— Зашей рубашку. В темпе!

Громкий, басовитый голос заставляет меня вздрогнуть, как только я захожу в пустую в комнату отдыха в конце коридора.

В следующее мгновение в моё лицо летит комок белой ткани.

Я зажмуриваюсь от неожиданности и ошарашено ловлю белый снаряд.

Открываю глаза.

В руках у меня мятая белая рубашка из тонкого мягкого хлопка. От неё волнами поднимается терпкий, густой аромат — чёрный перец, кожа, что-то древесное и нотки пота. Пахнет деньгами, властью и… тестостероном. Много тестостерона.

Поднимаю голову.

И замираю.

Передо мной, в полуметре, стоит Михаил Валентинович. Наш босс. Гроза отделов, безжалостный палач на утренних планёрках, живая легенда офисного фольклора.

Стоит в одних брюках. Тёмно-серых, идеально сидящих на узких бёдрах и длинных ногах. Ремень расстёгнут.

Всё остальное… Господи.

Мой мозг отказывается складывать картинку.

Я всегда видела его лишь издалека: на редких общих собраниях, когда он, как император, восходил на сцену, или сквозь стеклянные стены его кабинета — строгий силуэт в идеально сшитом костюме.

Он был иконой стиля и суровости.

Абстракцией мрачной власти в пиджаке.

И эта… абстракция сейчас стоит передо мной с голым торсом.

Михаилу Валентиновичу в прошлом месяце стукнуло пятьдесят. Седина, густая, благородная, платиновая, затронула не только коротко стриженные волосы и аккуратную бороду.

Она завитками лежит на мощной груди, тропинками спускается по напряжённому животу вниз к расстегнутом ремню…

Ох ты ж… Пресвятые воробушки… Я в первый раз за все мои сорок пять лет вживую вижу мужские кубики пресса.

Они, оказывается, существуют не только на фотографиях в Интернете, не только в кино и не только на рекламных постерах с молодыми Альфа-самцами…

Я будто чудо увидела. Аж моргнуть не могу.

Ни капли лишнего жира, только рельефные мышцы под слегка смуглой кожей.

Мой взгляд в хаотичной панике скачет по моему шефу: широкие плечи, рельефные бицепсы, мускулистые предплечья, мощная шея…

Наконец, я все же поднимаю взгляд на лицо. Высокие скулы, прямой нос, холодные темные глаза, которые сейчас смотрят на меня с таким высокомерным презрением, что по спине бегут мурашки.

— Чего рот разинула? — грубо бросает он и кивает подбородком в сторону низкого кожаного диванчика у стены. — Займись делом.

Я, от неожиданности и дикого смущения перед всей этой нагой мужской мощью, вдруг… икаю. Громко и нелепо.

Ик!

— Михаил… — прижимаю рубашку к груди, — Михаил Валентинович, я, похоже, дверью ошиблась.

Глаза его сужаются.

Я сбежала с корпоратива на пятом этаже всего на пять минут — выдохнуть, отойти от духоты и криков коллег, припудрить блестящий нос и вынуть из волос застрявшее конфетти.

Вместо двери в женскую уборную, украшенной стикером с туфелькой, рванула в какую-то неприметную дверь с номером.

И теперь я в ловушке. С полуголым тираном и его порванной рубашкой.

— Я не думаю, что ты ошиблась, — говорит он медленно, презрительно растягивая слова. Проходит мимо меня — я чувствую движение воздуха с его парфюмом.

Слышу щелчок замка. Он закрыл дверь. Мой путь к отступлению отрезан.

Он оглядывается на меня через могучее плечо. Я, всё ещё не моргая, оборачиваюсь на него в ответ.

Господи, я однажды роман такой читала. Там нежная юная красавица случайно осталась наедине с боссом, который заставил ее…

Ну да, я не нежная юная красавица, поэтому меня заставят только зашить дыру на рубашке.

Вот она суровая реальность многих женщин.

— Ты похожа на ту, у которой в сумочке обязательно есть иголки и нитка. И, конечно же, к иголкам и ниткам в комплекте идут таблетки от головной боли, — он хмыкает, и в уголке его рта появляется усмешка. — Я угадал?

Чёрт возьми. Он угадал. В моей сумке, помимо всего прочего, действительно есть косметичка, а в ней — два вида обезболивающего (от ноющей и от резкой боли) и… стальной футлярчик-игольница. Нитки — белые и чёрные. Универсальный набор.

— Да, — медленно киваю я, голос звучит сипло. Откашлянувшись, добавляю: — У меня есть иголка и нитка. Я могу их вам одолжить.

— Не мужское дело это… тряпки зашивать.

Он фыркает, проходит мимо и садится на подлокотник того самого диванчика, который на некоторое время станет моим рабочи местом..

Мышцы на его боку играют под кожей.

— Давай, в темпе. Я дал тебе четкую задачу. Выполняй.

Комната отдыха небольшая: кожаный диван, низкий столик из тёмного дерева, мини-бар, огромное окно во всю стену, за которым мерцают огни ночного города.

Теплый, приглушённый свет исходит от бра на стенах. Уютно. И безумно страшно.

— А если я откажусь? — тихо спрашиваю я, всё ещё надеясь на проблеск разума в этом царстве абсурда.

Он медленно поворачивает ко мне голову. Серые глаза становятся ледяными.

— А ты как думаешь? — он с угрозой прищуривается. — Как у тебя с когнитивными способностями? Сможешь догадаться, что последует, если ты откажешься зашить мою рубашку?

Если я откажусь, то меня, вероятно, уволят.

Мгновенно представляю себя у кадровика, потом на улице с картонной коробкой в руках. А в ней — фотография сына в рамочке, маленький печальный кактус с короткими иголками и кружка с надписью «Улыбнись».

А потом я вспоминаю свой ипотечный договор. У меня еще два года ипотеки.

Понимаю. Я проиграла.

— Мне через пять минут надо вернуться к нашему дружному коллективу, — ехидно говорит Михаил Валентинович, не спуская с меня взгляда. Лёгкая тень падает на рельеф его живота. — Нужно будет поблагодарить вас всех за невероятно удачный второй квартал и за высокие показатели. В порванной рубашке я никак не могу появиться на сцене. Это некомильфо.

— Ну, наш дружный коллектив действительно показал высокие показатели в этом квартале, — почти машинально возражаю я и, покорившись судьбе, семеню к дивану. Сажусь на самый его край, с противоположного от босса угла. Аккуратно, как святыню, раскладываю рубашку на коленях. Нахожу разрыв — небольшой, но заметный, у шва по левому боковому шву. Достаю из сумки косметичку, а из неё — блестящий футляр-игольницу.

— А ты с какого отдела? — уточняет Михаил Валентинович, наблюдая, как я с дрожью в пальцах пытаюсь вдеть нитку в иголку.

Я возмущённо разворачиваюсь к нему, приподнимая брови.

— Вы даже не знаете, с какого я отдела?

Он пожимает плечами — мощные дельтовидные мышцы плавно движутся. И, не испытывая ни малейшего стыда, почёсывает ладонью грудь, поросшую седой тестостероновой растительностью.

— И, если честно, я даже не знаю, как тебя зовут.

От злости я все же вдеваю нитку в ушко иголки. Теперь надо завязать узелок.

— Позднякова Вера Николаевна, — тихо, но чётко говорю я, концентрируясь на узелке. — Старший менеджер отдела логистики.

— Не думаю, что тебе место в отделе логистики, — задумчиво произносит он, поднимается с подлокотника и неторопливыми, широкими шагами начинает расхаживать передо мной.

Останавливается у окна, глядя на город, его спиной к свету он кажется ещё более массивным и рельефным силуэтом. Потом разворачивается. Совершенно не стыдясь своего голого торса. Будто так и надо.

Будто он не видит во мне женщину, которую можно смутить мужской наготой.

— Знаешь, я в этой жизни не могу понять одну вещь.

— Что? — спрашиваю я, делая первый стежок. Ткань плотная, приходится нажимать с небольшим усилием.

— Почему мужья позволяют своим жёнам работать?

Я замираю на секунду. Потом протягиваю нитку.

— Я разведена. Уже как пятнадцать лет.

Слышу разочарованное цыканье.

Игла в моих пальцах замирает. Я поднимаю на него глаза. Страх потихоньку начинает вытесняться жгучим, неконтролируемым раздражением.

— Все настолько плохо? — он снова идёт ко мне, останавливается так близко, что его ширинка почти у моего лица. — И что в тебе не так, что ты столько лет осталась одна?

— Вам не кажется, Михаил Валентинович, что вопросы о моей личной жизни, — несколько мелких и плотных стежков на разорванном шве рубашки, — не ваше дело?

Иголка в моих пальцах слегка дрожит. Я не смотрю на Михаила Валентиновича, сосредоточившись на ткани, но кожей чувствую его удивленный взгляд.

Как посмела эта жалкая одинокая баба что-то против вякнуть?

Воздух в комнате отдыха вдруг становится гуще.

— Типичный ответ типичной неудачницы, — громко и несогласно хмыкает он.

Где-то за окном, во всю стену, мерцает ночной город — жёлтые огни окон, красные нити машин, холодная синева неона.

Я закусываю нижнюю губу до боли, зажмуриваюсь на секунду и медленно выдыхаю.

Внутри всё кипит, о я напоминаю себе: два года ипотеки. Квартальная премия. Ремонт ванной. Эта проклятая раковина, которая подтекает уже месяц. Раковина и старая сантехника побеждает мое достоинство.

Михаил Валентинович, как настоящий хищник с многолетним стажем чувствует мою уязвимость. Чувствует, что сейчас я — сладкая, беззащитная жертва, на которой можно как следует потоптаться. Поунижать. Полюбоваться своим превосходством.

Ох, лучше бы я осталась в главном зале, терпела пьяные разговоры бухгалтерши Люды и её бесконечные истории про кота, чем вот это.

— Михаил Валентинович, — я аккуратно протыкаю тонкую хлопковую ткань, делаю очередной мелкий, почти невидимый стежок, — есть всё же определённые приличия в обществе.

Я кошусь на него напряжённо и настороженно. Он стоит у окна, его мощный силуэт заслоняет часть городских огней. Свет лампы скользит по рельефу его плеч и подсвечивает грудь.

Сколько он часов тратит в тренажерном зале, чтобы вот так выглядеть в свои пятьдесят?

И почему другие мужчины в нашем офисе не следуют его примеру? Все они какие-то мелкие, пузатенькие, лысенькие колобки.

— Неприлично, например, интересоваться у сорокапятилетней женщины, почему она выбрала одиночество, — продолжаю я, голос звучит ровнее, чем я ожидала. — Или… так же неприлично стоять перед этой женщиной, которая у вас в подчинении, полуголым.

В уголках его губ — та же снисходительная усмешка.

— Ну, если в тридцать лет у тебя ещё, возможно, был шанс найти мужика, то сейчас, конечно, уже вряд ли, — произносит он раздумчиво, и его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно проплывает по мне: от потупленной головы, по моему простенькому чёрному платью, до туфель на невысоком каблуке.

Я чувствую, как под этим взглядом платье вдруг кажется мне мешковатым, а причёска — унылой. Слышу, как он недовольно прищёлкивает языком.

Звук, с которым ставят крестик в анкете. «Не годна».

Внутри у меня что-то срывается с цепи. Я уже почти готова воткнуть эту иголку ему… ну, куда-нибудь.

Может, в икру. Или в его высокомерную задницу. Затыкаю до смерти.

Пусть на это уйдёт много времени — я упорная. Я доведу дело до конца.

Прошиваю ещё один стежок. Осталось всего три. Свобода близка.

— Я бы всех одиноких баб после сорока пяти отправлял в монастырь, — заявляет он вдруг, вернувшись к своему месту на подлокотнике.

Его голос гулко разносится по тихой комнате.

— Это ещё почему? — ахаю я, больше по привычке.

— А какой толк от вас после сорока пяти? — высокомерно хмыкает он. — Мужа, за которым надо ухаживать, нет, дети выросли, а рожалка, ясное дело, уже отсохла.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. В ушах звенит. Рука с иголкой замирает в миллиметрах от ткани.

— А у вас там ничего не отсохло? — вырывается у меня, голос звучит зло и сипло. — Уже, наверное, давно всё замерло и не шевелится.

Я осмелилась. О, Боже, я это сказала. Я смотрю на него, широко раскрыв глаза, ожидая взрыва, увольнения на месте, молнии из его глаз.

Но Михаил Валентинович лишь медленно разминает мощную шею, поворачивая голову из стороны в сторону. Хрустят позвонки. Звук сухой и костный.

— Рядом с пожилыми дамами ничего не шевелится, — произносит он с убийственным спокойствием. — Вы же совершенно ни на что не вдохновляете. Только на жалость. Я бы давно тебя уволил, но жалко. У тебя сейчас одна радость — работа.

Это последняя капля. Последний, чёртов, крошечный стежок. Я с силой вонзаю иглу в ткань, чтобы проткнуть её насквозь, и… ойкаю от пронзительной, острой боли. Игла прошла через тонкий хлопок и впилась мне в подушечку указательного пальца. Боль, яркая и жгучая, пронзает палец насквозь.

Я инстинктивно дёргаю рукой. На безупречно белой ткани, прямо у самого шва, тут же распускается алая капелька. Кровь моментально впитывается, оставляя маленькое, ржавое пятнышко. Пятно моей беспомощности.

Я замираю, затаив дыхание, смотря на эту кляксу. Но Михаил Валентинович не замечает моей оплошности. Он поправляет массивные часы на запястье, полностью погружённый в своё величие.

Быстро, дрожащими руками, я прикусываю нитку зубами — на вкус она вощёная и горьковатая — и прячу иглу в блестящий футляр. Встаю. Ноги немного ватные. Протягиваю рубашку.

— Готово, — говорю я, и в моём голосе звенит сталь.

Недовольство, злость, унижение — всё это звучит в одном слове.

Выхватывает рубашку из моих рук, даже не взглянув на работу.

— Долго же ты возилась, — бросает он, накидывая рубашку на плечи.

Я не отвечаю. Разворачиваюсь и чётким, быстрым шагом иду к двери. К свободе. К нормальным людям. К пьяной бухгалтерше и её коту.

Господи, я теперь готова часами слушать про кота.

У двери я всё же останавливаюсь. Оборачиваюсь. Михаил Валентинович стоит, застёгивая нижние пуговицы.

— Всегда пожалуйста, — говорю я ехидно, вкладывая в эти два слова всю накопленную за вечер горечь и презрение.

Спасибо ты мне, мол, так и не сказал, сволочь.

Он лишь бросает на меня короткий, ничего не выражающий взгляд.

Я выхожу в коридор. Прохладный воздух, пахнущий чистящим средством и офисной тоской, ударяет мне в лицо. Я делаю глубокий вдох. Свобода!

И тут же натыкаюсь на Алису из финансового отдела. Нашу главную сплетницу. Она стоит в нескольких шагах от двери, прислонившись к стене, и что-то оживлённо шепчет в телефон.

Увидев меня, она улыбается, дежурно кивает.

А потом её глаза округляются. Брови взлетают. Я медленно оборачиваюсь.

Из комнаты отдыха за мной деловито выходит Михаил Валентинович.

Он на ходу небрежно застёгивает две последние пуговицы у ворота, а затем, тем же небрежным, привычным жестом, заправляет рубашку за пояс брюк..

Щёки Алисы вспыхивают ярким румянцем. Она медленно переводит взгляд с меня на него, потом снова на меня. Медленно, будто в замедленной съёмке, убирает телефон от уха и прижимает его к груди. Её рот приоткрыт.

Михаил Валентинович, ни на кого не глядя, уверенной походкой направляется к лифтовой площадке.

— Обалдеть, — шепчет она и шокировано моргает, глядя на меня огромными глазами. — Наша мышка Верочка… на корпоративе… закадрила нашего босса… Мистера Медведя…

— Мне же никто не поверит, — шепчет она ещё раз, но в её глазах уже пляшут огоньки предвкушения новых сплетен.

— Алиса, это не то, что ты подумала, — хрипло отзываюсь я и понимаю, что я сейчас закапываю себя еще глубже.

Алиса ничего не говорит. Она, прижимая телефон, пятится. Глаза хитро-прехитро горят, а после она пальчиком показывает на правый уголок губ и говорит тихо, с коварной улыбкой:

— У тебя помада размазалась, Верусь.

Я торопливо скидываю с плеча сумку, лезу во внутренний кармашек и вытаскиваю зеркальце, которое почти роняю из дрожащих пальцев.

Открываю его и вижу… Да, помада успела размазаться. Перевожу взгляд на Алису и выдыхаю:

— Ты будешь молчать… Ты сейчас делаешь поспешные выводы…

— А какие такие поспешные выводы я делаю? — Вера округляет глаза. — Никаких выводов я не делаю… ты и Градов в комнате отдыха… одни, — она сглатывает с круглыми глазами, — конечно же, вы обсуждали твою премию, да?

Михаил Валентинович поднимается на сцену.

Гул голосов, смех, звон бокалов — всё обрывается. Даже самые пьяные коллеги, которые минуту назад едва стояли на ногах, качались и горланили песни, вдруг выпрямляют спины. Плечи расправляются, подбородки тянутся вверх.

Яркие софиты выхватывают Михаила Валентиновича из полумрака сцены. Он кажется сейчас выше, монументальнее, еще опаснее.

Я ищу взглядом то самое кровавое пятнышко у шва, но с такого расстояния ничего не видно.

Он медленно обводит взглядом зал. Холодный, тяжёлый, оценивающий взгляд скользит по рядам замерших тел.

Он молчит. И мы молчим.

У меня аж по плечам бегут мурашки. Замечаю, как младший менеджер из отдела продаж, тощенький Игорёк, ёжится и украдкой поглаживает себя по предплечьям. Я не одна, кого озноб пробил от взгляда нашего босса.

К Михаилу Валентиновичу неловко, почти на цыпочках, подбегает молодой администратор Вова. На его круглом лице — смесь благоговения и панического страха. Он почти что кланяется, протягивая боссу чёрный микрофон.

Сцена выглядит так нелепо и в то же время так закономерно, что я задерживаю дыхание.

Словно жалкий паж возвращает императору его скипетр.

Да, у Михаила Валентиновича талант — любое, даже самое рядовое действие превратить в торжественный, леденящий душу ритуал.

Я чувствую на себе пристальный взгляд слева. Медленно кошусь в ту сторону. На меня смотрят девочки из финансового отдела.

Их щёки — розовые, глаза блестят любопытством, а между ними замерла хитрющая Алиса.

Заметив мой взгляд, она мила и невинно улыбается, подмигивает и переводит глаза на сцену, на Михаила Валентиновича. Потом снова на меня.

Алена рядом украдкой поднимает большой палец.

Молодец, мол, закадрила босса!

Я тут же вспыхиваю — по шее и щекам разливается жгучий румянец смущения и ярости.

Хочу показать Алисе кулак и злым и очень мрачным взглядом пообещать ей, что я не прощу ее сплетни… Но вздрагиваю и забываю о своей обиде.

Потому что Михаил Валентинович подносит микрофон ко рту и говорит. Голос его, басовитый и властный, раскатывается по залу.

— Вы — большие молодцы.

Этих трёх слов хватает, чтобы взорвать зал шквалом аплодисментов, радостными криками, улюлюканьем.

Я забываю про Алису. Забываю про пятно на рубашке. Даже про обидные слова о монастыре и отсохшей рожалке в комнате отдыха как-то отступают на второй план.

Все ликуют. Искренне. Потому что мы помним — три месяца назад, на утренней планёрке, Михаил Валентинович, не повышая голоса, пообещал «уволить к чертям собачьим всех, ликвидировать филиал и забыть», если мы не возьмемся за ум..

Мы за ум взялись. Показатели взлетели. Мы смогли.

Мы — молодцы. Я чувствую, как меня подхватывает эта волна всеобщей эйфории.

Мои ладони сами собой отбивают громкие аплодисменты, губы растягиваются в улыбке. Я хлопаю вместе со всеми.

Но Михаил Валентинович не дает нам радоваться слишком долго.

Это не в его правилах. Он резко, отрывистым жестом скидывает руку перед собой — мол, хватит.

Аплодисменты стихают, смолкают, переходя в напряжённое, опасливое ожидание. Я нервно сглатываю.

— Вы меня действительно удивили, — говорит он, и голос его теперь спокойный, ровный, без похвалы, просто констатация факта.

Рядом со мной коллеги переглядываются, довольно ухмыляются. Кто-то пожимает руку соседу, кто-то похлопывает по плечу.

Один из помощников Михаила Валентиновича выкатывает на сцену тележку.

На тележке поблёскивают золотом небольшие статуэтки — стилизованные звёздочки на черных мраморных подставках.

Сегодня же должны награждать лучших.

Сердце почему-то ёкает. Списки составляли начальники отделов. Ольга Александровна, моя шефиня, что-то там бормотала про «объективные критерии», но я не вникала.

Я просто работала.

— Я, конечно, могу зачитать красивую, бессмысленную речь, — Михаил Валентинович с лёгким отвращением смотрит на воображаемый суфлёрский листок. — Про показатели, рост и синергию. Но я не вижу в этом смысла. Предлагаю перейти сразу к награждению.

К Михаилу подходит помощник, протягивает белый плотный конверт. Михаил Валентинович переводит на него тяжёлый взгляд. Микрофон ловит его тихий приказ: — Открой. Помощник кивает, дрожащими пальцами вскрывает конверт и подаёт боссу листок.

Потом возвращается к тележке со звёздочками, принимая позу часового.

Михаил Валентинович смотрит на список. Потом поднимает глаза.

— Архипов Андрей Алексеевич. Ведущий специалист отдела маркетинга.

Аплодисменты. Свист. Со своего места поднимается румяный Андрюша, весь сияя.

— Этот парень привлёк нам новых клиентов, — поясняет наш шеф. — Без клиентов нет денег. Верно? Такое простое и главное правило.

Андрей получает свою звёздочку, жмёт огромную ладонь босса, улыбается до ушей. Вспышка фотографа выхватывает момент.

Дальше — конвейер. Двое из снабжения. Ангелина из техподдержки, которая «обеспечила бесперебойную работу в пиковый период». Юристы. Бухгалтеры…

У меня уже ладони горят от хлопков.

А может, тихонько свалить? Пока все заняты, радуются, фотографируются… Никто и не заметит. Исчезнуть. Забыть этот вечер, как страшный сон.

Но не успеваю я даже мысленно сбежать, как в зале снова воцаряется тишина. Михаил Валентинович смотрит в список. Медленно, чётко произносит:

— Позднякова Вера Николаевна.

Сначала я даже не понимаю. Прозвучало моё имя? Здесь? Сейчас?

Моё имя назвал Михаил Валентинович?

Он отрывает взгляд от бумаги, вглядывается в зал, ищет и поясняет, чуть скривив губы, будто пробуя эти слова на вкус: — Вера из отдела логистики. Разработала новую, оптимальную схему маршрутов и отгрузок с наших складов. Оптимизация позволила снизить простой на складах товара.

Резки и требовательный тычок в спину. Растерянно оглядываюсь. Моя начальница, Ольга Александровна, смотрит на меня горящими, недобрыми глазами.

Я все еще не верю, что это меня пригласили на сцену.

О таком надо предупреждать заранее. — Это шутка? — шепчу я, обомлев. — Какая шутка?! — шипит она в ответ. — Ты же три месяца только этими маршрутами и занималась! Я же говорила тебе…

— Нет, ничего вы не говорили.

— Говорила, — настаивает Ольга Александровна. — Просто ты опять не слушала.

Я вижу, как среди девочек из отдела финансов начинается движение. Шёпот. Приглушённые хихикания. На меня бросают взгляды — колкие, многозначительные и одобрительные.

Ага, думаю я с тоской. Конечно.

Они сейчас подумают… Они УЖЕ думают, что эта позолоченная звёздочка — не за бессонные ночи и горы расчётных таблиц, а за те пять минут в комнате отдыха с полуголым боссом.

Как стыдно, иведь сейчас уже никого не переубедишь.

— Позднякова Вера из отдела логистики, — повторяет Михаил Валентинович, и в его голосе появляются нотки привычного, ледяного нетерпения. — Мы все тебя ждём.

Алиса пробивается ко мне сквозь толпу и вскидывает руку, маша ею, как на параде:

— Она здесь! Верочка тут! Просто стесняется!

— Алиса, я тебя убью, — цежу я сквозь стиснутые зубы, но мои угрозы тонут в общем гуле.

— А чего это ты, Вера, вдруг застеснялась? — с искренним любопытством и недоумением вопрошает со сцены Михаил Валентинович.

Его бровь ползёт вверх.

— Да поздно уже стесняться, Верусь, — шепчет мне Алиса на ухо, хватает меня за локоть и решительно выталкивает в проход. — Вперёд, Верусь…

— Честное слово, Алиса, я тебе этого не забуду…

И вот я уже иду. Ноги ватные, в ушах стучит кровь. Проход к сцене кажется бесконечным, как дорога на Голгофу. Я чувствую на себе десятки женских глаз — удивлённых, завистливых, насмешливых.

Останавливаюсь перед ступеньками.

На сцене меня ждет — он. Огромный, невозмутимый. В его руке поблёскивает позолоченная звёздочка. Он перехватывает её поудобнее.

Наши взгляды встречаются. Во рту пересыхает мгновенно. Я не могу сглотнуть.

— Вера, — говорит он, и его голос, усиленный микрофоном, звучит на весь зал. — Ты же эту награду… заслужила. Ты очень старалась.

Эти слова звучат двусмысленно. Слишком двусмысленно.

Я слышу, как где-то внизу снова хихикает Алиса. или мне только кажется.

— Вера, — Михаил Валентинович прищуривается. В уголках его холодных глаз появляются лучики морщинок. Он усмехается. Не снисходительно, а как-то… по-хищному заинтересованно. — Не бойся. Иди ко мне. Буду тебя хвалить.

Я поднимаюсь на одну ступеньку.

— Давайте поддержим нашу Верочку и отдела логистики аплодисментами, — требует Михаил Валентинович.

Да что же он делает? Он привлекает к нам еще больше женский подозрений… Я торопливо поднимаюсь по ступеньками, на носочках семеню к Михаилу Валентиновичу и слабо улыбаюсь.

Свет софитов слепит. Аплодисменты оглушают.

Я уже почти рядом с боссом, который назвал меня пожилой дамой.

Он протягивает руку со статуэткой. Вторая рука, огромная, с массивными часами на запястье, ждёт, чтобы пожать мою. Я делаю шаг вперёд, в круг ослепительного света.

Запах его парфюма — перец, кожа, древесина — накрывает меня волной.

Господи, что же теперь будет.

Я протягиваю руку. Мои пальцы обхватывают холодный мрамор подставки. Но Михаил Валентинович не отпускает статуэтку сразу. Его втораяладонь, широкая и горячая, на мгновение закрывает мою руку целиком. Шершавая кожа, мощная хватка. Рукопожатие затягивается на секунду дольше, чем нужно. На две. На три.

От света софитов в глазах плывут радужные круги.

— Не верю, — говорит он тихо, только для меня, и в его голосе слышится насмешка, — признавайся, ты просила помощи у коллег-мужчин?

Я резко дёргаю руку на себя. Звёздочка теперь в моей власти. Она тяжелее, чем кажется.

Пальцы Михаила Валентиновича скользят по моим костяшкам. Мурашки бегут по всей руке до самого плеча.

Помощник сует мне в лицо микрофон.

— Спасибо, — выдыхаю я, и микрофон ловит этот шёпот, разносит его по залу.

Звучит жалко и неубедительно.

— Фотография, — командует Михаил Валентинович, не глядя на фотографа.

Тот уже пристраивается у края сцены. Вспышка бьёт прямо в лицо. Я зажмуриваюсь. Чувствую, как моя вымученная улыбка на этом снимке будет выглядеть как оскал пойманной и приговорённой мыши.

— А ну иди сюда Позднякова, — сквозь зубы цедит Михаил Валентинович, поворачиваясь ко мне вполоборота для следующего кадра. Его рука ложится мне на плечо. Грузная, властная. — Вот тебе будет еще одна радость. Будешь любоваться на фотографию рядом со мной.

— Михаил Валентинович, — сдавленно шепчу я. — Пока не поздно… вы должны остановить сплетни…

— Какие еще сплетни? — он удивленно смотрит на меня, приподнимает бровь, и в этот момент щелкает фотоаппарат.

— Вы, я… в комнате отдыха, — сдавленно шепчу я. Смотрю на него немного запрокинув лицо. — Мне такие грязные скандалы не нужны.

— Да кто в своем уме в такое поверит, — Михаил Валентинович хмыкает. — Ты бы лучше переживала о том, что если я узнаю, что тебе с твоим проектом кто-то помог, то… — он хмурится. — Я тебя уволю. Таких хитрожопых баб-паразиток я на дух не переношу.

— Ой, я вас тоже сфотографировала, — щебечет Алиса, листая галерею в своём телефоне.

Я зло сую в рот канапе с кусочком салями, оливкой и брынзой. Вытягиваю пластиковую шпажку и мрачно жую, запивая всё это апельсиновым соком.

— Вы такие милые с Михаилом Валентиновичем вышли, — продолжает ворковать Алиса.

Я резко разворачиваюсь к ней и шипю в её наивное, с очаровательными ямочками лицо:

— Алиса, прекрати это немедленно. Это несмешно.

Но Алиса из тех, кто живёт в вымышленном розовом мире, где начальник — это потенциальный жених, а сплетни — высшая форма искусства. Она совершенно не боится моих угроз. Она разворачивает ко мне телефон экраном.

— Смотри, он тут так на тебя смотрит, аж глазами пожирает, — заговорщицки улыбается она, закусывая нижнюю губу. Между вами такая химия… Ух, аж мурашки…

Я опускаю взгляд. На фотографии я, загнанно смотрю на Михаила Валентиновича снизу вверх, будто прошу пощады.

А он, приобняв меня за плечо тяжёлой рукой, нависает надо мной и угрюмо хмурится, будто размышляет, как бы побыстрее меня уволить. Как бы найти повод…

Ничего милого.

— Ой, сейчас, подожди, — Алиса что-то тычет в экран, её ноготь, покрытый перламутровым лаком, постукивает по стеклу. — Сейчас я фильтр добавлю… Вот!

Она снова показывает снимок. Теперь мы с Михаилом Валентиновичем обведены розовой рамочкой в форме сердца. Вокруг летают сердечки поменьше. Тоже розовые. И много блесток.

Выглядит так, будто нас запечатлели на обложке дешёвого любовного романа для отчаявшихся домохозяек.

— Алиса, ты издеваешься? — спрашиваю я, пытаясь найти в её сияющих глазах хоть искру сомнения, стыда, понимания абсурдности происходящего.

Нет. Она искренне считает, что вышло «мило и очень романтично». Её глаза сияют, как у ребёнка, нашедшего в песочнице не закаменевшую собачью какашку, а алмаз.

Я отвожу взгляд, делаю глубокий вдох. В воздухе витают чужие духи, запахи мясных закусок.

Играет слишком громкая музыка, и кто-то из отдела продаж пытается подпевать, вскинув руки.

И тут я замечаю их. Ближе к сцене, за столиком, уставленным пустыми бокалами, сидят Михаил Валентинович и моя начальница, Ольга Александровна.

Он — мрачен и сосредоточен, откинулся на спинку стула, но не отрывает тяжёлого взгляда от Ольги Александровны, моей начальницы.

И она — единственная женщина, которая не видит в Михаиле Валентиновиче ни угрозы, ни привлекательного мужчину. Для неё он — просто Миша.

Потому что ее муж — одноклассник этого самого Миши.

Она что-то ему доказывает, активно жестикулируя руками. Её маникюр — безупречный, классический френч.

Затем она достаёт из своей элегантной кожаной сумки сложенную стопку бумаг. Разглаживает листы ладонью и начинает тыкать в него указательным пальцем.

Потом до меня доходит. Он же спрашивал, сама ли я работала над проектом. Сейчас он выясняет это у моего прямого руководителя.

Почему он так на меня взъелся? Неужели только потому, что я одинокая «баба за сорок» и посмела ему перечить?

Михаил Валентинович вдруг переводит взгляд с Ольги Александровны. Его глаза, холодные и оценивающие, прорезают толпу и натыкаются на меня.

Я застываю с полным ртом канапе, чувствуя, как пряное салями прилипают к нёбу.

Судорожно сглатываю. Хочу попятиться и спрятаться за широкой спиной Орехова Вани из снабжения, но я вросла в пол.

Он смотрит на меня секунду, две. Взгляд ничего не выражает. Ни гнева, ни насмешки.

Потом он так же медленно возвращается к разговору с Ольгой, коротко кивает, поднимается из-за стола. Затем он исчезает в толпе подчиненных.

Ольга Александровна энергично собирает бумаги, прячет их в сумку, встаёт. Она обводит зал взглядом, находит меня, и её лицо расплывается в широкой, абсолютно беззаботной улыбке.

Она движется ко мне сквозь толпу — высокая, статная, с пышной грудью, уложенными в безупречную укладку волосами. На ней элегантное платье-футляр цвета бордо.

— Ладно, Верусь, — шепчет Алиса и, как мышка, юрко отступает. — Я побегу! Я Ольгу боюсь.

Я на автомате киваю. Ольга Александровна подходит, слегка прищуривает карие, умные глаза.

— Всё, Вера, я удочку закинула, — заявляет она тихо, беря меня за локоть.

Её пальцы тёплые, уверенные.

— Какую удочку? — спрашиваю я с опаской. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом.

— Я ухожу, — говорит она и мягко улыбается, видя моё ошеломлённое лицо. — Устала. Хочу пожить для себя. Столько лет таскала этот отдел на своём горбу… Теперь буду домохозяйкой. Вышивать крестиком, пить кофе в полдень и читать книги. Истерить перед мужем, а то он расслабился…

Я только хлопаю ресницами.

— И ищу замену, — продолжает она, и её взгляд становится пристальным, пронзительным. — И этой заменой… будешь ты.

— Что? — выдыхаю я, и мир вокруг немного плывёт.

Звуки музыки и смеха отдаляются. Я крупно влипла. Я и начальница отдела?

Теперь афера с моим награждением становится для меня логичной.

— Ты теперь будешь отвечать за отдел логистики, — Ольга Александровна хмыкает, видя мою панику. — А я устала. Хочу отдыхать.

— Я? — переспрашиваю я.

— Ты, — кивает она. — Только ты и сможешь разгрести этот бардак. Ты въедливая, упрямая.

Она отпускает мой локоть, поправляет прядь волос.

— Завтра в десять утра заглянем к Мише. Переговорим о твоём повышении. — Она накрывает рот изящной ладонью, пряча зевок. — Так что выспись, завтра оденься поприличнее, построже. И, ради бога, наложи консилер под глаза. Ты выглядишь так, будто всю ночь разгружала вагоны.

Она похлопывает меня по плечу, и это похлопывание звучит как приговор.

— Оля, ты с ума сошла, — наконец выдавливаю я шёпотом.

Она уже отворачивается, её бордовое платье мелькает между людьми.

— Я только в тебе уверена! — бросает она через плечо, повышая голос, чтобы перекрикнуть музыку. — Ты справишься! И с нашими лентяями, и с Мишей!

Я сижу с прямой спиной в жестком кожаном кресле перед монументальным дубовым столом. Крепко-крепко сжимаю ручки моей небольшой сумочки.

Я оделась, как и просила Ольга: глухая, непрозрачная блузка из плотного белого хлопка, юбка-футляр темно-синего цвета чуть ниже колен. Строгие, аккуратные балетки.

Вся я — воплощение деловой скромности и серьёзности. И чувствую себя при этом полной самозванкой.

Михаил Валентинович восседает напротив, откинувшись в своем массивном кожаном троне.

Он сегодня — картинка из журнала «Форбс»: идеальный костюм из тонкой серой шерсти в едва заметную полоску, белоснежная рубашка, галстук тёмно-бордового цвета.

От него волнами исходит тот терпкий аромат парфюма — нотки кожи, горькой полыни и немного древесной смолы. Запах абсолютной власти.

Он смотрит на меня. Я — на него.

Неожиданно он тяжело, недовольно вздыхает. Звук — глубокий, грудной, полный раздражения.

Я внутренне вздрагиваю. Он, кажется, чувствует эту мою неуверенность и едва заметно прищуривается, а после медленно переводит свой тяжёлый и подозрительный взгляд на Ольгу.

Ольга сидит рядом. Она небрежно, почти медитативно, прокручивает на безымянном пальце широкое обручальное кольцо.

Улыбается Михаилу. Улыбка — спокойная, домашняя, победительная.

— Всё, Миш, — говорит она легко. — Я моему мужу сказала, что увольняюсь и что теперь буду домохозяйкой.

Михаил неодобрительно хмурится. Морщина между его бровями становится глубже.

Ему совсем не нравится, что Ольга решила после успешного квартала уйти «на покой».

— Миша, не смотри на меня так, — фыркает она, отмахнувшись. — Ты должен понять, у меня родился внук. И я хочу как следует понянчиться со Славиком. — Она широко улыбается, и её карие глаза теплеют. — Вот такой у меня каприз.

Михаил Валентинович медленно кивает, и его лицо смягчается на долю секунды. — Так-то каприз хороший, — произносит он, и в голосе проскальзывает что-то почти человеческое. — Я тебя совершенно не осуждаю и даже приветствую. Все же призвание женщины прежде всего — дети и внуки.

— Ну вот, я только к пятидесяти это и поняла, — смеётся Ольга, поправляя безупречную прядь волос.

— Ты уверена, что Вера справится? — Михаил не сводит с Ольги пристального, изучающего взгляда.

Он пытается найти в её лице хоть тень сомнения.

— Миша, уверена, как в самой себе, — Оля прижимает ладонь к груди и тоже не отводит взгляда от его мрачного лица. — Я за ней с нового года пристально слежу.

Михаил Валентинович неожиданно раздражённо поднимается из своего кресла. Оно отъезжает назад с тихим скрипом. Он грозно смотрит на Ольгу, возвышаясь над столом:

— Неужели ни одного толкового мужика у вас не нашлось, кого можно было поставить во главе отдела?

— Ни за кого из наших мужиков я не могу заручиться, — спокойно, даже слегка лениво отвечает Ольга, поднимая на него безразличный взгляд. — Только за Веру.

Тяжёлый, как гиря, взгляд Михаила Валентиновича перекидывается на меня. Подозрительный. Недоверчивый. Я машинально приподнимаю подбородок.

Нет, я вовсе не хочу сейчас смотреть на него с вызовом и провоцировать на новое хамство.

Но… плечи сами по себе распрямляются шире. Подбородок задирается выше. Руки отпускают сумку и складываются на коленях — спокойно и уверенно.

— Что-то меня гложат большие сомнения, что Вера может справиться с целым отделом, — говорит он, прищуриваясь на меня так, будто хочет лазером прожечь во лбу дыру. — Это тебе не рубашки зашивать.

Я чувствую, как горячая волна гнева подкатывает к горлу. Но голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, чётко и, чёрт побери, уверенно.

— Михаил Валентинович, я здесь проработала десять лет. Вы, конечно, о моём существовании узнали только вчера, на корпоративе. Но тем не менее. — Я тоже прищуриваюсь, копируя его выражение. — Именно мои маршруты и именно мои склады работали без задержек и лишних проволочек.

— Да! — активно и энергично кивает Ольга, будто мы с ней репетировали этот дуэт. — И именно Вера часто разруливает все проблемы с таможенниками. Я уже с этими псами голодными давно не общаюсь, — отмахивается Ольга, фыркая. — Я всё это на Верку скинула.

Мой взгляд не отрывается от ледяных глаз шефа. Внутри всё бурлит, но слова выходят ровными и холодными: — И пока ваши все мужики мекали и бекали по телефону, я решала вопросы. — Я тоже прищуриваюсь на Михаила Валентиновича, который удивлённо вскидывает бровь. — Я вытащила не одну фуру из-под запрета, когда другие ставили крест на товаре.

И это совсем не то, что я хотела сказать Михаилу Валентиновичу сегодня. Нет, наоборот!

Я планировала заявить ему, что устала от его хамства, от его подозрительности, от его обвинений в том, что я — бесполезная баба, которая может только зашивать дырки на его рубашках.

Я хотела громко сказать ему в лицо, что я увольняюсь. Что мне не нужно никакое повышение, и что в гробу я видала и отдел логистики, и его недовольную рожу.

Но ситуация вышла из-под контроля. И я… я вместо гордого увольнения приняла вызов.

— Значит, ты мне сейчас заявляешь, что справишься? — чётко, разделяя каждый слог, проговаривает Михаил Валентинович.

Вот сейчас я должна послать его далеко и надолго.

Сказать, что я ничего не собираюсь ему доказывать.

И что я презираю таких женоненавистников, как он.

Пошел он к черту!

— Справлюсь, — слышу я свой голос. И поднимаюсь на ноги.

Хочу быть с ним на одном уровне. Не хочу смотреть на Михаила Валентиновича с нижней позиции. С позиции «сидя». Это унизительно для будущей главы отдела.

Конечно же, даже стоя я все еще ниже него. Вот же вырос, бугай бородатый! так бы и покусала его!

Ни один мужик так меня не выбешивал. Даже мой бывший муж не так меня разозлил, когда пригласил на свадьбу со своей новой любовью.

— Работа моего отдела будет образцовой, — гордо обещаю я, а в мыслях называю себя дурой.

Михаил Валентинович в ответ лишь усмехается — один уголок его рта поднимается вверх, создавая выражение скептического любопытства.

Затем он протягивает руку к толстой папке в кожаном переплёте. Размашисто раскрывает её. Обложка с глухим шлёпком падает на дубовую столешницу.

Михаил Валентинович ловким, уверенным движением подхватывает два белых, чистых листа, кладёт их перед Ольгой и передо мной. Затем с театральным намёком кладёт на каждый лист по шариковой ручке, которые выхватывает из органайзера на краю стола.

— Ну, дамы, — с угрозой прищуривается он, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки садистского веселья. — Тогда пишите заявление. Оля — об увольнении. Вера… — зловещая пауза, — о назначении на должность начальника отдела. С испытательным сроком, разумеется.

— Срок испытательного срока? — спрашиваю я.

— Месяц, — угрюмо отвечает Михаил Валентинович.

— Ой, Миша, а моё заявление уже готово! — Оля торопливо лезет в свою элегантную сумку, достаёт пластиковую папку, с щелчком её раскрывает и извлекает оттуда лист, заполненный безупречным почерком. Встаёт, кладёт заявление перед Михаилом на стол, прямо на папку. Улыбается во все тридцать два зуба. — И я побегу, выпью кофе. Вы тут сами без меня уже разберётесь.

— Оль, я тебя предупреждаю сразу, — Михаил Валентинович серьезно вглядывается в глаза Ольги, — ты уходишь с концами. Если вздумаешь вернуться, то тебе ничего не светит. Я такие фокусы не люблю.

— Не вернусь, Миша, — Ольга хмурится. — Пора мне побыть женщиной, верно? Сколько раз ты мне мозги колупал, что я должна быть хранительнице очага? Вот. Я к тебе прислушалась.

И она грациозно разворачивается на носках своих туфель и цокает прочь к двери. Я растерянно оглядываюсь и взглядом посылаю ей в спину немую мольбу: «Не бросай меня! Не оставляй наедине с этим чудовищем в костюме за мою годовую зарплату!»

Но Оля уже выходит. Дверь закрывается за ней с мягким и тихим щелчком.

Я остаюсь одна. В логове льва… Нет, в логове Мистера Медведя.

Я медленно перевожу взгляд на Михаила Валентиновича. Он стоит, упёршись ладонями в стол, и смотрит на меня сверху вниз. Снисходительно вздыхает. Но в кресло не возвращается. Продолжает возвышаться надо мной грозной и угрюмой тенью.

Мои ноги, будто сами по себе, несут меня к столу. Я не разрываю зрительного контакта. Подхватываю ручку.

Если ты медведь, то я… я…

А кем могу быть я? Кто может дать отпор злому медведю?

Только медведица.

— Сколько в тебе воинственности, Позднякова, — размышляет вслух мой босс. Его голос низкий, бархатный, но в нём слышится сталь. — И, кстати… в твоей косметичке не найдётся таблеточек от давления? Голова что-то раскалывается с самого утра.

Я замираю с ручкой в руке. Смотрю на его высокомерное и насмешливое лицо. На идеально завязанный галстук.

Представляю, как я подаюсь в его сторону, хватаю за галстук и начинаю с дьявольским хохотом душить.

— Вы вчера пили? — спрашиваю я. — Может, это не давление, а похмелье?

— Если похмелье, то…

— То тогда вам нужен аспирин, — я перебиваю Михаила Валентиновича и лезу в сумочку и достаю косметичку из сумки. Поднимаю взгляд. — Язвой желудка не страдаете?

— Я здоров как бык.

— Но с головой проблемы, — я не моргаю.

Михаил Валентинович замирает. Его брови медленно ползут вверх. В кабинете воцаряется тишина.

— Позднякова, у тебя самой с головой все в порядке?

— Вы всегда можете меня уволить, — я прищуриваюсь, намекая моему вредному боссу, что за мои остроты он вполне может рассвирепеть и выпнуть меня.

Он резко выхватывает из моих рук мою косметичку и заявляет:

— Я хочу посмотреть, как ты опростоволосишься на новой должности и тогда я точно с большим удовольствием уволю тебя. И начну, пожалуй, подыскивать на начальника отдела все же мужика. Бессовестно и нагло открывает мою косметичку и поднимает на меня взгляд:

— Пиши заявление, Позднякова. Ты так хотела меня сегодня впечатлить своей решительностью и вот так быстро сдулась?

— Нет, не сдулась, — прищуриваюсь. — Я буду начальницей отдела... И буду такой начальницей, что когда я приду САМА увольняться, то вы спрячетесь под стол, чтобы поплакать.

Моего босса мои угрозы совершенно не пугают. Он заглядывает под стол, а потом вновь смотрит на меня: — Странные, конечно, у тебя фантазии, но я там не помещусь, Позднякова.

Шагаю по коридору и крепко сжимаю косметичку так сильно, что суставы ноют от перенапряжения..

Медленно выдыхаю, и выдох получается прерывистым, свистящим. Стискиваю зубы так сильно, что мышцы на висках пульсируют болью.

Я злюсь. Очень.

Никакой эйфории, никакого трепета от повышения. Только чистая, концентрированная, лютая ненависть к Михаилу Валентиновичу. Она горит в груди. Нет! Полыхает!

Вот что имеют ввиду молодые, когда говорят “пукан горит”.

Я, конечно, подозревала, что наш босс тот еще фрукт, но не думала, что при личном знакомстве окажется таким гадким, мерзким, отвратительным козлом, которому хочется все рога пообломать и запихать… в пукан!

Так яростно топаю к лифтовой площадке, что стук моих каблуков — невысоких, строгих, черных — гулко расходится эхом по пустому коридору, отражаясь от глянцевых стен и натяжного потолка. Бум-бум-бум.

Ух, я ему покажу. Я не просто выведу наш отдел логистики на новый уровень.

Нет!

Я запущу его прямо в космос!

А потом, после новых рекордов и головокружительного роста, я зайду в кабинет Михаила Валентиновича.

Стучать не буду.

Просто войду. Кину на его идеальный дубовый стол заявление об увольнении. И тогда он… о, тогда он действительно испугается.

Он поймет, что потерял не просто сотрудницу-женщину. Он потерял идеального руководителя, нацеленного на рост, на прорыв, на рекорды, а таких управленцев надо еще поискать.

Он будет умолять меня остаться, родумать, предложит тройную зарплату. А я буду тверда.

Скажу «нет» и уйду. А может, устроюсь к нашим конкурентам. О, да! Так и поступлю!

И тогда Михаил Валентинович, этот седой мачо, точно всплакнет. Нет, он разрыдается горючими слезами и начнет вырывать клочьями седые волосы — и на голове, и на груди. От отчаяния.

Я даже не замечаю, как захожу в лифт, как жму кнопку шестого этажа, как смотрю на свои отражение в зеркальных стенках — раздутые ноздри, яркие пятна на щеках, глаза, горящие мрачным огнем. Лифт плавно опускается, а в голове уже роятся планы мести, грандиозные и прекрасные.

Выхожу.

Мои каблуки снова начинают свою барабанную дробь по кафели. Возле двери в отдел логистики я натыкаюсь на Ольгу.

Она тут же суёт мне в руки бумажный стаканчик, от которого веет терпким, горьковатым ароматом свежесваренного кофе.

— На, держи. И я себе взяла, — говорит она, делая глоток из своего стаканчика.

— Оля, ты меня бросила, — выдавливаю я, принимая кофе. Голос звучит обиженно, по-детски. Чёрт. — Взяла и бросила!

Ольга приобнимает меня одной рукой. От неё пахнет дорогим парфюмом — пионы и что-то пудровое.

— Это было тактическое отступление, дорогая, — фыркает она. — И я Мишу адекватно могу воспринимать только минут пять.

Она мягко, но решительно толкает дверь плечом и втягивает меня за собой в кабинет.

Наш отдел. Просторное помещение, залитое холодным светом люминесцентных ламп. Семь рабочих столов, заваленных бумагами, мониторами, кружками.

Мои коллеги тихо и сосредоточенно копошатся за мониторами. На стук двери и наше появление отзываются лишь беглыми, отвлечёнными взглядами и вновь погружаются в экраны.

Только Аркаша, длинный, тощий, вечно взъерошенный, что сидит за соседним с моим столом у окна, говорит по телефону что-то тихое, но напористое.

— …Нет, вы слушайте, фуры из Красноярска должны были быть здесь ещё вчера! Какие «завтра»? В договоре чёрным по белому… Да-да, именно сегодня!

Он видит нас, кивает и продолжает своё нытьё в трубку. Да, именно нытье. Он плачется, а не требует.

Аркаша вздыхает, прощается и кладет трубку.

Ольга выходит на середину кабинета, звонко стучит ногтем по своему стаканчику. Этот тихий заставляет всех вздрогнуть и оторваться от дел.

— Так, народ! Все внимание на меня! — объявляет она своим чётким, громким голосом, не оставляющим места для непослушания. — У меня важная новость.

— Нам повышают зарплаты? — тут же доносится из дальнего угла голос Ивана, пухленького, лысеющего логиста с вечно печальными глазами.

Ольга недовольно зыркает на Ваню. Это взгляд, от которого вянут цветы. Ваня Затыкается.

— Я ухожу. В бессрочный отпуск домохозяйки.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока.

— А теперь главное, — Ольга делает театральную паузу и широким жестом указывает на меня. — Вашим новым начальником отдела логистики будет… Вера Николаевна.

Я делаю шаг вперед, к Ольге. На вдохе приподнимаю подбородок, пытаюсь поймать на лице выражение спокойной уверенности. Получается, наверное, как у кота, которого только что вытащили из тазика с водой.

Замечаю, как по лицам коллег пробегает волна эмоций. Сначала недоумение. Потом растерянность. Потом… Аркаша смотрит на меня так, будто Ольга только что объявила о введении обязательных утренних танцев. В его глазах читается явное, жирное недовольство.

Ну да, конечно. Он-то, наверное, думал, что больше подходит на роль главы. Мужик же.

Жизнь, Аркаша, несправедлива. Добро пожаловать в мой мир, а миром правят самодуры, как наш босс.

— Вот, честное слово, — снова вздыхает Иван, уже не отрываясь от монитора, где открыта какая-то таблица. — Лучше бы зарплату повысили. Начальники меняются, — он щёлкает мышкой, — а суть остается прежней.

Меня будто толкают между лопаток. Голос звучит сам по себе, чуть резче, чем я планировала:

— Чтобы добиться повышения зарплаты, Иван, для начала стоит доказать Михаилу Валентиновичу, что вы его стоите.

В кабинете снова тишина. Все смотрят на меня. Аркаша презрительно хмыкает.

— Ну, вы-то уже всё доказали, — раздается тонкий, чуть насмешливый голосок.

Это Аня Короткина, младший логист, хрупкая блондинка с большими наивными глазами, которая сейчас смотрит на меня с хитрющей улыбочкой. Она закусывает губу, чтоб не рассмеяться, и открывает свой розовый ежедневник.

Внутри всё закипает. О, этот намёк. Этот прозрачный, гаденький намёк на то, как я «заслужила» своё повышение. Прямо вот сейчас бы вскочить, заорать, ткнуть её носом в мои отчёты, в мои бессонные ночи…

Но я — начальник. Начальник не орет. Начальник действует.

— У меня на наш отдел очень большие планы, — говорю я ровно, скрывая дрожь в голосе под маской холодной решимости. — И да, — добавляю, обводя взглядом оживившихся коллег, — я тоже была бы не против повышения зарплаты. И у меня есть план, как нам этого добиться.

Глаза загораются. Даже у Аркаши появляется искорка интереса. Даже Иван отрывает взгляд от экрана.

— Но для этого, — продолжаю я, делая паузу, — нам всем придется очень, очень хорошо поработать.

— Вот этот настрой мне нравится! — одобрительно хмыкает Ольга, делая последний глоток кофе и сминая стаканчик. Она бросает его в урну у двери с баскетбольной точностью. — Ну что, Вера? Давай устроим тебе переезд. С твоего старого рабочего места — в твой новый, прекрасный кабинет руководителя.

— Да я сама… — начинаю я, но Ольга уже марширует к моему столу у окна.

— Ты лучше пустую коробку найди.

Я иду за ней, чувствуя себя немного нелепо. Мой стол… Он такой родной…

Ольга уже хватает со стола какую-то рамку. Овальную, серебристую. Я её не узнаю. У меня на столе стоит прямоугольная, деревянная рамка с фотографией сына…

Сердце вдруг делает нелепый кульбит. Нет. Не может быть.

Ольга замирает с рамкой в руках. Она смотрит на фотографию, потом медленно, очень медленно переводит на меня взгляд.

Её бровь ползёт вверх. На её лице расцветает удивление, а потом — понимающая, озорная ухмылка.

Предчувствие, острое и нехорошее, сжимает горло.

Я торопливо подхожу, заглядываю…

Это та самая, проклятая фотография с корпоратива. Та, что сделала Алиса. Та, что она отредактировала.

Мы с Михаилом Валентиновичем. Он — мрачный, хмурый, с тяжелой рукой на моем плече. Я — смотрящая на него снизу вверх, с выражением загнанной мыши. И вокруг нас — розовая рамочка в форме сердца. И летающие сердечки. И блёстки. Много блёсток.

— А вы, оказывается, миленько вместе смотритесь, — произносит Ольга, и в её голосе звучит неподдельное веселье. Она наклоняется ко мне, переходит на шёпот, — Вера, я не знала, что ты… того… влюблена в нашего Мишу.

Она хмыкает, качая головой.

— Надеюсь, это тебе не помешает с ним работать, — она снова смотрит на фото, — но все равно фотография вышла очаровательной, конечно.

Я отставляю стаканчик с остывшим кофе на стол, выхватываю фотографию из пальцев Ольги. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета. Слышу:

— Вер, я не хотела тебя обидеть.

Первые несколько шагов — просто быстрая ходьба. Потом — почти бег.

Я убью Алису.

Я почти подлетаю к лифтовой площадке. Нажимаю кнопку вызова, двери лифта открываются.

Я влетаю внутрь. Поворачиваюсь к панели, зло тыкая указательным пальцем на кнопку третьего этажа. Раз. Два. Три раза! Будто от количества нажатий зависит скорость моего возмездия.

И только тогда, когда дверь уже начинает медленно сдвигаться, я чую в воздухе кабины знакомый, густой, терпкий шлейф. Чёрный перец. Дорогая кожа. Древесная смола. Власть. Тестостерон.

Медленно-медленно, будто против своей воли, поворачиваю голову.

Вальяжно привалившись к зеркальной стенке, стоит Михаил Валентинович.

Его темные глаза, холодные и оценивающие, теперь пристально смотрят на меня. А потом опускает взгляд — на мои руки, судорожно прижимающие к груди рамочку к груди.

Надеюсь, что я ее прижала фотографией к груди, а не задней стороной.

Двери лифта окончательно закрываются. Кабина плавно трогается вниз. Тишина становится невыносимой.

— Что это у тебя там, Позднякова? — раздается его голос. Низкий, бархатный, без единой нотки любопытства.

Мозг лихорадочно соображает: выбросить? Спрятать за спину?

— Позднякова, — он распрямляется, оттолкнувшись от стены лифта. — Мне вопрос повторить?

— Позднякова, — повторяет он мою фамилию.

Голос низкий, бархатный, но в нём все же слышится сталь.

Я прижимаю рамку с проклятой фотографией к груди ещё крепче. Отступаю на шаг в угол лифтовой кабины

Весь воздух здесь пропитался Михаилом Валентиновичем — его парфюмом. Чёрный перец бьёт в нос, древесная смола обволакивает.

Затем меня снова пробивает волна ярости.

Я представляю Алису — её хитрющие глазки, перламутровые ноготки и ее глупую улыбку.

Она решила, что имеет право распускать обо мне грязные слухи и подшучивать такими подлыми, возмутительными способами.

