09.04.26 четверг.

— У вас нет детей и других домашних животных? — спросила Альбина.

— Только блохи, — брякнула я и тут же прикусила язык. Вечно пытаюсь шутить, когда не надо и с кем не надо! — Нет, никого нет. Я одна.

Юная рыжеволосая риэлторша подошла к окну и отдернула штору.

— Очень хороший вид для первого этажа, — сказала она. — На дерево.

Я внимательно осмотрела чахлую голую березку и кивнула.

— Симпатичное дерево. Буду любоваться.

— Уже почки появились! — с гордостью заявила Альбина, и я испугалась, что за почки потребуется дополнительная оплата. — Отличный дом.

Я что-то хмыкнула соглашательное. Связь между почками и достоинствами дома ускользала от меня, и вообще я боялась показывать излишнюю заинтересованность, так как денег было совсем в обрез. А квартиру я уже всё равно решила снять, даже и без почек.

— Соседи дружные, — продолжала рекламную речь риэлтор. — Хозяйка вообще супер. Топят зимой так, что окна нараспашку. Только иногда что-то шепчет.

— Что? В каком смысле «шепчет»?

— С трубами что-то. Дому уже сто пятьдесят лет.

— Разве трубы не меняли во время ремонта?

— Всё меняли, всё новое, — риэлторша тут же изменила показания. — Так что, будете снимать?

Я кивнула. Отступать некуда, позади, как говорится, Москва. А впереди — новая жизнь. Так уж я решила.

— Вот и отлично, ты мне сразу понравилась. Ты по типажу подходишь, впишешься в коллектив. Ты не холерик?

— Нет! — бешено замотала я головой. — Я вообще ничем не болею, только простыла немного, но это давно было.

Я ужасно испугалась, что мне откажут из-за остаточного кашля после давнишней простуды, и даже не сразу сообразила, что «холерик» — это не больной холерой.

— Ну и хорошо. У нас тут все спокойные, никто по потолку не бегает. Тогда я сейчас Ирину Петровну позову и подпишем договор. Кажется, она с Морфеем гуляет.

Альбина вышла, а я осталась одна в квартире-студии, в которой собиралась провести ближайший год. Или хотя бы месяц. Или ночь. Долгосрочные планы для меня сейчас — непозволительная роскошь. Найти бы на сегодня крышу над головой, а дальше посмотрим.

«Я одна». Как это грустно звучит! Одна, одна, одна…

Ну да ладно. Одна так одна. Главное, что я есть! Один — это намного лучше, чем ноль. Глубокая мысль. Обязательно запишу её в свой блокнот гениальных мыслей — когда, наконец, заведу его.

Я осмотрела комнату. Чуть не половину её занимала огромная кровать — и куда мне столько? Буду, наверное, кувыркаться. Туда-сюда. Долгими весенними вечерами. Зато так называемая «кухня» была микроскопической и состояла из мойки и мини-холодильника. На холодильнике стояла микроволновка, на микроволновке — чайник, а над мойкой висел шкафчик для посуды. Вот и вся кухня — считай, что её нет.

А я ведь люблю готовить. С Сашей у нас была огромная кухня, я пекла пироги и имбирные пряники по выходным. А он готовил свои фирменные маринады и запекал то курицу с черносливом, то индейку с апельсинами. Из куриной попы торчала половинка лимона и пучок розмарина, смотрелось это, конечно, высокохудожественно. Приходилось потом звать друзей, чтобы доесть всё это кулинарное великолепие.

Ну что ж, придется забыть и про пироги, и про курицу с лимоном в попе. И про Сашу. Хотя еще неделю назад я была уверена, что мы состаримся вместе и умрем в один день. Желательно лет в сто, после восхождения на какую-нибудь гималайскую вершину.

Ничего, буду привыкать к готовой еде, разогретой в микроволновке. И к одиночеству. Человек ко всему привыкает. Я слышала, что в лондонских ночлежках в девятнадцатом веке не было кроватей, только развешанные веревки. И люди спали, повиснув на этих веревках! Какого это вообще — спать на веревке? Я и на кровати не могу заснуть по полночи. С особой подушкой, набитой гречневой шелухой, непроницаемыми шторами и дорогим десятикилограммовым одеялом. Зажралась.

И чего эта риэлторша так долго не возвращается? И с каким таким Морфеем гуляет загадочная Ирина Петровна? Может, это означает, что она спит? Я представила, как рыжеволосая веснушчатая Альбина пытается разбудить хозяйку дома, которая дремлет, облокотившись на дорогую красивую веревку. Ведь у хозяйки целого дома всё должно быть дорогое и красивое, не правда ли?

В этот момент дверь отворилась, и в студию зашли Альбина и пожилая женщина. Впрочем, можно даже сказать — просто женщина. Она была высокая, в меру упитанная, в джинсах и вязаном кардигане, с крашеными темными коротко стриженными волосами. А за ней вальяжно вышагивал одетый в красную вязаную кофточку и красную же вязаную шапочку на резиночке огромный черно-белый кот. Хозяйка вела его на поводке, но поводок был такой длинный, что кот вполне мог и не заходить, но всё же нехотя зашел, хотя всем своим видом показывал, что он тут случайно и ненадолго.

— Здрасьте! — подскочила — Здравствуйте! — добродушно сказала женщина. — Меня зовут Ирина Петровна, но можно просто — Баба Ира.

— Какая же вы баба! — поразилась я.

— Да уже прабаба — непонятно сказала она.

Прабаба Ира сразу стала показывать, что есть в квартире, хотя эту каморку в пятнадцать квадратных метров сложно назвать квартирой. Однако и каморка, как оказалось, таила некоторые сюрпризы. Ловко зацепив пальцем петельку, хозяйка без особых усилий подняла матрас, а под ним оказались ящики с бельем, полотенцами, пылесосом и еще какими — то штуками, которые я не успела рассмотреть. С навесного шкафчика на микро-кухне Ирина Петровна достала плитку с одной конфоркой.

— Надо чайник подвинуть, а плитку на микроволновку поставить, — объясняла она механику, больше похожую на сборку конструктора. — Приготовила, что надо, и обратно положила.

В крошечном санузле обнаружился огромный люк, за которым были трубы со счётчиками. Вокруг труб неожиданно оказалось большое темное пространство, из которого Ирина Петровна ловко вытащила гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

— Места в студии мало, так я сюда засунула, — объясняла она. — Не каждый же день гладишь, правильно?

Гладить я вообще терпеть не могу. Считаю, что складки придают одежде шарм и непринужденность. Да, именно так я и считаю, потому что я готова считать что угодно, только бы не возиться с утюгом и марлей.

— Сушилка тоже там, за трубами, — огорошила меня хозяйка. — Надо только высунуться посильнее. У тебя руки длинные, достанешь.

Ну что ж, за трубами так за трубами. Я уже твёрдо решила остаться в этой квартире, так что нюансы меня мало интересовали. Под столом стоял ярко-желтый чемодан, а в нем — почти все мои вещи. Ноутбук, одежда, любимая кружка с видами Эльбруса, акварельные карандаши и складной коврик для йоги. На первое время вполне достаточно.

Книги, зимнюю одежду, картины, фарфоровые тарелки и любимый велосипед я оставила у Саши. Надо бы забрать, но у меня пока нет на это моральных сил. Да и где мне всё это хранить? За трубами, между сушилкой и гладильной доской?

Альбина быстро заполнила договор и сунула мне.

— Подпиши, тут и еще в конце. Два экземпляра, один твой.

Кот запрыгнул на стол и уселся прямо на бумажки. Я недоуменно посмотрела на него. Разве котам можно запрыгивать на обеденные столы? Но женщины нисколько не возмутились, не скинули нахала за шкирку на пол, а ласково уговаривали подвинуть свой пушистый зад и дать мне подписать договор.

Наконец, все формальности были улажены. Квартира моя! Ну, временно, конечно. Пока не прогонят.

— Если что, я над вами живу, — обрадовала Ирина Петровна. — Как по лестнице поднимаетесь, сразу налево моя дверь.

— Очень удобно, — кивнула я, хотя меня совсем не радовала перспектива жить по соседству с квартирной хозяйкой. Надеюсь, она не будет заваливаться ко мне со своим котом по три раза на дню, чтобы проверить, не поцарапала ли я ламинат или что-то в этом роде.

— А я за этой стенкой, — махнула рукой Альбина. — Слева от тебя, получается.

Что-о-о? Риэлтор тоже тут живет? Вот это новости! Это я, значит, под тройным надзором буду? От бабушки, Альбины и кота. Ни вздохнуть, ни… Вообще-то я интроверт. Людей люблю, но только ограниченное время. И далеко не всех. Да и тех, кого люблю… Лучше б не любила, честно говоря. Одни проблемы от этого.

— Замок немного заедает, — продолжала радовать меня Ирина Петровна. — Ты его немного на себя, потом вверх до упора и вбок вот так резко крутани. Тогда все откроется. На, попробуй.

На себя, вверх и в бок. Понятно, чего ж тут непонятного?

— А запирается он автоматически, так что ключ брать не забывай.

Час от часу не легче! Учитывая мою рассеянность, я практически обречена сидеть под этой дверью без ключа. При чем регулярно.

— Если что, через меня залезешь, у нас окна рядом, — утешила Альбина. — Окно только придется разбить.

Всего-то навсего.

— А у кого-нибудь есть запасные ключи? — догадалась я спросить.

Оказалось, у Ирины Петровны есть все ключи и она почти всегда дома, так что окно можно и не разбивать. Ну, окей.

— Приходи в субботу на барбекю на крыше, — пригласила Альбина. — Ромашка будет делать коктейли.

— Барбекю на крыше? — удивилась я. В объявлении что-то было написано про «эксплуатируемую кровлю», но я не вникла, что это значит.

— Да, там все соседи соберутся, познакомишься со всеми. Будем отмечать день рождения Морфея.

— Пять лет уже моему пусечке, — заворковала Ирина Петровна, обнимая и тиская пушистого обормота. — Максик придет с Масиком, а может, даже и Стасик.

Я не уверена, что правильно расслышала, кто там придет. Максик с Масиком или Масик с Максиком? Расспрашивать, кто все эти люди (или не люди?) сил уже не было. Мне бы вещи разложить, да добыть хоть какой-нибудь еды, а то с утра ношусь не евши. И поспать, если получится. А Масики, Стасики и пусечки меня пока мало волнуют.

Хозяйка тщательно пересчитала деньги и сунула в карман своей вязаной кофты.

— Живи счастливо, Настенька, — сказала она.

— Меня зовут Ася, — поправила я.

— Анастасия — это разве не Настя?

— Иногда да. Но именно меня зовут Ася.

Почему-то имя «Настя» меня всегда ужасно бесило, поэтому я с детства для всех Ася и только для всяких незнакомых бабушек — «Настенька».

Деньги, еще недавно бывшие в моем распоряжении, маняще торчали из кармана хозяйской кофты. Мне вдруг ужасно захотелось их вытащить, но я, понятное дело, подавила этот порыв. Всё, ставки сделаны. Денег больше нет, но жизнь продолжается. Это мой девиз. Хотелось бы, конечно, другой девиз, но пока есть только этот.

Наконец, все ушли, и я осталась одна в своей новой микро-квартире. Хотела разложить вещи, но поняла, что уже умираю от голода, и побежала в ближайший магазин. Выйдя из дома, осмотрела его еще раз. Очень красивый, кирпичный двухэтажный домик с необычным орнаментом на фасаде. Альбина говорила, что его построили до революции, а реконструировал сын хозяйки пару лет назад.

Правда, от центра далековато, но я работаю из дома, так что жить можно. Вокруг довольно странные и безлюдные места. Это бывшая промзона, но завод давно закрылся, а заводские здания переделаны под всё подряд: какие-то офисы, склады, гаражи. Только наш домик жилой, хотя по документам это тоже нежилые помещения, но хозяйка разделила дом на квартиры-студии и сдаёт. И главное, до метро минут пятнадцать пешком, а в торце дома есть кофейня и пункт выдачи товаров. Можно всё заказывать на дом. Ну и вид из окна на дерево. В общем, нормальный вариант за свои деньги.

Я углубилась в навигатор, пытаясь понять, куда идти до супермаркета. Геолокация прыгала, как обычно в последнее время, так что я напрягала все свои скудные топографические способности, чтобы разобраться в этом вопросе.

— Чего ищешь? Новенькая, да?

Я подняла глаза и увидела полного круглолицего азиата с деревянной тележкой на колёсиках.

— В каком смысле «новенькая»?

— Не видел тебя раньше. У бабы Иры квартиру сняла, да?

Я поняла, что отпираться бессмысленно, и кивнула.

— А я тут дворник у вас. Мымыза.

— Что?

— Мымыза.

Только с третьего раза я расслышала, что дворника зовут Нурмырза, и узнала, что приехал он из Кыргызстана, и там сейчас плюс двадцать пять, а у нас холодрыга, но он уже привык. И что если мне надо что-то тяжелое вытащить или затащить, то надо звонить ему, и будет вообще недорого.

— Мне нечего ни вытаскивать, ни затаскивать, — вздохнула я. — У меня ничего нет.

— Ну ничего, обживешься, всё будет. Все обживаются. Потихошечку, потихошечку. Я на той неделе из вашего дома гроб выносил.

Я вздрогнула. Какая внезапная смена темы. Или это продолжение темы о вытаскивании тяжелых вещей? Не хотела бы я настолько обжиться.

— А что случилось, кто умер? — спросила я из вежливости, хотя не была уверена, что хочу знать ответ.

— Мужчина какой-то. Тяжелый. Но у меня напарник есть, так что всё хорошо.

— Ага, всё хорошо, — кивнула я. — Лучше не бывает.

Очень надеюсь, что этот тяжелый мужчина жил не в моей квартире. Хотя если и в моей, что я теперь сделаю? Деньги уплачены, чемодан ждёт под столом. Лучше бы не знала, её-богу.

Нурмырза показал мне, как идти к супермаркету, и порекомендовал «жесть какую вкусную» шаурму за углом.

— Если голодная, с пальцами съешь! Скажешь, что от Нурика, тебе всё красиво сделают.

Я решила пока воздержаться от поедания шаурмы с пальцами и продолжила путь в магазин. Удивительное дело, пять лет мы с Сашей прожили в одной квартире, но я понятия не имею, как зовут того нашего дворника. А с этим познакомилась в первый же день. Да и вот это барбекю с соседями…

В нашем прежнем шестнадцатиэтажном доме было восемь квартир на этаже. За пять лет из всех соседей я познакомилась только с дядей Мишей, и то, только потому, что он всё время курил в подъезде, а я с ним ругалась. Я выкидывала тайком все его пепельницы в мусоропровод. Обычно это были какие-то жестянки: баночки от растворимого кофе или от рыбных консервов. Он кричал, что я посягаю на его право собственности, а я грозила, что вызову полицию, и его оштрафуют за курение в неположенном месте. Но однажды у нас стал заедать замок, и я не могла попасть домой. А дядя Миша как раз вышел покурить, ну и помог мне открыть дверь. Так мы, можно сказать, подружились.

Тут я вспомнила, что в новой квартире тоже нелады с замком и нервно кинулась искать в кармане ключи. Лежат, уфф!

Вернувшись домой с пакетами еды, я, разумеется, минут десять не могла открыть дверь. Какая там была последовательность? В бок, вниз и от себя? Или сначала вниз, а потом в бок? А в какой бок? Я хаотично дергала ключом во все стороны и уже горько жалела, что выбрала эту квартиру на краю географии. Повелась на дешевизну!

Мои мучения заметил парень, вышедший из кофейни. Дело в том, что вход в эту кофейню имеется и с улицы, и из подъезда, так что можно пить кофе, не выходя из дому. Очень удобно!

Парень нес стаканчик кофе и эклер. Он был взъерошенный, белобрысый и с симпатичными острыми ушами как у эльфа. Заметив, как я уже пытаюсь разломать дверь, колошматя в нее ногой, он остановился, откусил эклер и задал странный вопрос:

— Вы вместо Виктора?

— Какого Виктора? — не поняла я.

— А, вы не знаете.

И он так многозначительно посмотрел, что меня сразу посетила догадка, какой это Виктор. Уж не тот ли это самый «тяжелый мужчина», которого Нурмырза с напарником выносили на прошлой неделе? В гробу. За недорого.

— Что с ним случилось? — мрачно поинтересовалась я.

Парень сунул эллер в рот, взял в освободившуюся руку мои ключи, сделал пару быстрых движений, замок щелкнул, и дверь распахнулась.

— Надо вам личинку поменять. Скажите Ирине Петровне, а то намучаетесь с этим замком.

— Спасибо вам большое!

— Не за что. Я, кстати, Рома. Для своих — Ромашка.

— А! Та самая Ромашка.

— Ага, тот самый. А какой именно?

— Это же вы будете делать коктейли на крыше?

— А вы придёте?

— Хотелось бы. Я тут новенькая, только сегодня заехала.

— О, вам у нас понравится. Это отличный дом! Другого такого нет на всю Москву. Соседи все дружные и вообще. Уникальная атмосфера.

— И ни одного холерика! — подхватила я.

— Чего?

— Ну так. А что же с Виктором случилось? Почему он умер?

— А, так вы в курсе? Ну, знаете… Ситуации разные бывают. Мне бежать надо, вы в субботу приходите и поговорим. Вы, кстати, какие коктейли любите?

— Безалкогольные.

— Этого не обещаю. Точнее, обещаю, что таких не будет. А что, неужели у вас нет повода напиться?

— А почему он должен у меня быть?

— Обычно все, кто сюда селится, имеют такой повод. Иногда в хорошем, иногда в плохом смысле. А у вас нет, значит? Ну, повезло.

