Три дня пути подытожили силы людей и лошадей. Дорога вела через ущелье, покрытое лесом, где ветер шептал о древних границах и старых враждах. Эвелин чувствовала на себе чужие взгляды — из кустов, с высоких холмов — глаза, что следили за их отрядом, но держались на безопасном расстоянии. Тайная бдительность, осторожность, но никакой вражды: местные только наблюдали.

Когда на горизонте показались ворота замка лорда Мак Гилле-Бригте, сердце Эвелин учащённо забилось. Каменные башни и высокие стены замка, строгие и холодные, навевали чувство древней власти. На воротах стояла стража. Старший из них, седой, с лицом, изрезанным шрамами давних битв, прищурился, оценивая отряд.

— Кто идёт? — спросил он, голос был ровен, но полон недоверия.

Мэтью шагнул вперёд, плечи расправлены:

— Леди Эвелин Маккен, с визитом к лорду Мак Гилле-Бригте.

Страж хмыкнул, словно эта новость была лишь шуткой.

— Маккен? — пробормотал он, глядя на отряд. — Это не то имя, которому рады. Можете возвращаться к себе домой.

Эвелин почувствовала, как кровь приливает к щекам, а грудь сжимается от волнения. Но она знала, что простой визит не впечатлит никого — сила её рода, и то, что она несла в руке, говорили сами за себя.

Она выехала вперёд, копыта лошади вжались в землю. Рука, дрожа от напряжения и силы одновременно, поднялась. Триединый амулет, блестящий и холодный на солнце, засиял, отражая свет как солнечные лучи на воде.

— Леди Эвелин Маккен Корвид Волкова, — громко и решительно произнесла она, — к лорду Мак Гилле-Бригте, по праву предков!

На мгновение всё вокруг замерло: ветер стих, ворота казались ближе, а тени стражи — тяжелее. Амулет словно вобрал в себя голоса прошлого, силы трёх родов и уверенность той, кто теперь была полноправной хозяйкой и наследницей.

Страж, смутившись, собирался повторить своё предупреждение, как вдруг из замка раздался голос — громкий, твёрдый и могучий, словно удар колокола, раскатистый и пронзительный:

— Пропустить моих гостей!

Эвелин едва не опёрлась о коня, вслушиваясь в этот властный звук. За её плечами Метью и отряд воинов натянули плечи, ощущая, как напряжение спадает, а уважение к хозяину замка мгновенно заполняет воздух. Эвелин подняла руку выше, и триединый амулет в её ладони сверкнул, отражая первые лучи солнца.

Замок на миг затих, и лишь ветер шевелил знамена на башнях. Затем ворота медленно распахнулись, и из тёмной глубины дворца вышли телохранители, а за ними сам лорд Торберн, величественный и строгий, с глазами, как стальные омуты, оценивающие прибывших.

Лорду Торберну было около шестидесяти лет, но возраст не ослабил ни его тело, ни волю. Потомок викингов, он сохранил в себе суровую северную мощь предков: широкие плечи, жилистые руки, тяжелую поступь человека, привыкшего к войне и власти. Серебро седины лишь подчеркивало жесткость его черт, а холодный взгляд серых глаз внушал осторожность каждому, кто встречался с ним лицом к лицу.

Во дворе собственного замка Торберн встретил гостей во всеоружии. Его ладонь крепко сжимала рукоять меча — не из страха, но из привычки, словно сталь была продолжением его самого. Кольчуга и темный плащ сидели на нем так же естественно, как когда-то сидели на его предках, выходивших в море под рев штормов и крики битвы.

Над каменными стенами реяли знамена и штандарты его рода. На них извивался символ замка — хитрый и коварный змей, с прищуренными глазами и обнаженными клыками. Этот знак говорил больше любых слов: здесь правит не только сила, но и расчет, терпение и умение ждать удара. И каждый, кто входил во двор замка Торберна, понимал — его хозяин опасен так же, как и эмблема, под которой он жил и властвовал.

Лорд Торберн сделал шаг вперед, и камни двора глухо отозвались под его сапогами. Он слегка склонил голову — жест сдержанный, но исполненный уважения.

— Добро пожаловать в мой замок, леди Эвелин, — произнёс он низким, ровным голосом. — Дорога сюда нелегка.

Он перевёл взгляд на людей, сопровождавших гостью: вооружённых, настороженных, ещё не успевших расслабиться под чужими знаменами. На мгновение серые глаза лорда Торберна стали жёсткими, оценивающими.

— Не беспокойтесь, — добавил он, снова обращаясь к Эвелин. — Под моими стенами вы в безопасности.

Леди Эвелин сделала шаг вперёд, приподняв край плаща.

— Благодарю вас, лорд Торберн. Я надеюсь, наше пребывание здесь будет мирным и плодотворным.

Торберн позволил себе едва заметную улыбку.

— Именно на это я и рассчитываю.

Он резко повернулся к стоявшим неподалёку воинам своей стражи.

— Хальвард! — позвал он.

Из строя вышел высокий мужчина в шлеме.

— Да, милорд?

— Размести отряд леди Эвелин в западном крыле. В казармах моей охраны. Пусть им дадут еду, воду и место для отдыха. Без лишних вопросов.

— Будет исполнено, милорд, — ответил Хальвард, ударив кулаком по нагруднику.

Один из воинов сопровождения Эвелин нахмурился.

— Мы предпочли бы оставаться ближе к леди…

К вечеру лорд Торберн повелел дать большой ужин — не показной пир ради чужого взгляда, но достойное собрание дома, знающего себе цену.

Зал был высок и широк, опирался на массивные каменные столбы, между которыми горели факелы в бронзовых держателях. Пламя дрожало, отбрасывая на стены тени зверей и гербов, словно сама история этого рода встала на стражу. Над высоким помостом висели щиты предков — потемневшие от времени, с насечками от ударов, не скрываемыми, а почитаемыми.

Двор лорда Торберна поражал не столько пышностью, сколько уверенностью в себе. Здесь не было суеты и раболепия — каждый знал своё место и держался с достоинством, будь то седой вассал или юный оруженосец.

За главным столом сидела семья лорда. Его сыновья — Эндрю и Олаф — были крепкими, рослыми мужчинами, в которых легко угадывалась кровь воина. Их жёны — женщины с прямыми спинами и спокойными взглядами — держались сдержанно, но без робости. Внуки, приученные к порядку, сидели тихо, лишь изредка переглядывались и улыбаясь друг другу.

Особое место занимали внуки старшей дочери Торберна — Торы, ставшей женой самого конунга Харальда Сурового. Их присутствие ощущалось почти физически: как напоминание о широте связей этого дома и о том, что его власть простирается далеко за пределы этих каменных стен.

Леди Эвелин, приглашённая на почётное место, невольно отметила, как естественно здесь переплетаются суровость и богатство. Убранство зала было великолепным, но не вычурным: тяжёлые ткани глубоких оттенков, длинные столы из тёмного дерева, серебряные кубки, отражающие свет факелов, и резные блюда, наполненные угощением.

Эвелин усадили по правую руку от лорда Торберна — место почётное, говорившее больше любых слов. В высоком зале под сводами, украшенными резьбой и старыми щитами, гул голосов, звон кубков и тихая музыка менестрелей сливались в единый, торжественный шум.

Стол поражал изобилием.

Жареное мясо дичи, запечённая рыба с травами, хлеба разных сортов, сыры, фрукты, сладкие пироги — всё это было привычно для знатного двора. Но взгляд Эвелин вдруг зацепился за иное.

Котлеты.

Не грубые мясные лепёшки, какие иногда подавали в простых домах, а аккуратные, подрумяненные, с хрустящей корочкой, поданные с чем-то, удивительно напоминавшим соус. Рядом — сэндвичи: ломти хлеба, между которыми лежали мясо, сыр и зелень. Чуть дальше — миски с нарезанными овощами, заправленными лёгкой, свежей смесью масла и трав.

Эвелин на мгновение замерла, забыв о разговоре рядом.

«Не может быть…» — мелькнуло в голове.

Это было слишком знакомо. Слишком… не отсюда.

Она осторожно попробовала один из салатов — и сомнений не осталось. Ни одна местная хозяйка не стала бы резать овощи так, не сочетала бы их именно в такой пропорции. Это была не случайность. Это была память о другом мире.

Её сердце забилось быстрее.

«Значит, в этом доме… есть ещё один», — подумала она, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица.

Лорд Торберн, сидевший рядом, заметил, как изменился её взгляд. Он не повернул головы, но чуть склонился к ней и негромко сказал:

— Вижу, ты внимательна, внучка Ричарда.

Эвелин вздрогнула от этого обращения.

Менестрель как раз закончил песнь о древних походах, и лорд Торберн поднялся со своего места. Шум в зале постепенно стих.

— Друзья и вассалы, — произнёс он звучно, — сегодня в моём доме гостья, чьё имя мне дорого. Леди Эвелин Маккен — внучка Ричарда Корвида, моего лучшего друга, с которым мы делили хлеб, меч и кровь.

В зале прошёл гул — уважительный, внимательный. Многие повернули головы, вглядываясь в молодую женщину, пытаясь уловить сходство с легендарным именем.

Торберн посмотрел на Эвелин уже открыто, и в его взгляде мелькнуло нечто тёплое, почти отеческое.

— Его кровь жива в ней, — добавил он. — А значит, она под защитой моего очага.

Это были слова не только гостеприимства — это было признание.

Эвелин склонила голову, принимая честь, но мысли её были далеко от пира. Она ощущала, как вопросы роятся в голове, как догадка всё крепче пускает корни.

Откуда здесь эти блюда? Кто принёс их в этот дом? И жив ли он — тот, кто помнит другой мир?

Торберн снова сел и, словно между делом, негромко произнёс, не глядя на неё:

— Я вижу, у тебя много вопросов, девочка.

Он сделал глоток из кубка.

— Не здесь. И не сейчас. Мы поговорим об этом позже.

Его голос был спокоен, но в нём звучало обещание — и предупреждение.

Эвелин медленно выдохнула и позволила себе улыбнуться, возвращаясь к роли гостьи. Но внутри уже всё было решено.

Менестрели сменяли друг друга, словно соревнуясь в искусстве: одни пели о древних битвах, другие — о любви и дальних странствиях, третьи — о славе рода Мак Гилле-Бригте. Их голоса то взлетали под своды, то мягко стелились над столами, создавая ощущение праздника, где прошлое и настоящее сидят рядом.

Лорд Торберн наблюдал за гостями из-под тяжёлых век, иногда переглядывался с сыновьями, иногда задерживал взгляд на Эвелин. В этом взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь внимательное, выжидающее любопытство.

Весна 1049. Разговор у костра (время попадания Ирина в тело Эвелин).

Весна пробуждала лес, но холод зимы ещё не покинул Атолла. Снег под ногами хрустел, ручьи журчали меж деревьев, ветер щипал лицо, а вдали волчий вой рвал тишину.

Мы с моим собратом по оружию лордом Калдуном устроились у костра, и огонь, как редкий друг, согревал замёрзшие пальцы. Калдун смотрел на пламя, словно пытался угадать в нём мои мысли.

— Йенн… давно не приходили письма из дома? — спросил он, тихо.

Я достал из сумки немного смятые свитки, хранившиеся от дождя и ветра.

— Последние приходили от матери Фионы… и от Роба, — сказал я, ощущая тяжесть слов.

Леди Фиона держала хозяйство крепкой рукой, и это чувствовалось в каждом её письме. Она не признавала Эвелин как хозяйку замка, её тон был строг и иногда сдержанно суров:

«Эвелин тяжело перенесла беременность. Родила с трудом. Болезнь затянулась, боюсь, она может совсем зачахнуть».

Но внукам Фиона радовалась. Особенно мальчику — наследнику клана.

Моя мать, леди Фиона, женщина с твёрдым взглядом и железной хваткой, держала замок в своих руках. В её письмах сквозило недовольство Эвелин, которую она не считала достойной хозяйкой. Болезнь невестки после тяжёлых родов раздражала леди Фиону, и её письма были полны горечи, а не заботы.

Письма Роба были теплее: он писал о том, как охраняет земли, бережёт клан, о том, какая тихая и добрая Эвелин, о славных племянниках. И о том, что Эвелин приходится нелегко под свекровью.

«Мы ждём тебя домой, Йенн», — писал Роб.

Но с конца весны 1049 года писем не было уже давно. Пустота от их отсутствия давила сильнее любого врага.

— Ты смотришь на огонь и, кажется, видишь дом… — улыбнулся Калдун.

Я тяжело вздохнул и признался:

— Да… о письмах, которых нет… о Эвелин и детях.

Калдун, взметнув искры, усмехнулся:

— Ты раньше был охоч до женской ласки. Молодые вдовы и девицы находили у тебя приют в постели. А теперь мечтаешь лишь о доме?

Я посмотрел на языки пламени, чувствуя, как холодный ветер терзал кожу, и тихо ответил:

— Нет… теперь я хочу домашнего уюта. Семьи. Любящей жены и детей. Но жена у меня почти ребёнок, едва распустившаяся в жизни.

Он усмехнулся и плеснул снегом на огонь. Пламя треснуло и осыпалось искрами.

— Эвелин? Я помню ее в день вашей свадьбы. Она два года назад была ребёнком, красивым ребёнком. Теперь родила близнецов. Сколько ей уже? Девятнадцатый? Так что если тебя и ждёт дома жена, то она уже должна расцвести… войти в пору, как наливное яблочко.

Я отвёл взгляд, не желая возвращаться мыслями к брачной ночи — грубой, холодной, под надзором королевского стража, когда моё сердце металось между данью долгу и Айрен, ласковой вдове, чья любовь казалась мне истинной. Память понесла меня в март 1047 года, когда судьба королевства Альба, ещё юного и непрочного, вплелась в мои собственные испытания.

1047 года: свадьба и назначение карательным мечом

Король Макбет правил Альбой уже с 1040 года — семь лет спокойного правления, редкость для этих земель, где каждый клан и род держал меч наготове. Макбет пришёл к власти после смерти короля Дункана, и его правление было признано большинством вассалов, что было не так уж обычным делом в Альбе, где родовые распри случались едва ли не чаще, чем смена времен года.

Король повелел мне жениться на Эвелин Корвид, дочери английского лорда, ради укрепления союзов и границ. Личное отступало перед политикой, ибо Альба всё ещё оттачивала своё место среди соседей и соперников.

Ночь свадьбы оставила горький осадок. Я был напряжён и пьян, наблюдатель от короля следил за каждым движением. Моя рука была грубой, долг исполнен, но сердце томилось. Именно в ту ночь мои мысли чаще всего обращались к Айрен, чья доброта и ласка казались мне более настоящими, чем любая королевская интрига.

На следующее утро приказом меня вызвал король:

— Йенн, стань моим карательным мечом. Вассалы мятежны, Кринан Данкельдский и его сторонники подстрекают недовольных. Эдуард Сивард, граф Нортумбрии, замышляет трон. Действуй решительно.

Я кивнул и отправился в путь, оставив клан, замок и молодую жену зная, что королевство Альба держится не на одном лишь законе, но на силе руки тех, кто решается держать меч.

Так начался путь «карательного меча» Короля.

Король Макбет доверил мне быть «карательным мечом», идти к мятежным лордам, подавлять их и держать Альбу под контролем. Первым был род мак Килларн. Я со своим отрядом шёл через лесные тропы, где снег хрустел под ногами, а ветки скрипели, словно предостерегали о каждом шаге. Ветер обдувал лицо ледяным плащом, смешивая запах хвои, сырости и гари костров, оставленных врагами.

Лорд Калдун шёл впереди, прислушиваясь к каждому шороху.

— Тихо… слышишь? — шепнул он. «За этой кленовой рощей их засада!»

Сквозь туман высветились силуэты врага. Свист стали, крики, падение тел в снег. Металл ударялся о металл, кровь впитывалась в белый снег, волки воем вторили хаосу. Каждый шаг был борьбой с холодом и страхом. Я держал в голове письма Фионы о доме, о том, как Роб охраняет клан и ждёт моего возвращения. Эти мысли давали силы, когда лес казался живым, готовым поглотить нас всех.

Утро в замке Мак Гилле-Бригте пришло тихо, без суеты. Я проснулась не от холода и не от шума — меня разбудил ровный, почти непривычный для средневекового замка звук текущей воды где-то в стенах. Некоторое время я лежала, вслушиваясь, а потом усмехнулась: да, именно вода, не ведро, не слуга с кувшином, а настоящий поток.

Встала, умылась у каменной чаши с металлическим краном и задержала взгляд на зеркале. Не отполированный металл, не мутное стекло — почти настоящее зеркало. Не идеальное, с лёгкой рябью, но достаточно чёткое, чтобы увидеть выражение собственных глаз.

— Ну здравствуй, — тихо сказала я своему отражению. Теперь можно и рассмотреть себя. Да, я красотка и уже не супнабор. Ну посмотрим, что вы за чудеса имеете.

Принесли завтрак: яичница с беконом, салат из редиса и зеленого лука, заправленный сметаной, кусок еще тёплого хлеба, творог с медом и травяной отвар. Все было очень вкусно.

После завтрака меня позвал к себе лорд Торберн. Кабинет был тот же, но сегодня в нём находились трое.

Лорд Торберн сидел за столом, как всегда — массивный, спокойный, уверенный. По правую руку от него стоял Грегор, уже в дорожной одежде, собранный и сосредоточенный. Чуть поодаль, прислонившись к подоконнику, — лорд Эрик. Его взгляд был острым, внимательным, будто он уже знал ответы на вопросы, которые ещё не были заданы.

— Садись, Эвелин, — кивнул Торберн. — у нас сегодня утро насыщенное.

Разговор был коротким, без лишних слов — как и подобает людям, привыкшим к войне.

Лорд Торберн подтвердил свое решение отправить отряд. Не просто сопровождение, а маленькое войско — хорошо вооружённое, дисциплинированное, под командованием своего сына лорда Грегора. Сотня мечей, разведка впереди, тылы прикрыты.

— Я поеду с вами лично, не волнуйтесь, все будет хорошо — сказал Грегор ровно.

Я коротко кивнула.

Тогда заговорил лорд Эрик.

— А я еду к королю.

В кабинете стало тише.

— Мне уже известно, что произошло с тобой, Эвелин, — продолжил он. — И между делами короны и нашего клана будет один… разговор. Интересный.

Он посмотрел прямо на меня.

— Думаю, ты догадываешься, что он будет касаться тебя. Да, это так, но и не только. Давно мне надо было кое о чем поделится с одним старым упрямцем, у короля это будет сделать удобнее, его поддержка будет кстати.

Я почувствовала лёгкое давление в груди. — О чём он? — подумала я — Что за тайна, расскажите?

— Это не моя тайна девочка, но думаю, что всё будет к лучшему. Да, всё будет хорошо.

Пока октигерны и слуги получали распоряжения, лорд Торберн поднялся.

— А теперь, — сказал он с ленивой усмешкой, — пока мои сыновья играют в войну и политику, а Эрик отдыхает, я покажу тебе замок. Думаю, тебе будет… любопытно.

И он не ошибся.

На столе у лорда Торберна я увидела… да, именно, письменные принадлежности. Не пергамент — бумага. Грубая, неотбеленная, плотная. Я взяла лист в руки, провела пальцами.

— Бумага… — тихо сказала я.

— Именно, — усмехнулся Торберн. — На перья посмотри, они металлические. Гуси ленивы, знаешь ли.

Потом — снова водопровод. Канализация. Даже баня, по типу финской, где пар поднимался густыми клубами, а камни нагревались до белого жара. Зеркала — разных размеров. Стеклянная посуда. Мебель удобная, продуманная, почти современная по ощущениям, с мягкой обивкой.

Я уже не скрывала удивления. Но удивляли меня не сами вещи. Меня поражало откуда.

— Это всё изготавливается в наших мастерских. К сожалению, мы не успеем сегодня осмотреть их. Времени мало.

Кульминацией стала лаборатория.

Запах трав, спирта, металла. Столы, колбы, ступки, прессы. Аккуратно подписанные ёмкости. Рядом — теплица. Стекло, тепло, влажность. Растения, которые я не ожидала увидеть здесь: выведенные, скрещенные, ухоженные.

— Мы делаем лекарства, — спокойно сказал лорд Торберн. — Экспериментируем. Селекция, настои, вытяжки. То, что работает — сохраняем. То, что убивает — охраняем.

Он посмотрел на меня сбоку, прищурившись.

— Ты смотришь не так, как остальные.

— Я смотрю не на что, — ответила я медленно, — а на как и почему.

Торберн тихо хмыкнул и погладил бороду.

— Умная девочка.

Он видел моё восхищение. Но ещё больше он видел другое: я удивлялась не уровню удобств, а источнику знаний. Не как дворянка XI века. И это его забавляло.

— Вопросы будут, — сказал он. — Но не все сразу. И не вслух.

Он остановился у выхода из теплицы и добавил, почти между прочим:

— Когда-то в этом замке уже задавали такие же вопросы. И не один раз.

Я посмотрела на него внимательно.

— Значит, я не первая.

В зале Маклафлинов пахло дымом, кожей и железом. Огонь в очаге горел неровно, будто и сам чувствовал близкую кровь. Лорд Магнус стоял над грубой картой земель, разложенной прямо на дубовом столе, и водил по ней ножом — не остриём, а костяной рукоятью, отмечая тропы, броды, пастбища.

— Здесь, — сказал он глухо. — Ударим на рассвете. Пока туман держится в низинах. Скот погонят к реке, там легче всего резать охрану. Через два дня.

Мальком, его сводный брат, наклонился ближе. Лицо у него было худое, жёсткое, с вечной усмешкой человека, которому мало боли вокруг — ему нужно больше.

— А замок? — спросил он. — Ты же не ради коров всё это затеял.

Магнус усмехнулся криво.

— Замок — потом. Когда мужчины Маккен побегут спасать стада. Тогда мы ударим с тыла. Не брать штурмом, нет. Поджечь амбары, ворота малого двора откроет наш человек. Король далеко. Йенн далеко. А без них Маккен станет тише воды.

В этот момент дверь отворилась, и в зал почти бегом вошёл слуга, запыхавшийся, с тревогой в глазах.

— Милорд… приехали двое. Женщина — Айрен, вдова Мак Нила. И гонец… из клана Мак Гилле-Бригте.

Магнус нахмурился.

— Айрен? — переспросил он. — Сейчас?

Мальком усмехнулся.

— Вот уж не ждал.

— Гонца — сюда, — коротко приказал Магнус. — Женщину — в малую гостиную. Пусть ждёт. И скажи: я занят.

Слуга исчез.

Гонец вошёл молча, поклонился, протянул свиток, перевязанный шнуром с печатью. Ничего не сказал — и так же молча ушёл.

Магнус сломал печать. Читал медленно. Лицо его темнело с каждой строкой.

— Что там? — нетерпеливо спросил Малькольм и, не дождавшись ответа, вырвал свиток из его рук.

Он прочитал. Потом перечитал ещё раз.

— Покровительство… — протянул он. — Лично леди Маккена и её детям. И предупреждение от имени… Торберна.

Оба замолчали.

— Это шутка, — наконец сказал Малькольм. — Или может подделка.

— Торберн никогда не лез в дела Маккен, — медленно произнёс Магнус. — Никогда. Все это знают.

— Вот именно, — кивнул Малькольм. — С чего бы вдруг?

Он прищурился.

— И откуда он вообще мог узнать о наших планах? Мы сами решились только недавно. После того, как их Роб… — он ухмыльнулся, — едва не подох.

Магнус сжал кулак.

— Значит, либо это ложь, — сказал он, — либо Торберн знает больше, чем должен.

Огонь в очаге треснул, будто подтверждая сомнение.

Малькольм медленно улыбнулся.

— А у нас тут как раз сидит женщина, — сказал он. — Которая слишком много знает о Маккен. И я думаю, что очень удачно, что она решила нас навестить.

Магнус поднял взгляд. Магнус сладко облизнул губы — не от вожделения даже, а от старого, почти болезненного предвкушения. Имя Айрен всегда действовало на него так: будто кто-то невидимой рукой задевал заживший, но не забытый шрам. Вдовушка… бойкая, тёплая, с тем взглядом, в котором обещание страсти было важнее слов. Он почти видел её рядом с собой — почти.

Но память, как назло, подбросила другую картину.

Йенн Маккена. Всегда он. Всегда на шаг впереди, с этой своей холодной уверенностью, будто мир изначально склонялся в его сторону. Тогда тоже — Магнус лишь подбирался, выстраивал ходы, смаковал момент… а Йенн уже был там. И уже постель Айрен грела не Магнусу. А потом это доверие короля… назначение карательным мечом. — «За что? Чем он лучше?»— Это было не просто поражение. такое на прощают.

Мысли пронеслись молнией, и Магнус едва заметно сжал челюсть. Прошлое не изменить — но настоящее ещё можно перехватить.

— Айрен… — произнёс он вслух, медленно, пробуя имя на вкус.

И в этом имени уже не было сожаления. Только расчёт. И надежда на реванш.

— Именно, — подтвердил Малькольм. — Она не пришла просто так. Такие, как она, не ездят по горам без причины.

Магнус на мгновение задумался, потом кивнул.

— Пойдем к ней, — сказал он. — Послушаем, что ей надо. И чем она сможет нам пригодится.

Он опять бросил взгляд на свиток. Печать лорда Торберна… вроде настоящая.

— Если это угроза — мы решим. — Если ложь — тем хуже для тех, кто её придумал. — А если правда… — Магнус медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого, — …тем интереснее.

Айрен сидела в малой гостиной Маклафлинов, сжав пальцы так, что побелели костяшки. Комната была холодной, камень тянул сыростью, но злило её не это.

«Фиона. Вот кто действительно предал.» — Айрен мысленно снова и снова прокручивала утренний скандал, каждое слово, каждый взгляд. — «Как эта старая сука посмела?»— Она, Айрен, была рядом с Йенном целых два года. Она была утешением, была живым теплом, была нужной. А теперь — счёт. Бумажка с цифрами, словно речь шла о скоте, а не о годах, отданных этому дому.

Замок Маккена стоял тихо, словно готовясь к надвигающейся буре. В кабинете леди Фиона сидела за тяжелым дубовым столом, глаза её были насторожены и тревожны. На сердце лежала тяжесть — уже восемь дней не было Эвелин. Сердце её разрывалось от беспокойства: не за себя, нет, она привыкла к собственной стойкости, но за внуков — мальчика и девочку, совсем маленьких, за них она боялась больше всего.

Роберт сидел рядом, осторожно опираясь на трость. Медленно, но уверенно он шел на поправку после тяжелого ранения. Его движения были всё ещё неровными, но в глазах светилась твёрдость — и Фиона ощущала это как опору.

— Я боюсь, Роб, — тихо начала она, — получится ли у Эвелин договориться с лордом Торберном? Между нашими родами… что-то произошло, какая-то история давняя. Никогда не спрашивала своего мужа, почему так…

Роберт кивнул, сжав пальцы на трости.

— Всё будет как надо, мама. Я скоро встану в строй, — его голос был спокоен, но твёрд, — а пока решаем через других. Мы должны думать о доме, о детях, о замке.

В этот момент дверь резко распахнулась, и вошел сэр Дональд. Его лицо было серьёзным, глаза блестели тревогой:

— Только что поступило известие. Магнус собирается напасть на нас. Судя по всему, удар планируется завтра утром.

Фиона вздрогнула, кровь словно застыла в жилах. Не за себя, а за маленьких внуков.

Роберт мгновение молчал, потом поднял голову, сжал кулаки. Его решимость укреплялась с каждым словом:

— Дональд, вызови моего главного октигерна немедленно. Приказываю привести всех к подготовке обороны замка. Всем мужчинам и старшим юношам — посты на стенах. Женщин и детей из поселения — сюда, к замку, под защиту.

— Да, сэр, — ответил Дональд и поспешил к двери.

Леди Фиона поспешила к внукам. Верная Агнес и Сара — сопровождали её. Пока они шли по коридорам, тихо переговаривались:

— Надо продолжать поддерживать версию с болезнью Эвелин, — шептала Агнес. — И ни дай бог, чтобы кто-нибудь проговорился, что её уже восемь дней нет, — добавила Сара, сжимая в руках маленькое одеяльце.

Леди Фиона кивнула. Версия была единственно правильной. Замок не мог узнать о том, что Эвелин в пути.

Тем временем сэр Дональд принял решение, послать младшего братишку Мэтью навстречу леди Эвелин. Если его расчёты точны, то леди Маккена и её отряд должны появиться со дня на день.

— День, — пробормотал сэр Дональд, — ещё мы сможем выстоять… А потом… — он опустил глаза, думая о возможной битве и ужасе, который мог настигнуть детей и замок, если силы Маклафлина окажутся сильнее.

Леди Фиона, держа на руках внука, тяжело вздохнула. В душе её жила надежда, а разум был готов к битве: замок Маккена должен устоять, даже если придётся сражаться с собственными страхами и всеми врагами разом.

Всё вокруг замка — стены, башни, узкие ворота — казалось осязаемо живым, будто чувствовало напряжение, что надвигается буря. И в этой тишине, в этом ожидании, каждый шорох, каждый скрип пола, каждый тихий шаг слуги казался предвестием великого события, что вот-вот изменит их судьбу.

Отряд клана Мак Гилле-Бригте был в пути уже третий день. Дорога тянулась через мягкие весенние холмы, где прошлогодняя трава уже уступала место молодой, ярко-зелёной, а воздух был наполнен запахом влажной земли и первых цветов.

Ночь отдыха, потом ещё полдня — и Эвелин будет дома.

Лорд Грегор хорошо рассчитал путь. Основная часть отряда, сопровождавшая леди Маккен, должна будет выйти к замку скрытыми тропами, тогда как он сам с десятком отборных воинов обогнёт ущелье и появится со стороны главной дороги, пройдя через поселение у подножия холма. Это позволяло одновременно закрыть все подходы — и предупредить, и защитить.

Под вечер был объявлен привал.

По приказу Грегора для Эвелин быстро поставили шатер — простой, но добротный, защищённый от ветра. Остальным хватило пледов и земли под спиной: весна была щедрой, трава мягкой, ночь обещала быть тёплой. Развели костёр, поужинали молча, без лишних разговоров — усталость брала своё. Дозор выставили тщательно.

Сняв плащ, Эвелин легла на походную кровать. Сон накрыл её мгновенно, тяжёлый и глубокий, как бывает только после долгой дороги и тревожных мыслей.

Но ненадолго.

Её разбудил шум — негромкие, взволнованные голоса за пределами палатки. Эвелин резко села, сердце уже билось быстрее, чем следовало. Она быстро оделась, накинула плащ и вышла наружу.

У костра стояли трое.

Грегор — напряжённый, собранный. Рядом с ним Мэтью. И ещё один — совсем молодой, худощавый, с дорожной пылью на сапогах и слишком знакомыми чертами лица.

Эвелин пригляделась.

— Рон? — вырвалось у неё.

Паренёк вздрогнул и поспешно поклонился.

— Да, миледи. Рон, мой младший брат— Мэтью кивнул. — Его сэр Дональд отправил навстречу нам. Срочно.

Грегор повернулся к Эвелин.

— В замке получили известия, — сказал он без обиняков. — Магнус Маклафлин собирается выступать на рассвете. Удар — по землям Маккена. Потом — на сам замок.

Эту ночь в замке Маккена не спали. Тревога лежала на нём, как тяжёлый плащ, пропитанный сыростью и ожиданием беды. Каменные стены, привыкшие к ветрам и осадам, будто напряглись, вбирая в себя каждый шорох. Люди говорили вполголоса, шаги отдавались приглушённым эхом, и даже пламя факелов дрожало не от сквозняка, а от невысказанного страха. Казалось, само время замедлило ход, давая живым последние мгновения тишины.

Ещё не рассвело, но ночь уже начала сдавать свои позиции, когда крик дозорного с надвратной башни рассёк утренний сумрак, подобно удару клинка. Это был не обычный окрик по уставу — в нём звучало напряжение, узнаваемое для каждого, кто хоть раз встречал врага лицом к лицу. И почти сразу вслед за этим над холмом ударил колокол.

Его гул прокатился по замку, от башен к донжону, от камня к дереву, проникая в кровь и кости. Он был голосом тревоги, зовом к оружию, напоминанием о долге.

Стражник, стоявший на боевом ходу частокола, замер, всматриваясь в даль. Там, за тёмной полосой леса, медленно поднималась чёрная змея дыма. Она стлалась и извивалась, словно живое существо, возвещая о том, что люди Магнуса уже начали своё дело — поджигали дома и хозяйственные постройки не столько ради выгоды, сколько ради устрашения.

Но замок Маккена возвышался над округой, венчая высокий насыпной мотт. Это давало его защитникам драгоценное преимущество — время. Достаточно времени, чтобы поднять мосты, запереть ворота и выстроить людей на стенах прежде, чем первый вражеский всадник достигнет рва.

Лорд Роб, всё ещё бледный после ран, но державшийся прямо, уже отдавал распоряжения. Его голос был негромок, но в нём звучала спокойная твёрдость человека, привыкшего повелевать в час опасности. Октигерны расходились быстрым шагом, лучники занимали места, а женщин и детей уводили в глубину замка, под защиту толстых стен.

Леди Фиону стиснул страх — резкий, холодный, как зимний ветер. Она боялась не за себя. Мысли её были с внуками, с Эвелин, которой всё ещё не было. Пальцы её невольно сжались, и она уже собиралась обратиться к молитве, когда заметила Мораг.

Та стояла чуть поодаль, неподвижная, словно древняя статуя, забытая в тени. Взгляд её был устремлён не на стены и не на дым, а куда-то вглубь — туда, где, по старым поверьям, рождаются видения.