И ведь Михаил Валентинович тоже в этой фотографии. Его тоже выставили дураком — главу компании в розовых сердечках и блёстках.

Над Мистером Медведем тоже подшутили! Это же должно его возмутить! Должно разозлить!

Мы можем стать союзниками.

Я вдруг хочу, чтобы он рассвирепел. Так же, как я. Чтобы его ледяное спокойствие треснуло, и он показал клыки. Чтобы он разорвал Алису!

На новом вдохе я сурово раздуваю ноздри.

Сжимаю челюсти так сильно, что чувствую, как напрягаются мышцы на висках, как сводит скулы.

Зубы скрипят — тихий, яростный звук, который слышу только я.

Михаил Валентинович наблюдает. Его тёмные глаза, холодные и оценивающие, не отрываются от меня. Одна бровь медленно поднимается.

Я делаю решительный, резкий шаг в его сторону. Каблук гулко стучит по металлическому полу. Отрываю обеими руками рамку от груди — движение угловатое, порывистое — и разворачиваю её снимком к боссу. Сую ему прямо в лицо, так близко, что он инстинктивно отстраняется.

— Вот! — выпаливаю я одним слогом.

Больше слов нет. Они сгорели в пламени злости. Я забыла все связные предложения.

Я чувствую, как раздуваются ноздри, как горит лицо. Я не способна сейчас на связные предложения.

Он же не дурак. Он всё поймёт без слов. Он вспомнит, как я вчера на сцене шептала ему про сплетни. Он увидит этот позор — сердечки, блёстки…

Он поймёт, что это — насмешка. Над ним. Над нашими отношениями грозный босс и исполнительная подчиненная.

Михаил Валентинович медленно переводит взгляд на фотографию. Из-за того, что я поднесла её слишком близко, ему приходится слегка сощуриться. Он поднимает руку — огромную, с выступающими костяшками и массивными часами на запястье.

Двумя пальцами, большим и указательным, аккуратно, отодвигает рамку от своего лица на приемлемое расстояние.

Он медленно моргает. Один раз. Два. Его вторая бровь присоединяется к первой. Теперь обе они высоко на лбу. Вопрошают: “Что за ерунда?”

— Вам нравится то, что вы видите?! — вырывается у меня на повышенных тонах. Голос хриплый, клокочущий гневом. — Нравится?!

Михаил Валентинович не отвечает. Он просто забирает у меня рамку. Его пальцы на мгновение касаются моих — шершавая, горячая кожа. Я дёргаю рукой, как от ожога.

Он внимательно разглядывает фотографию. Он изучает ее, как стратегическую карту перед атакой.

Потом он поднимает глаза. Смотрит поверх рамки прямо на меня. В его взгляде нет ярости. Нет даже лёгкого раздражения.

Там — недоумение. Чистое, неподдельное, почти детское недоумение.

Жду взрыва. Жду, что он швырнёт эту дурацкую рамку на пол, что он ударит кулаком по стене лифта, и весь корпус кабины содрогнётся.

А потом мы вдвоем маршем отправимся к Алисе и уволим её.

Но он медленно моргает. В уголках его глаз, там, где лучиками лежат морщинки, появляется… усмешка? Он чуть наклоняется ко мне, сокращая и без того крошечное пространство между нами.

— Позднякова, — произносит он тихо, растягивая каждую букву. — Ты что, решила сейчас признаться мне в любви?

Воздух вырывается из моих лёгких со свистом.

— Вы меня не поняли! — рявкаю я. — Это провокация!

Он медленно кивает, не спуская с меня этого смешанного взгляда — недоумения и любопытства.

— Хорошо, — говорит он. — На что ты меня сейчас пытаешься спровоцировать?

И в этот момент лифт вздрагивает. Раздаётся громкий, противный, пронзительный писк. Свет моргает один раз, два, и люминесцентные лампы начинают мерцать, отбрасывая на наши лица судорожные, прыгающие тени. Двери со скрежетом дёргаются на месте, но не открываются. На панели под кнопками вспыхивает красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

— Ты ещё и лифт умудрилась остановить? — хмыкает Михаил Валентинович. — А ты настырная баба, Позднякова.

Да, лифт застрял.

Когда я это осознаю, я почему-то вскидываю лицо к стальному потолку, будто хочу попросить у боженьки сжалиться надо мной.

Затем резко разворачиваюсь к панели с кнопками и начинаю яростно на них нажимать. Кнопки под моими пальцами загораются жёлтыми огоньками и тут же тухнут, безжизненно и насмешливо.

Я давлю на «Вызов», на «Открыть», даже на этажи, которые нам не нужны. Тишину кабины нарушает только настойчивый щелкающий звук и моё учащённое дыхание.

— О, ты, решила с концами лифт сломать, — насмешливо хмыкает Михаил Валентинович.

Я в ярости оглядываюсь на него.

Я чувствую, как у меня горят щёки и шея — сперва от гнева, а теперь ещё и от дикого, нелепого смущения.

Он стоит весь такой расслабленный и довольный. Его серый пиджак идеально сидит на широких плечах, галстук бордового шёлка чуть ослаблен.

И этот его взгляд — снисходительный, полный уверенности в том, что я в него влюблена.

— Что вы за глупости вещаете?! Я не останавливала лифт, — говорю я, проговаривая очевидные вещи. Голос звучит резко. — Он сам сломался.

— Ты знаешь, женщины бывают в своей маниакальной любви очень изобретательны, — он делает пару неспешных шагов в мою сторону. Сокращает дистанцию. — Уж я-то столкнулся с разными проявлениями женской симпатии, но застрять в лифте — это новый уровень.

— Это возмутительно, — Выпаливаю я и разворачиваюсь всем телом к Михаилу Валентиновичу.

Какой же он самодовольный и надутый индюк! Нет, он, конечно, очень привлекательный мужчина в свои пятьдесят, и с этим я не буду спорить, но разве внешняя привлекательность позволяет мужчине быть таким возмутительно наглым, таким слепым к очевидному?

Делаю решительный шаг в его сторону. Надо и ему донести, что его фантазии насчёт моей влюблённости — это нелепый бред.

— Михаил Валентинович, — я стараюсь говорить серьёзно и ровно, усилием воли сдерживаю в себе поток оскорблений и ответного высокомерия. — Мы же с вами взрослые люди. Верно?

Он кивает, медленно, с театральной важностью. Его седые волосы, коротко стриженные, отливают платиной под мерцающим светом ламп.

— Вот и я вам, как зрелая женщина, говорю: вы совершенно не в моём вкусе. Я не юная дура, у которой ноги подкашиваются от мужского хамства.

Для убедительности я прищуриваюсь, складываю руки на груди. Затем я чётко повторяю, чтобы до моего босса действительно дошло:

— Вы. Не в моём. Вкусе.

— Правда?

Тихо спрашивает Михаил Валентинович, и его интонация неожиданно меняется.

Это низкое, тёплое, вибрирующее бархатом звучание. В нём слышится какая-то интимность, почти ласка, и от этих ноток у меня по коже пробегают мурашки. Я нервно сглатываю.

Он прячет проклятую рамку с фотографией во внутренний карман пиджака движением ловким и привычным. Медленно поддаётся в мою сторону. Не шагом, а всем телом.

Я инстинктивно отступаю к стене.

Спиной чувствую холодный металл.

А Михаил Валентинович напирает.

И вот он уже нависает надо мной, заслоняя мерцающий свет ламп, смотрит на меня сверху вниз.

Его мощная, широкая, сильная ладонь с выступающими венами и коротко подстриженными ногтями — поднимается и располагается на стене лифта чуть выше моей головы. Он не касается меня, но я чувствую тепло, исходящее от его тела.

— Не в твоём вкусе? — переспрашивает он, и его голос становится настолько низким, что походит на урчание большого, сытого, но от этого не менее опасного хищника.

По плечам и по спине проходит волна жара. Я чувствую, как у меня уже горит не только шея и щёки, но и кожа под волосами, вместе с ушами. Господи, я краснею, как первокурсница на свидании!

— Михаил Валентинович, — говорю я и сама слышу, что мой голос дрожит тем женским смущением, которое давно не пробивалось в моих словах.

— Ты покраснела, Позднякова, — выдыхает он мне в лицо.

Я чувствую, как у меня дрожат руки, спрятанные за спиной. Чувствую, как подгибаются колени, предательски слабеют, как у какой-нибудь малолетки от первого взгляда красавца-старшеклассника.

Это невыносимо! Мне сорок пять, чёрт побери!

— Прекратите, — мой голос дрожит сильнее. — Михаил Валентинович… вы меня… пугаете…

И тут как в замедленной съёмке двери лифта вздрагивают. Раздаётся громкий щелчок, механический вздох, и двери медленно, со скрипом, начинают разъезжаться в стороны.

Я поворачиваю голову на этот звук, это спасение.

И вижу Алису.

Алиса стоит с круглыми, как блюдца, глазами и приоткрытым в немом «О» ртом.

Она тоже видит меня. Меня, прижатую к стене лифта. И Михаила Валентиновича, нависающего надо мной, с рукой на стене рядом с моей головой. Видит моё пунцовое, растерянное лицо.

Все выглядит так, будто мы с Михаилом Валентиновичем… целовались в лифте.

Время замирает.

Алиса медленно-медленно моргает и шепчет:

— Здравствуйте, Михаил Валентинович.

— Здравствуйте, Алиса, — отвечает он, совершенно несконфуженный.

А затем двери медленно закрываются.

Алиса не моргает, но когда двери лифта закрываются, я слышу тихое и игривое: “Ох уж эти влюбленные”.

Опять лампочки моргают, лифт дергает вниз и опять с громким писком замирает.

Я очухиваюсь. Поднимаю взгляд на насмешливого Михаила Валентиновича, который всё так же нависает надо мной.

— Вы хоть понимаете, что сейчас произошло?

Затем во мне что-то щёлкает. Ярость, острая и бесшабашная, вытесняет панику.

Беру на себя несусветную наглость — отталкиваю его от себя. Ладонь упирается в твёрдую грудную клетку под идеальной шерстяной тканью пиджака. Он даже не шелохнулся, лишь бровь взметнулась вверх, но я уже выскальзываю из ловушки к панели с кнопками

Тычу указательным пальцем в «Открытие дверей» — нажимаю раз, другой. Панель отвечает мне коротким жёлтым миганием, а на маленьком экранчике вновь высвечивается та же красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

Издаю я звук, средний между рычанием и стоном.

Вновь пробегаюсь пальцами по всем этажам — с первого по восемнадцатый. Надеюсь, что лифт всё же поддастся, перестанет издеваться, дернется куда-нибудь. Но, видимо, у Вселенной на этот вечер другие, крайне мерзкие планы, связанные исключительно с моим унижением.

— Проклятье, — цежу я сквозь зубы и прижимаю кулаки к вискам.

Теперь слухи точно не остановить. Теперь Алиса точно не поверит в мои уверения, что между мной и Михаилом Валентиновичем ничего не было и быть не может.

— Позднякова.

Шёпот. Голос низкий, бархатный, и он звучит прямо у моего уха. Михаил Валентинович приблизился бесшумно, как большой кот.

И опять меня обдаёт жаром с головы до пят. Мой палец вновь давит на кнопку открытия дверей, будто отчаянный дятел долбит по дереву. В ответ — громкий, издевательский писк. Лифт мёртв.

— Да что вы творите? — оглядываюсь я на него.

Он отступил к задней стене лифтовой кабины, облокотился о поручень. Самодовольный. Удовлетворённый. На губах — та же едва уловимая ухмылка.

— Неужели вы не понимаете? — голос мой срывается. Я готова расплакаться прямо здесь, перед этим жестоким, бессердечным боссом. — Теперь слухи будут просто… катастрофическими!

— Ну, поползут слухи, — Михаил Валентинович неюрежно пожимает плечами. — Поползут и перестанут. Оправдываться перед подчинёнными — это последнее дело. Дай им время, и они потеряют к тебе всякий интерес.

— Для вас, возможно, это и не проблема, — говорю я, и каждое слово даётся с усилием. — А для меня, для женщины… это неприемлемо!

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

— Я не желаю быть даже в сплетнях вашей… любовницей!

— Я тебе пару минут назад доказал, что ты лукавишь, — Михаил Валентинович приглаживает ладонью седые волосы, затем косится на своё отражение в зеркальной стене. И через это отражение — мне подмигивает. Нагло, откровенно, вызывающе. — И да. Сплетни для меня не проблема, — он вновь смотрит на меня прямо, и насмешка в его глазах становится ещё ярче. — Пока я просыпаюсь с молодыми и красивыми, то на словах пусть меня женят хоть на старой корове.

— Вы что, меня сейчас со старой коровой сравнили? — ухаю я, и меня подбрасывает но новый головокружительный виток возмущения.

— Ну, тебе явно не сравниться с молодой тёлочкой, — Михаил Валентинович клонит голову немного набок и улыбается. Улыбка у него хищная, демонстрирующая безупречно белые и, наверное, очень дорогие зубы.

Как жаль, что я не могу сейчас провернуть с ним тот же фокус, который он только что показал мне. Прижать его к стене, выдохнуть в лицо что-нибудь убийственно-остроумное.

Нет, это совершенно на него не подействует. Он не смутится. Он только рассмеётся. А я буду выглядеть просто… дурой, пытающейся играть не свои роли.

Но мне так остро, так до боли хочется, чтобы и он смутился. Хоть раз. Чтобы он тоже почувствовал эту дрожь под коленями от моего голоса, от моего взгляда, от моей улыбки. Чтобы у него тоже побежали тёплые мурашки по спине, и чтобы он возбудился от меня. От старой коровы.

Ну разве такое возможно? Нет, конечно. Он обычный кобелина, который любит наслаждаться молодыми, упругими телами. А я для него — лишь забавная и нелепая Вера из отдела логистики. Сорокапятилетняя «баба», которую пора списывать в утиль.

— Вы… бессовестный, — вырывается у меня с отчаянием, и я отворачиваюсь от него, уставившись в мерцающую лампу на потолке.

— Женщины любят бессовестных, — насмешливо парирует он, и в его голосе слышится непоколебимая уверенность в этой истине.

И ведь он прав.

Женщин ведь правда всегда тянет к сомнительным мужчинам. К хулиганам, к бабниками, к грубиянам, к тем, кто не умеет любить.

В наши женские инстинкты будто вшито желание перевоспитать таких негодяев и мерзавцев.

Вот мужики таким не страдают. Они не любят грубиянок, нахальных женщин и тех, кто пропустил через себя множество мужчин.

Вот чему надо учиться женщинам у мужчин.

НАМ НУЖНЫ ХОРОШИЕ МАЛЬЧИКИ!

Но разве тихие и хорошие мальчики умеют так ухмыляться, как Михаил Валентинович?

— Ну что ты так смотришь на меня, Позднякова, — Михаил Валентинович опять хмыкает, — ты и правда очень давно не общалась с мужиками.

— А я вот не хочу общаться с мужиками, — гордо заявляю я, — мне интересны мужчины. Чуете разницу?

— Лох педальный тебе нужен, так и скажи, — смеется, бессовестный.

И в этот момент лифт вздрагивает. Сначала тихо, потом сильнее. Раздаётся глухой гул моторов где-то наверху. Сердце замирает. Неужели?

Кабина плавно, с лёгким скрипом, начинает движение. Вверх. Свет перестаёт мигать, лампы горят ровным, холодным светом. На панели гаснет красная надпись, загораются зелёные индикаторы этажей. Пятый… Шестой…

Лифт мягко останавливается. Раздаётся мелодичный, почти вежливый «дзиннь!». И двери, без единого скрипа, плавно разъезжаются в стороны.

Передо мной — знакомый коридор шестого этажа. Я торопливо выхожу. Каблуки громко цокают по кафельному полу. Делаю несколько шагов, отдаляясь от проклятой кабины, и оглядываюсь.

Михаил Валентинович всё так же стоит внутри. Он не спешит. Смотрит на меня. Его лицо в полумраке лифта кажется ещё более рельефным, загадочным. Он поправляет манжет рубашки, поправляет галстук.

Я хмурюсь, собираю весь остаток достоинства в кулак и заявляю чётко, чтобы он точно расслышал:

— Психологи заявляют, что возрастные мужчины, которые спят с молодыми девчонками, эмоционально недоразвиты. И надо же… Вы это мне только что и доказали.

Вижу, как его бровь резко взлетает вверх.

Двери лифта начинают медленно закрываться. В последнюю секунду я улавливаю его взгляд — пристальный, тяжёлый, без намёка на насмешку.

Лифт с глухим гулом начинает опускаться.

Я стою. Дышу часто и неровно.

И вдруг понимаю. Рамка с той позорной фотографией осталась в кармане пиджака Михаила Валентиновича.

— Вера! Вот ты где! — слышу я знакомый голос.

Оборачиваюсь. По коридору ко мне быстрым шагом идёт Ольга. На её лице — смесь облегчения и живейшего любопытства.

— Я тебя потеряла! Зачем ты сбежала, — она подходит, хватает меня за локоть. Её пальцы тёплые, но цепкие. — Идём, побеседуем насчет Миши. Уверяю, после нашего разговора ты его разлюбишь в ту же секунду.

Михаил

— Где ты так долго был? — обиженно, полушёпотом вопрошает моя милая Снежана

Надувает свои пухлые, будто нарисованные, губки. Хмурится. Её густые пшеничные волосы очаровательными волнами обрамляют молодое, свежее, кукольное лицо.

Глаза — большие, голубые. Кожа — фарфоровая, с лёгким румянцем на щеках.

Одета она в узкое бежевое платье из плотного трикотажа, облегающее каждую изгиб её стройной фигурки. Туфли — на высоком тонком каблучке.

Очаровательная малышка. Так и хочется немедленно увести её в тёмный уголок и вкусить её молодость, её энергию, её сочность.

Но сейчас Снежана, конечно же, будет играть в недотрогу. Мне эта игра по душе.

Мне иногда нравится, когда она капризничает и обижается, но она прекрасно знает границы. Никогда не переступает их.

Она чувствует, когда её капризы меня возбуждают, а когда начинают раздражать.

Не просто хорошая куколка. Она моя — умница.

— Ты меня даже не обнял, — фыркает она, отворачиваясь к окну, за накрапывает мелкий и противный дождик.

Я сажусь за столик, тянусь к меню в кожаном переплете. В воздухе пахнет свежемолотым кофе, корицей и чем-то сливочным. Фоном играет ненавязчивый джаз.

— Ты не поверишь, но я застрял в лифте, — хмыкаю я, пробегаясь глазами по списку завтраков.

Она резко поворачивает ко мне голову. Пшеничные волосы пружинят.

— Я тебе не верю!

— Но это так, — поднимаю на неё взгляд и улыбаюсь. — Не самый приятный опыт.

Она миленько раздувает ноздри. Выдыхает.

— Ты врешь, — заявляет она, встряхивая локонами, и садится.

Не рядом на диванчик, а напротив, на стул. Складывает руки на столе. Ногти — острые, покрытые перламутрово-розовым лаком. — Миша, я ведь просила тебя об этом совместном завтраке целую неделю. И ты всё равно взял и опоздал.

Я вновь отрываю взгляд от меню. Немного прищуренный, без улыбки. Мол, хватит, дорогая. Тон стоит сменить.

Она ловит его, чуть съёживается. Хмурится уже не капризно, а настороженно.

— Ты… правда застрял в лифте? — спрашивает она уже другим тоном.

Тише. Показывает мне свою покорность.

Я киваю, возвращаюсь к меню. Омлет с трюфелями. Или бенедикт? Желудок молчит, он ещё не отошёл от утреннего кофе и противостояния с Поздняковой.

Вот что за баба? Хамит, огрызается и еще смеет про психологов что-то вещать. Уволить бы, но нельзя оставить логистов без руководителя. Пока не буду ее трогать, но начну искать замену.

Снежана кусает губу. Вздыхает. И заявляет, но уже тоном повеселевшим, светлым:

— Ладно, я тебя прощаю. Ну как можно на тебя злиться? Ты же такой мишка. Мой мишка.

После этого она поднимается. Плавно, как кошечка. И пересаживается ко мне на диванчик.

Обивка мягко прогибается под её лёгким весом. Я машинально приобнимаю её одной рукой, другой продолжаю листать меню. Теплая, живая. пахнет сладким яблоком.

— Ты такой бука, — шепчет она мне в шею, прижимаясь. Её губы касаются кожи. Лёгкое, горячее прикосновение.

Лёгким движением она касается губами моей щеки, прижимается ко мне крепче и с щенячьим восторгом заглядывает в лицо.

— Я тоже однажды застряла в лифте. Одна. Было страшно, — Она делает паузу, и в её голубых глазах зажигаются озорные огоньки. — Но если бы я застряла в лифте вместе с тобой… — она мурлыкает, и я заинтересованно кошусь на неё.

Она сладко улыбается. Хитро прищуривается и жарко выдыхает мне в щеку:

— То мы бы с тобой точно не соскучились.

— жаль, что не ты была со мной в лифте, — говорю я, и моя рука сама собой опускается ей на талию, чувствуя под тонким трикотажем тёплый, упругий изгиб.

Затем она резко замирает. Отстраняется на полторы секунды. И начинает своей маленькой, холёной ладошкой с острыми ноготками прощупывать пиджак на моей груди.

— Что это у тебя там? — говорит она, и в её голосе снова появляются нотки каприза, но уже игривого. — Подарок для меня?

Она уже с бессовестной девичьей наглостью лезет ловкими ручками во внутренний карман моего пиджака. Её пальцы шуршат по шёлковой подкладке.

— Что же там? — с предвкушением тянет она и резко выхватывает ту самую рамку с фотографией, что я забрал у Поздняковой.

Снежана разворачивает её к себе снимком. И вся застывает.

Её большие голубые глаза становятся ещё больше. Фарфоровая кожа бледнеет, румянец сходит. Она смотрит на фотографию. На нас с Поздняковой. На летающие вокруг нас сердечки. На блёстки.

В ресторане играет джаз. Смеётся чья-то компания за дальним столиком. Звенит ложка о фарфор.

А Снежана сидит недвижимо. Потом медленно, очень медленно поднимает на меня растерянный, потерянный взгляд.

— Это ещё что такое, Миша? — шепчет она.

Ольга придвигает стул к моему новому столу. Она садится, облокачивается локтями о столешницу, подпирает подбородок кулаком и смотрит на меня серьёзно. Её карие глаза, обычно такие насмешливые, сейчас тёмные и сосредоточенные.

— Так, — начинает она. — Всё, что я сейчас скажу, останется только между нами. Ты готова?

Мне в моем новом кабинете неловко. Будто я не заслужила эти стены, этот стол, это окно во всю стену.

— Просто случилось несколько недоразумений между нами! — выпаливаю я, и голос звучит тоньше, чем хотелось бы.

Ольга игнорирует мои попытки оправдаться.

— Чуть больше года назад, — говорит она тихо, но чётко, — он похоронил жену.

Я медленно киваю.

— Да, я помню эту новость, — шепчу я.

— И ты ведь помнишь, что он даже в день похорон был в офисе. Съездил на пару часов… похоронить жену. И вернулся.

— Ну, каждый справляется с трагедией, как умеет, — пытаюсь я найти оправдание для Михаила Валентиновича, который после смерти жены не особо горевал.

Или просто не показывал этого.

— Это верно, — Ольга замолкает, хмурится, пытается подобрать слова. Её маникюр, безупречный френч, постукивает по дереву стола. Тук-тук-тук. — Миша не особо умеет выражать свои чувства. И не особо умеет… — она снова делает паузу, — грустить. Он вообще очень сложный в эмоциональном плане человек.

Она пожимает плечами. От неё пахнет дорогим цветочным парфюмом — пионы, ваниль и немного кислинки лимона. За окном проплывает серая туча, на мгновение затмевая солнце. Кабинет погружается в полумрак.

— Семья у них такая. Со странностями. Брат-близнец у него — такой же придурочный, как и он. Ну, мы что-то отвлеклись… — Ольга хмурится. — Миша очень сильно любил свою жену.

Она на меня прищуривается.

— Со стороны, конечно, так не скажешь, что этот медведь умеет любить. Но он Аллу… любил.

В воздухе повисает тишина.

— Но вся эта любовь, — продолжает Ольга, и её голос становится тише, — превратилась в ненависть. В ненависть и усталость, Вера.

Она серьёзно на меня смотрит. Я не могу отвести взгляд.

— Алла очень долго болела. И болезнь… — Ольга отводит взгляд в сторону окна, её лицо становится печальным, — превратила её в истеричное, агрессивное чудовище, от которой ничего прежнего не осталось.

Она выдыхает. Звук долгий, усталый.

— Шесть лет. Шесть лет её убивала болезнь. И убивала любовь в Мише. И по итогу он, по сути, хоронил уже чужого для себя человека. — Она вновь смотрит на меня.

Я сглатываю. Прячу руки под стол, сжимаю кулаки.

— И для женщины, — говорит Ольга, — нет ничего страшнее, чем любить мужчину, у которого была великая и сильная любовь к мёртвой жене.

Криво улыбается. Наверное, хочет этой улыбкой подбодрить меня.

— Оля, да не люблю я его! — делаю я глубокий выдох и выпускаю весь воздух из лёгких. Он выходит со свистом. — Вы просто все не так поняли!

— И если ты не знаешь, — перебивает она меня, и её голос становится резким, металлическим, — то у Миши есть молодая любовница.

Я замираю. Не то, чтобы мне было интересно копаться в грязном белье моего босса, но… слух у меня будто обостряется.

Ольга серьёзно прищуривается на меня.

— Подруга его младшей дочери. Копия молодой Аллы. Копия его жены.

Она пытается улыбнуться, но у неё выходит какая-то жуткая, кривая гримаса.

— Такие дела. Мы с мужем, когда со Снежаной познакомились, обалдели. Один в один.

У меня по спине пробегает холодок. Мелкий, противный. Я тоже хмурюсь. Не знаю: осуждать ли Михаила Валентиновича за то, что он хоть так пытается вернуть свою жену в лице молодой любовницы? Или понять его горе?

— И он планирует свадьбу, — Ольга поддаётся в мою сторону. Её парфюм становится гуще. — Через несколько месяцев.

Она наклоняется, находит под столом мою ладонь и крепко сжимает. Её пальцы тёплые, сухие, сильные.

— Выкинь его из головы, — говорит она, вглядываясь в мои глаза. — Не твой это мужчина, но твой босс. Надо понимать, что некоторые мальчики могут быть женщине совсем не по зубам в амурном плане. Без сердца останешься.

— Вот такие дела, Гоша, — вздыхаю я, протягивая в клюв моего попугая какаду ломтик морковки. — Неделя эта была просто адская. Теперь для всех я — любовница Михаила Валентиновича. Моё повышение я заслужила, по мнению многих, не своими профессиональными качествами, а через постель. Адская неделька.

Гоша поворачивает голову, смотрит на меня то одним глазом, то другим, открывает клюв и говорит хрипловатым, но чётким голосом:

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая. Хор-ррр-рошая.

Я улыбаюсь — криво, устало. Гоша аккуратно подхватывает морковку своими когтистой одной лапкой, ловко удерживаясь другой на ветке сухой коряги.

Пахнет в комнате лесом, сухой древесиной и слегка — птицей.

разгрызает он морковь с сочным хрустом.

Этого попугая мне подарил сын перед тем, как уехать в Болгарию на работу. Я, если честно, никогда не любила птиц.

Кошечек, собачек — понимаю, а вот с попугаями у меня всегда были сомнительные отношения, но раз сын подарил, то Гошу я оставила.

И сейчас не жалею. Кто меня ещё похвалит? Кто ещё скажет, что Веруся хорошая? Только Гоша.

Пришлось для него оборудовать целую комнату — бывший мой кабинет. Теперь здесь вольер: сухие деревца, множество жердочек, большая клетка в углу, где Гоша спит, когда я на работе.

Мы долго не могли подружиться. Оказалось, попугаи могут быть агрессивными и очень недоверчивыми товарищами. Сколько раз он пытался откусить мне палец своим огромным, словно кусачки, клювом — не сосчитать, но я всё же приручила эту пернатую бестию с красивым жёлтым хохолком.

И раз меня не сожрал вредный попугай, то и с ситуацией с Михаилом Валентиновичем я точно справлюсь. После Гоши мне ничего не страшно.

Гоша тем временем старательно и сосредоточенно разгрызает морковную палочку. Часть влажных оранжевых крошек летит на пол, на паркет, который я так тщательно мою каждые два дня.

Из прихожей доносится резкая, настойчивая трель звонка. Я вздрагиваю. Гоша замирает, зажав морковку в когтях, и поворачивает голову на сто восемьдесят градусов.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — спрашивает он своё любимое, заученное выражение.

— Да вот, Гошик, не знаю, — отвечаю я и, торопливо шаркая растоптанными тапочками, выхожу из птичьих покоев.

Гоша срывается с жердочки и летит за мной. Он взлетает на перекладину, которая висит над дверью в гостиную и напряжённо замирает, вертя головой.

— Кого там пр-ррр-ринесло? — повторяет он уже в коридоре.

— Молчи, — шикаю я, но сердце почему-то начинает стучать чаще.

Кто в субботу приехал? Курьер? Соседка?

Проворачиваю ключ, нажимаю на ручку и распахиваю дверь.

И замираю.

Передо мной стоит очень красивая блондинка. Ей максимум двадцать пять.

Фарфоровая кожа без единой морщинки и огромные, по-детски наивные голубые глаза. Мягкие, тяжёлые локоны спадают на плечи.

Кукольное лицо: милые губки бантиком, вздёрнутый носик, высокие скулы. Одета она в скромное платье цвета пудровой розы, облегающее стройную, хрупкую фигурку. На ногах — лаковые лодочки на каблучке. Сверху накинут белый кардиган из тончайшей шерсти.

Очень красивая. Следов косметологии я не вижу. Губы сочные, но свои. Ресницы длинные и пушистые — свои. Макияж минимальный, только подчёркивающий эту девчачью, почти неземную свежесть.

Но в её глазах — буря. Они не голубые, а ледяные, пронзительные.

Она хмурится, и её идеальные бровис легким изгибом.

— Мне нужна Позднякова Вера, — говорит она тихо, но голос у неё звонкий, отчётливый, с лёгкой, милой картавинкой.

И, не дожидаясь ответа, делает наглый, беспардонный шаг вперёд.

Я от неожиданности и этой наглости аж отступаю. Она заходит в прихожую, и запах её накрывает меня волной: Сладкие яблоки, свежая зелень.

Смотрит на меня надменно, вскинув аккуратную бровь.

— Это вы? — переспрашивает она, и в её тоне слышится не вопрос, а презрение.

У меня в душе на секунду вспыхивает дурацкая надежда: а вдруг это бывшая подружка моего сына? И она пришла обрадовать меня новостью о беременности? И это будет уважительная причина для того, чтобы мой Максим вернулся из Болгарии…

— А ты кто? — спрашиваю я, и голос мой звучит сипло от волнения.

Девушка делает ещё один шаг.

Она прищуривается, и её взгляд становится ещё холоднее, ещё опаснее.

— Снежана. Невеста Миши.

Не сразу понимаю, про какого Мишу идет речь. Стою в растерянности.

— Невеста? — переспрашиваю я, и голос звучит сипло, будто я только что проснулась.

Что, в сущности, недалеко от истины — суббота, десять утра, на мне теплый плюшевый халат в розовых сердечках.

Гостья, недовольно выдохнув и поджав свои очаровательные, будто нарисованные губки, поднимает руку. На её тонком, идеальном безымянном пальце поблёскивает кольцо из белого золота с огромным, невероятным бриллиантом.

Такие кольца обычно дарят в романтических фильмах про безумно богатых женихов и наивных сироток. Я вживую никогда не видела такие красивые побрякушки — свет преломляется на гранях, вспыхивает ослепительными искрами и буквально сияет изнутри.

— Да, невеста. Я невеста Миши, — говорит Снежана, и прищуривает глаза. — И я пришла сказать, чтобы ты от него отвалила.

Она делает ещё шаг вперёд. Её парфюм накрывает меня. Я инстинктивно отступаю.

— Я буду его женой, поэтому пора бы тебе уже уйти в тень и понять, что тебе ничего с ним серьёзного не светит. Ты просто была для него… подстилкой, — произносит она тихо.

В этом шёпоте я улавливаю капризные, недовольные нотки. Целую симфонию высокомерия и ревности.

Мозг, наконец, щёлкает. Миша. Михаил Валентинович. Конечно. Сердце странно ёкает, но не от боли, а от абсурда.

От этой картинки: я в халате с с ердечками, она — словно сошла с обложки журнала.

— Ты слишком молодая для него, — говорю я и медленно моргаю, пытаясь прийти в себя. — Сколько тебе лет?

Снежана фыркает — звук милый, звонкий, но совершенно лишённый тепла.

— Мы с Мишей такими категориями глупыми не мыслим, — заявляет она и смеривает меня презрительным взглядом с головы до ног. Её взгляд задерживается на моих выцветших тапочках с помпончиками, и я чувствую, как краснею. — Любовь не имеет возраста. А вот ты… ты уже всё отыграла.

— Пошла пр-ррр-рочь! Пошла пр-ррр-рочь! — вдруг подаёт голос мой попугай Гоша, раскачиваясь на перекладине над дверным проёмом.

Снежана наконец его замечает. Она вздрагивает и резко переводит на него взгляд. Её идеальные брови взлетают.

Гоша, почувствовав внимание, начинает медленно раскачиваться интенсивнее. Он распушивает свой великолепный жёлтый гребень, растопыривает крылья, превращаясь из эксцентричного питомца в пернатого динозавра.

Его чёрные глаза-бусинки пристально следят за «гостьей».

— Вот чёрт, — шепчу я и тихо, почти умоляюще, обращаюсь к Снежане: — Тебе лучше уйти. Он… у меня нервный мальчик.

Гоша, видимо, счёл, что его предупреждение проигнорировали. С резким, пронзительным криком «Прочь! Пошла! Пошла прочь!» он срывается с перекладины и камнем пикирует на Снежану.

Та взвизгивает — высоко, по-девичьи испуганно. Инстинктивно отмахивается сумочкой, но Гоша ловко её избегает. В панике она роняет свой телефон. Устройство падает на кафель прихожей. Экран вспыхивает на долю секунды, и я успеваю увидеть заставку: Снежана целует улыбающегося Михаила Валентиновича в щёчку. Он на фото выглядит почти человечно.

Потом экран гаснет, покрываясь паутиной трещин.

— Убери его! — кричит Снежана, закрывая лицо руками и беспомощно приседая. Гоша, воинственно клокоча, делает новый заход, целясь за её идеальную причёску.

Я бросаюсь вперёд, пытаясь отмахнуться от пернатого защитника, но Гоша невероятно ловок в своих виражах. Он петляет в воздухе, и с каждым разом его удары становятся точнее.

Он даже успевает вырвать целый клок волос.

— Ай! Мои волосы! — орет она, и в её голосе уже реальная паника.

Не разбирая дороги, со слезами, визгами и криками о помощи, она кидается вглубь квартиры. Она нащупывает первую попавшуюся дверь, распахивает её и залетает внутрь, захлопывая её за собой. Щёлкает замок.

Спряталась в ванной комнате.

Гоша с утробным, победным клёкотом пролетает мимо запертой двери, разворачивается в воздухе, пролетает над моей головой, задевая халат крылом, и важно усаживается на книжной полке в коридоре. С неё открывается отличный вид на дверь ванной комнаты. Он снова раскачивается, гребень торчком.

— Что это за тварь такая?! — верещит из-за двери Снежана.

— Гоша хор-ррр-роший! — с угрозой отвечает ей мой попугай и щёлкает клювом по дереву полки.

Тук-тук-тук. Предупреждает, что у Снежанны вырвет все волосы, если та посмеет выйти.

Я возвращаюсь в прихожую, чувствуя странную смесь нелепого торжества и дикой усталости.

Подбираю с пола телефон Снежаны. Пытаюсь нажать на боковую кнопку — ничего. Похоже, с концами помер. Возвращаю его обратно на пол.

Достаю из кармана домашнего халата свой, куда более скромный смартфон. Листаю контакты, пальцы слегка дрожат.

Среди новых номеров, которые ко мне перешли по наследству от Ольги как новой главе отдела, нахожу «Градов М. В.». Без смайликов, без сокращений. Сухо и официально.

Со вздохом, нажимаю на его имя.

В трубке раздаются гудки. Долгие, равнодушные. Я представляю его: наверное, в каком-нибудь дорогом спортзале или за чтением финансовых отчётов за завтраком. Он точно не в халате с сердечками.

Снежана в ванной тихо рыдает — уже не истерично, а устало, по-детски всхлипывая.

Гудки обрываются. В трубке воцаряется тишина, а затем раздаётся его голос. Низкий, мрачный, глухой.

— Слушаю. Кто и по какому вопросу звонит на личный номер?

— Это Позднякова Вера, — говорю я официальным тоном, а после не могу сдержаться от ехидства: — …старая корова.

Секунда молчания.

— Чего тебе, Позднякова? — раздражённо спрашивает Михаил Валентинович, и в его голосе нет ни нотки нежности, ни удивления, только чистая неприязнь и недовольство.

Я вздыхаю и сажусь на пуфик, на котором обычно зашнуровываю кроссовки перед выходом. Тёплая плюшевая обивка мягко проминается подо мной.

— Тут такое дело, — с театральной печалью вздыхаю я. — К старой корове на огонёк заглянул милый зайчик на разборки. Но милый зайчик не подумал, что у старой коровы есть злобный… большой попугай.

На той стороне воцаряется недоумённая тишина.

— Так вот, — продолжаю я, — этот злобный большой попугай накинулся на зайчика… — я наклоняюсь, поднимаю с кафеля тонкую прядь светлых волос и задумчиво разглядываю. — …и безжалостно его пощипал. И теперь этот красивый зайчик в слезах и соплях заперся в ванной.

— Ты что несёшь, Позднякова? — глухо и зло спрашивает Михаил Валентинович. — Какие зайчики? Попугаи?

— Сказка — ложь, да в ней намёк, — отбрасываю в сторону светлый локон и усмехаюсь.

— Позднякова, ты что, пьяная, что ли? — рявкает на меня Михаил Валентинович. — Что за зайчик? Ты зачем мне звонишь и какую-то пургу несёшь про зайчика?

— Ах, я забыла, — улыбаюсь я, разминая шею. Звучит слабый хруст. — Зайчика-то зовут Снежанна. И этот милый, очаровательный зайчик похвастался красивым кольцом и сказал, что скоро будет свадьба с Мишкой.

На той стороне опять воцаряется молчание. До Михаила Валентиновича очень туго доходит, что за «зайчик Снежана» заглянул ко мне в гости. Проходит, наверное, около минуты, прежде чем он мрачно спрашивает:

— К тебе что, пришла Снежана?

— Да, ко мне пришла ваша невеста Снежана, — отвечаю я таким же угрюмым и недовольным голосом. — На неё напал мой попугай. И сейчас она сидит в моей ванной комнате и размазывает по стенам сопли и слёзы. А её… караулит мой попугай. Поэтому…

— Так посади попугая в клетку, — строго приказывает Михаил Валентинович.

— Какой вы умный, — усмехаюсь я. — Но я сейчас не полезу к Гоше, потому что я сама отхвачу от Гоши, если посмею его сейчас засунуть в клетку. Я своего попугая знаю. Не буду с ним вступать в бой. Но вы, как настоящий мужчина, должны приехать и просто обязаны отбить свою невесту… у моего Гоши.

Я встаю с пуфика, выхожу в коридор. Снежана выглядывает из ванной, немного приоткрыв дверь, и опять взвизгивает, потому что Гоша слетает с полки и с криками «Пошла пр-ррр-рочь!» накидывается на дверь. Несколько книг падают на пол с глухим стуком.

— Это, что, Снежана кричит? — спрашивает Михаил Валентинович, и наконец в его голосе прорезается растерянность.

— Я бы, Михаил Валентинович, попросила вас приехать поскорее за своей невестой. Потому что… — делаю многозначительную паузу, — …потому что я не хочу эту субботу тратить на её крики и слёзы.

После этого я, не дожидаясь его возмущённого ответа, сбрасываю звонок. И зло прячу смартфон в карман своего милого и уютного халата с розовыми сердечками.

Прихожая выглядит как поле боя. На кафеле валяется смартфон с паутиной трещин, рядом — пряди светлых волос. Из-под двери ванной доносятся приглушённые всхлипы.

Шагаю на кухню. Наливаю себе чай из старого заварного чайника — терпкий, тёмный, с нотками бергамота.

Лезу в хлебницу за булочкой с маком. Она мягкая, посыпанная сверху сахарной пудрой и тёмными, ароматными маковыми зёрнышками. Откусываю. Сладко, маслянисто, пахнет ванилью, как в детстве, когда мама пекла для меня булочки.

В ожидании грозного Мишки старая корова выпьет чая. Опускаясь на кухонный стул у окна. Вздыхаю

— Когда приедет Миша, то он твоему попугаю крылья все обломает! — кричит Снежана из ванной комнаты.

— Это мы ещё посмотр-ррр-рим, — парирует из коридора Гоша, старательно рассекая букву «р».

— Посмотр-ррр-рим, — передразниваю я его, отхлёбывая горячий чай.

Обжигаю язык.

Открываю дверь.

Держу в ладонях теплую керамическую кружку. На ней большими буквами написано “Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА”. Спонтанная покупка, но теперь это моя любимая кружка.

Чай внутри уже остыл.

На плече у меня восседает Гоша. Он тяжёлый, его когти осторожно впиваются в ткань, но не до кожи. Он мне не сделает больно.

На пороге моей квартиры стоит Михаил Валентинович.

Он в дорогом тёмно-сером костюме, будто он явился ко мне с совета директоров. От него волнами несет дорогим парфюмом с нотками кожи и полыни.

Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, как сканер, медленно скользит по мне.

Сначала — на моё лицо.

Я знаю, какое оно: без грамма косметики, с утренней отечностью под глазами.

Пусть видит. Пусть смотрит.

Потом его глаза опускаются. На кружку. Задерживаются на надписи. Затем он медленно, очень медленно, поднимает взор выше. На Гошу.

Попугай чувствует внимание. Он вытягивает шею, его жёлтый хохолок приподнимается. Он плавно покачивается вперёд-назад, как маятник, и затем медленно расправляет одно крыло.

Широкое, с роскошными бело-жёлтыми перьями. Оно ложится мне на затылок, обнимает, будто защищает. Тёплое, мягкое, живое.

— Добр-ррр-рое утро, — хрипло проговаривает Гоша. И прищёлкивает клювом.

Михаил Валентинович моргает. Его брови чуть приподняты. Взгляд снова скользит вниз — по моему забавному, плюшевому халату с розовыми сердечками.

Уголок его рта дёргается.

Наконец, он снова смотрит мне в глаза.

— Неприлично в таком виде появляться перед начальником, — говорит он, и голос его звучит глухо.

Слышно, как за дверью ванной всхлипывает Снежана.

Я невозмутимо подношу кружку к губам. Глаза не отрываю от него. Делаю смачный, глубокий глоток.

Чай уже совсем холодный сладковатый, с лёгкой горчинкой. Я специально шумно прихлёбываю — звук получается нарочито грубым, домашним.

И наглым.

Прищуриваюсь.

— Неприлично, — говорю я чётко, — брать в жены девушек, которые годятся в дочери.

Вижу, как его челюсть напрягается. Мышцы на скулах играют. Он не ожидал такой прямой атаки.

Я медленно, не спуская с него взгляда, отступаю на шаг, освобождая путь вглубь коридора. Движение плавное, но все же вызывающее с толикой угрозы: ты заходишь на чужую территорию и здесь порядками правит женщина в розовом халате и ее попугай.

И как по сигналу, из-за двери ванной раздаётся новый, уже истеричный визг:

— Миша! Миша, это ты?! Спаси меня!

Услышав крик, Гоша мгновенно преображается. Он с резким, победным клёкотом взмывает в воздух, описывает головокружительный вираж вокруг люстры и исчезает в темноте коридора.

— Тебе что, завидно? — бросает Михаил Валентинович вальяжно переступая порог. Его туфли, дорогие, начищенные до зеркального блеска, оставляют на моём светлом кафеле мокрые следы. — Что я буду счастлив с молодой, красивой женой?

— Какое-то сомнительное счастье, — хмыкаю я, делая ещё один глоток чая. — Когда молодая будущая жена заявляется к незнакомой женщине с утра и требует немедленно оставить её «Мишеньку». Мишенька, — вздыхаю я, — твоя невеста совсем от рук отбилась.

Он злобно зыркает на меня — взгляд, от которого обычно младшие менеджеры бледнеют и теряют дар речи.

Он одёргивает полы пиджака, привычным жестом приглаживает ладонью свои идеальные платиновые волосы. И, не снимая туфель, властно и размашисто шагает в сторону криков.

— Миша! Миша, спаси меня! Миша, это не попугай, это какой-то стервятник!

— Если Гоша — стервятник, — неторопливо шагаю я за Михаилом Валентиновичем, вновь поднося кружку к губам, — то Снежана… падаль?

Михаил Валентинович резко останавливается в начале узкого коридора, ведущего к ванной. Его спина напрягается под тканью пиджака. Медленно он оборачивается. Его лицо — маска холодного, невероятного возмущения.

А я расплываюсь в улыбке. Самой невинной, самой искренней.

— Но ведь все логично, — говорю я.

Михаил Валентинович смотрит на меня секунду, две.

И продолжает путь.

Когда он приближается к двери ванной, Гоша на книжной полке вещает низким, пародийно-серьёзным голосом.

— В доме должен быть пор-ррр-рядок.

Михаил Валентинович поднимает на него суровый взгляд. Гоша в ответ расправляет крылья ещё шире, распускает свой великолепный жёлтый гребень во всю его красоту и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Мерно, гипнотически. Предупреждает об атаке.

Нет, вызывает на бой.

— Миша! — всхлипывает за дверью. — Миша, сверни этому попугаю голову!

— А я потом сверну голову вашей невесте, — мрачно и угрюмо проговариваю я. — Живыми не выпущу. За Гошу порву на лоскуты. Мне его сын подарил.

— Не надо трогать моего попугая, — заявляю мрачно.

Буду за Гошу насмерть биться. Я этому пернатому чудовищу давно простила все его пакости. Он — мой второй сын в перьях.

Михаил Валентинович поворачивает ко мне лицо. Прищуривается. Его тёмные глаза изучают меня, сканируют, ищут слабину, игру, блеф. Он ничего не находит. Только усталую решимость.

Он понимает. Я не шучу. Он очень пожалеет, если вздумает из-за глупой девки навредить Гоше.

— И что ты предлагаешь мне? — его голос низкий, без эмоций.

В нём — вызов.

Я делаю шаг к нему. Теперь между нами полметра.

— Предлагаю вам, Михаил Валентинович, — тихо говорю я, — провести с моим вредным попугаем переговоры по вызволению из заложников вашей невесты.

Делаю паузу. Смакую момент.

— И да. Я сейчас тоже совсем, совсем не шучу.

— Миша! — опять всхлип за дверью.

Ох, бедная, несчастная Снежанна… Совсем ее не жалко. А зачем жалеть таких дурочек?

— Тихо! — неожиданно рявкает Михаил Валентинович в сторону двери.

Резко, несдержанно.

За дверью мгновенно воцаряется тишина. Даже Гоша на секунду замирает в своей раскачке и удивленно смотрит на Михаила Валентиновича.

Михаил Валентинович продолжает недобро буравить меня взглядом. А я лишь вскидываю бровь.

— Вот это высокие отношения, — говорю я с лёгкой театральной грустью. — Вот это любовь между женихом и невестой. Да, у вас будет много счастья.

Вновь подношу кружку. Делаю глоток. Чай уже совсем холодный, остался только сладкий сироп на дне. Бесстыдно причмокиваю. Потом вздыхаю, придерживаю кружку ладонью под дном.

— Ты мне сейчас серьёзно предложила провести переговоры, — Михаил Валентинович говорит медленно, растягивая слова, — с твоей… с твоей общипанной курицей?

— А, это вы зря, — шепчу я, косясь на полку.

Гоша, кажется, всё слышал и всё понял. Он расправляет крылья ещё шире. Его гребень стоит торчком. Он начинает раскачиваться с новой, угрожающей амплитудой, не сводя с напряжённого Михаила Валентиновича то одного чёрного глаза-бусинки, то другого.

И затем, отчеканивая каждое слово, клокочет ему в ответ:

— Сам ты кур-ррр-риц.

Усмехаюсь уголками губ. Не могу сдержаться. Перевожу взгляд на Михаила Валентиновича. Его лицо — шедевр сдерживаемой ярости и полного недоумения перед формой жизни, которую он не в силах контролировать. И эта форма жизни совершенно его не боится.

— Гошу не запугать, — говорю я с лёгкой насмешкой. — Придумайте другую тактику, шеф.

Стоим так, втроём, в узком коридоре. Он — в своём безупречном костюме. Я — в халате с сердечками, с кружкой “восьмое чудо света”, а над нами — пернатый террорист, готовый в любой момент начать новую воздушную атаку.

За дверью, тихо плачет будущая жена Михаила Валентиновича. Молодая, красивая и очень, очень глупая.

— Немедленно выпусти мою невесту, — грозно командует Михаил Валентинович Гоше, вскидывая руку в сторону двери в ванную.

Гоша замирает с раскрытыми крыльями. Правым глазом смотрит на Михаила Валентиновича, будто раздумывая над его приказом, а после громко и растягивая букву «р», говорит:

— Никто не пр-ррр-ойдёт.

Михаил Валентинович переводит на меня взгляд в ожидании помощи и с осуждением поджимает губы. Я лишь вздыхаю. Кружка в моих ладонях остыла.

— Представьте, Михаил Валентинович, что вы сейчас общаетесь с пернатым бандитом, у которого очень скверный характер, — говорю я, слегка покачиваясь на носках своих розовых тапочек.

Он резко выдыхает.

— Я не должен этим заниматься в одиннадцать часов субботы, — сквозь зубы цедит.

Какой грозный Мишутка.

— Я с вами совершенно согласна, — медленно киваю я. — Но Гоша упрямый мальчик. Невесту вашу он вам так просто не отдаст.

Михаил Валентинович крепко сжимает челюсти. Я вижу, как под кожей на скулах гуляют желваки. Он делает глубокий вдох, выдох, закрывает глаза на несколько секунд. Словно медитирует. Или считает до десяти, чтобы не задушить кого-нибудь.

Затем он вновь смотрит на моего Гошеньку — серьёзно и мрачно.

— Я должен забрать мою невесту, — медленно проговаривает он, не спуская взгляда с Гоши.

Гоша медленно складывает крылья. Начинает расхаживать по книжной полке вперёд-назад, периодически кидая на Михаила Валентиновича задумчивые взгляды. Его когти цокают по дереву — тик-тик-тик. Звук отчётливый, неторопливый.

— Позволь мне забрать мою невесту, — тихо просит Михаил Валентинович, будто Гоша и вправду какой-то пернатый бандит, который взял в плен его невесту. — И мы тебя больше не побеспокоим.

— Обычно за пленниц предлагают выкуп, — говорю я и приваливаюсь плечом к прохладной стене, наблюдаю за сценой.

Едва сдерживаю улыбку. Суровый, мрачный босс со взбалмошным попугаем в в узком коридоре, пол которого усыпан вырванными волосами.

— Чего ему надо? — Михаил Валентинович смотрит на меня сердито. — Позднякова, хватит мне тут дурью маяться!

— Я не знаю, — пожимаю плечами. — Это ваши переговоры.

— Может быть, ты мне дашь какую-нибудь там… кукурузу? Морковку? Или яблоко? Что там едят эти попугаи?

— А вы меня вежливо попросите.

Я, конечно, могла бы помочь Михаилу Валентиновичу договориться с моим попугаем.

Могла бы дать ему яблоко, морковку или грушу для удачных переговоров, но не хочу.

Я тоже могу быть очень, очень вредной женщиной. Особенно когда ммое субботнее утро портят ради выяснения отношений из-за мужчины, который называл меня старой коровой.

С которым к тому же у меня ничего не было и быть не может.

— Это ваши переговоры, Михаил Валентинович. Не мои.

— Я запомню это, Позднякова, — он на меня прищуривается, и в его глазах вспыхивают знакомые огоньки ярости.

— Я верю в вас, — ехидничаю. — С попугаем вы должны справиться.

Прищуривается.

А затем он широким, почти театральным движением расстёгивает ремешок своих наручных часов — массивных, золотых, с тёмным циферблатом. Снимает их. И размашисто, с тихим стуком, кладёт перед Гошей на книжную полку.

Наверное, эти часы стоят как несколько моих годовых зарплат, а то и больше. Да, Михаил Валентинович готов быть щедрым ради Снежаны.

Золото поблёскивает. Гоша замирает. Наклоняет голову. Один глаз, потом второй. Он стучит клювом по стеклу часов — тук-тук. Звук звонкий, любопытный.

И затем, медленно открывая клюв, произносит свой вердикт:

— Хор-ррр-рошо..

Михаил Валентинович, не теряя ни секунды, делает шаг к ванной. Распахивает дверь — и ему тут же на шею кидается зарёванная Снежана. На щеке — тонкая красная царапина от Гошиного когтя. А ее волосы всклокочены, запутаны.

— Забери меня отсюда, — хрипит она, пряча лицо у него на груди. — Забери, Миша, я больше никогда…

Она не договаривает, просто всхлипывает. Михаил Валентинович одной рукой обнимает её за плечи, другой — отстраняет, будто пытаясь сохранить дистанцию даже в этот момент. Его лицо каменное. Но я вижу — в уголках глаз у него дёргаются тонкие морщинки. От напряжения. От бешенства. От абсурда.

— Ты зачем сюда пришла? — рычит он ей на ухо.

— Я просто хотела ей сказать, что я твоя невеста… Чтобы она знала, Миша… Теперь она в прошлом…

Он направляет Снежану к выходу, не глядя на меня.

На пороге он оборачивается. Его взгляд падает сначала на Гошу, который опять с любопытством тыкается клювом в золотые часы, а потом — на меня.

— Как ты вообще узнала… — начинаю я свой вопрос.

— Я фотографию вашу нашла! — обиженно всхлипывает Снежана и тоже на меня смотрит. — А потом… я… поспрашивала у девочек… — она переводит взгляд на угрюмого Михаила Валентиновича, — у девочек в твоем офисе… и мне они все рассказали… Что у тебя с ней давно… роман!

— Очень интересно, — усмехаюсь.

— Ты не девочек должна слушать, — тихо проговаривает Михаил Валентинович и уводит ее в прихожую, — а меня. Я тебе что сказал?

— Чтобы я выкинула эту глупость из головы, — отвечает Снежана, срываясь на новые всхлипы, в которых я слышу неподдельную ревность и женское отчаяние. — Миша, но ты меня обманывал…

Она, похоже, поверила во все эти слухи и сплетни, которые за неделю обросли новыми подробностями и уже ушли за пределы нашего офиса.

Михаил Валентинович выводит Снежану в подъезд, и она шепчет:

— Ты должен порвать с ней…

О, а это мой выход. Ну, раз я не могу остановить весь этот абсурд, то я его возглавлю. Да и к тому же это отличный шанс ситуацию наконец разыграть так, чтобы она прекратила свое развитие.

— Миша, твоя невеста права. Так нельзя, — я стою на пороге, — я так не могу…

Михаил Валентинович у лифта медленно оглядывается. Он точно меня прибьет.

— Между нами все кончено, — говорю я и вскидываю подбородок.

В глазах Михаила Валентиновича вспыхивает возмущение, недоумение и мужская растерянность.

— Я тебя бросаю, — заканчиваю я.

— Ты обалдела, Позднякова? — хрипло спрашивает он, и в этом вопросе я слышу весь спектр эмоций от гнева до шока, — ты не можешь меня бросить!

Конечно, не могу, потому что между нами ничего не было и нет, однако для других мы стали любовником и любовницей.

Но даже это “бросить понарошку” моего босса неимоверно бесит. Он же король. Он Альфа. Я не имею права даже говорить о том, что его кидает воображаемая любовница в моем лице.

— Могу! — повышаю я голос. — Все это зашло слишком далеко, Миша! Я рву эту порочную связь!

Я ловлю взгляд Снежаны. В ее глаза мелькает женский триумф. Она победила, а я... я проиграла.

Ой, ну пусть так и думает, дурочка.

Я захлопываю дверь перед шокированным и злым Михаилом Валентиновичем, который открывает рот, чтобы мне что-то яростное сказать.

Мимо пролетает Гоша, крепко держа в своих когтистых лапах часы моего босса.

— Позднякова, мы с тобой в понедельник серьезно побеседуем! — слышу я угрозу Михаила Валентиновича.

Вы сами виноваты, что раздраконили во мне бестию, которая решила возглавить весь этот абсурд.

— Между нами всё кончено, Миша! — я вновь распахиваю дверь на несколько секунд и наши взгляды с разъяренным Михаилом валентиновичем вновь встречаются. — Я давно хотела это сделать! Я давно тебя разлюбила!

И опять захлопываю дверь со словами:

— Мерзавец!