Я занесла в квартиру покупки, и мой собеседник, словно забыв, что ему «надо бежать», зашел со мной. Я задумалась, что же ему ответить. Рома протянул мне свой кофе и я в задумчивости отхлебнула глоток.

— Классная табуретка, — сказал Рома. — У нас такой нет. Надо потребовать у Альбины такую же табуретку!

— Конечно, есть, — сказала я.

— Табуретка? Нету, честно. Пошли покажу!

— Повод напиться есть, — пояснила я. — При чем в самом плохом смысле.

10.04.2026, пятница.

Сосед ушел, а я пялилась на табуретку и не могла понять, чем она его так заинтересовала. Вполне обычная, только зелёная. Стало ужасно интересно, какая же табуретка дома у Ромы.

Я достала из чемодана скетчбук и зарисовала акварельными карандашами сначала табуретку, а потом и всю кухню. Скетчбук — это блокнотик для рисунков, я его всегда держу наготове. Когда-то я рисовала маслом на холсте, даже продала несколько работ знакомым и знакомым знакомых. Меня даже хвалили и что-то говорили про талант и особенный стиль. Но в какой-то момент я разочаровалась и в себе как в художнике, и в искусстве вообще. В наш век высоких технологий и ненавистных мне нейросетей этот дар обесценивается и превращается в бессмысленный, никому не нужный труд. Но привычка рисовать осталась. Меня это успокаивает.

Саша всё хотел, чтобы я нарисовала нас вместе, парящих над городом, как у Шагала, или на утесе, у туманного обрыва, как у Каспара Фридриха, или на склоне, среди синих гор, как у Рериха, но я почему-то всегда отказывалась. Не хотелось отдавать наши чувства портрету. Наверное, боялась, что портрет перетянет на себя то хрупкое счастье, которое у нас было. Иногда.

Разогрела в микроволновке ужин из супермаркета: какая-то лапша с курицей и овощами в китайском стиле. Такое следует есть, пялясь в телефон или телевизор, просто накладывать еду в себя, не приглядываясь к ее виду, вкусу и запаху. А впрочем, если хорошенько оголодать, как я сегодня, то и лапша покажется блюдом мишленовского уровня. Наелась, разложила вещи в шкафу, достала читалку и завалилась на кровать. Ну наконец-то!

Такой был суматошный день. Сборка чемодана, потом три просмотра квартир, одна другой страшнее. Кроме этой, последней. Эта хоть крошечная и у черта на куличиках, зато очень симпатичная. Белые крашеные стены, хрустальная ретро-люстра с висюльками — островок роскоши в моей скромной жизни эконом-класса. И широченный подоконник — благодаря таким же широченным стенам. Широко жили сто пятьдесят лет назад — не скупились на кирпичи.

В дверь громко постучали. Альбина.

— Я тебе сковородку принесла и нож. Брала на время, пока тут никто не жил.

— Спасибо. А долго квартира пустовала?

— Нет, у меня квартиры не простаивают. Я же хороший риэлтор. Как ты тут устроилась? Читаешь? А почему без бры?

— Чего?

— Бру почему не включаешь? Лампа у тебя над головой. Она называется «бра», как лифчик. Не знала?

— А, знаю. Не думала, что это слово склоняется. У меня подсветка в читалке, спасибо. Слушай, а кто тут жил до меня?

— Да парень один, программист.

— И что с ним случилось?

— Ну так. С катушек слетел. В игры свои переиграл, наверное. Сидел в квартире безвылазно, бухал. Потом стал о себе в женском роде говорить, представляешь? «Я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое» — это он мне заявил. Так кринжово было. В последние дни всё время в двери стоял, которая входная у нас, в подъезд. Открывал её, камнем припирал и торчал в проёме, на улицу глядел. Но не выходил.

— А как он… умер? — с опаской спросила я. Понимала, что лучше бы мне этого не знать, но остановиться не могла.

— Повесился.

— Где⁈

— Вот прям тут, на крюке от люстры. Но люстру мы починили с Ириной Петровной, ты не беспокойся. Это винтажная люстра, из ГДР, тебе нравится?

— Д-д-да… — проблеяла я. Люстра нравилась мне уже гораздо меньше.

— И табуретку я отмыла, — утешила меня Альбина.

— Табуретку? Вот эту, зелёную?

— Ну да, валялась под ним. А теперь видишь, какая чистенькая? Еще сто лет можно сидеть.

— Эээ… Альбин, а ты можешь Роме эту табуретку отдать? Она ему очень нравится. А мне любую другую, хоть пенек из леса.

— У нас вся мебель в передаточном акте прописана, — строго сказала риэлтор. — Сами меняйтесь табуретками, если хотите. Под свою ответственность.

Альбина ушла, а я подумала, что ночка мне веселая предстоит. Я и так в последнее время плохо сплю, а после таких историй… Добавим сюда разрыв с любовью все жизни и отсутствие снотворного. Все слагаемые провала.

Саша очень удивился, что я ухожу. Думал, никогда не решусь. Не хватит духу и денег. Он же у нас кормилец и поилец, а я так, неудачница. Не удивлюсь, если он сидит сейчас дома и ждет, когда я вернусь с белым флагом и повинной головой. Еще и бесится, что заставляю его ждать. Не ценю его драгоценное время.

Пять лет мы жили «более-менее». Иногда было «более», и я даже была счастлива. Любила его, а вот он меня — не уверена. Потому что после «более» всегда наступало «менее», и это было трудно выносить. Он психовал по любому поводу, орал на меня и говорил всякие гадости, а потом извинялся и дарил подарки. Ну что ж такого, дело житейское. Стерпится — слюбится. А когда я говорила, что хочу семью и ребенка, мой любимый объяснял, что штамп — это пережиток прошлого, а ребенок — обуза и обременение. И что надо сначала заработать на большой дом в пригороде, а уж потом, ближе к сорока…

Я долго внушала себе, что так и надо. Что нужны компромиссы. Что идеальных отношений не бывает. Что есть много плюсов, и если разделить бумажку на два столбика, выписать все плюсы и минусы, посчитать, поделить, перемножить, извлечь квадратный корень… То получится, что мне еще повезло. Хороший ведь парень? Квартиру снимает, курицу запекает с лимоном в попе. Высокий, красивый, подруги завидуют. Но что-то было не так. А последней каплей стала кружка чая. Обычного черного чая с чабрецом, из пакетика. Которую он вылил мне на голову, когда я отказалась ехать с ним на горнолыжный курорт. И когда эта последняя капля затекла мне за шиворот и медленно стекла по спине, я молча встала и пошла собирать свой верный желтый чемодан.

Зря я боялась бессонницы! Несмотря на все посторонние мысли, уснула я как убитая и проспала всю ночь. Проснулась рано утром от странных звуков, доносящихся из санузла. Было это то ли шипение, то ли свист, что-то похожее на унылые бормотания занудного человека. Нечто вроде «идубуду, ибудубу…» Я вспомнила, как Альбина предупреждала, что трубы здесь «шепчут», и подумала, что надо бы купить затычки для ушей. Иначе мой и так хрупкий сон будет под постоянной угрозой.

Впрочем, на часах было восемь утра, и я почувствовала, что вполне выспалась. Встала с постели и поняла, что мне теперь не нужно, как раньше, шлёпать с утра по длинному коридору на кухню. Я только встала — и уже на этой кухне очутилась. Вот она — рукой подать! Весьма удобно. Но тут я осознала, что допустила огромную ошибку. Просто гигантскую! Я забыла у Саши свою турку. Красивую медную турку с двумя лебедями, купленную на центральном базаре Стамбула. Даже не подумала о ней, вот растяпа. Как же я буду жить дальше без кофе? А впрочем, тут же вспомнила я, в доме есть кофейня! Открывается она, конечно, позже, но я потерплю. Пока можно немного поработать.

Включила ноутбук, с третьего раза ввела нацарапанный Альбиной на бумажке пароль от вай-фая и открыла свой перевод. Я переводчик с немецкого. Такая же умирающая профессия, как и художник. Саша бесконечно смеялся и напоминал, что скоро меня заменит искусственный интеллект. Частично, он меня уже заменил, приходится это признать. Я и сама всё чаще пользуюсь программами-переводчиками для ускорения своей работы. И вижу, как буквально с каждым месяцем их переводы улучшаются, и моя редактура становится все менее глубокой и обязательной. Да, я тот самый человек, который проиграл роботу. И который с каждым днем чувствует себя все менее нужным этому миру.

Ладно, это я отвлеклась. Не люблю ныть, но иногда оно как-то само… ноется. К счастью, еще остались заказчики, которые хотят «живой» перевод от живого, чувствующего язык человека. И они готовы за это платить — немного, но и на том спасибо.

Один из моих постоянных заказчиков — Иван Петрович. Он уже старый, давно за семьдесят, наверное. Его бабушка была немкой, но жила в России, и его отец, Пётр Никифорович, благодаря бабушке, в совершенстве владел немецким. Когда началась война, отца взяли в разведку, военным переводчиком. А после 1945-го он остался в оккупированной Германии, и там тоже работал переводчиком. Потом он умер, семья вернулась в Советский Союз, и Иван Петрович вырос, не зная немецкого. Только, как он шутит, «хенде хох» и «нихт ферштейн».

И вот, представляете, пару лет назад он находит записки отца, целую кипу исписанных бумаг! Оказывается, Пётр Никифорович несколько лет писал нечто среднее между дневником и мемуарами. И мать вывезла этот дневник из Германии, но сыну о нем так и не рассказала. То ли забыла, то ли не посчитала нужным. Уже не спросить, она давно умерла.

Самое интересное, что записки отец писал по-немецки. Наверное, за годы жизни в Германии этот язык стал ему ближе, чем русский. А может, из предосторожности так решил, чтобы другие не могли прочитать. Его жена (мать Ивана Петровича), хоть и жила с ним многие годы в берлинском районе Карлсхорст, но немецкий знала плохо, так что вряд ли она вообще читала когда-нибудь этот дневник. Работала она, как пишет муж, в каком-то топливном отделе секретаршей, Германию не любила и мечтала вернуться в родную Москву, что и сделала сразу после смерти супруга.

А записки валялись в коробке со старыми журналами на даче. И нашел их даже не Иван Петрович, а новые хозяева дачи, которым он ее продал. Хотели сжечь всю коробку, не глядя! Но каким-то чудом заприметили папку с исписанными листочками и догадались сообщить бывшему владельцу.

И вот я уже второй год перевожу эту историю чужой жизни. Перевожу очень медленно и с перерывами. Во-первых, платит Иван Петрович немного, и когда появляются более денежные (и срочные) заказы, я отвлекаюсь на них. Он сам говорит, что спешки нет — я и не спешу. А во-вторых, переводить дневник мертвого разведчика — дело непростое. Листы идут не по порядку, множество слов сокращены, и мне остается только догадываться по контексту, что имелось в виду. Иногда почерк Петра Никифоровича ровный и чёткий — просто удовольствие его читать, а иногда вдруг становится жутко неразборчивым, и я подозреваю, что делал он это намеренно, чтобы скрыть самые важные (и самые интересные!) места.

А еще среди листов дневника попадаются письма некой Марты, и их я тоже перевожу, но Ивану Петровичу не отправляю. Не знаю, хочет ли он знать, что у его отца, помимо законной жены, была еще какая-то Марта, парикмахерша с улицы Бисмаркштрасе?

Я захлопнула ноутбук. Какая противная баба! Мало того, что крутит роман с женатым мужиком, так еще и выманивает у него деньги и требует найти какого-то своего Пауля. Фашиста, небось… Еще и деву Марию приплетает, лицемерная гадюка. Тоже мне, «Матрешка»! Я правда разозлилась. За все месяцы работы над переводом я как-то привыкла к этой семье, даже полюбила их всех. И видеть, как ее разрушает какая-то лживая немка, было неприятно. Хорошо, что Иван Петрович и его мама так и не узнали про эту Марту. По крайней мере, я на это надеюсь. Брак устоял, отец умер примерным семьянином. Хотя в те времена и в его положении развестись, как я понимаю, было очень нелегко.

Ладно. Надо отдохнуть. На часах было почти десять, и я решила, что пришла пора протестировать местную кофейню. Отправилась я туда прямо в пижаме и домашних тапочках. Буду привыкать к местному лайфстайлу. Кофейня, к слову, расположена буквально за стенкой от меня, и дверь в нее соседствует с моей.

Дверь в кофейню из подъезда оказалась не заперта, но заведение еще не работало. Я попала в пустой зал, а точнее — зальчик с тремя крошечными столиками и узким длинным столом-стойкой вдоль окна. Прямо из этого зала еще одна невзрачная дверь вела в пункт выдачи товаров маркетплейса «О Три», на котором можно купить абсолютно всё, от булавок до загородного дома. Стеклянная дверь, ведущая на улицу, была закрыта. Я уселась за один из столиков и стала ждать.

Минут через десять вошел бородатый мужчина в бандане и с тоненькой косичкой на затылке и удивленно уставился на меня:

— А вы откуда?

— Оттуда, — я показала на дверь, в которую вошла.

— А, вы из свитера, — кивнул он.

— Откуда? — я решила, что не расслышала.

— Ну, из этого дома. Он похож на вязаный свитер, не замечали? Я зову его Дом — Свитер. Ну, или Вязаный дом.

— Да, что-то есть, — задумалась я. — Необычный орнамент из разноцветных кирпичей. Впервые такое встречаю.

— Это восточный стиль. В Иране таких много. Или в Ираке, я их всё время путаю. Что будете заказывать?

— Латте. Самый большой, какой есть.

— Могу литр сделать, хотите? Со скидкой.

— Давайте! Поставлю в холодильник и буду пить ближайшие три дня. Не хочется никуда выходить, настроения нет.

— Вот это у вас сила воли! Я бы не смог растянуть кофе на три дня. Выпил бы все за раз, хоть литр, хоть пять.

— Да я тоже не смогу, наверное, — усмехнулась я. — Обманываю себя, как водится. Я просто турку забыла. У бывшего. А без кофе я почти как без мозга. У меня турка очень красивая была, из Стамбула.

Черт знает, чего это я с ним так разоткровенничалась. Не зря говорят, что бармен — это как падре в исповедальной комнате. Хочешь-не хочешь, а все расскажешь.

— А почему бы не забрать ее или новую не купить? Надеетесь вернуться?

— Нет-нет! — я изо всех сил замотала головой. — Ни в коем случае!

— Ну ладно, — хмыкнул бородач. — Мне даже выгодно, что ваша турка у бывшего. Приходите ко мне, без кофе я вас не оставлю.

Он повернулся ко мне косичкой и принялся за приготовление литрового латте, а я переваривала его слова.

Надеюсь вернуться? Неужели это правда? Может, на подсознательном уровне я правда этого хочу? Вот только за подсознание я не отвечаю. Потому что оно — «оно», это еще Фрейд сказал. А я — это «я». И отвечаю только за свои поступки, а что там моё подсознание хочет — его личное дело. Но я буду последней дурой, если ему поддамся. Когда я уже заведу блокнот для гениальных мыслей? А то они так и сыпятся из меня. Живешь как нормальный человек, а стоит расстаться с парнем — превращаешься в философа, психоаналитика, астролога и гадалку на таро. Хорошо, хоть от последних двух ипостасей меня бог пока миловал.

Сегодня же закажу эту чертову турку.

Пока бородатый бариста готовил мне кофе, я проверила сообщения на телефоне. Никто еще не знал, что я переехала, так что жизнь шла своим чередом. Мама напоминала про день рождения двоюродной тетки (быстро отослала подобающее поздравление). Подруга Таня спрашивала о планах на вечер (сидеть дома, читать книгу, смотреть кино про что-нибудь веселое, но только не про любовь). Пришло и сообщение от Саши, но его я открыла последним, испытывая скорее страх, чем любопытство.

Я быстро закрыла сообщение. «Лазанья в холодильнике»! Хорошо же этот коварный тип меня изучил — знает, на какие струны давить. Мне до ужаса хотелось Сашиной лазаньи, но я подавила этот порыв и в качестве компенсации купила у бородача овсяную печеньку. Тоже вкусно! Хоть и далеко не лазанья. Что же касается Сашиного выступления, то я, может, и послушала бы его «версию событий», но не на полный зал пьяных гостей. Саша стендапер, выступает в разных клубах уже много лет. Большого успеха не добился, но есть свой круг поклонников. И поклонниц. Мы с ним и познакомились на «открытом микрофоне», куда меня затащила та самая подруга Таня. Сказала, что будет весело и я не пожалею. Так и вышло. Я и сейчас не жалею. Хотя представляю, какие гадости он сегодня про меня наговорит. Он любит безжалостный черный юмор и жесткие шутки. Если уж решает кого-то приложить, мало не покажется. Ох. Лучше об этом просто не думать. Но как не думать о том, о чем все время думается?

— Ваш кофе готов, — сказал бородач. — Приходите к нам еще.

— Обязательно, — кивнула я. — К кому мне еще ходить? Только к вам.

— Кстати, я Боря.

— О, прекрасно! Мне будет очень легко запомнить. Бородатый Бариста Боря. Бэ бэ бэ!

— Да, можете так и звать: бе-бе-бе'! Как овечка. Я отзовусь. А ваше имя?

— Ася

— Как у Тургенева?

— Да! Люблю пить кофе, сваренное человеком, читавшим Тургенева.

— Ый.

— Что?

— Сваренный. Кофе мужского рода.

— Ах да. Верно. Не зря вы Тургенева читали… А вы давно тут работаете?

— Около года. Как Стас ремонт закончил, так сразу открылись.

— Стас?

— А, ты его не знаешь. То есть вы. Или ты?

— Ты. После обсуждения Тургенева вполне можно перейти на «ты».