— Мне было знамение, — произнесла она тихо, и голос её прозвучал так ровно, что вокруг, вопреки тревоге, стало почти спокойно.

Леди Фиона резко обернулась.

— Какое знамение? — спросила она, и все, кто был рядом, невольно устремили взгляд на Мораг.

— Я видела кучку шакалов, — продолжила та медленно. — Жалких, злобных, грызущих друг друга. Но над ними парил орёл — зоркий и гордый. Рядом стоял огромный волк. Он не рычал и не кидался — одного его присутствия было достаточно, чтобы вселять страх. Он не давал им разбежаться, вновь и вновь загоняя их в тесноту. И был ещё змей, — Мораг на миг умолкла. — Великий и страшный. Он обвил шакалов смертельным кольцом — дважды. И их вой захлебнулся удушьем.

В наступившей тишине отчётливо слышался далёкий треск огня.

— Что это значит? — прошептала Агнес, с трудом находя голос.

Мораг медленно перевела взгляд на стены, на дым, на людей, готовящихся к бою.

— Это значит, — сказала она твёрдо, — что беду задушат. Не позволят ей свершиться над домом Маккен.

Фиона глубоко вздохнула. Страх не ушёл — но в нём появилась трещина. Узкая, почти незаметная.

Магнус и его отряд уже показались из утреннего марева. Впереди ехали всадники, за ними тянулась плотная масса пеших — тёмная, неровная, как живая тень. Рядом с Магнусом держался его единокровный брат, бастард Малькольм, — хищный, с той опасной уверенностью, что рождается не из чести, а из безнаказанности.

Они остановились у внешнего рва, точно стая шакалов, наткнувшаяся на невидимую, но ощутимую границу. Лошади фыркали, били копытами по утрамбованной земле, чуя запах камня, дыма и людей, готовых защищаться.

Малькольм медленно поехал вдоль палисада. Он не спешил. Его взгляд скользил по каждому бревну, по каждой тени, по надвратной башне, словно он уже мысленно разбирал замок на части — где ударить, где поджечь, где проломить. Он прищурился, поднимая голову, будто хотел поймать взгляд кого-нибудь из защитников и тем самым сломать его ещё до начала боя.

На стенах замка Маккена лорд Роб поднял руку.

— Стрелы на тетиву, — приказал он негромко, но так, что его услышали все.

Лучники подчинились мгновенно. Дерево тихо скрипнуло, когда луки напряглись, стрелы легли в выемки, перья коснулись щёк. Но пальцы дрожали. Не от страха — от сдерживаемого напряжения. Враг был слишком близко, чтобы не видеть его: можно было различить шрамы на лицах, грязь на плащах, оскал, с которым они смотрели на стены. И в то же время он был слишком далеко, чтобы оправдать выстрел — стрелы дороги, а бой ещё не начался.

Их было больше. Значительно больше.

Это знали все — и те, кто стоял за зубцами стен, и те, кто ждал внизу. Это знание висело в воздухе тяжёлым, липким грузом. Томительное ожидание первого крика, первого сигнала к атаке, давило на плечи сильнее, чем кольчуга, и даже самые опытные воины ощущали, как время растягивается, словно натянутая тетива, готовая в любой миг сорваться.

Суд вершился в большом зале замка Маккена — там, где под тёмными балками собирались советы клана и где память о прежних лордах словно жила в самом камне. Факелы горели ровно, их свет ложился на щиты с волчьими знаками и на суровые лица воинов, выстроившихся вдоль стен. Воздух был тяжёл от дыма, сырости и недавнего напряжения — того особого напряжения, что остаётся после боя, когда кровь ещё не пролилась, но судьбы уже решены.

На возвышении сидела леди Эвелин. Венец клана покоился на её голове, и в этот час он был не украшением, а знаком власти, которую она приняла без колебаний. По правую руку от неё стоял лорд Роберт — бледный, ещё не до конца оправившийся от ран, но прямой и собранный. По левую — лорд Грегор, чьё присутствие само по себе придавало суду вес и неоспоримую законность.

Магнус и Малькольм были выведены вперёд, без оружия, под надёжной стражей. Цепи не сковывали их рук, но каждый знал: это была милость, а не слабость.

Сначала вывели предателя — того самого тихого помощника плотника, что годами жил при замке, ел хлеб Маккен и улыбался служанкам. Он стоял, дрожа, не поднимая глаз.

Эвелин смотрела на него долго. В её взгляде не было ярости — лишь усталое разочарование.

— Я хотела изгнать тебя с этих земель, — произнесла она негромко. — Пусть бы ты ушёл нищим, но живым.

В зале прошёл глухой ропот. Лорд Грегор сделал шаг вперёд и склонился к ней.

— Леди, — сказал он тихо, но твёрдо, — изгнание — лёгкое наказание для изменника. Люди клана не поймут милости там, где была угроза детям и дому. Предательство должно быть пресечено так, чтобы память о нём удерживала других.

Эвелин прикрыла глаза на мгновение. Средневековье… дикое время. Затем кивнула.

Приговор был краток. Предателя увели — и никто не попытался вступиться.

После этого настал черёд главных виновников.

Лорд Роберт поднялся. Его голос был всё ещё слабее прежнего, но слова звучали ясно:

— Магнус Маклафлин и Малькольм, сын без имени, вы признаны виновными в нарушении мира, в набеге на земли клана Маккена, в поджоге амбаров, разрушении домов поселян и в потраве ячменного поля. По праву меча вы могли быть казнены.

В зале воцарилась тишина.

— Однако леди Эвелин, хозяйка этих земель, избрала иной путь, — продолжил Роб. — Путь справедливости, а не мести.

Он обернулся к ней. Эвелин поднялась.

— За себя и за клан Маккен я принимаю виру, — сказала она. — Двадцать серебряных пенни за Магнуса Маклафлина. Двадцать — за Малькольма. И ещё десять — за ущерб, нанесённый моим людям: за сожжённые дома, амбары и вытоптанное поле.

Малькольм резко поднял голову.

— Это грабёж! — выпалил он. — Ты требуешь слишком…

— Молчи, — перебил его Магнус.

Он шагнул вперёд, склонился в поклоне — не глубоком, но достаточном.

— Я принимаю виру, — сказал он глухо. — Управляющий моего замка доставит серебро в течение пяти дней.

Эвелин кивнула.

— До тех пор вы останетесь в темнице замка, — произнесла она. — Под надёжной охраной. Любая попытка бегства или обмана будет означать смерть без суда.

Приговор был вынесен.

Позже, уже без лишних глаз, Эвелин, Роберт и Грегор ещё раз обсудили судьбу пленников — хладнокровно, как обсуждают не людей, а узлы на карте. И лишь убедившись, что решение верно и для клана, и для короля, они вернулись в зал.

Там лорд Роберт от имени леди Маккен объявил суд закрытым.

Когда Магнуса и Малькольма увели, Эвелин осталась стоять, чувствуя, как на неё смотрят — с уважением, с благодарностью, с новой верой.

В этот день она перестала быть лишь женой лорда Маккена. Она стала его равной.

Леди Фиона выступила вперёд, опираясь на посох, и зал сам собой притих. В её осанке больше не было прежней холодной надменности — лишь достоинство хозяйки дома, пережившей тревогу и сохранившей его.

— Во славу клана Маккен и в честь наших союзников, доблестного рода Мак Гилле-Бригге, — произнесла она звучно и торжественно, — объявляю пир. Пусть он станет свидетельством нашей победы и знаком благодарности тем, кто пришёл на помощь в тяжёлый час и сокрушил врага у наших стен.

По залу прокатился одобрительный гул.

— А ныне, — продолжила леди Фиона, — всем, кто держал оружие, кто стоял на стенах и охранял дом, надлежит отдохнуть, смыть с себя пыль и тревогу, перевязать раны и привести себя в порядок. Пир не терпит усталых и измождённых.

С этими словами она склонила голову — жест редкий и весомый — в сторону Эвелин и лорда Грегора.

Зал начал понемногу пустеть. Воины расходились, переговариваясь вполголоса, слуги спешили выполнять распоряжения, а тяжесть пережитого медленно отпускала стены замка.

Эвелин тоже ушла.

Она не задержалась в покоях: быстро омылась прохладной водой, смывая запах дыма и металла, сменила доспехи на простое, но чистое платье и, не заботясь о причёске, почти бегом направилась туда, где были дети.

После того как Эвелин с отрядом лорда Грегора поспешила обратно в свой замок, я остался с поручением, в котором мир и интрига были сплетены слишком тесно, чтобы их можно было разорвать. Свиток предназначался королю Альбы — Макбету, сыну Финлеха, человеку, под чьей рукой земля жила спокойнее, чем при многих до него.

В 1049 году Макбет нуждался в тишине. Не из слабости — из расчёта. Он готовился к паломничеству в Рим, к дороге, на которой король становится просто человеком перед Богом. А для этого его земля должна была быть спокойной, границы — немыми, а знать — послушной.

И потому внутри страны порядок наводили не молитвы, а меч. По его приказу Йенн, королевский карательный меч, выжигал очаги смуты, прежде чем они успевали разгореться. Все знали: пока Макбет молится — Йенн следит, чтобы Альба не загорелась за его спиной.

Мир с Гэллоуэй был частью этого расчёта. И не только потому, что западные земли были беспокойны.

Мы, Правители Гэллоуэй, были связаны кровью и через браки с северными коронами — с Харальдом Суровым, королём Норвегии, и с Свейном Эстридсеном, королём Дании. Любая искра на побережье могла обернуться пламенем, которое принесут длинные корабли. Макбет это понимал лучше других.

Но был и другой якорь, державший его в осторожности.

Его племянник, Малкольм, единственный законный наследник крови, находился при дворе Эдуарда Исповедника, короля Англии. Мальчик был мал и пока не опасен, но само его существование было напоминанием: мир нужен не только сегодня, но и завтра. Этот ребёнок был залогом — не войны, а хрупкого равновесия.

Макбет был мудр. При нём народ жил лучше: поля пахали без страха, дороги были открыты, а войны — далёкими разговорами у очага. Он знал цену крови и потому предпочитал проливать её точечно, а не реками.

И всё же… даже мудрым королям бывает скучно.

Макбет знал, что между Дунканом, Маккеном и Джеймсом Корвидом существует тайна. Он не знал, какая именно — и это тревожило его больше, чем открытая угроза. Тайна, спрятанная от короля, — почти вызов.

Брак Маккена и Эвелин не был необходимостью. Он был толчком.

Король хотел посмотреть, что случится, если слегка подтолкнуть старые раны. Вмешать Англию, надавить на Корвида, заставить фигуры сдвинуться — и наблюдать, как сама судьба выберет, кого сломать, а кого наградить.

Джеймс Корвид никогда бы не отдал свою дочь добровольно. Макбет это знал. Именно поэтому и приказал.

Он играл не в войну — в равновесие. Не в жестокость — в перст судьбы.

Я шагнул в малый зал, и сердце мое, закалённое походами и интригами дворов, вдруг предательски ускорило ход. Здесь, в этом зале, Макбет принимал лишь тех, кого считал ближе крови.

Малый зал короля был не велик, но исполнен сдержанного величия. Стены — из тёплого серого камня, отполированного временем и руками мастеров, — были затянуты гобеленами с древними гербами: львы, вороны и узлы судьбы, вышитые тусклым золотом. Между ними горели высокие канделябры; пламя свечей дрожало, отражаясь в бронзовых щитах предков. Под ногами — тёмные доски старого дуба, скрипящие так, будто сами они хотели поведать тайны прошлого. Воздух пах воском, хвоей и слабым ароматом вина — знакомый запах королевского дома.

И посреди зала стоял он.

Макбет обернулся резко — всё тот же воинский жест, выработанный ещё в юности. На миг король исчез, и я увидел того мальчишку, что когда-то следовал за мной по пятам, впитывая каждое слово.

— Эрик?.. — выдохнул он, словно не веря глазам.

Я улыбнулся прежде, чем успел поклониться.

— Ваше Величество, — начал я по уставу, но он уже шагнул ко мне и с силой сжал мои плечи.

— К чёрту титулы, — сказал Макбет и рассмеялся — искренне, по-настоящему. — Для меня ты всё тот же Эрик. Тот, кто учил меня держать меч и язык за зубами.

— А ты всё тот же Макбет, — ответил я, чувствуя, как радость наполняет грудь. — Только корона тебе идёт больше, чем я ожидал.

Он усмехнулся и на миг стал серьёзен.

— Я ждал тебя. Из всех — именно тебя. Здесь слишком много тех, кто клянётся в верности, и слишком мало тех, кому я верю.

Я кивнул. Эти слова были дороже золота.

— Ты всегда умел выбирать немногих, — сказал я. — И я рад, что всё ещё в их числе.

Мы прошли к массивному столу у окна. За узкими витражами темнело небо, а огни двора казались далёкими звёздами.

— Помнишь, — начал Макбет, наливая вино в два кубка, — как ты говорил мне: “Королевская кровь — это не привилегия, а бремя”?

— Помню, — ответил я, принимая кубок. — Судя по твоему взгляду, ты понял это лучше, чем хотел бы.

Он поднял кубок.

— За тех, кто был с нами до корон и до тронов. За дружбу, которая старше власти.

Я ответил тем же жестом.

— За тебя, Макбет. Короля… и друга.

Наши кубки встретились, и в тот миг мне показалось, что стены малого зала стали ближе, теплее — словно сами они радовались встрече двух мальчишек с королевской кровью, которым судьба позволила остаться друзьями.

Королевский приказ настиг меня без предупреждения, но и без неожиданности. Я давно знал: король не забудет того, кто слишком часто оказывался полезен в тени. Лето 1049 года стояло тёплое и ясное, однако в душе моей не было ни света, ни покоя. Когда человек слишком долго служит мечом, он привыкает, что его зовут не к празднику.

Замок короля Макбета возвышался на Дунсинанском холме, суровый и неподвижный, словно сам дух Альбы принял каменный облик. Его стены, тёмные и грубые, не стремились впечатлить — они приказывали повиноваться. Здесь не было показного великолепия, лишь тяжёлая уверенность власти, рождённой кровью и страхом. Я видел многие крепости, но эта глядела на тебя так, будто уже знала, чем ты кончишь.

Меня впустили без расспросов. Моё имя здесь не требовало объяснений.

Сенешаль короля, человек сухой и точный, как удар по наковальне, — встретил меня у внутреннего двора. Он поклонился ровно настолько, насколько требовал порядок, не больше.

— Милорд Маккен, — сказал он. — Король примет вас утром. Сегодня вам надлежит отдохнуть и привести себя в должный вид.

Я кивнул и последовал за ним по каменным переходам. Шаги отдавались гулко, воздух был прохладен, пах дымом, известью и старым железом. В этих стенах не забывали войну даже тогда, когда говорили о мире.

Покои, отведённые мне, были просты и достойны: широкая кровать, очаг, тяжёлый стол, умывальная чаша. Ничего лишнего. Всё — как для человека, от которого ждут не разговоров, а службы.

И именно на столе я увидел их. Три письма.

Я остановился, будто натолкнулся на невидимую преграду. Сердце сжалось так резко, что я на миг потерял дыхание. Последнее письмо от матери всё ещё стояло у меня перед глазами: горячка в замке, болезнь, Эвелин не встаёт, угасает... Потом — тишина. Долгая, мучительная. Я привык ждать вестей с поля боя, но ожидание писем из дома оказалось тяжелее любого похода.

А теперь — сразу три.

Одно я узнал сразу: жёсткий, уверенный почерк моей матери, леди Фионы. Второе — от Роба. Я знал его руку так же хорошо, как знал его характер. Третье…

Я взял его осторожно, будто боялся, что оно рассыплется у меня в пальцах.

Почерк был ровный, спокойный, без суеты. Бумага — плотная, дорогая, та самая, какую я видел лишь в немногих домах. Моё имя — Йенн Маккен — было выведено чётко, без украшений.

От Эвелин?

Я сел, медленно, тяжело, словно за эти шаги меня настигла вся усталость двух лет. За всё время от неё пришло лишь одно короткое известие: родила сына и дочь, дети здоровы. Ни жалоб, ни упрёков. Я часто думал, что это молчание — признак слабости или болезни.

Я провёл ладонью по лицу, словно смывая с него пыль дорог и кровь воспоминаний.

— Ну что ж… — сказал я тихо, сам себе. Печать поддалась легко.

«Моему супругу, лорду Йенну Маккену»

«Милорд,

пишу без лишних слов. Дом в порядке. Замок стоит, земли сохранены, люди живы, скот и запасы учтены. Ни мятежей, ни утрат, о которых стоило бы тревожиться.

Наши дети здоровы. Сын и дочь растут быстро, крепкие, спокойные, под надёжной опекой. Им хватает еды, тепла и заботы.

Ваша мать, леди Фиона, была тяжело больна, но сейчас идёт на поправку. Опасность миновала.

Со мной всё благополучно. Я исполняю свои обязанности и держу замок так, как вы оставили его на моё попечение.

Не беспокойтесь о нас. Делайте то, что должны, и возвращайтесь живым.

Пусть Бог хранит вас в битвах и на дорогах.

Эвелин, леди Маккен»

Я снова внимательно взглянул на письмо. Сухое. Твёрдое. Ни слова эмоции. Ни капли тепла. Просто факты: дом стоит, дети живы, мать поправляется, замок и земли в порядке.

Я перечитал строки ещё раз. Что я хотел найти в этих словах? Признание, заботу, тоску, страх? Ничего. Лишь точный отчёт, как будто читаешь донесение стражи, а не письмо молодой жены.

— Чего я ожидал? — пробормотал себе. — Мы с Эвелин едва знаем друг друга. Один день. И та ночь… та ночь была не для нежности, а для долга. И вот теперь этот железный отчёт.

Я сжал письмо в руках, чувствуя его холод, и всё же в нём была странная сила. Живы. Дети крепки. Мать на поправке. И я… должен быть жив, чтобы это увидеть.

Я снова посмотрел на аккуратный, ровный почерк. «Жестко… — подумал я. — Но, черт возьми, именно так и должно быть».

Я медленно развернул второе письмо, и глаза мои пробежали по знакомым чернилам, по ровным строкам, привычным строгим буквам моей матери. Но уже первые слова — тепло, забота, непривычная мягкость — заставили меня замереть. Два года её писем — каждое с упрёком, с презрением к Эвелин, к жене, что я едва знал, и вот теперь… другая Фиона. Слова словно дотрагивались до чего-то давно спящего во мне, материнская нежность, которой я давно не ощущал.

«Сын мой, Йенн,

Да будет тебе известно, что я здорова, и живу благодаря заботе Эвелин. Она, твоя жена и мать моих внуков, проявила невиданную твердость и разум, оберегая нас всех в часы опасности.

Дорога до дома была не так длинна, как извилиста, и вот уже шестой день отряд продвигался сквозь лесистые склоны и гористые тропы. Все — и лорды, и их воины — ехали верхом, копыта глухо стучали по мягкой земле, а седла скрипели под тяжестью доспехов. Ночь за ночью они ставили лагерь среди деревьев, разводили костры, прислушивались к каждому шороху, готовые к внезапной угрозе.

Лорд Йенн ехал рядом с лордом Хоконом, и разговор завязался сам собой, неспешно, как ровное течение горного ручья.

— Шесть дней в пути, и всё же сердце не расслабляется, — сказал Хокон, поводья слегка дернув, чтобы конь поднял голову. — Лишь недавно я слышал, что кланы на севере снова пытаются проверить прочность границ Маккен. Войны, набеги… кажется, никогда не бывает покоя.

— Так и есть, — кивнул Йенн. — Я сам видел на службе короля, как в одно утро целый отряд соседнего клана был перебит или разбежался. Но скольких людей приходится терять, прежде чем враг узнает цену дерзости!

— Истина твоя, — ответил Хокон. — И всё же… есть что-то в этих битвах, что заставляет кровь быстрее бежать по венам. Думай не о смерти, а о том, что защищаешь — земли, людей, честь.

— А честь, — улыбнулся Йенн, — это и есть закон сердца. Без неё ни один меч не станет истинно карательным.

Они ехали молча, погруженные в раздумья, пока лес не стал расступаться, открывая дальние склоны, где тропы вели уже на земли Маккен. Затем Хокон, почти шепотом, переключил тему:

— А что до женщин, Йенн, — сказал он с хитрой усмешкой, — я когда-то был влюблён, но девушка предпочла другого, так и не узнав, что я наследник клана. Теперь доверяю лишь вдовушкам — они знают цену жизни, не играют с сердцами.

Йенн фыркнул, поводья слегка подёргав:

— А я женат, но видел супругу лишь один день; тогда она была слишком юна, чтобы возбудить желание. Да и всё же… в сердце пробуждается удивление там, где его не ждёшь.

— Верно, — усмехнулся Хокон. — Путь покажет истину, Йенн: верность и любовь идут рука об руку. Но знай, дома тебя ждёт не просто жена — там ждёт женщина, сильнее любого меча.

Йенн сжал поводья крепче. Дымок замка Маккена уже поднимался среди зелёных склонов, и сердце его наполнилось тревогой и предвкушением: путь почти завершён, и скоро он увидит дом, Эвелин и детей.

— Слушай, Хокон, — сказал Йенн, — кажется, мы едем не столько по лесам и горам, сколько через сердца и судьбы. Каждый день на пути — как проверка: готовы ли мы к дому, к семье, к тем, кто нас ждёт.

— Так тому и быть, — кивнул Хокон, — и помни: путь к дому — это не только дороги и леса. Путь этот — сердце, и оно не прощает легкомыслия.

Конные шаги раздавались ровным, гулким строем, и тёплый ветер, наполняя легкие ароматом хвои и земли, казался предвестием близкого дома и новых свершений.

Впереди открылся пригорок, на котором стоял сад, уже одарённый первыми ранними яблоками, и низина, где тихо извивалась река, мерцая в утреннем солнце. За рекой, на высоком берегу, возвышался замок Маккена — родной и долгожданный.

— Не искупаться ли нам? — предложил Хокон, спуская поводья коня и глядя на прозрачные воды реки.

Йенн кивнул, и оба спешились, опускаясь к берегу сквозь заросли. Но едва они скрылись за листвой, как их уши уловили звонкие, светлые голоса, доносящиеся с другой стороны реки.

Там, на другом берегу реки, плескались и веселились две молоденькие девушки. Они пели что то очень забавное, про то что жениться по любви не может ни один король, хоть короли и всё могут. Напев был полон озорства и дерзкой шутливости, словно сама река играла с их голосами, что сердца мужчин невольно замерли.

Йенн и Хокон не решились выходить из укрытия; они стояли, затаив дыхание, поражённые лёгкостью, красотой и грацией незнакомок. Одна девушка с длинными волнистыми волосами, одета была в персиковое нечто: это нечто только слегка прикрывало её аппетитную попку и полную грудь. Было видно как брызги воды стекают по ее нежному и подтянутому животику. Другая девушка с длинной русой косой, была одета точно так же, но в ярко лимонном. Этот наряд подчеркивал их живую, юную красоту. Вода блестела на их волосах и плечах, и каждая капля, падая с ветвей и плескаясь в реку, казалась частью чарующей гармонии момента.

— Какая дерзкая простота, — прошептал Хокон, и Йенн молча кивнул, испытывая странное сочетание восторга и удивления: девушки казались ему воплощением свободы, радости и молодости, тех сил, что могли очаровать и тронуть сердце воина сильнее любого меча.

И вдруг, словно почуяв невидимых зрителей, девушки замерли на месте. На мгновение время словно замедлилось: шелест листьев, плеск воды, пение птиц — всё это слилось в одно тревожно-прекрасное мгновение.

Словно почуявший опасность ветер, одна из девушек мгновенно подхватила свою лёгкую одежду и, со смехом, тихим, звонким, но полным решимости, побежала к тропинке, увлекая за собой вторую. Их силуэты мелькнули среди деревьев, и вот они уже скрылись из виду, растворившись в зелёной глубине леса.

Йенн и Хокон остались стоять, затаив дыхание. В груди обоих ещё долго стучалось что-то странное: смесь восторга, удивления и лёгкого, почти детского любопытства.

Был полдень. Я сидела в своём кабинете за письменным столом, когда ясный дневной свет свободно лился сквозь окна, отражаясь на гладкой поверхности дерева и белизне пергаментов. В эти часы, когда дом жил своей размеренной жизнью, я по обычаю приводила в порядок планы и мысли.

Шёл пятый месяц с той поры, как судьба поместила меня в тело Эвелин. Поначалу это казалось наваждением, странным и пугающим, но теперь прошлая жизнь виделась мне лишь туманным сном, каким вспоминают детство или давно прочитанную книгу. От неё остались лишь знания и умения, полезные и точные, которые я без колебаний пустила в дело.

Я более не сомневалась в себе. Я была Эвелин — леди этого дома, молодой женщиной и матерью. Дети мои стали мне родными, их голоса, их смех и тревоги отзывались во мне глубже любых воспоминаний прежнего бытия.

Многое было уже сделано, но ещё больше — задумано. Я перебирала в уме начатые дела.

Я отобрала способных юношей и девушек и сама обучала их счёту, финансовому и хозяйственному учёту, вводя в основы управления. Я показала им порядок двойной записи, где каждое деяние отражается сразу в двух книгах, сохраняя равновесие и ясность.

Особенно отличился Рон, племянник сэра Дональда: ум его был жив и цепок, и вскоре он стал понимать не только как, но и почему всё должно быть устроено именно так. Я предложила ему должность казначея и он с гордостью занял её. Теперь он лихо все подсчитывает на новеньких счетах.

Чтению, письму и основам счёта клановых детей и взрослых, пожелавших заниматься, учит аббат Кринан — человек терпеливый и добросердечный, чья настойчивость приносит тихие, но верные плоды.

И дом, и земли вокруг него менялись. Окна обрели двойное остекление, и покои стали теплее. Новый маслопресс позволил производить вкусное масло. В саду появилась зона отдыха и место для детских игр. Был проведён водопровод — пока лишь в кухню и моечную, но и это уже казалось шагом в будущее.

Мы обзавелись новым инвентарём и удобной мебелью; были сделаны перьевые и пуховые подушки, тёплые одеяла, постельное бельё. Для детей изготовили коляску, чтобы прогулки стали легче. Появились пуговицы, игрушки, более удобное нижнее платье. Даже пища стала разнообразнее и вкуснее.

И всё же, размышляя обо всём этом, я ясно понимала: пройден лишь первый отрезок пути.

В этот миг дверь приоткрылась, и в кабинет тихо вошла Сара.

— Леди Эвелин, — сказала она, — дети уже проснулись. Сейчас будет полдник. Ты пойдёшь с нами гулять?

Я закрыла записи, поднялась из-за стола и с мягкой улыбкой ответила:

— Сара, ну какая я тебе леди, просто Лин, как раньше. Да, Сара. Сейчас иду.

— Лин, я давно хотела тебе сказать, ты очень изменилась после горячки. Ты два года еле выживала, в последнее время даже не реагировала ни на что. Я не знаю, что с тобой они сделали, в ту первую ночь — лорд и наутро Фиона. Ты так и не рассказала. Только с тех пор я видела только твои слезы и молчание. Я очень рада, что ты стала живой, более смелой и решительной даже, чем была дома. Я давно это хотела сказать. Тебя такую совсем не узнать. И это просто здорово!

— Сара, я перед тобой сильно виновата, ведь я не смогла тебя защитить, когда леди Фиона заставила тебя быть служанкой. Ты моя подруга, моя компаньонка, дочь верного сэра рыцаря моего отца, а не простолюдинка. Прости меня и спасибо, за меня и детей. Без тебя я бы не справилась. А теперь, пошли на прогулку, Лиам и Оливия ждут.

И, собираясь к прогулке с детьми под ясным полуденным небом, я подумала, что именно в этих простых мгновениях и заключается истинная мера счастья.

Детям было всего по году и восемь месяцев, и весь наш мир подстраивался под этот возраст.

Лиам и Оливия сидели рядом в двойной коляске, сделанной специально по моему рисунку для близнецов, удобной, широкой, с мягкими подушечками под попками. Они то переглядывались, то одновременно тянулись к одному и тому же — к солнечному пятну на дорожке, к листу, упавшему с ветки, к котятам, которые важно сопровождали нас по саду.

Дымка шла строго по правую сторону коляски, словно несла службу, а Пушок то исчезал в траве, то внезапно выскакивал и начинал гоняться то за кузнечиком, то за бабочкой.

Мы дошли до детской площадки в замковом саду. Я остановила коляску в тени, поправила детям панамки. Лиам сосредоточенно грыз деревянное кольцо, Оливия держала в кулачке ленту и время от времени пробовала её на вкус — с серьёзным, почти философским выражением лица.

Сара присела рядом.

— Смотри, — прошептала она, — будто понимают, что это их сад.

— Они всё понимают, — ответила я. — Просто по-своему.

Сад жил тихо, как живут только сады при замках — без суеты, с достоинством. И вдруг со стороны реки появился Роб.

Он шёл босиком, неся сапоги в руке. Волосы его были мокрые, и тёплый ветер играл ими, будто радовался встрече. Увидев нас, он замедлил шаг, словно не хотел спугнуть полдень.

— Ну привет, — сказал он звонко.

Он наклонился к коляске, и дети тут же оживились. Лиам потянулся к его пальцам, Оливия внимательно посмотрела ему в лицо, потом решительно улыбнулась.

— Купался, — сказала Сара, будто это всё объясняло.

— Милорды, прошу вас в кабинет, там можно спокойно обо всем, что вас интересует поговорить, я дам полный отчет по этим двум годам, — предложил мой управляющий, сэр Дональд.

— Хорошо, только распорядись чтобы разгрузили телеги, сундуки с подарками и свертки пусть снесут в кладовые, но и распорядись, чтобы разместили наших воинов и воинов отряда лорда Хокона.

— Уже милорд, я уже распорядился, взял на себя такую смелость, — важно произнес сэр Дональд.

Кабинет встретил нас полумраком и запахом старого дуба. Сквозь высокие окна кабинета лился щедрый летний свет — ровный, тёплый, почти золотой. Новые остеклённые рамы, ещё пахнущие смолой и свежим деревом, пропускали солнце без искажений, и потому комната была залита ясным сиянием, в котором каждая деталь — резьба на мебели, гербы на стенах, узоры ковров — выступала отчётливо. Тени были мягкими, не тревожными, и даже камин казался здесь лишним в этот светлый час.

Я сделал шаг внутрь, опираясь ладонью о спинку резного кресла, и вдруг тихо, но решительно вошла леди Фиона.

— Вот ты и дома, Йенн, — сказала она, останавливаясь напротив меня. — Мы тебя ждали.

— Я знал, что вернусь, матушка, — ответил я. — Но не думал, что меня не будет столь долго.

Она улыбнулась, но в глазах её блеснула влага.

— Служба у короля — честь, — произнесла она твёрдо. — Но для матери нет службы важнее, чем дождаться сына. Я рада, что судьба была к тебе милостива.

Лорд Хокон, прислонившись к стене, кашлянул, привлекая внимание.

— Ну что ж, — сказал он с привычной хитринкой во взгляде, — вижу, мне здесь места не осталось. Дела замка — не моё дело, это забота клана Маккена. Он подошёл ближе и, понизив голос, добавил, подмигнув мне: — А я осмотрюсь вокруг. Говорят, в таких местах иногда водятся канареечки — поют красиво…

— Смотри, не спугни, они поют лишь для тех, кто умеет слушать — ответил я.

Хокон хмыкнул и направился к двери, но в тот же миг она распахнулась, и внутрь, едва не сбив его с ног, влетел запыхавшийся Роб.

— Прости, лорд, — выпалил он, а затем уставился на меня широко раскрытыми глазами. — Йенн?.. Он шагнул вперёд, схватил меня за плечи и рассмеялся: — Клянусь небом, это ты!

— Я, брат, — сказал я и обнял его крепко. — Живой и, как вижу, не забытый.

— Как же забыть! — вмешался Дональд, подходя ближе. — Мы тут каждый день вспоминали: «Вот бы Йенн увидел, что теперь в замке делается».

Роб отпустил меня, но тут же начал говорить, размахивая руками: — Ты бы видел хозяйство! Эвелин всё переменила. Амбары полны, люди сыты, а работы — хоть отбавляй.

— И всё по уму, — добавил Дональд. — Она сказала: «Порядок — лучшая защита замка». И ведь оказалась права.

Я слушал их, а перед глазами у меня стояла моя жена. Я не мог поверить своему счастью, моя жена и есть красавица с реки, «Персик», как с легкой руки Хокона я в мыслях называл это дивное видение.

«Это ли не божий промысел?»

Я вспомнил, как солнце жадно обрисовывало ее изящные движения, превращая каждую каплю воды на ее коже в сияющий алмаз, прозрачные струи подчеркивали ее грацию, а намокшая ткань, прилипнув к телу, лишь усиливала мое воображение. Как облако каштановых волос, потемневших от влаги, рассыпалось по плечам, вызывая желание дотронуться и ощутить их тяжелую, прохладную шелковистость. Как на короткий миг, показался чувственный овал груди...

Когда я и Хокон вошли зал, перед нами возникло дивное видение — наши речные нимфы шли нам навстречу, осторожно толкая перед собой повозку, в которой сидело двое славных малышей и котята. — «Канареечка!» — «Персик!» — воскликнули я и Хокон одновременно. Я так растерялся, что не сразу понял, что «Персик» и есть моя жена… Эвелин, моя жена — Эвелин.