— Мер-ррр-завец, — соглашается со мной Гоша из своей комнаты. — Ух какой!

Михаил

— Я же тебе сказал, чтобы ты эту фотографию с тупыми розовыми сердечками выкинула из своей головы.

Я говорю со Снежаной сейчас на повышенных тонах.

Она на меня не смотрит, кусает свои сочные, будто нарисованные губы. Перебирает пальцы, разминая виновато костяшки, и тихо всхлипывает. По её красным щекам текут слёзы, оставляя две блестящие и драмматичные дорожки.

От идеальных пшеничных локонов остались только намёкию Волосы взлохмачены.

А на шее и лице краснеют несколько крупных царапин от когтей пернатого чудовища, которого зовут Гоша.

Похоже, Снежка провела свое расследование вопреки моему приказу забыть о фотографии и не истерить.

И все ниточки ведут в мой офис. В архиве работает бывшая однокурсница Снежки. Наверное, через нее моя заплаканная дурочка и узнала про Веру.

— Ты, что, устроила шпионские игрища, Снежана? Продолжаю я «стращать» мою девочку. Не скрою — сейчас меня её вид заплаканный… умиляет.

Она вся такая виноватая, обиженная и беззащитная, что моё мужское эго от этого вида тает.

Я чувствую над Снежаной сейчас полную власть и получаю полное удовольствие, отчитывая её. В воздухе машины пахнет её сладким парфюмом с нотами яблока и моим собственным, более резким, с древесно-кожаным шлейфом.

Снаружи моросит противный мелкий дождь, капли стекают по стеклу, размывая другие машины в разноцветные пятна.

— Я не шпионила, Миша, — шепчет она, не осмеливаясь смотреть на меня. — Я просто порасспрашивала у девочек… И они рассказали мне про тебя и про эту… — она делает сердитую паузу и договаривает: — …и про эту мымру.

Вот теперь она смотрит на меня. Её голубые глаза, обычно такие наивные, сейчас полны упрёка и женской обиды.

Очаровательная малышка.

— И ещё ко всему прочему мне сказали…

— Что тебе сказали? — раздражённо спрашиваю я.

Неожиданно моё умиление резко сменяется злостью. Что ещё могли насплетничать эти клуши?

— Мне сказали, что Верочка твоя… беременна. Она обиженно надувает губы, прищуривается и бубнит:

— Но в это я уже не поверила. Разве можно в таком возрасте забеременеть?

Мои брови уже сами по себе ползут на лоб, и сейчас мне совершенно нечего сказать Снежане.

Я овозвращаюсь мыслями к Поздняковой и её словам, что она меня «бросает» и что между нами «всё кончено».

Из глубин груди поднимается такое глубокое и клокочущее бешенство, будто она действительно была моей женщиной и будто действительно разорвала наши отношения.

А теперь ещё ко всему прочему она оказалась «беременной». Залетела и кинула меня.

Я медленно откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза и напряжённо постукиваю кончиками пальцев по баранке руля.

Кожа холодная, прохладная и гладкая. Снежана молчит и я молчу, но эта тишина длится всего лишь несколько минут, а затем моя милая и невероятно глупая девочка, тихо и затаив дыхание, спрашивает:

— Миша… Она что, правда от тебя беременна?

Я оказался в очень абсурдной ситуации. Я не хочу оправдываться перед Снежаной, что между мной и Поздняковой случилось просто несколько недоразумений и что все эти разговоры не имеют никакого отношения к реальности.

Мужчина никогда не оправдывается перед женщинами. Я не буду сейчас Снежане доказывать, что все эти сплетни о наших отношениях с Поздняковой и все глупости о её беременности — неправда.

Снежана должна была сразу поверить мне, когда на завтраке я ей сказал, что фотография с сердечками — это бредятина.

Мне было достаточно один раз сказать, что между Поздняковой и мной ничего не было. Один раз. Мужчина говорит, а женщина слушает и слушается. Что, мать вашу, здесь сложного?

Но Снежа меня не послушала. Она полезла в дебри женских сплетен и поверила им. Теперь она будет думать, что я скоро стану отцом.

Боже мой. Как я мог допустить ситуацию, в которой мне пришлось проводить реальные переговоры с попугаем? Может, я сплю?

Я делаю глубокий вдох, а затем начинаю глухо смеяться. Сначала тихо, потом громче. Мой смех нарастает, становится неуправляемым, горловым — и так же резко обрывается напряжённой тишиной.

Я сжимаю челюсти. Открываю глаза и смотрю перед собой. Впереди по пешеходной дорожке к парковке шагает тощая старушка с маленькой дрожащей собачкой на руках.

— Миша… — говорит Снежана, и вновь в её голосе я слышу противную ревность. — Как ты мог так поступить со мной? И что ты теперь будешь делать с этим ребёнком?

Надо Снежану щелкнуть по носу.

Я сжимаю руль так, что кожа на костяшках белеет. Медленно поворачиваюсь лицом к Снежане. Прищуриваюсь. И тихо, почти ласково, спрашиваю:

— Тебе принесу и ты будешь его воспитывать.

И что же на это скажет моя милая Снежана? Насколько она покорная в наших отношениях? Вот что я сейчас хочу проверить.

Если согласится… то я смогу воспитать из Снежки идеальную жену.

Та жену, которую я потерял. Та, что умела молчать, слушаться и принимать любые мои решения. Да, сегодня она ошиблась, но эту ошибку можно простить.

Снежа замирает. Её губы соблазнительно приоткрыты. Слёзы перестают течь. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами — в них мелькает ужас, растерянность, а потом беспомощность перед моими словами.

Это будет первой проверкой Снежки в качестве моей будущей жены.

— Он скрывал от тебя невесту! — охает Алиса и бьёт ладошкой по столешнице моего нового начальственного стола. — Вот козёл!

Я отрываю взгляд от монитора и медленно поднимаю голову. Так, ясно. наша главная сплетница не отстанет от меня и ей моих слов “У Михаила Валентиновича невеста. Все кончено” недостаточно.

Щёки у неё розовые, глаза блестят от девичьего возмущения и женской солидарности.

На ней сегодня ярко-желтый джемпер и юбка-карандаш.

За окном моего кабинета — серый, скучный понедельник. Я хочу спать, а меня продолжают и продолжают втягивать в воображаемые страсти с боссом.

Алиса торопливо обходит мой стол и встаёт прямо передо мной. Я откидываюсь в кожаном кресле, которое ещё пахнет сладковатыми духами Ольги, и поднимаю на Алису недоумённый взгляд.

— Чего тебе, Алиса?

— Я хочу тебя обнять, — говорит она, и голос её дрожит от натужной, наигранной жалости. — Вставай, тебе срочно нужны обнимашки от подруги.

Очень интересно. Когда я успела с Алисой подружиться. У нас даже возрастные категории разные. Она мне в дочки годится.

Я медленно откатываюсь в кресле от стола, разворачиваюсь, медленно встаю. Ноги в строгих чёрных лодочках немного затекли.

Позволяю Алисе себя обнять в надежде, что она отстанет.

Алиса прижимается ко мне — плотно, навязчиво. Я терпеливо жду, когда её желание обнимать меня иссякнет, и, не моргая, смотрю на потолок. Глаза начинают слезиться от света люминесцентных ламп.

— Ну, малыша-то ты оставишь? — тихо говорит она.

Отстраняется и сжимает мои ладони.

Я молчу. Вот теперь я медленно моргаю, приподнимаю брови и опять забываю, как моргать.

В ушах начинает шуметь. Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем до меня доходит смысл вопроса, но я всё же на всякий случай переспрашиваю.

— Какого ребёночка?

— Ребёночка Михаила Валентиновича, — ещё тише отвечает Алиса, и в её глупых и наивных глазах вспыхивают настоящие слёзы. Она сжимает мои руки крепче. — Ты должна его оставить. Это будет правильно.

В общем, я аж крякаю от неожиданности, а после кашляю. Вытягиваю руки из её мягкого захвата, шагаю к окну. На подоконнике, рядом с одиноким кактусом, стоит графин с водой и стакан.

Руки слегка дрожат. Торопливо наливаю себе воды, делаю несколько глотков.

— Это просто какой-то кошмар, — выдыхаю я, поворачиваясь к Алисе. — Алиса, ты зачем такое придумала? Сплетни сплетнями, но такое… это уже перебор.

Алиса округляет глаза и качает головой:

— Я ничего не придумывала! Это мне девочки рассказали!

— Какие девочки?

— Из снабжения, — Алиса пожимает плечами, как будто это объясняет всё. — Кто-то из них нашел тест на беременность в туалете… после тебя.

— Серьезно? — безжизненно повторяю я.

— Да! — торжествующе выдыхает Алиса и вновь решительно шагает ко мне, намереваясь, видимо, взять меня за руки или снова придушить в объятиях.

Я отставляю стакан и уворачиваюсь от её очередной атаки. Прохожу обратно к столу.

— Вера, я понимаю, что возраст у тебя не маленький, — говорит она, следуя за мной. — Да, в твои года тяжело решиться на рождение ребёнка, но ты справишься! — Алиса широко улыбается. — Правда, справишься! Ты же такая у нас умничка!

Она делает ко мне ещё шаг.

— Я тебе буду помогать с ребёночком! Я готова быть крёстной! И я буду хорошей крёстной!

Она подбоченивается правой рукой. Желтый джемпер напрягается на груди.

— К чёрту этого Михаила Валентиновича, — заявляет она с пафосом. — Серьёзно, Вера, мы и без него справимся! Тебе ничего не надо бояться! Мы, женщины, — настоящая сила!

Она важно подбоченивается второй рукой, и в этот момент она выглядит как карикатура на феминистку с дешёвого плаката.

У меня совершенно нет вопросов, почему невеста Михаила Валентиновича решила заявиться ко мне на разборки.

Теперь всё встало на свои места.

Насколько же скучно живётся нашим дамам в офисе, что они решили раскрутить сплетни их на новый уровень. Не во всех любовных романах найдешь такой сюжет.

Да, кто-то точно перечитал книжек про боссов и беременных подчиненных.

Я пытаюсь успокоиться. Затем подхватываю с края стола увесистую синюю папку с исправленными отчётами за квартал.

— Алиса, тебе пора вернуться к работе, — говорю я ровным, начальственным тоном, который я сама от себя не ожидала. — А я… — громко цокаю каблуками по паркету, направляясь к двери моего кабинета, — …тоже сейчас займусь делом.

— Пошла вставлять люлей Михаилу Валентиновичу? — едва слышно и восторженно шепчет Алиса мне вслед. — И правильно, Верусь! Знаешь, эти мужики совсем распоясались… Вот как дай ему по его тупой голове этой папкой да несколько раз…

Свободной рукой я обхватываю холодную металлическую ручку двери и оборачиваюсь на Алису через плечо. Хмурюсь. Ничего не говорю. Не оправдываюсь, не разубеждаю, не кричу, что она развела абсурдные сплетни.

И, похоже, именно моё молчание, мой уставший, пустой взгляд заставляют Алису вздрогнуть и замереть. Самые сладкие жертвы для сплетен — те, что много оправдываются и кричат. А я — не кричу. Я просто смотрю.

— Вернись к работе, — тихо, но чётко приказываю я. — А то ты такими темпами потеряешь её. Ты же этого не хочешь оказаться сейчас без работы?

— Нет… не хочу, — качает Алиса головой, и её радостное возбуждение мгновенно меняется лёгкой испуганной озадаченностью.

Я открываю дверь перед ней, и она торопливо, почти на цыпочках, выходит из моего кабинета. Я следую за ней. Когда мы проходим мимо столов моих подчинённых, я кожей чувствую их взгляды — колкие, любопытные, быстрые. Но никак на них не реагирую. Просто иду.

В лифте мы тоже молчим. Алиса жмётся в угол, изучая свои ногти. Сначала мы спускаемся на её этаж. Двери открываются с тихим гулом.

— Всё будет хорошо, Верусь, — бросает она на прощание, выскальзывая наружу. Бросает на меня напряжённый взгляд и слабо улыбается. — Держись.

Двери лифта закрываются. Я нажимаю кнопку верхнего этажа. Сердце начинает стучать чаще, но не от страха, а от сконцентрированной, холодной ярости. Я поднимаюсь к логову Михаила Валентиновича.

Он же обещал, что в понедельник нас ждёт серьёзный разговор. Что ж, я приду на этот серьёзный разговор без его приглашения. Принесу ему на подпись эти проклятые исправленные отчёты за квартал и подниму другой, куда более важный вопрос. О моём переводе в другой филиал.

Увольняться сейчас, в период кризиса и с ипотекой на шее, для меня не вариант, но оставаться в этом офисе, в этом террариуме со сплетнями, превративших меня в беременную любовницу тирана, тоже не могу.

Да и для успокоения его взбешённой невесты Михаилу Валентиновичу будет выгодно перевести меня подальше.

В конце концов, мы же «расстались», а бывшие ну никак не могут работать в одном офисе. Думаю, он оценит мою идею.

С этими мыслями я покидаю лифт. Иду по коридору к массивной двери с табличкой «Градов М.В.».

Захожу в приёмную. Просторная, светлая комната с панорамным окном. Встречаюсь взглядом с его секретаршей Мариной — элегантной женщиной лет пятидесяти в строгом костюме. Она смотрит на меня поверх тонкой рамки очков, кивает и слабо, сочувственно улыбается.

Закрываю за собой дверь.

— Шеф у себя? — спрашиваю я, и голос звучит хрипловато.

Марина кивает ещё раз, но её улыбка тает.

— Да, Вера, только он… — она понижает голос до шёпота, — …он не в духе. Давно я таким не видела.

Тихо постукиваю костяшками двух пальцев по косяку, и Марина оглядывается. Недоумённо вскидывает бровь и говорит, чуть растягивая слова:

— Вера… Ну, тебе уже можно и без стука заходить к Мише, разве нет?

Голос у неё ровный, но в уголках губ все же проскальзывает лёгкая, почти незаметная усмешка.

Так, значит, и она в курсе моего «романа» с Михаилом Валентиновичем. И, чёрт возьми, в курсе моей «беременности».

Мне остаётся только тяжело вздохнуть.

Обхватываю пальцами холодную металлическую ручку, медленно на неё надавливаю. Дверь с тихим щелчком открывается. Захожу в кабинет, но за массивным дубовым столом Михаила Валентиновича я не нахожу.

Растерянно оглядываюсь в его просторном, залитом солнцем кабинете. Всё на своих местах: монументальный стол, кожаные кресла, стеллажи с книгами и папками, огромная картина с линиями и кругами на стене.

— Михаил Валентинович? — зову я.

Насторожённо смотрю на дверь по левой стороне кабинета — она приоткрыта. Оттуда идут странные звуки: ритмичный, нарастающий гул, прерывистое шипение и мерные, тяжёлые быстрые шаги.

Хмурюсь.

— Михаил Валентинович? — повторяю я громче.

Мне никто не отвечает. Только этот странный гул нарастает и шаги нарастают.

Перехватываю синюю папку с отчётами поудобнее. Делаю несколько неуверенных шагов к приоткрытой двери. Звуки становятся отчётливее: равномерный бег, учащённое дыхание, лёгкий скрип механизма.

Медленно приоткрываю дверь и заглядываю внутрь и вся замираю.

Мне кажется, что даже сердце перестаёт биться.

У панорамного окна, за которым раскинулся солнечный город, на современной беговой дорожке энергично бежит Михаил Валентинович. В одних спортивных черных трениках без опознавательных знаков.

Он меня не видит. Бежит он ко мне спиной, а смотрит в окно, на городскую панораму. В ушах у него воткнуты маленькие белые беспроводные наушники.

Я не моргаю. Стою, заворожённо наблюдаю за тем, как от каждого резкого, мощного движения Михаила Валентиновича перекатываются его мышцы под слегка смуглой, влажной кожей.

Волосы Михаила Валентиновича на затылке влажные и немного слиплись

Мой взгляд скользит от широких, мощных плеч, дельты которых чётко прорисованы, вниз по красивой, рельефной линии лопаток. Потом опускается по углублению позвоночника, по которой скатывает капля пота, и останавливается на двух симметричных ямочках на пояснице, прямо над резинкой треников.

Михаил Валентинович дышит шумно, но размеренно — глубокие, грудные вдохи и выдохи.

Я медленно сглатываю.

Невольно перевожу глаза ниже. На… пятую точку босса.

Когда стопы Михаила Валентиновича отталкиваются полотна дорожки ткань тренировочных штанов натягивается на ягодичных мышцах, обрисовывая твёрдые, упругие очертания.

У нашего босса, оказывается, не только кубики пресса имеются. У него очень достойная задница.

Наверное, очень приятно такую мужску попку с размаху шлёпнуть чем-нибудь увесистым. Например, папкой с квартальными отчётами.

Я даже на секунду представляю, как подхожу к беговой дорожке. Встаю сзади. Перехватываю папку покрепче. Закусываю нижнюю губу. Размахиваюсь и бам! — бью Михаила Валентиновича по его накачанным «булочкам».

От этой мысли уголки моих губ сами собой дёргаются вверх в улыбке.

Михаил Валентинович будто услышал мои фривольные мысли. Он резко оглядывается через плечо, а я точно так же резко поднимаю взгляд.

Наши взгляды пересекаются, и в его почти чёрных глазах при виде меня вспыхивает настощее бешенство. Его глаза даже чуть расширяются, затем он злобно хмурится, отворачивается.

Будь его воля, то он бы меня выкинул в окно.

Одной рукой он торопливо касается панели управления беговой дорожки. Механизм начинает замедлять ход с мягким гулом. Второй рукой Михаил Валентинович хватает с поручня белое махровое полотенце.

Пока дорожка замедляется, он раздраженно вытирает лицо, шею, грудь — резкими. Отбрасывает полотенце обратно на поручень, и через пару секунд дорожка полностью останавливается.

Михаил Валентинович сходит с неё. Похрустывает шейными позвонка, а после начинает разминать плечи круговыми движениями, от которых грудные мышцы выпирают сильнее, кажутся ещё больше и рельефнее. Каждая прожилка, каждый пучок мускулов напряжён.

Он вытаскивает наушники из ушей, прячет их в карман треников и делает ко мне медленный, беззвучный шаг.

Тут же до меня долетает густое, мощное амбре его терпкого, мускусного, солёного пота.

Седые мокрые завитки волос на его груди и на напряжённом животе слиплись и поблёскивают на свету.

Я хочу задержать дыхание, чтобы не вдыхать запах Михаила Валентиновича. Чтобы не отравлять мои женские лёгкие его мужскими феромонами.

Но я делаю всё наоборот: делаю очень глубокий, предательски шумный вдох. Воздух, наполненный мужским потом, жаром, злостью, пробирает меня до каждой альвеолы. Едкий. Терпкий. Животный.

Михаил Валентинович останавливается в полуметре. Новые капли пота стекают по вискам, по скулам.

— Чего тебе, Позднякова? — угрюмо, с легкой одышкой спрашивает он. — Пришла требовать алименты? — Он делает паузу, и в его взгляде вспыхивает язвительный, злой огонёк. — Может, ты уже успела родить? Мальчик или девочка?

Михаил

Выравниваю дыхание. Делаю глубокие, размеренные вдохи. Грудь поднимается и опускается горячая и шумная от бега.

Солёный едкий пот стекает по вискам.

Смотрю в ожидании на Позднякову.

Она стоит в дверях моей тренажерной комнаты, зажав у груди синюю папку. Краска смущения залила её щёки, шею, даже уши.

Я даже осязаю кожей её горячее и предательское смущение.

Она старается держать глаза на моём лице, но её взгляд все же сползает к моей груди и животу, мокрым от пота, а потом ее взгляд опять перескакивает на мое лицо.

После каждого такого маршрута она краснеет ещё сильнее. Будто не сорокапятилетняя женщина, а студентка, впервые увидевшая голого мужика в душевой общежития.

Да юные дуры не так смущаются! А эта… эта целомудренная разведёнка, которая близко к себе мужиков не подпускала, алеет вся. Вот-вот либо лопнет, либо описается.

Наконец она делает медленный, шумный выдох. Сжимает папку покрепче, и поднимает с гордым вызовом подбородок.

— Так вы, значит, в курсе того, что я хожу беременная от вас, Михаил Валентинович?

Я опять психую. Опять во мне вспыхивает лютое раздражение и желание бить стены.

Снежана после моего вчерашнего предложения воспитывать воображаемого ребёнка от Поздняковой обиделась. Выскочила из машины, хлопнула дверью и убежала, театрально и красиво вытирая слёзы с щёк.

Уже почти сутки молчит и я не звоню. Я ей не мальчишка, который будет оправдываться за сплетни тупых бабищ.

— Знаешь, что самое удивительное во всей этой ситуации? — медленно, почти шёпотом говорю я и делаю шаг к Поздняковой.

Она не отступает, но зрачки у неё резко расширяются.

— Что? — выдыхает она.

— То, что люди действительно и всерьез поверили, что я и ты кувыркались.

Я расплываюсь в широкой, язвительной улыбке:

— Да ещё так покувыркались, что заделали ребёнка.

Да, я сейчас груб и жесток, но мне нужно выплеснуть это бешенство и накопившуюся за сутки злость.

И почему-то с Поздняковой она становится ярче. Глубже. Темнее.

Что меня больше всего бесит? Её наглость? Её упрямство?

Или её нелепое смущение, её глупая наивность? Она же уже не в том возрасте, чтобы краснеть перед голым мужчиной. Не в том, чтобы видеть во мне объект для женского волнения и стыдливого желания.

— Вы воняете, — неожиданно громко, чётко заявляет она. Не моргает. Смотрит прямо мне в глаза. — Вам бы принять душ, Михаил Валентинович.

Воздух между нами сгущается. От меня действительно несёт. Ещё бы не несло. Я тут уже почти час бегаю.

— Так пахнет мужчина, Позднякова, — наклоняюсь я к ней. — Так пахнет живой мужик.

Она не моргает. Не отводит взгляд.

— Грязный, потный мужик, — тихо, но отчётливо парирует она. — И да, надо признать… — делает небольшую паузу, — …не каждый мужик так пахнет. Аж в глазах режет.

Я собираюсь рявкнуть на неё, чтобы она заткнула свой рот и катилась к чёрту из моего кабинета, но в этот момент по моему телу от затылка, по разгорячённым после бега мышцам прокатывается остаточная волна жара. И уходит она резко вниз по животу, под резинку штанов к моему солдату.

Физиология. Чёртова физиология. После хорошей нагрузки, если она не выматывает в хлам, всегда накатывает это распирающее, плотное напряжение.

Неизрасходованная энергия ищет выход. Преобразуется в желание. В мощное возбуждение.

Оно нарастает с каждой секундой перед Поздняковой.

Я делаю ещё один глубокий и шумный вдох.

Пока я осознаю внезапную, дикую волну жара в штанах, Позднякова хмыкает, совершенно не подозревая, что её босс сейчас переживает некую физиологическую активность.

— Но вы правы, — говорит она снисходительно, разворачиваясь на носочках своих строгих туфель. — Мы здесь не для того, чтобы обсуждать ваш запах.

Цокает каблуками по полированному полу и уверенной походкой выходит из тренажёрной комнаты в мой кабинет. Я медленно иду за ней.

— А для чего же? — глухо спрашиваю я, и мозг понемногу начинает отключаться.

Остаётся только тяжелое пульсирующее напряжение. Ненавижу это состояние, когда нет рядом Снежки, чтобы “выпустить пар”.

— Я принесла вам квартальный отчёт, — строго, с вызовом говорит Вера, подходя к моему рабочему столу.

Она кладёт папку на полированную столешницу с громким хлопком, и в этот момент мой взгляд против моей воли соскальзывает на её пятую точку.

Она стоит ко мне боком, слегка наклонившись над столом. Юбка-карандаш тёмно-синего цвета обтягивает бёдра, подчёркивая линии, ида, надо признать… не так уж всё плохо у Поздняковой с задницей.

Мысленно тут же одёргиваю себя. Наверное, надела какие-нибудь модные в её возрасте утягивающие трусы с поролоновой подкладкой для ягодиц. Да, точно. Эти тетки за такими труселями в очередь выстраиваются и мужиков обманывают, а когда доходит до постели, то выясняется что наливные яблочки — уши спаниеля, а сочный персик — бугристая курага.

А напряжение в штанах становится только сильнее. Отчётливее. Назойливее.

Позднякова тем временем полностью увлечена своей ролью гордой, независимой разведёнки. Она поправляет прядь волос со лба и говорит твёрдо:

— Мне нужна ваша подпись, Михаил Валентинович.

И в этот момент на столе, рядом с папкой, вибрирует мой смартфон. Экран загорается. На нём фотография Снежаны, которая кокетливо подмигивает в камеру.

Позднякова смотрит на экран, потом медленно переводит взгляд на меня, и на её губах расцветает снисходительная, по-женски высокомерная ухмылка.

— Ваша невеста звонит, — говорит она. — Наверное, хочет обсудить с вами… мои скорые роды, — улыбается язвительно, будто знает о том, что Снежка "будет воспитывать моего ребенка", — вы уж передайте ей, чтобы она пасть не раззевала на мою двойню.

— Двойню?! — поперхнувшись, переспрашиваю я.

Снежана

— Я не знала, что у папы есть с кем-то роман в офисе. Ксюша пожимает плечами и закручивает крышку тюбика с розовым блеском для губ. Смотрит в зеркало и ккуратно, кончиком мизинца, приглаживает брови. Потом насторожённо косится на меня.

— То есть он замутил и с тобой, и ещё с кем-то? — она сердито хмурится. — На папу это не похоже. Он же… не из таких, кто любит по бабам бегать.

Мы с Ксюшей дружим с первого курса. А ещё она невероятно влюблена в моего старшего брата Александра, и именно эта глупая, наивная влюблённость позволила мне сблизиться с её отцом.

Я положила на него глаз ещё до смерти его жены Аллы, но он совершенно не обращал на меня внимания. Он был полностью поглощён своей болеющей, слабой супругой, которая изводила своей болезнью всю семью.

Первые полгода после смерти Аллы я была идеальной подругой для глупой Ксюши. Она неделями пропадала у меня в квартире, которую я тогда снимала вместе со старшим братом.

Через три месяца она в него втрескалась. Да и как не втрескаться в подкачанного красавчика-спасателя с обаятельной улыбкой, в которую влюбляются чуть ли не все девчонки, знакомые с моим братом.

Через четыре месяца после похорон Аллы Ксюша поделилась со мной секретом, что влюбилась в Александра, и со слезами попросила меня поспособствовать, чтобы и он на неё обратил внимание. Он заявила, что ради Саши готова на всё.

Я тогда печально вздохнула и сказала, что я тоже в кое-кого сильно влюблена, и мне тоже нужна помощь. Рискнула и призналась о своих чувствах к Мише.

Влюблённость Ксюши оказалась сильнее дочерней ревности и пообещала, что если я помогу ей с моим братом, то она поможет сблизиться с папой.

И это была именно её идея — стать похожей на её маму.

Она притащила старые фотоальбомы с молодым отцом и молодой матерью и сказала, что мне нужно поменять стиль, и, возможно, тоскующий отец обратит на меня внимание.

— Ведь мужчины устроены достаточно просто, — говорила она, разглядывая фото, где юная красивая Алла смеётся, обняв Мишу за шею. — Нужно сработать на правильных триггерах. Подобрать причёску, одежду и, самое важное, парфюм.

Нет, я не хотела становиться копией мёртвой жены Михаила, но Ксюша оказалась права. Как только я начала медленно менять свой стиль, добавлять в мой парфюм ноты тех духов, которыми пользовалась Алла, то и грозный Михаил стал чаще кидать на меня удивлённые и напряжённые взгляды.

Ксюша хорошо постаралась. Она мастерски подстраивала такие ситуации, когда мы с Мишей неожиданно оставались одни или неловко сталкивались в пустом коридоре.

Затем однажды я сыграла для него неловкую дурочку, которая перепутала спальни после душа и зашла к нему в комнату в одном лишь полотенце.

В ту ночь, которую мы с Ксюшей должны были якобы готовиться к годовым экзаменам, я провела с Михаилом. Я стала “его девочкой”.

— И что ты будешь делать? — спрашивает Ксюша и разворачивается ко мне, скрещивая руки на груди. — Ты примешь этого ребёнка?

Я хитро улыбаюсь и подхожу к зеркалу, встаю рядом с ней. Похлопываю себя по щекам. Они такие гладкие, упругие, без идеально румяные.

— Сначала я должна сыграть для Миши обиженную девочку, которая испугалась его ультиматума и невероятно возмутилась, — говорю я, собирая волосы в высокий хвост. — Если бы я сразу согласилась, он бы точно во мне разочаровался. Тут важно знать, когда соглашаться.

Я внимательно разглядываю моё отражение в зеркале. Голубые глаза, фарфоровая кожа, пухлые губы бантиком. Старая мымра рядом со мной — пугало. Старое, потасканное, мерзкое.

— Сегодня я ему позвоню и скажу, что нам нужно поговорить. И соглашусь, что его ребенок будет моим, — подмигиваю напряжённой Ксюше. — Твой папа любит покорных женщин. Понимаешь? Я сначала покажу, что он меня обидел, а потом всё же соглашусь с его условиями. Но…

Я делаю паузу, разворачиваюсь и, покачивая бёдрами, делаю несколько шагов по мягкому ковру. Потом кокетливо оглядываюсь на Ксюшу.

— Но я что-нибудь придумаю, чтобы этого ребёнка не было, — улыбаюсь я. — У меня ещё полно времени, чтобы придумать, как быть. Срок у этой старой стервы маленький, ещё живота даже не видно.

Высокомерно хмыкаю.

— Я буду бороться за своё счастье, Ксюнь.

С угрозой прищуриваюсь на Ксюшу.

— Я люблю Мишу и я никому его не уступлю. А теперь оставь меня одну, пожалуйста, я позвоню Мише.

Ксюша немного возмутиться моей немного наглой просьбе на грани приказа, но всё же кивает и шагает к двери. Затем оборачивается и тихо говорит:

— Снеж… Если ты узнаешь, что у Саши кто-то появился, ты же мне тоже скажешь, да?

Я приподнимаю удивлённо бровь.

— Почему ты о таком просишь? Неужели у тебя есть какие-то подозрения?

Ксюша напряжённо жуёт нижнюю губу, поправляет на груди футболку и от волнения прячет руки в карманы джинс.

— Он вчера отменил наше свидание. Сказал, что ему надо выйти на дополнительную смену. — Она хмурится. — Я ему, конечно, поверила, но теперь, после новостей о папе… — криво улыбается, — я боюсь, что и меня могут обманывать.

— Я же обещала, что Саша будет твоим, — тихо и медленно говорю я.

Ксюша кивает.

— И он будет твоим. Если у него кто-то появится… то этот «кто-то» очень сильно пожалеет.

Торопливо подхожу к Ксюше, приобнимаю её и прижимаю к себе. Глупая моя девочка.

— Мы не станем делиться нашими мужчинами. Ты всегда можешь рассчитывать на меня.

Отстраняюсь и вглядываюсь в глаза Ксюни.

— А я могу рассчитывать на тебя, верно? Мы никогда друг друга не бросим и обязательно поможем, верно? Надо будет сесть и устроить мозговой штурм, как быть с этой старой мегерой, с её мерзким попугаем и тупой беременностью?

Ксюша неуверенно кивает, и я опять иду на очередные манипуляции с моим братом.

— А потом я помогу тебе вывести Сашу из тени. Ты же хочешь за него замуж?

Глаза Ксюши вспыхивают восторгом. Да, она определенно хочет замуж за Сашу, но понимает, что Миша будет против.

Я крепко сжимаю её плечи и чётко проговариваю:

— Вот поэтому я должна быть единственной для твоего папы. Понимаешь? Только так мы обе получим то, чего хотим.

Ксюша смотрит на меня широко раскрытыми глазами. В её взгляде я читаю надежду и полное доверие. И вновь она проглотила крючок.

— Ладно, — выдыхает она. — звони уже папе, а я подожду в гостиной и накидаю варианты, как отвадить эту старую кошелку от папы.

— Откуда двойня, Позднякова?!

Михаил Валентинович спрашивает настолько серьёзно и озадаченно, что я на несколько секунд теряюсь. Воздух в кабинете густеет от его едкого пота, и от нелепой, наэлектризованной злости между нами. Вот-вот все феромоны “Мистера Медведя” вспыхнут огнем

На эти несколько секунд я будто сама верю, что жду от него двойню. Почему-то девочку и мальчика.

Я даже представляю их недовольные мордашки — два маленьких щекастых тирана с его злыми глазами, но моими носиками.

И орут эти воображаемые медвежата и рыдают на руках ошарашенного Михаила Валентиновича, который совершенно не знает, что с ними делать.

Короче, надышалась я Мишей до слуховых и визуальных галлюцинаций.

— Оттуда, откуда и один ребёнок бывает! — выпаливаю я резко и обиженно, будто и вправду расстроилась, что наша с ним двойня всего лишь воображаемая. — Из рожалки, Михаил Валентинович! Из той самой, которая, по вашему мнению у меня, уже отсохла!

— Мне кажется, Позднякова, ты сейчас явно напрашиваешься.

Михаил Валентинович делает ко мне широкий размашистый шаг. Теперь стоит почти вплотную.

Его запах становится гуще — солёный, животный, невыносимо острый. Я сейчас либо совсем задохнусь, либо я за себя не ручаюсь…

Я гордо задираю подбородок.

— Напрашиваюсь на что? На то, чтобы вы наконец-таки подписали квартальные отчёты? — шиплю я. — Мне их ещё надо направить в отдел статистики и сделать копии для архива. У меня, между прочим, работа есть!

— Напрашиваешься на то, чтобы я тебе явно заделал эту двойню, — поясняет он тихо, и в его голосе нет насмешки, но я не чую опасности.

Да какая опасность рядом с этим женоненавистником? Я для него старуха!

И всё это время на столе продолжает требовательно вибрировать его смартфон. Экран мигает фотографией смеющейся Снежаны, но ни я, ни Михаил Валентинович не обращаем на это внимания.

Мы не слышим эту назойливую дрожь на столе, игнорируем её. Думаю, даже если бы сейчас за окном пролетела сама Снежана на розовом единороге с хором поющих херувимчиков, мы бы и этого не заметили.

Потому что сейчас мы поглощены друг другом. Нашим гневом. Нашими гормонами, которые кричат внутри и требуют того, чтобы мы кинулись друг на друга… конечно же, в яростной драке! И только в драке!

Ух, я бы его бороду повыдёргивала! А после покусала… покусала бы везде, куда смогла бы дотянуться!

И да, я в каком-то смысле ловлю кайф от этой ссоры с “Мистером Медведем”. Когда я в последний раз так ругалась? Когда в последний раз так открыто, так ярко высказывала кому-то свою агрессию и презрение?

Очень и очень давно, а сейчас, рядом с Михаилом Валентиновичем, через сарказм и недовольство я… освобождаюсь. Очищаюсь от всего негатива к мужскому полу.

Поэтому мне совершенно не стыдно, что я нарушаю профессиональную этику. К чёрту профессиональную этику!

— Я с вами, Михаил Валентинович, в полной безопасности, — зло вглядываюсь я в его тёмные, удивлённые глаза. — У вас ничего на мою рожалку не шевелится и никакую двойню вы мне заделать не сможете.

Я скалюсь в победоносной улыбке. Сердце колотится бешено и яростно.

— И у вас там ничего не зашевелится и не дёрнется, даже если я сделаю… вот так.

— Как? — хрипло, прерывисто спрашивает он.

Под аккомпанемент вибрации смартфона и под мрачным, прищуренным взглядом Михаила Валентиновича я медленно и с вызовом подношу пальцы к воротнику блузки. Касаюсь первой пуговицы, маленькой и перламутровой. Выталкиваю ее через узкую петлю ворота, продолжая вглядываться в разъяренные глаза моего босса.

Расстёгиваю вторую пуговицу. Третью. Ткань мягко расходится, обнажая кожу у ключиц. Бегут мурашки от потока прохладного воздуха.

Михаил Валентинович не двигается, ничего не говорит. Просто смотри и молчит.

Выжидаю небольшую паузу, а затем…

Гулять так гулять. Я сейчас мало соображаю. Действую под шквалом обезумевших гормонов и диких эмоций, которых не испытывала, наверное…. ни с кем и никогда. Даже с бывшим мужем меня так не пронимало злостью, обидой и… ненавистью. Да, это именно ненависть сейчас пульсирует жаром под пупком.

Четвёртая пуговица поддаётся легче всего. Я расстёгиваю её широким, почти театральным жестом. А потом я и вовсе резко распахиваю блузку перед ошарашенным взглядом Мистера Медведя и показываю ему край бежевого кружева и милый бантик между чашечками.

Затем, совершенно обезумев от адреналина, я вырываю из собранной причёски две шпильки. Волосы тяжело спадают на плечи, пахнут миндальным шампунем для жирных волос.

В общем, во мне проснулась какая-то разъярённая львица, которая хочет доказать Михаилу Валентиновичу, что все разговоры о провокациях и двойне — глупы и бессмысленны, ведь он даже сейчас, когда я стою перед ним с распахнутой блузкой и растрёпанными волосами, он не видит во мне женщину.

— Даже если я сделаю… вот так! — подытоживаю я и тяжело дышу. — Ни перед одним мужиком я бы так не поступила, а вас, Михаил Валентинович, я совсем не боюсь!

Затем, не соображая, я хватаю вибрирующий телефон со стола. Касаюсь зеленой иконки на экране, принимаю звонок от Снежаны и рявкаю в микрофон:

— Он занят квартальными отчётами!

Михаил

Я не сразу понимаю, что происходит и что творит Позднякова.

Лишь когда она горделиво встряхивает волосами и когда я вдыхаю запах сладкого миндаля, до моего разжижённого горячей кровью мозга доходит.

Она стоит передо мной в расстёгнутой блузке.

Разум и тело сейчас реально живут отдельными жизнями. Пока мозг пытается обработать новый образ Веры Поздняковой в растегнутой блузке и распущенными волосами, тело уже давно отправило все ресурсы ниже пояса.

Я пялюсь не моргая на мягкие округлости в бежевых скромных кружевах. Никакой кричащей вульгарности. Всё очень интеллигентно, но этот маленький бантик посередине между чашечками кажется мне самым соблазнительным бантиком на свете.

Я весь сейчас готов вот-вот лопнуть. Под поясом тренировочных штанов всё надулось, налилось тяжестью и горит.

Мне кажется, что если я сейчас шевельнусь, то из меня так мощно выстрелит, что прорвёт саму ткань мироздания, минует материальную реальность и сразу же нырнёт в живот Поздняковой. Тогда двойня точно материализуется во всем этом абсурде со сплетнями, ревностью невесты и наглостью Поздняковой.

Вибрация смартфона на столе нарастает, сливаясь с гулом в ушах, а я не могу отвести взгляда от живой мягкой плоти Поздняковой.

Вера резко подаётся в сторону стола, хватает мой телефон, и от каждого её движения она колышется. Покачивается.

Однако я вижу лишь часть Веры. Под ажурным плетением ткани от меня спрятано самое главное средоточие женской красоты: вишенки на пирожных. От мыслей о пирожных с вишенками у меня даже рот заполняется густой горячей слюной.

Я даже сглатываю как голодный пёс.

Краем сознания я слышу, как Позднякова рявкает в мой смартфон:

— Он занят квартальными отчётами!

Моему мозгу сейчас всё равно на глупую, ревнивую Снежану. Её сейчас нет рядом, сейчас она совершенно не властна надо мной.

А властна вот эта разъярённая фурия с распахнутой блузкой и глазами, полными ненависти.

Инстинкт бьёт в виски. Адреналин выжигает последние островки разума. Я резко вскидываю в её сторону руку, и не знаю даже, с какой целью. Схватить? Притянуть? Швырнуть на этот дубовый стол и наконец-то действительно заняться её “квартальной отчетностью”?

Но Позднякова оказывается проворнее. Она сейчас тоже живёт по законам адреналина.

Когда моя ладонь почти касается её плеча, она ловко, перехватывает моё запястье двумя ладонями. Сжимает сильно.

А потом она буквально вгрызается мне в предплечье ближе к сгибу локтя. Туда, где кожа тонкая и очень чувствительная.

Позднякова кусает меня так сильно, что мне кажется, её зубы прорывают кожу и сдавливают мышцы.

Острая и глубокая боль пронзает всю руку. В глазах вспыхивают искры Я отшатываюсь от Поздняковой.

Она разжимает челюсти и тоже отстраняется Я отдёргиваю руку, смотрю на багровые полумесяцы-отпечатки её зубов, а затем перевожу ошарашенный взгляд на эту зубастую ехидну.

— Ты меня укусила, Позднякова! — заявляю я громко, и в моём голосе слышится какая-то слишком детская обида.

Как у маленького мальчика, которого незаслуженно в песочнице девочка ударила пластиковым ведёрком по голове.

Позднякова, судя по её ошалевшим глазам, тоже не особо-то соображает. Она сдувает прядь волос со лба, а я потираю её злой и ядовитый укус. Глаза в глаза.

Потом она, громко цокая низкими каблуками по полированному паркету, шагает к двери.

На ходу она лихорадочно застёгивает блузку. Пальцы дрожат, пуговицы не сразу попадают в петли. У двери ловким, привычным движением собирает растрёпанные волосы и с силой закалывает шпильками.

А я стою у стола и потираю укс. Полуголый, покусанный, растерянный, потный. И до неприличия разгоряченный.

Это самая нелепая и унизительная ситуация в моей жизни. Никто и никогда меня так не кусал. Игриво покусывали — да, но Позднякова будто хотела от меня откусит кусок мяса с кровью.

Вот же акула.

Рычу ей вслед:

— Позднякова, а ну вернись! Я тебя сейчас увольнять буду! Ох, как я тебя сейчас поувольняю!

Она не оглядывается. Совершенно никак не реагирует на мой рёв. Дёргает дверь на себя и выскальзывает из кабинета.

Проходит несколько секунд тишины. Во мне вспыхивает неконтролируемый азарт первобытного охотника, который не может позволить своей строптивой и зубастой добыче вот так просто уйти.

Сейчас пятидесятилетнего Градова Михаила Валентиновича, который презирает разведённых баб после сорока, не существует.

Сейчас действует разъярённый, потный мужик, которого Позднякова довела до настоящего бешенства.

Что за женщина?! Совсем страх потеряла!

Я делаю рывок к двери. Выскакиваю в приёмную.

В приёмной Поздняковой не вижу. Зато вижу мою секретаршу Марину. Она замерла возле кофемашины с пустой фарфоровой чашкой в руке. Её глаза за стёклами очков округляются.

— Святые пассатижи, — шепчет она и кашляет, поперхнувшись своей же слюной.

Я не обращаю на неё внимания. Делаю решительный, уверенный шаг к выходной двери, намереваясь ринуться в коридор и догнать беглянку.

— Михаил Валентинович! — вдруг требовательно, почти материнским тоном заявляет Марина. — Вам нельзя в таком виде показываться перед подчинёнными!

Я, конечно, поступила с Михаилом Валентиновичем как настоящая женщина: показала все свои прелести, а после, гордо задрав голову, сбежала.

Как там говорят? Подразнила и не дала? Вот это точно сейчас про меня.

Хотя, вряд ли я Михаила Валентиновича смогла подразнить. Он же явно протянул ко мне руку, чтобы с высокомерием застегнуть мою блузку обратно. Ещё бы, наверное, сказал, чтобы я совсем уж не позорилась перед ним

Поэтому я его и укусила. Так сказать, действовала на опережение: он хотел обидеть меня словами, а я ему сделала больно физически.

До сих пор на языке чувствую его кожу. Горьковато-солёную от пота. Очень ядовитый вкус и въедливый.

У лифта притормаживаю. Дрожащими пальцами лезу в карман юбки, достаю вскрытую пачку сухих салфеток.

С остервенением начинаю вытирать язык от вкуса его горячей, влажной кожи. Отвратительно! О чём я думала в этот момент?!

Не замечаю, как захожу в лифт и как выхожу на своём этаже. Не помню, как возвращаюсь в мой небольшой скромный кабинет. Прихожу в себя у окна со стаканом воды в руке.

Яростно полощу рот. Вода прохладная, безвкусная, но она не может смыть едкий, солёный, мужской привкус Михаила Валентиновича из моего рта. Его пот въелся в мой язык, в нёбо.

Выплёвываю воду обратно в стакан. Прижимаю пальцы ко лбу. Господи, таких понедельников у меня ещё ни разу не было в жизни.

Я ведь планировала с Михаилом Валентиновичем поговорить вежливо и спокойно, как взрослые люди. Хотела обсудить ситуацию со сплетнями и вместе найти правильно решение, которое удовлетворит нас обоих.

А в итоге…

В итоге я его покусала, как дикая, чокнутая волчица в припадке гормонального бешенства.

Смотрю на свои руки. Они мелко дрожат. Сжимаю кулаки, а затем опираюсь о холодный подоконник. Закрываю глаза и медленно выдыхаю в попытке успокоиться.

Наверное, надо сходить к врачам и проверить гормоны. Возможно, проблема именно в том, что они начали шалить.

Конечно, я никогда не была ханжой, но вот так перед начальником расстегнуть блузку и показать ему всю себя... Это чересчур. даже молодежь скажет, что я совсем ку-ку.

Боже, какие у него каменные мышцы под тонкой, солёной кожей! И какой он соленый…

У меня опять начинает выделяться слюна. Бью себя легонько по щекам.

Я себя сейчас чувствую какой-то людоедкой, которая не прочь укусить своего босса ещё разок.

Вздрагиваю, потому что позади меня на столе начинает вибрировать телефон. Испуганно оглядываюсь и несколько секунд гадаю, кто бы это мог звонить сейчас?

Снежана с новыми разборками и угрозами, чтобы я отстала от её «Мишеньки»?

Или сам «Мишенька»? Трезвонит с приказом вернуться и принять из его рук увольнительную?

Делаю шаг к столу и удивлённо вскидываю бровь.

На экране моего смартфона горит имя, которого я не ожидала увидеть. Совсем.

Бывший муж Юрий.

У меня брови сами по себе ползут на лоб. Я аж кашляю от неожиданности. Последний раз я с Юрой разговаривала, наверное, полгода назад, когда мы неожиданно встретились в супермаркете. Он спросил, когда наш сын всё же решит вернуться из Болгарии.

Беру телефон. Палец слегка дрожит. Принимаю звонок.

— Алло?

— Вера, — говорит Юрий без лишних приветствий и сантиментов. — Я сегодня буду рядом с твоей работой. Может, пообедаем вместе? Мне надо с тобой поговорить.

И в этот самый момент дверь в мой кабинет с силой распахивается.

На пороге стоит Михаил Валентинович.

Он успел приодеться. На нём вместо треников — тёмно-серые брюки и наспех, небрежно застёгнутая белая рубашка.

Две верхние пуговицы расстёгнуты, и в треугольном вырезе видна седая, волосатая грудь. Видимо, секретарша его заставила одеться перед погоней за мной по офису.

На его лбу и на висках вздулись венки. Какой он сейчас страшный-престрашный, но отважных сорокапятилетних тёток таким не испугать

При виде него я мгновенно и неосознанно переключаюсь из благоразумной и строгой Веры обратно в шальную игривую императрицу.

Томно вдыхаю в трубку, прямо глядя в его ошалевшие глаза. Тихим, прерывистым, нарочито страстным голосом отвечаю бывшему мужу:

— Хорошо, Юрочка… Заедь за мной в час. Я тебя буду ждать на Северной парковке на углу Славинской.

И, чувствуя, как по моей спине бежит электрический разряд от взгляда Михаила, делаю паузу.

— И знаешь… — снова томный вдох. Михаил Валентинович не шевелится. — Я бы сегодня съела чего-нибудь остренького… я что-то проголодалась.

Офигевает сейчас не только Михаил Валентинович от моих низких, «страстных» вдохов-выдохов. На той стороне мой бывший муж тоже не понимает, что происходит. Сдавленно отвечает:

— Хорошо, Вера. Заеду.

Разворачиваюсь к Михаилу Валентиновичу всем телом. Опираюсь одной рукой о край стола, переношу на неё часть веса и невозмутимо спрашиваю.

— Михаил Валентинович, вы пришли вернуть подписанные квартальные отчёты?

Он медленно моргает. Раз. Два. Его взгляд скользит по моему лицу, шее, блузке и вновь поднимается.

Потом он тихо, угрюмо, сквозь стиснутые зубы спрашивает:

— Что еще за Юрочка?

— Мой мужчина, — отвечаю я, не моргнув глазом.

Да что же я творю?! И зачем?!

Михаил

Я аж теряю на несколько секунд дар речи, когда слышу, как Вера тихо, с хриплыми и вибрирующими нотками выдыхает в смартфон:

— Хорошо, Юрочка… Заедь за мной в час. Я тебя буду ждать на Северной парковке на углу Славинской.

Пауза. Её голос становится ещё глубже, ещё бархатистее:

— И знаешь… я бы сегодня съела чего-нибудь остренького… я что-то проголодалась.

От этих слов у меня пробегает теплая и мягкая волна мурашек прямо между лопаток. Я инстинктивно сглатываю.

Такого со мной не было. Да, я могу отметить красоту и мелодичность девичьего голоса Снежаны, но чтобы вот так физически, кожей и мышцами, среагировать на едва уловимые нотки женского кокетства… нет, такого ещё не было.

Будто по моей спине провели куском мягкого, бархатистого меха молодой норки.

Вера сбрасывает звонок, откладывает смартфон на стол с лёгким тихим стуком. Она поднимает на меня убийственно спокойный взгляд, и я, как последний дурак, выдаю своё замешательство вслух:

— Что ещё за Юрочка?

Сам слышу, насколько нелепо и глупо звучит мой вопрос в тишине её кабинета. Какая мне, собственно, разница?

Мне должно быть всё равно, с каким Юрочкой она шепчется и что на обед её ждёт «остренькое свидание», но меня этот факт почему-то бесит так, что в висках опять начинает пульсирует.

Эта стерва в скромной блузке только что показывала мне свои сокровища, а теперь собирается на обед с другим мужиком. Где её, в конце концов, добродетель? И откуда у неё вообще может быть мужик? Что за вздор?

— Мой мужчина, — холодно отвечает Вера и с небрежной лёгкостью пожимает плечами. — Но, Михаил Валентинович, это не совсем ваше дело. Зачем вы пришли?

А у меня, чёрт побери, нет внятного ответа. Я впопыхах натянул брюки и рубашку, потому что согласился с Мариной: всё-таки неприлично в трениках по офису бегать.

Потом просто рванул сюда, на её этаж, ведомый слепым, животным импульсом догнать и подчинить, а тут она уже вовсю заигрывает с Юрочкой.

Всегда ненавидел всяких Юрочек. От Юрочек добра не жди.

— А ты Юрочке расскажешь, как перед боссом трясла телесами? — грубо выпаливаю я, делая шаг вперёд.

Движение неосознанное. Я сейчас плохо контролирую свое тело.

Она не отводит взгляда, но я вижу, как её зрачки резко расширяются. Чёрные кружочки на фоне серо-зелёных радужек.

— Я с вами соглашусь, Михаил Валентинович, — говорит она ровно. — Произошла очень нелепая ситуация.

— А ещё один вопрос, — перебиваю я, и в голосе проскальзывает ехидная усмешка, которую я не могу сдержать. — Твой Юрочка в курсе всех этих сплетен и нашей очаровательной двойни?

Делаю паузу для драматизма, наслаждаясь её напряжённым молчанием.

— Наверное, нет, — хмыкаю. — Ведь если бы он всё это знал, вряд ли бы пригласил тебя сегодня на обед с «остреньким».

— Мой Юрочка — не ваша проблема, — Вера улыбается сдержанно, но когда я делаю ещё шаг в её сторону, замечаю, как её пальцы судорожно сжимают ручку на столе. Она продолжает смотреть мне в глаза, но тело выдаёт её напряжение. — И я должна извиниться за сегодняшнюю выходку перед вами. Но вы должны понимать, — она делает небольшую паузу, и в её голосе появляется опять издёвка, — у женщин в моём возрасте часто шалят гормоны. И, вероятно, моё поведение оправдано именно их дисбалансом.

Она приподнимает подбородок.

— А тут вы… без футболки, вспотевший, сильным запахом пота, — она улыбается уголками губ, и эти морщинки-лучики вокруг глаз становятся чуть отчетливее. — Моё тело отреагировало. Это женская физиология, Михаил Валентинович, а в сорок пять лет она вот такие сюрпризы подкидывает.

Я снова обезоружен и обескуражен.

Эта бесстыдница честно и откровенно признала, что мой вид после беговой дорожки её впечатлил.

А ведь я, как настоящий альфа-самец, привык к обратному: к смущённым взглядам, к стыдливому румянцу и к опущенным дрожащим ресницам.

А Вера… Вера — настоящая стервозина, которая признаёт свои животные реакции.

Таким бессовестным манёвром она снова вырывает у меня мою агрессивную мужскую власть над её женской сущностью.

— Это лишь женская физиология и гормоны, — Вера тоже делает маленький шаг ко мне. Поднимает лицо выше. Сдержанно улыбается. — Но мозгами я понимаю, Михаил Валентинович, что вы всего лишь мой начальник. Вы не тот мужчина, которому я могу питать какие-то глубокие симпатии и чувства. Вы просто застигли меня врасплох.

Она улыбается чуть шире. Я чувствую её её выдох на своём подбородке.

— Какая же ты в себе самоуверенная, Верочка, — говорю я тихо, Возвращаю себе контроль в этой странной, но чертовски увлекательной игре с кусачей Верочкой. — Уверяешь, что я не застану тебя врасплох? Что не смогу удивить?

Я наклоняюсь к ней. Наши лица теперь на расстоянии ладони. Вижу каждую ресницу, каждую едва заметную пору на её коже, лёгкие веснушки у переносицы и крошечный белый шрамик над левой бровью. Интересно, откуда он?

Я бы хотел это узнать.

— Даже если сделаю… так? — шепчу я, возвращая ей её же слова, что она бросила мне в лицо в моём кабинете перед тем, как «впечатлить» меня милым бантиком.

Теперь моя очередь опять ее впечатлять.

Долю секунду растерянно молчит, а затем уточняет с лёгкой, едва уловимой тенью настоящего испуга:

— Как?

Михаил

— Вот так, — ухмыляюсь я, а затем под её тихо испуганное ойканье резко хватаю её за талию.

Я чувствую под пальцами тепло её тела сквозь тонкую ткань блузки. Чувствую её мягкую, податливую плоть, но под этим аппетитным жирочком тут же угадываю напряжение мышц живота.

Позднякова не рохля. Есть сила в мышцах, есть тонус.

— Михаил Валентинович, я буду кричать! — угрожает она, но в её голосе уже нет прежней уверенности. Слышу испуг… — А потом заявление напишу в полицию! Так и знайте!

Игнорирую её растерянные угрозы. Они — смешные и забавные. Разворачиваю её резко, лицом к столу. Левой рукой, грубо и без церемоний, давлю на спину между лопаток, прижимая к столешнице.

Бумаги шуршат под её грудью. От неё пахнет миндалем, и этот запах въедается в легкие. Теперь этот запах будет у меня чётко ассоциироваться Поздняковой.

— Попалась, которая кусалась, — с тихой угрозой говорю я.

— Михаил Валентинович, пустите! Вы что, творите?! — её голос становится тише, сдавленнее, прерывистым. — Михаил Валентинович, я уже удивилась! Очень удивилась, поэтому вы можете меня отпустить!

Она пытается оттолкнуться от стола. Спина под блузкой выгнута. Юбка-карандаш натянулась на бёдрах, обрисовывая округлые, полные формы. Чёрт возьми, а ведь правда… Позднякова еще ничего так.

— Ты рано удивляешься, Позднякова, — хмыкаю я, и адреналин бьёт в грудь сладкой, пьяной волной.

Я понял, зачем так яростно нёсся сюда.

Мне нужно было проверить и узнать, не обманывает ли она меня этими манящими изгибами, которых раньше я и не замечал. Нет ли под юбкой этих дурацких поролоновых подкладок, которые используют все одинокие бабы её возраста, чтобы казаться соблазнительнее и моложе.

С усмешкой замахиваюсь. Позднякова мило брыкается, пытаясь подняться и вывернуться.

— Михаил Валентинович, возьмите себя в руки!

— Да перестань вырываться. Я всё равно сильнее, — цежу я сквозь зубы, и моя ладонь находит цель.

Шлёпаю её. Несильно. Не чтобы причинить боль, а чтобы почувствовать под ладонью упругость, отдачу.

Шлепок выходит звонкий и сочный. Он выходит идеальным, будто пятая точка Поздняковой только этого и ждала.

Я на мгновение задерживаю ладонь на тёплой, упругой округлости. Никакого поролона. Никакого обмана. Никакого женского мошенничества. Всё у Поздняковой своё, родное и от природы.

Моё сердце делает глухой, тяжёлый удар где-то в районе горла. Я, кажется, чувствую под пальцами линию белья под тканью юбки.