— Тогда приходи завтра на крышную вечеринку, познакомишься.

— Что? Ах да, «эксплуатируемая кровля». Приду. Меня уже столько людей туда пригласило, надо идти.

— Тебе понравится. Это классный дом, и тут самые лучшие обитатели.

— Обитатели Свитера, — улыбнулась я.

— Ага. Свитеране! — подыграл Боря.

— Большое спасибо за кофе. Обязательно приду.

«Всё лучше, чем страдать из-за несъеденной лазаньи», добавила я про себя.

10.04.26, пятница.

— А вас тоже бесит, когда девушка уходит от вас навсегда? При чем делает это каждую неделю.

Редкие смешки в зале.

— Представьте, долбаных пять лет вы делаете для неё всё, а потом один раз — что-то не то. Один, сука, раз! И одно «не то» перекрывает пять лет «всего». Вот она, мать её, женская математика.

Зал разражается аплодисментами, мужик с заднего столика залихватски свистит.

Стендап-клуб на Полянке я знаю, как свои двадцать пальцев. Им владеет Сашин приятель, благодаря чему мой бывший выступает здесь почти каждую неделю. Крутая выщербленная лестница ведет в стылый подвал, на табуретке сидит охранник, а за мятой приоткрытой шторкой — небольшой темный зал, похожий на пещеру, и только маленький круг света на сцене, а в этом круге — колченогая стойка с микрофоном и кудрявый белобрысый паренек в растянутой футболке.

Я всё-таки пришла. Любопытство пересилило здравый смысл. Охранник меня узнал, но я невозмутимо сделала вид, что он обознался. Забегаю в зал, замотав голову в капюшон, и сразу ныряю в правую дверь туалета. Отсюда всё слышно, а если чуть приоткрыть дверь, то и видно. А вот Саша меня, надеюсь, не заметил, иначе бы сразу заорал на весь зал что-то вроде: «А вот и бывшая пожаловала! Ну что, Ася, вкусные локти?»

Высунув нос в щелочку двери, я слушаю, как много он для меня делал, а я не ценила: платил за квартиру, готовил еду, оплачивал отпуска.

— Я артист разговорного жанра. Всё, что имею, я заработал вот этими вот мозолистыми… губами. (Редкие хмыки в зале и громкий хохот какой-то девчонки). Вот, девушка меня понимает. Тоже ртом работаешь, да, красавица? Коллега! (Девушка закрывает лицо руками и трясется от смеха). Да не стесняйся, тут все этим занимаются. Только бесплатно, как лохи. (Зал хохочет). И вот представьте, работаешь весь вечер языком, приходишь усталый домой, а там — вторая смена! Мой язык просто не выдержал, пацаны.

Зал заржал, а я покраснела до кончиков ушей. Ну зачем про это⁈

Дальше Саша переключается на мою подругу Таню. Это новый монолог, но пару раз я его уже слышала — у нас дома. После каждого выступления Саша прослушивает видеозапись, отмечает, на что реагирует публика, замеряет громкость смеха и аплодисментов, и немного редактирует текст. Убирает или переформулирует шутки, которые «не зашли», добавляет что-то новое. Первые раз десять монолог тестируется на открытых микрофонах и других выступлениях с бесплатным входом, при чем за вечер Саша может выступить 3–4 раза в разных клубах, курсируя между ними на электросамокате. Затем доработанный монолог попадает на платные выступления в клубах или на мелких корпоративах, где совершетствуется уже не столько текст, сколько его подача. Ну а после двадцати таких прогонов Саша записывает на видео, как он весело шутит и как радостно смеётся зал.

Монолог про Таню сырой и злой, мне он не нравится. Злобные шутки про её лишний вес, про глупость и ошибки в словах и ударениях.

— Когда она звонИт, я всегда отвечаю, но обычно она звОнит, и тогда я сразу лОжу трубку. Хотя… из неё могла бы выйти прекрасная стройная девушка. Жаль, что она её съела.

Все ржут, а свистун с заднего столика чокается со своей толстой спутницей. Похоже, им очень весело.

Моя подруга всегда бесила Сашу почему-то. А ведь мы и познакомились благодаря ей. Я никогда не ходила ни на какие стендапы, и даже по ТВ не любила такое смотреть. Почему-то мне было не смешно. А тут Таня затащила на OpenMic — «открытый микрофон». И там началось…

— Девушка, как вас зовут? Да-да, именно вас, не прячьтесь за широкую спину подруги, я вас всё равно вижу!

— Ася.

— Ась?

— Ася.

— Ась — ась?

Я молчала, а нахальный кучерявый комик продолжал напирать:

— Вы хотите поужинать со мной после выступления или предпочитаете сразу заняться сексом? Выбирайте сейчас, от вас зависит длина моего выступления. Если выбираете секс, то мне осталась всего одна шутка, и погнали! Не волнуйтесь, номер я уже забронировал. Я всегда так делаю перед выступлением в этом баре. Секс с красивой шатенкой входит в мой райдер. Но сегодня она не пришла, так что у вас появился шанс.

Все вокруг смеялись, даже Таня заливалась хохотом, а я еще никогда в жизни не чувствовала себя так неловко. Но, как ни странно, ужин состоялся. После выступления наглый комик куда-то ушёл, а вскоре за наш столик подсел очень вежливый и даже застенчивый парень. Всю его браваду как ветром сдуло. Он даже немного заикался, когда предложил нам продолжить вечер в другом месте. Я и ответить не успела, Таня тут же согласилась, и мы отправились в соседнюю кальянную. Там Саша немного расслабился, снова стал весёлым, искрил шутками, но уже не едкими и злыми, а милыми и галантными. Осыпал нас обеих комплиментами, обещал посвятить каждой по монологу. Смешно, но это легкомысленное обещание он в итоге исполнил. И монологи исполнил. А лучше бы не исполнял…

— А вы когда-нибудь замечали, что стоит вам расстаться с девушкой, как у её подруги тут же летит винда или ломается стул? Я имею в виду стул, на котором сидят, о проблемах с другим стулом я предпочитаю не знать. Хотя судя по ее габаритам, стул там прекрасный! Но не тот, на котором сидят, тот — ломается еще до того, как она на него сядет. От ужаса при виде надвигающейся жопы. (Хохот). И знаете, я его понимаю. Когда я вижу надвигающуюся на всех нас глобальную жопу — во мне тоже что-то ломается. Короче, все у нее плохо, и только вы в своём суперменском плаще можете ей помочь! Кто сталкивался с таким, похлопайте? (Все хлопают, даже девушки, а свистун с полной спутницей тычут друг в друга пальцами и гогочут). Ну что ж делать, парни, надо помогать девушкам, верно? Главное только, в процессе этой помощи не сломать кровать. А то останется бедная девушка с починенным стулом и сломанной кроватью. Зато будет где посидеть. Вместо вашего лица, ха — ха!

Господи, ну и гадости он несёт! Готов на любое враньё и клевету, лишь бы выжать из публики вожделенные смешки. Из публики, которая забудет его через минуту, лишь только поднимется на эту сцену, задрапированную красным бархатным занавесом, новый комик с новыми тупыми и пошлыми шутками.

Кажется, теперь я не люблю стендап еще больше, чем до знакомства с Сашей. Хотя все пять лет наших отношений с удовольствием ходила на его выступления, смеялась и над его, и над чужими шутками, и была уверена, что рассмотрела этот вид искусства, поняла его суть, увидела запрятанную в его глубине красоту и боль. Хороший стендапер всегда рассказывает про свою боль. Но чтобы было смешно, он должен её обесценить, низвести свои чувства до самых грубых и примитивных позывов, растоптать в грязи. И теперь я чувствовала отвращение и к этому жанру, и к человеку на сцене, топчущему моё и своё прошлое.

Как же резко иногда меняется человек, и как незаметно наше окружение перекраивает наши вкусы и взгляды на мир, без нашего согласия, но и без сопротивления, самым простым и естественным образом.

— Обидно, когда сочинил монолог, размазывающий бывшую по стенке, а она не пришла. Это как если ты придумал ответ пацану, обидевшему тебя в пятнадцать лет, а вам уже по тридцать пять.

Смешки совсем редкие, скорее вежливые, чем весёлые. Залу надоела эта тема. Публика вообще такая капризная и переменчивая, что нет ничего глупее, чем лезть из кожи вон, чтобы ей угодить. Но именно этим и занимаются тысячи комиков по всему миру. Сначала шутят из последних сил, а потом впадают в депрессию. Саша сам говорил, что комики — самые унылые люди в мире. И дома я часто видела его в отвратительном настроении: угрюмого, раздражительного, часами играющего в свои стрелялки и громко матерящегося без особого смысла. И чаще всего такое настроение накрывало его именно после выступлений — даже не самых провальных. Он говорил, что публика высасывает из него все соки. И всё равно он любил ее и страстно мечтал завоевать ее любовь. Любил, наверное, куда больше, чем меня.

Сейчас он, впрочем, не сдаётся. Оставив нас с Таней, наконец, в покое, Саша достаёт из рукава свои старые проверенные шутки и вставляет их ни к селу, ни к городу. Но люди ржут и хлопают, он добился вожделенной реакции, он победил.

Под конец он делает закольцовку и возвращается к излюбленной теме:

— Используйте мой совет, парни, иначе окажетесь в полной жопе. Такой же полной, как жопа подруги моей бывшей!

Зал взрывается хохотом и аплодисментами. Свистун с заднего столика залпом допивает пиво и целует свою толстую подругу. Играет весёлая музыка, Саша отдаёт микрофон ведущему и вприпрыжку сбегает со сцены. Сбегает и бежит прямиком в туалет, где я прячусь. Туалет этот, как говорит Саша, безгендерный, так что наша встреча почти неминуема, но я всё же успеваю закрыться в одной из двух кабинок. Саша заходит во вторую, и я слышу, как он мочится, напевая популярную песенку.

Я думаю о том, как хорошо, что Тани нет в зале, и она даже не подозревает, какие гадости этот самодовольный придурок рассказывает всему миру за её спиной. Но вот он выходит, и я осторожно приоткрываю дверь, чтобы улучить момент и сбежать из этого мерзкого места. Но в этот момент я вижу такое, что только чудом сдерживаюсь и не ору на весь клуб. Я не верю своим глазам. Саша стоит всего в полуметре от меня, а к нему откуда-то с первых столиков спешит Таня собственной персоной. В моей голове рой мыслей. Она была здесь? Она всё это слышала? Он знал об этом? Зачем она вообще пришла?

Таня с улыбкой до ушей подбегает, быстро обнимает его, хватает под руку и уводит в сторону раздевалки. Я жду какое-то время в полном смятении. Вспоминаю её смс с вопросом про мои планы на вечер. Так что же, она хотела пойти на этот концерт со мной? Или хотела убедиться, что я не приду? А может, она писала по его поручению? Что у них за отношения вообще?

Выждав немного времени, я бегу к выходу. В гардероб мне не надо, я так и не сняла куртку, и теперь её капюшон, я надеюсь, охраняет меня от взглядов общих знакомых, уже толпящихся на лестнице. На улице я быстро шпарю в сторону метро и вскоре догоняю эту парочку, идущую под ручку и громко болтающую о чём-то весёлом. Наверное, потешаются надо мной. Таня постоянно поворачивает к нему светящеется от радости лицо. Одна часть меня хочет подойти к ним, огорошить какой-нибудь едкой фразой, жёстко унизить, но побеждает другая часть, которая желает только одного — поскорее сбежать и забыть этот вечер как страшный сон.

Забыть, конечно, не получается. Даже добравшись до дома и зарывшись под одеяло, я продолжаю прокручивать в голове его фразы: «Пять лет я делал для неё всё», «У подруги полетела винда», «Главное — не сломать кровать». Вроде ситуация — самая банальная и очевидная, которая только может быть, но мозг отказывается верить. Неужели я одним махом потеряла не только любимого парня, но и лучшую подругу?

Я вспомнила, как еще совсем недавно Саша уговаривал меня поехать вместе на Хибины кататься на горных лыжах, говорил, что мы мало видимся и отпуск — прекрасный шанс побыть вдвоём и вспомнить, что мы всё-таки любим друг друга, а не только бесим и злим, как было в последнее время. Я тоже очень хотела отдохнуть вдвоём, но только в каком-нибудь более тёплом месте. На лыжах я не катаюсь, холод ненавижу. Кое-как пережила эту длиннющую зиму, добралась до апреля, когда можно спокойно ходить по улице, а не бежать, закутавшись в тяжёлую одежду, из одной точки в другую. Я даже видела подснежники в парке! Еще совсем немножко — и лето… И опять ехать в зиму?

Отказать сразу я не решилась, обещала подумать. Но спустя время, всё-таки объявила: хоть режьте меня, а на Кольский полуостров, к пингвинам и белым медведям я не поеду. Саша сразу обозвал меня идиоткой, ведь пингвины живут в Антарктиде, а белые медведи — в Ледовитом океане, но самое главное — он уже купил нам билеты! А я своими капризами всё порчу. Тут уж я вскипела. Пять лет он живёт со мной, прекрасно знает мои вкусы и предпочтения, и всё равно тащит туда, куда хочется ему. Будто я вещь, которую можно сложить в чемодан, не интересуясь её мнением. Вот после этого он и вылил мне на голову чай с чабрецом. К счастью, уже остывший.

— Остудись, — сказал он. — А то растопишь весь снег в Хибинах. Пингвины тебе такое не простят.

А я побрела собирать вещи и съезжать от него. Было страшно и грустно, но дальше так продолжаться не могло.

Я чуть не разревелась от обиды, но тут меня отвлекло блюмканье эсэмэски. Альбина написала, что надо скинуться на завтрашнюю вечеринку. Я скинулась, не раздумывая: хоть к чёрту на куличики, лишь бы отвлечься от всего этого кошмара. И тут же пришло сообщение с незнакомого номера:

«Послаще, погорше или с кислинкой?»

«А вы кто?», поинтересовалась я.

«Это Рома, который ел эклер. Составляю список коктейлей на завтра, чтобы закупиться. Ты какие по вкусу коктейли любишь?»

«Хочу послаще, Рома», ответила я и невольно расплылась в улыбке. Прозвучало весьма двусмысленно, но он сам так поставил вопрос. Флирт с соседом по дому? Почему бы нет? Он, кажется, милый. Горечь утрат и моя кислая мина мне самой уже надоели. Хочу послаще, Рома, очень хочу!

«Будет исполнено», ответил он.

11.04.26 суббота.

— Меня зовут Клариса, жена вон того симпатичного брюнета в свитере своего дедушки.

Стройная изящная блондинка лет тридцати пяти дружелюбно протянула руку, и я торопливо её пожала.

— Очень приятно, Ася!

— Прекрасное тургеневское имя. Лиричное и романтичное — не то, что разухабистая «Настя».

Я её чуть не расцеловала. Она понимает!

— Как вам в нашем Вязаном доме? Нормально устроились?

— Ой, да, тут очень уютно! Студия маленькая, но это даже удобно. Не надо ходить из угла в угол. Всё близко, только руку протяни.

— Понимаю, — засмеялась она, отхлёбывая из своего бокала. — Я в общаге так жила. Села на кровати и сразу попала на кухню. Вот тут стол, на нем плитка с кастрюлькой, под столом холодильник, а над кроватью — полка с книгами. А больше ничего и не надо! Можно было с этой кровати вообще целый день не вставать. Но потом Стасик забрал меня из этого рая, и теперь я каждый день нахаживаю по квартире свои десять тысяч шагов.

Я улыбнулась. Жалоба из серии «Богатые тоже плачут», но сделаю вид, что не заметила этого затаённого хвастовства.

— Квартира хорошая и дом отличный, — повторила я, оглядывая крышу, покрытую уютным зеленым искусственным газоном. — Только трубы в туалете что-то свистят, особенно по ночам. Мне этой ночью даже показалось, что они что-то говорят, только неразборчиво.

— Ну, — задумалась Клариса. — Это ведь довольно старый дом. До революции еще построили. Видишь вот тот бизнес-центр? Там был оборонный завод. А вон те страшные хибары — бывшие оружейные склады. Ну а в нашем доме было заводоуправление, начальство всё сидело.

— Наш дом самый красивый в районе, — сказала я. — Я еще никогда не встречала таких необычных орнаментов из кирпича.

— Съезди на Крапивенский переулок в центр, там есть Константинопольское патриаршее подворье — похожий дом, только побольше. Его построил архитектор Сергей Родионов в конце девятнадцатого века. Он смешал восточные орнаменты, так называемый «исламский стиль» с древнерусскими мотивами, и получился очень нарядный и необычный дом. Ну а наш дом этому же архитектору заказал Павел Ермошин, владелец страхового общества «ЕрмошинЪ и сыновья». Это уже начало двадцатого века. Здесь он устроил доходный дом — правда, ненадолго. В семнадцатом году дом реквизировали — для нужд революции, разумеется.

— Как интересно! — воскликнула я. — Всегда хотела пожить в доме с историей.

— Теперь это снова доходный дом, — улыбнулась Клариса. — Только уже нашей дорогой Ирины Петровны.

Подошёл ее муж, интеллигентного вида мужчина с короткими чёрными кудрями как у барашка и в очках с массивными линзами. Свитер на нём и правда был старомодный и весь в катышках — ну точно, дедушкин.

— Дорогая, мясо скоро будет готово, — сказал он, приобнимая жену.

— Очень хорошо, дорогой, — кивнула она. — А Макс скоро приедет?

— Написал, что уже выехали. Масик капризничал, поэтому немного задержались.

— Это мой муж Стас, а это наша новая квартирантка Ася. Она во второй апарт заехала.

— Витин? — очень тихо спросил Стас, и Клариса еле заметно кивнула.

