоторую спонтанность? Мне только что пришла в голову одна мысль. Не хотите ли вы принять эту картину в качестве гонорара за ваш сеанс?»

Вот это неожиданность! В моем возрасте нечасто приходится сталкиваться с чем‐то совершенно новым. Меня посетило предчувствие, что предстоящий час будет захватывающим.

Я постарался ответить максимально вежливо: «За долгие годы практики, Беатрис, я понял, что всегда лучше, чтобы терапия и оплата были… э-э‐э… тем, что они есть, и не смешивались друг с другом».

Я чувствовал себя занудным ханжой, но что еще можно было сказать? Она отреагировала игривой улыбкой. Похоже, ей все это нравилось. Что ж, очень хорошо. На мгновение я подумал, не предложить ли более подробно изучить наш диалог. Но было еще слишком рано анализировать процесс. Мы только начали.

«Итак, – сказал я, – давайте приступим к работе, Беатрис. Ваше электронное письмо было кратким, и я очень мало о вас знаю. Расскажите мне, над какими проблемами вы хотели бы поработать на нашей сессии. Что сейчас происходит в вашей жизни, что побудило вас обратиться ко мне?»

«Что происходит? Не так мало. Мой отец много путешествовал со своими приятелями, поэтому мы с сестрой проводили почти все время с матерью. У нас более или менее нормальные отношения, но это многие и многие часы с семьей. Еще что… Я большой поклонник литературы по психологии. Постоянно читаю на эту тему, начиная с теории и заканчивая новыми исследованиями. Недавно я прочитала несколько ваших книг, и они мне понравились. Поэтому я подумала, что могла бы многое почерпнуть из беседы с вами. Вот некоторые ответы навскидку».

«И чем, по‐вашему, я могу помочь?»

«Я думаю, что настоящая причина, по которой я обратилась к вам, – мои отношения с мужем Жоао. Он биолог и чрезвычайно умный человек. Последние шесть месяцев работает как исследователь высокого ранга в компании, пытающейся разработать вакцину против ковида. Он всегда много работал. Но сейчас это превышает все мыслимые пределы. Однако он постоянно твердит мне, что это очень важная работа. Он зарабатывает хорошие деньги, гораздо больше, чем когда‐либо, но каждый вечер возвращается домой уже к полуночи. В редкие дни Жоао забегает домой пообедать, а потом снова летит на работу».

«А в выходные?»

«То же самое».

«Это не оставляет вам с ним много времени для близости».

«Я так понимаю, что близость означает секс?»

«Может быть. Какую бы вашу близость с ним вы ни подразумевали».

«Что ж, наша сексуальная жизнь угасает».

«Угасает! У вас превосходный английский словарный запас».

«Три года в британской школе‐интернате и два в Бостонском университете, – улыбнулась она. – Мой английский, безусловно, поживает гораздо лучше, чем наша угасающая сексуальная жизнь».

«Скажите, насколько угасающая?»

«Может пройти несколько недель».

«И такого раньше не было в ваших отношениях?»

«Раньше мы были гораздо более, как бы это сказать, резвыми».

Мы еще немного поболтали, ее теплая, ироничная манера делала наше обоюдное общение приятным, однако это омрачалось явной ноткой разочарования. Я попытался представить, каково ей было, когда ее муж был таким отстраненным.

«Вы говорите, что он работает над созданием вакцины от коронавируса. Это действительно важная работа. Чрезвычайно важная. Вам, должно быть, непросто пенять ему на то, сколько он работает».

«Как сказали бы вы, американцы, „бинго“!»

«Беатрис, позвольте мне сказать вам, что я чувствую. Мне не известны все тонкости битвы за вакцину против ковида, но я представляю, что это очень напряженная работа. Тем не менее работать до полуночи семь дней в неделю кажется… нереальным. Я подозреваю, что он работает больше любого другого ученого в мире».

Беатрис усмехнулась.

Я удивленно поднял брови.

«Забавно, потому что именно эти слова я произнесла на прошлой неделе – как раз перед тем, как он вышел из дома и хлопнул дверью. Сильно».

«Такой темп не может быть полезен для его здоровья, и для семьи это явно катастрофа, – сказал я. – Вы не упомянули об этом, но я могу представить, что вашей дочери тоже нелегко это переносить».

«Сначала она была расстроена, поскольку из‐за ковида закрыли школу, а затем еще куда‐то исчез отец. К настоящему времени она, кажется, почти забыла, кто он такой».

Я был в смятении. Думал: действительно ли Жоао все это время проводил в лаборатории? Мне пришло в голову, что это могло быть прикрытием для чего‐то тайного, чем он не хотел делиться с Беатрис. Возможно, у него был роман. Следует признать, однако, что подобные подозрения возникли у меня на основании очень небольшого количества информации. Но когда в браке происходят такие серьезные изменения в поведении, и другой партнер просто не может понять, почему, речь нередко идет о неверности. Я был уверен, что в истории, которую рассказывала Беатрис, чего‐то не хватало. Могла ли это быть другая женщина?

Беатрис была такой сердечной, вдохновенной и яркой, что мне было трудно поверить в эту идею. Она говорила кокетливо, словно все проблемы, возникшие у них с мужем, были частью некоей игры, в то время как обнаружение такого романа, я полагаю, стало бы серьезным ударом. Я чувствовал, что должен изучить такую возможность, но не хотел ненароком усугубить проблему, посеяв в пациенте подозрения, особенно если они не подтвердятся, поэтому нужно было действовать очень осторожно: «Беатрис, я думаю, в этой тайне не хватает какой‐то важной детали».

«Я согласна! – сказала она заговорщицким тоном. – Но я не знаю какой. У вас есть идея?»

Как действовать с максимальной осторожностью? Я попытался тихо приоткрыть дверь. Романы обычно являются реакцией на то, что в браке что‐то не складывается, поэтому начал с этого.

«Я не могу не задаваться вопросом, не происходит ли в ваших отношениях чего‐то такого, что могло бы послужить причиной, а не результатом отсутствия вашего мужа дома».

«Что? Я не совсем понимаю, о чем вы говорите».

«Что бы ни происходило в браке, это результат того, что оба партнера вкладывают в него».

«Что вы имеете в виду?»

Она не клюнула на приманку. Но я все равно был уверен, что должен действовать осторожно. Психотерапевт может работать только с тем человеком, который находится в его кабинете, и существуют обоснованные ограничения на размышления о действиях и мотивациях иных людей, за пределами терапии, поэтому я вновь решил не спрашивать напрямую, может ли у мужа Беатрис быть роман, и сконцентрировался на ее роли в браке.

«Как вы думаете, могли вы что‐то сделать, что оттолкнуло бы Жоао? Что‐то, из‐за чего он почувствовал себя неуютно или лишенным заботы?»

«Я не могу себе представить», – сказала она после недолгого раздумья.

«Может быть, он хочет больше внимания?»

«Но я же здесь! Это его никогда не бывает дома».

Возможно, я был недостаточно прямолинеен. Или, может быть, она намеренно игнорировала мои намеки.

«Итак, насколько вам известно, вы не делаете ничего, что могло бы заставить Жоао почувствовать, что его больше ценят в другом месте?»

Она выглядела ошарашенной, как будто только что полностью утратила знание английского или я вдруг начал говорить по‐венгерски. Понимая, что мои подозрения основаны на очень скудной информации, я решил отступить, а не высказывать идею о романе открыто. Всегда можно было вернуться к этому вопросу, если понадобится.

«Хорошо. Позвольте спросить, что происходит, когда вы с ним говорите о ваших отношениях, об этом чувстве отстраненности?»

«А мы об этом не говорим. Практически».

«Не знаю, что именно, Беатрис, но я чувствую: в вашем браке происходит что‐то серьезное. Я настоятельно рекомендую обратиться к семейному психологу, который может помочь вам обоим разобраться во всем и найти способ вернуться друг к другу».

Беатрис молчала.

«Что вы чувствуете, когда я это говорю?»

«Смешанные чувства. Часть меня знает, что вы правы, но это кажется нереальным».

«Почему?»

«Мой муж всегда негативно относился к психотерапии. Хотя он и отрицает, но я думаю, это связано с тем, что его родители ходили к психотерапевту и впоследствии развелись. Он раздражается, даже когда видит, какие книги я читаю».

«И вы думаете, он не смог бы переступить через это раздражение?»

«Не думаю, что он согласится», – сказала она с некоторой категоричностью.

Я почувствовал себя в тупике. Казалось очевидным, что для достижения реального прогресса необходимо, чтобы они оба присутствовали в одной комнате и работали над своими отношениями. Я посоветовал это очень четко, но она сразу же отвергла предложение. Что еще можно сделать? Затем, думая о Беатрис и ее муже, о том, что он такой целеустремленный, а она чувствует себя покинутой и сбитой с толку, я вспомнил сцену десятилетней давности из моего собственного брака. Вспомнив о своем плане поэкспериментировать с самораскрытием, я решил поделиться этим. Время поджимало, а Беатрис, казалось, не желала идти глубже. Возможно, это могло бы помочь.

«Мне вспоминается период моей личной жизни, десятилетия назад, – начал я. – Когда я впервые поступил на работу в Стэнфорд, моя жена Мэрилин подала заявление на должность профессора сравнительного литературоведения – она была блестящим ученым и как нельзя лучше подходила для этой должности. Вместо того чтобы серьезно рассмотреть ее кандидатуру, руководство отфутболило резюме с комментарием „Мы не нанимаем жен преподавателей“. Что ж, после того как Мэрилин десять лет преподавала французский язык в гораздо менее престижном университете, Стэнфорд все‐таки взял ее на работу, но не в качестве профессора, а как одного из директоров недавно созданного Международного центра исследований положения женщин. Мы отпраздновали эту победу.

Вскоре Мэрилин увлеклась и с головой ушла в новую работу, совсем как ваш муж. А через несколько месяцев, помню, я почувствовал то же, что, возможно, чувствуете сейчас вы, – полный игнор со стороны моей супруги. Я старался быть терпеливым, понимая, что с моей стороны несправедливо жаловаться, учитывая, насколько счастливой она себя чувствовала. Когда стало совсем плохо, я несколько раз пытался заговорить с ней об этом, но Мэрилин была слишком поглощена работой и не обратила на мои попытки никакого внимания. Впервые в жизни я почувствовал неудовлетворенность своим браком».

Много лет я не вспоминал об этом периоде. И вдруг отчетливо увидел лицо Мэрилин, ее волнение, когда она начала карьеру, связанную с историей и правами женщин. Ей было сорок с небольшим – всего на несколько лет больше, чем Беатрис. На мгновение меня переполнили чувства: любовь, удовольствие от воспоминаний о нашей совместной жизни в те времена, когда Пало-Альто частично был еще покрыт абрикосовыми садами, а мы были достаточно молоды, чтобы пускаться в новые приключения. Возможно, я даже на мгновение закрыл глаза, потому что, открыв их, увидел лицо Беатрис и вернулся к настоящему моменту. Я не мог дать моим историям унести меня прочь, если хотел, чтобы они были полезны пациенту.

«Как‐то вечером, – продолжил я, – мы ужинали в ресторане в Сан-Франциско. Тогда я был особенно угнетен существующим положением вещей и решился на смелый шаг. Сказал Мэрилин, что рад, что ее новая работа оказалась такой интересной, но она настолько отдалась ей, что в результате наш брак для меня перестал работать. Помню, я сказал: „Я начинаю сомневаться, стоит ли нам оставаться вместе…“ – и в этот момент Мэрилин начала плакать. Очень громко. Так громко, что все в ресторане перестали есть и повернулись, чтобы посмотреть на нас. Звук ее плача шокировал меня. Я жестом попросил официанта принести счет, быстро расплатился, и мы вышли из ресторана – Мэрилин все еще всхлипывала. Мы направились к нашей квартире, и через пару кварталов она взяла меня за руку. Мы шли молча, держась вместе, как в старших классах, и вскоре уже обнимали друг друга, как делали это в подростковые времена».

Глаза Беатрис были прикованы ко мне. Между нами произошла ощутимая перемена, ее лицо стало мягче и менее игривым. Через мгновение она заговорила:

«Спасибо, что поделились. Я не уверена, как правильно… просто спасибо вам».

«Если бы у нас с вами была долгосрочная терапия, – сказал я, – мы бы сосредоточились на вашем бессилии, на этом чувстве, что, поскольку ваш муж выполняет такую важную работу, вы не имеете права подвергать сомнению все, что он делает. Я, безусловно, чувствовал нечто подобное».

Она кивнула, все еще сохраняя со мной тесный внутренний контакт. Моя история сблизила нас, и мне показалось правильным перейти к тому, что происходит здесь и сейчас. Главная загадка, почему появилось отчуждение в браке, по‐прежнему оставалась неразгаданной, и, возможно, исследование происходящего между нами дало бы к ней ключ, как это нередко бывало.

«Но наше время ограничено, Беатрис. Поэтому я хотел бы предложить нечто другое: поговорить о наших отношениях на этом сеансе. Как у нас с вами дела?»

Она выглядела озадаченной.

«В замешательстве? Позвольте мне сформулировать это так: можете ли вы высказать свои чувства по отношению ко мне или к нашему взаимодействию за последний час?»

«Э-э‐э… Я не знаю. Я застряла. Помогите мне выбраться».

«Возможно, в той литературе, что вы читали, описывался метод свободных ассоциаций?»

«Да… во фрейдовском психоанализе. Пациент говорит все, что приходит на ум».

«Именно так. Я нахожу, что это часто помогает направить мысли в нужное русло, когда кто‐то, как вы говорите, „застревает“. Можете ли вы попробовать высказать свободные ассоциации прямо сейчас? Попытайтесь подумать вслух о нашей сегодняшней встрече и о том, о чем мы говорили».

«Я никогда раньше этого не делала».

«Постарайтесь освободить свой разум».

«И долго это делать?»

«Всего несколько минут».

«Я постараюсь, – сказала она, закрывая глаза. – Я была очень взволнована нашей встречей. Хотела рассказать вам все сразу. Но по какой‐то причине я… Я начала с этой истории с моей картиной… настояла на том, чтобы показать ее вам… сказала, что это вид из моей студии. На самом деле я в смущении из‐за этого».

«Почему в смущении?» – подтолкнул я ее.

«Хотела показать вам, какой я хороший художник… хотела привлечь ваше внимание и уважение. И мое предложение обменять картину на часовую консультацию – это было неловко и немного безумно. Но ваш ответ был несколько напыщенным, доктор Ялом».

Беатрис помолчала, затем усмехнулась и открыла глаза: «Ну, может быть, „напыщенный“ не совсем верное слово. Ваш ответ на мое предложение показался мне уничижительным».

«Можете ли вы выразить словами те чувства, что испытываете сейчас?»

«Ну это сложно. Я почувствовала себя несколько подавленной, словно вы меня отругали и поставили на место, но в то же время я почувствовала огромное облегчение. Честно говоря, не знаю, что бы сделала, если бы вы приняли мое предложение обменять картину на час нашего сеанса. Я успешный художник. На то, чтобы написать картину, у меня уходит много‐много часов, и цена за нее будет во много раз больше, чем гонорар за вашу консультацию. Итак, спасибо, что сказали „нет“».

«Не могли бы вы подробнее рассказать о том, почему вы сделали такое предложение?»

«Это была игра. Возможно, даже флирт».

«И все? Если честно, я воспринимаю ваш ответ скептически. Можете ли вы немного углубиться в исследование причин этого?»

«Боже мой, доктор Ялом, вы настойчивы! Ни в одной из ваших книг об этом не говорится. Итак, вы просите углубиться. Возможно, я хотела, чтобы вы узнали, насколько я талантлива. Насколько значима. Возможно, я хотела, чтобы вы восприняли меня серьезно. – Беатрис на минуту задумалась. – Да, признаюсь, я знала, что обсуждение моего предложения каким‐то образом приведет к тому, что я расскажу вам, сколько на самом деле стоят мои картины. Правда в том, что мои картины в свое время очень здорово поддержали нас. Мы с мужем начинали с нуля. Он шел традиционным путем, успешно поднимаясь по карьерной лестнице академического ученого. Не думаю, что Жоао воспринимал мои художественные устремления всерьез, да я и сама иногда не придавала этому значения. Затем меня заметила крупная галерея, и внезапно картины стали продаваться за большие деньги. Успешная персональная выставка позволила нам приобрести этот великолепный дом с видом на закат с одной стороны и зеленые холмы национального парка – с другой».

А! Может быть, это как раз и была та самая недостающая подсказка.

«Беатрис, – сказал я, – посмотрите, какая картина получается. Этот необыкновенный дом, весь ваш элегантный образ жизни – результат вашего таланта и ваших достижений! И теперь я вижу совсем другой сценарий».

«Что вы имеете в виду?»

«Я полагаю, что динамика ваших отношений в семье, должно быть, сильно изменилась, когда вас „открыли“! До этого муж всегда был тем, кто быстро добивался признания, а затем, совершенно неожиданно и внезапно, вы затмили его. Мог ли Жоао почувствовать, что оказался в тени? Возможно, ваш успех лишил его привычной роли в партнерстве? Это может стать серьезным ударом по его самоидентичности, не говоря уже об эго».

Беатрис слушала меня с напряженным вниманием, ее глаза просили меня продолжать, перейти к сути.

«А потом, несколько месяцев назад, ковид изменил все. Искусство отошло на второй план, и в одночасье его работа стала крайне необходимой, имеющей первостепенное значение. Он перестал чувствовать себя на вторых ролях и получил шанс помочь спасти все человечество! Шанс, который, возможно, придаст ему ту значимость, которой вы наслаждались в течение многих лет».

Беатрис не сводила с меня глаз, слегка кивая головой.

«Итак, если все так и обстоит, – продолжил я, – тайна внезапно теряет свою загадочность».

«Это… совсем не то, о чем я думала», – сказала она с глубоким вздохом.

«И для меня – это совсем не то, о чем я думал, – сказал я. – Мне немного… более чем немного… стыдно признаться в моем первоначальном предположении о возможном романе с другой женщиной».

Ее глаза на мгновение широко раскрылись, затем она тихонько засмеялась: «Это был бы интересный поворот!»

«Совершенно очевидно, что я ошибся», – сказал я, ставя это скорее как вопрос, чем утверждение.

«Думаю, да», – сказала она.

«Признаюсь, я вынужден здесь пойти на некий риск. Но у нас всего одна совместная сессия, так что давайте подумаем, что может происходить сейчас. Если моя догадка верна, я полагаю, что Жоао ухватился за уникальную возможность добиться значительного успеха. Какая мотивация заставляет его работать в таком невероятном темпе? Чтобы спасти вас, дочь, всех остальных? Возможно, но и таким образом добиться величия, славы, богатства. И, возможно, самое главное – вашего восхищения».

Пока я говорил, Беатрис не сводила с меня глаз. Немного поразмыслив, она спросила: «Так что же мне делать?»

«Думаю, учиться быть терпеливой».

«Но что мне сделать? Могу ли я поделиться с ним этими мыслями?»

Передо мной снова возникло лицо Мэрилин, и я мысленно вернулся к тому напряженному для нашего брака времени. Ситуация была не идентична, но мы с этим разобрались и научились, извлекая уроки, развивать наши отношения.

«Я советую вам какое‐то время просто побыть с этим новым взглядом на ситуацию. Не нужно ничего предпринимать сразу. И конечно же, вам не нужно с ходу предлагать развод в переполненном ресторане! Может быть, больше поддерживайте мужа, чтобы он не чувствовал, что его винят. И когда вы привыкнете к этому изменению в своем понимании, вам, вероятно, станет легче. Тогда вы сможете поделиться с Жоао своими чувствами и помочь ему рассказать о своих. Если вы сможете сделать это, не принимая его ответы слишком близко к сердцу и не занимая жесткую оборонительную позицию, это поможет. Всегда помогает».

Несколько недель спустя я получил электронное письмо от Беатрис. Наш сеанс полностью изменил ее понимание устремлений своего мужа. И хотя ей было трудно не чувствовать себя виноватой, теперь они могли гораздо свободнее говорить о своих проблемах. Она чувствовала себя сильнее, и мало‐помалу их отношения становились все крепче и одновременно нежнее.

А как же мой эксперимент с самораскрытием, когда я рассказал Беатрис историю наших сложностей с Мэрилин много лет назад? Беседа с Беатрис была насыщенной и многогранной, и эта история из моей жизни была не единственным источником перемен. Но я подозреваю, что она послужила катализатором, ускорившим раскрытие самой Беатрис. Разумеется, это нельзя было называть полноценным клиническим экспериментом и в нем не было полезной контрольной группы. Тем не менее я решил продолжать активно искать возможности, при которых раскрытие большего количества информации о себе могло бы помочь самораскрытию моих пациентов.

Альберт, физик из Южной Африки, прислал свою просьбу о консультации по электронной почте. За несколько часов до нашего сеанса я получил от него следующее сообщение:

Вполне логично, что такие люди, как Альберт, обращаются ко мне – и не только из‐за многолетней работы с экзистенциальными проблемами, но и потому, что наша культура из рук вон плохо справляется с вопросами, связанными со смертью. Мы прячем смерть, заменяя ее эвфемизмами («уход», «переход в мир иной» или, как я недавно услышал от своего внука Адриана, «изъяться»), а также историями о вечной жизни, которые мы встречаем как в фольклоре, так и в религии. Мысль о смерти, безусловно, может вселять ужас, но я не сомневаюсь, что мы усугубляем эти страхи, коллективно пряча головы в песок. Смерть – единственное, с чем сталкивается каждый из нас, и она должна занимать особое место в нашем понимании жизни. Я считаю, что страх или тревога по поводу смерти является главной причиной многих проблем, с которыми люди обращаются к психотерапевту. Чаще всего этот экзистенциальный страх скрыт в подсознании и обнаруживается через многие другие проявления, нередко через нежелание полноценно участвовать в жизни – ведь если человек по‐настоящему не живет, ему не так жаль и потерять эту жизнь! – или, наоборот, выражается в попытках закрыть глаза на свою смертность с помощью таких обманных приемов, как прыжки с парашютом или постоянное стремление к сексуальному возбуждению. Я часто сталкивался у своих пациентов с тенденциями, обусловленными страхом смерти, и многим помогал преодолеть их.

Хотя для меня это была знакомая территория, я не был уверен, что за один сеанс смогу предложить Альберту многое. Серьезная экзистенциальная проработка требует времени, поскольку страх смерти коренится глубоко и тесно связан с нашим образом жизни. По крайней мере, подумал я, можно было бы предложить ему несколько полезных ракурсов на проблему, показавших себя эффективными в работе с другими пациентами, а также, вероятно, можно было бы поделиться собственным недавним опытом, когда я смотрел смерти прямо в глаза.

Когда мы с Альбертом встретились в Zoom, я увидел перед собой вдумчивого энергичного седовласого мужчину. «Профессор Ялом, – начал он, – рад познакомиться с вами. Я профессор физики, и позвольте мне сказать то, чего я не говорил никому на протяжении десятилетий: я давно изучаю вашу работу и очень рад возможности встретиться с вами лицом к лицу».

Это на мгновение ошарашило меня. Я никогда не встречал физика, который был бы знаком с моей работой.

«Может быть, тогда выберем неформальное общение и будем называть друг друга по именам? – спросил я. – Вы – Альберт, а я – Ирв»?

«Как насчет „профессор“ и „профессор“? – спросил он. – Просто шучу. Да, давайте по имени, я согласен. Возможно, поначалу мне будет немного неловко. Вы были для меня учителем так много лет; я прочитал немало ваших книг и отслеживаю ваши публикации в социальных сетях. Или, по крайней мере, пытаюсь это делать. Вы редко публикуете посты».

«Верно. Какое‐то время я занимался этим, но обнаружил, что соцсети отнимают слишком много времени. Однако сегодня у нас есть целый час, так что давайте сразу приступим к делу. В своем электронном письме вы упомянули страх смерти. Можете ли описать, как именно вы его ощущаете?»

«Хм. Если честно, приходится делать это впервые. Я никогда ни с кем не делился этим, даже со своей женой. Не знаю, с чего начать».

«Позвольте мне помочь. Вы помните, когда впервые почувствовали страх смерти?»

«О! Не ожидал такого вопроса. Дайте мне подумать».

Закрыв глаза и сосредоточившись на минуту, Альберт, наконец, сказал: «Всплыло одно очень яркое воспоминание. Когда мне было что‐то около восьми лет, я был на похоронах своего дедушки и помню, как мой отец плакал. Я потянул его за руку и спросил: „Что происходит с нами после смерти?“ Я думаю, мой отец хотел утешить меня (а может быть, и самого себя), поэтому он сказал: „Когда мы умираем, мы погружаемся в состояние сна, в котором продолжаем проживать свою жизнь снова и снова, на протяжении всей вечности“. Сейчас я знаю, что мой отец пытался помочь, но в восемь лет это возымело совершенно обратный эффект: я почувствовал себя только хуже. Я был сбит с толку его ответом и снова и снова спрашивал себя (и своего отца): „Как мне узнать, реальна ли моя жизнь сейчас или это тот самый сон?“ Мысль о том, что жизнь может быть просто сном, преследовала меня все время. Какая ирония! То, что должно было утешить, в итоге вызвало еще большую тревогу».

«В конце концов, мои вопросы начали раздражать отца, – продолжил Альберт. – Он убеждал меня просто принять взгляды церкви на смерть и загробную жизнь. В течение многих лет я пытался поверить в религию, но по мере того, как взрослел и развивал в себе сознание ученого, пришел к выводу, что этот взгляд на загробную жизнь не подкреплен никакими доказательствами. Давным‐давно, когда мне было чуть за двадцать, я навсегда покинул церковь и никогда не делал попыток вернуться».

Он сделал паузу, произнес еще несколько слов и пришел к выводу, что ему больше нечего сказать. Через некоторое время стало ясно, что Альберту было очень трудно вспомнить что‐либо еще о развитии у него страха смерти. Учитывая нехватку времени, я попытался подтолкнуть его мысль: «Возможно, вам было бы полезно, если бы я рассказал о своем собственном опыте борьбы со страхом смерти».

Альберт выглядел удивленным: «Мне было бы очень интересно. Возможно, это поможет мне вспомнить».

«Как вы, наверное, знаете, почти ровно год назад умерла моя жена».

«Да, я прочитал о вашей потере. Простите, что не выразил своих соболезнований. Я не знал, что сказать. На самом деле, позвольте мне быть честным. Я испытываю некоторые трудности, общаясь с вами сегодня. Боюсь, что, сказав что‐нибудь не то о смерти или моем страхе перед ней, я могу причинить вам боль».

«Напротив, я бы предпочел, чтобы вы были прямолинейны, Альберт. Я нахожу, что открытый взгляд на свою смертность и открытое обсуждение этого с другими людьми, кажется, помогают мне. Я много размышлял о собственном страхе смерти, и приятно иметь возможность поделиться тем, что мне открылось».

«Что же вам открылось? Мне не терпится узнать».

Итак, чему я научился? С тех пор, как у Мэрилин обнаружили множественную миелому, я постоянно думал о смерти. В течение последних нескольких недель ее жизни мы с ней вели бесконечные разговоры о смерти. Я даже перечитал многое из того, что написал в прошлом о смерти и нашем страхе умереть. Что же помогло?

«Ну, во‐первых, теперь я начинаю понимать, что писать о смерти и умирании – совсем не то же самое, что переживать это на самом деле, – начал я. – Честно говоря, некоторые вещи, которые я когда‐то давно считал полезными средствами защиты от страха смерти, мне не очень помогли. Но другие оказались действенными. Самое важное заключается в следующем: по мере того как болезнь Мэрилин прогрессировала, мы снова и снова соглашались с тем, что у нас было мало сожалений о том, как мы прожили свою жизнь. На самом деле, даже сейчас я почти слышу, как она говорит: „Смерть восьмидесятисемилетней женщины, которая прожила полноценную жизнь, у которой было четверо замечательных детей и любящий муж, всегда находившийся рядом, – не трагедия“.

Это еще раз подтвердило формулу взаимосвязи между тем, как человек живет, и тем, как он относится к смерти. Она звучит так: чем меньше у человека сожалений относительно того, как он жил, тем меньше страха смерти он испытывает. Это не новая мысль, на самом деле, я часто озвучивал ее пациентам. Но для меня она, безусловно, приобрела новую актуальность, поскольку мои отношения со смертью стали более… интимными. Я верю, что эта формула обладает определенной силой. Интересно, находит ли она отклик у вас?»

Альберт на мгновение закрыл глаза, глубоко сосредоточился, затем покачал головой: «Я не уверен, что эта формула мне подходит, Ирв. У меня была хорошая жизнь, и я мало о чем жалею. Мне нравилась моя работа, я был творческим человеком, воспитал много хороших студентов, был влюблен в свою жену почти пятьдесят лет, и у меня есть замечательная дочь, которая живет всего в паре километров отсюда. Тем не менее меня продолжает преследовать страх смерти, особенно в последние десять лет. Вновь и вновь я обращался за помощью к сведущим друзьям, коллегам и священникам, но все тщетно. Честно говоря, я завидую тем, кто находит утешение в своих религиозных убеждениях, но я просто не могу поверить в то, что, как я знаю, является ложью».