Удивительное чувство собственника охватило меня, мне захотелось остаться наедине с этой молодой женщиной, глядя на нее, я испытал страстное, непреодолимое желание.

Она улыбалась мне и я был счастлив.

И тут я совсем не понял, почему Эвелин вдруг резко помрачнела, улыбка сошла с её губ, розовые щёчки побледнели, сказала эту сухую речь и собралась уходить. “Хорошо хоть я успел обнять своих детей. У меня дети, они восхитительны! Лиам такой умный и важный, а Оливия просто удивительная! Ладно, я дома, разрешу все трудности, выясню все тайны.”

Роб и Дональд всё говорили, и говорили мне, а я сидел и мечтал о Эвелин. Как вдруг за дверью послышались тяжёлые шаги, и та распахнулась так резко, что солнечный свет дрогнул на стекле. Лорд Хокон вернулся — лицо его было мрачнее тучи, а в глазах горел сдерживаемый гнев.

— Йенн, — бросил он, не утруждая себя поклоном, — олень ты безрогий, ты что натворил!

Я обернулся к нему, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне уже напрягся.

— Что случилось? Говори, Хокон. Ты не из тех, кто ходит вокруг да около. И почему я олень, да ещё и безрогий.

Он шагнул ближе, так что свет из окна лег резкой полосой на его лицо.

— Ты бы поосторожнее выбирал слова, — сказал он резко. — Надо думать, кому и что ляпаешь. А безрогий, потому, что жена у тебя святая женщина и истинная леди.

Лорд Хокон.

Я, перекусив наспех и с тем особым нетерпением, какое охватывает человека, внезапно нашедшего цель, достойную всех его мыслей, оставил лорда Йенна в кабинете, сославшись на желание осмотреть замок и его окрестности. Йенн лишь рассеянно кивнул — мысли его были слишком заняты иным.

Я же, едва выйдя в коридор, стал расспрашивать встречных служанок о Саре. Девушки переглядывались, улыбались и, наконец, одна из них, понизив голос, указала путь:

— В крыле у старой башни, милорд. Там, где лаборатория леди Эвелин. Они нынче часто там вместе — что-то варят, считают, чертят… дивные у них занятия.

Слово лаборатория не удивило меня. В моем родовом замке подобные помещения были не редкостью: старые алхимические комнаты, аптекарские покои, залы для опытов и расчётов. Я знал, что за внешней странностью подобных занятий нередко скрывается ум и дальновидность.

Каменный коридор стал уже, свет тусклее. Воздух здесь пах не дымом очага, а травами, горячим воском и чем-то терпким, незнакомым. Я увидел нужную дверь — тяжёлую, дубовую, с коваными петлями, поднял руку, намереваясь постучать… и замер.

Дверь была приоткрыта.

Щель была узкой — не более толщины пальца, — но голоса изнутри доносился ясно. Сквозь щель я увидел леди Эвелин, склонившуюся над тиглем, и Сару, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось еще более одухотворенным. Я не собирался подслушивать. Клянусь честью, не собирался. Но имя мое прозвучало — и ноги будто вросли в каменный пол.

Я узнал голоса сразу.

— Так, так, так… — протянула Эвелин, отрывая взгляд от разложенных на столе листов и внимательно глядя на Сару. — Что это с тобой сегодня, дорогая? Ты словно солнцем опалённая. Щёки горят, глаза блестят… Сара, ты ведь что-то от меня скрываешь.

Сара вздрогнула, будто её застали врасплох, и тут же опустила глаза.

— Я… нет, Лин… то есть… — она запнулась, окончательно покраснев.

Эвелин улыбнулась — не строго, улыбка Эвелин…, в ней сквозило то светлое лукавство, что выдает женщину, чья интуиция уже опередила любые признания.

— Давай без «нет». Я слишком хорошо тебя знаю. Рассказывай. Немедленно.

Сара нерешительно подошла ближе, сцепила пальцы, словно ища в них опору.

— Это было… в саду, — начала она тихо. — Я собрала ромашку и лаванду … и там… там… лорд Хокон.

Эвелин приподняла бровь, но не перебила.

— Он… он подошёл сам. Сначала просто спросил, как растут деревья, — Сара слабо усмехнулась. — А потом вдруг сказал, что никогда не видел, чтобы сад выглядел так… живо. Сказал, что здесь всё дышит.

— И? — мягко подтолкнула Эвелин.

— А потом он посмотрел на меня так, будто… будто я тоже часть этого сада, — слова давались Саре с трудом. — Я растерялась. Он говорил вежливо, сказал, что рад знакомству. И… начал говорить, что я ему нравлюсь, что красивее меня нет… так красиво говорил… — она замолчала, собираясь с духом, — и что хотел бы поговорить со мной ещё.

«…там был лорд Хокон…»

Так вот как это звучит — моё имя в её устах, подумал я с неожиданным теплом в груди.

Я слушал, затаив дыхание, и с каждым словом во мне росло странное чувство — не тщеславие, нет. Скорее удивление. Я привык, что обо мне говорят иначе: как о наследнике, как о владельце земель, как о человеке с холодным взглядом и твёрдой рукой. А здесь — я вдруг оказался всего лишь мужчиной. Я пришёл поговорить. А остался слушать и подсматривать.

— А что же ты? — настойчиво продолжила спрашивать Эвелин.

— А я? Я говорю, не для вас мама ягодку растила и что я себя не на помойке нашла, чтоб ему верить. Вот!

— Сара, ты что, так и сказала, не может быть, — неуверенно спросила Эвелин.

— Лин, но ты же сама говоришь всегда: скажи кто твой друг и я скажу кто ты. И я ему всё высказала, и про то где они и с кем отдыхали, вместо того чтобы ехать сразу домой. И про потаскушку Айрен, и чтоб ко мне не лез, и что розу нельзя рвать…. Вообщем всё ему высказала, вот!

— Так, давай по порядку. Лорд Хокон — сын лорда Эрика и племянник лорда Торберна. Так, Сара?

— Так. Но Лин…

— Сара, более благородных, честных и верных мужчин мы немного видели. Лорд Хокон один из них. Понимаешь?

— Ой, Лин, я не подумала, я так за тебя разозлилась, а тут он такой… Канареечка, и всё такое…, но я и выдала. А ты думаешь, что он… хороший? — Сара робко поинтересовалась у подруги.

— Надеюсь, что он достойный. А то ты там про канареечку говоришь и что за история с розой.

— Да понимаешь, он меня канареечкой называет, наверное имя не знает, а почему я канареечка — не знаю. А роза — он мне, представляешь, твою розу сорвал и подарить хотел.

— Я вижу, что и подарил, ведь это она у тебя сейчас.

— И ничего не подарил, я отказалась, а потом сама забрала, ну… на наше мыло, так ему и сказала.

— Сара… — Но больше Эвелин не могла сказать ни одного слова, она смеялась и не могла остановиться. — На… на… ох… мыло, Сара, всё, я не могу больше смеяться. Ты мне скажи, а вообще-то тебе Хокон понравился? Сара, ты краснеешь? Ты покраснела!

Эвелин.

Мы вошли в зал под торжественный рокот барабанов и зов рогов. Разговоры смолкли мгновенно, будто их перерезали ножом. Я кожей чувствовала это — десятки взглядов: оценивающих, завистливых, полных недоверия. Сапфиры на моей шее обжигали холодом, но ладонь Йенна, сжимавшая мои пальцы, была тёплой и уверенной.

Он вёл меня неторопливо, почти церемонно. Словно нарочно давал им время рассмотреть и запомнить меня рядом с собой.

Слишком много глаз…

И слишком много разных мыслей прячется за ними.

Мы поднялись к высокому столу. Йенн помог мне сесть, и я успела заметить, как переглянулись несколько дам в толпе. Чьи-то улыбки казались чересчур любезными. Чьи-то — ледяными.

— Это она?

— Та самая?

— Слишком… юная для такой чести.

Шёпот скользил по залу, точно ядовитые змеи в траве.

Йенн поднялся со своего места прежде, чем слуги успели подать первое блюдо.

— Друзья и союзники, — его голос звучал спокойно, но в нём отчётливо звенела сталь. — Я благодарю вас за этот приём.

Слуга почтительно протянул ему длинный свёрток, обтянутый тёмной тканью. Йенн снял её одним коротким движением.

По залу прокатился единый судорожный вздох.

Меч был настоящим — боевым, знавшим кровь. Широкий клинок, потемневший от времени и частых битв. Рукоять и ножны сияли драгоценными камнями, но это не было пустой роскошью — это был знак высшей власти.

— Это награда от Его Величества Макбета, — произнёс Йенн, высоко подняв оружие, чтобы каждый в зале мог его разглядеть. — Меч Короля. С этого дня я ношу этот титул.

Зал довольно загудел, хотя я видела, как помрачнели лица нескольких лордов. Подобный титул — не просто красивое украшение. Это прямая близость к короне. Это сила.

Йенн опустился на кресло, даже не взглянув на гостей, будто их мнение его ни капли не волновало.

— Кроме того, — ровным тоном продолжил он, — в ближайшее время нас посетит лорд Ангус Дункан. Вместе со своей женой Оливией, сыновьями и внуками.

В зале повисла звенящая тишина.

— Дункан? — донеслось с дальнего конца стола. — Глава клана Дункан?

— Что ему нужно в землях Маккен?

Йенн повернул голову ко мне. Его ладонь легла поверх моей — жест внешне безмятежный, но приковавший к нам всё внимание.

— Он едет не ко мне, — отчеканил Йенн. — Он едет к моей жене.

Я почувствовала, как горячая кровь мгновенно прилила к лицу.

— Леди Эвелин — внучка лорда Ангуса, — веским тоном добавил Йенн. — И весь его род будет желанным гостем в моём доме.

Сотни взглядов разом скрестились на мне. Но теперь в них читалось совсем другое. Острое изучение. Предельная осторожность. Страх совершить ошибку.

И вдруг среди этой тишины раздался отчётливый, дерзкий смешок.

— Забавно, — протянул один из лордов, даже не пытаясь скрыть ядовитой насмешки. — Клан Мак Гилле-Бригте обосновался в Маккен удивительно… поспешно.

Он прищурился, бесцеремонно скользнув по мне оценивающим взглядом с ног до головы.

— Видимо, очень уж старались ради столь выгодного союза.

Пальцы Йенна на моей руке мгновенно сжались. Зал оцепенел. В воздухе пахнуло грозой.

— Повтори, — очень тихо, почти беззвучно произнёс Йенн.

Лорд фальшиво усмехнулся, пытаясь сохранить лицо перед соседями по столу:

— Я лишь пошутил, милорд. Женщина — лучший способ…

Он не договорил.

Йенн медленно поднялся со своего места. Его движения были пугающе плавными, почти ленивыми — и от этой обманчивой неспешности становилось по-настоящему жутко.

— Ты только что усомнился в чести моей жены, — чеканя каждое слово, произнёс он. — А значит, усомнился в чести клана Маккен.

— И в чести клана Мак Гилле-Бригте, — неожиданно прогремел новый голос. Лорд Хокон решительно встал из-за стола и шагнул к Йенну, вставая с ним плечом к плечу.

Ладонь Йенна весомо легла на рукоять Меча Короля. Драгоценные камни на эфесе тускло блеснули в полумраке зала.

— Хочешь продолжить свою шутку?

Тишина вокруг сделалась глухой, неподъемно тяжёлой. В этой неестественной пустоте я отчётливо слышала собственное прерывистое дыхание.

Обидчик на глазах побледнел, осознав, какую черту только что переступил.

— Я… я вовсе не это имел в виду, милорд.

— Именно это ты и имел в виду, — Йенн слегка наклонился вперёд, и его глаза превратились в два лезвия. — Но тебе крупно повезло. Сегодня праздник.

Он выпрямился во весь рост, окинув затихший зал строгим взором.

— В любой другой день ты бы уже ползал у меня в ногах, вымаливая прощение. Или уже не извинялся бы больше никогда и ни перед кем…

Лето в землях Маклафлина было беспощадным.

Солнце выжигало траву на склонах до серо-жёлтого цвета, воздух дрожал от жары, и даже каменные стены замка не давали прохлады. Всё здесь дышало затаённой злостью — так же, как и люди, пережившие поражение.

Магнус Маклафлин стоял у распахнутого окна. На нём не было доспехов — только тёмная рубаха, расстёгнутая у горла. Раны почти зажили, но память о плене и выплаченной вире всё ещё жгла сильнее солнца.

— Маккен празднует, — сказал он глухо. — Герой короля. Меч Короля. Любимец знати.

Он резко сжал край подоконника.

— И женщина.

Это слово он произнёс так, будто пробовал его на вкус.

Перед глазами Магнуса вновь возникла Эвелин — спокойная, гордая, с поднятой головой, в облачении воительницы, сияющая среди восхищенных взглядов. Не испуганная. Решительная. Чужая.

И потому желанная.

— Она стала ещё опаснее, — произнёс Малькольм, сидевший за столом. — Теперь она не просто жена. Она символ.

Он пил разбавленное вином прохладное питьё с мятой — редкая роскошь в такую жару.

Магнус отвернулся от окна.

— Я не могу выбить Йенна из седла мечом. Но могу лишить его того, ради чего он будет рваться в бой без расчёта.

— Ты говоришь о ней, — спокойно сказал Малькольм.

— Эта женщина, это какое-то наваждение. Я не могу не желать её. Её гибкий стан, высокая полная грудь, пухлые коралловые губки… чёрт, я взорвусь сейчас. Всё это преследует меня… и во сне, и наяву.

— Так забери её себе, отними у Маккена.

— Ты куда Малькольм? Мы не договорили. — Растерянно протянул Магнус.

Малькольм не вздрогнул.

— За сведениями о нашем враге. Нам нужна Айрен. Хорошо, что я эту курицу держу на коротком поводке.

Он поднялся.

— Она была на пиру. Она видела их вместе. Она жадна и мстительна. Она нам полезна.

Малькольм

Айрен ждала меня в домике пастуха, на окраине поселения, там, где лес подступает так близко, что ночью кажется — деревья подслушивают. Я знал: она не уйдёт. Не потому, что не может. А потому что не хочет. Страх одиночества в ней сильнее, чем память о гордости.

Память… Я помню всё…

Это случилось давным-давно — так давно, что воспоминания уже подёрнулись лёгкой дымкой времени. Более десяти лет назад я впервые увидел её.

Ей было всего шестнадцать — возраст, когда юность ещё дышит наивностью, но красота уже расцветает во всей своей уверенной полноте. Светлые волосы ловили солнце, движения были плавными, а в улыбке скрывалось обещание будущих чувств, о которых она сама ещё не догадывалась. Она была очарованием, воплощённым в человеке. Нежная, но уже оформившаяся во всех нужных местах, сладость, а не девушка.

А я… я был бастардом. Непризнанным сыном лорда тех земель — человеком без имени, но с честью. И потому, вопреки всем ожиданиям, я поступил единственно возможным для себя образом: пришёл открыто и честно просить её руки у семьи.

Ответ был холоден и беспощаден.

Её мать, женщина расчётливая и лишённая всякой сентиментальности, уже выстроила для дочери иной путь. Она внушала ей, что единственная надежда — женить на себе старшего сына лорда Маккена, наследника Эда. Тайно, бесшумно возлечь с ним и утром, когда мать поднимет шум, он попросит её руки. Этот план безукоризнен, без права на отказ.

Девушка подчинилась.

Но судьба, как это часто бывает, оказалась жестокой и насмешливой. Эд не принял её — напротив, выставил прочь, не удостоив даже тенью сочувствия. Сгорая от стыда, она выбежала из замка, не разбирая дороги, пока не укрылась в старом сарае. Там, среди запаха сена и пыли, она дала волю слезам — потерянная, напуганная, не знающая, как вернуться домой, не оправдав материнских ожиданий.

И именно там… там был я и я воспользовался ситуацией по полной… Она так и не узнала, кто лишил её невинности. А я навсегда забыл, что такое честь.

Я толкнул дверь.

Айрен поднялась сразу — слишком быстро. Всегда так. Я видел, как она ловит мой взгляд, ищет в нём разрешение, настроение, опасность. Мне нравилось это. Нравилось знать, что когда-то меня выгнали с порога — а теперь ждут.

— Ты пришёл, — сказала она тихо.

Конечно, пришёл. Я всегда прихожу туда, где мне принадлежит тишина, внимание и прошлое, которое больше не может убежать.

— Ну? — спросил я. — Ты видела их?

— Видела, — коротко ответила она. — И слышала.

Она сняла плащ и бросила его на скамью.

— Он выбрал её. Перед всем кланом. Передо мной.

Жара в комнате будто усилилась.

— Значит, ты окончательно потеряла его, — сказал я.

Айрен медленно подняла взгляд.

— Нет, — произнесла она. — Я потеряла иллюзии.

Я подошёл ближе.

Йенн.

Несколько дней пронеслись, словно быстрые летние облака над холмами Альбы, — в череде дел, разговоров и решений, из которых и складывается жизнь клана. Я всё чаще ловил себя на том, что наблюдаю за Эвелин с тихим, почти недоверчивым изумлением: как она всё это держит в руках? Откуда знает столько — о людях, о земле, о запасах, о том, что понадобится не сегодня, а через месяц?

По утрам Эвелин и Сара завтракали вместе с детьми. Я видел их издалека — за длинным столом, залитым мягким светом, где смех перемежался с деловыми замечаниями, а забота не мешала строгости. После завтрака они уходили на утреннюю прогулку в сад: Эвелин шла быстрым, уверенным шагом, но всегда находила время наклониться к ребёнку или остановиться, чтобы показать Саре что-нибудь важное, что заметила лишь она одна.

Затем она направлялась в свой кабинет. Да, именно так — её кабинет. Сначала это поразило меня, затем — заставило уважать ещё больше. А оттуда — в лабораторию, где под её руководством творились вещи, о которых я прежде слышал лишь шёпотом. Эвелин руководила всем и вся — спокойно, чётко, без лишних слов. И, признаюсь, мне это нравилось.

Не нравилось лишь одно: мы так и не стали ближе. Между нами была слаженность, доверие, общее дело — то, что уже можно было назвать партнёрством. Но не было той близости, которая должна быть у супругов. Мы говорили о замке, о людях, о будущем — но редко о себе. И каждый раз, когда разговор мог свернуть в эту сторону, кто-то из нас делал шаг в сторону. Я обещал не торопить её и держал своё слово.

Тем временем, погружаясь в дела клана и замка, я с удовлетворением видел: мы не просто держимся — мы идём вверх. Запасы были в порядке, земли ухожены, люди работали не из страха, а из уверенности. Роб же, ходил хвостиком то за мной, то за Эвелин, стараясь быть полезным сразу в двух мирах — военном и хозяйственном.

И всё же, несмотря на то что враги наши присмирели, а друзей стало заметно больше, я не позволял себе расслабляться. Слишком хорошо я знал цену беспечности. Я приказал усилить наблюдение и охрану замка и земель, увеличить дозоры и чаще менять караулы.

В этом меня полностью поддержали лорд Хокон и мой верный соратник по оружию времён королевской службы — лорд Калдун. Оба понимали: мир — вещь хрупкая, и удерживается он не словами, а готовностью встретить беду раньше, чем она постучится в ворота.

А я всё чаще ловил себя на мысли, что самым непредсказуемым и самым важным в этом замке остаётся не враг за стенами, а женщина, которая уже изменила его больше, чем любая война.

Эвелин.

Дни летели с такой скоростью, что я порой не успевала различить, где заканчивается утро и начинается вечер. И всё чаще ловила себя на одной и той же, тревожной мысли: а правильно ли я всё делаю?

Работы было много. Даже слишком. Кабинет, лаборатория, люди, решения, ответственность — всё это стало частью меня так же естественно, как дыхание. И да, теперь у меня были дети. Мои маленькие, чудесные малыши, ради которых мир словно обрёл чёткие контуры и смысл. Было большое хозяйство, которое держалось на порядке и расчёте. Была поддержка мужа — надёжная, спокойная, без лишних слов, но всегда рядом. Во всём, что я делала или хотела сделать.

И всё же…

Иногда, оставаясь одна, я вдруг резко останавливалась, словно наткнувшись на невидимую стену.

Но, чёрт возьми, я же молодая женщина.

Где моя личная жизнь? Где не отчёты и планы, не «надо» и «должна», а живое, тёплое, спонтанное? Когда в последний раз я позволяла себе просто хотеть — не ради замка, не ради детей, не ради будущего клана, а ради себя?

Что-то шло не так. Не снаружи — там как раз всё было удивительно выверено. Что-то сбивалось внутри. Я чувствовала это слишком ясно, чтобы отмахнуться. Словно сама держала ногу на тормозе, хотя дорога была ровной и открытой.

Почему я себя останавливаю? Чего жду? Разрешения? Идеального момента? Знака свыше?

Я умела управлять людьми, процессами, даже временем. Но с собственными желаниями вдруг оказалась осторожной до странности. Будто боялась признать: мне мало быть сильной, умной, нужной. Мне хотелось быть живой. Желанной. Настоящей — не только в делах, но и в чувствах.

И, пожалуй, самым тревожным было то, что ответа у меня пока не было.

С этими мыслями я шла по садовым дорожкам, почти не глядя под ноги. Гравий тихо хрустел, листья яблонь шелестели над головой, и мне казалось, что сад надёжно укрывает меня от всего мира. Я уже почти дошла до поворота, когда вдруг услышала голоса — слишком близко, чтобы сделать вид, будто их нет, и слишком личные, чтобы идти дальше.

Я замедлила шаг и невольно остановилась за живой изгородью.

— Сара, — говорил Хокон, и в его голосе не было ни обычной насмешки, ни военной резкости. Он был… тёплым. — Ты упряма, как северный ветер, но я люблю тебя именно за это.

— Милорд, — ответила Сара, и я почти видела, как она склоняет голову, — вы говорите так, будто это всё… взаправду.

— Так и есть, — спокойно сказал он. — Иди сюда. И для тебя я просто Хокон.

Последовала пауза, слишком красноречивая. Потом Сара тихо рассмеялась.

Йенн.

Я проснулся раньше неё и долго не мог отвести взгляд. Эвелин спала спокойно, почти безмятежно, и в этот миг она казалась удивительно юной, нежной, трогательной — совсем не той женщиной, на чьи плечи легли заботы замка, клана и будущего. И мысль о том, сколько ей пришлось вынести, сжала мне грудь. Теперь я рядом, — пообещал я себе. — Теперь я буду защищать и оберегать тебя.

Я осторожно коснулся её щеки. Она вздохнула и открыла глаза.

— Спи, моя радость, — тихо сказал я. — Ещё рано. Отдыхай.

Она улыбнулась, но тут же посмотрела в сторону окна, солнце уже уверенно поднималось над стенами замка.

— Уже скоро проснутся дети, — ответила она мягко. — Я всегда прихожу к ним пожелать доброго утра. А если нет срочных дел — завтракаю с ними. Сегодня как раз такой день.

Я усмехнулся. Сам я уже умылся, но всё ещё откровенно позёвывал.

— А у меня с утра бальи из посёлков, — сказал я. — Надо решать вопросы с уборкой урожая, хранением и продажей на ярмарке. День обещает быть длинным.

Эвелин медленно села, всё ещё окутанная утренней негой, и посмотрела на меня с лукавством.

— Тогда нам нужен энергетик Хокона.

Я нахмурился.

— Что ещё за энергетик? И причём тут Хокон?

Она рассмеялась.

— О, это именно то, что нам сейчас нужно. Напиток по рецепту деда нашего Хокона — первого лорда Хокона.

Она встала, накинула лёгкий халат и жестом позвала меня:

— Пойдём ко мне. У меня там… в общем, сам увидишь.

Я последовал за ней, словно верный сильф, летящий на зов своей звезды.

В своей комнате Эвелин достала маленькую спиртовку — крошечную, аккуратную, словно игрушечную, но самую настоящую. Затем — незнакомый мне сосуд с узким горлышком.

— Это турка, — пояснила она, заметив мой взгляд.

— Никогда такой не видел, — признался я.

Она зажгла спиртовку. Ровный голубой огонёк вспыхнул тихо, почти интимно. Эвелин насыпала в турку тёмную, мелко истолчённую смесь.

— Падуб и вереск, — сказала она. — Основа напитка.

Запах поднялся почти сразу — свежий, травяной, с нотками хвои и вереска, как утро в горах после дождя. Потом — тёплый, глубокий, с благородной горчинкой. От него будто прояснялись мысли ещё до первого глотка.

Эвелин добавила воды, поставила турку на огонь и замерла, внимательно следя за тем, как напиток начинает жить. Её движения были спокойными и точными, и я ловил себя на том, что любуюсь не только тем, что она делает, но и как.

Когда она сняла турку с огня, достала из шкатулки две маленькие чашечки. Таких я не видел никогда: крошечные, тонкие, без ручек, словно созданные для того, чтобы их согревали ладонями. Светлые, с едва заметным узором по краю.

— Маленькие, — заметил я.

— Только такие, — улыбнулась Эвелин. — напиток пьётся в два глотка.

Она разлила напиток и добавила несколько коричневых кристалликов.

— Сахар. Совсем чуть-чуть.

Я сделал глоток — и замер. Вкус был неожиданным: сначала бодрящая горечь, затем тягучая сладость, а после — долгое, чистое послевкусие, от которого по телу разлилась сила и ясность.

— Вот это да… — выдохнул я. — Это лучше виски.

— Но пить часто нельзя, — сказала Эвелин. — Он бодрит слишком сильно. Лорд Торберн подарил нам этот рецепт.

Я смотрел на неё с откровенным восхищением — на эту женщину, которая умела удивлять меня снова и снова.

— Эвелин, — сказал я после паузы, — ты так и не рассказала… что заставило лорда Торберна пересмотреть отношение к нам и стать не просто союзником, а другом. Расскажешь?

Она кивнула легко, без тени сомнения.

— Конечно. Но давай после завтрака. Кстати, он будет через час в беседке. Я там буду с Сарой и детьми. Можешь позавтракать с нами — дети будут рады. Она чуть улыбнулась: — И Хокона пригласи. Я слышала, он сегодня уезжает домой.

— Я буду, Эвелин, — ответил я, чувствуя редкое, спокойное счастье. — До встречи на завтраке.

И, выходя, я поймал себя на мысли: теперь я справлюсь с любыми трудностями.

Эвелин.

Я буквально влетела на кухню, где уже вовсю хозяйничала Мэг. Там пахло свежим тестом, молоком и тёплым хлебом — запахами, которые сразу делали утро добрым.

— Мэг, — с порога сказала я, — завтрак сегодня нужен особенный. Прямо… изысканный.

Мэг насторожилась, но глаза её тут же загорелись.

— Слушаю, миледи.

— Блинчики, — начала перечислять, загибая пальцы. — Со сладким творогом и изюмом. Блинчики с яблоками. Блинчики с курицей и грибами. Блинчики с лососем и шпинатом. Обязательно свежую сметану, взбитые сливки, варенье из ягод… и наш чай!

— Тот новый сбор? — переспросила Мэг, уже мысленно раскладывая задания по полочкам. — Вот уж правда, миледи, у вас каждое утро — открытие.

Роб.

Я возвращался в замок с нового маслопресса и всё ещё прокручивал в голове увиденное. Первая партия рапсового масла вышла на славу — густое, золотистое, с мягким ореховым запахом. Эвелин была бы довольна. Да что там — она создала это вместе с мастером, которого прислал лорд Торберн.

Я лично присутствовал при запуске: как семена, из той партии, что мы засеяли, присланные лордом Джеймсом, дробились, как медленно и уверенно стекало масло. Вспоминал лабораторию, где Эвелин и мастер неделями подбирали пропорции, пробовали, спорили, начинали заново.

Мастер цедил свежевыжатую жижу сквозь туго натянутый конский волос: первая струя была тяжелой, мутно-зеленой, с едким запахом раздавленного стебля. Чтобы усмирить горечь, он вливал в чан ключевую воду и мерно взбивал смесь, наблюдая, как вода забирает «мутную душу» рапса — серые хлопья осадка медленно оседали на дно. Затем в ход шел толчёный мел: белая пыль жадно вбирала в себя остатки ядовитых кислот, выпадая на дно тяжелым комом. Финальным штрихом в котёл летели раскалённые камни; масло вскипало, выжигая лишнюю влагу, пока в тишине мастерской не оставался лишь чистый золотистый нектар, пахнущий теплым летом и сухой землей.

Мастер разливал очищенную жидкость в узкогорлые бутыли из толстого зеленоватого стекла с неровными боками. Выставленные на подоконник, сосуды жадно ловили свет, и масло вспыхивало изнутри ярким золотом. Солнце медленно «доваривало» его, выжигая остатки травяного духа и превращая в прозрачный янтарь. Это масло было иным: в этом году в прессы пошли семена нового урожая, а не те черные зёрна, что сеяли деды, а особый, выведенный английский сорт, дававший не едкую гарь, а мягкую сладость.

Закупорив горлышки пробками и залив их густым воском, мастер прижал к мягкой массе печать — теперь ни воздух, ни время не могли коснуться этой чистоты. Теперь это было не просто удачей — это было начало нового дела, сильного и прибыльного.

Я ехал и улыбался, когда вдруг заметил движение у старых развалин пастушьего домика. Место заброшенное, туда давно никто не ходил. Один мужчина быстро скользнул внутрь, постоянно оглядываясь, будто боялся, что за ним следят. По одежде — слуга из замка.

— Не к добру, — пробормотал я.

Я слез с коня, привязал его к дереву и пошёл следом, стараясь ступать как можно тише. Подойти близко не рискнул — укрытие там плохое, звук разносится далеко. Лицо мужчины скрывал капюшон, но голос я слышал отчётливо.

Он докладывал. Холодно, по пунктам. Распорядок замка. Когда и куда выходит миледи Эвелин. Кто её сопровождает. Где бывают дети.

А потом тот, второй, невидимый мне, спросил — резко, зло: — Она всё ещё спит одна?

— Нет, — ответил слуга. — Теперь миледи и лорд Йенн вместе.

В ответ раздался взрыв брани. Такой яростной, что у меня по спине пробежал холод. Тот человек явно рассчитывал на иное.

— Ты уверен? — переспросил он.

— Да. Мне сказала служанка. Та, что раньше была горничной миледи. Теперь в немилости… перевели на грязную работу. Но она благодарна мне за ласку и язык у неё длинный, а ещё она зла на миледи.

И тут у меня под ногой предательски хрустнула сухая ветка.

Разговор оборвался мгновенно. Тени метнулись, словно крысы. Когда я рискнул выглянуть — в развалинах уже никого не было.

Я понял всё сразу: предатель есть, и он совсем рядом. И работает он не в одиночку.

В кабинете Йенна я пересказал всё слово в слово. Эвелин слушала молча, очень внимательно, и когда я упомянул служанку, её взгляд стал холодным и ясным.

— Спасибо, Роб. И… это Моли, — сказала она тихо. — Я уверена.

Она предложила не спешить, не пугать, а последить. Дать Моли почувствовать себя в безопасности, чтобы она сама вывела нас на того, кто стоит за всем этим.

Я кивнул. Опасность была реальной, враг действовал нагло и уверенно, и именно поэтому он был особенно опасен.

Магнус Маклафлин.

Я ехал от развалин, где состоялась встреча с моим осведомителем, и мир вокруг дрожал от моей ярости. Они спят вместе.

Эта мысль билась в голове, как раненая птица, снова и снова ударяясь о кости черепа. Эвелин. С Йенном.

Нет. Нет, этого не может быть.

Шлюха! Какая же она шлюха! О….! Нет, нет, нет… я тут же поймал себя на этом слове и почти зарычал. Эвелин — не такая. Она чистая. Она… богиня. Светлая, умная, недосягаемая. Та, что должна была понять и полюбить только меня. Та, ради которой стоило ждать.

Значит, виноват он. Йенн.

Развратник. Лжец. Волк в овечьей шкуре. Он принудил её — иначе и быть не может. Он воспользовался её мягкостью, её прошлым, её ранами. Я видел таких, я знаю, как они действуют.

Любит ли она его? Нет. Она не может.

А я люблю. Я — по-настоящему. До боли в груди, до темноты в глазах. До готовности сжечь всё вокруг, лишь бы вырвать её из его рук.

Я ворвался в свой замок, не замечая, как слуги шарахаются в стороны. Двери распахивались передо мной, словно сами чувствовали мой гнев.

Все знали его распорядок.

Каждый вечер, без исключений, Йенн Маккен наведывался в конюшни. Не по долгу службы — по привязанности. Его боевой конь, Буран, ждал его так же верно, как когда-то ждал сигнала к атаке. И Йенн никогда не обманывал это ожидание.

— Ну что, мой добрый боец, — сказал он, входя и закрывая за собой дверь. — Сегодня яблоко.

Буран фыркнул, будто насмехаясь, и потянулся к угощению. Йенн улыбнулся краем губ.

— Я знал, что ты предпочтёшь его, а не морковь. Ты всегда был разборчив.

Он уже собирался выйти, когда услышал движение. Не шаг — скорее дыхание, слишком человеческое для коня.

Йенн мгновенно выпрямился.

— Кто здесь? — спросил он спокойно, но голос его стал жёстче. — Выходи. Сейчас же.

Из тени, медленно, словно боясь спугнуть воздух, вышла женщина.

— Это я… Йенн… — тихо сказала она.

Он прищурился.

— Айрен? — короткая пауза. — Ты выбрала странное место и ещё более странное время.

— Я знала, что ты будешь здесь, — ответила она. — Ты всегда здесь в этот час. Все знают.

— Именно поэтому тебе не следовало приходить, — сухо заметил он. — Мы с тобой всё выяснили.

Айрен сжала руки.