Вера подо мной замирает. Всё её тело застывает в ошарашенном, абсолютном шоке. Слышу, как она перестаёт дышать, а потом длинно, прерывист, будто она только что вынырнула из ледяной проруби..

Моя вторая рука всё ещё давит ей на спину. Чувствую, как под ладонью мелко-мелко дрожат её лопатки.

— Это тебе… за то, что меня укусила, — говорю я, стараясь вложить в голос привычную строгую невозмутимость.

И в этот самый момент краем глаза замечаю движение в дверном проёме.

Медленно, очень медленно поднимаю голову. Отрываю ладонь от её спины.

В дверях стоит Ольга. Бывшая начальница отдела логистики, жена моего друга и та еще заноза в заднице.

Она не моргает. Не издаёт ни звука. Её ресницы широко распахнуты. В одной руке она держит пачку печенья в яркой обёртке, а другой придерживает дверь за ручку.

Не разрывая со мной зрительного контакта, она делает один осторожный шаг вперёд и медленно, с тихим щелчком, закрывает за собой дверь. Потом её взгляд скользит по Вере, которая, шумно выдохнув, отталкивается от стола и выпрямляется.

Лицо у Поздняковой пунцовое, волосы снова выбились, блузка помята. Она смотрит на Ольгу и громко сглатывает с ошарашенными круглыми глазами.

— Здравствуй, Оля, — выдавливает Вера дрогнувшим, сиплым голосом.

Ольга медленно переводит взгляд с неё обратно на меня. Потом снова на Веру. В её лице происходит какая-то сложная внутренняя работа: шок сменяется недоумением, потом проступает что-то вроде догадки, а затем опять ее поглощает растерянное удивление.

— Ёперный театр, — произносит она наконец, тихо и сдавленно. — Что вы тут устроили? Вы бы хоть дверь закрыли…

Вера, всё ещё ярко-красная, порывисто отходит от стола и приглаживает волосы. Замечаю, как у нее дрожат руки.

— Дверь… в мой кабинет запирается на замок, — говорит Оля, и в ее голос возвращается ее привычная строгость. Её пальцы нащупывают защёлку, и раздаётся громкий, одинокий щелчок. — Вот так, Верусь. Ничего сложного.

— Ольга, дело в том, что я не предусмотрела таких обстоятельств — хрипло начинает Вера, пытаясь собрать остатки достоинства, а потом опять замолкает.

Опять впадает в ступор. Видимо, ее никто и никогда не шлепал, раз она так удивилась. Что же, я ответил Поздняковой за ее кружева и бантик достойно. Наверное, даже немного перестарался.

Вот пусть такая и идёт на обед с Юрочкой.

Оля вновь смотрит прямо на меня. В её взгляде теперь читается легкая тень женского веселья. Что ж, она обязательно сегодня всё увиденное обсудит с мужем.

— Ты зачем пришла, Оль? — спрашиваю я. — Помнится, ты уже уволена, разве нет?

Я смотрю на Олю. Оля смотрит на меня. В её глазах разгорается огонек изумления и любопытства. Она своими зрачками сейчас меня спрашивает: «Что это сейчас было, Верусь?».

А у меня в голове — пустота. Белый шум.

Мозги, кажется, окончательно расплавились и вытекли куда-то через уши, оставив после себя только лёгкий звон и ощущение вакуума.

Во всём теле вибрирует мелкая, предательская дрожь, но мне не холодно. наоборот, мне очень жарко.

Михаил Валентинович только что меня… смачно так шлёпнул. Так сказать, от всей его мужской и развратной души.

Нет, боли не было. Удар был звонким, но не жестоким и унизительным,

Это был… акт игриво власти надо мной, как над глупой и слабой женщиной.

Несколько секунд полного подчинения его воле, его физической силе. Я не могла вырваться.

Он был в тот момент огромным, сильным, зверем, который все же нагнал жертву, но не стал ее пожирать.

Я же была маленькой, слабой зайкой, которую прижали к земле и показали, кто здесь главный.

И главный тут — Градов Михаил Валентинович, и если я решила его дразнить, до должна быть готова к последствиям.

Я потеряла всё: власть над ситуацией, над своим телом, над своими мыслями. Я забыла, как дышать. Забыла, что у меня есть голос, чтобы кричать.

И вот теперь я стою перед Ольгой всклокоченная и с пылающимищеками. Блузка помята, юбка слегка задралась на бёдрах, а на пятой точке, под тонкой тканью, будто горит чёткий, невидимый отпечаток широкой ладони Мистера Медведя.

Я пытаюсь собрать рассыпавшиеся мысли в кучу. Надо выглядеть нормально.

Не испуганной девочкой, ведь мне по возрасту не положено уже краснеть и смущаться.

Я должна быть женщиной, которая держит ситуацию под контролем и что шлепок по попе был для меня ожидаемым.

Да, именно так.

Ни за что не покажу Оле стыд и женский испуг. Не дам ей повода хихикать надо мной.

— Мне бухгалтерия неправильный расчёт дала, — говорит Ольга, и в её глазах танцуют весёлые чёртики. — Пришла проведать, как тут моя протеже… Верочка.

Она немного прищуривается, и её идеально подведённые стрелки становятся ещё выразительнее.

— А тут… у Верочки полным ходом идёт воспитательный процесс, — отстранённо и сухо поясняет Михаил Валентинович.

Его голос ровный, будто он только что обсудил открытие новых складов в следующем месяце, а не отшлёпал начальницу отдела логистики.

— Воспитательный процесс? — Оля вскидывает аккуратно выщипанную бровь.

— Именно, — Михаил Валентинович невозмутимо кивает. — Можно сказать, я объяснил Поздняковой субординацию между начальником и подчинённой.

— Миша… — Оля шепчет, делая шаг ближе к нему. — Ты… всех подчинённых шлёпаешь? — Она с наигранной сердитостью прищуривается, а глаза смеются. — Меня-то ты точно не шлёпал даже когда я серьёзно косячила.

— Шлёпаю только тех, кто кусается, — парирует Михаил Валентинович. Он не отводит взгляда от Оли.

В его позе — ни капли смущения. Ни тени неловкости. Он совершенен в своей наглой, мужской уверенности.

И от этого во мне закипает новая волна ярости, смешанной с диким стыдом. Почему он может стоять тут, такой невозмутимый? Почему только мне должно быть жарко, неловко?

— То есть я правильно поняла, — Она указывает сначала на меня указательным пальцем с безупречным френчем. — Ты кусаешь Мишу. — Палец перемещается на Михаила Валентиновича. — А ты учишь Веру, что кусать босса — плохо?

Она произносит это так буднично, как будто спрашивает о графике отгрузок.

— Примерно так, да, — хмыкает Михаил Валентинович. Он деловито шагает к двери.

Ольга отходит в сторону, пропускает его, но не сдаётся.

— То есть… — она делает паузу, ловит мой взгляд, и в её глазах я читаю неподдельное любопытство. — Все эти разговоры о двойне… правда?

Михаил Валентинович щёлкает защёлкой несколько раз, отпирая дверь, оборачивается на Олю через плечо. На его губах расцветает хищная, самоуверенная ухмылка.

Вот же чертила самодовольный!

— Это ещё неизвестно, чья двойня, — говорит он медленно, растягивая слова. — Может быть, это Юрочка постарался?

— А мы с вами вообще расстались, если вы забыли, — шумно выдыхаю я.

— Вон смотри какая зубатка твоя Веруся, — Михаил Валентинович закатывает рукав на правой руке и обнажает предплечье, на котором краснеют следы от моих зубов. — Может, на бешенство провериться? — кидает на меня пренебрежительный взгляд. — Так и сделаю.

После этого он так же неспешно и вальяжно выходит из кабинета.

Тишина. Будь проклят корпоратив, на который я решила все же прийти по строгому настоянии Ольги.

Оля медленно-медленно разворачивается ко мне. Так. Надо среагировать на её любопытство с отстранённой вежливостью и сдержанностью.

— А что ещё за Юрочка? — спрашивает она, переходя на тон ниже. Делает ко мне шаг. — Верусь… Ты что, с двумя закрутила и теперь не знаешь, от кого?..

— Я теперь жалею, что уволилась, — задумчиво тянет Оля и поправляет на шее тонкий шёлковый шарфик цвета морской волны, — хитро косится на меня. — У вас тут такие страсти горят, Верусь, что хоть возвращайся…

Мы стоим на парковке у офиса, под ярким иневыносимо жарким солнцем раннего августа.

Воздух дрожит от марева, поднимающегося от раскалённого асфальта, пахнет бензином, горячим асфальтом и сухой землей.

Я прижимаю к лицу картонную папку. Хочу защитить лицо от прямых солнечных лучей и лишних веснушек на носу.

— Оль, тебе не надо было возвращаться к внуку? — спрашиваю я, прищурившись и всматриваясь в поток машин на подъездной дороге.

Жду синий хэчбэк Юры, но его не видно. Рано я вышла на обед. Поторопилась, а Оля увязалась за мной. Сказала, что хочет посмотреть на моего бывшего мужа и оценить его по достоинству, а потом сравнить с Мишей.

— Да он сегодня с мамкой, — Оля отмахивается, перекидывая свою дорогую кожаную сумку на другое плечо, и пихает меня локтем в бок. — Мне скучно, а у вас тут так весело, честное слово. Я не ожидала увидеть… Воспитательный процесс.

Я хочу громко, пронзительно завизжать. Хочу швырнуть эту дурацкую папку на растрескавшийся асфальт, затопать по ней своими строгими лодочками, размазать в пыль все эти цифры и графики. А потом поднять лицо к безжалостно голубому небу и прокричать всё, что думаю о Михаиле Валентиновиче, о сплетнях, о своей сорокапятилетней нелепой жизни.

А потом я спрошу у небес, почему люди так хотят верить во всякий бред с двойнями и в любовные треугольники между мной, Мишей и бывшим мужем?

И почему меня никто не слушает?!

Но вместо этого я сдержанно, почти отстранённо говорю:

— Оля, это просто недоразумение.

Делаю паузу, сглатываю комок мою ярость и обиду. Повторяю тише:

— Одно большое, нелепое, идиотское недоразумение. Вот и всё.

Оля хрипло смеётся.

— От таких нелепых недоразумений, деточка, иногда дети рождаются.

— Нет, Оля, — медленно, по слогам отвечаю я. — От таких недоразумений дети не рождаются. От них рождается только дикое желание убить.

— Ну, хорошо, — она закатывает глаза, и её золотые серёжки-кольца поблёскивают на солнце, — такие недоразумения, — она делает многозначительную паузу, — это же отличная прелюдия к тем самым… ну, ты поняла. От которых всё-таки рождаются.

Она смотрит на меня с широкой, непотребно-радостной улыбкой. И я медленно, как в кошмарном сне, разворачиваюсь к ней всем телом.

— Оля, — голос мой дрожит, балансируя на тонкой грани между истерикой и стальным контролем. — Я тебя сейчас…

— А если бы я зашла чуть позже… — перебивает она и многозначительно играет бровями. — Ты в следующий раз всё же закрывай дверь.

Господи, дай мне сил не придушить здесь, на парковке, свою бывшую начальницу. Я глубже прячу лицо под папку. Пластиковая обложка нагрелась на солнце.

Начинаю делать дыхательные упражнения, которые когда-то вычитала в журнале про йогу: вдох на четыре счёта, задержка, выдох на шесть.

— Всё-таки я была не права, — задумчиво говорит Оля, зевает и прикрывает рот изящной ладонью, — когда говорила, что Миша оставит тебя без сердца. — Она бросает на меня боковой, изучающий взгляд. — Я-то думала, ты из тех женщин, которые живут себе тихонечко в одиночестве и так же тихонечко рыдают по вечерам в подушку. А ты у нас, оказывается… — Она одобрительно прищуривается. — Зубатка.

— Оль, — убираю я папку от лица и устало выдыхаю, встречаясь с её насмешливым взглядом. — Зубатка — жуткая, страшная рыбина с глазами-пуговицами и зубами, как у пираньи. Оль, я не хочу быть зубаткой.

Оля вдруг придвигается ко мне вплотную. Она наклоняется и шепчет горячим дыханием прямо в ухо:

— И теперь за этой самой зубаткой следит сам мистер Медведь.

— Что? — невольно вздрагиваю я и начинаю озираться по сторонам в панике

— Тихо! Не дёргайся! — Оля хватает меня за плечи и крепко фиксирует на месте, её пальцы впиваются в ткань пиджака. — Его машина по правой стороне, на второй линии. Смотри-ка, припарковался так, чтобы весь этот пятачок как на ладони было видно.

Я, почти не дыша, кошу глаза туда, куда она едва заметно кивнула.

Теперь вижу огромный, чёрный, полированный до зеркального блеска внедорожник, но лобовое стекло отражает ослепительное солнце, и разглядеть, кто внутри, невозможно.

— Вот же пристал, — резко, почти со свистом выдыхаю я воздух. Отворачиваюсь и поворачиваюсь к внедорожнику спиной, снова накрываю лицо папкой.

Кстати, моя пятая точка до сих пор горит от его шлепка.

— Или это ты, хитрая наша зубатка, специально попросила своего Юрочку забрать тебя именно тут? — удивлённо, с наигранным восхищением уточняет Оля. — Где тебя точно увидит твой мистер Медведь? Ну надо же, — она опять хмыкает. — Какая ты у нас, оказывается, роковая женщина. Разрываешься между двумя мужчинами, устраиваешь драмы при свидетелях…

— Господи, Оля, хотя бы ты в о всем этом безумии будь адекватной.

Я сейчас точно взорвусь. От стыда, от злости, но Олю от моего праведного гнева спасает Юра.

На парковку, подпрыгивая на колдобинах, заезжает грязный синий хэчбэк отечественного производства. Машина одкатывает и тормозит прямо перед нами.

Оля, забыв про всякий такт, делает шаг вперёд и с нескрываемым, жадным женским любопытством заглядывает через лобовое стекло в салон. Потом разворачивается ко мне и качает головой.

— Вер, — недоуменно вздыхает. — Ну, Мишенька же повиднее мужик будет чем этот Юра.

— Так, может, я его за душу люблю? — недовольно парирую я, чтобы скрыть панику, и делаю резкий шаг к машине.

— Ну, тогда у него душа-то, — озадаченно заявляет Оля мне вслед, — должна быть очень большой.

Я не отвечаю. Хватаюсь за горячую от солнца ручку двери, с силой дёргаю её и ныряю в салон.

Воздух внутри спёртый, нагретый и вонючий: бензин, освежитель “сосна” и мятный одеколон Юры смешались в ужасный коктейль.

Раньше это запах был родным любимым, а сейчас чужой, неприятный и слишком резкий.

— Привет, Вер, — тихо, неуверенно говорит мой бывший муж, в настороженном ожидании глядя на меня.

Эх, Юра. Юрочка. Прости, мой милый, но ты сегодня, сам того не ведая, крупно, по-крупному влип, но это, похоже, карма к тебе летит за наш развод.

Если Михаил Валентинович действительно сейчас следит за мной, то он ни в коем случае не должен догадаться, что про моего мужчину Юру я солгала.

Своих мужчин при встрече принято целовать. А с теми, с которыми по телефону общаются через томные вдохи-выдохи, надо целовать страстно и глубоко. Как в последний раз.

Я должна доказать этому наглому медведю, что Юра действительно мой мужчина и что моя личная жизнь всем на зависть.

За секунду оцениваю ситуацию, прикидываю угол обзора из шикарной тачки Михаила Валентиновича. Разворачиваюсь к Юре, который, похоже, уже почуял неладное.

Он приподнимает бровь, и его круглое, доброе лицо начинает розоветь от смущения и немого вопроса.

— Привет, Юр! — расплываюсь я в безумной улыбке.

Никакой жалости к бывшим мужьям.

— Вера… — озадаченно хрипит он.

Но я уже не слушаю. Обхватываю его мягкое, тёплое лицо ладонями — и резко разворачиваю его к себе. Одновременно сама корпусом закрываю бывшего мужа.

Со стороны Михаила Валентиновича теперь виден только мой затылок и плечи. Да, создаю лишь иллюзию моего поцелуя с Юрой.

— Ой, — говорю я приближая свое лицо к Юриному Его дыхание сбивчивое, горячее. — Юр… у тебя что-то в ресницах застряло, что ли?

— Не знаю… — Юра аж запинаться начинает

Выдерживаю несколько секунд. Считаю про себя до пяти, чувствуя, как под пальцами лицо Юры становится горячим. Потом медленно и с томной отстраняюсь. Прикусываю нижнюю губу, смотрю на бывшего мужа и шепчу:

— Показалось.

Юра сидит обалдевший. Ничегон е понимае. Щёки пылают огнем, зрачки расширились. Он медленно моргает, словно пытается перезагрузить мозг.

Я откидываюсь на спинку сиденья, с лёгким, счастливым вздохом пристёгиваю ремень безопасности. Похлопываю Юру по его напряжённому бедру.

— Поехали, у меня только час на обед, — говорю я, кокетливо улыбаюсь и поправляю прядь волос.

Говорю таким тоном будто мы сейчас не обедать едем, а в отель.

— П-поехали, — глухо и сдавленно выдавливает Юра.

Он будто и вправду только что пережил бурный поцелуй. Его пальцы крепко сжимают руль.

Чёрный джип Михаила Валентиновича медленно, словно левиафан, выползает с места и движется мимо нас. Михаил Валентинович бросает на меня презрительный взгляд через приоткрытое боковое стекло.

Двигатель заводится с громким гулом. Юра сдаёт назад, потом разворачивается, чтобы выехать на главную дорогу парковки. Едет вслед за внедорожником моего босса и ничего не подозревает.

Вдруг машина останавливается аккурат у выезда, нагло и бессвоестно перекрывая его.

Юра притормаживает. На его лбу собираются мелкие капельки пота.

— Ну… — тихо говорит он и делает один несмелый, вежливый гудок.

Би-бип.

— Какого чёрта? — уже громче шипит Юра. Его брови сдвигаются. Он снова давит на клаксон — на этот раз дольше, настойчивее.

Ответа ноль. Абсолютное, презрительное игнорирование.

Затем дверь джипа распахивается. Михаил Валентинович энергично выскакивает из машины. В руке — телефон.

Он подносит его к уху, не глядя на нас, и начинает неспешно прогуливаться перед капотом своего автомобиля, задумчиво глядя куда-то в сторону нашего офисного здания. Смеётся в трубку.

Явно нарывается на конфликт

— Вот что за урод, — говорит Юра, и в его голосе наконец-то пробивается настоящая, мужская досада.

Он крепче сжимает баранку. Челюсть его напрягается.

Я прекрасно понимаю, что сейчас творит Михаил Валентинович. Он провоцирует моего «Юрочку». Ставит его в положение слабака, который не может даже выехать с парковки.

Он сейчас явно доминирует над моим бывшим мужем.

И вот вопрос. Отрастил ли бубенчики мой бывший муж? Способен ли он хотя бы сейчас, в этой абсурдной ситуации, показать свою мужскую суть? Осмелится ли он бросить вызов моему грозному боссу на его огромном внедорожнике?

Ведь если он сейчас выйдет и выскажет своё недовольство… то тогда мои слёзы о нашем расставании, моё отчаяние первых лет были не зря.

Даже если он сейчас получит в морду от Михаила Валентиновича (что весьма вероятно), всё равно все мои страдания будут оправданы. Тогда весь мой вой о том, что я потеряла мужчину всей моей жизни, имел резон.

А иначе я была идиоткой, которая наматывала сопли на кулак из-за слюнтяя.

— Юр, — тихо, но чётко говорю я, касаясь его плеча. — Иди разберись.

Поджимаю губы, смотрю на него с… с надеждой. С женской, глупой надеждой.

Юра переводит взгляд с Михаила Валентиновича на меня. В его глазах мелькает борьба: привычная осторожность и зарождающаяся ярость униженного самца.

— Как же меня такие уроды бесят, — почти рыча, заявляет он.

— Юр… — шепчу я, и в этом одном слоге — весь мой женский призыв.

Сделай что-нибудь. Будь мужиком. Докажи ему. Докажи мне. Получи, в конце концов, в морду, но ты хотя бы попытаешься быть смелым и диким.

Не позорь меня.

Конечно, я тебе уже давно бывшая жена, но ты всё равно не должен быть лохом и терпилой. Он должен отказаться от роли, которую ему сейчас уготовил Михаил Валентинович.

— Юра, — повторяю в последний раз. — Нам надо ехать.

Солнце бьёт в лобовое стекло, слепит, на приборной панели пляшут зайчики.

Михаил Валентинович стоит рядом со своим чёрным монстром, будто выезд из парковки в его полном владении.

Юра сидит рядом, молча. Медлит. Он бросает быстрый, суетливый взгляд в зеркало заднего вида. Надеется, что сзади кто-то подъедет, возмутится вместо него, выйдет и возьмёт на себя роль альфа-самца

— Как же я ненавижу таких долбоящеров, — рычит он, но я в его гнев уже не верю.

Позади нас никого. Никто не спасёт Юрочку от позора перед бывшей женой.

Юра медленно опускает взгляд на свои руки, сжимающие руль. Он не шевелится. Секунду, две. Просто ждёт, что помеха сама собой рассосётся.

Струсил мой бывший муженек.

— Ты что, боишься? — спрашиваю я с женским разочарованием, после которого нельзя ничего реанимировать в сердце.

Юра вздрагивает, будто его хлестанули по щеке. Он возмущённо всхрапывает, отдуваясь, как загнанный бычок.

Опять играет мужика.

— Я не боюсь, — сдавленно говорит он. — Я просто… не хочу конфликта.

Но, видимо, мои слова его всё же задели.

Он снова тянется к клаксону, давит коротко и быстро него него. Би-бип!

Михаил Валентинович оборачивается через плечо, не убирая телефон от уха. Его холодные глаза на секунду останавливаются на Юре. Он едва заметно и злобно прищуривается.

Юра бледнеет прямо на глазах. Краска сходит с его круглых щёк, оставляя кожу землистой, нездоровой. Он медленно, будто против своей воли, убирает руку с руля и кладёт её на колено. Сжимает в кулак.

Понял, что всё равно вышел на конфликт, и на него спровоцировала именно я.

Михаил Валентинович убирает телефон от уха и небрежно засовывает его в карман дорогих брюк благородного серого цвета.

Затем он разворачивается к нам и идёт. Не спеша. Вальяжно. Сейчас он покажет Юрочке кто тут Альфа. Он же этого только и ждал.

Он подходит к водительской двери, наклоняется. Его тень падает на Юру, заслоняя солнце. Настойчиво стучит по стеклу костяшками пальцев.

Юра медленно опускает его.

В салон врывается волна горячего воздуха и парфюм Михаила Валентиновича с нотками горькой полыни.

Мой босс хмыкает, облокачивается локтем на край окна и заглядывает внутрь. Его взгляд скользит по Юре, потом по мне, потом снова возвращается к моему бывшему.

— Какие-то проблемы? — спрашивает он.

— Вы… — Юра начинает и тут же запинается, сглатывает. — Вы загородили выезд.

— У меня был важный звонок, — объясняет Михаил Валентинович, не спуская с Юры насмешливого, изучающего взгляда.

— Могли бы отъехать и ответить, — не могу сдержать в себе ехидство, глядя прямо перед собой на блестящий чёрный зад его внедорожника.

Михаил Валентинович медленно переводит на меня взгляд, и в этот момент моё сердце отбивает три громких, тяжёлых удара, будто пытается проломить грудную кость.

— Позднякова, ты что, не в курсе, что разговаривать по телефону за рулём опасно? — спрашивает он, и уголок его рта дёргается вверх в снисходительной улыбке

— Тогда бы не отвечали на звонок, — шиплю я, наконец разворачивая к нему лицо. Губы сами собой складываются в язвительную улыбку. — И перезвонили бы потом, когда не были бы за рулём.

Юра между нами смотрит то на меня, то на Михаила Валентиновича, и в его глазах читается полная, абсолютная растерянность. Он не понимает, что происходит.

— Звонок был важный, — Михаил Валентинович прищуривается ещё сильнее, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок.

— И кто же вам звонил? — вскидываю я бровь. — Снежаночка в слезах?

— Нет, — он широко улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы. — Мой брат. Поделился радостью, что разводится.

— О, — фыркаю я. — Так в мир выйдет ещё один Градов, который будет кошмарить женщин?

— Ну, кошмарить он теперь в хвост и в гриву будет свою няню, — Михаил Валентинович смеётся глухо, и в этом смехе слышится что-то почти человеческое и одобрительное, — ради которой он и развёлся так скоро.

— Так, стоп, — вдруг подаёт голос Юра. Он даже в порыве негодования не замечает, как бьёт ладонью по баранке. Звук глухой, беспомощный. — Вы что, знакомы?

— Это мой начальник, — сердито заявляю я, снова отворачиваясь к окну. — Градов Михаил Валентинович.

— И не просто начальник, — добавляет он после паузы, и в его голосе проскальзывает ядовитая, самодовольная нотка, от которой меня начинает трясти ненавистью. Он переводит серьёзный, почти сочувственный взгляд на Юру. — Я её бывший любовник.

В салоне повисает тишина.

— А ну, прекратите немедленно! — взвизгиваю я.

Ярость и стыд клокочет во мне, ищет выход. Я лихорадочно копаюсь в своей сумке, пальцы нащупывают знакомый гладкий пластик: бутылёк с таблетками от головной боли. Без раздумий я швыряю его в самодовольную харю Михаила Валентиновича.

Но адреналин сбивает прицел. Бутылёк прилетает прямо в висок обалдевшего Юры.

Он прижимает ладонь к виску и смотрит на меня обиженными, круглыми глазами, будто я предала его вдвойне:

— Мне-то за что?

А Михаил Валентинович не может сдержать хриплого, торжествующего смеха.

— А ещё, — говорит он, едва переводя дух, но голос его снова становится ровным, язвительным, — ко всему прочему, Позднякова залетела от меня и ждёт двойню.

Юра медленно, очень медленно поворачивает к нему лицо. Его рот приоткрыт. Он шепчет по-детски наивно:

— Что?

— Что-то я заболтался с вами, — Михаил Валентинович, окончательно довольный произведённым эффектом, бьёт ладонью по крыше нашего хэтчбека. — Поеду я.

Он распрямляется, разворачивается на пятках своих дорогих туфель и неспешной, победной походкой возвращается к своей машине. Мы с Юрой молча провожаем его взглядами.

Он ныряет в салон, и дверца захлопывается. Огромная чёрная машина бесшумно трогается с места и уезжает.

Юра три раза медленно моргает, шумно сглатывает, проводит ладонью по лицу, смахивая выступивший пот. Потом он поворачивается ко мне. Его лицо напряжённое, бледное. В глазах стоит мужской упрёк.

— Вера, — Он кидает короткий взгляд туда, куда умчался джип. — Как ты могла связаться вот с таким? — Ты каким местом-то думала?

Юрочка сидит передо мной мрачнее тучи. На меня не смотрит, тяжело вздыхает и ковыряет свою гречневую лапшу с говядиной под соусом терияки бамбуковыми палочками.

А я, наоборот, с большим, почти зверским аппетитом ем жареный рис с острыми креветками.

Зёрнышки риса, золотистые и упругие, приятно лопаются на зубах. Креветки — сочные, обжаренные до хруста, с лёгкой дымкой чеснока и имбиря. Кайф! Я, правда, проголодалась со всеми этими страстями в офисе.

И с таким же большим удовольствием запиваю всё это холодным апельсиновым лимонадом. Лёд звенит о стенки высокого стакана, кисло-сладкая прохлада обжигает горло, смывая остроту.

Божественно. Жизнь прекрасна, но не у Юрочки.

Но всё равно кажется мне, что в моём блюде не хватает перчинки. Я подхватываю маленькую фарфоровую ложечку и тянусь к крошечной чашечке, в которой для меня заботливо приготовили пасту из перчиков чили.

Оранжево-красная, густая и очень опасная на вид. Набираю полную ложку этот густой огонь и вываливаю в рис. Тщательно перемешиваю. Рис окрашивается в аппетитный алый цвет.

Сглатываю слюну. О да. То что нужно.

Азиатское кафе вокруг нас гудит. Бумажные перегородки с ажурными решётками создают интимный уют. Красные фонарики, развешанные под самым потолком, отбрасывают тёплые пятна на тёмное дерево столов.

Диванчики, обитые алым бархатом, завершаю интерьер последними штрихами удобства и комфорта

В воздухе стоит плотный, многослойный коктейль запахов: жареный кунжут, соевый соус, имбирь, свежая зелень и мясо.

— А разве беременным можно острое? — спрашивает Юра и поднимает на меня тяжёлый взгляд.

Глаза у него обиженные и злые. Ути-пути.

Я отправляю ложку с ядерным рисом и креветкой в рот. Креветка приятно и сочно хрустит на зубах, а затем по пищеводу растекается волна жара. Идеально.

Мир после слухов о моей двойне заиграл, конечно, новыми красками, и всех своих знакомых, включая бывшего мужа, я узнаю с новой стороны.

Вот Юра сидит, свою лапшу мучает, а в его взгляде горит осуждение и настоящая мужская ревность. С чего вдруг?

Я делаю новый глоток освежающего апельсинового лимонада, шумно и удовлетворительно выдыхаю и прищуриваюсь от удовольствия. Жар от чили смягчается холодной сладостью. Юра не испортит мне аппетит. Его время прошло.

Но всё же во мнепросыпается некая дурацкая, женская жалость к Юре. Хочу сказать ему, что все эти разговоры о двойне — просто идиотская провокация вредного Миши, и что между нами нет ничего, кроме абсурдных слухов.

Но Юра не даёт мне сказать. Только я открываю рот, он разочарованно вздыхает и качает головой.

— Вера, я думал, ты приличная женщина, — произносит он тихо, с трагическим надрывом.

Я на секунду от возмущения теряю дар речи. Ложка в моей руке замирает на полпути к тарелке. Медленно моргаю.

— Что?

— Да и тебе уже не двадцать лет, — продолжает разоряться мой бывший муж, игнорируя свою лапшу окончательно. — Что ты намерена делать-то в свои сорок шесть с этой двойней? А? Родишь и что дальше, Вера?

Я с высоты прожитых лет сейчас очень хорошо понимаю, что происходит. Юра скидывает на меня агрессию, которую не смог высказать Михаилу Валентиновичу.

Конечно, рычать на меня безопаснее, чем высказать тому «долбоящеру на внедорожнике», что он козёл и урод. В общем, жертвой мужской несостоятельности и жизненного разочарования стала опять я. Классика.

И вся моя жалость к нему тут испаряется. Я хмыкаю, вожу плечом игриво и с мечтательной улыбкой заявляю:

— Юра, ну это же такое чудо! Двойня! Конечно же, я буду рожать. Представляешь, два маленьких таких… — я наивно щурюсь, — два комочка счастья. Эти маленькие ручки и ножки. Пяточки!

По лицу Юры пробегает настоящая, физическая судорога боли и ревности. Он крепко сжимает в пальцах бамбуковые палочки для еды. Они тихо поскрипывают под напором, а затем ломаются пополам с хрупким, щелкающим звуком.

Юра раздражённо отбрасывает от себя сломанные палочки, тянется к графину с водой, зло наливает себе в стакан. Вода плещется, часть проливается на столешницу. Я подкладываю бумажные салфетки.

Я наблюдаю за ним и тихо недоумеваю над мужской наивностью. Над мужской… незамутнённостью.

Юра сам же во втором браке уже родил двоих девочек, одной — тринадцать, второй — девять.

С лёгкой холодной дрожью в кончиках пальцев вспоминаю тот солнечный, морозный зимний день, когда узнала, что у Юры скоро родится первая дочь во втором браке.

Мне было тогда так больно и так горько, что я на несколько дней потеряла связь с реальностью. Наш сын Максим тогда, маленький двеннадцатилетний мужчина, приносил мне завтраки в постель. Завтраки из кукурузных хлопьев, конфет, джема и сгущёнки. Только они меня и спасли.

Я так хотела от Юры дочку….

Но сейчас смотрю на круглолицего, пополневшего Юру, у которого залысины стали глубже, и думаю: «Боже, какая же я была дура».

— Да тебе любой врач… — Юра грозит мне пальцем, — скажет, что в таком возрасте нужно делать аборт. Это же риск! Для тебя! Вера, очнись!

Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и подхватываю еще одну креветку кончиком ложки.

— Я же тебе только добра желаю, Вера, — говорит мой бывший муж. — А вдруг… эти дети останутся сиротами?

Какой, однако, у меня заботливый бывший муж! Как же он переживает обо мне! Так переживает, что уже готов похоронить.

Сволочь с залысинами.

Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и медленно жую острую креветку. Я сейчас, как разъяренная драконица, задышу огнем прямо в круглое лицо Юры. Расплавлю его харю до костей… Вот как он меня сейчас бесит.

— А мой врач сказал, что надо рожать, — я вновь зачерпываю ложкой рис с острой парцой и семечками кунжута, не отрывая взгляда от его покрасневшего лица. — Мой врач сказал, что моего здоровья и энергии как раз хватит на двойню. На девочку и мальчика.

Выкуси, лысеющая козлина.

Теперь я из чистого женского упрямства должна родить двойню, но вопрос только в том, как всё это организовать.

Юрасик залпом выпивает воду, ставит стакан со стуком, а затем вновь смотрит на меня с тихой, кипящей яростью.

— Собралась рожать, но с папулей будущей двойни разбежалась. А что так? Что случилось? Характерами не сошлись?

Ой, надо сыграть. Я с наигранной печалью откладываю ложку, вытираю губы бардовой бумажной салфеткой. На лицо натягиваю скорбное, обиженное выражение.

— Он меня обманул, Юра, — вздыхаю я, опуская глаза. — Я не знала, что у него есть невеста. Молодая, красивая… Он просто воспользовался мной. — Ещё одно тяжёлое, театральное вздыхание. — Представляешь, вот не везёт мне с мужчинами. И всё.

— Не надо из себя строить наивную дурочку, — Юра прищуривается, его щёки наливаются густым румянцем. — Ты прекрасно видела, под кого… ложилась. Под человека без совести и стыда. Вот и родишь ты таких же бессовестных и бесстыжих.

Мне вдруг становится дико обидно за моих воображаемых двойняшек. С чего это вдруг они родятся бесстыжими и бессовестными? Во мне просыпается материнское желание немедленно защитить их от моего бывшего мужа.

У меня получился замечательный сын. Я воспитала грозного попугая-защитника! И двойняшки у меня будут тоже прелестными малышами.

— Юра, — Я приподнимаю подбородок, голос становится тише и злее, — ты меня просил о встрече не для того, чтобы разговаривать о моей личной жизни и не для того, чтобы оскорблять моих ещё не рождённых детей. Может отец у них и бесстыжий, но мама… — я делаю паузу, — хорошая. Ты меня понял, Юра?

Добавляю в голос ещё каплю холодности, административной строгости, которой научилась за последние недели:

— Чего ты от меня хотел? Самое время уже сказать. — Я касаюсь экрана смартфона, лежащего рядом с тарелкой. Яркие цифры показывают время. — Мне через двадцать минут надо быть в офисе. Так что поторопись.

Он отводит взгляд, смотрит в окно кафе, где мелькают прохожие. Кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону, кто-то в тенечке отдыхает и пьет воду.

Я опять возвращаюсь к безумной мысли: как назло всем родить двойню? Но потом сама останавливаю себя. Не надо об этом думать.

Юра напряжённо потирает лоб. Поджимает губы. Сидит и хмурится.

— Да… это уже не имеет смысла, — бормочет он наконец и со стуком отставляет стакан.

Взгляд тоскливый, потерянный.

Боже мой, ну какой же страдалец. Прямо готовый экспонат для музея мужских разочарований.

Я выжидаю несколько секунд, беру стакан, делаю последний глоток лимонада.

Лёд уже почти растаял, напиток стал менее насыщенным, но всё ещё приятный. Не собираюсь я вытягивать из Юры клещами его «важный разговор».

Если хочет страдальчески смотреть в окно и выказывать мне всё своё мужское крушение, то, как говорится, флаг ему в руки. У меня своих дел полно.

И своих сложных и неразрешимых задач.

Как, например, родить двойню?

Так, Вера, стоп! Прекращай.

— Я развожусь, — вдруг нарушает он тишину. Голос хриплый и сдавленный. — Развожусь с Людой.

Люда — это вторая жена Юры. Мы с ней так и не подружились, но в последние годы пришли к холодному нейтралитету. Она не лезет ко мне, и я отвечаю ей тем же.

Я, поперхнувшись последним глотком, прижимаю пальцы к влажным губам и округляю глаза.

— Разводишься? — хрипло выдыхаю я.

— Да, — оскорблённо заявляет Юра, как будто это я заставила его подать на развод. Он нервно приглаживает остатки волос на темечке. — И я съехал. Вынудила съехать из моей же квартиры, — он презрительно кривит губы, но в его глазах, когда он смотрит на меня, проскальзывает наивная надежда. — Я думал, что, может быть… я хотя бы временно поживу у тебя… Или невременно…

Молчания. Мимо проходит официант и настороженно косится на меня. Почуял мой шок на грани обморока.

— Чего? — тише прежнего спрашиваю я.

Я в ауте. Может, это слуховые галлюцинации из-за острого риса?

— У тебя, — он делает паузу, в которой я слышу наглое намерение жить в моей квартире. — У тебя же три комнаты. И… я думал, что ты все эти годы ждала меня… Ждала, когда я пойму, что зря ушёл. Ты же всё это время одна была.

Он произносит это так искренне, так по-детски убеждённо, что у меня на мгновение перехватывает дыхание от чистейшего, концентрированного бешенсвта. Я его на клочки порву.

Да даже в самые тёмные ночи я и не думала о том, чтобы Юра ко мне вернулся. Я не ждала этого.

А пятнадцать лет я была одна, потому что брак с Юрой и развод выжрал у меня всю душу и у меня не было желания опять любить.

Он. Думал. Что. Я. Его. Ждала. Обратно. Все. Эти. Годы.

Я медленно опускаю стакан на стол. Я кладу ладони на бархатную обивку дивана по обе стороны от себя.

Не моргаю.

— Да я лучше тогда за медведя замуж выйду, чем с тобой опять свяжусь.

— Медведь? — растерянно моргает Юра. — При чём тут вообще медведь?! Ты вообще понимаешь, какой позор в твоем возрасте стать матерью-одиночкой?

Я не выдерживаю. Резко встаю, а мой бывший муж продолжает разоряться:

— И я бы мог уберечь тебя от такого позора! Я бы мог опять быть тебе мужем!

— Дедуля, — моя внучка, пятилетняя Леночка, крепко обнимает меня за шею и обиженно шепчет на ухо. — Я соскучилась по тебе, дедуля. А ты соскучился?

Она отстраняется и заглядывает в мои глаза. Я не могу сдержать улыбки. Её щёки пухлые, румяные. Так и хочется потихать эту милаху

— Конечно, соскучился, — говорю я, и голос сам по себе становится мягче, грубоватые нотки куда-то уходят.

Лена вздыхает с театральной облегчённостью и затихает у меня на коленях. Она приваливается к моей груди, и я её аккуратно приобнимаю. От неё пахнет клубничными мармеладками.

Мой старший сын Паша, её отец, сидит передо мной за столом и буравит меня мрачным взглядом.

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. На нём классические брюки, белая рубашка. Гладко выбритый и аккуратно причесанный. Выглядит хорошо.

Свободной рукой я подхватываю вилку и аккуратно наматываю на неё спагетти в сливочном соусе. Запах пармезана, сливок и белого перца щекочет ноздри.

В кафе шумно, играет ненавязчивая джазовая музыка. Она смешивается с гулом голосов и звоном посуды. Солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно, падает прямо на наш столик и красиво подсвечивает фарфоровый чайник с зеленым чаем.

Подношу вилку к своим губам, но Лена приподнимает ко мне лицо и с готовностью открывает рот.

Я со смехом меняю траекторию и кормлю хитрого птенчика на моих коленях.

— Ам! — говорит она, ловко забирая спагетти, и начинает сосредоточенно жевать.

Пока Лена жуёт, я всё же успеваю и в себя затолкать порцию. Спагетти идеальное «аль денте», соус бархатистый, с лёгкой горчинкой от пармезана. Вкусно. Я из-за беготни за Поздняковой и её воспитания хорошо проголодался.

А вот мой сын Паша не ест. Он к своей запечённой радужной форели с розмарином и лимоном даже не притронулся. Всё смотрит и смотрит на меня.

Я сам к нему не лезу с разговорами. Мне уже достаточно того, что он вышел из молчания и игнора, которое длилось почти четыре месяца.

Он обиделся на меня и замолчал после того, как я официально заявил, что встречаюсь со Снежаной. У нас с ним случился громкий скандал, в котором он назвал меня стареющим маразматиком, а Снежану — бессовестной, меркантильной шлюхой. После ни звонков, ни сообщений. Только Лену ко мне иногда привозила его жена Катя и то только по собственной инициативе.

Вот сегодня он неожиданно вышел на связь и попросил о встрече.

Мой смартфон на столе, рядом с чайником зелёного чая, вибрирует. Экран загорается, и на нём вновь высвечивается фотография Снежаны. Это уже седьмой звонок подряд.

Я откладываю вилку на чистую бумажную салфетку, протягиваю руку.

Паша зло зыркает на телефон, его брови сдвигаются. Когда я сбрасываю вызов и переворачиваю смартфон экраном вниз с глухим стуком о дерево стола, он опять смотрит на меня, и в его глазах, кроме привычной неприязни и усталого раздражения, появляется удивление.

Меня сейчас совершенно не тянет разговаривать со Снежаной, которая, вероятно, опять устроит мне девичью истерику и будет плакать в трубку, требуя объяснений про Веру и нашу воображаемую двойню. Сейчас у меня нет сил и желания успокаивать её и оправдываться.

Отношения с ней были очень лёгкими, тёплыми, полными приятного, ненапряжного удовольствия, а сейчас в них становится всё больше и больше напряжения, глухого раздражения и моей усталости с мужским разочарованием. Надеюсь, временно.

— Открывай ротик, самолётик летит, — говорю я Леночке, которая, послушно приоткрыв губы, с аппетитом забирает с вилки очередную порцию сливочных спагетти.

Она счастливо причмокивает, и капелька соуса остаётся у неё на подбородке.

— Мне Ксюша сегодня позвонила, — наконец говорит Паша и прищуривается.

Я перевожу на него удивлённый взгляд.

— Ты же с ней тоже перестал общаться. И на звонки не отвечаешь.

Сын пожимает плечами.

— Ну, чёрт дёрнул ответить. Заподозрил неладное. И оказался прав.

— И в чём именно ты оказался прав? — спрашиваю я и медленно наматываю на вилку очередную порцию спагетти для моего голодного птенчика на коленях.

— Что ты продолжаешь сходить с ума, папа, — Паша отбрасывает от себя салфетку и зло, с нескрываемым раздражением, откидывается на спинку стула. Стул противно скрипит. — Ты теперь ещё, ко всему прочему, ждёшь двойню.

Он криво усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только горечь и усталость.

— Но не от своей молодой невесты. А от какой-то… тётки левой.

Паша делает паузу, вглядываясь в моё лицо, а затем говорит медленно, разделяя слова, будто обращаясь к непонятливому ребёнку:

— Папа. Какого чёрта вообще происходит? Какого чёрта ты устроил?

Он неожиданно подается в мою сторону. Наклоняется через стол ближе.

— Папа, ты хоть сам понимаешь, что у тебя совсем башню сорвало? Может, ты остановишься и подумаешь, что ты творишь со своей жизнью? — на грани сыновьего отчаяния шепчет: — Может, уже хватит? Что нам ещё ждать от тебя?

— У дедули будут детки, — мечтательно заявляет Леночка, когда я подношу к ней намотанные на зубчики вилки спагетти.

Она поднимает на меня свои большие, красивые, серые глаза и улыбается во весь рот, обнажая ровный ряд маленьких молочных зубов.

— Будет целых две детки!

Потом её милое, круглое личико омрачается тенью печали, и она переходит на шёпот, многозначительно кивая в сторону отца:

— Но папа говорит, что ты уже старый для деток.

Она делает паузу, её брови домиком сходятся в умственном усилии, а потом лицо вновь озаряется победной мыслью.

— Ну, если будут детки, значит, не такой уж и старый!

Затем она жадно снимает губами с вилки спагетти, громко причмокивает и продолжает жевать, уже глядя на отца и бубня с набитым ртом:

— Интересно, какие у дедули будут детки? Они будут на меня похожи?

— С набитым ртом не говори, — строго, но с нежностью просит Паша и вновь переводит на меня взгляд.

В его глазах теперь кроме всего прочего мелькает растерянность. Он не знает, как вести этот разговор при дочке.

А я сижу, вытираю довольную, перепачканную соусом моську Лены мягкой бумажной салфеткой и вдруг понимаю одну простую вещь.

Я хочу эту воображаемую двойню получить в реальной жизни.

Вот именно эту двойню, о которой все сейчас паникуют и говорят. Я хочу её. Назло всем. Откуда-то достать, выдумать, материализовать эту двойню, которая так возмущает всех вокруг.

Из мужского упрямства и твердолобости я не стал опровергать слухи, а теперь, из того же самого упрямства и твердолобости, я хочу её действительно получить. “Родить” из неоткуда. Девочку и мальчика, как и сказала Позднякова, чтобы все вокруг окончательно обалдели

Все эти сплетни, весь этот идиотский цирк зашли уже так далеко, что я не могу оказаться без двойни.

Вот не будет двойни, и все подумают, что я сдался под напором капризной невесты, под требованиями сына, будто я сам не могу решать, как мне жить и быть или не быть отцом.

Теперь вопрос на миллион. Откуда, как эту двойню мне организовать и желательно в самое ближайшее время?

И если честно, в этот момент я совершенно не думаю о Снежане. Не думаю о предстоящей свадьбе, о её слезах, о её ревности.

Я поглощён этими размышлениями о двойне. Вот уж задачка нарисовалась.

— И ты опять молчишь, папа, — разочарованно вздыхает мой сын.

Я откладываю салфетку, подхватываю Ленину чашку с тёплым сладким чаем и подношу к её губам. Она придерживает мои руки своими маленькими ладошками и делает несколько аккуратных глотков. Потом я перевожу взгляд на Пашу и спокойно, почти деловито интересуюсь:

— А что ты хочешь от меня услышать?

Лена, утолив жажду, опять приваливается к моей груди и, сшироко зевнув, затихает, уставившись на какую-то яркую картину на стене.

Паша, кинув на дочку беглый, обеспокоенный взгляд, вновь фокусируется на мне. Говорит тише:

— Я хочу услышать, что ты отменяешь свадьбу со Снежаной.

Он делает многозначительную паузу. Даёт мне время осознать ультиматум, продолжает, уже без эмоций:

— И то, что ты… вопрос с этой двойней решишь.

— Решу вопрос с двойней? — я недоумённо приподнимаю бровь и отставляю чашку на стол со лёгким стуком.

— Ты прекрасно понял, о чём я, папа, — Паша поджимает губы и выдаёт невероятно возмутительные слова, — ты уже не в том возрасте, чтобы быть отцом.

Мысленно я представляю, как хватаю этого самодовольного, самоуверенного щенка за ухо и тащу его в роддом. Волоку по длинному, пахнущему антисептиком коридору, заталкиваю в палату и показываю ему мою ревущую громкую двойню и доказываю, что мне ещё не поздно. Что я могу. Что я…

— Детей ты вырастил, папа, — голос Паши становится вдруг мягче, он даже пытается улыбнуться, но получается криво, вымученно, — теперь время нянчить внуков, папа. Внуков.

Он повторяет для убедительности, глядя мне прямо в глаза:

— Всему своё время. Твоей двойне будет восемнадцать… а тебе уже под семьдесят. Подумай. Ты же умный человек.

Какой у меня безжалостный сын.

И ведь… на его стороне правда. Жестокая, неоспоримая правда.

Я уже не мальчик. Я мужчина, который прошёл больше половины пути. Седые волосы, морщины, ноющие по утрам колени, из-за которых мой тренер недавно поменял программу силовых упражнений в тренажёрном зале.

Но… неужели мне пора уже ползти на кладбище? Сидеть в кресле-качалке, смотреть на внуков и ждать в гости смерть?

Я уже прожил все радости этой короткой жизни?

В груди начинает давить тупая, знакомая тяжесть.

И опять я вспоминаю порывы ветра, чёрную сырую землю у моих ног, запах мокрой глины и цветов.

Похороны Аллы. Эти кресты, эти оградки… Это жуткое, леденящее чувство одиночества, которое накрыло меня тогда, когда гроб опускали в землю.

Вместе с ней уходила часть моей жизни, моей молодости, моего будущего, моей души.

Я не могу теперь «образумиться». Не хочу.

Меня не ждёт умиротворение серебряного возраста.

Меня ждёт тоска по тому, что ушло. По молодости, по той любви, которая была когда-то, по жене, которая оставила меня одного в этом большом, шумном, безумном мире.

Я не смогу «остепениться». Потому что… не хочу осознавать, что многое не вернуть. Не хочу осознавать, что жена мертва, что дети выросли. Не хочу. Я отказываюсь.

Пусть будет Снежана. Пусть будет эта молодая, глупая, красивая девочка, которая отвлекает меня от этого тихого, холодного разочарования, а иначе поглотит меня с головой.

Пусть будут эти дурацкие слухи и сплетни про Веру Поздняков. Пусть все возмущаются, что я совсем сбрендил, но зато они не будут смотреть на меня с тихой, брезгливой жалостью, что я “тоскующий старый страдалец”

Пусть будет в моей жизни этот шум, эта суета, эта иллюзия того, что я не оглядываюсь назад. Что я всё ещё в игре.

— Папа! — возмущённо охает Лена, и встаёт на мою защиту по-детски наивно. — Ну и что?! Будет старым папой! Ты — молодой папа, а он — старый! Ну и что?

Она смотрит на отца с вызовом, а потом оборачивается ко мне и шепчет мне в лицо:

— Деда, ты не переживай, у тебя всё получится.

Паша закрывает глаза, проводит рукой по лицу.

— Как бы мне потом не пришлось эту двойню усыновлять, — глухо бормочет он себе под нос.

— Не дождешься, сынок, — говорю я, и зловредно улыбаюсь. — У меня планы жить лет до ста минимум. И даже в мои сто вы все будет вокруг бегать и кричать, что дед-пердед совсем спятил.

— Дед-пердед, — повторяет Лена и смеется мне в грудь.

— Папа, — с отцовской обреченностью вздыхает Паша, — она же теперь на весь ден это заладит.

— Дед-пердед, — Лена хитро косится на него и хихикает. — Дед-пердед.

— И папа, — Паша опять смотрит на меня и применяет запрещённый приём. — Подумай, что бы тебе сейчас сказала мама?

Рабочий день закончился, и я возвращаюсь домой злая и мрачная.

Виноват в моем тихом гневе не только бывший муж Юра, который решил вернуться ко мне после стольких лет обратно, но и…

Да, виноват еще и Мистер Медведь, который после обеда и той позорной сцены на парковке испарился. Он так и не появился в офисе.

Значит, у него были дела поважнее чем квартальные отчёты.

И, конечно же, эти дела касались длинноногой голубоглазой Снежаночки.

Я доработала вторую половину дня в ужасном настроении. Бумаги сливались в одно серое пятно, цифры плясали перед глазами, а в голове, против моей воли, крутились грязные, яркие картинки. Вот он, Михаил Валентинович, снимает пиджак. Вот Снежана снимает что-то шелковое и розовое.

И никак не могу прогнать эти картинки из головы.

Поднимаюсь по ступеням крыльца к подъезду. За спиной слышу быстрые, лёгкие шаги. Наверное, соседка, но у меня нет сил оглядываться и выдавливать из себя улыбку в вежливом приветствии.

Я сейчас — ходячий сгусток раздражения, и лучше меня не трогать.

Прикладываю магнитный ключ к домофону, который пищит коротко и деловито.

Тяжёлая дверь с тихим скрипом поддаётся, когда я зло ее дергаю на сеюя. Я вхожу в прохладный холл.

Тень сзади ускоряется и юрко проскальзывает за мной.

Раздражение во мне вздымается новой волной. Иду через холл к лестнице, ведущей к лифтовой площадке. Поднимаюсь на первые две ступеньки и по спине пробегают холодные мурашки плохо предчувствия.

Это не соседка. За мной идёт кто-то другой. Кто-то опасный.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Я резко разворачиваюсь, перехватывая тяжёлую кожаную сумку за ручки, и с размаху бросаю её в сторону тени.

Преследователь тихо и испуганно слишком по-женски «ойкает» и заваливается в сторону.

Неуклюже и слабо дергает рукой в сторону моего живота, а в руке зажат небольшой складной нож, лезвие которого лишь кончиком касается моей юбки на десять сантиметров ниже пояса.

Ударом ребра ладони по запястью выбиваю нож из дрожащих пальцев. Нож отскакивает в сторону.

Короткая, секундная заминка. Я замираю, глядя на лежащий на полу маленький складной нож с перламутровой ручкой. Лезвие блестит под тусклым светом лампы. Сердце в груди замирает, а потом разгоняется гулкими и сильными ударами.

А затем до меня доходит тихий, удивлённый шёпот:

— А где твой живот?

Я вновь опускаю взгляд. Острие ножа лишь порвало тонкую ткань моей юбки чуть ниже пупка, оставив нелепую стрелку-зацепку. Даже до кожи не дошло.

Мой неопытный преследователь не рассчитал удар, который мог пробить округлый живот беременной.

Ярость, холодная и слепая, затмевает страх. Силой, о которой сама не подозревала, я отталкиваю от себя тщедушную фигурку, прижимаю её к холодной стене. С головы нападавшего слетает тёмный капюшон.

И я вижу девушку. Молодую, испуганную.

Каштановые волосы, растрёпанные и влажные у висков. Широко раскрытые тёмные глаза, в которых плещутся слёзы и истерика на грани безумия.

Чёрные брови с знакомым, надменным изгибом. Бледная кожа, искусанные до крови губы и едва заметные веснушки на переносице. Она дрожит в моём захвате и начинает реветь.

— Почему у тебя нет живота? — сбивчиво, сквозь слёзы выпаливает она.

— Ты кто ещё такая? — ошарашено шиплю я, впиваясь пальцами в тонкую ткань её худи.

Она пытается вырваться, слабо упираясь руками в мою грудь. Я не позволяю. Снова припечатываю её к стене, а потом, почти не думая, наношу размашистую, звонкую пощёчину.

Девушка аж подпрыгивает, прижимает ладошку к покрасневшей щеке, и из её глаз ручьём хлещут крупные, обиженные слёзы.

— Больно! — всхлипывает она по-детски. — За что?

Потом, глотая воздух, выдавливает:

— Ты что… всё-таки сделала аборт?

Я замираю. Мозг отказывается обрабатывать эту чушь. Я лишь могу недоумённо вскинуть бровь.

Она, видя моё непонимание, начинает тараторить, захлёбываясь слезами и словами:

— Ну ты же беременна… значит, должен быть живот! Нету живота даже маленького… а у тебя двойня…. живот должен быть… ты не беременна…

Среди этого потока бессвязной истерики моё ухо наконец выхватывает ключевую фразу: — …если ты сделала аборт, то папа будет злиться на тебя!

Я поняла. Передо мной не абстрактная маньячка. Передо мной — дочь Михаила Валентиновича Ксюша, а ксюша у нас тесно дружит с невестой папули.

В этот момент наверху раздаётся мелодичный «дзиннь!» Останавливается лифт. Двери разъезжаются, и на площадку выходит моя соседка снизу, шестидесятилетняя Глория.

На самом деле её зовут Глаша, но после юбилея она потребовала, чтобы все звали её только Глорией. «Глаша — имя для деревенской коровы, а в моих жилах, Вера, течёт жидкое золото аристократов!»

— Здравствуй, Верочка, — говорит она и улыбается.

Я лишь напряжённо киваю, не отпуская дрожащую Ксюшу. Глория спускается на пару ступенек, её взгляд падает на нас.

Сначала смотрит на меня, потом на рыдающую Ксюшу, прижатую к стене. В её глазах зажигаются огоньки самого живого, женского любопытства.

— Это что, подружка твоего сыночка пришла к тебе? — снисходительно интересуется она.

— Мой бы с такой дурой не связался, — цежу я сквозь зубы.

Ксюша, сквозь слёзы, бурчит:

— Да и мне ваш сын совсем не нужен! Мне только Саша нужен! Это всё из-за него!

Тащу Ксюшу по лестнице вверх к лифту, а затем хватаю Ксюшу за капюшон, как котёнка за шкирку, и грубо заталкиваю в пустую кабину. Сама загораживаю ей выход.

— Вера, Вера, подожди! — вдруг восклицает Глория и шустро поднимается обратно. В её пухлой, украшенной перстнями руке поблёскивает перламутровый ножик. Она протягивает его мне с наивной улыбкой, будто предлагает конфетку.

— Это вы уронили? Красивый такой…

Ксюша неосмотрительно тянет дрожащую руку, чтобы забрать своё «оружие». Я зло и резко бью её по ладони.