«Я могу разделить вашу зависть к верующим, Альберт. Позвольте мне рассказать о недавнем опыте, который я пережил. Однажды утром я проснулся, все еще помня обрывки приснившегося сна о моей жене; мне было больно от горя, я скучал по ней больше, чем когда‐либо. Затем откуда ни возьмись мне в голову пришла мысль, что, когда я умру, меня похоронят рядом с ней и таким образом я присоединюсь к Мэрилин. Конечно, для рационального, научного ума идея присоединиться к Мэрилин абсурдна. Мэрилин мертва. Ее больше не существует. И когда я умру, больше не будет и меня. Как и вы, я долгое время отвергал любые религиозные представления о загробной жизни. И все же, когда подумал о том, чтобы присоединиться к Мэрилин, тревога покинула меня, а внутрь хлынуло утешение, проникая во все уголки моего тела. Странно, не правда ли, что я могу каким‐то образом рационально осознавать одну вещь и одновременно испытывать сильную эмоциональную реакцию на противоположную идею?»

«Действительно странно», – согласился Альберт.

«Что ж, мы люди, и мы умеем удерживать в себе противоречия. В данном случае это помогло мне увидеть тот замечательный дар, который предлагает религия, – продолжил я, – а также оценить, как каждая из основных религий, так или иначе, предлагала человечеству утешение в виде продолжения существования. Как это было бы утешительно».

Альберт кивнул: «Мне почти хочется сделаться верующим».

«Почти».

«Могу я задать личный вопрос? Из ваших книг я понял, что вы атеист, но также и то, что вы выросли в традиционной еврейской семье. Как вы потеряли веру или отказались от нее?»

«Для меня это никогда не имело смысла, – сказал я. – Вы правы, мир моего детства был очень еврейским. Мои родители бежали из Старого Света в 1920‐х годах и оказались в Вашингтоне, округ Колумбия, вместе с кучкой других людей из того же местечка, пятнышка на карте бывшей Российской империи. Но многим не так повезло: братья и сестры, двоюродные сестры, друзья погибли в нацистских лагерях. Эта тень нависла над всей нашей общиной. В любом случае мои родители говорили на идише, все, что я ел, было кошерным, и я почти не знал никого, кто не был бы евреем. С культурной точки зрения это казалось нормальным. Но я не мог понять эту религию. Действительно ли то, что я съел чизбургер, могло оскорбить Бога, который заботился обо всей Вселенной? Как и вы, я хорошо помню один важный разговор с моим отцом. Однажды мы вместе обедали, и я спросил его, верит ли он в Бога. „Как можно верить в Бога после холокоста?“ – ответил он. Это стало для меня решающим».

Была ли вся эта информация полезной для Альберта? Я не знал, а разговоры о холокосте, безусловно, вряд ли могли способствовать облегчению чьей‐либо тревоги. Но он попросил рассказать мою историю, и я не увидел ничего плохого в том, чтобы ею поделиться.

«Благодарю, Ирв, – сказал он, выслушав все это. – Приятно слышать, что вы тоже сталкивались с подобными проблемами».

«Альберт, позвольте мне вернуться к вопросу, который я задал несколько минут назад. Пожалуйста, сосредоточьтесь как следует на формуле, гласящей, что чем меньше человек сожалеет о том, как жил, тем меньше он испытывает страха смерти. Для вас это что‐нибудь значит?»

Альберт на мгновение задумался и ответил: «Я подумал об этом, но, скорее всего, нет. Меня преследует страх смерти, и все же я не чувствую сожалений. В профессиональном плане моя карьера намного превзошла то, о чем я мечтал. Я занимался исследованиями и писал, оказал большое влияние на область своей деятельности, получил много важных наград. У меня была хорошая жизнь».

«Итак, моя связь между сожалениями и страхом смерти не находит у вас отклика? Мне важно это знать».

«Нет, нет, подождите. Давайте не будем торопиться с выводами. Это новая для меня концепция, и я ищу, как лучше ее исследовать».

Пока Альберт обдумывал эту идею, на его лице появилось выражение неподдельного любопытства. Я завороженно наблюдал за ним пару мгновений, пока мне не показалось, что он застрял.

«Попробуйте вот что, – сказал я. – Просто сосредоточьтесь на фразе „Сожаления в моей жизни“, а затем подумайте вслух пару минут – просто говорите все, что приходит вам в голову. Ничего не пропускайте, ничего не подвергайте цензуре, ничего не форсируйте».

«Хм‐м‐м. Я попробую. Никогда не делал этого раньше… Раскрепоститься… не думать, просто говорить… Требовательный отец… он омрачил нашу жизнь… очень сожалею, что у нас не было любящего отца… он отравил жизнь всей семье… Он глубоко травмировал моих двух братьев – я был самым младшим и наименее травмированным – отец умер, когда мне было двенадцать… итак, да, я испытываю сожаления о своей семье всякий раз, когда вижу чью‐то любящую счастливую семью… – Он остановился. – Вы это имеете в виду, Ирв?»

«Именно. Продолжайте».

«Но как только я стал взрослым и покинул семью, я ни о чем по‐настоящему не жалел. Совсем наоборот. Хм‐м‐м… женат сорок восемь лет – прекрасный брак – замечательная дочь, всегда любил свою жену – может быть, немного сожалею о том, что не погулял дольше… в том смысле, что у меня не было сексуальных приключений до брака… И сожалею о своем сыне… который не может найти себя в профессиональной сфере и не может найти хорошую пару». Альберт остановился и посмотрел на меня: «Все нормально? Я как бы переключился…»

«Все отлично. Я знаю, это нелегко, но постарайтесь поработать так еще пару минут».

Альберт кивнул и глубоко вздохнул: «О чем сожалею… ну, да, да, я должен признать, что у меня много сожалений по поводу здоровья моей жены… она так часто болела, не могла путешествовать… мы никогда не ездили в отпуск… мигрень и астма… и каждый раз, когда мы куда‐то ехали, она заболевала… Я никогда не переставал любить ее, но, да, сожалею … обо всех поездках, которые мы так и не совершили… все, что мы могли бы сделать, но не смогли сделать… проблемно было даже пригласить друзей на ужин… конечно, некая доля гнева здесь присутствует… Нелегко смотреть на себя под таким углом, доктор Ялом. Я просто вымотан».

«И это естественно. Вы же только что проделали потрясающую работу, и это большая честь, что вы так доверились мне. Давайте рассмотрим, что произошло за последние несколько минут. Поначалу, когда вы утверждали, что ни о чем особенно не жалеете, я не мог отделаться от ощущения, что в вашем доме есть темная комната, в которую вы избегаете заходить. А потом, когда вы все‐таки открыли в нее дверь и включили свет, на вас нахлынули сожаления: о разрушительном влиянии отца на вас и ваших братьев. И затем вы рассказали о своем сыне, жене, ее болезни и обо всем том, чего у вас с ней никогда так и не случилось».

«Да. На самом деле я не осознавал, что все это там было. Удивительно. И я чувствую себя немного виноватым, признавая это».

«Это важно, Альберт. Позвольте мне подчеркнуть, что сожаления, даже многочисленные сожаления, даже гнев по поводу той жизни, которую прожили вы и ваша жена, не являются несовместимыми с любовью к ней, очень глубокой любовью. То же самое и с вашим сыном. И то, и другое в равной степени может являться правдой».

«Я дрожу, когда вы это говорите. Я бы хотел, чтобы мы продолжили наши встречи и исследовали дальше эту идею».

«Альберт, я бы с удовольствием. Но для этого у меня, к сожалению, уже просто не хватает ни памяти, ни выносливости. Тем не менее помните, что вы человек и способны сочетать в себе противоречия. Поскольку вам удалось почувствовать эту дрожь, я настоятельно рекомендую разобраться в своих мыслях, в идеале с одним из психотерапевтов, к которому я могу направить. Это не избавит вас волшебным образом от всех тревог по поводу смерти, но, безусловно, именно с этого я бы начал исследование данного вопроса. И, возможно, это поможет вам также понять, куда вы хотите направить свои жизненные силы сейчас».

Мы пожелали друг другу всего наилучшего и попрощались. Альберт выглядел удивленным и измученным. Когда я нажал «Завершить встречу» и мой монитор погас, я мысленно прокрутил в голове наш сеанс. И был доволен. Я был полезен и в этом не сомневался. Я поделился с ним своими сокровенными мыслями, размышлениями о религии и воспоминаниями об отце, а также своим облегчением при мысли о том, что «присоединюсь к Мэрилин». Я полагаю, что мои соображения о религии укрепили связь между нами как коллегами‐скептиками, создав определенный интеллектуальный союз. И то, что я рассказал о том, как «присоединюсь к Мэрилин», и о моем собственном двойственном отношении к религиозной игре в утешение, выявило мою собственную уязвимость и, вероятно, помогло выстроить между нами эмоциональный мост. Мне показалось, что это было еще одним успешным применением опыта самораскрытия. Каждый раз, когда я делился на консультации частичкой своего внутреннего мира, это помогало моему пациенту раскрыться и быстро сближало нас обоих.

Но у меня есть свои пределы, и есть те вещи, которыми не делюсь. О чем я не сказал Альберту, так это о том, что ранее в тот же день моя дочь, отправляясь на тридцатиминутную прогулку на кладбище, чтобы посетить могилу матери, как всегда, пригласила меня присоединиться к ней и я, как всегда, отказался. Мэрилин умерла год назад, но я до сих пор ни разу не посетил ее могилу. Всякий раз, когда я думаю о ней или вижу ее фотографию, я чувствую укол в сердце. Потому ли отказался? Или потому, что не хотел видеть пустующий участок рядом с ней, участок, где меня скоро похоронят? Я действительно не знаю.

В последнее время я действительно часто думаю о смерти, но меня редко охватывают страх или тревога. Это ощущается, скорее, как присутствие некой данности, которая появляется, настаивает на том, чтобы остаться рядом и поговорить, а затем исчезает. Я уверен, что моя готовность, несмотря на дискомфорт, смириться с этой данностью, принять неизбежность смерти и смотреть на нее трезво является важной причиной того, что я больше не испытываю перед ней страха.

Вскоре после Альберта ко мне обратился другой пациент, мучащийся мыслями о смерти. На моем экране появилось спокойное лицо Анны. Казалось, она находилась всего в нескольких десятках сантиметров от меня, хотя я был в Калифорнии, а Анна – в своей берлинской квартире на расстоянии почти десять тысяч километров. Связь была превосходной. Никаких проблем с плохим звуком, зависающим видео или неисправными слуховыми аппаратами. С наступлением ноября в воздухе повеяло прохладой. Я подозреваю, что в Германии было уже довольно холодно, но комната Анны, казалось, была залита теплым золотистым светом.

«Рада вас видеть, доктор Ялом, – начала она. – Мне хорошо знакомо ваше лицо по фотографиям на обложках книг». Она направила компьютер на книжный шкаф, чтобы я мог увидеть несколько своих изданий в немецком переводе.

«Мне нравится ваш литературный вкус, Анна. Скажите, было ли в моих работах что‐то особенное, что побудило вас связаться со мной сейчас?»

«Я подозреваю, что это ваш экзистенциальный подход. В последнее время меня мучают неотвязные мысли о смерти», – ответила она, откидываясь на спинку стула.

Как упоминал ранее, я десятилетиями работал со многими пациентами, страдающими экзистенциальными тревогами. Признаюсь, что даже виноват в том, что в экзистенциальном ключе помогал некоторым пациентам, обратившимся ко мне с проблемами, казалось бы, не связанными с данной сферой. В свете кончины Мэрилин и моей собственной надвигающейся смерти проблемы этих пациентов показались мне более глубокими и насущными. Я чувствовал, что у меня появилось новое восприятие и другое понимание, которые могли бы оказаться полезными, и в то же время я был осторожен, удерживая себя от чрезмерно пристального вглядывания, что было мне свойственно, когда я был моложе и энергичнее.

«Для вас это что‐то новое, – спросил я Анну, – эти мысли о смерти?»

«Хм‐м‐м… да. Я полагаю, что всему виной ковид. Этот карантин просто вынуждает вас думать о собственной смертности, не так ли?»

«Очень точно подмечено, – сказал я. – Значит, эти навязчивые мысли появились во время карантина?»

«Ну… теперь, когда вы направили на это внимание, такие мысли иногда возникают с тех пор, как моя мать покончила с собой семь лет назад. Но в последнее время они стали намного сильнее».

«Не могли бы вы описать их мне?»

«Вот пример. У меня есть парень, Клаус. Большую часть вечеров мы проводим вместе, и он мне очень нравится. Клаус моего возраста, ему тридцать один, и мы хорошо проводим время: скажем, выпиваем, иногда смотрим фильмы. И тут какой‐то голос, исходящий из темной части меня, мягко, но твердо напоминает, что мы все умрем. Я умру, и Клаус умрет, и все, кого мы знаем, и в жизни вообще нет смысла».

Она сделала мягкий жест рукой, раскрывая пальцы, как будто отпускала пушинки одуванчика, сдуваемые ветром, – пуф… Затем поднесла к губам высокий стакан с соком или, возможно, чаем со льдом и сделала медленный глоток.

«Я стараюсь не говорить с ним об этом. Если такие мысли и отравляют наше время, то, по крайней мере, пусть только для меня. Но мрачные слова в голове звучат все громче и громче».

Слушая Анну, я был поражен контрастом между ее словами и тоном, каким она их произносила. Ее слова были мрачными, безрадостными, и при этом все остальное в ней – поза, выражение лица – было томным и умиротворенным. Я чувствовал себя незваным гостем, бесцеремонно плещущимся в бассейне безмятежности.

«И когда вы слышите этот голос – тот, мрачный, который вы не можете заглушить, – как вы с этим справляетесь?»

«Иногда я все‐таки рассказываю Клаусу. Его это не беспокоит. Он очень классный. В основном я просто стараюсь не обращать на это внимания. Думать о других вещах. Но, как бы я ни старалась, не могу полностью избавиться от этих мыслей. Я не хочу, чтобы это было в моей голове. Вы можете мне с этим помочь?»

«Ну что ж, давайте работать. Как это влияет на ваши отношения с Клаусом?»

«Как я уже сказала, Клаус это просто принимает. Он очень спокойно ко всему относится».

Я ждал продолжения, но она, казалось, была удовлетворена своим ответом, на ее губах играла спокойная улыбка.

«Расскажите мне подробнее о ваших с ним отношениях. Как долго вы вместе?»

«Уже шесть лет».

«Что вы думаете о вашем будущем?»

«Зачем говорить о будущем? Мы слишком молоды, слишком заняты наслаждением жизнью. Мы живем здесь и сейчас, как вы часто выражаетесь в своих работах».

«Наслаждаться жизнью. Это прекрасное состояние, Анна».

Я был озадачен. Она давала мне понять, что нуждается в помощи, но при этом излучала такое необыкновенное спокойствие. Этот резкий контраст между словами и поведением обычно указывает на то, что что‐то не так, что проблема, которую объявил пациент, не раскрывает всего. Моей задачей было исследовать ее дискомфорт и посмотреть, не прячется ли там что‐то еще. И я продолжил:

«Но тем не менее вы здесь, вы написали мне. Почему?»

«Эти проклятые мысли о смерти становятся все хуже. Я прошла три двенадцатинедельных курса когнитивно‐поведенческой терапии, но это не помогло. Ничего не изменилось. У меня есть несколько друзей‐психотерапевтов, и они посоветовали мне обратиться к вам. И вот я здесь. Можете ли вы мне помочь избавиться от этих мыслей?»

Она произнесла это так буднично, словно это была в высшей степени простая просьба вроде удаления больного зуба. Затем Анна сделала еще один медленный глоток из своего стакана. Ее снедало глубокое беспокойство, которым, возможно, ей было немного страшно делиться со мной, доктором «Крайнее средство». И все же я не мог отделаться от ощущения, что она расслабляется в баре на берегу моря. Я попробовал углубиться еще.

«Анна, давайте вернемся к самому началу этих навязчивых мыслей. Расскажите мне, как и когда они начались».

«Как я уже говорила, после самоубийства моей матери. Около семи лет назад». Она снова улыбнулась и откинула прядь волос с лица.

«Расскажите мне побольше о своих родителях».

«Они развелись, когда я была ребенком. Я не помню, чтобы мы жили втроем. Отец купил дом в двух кварталах от места, где мы с матерью жили, и раз в два дня я проводила вечер с ним. Даже сейчас каждую неделю мы проводим пару вечеров вместе. Клаус совершенно не против этого. Но вернемся к моей матери. У нее были серьезные проблемы. У нее было биполярное расстройство – иногда она любила меня, иногда была слишком подавлена, чтобы даже замечать мое присутствие. У меня пальцев на руке не хватит, чтобы сосчитать, сколько раз ее госпитализировали».

«А когда она была дома, какой она была?»

«Отстраненной. Тревожной. Она была не в себе, понимаете? У меня не осталось воспоминаний о том, как мать заботилась обо мне. На самом деле она не могла даже о себе позаботиться. Вот такая правда».

Хотя ее улыбка была все такой же мягкой, я был уверен, что это деликатная тема, и старался быть вежливым: «Не могли бы вы рассказать об этом чуть подробнее? Каким образом она не могла позаботиться о себе?»

«Приготовить еду, убрать в доме, делать все самое необходимое. В квартире царил беспорядок, мне приходилось самой заботиться о себе. Кроме того, мать была клептоманкой. Неудачной, судя по всему, потому что ее постоянно арестовывали за кражи и она проводила в тюрьме недели, а то и месяцы. Еще она употребляла наркотики и продавала их. Семь лет назад мать умерла от передозировки. Был ли это несчастный случай? Мы с отцом считаем, что она совершила самоубийство, но кто знает?»

Представьте, что у вас есть мать, которая в лучшем случае отсутствовала и не могла обеспечить элементарную родительскую защиту. Это, должно быть, страшно. Я хотел собрать больше информации о ее тяжелом детстве, дать этой информации быть между нами, но знал, что здесь важно действовать осторожно. Слишком быстрое продвижение способно разбередить глубокие раны, а делать это, не имея времени на их исцеление, было бы безответственно. Я осторожно продолжил:

«Значит, в течение нескольких лет в доме были только вы двое и еще неизвестно, кто был ребенком, а кто матерью?»

«Ну, как уже упоминала, дом моего отца был всего в паре кварталов от нас и я часто оставалась у него. Предполагалось, что мы должны были видеться через день, но на самом деле я жила у отца больше пятидесяти процентов времени. Не только потому, что моя мать оказывалась в тюрьме или в больнице, но и потому, что он был замечательным папой. Я должна сказать еще кое‐что, а именно – что мои мрачные мысли о смерти касаются не только меня или Клауса. Часто они о смерти отца. Я по‐настоящему люблю его, и это меня все время беспокоит».

Я рад был услышать, что у нее крепкая связь с отцом, и у меня возникло желание позволить ей продолжить разговор о нем. Но времени не было, и я предпочел сосредоточиться на ее дискомфорте, связанном с матерью, чувствуя, что в этих сложных отношениях, вероятно, можно было больше почерпнуть.

«Анна, вы можете мне рассказать, каково это было – жить в доме матери?»

«Не знаю, насколько такое важно. Я имею в виду – это было давно, очень давно. А сейчас все намного лучше. Что мне нужно, так это ваша помощь с навязчивыми мыслями, которые мучают меня сейчас! Можете ли вы помочь с экзистенциальными проблемами? Другие психотерапевты потерпели неудачу, и теперь я обращаюсь к вам».

Вновь я слышу этот призыв: пожалуйста, исправьте меня! И при этом она не хотела говорить о будущем и не хотела углубляться в прошлое. Почему‐то все это никак не вязалось с ее прекрасными «здесь и сейчас» отношениями с Клаусом, просмотром фильмов вечерами с неспешным потягиванием напитков и даже с навязчивыми мыслями. Я подумал о ее тяжелой детской травме, и тогда фигура неизменно невозмутимого Клауса, казалось, обрела смысл. Возможно, ей нужен был кто‐то, на кого она могла положиться, но кто был бы одновременно достаточно отстраненным, чтобы ей не пришлось быть с ним слишком близкой, слишком интимной. Настоящая близость может оказаться палкой о двух концах для тех из нас, кто перенес подобную травму. Мы жаждем близости, но в то же время опасаемся ее, поскольку раньше нам причиняли боль, бросали или пренебрегали нами.

Как проникнуть за этот фасад безмятежности и наладить настоящий контакт? Я снова обратился к самораскрытию, надеясь быстро обойти некоторые из ее защит; мне было любопытно, как сработает с ней этот подход.

«Анна, позвольте мне рассказать вам историю о моей жене Мэрилин и обо мне. Природа провела с нами интересный эксперимент. Сначала может показаться, что мой пример не имеет отношения к вашей ситуации, но выслушайте меня до конца, и вы поймете, почему я вам это рассказываю. Вот краткое резюме: ее родители и мои родители эмигрировали из Польши и России соответственно в Вашингтон, округ Колумбия, вскоре после Первой мировой войны. Наши родители не знали друг друга, хотя ее отец открыл продуктовый магазин на углу Второй и Ситон‐стрит, а мой отец открыл магазин всего в квартале от них, на углу Первой и Ситон‐стрит. Впервые они встретились только на нашей свадьбе, но это уже другая история.

Мой отец решил, что наша семья должна жить прямо над магазином, поэтому первые четырнадцать лет своей жизни я провел в захудалой квартирке в опасном районе, в то время как родители работали внизу по двенадцать часов в день. В этот период в Вашингтоне царила жесткая сегрегация, и мы были единственной еврейской семьей в бедном чернокожем районе. Мне не разрешалось дружить ни с кем из тамошних детей. Для моих родителей, а возможно, и для меня культурная пропасть была слишком велика. И в то же время белые дети выкрикивали в мой адрес антисемитские оскорбления всякий раз, когда видели меня. Так что я был в основном один и часто напуган.

Все изменилось в девятом классе, когда мама купила нам дом в более приятной части города, всего в нескольких кварталах от дома Мэрилин, чей отец в свое время сделал совсем другой выбор, чем мой. Он считал, что район по соседству с магазинами был слишком опасным для трех его дочерей, и поэтому купил для семьи скромный дом в более безопасной части Вашингтона и каждый день двадцать минут добирался до работы. Нога Мэрилин никогда не ступала в магазин ее отца, и она провела свое детство без страха. У нее было много друзей, она брала уроки ораторского искусства, игры на фортепиано, танцев и французского.

Итак, Анна, вот почему я рассказываю вам об этом: первые четырнадцать лет оставили в нас неизгладимый след. Мэрилин была защищена, лелеема и окружена множеством любящих друзей и чутких учителей. Она никогда не испытывала тревоги. Мэрилин не знала, что это такое, и росла спокойной, с ощущением собственного достоинства, уверенной в себе. С другой стороны, меня всю жизнь мучила тревога – постоянный, ужасный спутник, от которого я так и не смог полностью избавиться. Несколько сеансов психотерапии оказались весьма полезными, но меня по‐прежнему часто преследуют непрошеные мысли, образы, которые прокрадываются в мои сны, или чувство внезапного дискомфорта».

Заметив озадаченный взгляд Анны, я прокомментировал: «Это долгая история, и вам, должно быть, интересно, почему я рассказываю ее сейчас. Я чувствую, что это имеет к вам отношение. Все доступные исследования в области психотерапии убедительно свидетельствуют о том, что раннее небезопасное окружение, подобное тому, в котором росли вы, живя со своей матерью, оставляет отпечаток, темный и стойкий след. Вы понимаете, к чему я клоню?»

«Думаю, да. Но, как я уже говорила, эта часть моей жизни давно в прошлом. Давно забытая история. Сейчас жизнь прекрасна».

«Анна, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что то, что было с вами раньше, не забыто. Помните те ужасные мысли, которые постоянно приходят в голову? Да, вам удалось устроить себе приятную, спокойную жизнь с заботливым партнером. Но поймите, что вы – это не просто человек, существующий в настоящий момент. Мы все состоим из нашего опыта, воспоминаний и мечтаний, и мозг и нервная система обладают способностью сохранять весь этот опыт. Так что, хотя мы и способны многое вытеснить из нашего сознания, прошлые травмы находят способы просочиться внутрь и остаться в нас. Этот мрачный голос родился в ранние годы вашей жизни и никуда не пропал. Именно из‐за него и порожденных им мыслей вы сейчас обращаетесь ко мне за помощью».

Она на мгновение задумалась.

«Я действительно не хочу думать обо всем этом. Сейчас же все хорошо».

Анна снова выставила защиту. Она явно не хотела признавать, что для того, чтобы разобраться с голосами, преследовавшими ее, возможно, потребуется покопаться в травмирующем прошлом. Я понимал это сопротивление, но у меня было совсем немного времени, чтобы помочь. Мне пришлось сменить тактику и применить следующий подход.

«Позвольте задать вам другой вопрос, Анна. Как вы оцениваете наше взаимодействие на этой сессии?»

«Что ж, я была рада возможности поделиться с вами своими мрачными мыслями. Но я действительно не могу понять, почему вы продолжаете связывать эти мимолетные чувства с моим детством. Честно говоря, мне кажется, что вы не даете мне того, о чем я прошу, – не помогаете мне избавиться от них!»

«Возможно, будет полезно рассказать вам о моем впечатлении от нашей сессии».

«Хорошо».

«Вы удивляетесь, почему я продолжаю связывать эти аспекты вашего прошлого с тем, что происходит с вами в настоящем. Позвольте мне быть предельно откровенным, поскольку у нас есть только один час вместе. Вы обратились ко мне за помощью, и я знаю по многолетнему опыту, что те виды детских травм, которые вы описываете, – хаотичное и небезопасное детство, в котором вы никогда не получали постоянной любви и защиты, но в котором нуждаются маленькие дети, – все это часто проявляется в дальнейшей жизни в виде страха смерти. В своей работе я неоднократно сталкивался с подобными случаями. И все же каждый раз, когда я пытаюсь установить связь, вы встаете в защиту и отталкиваете меня. Как это ни парадоксально, ваше упорное нежелание говорить о своем детстве укрепляет мое убеждение в том, что мы подошли к очень сложной области, которую просто необходимо исследовать».

«Но мне кажется, что это действительно не имеет отношения к тому, как обстоят дела сейчас».

«Возможно, вы правы, и, возможно, я заблуждаюсь, Анна. Но позвольте мне спросить: почему вы так быстро отвергаете эту идею, вместо того чтобы проявить любопытство к такой возможности?»

«Тот период кажется таким… мрачным. Сейчас моя жизнь совсем не похожа на него».

«Да, с самого начала нашего разговора я был поражен вашим спокойствием, Анна. Я восхищался вами, даже завидовал вам. И я не сомневаюсь, что благодаря этому спокойствию вам стало комфортнее существовать в этом мире и друзья стали больше любить и принимать вас. Но я также подозреваю, что это ваш способ защититься от ужасных воспоминаний».

С экрана, с другого континента, на меня был устремлен пристальный взгляд Анны. «Хорошо», – медленно произнесла она, в ее голосе прозвучал намек на вопрос.

«Я думаю, вы очень старались держать мрачные моменты вне поля вашего сознания».

«Мой предыдущий психотерапевт никогда особо не расспрашивал о моем детстве».

«Да, это некомфортно. Но, пожалуйста, поверьте мне, когда я говорю, что кратковременные усилия, направленные на изменение вашего мышления, подобно курсам КПТ, о которых вы упомянули, не дадут вам той помощи, в которой вы нуждаетесь».

«И что вы предлагаете?»

«Я предлагаю вам совершенно другой подход к терапии. Эти воспоминания о ранних годах жизни болезненны, и, как показали многочисленные исследования, их чрезвычайно трудно стереть или игнорировать. К счастью, в последние годы был достигнут значительный прогресс в понимании травм, подобных вашим, и в разработке методов их лечения. Я предлагаю долгосрочную работу с психотерапевтом, специализирующимся на травмах раннего детства. Вместе вы сможете противостоять этим воспоминаниям, исследовать их и в конечном итоге проработать».

Она начала говорить, но затем замолчала, борясь с мыслью о необходимости смотреть туда, куда ей не хотелось. Через мгновение Анна заговорила снова:

«Значит, рефрейминг[16] приходящих мыслей – не самый лучший подход?»

«Это не остановит их появление. Они уходят корнями гораздо глубже. Кроме того, это не просто когнитивные искажения, и в этом сложность. С вашей паникой по поводу смерти нужно работать, но в этих мыслях есть доля правды. Мы все рано или поздно умрем: и вы, и Клаус. А я – гораздо раньше. Как мы можем прожить максимально насыщенно то время, которое у нас есть, – самый важный вопрос, на мой взгляд. Вам должна помочь долгосрочная терапия, во время которой хороший психотерапевт поможет изучить раннюю травму и ваши экзистенциальные мысли».

Очаровательная улыбка Анны исчезла: «Расскажите мне больше о работе, которую, по вашему мнению, мне необходимо проделать в рамках долгосрочной терапии».