— Нет. Это совсем не то. Я здесь за другим.

— Тогда говори быстро, — сказал Йенн. — Конюшни не место для откровений.

— Ты знаешь меня давно, — начала она, торопливо, но твёрдо. — Скажи честно: ты хоть раз видел от меня подлость?

Йенн посмотрел на неё внимательно, как смотрят на клинок — проверяя, нет ли трещин.

— Нет, — признал он. — Но это ещё не делает разговор безопасным.

— Малькольм хочет встречи с тобой.

Йенн не дрогнул. Но Буран поднял голову.

— Вот как, — произнёс Йенн после паузы. — И ты пришла сказать это мне лично?

— Да. Потому что он просил. И потому что это важно.

— Слова, Айрен, — усмехнулся Йенн. — Очень часто именно ими заманивают в ловушки.

— Это не ловушка, — быстро сказала она. — Клянусь тебе.

— Клятвы часто бывали перед тем, как начинались войны, — ответил он. — Где и когда?

— Сегодня в полночь. У меня дома. Тома не будет. Малькольм будет ждать.

— У тебя? — Йенн вскинул бровь. — Смело. Или безрассудно?

— Я бы не стала рисковать своим домом, — тихо сказала Айрен. — Там не только я. Там моя дочь.

Эти слова заставили его замолчать. Ненадолго.

— Вы хорошо продумали, — наконец сказал он.

— Я просто говорю правду.

— А если я приду не один?

— Он это предусмотрел. Ты можешь взять с собой кого угодно.

Йенн отвернулся к Бурану, словно советуясь с ним. Провёл ладонью по его гриве.

— Ты знаешь, Айрен, — сказал он, не глядя на неё, — в моей жизни было слишком много встреч, которые начинались с «поверь мне» и заканчивались сраженьем.

— И слишком мало, которые ты отвергал, — тихо ответила она.

Он обернулся.

— Я подумаю.

Айрен кивнула. Она не улыбнулась — и это сыграло в её пользу.

— Спасибо, что выслушал.

— Уходи, — сказал Йенн. — И больше не надо приходить сюда.

Она поспешила к выходу. Дверь скрипнула. Потом — шаги. Потом — тишина.

Йенн остался стоять ещё несколько мгновений, прислушиваясь.

Он не знал, что под окошком, кто-то действительно затаил дыхание. И не знал, что этот кто-то уже сделал свои выводы.

Эвелин.

Я признаюсь: хлопоты о свадьбе отвлекали меня от тревожных мыслей лучше любого зелья. Мы с Сарой были заняты с утра — перебирали ткани, спорили, смеялись, строили воздушные замки, и в этих хлопотах было столько жизни, что сердце невольно теплело.

Я показала Саре несколько рисунков.

— Вот этот фасон, — сказала я, раскладывая листы на столе, — подчеркнёт твою талию. А здесь — открытая линия плеч. Скромно, но так, что никто не усомнится: перед ним не девочка, а будущая хозяйка Геллоуэя.

Бэт, наша главная мастерица, взяла рисунок, прищурилась — и вдруг всплеснула руками.

— Святые угодники… — выдохнула она. — Миледи, да я такого в жизни не шила. Да что там — и не видела! Это… это же настоящее чудо.

Сара смотрела то на рисунки, то на меня, и глаза её светились.

— Лин, — сказала она тихо, — это бесподобно. Но… тут ведь нужен шёлк. И много кружева. И жемчуг. Это дорого. Я не могу…

Я не дала ей договорить.

— Сара, — сказала я с той уверенностью, которую чувствовала всем существом, — ты будешь самой красивой невестой во всей Альбе. И, пожалуй, в Англии тоже. А теперь — пойдём. Ткани сами нас ждут.

Сара.

День свадьбы подступал неотвратимо, как прилив, и чем ближе он был, тем сильнее сжималось моё сердце. В замке всё гудело, словно улей: шили, носили, спорили, смеялись, а во мне самой поселилась странная, лихорадочная тревога, от которой не было спасения.

Я убеждала себя — и чем больше убеждала, тем крепче верила, — что не имею права идти к алтарю рядом с Хоконом. Он — принц, наследник древней крови; его дети имеют право на датский и шотландский престолы. А я кто? Дочь простого рыцаря, без громкого имени и без земель.

— Это безумие, Сара, — говорила мне Эвелин мягко, но настойчиво. — Ты достойна его так же, как он тебя.

Но я лишь качала головой и повторяла, почти с отчаянием:

— Нет, Лин, нет… я не могу. Это неправильно. Я не имею права.

Слова мои становились всё резче, мысли — всё мрачнее, и, должно быть, я уже перешла ту грань, за которой тревога превращается в истерику.

И тут дверь распахнулась, и в комнату вошла леди Фиона.

Она окинула меня таким взглядом, что я невольно умолкла. В этом взгляде не было ни суровости, ни жалости — лишь спокойная сила человека, знающего цену жизни.

— Ну вот что, девочка, — сказала она. — Хватит.

Я вздрогнула.

— Если кто и достоин стать женой будущего правителя Гэллоуэй, так это ты, — продолжила она, подходя ближе. — И я скажу тебе почему.

Я опустила глаза, а она говорила, и голос её был твёрд, как старый дуб.

— В первые годы здесь тебе досталось больше всех. И от меня — тоже. Но ты не сломалась. Ты вынесла несправедливость, молчаливое презрение, тяжёлую работу — и сохранила достоинство. Ты верная, честная и преданная. А это, поверь мне, главное для жены лорда.

Она сделала паузу и добавила уже мягче:

— Ты научилась вести хозяйство так, что тебе будет всё по плечу в любом доме. Благодаря тебе живы мои внуки и моя любимая невестка. А как ты любишь детей… из тебя выйдет хорошая мать, Сара. Очень хорошая.

Слёзы сами покатились по моим щекам.

— А теперь, — сказала леди Фиона уже почти сердито, — подбери сопли и вперёд. И запомни: мы рядом. Всегда. Придём на помощь и поддержим, когда понадобится.

Я всхлипнула и вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— Иди сюда, — неожиданно тепло сказала она. — Я тебя обниму, девочка моя.

Я подошла — с робостью, с трепетом — и прижалась к ней. И в тот миг, словно чья-то крепкая рука легла мне на плечи: страх ушёл, растворился, будто его и не было. Осталось лишь тихое, уверенное чувство — я не одна.

И впервые за много дней я подумала: Да. Я справлюсь.

Хокон.

Решение моё было встречено с той радостью, какую я и надеялся увидеть, но всё-таки сердце моё дрогнуло, когда отец первым шагнул ко мне и крепко обнял.

— Так и должно быть, сын мой, — сказал лорд Эрик. — Добрая женщина — лучший союз для мужчины, будь он хоть ярлом, хоть королём.

Дядя одобрительно кивнул, а кузен Грегор, как водится, не упустил случая пошутить — и вместе с тем наговорить лишнего.

— Ах, Хокон, — воскликнул он, — твоя Канареечка и впрямь редкой красоты! В замке Маккена я не раз замечал, как за ней оборачиваются даже самые суровые воины. Глаза — словно летнее небо после дождя, а голос…

Я нахмурился и перебил его:

— Довольно, кузен. Ты говоришь о моей невесте.

Грегор расхохотался:

— Вижу, вижу — любовь делает даже таких ты ревнивыми. Успокойся, Хокон, я лишь подтверждаю: выбор твой безупречен.

Я постарался улыбнуться, но где-то глубоко внутри всё же кольнуло: да, Грегор бывал в замке Маккена, знал Сару — и оттого слова его задели меня сильнее, чем следовало.

Я не стал медлить. Все дела были улажены поспешно, но верно; я отобрал для Сары подарки, достойные будущей леди Гэллоуэй. Главным же было украшение моей матери — тонкая работа старых мастеров, в которой она сама венчалась. Я держал его в руках с благоговением, словно передавал не просто золото и жемчуг, но благословение прежних поколений.

Под золотым знаменем ранней осени наш отряд вскрывал изумрудную тишину лесов, словно яркий клинок. Мы ехали во главе: отец, чей взор сегодня смягчился, Грегор, чей смех перекрывал стрекот цикад, и я — жених, чье сердце скакало быстрее самого резвого скакуна. За нами стальной лентой тянулись воины, но в их доспехах сегодня отражалось не предчувствие крови, а праздничный блеск солнца. Каждый пройденный лиг приближал меня к ней, и этот путь казался мне не просто дорогой, а триумфальным маршем навстречу судьбе, которую я выбрал сам.

Первая половина сентября стояла на редкость ясной. Утро дышало прохладой, но солнце поднималось быстро, лаская холмы мягким, ещё тёплым светом. Вереск вдоль дороги начинал темнеть, готовясь уступить осени, а берёзы уже тронула едва заметная желтизна. Воздух был чист и прозрачен; каждый вдох наполнял грудь силой и радостью.

— Хорошее время для свадьбы, — заметил отец, оглядывая поля. — Ни летней суеты, ни зимней суровости.

Эвелин.

Утро выдалось ясным, с тем прозрачным светом, который бывает лишь в начале осени, когда солнце ещё щедро, но в воздухе уже таится прохлада. В большом зале накрыли праздничный завтрак: белые скатерти, кувшины с тёплым молоком и мёдом, хлеб, ещё хранящий жар печи, фрукты и сыр. Все были в сборе — кроме, разумеется, молодожёнов.

— Ну что ж, — усмехнулся кто-то из старых вассалов, — видно, ночь выдалась долгой.

Когда Хокон и Сара наконец вошли, под самый конец трапезы, их встретили радушным гулом и добродушными подначками. Мужчины не отказали себе в удовольствии обменяться взглядами и шутками, а Хокон принял всё с достоинством, хотя в глазах его плясал довольный озорной огонёк. Сара же вспыхнула румянцем, но по её спокойной походке и счастливому выражению лица я без труда поняла: брачная ночь оправдала все надежды — и даже больше.

Под конец завтрака Хокон поднялся, намереваясь удалиться с мужчинами в кабинет Йенна — обсудить дела перед отъездом. Я подняла руку.

— Хокон, задержись на минутку, есть небольшое дело.

Сара удивлённо взглянула на меня, но я мягко улыбнулась.

— Я поговорю с твоим мужем сама. Не волнуйся, я задержу его ненадолго.

Когда остальные отошли, я спросила прямо:

— Ты и вправду собираешься уезжать сегодня?

— Да, — кивнул он. — Нас ждут. Я не хотел бы заставлять родных тревожиться.

Я покачала головой.

— Хокон, это не самое лучшее решение.

Он приподнял бровь, вопросительно и чуть настороженно.

— Отчего же?

— Саре нужно немного прийти в себя, — сказала я спокойно. — Женщины устроены иначе, деликатнее. После первой ночи ей совсем ни к чему садиться на коня, да ещё и ехать несколько дней подряд. Прости мою прямоту, но… и супружеский долг лучше отложить до завтра.

Он замер на миг — и тут же всё понял. Лицо его прояснилось, а затем он сокрушённо усмехнулся.

— Эвелин… я осёл. Конечно. Как я сам не подумал. Спасибо тебе. Ты наш ангел-хранитель.

Он на мгновение задумался и добавил уже серьёзно:

— Я так спешил, потому что в моём замке нас ждут. Но здоровье и благополучие моей жены — прежде всего. Поездку назначим на завтра.

— Странно, — заметила я с лёгкой улыбкой, — что ваши старшие женщины дома тебя не предупредили.

— Возможно, — замялся он, — их просто никогда не сажали на коня на следующее утро.

— Спасибо, Хокон, что прислушался, — сказала я искренне. — Я рада, что у моей Сары такой заботливый муж.

И, напевая себе под нос «тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали…», я направилась к Саре — помочь ей собрать вещи, подготовить приданое и передать деньги от её доли в наших делах.

Комната Сары была залита мягким утренним светом: солнце, пробиваясь сквозь узкое окно, ложилось золотой полосой на крышку дубового сундука. Именно возле него я и застала её — плачущую, растерянную, совсем ещё девочку в этот миг, несмотря на венец на голове и кольцо на пальце.

— Что случилось? — воскликнула я, подходя ближе. — Кто тебя обидел?

Сара всхлипнула и, не поднимая глаз, заговорила, словно боялась, что слова рассыплются, если она замолчит:

— Эвелин… как же я буду без тебя? И как мне проститься с Оливкой и Лиамчиком… Я так к ним привязалась. Мне кажется, будто я всё теряю разом.

Я не выдержала и рассмеялась — тепло, по-доброму.

Она подняла на меня влажные глаза, и я села рядом, положив ладонь на крышку сундука.

— Во-первых, — продолжила я, — мы будем недалеко друг от друга. Не так уж и далеко, чтобы считать это разлукой. А во-вторых… — я улыбнулась мягко и чуть лукаво, — скоро у тебя появятся свои Оливки и Лиамчики. Вот увидишь… Так, твои вещи, записи…, твоё приданое… деньги от мастерских… семена… ах, да — знаменитое розовое мыло…

Сара сквозь слёзы улыбнулась.

— И… пойдём к детям — прогулку никто не отменял. И да, Сара, вы поедете завтра. На сегодня — отбой.

Я взяла её за руки и сжала их крепко.

— Так что у нас впереди ещё целый день. Ещё один день — все вместе.

Йенн.

Мы сидели у меня в кабинете после позднего праздничного завтрака — час был близок к полудню. Солнечный свет щедро лился сквозь новые остеклённые окна, ложась широкими золотыми полосами на стол, карты и кубки с вином, оставшиеся после утреннего угощения. Воздух ещё хранил запах свежего хлеба, мёда и травяного чая, но настроение уже становилось более деловым — как всегда бывало, когда пир уступал место заботам лордов.

За столом находились я, лорд Эрик, Грегор, Роб и Калдун. Разговор шёл размеренно, иногда прерываясь шутками, когда дверь открылась, и на пороге появился Хокон. Он выглядел бодрым, но в его глазах ещё теплилось то особое сияние, какое бывает только у человека, впервые назвавшего женщину своей женой.

— Милорды, — произнёс он, чуть склонив голову, — мы поедем завтра. На сегодня — отбой.

Эвелин.

Я шла по галерее быстрым шагом, на ходу перебирая в памяти поручения, данные Мэг: к какому часу подать жаркое, не забыть про соусы, проследить, чтобы яблочная шарлотка дошла до зала горячей, а не «уставшей», как выражалась сама Мэг. День и впрямь обещал быть полон радости — редкой, светлой, почти праздничной тишины после тревожных недель. Сара и Хокон… мысль о них согревала.

И всё же покой был с изъяном.

С самого утра меня не оставляло странное чувство — будто где-то рядом натянута струна. Мужчины слишком долго сидели в кабинете Йенна. Слишком сдержанными были их лица, когда они выходили. А потом я краем уха услышала, что в замок прибыл кто-то ещё. Не гость свадьбы — нет, это ощущалось иначе. Но хлопоты, бесконечные хлопоты — они не дали мне сразу пойти к Йенну и потребовать объяснений.

Я уже собиралась спуститься к кухне, как воздух вдруг разорвали резкие, тревожные звуки.

Трубы. Барабаны. Сигнал с крепостной стены.

Сердце оборвалось и камнем пало вниз. Не раздумывая ни мгновения, я подхватила тяжелые юбки и почти бегом бросилась к смотровой площадке. Каменные ступени винтовой лестницы казались бесконечными, уводя в самую высь, дыхание прерывалось и жгло грудь, но я взлетела наверх, ведомая лишь крыльями тревоги и предчувствием беды.

Милорды уже были там.

Йенн замер, превратившись в натянутую струну; взгляд его, устремленный вдаль, был взглядом полководца. Лорд Эрик стоял по правую руку от него, высокий и незыблемый, словно древний утес, который не в силах подточить ни время, ни войны. Грегор, прищурившись, хищно вглядывался в горизонт, подобно соколу перед броском. А Хокон... в его осанке и ледяном спокойствии более не осталось места для свадебной романтики — в одночасье он обернулся воином, готовым к кровавой жатве.

Я вышла на край смотровой площадки и теперь уже не отрывала взгляда от дороги. Осенний день стоял удивительно ясный — тот редкий сентябрьский час, когда лето ещё не отпускает, но осень уже заявляет о себе в каждой детали. Солнце было высоко, близилось время обеда; его свет ложился на холмы мягко, без летней резкости, подчеркивая золото трав и багрянец первых листьев. Ветер доносил запах прелых листьев, влажной земли и спелых яблок из садов под стенами замка.

На этом фоне отряд, двигавшийся к замку, казался особенно внушительным.

Всадники шли плотным строем, уверенно и спокойно, словно дорога была им хорошо знакома. Их было много — не горстка сопровождающих и не свадебный эскорт, а настоящая дружина. Над строем колыхались штандарты: пока было не видно чьи.

Кони были отборные — крепкие, выносливые, с густыми гривами, в основном тёмных мастей. Видно было, что люди ехали не наспех и не с пустыми руками: за основным строем тянулись вьючные лошади, несколько телег, прикрытых холстами. Это был визит с намерением — не набег, не случайная остановка.

— Они идут без спешки, — негромко заметил Грегор. — И не скрываются. Кто же это?

Лорд Эрик неторопливо вынул из своей походной сумки — да-да, самую настоящую подзорную трубу. Приложил её к глазу, всмотрелся и вдруг негромко усмехнулся.

— Ну надо же… — сказал он. — Кажется, к вам гости.

Он опустил трубу и повернулся ко мне.

— Вижу знамёна клана Дункан. Серебряный олень на зелёном поле. Без сомнений.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

— Да, Эвелин, — продолжил он уже мягче, — это твои родичи пожаловали.

Я не успела ни удивиться, ни задать вопрос, как Йенн шагнул вперёд. Его голос прозвучал твёрдо и спокойно, так, как говорят люди, привыкшие, что их слушаются.

— Открыть ворота.

Ворота начали оживать, цепи заскрежетали, и я вдруг ясно поняла: день, который начинался как продолжение свадебного счастья, готовит нам новые повороты.

Под стенами замка уже начиналась привычная для таких мгновений суета: стража выстраивалась ровнее, посыльные бежали с приказами, где-то внизу зазвенели доспехи. Но паники не было. Замок Маккена жил и дышал спокойно, готовый принять гостей.

Я невольно подумала о том, как странно переплетаются судьбы: ещё утром мы обсуждали свадебные угощения и ткани для платьев, а теперь смотрели на приближение войска моего рода. Сентябрь… время сбора урожая и подведения итогов, время, когда природа замирает перед новым витком жизни. Похоже, и для нас этот день готовил нечто большее, чем просто праздничный обед.

Йенн, наконец, заговорил — уже вслух, но будто и для себя тоже:

— Пусть войдут. Мы рады приветствовать клан Дункана.

Тяжелый, надсадный стон раскрывающихся ворот эхом прокатился по камням. Я вдохнула колючую прохладу осеннего ветра и почувствовала: хрупкая тишина утра разбита вдребезги. История снова пришла в движение.

Большой зал принял их так, как принимал всегда всё значительное и судьбоносное: высоким сводом, где ещё витал запах свежих трав и вчерашнего пира, ровным светом, льющимся из узких окон, и тихим, настороженным ожиданием, которое чувствуется кожей.

Впереди всех вошёл он.

Я увидела Ангуса Дункана впервые — и сразу поняла, что ошибиться невозможно. Старик… нет, не старик — древний дуб, переживший десятки бурь. Лет ему было за шестьдесят, а может и больше, но в его поступи не было ни слабости, ни суеты. Огромного роста, широкоплечий, с густой, уже полностью седой бородой, спадающей на грудь, он заполнял собой пространство так, что зал будто стал теснее. На нём был тёмно-зелёный плащ, подбитый мехом, простая, но безупречно сидящая кольчуга и пояс с мечом — не парадным, а тем самым, что носят каждый день.

День истаял в непрерывных хлопотах, словно свеча, сгорая ровно и щедро. Эвелин казалось, будто сам замок дышит сегодня иначе — теплее, полнее, роднее. Детей окружили такой заботой, какой она не знала прежде и не смела ожидать.

Бабушка — маленькая, крепкая, с мягкими, но властными руками — почти не выпускала Оливку из объятий. Та сидела у неё на руках, прижимаясь щекой к шерстяной шали, и слушала старинные напевы и сказки, в которых смешивались родовые предания, лесные духи и память о давних битвах. Лиамчик же не знал ни минуты покоя: дядья и братья Эвелин наперебой подхватывали его, сажали на плечи, катали верхом по двору, изображая боевых коней, и смеялись так, что смех их разносился по всему подворью. То же доставалось и Оливке — она визжала от восторга, когда её осторожно подбрасывали к небу, где медленно плыли прозрачные осенние облака.

Бабушка нашла время и для леди Фионы. Разговор их был долгим и закрытым. И хотя, выйдя, Фиона улыбалась — сдержанно, как и положено леди, — Эвелин сразу заметила припухшие веки и покрасневший нос. Было ясно: старшая женщина рода не щадила слов и устроила ей настоящий разнос — не злой, но справедливый, такой, после которого многое встаёт на свои места и уже не смеешь жить по-прежнему.

Мужчины же весь день сходились и расходились, собирались в узкие круги, говорили вполголоса, с тем выражением лиц, какое бывает у людей, знающих цену опасности. Эвелин не лезла с расспросами — она чувствовала: всему своё время.

Лишь перед самым сном Йенн подошёл к ней, когда замок уже стих, и шаги стражи гулко отдавались в коридорах.

— Есть важные вести, — сказал он негромко. — Но расскажу утром. Сейчас — спать. Завтра нам предстоит и провожать одних гостей, и привечать других.

Он улыбнулся ей той спокойной, уверенной улыбкой, которая всегда возвращала Эвелин чувство опоры.

— Всё будет хорошо, радость моя, — добавил Йенн.

Его рука легла ей на плечи, мягко притянула ближе. В этом жесте было больше защиты, чем слов, больше обещаний, чем в любых клятвах. Тревоги дня растворились, как туман над рекой, уступая место тёплой тишине.

А потом мир сузился до дыхания рядом, до знакомого тепла и ощущения дома.

И вскоре они уснули — крепко, без снов, зная, что утро принесёт новые заботы, но и новые силы.

Эвелин.

На следующий день замок простился с молодыми. Сара уехала, держась за руку Хокона, уже не робко, но с той тихой уверенностью, что приходит к женщине, нашедшей своё место в мире, с ними уехал и Лорд Эрик. Осенний ветер трепал плащи всадников, словно спешил унести их счастье дальше, к новым землям и новым обязанностям.

А вот Грегор остался — и это было приметой, говорившей больше, чем любые слова.

Не прошло и часа, как за мной, за леди Оливией и за леди Фионой прислали. Нас пригласили в малый зал — тот самый, где обычно собирались лишь в часы крайней нужды. Уже у дверей я почувствовала: воздух там тяжелее, чем прежде, словно камень стен впитал дурные вести.

В зале были все. Йенн стоял у стола, прямой и собранный. Рядом — Роб и Грегор. Чуть поодаль — мой дед и обретённые дяди и кузены, чьи суровые лица теперь казались мне родными. Лорд Калдун молчал, опершись на спинку кресла. И лорд Малькольм… Малькольм был бледен, словно тень самого себя, но держался с тем упрямым достоинством, какое бывает у людей, уже раз взглянувших смерти в лицо и не желающих отводить взгляд.

И вот тогда нас наконец посвятили во всё.

То, что мы услышали, было дурной вестью — такой, от которой холодеет внутри, даже если сидишь у очага. Опасность была ближе, чем мы думали, и тянулась длинной, змеиной тенью — от Сиварда, от беглого Магнуса, от чужих знамен и, что страшнее всего, внутри самого замка.

Я не удержалась и напомнила им о важном: — Мы так и не знаем, кто предатель. Я сказала это вслух, и слова мои упали в тишину, как камень в колодец. — Слежка за Моли пока не дала ничего.

Мужчины переглянулись. В их взглядах не было уже сомнений — только усталое, суровое решение. Йенн кивнул Калдуну, и голос его прозвучал ровно, но жестко: — Пора действовать. Найти Моли. В темницу.

Так и сделали.

Но когда Моли предстала перед нами — растрёпанная, с блуждающим взглядом, — всё пошло не так, как мы ожидали. Она клялась и божилась, призывала святых и всех чертей разом, уверяя, что никого не знает и ни с кем не встречалась. То она захлёбывалась истерическим смехом, то вдруг оседала, тихо всхлипывая, словно ребёнок.

— Да разве ж я знала, — выкрикивала она, — что милорду понадобится холодная, снулая рыбина, а не горячая шотландская женщина! Да говорила, да хотела, что в этом плохого!

Её слова были грубы, почти непристойны, но за ними не скрывалось ничего, кроме злобы и обиды. Ни имён. Ни встреч. Ни ниточки, за которую можно было бы ухватиться. Мы ушли ни с чем.

И тогда я поняла по-настоящему: враг умен. Он не только силён — он терпелив. И если предатель всё ещё среди нас, значит самое опасное впереди.

Мы возвращались в малый зал медленно, словно каждый из нас инстинктивно оттягивал миг, когда слова, наконец, будут произнесены вслух. Каменные своды приняли нас прохладной тишиной; узкие окна пропускали мягкий солнечный свет, и он ложился на пол длинными полосами, будто сама судьба чертила между нами невидимые границы. Огонь в камине уже разгорелся — не ярко, но ровно, и его дыхание согревало зал, в котором слишком давно не звучали спокойные речи.

Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, лорд Джеймс Корвид принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где он привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель.

Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.

Джеймс сидел у камина, чуть подавшись вперёд, локти опирались на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.

Ангус первым нарушил тишину.

— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на хозяина замка, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.

Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.

— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.

Джеймс медленно поднял голову.

— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.

Джеймс, с лёгкой улыбкой и тихим пониманием, только кивнул, не спеша отвечать.

— А что он рассказал? — уточнил Джеймс, слегка наклонившись вперёд.

— То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… — слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. — А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.

Он поднял глаза на Джеймса, полный горечи и надежды.

— Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далеких дней, — попросил Ангус тихо, но с такой настойчивостью, что казалось, что сам камин заслушался.

Тяжёлое молчание повисло в комнате. Ветер за окном шелестел листьями, подчеркивая интимность момента. В креслах мужчины сидели с горделивой стойкостью, но с сердцами, переполненными памятью и чувствами, которые могли унести их куда угодно — в прошлое, где судьбы решались мечом и честью, и в будущее, где ещё предстояло защищать своих близких.

Каждый глоток виски был как пауза в рассказе, каждый шорох свечи — отзвук тех далёких лет. Кабинет дышал историей, гордостью и тяжестью прожитой жизни, готовый впитать слова Джеймса, как старый друг, молча принимающий тяжесть человеческой судьбы. Воспоминания ожили:

«Джеймсу Корвиду тогда минуло едва ли больше двадцати лет — возраст, когда кровь горяча, а мир кажется полным тайных обещаний. Он ехал в замок Мак Гилле-Бригте на свадьбу младшего брата своего друга Эрика, человека более зрелого летами, но не сердцем: и его, и молодого Макбета связывала с Джеймсом дружба, выкованная в охотах, пиршествах и немногословных мужских клятвах.

Дорога вилась среди холмов Гэллоуэй, где вереск стелился пурпурным ковром, а ветер с Ирландского моря приносил солёную свежесть и глухой рокот далёких волн. Могучие дубы поднимались над тропами, словно древние стражи, помнившие и пиктов, и норвежские ладьи, и первых королей Альбы.

Не доезжая до замка, Джеймс придержал коня. Прозаическая нужда заставила его съехать с дороги; он спешился и, отведя поводья, подошёл к старому дубу, чья крона терялась в туманных отблесках утреннего света.

И в то же мгновение случилось нечто столь неожиданное, что он едва не счёл это проделкой лесных духов: сверху, словно с самой ветви, на него упала девушка.

— Господи… — только и успел вымолвить Джеймс, инстинктивно подхватывая её, прежде чем она коснулась земли.

Она была лёгкой, как птица, и в её взгляде — редком, фиалкового оттенка, будто сумерки, смешанные с цветами вереска, — не было ни страха, ни смущения.

— Кто ты, лесная фея? — вырвалось у него, прежде чем рассудок догнал язык.

Девушка рассмеялась, и смех её был чист и ясен, словно серебряный колокольчик в горной часовне: нежный, переливчатый, живой.

— А ты сам кто такой? — ответила она, с любопытством оглядывая его лицо. — И будь добр, поставь меня на землю.

— Я — Джеймс Корвид, — сказал он, не без сожаления разжимая руки. — Друг лорда Эрика.

Она коснулась земли легко, поправила выбившийся локон и на мгновение задержала на нём взгляд — долгий, внимательный, словно старалась запомнить черты.

— Друг лорда Эрика… — повторила она задумчиво, но имени своего не назвала.

Подобрав юбки, она метнулась прочь, исчезая по узкой тропинке, что вела к замку Мак Гилле-Бригте и терялась среди деревьев и тумана.

— Постой! — крикнул Джеймс, но ответом ему был лишь шелест листвы да далёкий крик жаворонка.

Он ещё долго стоял под дубом, глядя туда, где между стволами мелькнул последний отблеск светлой ткани. Холмы Гэллоуэй вокруг казались тише обычного, словно сама земля затаила дыхание.

Во время утреннего завтрака, когда в большом зале ещё витал запах свежего хлеба и мёда, а лучи солнца, пробиваясь сквозь узкие окна, ложились золотыми полосами на дубовые столы, к лорду Ангусу Дункану подсел лорд Джон. Он внимательно взглянул на хозяина, чей суровый, почти мрачный вид резко контрастировал с мирной обстановкой утра.

— Лорд Ангус, — сказал он с притворной беспечностью, — ты смотришь так, будто ночь принесла тебе дурные вести. Что омрачило твой завтрак?

Дункан нахмурился ещё сильнее и отставил кубок.

— Да вот, — бросил он с досадой, — какой-то наглый англичанишка возомнил, будто может просить руки моей дочери.

Лорд Джон коротко рассмеялся, словно услышал пустяковую историю.

— И только-то? — сказал он. — Так отдай её за доброго шотландского лорда. Вон, хотя бы за Маркуса Маккена.

Дункан прищурился, обдумывая услышанное.

— Что ж, Маккен — люди знатные и не последние в этих землях, да и я дружен с Робертом, — проговорил он медленно. — А ты, как я вижу, дружен с Маркусом?

— Мы давно знакомы, — ответил Джон, слегка улыбнувшись.

— Тогда выясни у него этот вопрос, — продолжил Дункан, и в голосе его прозвучала решимость. — Если он не против, я буду только рад.

Джон склонил голову в знак согласия, а на его губах мелькнула тень улыбки, которую трудно было назвать доброй. За столом снова зазвенели ложки и заговорили гости, но слова, сказанные между двумя лордами, уже начали тихо и неумолимо менять ход чужих судеб.

После обеда, когда день уже клонился к вечеру и длинные тени от башен замка легли на внутренний двор, лорд Ангус Дункан велел позвать к себе дочь. Линда вошла в его покои с покорным видом, но сердце её тревожно сжалось ещё на пороге.

— Линда, — начал он торжественно, словно объявляя решение, не подлежащее сомнению, — лорд Маккен просил твоей руки, и я дал своё согласие.

Слова эти ударили её сильнее пощёчины.

— Нет! — вскрикнула она, побледнев. — Только не Маркус Маккен… он недостоин, отец! Ты не знаешь… ты не знаешь, что он…

Она умолкла, судорожно подбирая слова. В памяти вспыхнули ночные шёпоты, подслушанный сговор, грязь и коварство, от которых её всё ещё мутило. Но язык не повиновался ей: то, что она слышала, казалось столь низким и страшным, что не желало быть произнесённым вслух.

Ангус нахмурился.

— Довольно, — резко сказал он. — Я вижу здесь лишь девичий каприз и страх перед неизбежным.

— Это не каприз! — с отчаянием возразила Линда, делая шаг к нему. — Отец, поверь мне, прошу тебя…

— Я сказал — довольно! — голос его стал суров, как зимний ветер с холмов. — Если ты так непокорна и не желаешь внять разуму, значит, решение будет приведено в исполнение без промедления.

Он выпрямился, словно судья, выносящий приговор.

— Обряд состоится завтра, после завтрака. К счастью, церковники всё ещё находятся в замке Мак Гилле-Бригте.

Линда замерла, словно окаменев, а лорд Дункан отвернулся, давая понять, что разговор окончен. В наступившей тишине её несказанные слова повисли в воздухе тяжким, невыразимым грузом.

Линда бежала по коридорам замка, не разбирая дороги; слёзы лились ручьём, застилая глаза, и каменные своды отзывались гулким эхом её поспешных шагов. Факелы на стенах дрожали, словно сочувствуя её отчаянию, а длинные тени плясали перед ней, путая и без того смятённые мысли.

Навстречу ей вышел лорд Джон.

— О, какая птичка летит мне навстречу, — произнёс он с насмешливой учтивостью. — Я правильно понимаю, это слёзы радости на твоём личике?

Он протянул руку, желая схватить её за запястье, но Линда, движимая страхом и отчаянной решимостью, вывернулась и рванула прочь. За спиной раздались быстрые шаги — он почти настигал её. В последнем усилии она свернула за угол и вдруг увидела приоткрытую дверь.

Не раздумывая, Линда метнулась внутрь и захлопнула её за собой.

Сердце билось, как у загнанной птицы; дыхание сбивалось, слёзы продолжали стекать по щекам. В полумраке комнаты она оперлась о стену, пытаясь прийти в себя.

И именно такой — заплаканной, дрожащей, с отчаянным блеском в глазах — её увидел Джеймс Корвид.