Опять этот Виктор! Тяжелый мужчина, повесившийся на крюке от люстры. На этот раз я решила не задавать уточняющих вопросов. И так уже понятно, что обсуждать эту тему тут никто не хочет.

— Очень приятно, — Стас протянул мне руку. — Как вам квартира? Всё удобно, ничего не мешает?

— Мой муж выкупил это здание на торгах, — сказала Клариса. — Полностью отреставрировал и разделил на квартиры. Здесь каждая мелочь продумана и обустроена с большой любовью к людям. Он у меня такой, ну очень заботливый, — она погладила мужа по голове.

— А я думала, это дом Ирины Петровны, — вконец запуталась я.

— Это моя мама, — объяснил Стас. — Купил ей небольшое хобби на пенсии.

— Ох, а вы и правда очень заботливый. Хотела бы я такого сына! — искренне воскликнула я и сразу погрустнела. Будет ли у меня когда-нибудь хоть какой-нибудь сын? Учитывая плачевную ситуацию в личной жизни и пять лет, потраченных на совершенно неподходящего человека.

Клариса со Стасом отошли, а я огляделась. «Эксплуатируемая кровля» нашего дома оказалась ужасно уютной. Мягкий весёлый газончик, толстобокие бежевые диваны, большие плетёные качели, пара столиков под зонтиками. С краю мангал, над которым колдовали Стас и бородатый бариста Боря. А неподалёку стол, уставленный бутылками — импровизированный бар, за которым орудовал Рома, окруженный страждущими соседями. Я решительно подошла к нему.

— О, девушка с зелёной табуреткой! — радостно воскликнул Рома. — Мохито или Маргарита?

— Здравствуй, мужчина с эклером, — улыбнулась я. — Мохито, пожалуйста.

— О, Ромашка делает лучший мохито в мире! — воскликнула незнакомая девушка, похоже, уже весьма пьяненькая. — Машуль, подтверди?

— Подтверждаю, — хрипло сказала Машуля, вид которой меня очень удивил. Это была старушка лет семидесяти, с седыми, гладко зачесанными в пучок волосами и в строгом старомодном костюме: длинная темно-синяя юбка и такой же пиджак с янтарной брошью в виде цветка. На ногах у нее были плотные серые колготки и черные туфли-лодочки. Примерно так выглядела наша завуч в начальной школе. Машуля тоже пила мохито и смотрела на меня исподлобья, будто в чём-то подозревала. Я отвела взгляд и стала глазеть вниз, на улицу. Дворник Нурмырза брёл вдоль дома, громыхая пустой тачкой. А на старой изогнувшейся берёзе, прямо на уровне моих глаз, сидело два элегантных грача.

— Грачи прилетели! — воскликнула я.

— Алексей Саврасов, картина маслом, — засмеялся Ромашка. — Блин, мята кончается. Будет твой мохито не очень мятый. Машуль, а у нас еще осталась мята, не помнишь?

— Вроде да, — скрипучим голосом ответила старушка. — Сходить?

— Да я сам попозже схожу.

Рома дал мне коктейль, и пьяненькая девушка сразу протянула свой бокал, чтобы чокнуться.

— Кстати, я тоже Маша, — представилась она. — Легко запомнить. Только она Машуля, а я Мария, не перепутай!

— Вас трудно перепутать, — сказала я. Мария была совсем молоденькой на вид девчонкой с чернющими нарощенными ресницами и пухлыми утиными губками.

Я назвала своё имя, повернулась к Машуле и чокнулась с ней тоже. Она по-прежнему смотрела мрачно, и я попыталась как-то наладить контакт.

— У вас волосок на пиджаке, — тихо сказала я. — Можно я уберу?

Я протянула руку, но старушка с изумлением уставилась на меня, резко отшатнулась, повернулась и молча ушла к столикам.

— Это платье, а не пиджак, — поправила меня Мария и с ухмылкой взглянула на Рому. — Что-то твоя сегодня не в духе.

Тут уже я окончательно пришла в замешательство. «Твоя»? Это в каком смысле⁈ «Твоя бабушка»?

Рома пожал плечами:

— С ней такое часто в последнее время. ПМС затянулся. Девочки, я за ингредиентами схожу, присмотрите пока за нашим баром.

Он ушёл, а к нам подошла Альбина.

— Девчонки, винишко еще осталось?

— Сколько угодно! — радостно сообщила Мария. — Тебе какое?

— Да я уже вот это пью, испанское, — Альбина сама наполнила свой бокал. — Клариса говорит, это лучшее из красных вин, а я её вкусу доверяю. У них со Стасом бар в центре, она туда часто наведывается.

— Не знала, — призналась Мария. — Да они настоящие олигархи, похоже! У них случайно нет еще одного сына, неженатого?

— Нет, у них всего один, — засмеялась Альбина. — Если бы был, я бы с ним первая замутила!

— А ты давно их знаешь? — спросила я.

— Да уже и не помню, сколько. Я Ирину Петровну знаю с детства, она была моей преподавательницей в музыкалке. На баяне учила играть.

— Ха-ха, ты что, баянщица⁈ — зашлась пьяным смехом Мария.

— Ну так, — усмехнулась Альбина. — В далеком прошлом. Но «Калинку-малинку» могу сыграть. Если винишка хватит. А вот Ирина Петровна — монстр. Она на баяне даже Вивальди шпарит!

— Неужели ей нравится вместо музыки и преподавания сдавать эти квартиры? — удивилась я. — Это же куча хлопот, наверное. Постоянная головная боль.

— Нравится, даже очень. Она уже лет десять, как не работает. На пенсии кукует. И этот дом её буквально спас от тоски.

— От какой тоски⁉ — поразилась я. Ирина Петровна казалась мне очень живой и оптимистичной женщиной.

— От зелёной!

Мария вновь затряслась от хохота.

— А вы что думаете, девочки, легко сидеть дома и ничего не делать? — вопрошала Альбина, размахивая руками и чудом не проливая своё испанское вино. Вопрос был с подвохом. Мне-то всегда казалось, что жить без работы не только легко, но и очень даже желательно. И я бы с радостью так жила, если бы могла. Но Мария уверенно замотала головой, подтверждая, что такая жизнь — сущий кошмар.

— Ну вот она с ума и начала сходить, — продолжала бывшая баянистка. — Ничем не интересовалась, ничего не хотела. Вообще потеряла интерес к жизни.

— Да ваще, представляю, — встряла Мария. — Жить без работы очень скучно, сама такое проходила. Когда в универе училась. Денег нет, приходится с предкам жить! Что хорошего?

— Ну и вот, значит, — заключила Альбина. — Стас с Кларисой ей пытались помочь по-всякому — ничего не помогало. А потом Клариса придумала подарить ей этот доходный дом. И Ирина Петровна сразу ожила. Теперь у неё есть дело жизни. И свою квартиру на втором этаже обустроила, как ей хотелось, и квартирантов опекает. Как наседка с утятами.

— С цыплятами? — уточнила я.

— И с цыплятами тоже, — согласилась Альбина. — И Морфею тут нравится. Кстати, вот и он.

Аккуратно ступая своими мягкими лапками, к нам приблизился пухлый котяра. На этот раз он был в золотистой вязаной короне на резиночке и такой же золотистой кофточке, еле застёгивающейся на круглом белом пузике.

— Морфеюшка! Именинник ты наш! Хороший котик, сладкий котик! — заквохтали обе девушки, нависнув над бедным животным и наглаживая его со всех сторон

Я поставила пустой бокал на стол и отошла к дивану, на котором как раз освободилось место. Там уже сидела пара: блондинка с короткой мальчишеской стрижкой и парень в облегающей майке с татуировкой на накаченном бицепсе.

— Можно к вам присесть? — спросила я.

— Конечно, чего нет, если да, — запутанно ответил парень и чуть подвинулся. Я плюхнулась рядом.

Мы перекинулись парой вежливых фраз. Кажется, они даже представились, но я не запомнила. Слишком много новых лиц и имён в последние дни. Оперативная память начала давать сбой.

— Что-то холодно становится, — сказала девушка. — Солнышко совсем недолго нас грело, и опять всё небо в тучах.

— Чего, Зай, принести типа плед? — вскочил парень.

— Да, милый, если тебе не сложно.

Парень убежал, а я чуть не прослезилась от умиления. Вот она, идеальная любовь! Сюсюсю, мимими! Со стороны немножко даже противно, но это, конечно, всего лишь зависть. Кажется, у нас с Сашей тоже так было, но очень давно. Примерно в позапрошлой жизни. «Конфетно-букетный» период. Правда, букеты он мне редко дарил, да и сладкое я стараюсь не есть, но рыцарские ухаживания, милые словечки и укутывания в плед имели место быть. Пару-тройку месяцев, пока не съехались. Потом все сюсюканья как-то постепенно закончились. Хотя еще года три мы прожили вполне полюбовно, без серьёзных ссор. Даже продолжали иногда подолгу целоваться в губы, чем не каждая долго живущая пара может похвастаться… Потом и это куда-то ушло.

Интересно, эти двое давно вместе? Задать столь личный вопрос я не решилась, поэтому пошла обходным путём:

— А вы давно здесь живете?

— Полгода, — ответила девушка.

— Вдвоём, наверное, тесно в такой маленькой студии?

— Мы на втором этаже, там апарты побольше. Да и мы уже привыкли. Минимум вещей и минимум потребностей. Маленькая квартира помогает избавиться от лишнего хлама в жизни.

— Да, это полезно, — согласилась я, вспомнив свой одинокий чемодан вещей.

Подошёл качок с пледом:

— Зая, там, короче, мясо готово. Тебе того-сего принести? Овощи там еще и всякое.

— Спасибо, Котик, я лучше сама возьму.

Зая с Котиком ушли, а я поплелась за ними. Полгода живут, ну надо же. И не достали еще друг друга. Хотя, может, это только на людях показуха. Да, буду лучше так считать, чтобы не завидовать.

После некоторой суеты мне удалось завладеть одноразовой тарелкой с несколькими кусочками мяса и овощей. Усевшись обратно, я осторожно пыталась есть еду, держа тарелку на коленках и стараясь не перемазать красивый кожаный диван.

Подошёл Рома со своей тарелкой и двумя бокалами.

— Бери, — сказал он. — Ты же любишь белое сухое?

— С чего это ты взял? — удивилась я. К белому вину я всегда была равнодушна и считала безвкусной кислятиной.

— Интуиция, — сказал он и брякнулся рядом. — Я вижу всех женщин насквозь.

— Уж лучше честно признайся, что налил это кому-то другому, — засмеялась я.

— Черт, ты меня раскусила. Это Машулькино любимое вино, но она убежала куда-то. Что-то не в настроении сегодня. Ты, кстати, заметила, как вы с ней похожи?

— Похожи? — я посмотрела на него как на ненормального. Как я могу быть похожа на седовласую старушку с пучком на голове? Или он про характер? Но я вроде никуда еще от него не убегала.

— Ну да, и волосы, и фигура. Вас издалека перепутать можно.

Определенно он сошёл с ума.

— А ты с ней… ну… давно знаком? — с трудом выговорила я.

— Да пару лет уже. Это моя девушка.

— Твоя… девушка?

Я ничего не понимала.

— Ну да. Сам удивляюсь, чего она во мне нашла, но вот так.

Тут меня осенило. Они все издеваются надо мной! Вся эта странная вечеринка — задуманная инсценировка, чтобы свести меня с ума! Ну правда, как еще объяснить весь этот бред? Господи, так они, наверное, и моего предшественника с ума свели. Бедный Виктор! Вот, значит, почему он повесился. И что, теперь они и от меня ждут того же? Отмыли табуретку и ждут. Еще и издеваются: ах, какая красивая табуретка, воспользуйся ею поскорей!

Несмотря на всю бредовость этой теории, в тот момент она показалась мне единственным логичным объяснением, ставящим всё на свои места.

«Надо съезжать, — подумала я. — Срочно съезжать. Вот я дура! Нашла „недорогую уютную квартиру“! Нет, с этим вязаным домом точно пора завязывать!»

Я решительно встала, намереваясь отправиться домой, но в этот момент вся публика восторженно закричала и обступила какого-то человека. Мне стало любопытно, и я тоже подошла.

Оказывается, это приехали те самые Максик с Масиком. Максик — сын Стаса с Кларисой и внук Ирины Петровны, а Масик — свежеродившийся сын этого сына (внук и правнук соответственно). Его тоже зовут Максим, но размером он пока меньше кота Морфея.

— Господи, тощий-то какой! — кружила вокруг внука Ирина Петровна. — Иди ешь! Куда ж тебя посадить? Куда, куда…

— Мам, не кудахчи, — урезонивал Стас. — Растёт еще ребёнок, вытягивается.

Я посмотрела на «ребёнка» под два метра ростом и подумала, что быть толстым ему совершенно не в кого. Родители стройны как кипарисы, да и бабушка не толстая. Упитанный в их семье только кот. Который, кажется, упитывается один за всех.

Наверное, хорошо иметь такую вот дружную семью, подумалось мне. Когда четыре поколения собираются на одной крыше. Правда, глядя на Кларису со Стасом, мне совсем не верилось, что у них уже есть внук. Уж очень молодо они выглядели, и дело даже не в отсутствии морщин, а в огоньках радости и интереса к жизни, сверкающих в их глазах.

Максима усадили за столик, выдали еды и бокал с вином. Масик тем временем пошёл по рукам. Казалось, у всех девушек нашего дома, кроме меня, вдруг проснулся отчаянный материнский инстинкт. Его так тискали и тетешкали, что даже кот-именинник почувствовал себя забытым и уязвленным. Он демонстративно разлёгся на качелях, растянувшись так, чтобы никто не смог сесть рядом. И тут по всей крыше пошёл шёпот: «Тост, тост! Сейчас будет тост! У кого не налито?».

Пить мне уже не хотелось, но делать нечего. Пришлось встать в очередь к Ромашке за очередной порцией алкоголя. Недопитое белое вино я где-то оставила в уголке и теперь не могла найти. Ромашка не стал возиться с коктейлем и просто налил мне красного. Все сгрудились вокруг Стаса с Кларисой. Стас откашлялся и заговорил:

— Когда я купил этот дом, это была разваливающаяся, разбомбленная изнутри, никому не нужная хибара. И в таком виде она простояла восемьдесят лет. Как её не снесли — великая загадка. Вообще вся территория этого завода — отличная площадка для какого-нибудь комплекса многоэтажек с подземным паркингом и торговым центром, но боженька, или уж не знаю кто, уберёг ее от лап алчных девелоперов и сохранил для нас с вами. Я восстанавливал этот дом буквально по кирпичику. По старым фотографиям восстановил чудесный, сказочный орнамент архитектора Родионова. Скажу честно, было непросто.

— Это еще мягко сказано! — поддакнула Клариса, опрокидывая в себя бокал.

— Вот, жена подтверждает. Работы длились больше года. Нам всё время что-то мешало, как будто сам дом сопротивлялся своей же реконструкции.

— Или наоборот — слишком жаждал её, — вставила Клариса.

— Что ты имеешь в виду, дорогая? — обернулся к ней муж.

— Ты же сам знаешь, милый: когда чего-то слишком сильно желаешь, начинаешь нервничать, спешить и ненароком всё портишь.

— Моя жена чудовищно умная, — сказал Стас, и народ вокруг одобрительно засмеялся. — Даже прожив с ней двадцать семь лет, я не всегда её понимаю. Но тем и интереснее. Никакой тебе скуки и бытовухи, только бесконечное удивление и восторг.

Супруги чмокнулись в губы, и все радостно захлопали, а их сын, успевший съесть шашлык и выпить, кажется, не один бокал, крикнул: «Горько, родоки!».

— Двадцать четыре, — поправила Клариса, пристально глядя мужу в глаза.

— Учитывая, что тебе всё еще восемнадцать, даже это непозволительно много, — отшутился муж.

Я не поняла смысл их пикировки. Они что, не могут посчитать, сколько лет прожили вместе? А сколько сыну, интересно? Вряд ли меньше двадцати пяти, учитывая жену и ребенка. Впрочем, личная жизнь домовладельцев меня мало волновала, а вот история дома — очень даже. Жаль, что Клариса оборвала рассказ мужа, и я так и не услышала, что происходило во время ремонта и чем им так «мешал» этот дом.

Люди всё еще стояли с поднятыми бокалами, но тут какой-то лысый мужчина крикнул:

— За наш дом!

Все стали чокаться, что-то кричать, обниматься. Кто-то опять крикнул «Горько!» и пары начали целоваться. Я увидела целующихся Заю с Котиком, Марию с каким-то хмырем. Увидела Альбину, одной рукой обнимавшуюся с Борей, а другой прижимающую и тискающую шипяще-взъерошенного Морфея. А вот седовласой Машули всё еще не было, так что зрелища, которого я так боялась, удалось избежать. Ромашка с бокалом подошёл ко мне:

— Выпьем на брудершафт?

— Это же потом целоваться надо будет?

— Обязательно!

— А твоя «девушка» не будет против?

— Это же невинный соседский поцелуй.

— Типа как дружеский секс?

— Заметь, не я это сказал!

Я хихикнула. Определенно, он был милый, но не настолько, чтобы целоваться с ним после столь немудреного подката.

— Я боюсь, твоя Машуля на меня порчу нашлет. Она ведь сейчас где-то там, под нами. Небось, всё видит через крышу насквозь и уже проклинает нас.

— Значит, придётся нам сходить на свидание, — не растерялся мой кавалер.

— Или подождать, пока на свидание уйдет она, — попыталась я его поддеть. Надеюсь, он в курсе, что измена — не мужское священное право, и может стать обоюдной.

— Она никуда не ходит, — неожиданно брякнул он.

— Как это? Вообще никуда?