— Ай! — Она снова взвизгивает и забивается в угол кабины и обиженно потирает ладонь.

Я осторожно беру ножик у Глории. Складываю лезвие с тихим щелчком. Смотрю в глаза соседке, в которых читается разочарование от того, что спектакль закончился так быстро.

— Спасибо, Глаша, — говорю я тихо, но чётко, делая ударение на её настоящем имени.

Её накрашенные губы складываются в обиженную бантик. Она фыркает:

— Всё-таки какая у твоего сына девушка истеричная… Ну, с другой-то стороны, понятно: он её бросил, укатил в Болгарию, а она вдруг беременная осталась… Кошмар.

— Глаша, — повторяю я, глядя в глаза соседки, пока двери начинают медленно сходиться. — Ты свою фантазию уйми.

Ставлю перед бледной и молчаливой Ксюшей глубокую керамическую миску с наваристымбульоном. На поверхности золотистыми островками плавает жирок, а из глубины выглядывают толстенькие аппетитые домашние пельмени. Я вчера вечером лепила этих красавчиков за сериалом.

Кладу рядом ложку с тихим стуком на белую клеенку..

— Ешь.

Ксюша не смотрит на меня. Сидит, сгорбившись, и нервно грызёт ногти на тонких, дрожащих пальцах.

Когда я притащила её домой, сначала умыла холодной водой, потом отхлестала по щекам, а затем снова пошла в ход холодная вода.

Только тогда её дикие всхлипы перешли в тихие, прерывистые рыдания. Затем, с опаской, я выпустила из комнаты Гошу, и пернатый мальчик, на удивление, не стал кидаться в драку.

Сделал несколько кругов вокруг испуганной гостьи, а потом махнул на кухню. Сейчас сидит на жёрдочке слева от окна и сосредоточенно грызёт дольку яблока, лишь изредка бросая на Ксюшу напряжённые взгляды.

— Ходят и ходят всякие, — бурчит он вдруг, растягивая «р». — Без подар-ррр-рков ходят.

Влажные волосы на висках Ксюши слиплись, а щёки покраснели от моих пощёчин, которыми я пыталась выбить истерику.

Ксюша игнорирует и пельмени, и ложку. Я тяжело вздыхаю и сажусь за стол напротив. У меня от мясного запаха бульона рот полон слюней.

— Ну, как знаешь. А я поем.

Подцепляю ложкой первый пельмень. Он сочный, горячий, тесто тонкое, почти прозрачное. Отправляю в рот, чувствую, как на языке лопается оболочка, и тёплый, жирный сок разливается по нёбу. Боже, как же хорошо.

За первым следует второй. Я причмокиваю от удовольствия, прихлёбываю из ложки наваристый, солоноватый бульон.

Ксюша насторожённо смотрит то на свою миску, то на меня. Потом тихо, словно извиняясь, заявляет:

— У меня… вот совсем аппетита нет.

Пожимаю плечами, отправляю в рот третий пельмень.

— Если б я по каждому поводу теряла аппетит, — говорю я, смакуя мясную начинку с луком и чёрным перцем, — то я бы уже давно умерла от недоедания.

Интересно, но у Гоши нет к Ксюше агрессии. И у меня — тоже, хотя эта дурная девица полчаса назад напала на меня с ножом и собиралась пырнуть в живот.

Я вижу в ней не убийцу, а бесконечно одинокую, запутавшуюся девчонку с явными проблемами в голове и в сердце. Что, впрочем, неудивительно.

Она же всего год назад похоронила мать. Смерть близких меняет, ломает, сводит с ума. Я вот после смерти бабушки сдуру выскочила замуж за Юру. Будь бабушка жива, то я бы не связалась с таким идиотом.

На третьем пельмене Ксюшу снова пробивает. Она громко всхлипывает, по её бледным щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы и падают прямиком в бульон. Она шмыгает носом, подхватывает ложкой четвёртый пельмень и, плача, отправляет его в рот.

— Вот что ты ррр-ревёшь? — вдруг интересуется Гоша, отрываясь от яблока. — Чего ррр-ревёшь?

Ксюша поднимает на него заплаканные глаза, задерживает дыхание, пытаясь сдержать новые рыдания, а потом дрожащим голосом шепчет:

— Снежана… она тебя совсем другим описывала.

— Другим? — повторяет Гоша за ней и удивлённо вертит головой.

— Она говорила, что ты… попугай-убийца. Что у тебя жуткие красные глаза…

Ксюша торопливо вытирает тыльной стороной ладони слёзы со щёк, но они текут снова.

— Попугай-убийца, — обдумывает Гоша, внимательно разглядывая её левым глазом. Выдерживает паузу, затем подытоживает с гордостью: — Мне нр-ррр-равится.

Я фыркаю, взбивая ложкой бульон. Ксюша вдруг смеётся — коротко, истерично, и потом смех опять перерастает в слёзы и громкие всхлипы.

Но постепенно она затихает. Возвращается к пельменям. Ест она тихо, аккуратно, без чавканья. Только всхлипывает да шмыгает носом.

Через десять минут я ставлю перед ней кружку с горячим сладким чаем и блюдце с булочкой-«улиткой», щедро посыпанной коричным сахаром. Она минутку смотрит на меня удивлённо и растерянно.

Моя забота обезоруживает.

У меня у самой от этой немой сцены начинает жечь глаза.

— Ешь, — снова командую я, уже без прежней строгости.

— Попугай-убийца, — гордо заявляет Гоша и начинает раскачиваться на жёрдочке, расправив крылья.

Подхожу к окну, протягиваю ему новую дольку яблока.

— Да, ты страшный и ужасный, — говорю ему. — Жуткий попугай.

— Мне нр-ррр-равится, — подтверждает он, ловко хватая угощение когтистой лапой.

Возвращаюсь за стол. Наблюдаю, как Ксюша жадно, почти по-детски, отламывает куски от булочки и запивает их большими глотками горячего чая.

Когда от булочки остаются только крошки, она натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, громко икает и снова резко и неожиданно её разрывает новая истерика.

Она прячет лицо в дрожащих ладонях, плечи трясутся.

Я потираю лоб. На меня накатывает усталость. Встаю, подхожу к Ксюше, беру её за подмышки и рывком поднимаю со стула. Она слабо пытается вырваться.

Да. она сейчас для меня прежде всего ребёнок, который потерял маму.

— Пустите… не трогайте меня… — бормочет она сквозь слёзы.

Я не слушаю. Прижимаю её к себе. Крепко, почти грубо. Не позволяю вырваться и убежать.

Она сначала дерется, бьётся в моих объятиях, потом постепенно обмякает. Медленно вывожу её из кухни, веду по коридору в гостиную.

Там накидываю на неё тёплый пушистый плед цвета слоновой кости, почти пеленаю в него.

Потом с лёгкой силой опрокидываю на диван и ложусь рядом, продолжая держать в своих упрямых объятиях.

Она ревёт ещё минут десять громко, безутешно. Наверное, Ксюша сама не понимает, почему сейчас так плачет, а я понимаю.

Понимаю сердцем, материнским инстинктом и той частью себя, которая очень боится остаться без старенькой мамы.

Кто тогда будет меня называть доченькой?

Тело Ксюши постепенно расслабляется, рыдания сменяются редкими всхлипами, а затем и вовсе затихают. Дыхание становится глубже, ровнее. Засыпает.

Осторожно ослабляю хватку, приподнимаюсь на локте. И правда, заснула.

В комнату бесшумно залетает Гоша и садится на спинку кресла у книжного шкафа, принимая важную, сторожевую позу.

— Покараулишь? — шепчу ему.

Он склоняет голову и отвечает шёпотом, который больше похож на сиплое шипение:

— Покараулю.

Улыбаюсь. Тихо встаю с дивана, поправляю на Ксюше плед и выхожу в прихожую. Беру свою сумочку, нахожу в ней телефон. Сажусь на пуфик.

Листаю контакты. Палец замирает над именем «Градов М.В.». Делаю глубокий вдох, касаюсь экрана.

Прикладываю телефон к уху. Долгие гудки. Раз, два, три, четыре…

На пятом гудке звонок принимают, но отвечает мне не Михаил Валентинович. Я слышу злой, разъярённый, сдавленный шёпот Снежаны. Она шипит прямо мне в ухо:

— Прекрати ему звонить. Вы же с ним расстались. Что ты, никак не отцепишься, падла старая?

Снежана

Целый день Миша не отвечает на мои звонки. Целый день!

Я ему звонила десять раз! И ни одного ответного звонка, ни одного сообщения! В ответ только оскорбительная тишина.

Сначала я злилась. Потом начала паниковать.

Может, он меня так наказывает? За ту истерику, которую я закатила в машине после его дурацкого предложения воспитывать детей этой… этой Поздняковой.

Может, я переиграла? Слишком рано начала проверять его на прочность, устраивать сцены и капризничать?

Прокручиваю в голове вчерашний день. Его лицо в полумраке салона, его низкий, спокойный голос: «Тебе принесу, и ты будешь его воспитывать». А я что? Выскочила, хлопнула дверью, устроила красивый побег со слезами.

Идиотка. Полная идиотка. Надо было согласиться. Кивнуть, прижаться к нему и шепнуть, что вместе мы справимся.

Но нет, я решила показать характер и что в итоге? Молчание.

К вечеру я уже на грани.

Нет, я не могу сидеть и ждать, пока он снизойдёт. Не могу позволить этому молчанию превратиться в стену между нами. Я должна действовать. Должна исправить мою глупую ошибку.

Плюну на свою девичью гордость и поеду к нему сама.

Сначала через своих «шпионов» в офисе — бывшую однокурсницу в архиве и двух болтливых девочек из снабжения — узнаю: Миша после обеда в офисе не появлялся.

Может, он дома? И не дай бог с Поздняковой…

Ключи от его дома у меня есть.

Мы же планировали скоро переехать в общую квартиру, поближе к центру, в новый элитный комплекс с панорамными окнами и бассейном на крыше, но Миша как-то не особо рвался съезжать из этого старого, просторного особняка, в котором каждый уголок, кажется, всё ещё хранит память о его покойной жене Алле.

Сама я тоже отказывалась переезжать в этот зловещий дом, ведь у меня был план вырвать его из привычной жизни. Отобрать у прошлого.

Надеваю короткую чёрную кожаную курточку, обтягивающие джинсы и туфли на высоченном, но изящном каблуке. Сейчас для Миш нужна более дерзкая версия Снежаны.

Поправляю в прихожей зеркала пшеничные локоны, наношу на губы ещё один слой блеска. Выгляжу, как конфетка. Сладкая, аппетитная, дорогая.

Еду на такси.

Подъезжаю к знакомому кованному забору. Дом тонет в поздних сумерках, только одинокий фонарь у калитки отбрасывает жёлтое пятно на мокрый от недавнего дождя асфальт. Только в одном окне на первом этаже горит тусклый свет. Тишина.

Через минуту уже иду по дорожке к крыльцу. Сердце колотится всё сильнее. Беру в дрожащую руку ключ от входной двери. Вставляю. Поворачиваю. Тихий щелчок — и тяжелая дубовая дверь поддаётся.

Захожу в холл. Он тонет в зловещем, густом полумраке.

— Миша? — тихо зову я, и мой голос гулко отражается от высоких потолков.

Мне никто не отвечает.

Делаю несколько неуверенных шагов вперёд, скидывая туфли. Холодный мрамор обжигает ноги холодом.

Улавливаю тихое, прерывистое похрапывание из гостиной.

Осторожно, на цыпочках, прокрадываюсь по тёмному коридору. и останавливаюсь в арочном проёме гостиной. Картина, которая открывается моим глазам, не радует совершенно.

Миша спит на большом кожаном диване. Спит на животе, одна его мощная рука бессильно свесилась до самого пола. Лицо уткнулось в бархатную подушку, щека смялась, губы приоткрыты.

От него волнами несёт тяжёлым, кислым перегаром. Рядом с диваном, на полу, валяется пустая бутылка.

Но это ещё не самое страшное.

На полу, вокруг дивана, разбросаны раскрытые семейные альбомы. Большие, толстые, в кожаных переплётах. На одной из раскрытых страниц, освещённой слабым светом бра на стене, я вижу маленькую Ксюшу. Пухлую, смешную, в кружевном платьице. Рядом — Паша, угловатый мальчик с нахмуренными бровями.

На другой фотографии — молодой Миша. Он почти не изменился, только волосы темнее, лицо мягче. На его плечах сидит Ксюша, а Паша висит на его плече.

А вот и Алла. Молодая, красивая, с сияющими глазами. Она намыливает голову ревущему Паше в ванной, а рядом, в плетёной люльке, спит крошечная Ксюша.

Это плохо. Это очень, очень плохо.

Мой Миша не должен оглядываться назад. Не должен сидеть в темноте один, пить из горла и разглядывать старые фотографии, где он счастлив с женой, которую он похоронил.

Он не должен вспоминать, как любил.

Он должен смотреть вперёд. На меня. На наше будущее.

Миша с громким, сиплым храпом вдыхает, и на меня накатывает новая волна того жгучего, ядовитого перегара. Вместе с ним на меня накатывает дикая паника.

Это катастрофа. Если в момент тоски и слабости он выбрал не меня, не мои объятия, не мои утешения, а эти проклятые фотографии, то значит, я теряю над ним власть. Значит, призрак сильнее.

До боли прикусываю кончик языка, стараясь успокоиться. Крепко зажмуриваюсь, прижимаю ледяные ладони к горячим щекам. Дыши, Снежана. Дыши и думай.

План. Мне нужен чёткий план.

Во-первых, нужно убрать эти фотоальбомы. Когда он проснётся, он не должен снова натыкаться на эти улыбки, на эти довольные моськи детей из прошлого, которого больше нет.

Во-вторых… нужно раздеться до красивого и соблазнительного кружевного белья, которое я купила на прошлой неделе специально для таких… непредвиденных случаев: чёрное, с оборками и бантиками.

Когда он откроет глаза, он должен увидеть не тени прошлого, а настоящее. Красивую, молодую, желанную меня. Я переключу его мозг с печали на влечение. С мужиками это всегда работает.

Я должна вернуть его в свои объятия. Ох, зря я затеяла эту игру в обиду. Он ещё не в том состоянии, когда готов прощать мои капризы и истерики. Я поторопилась. Проверять его на прочность нужно было позже, когда он уже будет полностью мой, когда призрак его жены окончательно растает.

Миша издаёт новый залп храпа, который сменяется тяжёлым, сонным вздохом, почти стоном.

Бесшумно подкрадываюсь к ближайшему альбому в изумрудно-зелёной обложке. Начинаю медленно закрывать его, стараясь не шелестеть страницами.

— Да пошли вы все к чёрту, — вдруг зло и глухо бурчит Миша сквозь сон. Я замираю, не дыша. — Задолбали… Как же вы задолбали…

Пауза. Он снова посапывает.

А потом, на выдохе, тихо, но очень чётко добавляет:

— Да, у меня будет двойня. Завидуйте молча. Да, я ещё могу… Я ещё ого-го…

Прижав альбом к груди, я медленно-медленно поворачиваю голову в его сторону. Сквозь сон он криво, но как-то мечтательно улыбается. Потом лицо снова расслабляется, и храп возобновляется.

Внутри всё закипает.

Это я должна родить Мише двойню. Я! Невеста! Не эта мерзкая, старая подлюка Позднякова. Это я должна стать источником его второй молодости, его второй великой любви. Я!

Я должна обрадовать его, осчастливить, подарить ему новых детей, которые затмят память о старых. Это моя роль! Моя!

От злости я поскрипываю зубами и вдруг вздрагиваю от нового звука: тихая, настойчивая вибрация.

Но это не мой телефон. Мой лежит в сумке у входа.

Торопливо окидываю взглядом гостиную, утопающую в полумраке. Ищу светящийся экран. Не нахожу.

Откладываю альбом и, опустившись на четвереньки, ползу на звук. Он доносится из-под смятого темно-серого пиджака, который валяется на полу у телевизионной тумбы.

Шарю под тканью. Мои пальцы нащупывают холодный, гладкий корпус. Вытаскиваю. Да, это его смартфон. Экран светится в темноте, и на нём крупными буквами высвечивается:

ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

В глазах темнеет. В слове «зараза» я с ужасом вычитываю не оскорбление. Нет. В нём сквозит какая-то… мужская, смущённая нежность. Снисходительность. Почти ласка.

Он мог назвать её в своём телефоне «Дурой», «Идиоткой», «Стервой», «Страшилой», наконец!

Но он выбрал «ЗАРАЗА».

Я принимаю вызов. Подношу телефон к уху со словами:

— Прекрати ему звонить. Вы же с ним расстались. Что ты, никак не отцепишься, падла старая?

Понимаю, что храп прекратился. В комнате стало тихо. Слишком тихо.

Медленно-медленно оборачиваюсь и поднимаю голову.

Надо мной, сонно пошатываясь, стоит Миша. Он хмурится, его глаза мутные, расфокусированные. Он тяжело выдыхает через нос, и запах перегара становится ещё гуще.

Медленно, не говоря ни слова, он вытягивает из моей оцепеневшей руки смартфон.

Он пьяно и громко икает. Медленно моргает и с глубоким, усталым вздохом прикладывает телефон к уху.

Ничего не говорит. Только слушает.

Даже у самого интеллигентного человека может однажды кончиться терпение.

И вот моё терпение кончилось.

После слов «падла старая» у меня в голове что-то щёлкает. Сейчас Снежаночка огребёт.

Я делаю медленный вдох. Затем — такой же медленный выдох.

И говорю. Ровным, спокойным, почти механическим голосом, от которого самой становится не по себе.

— Снежана, тебе придётся ответить за «старую падлу». Однажды холодным вечером, когда ты совсем не будешь этого ожидать, я с моим попугаем-убийцей подкараулю тебя в тёмной подворотне.

Делаю паузу. На той стороне — только тяжёлое, резкое дыхание. Я закрываю глаза, представляю её идеальное кукольное личико, искажённое ужасом.

— А дальше ты прекрасно знаешь, что тебя ждёт. Волос на голове у тебя совсем не останется и замуж за Мишеньку ты пойдёшь в парике.

Снежана молчит. Только громко, тяжело дышит. Ага. Испугалась, моя прелесть. Нужно закрепить результат.

— И ты даже не думай, что в день свадьбы сможешь спокойно выдохнуть. Нет, — я придаю голосу низкий, вибрирующий тон, — никакой безопасности. В открытое окно залетит мой Гоша и сорвёт с тебя твой прекрасный парик. Ты будешь стоять, лысая, перед всеми гостями.

Мысленно представляю эту картину. О, я бы с удовольствием на такой свадьбе с лысой невестой погуляла бы.

— И если ты сейчас немедленно не передашь трубку Михаилу Валентиновичу, — продолжаю я, наслаждаясь каждой секундой её испуганного молчания, — то кроме попугая на вашей красивой и распрекрасной свадьбе с лысой невестой буду участвовать и сама я.

Ещё одна пауза для драматизма и для напряжения.

— Я приду на вашу свадьбу. Пузатая и в ярко-алом платье.

Вот это образ. Я сама вижу его перед внутренним взором: я, с круглым, будто и вправду на девятом месяце, животом, в платье цвета свежей крови. Такое зрелище точно никто не забудет.

— И ещё, Снежана, вот тебе простая истина этого несправедливого мира: как разошлись мы с Мишей, так и сошлись, — лгу я с лёгкостью, от которой у меня самой перехватывает дыхание. — И чтобы ты окончательно поняла шаткость своего положения… сойдёмся мы с Мишей прямо на вашей свадьбе.

Голос мой становится тише, зловещее.

— Ты меня слышишь? Я заберу у тебя твою же фату и напялю на себя и это я выйду замуж за Мишулю, если ты сейчас же не передашь ему трубку.

Снова слышу в трубке тяжёлый, судорожный вдох. Я победоносно улыбаюсь в полумраке прихожей. Похоже, мои угрозы действительно впечатлили Снежану. Да так впечатлили, что она в испуге начала дышать, как боров, который нажрался желудей.

— Позднякова.

Слышу в трубке хриплый, сонный голос Михаила Валентиновича.

Я вся замираю. Зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают разноцветные искры. Закусываю губы до боли. Вот чёрт.

— Ну, надо сказать, свадьба, которую ты описала… интригует, — хмыкает он. — Гости, я уверен, — он делает паузу, и я слышу, как он там, на том конце, шумно выдыхает, — будут в восторге.

Я сжимаю переносицу пальцами.

— Михаил Валентинович, — говорю я, пытаясь придать голосу официальный и отстранённый тон. Мне это и даётся с огромным трудом. — Я вам звоню, чтобы сказать: сегодня вам стоит поставить на паузу ваши… горизонтальные развлечения со Снежаной.

— Вот как? — высокомерно хмыкает он. — А какая причина? Тебе стало слишком одиноко вечером, и ты решила позвонить, чтобы и мне испортить вечер, Позднякова? И, кстати, как там Юрочка?

— Михаил Валентинович, сегодняшний вечер у меня не был и не будет одиноким, — продолжаю я холодно и невежливо. — Потому что сегодня вечером на меня с ножом напала ваша дочь. И сейчас она, после дикой истерики, спит в моей гостиной под зорким контролем моего попугая-убийцы.

Воцаряется молчание. Мне даже кажется, что я слышу, как в голове Михаила Валентиновича с скрипом проворачиваются заржавевшие шестерёнки.

— Это… какая-то несмешная шутка, Позднякова, — наконец говорит он. Голос стал глуше, без прежней насмешливой интонации. — Сначала моя невеста в заложниках у твоего попугая, теперь и моя дочь. Хочешь сказать, что мне нужно готовить ещё одни часы на выкуп для твоего пернатого бандита?

— Я хочу сказать, что если вы сейчас не возьмёте ситуацию с дочерью под контроль, — мой голос теряет официальные нотки, в нём начинает клокотать женская и материнская ярость, — то ваша дочь попадёт либо в дурку, либо за решётку. Вот уж мы все посмеёмся, да? Животики надорвём! — делаю зловещую паузу и рявкаю. — А теперь, Михаил Валентинович, быстренько спрятали свои седые колокльчики в трусишки от невесты и мигом ко мне, а иначе я сама приеду и за ухо вас притащу к дочери!

— Ты не знаешь где я живу, Позднякова, — кажется, у моего босса язык немного заплетается.

Пьяный что ли?

Вот же скотина! Пока его дочь за мной с ножом бегает, этот устроил себе романтический вечер на всю катушку!

Отец года!

— Узнаю, — цежу сквозь зубы и так крепко сжимаю телефон в пальцах, что он начинает поскрипывать. — Из-под земли достану, Михаил Валентинович.

Опять молчание. Длится оно около минуты. Я слышу, как за дверью в гостиную Гоша что-то ласково воркует спящей Ксюше.

Вот уж не думала, что мой капризный попугай признает в истеричной дурёхе “свою”.

Снежку был готов на клочки порвать, а с Ксюшей нянчится.

— Еду, — наконец следует короткое и тихое. — Скоро буду.

— Но подарок для Гоши всё равно привезите, — строго шепчу я в трубку. — Он любит подарки.

Михаил

Приглаживаю волосы ладонью в попытке себя привести в божеский вид. Нагибаюсь, подхватываю с пола за ворот пиджак.

Снежана сидит на полу у дивана, поджав ноги. Смотрит на меня снизу вверх огромными, мокрыми от слёз голубыми глазами. Строит мне щенячьи глазки: печальные, просящие, но в то же время обиженные и полные немого укора. Неожиданно тянет ко мне руки. Ждёт, что обниму, прижму, утешу.

Я неуклюже и тяжело отступаю назад, спотыкаясь о пустую бутылку. Криво улыбаюсь и грожу Снежке пальцем.

— Мне было велено спрятать мои седые колокольчики в трусишки, — сиплю я.

Пытаюсь вдохнуть полной грудью, и на меня накатывает волна тошноты. Выпускаю из себя громкую, неприличную отрыжку. Задыхаюсь от собственного же кислого и горького перегара. Печально вздыхаю.

— Не такие уж они и седые, — бормочу себе под нос, убирая со лба непослушную прядь. —

Еле как натягиваю на себя пиджак. Снежана всхлипывает.

— Ты к ней собрался, да? — Смахивает слёзы тыльной стороной ладони, размазывая чёрную тушь по идеальной фарфоровой коже. Получаются грязные полосы. — Только она позвонила, и ты сразу к ней срываешься.

Пытаюсь проморгаться. Гостиная плывёт перед глазами: размытые очертания мебели, тёмные прямоугольники окон, бархатный полумрак.

Медленно, с усилием, заставляю картинку стать чётче.

— Ты знаешь, Позднякова жутко угрожает, — говорю я, одёргивая полы пиджака. Меня немного ведёт в сторону. Опираюсь о спинку кресла. — Я ей поверил, что она может меня оставить без моих драгоценных колокольчиков.

Делаю паузу, собираясь с мыслями. Голова гудит.

— Её чокнутый попугай взял в заложники мою дочь. — Возмущённо всхрапываю. В горле першит. — И теперь мне опять надо ему готовить выкуп.

Отворачиваюсь от Снежаны и задумчиво окидываю гостиную взглядом. Глаза выхватывают детали: серебряную рамку с фото Аллы, приоткрытую дверцу барной стойки, тень от торшера на стене.

Думаю о том, какой подарок привезти попугаю.

Господи. Дожился. Я серьезно раздумываю над чем, что подарить попугаю. Попугаю!

Но лучше я буду думать о Гоше и о выкупе за мою дочь, чем о прошлом. О фотографиях. О покойной жене. О том, какими мы были в молодости — глупыми, бесстрашными, влюблёнными. Вся жизнь была впереди, а сейчас… сейчас я должен придумать подарок для придурочного гоши.

— О, — вдруг говорю вслух. — Кажется, придумал.

Торопливо, немного шатаясь, выхожу из гостиной. Снежана что-то кричит мне вслед, но я уже не слушаю.

Поднимаюсь по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Направляюсь в сторону спальни.

Через минуту я хахожу в гардеробную. Просторная комната, освещённая мягкой светодиодной лентой. Ряды костюмов, рубашек, полки с обувью.

Подхожу к массивному комоду из тёмного дерева. Выдвигаю второй ящик — он двигается тяжело, но плавно. Среди аккуратных коробок с запонками, зажимами для галстуков и шёлковых платков нащупываю то, что искал: дубовую шкатулку без опознавательных знаков, просто гладкую, полированную.

Открываю её. Внутри, на бархатном ложементе, беспорядочно разбросаны те украшения, которые я давно не ношу: массивные браслеты, цепочка, запонки без пары, старинные часы на цепочке, несколько колец.

Из всего этого разнообразия я выхватываю массивный перстень.

Слишком большой, слишком грубый. Белое золото, тяжёлое, вульгарное и венчает это безобразие крупный чёрный агат с кривой, небрежной огранкой. Он поглощает свет, не отражает его.

Его подарил мне мой отец, вредный старый дед. Преподнёс мне эту гадость на тридцатипятилетие. Помню его самодовольную ухмылку, когда я открыл футляр. «Носи, сынок. Солидности добавит».

После этого подарка я отказался от перстней вообще. Понял, что это его новая забава: на каждый повод дарить мне уродливые, дорогие кольца.

Не из дурного вкуса. Нет. Со вкусом у отца всё в порядке. Это чистая вредность и желание посмеяться над моим когда-то щегольским и молодым пристрастием к украшениям. Ему удалось меня отучить от золота на пальцах.

И теперь я этот перстень… отдам такому же вредному попугаю.

Хмыкаю.

Да, между Гошей и моим папой определённо есть схожесть в характере.

Прячу перстень в карман брюк.

Слышу лёгкие шаги. Оборачиваюсь.

В дверях гардеробной стоит Снежана. Она уже успела снять кожаную курточку. Стоит передо мной в полупрозрачной шёлковой рубашке цвета шампанского. Через тонкую ткань отчётливо прорисовывается чёрное кружево лифчика. Ноги босые. Волосы растрёпаны, но это только добавляет ей какого-то развратного шарма.

Поэтому я понимаю, что она специально растрепала волосы.

Она, конечно, прекрасна, но абсолютно не вовремя.

Её глаза снова наполняются слезами.

— Тогда я поеду с тобой вызволять Ксюшу, — говорит она.

— Ты только помешаешь, — прохожу мимо неё, раздражённо поправляя воротникрубашки. Я резко пахну потом. Оглядываюсь через плечо. — Мало того, что мне придётся выкупать мою дочь у попугая, так ещё придётся потом и отбивать тебя от него. Неужели ты правда хочешь быть лысой невестой в парике?

Выхожу из гардеробной, шагаю через просторную спальню. За мной торопливо, на носочках, бежит Снежана.

— Ты просто сейчас хочешь избавиться от меня! И ищешь повод, чтобы один поехать к этой… старой падле! — Срывается на крик.

Я останавливаюсь посреди комнаты. Раздражение внутри раздувается, как раскалённый шар, обжигает изнутри. Сжимаю кулаки.

— Ну, ты действительно там будешь лишняя, — говорю я, стараясь звучать ровно. Не получается. Слова выходят сдавленными, злыми. — Снежа, я сейчас не в настроении.

Иду дальше, в коридор. Снежа не отстаёт. Бежит за мной, рыдает, размазывает по лицу слёзы и тушь. Переигрывает.

Она начала слишком много истерить. Слишком много плакать. Слишком много напряжения стало рядом с ней.

Она больше не радует. Не отвлекает от мыслей. Не справляется со своей ролью лёгкой, сладкой и ласковой отдушины. Начала права качать.

— Миша, — догоняет меня, хватает за рукав пиджака. — Если ты сейчас поедешь к Поздняковой один, без меня…

Голос дрожит. Она судорожно выдыхает.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к ней. Смотрю сверху вниз. Мне даже любопытно.

— То что? — спрашиваю глухо.

Молчит. Смотрит на меня, не моргая. По её щекам текут и текут новые слёзы, оставляя блестящие дорожки на коже. В её глазах мелькает страх страх, что ультиматум не сработает.

Я знаю, что она хочет сказать.

Она хочет сказать, что разорвёт помолвку. Что свадьбы не будет, но она боится, что я соглашусь.

Я смотрю на неё. На полупрозрачную рубашку, на очертания кружев. Ничего не чувствую. Только усталость и желание поскорее увидеть дочь.

— Я могу вас с Ксюшей подождать в машине, — наконец сдавленно говорит она, понимая что бессмысленно сейчас бросаться ультиматумами. — Ты заберёшь Ксюшу, и мы поедем домой. Я не буду мешаться.

— Знаешь, — говорю я, прищуриваясь. Снежана бледнеет. — Я вот совсем не понял, зачем моей дочери нападать на Позднякову. И вы ведь вроде как лучшие подружки. Она неужели тебе ничего насчёт этого не говорила?

Михаил

Шарюсь по карманам в поисках ключей от машины, но их не нахожу ни в пиджаке, ни в брюках. Ключей нет.

Я морщусь. Голова гудит. Язык прилип к небу, а взгляд все еще периодами размывается.

С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку сиденья и начинаю постукивать напряжённо, нервно кончиками пальцев по прохладной коже руля.

Возвращаться в дом, где сейчас, наверное, размазывает по лицу новые слёзы и сопли Снежана, я совершенно не хочу. Она опять предпримет попытку меня задержать.

И я почему-то почти уверен: ключи от машины она же и умыкнула. Спрятала. Маленькая, хитрая тактика.

Кстати, на мой вопрос, почему она была не в курсе планов моей дочери о нападении на Позднякову, она ответила, что ничего не знает. Мол, такими «планами» Ксюша с ней не делилась.

И смотрела при этом на меня слишком честными, слишком широко раскрытыми голубыми глазами.

Опять тяжело вздыхаю. Не выдерживаю духоты. Дёргаю ручку, неуклюже вываливаюсь из машины под вечернее небо.

Холодный воздух бьёт в лицо, щиплет кожу. Над головой — чёрное бархатное полотно, усыпанное яркими, ледяными звёздами.

Поднимаю лицо. И спрашиваю, тихо, сипло, себе под нос:

— И что мне теперь делать?

И небеса, как будто дожидаясь моего вопроса, отвечают мне немедленно. Не голосом с неба, а вибрацией в кармане брюк.

Я вздрагиваю. Торопливо, почти выронив, вытаскиваю телефон. Экран слепит в темноте. На нём крупными буквами: ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

Губы сами растягиваются в кривую ухмылку. Что же это выходит, небеса решили поговорить со мной через Верочку? Ну что ж, я послушаю, что они мне сейчас скажут.

Принимаю звонок, прикладываю холодный пластик к уху.

— Что? — хриплю я.

— Вам нельзя за руль, Михаил Валентинович, — строго, без предисловий, заявляет она. Голос чёткий. — Признавайтесь, вы же пьяный.

— Ничего подобного, — бормочу я и сам слышу, как язык заплетается, становится ватным и непослушным. — Я совсем не пьяный.

— Я же слышу, Михаил Валентинович, что у вас язык заплетается, — сердито парирует Вера. Выдерживает серьёзную паузу, и я почти физически чувствую, как она там, на том конце, поджимает губы. Затем повышает голос на полтона выше, и в нём появляются металлические приказные нотки. — Я вам запрещаю садиться за руль пьяным.

Это уже слишком. Во мне вспыхивает знакомое острое возмущение.

— А ты кто такая, чтобы мне запрещать? — интересуюсь я, и сам слышу, что слова выходят медленными.

Приваливаюсь спиной к холодному боку машины, потому что и стоять мне тяжело.

— Я воображаемая мать ваших будущих детей, — говорит она. Старается говорить спокойно, но я слышу — у неё голос дрожит.

От гнева? Или не только? Кажется, я улавливаю в её интонациях что-то ещё. Беспокойство? Тревогу за мою безопасность на дороге? О, это так… мило.

— Воображаемая мать моих будущих детей, — медленно, растягивая слова, повторяю я за Поздняковой. И вздыхаю. — Это очень уважительная причина мне что-то запрещать, Позднякова.

Потираю переносицу и вновь смотрю на небо.

— Тогда я к тебе пойду пешком, — говорю я, глядя на звёзды. Они пляшут в моих глазах, расплываются в светящиеся круги. — Сейчас немножко отдохну и пойду пешком. Обещаю.

— Вы знали, что человечество давно изобрело такси? — ехидно спрашивает Позднякова. И, кажется, я даже вижу, как она зло прищуривается там, у себя в квартире, глядя перед собой на спящую Ксюшу. — Вам просто надо вызвать такси.

— Настоящие мужики на такси не катаются, — заявляю я с пьяной, глупой гордостью.

На той стороне воцаряется на несколько секунд недоумённое молчание. Затем слышу её разочарованное цыканье.

— Вот знаете, со стороны вы, Михаил Валентинович, создаёте образ человека умного, — говорит она, — но при более близком знакомстве выясняется, что вы, Михаил Валентинович, лишены определённых извилин в мозге.

— Позднякова, ты меня сегодня только и делаешь, что оскорбляешь, — раздражённо всхрапываю я. — То назвала мои «колокольчики» седыми, то теперь называешь меня тупым.

Делаю вдох.

— Я бы на твоём месте сейчас язычок бы немножко прикусила, — рычу я. — А то я сам сейчас сяду за руль, ты меня поняла?

Позднякова молчит. Я тоже молчу, прислушиваясь к тишине в трубке. Потом не выдерживаю и спрашиваю:

— Почему ты мне ничего не отвечаешь?

— Ну, я же язычок прикусила, — слышу я её голос, и у меня опять от ее голоса мурашки пробегают. — Как вы и велели.

— Вот то-то же, Позднякова.

Одно рукой придерживаю телефон у уха, а второй угрожающе трясу указательным пальцем перед невидимой поздняковой:

— Сразу видно, что давно тебя мужик не воспитывал.

И в этот момент чувствую недоброжелательное присутствие.

Отталкиваюсь плечом от машины и оглядываюсь.

С крыльца торопливо, почти бегом, спускается Снежана. Она накинула на плечи свою короткую чёрную курточку. Бежит ко мне босоногая. Очень беззащитный образ, но в то же время очень зловещий.

Я сбрасываю звонок Поздняковой, даже не попрощавшись. И начинаю в пьяной, лихорадочной спешке искать среди контактов сохранённые номера такси.

Пальцы меня не слушаются, толстые и неповоротливые. Надписи, строчки в телефоне пляшут и размываются перед глазами.

А Снежана уже совсем близко. Подбегает, и от неё волной накатывает знакомый сладкий яблочный парфюм.

— Любимый, — с придыханием шепчет она.

Мягко, но настойчиво обхватывает мои ладони своими. Её пальцы холодные, тонкие.

Я весь вздрагиваю от её нежного, но цепкого прикосновения. И где-то в глубине груди, под слоями похмелья и раздражения, вспыхивает искорка страха перед этой хрупкой, красивой, непредсказуемой девочкой.

Могла ли она подговорить мою дочь на нападение?

— Любимый, — повторяет она, и в её голосе теперь нет слёз, только тихая, почти святая покорность. — Извини, я была не права.

Снежана слабо и печально улыбается. Её лицо в свете уличного фонаря кажется фарфоровой маской, но в огромных голубых глазах проскальзывает тихое, девичье отчаяние перед моей мужской жестокостью, холодностью, невниманием.

И этот взгляд… Чёрт возьми, теперь вместо страха и холодного подозрения я чувствую в груди острый, ядовитый укол вины.

Она ведь просто хочет любви и внимания от своего любимого буки «Мишеньки».

— Я тогда буду ждать вас с Ксюшей тут, — говорит она тихо, всё так же вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочитать в них свое будущее.

И вина в моей груди разрастается, пускает корни. К вине добавляется тягучая, противная жалость.

Снежана, моя невеста, будет вынуждена сидеть одна в этом пустом, проклятом доме, полном теней прошлого, и ждать, когда я вернусь к ней с моей сумасшедшей дочерью.

— И я, правда, ничего не знала о том, что Ксюша решит напасть на Позднякову, — шепчет Снежана, не отрывая взгляда. Её губы слегка дрожат. — Ты мне веришь, Миша?

Голос её становится ещё тише, ещё беззащитнее.

Я закрываю глаза на секунду. В голове — каша.

— Если бы ты знала о желании… зарезать Позднякову, — с трудом выдавливаю я, — то ты бы… да ты бы рассказала мне. Я так думаю… надеюсь…

— Конечно, рассказала бы, — она тут же, быстро кивает. — Я же люблю тебя, Миша. Я не хочу, чтобы с тобой или с Ксюшей случилось что-то плохое.

Она сжимает мои руки крепче. Её ладони стали чуть теплее.

— Раз ты мне веришь, то и я должна тебе доверять, — говорит она с какой-то новой, недетской серьезностью. — Я отпускаю тебя к Поздняковой.

И прежде чем я успеваю что-то промычать в ответ, она ловким движением вытаскивает из кармана курточки связку ключей. Моих ключей от моей машины. Они зловеще поблёскивают в её тонких пальцах.

Зрительного контакта она не разрывает. Смотрит мне прямо в глаза, вкладывая холодные ключи в мою ладонь.

— Ты можешь ехать, — говорит она. И повторяет, как заклинание: — Я тебе верю, Миша.

Я смотрю на ключи. Потом на лицо Снежаны. На эту смесь покорности, хитрости и настоящего страха потерять меня. Мозг, отяжелевший от алкоголя и эмоций, медленно обрабатывает вербальную и невербальну информацию.

— Я… такси вызову, — наконец выдавливаю я, опуская взгляд на экран смартфона. — Позднякова права, а то Ксюша ещё и без отца останется, а ты… — я поднимаю взгляд на Снежану, — без свадьбы и жениха. Ты ведь этого не хочешь?

— Не хочу, — шепчет она и, встав на цыпочки, быстро-быстро целует меня в уголок рта. Её губы мягкие и липкие от блеска. — Мы всё наладим.

Стою у окна в кухне в темноте.

Михаил Валентинович сказал «еду». Это было тридцать минут назад.

Тридцать минут назад.

В моей голове за это время умер уже четырнадцать раз.

Сначала я представляю его внедорожник — огромный, черный, полированный до зеркального блеска.

И этот внедорожник перевернулся. Он лежит на боку. Стекла высыпались из оконных проемов и блестят на асфальте ледяной крошкой. Капот смят гармошкой, из-под него валит пар — или дым, я не знаю.

Затем мое воображение рисует мигалка скорой. Я слышу вой сирены, от которого закладывает уши.

Спасатели в желтых жилетах разрезают металл гидравлическими ножницами. Красное пятно расползается по серому асфальту, и оно гораздо темнее, чем я думала. Не алая кровь, а густая, почти черная жижа.

Они вытаскивают Михаила Валентиновича.

Тело — безвольное, тяжелое, руки свесились, а голова запрокинута. Глаза закрыты. Седина на висках залита чем-то мокрым и блестящим. Идеальный костюм порван, а на белой рубашке расползаются алые, быстро темнеющие разводы.

— Если ты посмел сесть за руль пьяным, — шепчу я в стекло, и голос мой сипит, срывается, — я тебя с того света достану, козлина. Голову тебе оторву.

Стекло запотевает от моего дыхания. Я стираю влагу пальцем, вглядываясь в темноту двора.

Я не грызла ногти с двадцати трёх лет. Нервничала перед получением диплома. Диплом получила, а после и ногти отрастила.

Отдергиваю руку ото рта.

Желтый яркий свет разрезает темноту со стороны проспекта, скользят по мокрому асфальту, отражаются в лужах тысячью мелких бликов.

Задерживаю дыхание.

Машина сворачивает во двор. Медленно, осторожно, будто водитель боится спугнуть ночь.

Белый хэтчбек, а на крыше — желто-черныешашечки такси

Такси. Он взял такси!

Я вижу, как открывается задняя левая дверь и на улицу неуклюже, как медведь из тесной берлоги после зимней спячки, вываливается Михаил Валентинович.

Он выпрямляется. Прижимает ладони к лицу и трет глаза, будто пытается стереть с них пелену.

Потом приглаживает волосы. Сначала правую сторону, потом левую. Движения четкие, почти автоматические. И вдруг замирает.

Поднимает голову.

Смотрит прямо на мое окно.

Я знаю, что он не может меня видеть. Свет на кухне выключен, я стою в темноте, за занавеской, шестой этаж… Нет, он не может меня видеть.

Но мне кажется, что его взгляд находит меня в этой темноте. Пробивает стекло, занавеску и стреляет прямо в мои глаза.

У меня такое чувство, что мое сердце сейчас разорвет грудную клетку.

Бух. Бух. БУХ. Слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Мне кажется, что оно сейчас выпрыгнет у меня изо рта, а затем разобьет оконное стекло и упадет прямо в руки Михаила Валентиновича. Шлепнется в его огромные ладони и измажет их горячей кровью.

Когда в последний раз оно билось так?

Тогда, когда у меня случился первый поцелуй с Юрой.

А сейчас Миша даже не коснулся меня. Просто стоит внизу, пьяный, лохматый, в мятом пиджаке и смотрит в мои окна.

И всё.

Этого достаточно.

А он стоит.

Стоит и смотрит.

Я не знаю, сколько это длится. Может, пять секунд. Может, минуту. А может, час.

Я чувствую, как сердце начинает биться на той опасной границе, за которой меня ждёт уже не тахикардия, а инфаркт.

Я не хочу умирать.

Господи, я абсолютно, категорически не хочу сейчас умирать. У меня Гоша. У меня ипотека. У меня сын в Болгарии, который должен привезти мне невестку и внуков, и я должна этих внуков нянчить, баловать и водить в зоопарк.

А еще в голову опять лезут мысли о двойне…

Поэтому я легонько, почти ласково, бью себя по правой щеке.

Шлёп.

Внизу Михаил Валентинович поднимает руку и тоже бьет себя по правой щеке.

Я замираю.

Это случайность. Совпадение. Никакой мистики.

Я бью себя по левой щеке.

Михаил Валентинович тоже бьет себя по левой.

Так, проверим: между нами правда существует ментальная связь?

— Миша, — шепчу я в стекло мой тихий приказ. — Поднимайся уже.

Михаил Валентинович внизу тяжело, по-медвежьи, переставляет ноги. Первая ступень крыльца. Вторая. Он спотыкается, вскидывает руки, ловит ранвовесие и преодолевает третью ступень.

Я вспоминаю про домофон.

Домофон у меня старый. Звонок у него — как пожарная сирена. Этот звук разбудит не только Ксюшу, но и всех моих соседей.

Я хватаю телефон.

Нахожу имя в контактах — «Градов М.В.». Надо бы переименовать, но как? Мистер Медведь? Надо подумать.

Он замирает на верхней ступени крыльца, когда телефон в его кармане начинает вибрировать. Я вижу, как он шарит по пиджаку и находит телефон в правом кармане брюк.

Прикладывает смартфон к уху.

— Знаешь, Позднякова, — раздается в трубке его голос. — Меня даже мать так не контролировала, когда мне было шестнадцать.

Я молчу. Прижимаю телефон плотнее к уху, боюсь дышать.

— Хотя, — он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает. — В шестнадцать меня стоило контролировать. И можно было даже посадить на цепь.

В его голосе проскальзывает самодовольство. Эх, я бы хотела знать, каким он был в шестнадцать лет.

— Код домофона, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и строго. — Три. Шесть. Семь. Один.

— Три. Шесть. Семь. Один, — послушно, как в замедленной съемке, повторяет он.

И я не могу сдержать улыбки.

Он приехал.

Целый и невредимый. Живой.

Он меня послушался.

Боже, как я этому рада, ведь моя интуиция сейчас шепчет, что если бы он всё же сел за руль, то Ксюша бы стала круглой сиротой.

От этой мысли мне становится дурно и холодно, будто в мой затылок морозно выдохнула сама смерть:

— Уберегла старого дурака.

Михаил

Жёлтый хохолок Гоши медленно поднимается, распускается веером. Пернатый бандит начинает покачиваться вперёд-назад. Теряет терпение.

Я достаю из кармана брюк тяжелый перстень и медленно протягиваю его Гоше с молчаливой торжественностью.

Стараюсь не шататься и не позориться перед Гошей. Указательным и большим пальцем держу перстень на вытянутой руке.

Гоша поворачивает голову. Смотрит одним глазом. Смотрит другим.

Его хохолок расправляется ещё шире. Он перестаёт раскачиваться. Замирает.

В прихожей тихо. Вера не вмешивается.

Гоша медленно тянет клюв к перстню. Кончик клюва касается чёрного агата.

Тук.

Пауза.

Тук.

Он отстраняется. Снова смотрит одним глазом. Потом другим.

И выдаёт вердикт:

— Нр-ррр-равится.

Я выдыхаю с облегчением.

— Ну, слава Богу, — шепчу я.

Гоша ловко и грациозно подхватывает перстень клювом. Затем расправляет крылья и взмывает под потолок прихожей.

Бело-жёлтые перья рассекают воздух. Он делает широкий плавный круг и скрывается за приоткрытой дверью, за которой царит тихая тьма. Через пару секунд оттуда доносится его приглушённое, почти ласковое воркование:

— Я вер-ррр-нулся. С подар-ррр-ком.

Тьма отвечает сонным, неразборчивым и роднфм бормотанием. Я узнаю эти интонации. Это моя Ксюша.

Делаю шаг вперёд.

Путь мне преграждает Вера.

Скрещивает руки на груди плотнее. Смотрит снизу вверх и хмурится.

— Что, опять не так, Позднякова? — спрашиваю тихо.

Она молчит. Только прищуривается сильнее.

— Твой бешеный попугай выкуп принял, — я киваю в сторону двери, за которой скрылся Гоша. — Значит, я могу забрать дочь?

— Нет, — отвечает она. — Не можете.

Голос ровный и спокойный без капли сомнения. Дочь она мне не отдаст.

Я теряюсь.

Сглатываю. Почему-то начинаю озираться по сторонам, будто ищу поддержки у воображаемых друзей. Задерживаю взгляд на куртках, что висят на вешалке у двери, но они молчат.

Я вновь смотрю на эту наглую, упрямую заразу Позднякову.

И меня начинает покачивать.

Дышу тяжело и ничего не понимаю.

— Ксюша спит, — говорит Вера. Чётко, по слогам, будто ребёнку объясняет. — И её сейчас нельзя будить, Михаил Валентинович. У неё был нервный срыв. Сейчас ей нужно восстановиться.

— Что-то ты, Позднякова, сегодня много командуешь мной, — заявляю я.

Пытаюсь встать прямо. Выпрямить спину, расправить плечи. Быть грозным боссом, альфа-самцом, отцом, который пришёл за своим ребёнком.

Но меня снова покачивает.

Прихожая Поздняковой плывёт перед глазами. Пол уходит из-под ног. Стены съезжаются и разъезжаются.

Только лицо Поздняковой остаётся чётким.

Вдруг я понимаю: оно слишком близко.

Так близко, будто мы сейчас собрались... целоваться.

А я и не против.

Сегодня днём я узнал уровень упругости пятой точки Поздняковой. Провёл тщательное, почти научное исследование. Теперь нужно продолжить мои изыскания.

Я должен узнать, какие на вкус губы у Поздняковой.

Надо сказать, сейчас они визуально меня интригуют. У губ Поздняковой правильный, чёткий рисунок. Они не тонкие, но и не чересчур пухлые. Верхняя чуть тоньше нижней.

И ямочка под носом… выразительная, глубокая, невероятно соблазнительная.

Я даже представляю, как при поцелуе покусываю эту верхнюю губу. Чуть-чуть. С нежностью..

Да. Я определённо должен её поцеловать. Должен узнать, какие у неё губы на вкус. В них больше мягкости или упругости? И будут ли они мне сопротивляться?

Я наклоняюсь.

Медленно. Осторожно.

В глазах Поздняковой читаю недоумение.

Я уже близко. Совсем близко. Приоткрываю рот.

И теряю равновесие.

Моё тело решает, что стоять на двух ногах для меня — непозволительная роскошь. Я заваливаюсь вперёд.

Губы скользят по мягкой, тёплой щеке Поздняковой.

Она испуганно ойкает.

А затем толкает меня в грудь, разворачивает и припечатывает к стене.

— Вы едва на ногах держитесь, Михаил Валентинович! — возмущается она шёпотом.

Её ладони упираются мне в грудь. Чувствую тепло её пальцев. Я хочу, чтобы ее руки спустились ниже.

И, кажется, она не поняла, что я только что планировал сделать.

— Я хотел тебя поцеловать, Позднякова, — признаюсь честно.

Она приподнимает брови.

Несколько секунд смотрит на меня в шокированном молчании.

— А зачем? — выдыхает она.

И этим вопросом обескураживает меня окончательно.

— А зачем люди целуются? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Я бы хотела сказать, что люди целуются, чтобы выразить друг другу любовь, — она прищуривается с осуждением, — но это будет неправда. Ведь многие целуются без любви.

Задумчиво хмыкаю. Прикладываю ладонь к щеке, продолжаю разглядывать её губы.

— Как этот мир ужасен, — печально подытоживаю я. — Люди и правда часто целуются без любви.

Вера тянет руку к моему лицу. Большим пальцем с нажимом проводит по уголку моих губ.

— Я с вами, Михаил Валентинович, полностью соглашусь, — говорит она, разглядывая подушечку пальца. — Мир ужасен.

На подушечке — розовый, перламутровый след.

След от её блеска для губ Снежки. Точно, она же пометила меня.

Она поднимает на меня взгляд.

— И мужчины в нём тоже ужасные, — продолжает Вера. — Сначала целуются с одной...

Вера поворачивает палец, демонстрирует мне розовый отпечаток.

—...а потом лезут с поцелуями к другой.

Прищуривается сильнее. Говорит медленнее, растягивая слова:

— Ужасные, отвратительные мужики. И потом меня ещё спрашивают, почему я столько лет одна.

— Позднякова, — ухмыляюсь я, — ты что, меня ревнуешь?

Сам чувствую, что ухмылка выходит кривая и пошлая. Я сейчас совсем не соблазнительный Казанова, а пьяный неуклюжий морж.

— Михаил Валентинович, — шепчет Вера.

Она поднимается на цыпочки. Приближает лицо ко мне.

О, неужели она решила сама меня поцеловать? Я бы не отказался, чтобы сегодня Позднякова была инициативной.

Она вглядывается в мои глаза и выдыхает прямо в губы:

— Если бы я вас сейчас ревновала, то вы бы сейчас на четвереньках ползли к лифту.

Пауза. Её взгляд становится ледяным.

— С расцарапанным в кровь лицом и откушенными уши.

Верочка настолько убедительна в своих угрозах, что я пугаюсь. Как ребёнок.

Прижимаю ладони к своим ушам. Не моргаю.

Хотя, с другой стороны... Мне почему-то жаль, что она так и не покусала от ревности мои уши.

Боже, сколько во мне сейчас противоречий.

— А теперь, Михаил Валентинович, — Вера вздыхает, — скажите мне: вы голодны?

Вместо меня отвечает мой живот громким и протяжным урчанием.

В глазах Поздняковой вспыхивает хитрая искорка триумфа. Она разворачивается на носках своих растоптанных тапочек и бесшумно шагает в сторону кухни, откуда доносятся аппетитные, дразнящие запахи.

Мясо. Лук. Лавровый лист.

Она оглядывается через плечо:

— Пойдёмте, Михаил Валентинович. Я вас накормлю. А то, похоже, вы веселились на голодный желудок.

— Но ведь я не заслужил, — печально говорю я.

Я правда не заслужил того, чтобы Позднякова приглашала меня на свою кухню. Не заслужил, чтобы она меня кормила.

Женщины должны кормить только тех мужчин, которые завоевали их доверие. Их сердце. Их душу и их мысли.

А я?

Я Поздняковой только грубил. Насмехался. Говорил, что она старая и страшная. И что ей пора в монастырь.

А она зовёт меня на поздний ужин.

Или она таким образом решила меня соблазнить?

Ах ты, хитрая зараза Позднякова! Я так и знал!

Чувство вины резко сменяется пьяным, тёплым самодовольством. Она хочет меня впечатлить. Хочет показать, какая она хозяюшка. Какая заботливая. Какая уютная.

По-хорошему, я должен отказаться, чтобы не быть для неё такой лёгкой добычей.

Но мой живот снова предательски урчит. В желудке начинает неприятно тянуть болезненной, голодной пустотой.

Я неловко поправляю полы пиджака.

— Только знай, Позднякова, — заявляю я и решительно шагаю мимо неё на кухню. — Это ничего не значит.

После этих слов меня заносит в сторону, и я врезаюсь в косяк, но я не теряюсь.

Крутанувшись вокруг собственной оси, восстанавливаю равновесие и продолжаю путь.

— Да господи, — вздыхает позади Позднякова. — Какой же ты понторез.

Она хватает меня за рукав, разворачивает на три четверти и легонько толкает вперёд.

— Там кухня.

А потом тихо смеётся.

Я тоже прячу улыбку.

У дверей кухни я резко останавливаюсь. Упираюсь рукой в стену — предотвращаю неизбежное падение. Оборачиваюсь к Поздняковой.

Она стоит в шаге от меня.

— Позднякова, — говорю я с угрозой. — Это наш последний шанс остановиться.

— Ну что опять? — фыркает она.

— Если ты меня сейчас накормишь, — я качаю головой, — то у нас с тобой не будет пути назад.

Она молчит.

— А если люди правы, — продолжаю я, — и путь к сердцу мужчины действительно лежит через желудок?

Пауза.

— Если я влюблюсь в тебя, Позднякова, — говорю я, и голос мой звучит глухо, хрипло, почти серьёзно, — то что ты будешь делать?

Она сжимает переносицу пальцами.

Прячет от меня милый румянец на щеках, но я его вижу.

— Я уже начинаю жалеть, что вам позвонила, — шепчет она.

— Тогда я тебя точно поцелую, Позднякова, — обещаю я.

Мой грозный и высокомерный босс Михаил Валентинович сидит на моей кухне, за моим столом и ест мои пельмешки.

Ест смачно, громко и голодно.

Вот он целиком закидывает очередного жирного красавца в рот. Почти не жует. Когда он проглатывает, то его кадык жадно двигается под кожей, поросшей седой щетиной. Губы блестят от бульона.

— Ух, — выдыхает он и тянется к миске с квашеной капустой.

Я заправила её ароматным, золотистым, домашним подсолнечным маслом. Оно пахнет семечками, чуть горчит, но приятно.

Капуста аппетитно хрустит на его зубах. Хрум. Хрум.

Мистер Медведь жмурится от удовольствия.

И снова тянется к пельменям.

Их оставалось с десяток. Сейчас — три. Потом два. Потом один.

Он не замечает меня. Он полностью поглощен поздним ужином.

Я подношу к губам свою любимую кружку "Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА" и делаю глоток. Ромашковый чай остыл, поэтому горечь чувствуется сейчас сильнее. Я специально завариваю его покрепче, чтобы спокойно спать по ночам

— М-м-м, — глубоко и утробно мычит Михаил Валентинович, — Хорошо-то как...

Последний пельмень исчезает в его жадном рту.

Есть что-то первобытное в том, как он ест. Что-то такое, от чего внутри меня разливается инстинктивное женское удовольствие.