Да, Линда оказалась в его комнате.

Радость Джеймса была неописуемой: его Фиалка, его тихая мечта и внезапно обретённая душа стояла рядом, под его кровлей. Но восторг мгновенно сменился тревогой — слёзы на её лице, дрожащие руки, сбившееся дыхание говорили громче любых слов.

— Линда, душа моя, что случилось? — воскликнул он, делая шаг к ней. — Кто осмелился нанести тебе обиду?

В его голосе прозвучала такая искренняя забота и гневная готовность защитить, что у Линды подкосились колени. Слова, которые прежде застревали в горле, вдруг сами рвались наружу. Она взглянула на него — и увидела не праздного гостя и не чужака, а человека, которому можно доверить самое страшное.

И тогда она рассказала ему всё, без утайки.

О решении отца, вынесенном сурово и поспешно, словно приговор. О назначенном на утро обряде, от которого у неё стыла кровь. О разговоре двух любовников, случайно подслушанном в галерее: о жадности и зависти Маркуса Маккена, о его грязном сговоре с лордом Джоном, о планах, столь коварных и низких, что ей было трудно произносить их вслух.

Лорд Ангус и его сыновья слушали рассказ, словно окаменев. Когда последние слова Джеймса стихли, в зале воцарилось долгое, тяжёлое молчание — такое, в котором слышно собственное дыхание и скрип старых балок под крышей.

Наконец Ангус медленно поднял голову. Лицо его постарело на много лет за один миг.

— Нет мне прощения… — выговорил он с мучительным усилием. — Я не уберёг свою маленькую принцессу. Оливия была права, когда назвала меня чудовищным ослом.

Он провёл ладонью по лицу и глухо добавил:

— Как жить дальше, Джеймс? Скажи… как?

Джеймс ответил не сразу. Он смотрел в огонь очага, словно искал слова в его углях.

— Я же живу, — тихо сказал он наконец. — Надо жить ради детей. Ради внуков. Иначе зло победит окончательно.

Ангус горько усмехнулся.

— Я не смогу рассказать это Оливии. Это убьёт её. — И вы, дети мои, — он обернулся к сыновьям, — никому не говорите всей правды. Пусть она умрёт вместе с теми, кто её породил.

Он выпрямился, словно принимая ещё одно тяжёлое решение.

— Завтра, Джеймс, ты проводишь нас на могилу Линды. Я должен попросить у неё прощения… — голос его дрогнул. — Хотя сам себя я не прощу никогда.

— Хорошо, — ответил Джеймс.

И, помолчав, добавил, уже тише:

— Я раньше каждый день ходил к ней. Всё говорил, говорил… А теперь — лишь раз в неделю. Моя жена, Элис, болезненно это воспринимала. Он поднял глаза. — Но Линда… она была и остается единственной истиной моего сердца, — голос Джеймса дрогнул, но взгляд остался твёрд. — Моя первая и настоящая любовь, моя единственная жизнь.

Ангус медленно кивнул, принимая эти слова без возражений.

— Итак, Джеймс, — сказал он после паузы, — теперь я расскажу тебе те новости из Хайленда, о которых ты не прочтёшь в письме.

Он понизил голос.

— Мангус Маклафлин, сосед Йена, сошёл с ума. Окончательно. Он примкнул к Эдуарду Сиварду… и над домом Маккен нависла новая угроза…, — и лорд Ангус поведал Джеймсу обо всех тревожных событиях вокруг клана Маккен.

Огонь в очаге треснул, словно подчёркивая сказанное, и тени на стенах зашевелились, предвещая, что прошлое ещё не закончило взыскивать свои долги.

И ни один из беседующих не заметил, как от порога отступила тень. Осторожные шаги тонули в мягких коврах, а тихие всхлипы поглотила тишина замка. Свидетельница чужой трагедии исчезла в сумерках галереи, оставшись неуслышанной.

Утро следующего дня в Корвиде выдалось тихим и прозрачным, словно само небо желало быть снисходительным к человеческой боли. Над замком стлался лёгкий туман, а трава на склонах ещё хранила серебро росы. Лорд Ангус, опираясь на посох, стоял у могилы Линды — своей дочери, единственной, любимой, утраченной слишком рано. Месса за упокой была отслужена просто, без пышности, но с той строгой торжественностью, что подобает старым родам, знающим цену жизни и смерти.

Ангус долго не отходил от каменного надгробия. Лицо его, суровое и изрезанное временем, смягчилось, и в глазах стояла боль, которую не притупили ни годы, ни войны. Лишь когда колокол возвестил окончание службы, он медленно повернулся и направился обратно к замку Корвида — серому, надёжному, словно самому предназначенному хранить тяжёлые тайны рода.

За завтраком говорили мало. Слуги двигались неслышно, серебряная посуда едва звенела, а за окнами ветер шевелил кроны старых дубов. Когда же трапеза закончилась и двери зала закрылись, Ангус и Джеймс остались одни.

Ангус долго молчал, глядя в огонь камина, а потом вдруг произнёс, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:

— Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это — ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?

Джеймс не ответил сразу. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Свет падал на его лицо, подчёркивая серебро в светло-русых волосах и усталую складку у рта.

— Так сложились обстоятельства, — наконец сказал он. — Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…

— Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… — он на мгновение прикрыл глаза, — род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам был нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.

Он обернулся и посмотрел прямо на старого лорда.

— Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него — живое напоминание о золотом веке династии, каким он был до датского завоевания.

Джеймс говорил спокойно, почти отстранённо, словно излагал не свою судьбу, а строки летописи.

— Есть ещё то, о чём ты должен знать, Ангус. Ты спрашиваешь, как я решился… Но важно и почему мне это позволили.

Ангус поднял на него тяжёлый взгляд.

— Элис, — произнёс Джеймс. — Моя вторая жена.

Имя это в те годы звучало не просто как женское — как знак.

— Элис имеет право Этелинга, — продолжил он. — Не по браку, не по милости короля, а по крови. Старый уэссекский род, прямая линия, признанная самим Эдуардом. Женившись на ней в сорок втором, сразу после его восшествия на престол, я сделал не шаг сердца — шаг на доске, где играют королями.

Замок Бамбург, Северная Нортумбрия

Бамбург стоял, как и века прежде, на чёрном утёсе, нависая над холодными водами Севернского моря. Волны внизу глухо били в скалы, точно напоминая: здесь кончается суша и начинается предел, за которым либо власть, либо гибель. Ветер гнал солёный туман вдоль стен, и знамёна Нортумбрии тяжело хлопали, словно нетерпеливые кони перед боем.

В тронном зале было сумрачно. Узкие окна пропускали скупой северный свет, он ложился полосами на каменный пол, на резные столбы, на массивный трон, где сидел Эдуард Сивард — граф Нортумбрии, воин датской крови, человек, чьё имя внушало страх по обе стороны границы.

Перед ним, склонившись в глубоком поклоне, стоял человек без примет — в тёмном плаще, с надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо.

— Говори, — коротко приказал Сивард, не поднимая голоса, но так, что в нём уже звучал металл.

Человек выпрямился ровно настолько, насколько позволял этикет.

— Узнать много не удалось, милорд. Маккена охраняется крепко. За всеми чужаками следят, будто за волками в овечьем стаде. Но то, что удалось собрать, подтверждает многое из рассказа Магнуса Маклафлина.

Сивард слегка подался вперёд.

— Продолжай.

— Свадьба Йенна Маккена была прямым приказом короля. Наутро после брачной ночи он уехал и отсутствовал более двух лет. Жена его — женщина слабого здоровья, говорили, что она едва не умерла. Мать Йенна, леди Фиона, так и не приняла её в доме.

На мгновение в глазах Сиварда мелькнуло удовлетворение.

— Мак Гилле-Бригте действительно были в замке, — продолжал разведчик. — Там какая-то история с браком наследника на служанке леди… Свадьбы, пиры, хлопоты. Их уже нет в Маккена.

— А Дункан? — резко спросил Сивард.

— Были и Дункан. Лорд Ангус с людьми. Но он уже отбыл. Куда именно — выяснить не успел.

Сивард стиснул подлокотник трона.

— Малькольм Маклафлин? — бросил он.

— Бастард, это правда. Но клан избрал его сам. Здесь, милорд, возникнут сложности: клан стоит за ним крепко.

Человек помедлил, словно подбирая слова.

— Есть ещё что-то… Я чувствую это. Нить, которую пока не удалось ухватить. Дайте мне ещё время — и я докопаюсь.

Сивард долго молчал. За стенами завыл ветер, и море ответило ему глухим рокотом. Наконец он заговорил:

— Если всё так, как ты говоришь… возвращайся. Следи зорко. Любое движение — сразу ко мне.

— Слушаюсь, милорд.

Человек снова склонился и, пятясь, исчез в узкой тени за троном, где скрывалась потайная ниша — ход, известный лишь немногим.

Сивард остался один лишь на миг. Его лицо потемнело; в нём боролись ярость и расчёт. Затем он резко ударил ладонью по подлокотнику.

— Позвать Уолтеофа. И советников. Немедленно.

Вскоре в зал вошёл его старший сын — Уолтеоф, высокий, широкоплечий, с тем же северным размахом в движениях, что и у отца, но с ещё горячей, не до конца укрощённой кровью. За ним — старшие вассалы и военные советники.

Сивард поднялся. В этот миг он был не просто графом — он был вождём.

— Слова Магнуса Маклафлина подтверждаются, — произнёс он, обводя взглядом собравшихся. — Макбет опирается на Маккена, а значит, ударим туда, где он считает себя в безопасности.

Он сделал паузу, давая словам лечь тяжело и неотвратимо.

— Готовьте поход. Выступаем через пять дней.

Уолтеоф шагнул вперёд, глаза его загорелись.

— Нортумбрия готова, отец.

Сивард кивнул.

— Тогда пусть Альба вспомнит, что север помнит старые дороги к её сердцу.

И море под Бамбургом, словно услышав это, ударило в скалы с новой, тревожной силой.

Замок Маккена.

Лиам.

Я ещё мал, но мир вокруг меня уже велик, и каждый день в нём случается что-нибудь важное — если, конечно, уметь смотреть внимательно.

Мы с Оливкой растём, как говорят взрослые, в любви и радости. Я не совсем знаю, что это значит, но знаю, что по утрам мама улыбается так, будто солнце встаёт из-за её плеча, и от этого в комнате сразу становится тепло. Она рассказывает нам сказки — про хитрого и ловкого колобка, который не боиться лис, про отважных королей, про девочку в красной шапочке, которая не боялась волка, про мальчика с пальчика, победившего великана и конечно про принцесс. Эти последнии особенно нравяться Оливки. А я себя представляю то хитрым колобком, то мальчиком с пальчиком, то отважным принцем. Иногда мама говорит:

— Лиам, слушай внимательно. В сказках спрятана правда.

Я тогда киваю, хотя не всегда понимаю, где именно она спрятана. Но делаю вид, что понимаю — мама это любит.

Игры она придумывает такие, каких больше ни у кого нет. То мы строим замок из подушек, то прячем сокровища под лестницей. А игрушки… они красивые, гладкие, пахнут деревом и краской. Есть у нас игрушки-подушки, это такие мягкие зверюшки: у меня медведь, а у Оливки заяц. Но всё равно самые лучшие — те, что можно найти самому.

Войско Эдуарда Сиварда графа Нортумбрии медленно, но неотвратимо приближалось к землям клана Маклафлин. Тяжёлые шаги хускерлов глухо отдавались в сырой осенней земле; копья покачивались, как тёмный лес, а знамёна Нортумбрии лениво трепетали под ровным северным ветром. Октябрь был мягок, но не обманчив: низкое небо стягивалось свинцовыми тучами, словно сама природа предчувствовала кровь.

Сивард остановил коня на пригорке и долго вглядывался вперёд, туда, где за грядой холмов начинались владения Маклафлинов. Лицо его, суровое и тяжёлое, словно высеченное из камня, не выдавало ни нетерпения, ни сомнений.

— Здесь, — коротко сказал он.

Рог протрубил приказ, и войско, выученное и послушное, принялось разбивать лагерь: шатры выросли, как грибы после дождя, костры разжигались, кони были рассёдланы. Всё происходило без суеты — так действуют люди, привыкшие к войне и уверенные в своём праве.

Сивард вошёл в свой шатёр, где его уже ожидали тэны и маршал. Он снял шлем, провёл рукой по седым, коротко остриженным волосам и сказал негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем:

— У Малькольма Маклафлина будет выбор. Он поднял взгляд. — Сдаться и остаться в живых… или погибнуть.

Маршал склонил голову. — Прикажешь послать гонца, милорд?

— Утром, — ответил Сивард. — Ты, — он указал на стоявшего у входа рослого воина в богатом доспехе, — мой хускерл. Ты отвезёшь ему мой приказ. Без угроз, без лишних слов. Пусть знает: я пришёл не торговаться.

Едва слова эти были сказаны, как полог шатра отдёрнулся, и внутрь вошёл Магнус Маклафлин. Он двигался быстро, почти торопливо, и в глазах его горел странный, лихорадочный огонь. Он даже не поклонился как следует — лишь кивнул, будто старому соратнику.

— Милорд, — произнёс он, и голос его дрогнул от плохо скрываемого торжества, — у меня есть для тебя хорошие новости.

Сивард медленно повернулся к нему. — Говори, — приказал он.

Магнус шагнул ближе, словно смакуя мгновение. — У меня известия о Маккена. Йенн… — он сделал паузу, — я приказал ему долго жить. И с ним ещё лорды, что гостили у него в замке.

В шатре стало так тихо, что было слышно, как трещит смола в факеле. Тэны переглянулись.

Магнус же продолжил, уже не скрывая довольной улыбки: — А ещё… у меня в заложниках его ублюдки. Дочь и сын.

Сивард не сразу ответил. Он медленно сел на резной походный стул, сцепил пальцы и долго смотрел на Магнуса, словно взвешивая не только его слова, но и саму его душу.

Весть, принесённая Магнусом, не вызвала у Эдуарда Сиварда ни торжества, ни удовлетворения. Напротив — его широкое лицо, обычно суровое, но прямое, потемнело, словно по нему легла тень. Он был воином старой закалки, воспитанным в законе меча и чести, и даже вражда не давала ему права радоваться коварству.

— Где дети? — спросил он наконец.

Голос его был ровен, но в этой ровности слышался холод северного моря. Он поднялся со стула во весь свой исполинский рост и посмотрел на Магнуса сверху вниз.

— Ты передашь их под мою руку, — продолжил Сивард. — Немедля.

Магнус усмехнулся, криво, почти дерзко, и в этой усмешке было больше безумства, чем храбрости. — Ну уж нет, — ответил он, пожав плечами. — Я слишком долго ждал этого часа. Их мать, Эвелин… — он намеренно выговорил имя медленно, смакуя каждый звук, — она придёт за ними сама. Таков мой замысел.

В шатре будто стянулся воздух. Тэны отступили на шаг: все знали этот взгляд Сиварда — взгляд человека, у которого терпение кончилось.

— Замысел? — глухо повторил он.

Сивард помрачнел окончательно. В его глазах не было ярости — только тяжёлое, каменное презрение. — Ты ошибся дверью, Маклафлин. Я честный воин, а не падальщик, что кормится детскими слезами.

Он резко обернулся к входу шатра. — Стража!

Полог откинулся, и внутрь шагнули двое хускерлов, их кольчуги тихо звякнули.

— Схватить Магнуса, — отдал приказ Сивард, и каждое слово звучало как удар молота. Он вновь посмотрел на пленника: — Никто, слышишь ты, грязный шакал, никто не смеет мне перечить. Ни враг, ни мнимый союзник.

Хускерлы заломили Магнусу руки. Тот попытался вырваться, но его дерзость быстро сменилась злобным страхом.

— Выяснить, где дети, — продолжал Сивард, не повышая голоса, — и привезти их в мой лагерь. Живыми и невредимыми.

Он сделал шаг вперёд, и Магнус невольно опустил глаза. — Если хоть волос упадёт с их голов, — медленно добавил Сивард, — ты пожалеешь, что вообще родился на этой земле.

Весть о насильственной смерти Йенна и лордов, брошенная Магнусом между делом, как приманка, задела Сиварда сильнее, чем тот ожидал. Он на миг отвёл взгляд, словно желая скрыть от всех внезапное, тяжёлое чувство — не страх и не сомнение, но глубокое, гнетущее сожаление.

Йенн Маккен… Верный пёс Макбета, да — но верный по-северному: не из подлости, а из долга. Воин, державший слово. Таких Сивард уважал, даже когда они стояли по другую сторону щита.

Он медленно выдохнул, и в этом выдохе было больше усталости, чем гнева.

Лиам.

Телега вдруг дернулась и встала. Меня качнуло, и я сразу понял: это уже не дорога. Корзину подхватили — резко и я почувствовал под собой не тряску колёс, а живое, тёплое движение: под нами был конь. Шаги стали выше, ровнее; рядом раздавались голоса взрослых — грубые, чужие, не такие, как в нашем дворе.

Нас куда-то везут… и хотят кому-то передать, — понял я вдруг так ясно, что внутри стало холодно.

Оливка дернулась рядом и судорожно втянула воздух — она собиралась заплакать. Я быстро прикрыл ей рот пальцем.

— Потём, Оли… потём пакать, — прошептал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Слёзы катились у неё по щекам, она тихонько всхлипывала, как котёнок, но держалась — изо всех своих маленьких сил.

Мы снова остановились. Корзину сняли, понесли, потом поставили на что-то твёрдое. Крышка скрипнула.

— Ну что, цыплята, приехали, — проговорил тот самый страшный дядька.

Я приподнялся и огляделся. Это был сарай: низкий, тёмный, пахнущий сеном, и дымом. В щели между досками пробивался тусклый свет. У стены темнел очаг, в углу — что-то вроде лежанки и старое, потрёпанное кресло, за которым высилась куча грязных тряпок.

В дверь вошла женщина.

— Ох, бедняжки… — только и сказала она.

— Пегги, займись детьми, — бросил страшный дядька. — Надо их чем-то покормить, пока Магнус не приедет и не решит, что с ними делать.

Пегги засуетилась. Она не была злой — я это сразу понял. Глаза у неё были усталые и жалостливые. Она принесла кашу и молоко, погладила Оливку по голове и тяжело вздохнула.

— Не бойтесь, детки… может, всё и обойдётся. Приказ лорда есть приказ, а я — всего лишь женщина при чужой воле.

— Пегги, цыпа, иди ко мне, — пророкотал голос страшного дядьки. — Мне надо срочно пар спустить.

— Он, что чайник? Это у чайника из носика идет пар. — подумал я.

— Марк, а как же дети? Их нельзя оставлять одних, — нерешительно ответила она.

— Привяжи их к столу. Верёвкой. И никуда они не уползут.

Я увидел, как Пегги дрожащими руками схватила верёвку. Она связала наши руки между собой — не туго, чтобы не навредить — а потом обмотала конец вокруг ножки стола. Кашу и молоко поставила на пол. И ушла.

Я потянул руку — верёвка скользнула. Не плотно, — отметил я. И вдруг вспомнил дядю Роба и его слова: если руки смазать маслом — можно выскользнуть.

Я покосился на миску с кашей. Она была щедро сдобрена маслом.

Оливка ела молча, глотая слёзы. А я осторожно обмакнул пальцы, намазал запястье под верёвкой, потянул — и рука выскользнула.

— Ах, Ли… и мне, — прошептала она.

— Чичас, Оли. Вот так… клути лучку… ну воть, всё.

Мы были свободны.

Я огляделся, стараясь думать, как взрослый. Дверь — там страшный дядька. Окно — слишком высоко. Очаг… кресло… тряпки в углу.

Пока я был во власти раздумий, Оливка, не знающая сомнений, решила взять дело в свои руки. Её неуемное любопытство, вечно толкавшее её лезть в запретные места, в этот раз привело её к тенистому углу за креслом. Там, среди вороха забытых старых тряпок, она исчезла: одно неосторожное движение — и её маленькое тело внезапно кануло в пустоту, она провалилась сквозь ткань.

— Ли! — вскрикнула она.

Я бросился к ней и увидел: пустоту, она была похожа на то, что у нас в замке назвали нишей, но наши ниши были в стене, а эта в полу. Оливка стояла во весь рост — голова над полом, а тело исчезло внизу.

И тут послышались шаги у двери.

Я не стал думать. Я просто прыгнул вниз, в нишу, к Оливке, и накрыл нас тряпками.

— Оли… тихо, — прошептал я. — Игаем в плятки.

Она кивнула, но снова начала тихонько всхлипывать. Тогда я вспомнил про сухарик в кармашке. Достал его и вложил ей в руку.

— Оли, тихо. На… сухалик.

Она стала осторожно грызть, и всхлипывания стихли.

Мы лежали, затаив дыхание, в темноте, среди пыли и старой ткани. Я прижал Оливку к себе и подумал, что сейчас я должен быть не просто Лиамом.

Я должен быть тем самым мальчиком, про которого мама рассказывала сказки. Тем, кто не боится. Тем, кто ведёт сестру домой.

Йенн.

Наш отряд скакал без устали. Кони хрипло дышали, пена клочьями ложилась им на груди, а земля под копытами дрожала, будто сама боялась нашей ярости. И вдруг впереди, сквозь редкий октябрьский туман, показалась темная громада строения.

— Ускоримся, друзья! — вскрикнул Грегор. — Я вижу трактир!

Мы рванулись вперёд.

В груди у меня всё кипело. Страх за детей — острый, как нож под рёбрами. Гнев — тяжёлый, тёмный, почти сладкий. И беспокойство за Эвелин… оно было самым страшным. Она носит моего ребёнка. Такие потрясения могут сломать и крепкую женщину, а она… она уже столько вынесла.

Замок Маккена.

С той минуты, как отряд под предводительством Йенна покинул замок, время словно утратило свой естественный ход. Часы тянулись, как растопленный воск, и каждая минута отзывалась в сердце Эвелин глухой, мучительной болью.

Дети… мои дети… Эта мысль не отпускала её ни на миг.

Она ловила себя на том, что беспрестанно прислушивается — к шагам в коридоре, к крику во дворе, к каждому шороху, будто откуда-то вот-вот донесётся весть. Порой ей казалось, что если бы она поехала вместе с мужчинами, если бы была рядом… Но тут же разум, суровый и беспощадный, говорил ей правду: она не помогла бы — лишь стала бы обузой, слабым звеном, уязвимостью.

И всё же ожидание было тяжелее любого пути.

Она попыталась укрыться в привычном — разложила бумаги, велела принести счётные книги. Работа с цифрами прежде всегда возвращала ей ясность ума и внутренний порядок. Но сегодня строки расплывались перед глазами, цифры теряли смысл, а руки дрожали так, что перо оставляло кляксы.

В кабинете мужчины говорили вполголоса — негромко, напряжённо. Бабушка Оливия и леди Фиона не отходили от Эвелин, словно живой щит. Они брали её за руки, говорили простые, тёплые слова, но даже их забота не могла пробить ту ледяную стену страха, что выросла в её груди.

— Дыши, девочка, — тихо сказала бабушка Оливия, беря Эвелин за руку. Её ладонь была тёплой, крепкой, удивительно спокойной. — Сердце матери чувствует беду, но оно же умеет ждать.

— Я не умею, — вырвалось у нее. — Я не умею ждать, когда мои дети… где-то… — голос сорвался, и я не договорила.

Леди Фиона подошла ближе, положила руку ей на плечо. В её взгляде было столько боли и вины, что мне стало страшно и за неё тоже.

— Эвелин, — сказала она строго, как умела только она, — ты должна быть сильной. Ради них. Ради Йенна. Ради ребёнка, которого носишь. Если ты сейчас сломаешься, это почувствуют все.

— А если они… — я сглотнула.

— Не говори этого! — резко воскликнула бабушка Оливия, и в её голосе прозвучал металл. — В нашем роду не хоронят надежду раньше времени.

И тогда у ворот раздался шум.

К замку приблизился всадник — грязный, израненный, с одеждой, изорванной колючками, и с диким, почти безумным блеском в глазах. Он едва держался в седле, но голос его был громок и резок:

— Послание… для леди Эвелин… срочное…

Ворота распахнулись. Его провели в кабинет.

Когда свиток оказался в руках Эвелин и она развернула его, цвет сошёл с её лица. Губы побелели, дыхание сбилось. Несколько мгновений она просто смотрела на строки, будто не в силах осознать их смысл.

Это было послание от Магнуса.

Холодное. Жёсткое. Лишённое всякой тени человечности.

Он требовал её — только её. В обмен на жизни детей.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль свечи.

— Это ловушка… — глухо произнёс кто-то. — Он не отпустит её… — отозвался другой голос. — Нельзя этого допустить.

Но слова тонули в нарастающем ужасе.

Гонец, всё ещё стоявший у двери, неловко переминался с ноги на ногу, затем полез в свою походную сумку. Он не успел ничего сказать — лорд Ангус шагнул вперёд, резким движением вырвал свёрток из его рук и развернул его прямо на столе.

И все увидели.

Два маленьких башмачка. Один — Оливки. Другой — Лиама.

Мир качнулся.

Крик вырвался из груди Эвелин — не крик даже, а стон, полный такой боли, что у присутствующих дрогнули сердца. Она шагнула вперёд, будто хотела схватить эти жалкие, безмолвные свидетели беды, и пошатнулась.

Эвелин подняла глаза на деда.

— Дедушка… — сказала она. — Если есть хоть малейший шанс…

— Нет, — отрезал он. — Я не отдам ему тебя. Ни живой, ни мёртвой.

— Я пойду, — сказала Эвелин сквозь слёзы. — Если он хочет меня — пусть возьмёт. Но детей он не тронет.

— Ты не пойдёшь одна, — сурово сказал лорд Ангус. — И ты не пойдёшь без нас.

Леди Фиона опустилась рядом с невесткой.

— Прости меня, девочка, — прошептала она. — Если бы я была внимательнее… если бы…

— Не сейчас, — сказала Эвелин, глядя ей в глаза. — Сейчас — только они.

И в тот миг она поняла: страх ещё был в ней, но страх уступал место решимости.

Если судьба требует шага во тьму — она сделает его. Ради своих детей.

Ведь именно для того и был дан ей второй шанс и она исполнит свой долг.

Гонца допрашивали без пощады. Его посадили в темницу, и тени от факелов плясали на его лице, делая и без того недобрые черты ещё мрачнее. Он юлил, путался, но под тяжестью взглядов и резких вопросов начал говорить правду — или то, что знал.

— Я должен был проводить только леди Эвелин, — наконец прохрипел он. — Таков был приказ. Ни отряд, ни стража — никто более. До условленного места. Дальше её встретят другие… и отведут туда, где ждёт лорд Магнус.

Отряд Сиварда.

Отряд Сиварда двигался быстрым, уверенным аллюром. Кони шли легко: тёплый октябрьский воздух ещё не остыл, вереск по склонам был сух и шуршал под копытами, а низкое солнце окрашивало камни и редкие деревья в медь и золото.

Сивард ехал впереди, погружённый в собственные мысли. Лицо его было сурово, но взгляд — отсутствующий, словно он видел не дорогу, а узор, который судьба упрямо выкладывала перед ним.

— Если Йенн мёртв… — медленно проговорил он, не оборачиваясь, словно рассуждая вслух. — Как уверял этот шакал Магнус… тогда леди — вдова.

Он стиснул поводья.

— Молодая. Знатная. Способная рожать сыновей.

Сивард хмыкнул, но в этом звуке не было веселья.

— Три предупреждения, — продолжил он глухо. — Три свитка. И в каждом — её имя. Неприкосновенна. Как будто сам Господь водрузил её имя между строк.

Один из тэнов осторожно приблизился.

— Милорд?..

— Старший сын женат, — словно не слыша, продолжал Сивард. — Младший — сосватан… но ведь всё можно переиграть. — Он помолчал и добавил с холодной расчётливостью: — Есть ещё кузен моей жены. Подходящего возраста.

Он поднял голову.

— Судьба любит вдов, — бросил он сухо. — Особенно таких.

Вскоре осведомитель поднял руку.

— Здесь, милорд.

Отряд замер, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Перед ними чернел остов старой хижины — жалкие руины, чей век давно подошел к концу. Почерневшие от сырости бревна осели, перекошенная дверь уныло висела на одной петле, а проваленная крыша зияла дырами, точно пустые глазницы. Вокруг этого памятника разорению вытоптанная трава, следы борьбы… и тела.

Сивард спешился. Тяжёлым, уверенным шагом он обошел пепелище, окидывая трупы бесстрастным взором. В его взгляде не было ни содрогания, присущего мирному человеку, ни зловещего торжества падальщика, пирующего на чужом горе. Это был взгляд опытного воина, для которого смерть — лишь привычный фон жизни, закономерный итог битвы, не требующий лишних слов, но требующий признания.

— Здесь уже всё решено, — произнёс он наконец. — Дети были тут… но их увезли.

Осведомитель наклонился над одним из тел.

— Милорд, — сказал он, указывая. — Это Марк. Сын трактирщика с большого тракта.

Сивард прищурился.

— Говори.

— Если дети прошли через его руки, — продолжил тот, — в трактире могут знать больше. Даже мёртвые иногда оставляют следы… а живые — языки.

Сивард резко кивнул.

— К тракту.

Он вскочил в седло, и отряд, не теряя ни мгновения, развернулся. Кони вновь пошли вскачь, и тёплый октябрьский ветер ударил в лица, будто подгоняя их вперёд — туда, где ещё могла решиться судьба детей леди Эвелин и куда, как чувствовал Сивард, его вела не только необходимость, но и сама нить судьбы.

Когда отряд приблизился к трактиру, стоявшему у старого тракта, утоптанного веками копыт и колёс, Сивард поднял руку. Его зоркий глаз заметил то, что ускользнуло бы от менее опытного воина: у коновязи ещё покачивалась уздечка, а у дверей темнели свежие следы.

— Здесь кто-то был до нас, — спокойно сказал он. — Один всадник.

Тёплый осенний воздух был неподвижен; жёлтые листья лениво кружились и ложились на крышу трактира, словно сама природа не желала спешить, в отличие от людей.

— Привести ко мне трактирщика, — коротко приказал Сивард. — И узнать, кто этот всадник.

Люди его не мешкали. Через миг дверь трактира распахнулась, и наружу выволокли старика с перекошенным от ужаса лицом. Его бросили на колени прямо в пыль, под копыта коня Сиварда. Почти одновременно с этим двое воинов приволокли ещё одного — крепкого мужчину в потёртой дорожной одежде, с лицом, закалённым грабежами и насилием.

Сивард посмотрел на него внимательно.

— Говори, — произнёс он негромко. — И делай это быстро.

Пленник дёрнулся, понял, что притворяться бессмысленно, и заговорил:

— Я… я из людей Магнуса. Меня послали к Марку. Я должен был передать приказ: детей не везти сразу… только завтра. В его схрон.

Он сглотнул.

— Я не знал, что Марк мёртв…

Трактирщик застонал и затрясся всем телом.

— Милорд, клянусь, — запричитал он, — я ничего не знал! Ничего! Пришли какие-то господа… знатные, по речи слышно… забрали детей… а сына моего… Марка… — голос его сорвался, — убили, как пса!

Он попытался дотянуться до сапога Сиварда, но тот холодно отдёрнул коня.

— Ты говоришь, что не знаешь, — сказал Сивард. — Это возможно. Но истина тебя не оправдывает и не обвиняет — она просто есть.

Он повернулся к пленнику-наёмнику.

— Ты покажешь дорогу к логову Магнуса.

Тот побледнел.

— Милорд…

— Покажешь, — повторил Сивард, и в этом слове было больше стали, чем в любом клинке.

Магнус.

В старом доме пастуха было тепло: очаг дышал ровно, смолистые поленья потрескивали, будто перешёптывались между собой. За маленьким окном сгущались сумерки, и перевал замирал — горы, как старые судьи, молчаливо взирали на хижину. Магнус сидел у стола, сцепив пальцы, и ждал.

Ждал Эвелин. Свою любовь.

— Скоро… — прошептал он, и губы его дрогнули. — Очень скоро.

Скоро, Магнусик, — отозвался внутри мягкий, почти детский голос. — Она придёт. Ты укроешь её от холода. Ты дашь ей хлеб и тёплое молоко. Ты скажешь: «Не бойся».

Магнус вздохнул и прикрыл глаза.

— Я не причиню ей вреда, — сказал он вслух, будто оправдываясь перед пустыми стенами. — Я спасу её. Йенн — выскочка. Он вырвал её у меня. Он её принудил.

Вы-ы-ырвал… — протянул другой голос, сухой, шипящий. — Украл. Опозорил. И она позволила.

Магнус резко открыл глаза. В отблеске огня его тень на стене дёрнулась и вытянулась, словно стала выше и злее.

— Нет, — тихо сказал он. — Она не виновата. Её заставили. Йенн заставил.

Йенн? — усмехнулся Гнус. — Всегда Йенн. Всегда кто-то другой. А как же наказание, Магнусик? Ты же знаешь: за плохие поступки наказывают. Так говорила матушка.

Магнус сжал виски ладонями.

— Матушка… — прошептал он. — Она звала меня Магнусиком, когда я был хорошим. А любовь — это хорошо. Я знаю, она поймёт меня, она полюбит…

А когда ты был плохим, — холодно напомнил Гнус, — она звала тебя мной. И знаешь почему? Потому что я делаю то, на что ты не способен.

Магнус поднялся и прошёлся по комнате. Его шаги гулко отдавались в тесном пространстве.

— Я не хочу, как с теми… — вырвалось у него. — С теми другими.