Ее интерес показался мне обнадеживающим знаком. Я хотел, чтобы терапия была воспринята ею одновременно и как важный, и как привлекательный процесс. И мне хотелось дать достаточно сведений об исцелении травмы, чтобы Анна могла принять правильные решения, и при этом не перегрузить ее информацией.

«Анна, просто так всю эту боль из вашего прошлого невозможно окончательно похоронить, и ее нельзя будет вечно игнорировать. Во время терапии вы внимательно проанализируете эти воспоминания и переживания, подумаете о том, как они проявляются в других областях вашего мышления и как они повлияли на вас. В идеале вы должны двигаться медленно, в темпе, подходящем именно для вас. Кроме того, у такой глубокой травмы, как ваша, есть важный компонент, который не является когнитивным или интеллектуальным. Все это действует глубже, в нервной системе. И существуют соматические модальности, а также ДПДГ[17] – метод, который работает с движениями глаз и паттернами постукивания, которые ваш психотерапевт, возможно, захочет использовать совместно с разговорной терапией, чтобы помочь «переучить» некоторые части вашей нервной системы. Сейчас я думаю, что потребуется как минимум год терапии, который может показаться долгим сроком для изучения неприятных вещей. Но, если вы не сдадитесь, я убежден: это принесет вам огромную пользу».

Анна кивнула. Ее безмятежная улыбка исчезла. Еще недавно исполненные беспечности глаза теперь были полны настолько сильного страха и беспокойства, что мне не хотелось заканчивать наш разговор. «Я знаю, вам нелегко, Анна. Я ворошу болезненные воспоминания, которые вы так хотели забыть. Но, поверьте мне, работа с одним из психотерапевтов, которых я вам порекомендую, существенно изменит вашу жизнь».

Она прошептала едва слышное «спасибо» и отключилась, уже совсем не похожая на ту уверенную в себе благодушную женщину, какой была час назад.

Спустя несколько часов испуганное лицо Анны все еще не выходило у меня из головы. Я снова был предельно откровенен. Мне пришлось указать на ее сильное сопротивление гораздо раньше, чем я сделал бы это при более привычной долгосрочной терапии, – возможно, прошло слишком мало времени, чтобы она почувствовала полное доверие ко мне.

Конечно, есть вероятность, что моя интерпретация была неверной, что ее навязчивые мысли о смерти были вызваны не детской травмой, а каким‐то другим, более свежим, жизненным опытом. Я в очередной раз был достаточно директивен, когда настаивал на связи между ее детской травмой и нынешними страхами, а не помог ей увидеть это самой. Но я был ограничен во времени!

Я пытался убедить себя, что поступил правильно. Я твердо полагал, что для Анны было крайне важно провести глубокую работу над собой, разоблачить демонов, породивших ее раннюю травму, и встретиться с ними лицом к лицу. Тем не менее от этой консультации было нелегко отмахнуться. Мне всегда не по себе, когда пациент заканчивает сессию более расстроенным, чем был в ее начале.

Несколько недель спустя я отправил Анне электронное письмо, в котором поинтересовался, как у нее дела. Она с радостью ответила, что после нашего разговора ее навязчивые экзистенциальные страхи исчезли. Она поняла, что отрицание все еще имеет место, но с тех пор ее беспокойство значительно уменьшилось. Я был рад, что не довел ее до еще большего кризиса. Но она также писала, что в данный момент не чувствует необходимости в дальнейшей терапии. Я боялся, что она снова скрылась за своей завесой безмятежности. Все же ей требовалось проделать много работы. Если бы только она смогла преодолеть свое невозмутимое сопротивление! Я быстро написал ответ:

И это было все, что я мог сделать. Очень надеюсь, что Анна нашла путь исследовать свои темные уголки, но, скорее всего, я так никогда этого и не узнаю.

А что насчет того, что я рассказал историю о своем детстве и детстве Мэрилин – об этом эксперименте с тревожностью, который провела сама природа? Помогло ли это Анне? Я не был уверен. Это, безусловно, выдвинуло на первый план тему детской травмы пациента, облегчив ее обсуждение. И, возможно, рассказывая эту историю, я bona fides сам себе нанес душевную травму. Но Анна не была готова к тому, чтобы осознать, как ее прошлое влияет на настоящее, несмотря на мою настойчивость.

Давил ли я слишком сильно? Не уверен. После нашего сеанса Анна почувствовала некоторое облегчение, и, даже если оно было временным, это уже хорошо. С другой стороны, наш сеанс, безусловно, заставил Анну почувствовать себя некомфортно, и мысль о том, что ей придется подвергаться длительному дискомфортному самоисследованию, возможно, удержала ее от обращения к долгосрочной терапии. В дальнейшем я буду осторожен, если почувствую, что становлюсь слишком категоричным. В рамках ограниченного времени это часто кажется необходимым, но мне нужно напоминать себе о важности действовать осторожно.

Мне всегда был интересен психотерапевт, который хочет дать больше своим пациентам, и я откликнулся на его просьбу, предложив прием через три недели. Когда на моем экране появилось лицо собеседника, я был поражен. Наверное, мне представлялся Джин Отри, звезда ковбойских фильмов и кантри‐певец, который был популярен, когда я был ребенком. Это вкупе с тем прямым языком, которым было написано письмо, заставило меня ожидать увидеть на мониторе крепкого старого чудака, обросшего щетиной и лишенного одного‐двух передних зубов. Вместо этого передо мной предстала широкоплечая женщина в клетчатой рубашке со светло‐голубыми глазами и ровными белоснежными зубами.

«Рад с вами познакомиться, Джин. Я знаю, вы чувствуете себя в тупике. Расскажите мне подробнее».

«Ну я психотерапевт, к которому обращаются другие психотерапевты в округе, когда не знают, что еще можно сделать. Может быть, вы с таким тоже сталкивались? Люди чертовски хорошо знают, что нет ничего, с чем я не могла бы справиться, – от алкоголиков до биполярных психов, шизофреников и избитых жен всех вышеупомянутых придурков».

«Похоже, вы хорошо знаете свое дело».

«Да, черт возьми, знаю! – сказала она, улыбнувшись во весь рот. – Я нахожу решения и ни от кого не потерплю какой‐нибудь херни!»

«А что за чувство тупика?»

«Не совсем уверена, как это выразить. Это как‐то связано с желанием сделать больше. Или, может быть, пойти глубже. Не знаю, понятно ли изъясняюсь… Я чертовски хороша в том, чтобы заставить людей перестать делать глупости. Перестать причинять боль себе или другим, перестать разрушать свои семьи – что‐то в этом роде. Но во многих случаях это просто решение текущих проблем».

«Вместо чего?»

«Чего‐то более долговечного, глубокого. Например, парень приходит ко мне с проблемой. Ладно, обычно я могу помочь ему справиться с ней. Но часто это похоже на того ребенка, который заткнул пальцем дырку в плотине. Я знаю, что через пару лет та же проблема возникнет снова, возможно в другой сфере его жизни или в другой форме. Вы понимаете, что я имею в виду?»

«Думаю, да, Джин. Вы хотите дать им что‐то более действенное».

«Да. Это расстраивает».

«Вы с кем‐нибудь говорили об этом? С коллегами?»

«Как я уже писала вам в своем письме, не похоже, что кто‐то из них может что‐то предложить. Нет ничего, что я не поняла бы уже методом проб и ошибок. Или из книг».

«Да, непросто. Мне всегда нужны были коллеги, с которыми можно было бы поговорить. Но, возможно, мне было легче их найти, поскольку я работал в крупном университете».

«У нас вариантов не так много».

Для меня всегда было важно иметь людей, с которыми можно что‐то обсудить, – от моих коллег по кафедре в Стэнфорде до групп поддержки психотерапевтов и писательского клуба, участником которых я был на протяжении десятилетий. Я подумал, как тяжело, должно быть, не иметь таких коллег, с которыми можно поделиться своими проблемами. Затем я понял, что слышал об этом от некоторых своих пациентов из Кремниевой долины. Возможно, рассказать об этом пациенту было бы полезно.

«Джин, за все эти годы мне довелось работать со многими по‐настоящему успешными людьми, – сказал я. – Все они в той или иной степени рассказывают о том, как одиноко быть на вершине, быть тем человеком, на ком лежит бремя принятия решений. Бремя, которое не с кем разделить. Интересно, это в какой‐то степени резонирует с вами?»

«Полагаю, я могла бы обсуждать кейсы пациентов со своими бычками, – сказала она с коротким смешком и посмотрела в сторону, возможно в окно. – Как думаете, это стало бы нарушением конфиденциальности?»

Я собирался подробнее расспросить о ее практике, но этот устремленный вдаль взгляд навел меня на мысль, что стоит коснуться не только ее работы.

«Не могли бы вы рассказать немного о своей семейной жизни?»

Джин начала вводить меня в курс дела. Она жила одна в маленьком городке. Вышла замуж, но уже через три года развелась «с этим неотесанным деревенщиной, ни на что не годным мужем‐алкоголиком» и давным‐давно, «хвала милосердному Богу», потеряла с ним связь. У нее была лошадь, на которой она ездила верхом, если было время, и ленивый одноглазый пес, который всюду неспешно волочился за ней следом.

Когда я спросил о детях, голос Джин внезапно смягчился: «Моя девочка Джастин, мой единственный ребенок, умерла от лейкемии почти год назад. Думаю, я все еще переживаю глубокое горе». Джин достала из заднего кармана большой носовой платок и громко высморкалась. Затем мягким голосом добавила: «Доктор Ялом, я знаю, что вы тоже скорбите по своей жене, и я должна спросить прямо: готовы ли вы к встрече с трудным пациентом?»

К тому времени я уже начал привыкать к тому, что на сеансах часто всплывает тема смерти Мэрилин.

«Честно говоря, это было нелегко, но мне помогают, и я постепенно исцеляюсь. Вы спрашиваете, готов ли я к предстоящей задаче. С точки зрения эмпатии и понимания пережитого вами я, наверное, идеальный консультант для вас».

«Да, понимаю. Вы уже прошли этот путь и, скорее всего, знаете дорогу домой».

«Да. В трудном путешествии лучше, чтобы кто‐то был рядом. Скажите мне, Джин, у вас есть кто‐то близкий? На кого вы могли бы опереться? Разделить с кем‐то ношу?» Я вдруг заметил, что начинаю сползать к дурной имитации ее собственной речи. Эдак я к концу нашего часа буду жевать табак, если не буду сдерживать себя.

Джин было нелегко ответить на мой вопрос. Она выглядела взволнованной, подыскивала слова, а затем тихо сказала: «У меня была хорошая подруга, Эллен. Крепкая, как кремень. Мы вместе прыгали с парашютом и часто охотились на крупную дичь. Но, черт возьми, она уехала много лет назад в Юту, чтобы стать бабушкой для детей своего сына. Вы можете в это поверить? Я потеряла с ней связь. Не буду лгать, мне больно даже говорить о ней. Я так и не смогла найти замену. Вы спрашиваете, есть ли кто‐то близкий? – она немного печально покачала головой. – Больше никого».

«И, конечно же, – добавил я, – с эпидемией ковида наладить контакт с кем‐либо стало сложнее. А изоляция изматывает».

Она кивнула и погрузилась в раздумья. Через пару минут Джин удивила меня, поменявшись со мной ролями и взяв бразды правления разговором в свои руки: «Позвольте мне подробнее расспросить, как у вас дела, Ирв. Я знаю, что ваша жена и моя дочь умерли примерно в одно и то же время».

Я мысленно приветствовал ее приглашение поговорить более откровенно, но также понимал, что это может быть попыткой отвлечься от ее собственной боли. Мне виделось два варианта: продолжить расспрашивать Джин о близких отношениях с людьми или смоделировать для нее опыт такого близкого взаимодействия. Я без колебаний выбрал последнее.

«Я нахожу, что скорбь – тяжелое испытание. Наши отношения были довольно необычными. Я познакомился с Мэрилин, когда мне было четырнадцать лет. В итоге мы были неразлучны семьдесят четыре года. У меня никогда не было ни друга, ни пациента, да, если уж на то пошло, вообще кого‐либо, с кем у меня была бы такая длительная связь. Когда Мэрилин умерла, к тому времени я уже достаточно хорошо знал, что такое горе и скорбь, чтобы понимать: мой прогноз неутешителен. И я действительно переживаю это не очень хорошо. Мне все еще приходится работать над этим, я хожу к хорошему психотерапевту, но мне все еще больно. Я все еще не могу смотреть на ее фотографии без боли в сердце, и я все еще не в состоянии посетить ее могилу. Однако пусть медленно, но я исцеляюсь».

«А как вы это делаете? Как проходите через скорбь?» – спросила она.

«Так просто на этот вопрос не ответить. Но позвольте мне кое‐чем поделиться, Джин. Недавно я перечитал несколько своих собственных книг. Некоторые из них, кстати, не так уж плохи! Думаю, это было для меня способом оглянуться на собственную жизнь. Как бы то ни было, пару недель назад я открыл „Мамочка и смысл жизни“ и наткнулся на рассказ под названием „Семь уроков повышенной сложности по терапии горя“. Мне немного неловко в этом признаваться, но моя память в последнее время подводит, и я совершенно забыл, что написал его. Может, вы помните его?»

«Мне понравилась книга. Но именно этот рассказ я что‐то не припомню. Простите».

«В нем идет речь о моей пациентке, профессоре, которая недавно потеряла мужа и брата и которая по понятным причинам была зла на всю вселенную. Она также злилась на меня за то, что я жил в комфорте, без боли. Она считала, что, поскольку моя жизнь была такой безоблачной, я не мог по‐настоящему оценить то, через что она проходит, и у нас были серьезные дискуссии по этому поводу. Помню, как однажды я вышел из себя и сказал: „Значит, я должен быть в депрессии, чтобы лечить депрессию? Или шизофреником, чтобы лечить шизофреника? Вы это хотите сказать?“ В то время ее позиция показалась мне нелепой. Но сейчас, когда я глубоко скорблю и прохожу через множество стадий, включая отрицание, оцепенение, навязчивые мысли и так далее, я пришел к выводу, что она была права. Только сейчас, испытывая эту боль, я по‐настоящему понимаю, через что ей пришлось пройти. Благодаря этому я стал лучше как психотерапевт. Мне не нравится такая взаимозависимость, но можно многое сказать в пользу жизненного опыта».

Я понял, что был бы не прочь прерваться, потому что в тот момент мне было тяжело вспоминать о Мэрилин. Но Джин продолжала настаивать: «А сейчас? Вы сейчас живете один?»

«Трое из моих четверых детей живут в часе езды отсюда, и каждую неделю кто‐то из них навещает меня и проводит пару ночей здесь, в моем доме. Кроме того, у меня теперь есть замечательный помощник Джо, который живет в старой студии моей жены и поддерживает во мне волю к жизни. Конечно, ковид значительно усиливает мою изоляцию. Мне уже девяносто, и я сомневаюсь, что выживу, если подцеплю вирус. Тем не менее почти каждый день кто‐нибудь из моих детей или друзей приходит ко мне, мы надеваем маски, гуляем с моими верными ходунками и разговариваем».

«Могу я задать вам еще один вопрос?»

«Конечно, Джин».

Я заметил, что она глубоко вздохнула, а затем, более мягким голосом, спросила: «Как вы заводили себе друзей?»

С возрастом я стал гораздо более эмоциональным, и заданный мягким голосом Джин вопрос, то, как она этим открылась мне, вызвало на моих глазах слезы. Я был польщен тем, что она доверилась, и, не обращая внимания на свои увлажнившиеся глаза, постарался исчерпывающе ответить на ее вопрос: «У меня была небольшая группа друзей, с которыми я подружился довольно давно. Четверо из них учились в медицинском вузе. В моей группе было только пять евреев, и на анатомии нас всех приставили к одному трупу. Мы очень сблизились благодаря этому несколько жутковатому опыту и остались друзьями на всю жизнь. За исключением этой чудаковатой компании, большинство наших друзей завела Мэрилин. Она была гораздо более общительной, чем я, любила званые ужины и вечеринки, а также знакомиться с новыми людьми. Я всегда был в этом отношении более неуклюжим. За прошедшие годы мне также удалось сблизиться с некоторыми из моих студентов, и они до сих пор навещают меня, и мы вместе неспешно гуляем. Почему именно они, а не другие? Я бы сказал, что все мои друзья – открытые люди, которые не боятся раскрыться передо мной, которые не пытаются произвести на меня впечатление. А это, в свою очередь, побуждает меня быть открытым с ними».

Мы помолчали пару минут. Я подумал о том, что все мои друзья молодости теперь ушли и я был подобен последнему листку, цепляющемуся за дерево зимой.

Затем я вернулся в настоящее и сказал: «Джин, как вы, наверное, знаете из моих работ, я сторонник того, чтобы исследовать ситуацию здесь и сейчас, и хотел бы поделиться своими чувствами о нашем сеансе. Пару минут назад вы спросили меня о том, как я заводил друзей. Я ответил, но чего вам не договорил, так это того, что был так тронут вашим вопросом и на мои глаза навернулись слезы…» Я собирался продолжить, но решил сделать паузу, чтобы усилить интимность момента.

Джин, озадаченная и смущенная, слегка покачала головой в испуге; на мгновение показалось, что она собирается заговорить, но промолчала.

«Джин, вы можете выразить словами те чувства, которые сейчас испытываете? Пожалуйста, попробуйте».

«Э-э, ну… я несколько сбита с толку».

«Сбиты с толку с какого момента? Можете точно определить?»

«Не уверена, но, думаю, это произошло, когда вы сказали что‐то о слезах».

«Я сказал, что был тронут до слез, когда вы спросили меня о том, как я заводил своих друзей. Что это в вас пробудило?»

Джин явно чувствовала себя неуютно, пожала плечами и поджала губы.

«Попробуйте еще раз выразить свои чувства словами, Джин».

«Я не знаю… слезы… может, это было слишком близко к тому, чтобы… Я не хочу… Я не знаю, как говорить об этом».

«Итак, вот что я думаю, Джин. Мне показалось, что ваш вопрос о том, как я заводил своих друзей, был очень важен. Я был тронут им, потому что он свидетельствовал о вашем желании более близкого взаимодействия. Этим вы мне сказали, что вам нужна помощь и что вы хотите стать ближе ко мне и к другим людям. Я думаю, что одна из главных проблем, которую нужно решить, – это то ваше противоречие, когда вы находитесь между желанием быть крутым ковбоем, с одной стороны, и желанием проявить свою более нежную, чувствительную сторону – с другой».

После долгого молчания я слегка подтолкнул ее: «Я вас плохо слышу, Джин».

Она выглядела расстроенной и почти прошептала: «Мы приближаемся к трудной территории. Это небольшое сообщество, где я хорошо известна своей эффективностью. Мне неудобно раскрывать свои слабые или уязвимые стороны, и уж точно ни перед кем‐то из этого окружения».

«Джин, на самом деле я прошу вас раскрыть это самой себе… и мне тоже. Скажите, какой риск в том, чтобы исследовать эту часть себя?»

«Не знаю. Это просто неизведанная территория».

«Мы уже были на этой территории – чуть раньше, когда вы рассказывали о своей подруге Эллен, и еще раз, несколько минут назад, когда вы спросили меня о том, как я заводил своих друзей, и я ответил, что ваш вопрос и желание близости очень тронули меня. Это был момент, когда я почувствовал себя по‐настоящему близким к вам. А что насчет вас? Что переживали вы?»

«Угу. Неизведанная территория для меня и, честно говоря, чертовски пугающая. Я понимаю вас. Понимаю, о чем вы говорите, но я не могу оставаться в этом долго. Близость, нежность, мягкость… все это незнакомцы для меня. Я никогда их не знала, никогда не чувствовала себя с ними комфортно».

«Позвольте мне поделиться с вами еще кое‐чем, Джин. В самом начале нашей встречи я был удивлен, когда на экране компьютера появилась женщина. Мою сестру звали Джин, но в более фемининном написании. То, как вы представились, навело меня на мысль о Джине Отри или Джине Келли, поэтому я ожидал, что на моем экране появится мужчина. Вы всю жизнь носили это имя. Это имеет какое‐то отношение к тому, что мы с вами обсуждаем?»

«Нет, не думаю. Мне говорили, что мой отец был влюблен в актрису Джин Тирни. Но она единственная известная мне женщина, которая использовала такое написание своего имени. То, что у меня мужское имя, никогда меня не смущало. Мне это даже нравилось. До сих пор нравится. Я думала о том, чтобы сменить имя на Лоретта, когда достигла пубертата. Но мне не с кем было поговорить об этом. У меня никогда не было сестер или близких подруг. Да, теперь, когда я думаю об этом, вспоминаю, что несколько раз подумывала о том, чтобы сменить свое имя на что‐то по‐настоящему женственное, но, поверьте мне, то, что в моем окружении меня считают крутой, имеет свои преимущества».

«А есть какие‐то преимущества в том, чтобы раскрыть свою другую сторону?»

«Возможно. Вероятно, это стоит пристальнее изучить».

Ей нравилось быть жесткой, но, похоже, она была готова рассмотреть альтернативные варианты. Я решил пойти немного дальше, чтобы понять, было ли это простой болтовней или она действительно готова к важным изменениям.

«Джин, из того, чем вы только что со мной поделились, у меня сложилось впечатление, что вы готовы к некоторым существенным изменениям. Как вы относитесь к тому, чтобы начать терапию?»

«Мне некомфортно говорить о психотерапии. И, на самом деле, даже думать об этом. Я понимаю, что нелепо такое слышать от психотерапевта. Но я живу в маленьком сообществе, где все друг друга знают, и могут пойти самые разные сплетни».

«Я могу понять эту проблему. К счастью, у ковида есть одна положительная сторона: почти все психотерапевты сейчас работают виртуально, что означает, что вы можете обратиться к кому‐то, кто не имеет никакого отношения к вашему сообществу. Это может быть индивидуальная терапия или групповая».

Ее глаза внезапно оживились: «Я не думала о группе. Расскажите мне немного подробнее, как это может сработать для меня».

«Я думаю, что изначально вы обратились ко мне из‐за того, что почувствовали застой в профессиональном плане. Но, как только мы разговорились, обнаружилось, что вы попали в тупик и в личной сфере. У вас был образ железного человека, который так хорошо служит вам как Джин „доктору Крайнее средство“, способный справиться с чем угодно. В то же время это, скорее всего, не так хорошо для Джин‐человека, которому, как я считаю, нужно больше настоящего, близкого общения. Хорошая группа – место, где можно научиться общаться и попытаться раскрыть свою более чувствительную сторону и посмотреть, как на это реагируют другие люди. Я буду рад отправить вам по электронной почте контакты нескольких психотерапевтов на выбор, работающих как в группе, так и индивидуально».

«Я в игре, – ответила она, – и я доведу дело до конца. Спасибо, Ирв. Этот сеанс стал для меня прекрасным подарком».

Наше время истекло, и я уже собирался завершать, но одна мысль не давала мне покоя.

«И последнее, Джин. Во время нашей беседы было несколько моментов, когда вы как бы брали бразды правления в свои руки, если вы понимаете, о чем я. Вы начали задавать вопросы обо мне – как я справляюсь с горем? как я заводил друзей? – вместо того, чтобы позволить мне, психотерапевту, задавать вопросы вам. Это было довольно необычно. Вы не хотите мне что‐нибудь сказать по этому поводу?»

Она на мгновение задумалась, затем с улыбкой пожала плечами: «Наверное, мне просто удобнее быть в роли лидера. Должно быть, во мне говорит Джин Келли».

Джин сказала мне, что я сделал ей подарок, и стало ясно, что она и в самом деле воспользуется возможностью изменить свою жизнь. Но у меня было ощущение, что и она сделала подарок мне. Джин сказала, что поменялась со мной ролями, потому что так ей было удобнее. Я подозреваю, что таким образом она чувствовала себя более уверенной и менее уязвимой. Но в этом было нечто еще, нечто весьма полезное. Что, если бы я прямо просил пациентов задавать мне личные вопросы? Что это могло бы дать?

Разумеется, за все эти годы пациенты задавали мне сотни подобных вопросов; из того, какой у пациента возник вопрос, можно почерпнуть очень многое: что его интересует и что это говорит о его проблемах. Джин спросила, как я заводил друзей, и стало ясно, что она борется с одиночеством и отсутствием близких связей. Это была ценная информация. Кроме того, просить пациентов, чтобы они задавали личные вопросы обо мне самом, означало бы, что им пришлось бы сократить расстояние между нами, сблизиться со мной, обратиться ко мне интимным образом. Это, в свою очередь, дало бы мне возможность продемонстрировать открытость и умение делиться.

Существовала ли опасность в том, что пациенты будут задавать вопросы? Большинство учебных заведений, в которых готовят психотерапевтов, отказались бы от такой идеи. Но каких вопросов от наших пациентов мы боимся? Что они захотят узнать наши самые сокровенные секреты? Может, наши сексуальные фантазии? Прежде всего, я хотел бы отметить, что психотерапевт не обязан отвечать, если это кажется ему небезопасным или не несущим никакой пользы. Кроме того, я полагаю, что подобные вопросы возможны, но только в том случае, если пациент действительно хочет бросить вызов сложившимся терапевтическим отношениям. И это тоже очень ценная информация.

Да, Джин, несомненно, подарила мне нечто полезное – способ ускорить процесс самораскрытия, который я изучал, путем рассказа о тех областях моей жизни, которые могли бы представлять интерес для конкретного пациента. Мне нравилось, что этот инструмент мог дать пациентам больше свободы действий, и я с нетерпением ждал новых возможностей для своих дальнейших исследований в этом направлении.

В течение нескольких недель, последовавших за моей встречей с Джин, я несколько раз экспериментировал со стратегией смены ролей, которую она мне нечаянно подарила. В каждом случае я использовал эту тактику с пациентами, которым было трудно раскрыться, с теми, кто поддерживал очень поверхностную беседу и не решался рисковать, раскрывая свою внутреннюю сущность. Я предлагал им тот или иной вариант временной смены ролей с тем, чтобы они задавали мне вопросы. Я просил их задавать мне любые вопросы, обещая отвечать насколько возможно правдиво. Каждый раз, когда я давал им шанс, казалось, что это приводило к большей близости между нами и помогало им раскрыться. Встреча с Аларой была одним из таких сеансов.

Из электронного письма Алары я почерпнул некоторую базовую информацию. Это была сорокалетняя турчанка, живущая в Стамбуле с мужем и тремя детьми – двенадцатилетними сыновьями‐близнецами и двухлетней дочерью. В детстве ее семья была достаточно состоятельной, так что она училась в частной школе и прекрасно говорила по‐английски. К сожалению, импортно‐экспортный бизнес ее отца не так давно потерпел крах. В попытке спасти его он потерял большую часть своего состояния, и теперь родители оказались на содержании у Алары и ее сестры.

Алара сразу же, не дожидаясь меня, сказала: «Я полагаю, что ваш первый вопрос должен быть: „Почему вы захотели встретиться со мной?“»

«Вы совершенно правы. Как правило, это мой первый вопрос».

«И мой ответ таков: я уже год нахожусь на карантине из‐за ковида, и это сводит меня с ума».

«Расскажите подробнее, что с вами происходит», – сказал я.

«Я чувствую себя одинокой затворницей. Изо дня в день одна и та же рутинная жизнь в изоляции. Но нет, проблема не в этом. Сейчас не день. Сейчас ночь. У нас есть двухлетняя дочь, которая спит в нашей кровати. Спит она всегда беспокойно, постоянно ворочается, и нам с мужем не удается как следует отдохнуть. В нашей квартире три маленьких спальни. То, что раньше было спальней малышки, теперь забито компьютерным оборудованием, и мой муж работает там по двенадцать часов в сутки. Он, как и все остальные, теперь работает дома. Во второй комнате живут два наших мальчика, там же их игрушки и одежда. Так что единственное место для двухлетней малышки – наша кровать».

«Это не оставляет много места и для вас, Алара», – сказал я.

«М-м‐м‐м», – ответила она, будто едва расслышав меня.

«И никакого уединения для вас и вашего мужа».

«М-м‐мм. Моя дочь спит очень плохо и беспокойно», – сказала она.

За все это время она ни разу не взглянула на меня. Она смотрела куда‐то вбок. Я попросил ее описать их обычную ночь. Она рассказала мне, что часто выводит свою плачущую дочь на балкон, расположенный за пределами спальни, и думает о том, чтобы прыгнуть под колеса машин внизу и покончить с собой. Она произнесла это со странной, почти милой улыбкой на лице, по‐прежнему глядя в сторону. Я не знал, что и думать, когда пациентка так спокойно говорит о самоубийстве. Обычно, когда возникает такая тема, присутствует хотя бы некоторый дискомфорт. Нередко имеет место чувство стыда или смущение.

«Не могли бы вы рассказать мне подробнее об этих суицидальных мыслях?» – спросил я, пытаясь оценить, насколько это серьезно.

«В этом нет ничего нового», – сказала она так, будто все это было не столь важно.

«А планы этого вы строите?»

«Обычно нет».

«Но мысли есть».