— В последнее время да. Она вообще странная стала. Ладно, не хочешь целоваться — не надо. Твоё здоровье!

Он протянул бокал, мы чокнулись, и он пошел к своему барменскому столику. А на крыше тем временем образовался танцпол. Из колонок доносился свежий приставучий хит от набитой силиконом блогерши:

Ты прекрасно знаешь мой обычный ответ:

Без денег — нет, е — е — е! Без денег — нет!

Танцующие разухабисто извивались и дрыгали конечностями, но мне танцевать совершенно не хотелось. Я легла на качели и качалась, глядя на беззвёздное, затянутое пленкой тумана московское небо. Я в этом доме только третий день, а уже увидела и услышала столько странного! Кажется, я даже забыла свою личную драму, настолько глубоко погрузилась в эту странную, притягательную и немного пугающую атмосферу.

Что-то явно не так с этим домом. Слишком много катышек на этом Вязаном Доме — Свитере. И ни одной зацепки. Но я их найду. Не зря же я здесь оказалась?

Тут мне на горло навалилось что-то тяжелое. Я всхрипнула, задыхаясь. Голова закружилась, я не могла вдохнуть, но всё же из последних сил протянула руки и отодвинула жирного кота, который примостился всей тушей прямо мне на шею. Кот громогласно заурчал и выгнул спинку, показывая, в каком месте я обязана погладить. Я охотно выполнила его требование.

— Ты же наверняка всё знаешь, Морфейчик. — проговорила я, почесывая пушистую морду. — Все разгадки всех загадок. Но как всякий умный человек, предпочитаешь помалкивать.

Кот внимательно посмотрел мне в глаза, широко открыл пасть и сладко зевнул.

30.04.26 четверг

От писем этой слащавой лицемерки меня чуть не тошнило. За работу по их переводу мне должны еще дополнительно молоко давать — за вредность. Но ирония заключалась в том, что я по-прежнему не решалась отправлять эти послания Ивану Петровичу («крошке Иоанхену, ха — ха») и, соответственно, не получала за них никакой оплаты. Но не могла просто взять и отложить в сторону исписанные аккуратным ажурным почерком листы, всё равно переводила. Противно, но интересно. Guilty pleasure*.

Интересно, понимал ли Петр Никифорович, что фройляйн Марта его просто использует? Думаю, да, он ведь не был глупым человеком. В своих воспоминаниях он о ней ничего не писал. Наверное, всё понимал, но цена такой «любви» его устраивала. Колбаса и кофе — недорого за молодую девушку. Хотя в те времена, судя по всему, это было целое сокровище. Может, эта Марта была очень красивой или искусной в постели? Мужчины вообще странные. Никогда не поймешь, чем их так привлекла та или иная женщина. Он может восхищаться стройностью одной девушки, а потом вдруг полюбить толстуху, которую всегда терпеть не мог и считал тупой.

Тут я, конечно же, опять начала думать про своего бывшего парня и бывшую подругу, ибо это вечный крест фрилансера — делать что угодно и размышлять о чем угодно, лишь бы не работать. Мне, как и многим, нужен надсмотрщик с бичом, чтобы работать эффективно и не отвлекаться каждые пять минут. И в то же время я всегда ужасно боялась такого надсмотрщика, поэтому даже под угрозой безденежья не хотела устраиваться на постоянную работу с жестким графиком и ежемесячными выплатами.

А между тем, приближался день очередной оплаты за мою новую студию. Хотя уже не такую новую, а вполне обжитую. За три недели я купила разных уютных мелочей для дома: яркую посуду, горшок с сиреневым суккулентом и придверный коврик с лягушатами. На березе в окне появились первые листочки и повисли желтые сережки. Даже к шепоту канализационных труб я привыкла и сладко спала под их заунывное «идубуду… идубуду…»

Решилась я и навестить бывшего, чтобы забрать турецкую турку, две старинные английские тарелки, зимнюю одежду и другие вещи, которые хоть и не нужны были прямо сейчас, но лучше уж закрыть этот вопрос раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Отрезать все пути к отступлению.

С такими мыслями я и приехала неделю назад в нашу (но теперь уже не нашу) квартиру. Саша встретил меня равнодушно, сказал с усмешкой: «Забирай всё, что хочешь — не жалко!» и уселся обратно за комп. Комната была завалена пустыми пивными бутылками и коробками из-под пиццы. Больше всего я боялась, что найду там еще и пачки от презервативов или еще какие-то следы пребывания Тани, но от этих сюрпризов судьба меня уберегла. В общем, пока я ходила по квартире, собирала вещи и еле сдерживалась, чтобы не разреветься от тоски и утраченных надежд, Саша сидел за компом, играл в свою игрушку и делал вид, что всё происходящее ему глубоко безразлично.

В холодильнике я нашла контейнеры с какими-то пирогами, бутербродиками-канапе и кусок свадебного торта. Я поняла, что Саша недавно вел очередную свадьбу (а именно свадьбы и другие праздники, а вовсе не стендап — выступления были его основным заработком) и, как водится, забрал невостребованную еду. Другой еды в холодильнике не было, только заплесневелый кусок сыра, купленный еще мной, в доразрывные времена. Стало быть, запеченная курица с лимоном в попе и другие кулинарные изыски забыты, и бывший теперь питается стыренными пирогами, пивом и пиццей. Пи, пи и пи. Какой-то мышиный писк, а не еда.

Трудно сказать, зачем я вообще полезла в Сашин холодильник, но это зрелище меня очень растрогало. Стало его жаль почему-то. Значит, я ему небезразлична, раз забил и на правильное питание, и на уборку. Переживает.

А я… Не совершаю ли я гигантскую ошибку прямо сейчас? Столько лет обустраивали эту квартиру, обустраивали нашу жизнь, наши отношения. И вот так все разрушить из-за одной ссоры?

Тут я представила, как мы миримся, Саша клянется больше никогда на меня не орать и не выливать чай, просит у меня руку, сердце и трех детей, покупает билеты на южное море вместо северных гор, и мы живем долго и счастливо, в любви и сексуальной гармонии…

В этот момент предмет моих грёз зашёл на кухню, ухмыльнулся и сказал:

— Проголодалась? Скушай канапешечку.

— Да нет, — вздрогнула я и захлопнула холодильник. — Просто смотрю, не забыла ли чего.

— Кушай, кушай, там и с рыбкой есть. Ты же, наверно, хочешь и рыбку съесть, и…

Я не удержалась от смешка.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Ну тогда садись, дорогая, поговорим, — и он плюхнулся на стул и похлопал ногой по другому стулу, как бы приглашая меня сесть.

Я села.

— Может, пивка?

Я покачала головой. Он помолчал. Видимо, это стендап-выступление не было подготовлено заранее. Потом он вытянул губы уточкой, будто разминая их перед речью, и сказал:

— Асенька, мы вроде взрослые люди, да?

— Вроде да, — согласилась я.

— И все эти игры нам уже не нужны, согласись?

— Соглашусь, — согласилась я.

— Ну, и тогда долго ты еще дурить собираешься?

— В каком смысле?

— Да вот эти все твои уезды, приезды, переезды… Мелодраматичные сцены со сбором тарелок. Долго это еще будет длиться?

— Недолго, — сказала я. — Я уже всё собрала.

Он поднял глаза к потолку, будто досадуя, что вынужден объяснять высшую математику неразумного младенцу.

— Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся? Или все же проявим благоразумие и сейчас решим вопрос?

— Саша, — медленно сказала я, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. — Даже если у меня кончатся все деньги и я буду лежать при смерти, я всё равно к тебе не вернусь.

— Почему? — спросил он, как будто с интересом.

— А вот поэтому! — вскипела я. — Именно потому, что ты так самодовольно уверен, что я никуда не денусь, я скорее руку себе отгрызу, чем оправлю тебе этой рукой сообщение о примирении! Ты меня не уважаешь, считаешь слабой и зависимой от тебя. Может, я такой и была раньше, но теперь нет. Больше не хочу такой быть. И не буду. Если бы ты не пытался решать всё время за меня, а дал мне право самой выбирать, я бы, может, первая предложила помириться. Но ты слишком уверен, что я без тебя никто. А я кто.

— Кто? — с ироничной усмешкой уточнил он.

— Человек, — ответила я, чувствуя, что несу какую-то высокопарную банальность. — И у меня есть гордость.

В его глазах вспыхнул огонёк, и мне показалось, что я впервые за долгое время удивила его.

— Скажи мне, пожалуйста, — проговорил он, картинно закидывая ногу на ногу. — Верно ли я понимаю, что наша встреча была ошибкой и ты, так сказать, отдала мне лучшие годы жизни, страдая и мучаясь в оковах нашего романа?

— Нет, — я вновь не удержалась от улыбки. — Знаешь, Саш, один из немногих плюсов жизни с комиком: ты всегда можешь меня рассмешить, если захочешь. Даже во время ссоры и последнего объяснения. Но хочешь этого редко, увы.

— Ну а зачем мне работать бесплатно? Своё блестящее чувство юмора я берегу для платных выступлений.

— Что ж, тогда и я буду серьёзна. Наша встреча не была ошибкой, и все пять лет я была скорее счастлива, чем нет. Но это не значит, что ты пять лет делал для меня всё, а потом один раз «не то». Этих «не то» было очень много! Под конец их стало намного больше, чем «то».

Он демонически ухмыльнулся.

— Ты подослала шпиона на моё выступление?

— Нет, пришла сама по твоему приглашению. И узнала, что я, оказывается, каждую неделю ухожу «навсегда». Кажется, съезжаю я в первый раз, и прошло уже больше недели, не так ли?

— Что поделать, юмор — искусство преувеличения, — философски заметил он.

— Да уж, это точно. Ты и свою нелюбовь к Тане преувеличил сверх всякой меры. Обругал её как смог, а потом обнимался и под ручку гулял. Как там, кстати, её сломанная кровать? Починили уже?

— О, мадам ревнует! — преувеличенно громко захохотал он. — Говорят, ревность освежает чувства и подстёгивает страсть. Может, проверим это прямо сейчас? Моя кровать еще не сломана…

Слово «моя» немножко кольнуло. Уже «моя», а не «наша». Ну да, а как я еще хотела? И конечно же, он не стал опровергать отношения с Таней. Но и подтверждать не стал. В этом весь Александр. Хочет, чтобы я помучалась неизвестностью. И в то же время рассчитывает на секс? А впрочем, хорошо, когда обидевший тебя человек еще хоть чего-то от тебя хочет. Это даёт приятную возможность сказать «нет» и послать его куда подальше.

— Ладно, мне пора, — встала я. — Рада, что ты здоров, весел и хорошо питаешься. Вещи я все собрала, больше не потревожу.

— Гудбай, — сказал он, даже не поднявшись со стула.

Я вышла в коридор и медленно надела кроссовки и ветровку.

— Дорогая! — крикнул Саша из кухни. — Повесь ключи на гвоздик.

Что? Ох, я совсем забыла! Я ведь должна отдать ему ключи. Вот и всё, вот и итог пяти лет моей жизни. Ключи уныло болтаются на гвоздике. А я иду дальше.

С силой захлопнув обитую дермантином дверь, я побрела пешком вниз по лестнице. В голове почему-то пульсировала эта дурацкая фраза: «повесь ключи на гвоздик», «повесь ключи на гвоздик»…

Проходя по первому этажу, увидела знакомую широкую спину, ожидающую лифта. Спину моей бывшей подруги.

— Привет! — я решила не отказывать себе в удовольствии и крикнула ей приветствие почти в ухо, с удовольствием наблюдая, как она вздрагивает и оборачивает ко мне своё круглое, густо накрашенное лицо.

Таня тупо пялится на меня и молчит, и моя бравада куда-то пропадает. Я тоже молчу и уже жалею, что обратила на себя внимание.

— Как дела? — вдруг произносит она.

— Хорошо, спасибо.

— Чего рисунки свои больше не выкладываешь? Они у тебя прикольные. Как живые.

Неожиданная похвала в самый неожиданный момент.

— Выложу, — говорю я. — А ты что тут делаешь?

— К Саше приехала, — отвечает она таким тоном, будто это самое обычное дело — ездить к бывшему подруги. И не добавляет никаких объяснений.

— Ну пока, — говорю я.

— Как тебе на новой квартире? — вдруг спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Проезд номер шестьдесят шесть?

— Откуда ты знаешь? — опешила я. Свой новый адрес я никому не говорила.

— Видела объявление о сдаче квартиры. Сразу подумала, что тебе понравится. Ты же у нас художник! В гости пригласишь?

— Нет, — сказала я. Разговор становился тягостным.

— Мне очень жаль, — говорит она, и я выскакиваю на улицу. Еще не хватало выслушивать её лицемерное сочувствие.

Я брела по улице, со стыдом вспоминая свои наивные фантазии у холодильника: о Сашином искреннем раскаянии, обручальном кольце и счастливой совместной любви до гроба. Да скорее рак на горе просвистит арию Тореадора из «Кармен», чем такое чудо случится!

Всё это было неделю назад, и с тех пор я ничего не слышала ни об Александре, ни о Татьяне (я разжаловала их из звания людей, достойных уменьшительного имени). Никаких соцсетей, статусов и сообщений, полный детокс и печать забвения. А все-таки иногда, помимо воли, в голове всплывает его ехидная фраза:

«Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся?»

Дело в том, что деньги и правда кончались. Точнее, не набирались на следующую оплату. У меня слетел заказ на перевод меню для нового немецкого ресторана. Хозяин хотел сделать меню на двух языках, но в последний момент решил сэкономить и получить эту услугу бесплатно от гугл-переводчика. Я стремительно теряла конкурентоспособность на рынке и ничего не могла с этим поделать. Искусственный интеллект уложил меня на обе лопатки.

Еще один платеж от издательства за работу, выполненную еще зимой, всё время откладывался по самым фантастическим причинам. Последняя отговорка — страшная и неведомая болезнь бухгалтера. Только Иван Петрович платил аккуратно и в срок, по числу присланных знаков с пробелами. Но платил мало, а работа была очень трудоёмкой, и денег даже на скромную жизнь не хватало. До следующего платежа за студию оставалось всего девять дней, и я начинала понемногу паниковать.

Вот в таких печальных мыслях я и сидела на своей зеленой табуретке, рисуя на случайно подвернувшейся бумажке какое-то фантастическое животное среди колокольчиков. Очнувшись и обнаружив этот полуавтоматический рисунок, я достала скетчбук, аква-карандаши и уже осознанно стала зарисовывать свою старинную английскую тарелку с синей китайской пагодой и лежащий на ней недоеденный бутерброд с сыром.

И в этот момент постучали… Нет, не в дверь! Постучали в стену. Я не сразу сообразила, что стук раздается со стороны кофейни. И тут раздался бас баристы Бори:

— Ася! Возьми трубку!

Схватила телефон, а там — беззвучный входящий звонок от него же.

— Что случилось?

— У тебя сахар есть?

— Ну да.

— Одолжи, а? С меня кофе бесплатный. У нас поставка задержалась, напутали что-то с накладной.

Я взяла початую пачку сахара, купленного еще в первый день переезда, и отнесла в кофейню. Боря сразу пересыпал часть в сахарницу и придвинул к нетерпеливо ожидающей клиентке. Мы с ужасом наблюдали, как женщина накладывает в свой американо невообразимое количество ложек «сладкой смерти».

— Любите послаще? — иронично спросил Боря.

— Для мозгов полезно, — мрачно ответила женщина и посмотрела с таким видом, будто подозревала в нас полное отсутствие оных.

Боря, чуть смутившись, обернулся ко мне:

— Спасибо, что выручила. Какой тебе кофе сделать в награду?

— Никакого не надо, — качнула я головой и вдруг подняла глаза и горделиво приосанилась. — Я турку у бывшего забрала!

— Минус один клиент, — с притворной грустью проговорил он. — Но ты молодец! Жизнь, значит, в гору идет?

— Говорят, что ни делается, всё к лучшему, — рассуждаю я. — Я в это, правда, ни хрена не верю, но…

— Но если верить, то оно так и есть! — пародоксально заканчивает Боря, и я, чуть подумав, соглашаюсь.

Вернувшись в квартиру, натыкаюсь на свой недоконченный рисунок бутерброда на фоне синей пагоды. Тут я вспоминаю, как Татьяна нежданно «осчастливила» признанием, что мои рисунки «живые», и начинаю листать блокнотик. Открываю скетч, сделанный в мой первый день в этой квартире. Зарисовка моей микро-кухни: стол, табуретка, мойка, мини-холодильник, микроволновка, чайник, навесной шкафчик. Тут меня что-то цепляет, и я начинаю пристальнее вглядываться в рисунок, поднимаю голову на оригинал, опускаю, снова поднимаю. На шкафчике я быстрыми небрежными линиями нарисовала что-то круглое, лежащее плашмя, с выступами сверху и снизу. Что-то, очень напоминающее военную фуражку или другой подобный головной убор. Синее сверху и красное снизу.

Я залезла на табуретку и внимательно осмотрела это место. Но кроме слоя пыли, на кухонном шкафчике ничего не было. И я совершенно не помню, чтобы видела какую-то фуражку в этой квартире, а уж тем более трогала и перекладывала куда-то. Я взяла тряпочку и протерла пыль на шкафу. Слой пыли был равномерный. Если там что-то и лежало, то очень давно. Откуда же она взялась на моём рисунке? Внезапная фантазия или, не дай бог, галлюцинация? Час от часу не легче.

* Guilty pleasure — Стыдное удовольствие (англ.)

01.05.26 пятница.