Самка накормила самца, и теперь смотрит, как он насыщается, и в этом есть своя дикая, древняя радость.

Мистер Медвеь допивает бульон прямо из миски. Подносит её ко рту обхватив огромными руками и делает несколько шумных, жадных глотков. Край миски касается его нижней губы, и бульон стекает тонкой струйкой по подбородку, теряется в его седой бороде.

Ставит пустую миску на стол.

Затем он пальцами собирает со дна последнюю порцию квашеной капусты. Да, это некультурно, но по-варварски красиво.

Опять хрустит капустой.

Я смотрю на его сильные уверенные руки. Такими руками можно задушить, а можно обнять и прижать к себе.

— Никогда не любил квашеную капусту, — заявляет Михаил Валентинович, прищурившись на меня.

В его мутных сонных глазах загорается искорка его обычного высокомерия. Очухивается, милый.

— Просто иногда её неправильно квасят, — тихо отвечаю я.

Снисходительно хмыкает. Он откидывается на спинку стула. Стул жалобно поскрипывает.

Михаил Валентинович вытирает губы и подбородое салфеткой. Комкает её и с ленивым, сытым движением кидает прямо в пустую миску. Мы молчим.

Я смотрю на него.

Он щурится на меня.

Жду.

Про себя начинаю отсчёт. Раз. Два. Три.

Сейчас он скажет спасибо. Должен сказать. Я его сытно и вкусно накормила. Я приютила его дочь.

Четыре. Пять. Шесть.

Обязан сказать: «Вкусно, Вер».

Или: «Спасибо, Позднякова».

Или хотя бы: «Неплохо».

Семь. Восемь. Девять.

Молчит. Сволочь.

Щурится на меня, и в этом прищуре разгорается его будничная наглая, медвежья самоуверенность. Ни капли благодарности. Ни грамма признательности.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Ладно. Если по прошествии минуты я не услышу от него слов благодарности, что мои пельмени были восхитительны, то я…

Я беру с вешалки у плиты кухонное полотенце. Льняное, с вышитыми петухами. Складываю его вдвое. Кладу рядом с собой на стол.

Я Мистера Медведя этим полотенцем так отметелю, что он точно будет с мольбой о помощи ползти по коридору к входной двери.

Он замечает, то что кладу рядом полотенце… Бровь ползёт вверх.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

— Слушай, Позднякова, — вдруг говорит он, и голос его звучит неожиданно относительно ровно. — А всё-таки очень жаль, что ты меня не ревнуешь.

Я делаю последний глоток чая и медленно ставлю кружку на стол.

— Что? — переспрашиваю, и голос звучит хрипло.

Он широко и самодовольно улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы.

— Я бы хотел, чтобы ты меня ревновала, — признаётся он.

Я приподнимаю бровь.

— Какие из вас признания попёрли, — иронично хмыкаю я.

Он резко подаётся вперёд. Упирается локтями в стол. Скалится.

— Я, вероятно, завтра даже и не вспомню о моих признаниях, — говорит он, и в голосе проскальзывают пьяные, хвастливые нотки. — В этом и прелесть, Позднякова. Я могу быть честным. А завтра ничего не вспомню. Значит — ничего и не было. Значит — я ничего не говорил.

Снова откидывается на спинку стула. Довольный. Сытый. Пьяный. Непробиваемый.

Смотрю на него. На этого высокомерного подлеца, который только что сожрал мои пельмени и даже не сказал спасибо.

И вдруг понимаю: я устала. Устала от этой его роли чванливого мерзавца без стыда и совести.

Это всё пустое. Это всё защита.

Я хочу узнать, какой он этот медведь. Что у него внутри. Какое у него сердце. И что у него действительно в сердце когда сидит напротив меня сытый, пьяный и такой хвастливый.

Я хочу его вскрыть как консервную банку и посмотреть, что там.

Я поднимаюсь со стула. Пересаживаюсь на тот, что стоит ближе к нему.

Он вскидывает бровь выше.

— Какие-то мелкие у вас признания, Михаил Валентинович, — говорю я тихо.

Смотрю ему в глаза и не моргаю.

— Мелкие? — он усмехается. — Неужели ты решила, что я после миски пельменей растаю и признаюсь тебе в любви?

Его улыбка становится кривой. Противной. Липкой.

— Это кто ещё мелко плавает, Позднякова.

Я молчу.

— Может, тебе для слов о любви постараться получше? — он снова усмехается, и в этой злой усмешке. — Постараешься, например, под столом?

Он ждёт моей реакции. Ждёт, что я возмущусь, вскинусь, начну защищаться.

Но я не защищаюсь.

Я понимаю, что его агрессия — его броня.

Он сейчас растерян. Он не ожидал, что я его накормлю. Не ожидал, что посажу на своей кухне, как родного. Не ожидал, что буду смотреть на него вот так без осуждения, без претензий, без требований.

Со Снежко вот всё понятно. Она хочет красивой жизни. Хочет его денег, его статуса, его имени и ради этого готова на всё: молчать, улыбаться, прогибаться.

А мне от него ничего не надо.

Ни-че-го.

И этим я его обезоружила.

Накормила. Обогрела. Не выгнала.

И теперь он должен сделать мне больно. Должен укусить. Должен спровоцировать меня на ответную агрессию, чтобы за ней я не увидела... его настоящего.

— Я тебя, Миша, накормила не для того, чтобы услышать слова любви, — говорю я тихо и перехожу на «ты». — Я накормила тебя, потому что ты был голодный. Вот и всё.

Он замирает. В его глазах мелькает что-то глубокое и смущенное.

— И я не думаю, что ты сейчас способен полюбить женщину, — продолжаю я. — Какой бы она ни была.

Я вздыхаю. На кухне тихо. Только холодильник урчит.

— С чего это вдруг? — он цыкает. — Неужели ты так легко и просто сдаёшься? Ты хоть постарайся, Позднякова. Думаешь ты особенная и тебе не надо стараться? Все остальные стараются, а ты нет?

— Ты не способен сейчас никого любить.

Он хочет перебить. Я останавливаю его лёгким движением руки, которую кладу поверх его ладони.

— Потому что ты всё ещё любишь свою жену.

Михаил замирает. Весь. Абсолютно. Даже пальцы, которые только что лежали на столе, перестают шевелиться. Его мутные глаза резко проясняются. Зрачки расширяются, поглощая радужку. По лицу пробегает едва заметная гримаса. Такая быстрая, что я могла бы и не заметить.

Но я замечаю.

Я будто вогнала ему иголку под коленную чашечку.

— Это не твоё дело, Позднякова, — хрипит он.

Голос его вздрагивает горем и страхом.

Он делает попытку подняться. Упирается руками в стол, отталкивается. Стул жалобно скрипит. Михаил приподнимается над сиденьем сантиметров на пять... и падает обратно. Равновесие не держит.

Я вскидываю руку. Вновь хватаю его за горячую сухую ладонь.

Сжимаю крепче.

Он смотрит на меня. В его глазах горит черная паника. Вот сейчас его глаза не лгут. В них нет ни насмешки, ни презрения, ни высокомерия. Только страх.

Он боится говорить о покойной жене. Боится вспоминать. Боится той боли, которая начинает вскипать в груди, подниматься к его горлу, которая заставляет не дышать.

Ему страшно. Очень страшно.

Но я безжалостна.

— Не лезь в мою голову, — рычит он, резко подавшись в мою сторону. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его горькое дыхание. — Это не твоё дело.

— Ты сам сказал, — тихо, спокойно отвечаю я. Не отвожу взгляда. Не боюсь его грозного тона. — Прелесть сегодняшних признаний в том, что ты завтра о них совершенно ничего не вспомнишь.

Я должна его сейчас без жалости вскрыть и выпустить из его сердца черную тоску по любимой женщине. Только тогда он вновь сможет быть опять отцом, который так сейчас нужен Ксюше. Он должен прожить горе, утонуть в нём и выплыть.

Чтобы жить дальше, а иначе не выйдет. Иначе у него нет будущего. Я сейчас явственно понимаю без очищения сердца и души, он уйдёт вскоре за покойной женой.

Пауза. Он тяжело дышит. Его грудь под мятой рубашкой вздымается и опускается.

— Или… — я решаюсь на острую и опасную провокацию, которая может обернуться для меня либо безумной агрессией, либо... истинными откровениям, — или большой и страшный Мистер Медведь боится быть честным?

Он меня либо прибьёт сейчас. Либо позволит спасти его.

— И что же ты хочешь услышать о моей жене?

Я замираю. Всё же он меня не придушит на кухне и я буду жить.

Михаил сидит передо мной и смотрит на меня в упор.

— И что же ты хочешь услышать о моей жене? — его голос переходит на злой шёпот, пропитанный ненавистью.

Ко мне? К себе? К той боли, что отравляет его весь этот год? Или к жене, которая оставила его?

— Может быть, мне рассказать тебе о том, как в последние ночи её болезни я молился всем богам, чтобы они наконец её забрали?

Он горько усмехается.

Я не шевелюсь. Не моргаю. Не отвожу взгляд.

Он должен говорить. Должен высказать все эти страшные слова, которые разъедают его душу и сердце. Иначе сгниёт заживо.

— А может быть, мне тебе рассказать о том, что у Аллы в последние недели совсем не осталось сил, и она не могла уже кричать от боли? Только мычала.

Его голос становится ещё тише. Но у меня такое ощущение, что он ревёт. Кричит. Разрывается на части.

— А может быть, мне рассказать, — он в ярости вглядывается в мои глаза, — что обезболивающие ей перестали помогать? Или, может, мне рассказать о том, что она к концу никого из нас не узнавала? Не узнавала ни меня, ни нашу дочь, ни нашего сына, ни нашу внучку, никого!

Он повторяет по слогам:

— Ни-ко-го не узнавала.

Его начинает трясти. Мелкая, едва заметная дрожь пробегает по плечам, по рукам. Глаза увлажняются, в уголках собирается влага, но он не позволяет ей упасть. Сдерживает.

— Или давай я расскажу тебе о том, — он резко вырывает руку из моей ладони, упирается одной в стол, а другой в стену, и всё же встаёт.

Пошатывается. Нависает надо мной.

Я тоже поднимаюсь на ноги. Медленно. Не разрывая зрительного контакта. Мои колени чуть подрагивают, но я стою.

Он приближает своё лицо к моему. Я чувствую его горькое с нотками острого перегара дыхание и мясного бульона.

— Я ещё расскажу тебе, — шипит он, — что перед самой смертью не было никакого прощания с ней, как это показывают в ублюдских, лживых фильмах. Она так и не вспомнила, кто я такой. И перед самой смертью она прогоняла меня. Потому что она меня боялась. Боялась меня, боялась нашего сына, боялась нашу дочь.

Его голос срывается. Ломается.

— Может быть, мне рассказать, что от неё ничего не осталось? Только кожа да кости? Или давай я расскажу тебе, Верочка, как отвратительно пахнут умирающие люди? И сколько ты их ни мой, сколько ни натирай мылом, они всё равно будут пахнуть. Как подгнившая дыня.

Меня передёргивает от ужаса, который он пережил. От той бездны страа, боли и безумия, в которую он заглядывал шесть лет.

Михаила трясёт сильнее. Он сам не замечает, как в уголках его глаз собираются слёзы. Губы кривит гримаса боли.

— И знаешь, когда она умерла, — он пытается усмехнуться, но уголки губ ползут вниз, нижняя челюсть напрягается, — я выдохнул. Выдохнул и сказал: «Наконец-то».

Я поднимаю руку. Мне нужно коснуться его лица. Напомнить, что смерть жены — в прошлом. Что сейчас он здесь, рядом со мной, живой. Что я его слышу.

Но он перехватывает мою руку за запястье. Сильно, до боли сжимает.

— Я удовлетворил твоё поганое любопытство, Позднякова? — он прищуривается. — Ты довольна моим рассказом?

Резко отпускает.

Разворачивается.

Но он всё ещё нетрезв. Его заносит в сторону, и он буквально врезается в стену. Глухо бьется лбом о бетон.

Замирает.

Привалился к стене и не отшатывается, потому что нет сил.

Я вижу, как его плечи беззвучно вздрагивают.

Потом раздается глубокий, судорожный, медвежий всхлип.

Он медленно разворачивается к стене спиной и начинает сползать вниз на пол. Прикрывает лицо руками. Плечи вздрагивают сильнее. Всхлипы становятся громче, протяжнее.

А затем он и вовсе начинает глухо, страшно, безнадёжно выть в свои широкие ладони.

Я знаю: если сейчас кинусь его обнимать, он оттолкнёт. С ним не справиться, как с маленькой, худой Ксюшей. У меня просто не хватит сил и масштаба, чтобы загрести его в успокаивающие объятия.

Поэтому я бесшумно подхожу.

Сажусь на пол рядом.

Своё присутствие обозначаю лишь тем, что моё плечо касается его плеча.

И мне кажется, что через это прикосновение я чувствую всё его мужское отчаяние. Всю тоску по любимой женщине. Мне вместе с ним больно. Так больно, что из моих глаз тоже начинают течь слёзы. Крупные, горячие, солёные.

— Я совсем не помню, какой она была до всего этого, — прерывисто хрипит он в ладони. — Совсем не помню. Я смотрю на её фотографии и не помню. Не помню, каким был её голос. И совсем не помню, как она улыбалась.

Новый громкий и обречённый всхлип.

Его ладони соскальзывают с лица на бёдра. Он обессиленно вытягивает ноги. Веки опухли, покраснели. Глаза бездумно смотрят перед собой, выпуская новые и новые дорожки слёз.

— И я остался один.

— Ну как же один? — шепчу я. — У тебя сын, дочка, внучка.

— Сын и дочка выросли, — он поворачивает ко мне заплаканное лицо и горько усмехается. — Они взрослые. Я им как отец больше и не нужен.

— Ну здрасьте, приехали, — я даже в шоке от такой глупости.

— Ты-то должна понимать, Вера. Твой сын и вовсе уехал в другую страну. Вот разве ты ему нужна?

Он смотрит с вызовом. Ждёт, что меня обезоружат эти слова.

Но меня не обезоружить. К отъезду сына я отношусь с материнской философией. Родители не должны держать насильно возле себя взрослых детей. Это их жизнь, их ошибки.

— Конечно, нужна, — хмурюсь я, торопливо вытирая слёзы. — Да, он не сидит сейчас у моей юбки и не играет в машинки. Но я нужна. Он знает, что у него есть мама, к которой он всегда может вернуться под крылышко и согреться.

Я прищуриваюсь.

— А у твоих детей есть папа, который теперь должен согревать их за двоих. И уж если быть с тобой честной, Миша, то твоя дочь сегодня должна была рыдать не у меня на плече, а в твоих руках. Это ты должен был её обнимать, прижимать к себе, петь ей колыбельную. А не чужая тётка, на которую она напала с ножом.

Он смотрит перед собой. Медленно стирает слёзы под глазами. Снова роняет руку на бедро. Тяжело вздыхает.

— А мой сын? — вдруг жалуется он. — Он решил, что я уже слишком стар и в принципе готов через пару лет похоронить и меня.

— Миша, это называется глупостью молодости, — я поправляю на бёдрах задравшийся халат и зеваю, прикрыв рот пальцами. — Я вот в свои двадцать пять никогда бы не подумала, что мне может быть однажды сорок пять. Или даже пятьдесят. А мне ведь ещё будет и шестьдесят, и семьдесят. Я думаю, что и ты в возрасте своего сына вряд ли считал своего отца молодым жеребцом.

Михаил возмущённо всхрапывает. Смотрит на меня с негодованием. Молчит секунд пятнадцать.

— То что я однажды назвал его старым придурком, у которого мозги скисли, — выдаёт он виновато, — не считается.

Он по-детски шмыгает носом, потирает переносицу.

— А онпосле своих слов со мной три месяца не общался, — печально заявляет он.

— Ты перед ним потом извинился? Надеюсь? — тихо спрашиваю я.

Михаил хмурится. Молчит.

И я понимаю: не извинился.

— Ну-у, — тянет он, тяжело вздыхает, потирает лоб и откидывается назад, касаясь затылком стены. Смотрит на потолок осоловевшим взглядом. — Наверное, стоит извиниться. Всего-то прошло двадцать четыре года, — хмыкает он..

Он криво усмехается. Пытается пошутить:

— А то и он умрёт — неловко будет, — пауза. — Ладно, — он медленно кивает. — Надо позвонить.

Неуклюже лезет в карман брюк. Вытаскивает телефон. Роняет на пол. Матерится сквозь зубы. Поднимает. И неуверенными, неловкими пальцами начинает листать контакты.

Тыкает в экран. Ещё раз. И ещё.

Наконец, с тяжёлым вздохом прикладывает смартфон к уху.

Я слышу гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

На седьмом раздаётся хриплый, недовольный старческий голос:

— Миша? Какого лешего ты звонишь в такой час? Ты видел, сколько времени?

— Не видел, — отвечает Михаил.

В его голосе появляются непривычные нотки. Почти детские.

— Пап, мне надо срочно с тобой поговорить.

— До утра это не терпит, Миша? — строго спрашивает старческий голос, но я улавливаю в нём отцовское беспокойство.

— Нет. Не терпит.

Михаил поднимает взгляд к потолку. Смотрит на тонкую трещину в углу, которая появилась около месяца назад в штукатурке.

— Пап, ты помнишь, я однажды назвал тебя старым придурком, у которого мозги скисли?

На той стороне повисает тишина. Потом злой выдох. Конечно, он всё помнит.

— Извини меня, пап, — говорит Михаил. Голос его чуть дрожит. — Я был не прав.

Несколько секунд недоумённого молчания. А затем рассерженный, громкий вопрос:

— Миша, ты что, нажрался, что ли? Ты уже не в том возрасте, чтобы вот так пить! Или это у тебя уже мозги скисли? Ты о чём думаешь вообще?

Михаил открывает рот, чтобы ответить, но отец не даёт:

— Миша, а теперь ответь мне честно. Ты звонишь мне сейчас и просишь прощения с целью попрощаться и совершить глупость, после которой твоя мать будет стоять возле твоей могилы? Или ты звонишь и просишь прощения с целью вернуться в наследство?

Я смотрю на Михаила.

Он улыбается.

Устало, печально, но улыбается.

— Конечно же с целью вернуться в наследство, пап. Ну что за вопрос?

— Точно? — недоверчиво переспрашивает отец.

— Точно, пап.

— Никакого тебе наследства, щенок, не заслужил! — рявкает отец в трубку.

Но я слышу в этом рыке облегчение.

Михаил улыбается шире. Сбрасывает звонок. Откладывает смартфон в сторону.

Продолжает пялиться на потолок.

— Я устал, — тихо вздыхает он.

А затем он снимает пиджак. Кладёт его на пол рядом с собой. Аккуратно складывает.

После этого неуклюже встаёт на четвереньки. Ползёт на середину кухни. Отодвигает от себя стул, на котором я сидела. И ложится на пол. Подкладывает под голову сложенный пиджак.

— Миша, — ошарашенно смотрю на него. — Ты что делаешь?

— Миша устал. Миша собирается поспать, — он закрывает глаза и смачно так причмокивает.

— А Вера постелила Мише на раскладушке в гостиной, — терпеливо объясняю я.

— А Миша решил: либо он спит на полу, либо в кровати Верочки, — он устраивает голову поудобнее на пиджаке.

Приоткрывает один глаз. Смотрит на меня в ожидании.

— Ну так что, Верочка? Пустит Мишу в свою кроватку?

Я молча поднимаюсь на ноги. Выхожу из кухни.

Через минуту возвращаюсь с пледом в руках.

А Миша уже отключился. Тихо похрапывает, приоткрыв рот. Из уголка губ тянется тонкая струйка слюны прямо на его дорогущий пиджачок.

— Вот же... — шепчу я.

Со вздохом накидываю на него плед. Около минуты стою над ним, разглядывая его расслабленное, умиротворённое лицо. Без масок. Без брони. Просто уставший, пьяный, несчастный мужик, который только что выплакал часть своего горя.

И украдкой улыбаюсь.

— Позднякова... Позднякова... — вдруг бубнит он сквозь сон, кутается в плед и переворачивается на другой бок. — Я же такой готовенький... На всё согласный... Бери меня — не хочу...

— А давай, Миша, мы твою степень готовности завтра обсудим, — наклоняюсь, приглаживаю его взъерошенный седой затылок. — А сейчас спи уже.

Он что-то довольно мычит и затихает.

Выключаю свет. На цыпочках выхожу из кухни.

В коридоре меня встречает Гоша. Сидит на книжной полке, важно наклонив голову. Смотрит на меня настороженным правым глазом, а после взлетает в воздух и аккуратно приземляется мне на плечо.

Приобнимает за голову и прижимается пернатым боком к лицу. Тихо урчит:

— Вер-ррр-рууся, моя хор-ррр-рошая Вер-ррр-рууся.

Всё у Миши и его дочки будет хорошо.

А если не будет, то я заставлю их, чтобы всё было хорошо.

Михаил

Я сам слышу, как громко всхрапываю, и сам же от своего храпа резко просыпаюсь.

Распахиваю глаза. Темно.

Тяжелое испуганное сердце колотится громко и сильно. Удары отдаются в висках.

Не могу понять, где я, что со мной, почему вокруг так темно и почему подо мной такая твёрдая, неудобная поверхность.

Кажется, я лежу на полу.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, скидываю с себя мягкий пушистый плед.

Сажусь.

Голова раскалывается. Во рту всё пересохло. Язык шершавый, непослушный и будто потрескался до крови. Мне тяжело даже сглотнуть.

Горло дерёт, и я давлюсь сухим, болезненным кашлем.

Закрываю глаза на пару секунд, даю им привыкнуть к темноте. В голове вспышками и обрывками, как старая, порванная киноплёнка, всплывают воспоминания.

Вот я сижу на кухне перед Поздняковой. Вот передо мной миска с пельменями. Пар от них поднимается к потолку, щекочет ноздри запахом мясного бульона, лаврового листа, чёрного перца.

Больше ничего не могу вспомнить. Мозг отказывается работать.

Меня ещё немного покачивает. Глаза понемногу привыкают к темноте, и я могу различить очертания стола, кухонных ящиков, крана, окна.

Потом я вижу на табуретке, что стоит в стороне, стоит графин с водой. Стекло тускло поблёскивает, отражая слабый лунный свет, пробивающийся из окна.

Хватаю графин двумя руками. Подношу к губам и делаю несколько жадных, судорожных глотков.

Вода течёт по подбородку, капает на грудь, на рубашку. Я не обращаю внимания. Пью, пока лёгкие не начинают требовать воздуха.

Выдыхаю. Через паузу выпиваю всю воду до дна, прижимаю холодный графин к животу.

Опускаю графин на пол рядом с собой. И тут мой взгляд поднимается чуть выше стола.

Там неподвижно сидит Гоша, раскрыв белые крылья.

Сердце пропускает удар, а потом пускается в дикий галоп. Я испуганно икаю. Звук получается громкий, нелепый, по-детски наивный и испуганный.

Попугай смотрит на меня. Его чёрные глаза-бусинки поблёскивают в темноте. Он не двигается. Вообще. Только смотрит.

— Ночь на двор-ррр-ре, — произносит он вдруг замогильным, сиплым голосом.

Холодные и острые мурашки бегут по спине, по рукам, по затылку. Волосы приподнимаются.

А затем Гоша срывается с края стола и бесшумным, зловещим призраком исчезает в тёмном коридоре. Только крылья мелькнули в проёме — и нет его.

Меня всего аж передёргивает. Сглатываю. Хочу лечь обратно на пол, укрыться пледом, закрыть глаза и провалиться обратно в спасительное забытье.

Но вместо этого я будто повинуюсь чьей-то чужой воле. Будто кто-то невидимый поднимает меня с пола на ноги, заставляет двигаться.

Неуклюже поднимаюсь. Кутаюсь в плед и медленно шагаю вперёд. Тяжело переставляю ноги. Каждый шаг даётся с трудом. Перед глазами всё плывёт, но я иду.

Не хочу сейчас быть один. Не хочу сейчас засыпать без чужого дыхания рядом. Не хочу слышать только своё гулкое, тяжёлое сердцебиение. Не хочу чувствовать эту липкую, холодную пустоту внутри.

Мне сейчас рядом нужен другой человек.

Иду, конечно, на ощупь. С небольшими остановками, чтобы перевести дыхание и привыкнуть к сгущающейся тьме, но я знаю куда мне идти.

Меня сейчас, словно за ниточки, тянет вперёд.

К двери, что белеет справа по коридору от прихожей.

Вот она.

Я нажимаю на ручку. Дверь поддаётся с тихим, едва слышным скрипом.

Ещё несколько шагов и я беспардонно вваливаюсь в чужую спальню. Мой нос улавливает знакомый запах сладкого миндаля.

Это запах Веры.

Замираю на несколько секунд. Прислушиваюсь к тишине. Разбудил я её или нет?

Криков и возмущений не слышу. Только размеренное, тихое сопение.

Отлично.

Скидываю с плеч плед. Он мягкой кучей падает на пол. Расстёгиваю пуговицы на рубашке. Пальцы не слушаются, пуговицы скользкие, но я справляюсь. Последние пуговицы не трогаю, и стаскиваю рубашку через голову. Кладу ее на плед.

Снимаю брюки. Чуть не падаю, когда стягиваю штанину с левой ноги. Опять замираю. Прислушиваюсь.

Тишина.

Последними стягиваю с себя носки. В этот раз едва удерживаю равновесие, ухватившись за спинку стула, который просто чудом оказался под рукой.

А затем, решительно подтянув резинку боксёров, я шагаю к кровати Поздняковой.

В темноте различаю очертания. Широкая кровать, подушки, фигуристый силуэт на краю кровати

Я ныряю под одеяло, а под ним — тепло. Живое, человеческое тепло.

Вера ещё не проснулась. Я слышу её ровное, спокойное дыхание. Осторожно, стараясь не напугать, обнимаю её. Со вздохом довольного медведя прижимаю к себе и зарываюсь носом в её мягкие волосы. Они пахнут так вкусно и так сладкой, что у меня сейчас внутри разливается горячая, тягучая нежность к Поздняковой.

Она такая мягкая. Такая тёплая. Такая уютная.

Я жмурюсь от удовольствия и делаю глубокий вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие заполняются сонливым умиротворением. Спокойствием, которого я не чувствовал очень давно.

Да. Это именно то, что мне сейчас нужно. Мне нужна она.

Тёплая, сонная женщина рядом.

Вера сквозь сон недоумённо мычит. Сонно ворчит:

— Миша... я тебя не приглашала... возвращайся на кухню…

У меня от ее голоса по позвоночнику бежит тёплая волна.

— Не выгонишь, — бормочу я в её волосы.

Голос мой звучит тоже сонно, медленно, я сам себя едва слышу.

И начинаю проваливаться в сладкую дремоту.

— Миша... какой же ты бессовестный подлец... — бурчит она в подушку.

— Ну ты сама дверь не заперла, — выдыхаю я в её волосы. Губы касаются мягких прядей. — Значит, ждала... хулиганка...

— Так у меня дверь в спальню... не запирается... — вздыхает Вера.

И затихает в моих объятиях.

Я чувствую, как её тело расслабляется. Как она прижимается ко мне чуть плотнее. Как её дыхание выравнивается и становится вновь глубоким и ровным.

Наверное, завтра утром я совсем не вспомню, как оказался в одной постели с Верой.

Но, боже.

Как же мне сейчас хорошо.

Как приятно её обнимать. Чувствовать под пальцами мягкую ткань её ночной рубашки, а под ней мягкое теплое тело. Как приятно вдыхать её запах.

У меня сейчас совсем нет никаких страхов. Нет тоскливых, грызущих мыслей в голове. Нет этой вечной, липкой тревоги, которая преследует меня уже целый год.

Я просто хочу сейчас спать.

И я разрешаю себе беззаботно нырнуть в сладкие грёзы.

Чувствую, как мои губы сами собой расплываются в улыбке. Я трусь щекой о её волосы, вдыхаю этот божественный аромат и проваливаюсь в темноту.

Завтра утром я обязательно спрячусь за маской самодовольства и презрения. Завтра я снова буду тем холодным, высокомерным Градовым, которого все боятся и ненавидят.

Но сейчас...

Сейчас я просто сплю.

Но ночь пролетает быстро.

Мои размытые, солнечные грёзы обрываются резко.

Незнакомый мужской голос влетает в мою черепную коробку из серого рассвета:

— Мам?

Я слышу, как поскрипывает дверь. Как где-то в тишине утра, раздаются шаги.

— Мам? Это я... мам...

Вера в моих руках вяло вздрагивает. Я чувствую, как её тело напрягается под моими ладонями. Она начинает ворочаться, пытается вырваться из моих объятий.

Я сопротивляюсь. Не отпускаю. Прижимаю к себе крепче. Не пущу.

— Какого черта, мам? — растерянный мужской голос звучит совсем рядом. — Это ещё кто?

Я открываю глаза.

— Мам?

Я слышу сына, узнаю его голос, но мозг отказывается обрабатывать информацию.

Это не может быть реальностью.

Это сон. Мы сидим в кафе, он ест какой-то чудовищно огромный бургер и рассказывал про море...

— Мам? Это я... мам...

Нет. Это не сон. Это наяву.

Я напрягаюсь под тяжелой рукой Михаила.

— Мам? — снова зовёт Максим, и в его голосе появляются первые нотки растерянности. А затем, уже совсем рядом: — Какого черта, мам? Это ещё кто?

В панике я дёргаюсь, пытаясь выскользнуть из медвежьих объятий Михаила. Но он, скотина, только крепче прижимает меня к себе, утыкаясь носом мне в затылок.

— М-м-м, — довольно и сонно мычит он мне прямо в волосы, отчего по моей спине пробегает новая волна дрожи. — Не рыпайся, Позднякова… Спи… Баюшки-баю…

— Миша, пусти…

— Не-а, — бормочет он, и я кожей головы ощущаю движение его губ. — Спи.

Я пихаю его локтем под рёбра. Он вздрагивает, недовольно кряхтит, и хватка его на мгновение слабеет.

Этого мгновения мне хватает. Я рывком скидываю его руку со своей талии и резко сажусь

Воздух в комнате кажется мне ледяным после жарких объятий Миши. Я испуганно прижимаю к груди одеяло.

Михаил рядом с недовольным, звериным ворчанием переворачивается на спину. Одеяло сползает, и взору моего сына открывается картина маслом: голый, волосатый, мощный торс моего начальника.

Седая поросль на груди, рельефные мышцы, которые даже в расслабленном состоянии выглядят внушительно и угрожающе.

Я молюсь всем богам, чтобы одеяло, которое чудом держится на краю кровати, прикрывало самое драгоценное.

— Вот что ты разорался? — хрипит недовольно Михаил, даже не открывая глаз. Он только щурится на свет, льющийся из коридора. — Спать не даёшь…

Максим замер в проёме двери как вкопанный. На нём белая футболка, синие потёртые джинсы, на плече висит чёрная дорожная сумка. Волосы чуть длиннее, чем были, лицо осунулось, загорело. Мой мальчик. Мой сын.

Его растерянный взгляд серых глаз перескакивает с голого торса Михаила на меня, закутанную в одеяло, и обратно. Рот приоткрыт в немом, абсолютном шоке.

— Мама, — выдыхает он.

— Это не то, о чём ты подумал, сынок, — тараторю я, пытаясь проморгаться, чтобы его расплывчатый силуэт обрёл чёткость.

— А может быть, он подумал то самое, — Насмешливо хрипит Миша.

Я без зазрения совести и на адреналине со всей дури бью кулаком по его груди.

Грудные мышцы тут же напрягаются, становятся твёрже бетона. Встряхиваю ушибленную ладонь — больно мне, а не ему. Михаил даже бровью не ведёт, только довольно хмыкает, не спуская насмешливого, оценивающего взгляда с моего сына.

— И, молодой человек, — начинает он.

Лениво подтыкает под голову подушку и устраиваясь поудобнее.

— Разве вас не учили, что в комнату к матери нужно входить только после того, как постучал и получил разрешение? — самодовольно говорит Миша.

Я вижу, как желваки на скулах Максима начинают ходить ходуном. Он медленно, словно в замедленной съемке, скидывает с плеча сумку. Она падает на пол с глухим, тяжёлым стуком.

— Я не понял, — цедит он сквозь зубы, и голос его звучит низко и угрожающе. — Ты меня сейчас решил повоспитывать?

Верхняя губа Максима дёргается в ярости. Он делает шаг вперёд, и я вижу, как сжимаются его кулаки. Таким я его не видела давно.

— Старый козёл, — добавляет он тихо, но очень отчётливо.

— Верно, воспитываю, — невозмутимо кивает Михаил. Он зевает, театрально прикрывая рот широкой ладонью, а после сладко, по-кошачьи потягивается. Каждая мышца на его руках и груди перекатывается под кожей. — У тебя, я смотрю, явный пробел в воспитании.

Он закидывает руки за голову. Трицепсы угрожающе выпирают. Я по его провокационной расслабленной позе понимаю, что этот седобородый дурак сейчас нарывается на неприятности.

Он пытается задавить моего сына своей альфа-сущностью.

— Да я тебе сейчас харю твою бородатую разукрашу! — рычит Максим и делает ещё один, решительный шаг к кровати.

Я торопливо скидываю с себя одеяло, неуклюже переваливаюсь через охнувшего от неожиданности Михаила и вскакиваю между кроватью и сыном.

— А ну успокоился! — рявкаю я прямо в разъярённое, красное лицо Максима, вскинув руки в стороны. — Или ты забыл главное правило нашего дома?

Максим застывает. Его грудь тяжело вздымается.

— Никаких драк в квартире, — чеканю я, глядя ему прямо в глаза. — Хочешь почесать кулаки — делай это на улице. Ясно?

Максим шумно, как загнанный бык, вдыхает и выдыхает. Ноздри раздуваются. Он хмурится, смотрит на меня, потом переводит растерянный взгляд на самодовольного Михаила, потирает лоб ладонью.

— Так это... — начинает он, и голос его звучит глухо. — Это правда всё, что сказал папа?

Я открываю рот, но не успеваю издать ни звука. Максим опережает меня:

— Но он сказал, что тебя какой-то мужик бросил... — он сглатывает, смотрит на меня с новым, ещё более ошарашенным выражением. — Ты что... уже третьего нашла?

— Максим... — начинаю я, пытаясь улыбнуться. Улыбка выходит кривой, нервной. Я поправляю на груди сбившуюся ночную сорочку и инстинктивно скрещиваю на ней руки, прикрываясь. — Это... это и есть тот мужик, который меня как бы бросил.

— То есть, — медленно, с нажимом проговаривает Максим, переводя взгляд с меня на Михаила и обратно. — Он тебя бросил, но ты не даёшь мне набить ему харю? — он вскидывает бровь. — Или вы... сошлись? А как же твоё правило? Что женщина никогда не сходится с бывшими и никому не даёт второго шанса?

— Максим, всё очень сложно, — я чувствую, как горят мои щёки. — Тут так сразу всё и не объяснишь.

— Кар-ррр-раул! — оглушительный, сиплый вопль разрывает повисшую в спальне тишину.

В комнату шумно хлопая крыльями, влетает Гоша. Он делает круг над кроватью и приземляется прямо на изножье. Хохолок его стоит торчком, чёрные глаза-бусинки смотрят на Максима недоверчиво и настороженно.

Неужели не помнит того, кто купил его за кучу денег в зоомагазине на цокольном этаже?

— Кого там пр-ррр-ринесло? — выдаёт он свою коронную фразу, глядя на сына.

Максим смотрит на попугая. Попугай смотрит на Максима. Идиллия длится секунду.

— Гош... — только и выдыхает Максим. — Это же я.

Но Гоша уже не обращает на него внимания. Он резко поворачивает голову на сто восемьдесят градусов в сторону коридора, откуда доносится тихий, испуганный вздох.

Максим, почуяв неладное, мгновенно забывает про попугая. Он разворачивается и, широко шагая, выходит из спальни. Я слышу, как в гостиной испуганно ойкает Ксюша, а затем с силой захлопывается дверь гостиной.

— А это ещё кто? — возмущённый голос Максима доносится уже из коридора. — Я тебя видел. Выходи!

— О господи, — шепчу я и прижимаю ладонь ко лбу. Ладонь холодная, а лоб горит.

Оглядываюсь на Михаила. Он уже сел на край кровати, лениво потягивается, с хрустом разминает шею и плечи.

— А мне понравился твой сын, — одобрительно кивает он. — С характером. Мы с ним похожи в этом.

— Миша, — шиплю я. — Я тебя очень прошу, давай не усугублять ситуацию. Давай расскажем Максиму, как на самом деле обстоят дела. Без всех этих сплетен и глупостей.

Михаил смотрит на меня. Взгляд его тёмных глаз неожиданно становится серьёзным, без тени обычной насмешки.

— Хорошо, Вера, — кивает он. — Я буду максимально серьёзен.

Я ему не верю. Ведь в глубине его зрачковсё равно в вспыхивают нехорошие, лукавые искры.

— А ну открой дверь! — гремит из гостиной сердитый голос Максима.

— Не открою! — звонко, но с вызовом отвечает Ксюша. — Иди лучше подерись с моим папой, а меня оставь в покое! Мой папа любит драки, а я вот нет!

— Да не буду я с тобой драться! — в голосе Максима слышится искренняя растерянность. — С чего ты взяла? Ты же девчонка!

— Если ты не будешь со мной драться, — Ксюша, кажется, искренне недоумевает, — то зачем мне тогда тебе дверь открывать? Для чего?

— Просто... посмотрю на тебя! — Максим уже не рычит.

Я решаю, что пора вмешаться, но у самой двери спальни меня нагоняет Михаил. Его пальцы мягко, но настойчиво смыкаются на моём запястье, заставляя остановиться. Это прикосновение теплое и сухое.

— Твою дочку надо спасать, — шепчу я, пытаясь выдернуть руку. — Она там ляпнет что-нибудь...

Михаил не согласно качает головой и усмехается.

— Пусть знакомятся, — говорит он тихо, — и никого там не надо спасать.

— Я тебе всё равно не открою! — доносится из-за двери упрямое ворчание Ксюши. — Ведь если ты узнаешь, что я натворила, то точно полезешь драться!

Наступает тишина. Я замираю, прислушиваясь. Миша тоже слушает, склонив голову набок.

— А что ты успела натворить? — голос Максима звучит настороженно, но уже без прежней агрессии.

Пауза затягивается. Я слышу, как за дверью скрипит диван. А затем тихий, но отчётливый голос Ксюши:

— Я хотела убить твою маму… И наших… наших…

— Кого?

— Братиков… Или сестричек… А, может, там сразу братик и сестричка? Не знаю…

Я разливаю кофе по чашкам из белого фарфорового кофейника с тонким длинным носиком. Пар поднимается тонкими струйками, пахнет жжёным сахаром и корицей. За окном уже вовсю светит солнце, блики прыгают по столешнице, по хрустальной вазочке с клубничным вареньем и тарелке с блинами.

Ксюша на меня не смотрит.

Она сидит, сгорбившись, и нервно ковыряет ногтем угол стола. Губы искусанные, припухшие, взгляд направлен куда-то между тарелкой со свежими блинчиками и банкой клубничного варенья. Волосы растрёпаны, на щеке — розовая полоска от подушки.

Михаил же невозмутим.

Он сидит напротив меня. Рукава мятой рубашки закатаны, открывая мощные предплечья. И он чинно, по-профессорски, поедает яйцо всмятку.

Маленькой ложечкой он аккуратно ныряет вглубь, зачерпывает жидкий, оранжевый, маслянистый желток вместе с кусочком нежного белка. Отправляет в рот. Медленно жуёт. Прикрывает глаза от удовольствия.

Максим с нами так и не сел.

Он стоит у окна кухни, привалившись пятой точкой подоконнику. Ноги скрещены, руки тоже. Белая футболка обтягивает грудь, которая за этот год в Болгарии стала шире.

Видимо, начал ходить в тренажёрный зал.

Русые волосы чуть длиннее, чем я привыкла, падают на лоб. Он смотрит напряжённо: то на Ксюшу, которая усиленно делает вид, что она тут просто декорация, то на Михаила, который с наслаждением выскребает последние остатки яйца.

Наконец, Максим не выдерживает.

— Значит, она тебя пыталась убить? — Голос у него низкий, с хрипотцой. Он не кричит, но от этого вопроса у меня по спине бегут мурашки. — Убить и абортировать, — он кривится, — а ты вместо того, чтобы вызвать полицию…

Он делает паузу, смотрит на меня в упор. Серые глаза недоуменные и обеспокоенные:

— Ты её... накормила и спать уложила? Так, мама?

Я тяжело вздыхаю. Отставляю кофейник в сторону, он глухо стукается о столешницу. Придвигаю две чашки — одну к Михаилу, другую к Ксюше. Ксюша дёргается, будто я её ударить собралась.

— Максим, — начинаю я, но он меня перебивает.

— Потом пришёл он. — Максим резко указывает рукой на Михаила. Тот как раз доедает яйцо, аккуратно кладёт ложечку на блюдце и тянется к салфетке. — Вместо того чтобы отправить его вместе с дочкой-психопаткой восвояси, ты... — Максим шумно выдыхает. — Ты его тоже накормила и спать уложила?

— Ну, я бы не сказал, что она меня прямо уложила спать, — вдруг подаёт голос Михаил.

Я стреляю в него взглядом. Он вытирает уголки рта салфеткой, комкает её и кладёт на стол. Совершенно невозмутим. Доволен, как сытый медведь.

— Она бросила меня на полу кухни, — продолжает он, и в голосе проскальзывают нотки обиды. — И ушла спать.

Он отставляет рюмку-подставку с пустой скорлупой в сторону.

— А потом я, — Михаил поднимает на Максима глаза, в тёмных глазах пляшут искры лукавства, — храбро и коварно пробрался к ней в спальню. И лёг к ней под бочок.

Я делаю глоток кофе. Обжигаюсь. Горько.

— Миша, — внутри у меня начинает клокотать, — я же тебя просила быть серьёзным.

— И ты его не выгнала, — уточняет Максим, и брови его ползут вверх, — когда он залез к тебе в кровать... голым?

— Я был в трусах, — спокойно, даже с достоинством, отвечает Михаил.

Он тянется к стопке блинчиков, левой рукой, той, что ближе к тарелке. Аккуратно отделяет верхний, самый румяный, складывает его вчетверо, макает в варенье и отправляет в рот.

— Мужчина в трусах, — жуя, добавляет он, — не считается голым.

— Да ты что? — Максим вскидывает бровь, и в голосе появляется опасная, ехидная нотка. — А если бы я в одних трусах залез в кровать к твоей дочери?

Михаил перестаёт жевать.

С набитым ртом он медленно, очень медленно, разворачивает голову в сторону Максима. Жуёт. Проглатывает. Взгляд тяжёлый, ревнивый.

— Это моя дочь, — бубнит он с нажимом.

— А это моя мать, — отвечает Максим.

Михаил апивает кофе. Маленький глоток, ещё один. Ставит чашку на блюдце с едва слышным звоном.

— Это совершенно другая ситуация, — произносит он наконец.

— Ха! — Максим коротко, зло смеётся. — Другая ситуация. Хотел бы я посмотреть на твоё лицо, если бы ты зашёл в спальню к дочери, а там я в одних трусах обнимаю Твою дочь.

Я перевожу взгляд на Ксюшу.

Она сидит красная, как тот помидор. Красная шея, красные уши, красные щёки. Она не знает, куда себя деть. Хватает капюшон своей серой толстовки и натягивает его на голову, пытаясь спрятаться. Ткань натягивается, скрывая её лицо.

Потом, через секунду, она так же резко стягивает капюшон обратно на плечи, смущённо трёт нос и хватается за чашку с кофе. Прячется за фарфором.

Михаил смотрит на Максима с прищуром.

— Ты мою дочку знаешь всего час, — в его голосе прорезается настояща отцовскя ревность, — а уже собрался лезть к ней в кровать?

— А по твоим словам, у тебя с моей мамой ничего не было и нет, — легко парирует Максим, ухмыляясь, — но ты всё равно проснулся в её кровати в одних трусах.

Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

— И я должен во весь этот бред поверить? — Максим качает головой. — Ты хотя бы имей смелость признать, что встречаешься с моей матерью.

— Милый, — наконец подаю я голос.

Голос мой звучит устало, но твёрдо. Максим переводит взгляд на меня.

— Миша не врал, когда говорил, что между нами ничего не было и нет. — Я смотрю сыну прямо в глаза. — Вся эта ситуация — лишь результат нескольких... недоразумений.

Я аккуратно откусываю уголок сложенного блинчика. Сладко, маслянисто, тает во рту.

— И вообще, — добавляю я, прожевав, — у Михаила есть невеста. У него скоро свадьба.

— Всё верно, — кивает Михаил. — У меня есть невеста. — Он поворачивается к Максиму. — А у твоей мамы есть какой-то... Юрочка.

— Какой-то Юрочка? — Максим медленно выдыхает. — Этот Юрочка мой отец.

Михаил перестаёт жевать.

— Ты ещё и жениться собрался? — добавляет Максим, глядя на меня с новым приливом возмущения.

— Так, — Михаил откладывает надкусанный блинчик и с размаху бьёт своей широкой ладонью по столу.

Чашки подпрыгивают, моя чайная ложка падает на пол. Ксюша вздрагивает и вжимает голову в плечи.

Михаил переводит на меня сердитый, даже возмущённый взгляд.

— А с этого момента, пожалуйста, поподробней, — чеканит он. — Что значит «Юрочка» — это его отец? То есть Юрочка — это твой бывший муж?

Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде я читаю что-то новое. Не насмешку, не высокомерие. Абсолютное, чистое, мужское непонимание.

— Разве Юрочка — это не твоя новая большая любовь, с которой вы очень любите... остренькое? — В его голосе появляются ядовитые, ревнивые нотки. — Ты зачем меня обманула?

— А я тоже им не верю, — тихо, но отчётливо подаёт голос Ксюша.

Мы все трое поворачиваемся к ней. Она смотрит на Максима испуганными, но упрямыми глазами. Чашку с кофе она сжимает крепко-крепко.

— Что между ними ничего нет, — поясняет она. — Но, — она делает маленький глоток кофе, морщится, — у папы правда есть невеста. Её зовут Снежана.

Максим смотрит на неё. Ксюша под его взглядом краснеет ещё сильнее, но не отводит глаз.

— И она... — Ксюша запинается, но заканчивает: — И она моя подруга.

На кухне повисает пауза. Слышно, как за окном чирикают воробьи. Как капает вода из кран.

Кап-кап-кап. Надо бы вызвать сантехника. Или заставить Мишу чинить кран? Интересно, он умеет?

— Ты зачем меня с Юрочкой обманула? — Михаил снова смотрит на меня.

Снежана его сейчас совершенно не интересует.

Он подаётся в мою сторону, наклоняется через стол, чтобы глубже заглянуть в мои глаза. Чтобы не упустить ни тени, если я снова солгу. От него пахнет кофе, блинчиками и вареньем.

— Ты что, — говорит он тихо, почти шёпотом, — хотела, чтобы я тебя заревновал? После того, как я тебя в твоём кабинете отшлёпал?

Я замираю.

Я чувствую, как жар заливает мои щёки, шею, уши. Воздух в лёгких кончается.

Миша резко замолкает.

До него доходит. Он понимает, что ляпнул лишнего перед моим сыном

— Миша, — шиплю я, и голос мой дрожит от ярости и стыда. — Я тебя прибью. Честное слово.

— Я не виноват, — шепчет он в ответ, виновато и как-то по-детски. — Я ещё не протрезвел.

Максим у окна делает глубокий вдох и такой же шумный, глубокий выдох. Смотрит перед собой, в одну точку, но я вижу, как под загаром проступает румянец. Он дико смущён. Ещё бы.

Он трёт лоб ладонью, потом проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

— Так, ладно, — наконец выдавливает он. Голос тихий, севший. — Я сделаю вид, что ничего этого не слышал.

— И ты, кстати, Миша, — я тоже подаюсь к нему ближе, наклоняюсь через стол, и шепчу почти ему в ухо, — заревновал.

Михаил снова откусывает от блинчика. Медленно жуёт, прищурившись на меня. Проглатывает.

— Как я могу тебя ревновать, — говорит он с набитым ртом, — если между нами ничего не было и нет?

— Так, — Максим машет на нас рукой, отворачивается к окну, потом резко разворачивается обратно. — С этими всё понятно.

Он переводит строгий, тяжёлый взгляд на Ксюшу. Та тут же опускает глаза в чашку с кофе, будто надеется там утонуть и исчезнуть

— Ты лучше мне скажи, — голос Максима звучит низко и серьёзно, без тени недавнего смущения, — ради чего ты вдруг решила напасть на мою маму с ножом? Какая причина?

Ксюша вздрагивает всем телом. Чашка в её руках мелко дрожит.

— Из-за подруги, что ли? — добавляет Максим, и в его голосе звучит догадка.

Ксюша поднимает на него ошарашенный взгляд. Меня пугают ее широко раскрытые отчаянные глаза.

Похоже, мой проницательный мальчик попал в точку...

— Взять нож, подкараулить Веру... — Ксюша смотрит на кончики своих пальцев, которые мелко-мелко дрожат, и едва слышно добавляет: —...было

Ксюша не врёт. Я вижу это по её сведённым судорогой плечам, по тому, как она вжимает голову, будто ожидает удара.

Максим застыл у окна. Он неотрывно наблюдает за Ксюшей. Взгляд у него сейчас — тяжёлый, рентгеновский.

Михаил молчит.

Его напускная беззаботная невозмутимость исчезла. Сейчас он угрюм и напряжён, смотрит на дочь исподлобья. Лицо каменное, только желваки на скулах перекатываются. Пальцы правой руки мерно постукивают по столешнице: напоминает дочери о своём присутствии.

— Но... — Ксюша шмыгает носом, трёт покрасневший кончик, украдкой смотрит на меня и тут же пристыженно и виновато отводит взгляд. — Снежана, да... боялась появления малышей.

Она запинается на слове «малышей».

— То есть ты хочешь сказать, — слова Михаила медленны и чёткие, — что Снежана тебя надоумила напасть на Веру и потыкать её в живот?

Он прищуривается на дочь.

— Я правильно понимаю?

Ксюша дёргается, будто он ударил. Она хватает край капюшона и натягивает его на голову. Ткань скрывает ее лицо.

— Ну, не совсем, — лепечет она из капюшона. — Она хотела... как-нибудь решить эту проблему. Хотела что-нибудь придумать.

Она затягивает шнурок на капюшоне, и тот стягивается вокруг её лица, обрамляя его, как кукольный капор.

— А я всё придумала... и не стала говорить. Просто решила действовать.

Она переводит взгляд на отца. Глаза блестят от слёз.

— Подумала, что нужно быть решительной и смелой. И ничего не бояться.

— Не бояться убить человека и сесть в тюрьму? — уточняет Михаил.

Его мрачный голос вздрагивает всего на мгновение, но я слышу тихий, едва уловимый испуг за судьбу дочери.

— Ксюша... ты чем думала?

Ксюша вдруг сдёргивает капюшон с головы. Её лицо — красное, злое, отчаянное. Она подаётся вперёд, к отцу, и выпаливает громко:

— Папа, я люблю Сашу!

Мы с Максимом удивлённо переглядываемся. Слишком резкий поворот. Слишком неожиданный. Только что говорили о ноже, о нападении, о тюрьме и вдруг «я люблю Сашу».

Михаил теряется под напором дочери. На секунду разглаживаются складки меж его бровей, как приоткрывается рот в немом вопросе.

— Какой, мать твою, Саша? — выдавливает он наконец.

Но Ксюшу уже понесло. Её прорвало, и остановить этот поток невозможно.

— Ты не понимаешь! — Она вскакивает со стула, обхватывает себя руками, будто ей холодно. — Если ты не будешь со Снежкой... то и мне не быть с Сашей!

На глазах наворачиваются крупные слёзы. Они срываются с ресниц и катятся по щекам. Ксюша шмыгает носом, размазывает слёзы ладонью.

— Вот чего я боялась, — шепчет она, глядя куда-то в стену. — Вот и всё. Боялась потерять Сашу.

— Саша, — задумчиво повторяет Михаил.

Он поднимает на Ксюшу шокированный и возмущённый взгляд. Его брови ползут вверх.

— Брат Снежаны, что ли?

Ксюша разводит руки в стороны — жест отчаяния и беспомощности.

— Вот видишь! Ты бы был против, чтобы мы были с Сашей. А Снежана обещала... — голос срывается, но она берёт себя в руки, — обещала, что сможет уговорить тебя. Чтобы мы с ним поженились.

Брови Михаила ползут дальше вверх по лбу. В глазах разгорается пламя отеческого возмущения, замешанного на ревности.

Он медленно, опершись рукой о край стола, поднимается.

— Вот уж из-за этого придурка, — голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости, — я тебя замуж не отдам.

— А Снежка бы тебя уговорила! — Ксюша вскидывает лицо к отцу, не отступая ни на шаг. — Уговорила бы, если бы не было у тебя Веры!

Она резко и обвиняюще скидывает руку в мою сторону.

— А сейчас, конечно, она тебя ни на что не уговорит.

— То есть… — Максим решает вмешаться.

Он отталкивается от подоконника, делает шаг в центр кухни.

— Ты напала на мою маму... ради любви?

Ксюша вздрагивает всем телом. Смотрит на Максима растерянно, будто в первый раз видит. Моргает несколько раз, и я замечаю, как краска медленно заливает её щёки от подбородка до самых корней волос.

Она отворачивается. Вздыхает.

— Да.

— Ты дура совсем, что ли? — Максим ухает.

Ксюша тут же переводит на него возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Это не любовь! — Максим решительно шагает к ней, тычет пальцем в её сторону, и я даже не успеваю вмешаться. — Ты просто чокнутая баба, вот и всё!

— А ты просто завидуешь, что тебя никто так не любил! — выпаливает Ксюша.

— Да, слава богу, что меня никто так не любил! — повышает голос Максим. — Я бы предпочёл, чтобы меня любили так, чтобы моя любимая, вместо того чтобы кидаться в тёмном подъезде на чужую мать с ножом... пришла ко мне и поделилась своими чокнутыми планами!

Он переводит дыхание, но не останавливается. Его несёт.

— Да и вообще... — он зло щурится на Ксюшу, — со мной бы тебе, например, вообще не стоило бы переживать о том, будем мы вместе или не будем. Разрешит тебе папочка быть со мной или нет.

Он указывает широким жестом на офигевшего Михаила.

— Потому что твой папочка, — Максим делает паузу, — пошёл бы в эротическое пешее, если бы я тебя любил. И тут бы я решал — будем мы вместе или нет. А не папочка.

Ксюша открывает рот, но Максим не даёт ей вставить ни слова.

— Поэтому ты бы даже и не подумала хвататься за нож ради меня!

— А ты зря недооцениваешь папочку, — медленно разворачивается в сторону Максима Михаил.

Голос его звучит угрожающе, но Максима этим не проймёшь.

— Ой, да брось, — Максим тоже разворачивается к нему и щурится. — Если мужик хочет быть с женщиной, то он будет с женщиной. И на остальных… на папочек, мамочек, бабушек, дедушек, дядечек, тётечек ему наплевать.

Он вновь разворачивается к молчаливой, ошарашенной Ксюше. Та стоит, вжав голову в плечи, и смотрит на него снизу вверх огромными глазищами.

— Что это за мужик такой? — Максим почти кричит. — Что это за мужик, которому надо разрешать быть с тобой? Которому надо разрешать любить тебя?

Он сглатывает, чтобы перевести дыхание, а затем его возмущение становится громче:

— Что вы, вообще, устроили со своими жизнями?! Один женится на той, кто ему в дочери годится, но при этом просыпается в кровати с другой, а потом устроивает заигрывания за завтраком в присутствии ее сына…

— Теперь ты меня решил повоспитывать?! — подает голос Михаил и сжимает челюсти, но Максим игнорирует его.

— Вторая ради какого-то соплежуя готова человека убить! — мой сын разводит руки в стороны. — Верещит о любви, но почему-то этого любимки сейчас и нет рядом! Почему?!

— Его тут нет, потому что я ему так и не позвонила! — шипит Ксюша.

— А почему не позвонила? — Макси хмыкает. — Тоже от большой любви, Ксюша?

Та распахивает глаза и ей совершенно нечего ответить.

Она придумала любовь к брату Снежаны.

Придумала, чтобы забыть о смерти мамы. Только истина в любви в том, что она не забывает.

Она помнит и оберегает.

Если бы вчера Ксюша перед встречей со мной помнила о маме, то она бы не стала кидаться на меня с ножом, но она отвернулась от матери.

Однако… свет этой вечной безусловной любви к ребёнку всё же вернулся к ней через меня. Через мои пельмени и через мои объятия.

Пусть Ксюша ещё этого не поняла, но её душа спасена, а Снежка… Снежка лишилась подруги. В этом я уже точно уверена.

Это её первая серьезная потеря, но потеряет ли она Мишу? Вот в чём вопрос.

— Какую же мы ерунду-то наворотили, доча, — медленно выдыхает Михаил.