«М-м‐м‐м».

Я подождал, и через минуту она продолжила:

«Всего лишь мимолетные. Это все равно, что походя замечать, какая погода на дворе».

«И каковы особенности этой погоды?»

«Иногда ясно. Иногда становится пасмурно».

«И когда становится пасмурно, то..?»

Мне снова пришлось ждать ответа. Она мягко улыбнулась. У меня возникло ощущение, что она пыталась убедить меня в том, что ситуация была болезненной, но что она к ней привыкла. Грусть, но не отчаяние. Когда стало ясно, что Алара больше ничего не скажет, я сделал мысленную пометку вернуться к этому вопросу. Затем сменил тему и спросил ее о бессоннице, поскольку сон тесно связан со многими аспектами нашего самочувствия.

«Это уже давно, – сказала она мне. – В этом нет ничего нового».

«Вы говорили со своим врачом о недостатке сна? Или, возможно, с психотерапевтом?»

Алара воззрилась на меня со странным простодушным выражением лица, словно ни одна из этих мыслей никогда не приходила ей в голову. И снова я не знал, что с ней делать. Некоторые из ее ответов были быстрыми и четкими, но иные казались замедленными и бессвязными, будто ее мысли витали где‐то далеко. Она была под действием препаратов? Или каким‐то образом не сразу воспринимала заданные вопросы?

Я снова спросил, был ли у нее опыт посещения психотерапевта, и она небрежно ответила, что один из ее сыновей‐близнецов в течение двух лет посещал психолога. Я уже собирался порекомендовать ей постоянную терапию, учитывая ее мысли о самоубийстве, когда она вдруг рассказала о смутном сне накануне вечером, в котором увидела свою бабушку, умершую семь лет назад, которая всю свою жизнь заботилась о всех своих детях и внуках. Я попросил рассказать подробнее, но Алара ничего не ответила. Я спросил, какие чувства вызвал у нее этот сон. Нет ответа. Я поинтересовался, боится ли она сама провести всю свою жизнь в заботе о других. И вновь ответа не последовало.

Я был сбит с толку. Она выдавала информацию о своем жизненном опыте и своих серьезных проблемах дозированно, обрывками, словно ей совершенно не хотелось связывать их воедино. Затем она впадала в почти детскую наивность. Каким‐то образом я должен был заставить ее погрузиться глубже, убрав то, что ее сдерживало. Именно тогда, в попытке выманить ее активное взрослое я из укрытия, мне пришла мысль о том, чтобы поменяться ролями.

«Алара, я хотел бы предложить вам несколько изменить ход нашего сеанса. До сих пор я был тем, кто задавал вопросы. Давайте мы с вами на несколько минут поменяемся ролями. Что вы хотите узнать обо мне? Обещаю, что отвечу на любой ваш вопрос. И чем более глубоким и личным он будет, тем лучше».

Я ожидал, что она будет шокирована или озадачена. К моему удивлению, Алара впервые посмотрела прямо на меня. «Мне интересно, как вы заинтересовались взаимосвязью между философией и психологией?» – уверенно сказала она.

В результате из нас двоих шокированным оказался я. Учитывая то, как отстраненно она вела себя до сих пор, я не ожидал такого глубокого вопроса. Чтобы не выдать своего удивления, я поспешил ответить: «Хороший вопрос, Алара. Я вырос в бедном и небезопасном районе Вашингтона, округ Колумбия. Большую часть своего детства я провел в одиночестве, читая книги в библиотеке или дома, читал постоянно. Книги, особенно с крепкими, захватывающими сюжетами, были моими друзьями и, полагаю, моим спасением от суровой реальности. Потом я занялся медициной, но не потому, что был по‐настоящему увлечен ею, а по необходимости. Мои родители были необразованными русскими евреями‐иммигрантами. Для меня и таких, как я, казалось, было только два способа завоевать уважение и приобщиться к хорошей жизни: стать врачом или юристом. Я выбрал первое, что означало годы изучения естественных наук. Иногда это казалось мне интересным. Но на самом деле я жаждал литературы. Я жаждал историй! Так что после многих лет заучивания анатомических структур и дифференциальных диагнозов мне показалось, что ближе всего к литературе в области медицины стоит психиатрия».

«Да, люди, наши умы и наши проблемы. В этом есть смысл! – Алара, казалось, оживилась. – И что было дальше?»

«Ну, когда я проходил ординатуру по психиатрии, я прочитал только вышедшую тогда книгу под названием „Экзистенция“, написанную психотерапевтом по имени Ролло Мэй. Речь в ней шла не о диагностике или фармакологии, с которыми я в основном имел дело во время обучения, а скорее о глубоких идеях, например о том, в чем люди находят ценность, совпадают ли чувственные переживания одного человека с переживаниями другого и тому подобном. Это раскрыло для меня то, что философия может играть важную роль в психотерапии. Я сразу же решил получить философское образование и начал посещать вечерние курсы в Университете Джона Хопкинса».

«Итак, этот Ролло Мэй был вашим учителем?»

«Официально нет. Но я многому научился из его книг. Затем несколько лет спустя, когда я руководил терапевтической группой для пациентов с неизлечимыми видами рака, меня стали очень волновать вопросы, связанные со смертью. Тогда я впервые встретился с Ролло и начал терапию в качестве его пациента. Эта терапия и эта связь с ним оказались для меня чрезвычайно полезными».

По мере того как мы продолжали, Алара, казалось, взрослела на моих глазах. Она начала задавать вопросы о моей терапии у Ролло. Как он относился к смерти? Излечил ли он меня от моей тревоги? Чему я у него научился? В чем люди находят смысл? Ее преображение казалось чудесным. Исчезла женщина с приклеенной инфантильной улыбкой на лице. На ее месте была энергичная молодая женщина, стремящаяся к взаимодействию и диалогу. Я сказал ей, что удивлен и рад видеть, как она изменилась. Я спросил, чем вызвана эта перемена и почему раньше она была такой отстраненной.

«Это настоящая я, – сказала она после некоторого колебания. – Но есть некоторые личные вещи, которые очень трудно обсуждать. Вещи, которые касаются моего мужа и которые, если станут достоянием общественности, глубоко ранят его».

«Как психотерапевт я бы никогда не раскрыл ничего, что могло бы причинить боль вам или ему».

«Но вы больше чем психотерапевт. Вы писатель».

Ах вот оно – откровение! Внезапно контраст между увлеченной Аларой и отстраненной Аларой стал понятнее.

«Да, – ответил я, – я рад, что вы говорите со мной так открыто. Пожалуйста, знайте, что я прежде всего психотерапевт и только потом писатель и поклялся, что никогда в жизни не напишу ничего, что могло бы навредить моим пациентам. Если я что‐то пишу, то всегда тщательно скрываю личность пациента. И я всегда запрашиваю четкое и недвусмысленное разрешение на публикацию».

Алара несколько мгновений смотрела мне в глаза, затем кивнула и сказала: «Мой муж очень ранимый человек. Он очень боится смерти. Возможно, это в чем‐то перекликается с вами. Вы сказали, что встретились с Ролло Мэем из‐за своего страха смерти. Отец моего мужа умер, когда ему было семь лет, и они с матерью до сих пор глубоко скорбят по нему. Всякий раз, когда его мать навещает нас, они уходят в угол и без конца говорят, говорят о его отце и оплакивают его».

«Но он, должно быть, умер лет тридцать назад…»

«Тридцать шесть, – перебила Алара. – Мой муж просто отказывается говорить о смерти своего отца или о смерти вообще».

«Как это, должно быть, трудно. Это может лишать сил».

«Одно упоминание о смерти полностью выводит его из себя. Представьте, мои сыновья находят мертвую птицу, а я ничего не могу сказать, если их отец рядом. В лучшем случае пытаюсь объяснить им шепотом».

«Это, должно быть, сильно влияет на вашу жизнь».

«Очень сильно. Это источник моего отчаяния. Отсюда и проблемы со сном».

Я представил, как тяжело было бы жить в этом мире, где смерть существует для всех без исключения, и при этом не иметь возможности упоминать о ней. Сколько энергии, сколько жизни тратилось бы на это избегание!

«Я редко сталкивался с таким экстремальным случаем, – сказал я. – Пожалуйста, убедите своего мужа обратиться к хорошему психотерапевту, чтобы он помог ему с этим».

«Я пыталась много раз, но он категорически отказывается».

«Почему?»

«Он не говорит. Но я уверена, что это страх оказаться лицом к лицу со смертью».

«Хм‐м‐м. А что, если вы скажете ему, что хотите пройти курс семейной терапии? Это помогло бы вам обоим, и, возможно, появился бы способ незаметно пройти курс индивидуальной терапии, который мог бы помочь ему».

«Что вы имеете в виду?»

«Это своего рода уловка. В рамках семейных консультаций вы можете поговорить о других проблемах в ваших отношениях, о проблемах со сном, трудностях, с которыми сталкивается ваша семья, – обо всем, что, по вашему мнению, может оказаться для вас обоих полезным. Затем, в конце концов, вы сможете рассказать о том, как тревога вашего мужа по поводу смерти влияет на вас. Хороший психотерапевт сможет выявить причины и поработать с этим».

Она кивнула, заинтригованная, но еще настороженная.

«И если поначалу он будет сопротивляться предложению семейной терапии, вы можете поделиться с ним тем, что у вас возникают мысли о самоубийстве и что вам нужно, чтобы он поработал над этим вместе с вами. Это позволит ему почувствовать, что он остается в контроле ситуации и, кроме того, делает что‐то ради вас».

«Это встряхнуло бы его, – сказала она. – Возможно, он и согласится».

Я сказал, что попрошу турецкого коллегу дать мне контакты хороших консультантов в Стамбуле.

«У меня есть еще один вопрос, доктор Ялом, – сказала Алара. – Я прочитала вашу последнюю книгу, где говорится о смерти вашей жены, и хотела бы спросить, как вы справляетесь со своим горем. Ничего, что я задаю вам такой вопрос?.. Такой личный?»

«Мне нравится, что между нами установились такие личные, открытые отношения. Я бы хотел, чтобы у вас с мужем было так же. Позвольте мне сказать вам, что я все еще скорблю и жизнь больше не кажется мне такой веселой и занимательной, как раньше. И это не удивительно. Я знал Мэрилин и любил ее с четырнадцати лет, и я знал, что буду горевать очень, очень долго. Я тоже много думаю о смерти в последнее время. Ее смерти и моей собственной. Но эти мысли больше не подавляют меня. Я живу хорошей жизнью, вполне полноценной. Иногда по вечерам я даже не прочь посмотреть какой‐нибудь веселый фильм. На этой неделе мне по‐настоящему поднял настроение старый фильм „Лили“ с Лесли Кэрон в главной роли».

«Спасибо вам за откровенность, доктор Ялом, мне это очень помогло. И позвольте в качестве подарка порекомендовать вам посмотреть „Американца в Париже“. В нем также снимается Лесли Кэрон. И там есть отличные танцевальные сцены».

Четыре недели спустя Алара прислала мне электронное письмо, в котором сообщила, что ее муж, хотя и с большой неохотой, согласился на курс семейной терапии. В ее сообщении был еще один подарок для меня – строки следующего содержания:

Как приятно, что Алара напомнила мне мою собственную профессиональную мантру: «исцеляют отношения». Иными словами, рост и изменения пациента происходят в результате переживаемого опыта в контексте тесной, безопасной связи со своим психотерапевтом, а не в результате некоего конкретного вмешательства, диагностики или медикаментозного лечения. В нескольких из приводимых здесь историй я упоминал о необходимости создания такой доверительной связи, принципиально важной для работы здесь и сейчас. Однако я бы пошел даже дальше и сказал, что, каким бы ни был применяемый терапевтический подход – от краткосрочной терапии, ориентированной на решение проблем, до когнитивно‐поведенческой терапии и долгосрочного психодинамического анализа, – построение прочных, доверительных, позитивных отношений с пациентом имеет решающее значение. Я был рад вновь убедиться в этом во время сеанса с Аларой.

Очевидно, что построение отношений за один сеанс является задачей особой сложности. Но если я серьезно отношусь к своей собственной мантре и действительно верю, что именно отношения являются механизмом исцеления, то за этот разовый часовой сеанс мне нужно уделить особое внимание тому, как быстро выстроить эти отношения. Делиться собой – своей уязвимостью, своим состраданием, своей человечностью – и этим побуждать пациента делать то же самое в ответ, возможно, не единственный способ достичь вышеозначенного, но именно это, безусловно, работает в моем случае лучше всего.

Было приятно, что Аларе удалось так ясно осознать это. Раскрытие некоторых деталей моей собственной истории помогло ей быстро преодолеть первоначальную замкнутость. А техника смены ролей оказалась эффективной для вовлечения ее в терапевтический процесс. Я могу представить, что многие психотерапевты, особенно молодые, могут счесть такой подход некомфортным, поскольку он требует большой степени открытости. К счастью, я нахожусь на том этапе своей жизни – на последнем ее отрезке, – когда больше не чувствую (особой) необходимости держать что‐то в секрете или защищать себя (в значительной степени) от мнения других. Эта невосприимчивость к постороннему мнению позволяет мне без особых издержек исследовать указанный метод. Итак, позвольте мне продолжить мое исследование. Я надеюсь, что оно поможет молодым психотерапевтам определить, насколько полезна данная стратегия.

Эксперименты с радикальным самораскрытием, описанные в этих главах, не являются для меня чем‐то новым. С самого начала своей карьеры я придерживался принципа открытости в отношении с пациентами, выяснял их истинные чувства ко мне и вместе с ними исследовал то, что происходит между нами в режиме реального времени. Разовые, короткие консультации в формате «один на один» продвинули эту основополагающую идею еще дальше: в сокращенные временные рамки я заставлял себя работать усерднее и раскрывать больше личной информации очень быстро. До сих пор результаты меня впечатляли.

И все же нужно быть осторожным. Неправильные способы самораскрытия могут нанести вред. Так, большинству пациентов не поможет, если психотерапевт будет хвастаться своими успехами или делиться мыслями, которые просто не имеют отношения к проблемам пациента. Эти грубые ошибки можно отнести к «бесполезным» методам. Но есть и другие промахи, которые можно совершить, если быть, скажем, забывчивым почти девяностолетним стариком, и которые намного, намного хуже.

Как‐то солнечным майским днем, спустя более года после начала эпидемии ковида, у меня был особенно сложный сеанс с женщиной по имени Роуз. После этого я сделал то, что делаю всегда: просмотрел свои рукописные заметки, затем продиктовал резюме на iPhone и отправил его себе по электронной почте, чтобы сохранить в файле на компьютере.

Представьте себе мой шок, когда несколько часов спустя она вернула мне по электронной почте это резюме, сопроводив его следующими строками:

Боже мой, что я наделал!? Это, несомненно, была одна из самых грубых ошибок, которые я когда‐либо совершал с пациентом. Я не только не помог ей, но и вверг ее в пучину отчаяния. Чувствуя тошноту и неимоверное желание исправить причиненный мной ущерб, я немедленно принес в ответ обильные извинения и выразил свое глубокое смущение, объяснив, что эти заметки, конечно же, предназначались только для моих глаз. Я спросил, не разрешит ли она предложить ей еще один бесплатный сеанс, чтобы мы смогли, насколько возможно, наладить наш контакт.

Чувство вины полностью поглотило меня, так что я едва мог встать из‐за своего рабочего стола. Несколько минут мои размышления были о механизме произошедшего, о том, как я, должно быть, получил отправленное самому себе электронное письмо и каким‐то образом неловкими движениями пальцев переслал его пациенту. Я не мог вспомнить, как на самом деле проделал все это, что было еще одним тревожным признаком проблем с памятью, но, должно быть, все так и было. Она получила это письмо и теперь страдала от боли, которую по неосторожности ей причинил я. Мне захотелось встать и пойти прогуляться по дорожке за домом: возможно, пребывание на улице под калифорнийским солнцем поможет. Но я обнаружил, что словно приклеился к своему креслу. Никогда за свои шестьдесят пять лет практики я не высказывал пациенту своих негативных чувств по поводу сеанса. На самом деле, я даже не слышал, чтобы кто‐нибудь из психотерапевтов допустил такую катастрофическую ошибку! Внутренний голос пропищал, что это был знак, которого я так боялся, – знак того, что пришло время все это закончить.

Затем, к счастью, раздался знакомый звук пришедшего электронного письма: Роуз дала мне отсрочку. Да, она хотела бы попробовать провести еще один сеанс. Но не раньше, чем закончатся ее выпускные экзамены, так как она не могла рисковать, добавляя лишнее напряжение к своему эмоциональному стрессу в связи с экзаменационной сессией.

Десять дней спустя мы должны были встретиться снова. Я был взволнован, очень взволнован. Я так не нервничал из‐за пациента уже несколько десятилетий – наверное, с тех пор, как, будучи молодым интерном, ожидал резкой критики со стороны лечащих психиатров в Маунт-Синай. Я старался успокоиться и сделал несколько глубоких вдохов, приготовился сосредоточиться не на своем волнении, а на том, что нужно Роуз.

Обычно я начинаю сеанс с намерением помочь пациенту всем, чем могу. Сегодня цель была иной: исправить причиненный мной ущерб. Я начал, как только появилось ее лицо:

«Роуз, я хочу принести свои извинения. Мне так жаль, что я вас расстроил. Ни при каких условиях я не хотел этого».

«Тогда зачем вы это написали?» – спросила она немного сурово.

«То, что вы увидели, было моими личными записями о сеансе, они должны были напомнить мне о том, что я чувствовал во время него. Это предназначалось только для меня. Я чувствую себя очень глупо и ужасно из‐за того, что вы это увидели. Я уделяю много времени оценке своих чувств при работе с клиентом, и мне показалось, что во время того сеанса я не очень‐то помог вам…»

«Представьте, что я почувствовала».

«Мне кажется, что вы должны были почувствовать, будто вас предали».

«Предали. Да, это правильное слово. Идеальное слово».

«Пожалуйста, Роуз, поймите – это была грубая ошибка. Это было письмо, которое я отсылал самому себе; оно должно было служить мне напоминанием о чувствах, которые я испытывал во время сеанса…»

«Да, знаю, у вас плохая память. Вы предупреждали меня с самого начала. И все же я не должна страдать из‐за этого».

С одной стороны, если у меня и была мысль устроить себе лазейку из создавшейся ситуации, обвинив во всем свой слабеющий мозг, Роуз ясно дала понять, что этот путь отрезан. С другой стороны, она определенно была активно вовлечена в наше взаимодействие, и это давало мне хорошую возможность для работы.

«Не могли бы вы подробнее рассказать о своей реакции на мое письмо?»

В отличие от нашего предыдущего сеанса, у нее не возникло проблем с ответом:

«Чернота! Отчаяние! Депрессия, которая навалилась на меня при чтении вашего резюме после нашего сеанса, была худшей из всех, что я испытывала с момента развода. Главная причина, по которой я, чего бы мне это ни стоило, окончила докторантуру, заключается в том, что больше никогда не хочу зависеть от мужчины. И вот я здесь и подвергаюсь нападкам влиятельного, могущественного мужчины».

До меня начало доходить, что ее неуверенность и избегание на нашем предыдущем сеансе были вызваны страхом. Ей и раньше причиняли боль, и она все еще находилась под влиянием своего бывшего мужа, который контролировал ее финансы. Откровенность со мной могла страшить Роуз. Было бы ужасно, если бы, например, она открыла мне свои глубочайшие проблемы, показала свои уязвимые места, а я, вместо того чтобы с любовью позаботиться о них, в результате каким‐то образом отверг ее. Неудивительно, что она не смогла быть вовлеченной в сеанс. Я почувствовал себя медлительным и глупым. Я постарался придать своему голосу особенную мягкость:

«Роуз, что больше всего поразило меня на нашем первом сеансе, так это ваше нежелание взаимодействовать со мной по поводу того, что происходит здесь и сейчас. Несколько раз я спрашивал о том, как у нас с вами дела или что вы чувствовали по отношению ко мне, и именно тогда вы по‐настоящему замирали. Я был сбит с толку, но теперь понимаю, что вы, должно быть, очень боялись меня. И вопросы о том, что происходит между нами в пространстве сеанса, действительно должны были казаться вам сильным давлением с моей стороны».

«Да, отчасти дело в вашей настойчивости, – быстро ответила Роуз. – И добавьте к этому, что ваша книга по групповой терапии является основным учебным пособием на одном из наших курсов, а на другом мы изучаем вашу книгу для работы со стационарными группами, а „Палач любви“ – работа, которая вообще заставила меня заинтересоваться работой психотерапевта. Мне очень‐очень хотелось встретиться с вами. Но, честно говоря, я не была готова к допросу».

Ох! На меня накатила слабость. На нашем первом сеансе она упомянула о своей учебе, но почему‐то при этом во мне ничего не «щелкнуло». «Почему она не напомнила мне об этом? – подумал я. – Почему она не сказала, что учится по моим учебникам?» Ответ изнутри пришел мгновенно: «ПОТОМУ ЧТО ОНА БОИТСЯ ТЕБЯ, ПРИДУРОК!»

«Роуз, – сказал я, – тайна, наконец, раскрывается. Дело не в том, что вы не в состоянии активно участвовать в сеансе, а в том, что вы меня очень боитесь! Ваше воображение, наверное, нарисовало образ эдакого „страшного и ужасного“ доктора Ирвина Ялома».

Роуз долго смотрела на меня.

«Я прав? Такова тайна?»

Роуз кивнула: «Я согласна. Да, полностью. Разговаривать с автором наших учебников, которым так восхищаются мои преподаватели, было страшно. Слишком страшно, чтобы даже сказать, что это страшно».

«Но я думаю, что сейчас кое‐что меняется. Я думаю, мы делаем успехи, – сказал я. – Теперь, когда я понимаю, как трудно вам отвечать на мои очень настойчивые вопросы, у меня есть предложение. Давайте попробуем нечто другое, хорошо? Теперь вы можете быть… следователем. Вы будете задавать мне вопросы».

Роуз вопросительно посмотрела на меня.

«Я совершенно серьезен, Роуз. Попробуйте. Я обещаю ответить на любой ваш вопрос».

Роуз на несколько мгновений закрыла глаза, а затем решилась. Она спросила меня, как уже это делали несколько пациентов до нее, как мне удается справиться со смертью моей жены, и я начал рассказывать ей, как и многим другим, о том, что мы были неразлучны с Мэрилин с подросткового возраста, и о том, какие неважные у меня перспективы на счастье и здоровье сейчас, как мне помогло то, что я вижусь со своими детьми, как вдруг она прервала меня:

«Спасибо Вам, Ирв. Но позвольте мне быть более точной и не такой „расплывчатой“. Когда я спросила, как вы справляетесь с этим, мне действительно было интересно, что вы делаете, чтобы справиться со своим горем. Как проводите свои дни?»

«А. Меня никто об этом не спрашивал. Я…»

Некоторое время я обдумывал свой ответ. Вопрос показался мне несколько деликатным и даже болезненным, и сначала я почувствовал желание защититься, дать меньше информации. Но я поймал себя на этой мысли и воспринял как знак того, что нужно, напротив, быть максимально откровенным.

«Спасибо, что задали непростой вопрос, Роуз. В основном я писал. В последние месяцы жизни Мэрилин хотела, чтобы мы вдвоем написали книгу о ее болезни и смерти. Мы поочередно писали главы об этих последних днях, а после ее смерти я написал вторую половину. Мы решили назвать ее „Вопросы смерти и жизни“[18] – то есть смерти Мэрилин и моей жизни после нее. Работа над этой книгой занимала меня достаточно сильно, чтобы я мог немного отвлечься. Это дало мне возможность в рамках знакомого формата говорить о незнакомых и пугающих событиях. Я боялся заканчивать книгу, но в конце концов был вынужден передать ее своему редактору. Сейчас мне доставляет огромное удовольствие вести часовые консультации с такими людьми, как вы. И я пишу рассказы о некоторых из этих встреч. В остальном, если быть до конца честным, Роуз, мои дни одиноки и довольно унылы».

Я остановился, и несколько мучительных мгновений мы сидели в тишине.

«А теперь позвольте задать вопрос вам, Роуз, вопрос „здесь и сейчас“. Что вы чувствуете относительно того, что я вам только что рассказал?»

«Я тронута. Я чувствую… Я не знаю, как это выразить. Для меня большая честь, что вы так доверились мне, что смогли быть таким открытым. Не уверена, что заслуживаю этого».

«Почему?»

«Ну вы дали мне гораздо больше, чем я дала вам».

Что‐то кардинально изменилось между нами, и я сказал ей об этом: «На нашей первой, злополучной консультации, когда я спросил, как у нас с вами дела, вы замерли. Я продолжал донимать вас вопросами – был очень настойчив, как вы выразились, – и пришел к выводу, что у вас нет сил обсуждать насущные проблемы, вы не в состоянии по какой‐то причине поддерживать близкий, открытый контакт. Но я совершенно ошибался. На самом деле вы просто очень боялись меня, слишком боялись, чтобы даже сказать мне, что боитесь».

«Да. Я была в ужасе. И вы совершили ошибку. Удивительно, что вы готовы это признать. Хороший урок. Спасибо вам».

«Научиться признавать свои ошибки – это действительно хороший урок. И позвольте мне признаться кое в чем еще, Роуз. Мне действительно неловко это говорить, но сегодня, до того как вы упомянули мои учебники, я и забыл, что вы изучаете клиническую психологию. Слишком много данных для моего старого мозга».

«Забыли? Что такого есть во мне, что заставляет вас забывать?»

«Это отличная реакция для психотерапевта, который видит разницу между людьми! Но поверьте мне, Роуз, в данном случае проблема полностью во мне. Я действительно старею – в следующем месяце мне исполнится девяносто, – и моя память меня подводит. Каждый божий день в моем расписании новые консультации с новыми пациентами – не только для того, чтобы помочь другим, но, вероятно, и чтобы отвлечься от мрачных мыслей о своей неминуемой смерти. Возможно, для меня это слишком много – слишком много информации, чтобы все упомнить».

Она не стала возражать. Какое‐то время я сидел, чувствуя себя несчастным, пока Роуз не заговорила с неожиданным энтузиазмом:

«Ах да! У меня есть еще один вопрос! Вся эта неразбериха началась из‐за того, что вы по ошибке отправили мне свои личные записи, верно?»

Я почувствовал волну беспокойства, опасаясь, что она продолжит копаться в моих неудачах. Я кивнул, побуждая ее продолжать.

«Вы сказали, что продиктовали свои заметки о нашей консультации на свой iPhone. Мне это любопытно. Скажите, зачем вы отправили их себе по электронной почте? Я не понимаю».

«Ну я диктовал заметки на телефон и затем хотел переслать их на свой компьютер, где храню все записи. Я не могу продиктовать заметки непосредственно на компьютер, потому что программное обеспечение для аудиозаписи оставляет желать лучшего и работает с перебоями. Итак, мне пришла в голову умная идея отправлять голосовые заметки с iPhone самому себе по электронной почте и сохранять их на компьютере. Я просто отправляю себе электронные письма, и, вуаля, проблема решена».

Роуз расхохоталась.

«Что происходит, Роуз? Скажите мне, что вас так рассмешило? Что смешного?»

«Я бы предпочла показать, а не рассказывать. И для этого мы должны закончить наш разговор в Zoom и продолжить его по телефону. Вот мой номер». Она продиктовала его, и я записал.

«Итак, Ирв, вот что нужно сделать. Пожалуйста, позвоните мне, как только закончите сеанс в Zoom, но при этом пусть перед вами будет ваш включенный компьютер».

Я последовал ее указаниям и набрал номер телефона.

«Привет, – ответила она. – Сейчас я отвечу на ваш вопрос, дав несколько четких и простых указаний, которым может следовать даже старый человек с плохой памятью. Я хочу, чтобы вы посмотрели на ряд иконок; скорее всего, они будут располагаться в боковой части экрана. Поняли?»

«Понял. Я вижу длинный ряд в левой части экрана. Что теперь?»

«На моем компьютере самая верхняя иконка – Finder. Это улыбающееся лицо – одновременно в профиль и анфас. Оно сине‐белое».

«У меня так же. Сине‐белое лицо. Я вижу его».

«Хорошо. Теперь пройдите вниз по строке, и вы увидите иконку с желтой полосой вверху, на которой, когда вы наведете на нее курсор, появляется надпись «Заметки». Теперь кликните на нее».

«Я вижу ее и кликаю на нее».

«Что вы видите?»

«Боже правый! Я вижу список имен – десятки имен».

«Они расположены по порядку в соответствии с датой. Дойдите до двенадцатого ноября, даты нашей первой встречи, и расскажите мне, что видите».

«Я вижу ваше имя. И, подождите, вот резюме нашей сессии – то ужасное резюме. Как оно сюда попало?»

«А как вы думаете?»

«Я думаю… Я думаю, что я медлительный и, возможно, немного глупый. Вы хотите сказать, что каждый раз, когда я диктую в „Заметках“ на своем телефоне, это автоматически переходит на мой компьютер?»

«Да, каждый раз», – сказала Роуз, с трудом сдерживая смех.