На этой странице почерк Петра Никифоровича стал настолько неразборчивым и так пестрил сокращениями, что переводила я скорее по наитию, чем по тексту. А вскоре перевод и вовсе стал невозможен. Глаз с огромным трудом выхватывал отдельные сочетания букв и достраивал их до предполагаемых слов или обрывков фраз, однако нечего было и думать, чтобы увязать эти мозаичные кусочки в связный текст.

Я раздраженно захлопнула ноутбук. Ну что за человек! Когда хочет, пишет ровно, четко, почти каллиграфически, а когда доходит до чего-то интересного, начинает специально усложнять и портить жизнь своему будущему переводчику. И опять эта противная «Мэ»! Матрешка — парикмахерша. Для нее он не только находит дефицитные продукты (отнимая их у своей семьи), но и достает какой-то секретный документ.

Я не большой знаток военной истории, но догадываюсь, что такое нарушение правил — большой риск. Грифы СС, ОВ и ОП я не смогла расшифровать, хотя СС — это, наверное, «совершенно секретно», а ОВ — «особо важное» или что-то из той же серии. И он копирует это для любовницы! Сколько же за такое можно получить? Хорошо, что я уже знаю, как кончится жизнь моего подопечного (очень рано, но все-таки своей смертью, а не в тюремных лагерях), а то бы переживала за него еще сильнее.

Хотя переживать надо за себя. Это же мне, а не Петру Никифоровичу платить через восемь дней за квартиру! Но чем? Я уже перешла на тотальную экономию, завтракала сегодня чаем и жареным хлебом с тоненьким ломтиком сыра. Хорошо, что Саша об этом не знает, а то представляю его злорадство! Но я все равно скорее переберусь в какой-нибудь чулан, чем вернусь к нему. Потому что если я вернусь к нему из-за денег, он так и не будет меня уважать. А если он не будет меня уважать, мы не сможем жить счастливо. Замкнутый круг, который я должна любыми силами разомкнуть.

Тут в дверь постучали.

— Привет! С Днем Труда! — обрадовала меня Альбина. — Я счетчики пришла сфотографировать. Можно?

— Так у меня же с девятого договор?

Я жутко перепугалась, даже голос немного задрожал. Неужели я что-то перепутала, и платить надо сегодня?

— Я помню, все нормально. Просто я первого числа у всех квартир снимаю показания и отправляю в управляющую компанию. Ну и считаю, сколько кому платить.

Она прошла в санузел и ловким движением отодвинула огромный сантехнический люк.

— А чего ты сушилкой не пользуешься? Может, помочь тебе ее достать?

Сушилка на пару с гладильной доской торчала за люком, зажатая между стеной и канализационными трубами.

— Да у меня мало вещей, я их так сушу, где придется — отмахнулась я. Достать эту сушилку у меня не хватало сноровки, да и боялась что-нибудь там повредить в коммуникациях.

— Не надо где придется, — сказала Альбина, — Есть специально предназначенное приспособление, изобретение китайской промышленности.

— Думаешь, сушилку для белья изобрели в Китае?

— Мне есть о чем подумать, помимо этого чрезвычайно важного вопроса, — проговорила Альбина и, кряхтя и царапая стену за люком, отчего мне на пол посыпалась цветная стружка, достала-таки и сушилку, и гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

— Спасибо, — сказала я.

— Ты их больше туда не засовывай, — посоветовала она. — И то потом хрен вытащишь. Это Виктор их засунул. Уж не знаю, чем они ему так мешали.

— Ну, тут правда очень мало места. Я когда на унитазе сижу, ноги только под углом помещаются. И то в стиралку утыкаются.

— В тесноте, да не в обиде! — отрезала рыжая риэлторша.

— Это верно, — поспешно согласилась я. — Альбин, а давай чаю попьем?

— Давай, только быстро. У меня, кстати, есть два тырделка.

— Чего?

— Тырделки, это такие чешские трубочки с пеной.

— А, трдельники! Знаю, были как-то в Праге с Са… В общем, ела их.

Поставила чайник, Альбина принесла угощение, я достала свой запас на черный день — две рафаэлки.

— Альбин, а чем ты занимаешься, когда в нашем доме нет свободных квартир? — спросила я. Мысль о необходимости какой-нибудь постоянной работы все больше завладевала моим сознанием, хотя последнее пока еще отчаянно сопротивлялось этой перспективе.

— В других домах квартиры сдаю. Или продаю. Я же риэлтор. Хотя мне и с нашим домом хлопот хватает. Вот сейчас семья со второго этажа съезжает, а в их квартиру Максим с семьей переезжает. Внук нашей Ирины Петровны.

— А как они втроем поместятся в такой крошечной комнатенке?

— Так на втором этаже квартиры в два раза больше. Каждая — как две наши.

— То есть не пятнадцать квадратных метров, а целых тридцать? Вот это хоромы!

— Ну да, — засмеялась Альбина, — настоящие хоромы по местным меркам. — Там кухня — гостиная есть и отдельная спальня.

— А почему Максим у родителей не живет? Вроде я слышала, у них еще одно здание есть, при чем в центре города.

— А у них с Ириной Петровной взаимовыгодное сотрудничество. Они ей будут по-хозяйству помогать, а она — с Масиком сидеть. А вообще я в их семейные дела не лезу. В каждой избушке свои погремушки. А ты чем занимаешься?

Мне показалось или она как-то слишком поспешно перевела тему?

— Я переводчик с немецкого. Но в последнее время работы мало, придется другое занятие искать. А то выгоните за неуплату, — я криво усмехнулась.

— Понятно, — сказала Альбина, отхлёбывая чай. — А это что?

Она заметила скетчбук и без разрешения начала листать.

— Так, зарисовки на досуге, — ответила я. Я не очень любила обсуждать свое немудреное творчество.

— А ты круто рисуешь, — похвалила она. — А большие картины не пробовала?

— Пробовала. Маслом на холсте. Но это такое… Усилий много, а денег не очень.

— Так тебе что, не нравится рисовать? — удивилась она.

— Почему? Очень нравится. Я каждый день что-нибудь рисую, это уже как привычка.

— Как можно забрасывать то, что тебе нравится и получается круто? Ты чего, Ась?

— Ну так, — смутилась я. — Жить-то на что-то надо.

— Жить надо ради чего-то, а не на что-то. Мы, слава богу, не в четырнадцатом веке.

— А при чем тут четырнадцатый век?

— Там чума была. Ты не знала, что ли?

Я фатально не поспевала за её логическими построениями.

— Ладно, мне пора, — Альбина решительно встала, потянулась и потрясла своей рыжей гривой. — Спасибо за чаёчек. Надо еще кучу счетчиков перефотографировать и постирать диван.

— Что? Это как?

— Ну чехол от дивана постирать. Тебе повезло, у тебя дивана нет, а мне мучайся.

— Да я вообще в этом смысле везучая, — пожала я плечами. — Чего у меня только нет! Почти что ничего. Ладно, удачи, заходи еще!

Альбина ушла, а я решила приготовить обед. Время близилось к трем, а у меня еще маковой росинки во рту не было. Только жареный хлеб и тырделка с рафаэлкой. На обед у меня были макароны по-флотски. Простое сытное блюдо, навевающее мысли о солёных брызгах и карканье чаек. Готовить приходилось в маленьком ковшике и на микроскопической сковородке. Посуда для лилипутов, как я это называла, хотя честнее было бы сказать: для одиноких людей. Ладно, Ася, хватит ныть.

Фарш уютно шкворчал, окрашиваясь из кровавого в тёмный жареный цвет, а я ругала себя всякими нехорошими словами за то, что забыла купить специй и томатной пасты. Ну какое мясо без специй? Пресная гадость! По крайней мере, живя с Сашей, я привыкла засыпать любое блюдо слоями всевозможных пряностей и приправ. Дожарив фарш, я достала макароны, разломала на три части, чтобы они поместились в лилипутский ковшик, и собралась уже залить водой, как вдруг… В дверь опять постучали!

Вот это дом, думала я, отпирая дверь. Ни часа без сюрпризов.

На пороге стоял Котик с букетом цветов. Нет, это не Морфей очеловечился, чтобы совершить столь галантный жест. Это был широкоплечий парень Заи — коротко стриженной блондинки, с которой я познакомилась на крыше, но, как со мной часто случается, напрочь забыла их имена. Котик был в узкой майке, и я невольно залюбовалась его мускулами, надутыми так плотно, будто он вот-вот лопнет как шарик. На правом бицепсе виднелась татуировка: глаз, обрамленный какими-то розочками, и непонятная надпись.

— Привет, — сказал он. — А ты случайно как бы не Ася?

— Случайно так вышло, что я именно она, — призналась я.

— Я так и думал! — обрадовался он. — Я тут всех девушек которых знаю, по исключению тебя, и они никто не Аси. Только твоя вот эта соседка, но она вроде бы Альбина.

Говорил он очень путано, меняя падежи и смешивая все подряд речевые конструкции, но я его понимала.

— Вы очень хорошо подкованы в этом вопросе, — похвалила я.

— Тебе там некоторые цветы принесли, — он протянул букет. — Точнее если говоря, принесли мне, но это походу для тебя.

Я взяла букет и внимательно осмотрела. Он состоял из белых роз и каких-то зеленых травинок. Но непонятно, как Котик по виду букета определил, что это для меня?

— А может, это для твоей девушки? — спросила я и сразу осеклась. Было довольно опрометчиво намекать такому атлету на неверность подруги.

— Не, у Оли таких нет, которые цветов шлют. А то я бы этих таких быстро поломал. Не цветы, соответственно, а таких, которые шлют.

Несмотря на его явные проблемы с местоимениями и другими частями речи, внушительный вид качка и глубокий хрипловатый бас делали любую, даже самую косноязычную фразу совершенно ясной и доходчивой. Я кивнула, совершенно не сомневаясь в его словах. Поломал бы, это ясно. И всё-таки, с чего он взял, что цветы для меня?

— Там еще записка была, — ответил Котик на мой немой вопрос и вытащил из заднего кармана джинсов помятую открытку.

Я прочла:

— Большое спасибо, — сказала я Котику. — Это и правда мне. Хотя я понятия не имею, как этот человек узнал, где я живу. Адрес я не давала.

— Так вот он потому что квартиру и напутал! — сообразил тот. — Мы с Олей на втором этаже, квартира двенадцать.

— А у меня номер два, — задумалась я. — Одну цифру перепутали. Но это по-прежнему странно.

Но тут я вспомнила Таню, которая своим немыслимым дедуктивным методом вычислила, где я сняла квартиру, и всё встало на свои места.

— Ну добро, разобрались! — подытожил Котик и явно уже хотел откланяться, но тут я не растерялась и взяла его в оборот:

— А у тебя случайно… Ну то есть у вас с Ольгой… Нет немного молотого перца или каких-нибудь приправ? А то я недавно заехала, не успела купить. Мне бы щепотку всего, а я потом верну!

— Тю, да у нас этого всякого добра полная кухня, пошли! — и Котик решительно зашагал к лестнице.

Я выскочила за ним, но вовремя вспомнила, что дверь захлопывается, а искать ключ было некогда, так что я выставила ботинок и прикрыла дверь, чтобы она не закрылась до конца. И потрусила вслед за красиво покачивающимися ягодицами качка в тесных штанах, надеясь, что за секунды моего отсутствия никто не заметит этой щели и не сопрет мои макароны по-флотски или еще что-нибудь менее ценное.

Котик провел меня в кухню — гостиную и выдал целую деревянную коробку, наполненную всевозможными баночками и пакетиками с приправами. Краем глаза я заметила, что кухня очень чистая и обставлена с большим вкусом, но времени рассматривать интерьер не было. Я выбрала хмели-сунели и черный молотый перец. Поклялась, что отсыплю совсем чуть-чуть и сразу верну, но мой милый сосед уверил, что можно не спешить и не беспокоиться. Я вновь рассыпалась в благодарностях и поспешила домой, так и не узнав имени моего благодетеля.

Дома меня ждали белые розы с беззащитными шипами и записка, которую я сразу перечитала. Потом еще раз. Потом еще. Всего примерно сто сорок восемь раз.

«Если тебе так уж нужны извинения». «Так уж нужны»… Вот в этом весь Саша. Никогда не признает, что не прав, какую бы дичь не сотворил! Но готов, так уж и быть, снизойти и извиниться. Если глупой женщине это так уж нужно.

На другой чаше весов — говядина в соусе терияки. У него это всегда безумно вкусно! Знает, сволочь, где моё слабое место. Конечно, я не собираюсь сдаваться, продаваться и отдаваться за еду, но… Окидывая взором свой жалкий недоделанный обед, я не могла не представить запах и вкус запеченного Сашей мяса. Живот малодушно заурчал.

Ну а на третьей чаще этих весов-мутантов — пять прожитых вместе лет, миллионы хороших моментов, надежды, воспоминания и, как это ни наивно звучит, любовь. «Приходи, надо поговорить» — это ведь ни к чему не обязывает? Просто разговор. Саша даже пересилил себя и совершил два маленьких подвига: извинился и потратился на цветы. Для него это немало! Но этот наглый тон записки — скорее приказ, нежели просьба о мире… Как же поступить?

Так и не приняв никакого решения, я вернулась к приготовлению обеда. Сварила макароны, вывалила на сковородку с фаршем, аккуратно подровняла, чтобы не вываливались через край лилипутской сковороды, поставила на огонь и щедро посыпала солью и добытыми приправами. Обед получился съедобный, а больше я от него и не ждала.

Проверила сообщения и обнаружила, что пришла подработка от одного из издательств, с которыми я периодически сотрудничаю. Задача — перевести с немецкого современный фантастический рассказ для сборника с рабочим названием «Научная фантастика со всех концов». Имелись в виду, видимо, концы света, но редактор решила сохранить двусмысленную недосказанность. Рассказ был не очень большой и оплата не поражала воображение, однако лишние несколько тысяч были совсем не лишними, и я без раздумий согласилась.

Сначала я, конечно, грешным делом прогнала текст через программу — переводчик, но потом уселась поудобнее и стала вдумчиво читать, исправляя на ходу ошибки и неточности бездушной машины. Рассказ меня очень увлек. Он был про космическую станцию на далёкой планете, которую посетили инопланетные сущности. Они выглядели как комочки пыли, и сотрудники станции тщетно пытались вступить с ними в контакт и понять, чего эти комочки вообще хотят.

Однако вскоре выяснилось, что эти сущности питаются человеческими мыслями, и главный герой по имени Фриц стал замечать, что его коллеги постепенно теряют свои мысли, то есть попросту тупеют. Сам он сохранил ум и здравый смысл только потому, что отказался вступать в контакт с инопланетянами, полагая, что это противоречит регламенту и этим должен заниматься соответствующий специалист. Надо ли говорить, что Фриц был единственным немцем на этой станции и единственным поборником пресловутого немецкого «ордунга» — порядка.

Этих сущностей я перевела как кракотунцы, потому что планета называлась Кракотук — как волшебный орех в сказке Гофмана «Щелкунчик». В этом явно был глубокий символизм, особенно если учесть, что Фрица звали как мальчика из этой сказки, а его подругу как сестру Фрица — Мария. Но проникнуть в этот символизм, как и дочитать рассказ до конца, мне не удалось, так как из подъезда послышались крики, и я узнала голос Ирины Петровны. Я поспешила открыть дверь и выглянуть в коридор. По кафельному полу бродила хозяйка доходного дома в домашних тапках и фланелевом халате и громко звала:

— Морфей! Отзовись, паразит!

— Здравствуйте! — сказала я.

— Ой, Анечка, здравствуй. Ты не видела кота? Удрал, поганец, пока я котлеты жарила.

— Я Ася, — поправила я, привычная к постоянным попыткам исковеркать моё имя. — Нет, не видела, а как он удрал?

— Ну я печенку с луком жарила, — повторила она, как будто между печенкой и побегом кота существовала очевидная, понятная всем, кроме меня, связь.

— А дверь он как открыл? — докапывалась я, обнаружив полную неспособность к улавливанию тонких логических нитей.

— Так я когда лук жарю, всегда дверь открываю.

Ирина Петровна посмотрела на меня, как на неразумного младенца, и я понимала, что с каждым следующим вопросом опускаюсь в её глазах всё ниже, но всё же не удержалась от еще одного глупого вопроса:

— Зачем?

— Для проветривания!

Я уже не стала уточнять, почему она не использует с этой целью окна (а если пространственное мышление мне не изменяет, в её квартире было в два раза больше окон, чем у меня, то есть целых два). Из соседней двери высунулась Альбина.

— Альбиночка, Морфейчик убежал! — плаксиво пожаловалась Баба Ира.

Альбина, надо отдать её должное, не стала тратить и секунды на лишние расспросы, и сразу построила план поимки:

— Так, надо поставить дежурного на входную дверь, обыскать все квартиры и опросить Нурмырзу на случай, если кот уже выбежал на улицу.

Она посмотрела на меня, и я поняла, что от участия в спасательной операции мне не отвертеться.

— Я могу подежурить в кофейне, — робко произнесла я, надеясь отделаться малой кровью.

— Точно, Боря! Надо его послать за Нурмырзой. Ты кофе умеешь делать?

— Ну, более-менее.

— Тогда заменишь его за стойкой пока. Пошли!

— Как это? Я не могу работать в кофейне!

— Почему не можешь? Сегодня вообще-то первое мая — день труда. Все должны работать!

— Спасибо, девочки! Я вас век не забуду! — восторженно произнесла хозяйка, и слова о том, что сегодня вообще-то выходной день, хоть он и «труда», застыли непроизнесенными.

Ну что ж. Партия сказала «Надо», комсомол ответил «Есть!». Почему бы не поработать за стойкой кафе в день труда? Это было, впрочем, далеко не последнее удивительное событие того долгого первомайского дня.

01.05.26 пятница.