С теми Эвелин, — поправил Гнус. — Ты всегда выбирал меня. Потому что ласка — это слабость. Потому что мир понимает только боль.

— Замолчи! — крикнул Магнус, ударив кулаком по столу. Посуда звякнула, огонь в очаге взметнулся.

На мгновение стало тихо. Только ветер за стенами хижины застонал, словно подхватил их спор.

Ты слышишь? — прошептал Магнусик, робко, умоляюще. — Она идёт. Она боится. Ей нужен ты. Настоящий ты.

Магнус опустился на лавку. Плечи его поникли.

— Я… я буду добр, — сказал он неуверенно. — Я скажу ей, что всё кончено. Что она свободна.

Свободна? — рассмеялся Гнус, тихо и зло. — Свобода — это миф для слабых. Она предала. Предательство — это плохо. А за плохое…

— Хватит, — прошептал Магнус, и голос его задрожал. — Пожалуйста… хоть раз… Я так долго ждал её…

Огонь в очаге треснул, и тень на стене снова дёрнулась, будто кивая.

Я всегда здесь, — сказал Гнус ласково, почти нежно. — Помни. И если ты не справишься…

Магнус уставился на дверь. Он ждал шагов. Ждал, чья правда войдёт первой вместе с Эвелин — его или чужая.

В хижине было тепло. В душе — холодно.

Эвелин.

Мы выехали из замка небольшой группой, почти без слов, словно каждое из них могло нарушить хрупкое равновесие судьбы. Посланец Магнуса держался чуть впереди; его спина была напряжена, как тетива, а конь шёл осторожно, будто и он понимал, куда ведёт нас дорога. Я ехала следом, рядом с Роном — моей «служанкой», моей тенью и моим помощником.

Осень стояла тёплая. Лес вдоль пути дышал прелыми листьями и влажной землёй; редкое солнце пробивалось сквозь ветви, золотя траву и дорожную пыль. Всё вокруг было слишком спокойно для того, что ждало впереди.

Чем ближе мы подступали к заветному пределу, тем ощутимее пробуждался мой амулет. Он покоился на груди, подобно живому существу, изливая настойчивое, почти тревожное тепло, которое просачивалось сквозь ткань прямо к сердцу. Я не ведала, таилась ли в этом древнем металле подлинная мощь предков, или то был лишь лихорадочный отклик моей собственной крови, загнанной в тупик предчувствием беды.

Этот мир был подчеркнуто суров и прямолинеен — средневековье, лишенное блеска сказочных чешуек и взмахов волшебных палочек; здесь не было места ни тыквенным каретам, ни милосердным феям. И всё же… вещие сны, пронзающие мглу грядущего, роковые пророчества ведуний и незримые узы, связывающие великие роды и притяжение душ, — истинная мистика жила здесь. Она была тихой, тягучей и неизбежной, словно серый туман, вечно стелющийся над стылыми водами реки.

Я ехала и думала.

Итак, что мы имеем? Один безумец. Кучка наёмников. Мои дети — в заложниках.

— Блин… — прошептала я едва слышно.

Моя стихия — цифры. Сухие отчёты, стерильная логика и дебет, который обязан сойтись с кредитом. Я — аудитор. Я привыкла искать изъяны в документах, а не в человеческих душах. Но что делать, когда перед тобой не ошибка в балансе, а живая бомба с истерзанным разумом?

Прошло восемь месяцев…

Схватки начались майским вечером — тихо, вкрадчиво, почти обманчиво. За узкими окнами замка мир облачился в молодую зелень; свежая листва, омытая дневным теплом, источала терпкий аромат жизни и робкой надежды. Птичьи трели постепенно тонули в бархатных сумерках, а воздух замер — густой и тёплый, словно сам май затаил дыхание у подоконника, чутко прислушиваясь к таинству, рождавшемуся внутри каменных стен.

Эвелин поначалу не поверила, надеясь, что предчувствие обмануло её. Она сидела в кресле, стараясь дышать размеренно, как учили и старая знахарка, и акушерки из Гэллоуэй, и вспоминая то, что когда-то читала в интернете, убеждая себя: всё пройдет благословенно. Её тело уже хранило эту мудрость; оно вспоминало обжигающий ритм, изнуряющий труд и ту зыбкую границу, за которой невыносимая мука обрывается первым криком...

Но память плоти меркнет, если душа не помнит и впервые охвачена трепетом.

Когда боль вернулась — на этот раз подлинная, глухая, властно тянущая из самых глубин существа, — Эвелин побледнела. Тонкое кружево сорочки прилипло к влажным ладоням, а дыхание, еще минуту назад ровное, сбилось, превращаясь в прерывистый шёпот молитвы.

— Нет… — прошептала она себе. — Нет, я справлюсь. Я справлюсь.

Но страх, древний и животный, поднимался всё выше, сжимая грудь. Страх не смерти — страх боли, неизвестности, одиночества в этом миге, где никакие титулы, никакая любовь не могут пойти вместо тебя.

Йенн ворвался в покои, когда сумерки окончательно поглотили замок. Он не заезжал в конюшни, не смывал дорожную пыль — он летел к ней, ведомый лишь зовом крови и неясной тревогой, что гнала его во весь опор от самых дальних поселений.

Он выглядел так, словно только что вернулся из изнурительного похода: плащ, пропитанный запахом ветра и лесных дорог, тяжело спадал с плеч, на сапогах запеклась грязь пройденных лиг, а в глазах горел дикий, почти лихорадочный огонь. Но всё его суровое величие лорда осыпалось прахом, стоило ему увидеть Эвелин — бледную, сосредоточенную, вцепившуюся побелевшими пальцами в подлокотники кресла.

Весь мир за пределами этой комнаты — тяжбы крестьян, границы земель и приказы короля — перестал существовать. Для него осталась лишь эта женщина, ведущая свою самую главную битву в тишине угасающего дня и всё его мужество лорда, привыкшего к виду крови, на миг изменило ему.

Он упал перед ней на колени, накрыв её влажные ладони своими огромными, мозолистыми руками.

— Лин... — его голос, обычно твёрдый как гранит, сорвался на хриплый шёпот. — Я здесь. Дыши вместе со мной. Я никуда не уйду, слышишь? Ни в этот раз, ни в какой другой.

Он целовал её пальцы, стараясь забрать себе хотя бы крупицу той боли, что терзала её тело. В его взгляде, устремлённом на жену, было столько обожания и первобытного страха, что воздух в комнате казался натянутым, точно струна перед самым разрывом, и густым от незримого напряжения, предвещающего грозу. Для всего мира он оставался суровым воином, но здесь, у её ног, Йенн был лишь мужчиной, чья душа была неразрывно связана с женщиной, дарящей ему новую жизнь.

Когда очередная волна боли заставила Эвелин вскрикнуть, он не отстранился — он прижал её голову к своему плечу, лишь бы она чувствовала его опору в этом стихийном танце между жизнью и смертью.

Тяжёлая дверь со скрипом отворилась, и в комнату, пахнущую воском и тревогой, вошла старая ведунья Мораг. От неё веяло сушёной полынью и тем спокойствием, которое обретают лишь те, кто сотни раз принимал новую жизнь из рук самой смерти. Она бросила быстрый взгляд на Йенна, чьи пальцы побелели от напряжения, сжимая руку жены, и её лицо, изрезанное морщинами, смягчилось.

— Уходи, лорд, — проговорила она негромко, но с той непреклонностью, которой подчиняются даже короли. — Твоя битва окончена, теперь начинается её.

Йенн вскинулся, в его глазах вспыхнул опасный огонь, и он уже готов был выдохнуть резкое «нет», но Эвелин слабо сжала его ладонь. Она посмотрела на него — в этом взгляде, затуманенном болью, была такая бездонная нежность и безмолвная просьба дать ей пространство для этого трудного подвига, что Йенн замер.

— Я буду за дверью, Лин, — хрипло прошептал он, в последний раз прижимаясь лбом к её мокрому от пота виску. — Слышишь? Буквально в шаге от тебя. Только дыши.

Он поднялся, медленно, словно отрывая часть собственной плоти, и вышел в коридор. Но даже там, в полумраке замка, он не сел — он мерил шагами каменные плиты, прислушиваясь к каждому стону, каждой паузе, сжимая рукоять меча так, будто собирался вызвать саму Судьбу на поединок за жизнь своей женщины и их дитя.

Её уложили на постель. В комнате стало тесно от людей и суеты. Из Гэллоуэй прибыли акушерки — серьёзные женщины с уверенными руками и спокойными голосами. Они говорили негромко, чётко, почти по-деловому, и в этом было странное утешение: всё происходящее им было знакомо, обыденно, как утро или вечер.

Рядом с ними стояла Мораг. Она не суетилась, не командовала — лишь наблюдала, словно видела больше, чем остальные. Время от времени она кивала, бросала короткое слово, и все невольно слушались.

И, конечно, были бабушки.

Леди Оливия — собранная, но с тревожными глазами, которые не отрывались от лица внучки. Леди Фиона — бледная, с сжатыми руками, то и дело шепчущая молитвы, путая слова, но не смысл.

1042 год. Камбрия.

Лето стояло в Камбрии тёплое и ясное, словно сама земля, уставшая от бурь и тревог, решила на время даровать людям покой. Небо раскинулось над холмами бездонным лазурным шатром, по которому лениво кочевали редкие облака, подобные клочьям белоснежного руна. Ветер, сбегавший с вершин, дышал ароматами прогретого разнотравья, сухих камней и живительной озёрной прохлады.

Изумрудные склоны, испещрённые серебристыми жилами ручьёв и узкими лентами троп, убегали к самому горизонту. В густых дубравах, где в густой тени затаилась прохлада, звенели невидимые птицы, а в высокой траве пестрели россыпи диких цветов. Лишь вдали, на самой кромке взора, проступали суровые очертания скал — там, где север заявлял о своих правах суровым гранитом.

На скалистом возвышении, точно бдительный страж этих безмятежных просторов, высилась цитадель лорда Корвида, одного из могущественнейших столпов Камбрии. Серые, опалённые временем стены замка хранили в себе эхо древних клятв и кровавых распрей. Мощные башни уверенно подпирали небосвод, а узкие бойницы взирали на мир с холодным, бесстрастным спокойствием.

Внутренний двор полнился неугомонной жизнью: звоном оттачиваемой стали, гомоном челяди и нетерпеливым ржанием боевых коней. Но за этой суетой чувствовалась иная тишина — достоинство древнего дома, где очаг пылал не только ради тепла, но и в память о славных предках. Так начиналось это лето — время света и зелени, в недрах которого уже созревали семена событий, способных вновь испытать на прочность человеческие сердца.

Лорд Ричард замер у высокого окна, подставив лицо неяркому свету. Он говорил негромко, но в его чеканном голосе звучала та непреклонная сталь, что не ведает сомнений.

— Джеймс, — произнёс он, не оборачиваясь к сыну и не отрывая взора от далёкого горизонта, — я чту твою скорбь и разделяю твою горечь.

Он выдержал мучительную паузу, словно эти слова давались ему столь же тяжко, сколь и его наследнику — необходимость их слушать.

— В моём сердце по-прежнему живёт любовь лишь к одной женщине… к твоей матери, — глухо произнёс Ричард, и в этом признании прозвучала печаль прожитых в одиночестве зим.

Джеймс хранил суровое молчание, до белизны в костяшках сжав руки за спиной.

— Но у меня есть ты, — продолжил отец, резко обернувшись. — Ты — мой преемник. Моя плоть и кровь. Я исполнил свой долг перед предками, сохранив величие рода Корвид.

Тень глубокой скорби пролегла по его лицу, делая морщины ещё резче.

— Но у тебя нет наследника… так распорядилось небо. Твой сын не прожил и часа, не успев даже вдохнуть этот воздух. Хоть Линда и боролась за него до последнего вздоха… Видно, на то была воля Господня.

Имя покойной супруги Джеймса повисло в пространстве высокой залы, точно незажившая, кровоточащая рана.

— У тебя есть долг, Джеймс, — голос Ричарда обрел стальную твёрдость. — Нашему древу нужны новые побеги. Роду Корвид необходим наследник.

Он шагнул к сыну и тяжело положил ладонь ему на плечо, словно передавая груз ответственности.

— Подумай об этом. Серьезно подумай.

Джеймс ответил не сразу. Он застыл каменным изваянием, устремив взор мимо отца — туда, где за крепостными стенами виделся ему не цветущий сад, а родовой склеп под синем небом Камбрии.

— Отец… — наконец выдохнул он, и голос его был полон скрытой муки. — Есть раны, исцелить которые может лишь время.

Ричард тяжело вздохнул, но руки с плеча сына не убрал.

— Время — это роскошь, Джеймс. А родам, подобным нашему, судьба редко дарует право на долгое горевание.

Эти слова повисли между ними — свинцовые, неотвратимые, как сам рок. Летний ветер бесцеремонно врывался в распахнутое окно, колыша тяжёлые бархатные занавеси и принося с собой медовый аромат луговых трав. Где-то внизу, во дворе, лениво перекликалась челядь, а из кузницы доносился мерный ритмичный звон молотов. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к судьбоносным решениям, что принимались в тишине высоких покоев.

Джеймс опёрся ладонью о шершавый каменный откос и долго всматривался в марево летнего дня.

— У тебя уже есть кто-то на примете? — спросил он, так и не обернувшись. — Ты ведь не ради пустых речей завёл этот разговор.

Лорд Ричард помедлил, и хотя сын не оборачивался, в тяжёлой тишине комнаты явственно ощущался его утвердительный кивок.

— Да, сын мой. Твой острый ум, как и всегда, опережает мои речи.

Старый лорд подошёл вплотную к окну. Резкий солнечный свет безжалостно высветил глубокие борозды на его лице, превращая суровые черты в подобие античной маски, высеченной из дикого камня.

— Наш государь Эдуард прислал весть… — он сделал короткую, вескую паузу, словно взвешивая значимость каждого слова. — Боюсь, это одно из тех предложений, что в летописях называют милостью, а на деле — приказом, не терпящим возражений.

Джеймс медленно, всем корпусом повернулся к отцу. В его взгляде, ещё хранившем пепел недавней скорби, промелькнула сталь.

— И какова же цена этой королевской «милости»? Что он требует взамен нашего спокойствия?

— Брак, — Ричард ответил прямо, не отводя взора. — Король желает твоего союза с леди Элис, обладающей правом Этелинга. Она — цвет дома Уэссексов, дева истинной королевской крови и единственная наследница престола своих великих предков.

В покоях вновь воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь тихим шелестом гобеленов да мерным движением солнечного луча по истёртым каменным плитам пола. Джеймс опустил голову, и казалось, в этот миг на его плечи легла не просто воля монарха, а тяжесть самой истории.

1042 год. Вестминстер.

Тронный зал в Вестминстере в 1042 году дышал суровой торжественностью камня и свежего камыша на полу. Высокие дубовые стропила терялись в густом дыму факелов, а на стенах, вперемежку с христианскими крестами, ещё угадывались тени былых драккаров. Король Эдуард*, облачённый в тунику цвета некрашеного агнца, сидел не на троне, а в высоком кресле, чья резьба напоминала скорее исповедальню, чем престол завоевателя.

Эдита**, вдова Железнобокого и его невестка, стояла перед ним, прямая, как клинок старой закалки. Пурпурный плат на её голове был сколот брошью с изображением уэссекского дракона — вызов смирению, которое проповедовал её деверь.

— Вы отдаёте её Северу, государь? — голос Эдиты прозвучал подобно низкому звону колокола. — Камбрия — это край туманов и волков. Вы бросаете жемчужину дома Альфреда в когти к стервятнику, чей род кормится падалью на границах скоттов. Я грезила о союзе с Нормандией или, по меньшей мере, с южными эрлами, чьи земли цветут, а не истекают кровью.

Эдуард поднял на неё свои светлые, почти прозрачные глаза. В них не было гнева — лишь бесконечная, изнуряющая усталость человека, несущего венец как вериги.

— Южные эрлы, сестра моя, спят и видят, как бы примерить мою корону, — тихо произнёс король, и в его голосе проскользнула усталость человека, знающего цену лести. — Годвин уже стелет постель для своей дочери в моих покоях, надеясь опутать трон своими сетями. Если я отдам Элис*** одному из них, я собственноручно поднесу факел к стогу сена. Джеймс Корвид... вы напрасно ищете в его жилах лишь северную хладность, Эдита. Он не дик, вовсе нет. Он верен и незыблем, как скала, на которой стоит его замок. В его горах она будет в безопасности от того яда, который здесь, в Вестминстере, подают в золотых кубках под видом вина.

Король подошёл ближе, и взгляд его смягчился.

— В нём течёт кровь Мерсии — старая, гордая кровь, не уступающая нашей. Его бабка, дочь элдормена, позаботилась о том, чтобы её внук умел не только крепко держать меч, но и читать пергаменты так же бегло, как следы на первом снегу. Джеймс Корвид не дикарь, он — Орёл, чьё гнездо свито слишком высоко для южных змей. Его хитрость станет для Элис надёжным щитом, а его холодный ум — её самым острым мечом.

— Безопасность — другое имя для забвения! — Эдита сделала шаг вперёд, и золото её перстней блеснуло в огне. — Вы отсылаете её так далеко, чтобы крик её детей не был слышен в Лондоне. Вы боитесь, Эдуард. Боитесь, что внуки Железнобокого напомнят народу, кто должен был править, если бы не датская саранча. Вы лишаете их права голоса этим браком!

Король вздрогнул, словно от удара бичом. Его белые руки вцепились в резные подлокотники.

— Полно, Эдита. Кровь Эдмунда — это моя совесть, а не мой страх. Слушай же моё слово, данное перед Ликом Господним.

Он подался вперёд, и голос его обрёл стальную твёрдость, редкую для «святого» короля:

— Элис отправится на Север не как изгнанница, но как законная госпожа. Я провозглашаю: титул Этелинга пребудет с ней и в замужестве, и в материнстве. Ни венчальное кольцо Корвида, ни суровость камбрийских скал не отнимут у неё права быть «рождённой для власти». Её дети будут Этелингами Англии по праву крови, признанному мною здесь и сейчас. Если трон опустеет и Бог укажет на её род — их право будет первым.

Эдита долго смотрела в лицо короля, пытаясь отыскать в нём ложь. Она видела лишь вину и тихую решимость.

— Титул Этелинга в когтях Орла... — медленно произнесла она. — Да поможет вам Бог, государь, если этот Орёл однажды решит, что его гнездо слишком тесно для наследников короны.

Король подошёл к окну, за которым в серых сумерках Темзы уже зажигались огни на сторожевых башнях.

— Годвинсоны смотрят на Элис и видят лишь ступень к трону, которую нужно либо занять, либо сломать, — Эдуард обернулся, и в его голосе прорезалась горькая мудрость изгнанника. — Я провёл в Нормандии двадцать пять лет, глотая пыль чужих дорог, и выжил лишь потому, что меня не считали угрозой.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза вдове брата:

— Лучше быть живой в тени, чем мёртвой около трона, Эдита. В Камбрии, под крылом Орла, она будет в безопасности. А титул Этелинга, который я закрепляю за ней и её первенцем, станет тем зерном, что взойдёт, когда буря уляжется.

Эдита молчала, её пальцы судорожно сжимали край тяжёлого плаща. Она поняла: Эдуард не избавляется от племянницы — он прячет сокровище, доверив его самому надёжному и расчётливому стражу в королевстве.

— Орёл Камбрии и голубь Уэссекса... — прошептала она, склоняя голову в знак неохотного согласия. — Пусть будет так. Но помните, государь: что если Орёл почувствует вкус королевской крови в своём гнезде, его уже не приручит ни одна молитва.

*Эдуард — Эдуард Исповедник (годы правления: 1042–1066) — предпоследний англосаксонский король Англии, чьё правление стало закатом Уэссекской династии.

** Эдита — вдова короля Эдмунда Железнобокого (брак в 1015–1016 гг.) — старшего брата Эдуарда, королева-консорт Англии в 1016 г (7 месяцев).

*** Элис — родная племянница Эдуарда Исповедника. Она пришла в этот мир в суровый и кровавый 1016 год, став истинным «дитя войны». Рождённая под звон щитов и ропот осаждённого Лондона, она осталась единственным утешением матери после трагической гибели Железнобокого — последней искрой того пламени, что когда-то согревало сердце великого короля.

Пенрит Бур, Камбрия.

Сговор был скреплён не порывом сердец, а холодной тяжестью печатей. На пергаменте оставили свой неизгладимый след перстни великих родов: со стороны невесты— сам король Эдуард, бесстрастный в своем величии; со стороны жениха— лорд Ричард, чьё слово в Камбрии чтили превыше писанного закона. День венчания назначили на Михаэлес-мэссе* — праздник, когда небеса, по поверьям, внимательнее склоняются к судьбам людей.

И вот этот день настал.

Утро было ясным, почти торжественным. Воздух дрожал от ожидания, словно сам мир затаил дыхание перед союзом, в котором было больше расчёта, чем страсти — но и такие союзы иногда становились судьбой.

Элис стояла у окна своих покоев, позволяя служанкам завершить последние приготовления. Её руки были холодны, несмотря на тёплый свет, льющийся в комнату. Она смотрела на дальние башни собора, где через несколько часов должна была стать женой человека, которого никогда не видела.

Джеймс.

Имя звучало в её мыслях спокойно, но за этим спокойствием скрывалась тревога.

Она знала немного — и в то же время достаточно, чтобы сердце сжималось. Вдовец. У него есть дочь. И была… трагедия. Слухи доходили до неё обрывками, как ветер приносит запах далёкого пожара: что-то случилось с его первой женой, что-то страшное, что оставило след.

Сможет ли он смотреть на меня, не вспоминая её?..

Элис опустила глаза.

Ей было страшно — она не отрицала этого. Тревога холодила её изнутри, словно вода, медленно поднимающаяся к груди. Но вместе с этим жило и иное чувство — тихое, почти робкое. Любопытство. И… ожидание.

А если…

Она не позволила себе договорить эту мысль. Но сердце, вопреки разуму, шептало о возможности. О том, что не всё в этом браке будет чужим и холодным.

Тем временем Джеймс готовился в другой части замка.

Он стоял перед зеркалом, позволяя слуге застёгивать плащ, и смотрел на своё отражение так, словно видел не себя, а человека, который должен был выполнить долг.

Элис Этелинг.

Принцесса крови. Дочь дома Уэссекса. Женщина, проведшая большую часть жизни в изгнании и дожившая до возраста, который при дворе уже начинали называть неловким словом — поздний.

Для вдовца — в самый раз, — подумал он без всякой злобы, скорее с усталой трезвостью.

Это был союз, в котором всё было ясно заранее.

Он не ждал любви. Более того — он знал, что не сможет её дать.

Линда жила в нём так же ясно, как в день, когда он держал её руку в последний раз. И никакая новая клятва не могла стереть этого.

Но он был не только мужчиной — он был наследником рода.

Я буду внимателен, — сказал он себе. Я буду честен. Я не причиню ей боли… если смогу.

Он закрыл глаза на мгновение.

Но сердце… сердце останется там, где его оставили.

Когда он открыл их вновь, в его взгляде была решимость. Не радость — но спокойствие человека, который идёт навстречу неизбежному.

За стенами замка уже звучали колокола.

День, назначенный судьбой и скреплённый печатями, начинался.

Михаэлес-мэссе 1042 года ворвался в Камбрию с обманчивым блеском солнца и тем колючим, предвещающим бури холодком, который всегда настигает северные вересковые пустоши раньше, чем остальную Англию. Воздух древнего собора был напоён густым, почти осязаемым ароматом: в нём терпкость прелой листвы и морской соли смешивалась со сладким чадом сотен восковых свечей.

Элис замерла у алтаря, воплощая собой хрупкое и гордое величие уходящей эпохи. Тяжёлый византийский шёлк пурпурного цвета облекал её стан, точно драгоценный футляр, а золотое шитьё на вороте вспыхивало в полумраке кровавыми искрами. Она была в самом зените своего расцвета — та редкая женская красота, в которой нежность юности уже уступает место властной силе зрелости. Её кожа казалась фарфорово-прозрачной, а тонкие черты лица, доставшиеся в наследство от грозного предка Эдмунда Железнобокого, застыли неподвижной маской. И лишь пальцы, судорожно перебиравшие тяжёлые чётки, выдавали лихорадочный трепет сердца. Золотой венец Этелингов плотно сжимал её чело, удерживая невесомое облако вимпла; Элис знала — сегодня эта корона склонится перед волей Орла, и её девичья свобода навсегда канет в туманы Севера.

Джеймс Корвид возвышался рядом с ней, точно гранитный утёс, о который веками разбиваются яростные штормы. Презрев пышную парчу и шелка, он предпочёл строгую тёмно-серую тунику и кожаный доспех, на котором хищно раскинул крылья тиснёный орел. Его лицо, обветренное безжалостными ветрами, не выдавало ни тени волнения. Золотистые волосы были подстрижены по суровой мерсийской моде, а в глубоко посаженных глазах светился холодный, пронзительный ум стратега.

Пока священник монотонно выводил слова обряда, Джеймс не сводил немигающего взгляда с распятия. Для него этот брак не был томным союзом душ — это было венчание меча и законного права, железное утверждение его власти над Камбрией через сакральную чистоту её крови. Он не сжимал её ладонь в порыве страсти, но его хватка была властной и неодолимой, точно запор на крепостных воротах.

Прошло семь лет…

Джеймс.

Я стоял на смотровой площадке, где ветер всегда говорит правду, и смотрел, как утро медленно поднимается над Камбрией. Осень уже коснулась холмов — мягким золотом, тихой печалью, что приходит не вдруг, а незаметно.

Но покоя во мне не было.

С самого рассвета сердце моё было тяжело, словно предчувствие ходило рядом, не называя себя. Я не знал причины — и потому тревога казалась ещё глубже.

И вот я увидел их.

Сначала — движение в тумане. Потом — отблеск стали. Затем — люди.

— Шотландцы…

Редкие гости. И никогда — в добрый час.

Я всматривался — и вдруг всё во мне сжалось.

Я узнал. Манеру держаться. Знамёна. И человека впереди.

Редкие гости. И никогда они не являлись с добрыми вестями. Я всматривался до рези в глазах, пока всё внутри не сжалось от внезапной догадки. Знамёна, горделивая посадка в седле, а впереди — он.

Ангус Дункан.

Это имя отозвалось во мне, как старая рана. Отец Линды. Прошлое перестало быть тенью — оно восстало передо мной живым и неумолимым образом. Всё, что я годами прятал в самых тёмных уголках памяти, вдруг вырвалось наружу одним тяжелым вздохом.

Когда всадники приблизились, сомнений не осталось. Он спешился у ворот — всё такой же: кряжистый, прямой, словно годы лишь прибавили ему веса, но не смогли согнуть.

— Джеймс, — голос его был ровен. — Я пришёл с миром. Принёс письмо от моей внучки, Эвелин… и своё покаяние.

Я на мгновение зажмурился. Перед глазами возникла Линда — такая, какой я её помнил. Я почти услышал её смех, и эта призрачная встреча оказалась больнее удара клинком.

Я расправил плечи, прогоняя наваждение.

— Открыть ворота! — приказал я, запретив себе чувствовать что-либо ещё.

Ближе к вечеру того же дня, когда солнце уже клонилось к западу и длинные тени легли на каменные галереи замка, я принял своих гостей в кабинете — той самой строгой и тёплой комнате, где привык принимать решения, от которых зависели судьбы людей и земель. Камин горел ровно, без треска, будто и огонь понимал серьёзность часа. На массивном дубовом столе стоял кувшин тёмного стекла и простые, тяжёлые кубки. Виски, привезённое Ангусом в подарок от Эвелин, было густым, терпким, с тем самым дымным привкусом торфа, который сразу выдаёт север — напиток не для праздных бесед, а для разговоров, что требуют правды.

Я сидел у камина, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями на колени. Напротив — Ангус Дункан, рядом с ним его сыновья, Мэт и Эндрю. Оба молчаливы, сдержанны, как и подобает людям, выросшим среди оружия и суровых решений. Они пили мало и больше слушали — разговор шёл не для молодых ушей, но и скрывать от них правду было уже невозможно.

Ангус первым нарушил тишину.

— Эрик мне всё поведал, Джеймс, — сказал он негромко, глядя не на меня, а в огонь. — Прости меня. Я был не прав.

Он сделал глоток и на миг сжал кубок так, что побелели костяшки пальцев.

— Если бы можно было вернуть всё назад… — продолжил он, и в этом суровом голосе впервые за день прозвучала усталость старика.

Я медленно поднял голову.

— При нашем разговоре был Макбет, — добавил он, опуская глаза на тёплый огонь камина, словно стараясь собрать мысли.

Я лишь слегка улыбнулся и кивнул, не спеша отвечать.

— А что он рассказал? — уточнил я, чуть наклонившись вперёд.

— То, что отец Йенна, мой друг Роберт… он сам убил своего брата, когда узнал его паскудную сущность. И сам он умер от раны, полученной от этого паскудника Маркуса… — слова Ангуса звучали тяжело, сдавленно. — А я ещё хотел отдать за него свою дочь, не поверил ей… и отлучил от клана.

Он поднял на меня глаза, полный горечи и надежды.

— Расскажи мне, Джеймс, расскажи всё, я хочу знать все подробности тех далёких дней, — попросил он тихо, но с такой настойчивостью, что, казалось, сам камин заслушался.

И я рассказал…

«… Линду нашли на дне старого колодца. Она была едва жива, но всё ещё боролась — и за себя, и за ребёнка под сердцем. Эрик проводил меня обратно в Камбрию, и там, под родными стенами, Линда прожила ещё две недели. Силы её были подорваны: её бросили в колодец сразу, оставив без воды и пищи почти на трое суток, а холодные весенние ночи завершили своё чёрное дело.»

— Она умерла тихо, во сне, как ангел, — так я окончил свой рассказ.

— Скажи мне, Джеймс… как ты смог? Как, зная всё это — ты отдал за Маккена свою дочь Эвелин?

Я не ответил сразу. Я стоял у окна, заложив руки за спину.

— Так сложились обстоятельства, — наконец сказал я. — Сейчас Эвелин счастлива. Йенн оказался достойным мужем…

— Я не хотел жениться во второй раз. Моё сердце умерло вместе с Линдой. Но род… — я на мгновение прикрыл глаза, — род должен продолжаться. Долг, Ангус, превыше желания. Корвидам нужен наследник. У нас ведь женщины не наследуют.

Я обернулся и посмотрел прямо на него.

— Шёл 1042 год, король Эдуард Исповедник испытывал глубокое чувство вины перед семьёй своего брата Эдмунда. Женщины этого рода для него — живое напоминание о золотом веке династии, каким он был до датского завоевания.

Элис Этелинг.

Повозка неспешно катилась вперёд, окружённая малочисленным, но верным отрядом воинов. Под мерный, усыпляющий скрип колёс в душе леди Элис крепло тихое, упрямое убеждение: путь её праведен. Пустота, воцарившаяся в замке после отъезда сына, тяготила её сердце сильнее, чем холодные мраморные плиты той усыпальницы, где супруг её проводил долгие часы, принося свою жизнь в жертву теням прошлого.

Осень уже окончательно вступила в свои права. Дорога вилась меж холмов, поросших поблёкшим вереском, и редких рощ, где листва, тронутая золотом и багрянцем, ещё цеплялась за ветви, но при каждом порыве ветра срывалась и медленно кружила в холодном воздухе. С моря доносило сыростью и солью; тяжёлые свинцовые волны с глухим рокотом обрушивались на каменистый берег, точно вторя невысказанным думам странников. Небо висело низко, затянутое серой дымкой, и лишь редкие, скупые лучи света скользили по земле, придавая окрестностям суровую, почти торжественную красоту.

— Леди, обитель* уже близко, — промолвил тэн** отряда, пришпорив коня и поравнявшись с повозкой.

— Коль так, не станем медлить и делать привал. Вперёд, с Богом в сердце! — ответила Элис ровным, лишённым сомнения голосом.

Рядом с нею, укутавшись в тяжёлый шерстяной плащ, притаилась служанка Джейн. Она тревожно поглядывала то на свою госпожу, то на тёмную, грозную линию моря, чьи воды скрывали неведомые тайны.

— Миледи… — робко начала она, — поговаривают, в этих краях молитвы страждущих достигают небес с особой быстротой.

Элис на мгновение повернула к ней лик, исполненный печального спокойствия.

— Душу, готовую говорить правду, Джейн, — отозвалась она, — Господь услышит в любом месте. Но здесь… — она на миг устремила взор в морскую даль, — здесь, быть может, бременю моему будет легче соскользнуть с плеч.

Копыта коней глухо отбивали такт по каменистой тропе, ведущей к Киркеби-Бекок. Ветер с Ирландского моря приносил терпкий запах соли и мокрого торфа. Вскоре впереди, на самом краю земли, показалась святая обитель.

Небольшая каменная церковь гордо возвышалась над берегом, словно седой часовой, веками противостоящий свирепым штормам и самому времени. Её темные стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, были просты и суровы, но в этой первозданной простоте чувствовалась древняя, незыблемая сила. Вокруг раскинулось скромное поселение — жилища свободных общинников и приюты для паломников, пришедших поклониться святыне. Люди, закутанные в тёмные плащи, неспешно двигались между хижинами, и над всем этим прибрежным миром витал дух смирения и тихой надежды.

То было одно из самых почитаемых мест западного побережья. Здесь, под спудом древних камней, хранилась великая реликвия — браслет святой Беги. И клятва, принесённая на сем священном предмете, считалась в народе нерушимой и имела в глазах закона силу большую, чем слово любого земного владыки.