«Значит, все эти месяцы я отправлял резюме на свой компьютер, а они, по сути, уже были там? И моя блестящая, умная, глубоко оригинальная идея отправлять свои заметки письмом самому себе по электронной почте совершенно нелепа?»

«Рада была помочь».

«Хм, значит, этот парень, Ялом, который написал учебник, по которому вы учитесь, которого уважают ваши учителя и который до чертиков страшит вас, иногда может быть немного туповатым?»

«И он продолжает учить меня».

«Как так?»

«Ну он прямолинеен и совершенно не скрывает, если чего‐то не знает. Я уважаю это».

«Помните, я говорил, что пишу о некоторых из своих консультаций, облекая их в форму рассказа? Я сосредотачиваюсь на полезных уроках, которые извлекаю в результате, и описываю, конечно же, наиболее интересные встречи. Несмотря на мое смущение – или, может быть, из‐за него, – я чувствую, что из нашей встречи может получиться хорошая история».

«Вы хотите сказать, что могли бы написать о нас рассказ? О, я надеюсь, что вы это сделаете!»

«Одно я могу обещать точно, – сказал я. – Если я все‐таки напишу нашу историю, я спрошу вашего разрешения на ее публикацию и уж в этот раз совершенно точно не ошибусь с тем, кому ее отправлю!»

Ранее, когда началась эта комедия ошибок, я писал, что никогда даже не слышал о том, чтобы психотерапевт случайно поделился своими конфиденциальными записями с пациентом. Очевидно, мои воспоминания о собственной работе ускользают от меня, как и все остальное. Оказывается, двадцать пять лет назад я написал рассказ для сборника «Мамочка и смысл жизни» под названием «Двойная экспозиция», в котором рассказывается о моем вымышленном альтер эго, Эрнесте Лэше, случайно отправившем пациентке Линде аудиозапись своих заметок о ней. Услышав его довольно обесценивающие мысли, Линда очень расстроилась. Однако вместо того, чтобы раскрыть ошибку, как это сделала Роуз в случае со мной, она на протяжении нескольких месяцев мучает Эрнеста, используя против него многие из его недобрых отзывов о ней – что она надоедает ему своими повторяющимися жалобами, вульгарна и жадна до денег. Она даже играет с его сексуальными чувствами по отношению к ней, которые ей прекрасно известны из случайно попавшей к ней записи. Она устраивает ему разнос, пеняет и выговаривает все, заставляя Лэша сполна поплатиться за свой промах. Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом, была ли моя сильная тревога перед вторым сеансом с Роуз вызвана глубоко спрятанным воспоминанием об этом, подсознательным страхом, что меня отчитают так же резко, как и Эрнеста, и все это будет исключительно по моей вине.

Общим между «Двойной экспозицией» и этим сеансом с Роуз является то, что в обоих историях случайно раскрытые откровения в конечном итоге приводят к более честным и исцеляющим отношениям между пациентом и психотерапевтом. Я, конечно, не Поллианна[19], чтобы верить, что так будет всегда, и, безусловно, есть более щадящие и уместные способы установить близкие отношения с пациентом, чем передавать ему свои личные, нецензурированные записи. Но психотерапевты постоянно совершают ошибки. Если человек способен и готов решать их открыто и с должным смирением, это нередко открывает возможности для роста и трансформации независимо от того, находитесь вы в начале своей карьеры или в самом ее конце.

Тому, кто готов пожертвовать весомую сумму городу Пало-Альто, штат Калифорния, разрешено установить мемориальную доску любимому человеку на одной из скамеек в Бол‐парке, вниз по склону от моего дома. Когда Мэрилин умерла, я выбрал скамейку, стоящую между дубовым и ореховым деревьями, и заказал эту доску:

Почти каждый день около 17:00 я совершаю двадцатиминутную прогулку со своими ходунками до скамейки Мэрилин. Дойдя до нее, я обращаюсь к духу жены, который живет в моем сознании: рассказываю Мэрилин о том, как прошел мой день, и повторяю, как сильно люблю ее и скучаю. Ей нравилось ходить пешком, и наши совместные прогулки, как правило, длились гораздо дольше. Но годы отняли у меня силы и некоторые способности, как, например, умение держать равновесие, так что теперь я передвигаюсь медленно и несколько неровной поступью, толкая перед собой ходунки; меня постоянно тянет к ее скамейке, но дальше я не хожу.

Соседи, гуляющие в парке, привыкли видеть меня здесь; иногда поклонники оставляют записки, приколотые к скамейке. Однажды там сидела психотерапевт с Ближнего Востока, которая ждала меня, чтобы подарить большую упаковку халвы. Коллега утверждала, что где‐то в одной из моих книг она прочитала, как в детстве я любил халву, и она захотела привезти мне ее в благодарность за написанные книги. Конечно, я не помню, чтобы упоминал об этом, но халва была вкусной, и этот случай привнес небольшую интригу в мои ежедневные прогулки – что еще может меня там ждать из того, о чем я когда‐то обмолвился? Научно‐фантастический роман? Карточка Джо Ди Маджио? Бутерброд с солониной?

Через несколько дней после моего девяностолетия я сидел на скамейке и общался с Мэрилин, как вдруг в моей памяти всплыли кое‐какие приятные воспоминания. В течение многих лет я катался по вечерам на велосипеде, чтобы немного размяться после сидячей работы и приема пациентов. Мне вспомнилось ощущение движения, как колеса крутились подо мной, а в лицо дул легкий ветерок. На другой стороне парка я увидел песчаную игровую площадку, где мои дети любили проводить солнечные деньки и где и по сей день играют внуки и даже правнуки, когда приезжают в гости. Откуда‐то из глубины сознания всплыло другое воспоминание: я натягиваю на голову резиновую маску монстра с клыками, яркими брызгами крови и длинными спутанными волосами. Потом еду на велосипеде мимо детской площадки, издавая мультяшные визгливые звуки, чтобы развлечь, а возможно, и напугать детей. Мог ли я так поступить? Надо будет спросить Еву.

Я был погружен в свои мысли, когда пожилая женщина остановилась возле скамейки и тепло поздоровалась со мной.

«Здравствуйте, Ирв, – сказала она с улыбкой. – Я Лора, на случай если вы забыли. Мы не виделись много лет, и, по крайней мере мне, становится все труднее и труднее сопоставлять имя с лицом человека. Можно присесть? Я очень хочу вас кое о чем спросить».

«Конечно, Лора», – ответил я, про себя спрашивая, кто эта женщина.

Присев рядом на скамейку, она улыбнулась, оглядела меня с ног до головы и начала: «У меня плохие новости, и мне нужна помощь. Я чувствую, что вы единственный психотерапевт, на которого я могу положиться, и мне не хватает вас в моей жизни. Я приехала к вашему старому дому дальше по улице, чтобы поздороваться и договориться о встрече. Люди, живущие там сейчас, сказали мне, что вы много лет назад переехали в соседний квартал. Они также сказали, что я могу найти вас на этой скамейке, и вот я здесь».

Лора казалась очень знакомой – ее имя, голос, лицо, – но я не мог вспомнить, кто она такая. Это расстраивало. Она была, наверное, на десять‐пятнадцать лет моложе меня, но теперь почти все были моложе меня, так что это не сильно помогло. «Должно быть, когда‐то давно она была моей пациенткой», – подумал я, но не смог вспомнить ни единой детали нашего контакта в прошлом.

Ах, память, память! Каждый день я получал очередной знак того, что она продолжает слабеть. Меня это так смущало, что я, насколько возможно, старался скрывать этот факт от других. Одним из моих самых страшных опасений было то, что кто‐нибудь из официальных лиц скажет, что я больше не гожусь проводить сеансы психотерапии. Поэтому я редко признавал свои провалы в памяти. И вместо этого прибегал к старым навыкам игры в покер и блефовал, чтобы выиграть время. Как правило, после нескольких минут разговора всплывали какие‐то обрывки воспоминаний, а затем все вставало на свои места. Зная об этом, я повернулся к Лоре, полный решимости вытянуть из нее побольше информации, пока что‐нибудь не прояснится.

«Итак, Лора, что случилось?»

«Что ж, если коротко: мне нужна помощь. Две недели назад умерла моя подруга, с которой мы дружили всю жизнь».

«Мне очень жаль это слышать».

«Но все осложняется тем, что всего за несколько дней до этого мы серьезно поссорились. На самом деле это моя вина. Она была самой близкой подругой много лет, и мне очень трудно пережить ее смерть. Мне ужасно хочется поговорить с вами. Я знаю, что мы не виделись несколько десятилетий, но вам я доверяю, Ирв. Я была бы очень благодарна, если бы вы могли назначить нам встречу как можно скорее».

Я сказал ей, что больше не принимаю пациентов для долгосрочной терапии, но буду рад встретиться для консультации. «Давайте я посмотрю свое расписание, когда вернусь домой, и пришлю вам доступное время сеансов на выбор. Не могли бы вы написать мне свой электронный адрес?» Она быстро открыла сумочку, записала в блокноте адрес электронной почты, оторвала листок и протянула его мне.

«Отлично, Ирв. И укажите свой гонорар в электронном письме. Я думаю, он вырос с тех пор, как мы виделись в последний раз. Мой, несомненно, поднялся. Все мои коллеги берут не менее двухсот долларов за сеанс, а такие психиатры, как вы, – минимум четыреста долларов. Кремниевая долина, безусловно, изменила все. Помните времена, когда это был всего‐навсего тихий студенческий городок?» Она улыбнулась, затем повернулась и зашагала прочь.

Я взглянул на записку, которую она мне протянула. Только адрес электронной почты. Почему я не попросил ее написать больше? Фамилия, несомненно, могла бы помочь. Ну что ж. Я стал медленно возвращаться домой с помощью своих верных ходунков и продолжал анализировать полученную информацию. Она называла меня «Ирв» и, казалось, хорошо меня знала, хотя это и было давно. Она была психотерапевтом, возможно клиническим психологом, но явно не психиатром. И какое‐то время была моей пациенткой. Я продолжал копаться в памяти, но не мог ничего вспомнить.

По возвращении домой мне удалось сузить круг поисков до середины‐конца семидесятых годов, и я предположил, что Лора была психотерапевтом, работавшим в амбулаторной клинике Стэнфорда, которой мне удалось руководить много лет. Это казалось близким к истине, но вряд ли было стопроцентно верным, поскольку я никогда не стал бы лечить человека, с которым работал каждый день. Мне пришлось пока отложить это вопрос и подождать до нашей сессии, чтобы узнать правду.

Я отправил Лоре электронное письмо с указанием времени нашей встречи на следующей неделе и написал, что вышлю приглашение в Zoom незадолго до нее.

Она немедленно ответила: «Ирв, я недавно сделала две прививки, и пандемия идет на спад. Я бы предпочла встретиться с Вами лично, как в старые добрые времена, когда мы оба были молоды».

Это был тот короткий промежуток летом 2021 года, когда казалось, что мир снова открывается. Вакцинация позволила почувствовать, что даже мы, хрупкие старики, можем обезопасить себя от ковида, а следующая волна агрессивных мутаций вируса еще не накрыла нас. Я не видел живого пациента в своем кабинете уже больше года; да если честно сказать, очень редко видел людей во плоти, за исключением своих детей и нескольких друзей. Но консультация с Лорой казалась подходящей для возобновления живого общения, к тому же я тоже был дважды вакцинирован. Я согласился на личную беседу и добавил, что с нетерпением ее жду.

Через несколько дней мы встретились в моем кабинете. В первую половину нашей беседы мы сосредоточились на смерти ее подруги Джилл и сильном чувстве вины Лоры за их ссору. У мужа Джилл была прогрессирующая стадия деменции, и у Джилл случился роман с соседом, который тоже был в браке. Лора категорически не одобряла эти отношения, причем настолько, что эти две лучшие подруги не общались несколько недель. Затем Джилл умерла от сердечного приступа, и Лору накрыло горе и сожаление о своем поведении. Я делал подробные заметки о ее истории, одновременно пытаясь найти хоть какие‐то дополнительные подсказки о том, кем была Лора для меня и кем я был для нее. Пока мне ничего не приходило в голову.

Мы вместе исследовали обуревавшее ее чувство вины, и мне удалось убедить Лору в том, что она не виновата ни в сердечном приступе Джилл, ни в ее выборе романтических партнеров. Я расспросил Лору о ее бурной реакции на роман Джилл. Почему это так сильно ее расстроило? Было ли это моральным осуждением? Или, возможно, у нее был собственный опыт супружеской неверности, который повлиял на ее чувства? Мы обсудили несколько возможных вариантов. Лора выказала интерес, была заинтригована, а также немного растерялась, пытаясь объяснить свою эмоциональную реакцию.

«Не могу сказать ничего с уверенностью, – ответила она. – В такие моменты я действительно скучаю по нашей группе. Я так по ней скучаю!»

Наша группа?! Это было возможной подсказкой.

Но какую именно группу она имела в виду? Большая часть моей ранней карьеры была связана с групповой терапией, и моя книга «Теория и практика групповой терапии» действительно сделала мне имя в этой области. В шестидесятые и семидесятые годы я руководил множеством терапевтических групп, стремясь понять, что делает их такими эффективными, и стремясь подталкивать людей помогать друг другу, постоянно увлекаясь динамикой и экспериментами с их структурой. Я руководил долгосрочными группами в амбулаторной клинике Стэнфорда, краткосрочными – в стационаре, а также группами онкологических больных, группами людей, понесших тяжелую утрату, группами общей практики. Их было так много. О какой группе она говорила?

И почему наша группа? Она была психотерапевтом, так что, возможно, мы совместно руководили группой, что я нередко практиковал со своими коллегами. Тяжело вспомнить. Меня переполняло разочарование. Представьте, что вы работаете в тесном контакте с кем‐то в течение многих лет, а затем просто его не узнаете. Представьте, что вы знаете, что знаете этого человека, но картинка в голове никак не складывается.

Затем, после разочарования, накатила волна стыда. Признавать, что память подводила меня, было трудно даже с людьми, с которыми я сталкивался всего раз, в Zoom. Но здесь, при личном общении с Лорой, у которой, несомненно, были гораздо более тесные отношения со мной, причем в период, когда я находился на пике своих способностей, когда я действительно совершал открытия и обладал определенным влиянием, – мне стало тем более неудобно раскрывать правду о том, что я не мог ее вспомнить. В то же время мне не хотелось обидеть, сказать, что не помню нашу группу, которая имела для нее такое важное значение. Возможно, это были всего лишь рациональные объяснения, отговорки, чтобы избежать разоблачения моей немощи. В любом случае я этого не сделал. Я продолжил идти вперед, надеясь, что она скажет что‐нибудь, что откроет шлюзы моей памяти.

«Давайте поподробнее поговорим по поводу этой нашей группы», – попросил я.

«Ирв, я не помню, говорила ли вам об этом, но вы должны были знать, что наша группа была невероятно важна для меня. Это было главным событием каждой моей недели в течение нескольких лет. Я всегда буду благодарна вам и другим участникам за этот опыт. Правда. – Она замолчала и потянулась за салфеткой. – На прошлой неделе, когда я подошла к вашему старому дому, с ностальгией посмотрела на комнату над гаражом, где все эти годы проводились встречи. Ваш сосед сказал мне, что сейчас там живет пожилая пара».

Наш старый дом. Комната над гаражом. Все эти годы.

Бум! В моей голове вспыхнуло воспоминание, а затем еще несколько. Люди, сидящие на U-образном диване, пестрый коричневый ковер под ногами, солнечный свет, струящийся сквозь окна. Я начал вспоминать! Это была очень специфическая группа, собиравшаяся в писательской студии, которую я оборудовал у себя дома, в месте вдали от официальных университетских организаций. Она состояла не из пациентов психиатрических клиник, а из коллег‐психотерапевтов. Это делало ее довольно необычной, но в то же время необходимой, поскольку психотерапевты, как правило, неохотно работают в группе с не‐практиками из‐за разницы в знаниях о процессе терапии. Это была группа, где я стремился создать обстановку, в которой участники могли бы получать межличностный опыт о том, что значит находиться в процессе групповой терапии, и в то же время чувствовать, что они находятся среди равных – людей, которые умеют проницательно отслеживать и оценивать эмоции и импульсы, возникающие в комнате при общении друг с другом.

Ностальгия Лоры была вполне понятна. Группа оказалась очень важна и для меня: в течение многих лет это было главным событием и моей недели. Мы встречались каждый четверг вечером в студии, которая была построена на втором этаже, среди ветвей нескольких больших дубов. Там было тепло, светло и всегда немного пыльно. Я чувствовал необычайно глубокую связь со всеми участниками этой группы. И подозреваю, что это было отчасти потому, что все мы были профессионалами со схожими интересами, а отчасти из‐за того, что группа существовала так долго. Мы собирались много лет, время от времени кто‐то уходил, устроившись на работу где‐то еще или просто продолжая жить своей жизнью, а на освободившиеся места приходили новые коллеги.

Те первые годы в Стэнфорде были удивительными. Это время казалось насыщенным радостью новизны и открытий. Я приехал как раз в тот момент, когда в Стэнфорде создавали новое отделение психиатрии. Дэвид Гамбург, заведующий кафедрой, пригласил группу молодых профессоров и дал каждому конкретные задания – возглавить студенческую службу здравоохранения, возглавить программу стационарного лечения, возглавить амбулаторную работу с пациентами. По счастливой случайности я был единственным, кого никуда не назначили. Когда я спросил, куда меня определят, доктор Гамбург сказал, что он читал мои статьи и что моя работа – продолжать думать, исследовать и писать. Какая восхитительная привилегия! И вот я начал вести терапевтические группы, облекая лучшее из их функционирования в форму концептуальных идей и экспериментируя с различными нюансами терапии. Я также потратил много времени на изучение других направлений в своей области, в том числе той творческой и новаторской работы, которая велась неподалеку, в Институте психических исследований, где разрабатывали радикально новые подходы к семейной терапии. Это было насыщенное, пьянящее время для психиатра, которому было поручено исследовать и развивать эту область!

Группа, которую я вспомнил благодаря Лоре, была одним из тех захватывающих исследований. Я почувствовал некоторое огорчение из‐за того, что забыл об этом времени. Теперь, когда я понял, что это за группа, ни один из ее членов не всплывал в моем сознании, хотя я знал, что это были одни из самых глубоких взаимоотношений в моей жизни. Это была затруднительная ситуация. Мое эго тоже встрепенулось: я не хотел, чтобы Лора знала, в каком унизительном положении находится когда‐то уважаемый лидер. И все же я жаждал услышать больше, получить доступ к ее воспоминаниям, которые могли бы восполнить мои собственные.

«Расскажите мне какие‐нибудь новости об участниках группы», – осторожно рискнул я.

«Хорошо. В прошлом году я была на свадьбе Глории. Она казалась очень счастливой».

Глория. Глория? Нет, ничего.

«А что другие?» – спросил я.

«Есть и плохие новости. Пол недавно умер от рака. И Берта тоже, около десяти лет назад».

«Ох, да», – сказал я. В моей голове всплыло лицо Берты – круглое, с кривой усмешкой. Она была очаровательной женщиной. Я навещал ее пару раз в доме престарелых, прежде чем она умерла. Мало‐помалу в мыслях начали всплывать и другие лица людей, которые так много рассказывали о себе мне и друг другу.

«Вы что‐нибудь слышали о Джерри?» – спросил я, радуясь, что вспомнил имя человека с внушительной бородой, который долгое время был участником группы.

«Совсем ничего, и давно, – ответила она. – Но знаете что? Иногда мне кажется, что я слышу его смех. Как будто я все еще ношу в себе частичку каждого из нас».

Какое‐то время я сидел с этой мыслью. В моем сознании промелькнули лица, в основном без имен, но такие желанные. Меня захлестнули теплые чувства. Я жаждал большего, но также знал, что нужно сосредоточить свое внимание на переживаниях Лоры.

«Скажите, как вы думаете, почему наша группа была такой значимой?»

«Много причин! Я думаю, мы чувствовали себя чем‐то вроде семьи. Может, и не всегда любящей, но определенно важной. Мы действительно слушали друг друга. Мы действительно учились. И каким‐то образом, Ирв, вам удавалось удерживать безопасную для нас среду, даже когда мы делились друг с другом трудными вещами. Вещами, за которые, возможно, нам было стыдно или из‐за которых стало больно».

«Это замечательно. Мы все вместе проделали очень хорошую работу».

В конце нашего часа Лора поблагодарила меня и вручила чек на четыреста долларов. Взяв его в руки, я замер. Мне было крайне неудобно принимать от нее столько денег.

«Подождите, Лора», – сказал я. Подумав немного, я вернул ей чек и предложил оплатить половину гонорара. Она с радостью разорвала его и выписала другой.

Однажды, когда Лора прочтет эту историю, я уверен, она поймет, почему я не смог принять от нее всю сумму. Это была хорошая работа: показать ей смерть дорогой подруги в иной перспективе и облегчить глодавшее чувство вины. Но она дала мне не меньше, вернув в ту группу и в то время моей жизни. Тогда я был полон энергии и энтузиазма, и мне необычайно повезло оказаться в Северной Калифорнии в благоприятный для этой сферы науки момент, когда люди с неподдельным любопытством стали вдруг стремиться к самопознанию и самосознанию. Во всем присутствовало ощущение открытости, новых возможностей, и мы вдохновенно отдавались своей деятельности, работая с пациентами, экспериментируя с новыми концепциями и методиками, и, сидя в этой залитой солнцем пыльной студии, были готовы слушать друг друга, настраиваться на проблемы и эмоции друг друга, делиться собой.

Марта, тридцатидевятилетний психотерапевт из Австралии, казалось, чувствовала себя на удивление комфортно с собственной личностью. В начале нашего сеанса она рассказала мне, что ведет успешную психотерапевтическую практику и что у нее теплые, близкие отношения с матерью и двумя братьями. После того, как мы проговорили около двадцати минут, я начал испытывать недоумение. Прошла почти половина нашего сеанса, а я все еще понятия не имел, почему она попросила о нем. Казалось, в мире Марты все шло хорошо.

Я прищурился и стал внимательнее слушать, когда она рассказывала мне, что только что закончила двухлетний курс терапии у терапевта‐психоаналитика, который показался ей полезным. Я ждал, что Марта наконец обратится к проблемным областям своей жизни, но она не подавала никаких признаков печали или огорчения, если не считать краткого упоминания о разводе родителей и исчезновении отца из ее жизни, когда ей было четыре года.

Пока я в который раз задавался вопросом, зачем Марта связалась со мной, она казалась вполне довольной и продолжала болтать в течение целого, довольно дорогого, часа. Я подумал, что мне следует приложить больше усилий и направить нашу сессию в более глубокое русло, но она была профессиональным психотерапевтом и, безусловно, знала, что пациенту необходимо делиться сокровенным, если он хочет чего‐то добиться от терапии. Время шло, и мои вопросы бились внутри меня все настойчивей. Что происходит? Почему она была столь пассивна? Я испробовал свои обычные методы, чтобы помочь пациентке раскрыться, но все они оказались на удивление неэффективны.

«Марта, – наконец отважился я, – до сих пор я задавал вам личные вопросы. Но, похоже, мы зашли в тупик. Предлагаю нам с вами ненадолго поменяться ролями. Я бы хотел, чтобы теперь вы задали мне несколько вопросов о моей жизни. Обещаю ответить на все».

Последовало молчание. Я подождал. Снова молчание. Я решил слегка подтолкнуть ее: «Задавайте любой вопрос, Марта… Чем глубже и чем более личным он будет, тем лучше».

Ничего, кроме молчания и безмятежного взгляда. О чем это говорило? Почему это так сложно? Я начал чувствовать себя немного виноватым за то, что поставил пациентку в такое неудобное положение. Но все, что я видел на лице Марты, – это спокойствие. Я продолжал подталкивать ее:

«Ваша очередь проявлять любопытство, Марта. Обо мне не беспокойтесь. Я готов ответить на любой вопрос, который придет вам в голову».

Но она никак не отреагировала. Уже несколько месяцев в самых сложных случаях я применял этот прием, и практически у каждого человека он порождал в ответ множество вопросов. Но в какие формулировки я бы ни облекал этот побудительный прием, Марта оставалась бесстрастной и молчаливой. Все мои попытки заставить ее заговорить о важном не увенчались успехом, а часы показывали, что время нашего сеанса подошло к концу. Я был ошеломлен.

«Мне очень жаль, Марта, но наше время вышло, – сказал я. – Я не уверен, что был вам полезен, но был бы очень признателен, если бы вы написали мне в ближайшие дни и оставили отзыв о нашей сессии». И с этими словами я отключился.

Какое фиаско! Ни единого вопроса от нее. Спокойная улыбка не дрогнула, и мое новое секретное оружие с треском провалилось. Я ожидал, что больше никогда ничего не услышу о Марте, полагая, что она тоже решит, что все это было бесполезной тратой времени.

И все же через несколько дней от Марты пришел чек вместе с запиской от руки на светло‐голубой бумаге:

Я был рад получить от нее весточку. Загадка нашей первой встречи не давала мне покоя. Ее слова о том, что мы наткнулись на что‐то очень важное, были неожиданными, учитывая, насколько неудачной, по моему мнению, была сессия. Это делало кейс Марты еще более загадочным. Ее заявление о том, что мы затронули «настоящий и весьма глубокий страх», указывало на столь необходимую подсказку. Я согласился встретиться снова и приготовился следовать по любому пути, который эти подсказки укажут.

За прошедшие месяцы я несколько раз соглашался на повторные сеансы – почти всегда в тех случаях, когда первая сессия оказывалась проблемной. Кейс Марты, безусловно, был из разряда таких случаев, и перед нашим следующим сеансом я с удвоенным усердием перечитывал свои записи, надеясь в этот раз добиться большего успеха.

«Я рад, что мы снова встретились, Марта, – начал я, когда на мониторе появилось ее лицо. – Сегодня, прямо сейчас, какие у вас мысли и чувства по поводу нашего последнего сеанса?»

«Я ожидала этого вопроса, но в моей голове все как в тумане, – начала она. – Я знаю, что не открылась вам тогда. Хотела, но не смогла!»

«Есть какие‐нибудь соображения, почему так?»

«Может быть, боялась, что вы узнаете обо мне что‐то плохое. Или, возможно, что я не смогу открыться вам должным образом».

«Может, вы как психотерапевт настолько привыкли задавать вопросы, что оказаться в положении отвечающего было непросто?»

Мое предположение, похоже, не нашло в ней отклика, поэтому мне пришлось продолжить:

«В какой‐то момент я попросил вас задавать мне вопросы. Вы помните это?»

«Да. Это было хуже всего. Я почувствовала себя настолько сбитой с толку, что в голове словно появилась пустота».

Интересно! Я полагал, что эта практика в некоторой степени помогала снять напряжение с пациента, давала ему возможность ослабить защиту, позволяя мне, в свою очередь, установить с ним некоторую близость. Но в случае с Мартой, очевидно, это произвело противоположный эффект. Так что смена ролей в действительности оказалась для нее пугающим испытанием. Это было полезным открытием. В будущем мне следует быть более осторожным, используя этот прием. Я хотел расспросить Марту подробнее об ее переживаниях для собственного назидания, но понимал, что сейчас важнее сосредоточиться на текущем.

«Есть какие‐нибудь идеи, почему у вас возникло это чувство?»

«Тревога, – сказала она. – Мне говорили, что я мало раскрываюсь и всегда кажусь спокойной. Но в глубине души, поверьте мне, спокойствия нет. Сплошная тревога. Так всегда было. У меня нет реального объяснения, но, думаю, главное – это то, что мой отец ушел от нас, когда мне было четыре года».

«Это кажется важным. Вы можете рассказать чуть больше?»

«Может быть, во мне есть что‐то уродливое, что‐то, чего я не хочу, чтобы кто‐то видел. Может быть, именно поэтому мой отец ушел. Его уход был тайной. Моя мать всегда отказывалась говорить об этом. И хотя в то время я была маленькой, почему‐то у меня было постоянное чувство, что это моя вина. Я знаю, что это звучит глупо, но мне трудно перестать так думать».

«Какая глубокая рана, Марта. Вы были ребенком, и в том, что случилось тогда, не было вашей вины».

«Но я так чувствую. Глубоко внутри».

«Возможно, он не был готов стать отцом. Скорее всего, мы никогда не узнаем правду. Но мы можем изучить, что происходит прямо сейчас. Итак, давайте посмотрим на нас, вас и меня. Почему вам так трудно говорить прямо сейчас?»

«Страх. Другого слова не подберешь. Страх перед вами».

«Что именно во мне пугает?»

«Все. Вы знамениты. Вас все уважают. Вы не представляете, насколько пугаете меня. Мой профессор постоянно говорил о вас, и на нескольких занятиях мы занимались по вашим книгам».