Прежде чем пойти в кофейню, Альбина быстро обыскала мою квартиру, но ни под кроватью, ни в шкафу, ни даже в душевой кабинке кота не обнаружила. Зато вытащила из-под кровати мой заброшенный коврик для йоги. Он был весь в пыли, и я сразу дала себе зарок, что отмою его и буду делать асаны при каждом удобном случае. Вот буквально с понедельника.

— Морфей постоянно убегает, когда Ирина Петровна печенку жарит с луком, — посетовала Альбина. — Надо ей какой-то новый рецепт подсказать, без лука, чтобы дверь не открывала.

— А окна она почему не открывает? — уточнила я.

— Окна она не открывает, чтобы не простудиться. В мае ведь простыть — это раз плюнуть. Старость не радость, в общем. Доживем до ее лет — и не такое вытворять будем. Я-то уж точно. А кот этот постоянно убегает. Он путешествовать любит. Хоть и кастрированный. — я понимающе кивнула, хотя связи опять не уловила. Но с Альбиной это нормально. — В прошлый раз мы его на крыше нашли, голубей гонял. Но сейчас дверь на крышу закрыта. И кота там нет, хотя я еще не проверяла. А ты вообще ходишь на крышу?

— Нет, — удивилась я. — Ты сама только что сказала, что дверь закрыта.

— Закрыта, но не заперта. Коту только нельзя, а людям до осени разрешается. Можешь ходить, загорать, там сейчас хорошо. Я там часами могу зависать. Если только выдается свободная минутка. Обязательно ходи! Только диваны не царапай.

Я пообещала держать когти подальше от кожаных диванов, и мы отправились в кофейню.

Нам повезло. В кофейне никого не было, только Борис сидел на стуле, прижимая к себе коленку, и читал книгу. Увидев рыжеволосую красавицу Альбину, он расплылся в счастливой улыбке, но та не стала церемониться с воздыхателем и сразу ввела его в курс дела:

— Если кот не в доме, то он на улице. Если он на улице, то он во дворе. Если во дворе его нет, то всем хана.

Боря безропотно отправился искать дворника и кота, Альбина пошла обыскивать крышу и оставшиеся квартиры, а я осталась за стойкой, молясь, чтобы никакой посетитель не пришел.

Никто и не приходил, и я стала листать книжку, оставленную Борей. Она называлась «Психология от А до Я». Боря дошел только до буквы Г и изучал модный нынче газлайтинг. Это когда человеку внушают, что он сошел с ума. Автор книги старался разбавлять скучный наукообразный текст вставками из собственных мыслей и эмоций. В частности, про газлайтинг он написал так: «Не верьте, если вас убеждают, что вы сошли с ума. Возможно, вы единственный нормальный человек в этом дремучем бестиарии!»

Мне понравились и мысль, и выражение «дремучий бестиарий», что бы оно ни значило. Вспомнились кракотунцы, которые поедали мысли космонавтов. Я подумала, вот как доказать человеку, что его мысли сожрали комочки пыли? Ведь чтобы понять это, нужно думать, а думать бедолаге уже нечем. А с другой стороны, что, если никаких инопланетян нет, только комья пыли, оседающие на скафандр? Как несчастным удостовериться, что это все правда, а не изысканный газлайтинг от немецкого коллеги-соперника? Очень сложная дилемма.

В кофейню зашли посетители с улицы. «С улицы» они были в прямом смысле, так как зашли через стеклянную входную дверь, но и в переносном, получается, тоже. Попросили два капучино, и я даже подошла к кофемашине и внимательно ее осмотрела. Но потом решила, что не хочу рисковать и позориться и честно сообщила, что бариста ушел искать кота, а я просто сторожу кофемашину и бутылки с сиропами. Посетители заявили, что это не проблема, и они сами все приготовят, надо только найти зерна. Я решила, что в День Труда гостю заведения не только можно, но и полезно обслужить себя самостоятельно. Гости приготовили кофе, оставили денег и ушли. А я даже заработала за эту операцию тридцать рублей чаевых.

Пришла Клариса.

— Добрый день! — обрадовалась я знакомому лицу.

— О, тургеневская девушка, привет! А где Боря?

Я объяснила ей ситуацию.

— Ох уж эти коты! — покачала она головой. — С детьми и то меньше мороки, чем с ними. Особенно, когда дети вырастают и устраиваются на работу. Кот, к слову, никогда не устроится на работу, даже не надейся. Ему это и в голову не придет.

— Он бы, может, и рад, но котов на работу не берут, — улыбнулась я. — Разве что в амбар, мышей ловить.

— Вот, кстати, насчет «Амбара». Ты была когда-нибудь в этом баре?

— Бар «Амбар»? Никогда не слышала про такой.

— Сходи, это лучший бар в Москве. Он в Трёхглавом переулке. У нас со Стасом там еще один дом, мы там, собственно, сами живем. Так вот, в этом баре живет очень умный кот. Зовут его, что характерно, БАРсик. Ему уже почти сто восемьдесят лет.

— Разве коты сколько живут? — удивилась я и подумала, что, наверное, ослышалась и она сказала «восемь».

— Столько даже люди не живут, но этот кот особенный. Единственный в своем роде. Он даже несколько языков знает. Но работать не хочет, как не проси. А ведь ему предлагали неплохие вакансии.

Я вежливо улыбнулась. Дамочка явно эксцентричная и любит рассказывать байки. А впрочем, имея целых два дома в Москве, можно себе позволить болтать любую ерунду. Я бы, может, еще и не такое творила, если б имела столько денег.

Вошли Альбина с Борей.

— О, Лариса Сергеевна, здравствуйте! — сказала Альбина, и Клариса заметно поморщилась от такого обращения. — А у нас тут переполох, Морфей сбежал. В ближайших окрестностях мы его не нашли, и дворник говорит, что не видел. Мы пока дверь входную заперли, пусть через кофейню все ходят. Вдруг он еще в доме.

— Хотите кофе? — спросил Боря Кларису.

— Да, Боренька, мокачино на миндальном.

— И корицы побольше?

— Разумеется.

— А ты во всех квартирах проверила? — спросила я Альбину. — Он никуда не забежал?

— Ага, проверишь, — вздохнула та. — Из двенадцати квартир дверь открыли только в четырёх. Остальные где-то шатаются.

— Праздничный день, — напомнил Боря.

— Ну да, некоторые вообще уехали на все праздники. Но я лично сомневаюсь, что кот в чью-то квартиру забежал. Его тут все знают, давно бы принесли Ирине Петровне.

— За этого кота можно большой выкуп получить! — хохотнул Боря.

— Это точно, — кивнула Клариса. — Полцарства и коня в придачу. Ирина Петровна за своего любимца ничего не пожалеет.

Она взяла приготовленный Борей кофе и, элегантно оттопырив мизинчик, стала пить, облокотившись спиной на стойку и задумчиво глядя в окошко. Её светлые крашеные пряди небрежно рассыпались по тонким изящным плечам. Облегающая кофта с низким вырезом открывала эти плечи наполовину. Красивая женщина. Даже девушка. Хотя и бабушка.

— Лариса Сергеевна, а вы к нам какими судьбами? — спросила Альбина, которая, кажется, считала своим долгом знать абсолютно всё, что происходит в Вязаном Доме.

— Просто Клариса. Не люблю, когда меня по имени-отчеству зовут, — поправила домовладелица.

— Хорошо, Лариса Сергеевна, больше не буду, — с легкой издевкой ответила рыжая риэлторша.

— Вот, документы Ирине Петровне принесла. — Клариса достала из сумки пухлую папку и положила на стойку. — Юристы наконец-то согласовали нам перепланировку. Такая долгая тягомотина была, но мы всё-таки победили этот дом! Хотя сопротивлялся он отчаянно. Передайте ей, пожалуйста, Альбиночка.

— Так она сейчас дома, вы сами сможете отдать! Хотите я вас провожу?

— Нет, спасибо, — мне показалось, что Кларису слегка передёрнуло. — Я стараюсь лишний раз в этот дом не углубляться. Без крайней необходимости. Слишком тяжело он нам дался.

Она постучала пальцами по папке и как-то рассеянно облизала губы.

— А что с ним не так? — с любопытством спросила я, но Альбине мой вопрос не понравился.

— Всё с ним прекрасно! — отрезала она. — Ремонт — это всегда геморрой. Даже квартиру отремонтировать — с ума сойдешь, а тут целый дом!

— Один прораб пропал, другой в дурку попал, — задумчиво продолжала Клариса. — Я вообще удивляюсь, как мы с этим домом справились. Предлагала Стасу его спалить ко всем чертям, но нельзя, это же памятник архитектуры! Два года мучений.

— Ой, да зачем вы верите всему, что вам прорабы плетут! — нервно возразила Альбина. — Эти товарищи чего угодно придумают, лишь бы предоплату забрать и сбежать. В дурку он попал, как же! Надо просто договор заключать и платить по факту сделанной работы, тогда все будут живые, здоровые, и как миленькие всю работу сделают.

Я не могла не восхититься ее здравомыслием и практической сметкой. Клариса, правда, тоже не выглядела наивной дурочкой, которую любой прораб может обмануть. Но спорить с Альбиной она не стала. Допила свой кофе, послала Боре воздушный поцелуй (тот на автомате ответил, однако тут же покраснел, заметив недовольный взгляд Альбины) и напомнила про важность пухлой папки.

— Я прямо сейчас отнесу, — сказала Альбина и ушла. Боря побежал за ней, опять бросив кофейню на меня. Оставшись наедине с Кларисой, я решилась задать мучавший меня вопрос:

— Вы знаете… Мне этот дом очень нравится, но некоторые вещи тоже пугают. Парень, который жил в моей комнате, Виктор. Может, все-таки расскажете, почему он повесился? Все делают вид, что не знают.

— Да я с ним тоже не была знакома, — пожала Клариса полуголыми плечиками. — Вроде айтишник какой-то был, пухлый такой. Он нам за последний месяц не заплатил. Забаррикадировался в своей комнате и Ирину Петровну не пускал. Стас поехал с ним поговорить, открыл своим ключом. Но парень уже был совсем не в себе. Говорил о себе в женском роде, все твердил про какую-то получку, которую «она» не получила. И что живет в другом месте вообще.

— В каком месте? Он не сказал?

— Не помню. То ли улица Пугачева, то ли Разина, какого-то бунтовщика, в общем.

— А где эти улицы находятся? Далеко отсюда?

— Их вообще в Москве нет. Парень сошел с ума. Мы хотели его знакомому психиатру показать, но не успели. Надо было, конечно, сразу в дурку звонить.

— Ужасная история, — сказала я. — Может, он думал, что в другом городе находится? Где есть эта улица.

— Понятия не имею. Кажется, Варварка в Москве раньше называлась улицей Разина. А какой город Витя имел в виду, мы уже не узнаем. А вообще странно, что тебя так тревожит смерть одного — единственного человека. А то, что в этом доме почти тридцать человек погибли, при чем в один день, тебя не смущает?

— Это как это⁈ — ужаснулась я. — Какие еще тридцать человек?

— Обычные. — Клариса опрокинула в себя последние капельки кофе. — С руками, ногами и головой. Ладно, мне пора. Дела, дела, дела.

И она ушла. А я осталась в полном недоумении. Вязаный дом — свитер открывался всё с новых и новых сторон. И эти стороны мне нравились всё меньше.

Вернулся Боря. Он выглядел довольным. Я не знаю точно, какие у них с Альбиной отношения, но он к ней явно неровно дышит, а вот она к нему — непонятно. На крыше они обнимались и любезничали, при этом Альбина давала понять, что свободна и не прочь обзавестись бой-френдом. И все же симпатия Бори к рыжеволосой деятельной девушке с веснушками была очевидна, да и ее мимолетная ревность к Кларисе от меня не укрылась. В общем, Боря вернулся веселый, и я решила, что их дело на мази. Он даже сделал мне кофе за счет заведения — в благодарность за присмотр. Однако пить его в кофейне я не стала — убежала домой, чтобы закончить перевод увлекательного рассказа про тайны ореховой планеты.

Дома я первым делом наткнулась на Сашин букет, бесприютно лежавший на столе. Никакой вазы у меня, разумеется не было. Пришлось освободить ковшик от макарон, отмыть, наполнить водой и кое-как разместить внутри цветы. Белые розы завалились набок, едва не переваливаясь через край. Ёмкость была им явно мала. Я вдохнула их еле слышный аромат. «Говядина в соусе терияки», вспомнила я. «Приходи, надо поговорить». Пойти или нет? Раньше я бы посоветовалась с Таней, а теперь…

С одной стороны, мне было ужасно интересно, что он хочет мне сказать. Надежда, что он всё осознал и исправился, еще теплилась во мне. С другой — не хотелось повторения последней встречи. Я вдруг подумала, что Клариса точно бы сказала, как правильно поступить. Она мудрая женщина и явно понимает, как устроен этот мир. Но она ушла, да и спрашивать совета в личных делах у постороннего человека было бы странно.

И тут я представила, что она сидит передо мной, в своих модных брючках и водолазке с открытыми плечами. Я протягиваю ей мятую открытку с Сашиной запиской, она читает, поднимает на меня проницательные серые глаза с идеально симметричными бровями и произносит:

— Этот мужчина еще не созрел. Он хочет вернуть всё, как было, а тебе нужны изменения. И для изменений ему надо больше времени.

— А записка? — глупо спрашиваю я.

— Уважающая себя женщина ни минуты не думает над такой запиской. Она ее выкидывает в урну.

— А цветы? — еще глупее спрашиваю я.

— Цветы пусть стоят, — милостиво разрешает воображаемая Клариса.

Я тут же следую ее совету и отправляю записку в ведро. Мне сразу становится спокойно и хорошо, как будто я напитываюсь силой и уверенностью. Нет, не в себе. Уверенностью в том, что поступаю правильно, и мир снова возвращается в равновесие. Я вновь вдыхаю аромат цветов. Они очень хороши. Почти так же хороши, как я сейчас.

Тут я вспомнила про специи, которые надо вернуть Котику. Хоть он и уверял, что в этом нет необходимости, мне всё же кажется, что лучше вернуть. Что это будет более… добрососедски. Подходя к двери с номером «двенадцать», я слышу громкие крики и понимаю, что в мимимишном царстве не всё гладко.

С опаской стучу, и дверь резко распахивается настежь. За порогом стоит Зая, ее коротко стриженные волосы как-то неуловимо растрепаны. Точнее, Оля, поправляю я себя. Теперь я знаю, как её зовут. Кратко объясняю ситуацию и протягиваю два пакетика с приправами. Оля молча берет их у меня, сухо кивает и захлопывает дверь. Господи, а не подставила ли я сейчас Котика, сообщив его разъяренной пассии, что заходила к нему в её отсутствие? От этой мысли мне не по себе. Криков уже не слышно, но напряжение еще витает в воздухе. Ладно, будет мне урок на будущее. Меньше умиляться красивым картинкам чужой идеальной любви. И не палить несвободных мужчин, которые приносят мне цветы и одалживают свой хмм… перчик.

Покраснев от дурацкого каламбура, я вернулась домой, закончила перевод фантастического рассказа, но его финал мне совсем не понравился. Фриц так и не смог помочь своим коллегам по космической станции и любимой девушке Марии, которые глупели на глазах, лишаясь последних мыслей. Общаться с возлюбленной он больше не мог, они не понимали друг друга. И тогда он принял нелегкое решение вступить в контакт с инопланетянам, чтобы они пожрали и его мысли тоже. И таким образом опуститься до уровня коллег и любимой. Наверное, автор закладывал глубокие философские идеи, но я такие идеи в гробу видала. Не хочу тупеть, даже ради любимого человека. Я и так слишком многого не знаю об этом мире. Лучше уж буду пытаться поумнеть, насколько хватит моих скромных возможностей.

С этими мыслями я взяла читалку с тремя закачанными романами Стейнбека и залезла на кровать, чтобы провести остаток вечера в тренировке своего мозга посредством классической литературы, но тут раздался Звук. Звук доносился из санузла, и сначала я подумала, что это опять мои трубы «говорят» со мной. Я уже привыкла к их то ли свисту, то ли стонам, и не пытаюсь разобрать и вычленить отдельные слоги, которые мне слышались поначалу. Даже не просыпаюсь уже. Но трубы стонут обычно по ночам, и звучит это примерно как «будубуду!». А этот звук был дневной, и вскоре я расслышала, какой именно. Это было:

— Мяу!

01.05.26, пятница.

Я кинулась в ванную, но кота там не было. В такой крошечной комнатушке ему просто негде было спрятаться. Но тут меня осенило. Люк! Он был открыт. Открыт еще с утра, когда Альбина приходила фотографировать счетчики. Я заглянула в темное пространство за люком и увидела светящиеся желто-зеленые глаза Морфея. Тут-то пазл сложился окончательно. Я вспомнила, как бегала к качку со второго этажа за специями, а дверь оставила приоткрытой, только ботинок засунула. Примерно в это время Морфей и сбежал от Ирины Петровны. Вот хитрая морда! Весь дом на ушах, ищет его, а он…

Я перегнулась через люк и протянула руки к коту, но пространство за стенкой было слишком большим, и я не могла его достать. Прикинула, нельзя ли мне залезть туда целиком, но поняла, что не смогу. Трубы мешают. Стала звать Морфея на все лады, даже цокала и чмокала, будто он какая-нибудь белка, но всё без толку. Тогда я решила использовать приманку — еду! Остатки макарон с мясным фаршем, конечно, не выглядели, как мечта хищника, но все же были достаточно съедобны.

Я принесла сковородку с едой, перегнулась через люк и протянула ее коту. Морфей недоверчиво муркнул и подошел поближе. Я чуть отвела руку — он приблизился. В темноте я сначала видела только его оранжевые глаза, но вскоре заметила, что он что-то держит во зубах.