— Святая Бега… — вполголоса промолвила Джейн, осенив себя крестным знамением. — Поговаривают, она была дочерью ирландских королей?

— Истинно так, — отозвалась леди Элис, не отрывая взора от суровых стен храма. — Предание гласит, что в седьмом столетии от Рождества Христова она бежала из-под венца с язычником-викингом и обрела спасение здесь, на этом неприютном берегу. Отрекшись от мирской суеты, она основала келью, предпочтя изгнание и свободу постылому браку с неверным.

Ветер меж тем окреп, неистово терзая края тяжёлых дорожных плащей. Свинцовые волны с глухим рокотом разбивались о прибрежные скалы, а над церковным шпилем, тревожно крича, пронеслась стая морских птиц.

Повозка замедлила свой бег. Малый отряд под предводительством хмурого тэна замер у невысокой каменной ограды, сложенной из вековых валунов.

— Мы достигли цели, миледи, — провозгласил воитель.

Леди Элис, окутанная складками своего плаща, ответила лишь едва заметным кивком. Ей не надобно было ни пышных встреч, ни льстивых речей — лишь то благословенное безмолвие, коего тщетно было искать при блестящем дворе короля Эдуарда. Она взирала на обитель, на седое море за её пределами и на туманный небосвод, в коем не было ясности, но чудилась вечная глубина. Казалось, в этом суровом краю её чаяло не ласковое утешение, но горькая и целительная правда.

Тяжёлая дубовая дверь храма отворилась с протяжным скрипом. Навстречу гостье вышла аббатиса Эдигифу. Её серое одеяние, казалось, было соткано из самого прибрежного тумана, однако связка ключей на кожаном поясе позвякивала властно и чинно. Она не склонилась в подобострастном поклоне, лишь приложила десницу к сердцу, признавая в знатной гостье равную себе по высокому происхождению.

— Мир дому сему и вам, госпожа, — голос настоятельницы был спокоен, точно гладь лесного озера в безветренный час. — Мы ждали вашего приезда. Здесь, под сенью святой Беги, яростный шум мира наконец умолкает.

Повелительным жестом она пригласила леди следовать за собою. Тэн и его ратники остались во дворе — во внутренние покои сестер мужчинам входа не было по уставу.

Они миновали узкий сводчатый переход, пропитанный ароматами ладана и сушёных целебных трав, и вступили в отдельное крыло обители. Келья, предназначенная для знатных паломниц, мало походила на убогую монашескую конуру: пол был устлан свежим, пахучим тростником, а на дубовом столе поблёскивал медный кувшин с ключевой водой. Узкое окно, подобное бойнице, открывало вид на бушующую пучину, чей яростный гул превращался в этих стенах в мерный, усыпляющий шум прибоя.

Элис Этелинг.

Дни, проводимые под святыми сводами обители, протекали в неустанных трудах и благоговейной молитве. Леди Элис встретили здесь с тем радушием и тихим достоинством, кои обретаются лишь в приютах, где мирская суета давно уступила престол служению Всевышнему. Утро неизменно возвещалось мерным колокольным звоном, призывающим сестер к заутрене; прохладный, напоённый ладаном воздух каменного храма пробуждал в душе ясность помыслов. Трапеза была сурова и проста — ломоть хлеба, ключевая вода да скудная похлёбка, — однако после долгих часов смиренного труда сия пища казалась слаще королевских яств.

Обитель жила своей сокровенной, но деятельной жизнью. Сюда нескончаемым потоком стекались паломники из самых дальних пределов: одни несли младенцев к святой купели, иные — возлагали десницы на священный браслет, скрепляя нерушимые клятвы и договоры, третьи же молили об убежище от превратностей судьбы и людской несправедливости. И в этом водовороте чужих бед и упований Элис вновь обрела почти забытое, но столь драгоценное чувство — сознание собственной нужности миру.

В один из пасмурных дней пред вратами монастыря появилась молодая женщина. Красота её была необычайна, однако лик, бледный, точно изваянный из мрамора, хранил печать глубокой тревоги. Она вздрагивала от малейшего шороха и беспрестанно озиралась, подобно преследуемой лани, почуявшей близость охотничьих псов.

По завершении утреннего правила к Элис приблизилась настоятельница.

— Благородная леди, — промолвила мать аббатиса, увлекая её в тихую сень монастырского дворика, — я пришла к вам с покорной просьбой.

— Я вся во внимании, достопочтенная матушка, — смиренно отозвалась Элис, готовая внять её словам.

— Вчера под сенью нашей святой обители взыскала убежища леди Мильдрит, кою в народе именуют не иначе как «Мерсийской розой», — начала настоятельница, и голос её обрёл суровую твёрдость. — По пятам за ней следует Свен Годвинсон*… Видно, мало сему нечестивцу было того позора, коим он покрыл себя, похитив и целый год удерживая в неволе аббатису Эдгиву Леоминстерскую**, дабы принудить её к беззаконному браку. Лишь десница Церкви и державное заступничество государя нашего Эдуарда вырвали несчастную из его когтей… И ныне сей хищник избрал новой жертвой сию деву. Она была нареченной невестой Беорна Эстридсена***, злодейски умерщвлённого этим летом… Став нидингом, Свен окончательно отринул честь и совесть.

Мать Эдигифа на мгновение умолкла, точно собирая в кулак остатки своего мужества.

— Мы даровали ей приют под защитой креста… однако же… — Она не договорила, и в этом молчании почудилась тень грядущей грозы.

Элис встретила её взор прямым и ясным взглядом, в котором более не было места прежнему смятению.

— Я внимаю вам, достопочтенная матушка. Какого деяния вы ожидаете от меня? Говорите без утайки.

— Я намерена направить послание государю, вашему высокому дяде, — продолжала аббатиса, и тон её стал вкрадчивым. — Я молю вас присоединить к моим строкам и ваше веское слово. Обители надобен щит против беззакония. — Она понизила голос до шёпота: — И ещё… ваш супруг. Нам ведомо, что он верный вассал короля. Однако же поговаривают, что могущественный эрл Годвин — отец сего притеснителя — весьма благоволит лорду Джеймсу. Кое-кто в своих суждениях дерзает называть их союзниками…

Слова настоятельницы повисли в неподвижном воздухе, точно обнажённый клинок. Элис опустила взор, и мысли её в этот миг были прозрачны и холодны. Здесь, в тишине монастырских стен, всё представлялось в истинном свете: добро и зло не рядились в пышные одежды придворного притворства. Там, в замке, она влачила дни в тени чужой страсти; здесь же перед ней восстала чужая беда, взывающая не к слезам, а к решительному действию.

Когда она вновь подняла голову, в её очах светилась спокойная уверенность принцессы королевской крови.

— Нет, лорд Джеймс не связан союзом с Годвином против правды. Сердце его предано королю Эдуарду. Суть их отношений кроется в ином, — произнесла она и, помедлив, добавила: — Два года назад на эрла Годвина было совершено вероломное нападение, и смерть уже занесла над ним свою косу, но Господу было угодно явить чудо… Мой супруг спас ему жизнь. С тех пор на старом эрле лежит неискуплённый долг жизни. Лорд Джеймс никогда не чинил ему препятствий, хотя и не разделяет его дерзких притязаний на престол.

Она тихо вздохнула, вновь обращая взор к плитам пола.

— Я уразумела вашу нужду, преподобная мать Эдигифа. Я начертаю послание и своему мужу. Пусть он напомнит Годвину о чести и долге.

Сквозь узкую бойницу окна в келью проникал скудный, рассеянный свет; за вековыми каменными стенами несмолкаемо стенало море, и этот глухой, мерный гул стихии казался таинственным эхом, сопровождавшим их сокровенный разговор.

— И ещё, — добавила аббатиса, понизив голос до доверительного шёпота, — бедное дитя пребывает в крайнем смятении духа. Умоляю вас, приклоните к ней свой взор и окружите заботой. Облегчать участь страждущих — дело, в высшей степени угодное Создателю, и я зрю, что ваше сердце не осталось безучастным к сей горькой доле.

Элис подняла глаза, в коих светилась тихая решимость, и смиренно склонила голову в знак согласия.

— Я исполню всё, что в моих силах, дабы стать ей опорой в этот грозный час.

Настоятельница одарила её кротким кивком:

Джеймс.

Душа лорда Джеймса пребывала в тяжком томлении. В глазах света он слыл безупречным супругом: неизменно учтивым, облечённым в доспехи суровой сдержанности, не позволявшим себе ни грубого слова, ни несправедливого упрека. Сердце его было отдано сыну и... Линде. «Или лишь призрачной памяти о ней?» — коварно нашёптывал ему рассудок в часы полночного бдения.

Повинуясь заведенному, почти священному для него обычаю, он вновь спускался в безмолвие родовой усыпальницы, но ныне его исповедь была иной. Он говорил об Элис — о той, чьё тихое и кроткое присутствие он долгие годы почитал за нечто само собой разумеющееся, подобно свету дня или дыханию ветра. С горечью запоздалого прозрения лорд Джеймс поверял равнодушному камню, сколь слеп он был к её неустанным трудам, как мало ценил её заботу о чести замка, о благе подданных и… о нём самом, чью угрюмую душу она столь терпеливо оберегала. Лишь теперь, когда залы поместья опустели, он осознал, сколь невыносима эта пустота.

Холодный гранит стен хранил безучастное молчание, нарушаемое лишь глухим, точно из иного мира, эхом его собственных шагов. Перед плитой Линды он замер, как делал это сотни раз прежде, но голос его, обычно твёрдый, прозвучал непривычно надломленно.

— Я говорю тебе теперь о другой, — произнёс он, не отрывая взгляда от камня. — О той, что жива… и которую я, к стыду своему, так и не сумел разглядеть.

Он провёл ладонью по лицу, точно усталый путник, внезапно осознавший, что сбился с пути в ночном тумане.

— Я не замечал её, Линда. Не ведал, какими думами она живёт, чем согрето её сердце… что свершает она ради процветания сего дома и ради людей моих… ради меня, неблагодарного.

Тишина не дала ответа.

— Я мнил, что храню верность тебе, — продолжал он глухо, и слова его падали в пустоту, точно камни в бездну. — Но не была ли это лишь верность собственной скорби, застилающей мне взор?

Тщетно пытался он воскресить в памяти улыбку жены, обращённую к нему. К стыду своему, лорд Джеймс сознавал: этот свет угас в её взоре ещё на первом году их союза, и впредь Элис дарила свою нежность лишь сыну, оставив мужу лишь безукоризненную тень почтения.

Ночи же обратились для него в истинное и суровое испытание. Храня ревностную верность бесплотной тени Линды, лорд Джеймс с железным упорством обуздывал порывы мятежной крови; он попускал себе являться на супружеское ложе лишь тогда, когда изнурённая плоть более не находила в себе сил подчиняться велениям рассудка. В последние годы Элис встречала его с тем ледяным и безмолвным смирением, которое ранит глубже любого упрёка. С невыразимой душевной мукой он воскрешал в памяти ту пылкость, с коей она отвечала его чувствам прежде — в те роковые дни, когда он сам, с ожесточением мученика, намеренно воздвигал между ними стену ледяного отчуждения.

И ныне это холодное безмолвие, порождённое его собственной волей, возвращалось к нему сторицей. Ночные часы тянулись бесконечной чередой, и благодатный покой не снисходил на его чело. Однажды, проведя долгие часы в бесплодной и изнурительной борьбе с бессонницей и погрузившись в тягостное забытье лишь в тот предрассветный час, когда тени становятся прозрачны, он узрел сон...

«Ему грезилась Линда.

В этом призрачном видении она предстала пред ним именно такой, какой запечатлела его память в те краткие, благословенные дни их весны: пленительно юной, исполненной жизни и того неземного очарования, что не подвластно тлену. Она ступала по изумрудному лугу, где ковыль и медуница ласково колыхались под дуновением кроткого зефира, и собирала пёстрые полевые цветы в подол своего светлого, бесхитростного платья. Тяжёлые волны её волос свободно ниспадали на плечи, и шаловливый ветер перебирал каштановые пряди, точно струны незримой арфы.

Она смеялась — тихим, серебристым смехом, в коем не слышалось ни тени былой муки, ни горестного упрека. Склонив голову, она обратила взор к Джеймсу, и её фиалковые глаза сияли тем лучистым светом, что когда-то был для него единственным маяком в житейском море.

Но внезапно черты её лица преобразились. Она замерла, и в ясных очах отразилась глубокая, почти надмирная серьёзность.

— Джеймс, — промолвила она с кротостью, проникавшей в самое сердце, — духу моему здесь ведом покой… но тебе суждено довершить свой земной путь. Тебе должно жить — жить ради детей твоих и внуков, коим ты опора и щит.

Он рванулся к ней, охваченный отчаянным страхом, что это дивное видение вот-вот рассеется, точно утренний туман.

— Лин… — сорвалось с его уст надломленным стоном.

Она едва заметно покачала головой, и это движение было исполнено печальной нежности.

— Я не оставлю заботой нашу малютку… она вернётся к тебе под твой кров. Отпусти же меня, Джеймс… позволь себе вновь обрести счастье под этим небом.

Голос её затихал, но в нём звучала та непреложная уверенность, пред коей смиряется всякое сомнение. Ветер внезапно окреп, рванул подол её платья, и охапка цветов, собранная ею, рассыпалась по траве дождём из лепестков.

И в тот же миг видение померкло, оставив его в холодной тишине предрассветного часа.»

Лорд Джеймс очнулся от сна, и впервые за долгие годы давняя боль, казавшаяся прежде неисцелимой, растаяла, словно прошлогодний снег под весенним солнцем, оставив после себя лишь непривычную, почти забытую лёгкость. Он лежал неподвижно, затаив дыхание и прислушиваясь к этому дивному обновлению своей души, точно путник, обретший долгожданный приют.

Джеймс.

Джеймс спешил. Его отряд шёл на пределе возможностей, но, едва показалась обитель, он всё понял — ещё до того, как спешился и ступил на её землю.

Ноябрьский ветер гнал по двору пепел и обрывки соломы. Там, где прежде стояли скромные жилища паломников, теперь чернели обугленные остовы. Каменная церковь выстояла лишь чудом: кровля была проломлена, двери сорваны с петель, а внутри зияла пустота разорения. Воздух, пропитанный гарью и холодом, казался густым, а море за стенами ревело глухо и тяжело, точно отпевая павших.

Оставив людей снаружи, он вошёл в часовню.

Там царил хаос: опрокинутые скамьи, осквернённый алтарь, потемневшие от копоти лики на стенах. Там, где ещё недавно возносились молитвы, теперь властвовала мёртвая тишина.

Элис не было.

Джеймс медленно прошёл к центру и, не в силах больше держаться, опустился на колени прямо посреди растерзанной святыни.

— Господи… — выдохнул он, до белизны сжимая кулаки. — Дай мне сил… только бы она была жива…

Голос сорвался, превратившись в хрип.

— Что за рок… — прошептал он. — И вторую жену не смог уберечь…

В этот миг за его спиной раздался слабый, но твёрдый женский голос:

— Свен со своими псами пришёл на рассвете.

Джеймс стремительно обернулся, потревожив тяжёлое безмолвие осквернённого храма. У входа, опираясь на дорожный посох, застыла скорбная фигура. То была достопочтенная мать-настоятельница Эдигифа; её одеяния, некогда безупречно чистые, ныне были осквернены кровью и пеплом пожарища, однако ни телесные страдания, ни само неистовство врагов не сумели сломить её гордой и благородной осанки.

— Он направил своих нечестивцев прямо на обитель, — произнесла она, с видимым усилием преодолевая разделяющее их расстояние. — Грозным окриком он дозволил им чинить грабёж и предавать всё огню…

На мгновение настоятельница смежила веки, точно собирая в кулак остатки жизненных сил, прежде чем продолжить своё горестное повествование:

— Но леди… благородная леди Элис… отринув страх, дерзнула преградить им путь. Она заклинала их прекратить бесчинства и открыла своё имя, надеясь на милосердие, подобающее её сану.

В слабеющем голосе старицы проскользнула тень невольного восхищения мужеством несчастной.

— Тогда сей изверг разразился дьявольским хохотом… и участь её была предрешена. Подобно приснопамятной леди Мильдрит, она была уведена в позорный плен.

Джеймс в безмолвной ярости стиснул кулаки так, что костяшки побелели.

— Куда направил он стопы свои? — отрывисто вопросил он, и голос его прозвучал подобно удару стали о сталь.

— В Стейнмор, — отвечала Эдигифа. — К гнезду таких же бесчестных наёмников, лишённых страха Божьего и совести, каков и он сам.

Мучительно превозмогая немощь, она воздела десницу и осенила лорда святым крестом.

— Спешите, сын мой. Грядите на спасение своей супруги, и да пребудет с вами заступничество Небес.

Джеймс почтительно склонил голову, принимая благословение.

— Примите мою признательность, матушка, — глухо отозвался он.

Когда он выпрямился, в его взоре не осталось и следа прежнего смятения — лишь холодная, непреклонная решимость воина, идущего на правый суд. Не проронив более ни слова, он скорым шагом покинул разорённую святыню, выходя навстречу свирепому ноябрьскому ветру и грядущей битве.

Покинув осквернённые своды часовни, лорд Джеймс замер на пороге, устремив испытующий взор в туманную даль, где небо сливалось с холодной сталью моря. Осенний ветер продолжал свой заунывный танец, взметая клочья седого пепла, как вдруг на дороге, ведущей к обители, взметнулось густое облако пыли, предвещая появление всадников.

Вскоре из серого марева вынырнули грозные силуэты воинов. То был стройный и внушительный отряд, чьё движение обличало железную дисциплину ветеранов многих сражений. Над их головами, тяжело колыхаясь на ветру, плыли стяги с благородной эмблемой дома Годвина, могущественного эрла Уэссекса. Бледные лучи осеннего солнца тускло играли на кольчатых бронях и стальных оголовьях копий, кои воины держали с безупречной прямотой. Кони их, могучие и статные, шли ровным, тяжёлым шагом, оглашая окрестности мерным гулом копыт.

Джеймс подал знак своим соратникам и, не медля ни мгновения, направил коня навстречу прибывшим. Когда расстояние между ними сократилось, от строя отделился всадник на статном боевом скакуне. Перед Джеймсом предстал сам эрл Годвин — муж, убелённый сединами, но сохранивший крепость дуба и властную осанку истинного правителя; в его суровом взоре читались опыт и привычка повелевать.

— Приветствую тебя, лорд Джеймс, — пророкотал эрл, осаживая своего разгорячённого коня.

— И я вас, почтенный эрл Годвин, — отозвался Джеймс, склоняя голову в знак глубокого уважения. — Увы, мы прибыли слишком поздно… Моя супруга Элис и благородная леди Мильдрит пребывают в позорном плену у вашего сына. Мать-аббатиса поведала, что он направил свой путь к Стейнмору — сему притону висельников и разбойников.

Чело Годвина омрачилось гневом, и он глухо выругался сквозь стиснутые зубы.

Стейнмор.

Покои, ставшие для них клеткой, некогда, вне всякого сомнения, принадлежали высокородной даме. Печать женского присутствия, пускай и тронутая тленом, угадывалась в каждой детали этого скорбного жилища. Над массивным ложем призрачными знаменами свисали лохмотья балдахина; некогда он пламенел нежным розовым шёлком, ныне же превратился в серую пыль, едва удерживающую следы прежнего изящества. На стене, точно тусклое зеркало минувших дней, висела медная пластина — потемневшая от небрежения, но сохранившая ту основательную прочность, что сопутствует истинному достатку. Под ногами лежал некогда драгоценный мех, ныне же — лишь жалкая подстилка, пропитанная сыростью северных туманов.

В каждом углу этой заброшенной горницы Элис видела следы жизни, насильственно прерванной. Там, где прежде царил уют хозяйки дома, ныне воцарилось безмолвие запустения.

Элис передернуло. Память, точно незваный гость, воскресила в мыслях кровавую зиму 1047 года. Пока граф Сивард Нортумбрийский увязал в шотландских снегах, вырезая людей Макбета, север остался без присмотра. Гарнизоны ушли, бросив перевалы Стейнмора на откуп местным лордам, чья верность всегда стоила меньше дешёвого эля.

И тогда пришла беда.

Юг Англии захлёбывался в скандалах и интригах дома Годвина после похищения аббатисы Эдгивы, здесь, на краю мира, смерть мелкого тэна стала лишь тихим хрустом костей в лесу. Старый Этельрик — слабый правитель, чей амбар был пуст, а дружина роптала — стал лёгкой добычей. Ульф явился как голодный волк: быстро, яростно, беспощадно. Этельрика закололи, его людей разметало по ледяным пустошам, а жена его нашла смерть в той же резне. О судьбе их дочери Стейнмор предпочёл забыть.

Элис вновь взглянула на мёртвый балдахин. Возможно, эта комната когда-то принадлежала той пропавшей девочке. Стейнмор был бездонной пропастью, глотавшей людей и судьбы. Здесь пролегали тайные тропы беглецов в Альбу и Ирландию — дороги, где искали спасения, а находили лишь безымянные могилы.

Тихий, прерывистый всхлип вернул её к действительности.

Юная Мильдрит, коей едва минуло шестнадцать вёсен и чья красота только начинала распускаться, подобно весеннему первоцвету, сжалась в комок у её ног. Бледность её чела и застывшие в глазах слёзы красноречивее всяких слов говорили о переполнявшем её ужасе.

«Она могла бы быть моей дочерью…» — с нежностью и горечью подумала Элис.

В этот миг из тайников её души всплыло полузабытое воспоминание — первый поцелуй, целомудренно отданный юному франкскому графу. То было единственное мгновение в её жизни, когда она чувствовала себя не заложницей политики, а любимой. Она едва слышно вздохнула. У этой бедной девочки не было даже такого утешения — лишь цепи договорного брака, сменившиеся цепями плена.

«Господь — наше единственное прибежище в этом вертепе разбойников», — прошептала Элис, стараясь унять дрожь в руках. — «Если наши послания достигнут цели, спасение ещё возможно...»

— О, леди Элис! — с надрывом воскликнула Мильдрит, и голос её дрогнул под тяжестью невыплаканных слёз. — Какая участь уготована нам в этом вертепе? Смерть была бы милосерднее позора, а я… я более всего страшусь бесчестия!

Элис обратила на неё взор, в котором кроткая печаль сочеталась с непреклонной твёрдостью, подобающей её высокому роду.

— Дитя моё, отриньте малодушие, — произнесла она, и в голосе её прозвучала сталь. — Помните, что отчаяние есть тягчайший из грехов, недостойный христианской души.

Она придвинулась ближе, и шорох её платья в тишине заброшенных покоев прозвучал как тихий призыв к стойкости.

— Преклоним же колени перед Престолом Всевышнего и испросим заступничества у Пресвятой Девы. Пусть Небеса укрепят наш дух в час испытаний. Я верю — и вера моя непоколебима, — что помощь уже спешит к этим угрюмым стенам. И мой венценосный дядя, и мой благородный супруг не оставят нас в руках этих нечестивцев.

Элис коснулась руки девушки, и это прикосновение было исполнено такой величественной уверенности, что Мильдрит невольно притихла.

— Мужайтесь, — добавила она с едва уловимой улыбкой.

С этими словами леди Элис опустилась на холодные плиты пола. Сквозь мрак и запустение разорённой комнаты её голос зазвучал негромко, но с той истовой силой, что способна сокрушать преграды. Вскоре и Мильдрит, всё ещё содрогаясь от редких всхлипов, склонилась рядом. Их молитва, подобно слабому, но чистому пламени, возносилась к небесам — последняя нить надежды, связывающая узниц с миром, где ещё правили честь и закон.

— Вот и Стейнмор, — промолвил эрл Годвин, осаживая своего боевого коня на гребне пологого холма.

Перед взором воителей предстала суровая и величественная картина. На каменистом возвышении, точно порождение самой дикой природы, высилась цитадель — грубая, тяжеловесная кладка её стен казалась продолжением скал. Башни, приземистые и мощные, угрюмо взирали на пустошь, а у подножия змеился ров, наполненный застоялой, мутной водой. Ветер с присвистом гулял в расщелинах камней, принося с собой горькое дыхание очагов и сырость болот.

— Истинное гнездо разбоя и прибежище для тех, кто поставил себя вне закона, — добавил Годвин, и суровая складка пролегла между его бровей.

Стейнмор.

Эрл Годвин отдал приказ к привалу. С наступлением сумерек, когда тени удлинились и поползли по склонам, воины с быстротой, рождённой в походах, разбили лагерь у подножия холма. Один за другим вырастали шатры, зажглись костры, и вскоре над застывающей землёй потянулись сизые струи дыма, смешиваясь с промозглой сыростью поздней осени. Трава подернулась инеем, и в каждом порыве ветра чудилось ледяное дыхание грядущей зимы.

В главном шатре, где колеблющееся пламя факелов выхватывало из темноты суровые лица, собрались лорды.

— Каков будет наш приговор этому гнезду разврата? — вопросил лорд Джеймс, устремив взор на Годвина.

Эрл тяжело опёрся на стол, где был расстелен грубый рисунок местности. Морщины на его челе казались глубже прежнего.

— Не помышлял я, — заговорил он медленно, и в голосе его прозвучала неизбывная печаль, — что на закате дней моих Господь судит мне обнажить сталь против собственного сына. Ведь он мой первенец... плоть от плоти моей... мой наследник.

Он плотно сжал губы, точно отсекая минутную слабость, и продолжил с прежней властностью:

— Однако сей безумец преступил все законы божеские и человеческие. Мы станем искать брешь в его оплоте. Осмотрим ров, изучим кладку стен... не может быть, чтобы твердыня сия не имела изъяна.

В этот миг снаружи донесся шум, и не успели лорды обернуться, как полог шатра распахнулся. В круг света вошёл молодой шотландец — муж высокого роста и крепкого сложения, чья спокойная уверенность и открытый взор выдавали в нём истинного сына гор.

— Приветствую вас, благородные лорды, — произнёс он, и голос его был твёрд. — Я — Рори Мак Гилле-Бригте, внук достопочтенного лорда Торберна. Я прибыл сюда, вняв призыву лорда Джеймса.

Годвин прищурился, пристально вглядываясь в пришельца, а затем милостиво кивнул:

— Сын лорда Грегора? Приветствуем тебя. Займи своё место в нашем совете.

Рори с почтением склонил голову и подошёл к столу. Ему вкратце изложили суть их бедственного положения. Горец слушал храня молчание, лишь изредка переводя проницательный взгляд с одного лица на другое. Когда же рассказ был окончен, он на мгновение погрузился в раздумья, а затем на его устах заиграла едва заметная, лукавая улыбка.

— Я дерзну предложить вам путь, о коем вы и не помышляли, — промолвил он.

Лорды обменялись недоуменными взглядами.

— Говори, мы слушаем тебя, — коротко бросил Джеймс.

Рори величественно склонил голову, и взоры лордов обратились к нему с невольным почтением.

— Когда путь наш пролегал мимо разорённой обители, и мы не обрели там ни вас, лорд Джеймс, ни леди, — начал он свой сказ, — стопы наши направились к ближайшему селению. Там, из уст запуганных смердов, мы почерпнули сведения о здешнем тэне и о тех беззакониях, коими он пятнает своё имя.

Лицо молодого горца омрачилось, точно на него пала тень грозовой тучи.

— Здешний люд пребывает в нескончаемом трепете. За малейшую провинность Ульф платит кровью, а юные девы бесследно исчезают за угрюмыми стенами его твердыни, точно в пасти мифического чудовища.

В шатре воцарилась тишина, прерываемая лишь сухим треском факелов.

— Когда мы уже готовились покинуть сие печальное место, — продолжал Рори, — к моему стремени припала некая женщина.

Он умолк на мгновение, словно в его памяти вновь ожил сей скорбный образ.

— Она была увечна и хрома, а лик её… о, милорды, калёное железо оставило на нём такие борозды, кои не изгладит и само время. Но в очах её, — он чуть сдвинул густые брови, — в очах её пылало пламя, в коем мешались безумие и священная жажда кары. «Милорд, — воззвала она ко мне, — коль вы держите путь к Стейнмору, дабы вырвать благородных леди из когтей этих извергов, молю — дозвольте мне следовать за вами. Я стану вашим проводником».

Я вопросил её: «Какую же пользу может принести нам столь немощная союзница?» И она ответствовала: «Я — Маргарет, дочь злосчастного тэна Этельрика, павшего от руки Ульфа. Мне ведом тайный лаз, ведущий в самое сердце цитадели. Некогда я надеялась спастись им, но была схвачена прежде, чем успела сотворить задуманное. После всех мук и поруганий, коим подверг меня этот выродок, мне чудом удалось бежать. Сестры милосердия вернули мне жизнь, и ныне я влачу свои дни на краю леса. Все почитают меня за убогую, лишённую разума, но память моя остра, как кинжал, а сердце алчет отмщения».

Рори обвёл присутствующих пронзительным взглядом.

— «Возьмите меня с собой, господин… и да пребудет с нами десница Господня», — таковы были её слова.

Мак Гилле-Бригте развёл руками, завершая свой рассказ:

— Я доставил её в наш стан. Она ожидает за порогом.

В шатре повисла напряжённая тишина, исполненная предчувствия великих событий. Первым её нарушил лорд Джейс.

— Само Провидение посылает нам ключ от врат ада! — воскликнул он, и в голосе его прозвучала непоколебимая решимость.

Стейнмор.

Поздняя осень вступала в свои права, и сумерки над Стейнмором сгущались с внезапностью рока. Едва различимая прежде тропа тонула в вязкой, непроглядной хтонической тьме, а влажный ветер, прилетавший с бескрайних пустошей, приносил с собой лишь леденящий хлад и запах сырого чернозёма. Хотя наступил лишь час вечерней трапезы, но во мгле, окутавшей мир, едва ли можно было разглядеть собственную руку, протянутую вперёд.

Блаженная Маргарет шествовала во главе отряда, уверенно попирая ногами едва приметную стезю. Её увечье — приметная хромота — ныне почти не обнаруживало себя в этом порывистом, исполненном тайной силы движении; казалось, сама жажда возмездия выпрямляла её стан и даровала крепость членам. Лик её, обезображенный шрамами, хранил неподвижность маски, но в очах пылал мрачный, торжествующий огонь. Час расплаты был близок.

Следом за ней, точно тени в царстве мёртвых, двигался немногочисленный, но испытанный отряд. Возглавляли его лорд Джеймс и юный Рори Мак Гилле-Бригте — стройный и быстрый, как горный олень, с взором, привыкшим пронзать ночную темень. За ними бесшумно ступали соплеменники Рори — суровые дети гор, следопыты, чья поступь была легче падения листа. Ни единый камень не шелохнулся под их сапогами, ни одна сухая ветвь не выдала их приближения хрустом.

Маргарет внезапно замерла и властным жестом указала в сторону нагромождения скал.

— В тени того замшелого валуна сокрыт вход в пещеру, — прошептала она, и голос её дрогнул от подавляемого волнения. — Оттуда берёт начало лаз, ведущий в самое чрево цитадели.

Они приблизились к зияющему провалу, из коего тянуло могильной стужей.

— Внутри, под сводами, ход разделяется, — продолжала она вполголоса. — Одна тропа выведёт к пиршественной зале, другая — к кухням, а третья — к личным покоям моего покойного отца...далее в женскую половину замка.

Она на миг умолкла, переводя дух, а затем прибавила с глухим надрывом:

— Комната, где ныне томятся пленницы, расположена в верхней части женских покоев... Но к исходу дня сей изверг имеет обыкновение требовать жертву к себе... в те чертоги, что прежде принадлежали моему родителю.

Лорд Джеймс невольно содрогнулся, представив участь своей супруги в руках негодяя.

— Тогда не станем терять ни мгновения, — произнёс он с суровой решимостью. — Промедление ныне подобно смерти.

Они ступили под своды пещеры, и мрак поглотил их. Внутри царила могильная сырость; узкий лаз уходил в самое чрево скалы, и стены его лоснились от влаги, точно чешуя гигантского змея. С неровного потолка мерно ронялись тяжёлые капли, разбиваясь о камни с глухим, костяным стуком. Тяжёлый, затхлый воздух давил на грудь, и малейшая неосторожность грозила пробудить гулкое эхо в этих безмолвных недрах.

Однако горцы скользили во тьме с лёгкостью призраков, словно сами были рождены из ночных теней. Вскоре путь их преградило разветвление древних ходов.

Маргарет воздела руку, призывая к тишине.

— Здесь пути расходятся, — прошептала она, и голос её дрогнул под сводами. — Сия тропа ведёт прямиком в покои хозяина Стейнмора... а та, что левее, выведет вас на женскую половину цитадели.

Лорд Джейс окинул своих соратников быстрым, решительным взором.

— Разделимся, дабы ударить внезапно, — распорядился он вполголоса. — Я и трое из вас, — он указал на испытанных ветеранов, — последуем в логово тэна.

Затем он обратился к юному Мак Гилле-Бригте:

— Рори, ты со своими верными людьми возьмёшь на себя женские покои.

Указав на оставшихся воинов, Джеймс продолжил:

— Вам надлежит прокрасться через кухни. Обуздайте челядь, дабы ни единый крик не всполошил замок раньше срока. Ваша цель — главные ворота; сокрушите засовы и отворите путь нашим силам. И ты, Дилон, — он кивнул легконогому юноше, — проскользни на крепостной вал. Как только засов падёт, подай световой сигнал эрлу Годвину.

Воины ответили безмолвным кивком, выражавшим больше, чем любые клятвы.

— С Богом, господа, — негромко произнёс Джейс.