Ну вот опять я слышу, что я для кого‐то страшен! Я потратил столько времени своей жизни, учась быть мягким и понимающим. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с этим страхом, меня это удивляет, и во время разовых консультаций подобное стало возникать гораздо чаще, чем когда‐либо прежде. Я подозреваю, что здесь есть несколько ключевых факторов. В целом я встречаюсь с гораздо большим количеством разных людей, нежели раньше, когда неделю за неделей я имел дело с одними и теми же пациентами, так что число возможностей казаться устрашающим значительно возросло. Кроме того, сейчас ко мне за консультацией обращаются гораздо больше психотерапевтов: вероятно, потому что разовая встреча доступна по цене, а долгосрочная терапия – нет. И это как раз те люди, которые, скорее всего, сочтут меня устрашающим. Добавьте к этому напряжение, вызванное нашим коротким общением, и вы получите благодатную почву для проявления страха и робости: вместо периода акклиматизации, когда в течение нескольких недель пациент узнает меня и, вероятно, успевает справиться с любым возникающим страхом, теперь ему приходится противостоять всему этому сразу. Какой бы ни была причина, мне нужно быть осторожным и уметь быстро развеять эти страхи.

«Да, я понял, что он может страшить, этот доктор Ялом со всеми его книгами, – сказал я. – Как насчет того, чтобы впредь называть меня Ирв? Это поможет?»

На губах Марты медленно появилась улыбка, и она кивнула, чтобы я продолжал.

«Я слышу, как вы говорите о двух важных и пугающих вас мужчинах: о вашем отце и обо мне».

Она снова кивнула.

Я спросил, были ли в ее жизни другие мужчины, и она рассказала, что у нее несколько раз были отношения, но ни одни из них не продлились долго. Похоже, что Марте было трудно по‐настоящему сблизиться со своими романтическими партнерами, а может быть, и с людьми вообще. Я спросил, что ей мешало.

«Они узнают, какая я на самом деле, – сказала она. – Что я просто недостаточно хороша. Что внутри я такая же уродина, как и снаружи».

Ого! Марта не только не была уродиной, она была весьма симпатичной женщиной, с теплой приветливой улыбкой и искрящимися глазами. Я сказал ей об этом, добавив, как это ужасно, что женщин постоянно заставляют чувствовать себя неполноценными и стыдиться своей внешности. Это один из наиболее устойчивых дискредитирующих психологических аспектов нашей культуры, и за те десятилетия, что я практикую, он только усугубился. В обществе глубоко укоренилась оценка ценности женщины (как мужчинами, так и женщинами) на основании внешности. Оглядываясь на некоторые из моих собственных работ, я понимаю, что иногда непреднамеренно работаю на этот аспект, поскольку внешность пациенток – первое, на что я обращаю внимание. Эти описания, как правило, комплиментарные, но у многих читателей в эпоху, когда мы все больше осознаем гендерную силу и динамику, эти комплименты могут вызвать впечатление, что внешность ставится выше сути. Я слышу отголоски тех идей, с которыми Мэрилин в своих ярких феминистских работах боролась на протяжении десятилетий.

Тем не менее я сказал Марте, что она, конечно, ни в коем случае не уродина.

«Спасибо, – сказала Марта. – Но я чувствую себя… такой… гнилой до мозга костей».

«Я подозреваю, что за это вы должны благодарить своего отца, а может быть, и других людей».

«Как можно пережить это, этот стыд?» – спросила она.

Я уже собирался рассказать ей о собственном опыте личной психотерапии, когда в моей голове всплыл фрагмент воспоминаний из далекого‐далекого прошлого – то, о чем я не вспоминал много десятилетий.

«Марта, мне только что пришел в голову странный образ. Вы не возражаете, если я расскажу вам историю? Не уверен, что это будет полезно, но, возможно, он как‐то поможет. Рискнем?»

Она кивнула.

«Хорошо. Много лет назад, когда мне было около двенадцати, я жил в убогой квартирке, даже хуже, чем в убогой, над маленьким продуктовым магазинчиком моих родителей в очень захудалом районе Вашингтона, округ Колумбия. Когда школы закрылись на летние каникулы, мои родители, беспокоясь, что я могу попасть в какую‐нибудь беду или неприятность, не пожалели средств и отправили меня на два месяца в очень хороший летний лагерь. И вот я поехал в Крестмонт в Мэриленде, где у меня появилась первая девушка и, кажется, я даже впервые ее поцеловал. Ее имя просто всплыло у меня в памяти – Джуди Стейнберг. На самом деле я просто поражен, что помню это. Эти воспоминания не приходили ко мне несколько десятилетий, но сейчас очень ясно себе ее представляю».

Я на мгновение замолчал, поражаясь тем чудесам, на которые способен мозг, а затем продолжил:

«И вот через три или четыре месяца после лагерной смены я получаю по почте приглашение на вечеринку в честь тринадцатилетия Джуди. Она жила в Чеви-Чейзе, престижном пригороде Вашингтона: ее родители, по‐видимому, были очень богаты. Моя мама отвезла меня на вечеринку, а родители Джуди должны были привезти меня домой. Я помню, что, когда увидел прекрасный престижный дом, мне стало ужасно стыдно за тот убогий район, в котором я живу. Позже ее родители везли меня домой, а мы с Джуди сидели на заднем сиденье. Подъезжая к своему району, я почувствовал тошноту, меня захлестывал стыд. При одном воспоминании об этом у меня в желудке становится неспокойно. Когда мы подъехали к магазину моих родителей, мой взгляд упал на гораздо более симпатичный, чем мой, дом на другой стороне улицы. Я притворился, что живу там, и попросил подвезти меня туда. Я поднялся по ступенькам крыльца, молясь, чтобы соседи не открыли дверь и не спросили, чего мне надо. Джуди и ее родители наблюдали и ждали. Я обернулся и махал им еще несколько минут, пока они наконец не уехали, оставив меня стоять там наедине со своим позором».

Несколько мгновений мы с Мартой сидели молча, пока я не спросил: «Что вы чувствуете по поводу того, что я только что вам рассказал?»

«Я в шоке», – сказала Марта.

«Расскажите мне подробнее об этом», – попросил я.

«Я просто не могу себе представить, что буду делиться с кем‐то такими вещами из своей жизни».

«Почему нет? Чего вы боитесь?»

«Полагаю того, что недостаточно хороша».

«Когда… где… это началось?»

Она молчала.

«Ваш отец бросил вас, когда вам было четыре года. Это началось тогда?»

«Так говорила мой психотерапевт».

«И как вы отнеслись к тому, что сказала ваш психотерапевт?»

«Это мне никак не помогло», – сказала она, а затем снова погрузилась в молчание.

«Давайте вернемся к тому, что только что произошло на нашем сеансе. Мне хочется еще раз спросить, что вы почувствовали, когда я описал вам свое поведение после вечеринки по случаю тринадцатилетия моей подруги?»

«Шок. Я абсолютно потрясена».

«Чем именно?»

«Что вы рассказали мне эту историю! Я видела видеозаписи ваших лекций, читала книги. Кто я такая, чтобы вы делились этим со мной? Честно говоря, я и мечтать не могу о том, чтобы делиться так открыто чем‐то своим, личным с пациентом. Я только что закончила двухлетний курс терапии и не думаю, что мой психотерапевт так уж много рассказала мне о себе за эти сто сеансов».

«А должна была бы! Это проблема специалистов данной области, Марта, а не ваша. Я думаю, что делиться частичкой себя со своими пациентами важно для создания настоящих отношений».

«Я… Как сказать?.. Это большая честь для меня».

«Я рад оказать вам эту честь! Но вы принижаете себя. В этом нет необходимости. Мы не такие уж разные, Марта, вы и я. Мы оба психотерапевты, посвятившие себя помощи другим. И у нас обоих было тяжелое детство, которое все еще не дает нам покоя».

«Но мы действительно разные, – ответила она. – Кажется, что для вас нормально просто взять и рассказать человеку о своей травме, своих неловких моментах. Как вам удалось преодолеть стыд?»

«Мне удалось это благодаря тому, что я сделал именно то, что делаете сегодня вы. Решил обратиться за помощью и попал к нескольким отличным психотерапевтам. Я работал над собой. И все еще работаю над собой».

После недолгого молчания я сказал: «Будьте со мной, Марта. Что происходит у вас внутри?»

«Многое. Я тронута, благодарна… И у меня куча вопросов».

«У нас еще есть время на то, чтобы я мог ответить на парочку».

«Ладно. Я чувствую себя немного назойливой, но… над какими проблемами вы сейчас работаете в своей терапии?»

На мгновение я задумался, как мне сделать эту информацию полезной для Марты. Но на самом деле это казалось абсолютно ясным, поскольку суть моих проблем была в чем‐то схожа с ее. И я начал:

«Вот уже несколько месяцев я работаю с довольно непростой проблемой. Каждый день мне приходит множество электронных писем, десятки писем, авторы которых пишут, насколько важными были для них мои книги, и часто говорят, какой я «удивительный» или «значимый» в их жизни человек. Я понимаю, что, жалуясь на это, звучу нелепо, но дело в том, что я почему‐то не воспринимаю все эти письма. Возможно, как и вам, мне трудно в них полностью поверить. Независимо от того, сколько писем заполняет мой почтовый ящик, какими бы убедительными или вдохновляющими они ни были, эти послания не проникают глубоко в душу. Я рад, что помог людям в их жизни. Очень рад. Но в глубине души все еще чувствую себя тем смущенным мальчиком из бедной семьи, который лжет о том, в каком доме он живет. Думаю, если бы они только знали, какой я на самом деле, они бы никогда мне не написали. Так что в действительности мы работаем над одной и той же проблемой. Травмы, полученные в детстве, исцеляются с большим трудом».

«Можно я еще спрошу?»

«Разумеется».

«Как вы как психотерапевт научились так много рассказывать о себе? Большинство этого не делает. Как вы сказали, „это проблема данной области“. Как вам это удалось?»

Я на мгновение задумался. Самораскрытие было неотъемлемой частью моей работы на протяжении десятилетий. Но откуда взялся такой подход?

«На ум приходят две вещи, Марта. Во‐первых, когда я учился на психиатра, мне удалось пройти личную терапию у психоаналитика старой школы, которая в основном просто сидела и слушала меня, ничего не рассказывая о себе. Старый добрый фрейдистский пустой экран с редкими кивками головы или „хм“, а иногда с толкованием сновидений или свободными ассоциациями. Она была холодной и отстраненной. Я лежал на ее диване четыре дня в неделю в течение трех лет. Можете себе представить? В общей сложности шестьсот часов. И единственная полезная вещь, которую я узнал от нее за все это время, – она абсолютно не тот психотерапевт, которым я хотел бы быть».

«Вы преуспели, – сказала Марта со смехом, – в том, что не стали пустым экраном!»

«Ф-фух, – сказал я с улыбкой. – Вторая вещь заключается в том, что мне как ординатору очень повезло учиться у замечательного психиатра Джерома Франка в Университете Джона Хопкинса. Он научил меня, как вести терапевтические группы, и одна из его необычных методик заключалась в том, чтобы сосредоточиться на происходящем между участниками группы в режиме реального времени. Он поощрял делиться своими чувствами по поводу того, что говорили другие участники, быть честными и не бояться раскрывать свои ощущения».

«Я знаю о терапии в группе, – сказала Марта. – Мы все читали вашу книгу о групповой психотерапии в аспирантуре».

«Сейчас этот подход может не казаться революционным, – сказал я, – но в то время просить людей, психотерапевтов или пациентов, выразить то, что они на самом деле чувствуют друг к другу, было совершенно не похоже на то, что делало большинство специалистов в этой области. Джерри Франк был мягким, любознательным человеком, и его действительно интересовало то, что переживали участники группы. Я сразу же был покорен и начал вести свою работу подобным образом. И я думаю, постепенно это развилось в упор на „здесь и сейчас“ – сначала в группах, которые я вел, а затем и в моем подходе к индивидуальной терапии. Открытость с пациентом относительно своих эмоций была большим шагом вперед. Как только для меня стало комфортным раскрывать свои реакции, я постепенно расширил этот опыт, больше рассказывая о себе, своем опыте и переживаниях, когда мне казалось, что это может быть полезно пациентам. Делиться своим личным миром не всегда было легко. Но я работал над этим, и мне кажется, что нередко такое самораскрытие помогает укрепить доверие между мной и пациентом. Теперь на своих разовых сеансах я пытаюсь ускорить этот процесс. Иногда это кажется довольно поспешным шагом, но в целом если я открыт, то моим пациентам легче быть открытыми в ответ, как на нашем сегодняшнем сеансе. Может быть, эта своего рода акселерация и заставила вас почувствовать давление на нашей первой сессии?»

«Думаю, да, – сказала Марта. – Мой страх перед вами, вероятно, проявился бы в любом случае. Но я чувствовала, что на меня давят, заставляя двигаться быстрее, чем я была готова».

«Приношу свои извинения за это. Как бы вы меня ни боялись, я хочу, чтобы вы помнили: мы оба всего лишь люди, и у нас обоих было тяжелое детство. Возможно, ваша мать была замечательной женщиной, которая смогла обеспечить атмосферу любви и стабильности в доме. Но как вы могли не почувствовать, какой ущерб нанес вам отец? Столько сомнений, столько самообвинений. Даже ситуация, когда вы не знаете, почему он ушел, – это настоящая травма. Такое обязательно оказывает сильное воздействие на маленькую девочку».

«Это значит, что мне придется страдать все последующие пятьдесят лет?»

«Это пройдет, – сказал я. – Возможно, никогда не стихнет полностью, но вы можете поработать над этим, начав прямо сейчас. Я не обращал внимания на последствия своего детства, пока не стал намного старше. У меня была такая сильная связь с женой Мэрилин, что в целом я чувствовал себя уверенно в этом мире и не очень страдал от этих страхов. Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что испытывал непрерывную тревогу, которая выливалась в постоянную работу с пациентами, преподавание и особенно в писательство. Так что в некотором смысле брак и карьера защитили меня, но также помешали провести полезную эксгумацию и проработку моей детской травмы. С тех пор как Мэрилин умерла, я сталкиваюсь с этим ежедневно и наконец могу обратиться к травме напрямую в процессе личной терапии. У вас впереди десятилетия, и вы можете добиться гораздо большего прогресса, чем я, и намного раньше».

«С чего мне начать?»

«Я пришлю вам пару контактов отличных психотерапевтов, работающих с детской травмой. Постарайтесь не избегать этих темных мест, смело исследуйте их. И, прошу вас, проявляйте больше сострадания к этой маленькой четырехлетней девочке внутри вас».

«Тоска, тоска, тоска – такими были первые слова Милли, обращенные ко мне. – Все кажется таким скучным. Ничего не получается. Мой брак – тоска, мои курсы – скука, мои исследования тоже унылые».

Милли – сорокадвухлетняя жительница Лондона, которая вскоре должна была получить степень доктора философии в области клинической психологии. Ее лицо было сродни выразительному полотну, на котором очаровательная улыбка была написана поверх общей грусти.

«Каждое утро я просыпаюсь и уже чувствую себя опустошенной, – продолжила она. Ничто не работает так, как должно».

«Расскажите мне подробнее об этом „ничего не работает“», – попросил я.

«Это трудно выразить словами. Мы с мужем отдалились друг от друга. Он специалист по компьютерам и полностью погружен в свою работу. Я не разбираюсь в его области. Да, если честно, меня это и не волнует. Вот так».

Она замолчала. Я подтолкнул ее:

«И?»

«Да и моя собственная профессия скучна».

«А что в ней скучного?»

«Все. Все скучно, включая меня саму. Особенно я сама».

«Вы потеряли интерес к профессии психолога?»

«Возможно, „сомневаюсь в ней“ было бы точнее. Как я смогу помогать людям, если я… – Она смолкла, подбирая слова. Наконец она развела руками, как бы говоря: если я такая.

«Мне жаль, что у вас сейчас такое нелегкое время, – сказал я. – Не могли бы вы ответить, чего ожидаете от этого сеанса?»

«Ирв, ничего, если я буду называть вас Ирв?»

«Конечно. Я сам так предпочитаю».

«Ирв, я… – Она замолчала на несколько мгновений. – Я не знаю, с чего начать», – выдавила она наконец.

«Ничего не приходит на ум?»

«В моей голове царит сумбур из разных мыслей. Ни одна из них не кажется мне четкой и ясной. Или важной».

После еще пары минут фальстартов, каждый из которых заканчивался тупиком тумана и неизвестности, я переключил передачу:

«Есть идея. Почему бы вам не задать мне несколько вопросов? Возможно, что‐то из моего опыта даст нам полезную отправную точку. Таким образом, вы сможете помочь мне помочь вам. Я с радостью отвечу на любые ваши вопросы».

Она подняла на меня глаза, на ее лице отразилось удивление.

«Любой вопрос? Смело».

«То есть?»

«Это… Я никогда не слышала, чтобы психотерапевт предлагал такое».

«Давайте попробуем. Что бы вы хотели узнать обо мне?»

Она задумалась на несколько мгновений, и на ее лице отразилась некоторая борьба между хандрой и любопытством. В конце концов последнее победило.

«Я где‐то читала, что вы провели год в Лондоне, в Тавистокской клинике. Хочется узнать, что вам дал этот опыт. Возможно, это поможет мне больше ценить свой родной город».

«Непростой вопрос, Милли. Это было очень, очень давно, а я сейчас в том возрасте, когда с трудом могу вспомнить, что ел на обед. Но давайте посмотрим… Я знаю, что в том году – кажется, в конце шестидесятых – решил поехать в Лондон, потому что Тавистокская клиника в то время была одним из самых известных центров групповой терапии. Я планировал посвятить свой творческий отпуск написанию книги о групповой терапии. В те первобытные времена не было ни одного приличного учебника по этой теме, и я решил это исправить».

«Я хорошо знаю эту клинику, – сказала Милли. – Именно поэтому и спросила. Только что закончила там свое обучение – училась год тому, как проводить групповую терапию. И, разумеется, читала вашу книгу. Думаю, во время обучения мы использовали пятое издание».

Я собирался предложить ей задать еще несколько вопросов, но ее комментарий остановил меня. Мой опыт в Тавистокской клинике был похож на пройденный мной психоанализ – отличный пример того, как не следует проводить терапию.

«Простите, Милли, вы только что сказали, что мой учебник был обязательным к прочтению в Тавистоке?»

Милли с любопытством посмотрела на меня: «А почему нет? Разве это не стандартный учебник?»

«Я и представить себе не мог, что Тавистокская клиника когда‐нибудь включит его в свою учебную программу».

«В самом деле? Разве вы не преподавали там групповую терапию?»

Должно быть, я начал смеяться, потому что Милли выглядела еще более озадаченной.

«Я знаю, что ваш вопрос звучит разумно, Милли», – заверил я ее, но сам не мог удержаться от смешков. Это казалось чем‐то вопиющим, для того чтобы быть правдой, если вспомнить, как они относились ко мне в то время. Не как к уважаемому коллеге и даже не как к некоему любопытному экземпляру. Скорее, как к пятнышку плесени, попавшему на славный кусочек чеширского сыра.

«Я не понимаю. В чем прикол?»

«Просто… Честно говоря, у них не нашлось для меня времени. В те годы в клинике царила очень пафосная атмосфера. Я сомневаюсь, что они были готовы учиться чему‐то, что пришло к ним не из пределов Британской империи. И уж точно не у такого американца, как я».

«В самом деле? На что это было похоже тогда?»

«Ну у них была очень безличная манера руководства группами, которая казалась мне странной. Руководитель группы никогда не обращался ни к кому из отдельных участников. Никогда. Все комментарии были адресованы „группе“, как будто в комнате не было реальных людей».

«И они не интересовались вашими исследованиями?»

«Ни в малейшей степени. Все, чему я учил, шло вразрез с тем, чему учили они. Чем больше я исследовал, тем яснее становилось, что именно связи между членами группы приводили к тому, что я выделил как ключевые терапевтические элементы – появление надежды, альтруизм, сплоченность группы… честно говоря, сейчас уже не могу припомнить остальные».

«Катарсис, – подсказала Милли. – Не так давно у меня в тесте был этот вопрос, но там длинный список! Межличностное обучение, экзистенциальные факторы, универсальность… и еще некоторые».

«Отлично. Ставлю вам четверку с плюсом. И, к сожалению, тройку с минусом себе».

«Нам обоим нужно будет позже пробежаться по своим конспектам, – сказала она с улыбкой. – Значит, тот год в Тавистоке можно назвать для вас неудачным?»

«Да. За весь год у меня не было ни одного нормального общения с коллегами. Ни один из преподавателей ни разу не обратился ко мне, не пообедал со мной, не поговорил по душам. Это было не очень весело, но здорово для разработки моих идей и написания статей».

Затем Милли спросила, где я жил в тот год, и мы разговорились о доме с соломенной крышей на Редингтон‐роуд, где жили также Мэрилин и трое старших детей. Я вспомнил несколько конкретных улиц и парков по соседству, а Милли помогла определить их названия. Я внезапно вспомнил магазин сладостей, который мой сын Виктор любил посещать каждый день после школы. Ощутил странное волнение, когда эти давно забытые фрагменты моей жизни начали всплывать из глубоких тайников памяти. Дальше по улице раскинулся парк Хэмстед-Хит, а рядом с домом находилось древнее кладбище, где мы с Мэрилин часто прогуливались, останавливаясь, чтобы прочитать едва различимые надписи на надгробиях XVI века.

«Я хорошо знаю это кладбище! – воскликнула Милли. – Я живу прямо за углом».

«Знаете, Милли, вы меняетесь у меня на глазах. Вы изменились, стали гораздо более оживленной, чем были всего пятнадцать минут назад. Почему?»

«Возможно, это как‐то связано с тем, что автор моих учебников болтает со мной и рассказывает, какой архаичной и чопорной была клиника в Тавистоке. У меня даже немного кружится голова. Могу я спросить еще?»

«Конечно, Милли. Мне нравится этот разговор, и не только потому, что он пробуждает яркие воспоминания, о которых я позабыл, но и потому, что вам, кажется, весело».

«Да».

«Уже не так скучно?»

«Ни капельки. У вас есть какие‐нибудь еще воспоминания о Лондоне?»

«Да, еще один человек сейчас проявляется в моем сознании. Он никакого отношения к психиатрии не имеет. Это кто‐то знакомый… Круглолицый, седые волосы, сигара… Черт, как же его зовут? Ах! Алекс. Алекс Комфорт. Я не вспоминал о нем уже несколько лет».

«Алекс Комфорт? – удивленно переспросила она. – Вы имеете в виду того самого Алекса Комфорта, который написал „Радость секса“?»

«Да, тот самый парень. И книга. Забавно, что она разошлась миллионным тиражом, но Алекс всегда ворчал по этому поводу».

«Почему? Он, должно быть, сколотил на этом состояние».

«Так и было. И большую часть денег Алекс раздал. Его интересовало все – какой у него был ум! И он был невероятно плодовитым, написал около пятидесяти книг: романы, поэзию, социальную и литературную критику. Но только эта книга привлекла к себе всеобщее внимание. Вот что его раздражало. С другой стороны, секс всегда хорошо продается».

«Я помню, как стащила эту книгу с полки моих родителей и хихикала над рисунками. Я чувствовала себя такой хулиганкой! Как вы с ним познакомились?»

«На самом деле моя роль во всем этом второстепенна. Алекс обожал мою жену Мэрилин; думаю потому, что она была одновременно красивой женщиной и редким человеком, с которым он мог обсуждать как средневековую историю, так и современную теорию литературы. Внешность ли ее тому виной, или ум, но он чувствовал потребность постоянно видеться с ней, поэтому часто виделся с ним и я. Он был настоящим гением. И забавным. Спустя годы Алекс переехал в Калифорнию, и мы там с ним тоже виделись. Я помню, что ему каким‐то образом оторвало пальцы на одной руке, и это приводило в восторг моего младшего сына Бенджи, который настаивал на том, чтобы осматривать оставшиеся обрубки всякий раз, когда Алекс приходил в гости».

Наш час летел незаметно, и, несмотря на то что мне было весело возвращаться ко всем этим воспоминаниям, нужно было переключиться на ее проблемы.

«Милли, – сказал я, – вы определенно заставили мой мозг трудиться. Но эта сессия не обо мне. Давайте уделим несколько минут тому, чтобы разобраться, что происходит здесь и сейчас. Вы пришли ко мне с очевидной проблемой, и все же в основном мы говорили обо мне. Честно признаюсь, я немного волнуюсь. Было ли это хоть в некоторой степени вам полезно?»

«Хм‐м‐м, – сказала она, на мгновение задумавшись. – Ну, как я уже говорила ранее, последние несколько месяцев мне все казалось таким скучным и унылым. Не было никаких сил. Это происходит со мной в любой обстановке, и я почувствовала, как это состояние вновь охватывает меня, в начале нашей сессии. У меня просто нет мотивации. Но как только вы начали рассказывать о своих днях в Лондоне, все изменилось, и я почувствовала интерес, даже прилив сил».

«Что‐то изменилось».

«Да, вы каким‐то образом взбодрили меня».

«Отдайте должное и себе самой, Милли. Вы инициировали эту перемену, когда спросили по поводу моих воспоминаний о Тавистокской клинике».

«Это правда, вы просили меня задавать вам вопросы. Немногие терапевты таким образом вовлекли бы пациента в сеанс. Вы действительно доверились. Я думаю, ваша открытость помогла мне почувствовать себя в большей безопасности и… как это… перестать постоянно думать о себе».

«Вы воспользовались этой возможностью и извлекли огромную пользу для себя, гораздо больше многих. Этот опыт показался вам полезным?»

«О да. Очень даже. По крайней мере, насколько я могу судить прямо сейчас».

«Я рад. Но это, конечно, не означает, что такая трансформация навсегда! У нас не было времени поговорить о вашей личной терапии, но было бы здорово, если бы вы могли поработать с кем‐то, кто поможет вам продолжать находить радость. Я пришлю вам несколько имен после сеанса, хорошо?»

Она кивнула, затем спросила: «Можно мне задать еще один вопрос, пожалуйста? Кажется, рискованным предлагать ответить на любой вопрос, который у меня может возникнуть. Но вы сделали это так просто. Как вам удается такое?»

«Что ж, я нахожусь на том этапе своей жизни, когда это не так сложно. Отчасти потому, что меня больше не волнует, что обо мне думают другие. Я тот, кто я есть, и в девяносто лет в этой связи вряд ли что‐то сильно изменится. Еще мне не так важно, что подумают другие специалисты в данной области. Я никогда не шел в русле основных направлений психологии или психиатрии – будь то краткосрочная терапия, ориентированная на симптомы, или психофармакологические решения для излечения любых проблем, – хотя для всего этого, безусловно, есть свои точки применения. Так что на протяжении многих лет я уже сталкивался с некоторым скептицизмом и сопротивлением. Но знаю, что помог многим пациентам, а это самое важное. Сейчас мне стоит прибегать к самораскрытию чаще, чем когда‐либо, и, кажется, это работает».

«Но как вы этого достигли? Как смогли стать таким открытым?»

«Честно говоря, для меня это был нелегкий процесс. Способность быть открытым для других изначально не была заложена в моем характере. Встреча с Мэрилин, которая была гораздо большим экстравертом и уверенным в себе человеком по сравнению со мной, очень помогла. И пришлось немало потрудиться, чтобы преодолеть свои защитные механизмы, стать честным с самим собой и научиться любить себя со всеми недостатками. Терапия, саморефлексия… Кроме того, я наблюдал за моими пациентами и детьми и учился у них всех. Жаль, что раньше не знал, насколько это важно, насколько полезно для моих пациентов, для меня самого – быть максимально открытым. Я бы тогда усерднее работал над развитием этой способности, когда был моложе. Но во время моего обучения никто никогда не подчеркивал, что психотерапевт должен владеть подобным навыком».

«Из моих преподавателей тоже никто такому не учил».

«А должны бы. Печально, что нет. Если и есть что‐то, чему я научился за сотни разовых сеансов, проведенных за последний год, так это то, что чем больше я раскрываюсь, тем больше люди раскрываются мне в ответ».

«Так почему же они этому не учат?

«Власти предержащие, похоже, считают, что это опасно. Но психотерапевт обязан быть смелым! Чтобы проявлять искреннюю эмпатию, требуется некоторый эмоциональный риск с нашей стороны».

«Я не думала об этом с такой точки зрения».

«Это подводит нас к ключевому вопросу. Становиться психотерапевтом все еще кажется скучным занятием? Вы все еще в сомнениях?»

«Если бы я могла помогать другим ощутить эту энергию, эту связь, было бы здорово. Просто это кажется таким далеким от того, чему нас учат».

«Вам не обязательно скучно и педантично вести терапию по учебнику. Вы должны внести в нее частичку себя, выяснить, что подходит именно вам, что вдохновляет. Если бы мне пришлось всю свою карьеру вести терапевтические группы так, как это делали раньше в Тавистоке, – никогда не относиться к участникам группы как к отдельным личностям, никогда не налаживать с каждым из них связь, – я бы тоже чувствовал себя подавленным, и подозреваю, что все в моей жизни казалось бы мне весьма скучным и безотрадным».

«Скучным и безотрадным, да».

Это навело меня на мысль.