Он опускается обратно на стул. Подпирает лицо кулаком и смотрит перед собой куда-то в район хлебницы с булками. Вид у него совершенно убитый.

Ксюша переводит взгляд с отца на Максима, а потом она делает шаг к нему.

— Ты просто хвастун! — заявляет она с вызовом. — Хвастаешься, набиваешь себе цену. Что-то я сомневаюсь, чтобы ты так стал бороться за меня. Все вы любите повыпендриваться!

Она подбоченивается.

— А что, удобно? Хвост распушил — и никакой ответственности. И ещё жизни поучаешь.

Максим смотрит на неё долго и пристально, а потом переводит взгляд на Михаила. То все так сиди и подпирает щёку ладонью.

— Короче, — говорит он, и голос его звучит ровно и деловито, — сегодня вечером твоя дочь идёт со мной на свидание.

Он поправляет ворот белой футболки и, не глядя на ошарашенную Ксюшу, выходит из кухни. Его шаги уверенно удаляются в сторону гостиной.

— Ни на какое свидание я с тобой не пойду! — кричит ему вслед Ксюша. — Ты меня понял? Потому что у меня парень есть!

— С этой минуты у тебя нет парня! — гаркает из глубины квартиры Максим.

— Так я не понял... — Михаил медленно приподнимается со стула.

О, до него дошло. Миша у нас немного тугодум.

В принципе, у меня теперь нет вопросов, как Снежке удалось охмурить этого глупого, потерянного после смерти жены мужика.

Миша оглядывается на меня. В его тёмных глазах горит смесь возмущения, ревности и полного офигения.

— Я не ослышался? Твой сын сейчас самым наглым образом позвал мою дочь на свидание?

Я массирую переносицу пальцами. Пальцы пахнут кофе и клубничным вареньем. Закрываю глаза на секунду.

Пусть я сейчас выказываю Мише вселенскую усталость, но я радуюсь. Если мой Максим заинтересовался Ксюшей, то он с концами вернется из Болгарии. Во всём надо искать плюсы и всегда надо быть на позитиве.

Я потом, возможно, внукам буду рассказывать, как их мама хотела меня порешить в подъезде, и буду много и зловеще смеяться.

— Миша, ты, главное, помни: в моём доме очень простые правила. В квартире не драться. Драться только на улице.

— То есть ты не против того, что твой сынок так резво решил окрутить мою дочь? — в его голосе отцовское негодование зашкаливает.

Я убираю руку от лица. Смотрю прямо в его удивлённые, сердитые глаза.

— Ну... если не ты, — я выдерживаю многозначительную паузу, — то хотя бы он вправит твоей дочери мозги.

Я смотрю ему прямо в глаза.

— Вот ты не справился с этой задачей.

Глаза Михаила темнеют. Он пристыжённо отворачивается, накрывает лицо широкой ладонью. Медленно выдыхает. Весь сникает, будто из него выпустили воздух.

— И опять я не могу с этим поспорить, — глухо доносится из-под ладони.

Он резко убирает руку, поднимается со стула. Расправляет рукава мятой рубашки, застёгивает манжеты. Края рубашки заправляет в брюки. Движения чёткие, почти автоматические.

Выходит из кухни.

— Ты всё-таки надумал драться с моим сыном?

Михаил оглядывается в дверях. В его взгляде проскальзывает усталость и какая-то обречённая решимость.

— Нет. Я поеду побеседую с моей невестой.

Он криво усмехается одними уголками губ.

— Мне очень интересно, как она хотела решить проблему нашей двойни.

— Вряд ли что-то хорошее, — усмехаюсь я и тянусь за последним блинчиком.

Он самым румяный, самый аппетитный, с хрустящими кружевными краями.

— У тебя хороший аппетит, — вдруг говорит Михаил.

Я замираю с блинчиком в руке. Жду подвоха. Сейчас он скажет что-нибудь про мой возраст, про то, что пора бы уже следить за фигурой, про то, что «в твои годы, Позднякова тебя от блинчиков разнесёт как бегемота...».

Но он говорит:

— И поэтому я почти сам поверил, что ты ждёшь от меня двойню.

Я смотрю на него. Краснею и не дышу, но я прикусываю кончик языка и беру себя в руки:

— Миша, — я макаю блин в варенье, — двойня от тебя... это же какой-то ужастик, честное слово.

— И я почти готов тебе устроить этот ужастик, — отвечает мой босс.

И исчезает в прихожей.

Капля клубничного варенья падает с блинчика прямо на отворот моего халата.

Вот теперь я позволяю себе покраснеть от души. Аж уши горят.

— Я на тебя Гошу натравлю! — доносится из гостиной голос Ксюши. — Уж если кто тут альфа-самец, так это он!

— Гоша спит! — отвечает мой попугай Ксюше из своего логова.

— Михаил! — кричит Максим, игнорируя Ксюшу. — А у тебя есть контакты этого самого Саши?

Пауза.

— Я в курсе, где он живёт

— Тогда будь добр поделись со мной этой информацией.

— Это ещё зачем?

— Я же должен брату вашей невесты официально и с глазу на глаз объявить, что с Ксюшей у него всё кончено.

— Слушай, Максимка, ты ведь правда сейчас нарываешься на мой отцовский кулак.

— Только на улице, а то мама будет кричать.

В кухню возвращается растрёпанная, злая Ксюша. За ней, шумно хлопая крыльями, влетает Гоша и приземляется мне на плечо. Я машинально сую ему в лапу заранее приготовленный кусочек яблока.

— Р-ррр-разбудили, — жалуется он мне в ухо.

— Вот сволочи, — чмокаю Гошу в клюв, — но ты прости их. Они просто дураки немного, вот и шумят.

— Приструните своего сына! — Ксюша сдувает волосы со лба. Волосы разлетаются, открывая раскрасневшееся лицо. — Он совсем охамел!

— И не подумаю, — жую блин и прищуриваюсь на неё.

Клубничное варенье тает на языке, смешиваясь с тонким, маслянистым вкусом блинного теста.

— Ты сама виновата. И знаешь, я из тех матерей, которые позволяют мальчикам проявлять свой характер и упрямство, — слизываю варенье с уголку рта и хитро улыбаюсь. Шепотом говорю, — но тебе же понравилось как он тебя позвал на свидание.

— Тогда… Тогда, — Ксюша задыхается от возмущения и резко садится за стол напротив меня, — тогда… вас мой папа тоже нравится!

— Нр-ррр-равится, — повторяет за ней предатель Гоша и грызет яблоко. — А я… — он правым глазом смотрит на Ксюшу, — в шоке.

Михаил

Я стою у крыльца моего дома и не могу заставить себя подняться по лестнице

Моя фантазия опять разыгралась жуткими картинками.

Подъезд, Вера и моя дочь с ножом.

Всё могло закончиться не завтраком с блинчиками и клубничным вареньем и не упрямым Максимом, который сегодня решил повоспитывать меня и Ксюшу.

Всё могло бы закончиться трупом Веры и полицией.

И моей дочерью в наручниках, которую уводят из подъезда: соседи выглядывают из дверей, шепчутся, снимают на телефоны, а я… пьяный и не в курсе происходящего.

Что-то мне подсказывает, что и тюрьмой бы всё не закончилось для Ксюши.

Мою дочь могла ждать смерть. Либо она сама шагнула бы к ней от отчаянья и безумия. Либо попала бы в такую переделку за решёткой, откуда живой не выходят.

Вера отвела беду.

А я…

Что же я за отец такой?

Холодный, пронизывающий озноб накидывается на меня внезапно, как порыв ледяного ветра. Я дёргаю плечами, пытаясь скинуть это липкое, гадкое чувство ужаса, но оно въедается под кожу в мышцы и кости.

Я не замечал и не видел. Или не хотел видеть?

Ксюша сходила с ума от тоски по матери последний год, а я... я прятался за Снежаной. За её молодой улыбкой, за её гибким телом, за её готовностью развлекать меня, отвлекать, не напрягать и радовать.

Мне казалось, что Ксюше просто нужно время. Что она справится сама. Что у неё есть подруга, учёба, молодость...

Я сжимаю переносицу пальцами, тру спинку носа в попытке избавиться о тупой и ноющей боли в голове. Глаза щиплет от недосыпа.

Я совсем забыл, что я в первую очередь папа.

Не бизнесмен. Не вдовец. Не жених. Не мужик, который ищет, чем бы заткнуть дыру в груди.

Папа.

Тяжело вздыхаю, наконец поднимаюсь, нажимаю на ручку и толкаю дверь.

Захожу в холл.

И сразу же раздаются быстрые, лёгкие шаги. Цоканье каблуков по мрамору.

— Миша!

Снежана выбегает из гостиной. Волосы рассыпаны по плечам пшеничными волнами, глаза тревожно распахнуты.

Она обеспокоена.

Печально улыбается, и уголки губ дрожат, как у обиженного ребёнка. Делает несмелый шаг ко мне, замирает на секунду, а потом всё же кидается на шею, прижимается всем телом.

От неё пахнет сладкими яблочными духами. Меня сейчас начинает слегка подташнивать.

— Приехал, приехал... — шепчет она мне в шею, и голос её вибрирует от напряжения. — Я так волновалась...

Она отстраняется, заглядывает мне в глаза, тянется губами к моим губам.

Я уворачиваюсь.

Её губы касаются моей щеки влажные и тёплые. Она застывает удивлённо и обиженно.

— Миша? — её голос становится тоньше, тише. — Что случилось?

Она не отстраняется, продолжает висеть на моей шее, и я чувствую, как её пальцы перебирают волосы на моём затылке.

Не хочу, чтобы она сейчас меня трогала.

Я аккуратно, но настойчиво убираю её руки и мотрю в её кукольное лицо.

Идеальная кожа, чуть тронутая румянцем, губы бантиком и голубые глаза, в которых сейчас плещется отлично сыгранная тревога. Нет, не тревога — отлично сыгранная тревога.

— А Ксюша? — спрашивает она, и голос её дрожит. — Где Ксюша? С ней всё хорошо?

Я молчу и просто смотрю на неё. Вижу, как она играет. Как ресницы опускаются чуть быстрее, чем нужно. Как пальцы теребят край блузки. Как она слегка закусывает нижнюю губу, чтобы придать лицу нужное выражение: испуганной и заботливой подруги.

Я и раньше знал, что она часто подыгрывает мне.

Знал, что в ней мало искренности. Я знал, что наши отношения — это игра в идеальную пару: молодую красивую невесту и богатого, всё ещё крепкого жениха.

Меня это устраивало.

Я ведь не честности в ней искал и не глубоких чувств. Я искал куклу. Красивую, удобную куклу, которая отвлечёт меня от самого себя, от тоски по Алле, от пустоты в доме и от чувства, что жизнь почти прожита.

Но сейчас её ложь касается моей дочери.

На самом деле, Снежане глубоко наплевать на Ксюшу.

— С ней всё хорошо, — отвечаю я наконец глухо. — Она у Веры.

Снежана моргает.

— У... у Веры? — переспрашивает она, и в её голосе проскальзывает первая фальшивая нотка. — То есть она... она в порядке?

Я смотрю на неё ещё пристальнее.

Вдруг понимаю, что она не радуется, что всё обошлось. Она проверяет. Оценивает риски. Просчитывает, не грозит ли ей самой что-то.

— Ты расстроена, что с Верой всё хорошо? — спрашиваю я тихо.

Снежана вздрагивает. Глаза распахиваются ещё шире, становятся почти прозрачными.

— Что ты такое говоришь, Миша? Конечно, я рада! Просто... просто я волновалась...

Она делает шаг ко мне, тянет руки, чтобы снова обнять.

Я отступаю.

Снимаю туфли. Ноги сильно затекли в них, и я облегченно выдыхаю. Прохожу в гостиную.

— Всё-таки что-то случилось, да? — шепчет Снежана у меня за спиной. — Ты так страшно молчишь.

Я медленно поворачиваюсь к ней.

Она стоит в двух метрах, заламывает руки, кусает губы. Глаза блестят. Она готова в любой момент расплакаться.

— То есть тебе мало того, что моя дочь напала на Веру? — спрашиваю я. — Для тебя это не "что-то случилось"?

— Миша, конечно, это страшно! — Снежана делает шаг ко мне. Голос дрожит, срывается. Она снова заламывает руки, потом опускает взгляд, потом смотрит на меня виновато. — Но ведь с Верой... я так поняла, что всё хорошо? Что была только попытка? Ведь так? Я правильно поняла?

"Только попытка". Только попытка убийства! Какая мелочь!

Я сжимаю челюсть так, что зубы скрипят.

— Это ведь ты её надоумила? — говорю я.

Михаил

Снежана возмущённо распахивает глаза. Губы её приоткрываются, и с её губ срывается сиплое:

— Миша... что ты такое говоришь? Да как я могла? Что за глупости?

Пауза.

Она смотрит на меня, и я прям вижу, как в её голове лихорадочно работает механизм просчёта.

Что сказать? Как выкрутиться? Что он знает? Что ему наговорили про меня?

Она раскрывает глаза ещё шире. Шепчет ещё тише, почти беззвучно:

— Ксюша решила всё на меня скинуть?

Я коротко и сухо хмыкаю.

Снежана мастерски выпускает из себя обиженные слёзы. Они наворачиваются на глаза ровно за секунду, скатываются по щекам идеальными дорожками..

Она торопливо, но изящно вытирает их кончиками пальцев.

— Миша, она просто испугалась! — голос срывается на всхлип. — Боится тебе признаться! Боится быть честной! Она... наверное, напала из-за того, что ревновала тебя...

Снежана слабо, печально улыбается.

— Боялась, что ты из-за... из-за этих детей забудешь о ней.

Я смотрю на неё и внутри поднимается тошнота. Противно наблюдать за её каждым движением и каждым просчитанным вдохом и выдохом.

Она выдавливает из себя слёзы. Печально кусает губы. Играет передо мной испуг и обиду за ложные обвинения.

И ведь я не могу сказать, что раньше она не была такой.

Нет, она была такой же с самого начала. Она всегда вела себя точно так же: красиво, удобно, предсказуемо.

Просто я за эту ночь изменился.

Будто пельмени Веры и её квашеная капуста стали противоядием против лживого очарования Снежаны, против моей собственной мужской глупости и против страха перед реальностью, в которой я потерял жену и очень боюсь.

Ведь я, если честно... я за Снежкой спрятался.

Я прятался за её молодостью. За тем, что она не требовала от меня ничего, кроме денег и статуса. За тем, что с ней можно было не думать, не вспоминать и не чувствовать

Я просто спрятался от жизни в её красивой лжи и в её молодости.

— Миша... — Снежана делает новый маленький шажок ко мне, протягивает руку, но не касается. — Ксюша в последнее время была очень странная. Наверное, она скучала по маме.

Я молчу и слушаю.

— И... наверное, после новости о том, что ты ждёшь детей... она испугалась, — Снежана громко шмыгает носом. — Зря я ей это всё рассказала. Но... мне не с кем было поделиться. Понимаешь? Ксюша — моя единственная лучшая подруга.

Она делает трагическую паузу.

— Миша, если я виновата, то только в том, что поделилась с ней своими переживаниями.

— Хватит, Снежана.

Голос мой звучит тихо, но она замирает.

Я шагаю вглубь гостиной. Подхожу к камину. Раньше на мраморной полке стояли наши с Аллой фотографии.

Снежана торопливо семенит за мной.

— Это не была моя идея, Миша! — тараторит она. — Поверь мне! Я бы не позволила ей нападать на Веру с ножом! Потому что это глупо!

Я останавливаюсь.

Вот она и прокололась.

Снежана тоже понимает это. За спиной обрывается её дыхание, и в воздухе повисает тишина.

Медленно оборачиваюсь через плечо.

— А что было бы не глупым? По твоему мнению? — снисходительно вскидываю бровь.

Снежана бледнеет прямо на глазах. Румянец сползает со щёк, оставляя кожу фарфоровой, неестественно белой.

Я разворачиваюсь к ней полностью. Делаю шаг. Ещё один.

— Ты бы, наверное, поступила похитрее, да? Поумнее? — прищуриваюсь на свою невесту. — Это только Ксюша могла так импульсивно схватиться за нож, потому что она другая. Не такая, как ты.

Снежана пятится.

Спина вжимается в косяк двери и смотрит на меня снизу вверх огромными глазищами.

— Миша... что ты такое говоришь? — шепчет она. — Я ведь была готова... я была готова воспитывать с тобой этих детей... ради тебя... ради нашей любви...

— Прекрати!

Я рявкаю так, что хрустальная люстра у потолка дрожит.

Снежана вздрагивает всем телом.

— Прекрати мне лгать!

Я делаю к ней шаг. Хватаю за тонкие, хрупкие плечи. Сжимаю крепче и встряхиваю. Рычу прямо в лицо:

— Будь хотя бы сейчас со мной честной!

— Я не вру, Миша! — она пытается высвободиться, но я держу крепко. — Я не подсылала Ксюшу к Вере с ножом! Я бы так не поступила!

В это я уже верю. Да, Снежка бы не стала так опрометчиво действовать. Слишком топорно и слишком отчаянно, но она бы всё равно не позволила Вере ходить беременной нашими выдуманными детьми.

Нет, Снежка бы и не подумала принимать чужих детей. Она на словах согласилась, но потом всё подвела бы к страшной трагедии, в которой бы Вера погибла.

И мне, в принципе, уже и не нужно признание Снежки о том, что она хотела убрать Веру с пути. Это и так ясно.

— Я бы была против того, чтобы Ксюша так поступила… Поверь мне!

— Да я уже даже не об этом! — я сжимаю плечи Снежаны ещё крепче, пальцы, наверное, оставят синяки, но мне плевать. — Будь честной в том, для чего я тебе нужен! Чего ты от меня хочешь?

Смотрю в её перепуганные глаза. Вижу в них отражение себя: седого, страшного, с красными от недосыпа белками и безумного

— Язнаю, чего от тебя ждал. Что искал в тебе, — голос мой срывается на хриплый болезненный шёпот, но я продолжаю. — А ты... Кто я для тебя? Зачем тебе всё это?!

Снежана молчит.

Только дышит часто-часто и прерывисто.

— Всё это не по любви, — продолжаю я тихо. — Всё это… какое-то безумие… Снежка, кто я для тебя?

Задаю вопрос и не знаю, что хочу услышать в ответ.

Снежана

Миша в ожидании моего ответа хмыкает и затем шагает к дивану, на который устало падает и запрокидывает голову.

Утреннее солнце из окна падает на его лицо, подчёркивая резкие тени под глазами, глубокие складки у рта, седину в волосах Если бы я могла сказать, что с Мишей я ради денег — всё было бы намного проще.

А у нас с ним... немножечко всё сложнее.

Это не старый обрюзгший мужик с морщинами и животом, у которого из привлекательных черт есть только кошелёк. Нет.

Миша — другой.

Я подхожу ближе. Он не смотрит на меня, уставился в потолок, где играют тени от люстры. Я рассматриваю его профиль.

Чёткая линия челюсти, даже сейчас, когда он расслаблен. Шея — мощная, без обвисшей кожи, которая бывает у мужчин его возраста, если они не следят за собой.

Плечи — широкие, развёрнутые, под мятой рубашкой угадываются мышцы, которые я столько раз трогала, гладила, кусала в минуты страсти. Да, именно в минуты страсти. Это не была игра.

Миша действительно мужчина. Да, он старше меня и годится по возрасту мне в отцы, но он всё же мужчина.

Мужчина в бизнесе — он успешен и его уважают. Мужчина по жизни — он принимает решения быстро и без истерик, он несёт ответственность, он не прячется за спины других.

Мужчина в семье — его дети обеспеченные, сытые и никогда не узнают, что такое нищета. Та же Ксюша вспоминает о своем детстве с теплыми улбыками и подлинным счастьем.

Мужчина в постели — он опытен, он знает как завести женщину и наслаждается близостью не эгоистично, как молодые и горячие. И самое главное, никуда не торопится.

И рядом с ним любой женщине будет безопасно.

Для нас, девочек и женщин, это самое главное: чувствовать безопасность рядом с мужчиной. Это куда больше и глубже, чем влюблённость.

Влюбиться можно в какого-нибудь нищего паренька, который живёт в коммунальной комнате с тремя соседями.

Насмотрелась я на таких в университете. Красивые, дерзкие, с огнём в глазах. А что за душой? Ничего.

И головой понимаешь: рядом с этим пареньком тебя ничего не ждёт. Только вечная борьба за выживание, только сомнительное завтра, только надежда на чудо, которое вряд ли случится.

А рядом с Мишей... я знаю, какое будущее ждёт меня и какое будущее ждёт наших детей. Сытое, обеспеченное и безопасное будущее.

И именно это стало основой для моей любви к нему.

Да, это не та любовь, про которую говорят «с милым рай в шалаше», но Мишу я никогда не воспринимала просто как кошелёк на ножках.

У него к его внушительному кошельку прилагается множество других достоинств.

Богатые мужики тоже делятся на разные категории. И чаще они все... жадные жадные, дотошные, занудные и скучные.

А Миша не такой.

Я делаю ещё шаг.

Я смотрю на его руки. Сильные, широкие ладони с короткими, ухоженными ногтями.

Эти руки я знаю так хорошо. Как они сжимают руль, как перебирают бумаги на столе, как гладят мои волосы, как сжимают мои бёдра в минуты близости...

Сейчас эти руки безвольно лежат на коленях. Пальцы чуть подрагивают.

— Миша, — шепчу я.

Сажусь рядом на край дивана и касаюсь его руки.

Кожа горячая, сухая, под моими пальцами напрягаются сухожилия. Он не отдёргивает руку, но и не отвечает на прикосновение. Просто позволяет мне касаться.

— Я тебя люблю, — говорю я тихо, и эти слова даются мне сейчас удивительно легко. Потому что это правда. Своя, особенная правда. — Ты для меня... любимый мужчина.

Миша медленно поворачивает голову. Смотрит на меня долго и изучающе. Сейчас я совершенно не знаю, как быть с Михаилом.

Мои старые уловки, которые всегда отвлекали его, не сработают. Сейчас он не подпустит меня к своему телу. Не позволит себя поцеловать. Он взвинчен, он мрачен, как никогда прежде.

Он резко перехватывает мою руку.

Его пальцы смыкаются на моём запястье крепко, почти до боли.

Он вглядывается в мои глаза. Близко-близко. Я чувствую его дыхание Вижу каждую морщинку в уголках его глаз, каждый седой волосок в бороде, которую я сейчас хочу коснуться.

— Допустим, ты меня любишь, — говорит он тихо. — Но я тебя не люблю.

Я даже не сразу осознаю их смысл. Просто смотрю в его тёмные глаза и жду продолжения.

— И что самое забавное во всём этом, — после недолгой паузы продолжает он, и уголок его рта дёргается в горькой усмешке, — я не люблю тебя, но вполне могу быть с тобой.

Он отпускает мою руку. Откидывается на спинку дивана, смотрит куда-то в сторону камина.

— Могу взять тебя в жёны и даже прожить с тобой остаток своей жизни. Потому что ты отвечаешь всем моим нынешним запросам. Ты такая, какая должна быть для меня.

Я молчу.

— Ты молодая. Красивая жена, которая развлекает стареющего мужика и отвлекает от мыслей о будущем, в котором я буду становиться всё старше и старше с каждым годом.

Его голос звучит ровно, почти механически. Будто он не со мной говорит, а сам с собой ведёт этот страшный диалог.

— Я могу взять тебя в жёны не потому, что люблю, — он поворачивает голову, снова смотрит мне в глаза. — А потому, что могу себе позволить.

Я сглатываю. Во рту пересохло.

— И я могу взять тебя в жёны не потому, что буду искать от тебя любви и верности, — он прищуривается. — Нет. А потому, что я буду от тебя искать лишь развлечений.

Он подаётся ко мне ближе. Его лицо в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую жар его тела, слышу, как шумно он дышит.

— И самое главное, — шепчет он почти в самые губы. — Я могу взять тебя в жёны не потому, что не могу без тебя. А потому, что могу из тебя вылепить ту жену, которую я хочу.

Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу слов. Я ведь сама готова быть тенью его покойной жены.

Но Миша не даёт мне сказать.

— И ты позволишь сделать это, — он прищуривается ещё сильнее. — Ты позволишь слепить из себя идеальную молодую жену, которая суррогатом, но я ведь именно этого и хотел, а ты это и дала. В принципе, честный обмен.

Он криво улыбается. В этой улыбке столько боли, что у меня перехватывает дыхание.

— И где же здесь любовь?

— Миша... — шепчу я.

А сама понимаю: меня в принципе не пугают его слова.

Я и так это всё знала. Знала и сознательно пошла на отношения с мужчиной, который ещё не отгоревал потерю любимой жены. Именно это горе и было для меня шансом устроить свою жизнь.

Я согласна быть рядом с Михаилом без любви. Без той любви, которой в нём нет. Я согласна на то, чтобы он лепил из меня копию Аллы. Согласна его развлекать и быть той, которую он не любит, но может себе позволить.

Потому что взамен я получу безопасность. Уверенность в завтрашнем дне. Будущее для моих детей. И... и близость с мужчиной, который не вызывает у меня отвращения.

Я совсем не терплю, когда Миша меня обнимает. Когда целует. Близость с ним для меня — не наказание. Я не терплю сквозь зубы его ласки.

Я рядом с ним раскрываюсь как женщина. Когда его сильные руки сжимают мою талию. Когда его губы касаются моей шеи. Когда он тяжело дышит надо мной, и я чувствую себя маленькой, защищённой, нужной.

Если я нужна как суррогат, то я готова на эту роль.

Поэтому я не могу сказать, что вижу в Мише только деньги. Нет. Я действительно вижу в нём моего будущего мужа, с которым я могу прожить хорошую, сытую и счастливую жизнь.

И думаю, что мне будет приятно обнимать Мишу и через двадцать, и через тридцать лет, потому что он и в семьдесят будет мужчиной.

Да, будет больше седины. Больше морщин. Но он всё равно будет мужчиной, который смог обеспечить мне безбедную, хорошую жизнь. Который будет хорошим отцом. Который остаётся мужчиной в каждом своём движении, в каждом взгляде, в каждом жесте.

Это, конечно же, не та любовь, про которую можно написать книгу. Или надрывно спеть песню. Или… прочитать красивое печально стихотворение.

Это не та любовь, которая толкнёт меня на безрассудные поступки. Не та любовь, которая горит в груди вопреки всему. Не та любовь, которая верит в чудеса.

Может быть, я и не способна на подобную любовь.

А может, все эти разговоры о великой любви — на самом деле ложь? Может, женщине важнее всего обеспечить свою безопасность и безопасность будущих детей?

А всё остальное — просто красивые сказки, которые придумали, чтобы продавать романы и снимать кино?

Не зря же столько разводов среди молодых. Вот они влюбляются, с ходят с ума, а потом разводятся. И где любовь?

Михаил отпускает мою руку.

Опять запрокидывает голову. На несколько секунд закрывает глаза.

— И ведь так проще, — шепчет он. — Ведь это именно то, чего я и хотел.

Он глухо смеётся — на грани рыданий.

— Я ведь и не искал любви. И не хотел её. Она у меня уже была.

Пауза. Тишина в гостиной давит на уши.

— Ведь потом... — он резко открывает глаза и смотрит на меня, — потом слишком больно.

Я смотрю и слушаю.

— А без любви не больно. Без любви даже весело.

Он скалится в страшной и неестесственной улыбке.

— Без любви ни о чём не думаешь. Ничего не боишься. Просто живёшь и наслаждаешься.

— Миша...

— А если женщину любишь, — он продолжает буравить меня недобрым взглядом. — Тогда слишком много думаешь. Слишком многого боишься.

Он проводит ладонью по лицу, трёт глаза.

— Если есть любовь — не будет покоя. Вот так вот. Если женщина зацепила — она раскурочит тебя всего. Если не сразу, то потом.

Смотрю на него и понимаю: этой ночью Мишу как раз и раскурочили. Раскурочили его душу и сердце.

И это сделала Вера.

— Ты ведь сейчас говоришь про Веру? — тихо спрашиваю я.

Голос звучит хрипло. В горле пересохло так, что каждое слово даётся с трудом.

Миша молчит. Смотрит куда-то в сторону. Но молчание — самый красноречивый ответ.

— Это с ней будет любовь? — я криво усмехаюсь. — И не будет покоя?

— Да уже нет покоя, — угрюмо отвечает он. — И потребовалось ей всего неделя.

Я моргаю. Неделя? Но ведь эта старая грымза давно в любовницах у Миши. Или... он не врал, когда говорил, что между ними ничего нет?

А если не было, то почему покоя нет?

Я ничего не понимаю.

— Миша, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты просто запутался. Ты устал. Ты...

— Какая дилемма, — перебивает он и пытается улыбнуться, продолжая смотреть мне в глаза. — Не любить и не бояться... или...

Он не договаривает. Замолкает на полуслове, будто ему резко стало больно. Будто ему стало страшно.

Страшно потерять старую ведьму Позднякову.

— Миша, — выдыхаю я и по щеке катится слеза. Настоящая, несыгранная, — ведь тебе было со мной хорошо. Разве нет?

Он должен выбрать меня.

— Но если мне хорошо и я ни о чём не думаю… если не боюсь, — он с разочарованием смотрит на меня, — если отказываюсь помнить о любви, то… я мог потерять дочь.

Чёртова Ксюша! Тупая дрянь!

Ох, не стоило мне ей ничего говорить, но я же не думала, что она настолько идиотка!

— Миша, но я не виновата в том, что… — пытаюсь в очередной раз сказать Мише о своей невиновности.

— Виноват я, — Миша вздыхает. — Виноват только я, потому что ко всему прочему я забыл, что я ещё и отец.

Я проиграла.

И все потому что я… потому что я не поверила Михаилу о том, что у него с Верой ничего не было. Да, всё началось с того, что я посмела не поверить его словам.

— Уходи, — Миша откидывается назад и вытягивает ноги. — Свадьбы не будет.

— Миш! — раздается мужской голос, в котором я узнаю тембр самого Миши. — Слушай, Миша, если я тебя найду сейчас мёртвым, то я тебе обещаю, я тебе так жопу надеру, что плакать будешь как тогда, когда машинкой в харю твою трехлетнюю зарядил! Ты отца ночью напугал! Он потом мне начал звонить! говорит всё плохо, раз ты начал грехи старые вспоминать!

Я удивленно смотрю на двери гостиной, а там стоит второй Миша. Нет… Другой Миша. Черты лица чуть помягче, брови с более плавным изгибом и борода чуть иначе оформлена с более четкими линиями на углах челюсти.

— Проваливай Марк, — Миша тяжело вздыхает. — Я тебя не звал. И тогда я не плакал. Плакал ты. Потому что я тебе эту машинку в щепки расхреначил.

Я слышала, что брат Миши Марк был в процессе развода. Интересно развёлся? Если развёлся, то…

— А ты ещё кто такая? — Марк окидывает меня презрительным взглядом и с осуждением хмурится, — та самая молодая и красивая невеста?

— Уже не невеста, — Миша закрывает глаза.

— Ты слишком жесток со мной, — всхлипываю я и резко встаю с дивана.

Я слышала от Миши, что они с Марком не друзья. Они вечно соперничали, драки устраивали и недолюбливали друг друга.

Возможно, вот он мой шанс?

Надо сейчас сыграть по-настоящему беззащитную и оскорбленную деву, что в Марке сработал инстинкт защитника. К тому же он разведённый мужик, а разведённым мужикам важно быстро переключится со старой жены на новую жертву.

— Я не заслужила этого!

Красиво взмахнув волосами, я на носочках грациозно бегу прочь. Когда пролетаю мимо Марка пускаю очаровательно печальную слезу.

Он провожает меня взглядом.

Кажется, я его подцепила.

Сейчас он кинется за мной успокаивать меня в желании защитить от брата, но…

— Да не надрывайся ты так, дорогуша, — надменно и жестоко говорит он, — мне на тебя глубоко фиолетово.

Я резко торможу, возмущенно оглядываюсь.

— Ты зря свою пасть зубастую на меня разинула, — он тоже с насмешкой оборачивается. — Занят я.

— Как же ты быстро переключилась, — Миша цыкает.

— Миша, что ты за глупости говоришь…

— Проваливай, — Марк прищуривается на меня с открытой агрессией и угрозой. — Не для тебя цветочек Миши вырос и сморщился.

— Господи, Марк, когда ты начинаешь шутить, мне плакать хочется, — Миша накрывает лицо рукой. — Видимо, тебя для этого и подослал отец, чтобы отомстить за мой ночной звонок.

— Ну что ты молчишь, как сыч? — Марк хмурится на меня. — Так и будем сидеть молчать? Я же пришел… — он задумывается и продолжает, — чтобы тебя поддержать как брата…

— По указке отца, — хмыкаю я.

— Он с матерью перепугался.

— О, боже, да чтобы наши мама и папа перепугались? Да в жизни не поверю.

Марк хмурится сильнее и говорит:

— У тебя глаза красные и опухшие. Ты плакал.

— Пошёл к чёрту, — цежу я сквозь зубы.

Конечно, я совсем не хочу, чтобы Марк уходил.

У нас с ним странные отношения на грани неприязни ненависти, но сейчас он мне нужен, и эта бородатая сволочь прекрасно понимает, что должен быть тут. Рядом со мной.

— О чём плакал? — Марк весь замирает в своем жестоком любопытстве. — Папа вот сказал, что ты испугался двойни и решил уйти от ответственности.

— Что за бред?! — не выдерживаю я и почти кричу.

— Я тоже самое сказал. Ты бы поступил иначе. Ты бы двойню забрал, а их несчастную мать где-нибудь прикопал в лесу.

Я медленно выдыхаю и не моргая смотрю на Марка. Гадаю: он сейчас шутит или говорит серьезно.

— И вырастил бы из этой двойни жутких двойняшек вот с таким взглядом, как у тебя, — Марк самодовольно кивает и откидывается на спинку кресла. — А когда бы эти двойняшки бы выросли, то они бы решили отомстить за маму…

— Ты, что, опять книжек перечитал?

Марк у нас любил читать книги. Из нас двоих он хотел казаться умнее, но не книги делают человека умными.

— Возможно, кое-что почитал про кровную месть, — Марк не отрицает, — но ты сам виноват. Ты сидишь молчишь, поэтому мне приходится говорить.

— Да я вот только не могу понять, с чего ты вдруг сам стал таким разговорчивым? Это на тебя так развод подействовал?

— Слушай, у меня завелось троё разговорчивых внуков… — делает паузу, — и очень разговорчивая няня. Они все мне взяли и развязали язык…

— Да вот мне ночью тоже развязали язык, — отворачиваюсь от брата и смотрю в сторону дверей гостиной.

Замолкаю.

Возвращаюсь мыслями к Вере.

К вспышкам памяти, в которых я говорю про Аллу и в которых горько и обречённо рыдаю.

Вера вернула мне в сердце боль, утрату и страх.

— И кому же это удалось, Миша?

Имею ли право на Веру.

Имею ли право на её искренность и честность?

Имею ли право вновь шагнуть в сторону светлой и чистой влюбленности?

И что будет потом?

Если я уже сейчас боюсь того, что могу в будущем остаться без Веры, то как же меня накроет, когда я позволю ей полноправно обустроиться в моём сердце?

Я же сойду с ума.

Я не смогу. Нет. Я буду каждую секунду ждать того, что Веру отнимут у меня, как отняли Аллу, и опять буду задыхаться от беспомощности перед смертью.

— Миш…

— Я боюсь, — едва слышно признаюсь брату против воли. — И буду бояться…

— Чего?

То, кто не пережил подобного, не поймет. Этой тревоги в груди не объяснить тому, кто не хоронил любимого человека.

Да, лучше отказаться от любви.

Отказаться даже от шанса внезапно влюбиться.

Отказаться от мыслей о том, как было сладко проснуться с Верой в одной кровати. Отказаться от фантазии о двойне.

Отказаться от желания ее поцеловать.

Отказаться от ее блинчиков с вареньем.

— Миша теперь ты и меня пугаешь, — с тихим испугом признается Марк. — Ты сейчас выглядишь так, будто решил и правда кого-то прикопать в лесочке.

— Я ее уволю, — смотрю на брата. — Уволю со скандалом. Она обидится, назовет старым придурком и гордо уйдёт.

— Так, — недоуменно тянет Марк.

Задумываюсь и понимаю, что я в моём гениальном плане не учёл сына Веры, а Максимка решительно навострил лыжи в сторону моей Ксюши.

А Ксюша явно впечатлилась этой решительностью.

Короче, мало уволить Веру со скандалом, потому что наши дети сейчас закрутят роман и велика вероятность того, что мы породнимся.

Так не пойдёт. Я же опять начну думать, какие бантики и кружева она прячет под блузками и юбками.

Вера должна исчезнуть из моей жизни, а значит и от Максима я должен избавиться, но он же упрямый. Его не запугать, не подкупить, не уговорить…

Если он нацелился на мою дочку, то не отстанет. Даже если закопать в лесочке, то он выкопается и вернется за Ксюшей.

— Миш…

— Ты мешаешь думать, — я огрызаюсь на брата и резко встаю с дивана. Начинаю расхаживать перед ним и поглаживаю бороду, — я тут пытаюсь понять, как мне стать одиноким и мрачным вдовцом без лишних мыслей о будущей сватье…

— Я тебя совсем перестаю понимать, — сердито заявляет Марк.

— Максимка, конечно, весь план мне испортил, — останавливаюсь и мрачно смотрю в сторону окна из которого льется жизнерадостное солнце, — а я так здорово придумал. Поругать, уволить, на прощание можно было назвать старой коровой, чтобы наверняка… Но Максимка ведь точно затянет мою дурочку Ксюшу под венец, а она и рада будет.

— Ладно, — вздыхает Марк, — как говорят мои внуки иногда надо просто слушать, а не понимать.

— Я обречён, — разворачиваюсь к брату, который недоуменно вскидывает бровь. — И что мне делать?

Марк молчит несколько секунд, обдумывая мои слова, а потом говорит:

— Не бояться?

— Это невозможно, — честно говорю я.

— Ты впервые говоришь мне о страхе, Миш, — Марк серьёзно смотрит на меня, — и если ты о нём мне сейчас так честно говоришь, то… ты, правда, обречён, — усмехается, — эта женщина тебя серьезно зацепила.

— Нет, у меня ещё есть шанс, — с угрюмым упрямством заявляю я.

Я могу сопротивляться и буду сопротивляться мыслям и фантазиям о Вере.

— Какой же ты дурной, Миша.

— Я знаю, что я должен делать, — говорю я и направляюсь к двери.

— И что?

— Я поговорю с ней, — оглядываюсь. — Скажу, что нам ничего не светит и что я не хочу, чтобы что-то светило. И что с сегодняшнего дня мы…

— Что? — уточняет Марк.

— Что мы должны прекратить все эти провокации друг друга! — рявкаю я. — Мы должны остановить всё это! В конце концов, в нашем возрасте уже неприлично так себя вести! Пусть она останется одинокой разведёнкой, которая не верит мужикам, а я буду вдовцом, который больше не хочет всех этих любовей! Мы взрослые люди и мы можем остановиться!

— Как ты всё замечательно придумал, — подытоживает Марк с сарказмом, который я под волной гнева не слышу в его голосе.

— Я тоже так считаю! — на повышенных тонах говорю я на взводе и выхожу из гостиной. — Ты такого в своих книжках не прочитаешь!

— Такое только ты, Миша, мог придумать, — тихо отвечает Марк, — но главное, что ты помирать не собираешься.

И вот я уже почти готов выйти на крыльцо, весь такой из себя решительный и воинствующий, как Марк тоже выходит из гостиной и тяжело с неодобрением вздыхает.

— Что?! — я оборачиваюсь, почувствовав на себе его взгляд.

— Тебе не мешало бы душ принять, — Марк скрещивает руки на груди и приваливается плечом к стене, — зубы ещё почистит, причесаться, переодеться. Я, конечно, понимаю, что мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, а мятая рубашка придаёт определенного первобытного шарма…

Хочу агрессивно поспорить с братом, но я сам понимаю, что я весь помятый, потный и благоухаю не очень аппетитно.

— Меня бесит, когда ты прав, — отпускаю ручку двери и шагаю к лестнице, но я всё ещё решителен. — И знаешь, — я на секунду останавливаюсь и смотрю на брата, — и с чего ты вдруг сам весь стал таким благожелательным с довольной рожей?

— Влюбился, — расплывается в улыбке, — и кажется, тебя скоро тоже ждёт такая же довольная рожа.

— Не ждёт.

— Тебе просто надо смириться.

— А это уже сам решу, — мрачно отвечаю я.

— Не хочу тебя расстраивать, — Марк хмыкает. — Ничего мы не решаем.

— Так, Коля, — говорю я моему тихому подчиненному, который смотрит куда угодно, только не на меня. — Если вопрос с чешскими фурами не решится сегодня к вечеру, придется завтра напрямую решать этот вопрос с таможенниками.

Николай замирает и переводит на меня испуганный взгляд. Я прищуриваюсь и подтверждаю его догадки:

— Да, и с таможенниками займешься у нас именно ты.

Работу мою никто не отменял. Мне, конечно, было приятно и волнительно просыпаться в объятиях Михаила Валентиновича, и было так же волнительно кормить его блинчиками, но я все ещё начальница отдела логистики, и мои обязанности никто не отменял.

Это Миша может себе позволить не явиться на работу, а я нет.

— Вы уверены? — тихо спрашивает Коля и дрожащей рукой приглаживает жидкие волосы на голове.

— А у тебя нет выбора, — я прищуриваюсь сильнее и постукиваю кончиком ручки по столу, не спуская взгляда с бедного парнишки. — Не решишь вопрос с таможенниками, то тогда не получишь премию.

Николай хочет еще что-то сказать, но я строго командую:

— Свободен.

Он смыкает плотно губы, кивает и торопливо выходит из кабинета. Я остаюсь одна, тяжело вздыхаю, подпираю лицо рукой и начинаю горько фантазировать, как Миша сейчас весело кувыркается со Снежаной в своем огромном особняке.

Поди, уже совсем забыл, как крепко и яростно обнимал меня сегодня ночью.

Вот же кобелина!

Я швыряю ручку в дверь кабинета. Пластик глухо стукается о дерево и падает на пол. Катится и замирает на полу.

На столе начинает трезвонить стационарный телефон.

Вздрагиваю, поправляю ворот рубашки и снимаю трубку.

— Верочка, — слышу взволнованный голос Марины, секретаря Михаила Валентиновича. — Тебя Миша срочно вызывает.

Она делает небольшую паузу, а потом понижает голос до тревожного шепота:

— Он пришел какой-то... совсем злющий.

Сердце пропускает удар, а после начинает бешеную скачку. Я медленно выдыхаю в попытке успокоить сердцебиение.

— Хорошо, сейчас буду.

Хочу положить трубку, но Марина говорит:

— Верусь, у вас с Мишей что, какие-то проблемы?

Я вздыхаю и кладу трубку.

Через пять минут я захожу в приемную Михаила. Киваю в приветствии Марине, которая торопливо встает из-за своего стола и спешно подходит ко мне. Она берет меня за руки, заглядывает в глаза и шепчет:

— Верусь, ну вы с Мишей уж... помиритесь как-нибудь.

Я молчу, а она продолжает, крепко сжимая мои ладони:

— Ты же понимаешь, сейчас такое время непростое. Если наш босс будет в раздрае, то не за горами кризис для нашей компании. Ты сейчас его должна вдохновлять на подвиги, а не драконить.

Краем глаза замечаю, как дверь в кабинет Миши открывается и к нам выходит он сам.

Хмурится, челюсти крепко сжаты, на лице ходят желваки. Выглядит, конечно, мрачно и угрюмо, но я все же понимаю, что он перед возвращением в офис успел причесаться, переодеться в чистую и выглаженную одежду. И по нему сейчас совсем не скажешь, что у него была веселая ночка.

Брюки и рубашка идеально выглажены, туфли начищены до блеска. И несёт от него не перегаром, а свежим парфюмом: горьковатым, с нотками бергамота и кожи. Я невольно вдыхаю глубже.

— Мариночка, — глухо говорит Михаил, — не задерживайте Позднякову.

Я вскидываю бровь. Ох, я опять стала Поздняковой? Утром я была Верой, а теперь меня опять называют по фамилии.

Ясно. Разговор будет нелегким.

Марина отпускает мои руки и виновато отходит в сторону, глаза тупит и на Михаила Валентиновича не смотрит.

Он исчезает в кабинете, и я молча следую за ним, громко и упрямо отстукивая каждый свой шаг каблуками. Пусть не думает, что я испугалась его грозного вида.

Щелчком закрываю за собой дверь.

На столе у Миши — идеальный порядок. Видимо, прибрался перед тем, как вызвать меня.

Михаил кивает на кресло перед столом:

— Садись, Позднякова. Разговор есть.

Шумно выдыхаю, прохожу к креслу.

Медленно сажусь, но мне всё же приходится одернуть юбку, которая предательски задралась выше колена. Закидываю ногу на ногу. Вскидываю лицо к Мише.

Смотри, медведь, какая я смелая!

Миша приваливается пятой точкой к краю стола прямо напротив меня. Скрещивает руки на груди, отчего рубашка натягивается на плечах, обрисовывая рельеф мышц. Сводит свои густые брови вместе.

Молчит около секунды. Кажется, он даже бороду уложил. Очень красивая. Блестящая, волосок к волоску. Представляю, как он у зеркала сосредоточенно проводит мелкой расческой по растительности на лице…

Хотела бы я это видеть вживую.

— Я решил, — наконец говорит он, и голос его звучит низко, с хрипотцой. — Мы должны всё это остановить.

Я сцепляю пальцы в замок на колене, чтобы не выдать дрожи озноба и одновременно жара.

— Что именно остановить? — спрашиваю ровно и отстраненно.

— Пора заканчивать, Вера.

— С чем именно надо заканчивать? — тихо, но твёрдо интересуюсь я.

Михаил будто не ожидал моего вопроса. Он возмущённо и агрессивно всхрапывает, а после, на повышенных тонах, вскинув свои могучие руки, говорит:

— Да со всем этим, Вера!

О-о-о. И вновь я, Вера! Понимаю: Миша после встречи со своей невестой находится в эмоциональном раздрае.

— Со всем этим? — уточняю я.

И, не спуская внимательного взгляда с Михаила, замечаю, как он скидывает в мою сторону руку и грозит пальцем:

— С этими твоими пельменями! Блинчиками! Со всеми этими возмутительными провокациями!

Он резко замолкает и раздувает ноздри, в упор глядя на меня.

Да, когда Михаил волнуется, он совершенно не владеет словом. Я выжидаю несколько секунд, жду, что Миша мне объяснит суть своих претензий, но он продолжает раздувать ноздри, сердито поджав губыю. Смотрит и смотрит на меня, не моргая.

— А можно поинтересоваться, — говорю я всё так же тихо без взволнованных скачков. — На что именно я тебя провоцировала пельменями? И блинчиками?

Я немного прищуриваюсь.

— Ты прекрасно знаешь, на что ты меня провоцировала, хитрая ты Вера, — цедит он сквозь зубы.

— Нет, не понимаю, — я приподнимаю бровь выше.

— Хорошо, раз ты не понимаешь, — Миша вновь скрещивает руки на своей могучей груди и с вызовом хмыкает, — Я не побоюсь сказать это вслух.

— Я жду, — говорю я.

— Ты провоцировала меня, — говорит он медленно и чётко, по слогам, — чтобы я, дурак такой, влюбился в тебя.

После он мрачно замолкает и тоже прищуривается на меня.

Солнечный свет из огромного окна за его спиной пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полированном столе тонкие полосы. Пылинки танцуют в этих лучах, как маленькие золотые искорки.

— Миш, я даже не знаю, что сподвигло тебя на такие мысли, — вздыхаю я и не отвожу взгляда от сердитого лица моего босса. — Ну, допустим...

И вот сейчас я вкладываю в свой голос нотки вызова:

— И, выходит... это... выходит, сработало? Раз ты сейчас так бесишься.

— Да, — коротко и угрюмо отвечает он.

Я неожиданно теряюсь от его честности. Я всё же ждала, что он ответит мне язвительной колкостью или переведёт всё в жестокую шутку, или в очередное оскорбление, а он взял и признался в том, что влюбился.

Влюбился в меня?

Я медленно и ошарашенно моргаю, а после мою шею и щёки начинает заливать краска смущения. Сердце колотится так громко, что мне кажется, его удары слышит и сам Миша. Пульс отдаёт в висках, в кончиках пальцев на руках и ногах.

— Я хочу это остановить, — говорит он, и теперь в его голосе звучит тихий испуг. — Вера, мы должны это остановить. Мы же взрослые люди и должны понимать, что нам не стоит... влюбляться друг в друга.

— Почему? — сдавленно отвечаю я.

И меня накрывает фантомное ощущение его объятий, которые согревали меня сегодня утром перед пробуждением. Неожиданно я осознаю: я хочу просыпаться так каждый день.

Хочу, чтобы меня обнимали крепкие мужские руки. Хочу, чтобы они меня не отпускали, когда я буду предпринимать попытки покинуть кровать.

Чёрт. Похоже, я тоже влюбилась.

— Потому что я не смогу, — глухо отвечает Михаил, не спуская с меня взгляда. — Не смогу, Вера.

Он проводит ладонью по лицу, трёт переносицу. Жест усталого, но честного человека.

— И ты должна меня понять и должна согласиться, что мы должны прийти к холодному нейтралитету. Я твой босс, ты моя подчинённая. Возможно, в будущем у наших детей что-то сложится, но принципиально это ничего не должно изменить.

— Это забавно, — тихо подаю я голос. — Между нами ещё ничего не началось, а ты меня уже кидаешь.

Из меня вырывается короткий обиженный смешок.

И мне правда обидно. Между мной и Мишей были только пельмени, блинчики и совместный сон на одной кровати. И только.

Между нами не было даже поцелуя, а мне уже говорят о холодном нейтралитете и о том, что я только подчинённая.

— У Снежаны всё-таки вышло… — горько усмехаюсь я. — Да?

Миша в ответ выдыхает через нос и тихо говорит:

— Она здесь ни при чём, Вера. Это лично моё решение.

— Правда? — я резко встаю из кресла и делаю шаг к нему.

Я держу спину прямо. Юбка-карандаш чуть стесняет движение, но я полна решимости.

— Так, Вера, я бы попросил бы тебя вернуться в кресло, — Миша напрягается. — Я только тебе говорил про твои провокации, а ты что, всё мимо ушей пропустила?

— И не было с моей стороны никаких провокаций! — я повышаю голос до возмущённого крика. — И я не хотела, чтобы ты внезапно в меня влюблялся! Ясно тебе? нужен ты мне больно!

— Ну мало ли чего ты хотела или не хотела, — Михаил прищуривается. — А я взял и начал влюбляться. Поэтому я и говорю, что нужно остановиться. А раз ты... — он опять скидывает в мою сторону руку и тыкает в меня пальцем. — И раз ты не хотела того, чтобы я в тебя влюблялся, — он прищуривается, — то ты спокойно выполнишь мою просьбу, верно? Просто примешь во внимание мои слова о дистанции и спокойно продолжишь себе жить, как жила.

Он замолкает на секунду, а затем его брови приподнимаются, и он спрашивает:

— Или ты тоже втрескалась?

Я сглатываю. Хочу закричать, что Миша говорит какую-то глупость и что я ни за что и никогда не посмела бы влюбиться в такого мужлана, как он, но я прикусываю язык.

Приподнимаю подбородок.

Что ж, если Михаил решил быть со мной честным, то и я сегодня буду честной.

— Да... Что-то внутри зашевелилось, — говорю я и замолкаю, потому что больше я ничего не могу сказать.

Горло перехватывает. В висках стучит.

— Что-то зашевелилось? — Миша изгибает сразу две брови в крайнем удивлении. — И это есть твоё признание?

— Ну, какое есть, — я с вызовом прищуриваюсь. — Только зашевелилось, араз мы всё притормаживаем, то на большее и не надейся.

— Что это вообще значит, Вера: «зашевелилось»? — Михаил возмущённо делает ко мне шаг. — Будь добра, объясни.

Теперь между нами не больше метра. Вижу, как пульсирует жилка на его виске. Как нервно дёргается кадык, когда он сглатывает.

Я сжимаю правую ладонь в кулак, поднимаю к лицу Михаила, поднимаю указательный палец, немного его сгибаю, чтобы он был скрюченным, и начинаю медленно шевелить им перед глазами Мистера Медведя.

— Вот что это значит, — говорю я. — Вот так у меня что-то зашевелилось.

Опускаю руку и в ожидании смотрю на Михаила.

Он переводит взгляд с моего пальца на моё лицо и хрипло заявляет:

— Что это ещё за червяк был, Позднякова?

— Червяк любви, — коротко подытоживаю я. — И этот червяк любви должен засохнуть. Я верно понимаю?

— Да, лучше пусть засохнет, — Миша подаётся в мою сторону, наклоняется.

Наши лица оказываются друг к другу очень близко — в нескольких сантиметрах.

— Лучше пусть засохнет, чем вот эти странные судороги, — шепчет он.

— Вот и засохнет, — говорю я и приподнимаюсь немножко на цыпочках, чтобы быть ближе к лицу Михаила Валентиновича. — Засохнет, засохнет сразу, как только я выйду из этого кабинета.

— Какая ты самоуверенная, Позднякова, — цедит сквозь зубы Михаил.

Напряжённая пауза. Он дёргается ближе ко мне, а затем отшатывается и резко отступает, вскинув в мою сторону руку.

— Вот об этом я и говорил! — почти кричит он. — Никаких провокаций, Вера! Ты специально меня сейчас провоцируешь!

— А что я делаю? — я делаю несколько маленьких, грациозных, но хищных шагов к Михаилу Валентиновичу и улыбаюсь. — Что, большой суровый Мистер Медведь испугался, что после моих провокаций не сможет забыть меня?

Я вновь стою к нему вплотную и вглядываюсь в его тёмные глаза. Зрачки расширены.

— Я мужчина, Вера, — его голос звучит низко и хрипло. — Я могу вычеркнуть женщину из своей жизни после любой провокации.

— Да неужели? — я улыбаюсь шире. — Это может сделать женщина, а мужчины... — я качаю головой. — Мужчины лишь бахвалятся. Это женщина может рискнуть, а после вычеркнуть глупого мужика из своей жизни. А мужик — нет.

— Ты слишком много на себя берёшь, Позднякова.

Он стоит, вцепившись руками в край стола позади себя. Костяшки пальцев побелели. Грудь под рубашкой тяжело вздымается.

И мне бы сейчас действительно остановиться и подумать о ситуации холодно, трезво и логически, но Миша подстегнул во мне безумную стерву, которая хочет что-то ему доказать.

Которая хочет, чтобы Миша немедленно поцеловал меня.

— Я всего-то тебя накормила пельменями и блинчиками, а ты уже занервничал, — ухмыляюсь я. — А что будет, если я сделаю так?

— Как? — с толикой растерянности спрашивает Михаил, когда я медлю всего лишь секунду.

— Вот так.

Я обхватываю его лицо ладонями. Кожа горячая, колючая от жестких волосков на щеках.

Я немного сминаю удивлённую физиономию Миши. Его брови взлетают вверх, глаза распахиваются ещё шире, рот приоткрывается в немом вопросе.

Затем жадно, без стыда, глубоко и настырно целую его в губы.

Так резко, что наши зубы стукаются друг о друга.

Мне всё равно. Без поцелуя я не уйду. Потом можно и принять холодный нейтралитет.

Только так и никак иначе.

Я целую его.

Вкладываю в этот поцелуй всё. Всю злость за его слова о холодном нейтралитете. Всю обиду за то, что он посмел решать за нас двоих. Всю ту дикую, нерастраченную нежность, которая копилась во мне пятнадцать лет одиночества.

Его губы горячие, сухие, с привкусом кофе. На мгновение он застывает. Даже дыхание останавливается.

А потом…

Он рычит низко и горлом. Вибрация проходит через его скулы, через мои ладони, вниз по рукам, заставляя каждый нерв вспыхнуть.

Его руки, которые секунду назад мертвой хваткой вцепились в край стола, оживают.

Он рывком притягивает меня к себе. Он пожирает меня. Яростно, глубоко, собственнически. Его язык врывается в мой рот, влажный, требовательный, и я отвечаю с той же жадностью. Кусаю его нижнюю губу.

Его ладони сжимают мою талию до синяков, до боли, от которой внутри разливается обжигающее, сладкое напряжение. Чувствую его возбуждение тяжелое, нетерпеливое и каменное.

Он разворачивается вместе со мной.

Миша с грохотом, от которого, кажется, вздрагивают стены, скидывает ноутбук на пол. За ним сбрасывает подставку с ручками, календарь. Бумаги веером разлетаются по полу.

А потом я оказываюсь на столе, прижатая его тяжелым, горячим телом.

Его губы не отрываются от моих ни на секунду. Он целует меня так, будто хочет выпить до дна, забрать себе всё дыхание, все мысли, всю душу.