Тени разделились, мгновенно растворяясь в зеве тёмных проходов. Блаженная Маргарет замерла лишь на краткий миг, точно борясь с нахлынувшими чувствами. Затем, ведомая невидимой нитью рока, она бесшумно скользнула вслед за лордом Джеймсом — туда, где её ждало не только долгожданное возмездие, но и горькое свидание с призраками прошлого.

Солнце скрылось за зубцами Стейнмора, и вместе с сумерками в сердца узниц проник леденящий хлад отчаяния. Внезапно безмолвие коридора было нарушено грубыми голосами и бесчинным смехом; дверь распахнулась, явив взору двух приспешников тэна, чей облик и манеры свидетельствовали о крайнем падении нравов.

— Ну что, принцесска, созрела ли ты для ложа нашего господина? — проревел один из них, осклабившись в гнусной усмешке. — Ступай же, не заставляй достойного тэна томиться в ожидании!

Элис, собрав всё своё мужество, перекрестила трепещущую Мильдрит.

— Мужайся, дитя моё, — прошептала она, и взоре её сверкнула сталь. — Я скорее расстанусь с жизнью, нежели покорюсь их бесчестию.

Стейнмор.

Рори Мак Гилле-Бригте едва встретил свою двадцать первую осень, однако за его плечами уже покоился груз опыта, коим мог бы возгордиться и убелённый сединами ветеран. Он познал ярость сечи и терпкий вкус опасности, но ныне впервые отозвался на призыв побратимов не ради богатой добычи или пустой славы, а во имя священного дела спасения.

Лорд Джеймс с первой же встречи внушил юноше глубокое почтение; в осанке и взоре этого воина Рори прочёл и несокрушимую мощь, и высокую честь, и некую затаённую скорбь. Невзирая на юные лета, горца переполняла гордость от того, что он выступает верным соратником столь достойного мужа. Пылкое сердце Рори жаждало приключений, но в сей вечер юношеский задор был укрощён суровостью возложенного на него долга.

Когда лорд Джеймс отдал приказ к разделению сил, Рори ответил лишь кратким, исполненным достоинства кивком:

— Будьте покойны, милорд, я не обману вашего доверия.

И вот он уже скользил по мрачным лабиринтам цитадели, подобно бесплотному призраку. Его соплеменники следовали за ним столь бесшумно, будто сама тьма обрела плоть и задвигалась в унисон с их шагами. Склизкие стены отражали лишь редкие, испуганные блики далёких факелов, а тяжёлая сырость поглощала звуки их поступи.

Внезапный поворот. Легкий шорох. Чуждая тень у стены.

Рори метнулся вперёд с быстротой атакующего сокола; один короткий, выверенный удар — и стражник, не успев издать ни единого хрипа, осел на холодный камень безжизненным грузом. «Старый приём прадеда…», — промелькнула в его уме мимолётная, едва заметная усмешка.

Властным жестом он указал своим людям разойтись по ответвлениям коридора, и те поняли его без лишних слов: им надлежало замкнуть кольцо, пресечь пути к бегству и не допустить, чтобы голос тревоги огласил замок.

Впереди высилась тяжёлая дверь, запертая на массивный засов. Рори с величайшей осторожностью поднял железный брус и толкнул дубовую створку. Дверь подалась беззвучно, открывая тайну затаённых покоев.

И в тот же миг юный горец замер, точно поражённый молнией.

Пред взором юного горца, посреди разорённых покоев, предстала дева дивной красоты. Она преклонила колени в глубоком смирении, и уста её шептали слова молитвы, обращённой к Престолу Всевышнего. Бледный луч, пробившийся сквозь узкую амбразуру, золотил её белокурые локоны, что мягким ореолом обрамляли лицо, исполненное кротости. Когда же она подняла взор, Рори узрел очи небесной лазури, подёрнутые росою слёз, — в этой хрупкой прелести было нечто столь трепетное и возвышенное, что юноше почудилось, будто перед ним предстало небесное видение.

Никогда прежде суровые горы севера не являли его взору подобного совершенства.

Мильдрит, встревоженная шорохом, вскинула голову. Перед ней высился молодой воин — статный, с ясным челом и твёрдой осанкой истинного сына гор. В его чертах не было и тени той звериной жестокости, что отличала обитателей Стейнмора; напротив, в них читалась благородная решимость и… нечто иное, заставившее сердце девы забиться не от страха, но от нежданного упования.

— Леди Мильдрит, — произнёс он негромко, и в голосе его прозвучала учтивость, подобающая высокому собранию. — Имя моё — Рори. Я прибыл сюда вместе с лордом Джеймсом. Ныне он вершит суд в покоях тэна, я же призван стать вашим защитником. Нам надобно поспешить, ибо время — наш союзник и наш враг.

Она всхлипнула, прижав тонкие руки к груди, в коей теснилось рыдание.

— Господь воистину не оставил нас в сей юдоли скорби! — прошептала она. — Коль супруг леди Элис здесь… значит, он успел преградить путь бесчестию…

Голос её дрогнул, и слова стали прерывистыми от волнения.

— Сей коварный тэн… он опоил лорда Свена сонным зельем, дабы… дабы беспрепятственно совершить своё гнусное злодеяние…

Она не в силах была договорить и залилась горькими слезами. Сердце Рори болезненно сжалось от сострадания, неведомого ему прежде на полях сражений. Он сделал шаг навстречу деве.

— Леди Мильдрит, — промолвил он мягко, но с той непреклонностью, что внушает уверенность слабым. — Поверьте, лорд Джеймс сумеет призвать нечестивца к ответу. Ныне же наш долг — покинуть сии стены.

Он протянул ей свою широкую ладонь, привыкшую сжимать рукоять меча. Мильдрит на краткий миг замерла в нерешительности, точно птица перед полётом, а затем доверчиво вложила в неё свою маленькую ручку. Их взгляды встретились — мимолётно, почти случайно, но в этом единственном мгновении вспыхнуло нечто новое, ещё не осознанное ими обоими, подобно первому лучу зари, пронзающему предрассветную мглу.

Рори помог ей подняться, бережно поддерживая за локоть.

— Идёмте же, леди.

И они поспешили к выходу, оставляя позади мрак темницы.

В то же мгновение над угрюмыми стенами Стейнмора взмыл долгожданный знак.

Тяжёлые створки главных врат распахнулись, точно челюсти поверженного исполина, и в недра крепости стремительным потоком хлынуло войско эрла Годвина. Конные воины, закованные в сверкающую сталь, вихрем ворвались во внутренний двор, с суровой уверенностью занимая переходы и лестницы цитадели. Однако клинкам их не нашлось достойной работы: стража Стейнмора была частью перебита в тихих коридорах, частью же в ужасе рассеялась, не в силах противостоять внезапному натиску.

Джеймс и Элис.

Путь к родным пределам пролегал через угрюмые равнины, над коими уже распростерла свои хладные крыла зима. Небосвод висел низко, обременённый тяжелыми свинцовыми тучами; поля стояли поблёкшими, а по утрам серебристый иней густо покрывал пожухлую траву, предвещая скорое воцарение морозов. Резкий ветер безжалостно срывал последние листы с сиротливых древ, и те кружились в воздухе, подобно угасающим воспоминаниям о минувшем лете.

В сем суровом и печальном пейзаже облик лорда Джеймса претерпел дивную перемену. Он не отлучался от Элис ни на мгновение, окружая её столь ревностным вниманием, какого она, в своей прежней жизни, не смела и воображать. Он самолично укутывал её плащом от дыхания борея, неослабно следил, дабы тяготы пути не истощили её сил, и вёл с нею беседы столь кроткие, что в них более не слышалось былой отчуждённости. Голос его ныне дышал теплом, способным согреть иззябшую душу вернее любого очага.

Элис пребывала в сём новообретенном чувстве, точно в сиянии небесного света. Она ловила каждый слог его речей, каждое мимолётное движение его взора, и сердце её ширилось от тихого, почти робкого счастья, коему она едва решалась верить.

И всё же, невзирая на полноту собственного восторга, её проницательный ум подмечал и иные движения душ в их отряде. Юная Мильдрит, подобная нежному весеннему бутону, теперь всё чаще предавалась задумчивым улыбкам. Её очи невольно искали во встречной толпе всадников статную фигуру Рори, и стоило их взорам сойтись, как ланиты девы вспыхивали нежным, пунцовым румянцем.

Рори же, пускай и тщился сохранить на челе подобающую воину суровую сдержанность, был не в силах сокрыть того дивного блеска, что озарял его очи всякий раз, когда они останавливались на прекрасной заложнице судьбы.

«Воистину... предо мною расцветает Мерсийская роза...» — с мягкой, сострадательной улыбкой размышляла Элис, наблюдая за сей безмолвной идиллией.

Однако вслед за тёплой мыслью в её душу закрадывалось горькое предчувствие. Она слишком хорошо знала законы престолов, дабы не ведать: судьба Мильдрит не принадлежала самой деве. Державный дядя Элис, король Эдуард, несомненно, уже наметил для неё брачный союз, продиктованный холодным расчётом и выгодой короны. И от сей думы, предвещавшей крушение юных надежд, сердце Элис невольно сжималось в тягостном предчувствии.

Когда впереди, сквозь морозную дымку, наконец проступили контуры замка — его серые, надёжные стены, укрытые первым дыханием зимы, — Элис глубоко вздохнула, и этот вздох был полон невыразимого облегчения. Лишь в сей миг она по-настоящему осознала, что скитания окончены.

Они въехали во внутренний двор под протяжный скрип поднимаемой решетки и размеренный звон подков по камню.

— Пресвятая Дева... Благодарю Тебя! Как же отрадно быть дома! — воскликнула она, и в её серебристом голосе, обычно столь сдержанном, зазвучали искренность и свет, тронувшие сердца всех присутствующих.

Слуги и челядь уже высыпали навстречу своим хозяевам. На их лицах читалась неподдельная радость; они низко кланялись, спеша принять поводья и тяжёлые дорожные плащи. Возвращение леди Элис было для них не просто исполнением долга — в её лице в замок возвращались милосердие и тот благородный порядок, к которому они привыкли. И в этом суетном круговороте приветствий и голосов Элис, стоя подле Джеймса, впервые в жизни ощутила, что сия цитадель может стать для неё не только местом тягостных обязанностей, но и обителью истинного счастья.

Вечерняя трапеза протекала в глубоком спокойствии, почти в безмолвии — казалось, каждый из сидевших за столом ещё пребывал во власти недавних потрясений. Лорд Джеймс выказывал супруге самое предупредительное внимание; он был немногословен, однако взоры, коими он одаривал Элис, были исполнены такого живого тепла, какого она не знала за всё время их брака.

И всё же, когда огни в зале угасли и они разошлись по своим покоям, в душу Элис вновь закралась незваная гостья — тень былой неуверенности. Какие перемены сулит ей грядущий день? Она всем сердцем радовалась перемене в муже, его нежданной заботе и ласке... но слишком долго её душа томилась в ледяной пустыне отчуждения, дабы уверовать в сие внезапное лето без тени сомнения и страха.

В её покоях воцарилось благодатное тепло. Служанка Джейн, верная своей привычке, не умолкала ни на мгновение, поверяя госпоже свои чувства:

— О, миледи, нет слов, дабы выразить нашу радость от вашего возвращения! С того самого часа, как сей нечестивец дерзнул похитить вас, я не знала сна, беспрестанно вознося молитвы о вашем спасении… И матушка-настоятельница, да хранят её небеса, неустанно укрепляла мою слабую веру… А уж милорд, о, милорд…

В сей миг речи её были прерваны появлением слуг, вносивших тяжёлые ушаты с дымящейся водой. Белесый пар поплыл к резному потолку, наполняя комнату влажным, обволакивающим теплом. Когда же приготовления к омовению были завершены, Элис тихо промолвила:

— Довольно, оставьте меня.

Слуги с почтением склонились и направились к выходу.

— Погоди, Джейн, — добавила она, и тень былой заботы скользнула по её лицу. — Отыщи моё лавандовое мыло, привезённое из заморских земель… пусть его немедля отнесут в покои милорда.

Один из слуг, замерший у порога, в нерешительности замялся.

— Простите мою дерзость, миледи, но милорд уже изволил совершить омовение… и тотчас удалился в усыпальницу… — Он осёкся под строгим, предостерегающим взглядом Джейн.

Джеймс и Элис.

Дни, последовавшие за возвращением, точно были озарены кротким сиянием зимнего солнца. Снег лёг на землю безупречным покровом, сокрыв под собою следы минувших тревог, и в этом белом безмолвии жизнь цитадели обрела нежданное умиротворение. Ветви деревьев в саду искрились хрупким инеем, а редкие лучи светила, пробиваясь сквозь стеклянные своды, наполняли пространство холодным, но чистым блеском.

В сию пору лорд Джеймс не скупился на проявления нежности. Он словно тщился вознаградить супругу за годы пренебрежения, и Элис жила в лучах его заботы, точно в тепле долгожданного очага. Её сердце, ещё недавно скованное льдом отчаяния, ныне раскрывалось навстречу счастью — тихо, но неуклонно.

Они часто предавались совместным прогулкам, забывая в эти часы о суете мира. И в один из таких дней, когда морозный воздух был прозрачен, точно горный хрусталь, Элис, отстав на несколько шагов, невольно стала свидетельницей тайного объяснения.

Среди заснеженных кустов, у низкой каменной ограды, стояли двоё — Рори и Мильдрит. Юноша, чья горская сдержанность была общеизвестна, ныне казался охваченным глубоким волнением. Он сделал решительный шаг вперёд и вдруг, повинуясь порыву благородного сердца, преклонил колено на девственный снег.

— Леди Мильдрит, — произнёс он, и голос его, пускай и твёрдый, дрожал от искреннего моления. — Я вознамерился испросить вашей руки у вашего дяди, могущественного эрла Леофрика... Но прежде я молю — скажите мне сами: согласны ли вы связать свою судьбу с моей?

Мильдрит замерла, точно поражённая стрелой Амура. Её бледное лицо сделалось ещё белее, а в очах заблестели слёзы смятения.

— О... — едва слышно выдохнула она. — Я... я более всего на свете желаю сего союза... быть подле вас... — Она печально опустила взор. — Но сердце моё полнится страхом. У дяди...и у самого короля Эдуарда, несомненно, иные замыслы. Мои земли и мой род вновь могут стать предметом корыстной игры... чужой воли, лишённой милосердия.

Рори стремительно поднялся с колен.

— Мильдрит! — воскликнул он, приближаясь к деве. — Мой род древен и богат. У меня в достатке земель, за замком стоят верные люди, а сундуки полны серебра. Мне не надобно ваше приданое, и я не алчу ваших владений.

Он говорил просто, без напыщенности, но в словах его чувствовалась та первозданная сила, что порой превосходит королевские указы.

— Для нашего счастья довольно того, чем я уже владею... и того, что вы будете со мною рядом.

Мильдрит подняла на него взор — и в глубине её глаз, точно искры на дне колодца, блеснули слёзы, но то была уже не горечь страха, а сияние нежданного упования.

— О... — прошептала она, и голос её был подобен шелесту листвы. — Я бы с готовностью отринула и титулы, и земли, и самоё имя... лишь бы обрести право быть подле вас.

В это роковое мгновение под ногой Элис предательски хрустнула сухая ветвь. Звук этот, едва различимый в иное время, в хрустальной тишине зимнего сада прозвучал подобно громовому раскату. Мильдрит испуганно вздрогнула, точно пойманная птица, а Рори резко обернулся, его рука инстинктивно легла на рукоять кинжала. Они долго всматривались в застывшие, заиндевевшие аллеи, ища нарушителя их уединения, — но Элис, укрытая тенью столетних тисов, осталась невидима.

Мгновение спустя, повинуясь единому порыву и не обменявшись ни словом, влюблённые поспешили к спасительным стенам замка. Лишь цепочка быстрых следов на девственно чистом снегу свидетельствовала о том, что здесь только что решалась судьба двух сердец.

Элис стояла неподвижно, провожая взглядом их удаляющиеся фигуры. Снег под их ногами пел свою тихую, скрипучую песнь, которая вскоре затихла за поворотом аллеи. Зимний сад вновь погрузился в безмолвие — ясное, звенящее, словно сама природа в торжественном оцепенении внимала сокровенным думам леди. Она задумчиво опустила взор, и тень грустной мудрости легла на её чело.

— О чём задумалась, моя леди? — раздался за её спиной голос Джеймса.

Он приблизился почти бесшумно, и в его тоне, обычно столь суровом, ныне слышалась мягкая, едва уловимая улыбка. Элис медленно обернулась к нему.

— О любви, мой лорд… — ответствовала она вполголоса. — О том дивном и хрупком счастье — быть любимой и самой питать сие чувство в сердце…

Джеймс посмотрел на неё долгим, испытующим взором, точно стремясь запечатлеть в душе каждое её слово.

— Элис… — произнёс он, и лицо его вмиг приняло выражение глубокой серьёзности. — Любимая моя… молю, отринь горькие воспоминания и прости мне былую холодность. Я был безумцем, столь долго держа своё сердце под замком и не желая признаться самому себе… что оно уже бесконечное время принадлежит лишь тебе одной.

Он сделал решительный шаг навстречу супруге.

— Прости меня, любовь моя…

И, склонившись к её лицу, он запечатлел на устах Элис нежный, трепетный поцелуй. Леди смежила веки, отдаваясь этому мгновению высокого чувства.

— Простила… — сорвалось с её губ едва слышным вздохом. — Сердце моё давно простило тебя…

На краткий миг между ними воцарилась тишина — живая, дышащая теплом их душ. Но внезапно Джеймс разразился радостным смехом — лёгким и беспечным, точно у юноши, — и, не предупредив, внезапно подхватил её на руки.

Вестминстер.

Кабинет Его Величества отличался суровой простотой, чуждой суетной роскоши. Стены, облачённые в тяжёлые дубовые панели, украшали лишь строгие распятия да старинные шпалеры, повествовавшие о библейских деяниях. Узкие стрельчатые окна впускали бледный зимний свет, застывавший на длинном столе, обременённом свитками и тяжёлыми печатями. В глубине покоев возвышался резной трон — скорее седалище мудреца, нежели престол владыки. В очаге ровно теплилось пламя, наполняя комнату благодатным теплом.

Король восседал за столом, задумчиво перебирая пергаменты.

— Вот письмена, кои я удостоился получить, — произнёс он негромко, но веско. — Каково будет твоё суждение о них, Эдита?

Королева, стоявшая подле супруга, приняла послания и вновь погрузилась в чтение. Лик её хранил безмятежность, подобающую сану, однако в очах отражалось напряжённое раздумье.

— Государь мой, ежели дозволено мне будет высказаться… — начала она.

Эдуард в знак согласия медленно опустил веки.

— Что ж… пускай Господь покуда не сподобил меня познать радость материнства, сердце моё сопереживает кручине леди Элис, — мягко продолжала Эдита. — Я полагаю благоразумным дозволить лорду Ричарду навестить отеческий кров. Он отрок достойный, и сам Малькольм Шотландский выказывает ему своё благоволение…

Она на мгновение умолкла, переворачивая лист хрустящего пергамента.

— Но что до прошения леди Элис касательно её подопечной… — прибавила она вполголоса и осеклась.

Король вскинул взор.

— Да, именно сие обстоятельство занимает меня. Продолжай, Эдита.

Королева едва слышно вздохнула.

— Здесь дело обстоит куда сложнее. Нам, дочерям знатных родов, надлежит превыше всего блюсти долг перед короной… — произнесла она с оттенком сдержанной серьёзности. — Разумеется, порывы юности… и явление столь отважного избавителя… — Тень мимолётной улыбки коснулась её уст. — Однако сей лорд Рори — муж высокого полёта. Подобно прежнему жениху девы, в его жилах течёт кровь датских королей; он состоит в родстве с домом Макбетов и связан узами крови с норвежским престолом. Но что для нас всего важнее — он не питает к нам вражды.

Она вновь умолкла, задумчиво качнув головой.

— Воистину, государь, я в великом затруднении.

В кабинете воцарилась тяжёлая тишина, прерываемая лишь сухим треском поленьев.

Король Эдуард медленно провёл пальцами по краю пергамента, словно стремясь на ощупь взвесить тяжесть изложенных в нём судеб.

— Да будет так, — наконец промолвил он, и голос его, бесстрастный и ровный, положил конец долгому раздумью. — Я внял твоим речам.

Он отложил письма в сторону, и этот жест был исполнен той властной окончательности, что присуща лишь помазанникам Божьим.

— Отроку будет дозволено покинуть двор, дабы навестить отеческий дом. И вместе с ним в Камбрию отправится моё незыблемое решение.

Королева Эдита подняла на него взор, в коем сквозило мягкое, подобающее её сану любопытство.

— Государь мой… дозволено ли будет узнать, какой жребий уготовали вы этим душам?

В очах короля на мгновение промелькнула тень тонкого удовлетворения — предвкушение удачного хода в шахматной партии жизни.

— Я дарую этим влюблённым шанс, — изрёк он со спокойствием мудрого судии. — Однако сие милосердие будет обременено моими условиями.

Эдита смиренно склонила голову, и на устах её заиграла едва приметная улыбка.

— Ах, государь… ваша мудрость воистину превыше всяких похвал.

Король милостиво кивнул, уже погружаясь мыслями в грядущие государственные заботы.

— А теперь, Эдит, оставьте меня наедине с секретарём. Нам надлежит облечь мою волю в плоть указов.

— Как вам будет угодно, мой король.

Она присела в глубоком поклоне и бесшумно покинула покой, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый шелест шёлка. В кабинете вновь воцарилась тишина — та самая глубокая и торжественная тишина, в коей рождаются решения, предрекающие судьбы целых провинций и простых человеческих сердец.

Лорд Ричард Корвид.

Юный Ричард держал путь к родному порогу.

Минуло полгода — долгих, бесконечных месяцев, тянувшихся тоскливо, точно зимние сумерки в пустошах. За сие время отрок возмужал духом, постигая науки, коим обучают лишь в преддверии трона. Его наставляли искусству придворного обхождения, умению взвешивать каждое слово и проницательно взирать на мир... однако никакие уроки мудрецов не могли унять щемящей тоски по отчему дому.

В первые седмицы пребывания при дворе всё казалось ему чуждым и враждебным: и надменные лики сановников, и вкрадчивые голоса придворных, и суровый этикет. Окружение короля было подобно хитросплетённому клубку змей, где за ласковой улыбкой таилась угроза, а за дружеским словом — корыстный расчёт.

Лишь один человек стал для него истинным оплотом в этом вертепе интриг. Малькольм Шотландский, муж прямодушный и отважный, чуждый лукавству вельмож, сразу выделился среди прочих. Он не просто покровительствовал мальчику — он стал его наставником и защитником, научив Ричарда хранить достоинство, подобающее его крови. Отрок видел в нём живой пример воинской доблести и всеми силами стремился быть достойным своего учителя. Он впитывал каждое наставление, запоминал манеры и жесты Малькольма, и в юном сердце крепла решимость стать таким же — сильным, честным и непоколебимым перед лицом любого страха.

Пенрит Бур, Камбрия.

Зимнее утро дышало хрустальной чистотой. Тонкий слой инея, рассыпанный по двору, искрился под лучами восходящего солнца, точно россыпь мелких алмазов. Воздух был столь прозрачен, что даже суровые каменные стены замка казались светлее и мягче под этим холодным сиянием.

Однако в главном зале за завтраком царило невидимое, но ощутимое напряжение. Разговор не клеился; слуги скользили меж столов бесшумно, точно опасаясь потревожить ту грузную тишину, что повисла под сводами. Лорд Джеймс выказывал ещё большую сдержанность, чем обычно, а леди Элис пребывала в глубоком раздумье. Время от времени их взоры встречались, но в то же мгновение они поспешно отводили глаза, точно вели безмолвный и нелёгкий спор. Минуты тянулись медленно, почти мучительно.

Мильдрит и Рори обменивались встревоженными взглядами, не в силах постичь причины столь внезапной перемены. Вчерашняя лёгкость, сопутствовавшая возвращению, бесследно исчезла, уступив место томительному ожиданию чего-то важного и, несомненно, тревожного.

Лишь юный Ричард не ведал сей тягости. Оживлённый и с лихорадочным блеском в глазах, он без устали поверял домашним прелести своей жизни при дворе. Он увлечённо живописал суровость наставников, пышность придворных обычаев и с особым восторгом поминал Малькольма Шотландского.

— Он — истинный витязь! — с жаром восклицал отрок. — Столь же отважен, сколь и справедлив. Моя единственная мечта — стать подобным ему.

Рори, внимавший речам мальчика с одобрительной усмешкой, чуть подался вперёд и заметил:

— В том нет ничего удивительного, Ричард. Малькольм не мог поступить иначе, ведь ты — его родня, пускай и не по прямой линии.

— Родня? — Ричард в изумлении широко распахнул глаза. — Как сие возможно?

— Весьма просто, — спокойно пояснил лорд Рори. — Он происходит из дома Дунканов, и твоя старшая сестра, Эвелин, также принадлежит к роду Дунканов. Таким образом, они приходятся друг другу троюродными братом и сестрой.

Ричард на мгновение погрузился в раздумье, тщетно пытаясь воскресить в памяти забытые черты.

— Я не ведал сего… — промолвил он вполголоса. — Образ Эвелин почти изгладился из моей памяти. Какова она, лорд Рори?

Горец улыбнулся с нескрываемой теплотой.

— О, она — необыкновенная, женщина дивной души. Мне довелось знаться и с нею, и с её благородным супругом. Впрочем, они водят более тесную дружбу с моим дядей — Хоконом.

— С дядей? — Ричард вновь изобразил великое удивление. — Но он, должно быть, уже глубокий старец?

Рори не удержался от тихого, заливистого смеха.

— Вовсе нет, мой малый друг! Он едва ли многим старше меня самого… вот каков мой «старик».

И, наклонившись к мальчику, он шутливо, по-дружески поддел пальцем его любопытный нос.

В это мгновение тишину нарушило сдержанное покашливание.

— Кхм… Леди Мильдрит, лорд Рори, — произнёс Джеймс, и в его голосе, пускай спокойном, прозвучала та непреклонная сталь, что не допускала возражений. — Мы ожидаем вас в кабинете. Нам предстоит беседа чрезвычайной важности.

Эти слова прозвучали подобно сигналу к началу решительного боя. Завтрак был окончен.

Мильдрит побледнела, точно лилия в инее; сердце её пустилось вскачь, и, когда она поднималась со своего места, колени её едва заметно подогнулись. Рори тотчас оказался подле неё, безмолвным, но красноречивым жестом предлагая опору своей руки. Она кивнула, принимая сей знак защиты, и вместе, храня торжественное молчание, они последовали за владельцами замка в святая святых — в кабинет, где под спудом тайны покоилось решение, способное в одночасье переменить течение их жизней.

В кабинете царило глубокое безмолвие, прерываемое лишь сухим потрескиванием догорающих поленьев. За окнами сияло прозрачное зимнее утро, но здесь, в окружении тяжёлых дубовых панелей и в сгустившихся тенях, всё внимание было приковано к грядущему откровению.

Леди Элис первой нарушила тягостное молчание.

— Позвольте мне начать, — промолвила она мягко, но с той решимостью, что подобает её высокому роду. — Моим оправданием послужит тот день, когда я невольно стала свидетельницей вашего свидания в заснеженном саду…

Мильдрит мгновенно вспыхнула, точно алая роза под лучами полуденного солнца, а Рори невольно сжал кулаки, ощущая, как горячая кровь прилила к лицу.

— Тогда, — продолжала Элис, — пользуясь своим священным правом этелинга, я дерзнула начертать письмо государю Эдуарду… моему венценосному дяде. Я воззвала к его милосердию, упомянув, что леди Мильдрит готова отринуть права на наследные земли, а лорд Рори не алчет земных богатств и приданого…

Она на мгновение умолкла, переводя дух. Молодой горец не в силах был более сдерживать порыв своей пылкой души.

— Истинно так! — горячо воскликнул он. — Мне не надобно ни серебра, ни чужих владений… единая моя мечта и единственное сокровище — леди Мильдрит!

Элис одарила его кроткой, почти материнской улыбкой.

— Именно сие я и доверила пергаменту, прося за вас от всей полноты моего сердца. И ныне… Ричард доставил нам ответ из Вестминстера. С ним прибыли два указа, скреплённые королевской печатью.

Пенрит Бур, Камбрия.

Время в пределах Камбрии летело со стремительностью выпущенной стрелы.

Едва отзвучали здравицы на венчании леди Мильдрит и лорда Рори, как молодые супруги покинули гостеприимные стены, держа путь к престолу государя — дабы скрепить союз священной клятвой и принять тяжкое бремя наследия. Их отъезд был исполнен света и надежд, однако в залах замка ещё долго блуждала лёгкая тень печали по ушедшим друзьям.

Не успели смолкнуть пересуды о пышном празднестве, как настал час разлуки и для молодого лорда Ричарда. Повозка скрылась за излучиной дороги, увозя его в далёкий Лондон. То был уже не робкий малыш, а вытянувшийся, окрепший мальчуган, чьё сердце было полно счастья. Он то и дело оборачивался, пока серые башни не растаяли в дымке, унося с собой тепло домашнего очага, к которому он пообещал непременно вернуться.

А затем, повинуясь вечному круговороту жизни, в Камбрию пришла весна. Она явилась внезапно и властно, растопив снега и наполнив воздух благоуханием пробуждённой земли и первой зелени. Вместе с нею в замок постучалась радость — тихая, но великая.

Элис поняла, что во чреве её зреет жизнь.

Когда она открыла сию тайну Джеймсу, он вначале замер, точно страшась неосторожным словом спугнуть нежданное блаженство. Осознав же услышанное, он слишь безмолвно и крепко прижал её к своей груди.

— Элис… — прошептал он, и в этом единственном имени слились воедино бесконечная благодарность, любовь и трепетная надежда.

С того дня их жизнь наполнилась особой тишиной — не пустою, но глубокой и светлой. Излюбленным занятием лорда стали неспешные прогулки по пробуждающемуся саду. Он неизменно шествовал подле супруги, бережно поддерживая её под руку, точно опасаясь, что даже ласковое дыхание борея может причинить ей вред.

Они вели долгие беседы о днях минувших: о детстве, о канувших в вечность родичах, о прежних горестях, что ныне казались лишь тусклыми призраками из иного мира. Однажды, остановившись под сенью древней яблони, Джеймс прервал молчание:

— Я должен открыть тебе всё, душа моя… без тени утайки.

И он поведал ей о Линде. О первой весне своей любви, об острой боли утраты и о тех долгих годах, когда он влачил существование, живя лишь тенями прошлого. Он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась глубина некогда пережитых страданий.

Элис внимала ему в безмолвии. И, к несказанному изумлению самого Джеймса, в её сердце не шевельнулось ни капли ревности или тревоги. Лишь тихая, непоколебимая уверенность в том, что всё былое навеки погребено под пеплом времени, а нынешнее — безраздельно принадлежит им двоим.

Она ласково сжала его ладонь.

— Всё будет хорошо, — промолвила она, и в её голосе звучала сила самой жизни.

И он уверовал ей.

Радовали их и вести из суровой Альбы. В семье Эвелин царил лад, и каждое послание оттуда приносило в Камбрию свет и покой. В преддверии лета в замок прибыл новый гонец. Джеймс развернул свиток, быстро пробежал глазами строки… и замер, точно поражённый добрым знамением.

Затем он медленно поднял взор на Элис, и лик его озарился сиянием, какого она не видела прежде.

— У нас… — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько чистого света, — у нас родился ещё один внук.

В третий раз он сподобился чести стать дедом. Казалось, сама судьба, некогда столь немилосердная к нему, ныне сторицей возвращала всё, что было похищено годами лихолетья.

Прошло несколько месяцев…

Лорд Джеймс возвращался домой из своих знаменитых конюшен.

Сентябрь выдался на диво погожим и безмятежным. Воздух был напоён густым ароматом подсохших трав и спелых яблок, а кроткое солнце ласкало холмы Камбрии, облекая их в золото и мёд. Лёгкий борей едва тревожил кроны древ, где в зелени уже проступали багряные мазки — предвестники грядущего пышного увядания.

Однако думы лорда Джеймса были далеки от созерцания красот природы. Нынешний день ознаменовался событием, коего он ожидал со страстью и трепетом, граничащим с верой в чудо.

Его любимая кобылица — серая в яблоках красавица с изящной, точёной шеей и глубоким, почти человеческим взором — понесла. Сей бесценный дар прибыл в замок из далёкой северной Ладоги; в каждом движении лошади сквозила сталь и неутомимость северных пустошей, а нрав её являл редкий союз горделивости и преданности.

Жеребёнок же, коего она ныне носила под сердцем, был зачат от испанского жеребца — коня мощного, точно сама буря. Сей скакун, присланный эрлом Годвином в знак окончательного примирения, был истинным воплощением ратной мощи: широкогрудый, с крутым изгибом шеи и пламенным взором. Его густая грива ниспадала тяжёлыми волнами, а поступь была столь величественна, будто сам он ведал цену своей благородной крови.

Джеймс невольно улыбнулся, предвкушая плоды сего союза.

— Ежели Господь явит милость, — промолвил он вполголоса, — сии земли ещё не видывали коня, равного тому, что явится на свет под сенью нашего крова.

В конюшнях он не удержался от порыва разделить сию радость со своим маршалом — старым соратником по сечам, коий разумел толк в добром коне не хуже своего сюзерена. Они откупорили кувшин доброго виски и в таинственном полумраке стойл, среди сладкого запаха сена и мерного дыхания животных, подняли чаши.