«Милли, я пишу книгу о некоторых из своих коротких консультаций, и пока мы выбрали название „Час сердца“ из‐за интимности и теплоты подобных сеансов. Но подход Тавистока… такой далекий от близости и тепла… Это час… чего? Ног?»

«Холодных ног?»

«Неплохо. Час холодных ног».

«Подождите… Час холодных ног в мокрых носках».

«Отлично!»

«Час холодных ног в мокрых носках и грязных, но практичных ботинках!»

«Издателю это понравится! – сказал я. – Последний вопрос: что вы сделали с той унылой Милли, которая была тут буквально недавно? Та, у которой на лице слой печали, похожий на сажу, покрывающую какое‐нибудь здание в романе Диккенса».

«Я сделала? Что вы с ней сделали?» – спросила она, почти хихикая.

Мы продолжали эту игру еще пару минут, но вскоре наше время вышло.

«Мне очень не хочется сейчас останавливаться, но я надеюсь, что вы сможете вернуть немного этой жизнерадостной Милли и в свою работу, и в свой брак».

«Я тоже на это надеюсь, – сказала она. – Я надеюсь, что с некоторой помощью она останется с нами. Спасибо, что снова познакомили меня с ней».

Начало жизни Сони, двадцатишестилетней женщины, которая только что закончила аспирантуру и начинала свою карьеру социального работника в Новой Зеландии, было худшим из всех пациентов, с которыми я когда‐либо имел дело. В возрасте шести лет она вместе с матерью, отцом и шестнадцатилетней сестрой эмигрировала из Болгарии. Ее родители настолько не терпели друг друга, что спали не только в разных кроватях, но и на разных этажах своего маленького, скученного и обветшалого дома в Окленде. Отец спал на полу на чердаке, а Соня с матерью и сестрой делили одну маленькую кровать в крошечной спальне. Родители были настолько поглощены собственной междоусобицей, что не могли предложить никакой эмоциональной поддержки своим детям. А то внимание, которое они иногда все же уделяли, носило абьюзивный характер, как в эмоциональном, так и в физическом плане, поскольку оба родителя, по‐видимому, использовали Соню как средство для сублимации той боли, которую они хотели причинить друг другу. Ее старшая сестра, которая, возможно, могла бы оказать некоторую поддержку Соне, сбежала из семьи вскоре после их прибытия в Новую Зеландию и оборвала все контакты.

Когда не было активного насилия, демонстрировалось глубокое пренебрежение. Соня была предоставлена самой себе, при этом надо сказать, что ее родители были необразованными и бедными и некому было помочь девочке сориентироваться в этой новой стране с ее странными обычаями. Она была бедно одета, постоянно хотела есть и не говорила по‐английски, поэтому с первого класса совершенно не могла общаться со своими учителями или одноклассниками.

Несмотря на все трудности, Соня выросла умной и проницательной девушкой. В обмен на выполнение некоторой административной работы католическая церковь предоставила ей жилье в женском монастыре, где она и прожила, пока заканчивала двухлетнюю программу обучения клинической психологии. Соня поддерживала некоторый контакт со своей матерью, с которой надеялась наладить отношения. Ее отец умер несколькими годами ранее. Когда мы встретились, она казалась умиротворенной, была готова к сотрудничеству во время сессии и стремилась узнать как можно больше о выбранной ею сфере деятельности.

«Так много людей страдают, и некому их поддержать. Я хочу быть этой рукой помощи», – заключила она.

«Я впечатлен тем, что вам удалось преодолеть!» – сказал я ей.

«Спасибо, – ответила она с улыбкой, добавив: – Встреча с вами сродни обряду посвящения».

Хорошо представляя себе ее одиночество по приезде в незнакомую страну, отсутствие родительской поддержки, ощущение себя посторонней в чужой стране, я немного рассказал ей о собственной изоляции в детстве, о долгих часах, проведенных в библиотеке или на диване, который служил мне кроватью, с грудами книг, которые были моими самыми близкими друзьями – единственными, кого я мог привести домой.

«Травма остается с тобой навсегда, – сказал я. – И сейчас, в свои девяносто лет, я много работаю над собой, можете в это поверить? К счастью, вы осознали свою травму в… чуть более молодом возрасте, а потому это не должно помешать вам совершать замечательные поступки в своей жизни. Но вы должны помнить, что травма существует, и понимать, как она влияет на вас».

Соня кивнула, по‐видимому осознавая все это.

«С кем вы были ближе всего в детстве?» – спросил я, надеясь получить более полное представление о ранних годах ее жизни.

Вопрос поставил ее в тупик. Она быстро порылась в памяти, но обнаружила, что не может назвать ни одного друга. Соня была так рада, когда мы начали наш разговор, но теперь ее настроение изменилось, она погрустнела.

«Позвольте мне перефразировать этот вопрос, – сказал я. – Кто для вас сейчас ближе всего на свете?»

Она выглядела еще более опечаленной и избегала моего взгляда. Затем медленно покачала головой.

«Какое‐то время у меня был парень, – сказала она. – И благодаря этому я узнала кое‐что о дружбе. В основном поняла, что хочу, чтобы ко мне относились лучше».

«А другие друзья?»

«Не думаю, что я знаю, как дружить», – сказала она.

О, Соня! Меня поразило, что у нее за всю жизнь, возможно, никогда не было близких отношений. Даже самые самодостаточные люди нуждаются в близких отношениях. Мы социальные животные и испытываем потребность в контакте и общении. У меня было представление, что нужно делать. Я должен был помочь Соне понять, что значит искренне делиться с другим человеком, понять, что такое возможно, чтобы она смогла реализовать это в других сферах своей жизни. Терапия часто служит ценной генеральной репетицией жизни, а психотерапевт выступает в роли помощника на ней. Имея в виду эту цель, я хотел, чтобы Соня испытала, что такое доверительные отношения.

«Соня, позвольте мне сделать необычное предложение. Давайте попробуем поменяться ролями на несколько минут. Я задавал вам очень много личных вопросов, а теперь хотел бы, чтобы вы задали мне вопросы о моей жизни и моих мыслях. Обещаю, что отвечу на все. Пожалуйста, попробуйте».

Соня сразу же оживилась и приступила к выполнению задания: «Я слышала о смерти вашей жены, доктор Ялом. Можно ли говорить о вашей жене? Или это слишком трудно для вас?»

«Ваши вопросы ничем не ограничены, Соня. И чем более личными они будут, тем лучше».

«Можете ли вы рассказать, как познакомились со своей женой?»

«Я познакомился с Мэрилин, когда мне было четырнадцать и я только что переехал из убогой части города, где вырос, в ее приятный район в Вашингтоне, округ Колумбия. Я играл в боулинг с одноклассником – его звали Луи, – и после игры он сказал: „У Мэрилин Кеник дома вечеринка. Хочешь пойти?“ Я согласился, но когда мы добрались туда, то увидели на крыльце ее дома толпу подростков, осаждающих входную дверь. Я был неловким пареньком, мне было неуютно в толпе и хотелось уйти домой, но Луи со своей несколько хулиганской натурой убедил меня залезть в окно».

Соня казалась заинтригованной: «О чем вы с ней говорили? И что вы делали на вашем первом настоящем свидании?»

Я ответил ей как мог, рассказав о Мэрилин и нашей общей любви к книгам, а также о фильмах и пьесах, которые мы смотрели вместе. Затем я подбодрил ее: «Соня, мне нравится, что вы задаете эти вопросы. У вас отлично получается. Что еще вы хотели бы знать?»

«Доктор Ялом…»

«Зовите меня Ирв».

«Ирв, как вы заинтересовались психиатрией? И философией? Вы написали роман о Ницше, а также о Шопенгауэре и еще один о Спинозе. Какую связь вы увидели между психиатрией и философией?»

Вот это поворот! Какие замечательные, смелые вопросы. Я ответил на них, стараясь по возможности не упрощать и подчеркивая при этом, насколько возможно, нашу межличностную связь:

«Отличные вопросы. Это произошло не сразу. Мы с Мэрилин учились в разных колледжах, в нескольких часах езды друг от друга. Я не мог вынести того, что был так далеко от нее, и постарался закончить учебу всего за три года, изучая только естественные науки, необходимые для поступления в медицинский вуз, чтобы как можно быстрее зарекомендовать себя человеком, у которого есть реальное будущее. Мне нужно было торопиться, пока она не влюбилась в кого‐нибудь другого».

«Вы этого боялись?»

«Ужасно. Ну, мои занятия в колледже представляли собой в основном сплошную зубрежку, практически без какого‐либо критического анализа и без какого‐либо знакомства с литературой или философией». Я продолжил, рассказав ей о поступлении в медицинский вуз и о выборе психиатрии, потому что она показалась мне чем‐то похожим на литературу, а затем о знакомстве с книгой Ролло Мэя «Экзистенция» и о том, как это изменило мое мышление.

«Благодаря Ролло я увидел, что многие мудрые люди на протяжении тысячелетий интересовались важными вопросами, связанными с человеческой жизнью и ее смыслом. И я подумал, что должен быть способ применить эти идеи и в нашей области. Но на тот момент я ничего не понимал в философии. Я сразу же записался на курс „Введение в философию“ в университете Джона Хопкинса, который проходил три вечера в неделю на протяжении года. Это был один из самых важных курсов за все время моего обучения. Даже сейчас, шестьдесят лет спустя, я все еще могу вспомнить лицо преподавателя, хотя не помню его имени».

«Спасибо! И спасибо вам, доктор Ялом, за понимание того, что проблемный ум нуждается в философии не меньше, чем в медицине. – Соня с тревогой посмотрела на часы и сказала: – Пожалуйста, могу я задать еще один вопрос?»

«Да, Соня, но только если я смогу задать вам еще один, последний вопрос после этого».

Она быстро кивнула, а затем, почти жадно, выпалила: «Как вы с женой стали такими хорошими друзьями? Как вы научились этому? Как вам удалось подружиться с другими людьми? Вам с ней нравились одни и те же люди?»

«Этот последний вопрос превратился во множество прекрасных вопросов, Соня! Трудно ответить на все, но на ум приходят две мысли по поводу дружбы. Во‐первых, Мэрилин всегда была той, кто заводил друзей для нас обоих, когда мы были парой, а потом и когда стали семьей. Помните, я же был неуклюжим пареньком, который залез к ней в окно, и то только после того, как его заставили это сделать. Я до сих пор чувствую себя тем парнем, который ощущает себя чужаком в более‐менее светских кругах. Она любила выходить в свет и всегда держалась непринужденно, в то время как я обычно не находил себе места и мечтал оказаться дома с книгой. Поэтому мне не кажется, что я могу назвать себя человеком, умеющим заводить друзей. Но теми близкими друзьями, которых мне удалось найти за долгие годы, я по‐настоящему дорожил и работал над тем, чтобы эти отношения были искренними и плодотворными. Я регулярно звонил им всем, где бы мы ни находились, и старался навещать их при любой возможности. И я всегда был откровенен с ними в своих надеждах и страхах – так, как мы с вами были откровенны сегодня. Дружба требует усилий, а иногда и риска».

На этом я хотел закончить, мои последние слова прозвучали как мудрый совет. Но Соня смотрела на меня так пристально и в этот момент я почувствовал такую связь с ней, что мои следующие мысли вырвались наружу сами собой.

«А теперь все они ушли, – сказал я. – Все. И я остался в одиночестве и пытаюсь удержать воспоминания, в то время как мой разум слабеет».

Я потянулся за салфеткой и промокнул глаза. Мне было трудно скрыть нахлынувшие на меня эмоций, и некоторое время мы сидели молча. Соня продолжала смотреть на меня темными нежными глазами.

«А теперь мой вопрос к вам, хорошо?» – спросил я через пару мгновений.

Она кивнула, выпрямилась на стуле и расправила плечи.

«Мой вопрос таков: каким был для вас наш сегодняшний разговор? Что вы…»

Прежде чем я успел закончить, из ее глаз хлынули слезы, и она даже не попыталась остановить их, продолжая громко всхлипывать: «О, доктор Ялом, спасибо вам, спасибо. Это самый душевный разговор, который у меня когда‐либо был… Никто никогда не делился со мной таким сокровенным и важным. Я буду помнить наш разговор всю жизнь. Теперь я знаю, что такое дружба. Теперь я знаю, на что это похоже. Спасибо вам за это чувство».

Соня не пыталась остановить слезы, и вскоре вслед за ней вновь прослезился и я: я плакал из‐за себя, из‐за своей ушедшей жены и друзей, а главное, из‐за этой молодой женщины, которая так старалась наладить свою жизнь после такого ужасного начала.

Несколько дней спустя Соня написала мне электронное письмо, в котором выразила благодарность за встречу, столь много перевернувшую в ней. «Я только надеюсь, что когда‐нибудь смогу предложить столь же мощный опыт своим собственным клиентам», – написала она.

«Соня, – ответил я, – уверен, что вы станете превосходным психотерапевтом. В вас это заложено. А в моменты сомнений или тревог, пожалуйста, перечтите это сообщение от меня».

Это не просто слова. Я был глубоко тронут тем, что ей пришлось пережить, а также ее страстным желанием учиться и быть полезной. И я был впечатлен и благодарен ее спокойному присутствию и участию в момент, когда я плакал. Она заслуживала поддержки, которой никогда ни от кого в своей жизни не получала, и я был рад оказать ее. Хотя во мне есть вещи, которые мне не нравятся, я отдаю должное своему желанию помогать другим и не стесняюсь выражать добрые и позитивные чувства по отношению к своим пациентам и студентам.

Это стремление ободрять и поддерживать имеет свою предысторию, о которой я задумался после переписки с Соней. Много десятилетий назад, вскоре после окончания обучения в области психиатрии, я подал заявление на получение должности преподавателя в Стэнфордском университете. Тогда мне удалось встретиться с Дэвидом Гамбургом, председателем недавно созданного отделения психиатрии. После очень короткого собеседования я был поражен, когда он тут же предложил мне должность ассистента профессора. На следующий день, посоветовавшись с Мэрилин, я согласился и продолжил свою академическую карьеру в Стэнфорде.

С тех пор я часто задавался вопросом, почему он предложил мне такую отличную должность после столь краткого собеседования. У меня не было внушительного послужного списка, а должность профессора, предполагавшая, кроме прочего, значительную академическую свободу, была весьма почетной. Ответ я узнал тридцать лет спустя. Доктор Гамбург, упаковывая вещи из своего кабинета для переезда в новое здание, наткнулся на рекомендательное письмо, присланное ему несколько десятилетий назад Джоном Уайтхорном, заведующим кафедрой психиатрии в университете Джона Хопкинса, где я проходил соответствующую ординатуру. Поскольку доктор Уайтхорн умер много лет назад, доктор Гамбург счел возможным поделиться со мной этим письмом. Я не знал, чего ожидать. Доктор Уайтхорн был замечательным учителем, патриархом, которого я безмерно уважал. Но он всегда держался довольно отстраненно и за время моей трехлетней ординатуры редко общался со мной по душам. Всегда одетый в накрахмаленную белую рубашку, коричневый костюм и галстук, он был уважаемым профессором, перед которым мы, стажеры, благоговели, одновременно испытывая страх.

Действительно, начало жизни у Сони было практически наихудшим из тех, о которых мне когда‐либо приходилось слышать. По удивительному совпадению, начало жизни у Ричарда, консультация с которым состоялась у меня на следующее утро, было одним из лучших. Это был необычайно уравновешенный и красивый сорокавосьмилетний австралиец с правильной, хорошо поставленной речью, внешне похожий на Пола Ньюмана средних лет. Я легко мог представить, как он беззаботно прогуливается по голливудской площадке после целого дня съемок фильма о Уолл‐стрит: его пальто перекинуто через плечо, безупречную улыбку золотит послеполуденное солнце.

Уверенно взяв инициативу в свои руки, Ричард сначала в восторженных выражениях рассказал о своих родителях, которые долгое время были генеральными директорами весьма успешных фирм, а теперь наслаждались своим временем на пенсии, путешествуя по миру в стиле лакшери, неторопливо обходя музеи Парижа или преодолевая Большой Барьерный риф. Затем он рассказал, что пошел по их стопам в карьере и в течение последних десяти лет был генеральным директором процветающего инвестиционного банка.

Ричард прожил счастливую, ничем не омраченную жизнь: лучший выпускник школы, президент класса в престижном колледже, затем – выдающийся студент факультета бизнеса. Более того, он был счастлив в браке, в котором прожил двадцать пять лет с возлюбленной своего детства, которая, в свою очередь, с отличием окончила престижный женский колледж. У них родилось трое прекрасных детей.

Несмотря на свою потрясающую улыбку и завидную историю жизни, Ричард обратился ко мне за помощью. Вероятно, этот человек, у которого, казалось, было все, чувствовал, что ему чего‐то не хватает. Хотя он подробно и красноречиво отвечал на все мои вопросы, через тридцать минут после начала нашей беседы я все еще пребывал в полном неведении относительно того, почему он обратился ко мне. Возможно, из‐за того, что Ричард казался таким невозмутимым, я тоже расслабился и терпеливо ждал, когда его маска даст трещину и сквозь нее проступит более горестное выражение. Его улыбка и уверенность вселили в меня такое чувство легкости, что я не стал настаивать на скорейшем эффективном использовании нашего времени. Я не стал сразу погружаться в то, что его беспокоит. Были ли то глубокие сомнения в себе? Невыполнимая задача сравняться с родителями? Несбывшиеся мечты об участии в финале Открытого чемпионата Австралии по теннису? Или он испытывал тайный стыд? Может, Ричард одержим пристрастием к фетишистской порнографии или боролся с запретными соблазнами? Но в этой комнате меня ждали еще более странные открытия.

«Пока что, Ричард, – наконец отважился я, – ваше положение в жизни кажется прекрасным. Вы многого достигли, и ваши родители, должно быть, мурлычут от гордости».

«О да! Мурлычут. Громко мурлычут».

«Но, тем не менее, вы связались со мной, психотерапевтом на другом конце света?»

Ричард улыбнулся своей обезоруживающей улыбкой Пола Ньюмана, но ничего не сказал.

«Потому что?..» – подтолкнул я его.

«Потому что, – ответил он наконец, – в моей голове роятся множество беспокойных вопросов. Вопросы, которые волнуют каждого, и они требуют внимания».

«Расскажите мне больше», – подбодрил я, заинтригованный.

«Я имею в виду вопросы, которые действительно важны. Вопросы, которые я игнорировал или отталкивал от себя всю жизнь до недавнего времени. Вопросы, которые все игнорируют. Глубокие вопросы, проникающие в суть».

«И это такие вопросы, как?..»

«Например, почему что‐то существует вместо того, чтобы не существовать?»

«Что?» – спросил я, сбившись на фальцет.

«Почему, вместо того чтобы без страха обратиться к серьезным вопросам бытия, я жил жизнью оловянного солдатика, ожидая гудка фондовой биржи, объявляющего о начале ежедневной гонки за золотыми талерами? Есть же и другие жизненно важные вопросы». Прежде чем я успел задать вопрос, Ричард продолжил: «Что было до Большого взрыва? Как материя могла возникнуть из ничего? И что такое бесконечность?»

Вопросы Ричарда застали меня врасплох, на мгновение они лишили дара речи. Я обратился к области философии в поисках ответа, но на ум сразу ничего не пришло. Ричард не обратил внимания на мое молчание и продолжил: «Знайте, доктор Ялом, что я признаю себя виновным. Виновным в дезертирстве. Виновным в игнорировании таких жизненно важных вопросов. Вместо этого я посвятил свою жизнь позорному, ежечасному подчинению суете фондовой биржи. Деньги, деньги, деньги. Все больше и больше я ненавижу себя за свою жадность, за жадность до золота».

«Давайте немного поразмыслим над этим, – сказал я, вновь обретая внутреннее равновесие. – Несомненно, ваши успехи принесли какую‐то пользу. Я подозреваю, что ваша деятельность помогла многим другим жить лучше, покупать дома, создавать семьи».

«И тем самым я способствовал их отвлечению от всех этих важных вопросов», – ответил он, все еще улыбаясь.

«Хорошо, – сказал я. – Но разве в определенном смысле большинство людей не должны так или иначе бороться за доллары? Я полностью разделяю эти серьезные вопросы, но зачем корить себя за то, что ты приносишь еду на стол?»

«Но мне не нужно было бороться. Со всеми теми ресурсами и привилегиями, с которыми я родился, почему я не постарался добиться большего?»

Я представил, как он каждое утро выстраивается в шеренгу со своими приятелями – «оловянными солдатиками» в костюмах за тысячу долларов и итальянских ботинках из телячьей кожи, ожидая звонка, объявляющего о начале битвы за грязную наживу, и мне стало грустно. Без сомнения, он нуждался в помощи, и я вернулся к своей привычной роли помощника. Мне часто хотелось размышлять и писать об экзистенциальных проблемах, и я считаю себя вполне подходящим психотерапевтом для человека, испытывающего те затруднения философского плана, какие переживал Ричард. И все же я искал свои, подходящие к данному случаю инструменты, и не находил их. Большинство моих философских изысканий были сосредоточены на том, как жить осмысленной жизнью, как применять идеи великих мыслителей в нашей повседневной жизни. Вопросы Ричарда были такими абстрактными, такими неосязаемыми. «Что было до Большого взрыва?» Казалось, они больше подходят физикам или теологам. На мгновение я растерялся, но затем снова сосредоточился на пространстве между нами. Моя задача состояла не в том, чтобы ответить на эти вопросы, а в том, чтобы помочь Ричарду понять, почему они были так важны для него, почему, по его словам, он избегал их и как мог бы взаимодействовать с ними сейчас.

Я начал со скромного предложения: «Знаете, Ричард, эти занятия не обязательно являются взаимоисключающими. Почему одно должно исключать другое?»

«Я не понимаю. Можете объяснить?»

«Что мешает вам заниматься и тем и другим? Я имею в виду, почему бы вам не исследовать эти яркие метафизические вопросы, продолжая при этом свою ежедневную работу, которая позволяет содержать семью?»

«Объясните поподробнее».

«Давайте рассмотрим несколько вариантов. Вы, конечно, не первый, кто сталкивается с этими серьезными вопросами, поэтому можно начать с их углубленного изучения. Чтобы получить некоторую ориентацию, вы можете записаться на вечерние курсы философии в Мельбурнском университете или, возможно, создать небольшую дискуссионную группу единомышленников. Я сомневаюсь, что у вас возникнут проблемы с привлечением какого‐нибудь местного малооплачиваемого философа для руководства группой».

«Интригующе, – сказал он. – Но, по‐моему, мелковато».

«Хорошо, давайте немного расширим масштаб. Почему бы не основать некий австралийский аналитический центр для обсуждения и исследования этих важных вопросов? У вас есть финансовые ресурсы. Представьте себе доступные интеллектуальные ресурсы, множество великих умов в вашей стране и за ее пределами, которые ничего бы так не хотели, как бросить преподавание и посвятить себя чисто метафизическим изысканиям».

Это его заинтересовало, и остаток нашего сеанса мы с ним представляли рождение такого метафизического мозгового центра. Мы говорили о том, какое влияние мог бы оказать такой центр, как могли бы проводиться исследования и как новые идеи могли бы распространяться в обществе – серии лекций, подкасты, рассылка информационных бюллетеней о смысле жизни всем, от руководителей компаний до кассиров в банках. Это было головокружительно, и к концу часа я чувствовал в себе энергии больше, чем за все последние месяцы.

Этот захватывающий мозговой штурм продолжался несколько часов. Позже, тем же вечером, я пришел в ужас от своей работы с Ричардом. Была ли мечта о создании аналитического центра всем, что психотерапия могла предложить нуждающемуся в помощи пациенту? Неужели моя профессиональная сфера настолько немощна? Ричарду нужны были реальные идеи, применимые к его жизни, а не устаревший проект, в который он мог бы вложить свои деньги. Возможно, меня увлекли фантазии о том, как развернулся бы я, обладая столь огромными ресурсами. Но теперь стало очевидно, что это было вовсе не тем, в чем нуждался пациент Ричард. Я почувствовал, как меня переполняет стыд. Вихрь мыслей закружился в моей голове. Почему я не развернул Ричарда лицом к отсутствию благодарности за то, что дали ему родители? И почему не отреагировал на пренебрежительное замечание Ричарда о ежедневной гонке за «золотыми талерами»? В конце концов, это были монеты, которые обеспечили ему и его детям наилучшее образование на планете, монеты, которые помогли ему понять само значение слова «метафизика». Я подумал, что Абрахам Маслоу[21], возможно, сейчас посмеивается надо мной.

Или, возможно, я мог бы предложить Ричарду другие точки зрения, которые помогли бы направить его рассуждения в определенное русло. Какой смысл был в изучении этих вопросов, если они не приведут к реальным изменениям? Как, например, ответы на метафизические вопросы улучшат жизнь его детей? Может ли он помешать им воспользоваться данными от рождения привилегиями, чтобы они не повторили его путь и переживания? А как насчет доброты и милосердия, равенства возможностей и справедливости?

На следующий день я продолжал размышлять о том, что мог и должен был сказать Ричарду, как вдруг перед моим мысленным взором возникло лицо Дагфинна Фёллесдала[22], профессора философии в Стэнфорде и на его родине, в Норвегии, который был моим хорошим другом на протяжении многих лет. Мне нравилось посещать его стэнфордские курсы, посвященные Гуссерлю и Хайдеггеру, важным философам ХХ века. Он божественный лектор, обладающий самым ясным и острым умом из когда‐либо встреченных мною. Жена Дагфинна Вера умерла всего через несколько месяцев после Мэрилин, и Дагфинн планировал навестить и побыть у меня несколько недель, чтобы мы могли вместе переживать наше горе. Я с нетерпением ждал возможности принять его у себя и провести время в содержательных беседах, которые могли бы принести пользу нам обоим. Но ковид вынудил его отложить поездку.

Внезапно меня осенило: возможно, Дагфинн мог бы помочь! Творческому потенциалу Дагфинна не было предела. Я немедленно отправил ему электронное письмо, надеясь, что он предложит мне некоторые идеи о связях между философией и психиатрией, и, в частности, о том, как помочь Ричарду подступиться к метафизическим размышлениям, одновременно согласовав это с другими его жизненными потребностями. Отправив это сообщение, я пошел на свою ежедневную прогулку к скамейке Мэрилин.

Почти каждый день, около пяти часов вечера, когда я иду с ходунками по утоптанной дорожке парка, мимо меня проезжает на велосипеде мужчина в фиолетовом свитере и дружелюбно кивает. В этом человеке есть что‐то очень знакомое. Каждый раз, проезжая, он кивает, и я всегда киваю в ответ, притворяясь, что знаю его. Но кто этот мужчина? Я не могу найти его место в моей угасающей памяти. Однако конкретно в этот день, к моему большому удивлению, мне захотелось поступить совсем по‐другому, так, как обычно совершенно не свойственно (потому что в глубине души я очень застенчивый). Когда он проезжал мимо меня на велосипеде, я громко крикнул: «Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь, я хочу вас кое о чем спросить».

Он тормознул, слез с велосипеда и, держа его, с широкой теплой улыбкой на лице подошел ко мне.

«Добрый день, – поприветствовал я его. – Мы так часто встречаемся на этой дорожке, и я уверен, что знаю вас. Простите, но теперь, когда мне уже стукнуло девяносто, у меня бывают некоторые проблемы с памятью. Не могли бы вы назвать свое имя? Я – Ирв Ялом».

«О, Ирв, я очень хорошо вас знаю, – сказал велосипедист. – Я Марвин, и вы были моим преподавателем. Не так уж давно посещал курс философии и психиатрии, который вы читали у себя дома вместе с Дагфинном Фёллесдалом. Вы оказали на меня большое влияние, причем во многих отношениях. С тех пор я защитил докторскую диссертацию и теперь преподаю философию в Стэнфорде. Кроме того, мне так понравился ваш дом и этот район, что я купил дом в двух кварталах отсюда».

«И вы часто катаетесь здесь на велосипеде?»

«Стараюсь не пропускать ни дня – это моя часовая прогулка перед ужином».

«Я так рад возобновить знакомство, Марвин. Но предупреждаю, что могу и не вспомнить вашего имени, когда вы будете проезжать мимо в следующий раз».

«Я непременно вам напомню», – сказал он с улыбкой.

Какая удивительная встреча. Два или три раза в неделю в течение нескольких лет я проходил мимо этого человека, бесчисленное количество раз молча кивал ему и всегда недоумевал, кто он такой. И сегодня, сразу после того, как я написал письмо Дагфинну, я неожиданно и очень нехарактерно для себя окликнул его и спросил имя, чтобы по сути узнать, что он был студентом той группы, в которой мы с Дагфинном преподавали вместе десятилетия назад. Несомненно, это было нечто большее, чем простое совпадение.

В мозгу всплыла мысль об имплицитной памяти, и я решил углубиться в нее и исследовать, что могло за этим стоять. Возможно, размышления о Дагфинне заставили меня сосредоточиться на Марвине, когда он проезжал мимо на велосипеде. Какая‐то часть моего сознания знала, что между нами существует связь, даже если я не мог отчетливо ее вспомнить, и мне захотелось окликнул его практически бессознательно. Затем Марвин напомнил, что мы с Дагфинном читали целый курс о пересечениях философии и психиатрии – как раз о том, где я и застрял со своим пациентом Ричардом. Ах, разум. Даже в упадке ты являешь собой несомненное чудо.