Я забываюсь в этом поцелуе, в его запахе острого возбуждения и мужского пота.

Его рука задирает мою блузку. Нетерпеливо, почти грубо сминает между ног кружево трусиков в сторону.

Миша находит меня, не промахивается. Врывается одним движением. Я вскрикиваю ему в рот. От неожиданности, от этой сладкой боли, от того, как невыносимо хорошо.

Новым движением выбивает аоздух выбивает из легких. Я вижу только его лицо надо мной. Искаженное, с расширенными зрачками с прикушенной до крови губой и с каплями пота на висках.

Я сейчас не женщина. Я — самка. Голодная, дикая самка, которую пятнадцать лет морили голодом.

Он рычит мне в шею. Стол подо мной ходит ходуном.

В этом мире сейчас есть только он. Только его тяжелое дыхание, его рот, его руки.

Меня накрывает первой волной неожиданно. Остро, сильно, вышибая дух. Кричу громко, не стесняясь, не думая о том, что за дверью Марина, что нас могут услышать. Это мое физическое женское освобождение.

Оно пронзает больно и сладко одновременно, очищая, выжигая весь накопившийся негатив.

Михаил глухо рычит мне в плечо. Заполняет меня густым жидким жаром.

Мы замираем. Наши тяжелые, хриплые вдохи и выдохи смешиваются в одно дыхание.

Я лежу на столе. Реальность возвращается. Разум проясняется.

Что мы наделали?

Господи… Что мы только что натворили?

Он медленно отстраняется и заглядывает мне в лицо. В его глазах я вижу ту же растерянность, то же ошарашенное непонимание.

Зрачки всё еще расширены, губы припухшие, на подбородке размазана моя помада.

Я смотрю на него и не моргаю. Миша открывает рот, чтобы что-то сказать, а я не даю. Я бью кулаками в его груд.

Он даже не вздрагивает, только смотрит еще более ошарашенно. Я толкаю его, бью, пытаясь скинуть с себя.

— Пусти! — голос срывается на хрип.

Он, кажется, не понимает, что происходит, но всё же подчиняется. Отступает, давая мне свободу.

Я сползаю со стола. Ноги дрожат, подкашиваются. Я едва не падаю, вцепившись рукой в край столешницы. Распрямляюсь.

Дрожащими руками я я поправляю кружева на бедрах, нащупываю край юбки, спутанной где-то на талии и рывком натягиваю ее вниз.

Сдуваю с лица спутанные, влажные от пота пряди волос. Они липнут к щекам, к шее.

Миша так и не шевелится. Смотрит на меня, замерев. Аккуратно заправляю его хозяйство обратно в штаны и застегиваю ширинку, не моргая вглядываясь в глаза.

Он смотрит на меня всё с тем же выражением абсолютного, детского непонимания.

Я похлопываю его ладонью по его колокольчикам. Улыбаюсь деловито:

— Ну что ж, Михаил Валентинович, — говорю я. — Теперь можно и к холодному нейтралитету прийти.

Встаю. Разворачиваюсь. И шагаю к двери, чеканя шаг по разбросанным бумагам. Каждый удар каблука о паркет — выстрел.

— Вера…

Я не останавливаюсь. Хватаюсь влажной ладонью за ручку двери.

— Вера! — говорит громче.

Я всё же оборачиваюсь. Вскидываю бровь, изображая само спокойствие.

— Что, Михаил Валентинович? — мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит, всё кричит. — Вы готовы признать, что ваши слова о холодном нейтралитете были поспешными?

Возмущенно заправляет рубашку в брюки.

— Вера, — он делает шаг ко мне. — Ты что, меня сейчас… использовала?

Я замираю.

— Ты что, — он запинается, качает головой, будто сам не верит в то, что говорит. — Ты сейчас меня отлюбила в плохом значении этого слова, что ли?

Щеки вспыхивают огнем. Господи, как это вульгарно звучит. И как… точно.

— Ну, теперь хотя бы твои слова о том, что мы должны остановиться, имеют смысл, — выдавливаю я улыбку и снова тяну ручку на себя. — Хорошего дня, Михаил Валентинович.

— Я тебе этого не прощу, — его голос настигает меня у самой двери. — Я тебя теперь больше близко к себе не подпущу. Поняла меня?

Я оборачиваюсь в последний раз, обхватив влажной ладонью холодный металл ручки.

— Вот и отлично, — улыбаюсь во все тридцать два. — А вам, Михаил Валентинович, сейчас лучше заняться подготовкой к свадьбе.

Презрительно фыркаю, толкаю дверь и выхожу в приемную.

Марины нет. ЕМонитор выключен. Она специально ушла. Специально оставила нас наедине.

Выдыхаю. Шумно, прерывисто, дрожа. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не заорать. Глаза щиплет от подступивших истерических слез.

Приглаживаю дрожащими руками растрепанные волосы. Они путаются в пальцах. Выскальзываю в коридор.

И тут же наталкиваюсь на Марину. Она стоит у стеночки возле лифтов, бледная, с круглыми глазами. Увидев меня, делает шаг навстречу, вглядывается в мое лицо.

— Ну что? — шепчет она взволнованно. — Помирились?

Я обхожу ее, направляясь к лифту.

— Нет, — говорю, нажимая кнопку вызова.

Лифт приезжает с тихим «дзинь». Двери открываются, я шагаю внутрь и нажимаю кнопку своего этажа. Успеваю увидеть ошарашенное лицо Марины.

— А что же это тогда было, если не примирение? — шепчет она мне вслед, когда дверь лифта закрываются. — Ничего не понимаю… Но так переживаю…

— Хозяйка у тебя дурочка, — говорит моя мама и протягивает кусочек моркови насторожённому Гоше.

— Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая, — возражает он и аккуратно, цепкими лапками забирает морковь из пальцев мамы.

— Хорошая-то хорошая, — мама качает головой, — но все-таки дурочка.

Она приглаживает волосы, поправляет на животе фартук и возвращается к столу, на котором её ждут овощи для салата: мясистые помидоры с глянцевыми боками, пупырчатые короткие огурчики и Ф=фиолетовый лук.

Мама приехала ко мне в гости пару дней назад.

А после разговора с Михаилом о холодном нейтралитете прошло уже почти три недели.

И да, мы всячески стараемся держаться друг от друга подальше.

Только вот планёрки у нас в компании теперь почти каждый день, и каждая утренняя планёрка начинается с мрачных взглядом между мной и Михаилом.

Вот как всё происходит:

Он входит в конференц-зал, а я там уже сижу с каменным лицом. Он садится напротив, поправляет галстук, откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня исподлобья. Я смотрю в ответ.

Две-три минуты молчания, и он начинает ко всем придираться.

Марина на прошлой неделе шепнула мне в лифте: «Верусь, вы бы уже или подрались, или… ты меня поняла… а то атмосфера в офисе как перед ядерным взрывом».

Такими же мрачными и угрюмыми переглядками эти планёрки и заканчиваются.

И что самое странное: именно после того, как я вышла растрёпанная из кабинета Михаила, все сплетни резко оборвались. Компания затихла. Главные сплетницы замерли в ожидании.

— Твоя хозяйка, — мама вновь обращается к Гоше, который аппетитно и громко грызёт морковку, — уже могла на себе мужика женить, а вместо этого сидит здесь на кухне и страдает.

— Я не страдаю, — кладу на стол пучок вымытой петрушки.

Капли воды слетают с зелёных листьев на клеёнку, и по кухне разливается свежий, терпковатый запах зелени. За окном чирикают воробьи, солнце заливает подоконник.

— Мы с Мишей поняли, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — и оба согласились, что у нас будущего нет.

Мама подхватывает нож и с осуждением косится на меня. Поджимает губы и вновь качает головой. Бесшумно разрезает помидар на две половины.

Ни за что ей не признаюсь, что Миша мне снится каждую ночь.

Ни за что не признаюсь, что я окончательно и бесповоротно влюбилась.

Ведь рано или поздно я могу перебороть в себе это глупое и абсурдное чувство.

Просто надо подождать. Ещё немного. Месяц, два, полгода… Однажды меня отпустит.

В конце концов, я же пережила развод и бывшего мужа в итоге разлюбила.

— Что самое обидное, — мама продолжает возмущаться и аккуратно вырезает из помидора плодоножку, — я даже не познакомилась с этим твоим Мишей. Я даже не знаю, как он выглядит.

— Ничего, — хмыкаю я. — Познакомишься с ним, когда наш Максимка женится на Ксюше. На свадьбу нас всё равно пригласят.

Пожимаю плечами и продолжаю обиженно смотреть перед собой.

— Вот познакомлюсь с ним, — обещает строго мама и для убедительности стучит тупой стороной ножа по разделочной доске, — и по голове ему тоже постучу.

Гоша на жёрдочке замирает, рассыпая вокруг себя крошки от морковки.

— По го-лов-ве! По го-лов-ве! — затем скандирует он, раскачиваясь.

— Ты мне поможешь? — мама серьезно спрашивает у Гоши.

— Помогу! — воинствующе топорщит перья Гоша.

Звонит дверной звонок.

Я вся напрягаюсь. Смотрю в сторону прихожей. В голове вспыхивает мысль, что это может быть Миша, который явился признать своё жалкое поражение.

Открою дверь, а он там на коленях стоит и рыдает.

Встаю, поправляю халат. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, а лицо у меня без грамма косметики.

Закатываю рукава выше локтей. Я Мише без боя не сдамся. Я его выгоню гордо и бесповоротно.

Торопливо шагаю в прихожую. Мимоходом смотрю в зеркало.

Распускаю и взбиваю волосы кончиками пальцев, чтобы выглядеть более провокационно. На всякий случай.

Резко открываю дверь и замираю. На пороге моей скромной квартиры стоит не Миша. Передо мной замерла пожилая пара.

Крепенький старичок с тростью. Одет в твидовую тройку благородного серо-коричневого цвета. Жилет застёгнут на все пуговицы, из нагрудного кармашка выглядывает уголок белоснежного платка. Лицо морщинистое, пятнистое и какое-то... очень злое.

Густые седые брови нависают над острыми, мрачными глазами. По телосложению я вижу, что в молодости он явно был крупным мужчиной — широкие угловатые плечи, мощная шея, крупные кисти рук, сжимающие набалдашник трости.

А рядом с ним стоит такая же злая и угрюмая женщина.

Приземистая, ниже своего спутника на голову. Одета в строгое элегантное платье из тонкой бежевой шерсти: идеально сидит, ни единой складочки. Седые волосы убраны в аккуратный пучок на затылке, ни одного выбившегося волоска. В ушах — серьги с крупными бриллиантами, на шее блестит массивное колье, в руках держит белую сумочку из крокодиловой кожи. Пальцы унизаны перстнями.

От них обоих за версту несёт деньгами, породой и презрением.

— Что язык проглотила? — презрительно говорит пожилая дама и с неприязнью прищуривается на меня.

Её взгляд скользит по моему халату, по растрёпанным волосам, по стоптанным тапкам, и на губах появляется брезгливая складка.

— Да, всё же стоило нас предупредить, что ты немая, — с таким же высокомерным презрением вторит её спутник.

До меня доходит. Это родители Михаила.

— Вера! — кричит из кухни моя мама. — Кто там пришёл?

Мать Михаила недовольно вздыхает:

— Ну... В том, что она немая есть определенный плюс.

— От молчаливых женщин меньше проблем, — согласно хмыкает отец.

Я прихожу в себя.

— Я вас не звала, — говорю я максимально холодно. — Уходите.

Пытаюсь закрыть дверь, но отец Михаила резко и проворно просовывает свою трость между дверью и косяком.

— Это же надо, — заявляет мать Михаила, с новым приливом брезгливости, — с первой минуты знакомства так сразу мне не понравиться.

— Да вы мне тоже не очень понравились! — выпаливаю я и вновь распахиваю дверь. — Мы взаимно друг другу не понравились!

— Вера, да кто там? — мамин голос приближается, а затем слышу, как Гоша хлопает крыльями.

Я смотрю на эту надменную пару, на их морщинистый презрительные лица, и набираю в грудь воздуха.

— Баба-Яга и Кощей бессмертный, — цежу я сквозь зубы. — Вот кто!

Роза и Валентин, родители Михаила, сидят за моим кухонным столом и смотрят на меня так, будто это я к ним в гости заявилась без приглашения.

Мама суетится у плиты, подкладывает Розе ещё одну ложечку тушеной картошки с мясом. По всей кухне разносится умопомрачительный запах чеснока и пряных трав.

Рядом с картошкой приземляется щедрая порция овощного салата: огурцы, помидоры, фиолетовый лук, и всё это добро заправлено душистым маслом и посыпано свежей зеленью.

— Вот скажи мне, дорогуша, — начинает Роза голосом, от которого у меня мурашки бегут по позвоночнику, — сколько вам лет? Вы уже давно не мальчик и не девочка, а устроили какие-то глупые игрища.

Она приподнимает идеально выщипанную бровь. В ушах покачиваются бриллиантовые серьги, ловят солнечный свет из окна и красиво искрятся.

Я открываю рот, чтобы ответить, но мама меня опережает.

— Я с вами, Роза Ивановна, на все сто процентов согласна! — мама энергично кивает. — Это же надо такое устроить! В их-то возрасте!

— Мам, — шиплю я, но она только отмахивается от меня полотенцем, которым вытирает руки.

Валентин Петрович не ест. Вообще не смотрит в тарелку. Он сидит, вцепившись крупными, старческими, но всё ещё сильными руками в набалдашник трости, и смотрит... на Гошу.

На противоположной стене, на жёрдочке, замер мой попугай. Он распушил перья, склонил голову набок и разглядывает Валентина Петровича с таким же напряжённым любопытством.

— Какая гордая и прекрасная птица, — неожиданно произносит Валентин Петрович, и в его скрипучем голосе проскальзывают нотки восхищения.

Роза рядом с ним крепче сжимает вилку. Тонкие пальцы в перстнях белеют. Она резко пихает мужа в бок локтем и шипит ему прямо в ухо, но я всё равно слышу:

— Мы сюда пришли любоваться не птичками, Валя.

Валентин Петрович вздыхает. Кидает на супругу быстрый взгляд исподлобья, но спорить не решается.

Теперь он смотрит на меня. Глаза у него светлые, выцветшие, но цепкие.

— Я не особо рад вновь женить сыновей в таком возрасте, — выдаёт он и поджимает губы. — Но что поделать? Видимо, это я что-то упустил в их воспитании.

Пауза. Зловещая такая. Гоша нетерпеливо переступает лапами по жёрдочке.

— Прекращай ёрничать, Вера, — продолжает Валентин Петрович. — Тебе скоро рожать, а рожать надо в браке.

Я моргаю. Медленно. Раз. Два.

Валентин подхватывает вилку, накалывает сразу несколько румяных кусочков картошки, отправляет в рот. Жуёт энергично, с аппетитом, при этом продолжая смотреть на меня с тем же выражением презрения и снисходительности, будто я провинившаяся подчинённая. Проглатывает. Закусывает овощным салатом. Огурец хрустит на его зубах громко и сочно.

Я медленно встаю из-за стола.

Стул скрипит по линолеуму. Мама поднимает на меня тревожный взгляд.

Я обвожу руками свой живот. Под халатом — низ намёка на беременность.

— Никакой двойни нет и не было, — говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и твёрдо, но в конце всё равно срывается на фальцет. — Я не беременна.

Указываю на плоский живот.

— А с вашим сыном, — продолжаю я, — мы пришли к выводу, что между нами ничего быть не может.

Я делаю глубокий вдох.

— Вы вообще меня слышите?

Валентин Петрович прищуривается. Откладывает вилку на тарелку с громким звоном.

— А ты нас слышишь? — он тоже встаёт из-за стола. Тяжело опирается на трость. — Ты понимаешь, что он все эти три недели живёт у нас?

Я замираю.

— Он нас с Розой уже достал, — цедит Валентин Петрович сквозь зубы. — Ходит весь такой печальный и нудный.

Роза кивает, элегантно похрустывая огурчиком. Откусывает маленькими кусочками, как птичка, и брезгливо вытирает губы салфеткой.

— Ко всему придирается, житья не даёт, — добавляет она. — Выгнать мы его не можем. Да и как выгнать родного сына? Никак!

Мама вздыхает, садится обратно на стул и подпирает лицо кулачком. Смотрит на Розу с сочувствием.

— Ну, мальчики, они очень чувствительные, — философствует она. — И если что-то не получается с девочками, они же устраивают всем сладкую жизнь.

— Он после похорон своей первой жены не устраивал такую трагедию, — Роза поджимает губы.

Внутри закипает что-то тёплое и тревожное. Миша живёт у родителей? Миша ходит печальный и нудный? Миша, который три недели достает подчиненных абсурдными приказами и придирками?

— А вы не подумали, — говорю я, переводя взгляд на Розу, — что Миша просто сейчас ищет вашего родительского тепла?

— Ой, ну что-то мне подсказывает, — язвительно отвечает Роза, и в её глазах загораются ехидные искорки, — что ему нужно не родительское тепло. Совершенно не оно.

Она расплывается в ядовитой улыбке:

— И вот ты тоже с мамой тут засела и сидишь.

— Да, я тоже очень испугалась, когда ты позвонила и просила, чтобы я приехала, — сдаёт меня мама с потрохами.

Она переводит на меня обеспокоенный взгляд.

— И мне тоже не нравится, что… — добавляет мама, — ты тоже начала вести какие-то очень подозрительные разговоры о том, чтобы я осталась тут с тобой жить.

— Ой, ну ты смотри, — фыркает Валентин Петрович. — Решили в прятки поиграть. Малышарики на выезде. Спрятались под мамкины юбки.

Он снова переводит задумчивый и воссторженный взгляд на Гошу, который под его вниманием расправляет крылья и начинает величественно раскачиваться из стороны в сторону.

— Ну вот хоть Максимка и Ксюша не капризничают, — вздыхает Роза и делает глоток домашнего компота. — Вчера вместе в кино ходили. На выходные поедут на нашу дачу.

— Да, — соглашается мама и довольно кивает. — Максимка и Ксюша молодцы. Смотрю на них и каждый раз радуюсь.

Она сердито, но по-доброму хлопает меня по бедру.

— Не то что эти.

Я обречённо возвращаюсь за стол. Плюхаюсь на стул. Беру вилку. Накалываю кусочек огурца из салата. Отправляю в рот.

Я просто должна смириться. Я дождусь, когда старики наговорятся, когда их жалобы на меня и Мишу иссякнут. Этот обед не может же длиться вечно.

Я меланхолично раскусываю огурец и...

Замираю.

Вместо свежей сочности по языку расползается вкус плесени. Горькой, противной, въедливой. К горлу подкатывает мощный ком тошноты.

Я торопливо подхватываю салфетку и выплёвываю разжёванный кусочек.

— Ну что за манеры? — раздражённо вздыхает Роза и хмурится на меня.

— Огурец испорченный, — растерянно говорю я и смотрю на маму. — Мам, ты все огурцы проверила?

Мама прищуривается. Она мне не верит.

Я накалываю на вилку новый кусочек. Дрожащей рукой отправляю в рот.

Жую и опять чувствую вкус гнили и плесени. Выплёвываю.

Третий кусочек раскусываю. Четвёртый.

История повторяется.

Валентин Петрович и Роза смотрят на меня с оторопелой брезгливостью. Я перевожу на них напряжённый взгляд.

А они вот салатом были довольны. Уж они как раз из той категории людей, которые ни за что не станут есть плесневелые огурцы. Неужели это только мне повезло?

— А говоришь, что двойни нет и не будет, — мама терпеливо улыбается и аккуратно сминает салфетку с пережеванными огурцами.

Я медленно разворачиваюсь к ней. Смотрю не моргая. Шепчу:

— Просто огурцы мы купили неудачные.

Мама мило улыбается недоумённой Розе.

— Когда Верочка была беременна Максимкой, она огурцы просто на дух не переносила. Вот многие беременные, наоборот, любят огурчики, свежие и солёные, а моя Верочка просто их ненавидела. От одного только запаха её могло полоскать несколько часов.

Я напряжённо сглатываю и делаю медленный вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие наполняются противным огуречным запахом, в котором я теперь чую только одно: сладкую гниль и горькую плесень.

К горлу подкатывает такая мощная волна тошноты, что я резко вскакиваю.

Стул с грохотом падает на пол.

Я выбегаю из кухни. Врываюсь в туалет и падаю на колени перед унитазом.

Выпускаю из себя весь сегодняшний обед.

Где-то на кухне, приглушённо, доносится голос Розы:

— Я, конечно, против того, чтобы женщина в таком возрасте рожала…

Пауза и потом тяжёлый вздох.

— Но раз так случилось... То, значит, я буду опять бабушкой.

Ещё одна пауза.

— И, надо признаться, это отчасти меня радует. Я предпочту быть бабушкой, чем прабабушкой. Не хочу я верить в то, что я ещё такая древняя.

— Надо во всём искать плюсы, — отвечает ей Валентин и спрашивает, — а как мне подружиться с Гошей?

— Подарите ему подарочек, — тепло и дружелюбно отвечает мама.

— А как Гоша отнесется к запонкам?

— Валя, ты серьёзно? — возмущенно вопрошает Роза.

— Такой птице не жалко и твои серьги подарить.

— Мои серьги не трогай, — голос Розы начинает дрожать нескрываемой злостью, — а свои запонки хоть крокодилу скорми.

— Гоша, — воркует Валнтин, — смотри, что у меня для тебя есть.

— Кр-ррр-расиво!

— Опять отдел логистики меня не слышит.

Медленно проговариваю эти слова, растягивая гласные, и перевожу взгляд на противоположный конец длинного, прямоугольного стола в переговорной. Туда, где сидит Вера.

Строгий пучок на затылке. Белая блузка с перламутровыми пуговицами застёгнута наглухо, до самого горла. Она сидит с каменным лицом, поджав губы, и смотрит на меня, но сквозь меня.

Будто я пустое место.

Вот же стерва.

— Грузы задерживаются по всем направлениям, — продолжаю я, постукивая указательным пальцем по полированной поверхности стола. — На складах какой-то бардак. Сутками не могут принять и разгрузить машины.

Перевожу дыхание. В переговорной душно. Кондиционер гудит где-то под потолком, но толку от него ноль. Галстук душит.

— И это я ещё не касаюсь вопроса портов в Сочи.

Вера молчит.

Просто сидит и молчит. Только ноздри чуть заметно вздрагивают. Остальные сотрудники вжали головы в плечи, сердито переглядываются, нервно постукивают ручками чиркают в блокнотах.

Я уже около полутора часов держу моих подчиненных на этой планёрке. Скоро обед. Люди злые, голодные, хотят свалить, но я не намерен никого сегодня отпускать.

Я сегодня особенно зол.

А почему?

А потому что мне сегодня ночью снился очень провокационный сон с участием Веры. Она была сегодня смелой и энергичной наездницей, а я был ее жеребцом. И она была без этой дурацкой блузки.

А сейчас сидит напротив и надменно на меня щурится.

Проснулся в половину пятого утра с бешено колотящимся сердцем и напряжением, который пришлось смывать ледяной водой.

Долго стоял под душем, упираясь лбом в прохладный кафель и матерился сквозь зубы.

Физически я я не подпускаю ее к себе, соблюдаю этот чёртов холодный нейтралитет, который сам же и придумал, а она нашла лазейку: устраивает мне возмутительные провокации в моих же сновидениях!

— Михаил Валентинович, — Вера наконец подаёт голос.

Говорит медленно, чётко, чеканя каждое слово. Голос низкий, чуть хрипловатый.

Она начинает так говорить, когда она злится: голос становится ниже на полтона, а у меня тут же мурашки по позвоночнику бегут.

— С терминалами в Сочи мы на связи. Это не наша вина, что задержалась выгрузка груза. Портовая служба не справляется с объёмами.

Смотрит на меня в упор. В уголках губ дёргается едва заметное напряжение.

Вера у меня все эти недели не лезет из головы. Я уже даже переехал к родителям. Думал, злые, вечно недовольные, угрюмые и бесячие старики будут отвлекать меня от этой стервы в глухой блузке, но они не справляются.

Совсем не справляются.

Все их капризы, вечные придирки, бесконечные попытки научить жизни не помогают отвлечься. Все мои мысли сосредоточены на этой хитрой и коварной Верочке.

Перед глазами до сих пор стоит картина: разбросанные бумаги, скинутый на пол ноутбук, её красное лицо лицо, тяжелое дыхание, эти сокращения мышц…

А потом она взяла просто похлопала меня по хозяйству и ушла.

Вот кто она, если не зараза?

Сегодня утром, пока пил кофе, поймал себя на мысли: интересно, чем Вера завтракает? Опять блинчики испекла? Или сырники? Или, может, оладушки с яблоками? А вдруг она пожарила яичницу с беконом — аппетитную, с поджаристыми краями и жидким желтком?

Я сглатываю. Во рту пересохло.

— И по поводу складов, — Вера не сдаётся, — например, в Ярославле. На всех складах не хватает людей. Я об этом говорю на каждой планёрке, что вопрос с Ярославлем нужно решать быстрее.

Она прищуривается с вызовом. Чуть подаётся вперёд, и я замечаю, как на блузке, между пуговиц, натягивается ткань, под которой угадывается скромное кружево.

— Нужно расширять штат логистов, грузчиков, кладовщиков, — чеканит она.

Я знаю, что на днях к Вере приходили мои родители. Я не то, чтобы слежу за Верой, нет… Просто нанял человека, который следит за обстановкой рядом с этой заразой. Нет, это не слежка, а я не седой сталкер.

Но мама и папа не поделились со мной никакими подробностями. Ни словом не обмолвились, а я и не стал спрашивать.

Я же пытаюсь соблюдать этот дурацкий холодный нейтралитет. Пытаюсь убедить себя, что мне всё равно на Веру и что меня совершенно не интересует её жизнь, её завтраки, её разговоры с моими родителями, её сны…

Вот я снюсь ей по ночам? Снится ли ей, что я её дерзкий жеребец, а она моя — наездница?

С каждым новым днём моё беспокойство, моя нервозность, моя злость, моя неудовлетворённость разрастаются, как опухоль. Заполняют всё пространство внутри.

Каждый вечер я засыпаю с мыслями о Вере. Каждое утро просыпаюсь с мыслями о Вере.

Это пытка.

— Михаил Валентинович.

Вера повторяет моё имя терпеливо, как учительница для отстающего ученика.

— Вопрос с Ярославлем будем решать?

Все остальные сотрудники затихли.

— А из Ярославля подготовили запрос об увеличении штата? — спрашиваю я, не моргая.

— Подготовили, — чётко отвечает Вера.

Медленно выдыхает. Я слежу за тем, как приподнимается и опускается её грудь под ненавистной блузкой.

— Этот запрос уже две недели лежит у вас на согласовании, Михаил Валентинович.

— Пусть переделывают, — рявкаю я.

Резко откидываюсь на спинку кресла. Кожа скрипит подо мнойю Все молчат. Вера замирает. Вижу, как у неё опять вздрагивают ноздри.

В гневе она прекрасна.

— Переделывают? — она повышает голос.

Встаёт со стула. Стул с грохотом отъезжает назад, ударяется о стену. Вера упирается руками в столешницу, подаётся вперёд.

— В пятый раз переделывают?

— Да хоть в десятый, — я тоже резко встаю.

Копирую её позу.

— Будут переделывать этот запрос в двадцатый раз, если потребуется. Понятно?

Она молчит. Только смотрит.

Я сглатываю.

О чём она думает сейчас? О чём она думала, когда мои родители сидели на её кухне? Что говорила им? Что они говорили ей?

И вообще... чем она всё же сегодня завтракала? Думала ли обо мне, когда пила кофе из кружки Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА?

Я неосознанно облизываю пересохшие губы. Я голоден в прямом и переносном смысле. Я на пределе.

Если честно, я почти готов кинуться на Позднякову через весь этот длинный стол. Прямо здесь, при всех. Пусть смотрят! Пусть знают! Пусть видят!

— Михаил Валентинович, — она высокомерно хмыкает, — тогда проблемы на складах никуда не исчезнут.

Медленно вдыхаю. Медленно выдыхаю.

Открываю рот, чтобы закричать и грмоким яростным приказом прогнать всех к чёртовой матери. В переговорной должны остаться только я и Вера. Вот тогда мы поговорим и о складах, и о грузчиках.

Но вовремя останавливаюсь. Так я точно потеряю контроль.

Я поправляю галстук. Одергиваю полы пиджака, а потом, под насторожёнными и подозрительными взглядами всей команды, я обхожу переговорный стол.

Иду мимо своих сотрудников. Они шарахаются от меня, как от прокажённого. Кто-то втягивает голову в плечи, кто-то отводит глаза. Игнорирую их всех.

Я держу путь к заразе Поздняковой.

Вера напрягается, когда я приближаюсь. Грудь под блузкой вздымается чаще. Она с вызовом разворачивается ко мне. Вскидывает подбородок. Глаза в глаза.

Через несколько секунд я оказываюсь прямо перед ней. Вплотную. Между нами не больше двадцати сантиметров.

Молчит мгновение, а потом тихо, почти беззвучно, одними губами, произносит:

— Вы слишком близко. Вы забыли о своих же словах о дистанции.

Похоже, мой брат Марк был прав.

Мы ничего не решаем, когда встречаем ту женщину, которая цепляет нас острым крючком за самое сердце где-то под аортой.

Я ведь совсем не планировал сейчас подходить к Поздняковой. Я должен был просто закончить планёрку, отпустить всех, уйти к себе в кабинет, но вот я стою перед ней.

И я совсем не планировал того, что сейчас сделаю.

Мои ладони сами смыкаются на её талии.

Под тканью рубашки чувствую живое, женское, желанное тепло. Вера коротко и испуганно ойкает, и вот она уже у меня на плече.

В переговорной разом ахают. Кто-то из женщин вскрикивает, кто-то начинает удивлённо шептаться.

Я на это ноль внимания.

Разворачиваюсь на пятках и, придерживая брыкающуюся Позднякову за бёдра, деловито выхожу из переговорной.

Честно, я сейчас сам не понимаю, что творю. Действую совсем не я, а моя глубинная варварская часть. Схватить и унести!

— Миша! — шипит Вера мне в спину. — Какого черта?!

Голос у неё сдавленный, возмущённый. Она лупит меня кулаками по пояснице, но я эти удары почтине чувствую.

— Холодного нейтралитета нам не сохранить, — бурчу я себе под нос.

И не выкинуть мне Веру из головы, потому что её хочет мой голодный, первобытный мужик. Тот, что живёт глубоко внутри и которому плевать на все эти приличия, правила и страхи.

— Миша! — Вера дёргается на моём плече. — Опусти меня!

Я молча шлёпаю её по бедру. Несильно, скорее предупреждающе.

— Прекрати брыкаться.

— Миша, пусти!

Мы идём по коридору. Навстречу попадается офис-менеджер с ворохом бумаг. Он замирает на месте, провожает нас ошарашенным взглядом. Я прохожу мимо.

— Миша, ты нас опозорил!

— Начхать, — соглашаюсь я.

Поворачиваю к лифтам. Двери открываются сразу, будто ждали. Захожу и лифт медленно трогается вниз.

Вера продолжает молотить меня по спине, но уже слабее. То ли устала, то ли смирилась.

— Куда ты меня тащишь, козлина?

— Сам не знаю.

Через минуту я выношу её в главный холл первого этажа.

Там людно. Сотрудники снуют туда-сюда, кто-то стоит у кофейного автомата, кто-то болтает у турникетов. При нашем появлении всё замирает.

— Миша! — рявкает Вера. — Вспомни о холодном нейтралитете!

— Не работает, — рычу я.

Она снова бьёт меня по пояснице кулаками. Я аккуратно скидываю её с плеча и ставлю на ноги перед собой.

Лицо у Веры пунцовое. Глаза расширены, дыхание неровное, волосы выбились из пучка, спутались, падают на лицо.

На фоне моих подчиненных сотрудников, застывшими с открытыми ртами, она выглядит... божественно.

— Не выходит, Вера, — честно признаюсь я.

Говорю тихо, чтобы слышала только она. В холле повисает звенящая тишина. Кажется, что даже кофейный автомат перестал урчать.

— Не получается.

— Это твои родители виноваты? — она вскидывает бровь.

В её голосе — насмешка и вызов.

— Что? — не понимаю я.

— Это они… всё рассказала?

— Кто? Родители? Что рассказали?

Я недоумённо приподнимаю бровь. Ничего не понимаю.

— О чём ты? Я с моими родителями почти не разговариваю.

— Ну, ты сейчас живёшь с ними, — парирует Вера.

— Это не отменяет факта, что мы не разговариваем.

Я вздыхаю.

— А что они должны были мне рассказать?

Вера молчит. Внимательно вглядывается в мои глаза и пытается отыскать в них ложь. Я смотрю в ответ. Не моргаю. Пусть ищет. Не найдёт.

Она натянуто улыбается, хочет развернуться и сбежать. Не позволяю.

Хватаю её за плечи.

— Стоять, — говорю тихо. — Что у вас за секретики с моими родителями?

Вера замирает. Поднимает на меня глаза.

— И вообще, о чём вы общались?

Она молчит. Потом вскидывает подбородок и произносит с вызовом:

— Твои мама и папа сказали, что ты их достал. Рассказали, что ты ходишь весь такой нудный, угрюмый и страдаешь.

Я смотрю на неё. На её упрямо вздёрнутый подбородок, на блестящие глаза, на ее губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию.

— Страдаю, — отвечаю я.

Вера в моём захвате растерянно замирает. Зрачки расширяются. Губы чуть приоткрываются.

— Я страдаю, Вера, — повторяю я. — И я устал страдать. Ведь все равно страдаю и боюсь.

Выдыхаю и вновь одним ловким, лёгким рывком перекидываю её через плечо.

Вера опять ойкает, но на этот раз не брыкается. Только вздыхает обречённо.

Шагаю к турникетам. Администратор за стойкой, пухленькая женщина в очках, провожает нас изумлённым взглядом.

— Миша, — тихо спрашивает Вера мне в спину, — да куда ты меня тащишь?

— Отвезу нас к тебе домой, — решительно отвечаю я. — И ты приготовишь нам обед.

— Миша, — она пытается возмутиться, но как-то вяло. — Ну-ка немедленно опусти меня на ноги.

Я подчиняюсь.

Опускаю Веру на ноги прямо перед турникетами. Она поправляет ворот блузки, приглаживает растрёпанные волосы. Пальцы у неё дрожат.

Я стою и смотрю. Внимательно слежу за каждым её движением. Запоминаю. Любуюсь. Наслаждаюсь.

Да, Марк прав. Ничего мы не решаем, когда сталкиваемся с женщиной, которая пробивает нашу броню.

— Давай договоримся, — Вера поднимает лицо.

Голос у неё уже ровный, деловой. Только на щеках всё ещё горит румянец.

— Я приготовлю тебе обед, накормлю тебя, а ты примешь запрос из Ярославля о расширении штата на северных и западных складах.

Я смотрю на неё и улыбаюсь. Моя песенка спета.

Я не смогу выкинуть её из головы. Не смогу не бояться потерять её.

Но если я не могу не бояться, то хотя бы я выбираю бояться рядом с ней.

— Миша, ты меня слышишь? — Вера смотрит настороженно.

Я медленно киваю и не спускаю с неё взгляда.

Я не верил, что способен полюбить ещё раз.

Думал, что та часть меня, что отвечала за это чувство, умерла вместе с Аллой. Похоронена на кладбище, под слоем сырой глины и венками из искусственных цветов, но влюблённость в Веру, желание быть с ней, стремление обладать ею и быть опять любимым… всё это не отменяет того, что я любил Аллу.

Меня пугало, что, впустив в сердце Веру, я будто предам память о жене. Что моё сердце не имеет права на ещё одну любовь. Что это будет кощунством.

Но это не так. Вера — моё спасение.

Было бы кощунством жениться на той, кого не люблю и лепить копию покойной жены.

Никто не может быть моей Аллой.

И никто не сможет стать Верой.

Без неё я бы пропал. Если бы она не появилась в моей жизни, если бы не ворвалась в неё со своими пельменями, блинчиками, дерзостью и своими провокациями… Я бы вместе со Снежкой скатился на дно.

Привёл бы всё к какой-нибудь страшной трагедии, в которой снова кого-то потерял бы или меня потеряли бы.

Но появилась Вера.

И я вновь могу быть счастливым. Могу любить. Могу улыбаться. Могу наслаждаться женской лаской и заботой.

И это не предательство. Это моё освобождение. Моя надежда. Моя жизнь.

— Миша.

Голос Веры становится обеспокоенным. Она касается моей щеки.

Ладонь у неё тёплая, чуть влажная.

— Миша, ты в порядке? Только не говори, что тебя инфаркт схватил из-за повышенных физических нагрузок. — Она криво усмехается. — Не такая уж я и тяжёлая.

Я улыбаюсь.

Перехватываю её руку за запястье. Кости тонкие, кожа нежная, пульс бьётся часто-часто. Прижимаюсь щекой к её тёплой ладони.

Закрываю глаза.

Принимаю тот факт, что мне страшно.

Страшно потерять её. Страшно вновь почувствовать ту боль, что разрывала грудь, когда Аллу опускали в могилу. Страшно перед неизвестностью, которая ждёт нас двоих.

Страшно но вместе с этим во мне разливается невероятное, пьянящее волнение. Я хочу, чтобы это неизвестное наступило. Хочу идти в него вместе с Верой.

— Миш, — шепчет Вера. — Ты меня пугаешь.

Открываю глаза. Всматриваюсь в её растерянное лицо. В эти серо-зелёные глаза, в которых сейчас плещется тревога за меня.

— Я буду бояться, Вера.

Говорю тихо, но твёрдо.

— Буду бояться потерять тебя. Буду на каждый твой чих или кашель дёргаться. Буду тебя много контролировать. Буду требовать, чтобы ты к врачам ходила по строгому расписанию.

Она молчит и слушает.

— Буду по ночам просыпаться и вслушиваться в твоё дыхание. Иногда буду будить тебя, чтобы проверить, что ты всё ещё со мной. Буду напрягаться, если ты как-то не так вдохнёшь или ойкнешь.

В уголках её глаз проступают слёзы. Блестят и собираются в крупные капли.

— Я буду жутко параноить, — продолжаю я.

Эта тревога останется во мне на всю жизнь. После смерти Аллы от неё не избавиться.

Грудь начинает распирать. Знакомое, липкое, холодное чувство поднимается откуда-то изнутри, но я не позволяю ему затопить меня.

Я не хочу отказываться от Веры и моего сердца из-за этого страха. Не хочу отказываться от ее поцелуев. От ее объятий. От наших завтраков. От наших скандалов. От наших вечеров.

Она сглатывает. По щеке скатывается первая слеза.

— Так... — голос у неё дрожит, срывается. — Так ты... принимаешь передо мной капитуляцию?

Я смотрю на неё.

В холле тихо. Солнце светит. Пахнет кофе и её миндальным шампунем.

— Принимаю, — говорю я и целую её.

Прямо здесь, при всех. Вкладываю в этот поцелуй весь свой страх, всю свою нежность, всю свою глупую и позднюю любовь.

— Божечки-кошечки-окрошечки! — слышу как визжит знакомый девичьий голос. — Я всё это засняла! Засняла! На свадьбу будет видео! Это просто пушка!

Это наша главная сплетница Алиса. Вера начинает смеяться в мой рот, отстраняется и прячет красное лицо в мою грудь:

— Честное слово, я ее прибью.

— Вот не зря я сегодня опоздала, — говорит Алиса.

Нахожу её взглядом. Стоит в нескольких метрах и держит перед собой смартфон и улыбается:

— Здравствуйте, Михаил Валентинович.

— Алиса, беги писать объяснительную, почему опаздала, — говорю я и прижимаю Веру к себе крепче.

— Это было божье провидение, судьба, — Алиса касается экрана и прячет телефон в карман короткого пиджачка. — Я так и напишу.

Разворачивается и довольная цокает каблучками прочь.

— Вер, — вздыхаю я, — но всё-таки… что мои родители должны были рассказать?

Я лежу на холодной кушетке и смотрю в белый потолок. терпеливо жду.

На экране аппарата УЗИ прыгает серо-белое мельтешение, в котором я, если честно, ни черта не понимаю.

Узистка — полная женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и в очках с тонкой золотистой оправой. Она водит датчиком по моему животу, размазанному холодным, противным гелем. Датчик скользит легко.

Михаил сидит на стуле рядом. Нога закинута на ногу. Держит меня за руку. Лицо — каменное, только желваки на скулах ходят ходуном.

Я знаю это выражение. Он опять боится, но старается храбриться. В такие минуты он очень милый, но сейчас я и сама боюсь.

Я сглатываю, но слюны нет.

В уголках глаз предательски щиплет. Защипало так некстати, так глупо. Я часто моргаю, пытаясь согнать эту влагу, но она собирается в крупные, тяжёлые капли.

Одна срывается с ресниц и скатывается по виску. Я уже такая эмоциональная!

Михаил переводит на меня взгляд. Он хочет что-то сказать, открывает рот...

— Так, — узистка вдруг подаёт голос и строго, но вежливо говорит: — Михаил, подойдите сюда, пожалуйста.

Я вздрагиваю. Напряжённо кошусь на экран, но вижу только те же серые разводы.

Михаил отпускает мою руку. Огибает кушетку и встаёт позади узистки, замирая монолитной, напряжённой статуей.

Узистка тыкает пальцем в экран, а второй рукой придерживает сканер на моём животе. Датчик чуть смещается, и я чувствую лёгкое давление внизу живота.

— Вот видите, — говорит она спокойно, будто о погоде рассказывает. — Это два, — она обводит пальцем два тёмных пятна на экране, — два плодных яйца.

Я прищуриваюсь. Пытаюсь разглядеть в этом сером мельтешении то, что видит она, но для меня это просто картинка из чёрно-белого телевизора с плохой антенной.

Узистка разворачивает экран в сторону Михаила.

Он весь подаётся вперёд, буквально впивается взглядом в монитор. Вся его напускная невозмутимость испаряется. Сейчас он похож на мальчишку, который увидел что-то непонятное.

Крепко поджал губы. Молчит. Только брови сошлись на переносице.

Узистка оглядывается на него, оценивает выражение его лица и, кажется, понимает, что ни черта Михаил не увидел и не понял.

Она терпеливо снова тыкает пальцем в экран:

— Вот, смотрите внимательно. Вот — одно плодное яйцо. А вот — второе.

Михаил смотрит. Не моргает. Кивает. Но кивает как-то неуверенно, напряжённо, будто соглашается только чтобы не обидеть женщину.

Узистка снова оценивает его выражение лица, едва заметно улыбается и добавляет совершенно будничным тоном:

— Это двойня.

Воздух в кабинете заканчивается.

Мы медленно переглядываемся с Михаилом. Я чувствую, как мои глаза округляются.

Затем мы оба смотрим на узистку.

Она неловко улыбается, убирает с моего живота головку сканера, кладёт её в специальный держатель и, вытирая руки бумажным полотенцем, говорит:

— Поздравляю.

— Ну... — голос у меня сиплый, чужой. Я приподнимаюсь на локтях. — Мы, конечно, шутили о двойне… но… Шутки — шутками, — продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. — Но какая двойня-то?

— Ну, в вашем возрасте как раз двойни часто и рождаются, — узистка пожимает плечами, выбрасывает использованное полотенце в ведро с крышкой, нажимая на педаль ногой.

Она снимает перчатки, ловко выворачивая их, и улыбается мне тепло, ободряюще:

— Вот сегодня утром тоже была женщина. Сорок восемь лет. И у неё тоже — двойня.

Михаил прокашливается. Звук получается громкий, нервный.

— А... это... — голос у него севший, хриплый. — Это же мальчик и девочка, да?

Он смотрит на узистку с большой наивной надеждой.

— Ну, сейчас я вам не скажу, кто это, — узистка пожимает плечами. — Срок ещё маленький. Вижу только, что двойня.

Она смотрит на ошарашенного Михаила, и в её глазах загораются весёлые искорки.

— А шутили вы про девочку и мальчика?

Михаил медленно, будто в трансе, кивает.

— Ну, — узистка смеётся негромко, — значит, будет девочка и мальчик.

Она отрывает от рулона, висящего на стене, длинную полосу бумажного полотенца и протягивает мне.

Я торопливо вытираю живот. Холодный, липкий гель размазывается по коже, оставляя ощущение влажности. Комкаю мокрое полотенце и сбрасываю его на край кушетки.

Сажусь.

Свешиваю ноги. Пятки касаются холодного кафеля. По спине бегут мурашки.

Смотрю на Мишу.

— Дошутились мы с тобой, да? — говорю я.

Пытаюсь, чтобы голос звучал строго и даже с нотками обиды, но саму меня разрывает изнутри.

Да, мне страшно. Поздняя беременность, двойня… Это риск. Это бессонные ночи. Это горы подгузников. Это я в сорок пять с двумя младенцами.

Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха и сомнений, разливается горячее, пьянящее, невероятное чувство.

Радость. Чистая, глупая и громкая радость.

Всё-таки мои фантазии о том, как упрямая двойня будет виснуть на руках у Михаила, станут явью.

В дверь кабинета нетерпеливо стучат.

Не дождавшись ответа, дверь открывается, и в щель просовывается любопытная мордашка Ксюши.

Глаза у неё огромные, блестящие. На ней объёмный черный свитер с высоким горлом.

Она переводит взгляд с узистки на Михаила, потом смотрит на меня, сидящую на кушетке с растрёпанными волосами и мокрым животом, и шёпотом, полным нетерпения, спрашивает:

— Ну что? Что? Что там? Мы устали уже там ждать!

Михаил медленно, очень медленно, будто учится говорить заново, выдыхает:

— Двойня.

Пауза.

— Дочка, — голос у него срывается на выдохе, — это всё-таки двойня.

Глаза у Ксюши медленно, просто в замедленной съёмке, расширяются. Рот приоткрывается в немом, абсолютном изумлении.

Она смотрит на меня. Я киваю.

Ксюша медленно, пятясь, закрывает дверь. Сначала почти до конца, оставляя узкую щёлку, а потом, словно очнувшись, дёргает её на себя. Ручка щёлкает громко и отчётливо.

А затем из коридора разносится её пронзительный, счастливый визг:

— Максим! Максим, двойня! У них двойня! У них всё-таки будет двойня!!!

Слышу его приглушённый и ошарашенный голос сына:

— Правда?

— Честное слово! — визжит Ксюша. — Только что сказали! Двойня!

И опять радостный визг.

Михаил подходит и опускается на колени передо мной. Двумя руками сжимает мою левую ладонь и в этот теплый замок из пальцев утыкается лбом. Выдыхает:

— Вера… боже мой… Вера…

Он всхлипывает, а узистка тихонечко выходит из кабинета, когда я торопливо смахиваю слезы.

— Мне так страшно, — шепчет Миша.

— И мне, — признаюсь я. — И мне…

Он поднимает бледное лицо, по щека скатывается слеза и я слабо улыбаюсь:

— Давай бояться вместе. Вместе не так страшно.

Я наклоняюсь и целую Мишу, обхватив его лицо ладонями.

Каждый из нас боится, когда любит.

Любой из нас, но кого этот страх уничтожает, а кому-то напоминает о ценности тех, кто рядом.

Дома непривычно тихо. Это даже немного пугает, но ничего страшного в том, что дети уснули нет.

Не надо бояться этой тишины, это ведь тишины уюта и сладких снов.

Я стою в проеме двери детской, привалившись плечом к косяку, и просто смотрю. Свет от ночника разливается по комнате мягким золотистым сиянием.

В углу тихо урчит увлажнитель воздуха, выпуская тонкие струйки пара. В комнате пахнет детской присыпкой и теплым молоком.

Полинка спит на спине, раскинув руки в стороны, будто в полете. Ее светлые, еще младенческие волосенки разметались по подушке золотистым ореолом. Губки приоткрыты, тоненькая, почти прозрачная кожица на виске подрагивает в такт дыханию.

В другой кроватке, что стоит вплотную торцом к кроватке Полинки, покряхтывает Данилка. Он спит на животе и смешно хмурит бровки. Упрямые бровки.

С самого первого дня Данил и Полинка показали нам, в кого пошли характером. В папу. Только отцовская требовательность, громкость и невероятное упрямство, и ни капли моей мягкости.

Миша подходит ко мне со спины.

— Заснули? — шепчет он одними губами, заглядывая в детскую через мое плечо.

Я киваю и чуть отодвигаюсь, пропуская его. Он проскальзывает в комнату так бесшумно, что я в очередной раз удивляюсь: как в этом огромном медведе может скрываться столько грации?

Миша подходит сначала к Полинкиной кроватке. Наклоняется, поправляет край одеяла. Смотрит на нее с такой нежностью, что у меня каждый раз перехватывает дыхание.

Потом так же бесшумно перемещается к Данилке. Замирает на секунду, вслушиваясь в его сопение, и на лица улыбка становится шире.

Потом он переводит взгляд на Гошу, который бдит за ним на книжной полке

— Пойдем, — шепчет Миша. — Тебе тоже, мой хороший, надо отдохнуть.

Мы выскальзываем в коридор, и и за нами из детской, грациозно и бесшумно, как настоящий призрак, вылетает Гоша. Он делает величественный и невозмутимый круг над нашими головами. Красота невероятная.

Гоша опускается на Мишино плечо. Аккуратно, цепкими лапками хватается за ткань домашней рубашки, приваливается пернатым боком к Мишиной голове и прикрывает глаза. Довольно что-то бухтит.

Затем он ласково трется клювом о Мишин висок.

Михаил закрывает дверь детской. Замирает в тишине коридора, прислушиваясь. Потом на носочках разворачивается и медленно крадётся прочь. Вид у него при этом такой сосредоточенно-комичный, что я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

Миша останавливается, ласково похлопывает Гошу по спинке. Тот жмурится, довольно топорщит перья.

— Ты мой хороший, — шепчет Миша. — Я такие колыбельные петь не умею.

Гоша что-то неразборчиво воркует ему на ухо: то ли соглашается, то ли скромничает.

Провожу рукой по влажным после душа волосам, которые ещё не высохли.

Михаил притормаживает, дожидается, когда я я подойду. Наклоняется, целует в щеку.

— Ты же не против, если мы с Гошей пойдем поспим? — спрашивает он.

— Не против, — так же шепотом отвечаю я.

Миша блаженно улыбается, поправляет Гошу на плече и продолжает свой сонливый путь в сторону нашей спальни, а я остаюсь в коридоре.

Прислушиваюсь к тишине и к моему сердцу. Бьется тихо и спокойно. Вспоминаю нашу свадьбу и улыбаюсь.

Мы устроили ее, если честно, даже не для себя и семьи, а для подчиненных Михаила. Для тех, кто прожил с нами все эти все офисные страсти и наши глупые попытки с Михаилом устроить друг другу холодный нейтралитетю Они заслужили громкой, красивой и веселой свадьбы и мы ее устроили.

Помню, как наша главная сплетница Алиса подошла ко мне в разгар вечеринки, обняла и сказала со слезами на глазах: «Верусь, я знала, знала же, что всё будет хорошо!»

Глупая девчонка, но без нее, без её сплетен, в которые поверили все, мы бы с Мишей не шагнули друг к другу.

После нашей свадьбы началась настоящая эпидемия свадеб. Одна за другой: сначала переженились дети со стороны Марка и его няни Наташи, потом они сами тоже устроили свадьбу.

Мы с Наташей подружились сразу, как только познакомились. Очаровательная, веселая женщина, с которой мы встречаемся почти каждые выходные, устраиваем девичьи посиделки, а она с удовольствием возится с нашими малышами.

Потом поженили Максимку и Ксюшу и они тоже неожиданно для всех родят двойню: двух мальчиков.

Когда мы все узнали, что в нашей большой дружной семье будет еще одна двойня, мы сначала шокированно молчали. Сидели за праздничным столом, переглядывались, и никто не решался заговорить. А после немножко даже всплакнули. Мама Михаила, Роза, шепнула тогда мужу:

— Кто бы мог подумать, что на старости лет у нас будет такой дождь из детей. Нам бы о кладбище думать и смерти думать, а тут прям взрыв жизни.

Роза и Валентин... Кто бы мог подумать, что они так тесно сдружатся с моей мамой. Их дружба со стороны выглядит странно, немного неловко — Роза вечно поджатые губы, Валентин с его вечным недовольством, а моя мама, простая и душевная, хлопочет вокруг них с пирожками, но между ними явно случилось очень близкое доверие.

Пусть со стороны кажется, что Роза и Валентин общаются с моей мамой высокомерно и сквозь зубы, но на самом деле они к ней питают чистую и честную симпатию.

Валентину вот мы завтра дарим молодого красивого какаду по кличке Барон. Отец Михаила каждый раз, когда приходит к нам в гости, с восхищением и некоторой тоской смотрит на нашего распрекрасного Гошу и печально вздыхает.

Поэтому мы с Мишей решили порадовать старика. Я, конечно, обеспокоилась: мой свёкр уже в серьезном возрасте, потянет ли такую птицу? Михаил и Марк меня заверили: их отец настолько вредный, что проживет лет до ста, а может, и до ста пятидесяти дотянет.

И, что самое удивительное, Роза поддержала нашу идею. Сказала: «Да, подарите вы ему уже попугая, а то я уже устала от этих бесконечных разговоров о том, какой Гоша прекрасный и величественный. Он только о нём и говорит».

Представляю завтрашнее утро: Валентин войдет в гостиную, а там — Барон. Белый, важный, с хохолком.

Мысли перескакивают на Снежану. Она периодически пыталась появиться в нашей с Мишей жизни. Была очень некрасивая и глупая ситуация с пьяным бомжом, который хотел на меня напасть, но запутался в собственных ногах, упал, разбил лицо и расплакался. Сказал, что он не убийца, что не может навредить беременной женщине. Я тогда и испугаться толком не успела.

Подала заявление о нападении, и Снежка, испугавшись, вместе с братом улетела в Дубаи. Там они влипли в историю: Снежана стала фигуранткой одной грязной вечеринки с восточными богатеями, где ей выбили зубы и сломали руку, а брата повязали по подозрению в мошеннических схемах и сутенёрстве.

После этого они исчезли. Никто не знает, где они сейчас.

Я думаю, Снежка зализывает раны и, вероятно, бросила идею разбогатеть благодаря мужчинам. Видимо, поняла, что среди мужчин могут попасться настоящие негодяи. А брат ее, скорее всего, отсиживает срок где-нибудь в эмиратской тюрьме.

Не будем о плохом. Пусть они останутся в прошлом.

Я подхожу к двери спальни, заглядываю.

Михаил дрыхнет на кровати. Лежит на животе, одна рука свесилась до пола, вторая под подушкой. Гоша сидит на жердочке золотого насеста в углу спальни. Тоже дремлет, распушившись, но, когда я вхожу, приоткрывает один глаз.

— Спи, мой хороший, спи, — шепчу я.

Гоша смыкает веко и снова проваливается в дрёму.

Прохожу к кровати, сажусь на край. Провожу ладонью по седым волосам Миши.

— Люблю тебя, — сквозь сон говорит Миша и улыбается, не открывая глаз.

Кто бы мог подумать, что я вновь буду любить после Юры, который сейчас так и мотается по съемным квартирам и ищет пути вернуться под юбку второй жены.

А она не пускает, и у меня уже ловить нечего. Кроме кулака в нос.

— И я тебя люблю, — шепчу, проводя пальцами по жесткой щетине на его щеке. — Больше жизни. На выходных мы сходим в гости к Алле.

Постоим, поболтаем с ней, расскажем о последних новостях, и это будет наша не первая встреча. Я и Миша к ней пришли в первый раз перед свадьбой. Я поведала ей о себе, о любви к Мише, и она ответила мне солнечными лучами, ласковым ветром, которым будто обняла меня. После Миша стал спокойнее и тише спать.

— Ложись, — Миша тянет меня к себе на кровать и обнимает, — полежи со мной…

И я не сопротивляюсь.

Ложусь и замираю в объятиях Михаила.

Улыбаюсь и закрываю глаза.

Несколько минут разрешаю себе подремать, а потом мягко пихаю локтем в мишин живот:

— Тебе еще надо Лене позвонить и сказку ей рассказать. Ты обещал

— Я совсем забыл…

— Не забывай, ты не только папа, но дедуля.

Внучка Миши Леночка сейчас немного ревнует Мишу к Полинке и Данилке, но это ревность исчезает, когда её привозят к нам. Когда рядом малыши, она забывает обо мне, о Мише и полностью погружается в воспитание малышни: причесывает их, рассказывает последние новости из детского садика и читает книжки. Да, она уже умеет читать.

Ее отец, сын Михаила Павел, если честно до сих пор не принял наш брак, но ему пришлось смириться. В этом ему помогла его жена, которая и выступила на стороне Михаила со словами:

— твоя мама бы хотела, чтобы твой папа был счастлив.

И через пару лет, когда у него родится вторая точка Мила, он окончательно успокоится и простит Мишу, что он посмел еще кого-то полюбить кроме мамы.

— Тяжело быть папой и дедулей, — бурчит Миша, — но чертовский увлекательно.