На следующее утро меня ждало сообщение из Норвегии. Дагфинн отправился навестить могилу своей жены Веры. Двое стариков, находившихся в десяти тысячах миль друг от друга, тосковали по своим подругам. Он сделал несколько замечаний о наших общих обстоятельствах и посетовал на невозможность навестить меня. Что касается Ричарда, то Дагфинн посоветовал мне не пытаться «исправлять» что‐либо в лоб, с помощью прямых философских внушений. Скорее, отметил он, Ричарду лучше найти свой собственный путь к изучению философии, в идеале – применительно к определенной области своей жизни, которая его волновала или озадачивала. Для Дагфинна таковой в свое время стала перспектива жениться на Вере. До этого Дагфинн был математиком, но, столкнувшись с необходимостью брака, он начал изучать идеи о браке в различных религиозных традициях, что привело к тому, что он всю свою дальнейшую жизнь посвятил философским исследованиям.

Я подумал, что Дагфинн был прав в том, что я не мог просто указать Ричарду направление мысли. Более того, Ричард не мог просто нанять других людей для проведения исследований интересующих его вопросов, назначить их как менеджеров для проекта по образу того, как он делал это на работе. Тогда идея аналитического центра отпадает – Ричарду придется делать открытия самому. Возможно, мне удастся разжечь его любопытство и просто слегка подтолкнуть в том или ином направлении. В течение следующих нескольких дней я размышлял о множестве вещей, которые мог бы – и должен был – обсудить с Ричардом, будь мой старый мозг более гибким. Почему эти масштабные вопросы так волновали его? Влияют ли они на то, как он относится к своей жене? Вызваны ли они беспокойством о его внуках? О его нерожденных правнуках? Помогли бы ему ответы на такие метафизические вопросы сделать этот мир лучше? Какого мира он хочет для своих потомков? Как воспринимает вклад мудрости и любви Конфуция, Христа, Будды и Далай‐ламы?

О, я так надеялся, что он попросит меня провести с ним еще один сеанс. Теперь я чувствовал себя во всеоружии! У меня было что сказать по поводу «поиска Ричардом ответов на великие метафизические вопросы». Какое облегчение! Да, да, у психотерапии все же существуют ответы на такие личные экзистенциальные вопросы и размышления, которые делают Ричарда, да и всех нас, по‐настоящему богатыми духовно!

Увы, мои удовлетворенность и уверенность были недолговечными. Как я сказал на сеансе с Соней, в начале моей карьеры мощным источником моего вдохновения было то, что великие умы тысячелетиями работали над этими важными вопросами о жизни и ее смысле и что их наблюдения могут помочь людям, находящимся в отчаянии. С одной стороны, привнести эти идеи в психотерапию значило бы, несомненно, обогатить ее, поскольку большая часть этой мудрости могла быть полезна тем, кто попал в беду. С другой стороны, возможно, люди трудятся над разрешением этих вопросов тысячи лет именно потому, что никто не смог дать на них исчерпывающие ответы. Возможно, такие вопросы неразрешимы, а потому вечны. Возможно, мучиться из‐за них – это наша судьба, неизбежный аспект человеческого существования.

Увы, мое сознание вновь ускользает, мой ум теперь, возможно, имеет тенденцию переключаться на имплицитно запоминаемое, а не на ясные эксплицитные рассуждения. Возможно, я случайно наткнусь на какие‐то ответы для себя, но в целом мне придется предоставить будущим поколениям психотерапевтов и философов разбираться в том, как психотерапия может сориентировать человека в решении этих важных вопросов.

Разговаривая с Джонатаном, врачом первой помощи из Южной Калифорнии, я ловил каждое слово. Его проблемы очень точно отражали мои собственные. Джонатан сказал мне, что с каждым днем, с каждой неделей его память все больше рвется в клочья. Ухудшения стали заметны примерно за год до нашей встречи: сначала он с трудом запоминал имена людей, а затем его дочь заметила, что отец часто повторяется в разговоре. За последние четыре месяца это участилось настолько, что его взрослые дети недавно высказали предположение, что пора бы ему подумать о выходе на пенсию. Услышать это было для него шоком. Джонатан все еще чувствовал себя способным компетентно заниматься врачебной практикой, однако знал, что судьба его предрешена.

Джонатана постоянно преследовали тяжелые мысли. Было ли это нормальным снижением умственных функций в связи со старением? Или это более агрессивное слабоумие по типу болезни Альцгеймера? Насколько быстрым будет его умственное угасание? Кем бы он был, если бы не работал? Как бы проводил время? Его жена умерла некоторое время назад, а дети жили своей жизнью в другом месте. У него были друзья, но он стыдился признаться им в своих проблемах и избегал встреч. Что тут можно поделать? Старость отнимает у него воспоминания, работу, дружбу – все, что он любит[23].

Конечно, я не мог предложить Джонатану с ходу никаких решений, но глубоко сочувствовал ему и поделился своими собственными страхами. Вместе мы рассмотрели некоторые изменения, которые он мог бы попытаться внести: например, попробовать избавиться от стыда и поделиться своим состоянием с близкими. В конце концов, они гораздо чаще оказывали поддержку и сопереживали ему, чем критиковали.

Мы также рассмотрели непосредственно проблему самоубийства, о котором Джонатан серьезно думал. Он заверил меня, что у него нет намерения покончить с собой в ближайшем будущем, но ему хотелось бы знать мое мнение. Кажется, я упоминал одну из принципиальных идей Ницше о том, что человек должен «умирать в свое время». Возможно – точно не помню, – упомянул, что Мэрилин была неизлечимо больна, страдала от сильных болей и в конечном счете согласилась на эвтаназию[24]. Я думаю, это был важный разговор для нас обоих, и я обнаружил, что делаю много заметок в своем блокноте. Ближе к концу сеанса я также поймал себя на мысли: «Какую помощь могу предложить ему, если не способен помочь себе сам?»[25]

Я закончил сеанс, чувствуя себя очень расстроенным из‐за Джонатана. Возможно, если бы у нас было больше времени, если бы я был моложе и у меня оставались силы на долгосрочную терапию, была бы возможность предложить реальную помощь. В глубине души я чувствовал именно так. Но другой голос возразил на это, что, даже если бы у нас было больше времени, я мог бы лишь составить ему компанию в путешествии к потере памяти, не более того. Мы могли бы поразмышлять о хорошо прожитых жизнях, о семье и карьерном успехе. Но это было бы слабым утешением перед лицом переживаемой немощи и упадка по мере нашего приближения к могиле.

А в этот единственный час? Все, что я мог предложить в конечном счете – это момент общения и имена нескольких отличных психотерапевтов. Ничего больше.

Каждый день происходит что‐то, что напоминает о моем собственном будущем, о моем собственном слабоумии, о моем собственном отчаянии. И, возможно, о моей смерти. Смерть. Я редко использую это суровое слово в размышлениях один на один с собой. А использую более приемлемое, например… например…. Как это раздражает! Мой стареющий мозг не позволяет подобрать более приемлемое слово. Я бросаю поиски и возвращаюсь к вопросу о моем собственном будущем как психотерапевта[26].

Я не могу представить свою жизнь без помощи другим. Кто я, если не психотерапевт? И что, если уже не преподаватель и не писатель, ведь и этому тоже когда‐нибудь придет конец? Что ж, я отец четверых детей, дедушка восьмерых внуков, а теперь еще и прадедушка, причем дважды. И, как уже упоминал, не проходит и дня без электронных писем от благодарных читателей, в которых они рассказывают, как важна для них моя работа. Жаль, что я не могу найти в этом абсолютное утешение. Это стало частой темой на сеансах моей личной еженедельной терапии, и я очень сочувствую своему психотерапевту, который изо всех сил пытается меня утешить. Так что да, я являюсь многим для большого числа людей. Но мое собственное восприятие каждого дня значительно сузилось.

Моя беседа с Джонатаном породила во мне глубокие размышления. Когда наш сеанс завершился, я достал свои рукописные заметки с ключевыми моментами беседы и приготовился, как всегда, продиктовать краткое резюме. Но меня отвлекли три телефонных звонка, каждый из которых, как мне казалось, требовал моего незамедлительного внимания. Двадцать минут спустя я вернулся к сеансу с Джонатаном. Взглянул на свои записи, ожидая, что это освежит мою память, как всегда и бывало. Но не в этот раз. Я не мог вспомнить ничего из моего сеанса с Джонатаном. Ни единой детали из нашей часовой беседы, которая состоялась только что. Я знал, что мы разговаривали. Помнил, как готовился к сеансу и шел по дорожке от дома, даже побрызгал водой на деревья бонсай у входа в мой офис. А потом – ничего. Ни единой картинки или образа до того момента, как после сеанса раздались телефонные звонки, на которые я ответил. Судя по моим записям, у нас состоялся обстоятельный и важный разговор. Но я был не в состоянии ничего из этого вспомнить.

Я оцепенел от изумления и тревоги из‐за того, что в голове у меня было пусто. Я снова заглянул в свои записи… Бесполезно. Мой почерк был еще более безобразным, чем обычно, и, как бы я ни вглядывался, нацарапанные слова оставались для меня полной загадкой. Что мы обсуждали во время нашей интенсивной часовой консультации? Я был абсолютно уверен, что у нас получилась интересная дискуссия. Более того, мне удалось разобрать фразу «весьма поучительная история», которая означала, что это было в некотором роде увлекательно, а потому мне было тем более важно вспомнить этот час.

Но я ничего не мог вспомнить. Такого со мной раньше никогда не случалось. Моей первой мыслью было списать это на усилившуюся забывчивость, но до сих пор ухудшение памяти проявлялось у меня не так. Я забывал такие детали, как имена и лица многих людей, встречи с друзьями и пациентами, а также тысячи историй из моей жизни и те, которыми другие делились со мной. Но у меня никогда не было такого, чтобы недавний отрезок времени просто исчез. В течение следующего получаса, когда я копался в своем сознании, меня захлестнул вихрь эмоций: тревога, раздражение, страх за свое будущее. Меня поразила своя, казалось, полная амнезия. Куда исчезла вся эта информация, весь только что пережитый опыт? Ощущение было сюрреалистичным, словно в моем мозгу, или с моим мозгом, разыгрывался какой‐то научно‐фантастический роман и я был одновременно наблюдателем и субъектом. Как это странно – тревожно, но в то же время в некотором роде притягательно.

Только позже, оглядываясь назад на те тридцать минут, я смог разобраться в этих необъяснимых ощущениях и в том, что, возможно, произошло. Представил это как фрейм[27], где одна часть меня решила стереть воспоминания о сеансе, чтобы защититься. Ситуация, в которой оказался Джонатан, явилась зеркальным отражением моего собственного дискомфорта. Его мысли о том, нужно ли ему увольняться с работы, о своей личности, стыд, который он испытывал, признавая свою немощь, – все это было близко моему сердцу. Слишком близко. Таким образом, размышлял и я, забывая об этом. Мне удавалось эффективно ограждаться от взаимодействия с угрожающими подробностями нашей консультации. Или, если точнее, одна часть моего сознания скрыла нечто от остальной части меня. Да, да, мне показалось, что так было бы лучше обозначить это. Но как только я сформулировал фрейм в таких терминах, в мозгу возник назойливый вопрос: «А чье это сознание?» От этой мысли у меня даже закружилась голова, и я почувствовал, как внутренний голос тихо шепчет: «Держись подальше от этого вопроса!» Но я не мог оставаться в стороне и попытался просто посидеть с мыслью, что часть меня защищает меня от самого себя. Я представил, как одна часть меня говорит другой: «Это для твоего же блага».

Какой странный у нас разум. Или, может, лучше сказать, какой умный? Разум, который каким‐то образом разделился, так что одна часть предпочла забыть то, что знала другая. Фантастика! На самом краю сознания шла битва. Но какая именно часть разума была сознательной? Возможно, сначала одна часть, а затем другая. Я продолжал изучать этот феномен, но получился ненадежный и переменчивый процесс. Одна часть вдруг озаряется сознанием на мгновение или два, а затем ее тут же затуманивает другая часть, которая считает своей задачей не дать первой закрепиться в своей ясности. При этом учтите, что единственным инструментом, с помощью которого можно все это исследовать, был тот самый разум, который я и пытался исследовать. Как я мог доверять тому, что наблюдал? Даже сейчас кружится голова, когда пытаюсь объяснить это самому себе. Когда я пишу эти предложения, другая часть моего сознания кричит, что это слишком сложно. Оно того не стоит. Подумай о чем‐нибудь другом! Напиши о чем‐нибудь другом!

Я отступил на шаг, а затем попытался подкрасться незаметно, ища более мягкий, не столь прямолинейный подход. О чем я думал или что делал перед пропущенным сеансом? Может быть, есть какие‐то намеки в воспоминаниях о завтраке, прогулке по тропинке, поливе бонсая? Неврологи сказали бы, что мои воспоминания о сеансе были не утрачены, а скрыты. Но кем? От кого? Чувствуя себя тонущим, я обратился за помощью и позвонил своему близкому другу Дэвиду Шпигелю, ученому‐психиатру и нейробиологу, в надежде, что он сможет пролить свет на все происходящее и сказать, возможно ли вообще, чтобы сознание могло разделиться в себе подобным образом.

«Разумеется, Ирв, – сказал Дэвид. – Наш мозг сложен. В его деятельность вовлечены разные отделы. Вспомни нейроанатомию. И прежде всего подумай о лимбической системе, которая управляет эмоциями и памятью. Она может скрывать информацию, но захлестнуть вас чувствами. И также может препятствовать формированию воспоминаний и влиять на внимание. В терминах Фрейда, которые могут служить довольно хорошей аналогией, это и есть Ид.

А затем вспомни об Эго – задней поясной коре и медиальной префронтальной, которые являются частями нейросети „режим по умолчанию“. Они управляют саморефлексией и самостью.

И, наконец, подумай о префронтальной коре, которая выполняет задачи, строит планы, думает, пишет, понимает, заботится о других. Вспомни о Суперэго. Французские аналитики называют это Surmoi, то есть той частью, которая есть „сверх-Я“, или „высшее Я“. Так что даже в терминологии мы находим деление на части: „Я“ и часть тебя, которая есть „высшее Я“».

Объяснение Дэвида помогло – как вследствие полученной конкретной информации, так и благодаря тому, что у меня был кто‐то знакомый и надежный, с которым можно все это обсудить. Было приятно осознавать, что мозг на самом деле обладает потенциалом фокусировать внимание на разных областях и удерживать несколько намерений одновременно. И все же осознание того, что неврологическое объяснение феномену существует, не принесло мне полного удовлетворения. Итак, все началось с того, что я стер воспоминания о шестидесятиминутной консультации, которую только что провел. Кто был этот я, скрывающий что‐то от меня? Были ли внутри меня две сущности? Нет, очевидно, их было больше двух. Есть и третье я – то, которое написало это предложение и на которое повлияло существование двух других.

Только позже, в течение следующих нескольких часов, все подробности моей встречи с Джонатаном постепенно всплыли в моем сознании. Словно у меня в голове сидел заботливый, бдительно следящий родитель, который, когда я собрался продиктовать краткое резюме консультации с Джонатаном, решил, что кое‐что из этого материала будет для меня слишком болезненным, и по крупицам выдавал то, что было позволено помнить. Затем эта опекающая родительская часть моего сознания вступила в ожесточенную борьбу со взрослой частью, которая была нацелена на то, чтобы позаботиться о моем пациенте Джонатане, сосредоточиться на его истории и обязательно прислать ему рекомендации. Я чувствовал мощную борьбу, происходящую внутри. Должен ли я позаботиться о себе, забыв, или позаботиться о другом, вспомнив?

И теперь должен ли я послушаться себя, который не хочет больше думать о своей разрушающейся памяти? Или нужно пойти вслед за собой, который хочет написать о личном опыте, чтобы эта незнакомая территория перестала быть столь пугающей для других, когда придет их время добраться до нее? К кому из множества других я, фрагментированных, рассредоточенных в мозгу и теле, мне нужно прислушаться?

И вот на сцене появляется другое я, могущественное и милосердное. Это я, которое хочет защитить тебя, читатель, от опасности утонуть в хаосе, в котором оказался я, писатель. Мне трудно держать его в узде, потому что меня не покидает жажда делиться всем с тобой. Мои дни проходят в раздумьях, какие же мысли тебе предложить. Своим писательством я во многом придаю смысл своей жизни, который хоть и не решает проблему моего изолированного бытия, но, как мне кажется, часто облегчает его. Однако сейчас я знаю, что должен спасти тебя от охватившего меня смятения. И потому пишу это последнее и полное нежности слово:

Мой отец перестал принимать пациентов вскоре после сеанса с Джонатаном. Так что это действительно конец его работы с пациентами. Но это не конец писательской деятельности. Сейчас он работает над книгой, которая, по его убеждению, станет последним творением. Учитывая переживаемые им проблемы с памятью, а также трудности с поддержанием концентрации внимания в течение нескольких часов подряд, это, скорее всего, правда. Но если вы зайдете ко мне в закулисье, то наверняка заметите, как друзья и члены семьи за его спиной закатывают глаза, потому что мой отец твердо заявлял, что «все, это последнее», по крайней мере, на протяжении уже пятнадцати лет, и все же идеи и книги продолжали появляться на свет.

Многие истории в книге «Час сердца» посвящены тому, насколько эффективной может быть терапия, если она сосредоточена на отношениях между психотерапевтом и пациентом, а также тому, как открытость психотерапевта может оказаться решающей при проведении терапии, начиная с подхода «здесь и сейчас» и заканчивая рассказами самого специалиста о фактах из своей жизни. Вновь и вновь подобное общение помогает пациентам понять, что такое душевная близость и осуществить трансформацию в важных для себя областях. И все же, как часто сетует мой отец, эти методы не находят широкого применения в данной области.

Я выхожу на поле боя как раз в тот момент, когда уходит мой отец, и меня тоже поражает эта странная разобщенность. Я часто слышу от студентов, что их знакомство с книгами «Палач любви» или «Дар психотерапевта» явилось причиной, по которой они решили пойти в эту область, или что эти книги позволили им поверить, что они смогут стать психотерапевтами. Благодаря этим и другим книгам мой отец оказал огромное влияние на методы ведения психотерапии. Тем не менее, лишь немногие программы подготовки специалистов делают упор на внедренный им тип межличностной работы «здесь и сейчас». К самораскрытию психотерапевта, особенно к раскрытию им какой‐либо личной информации, относятся с подозрением и в большинстве случаев рекомендуют избегать. Это немало сбивает с толку некоторых студентов, которые начинают свое обучение профессии, воодушевленные возможностью работать с пациентами на глубоко личном уровне, однако их предостерегают от такого рода интимности.

Где пролегает корень этой проблемы? Можно было бы предположить, что, судя по их безусловной эффективности, этим техникам будут обучать повсеместно. Однако я полагаю, существует множество мотивов, которые противостоят идее о том, что психотерапевт может так полно раскрываться перед пациентом на своих сеансах. Не вдаваясь во все подробности, приведу краткий и, безусловно, неполный список некоторых, наиболее очевидных таких мотивов:

• сохраняющийся авторитет фрейдовского подхода «чистого листа»;

• исторически сложившаяся медицинская модель психиатрии, согласно которой психиатр должен позиционироваться и рассматриваться как эксперт;

• страх, что, если психотерапевт будет слишком откровенен, его пациенты будут задавать неудобные или смущающие личные вопросы или иным способом вмешиваться в его личную жизнь;

• страх, что, если психотерапевт позволит себе открыться, он может попасть под давление контрпереноса, который будет искажать его объективное представление о пациенте;

• преобладание краткосрочных «научно обоснованных» методов или лечение «по методичке» с четко расписанными этапами, при которых психотерапевт во многом мыслится как взаимозаменяемая единица;

• убеждение, что любая концентрация внимания на психотерапевте, а не на пациенте есть потакание собственным желаниям специалиста, а не действие в наилучших интересах пациента;

• и, наконец, что касается конкретно моего отца, то у меня возникло ощущение, что он, должно быть, немного волшебник и что эти техники работают у него так, как не работали бы у других («Не верьте! Главное, к чему мы должны стремиться, – это быть открытыми, честными и человечными с нашими пациентами»).

Многие люди сыграли важнейшую роль в создании этой книги. Прежде всего – мой агент Сандра Дейкстра, редактор Дэвид Грофф и помощник, настоящий ангел-хранитель, Джозеф Монзел. И Ив Ялом, и Трейси ЛаРю Ялом прочитали несколько ранних глав и поделились вдумчивыми замечаниями; как и многие другие, у которых я прошу прощения за мою плохую память. И, наконец, я выражаю глубочайшую благодарность моим пациентам – тем, кто вдохновил меня на эти страницы, и сотням других, с кем я работал на протяжении десятилетий, и кто наполнил мою жизнь и мое дело смыслом, пониманием и неиссякаемым интересом.

Я глубоко признателен многим людям, благодаря которым стал тем, кто я есть сегодня, – с теми навыками и опытом, которые позволили мне быть соавтором этой книги. Прежде всего я благодарю тех, кто учил меня писать – начиная с моей матери, Мэрилин Ялом, чья страсть к знанию была всегда выражена в безупречном языке и теперь звучит на этих страницах. Выражаю признательность также преподавателям Мастерской писателей Айовы, помогавшим мне отточить голос и мастерство, особенно Джеймсу Макферсону, Мэрилин Робинсон и Фрэнку Конрою, а также Конни Бразерс, без чьей поддержки я бы никогда не преодолел синдром самозванца и не решился поступить туда. И, наконец, спасибо Дагу Дорсту – соавтору и другу, чье влияние на меня гораздо глубже, чем он сам, возможно, предполагает.

Особая благодарность всем удивительным артистам и членам правления театральной труппы foolsFURY Theater company, с которыми я работал на протяжении двадцати лет, – за то, что помогли мне глубже понять сложность человеческой природы, желания, творчества и эмоций. Я признателен и другим театральным деятелям, которые взяли меня под свое крыло, научили мыслить точнее и мечтать смелее – особенно Полу Уолшу, Кори Фишеру, Наоми Ньюман, Терри Гриссу, Мэри Оверли и Энн Богарт.

Выражаю глубокую благодарность тем, кто учил меня быть терапевтом, – в первую очередь Томасу Стоун Карлсону (который не устает напоминать, что мы, терапевты, можем работать лучше!), Эллисону Браунли (самому поддерживающему и вдохновляющему супервизору, о котором только можно мечтать) и Скотту Вули. Виктор Ялом и Трейси ЛаРю Ялом неизменно поддерживали меня и делились своими взглядами на работу с методами моего отца. Шелли Нэйтанс и Джейн Матисен многие годы работали со мной над моим собственным мышлением.

Эта книга никогда не увидела бы свет без нашего блестящего агента Сандры Дейкстра и ее выдающейся команды – Элиз Капрон, Андреа Кавалларо, Ника Ван Ордена и Дженнифер Ким. Отдельная благодарность Саре Хауген и Эзре Купору из HarperCollins за то, что провели нас через весь издательский процесс. Важнейшую редакторскую помощь, ценные замечания и исследовательскую поддержку оказали Дэвид Грофф, Анджела Сантиилло и Джозеф Монзел.

И, наконец, выражаю мою любовь семье, которая терпела меня последние два года и, похоже, обречена терпеть и дальше всю нашу жизнь: Адриан, Майя и Палома (а также наш пушистый «зоопарк», без которого дом бы просто не существовал: ласковые кролики Честнат, Эприкот и Баттеркап, Луна-Пушинка и величественная Белая Кошка). Аниса, без тебя не было бы ни этого, ни всего остального, что мне удалось сделать.

Ирвин Д. Ялом – доктор медицины, один из ведущих психиатров мира, психотерапевт‐новатор и автор международных бестселлеров. Он написал такие бестселлеры как: «Палач любви», «Мамочка и смысл жизни», «Когда Ницше плакал», «Шопенгауэр как лекарство» и недавно опубликованный «Вопрос смерти и жизни» – двойных мемуаров, написанных совместно с его покойной женой, доктором философии Мэрилин Ялом. Его учебники «Теория и практика групповой психотерапии» и «Экзистенциальная терапия» являются стандартами при подготовке психотерапевтов по всему миру. В 2014 году о нем был снят документальный фильм «Ялом как лекарство» (Yalom's Cure). Сейчас, когда доктору уже за девяносто, он продолжает жить и писать в своем доме в Северной Калифорнии.

Дар психотерапии: новое издание / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2020.

Мамочка и смысл жизни / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

Как я стол собой: воспоминания / И. Ялом. – 2‐е изд. – Москва: Эксмо, 2024.

Вопрос смерти и жизни / И. Ялом, М. Ялом. – Москва: Эксмо, 2021.

Вглядываясь в солнце / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

Лжец на кушетке / И. Ялом. – Москва: Эксмо, 2019.

Гобелен из Байе – памятник средневекового искусства романского периода, выполнен в редкой технике лоскутной аппликации по льняному полотну, размер 70,3 × 0,5 м. Гобелен изображает сцены подготовки нормандского завоевания Англии и битвы при Гастингсе. Создан в конце XI века.

Принадлежит ЛГБТ-сообществу, признанному экстремистским и запрещенным на территории РФ.

Текст отличается от оригинала.

Текст отличается от оригинала.

Англ. “Anne with an E”. В России сериал вышел под названием «Энн». Канадский телесериал основан на романе «Энн из Зеленых Мезонинов», написанном Люси Мод Монтгомери. Книга в России вышла под названием «Аня из Зеленых Мезонинов» (Эксмо, 2024). – Прим. пер.

Текст отличается от оригинала.

В оригинале “Heavy lies the head that wears a crown” – парафраз строки “Uneasy is the head that wears a crown” – «Но нет покоя голове в венце», Шекспир, Генрих IV, ч. 2. Ср. «Тяжела ты, шапка Мономаха» (А.С. Пушкин). – Прим. пер.

Текст отличается от оригинала.

Когда люди не способны распознавать слова. – Прим. ред.

Рефрейминг – в переводе с английского reframe означает «вставить в новую рамку ту же картину», «по‐новому сформулировать». Методы данной техники направлены на переосмысление и перестройку механизмов восприятия, чтобы избавиться от негативного мышления.

ДПДГ – десенсибилизация и переработка движением глаз; метод психотерапии, разработанный Френсин Шапиро для лечения посттравматических стрессовых расстройств (ПТСР).

Вопрос смерти и жизни / И. Ялом, М. Ялом. – Москва: Эксмо, 2021.

«Поллианна» – роман американской писательницы 1913 года Элинор Х. Портер, считающийся классикой детской литературы, о непростой судьбе девочки, рано оставшейся сиротой, которую взяла на попечение из чувства долга ее родная тетка. Жизнь Поллианны нельзя назвать счастливой, но она изо всех сил пытается искать хорошие стороны в любом несчастье и учит тому же местных жителей и читателей романа.

Чатни – разновидность индийских соусов, которые готовятся из фруктов, овощей, ягод, трав и специй. Их любят подавать к основному блюду или выпечке.

Абрахам Маслоу (1908–1970) – американский психолог, основатель гуманистической психологии. Широко известна «пирамида Маслоу» – диаграмма, иерархически представляющая человеческие потребности. Его модель иерархии потребностей нашла широкое применение в экономической теории, занимая важное место в построении теорий мотивации и поведения потребителей.

Дагфинн Фёллесдал – норвежско‐американский философ, феноменолог. Президент Норвежской академии наук, член Норвежской академии, Американской академии искусств и наук, Европейской академии, доктор философии, эмерит‐профессор Университета Осло и Стэнфордского университета.

Текст отличается от оригинала.

В Российской Федерации в ФЗ № 323 «Об основах охраны здоровья граждан РФ», в статье № 45 сказано, что «медицинские работники не имеют права осуществлять эвтаназию, ускорять по просьбе пациента или его близких родственников смерть больного определенными действиями или бездействием». Эвтаназия в РФ приравнивается к убийству. Лицо, которое сознательно побуждает больного к эвтаназии и (или) осуществляет эвтаназию, несет уголовную ответственность в соответствии с законодательством Российской Федерации.

Текст отличается от оригинала.

Текст отличается от оригинала.

Фрейм (англ. frame – «кадр», «рамка», «каркас») – понятие, используемое в социальных и гуманитарных науках (таких, как социология, психология, кибернетика и др.). В общем виде фрейм означает смысловую рамку, используемую человеком для понимания чего‐либо и действий в рамках этого понимания, целостность, в рамках которой люди осмысливают себя в мире. Другими словами, фрейм – это устойчивая структура, когнитивное образование (знания и ожидания), а также схема представления.

Реверанс в сторону блестящей книги театрального режиссера Стивена Ванга с таким же названием, в которой изучаются физические приемы, используемые актерами. Они помогают ориентироваться в том, как примерять на себя сложный и изменчивый эмоциональный мир своих персонажей. – Прим. Бена Ялома.