«Мышь!», до ужаса перепугалась я. Только этого не хватало. Надеюсь, она хотя бы дохлая. Но нет, это была не мышь. Что-то плоское и длинное. Кот подошел достаточно близко, я резко прижала его ладонью к сковородке и рванула на себя. Морфей отчаянно заорал, зашипел и впился когтями в мою руку. Я заорала с ним в унисон.

И всё же через пару секунд хищник, усыпанный макаронами и фаршем, извергающий кошачьи проклятия, был скинут на плиточный пол ванной. Я с облегчением захлопнула коварный люк. Морфей еще пару раз возмущенно мявкнул и принялся вылизывать себя, заодно поедая злополучную приманку, застрявшую в шерсти и рассыпавшуюся вокруг. В зубах у него уже ничего не было. Я внимательно огляделась по сторонам, а потом кинула взгляд на сковородку, которую всё еще сжимала в руках. На её масляном дне, среди ошметков еды лежала зеленая тетрадка.

Я отнесла сковороду на кухню, протерла маслянистую обложку губкой, открыла тетрадь наугад и пробежалась глазами по кривым строчками с острыми, прижатыми друг к другу буквами:

Это был обычный ежедневник с короткими, деловитыми записями. Но зачем автор забросил тетрадь за люк? Или случайно уронил? Это вряд ли.

Я с любопытством листала страницы, ведь ежедневник, скорее всего, принадлежал моему предшественнику, Виктору, который повесился на крюке от люстры. Записи эту версию вроде подтверждали. Из них следовало, что автор мужчина, работает где-то в айти сфере айти (но, скорее всего, удаленно) и живет вполне обычную жизнь. Ходит на тренировки, беспокоится о своем весе, следит за здоровьем и за денежными тратами и периодически упоминает какую-то Машу. Интересно, какую из двух? Или вообще третью?

Я отмыла сковородку и протерла пол в ванной. Кота мыть не пришлось, он чудесным образом сам стал чистеньким, гладеньким и благоухающим, будто не сидел несколько часов в пыльной и грязной яме. Заварила чаю, достала печеньку из запасов и продолжила листать ежедневник самоубийцы. Примерно с конца февраля тон записей изменился. Все меньше планов и дел, всё больше непонятных рисунков и мрачных пассажей вроде:

Поначалу тоскливые записи вклинивались в список дел, где-то между вызовом электрика и онлайн-совещанием, но стали перечеркивать всю страницу по диагонали и заменять все остальные дела.

Ну что ж, логично. Депрессия началась у человека. Потому и повесился. Бывает. Грустно, конечно, что никто не смог помочь. Вроде соседи такие дружные, а боль человека не заметили. Вот так живешь среди людей, а по факту ты всегда один. И даже, может быть, лучше быть одному, когда вокруг никого нет. И намного хуже, когда вокруг толпа людей, а ты всё-таки один.

С такими печальными мыслями я листала зеленую тетрадку и вдруг остановилась. Что-то было не то. Я вгляделась в исписанные страницы. Почерк изменился. Из острого и убористого стал круглым и размашистым. Я вчиталась в малоразборчивые слова:

Где я?

Почему я не могу выйти?

Где МОЗ?

Кто я?

Последняя запись была датирована вторым апреля. За неделю до моего вселения в этот дом. Виктор был еще жив. А потом перестал быть жив. Но что значат эти вопросы? Особенно последий. Уж не сошел ли бедняга с ума. Альбина рассказывала, что он подолгу стоял на пороге дома и смотрел на улицу, но никогда не выходил. «Почему я не могу выйти?» Действительно, почему?

Из ванны вышел Морфей, подошел и неуклюже вскарабкался мне на колени, слегка оцарапав мою ногу. Я ойкнула и сразу вспомнила, что эту шкодливую тушу ищет весь дом. Ирина Петровна уже извелась, наверное! Ну ничего, сейчас я её обрадую. Кот замурчал и выгнул спину, требуя ласки и поглаживаний. Я против воли зависла на несколько минут, наглаживая его теплое и мягкое тельце. Но потом всё же заставила себя очнуться, закинула животное на плечо и вышла из квартиры. Я помнила, что Ирина Петровна живет прямо надо мной, так что найти ее не составило труда.

— Морфеюшка! Мальчик мой маленький! Асенька! Нашла паразита! — запричитала Ирина Петровна, увидев меня и пушистого любимца, который сразу же спрыгнул с моего плеча и деловито потопал на кухню, к своим мискам с едой.

— В ванную ко мне забежал, — объяснила я. — За люком спрятался.

— Ай, паразит! — покачала головой домохозяйка. — Поймали тебя, да, шаромыжника? Убежать хотел от бабушки? Разве плохо тебе у бабушки живется, а, бандит?

Я вновь отметила про себя, что на звание «бабушки» Ирина Петровна не тянет, слишком моложава и подтянута, хотя по факту она уже прабабушка. Эх, мне бы так! Хотя мне еще пока тридцать один год, и выгляжу я достаточно молодо, но чтобы стать такой моложавой прабабушкой, надо для начала родить хотя бы одного ребенка, а затем чтобы этот ребенок родил другого ребенка, а другой — третьего… А у меня затык уже на первом этапе. Ребенка нет и не предвидится.

— Асюшка, пошли чай пить? — позвала Ирина Петровна. — У меня тортик есть, Стасик с Ларкой с Зальцбурга привезли. Правда, называется как-то похабно, то ли «нахер», то ли «похер», но вкусный, собака!

— «Захер», — догадалась я. — Это австрийский шоколадный торт, очень известный. А назвали в честь кондитера.

— Бедный кондитер! Это ж надо, такое имечко родные родители дали. Ну, садись. Тебе лимончику в чай положить?

Пока она суетилась, я разглядывала комнату. Это была сравнительно просторная кухня-гостиная (больше, чем вся моя квартирка) с двумя дверьми, ведущими в разные стороны. Судя по планировке, эта кухня-гостиная располагалась над моей квартирой, одна из дверей вела в помещение, расположенное над квартирой Альбины, а другая — в комнату, находящуюся над кофейней. Ну надо же, целых три комнаты! Обстановка была довольно простая: белые стены, белая мебель, только на полу лежал яркий, хоть и местами потертый ковер с каким-то традиционным орнаментом.

— Это старинный персидский ковер, — пояснила Ирина Петровна, поймав мой взгляд. — Мне его свекровь подарила, лет этак тридцать назад. Его еще прабабка ее ткала, в позапрошлом веке. У меня ведь муж оттуда был. Перс. Ну, иранец по-нынешнему.

— Ничего себе! — удивилась я. — Так Стас, получается, наполовину иранец?

— Полуперс, полумосквич. Ядреная смесь!

— А я сразу заметила, что у него лицо необычное. Нездешнее как будто, — сказала я, хотя ничего такого вообще-то не заметила. Обычный «ботаник» — худой, кучерявый, черноволосый, в очках. Но теперь мне казалось, что нет, не обычный. Что-то есть!

— В папу красивый, в маму умный, — засмеялась Ирина Петровна. — Ты тортика-то еще бери, вкусный тортик. А то вона как исхудала. Я Стасу ведь говорила, делай в квартирах кухню больше! Где людям готовить? Нет же, всё место своими лежедромами занял!

— Чем?

— Ну, кроватями. А кухни нет нормальной. Ты, может, кушать хочешь? У меня печенка с гречкой есть. Та самая, из-за которой Морфейка сбежал.

— Нет, спасибо. Я наелась. А квартира меня, кстати, вполне устраивает: и кухня, и лежедром. Я уже привыкла. А больше всего дом нравится. Маленький такой, уютный. И очень нарядный.

— Да, дом замечательный. С душой. Не как эти новоделы по сто этажей. С историей дом. Я новые дома не люблю. Жила раньше в одном, так там одних охранников штук десять было, а соседей вообще миллион. Никого нельзя было запомнить, все только в лифте здоровались и сразу в телефоны утыкались. А тут не так.

— Кстати, насчет истории… — я замялась. Можно ли говорить Ирине Петровне про визит Кларисы, которая не захотела к ней зайти? Вряд ли Альбина утаила от нее этот факт, когда передавала документы. Но кто знает? Всё-таки это очень странно — приехать в дом свекрови, но лично не встречаться. Решила выразиться обтекаемо. — Мне Клариса говорила, что в этом доме что-то случилось… Будто бы погибло много людей разом.

— Да, это жуткая история. Во время войны дело было, в сорок первом году. Кажется, в октябре. Здесь было заводоуправление, а сам завод вон там, где сейчас бизнес-центр, но его снесли давно. Завод военный, производил боеприпасы: патроны, снаряды, мины.

— Почему его не эвакуировали?

— Не успели. Эвакуация до конца года шла. Потом-то всё вывезли, конечно, и назад уже не вернули. Дурная слава была и у завода, и у этого места.

— Так что же случилось?

— Я сама документов не видела, со слов Стаса рассказываю. Пришел на завод сотрудник НКВД: форма, удостоверение, все как полагается. Его проводили к директору. А сотрудник оказался немецким шпионом и бомбу взорвал.

— Как это? — ужаснулась я.

— А вот так. Не досмотрели его, не проверили. А бомба оказалась не обычной, какой-то секретной разработкой нацистов. В итоге стены наружние уцелели, даже окна не выбило, только перекрытия деревянные продырявило. А вот люди погибли — все, до единого. Двадцать семь сотрудников управления, все руководство и секретари.

— А как же он сам уцелел?

— Кто? Шпион? Никак не уцелел, погиб с остальными.

— Так он был камикадзе! — поразилась я. — Террорист-смертник. Я думала, такие только в Японии были.

— Ну да, безумный фанатик. Столько людей убил, а для чего — непонятно. Завод-то сохранился и продолжил работу в эвакуации. Даже документы частично уцелели. Только люди погибли, но у нас, как говорил товарищ Сталин, незаменимых нет.

Мне стало не по себе. Мало того, что в этих стенах было массовое убийство, что само по себе жутко, так еще и совершенно бессмысленное и необъяснимое.

— А отчего они погибли, если даже стены не обвалились?

— Не знаю, — пожала плечами Ирина Петровна, тщательно облизывая ложку с остатками торта. — Просто погибли и всё. Наверное, в этой бомбе газ какой-то был, немцы любили газом убивать. Это надо у Стаса спросить, он даже историка нанимал, чтобы найти эти архивы и разобраться.

— А почему он начал в этом копаться?

— Да Лариска заставила. Что-то не так было с этой стройкой, очень туго всё шло. Да и тот факт, что здание с сорок первого года пустое стояло, никто им не занимался — это же странно. В Москве земля золотая, каждый клочок застраивают, а здесь — ничего.

— Да уж, это и правда очень странно, — призадумалась я. — А вы сами не боитесь тут жить?

— А я не суеверная, — засмеялась она. — Меня воспитывали в парадигме материализма.

Я вспомнила, как Клариса отказывалась даже зайти в дом, и явно боялась, что с ней что — то случится. Интересно, в какой парадигме её воспитывали? Не очень-то она похожа на глупую суеверную женщину, а вот поди ж ты…

— Да и потом, — добавила хозяйка. — Раз коту тут нормально, то и людям бояться нечего. Коты обычно очень чувствительные, в плохих местах жить не будут.

— Ну еще бы он не хотел тут жить! — воскликнула я. — Все его обожают, чуть не в попу целуют, вон сколько еды разной в мисках. Уж Морфею точно не пристало на жизнь жаловаться.

Морфей, будто услышав мои слова, оторвался от почти опустевших мисок, и задрав хвост, протопал мимо меня в ванную.

— В лоток пошел, поганец? Ну иди, иди, — добродушно сказала Ирина Петровна.

— Ладно, спасибо вам за чай, — я поднялась.

— Погоди-погоди, — замахала ладонью домохозяйка. — У меня же к тебе дело есть!

— Какое дело, Ирина Петровна? — изумилась я, снова садясь за стол.

— Мне Альбиночка сказала, что ты рисуешь хорошо.

— Ну не то, чтобы… — заскромничала я от неожиданности.

— Нарисуй наш портрет.

— Чей?

— Всех! Мне не нравится эта стена, — Ирина Петровна показала на стену с белыми обоями, к которой был придвинут диван. — Она слишком пустая.

По правде говоря, это была единственная свободная часть стены в помещении. Напротив нее располагался телевизор и одна из дверей, сбоку было большое окно, а правее — вторая дверь и кухонная зона, где мы и сидели, любуясь остатками зальцбургского торта Захер, но не в силах более съесть ни крошки.

— Нормальная стена, — возразила я. — Даже обои целые, котик не подрал.

— Я ему подеру! У меня кот благовоспитанный. Как и сын. И обоев никто из них никогда не драл. Хотя я с тобой согласна — картину лучше вешать, когда есть дырка в стене, пятно или еще какой недостаток. Но мне с этим не повезло. Точнее, повезло. Я просто хочу семейный портрет. Четыре поколения семьи на одном холсте: я, Стас с Лариской, Максик с женой и Масик.

— А кот?

— Обязательно! Кот — это, наверное, уже пятое поколение, так что пять поколений на одном холсте. Справишься?

Я заволновалась. Портреты я рисовала всего несколько раз в жизни, делала даже два портрета на заказ — дальним знакомым. Вроде всем понравилось. Но такого массового портрета я еще не рисовала. С другой стороны — сейчас есть разные технологии, облегчающий труд художника. Можно сделать фото, скорректировать с помощью нейросетей фон, детали одежды, позы, если нужно, потом увеличить во много раз и срисовывать с фото. По большому счету, нейросети могут и сам портрет «нарисовать» — маслом, акварелью, да чем угодно. Но Ирина Петровна явно хотела ручную работу, и такая задача не казалась мне непосильной.

— Думаю, да, но надо обсудить детали, — дипломатично ответила я.

И тут Ирина Петровна назвала сумму. И сумма была, мягко говоря, больше, чем я бы сама отважилась запросить. И я сразу вспомнила, что через восемь дней надо оплачивать аренду, и деньги мне нужны не просто очень, а прямо-таки позарез.

— Хорошо, — сказала я. — Нарисую.

— Ну вот и славно! — обрадовалась Ирина Петровна, откинула крышку какого-то расписного ларя, покопалась там и вытащила толстую пачку купюр. Потом отделила от нее пачку поменьше, взвесила в руке и протянула мне. — Это тебе половина, для задатка. Посчитай, ровно?

Я в полном изумлении пересчитала деньги. Это была точно половина от озвученной суммы.

— Ровно, — кивнула я.

— Глаз-то намётан! — довольным тоном произнесла удивительная старушка.

Я вышла от нее в полной прострации. Этот дом и правда какой-то волшебный. Еще утром я была в полном отчаянии и не знала, чем платить за квартиру, варила макароны и экономила на всём, а теперь у меня целая пачка денег. Ну и ну!

09.05.26 суббота.

Будильник прозвенел чудовищно рано: в девять утра. Я сползла с кровати и поплелась на «кухню», к любимой турке и баночке с кофе. Идти мне от кровати до турки всего пару метров, но я умудрилась споткнуться по пути и чуть не растянуться на полу. Мольберт! Теперь моя тесная студия стала еще теснее, так как всё свободное пространство занял огромный мольберт. Кухонный стол завален баночками с краской, валяется пластмассовая палитра, а из любимой кружки торчат кисти.

Я рисую семейный портрет! К счастью (но иногда мне кажется, что к сожалению) для современного портрета не надо заставлять моделей собираться вместе и часами позировать в неудобных позах. Я рисую с фотографии. Но для фотографии семья Фархиди (а именно такая у них всех, оказывается, фамилия) все-таки собралась. Хотя я было предложила Ирине Петровне сделать коллаж из отдельных фото, но она с негодованием отвергла эти «современные штучки».

Семья собралась на крыше. Стоял теплый, уже почти летний вечер. От мангала в уголке доносился ароматный дымок. Над ним колдовали знакомые мне девушки: Мария («не путать с Машулей!») и Оля (она же Зая). Морфей важно разгуливал в желтых вязаных носочках, но уже без шапочки и кофты. Клариса была совершенно ослепительной: блестящее изумрудное платье с голыми плечами и впечатляющим декольте, объемные жемчужные серьги, туфли на высоком каблуке. Ирина Петровна тоже принарядилась: синее бархатное платье хоть и казалось старомодным, но к ней шло и даже как-то освежало.

Выбивалась из этого ряда только молодая жена Максика, которую я увидела в первый раз. Она была в обычных джинсах, серой водолазке, с русыми волосами, небрежно забранными в кривоватый хвостик, без всякой косметики и украшений. И ходила всё больше отдельно от всех, покачивая ребенка. Похоже, это семейное мероприятие её мало интересовало. Что касается мужчин, то и Максик, и Стас сделали над собой необходимое усилие и явились в подобающем случаю виде: в черных, в меру элегантных мужских костюмах.

На столике быстро появилось шампанское. Стас нарочно потряс бутылку и открыл так, что пробка, под радостные вопли зрителей, улетела в небеса.

— Ну, за семейную встречу, — произнес он, когда бокалы были разлиты и розданы всем, включая меня и девушек у мангала. Отказались только жена Максима и кот, которому Стас с самым серьёзным видом протянул бокал, но тот, понюхав напиток, задрал хвостик и отправился к кастрюльке с маринованной рыбой, что притаилась под мангалом.

— За встречу! — сказала Клариса. — Спасибо Ирине Петровне, что собрала нас опять всех вместе, да еще и придумала такой прекрасный повод. Семейный портрет! Как это звучит. Чувствую себя прямо высшей аристократией.

— А вы и есть аристократия, — заявила Мария, тряхнув блестящими черными локонами — Родовое имение есть. — Она обвела рукой крышу. — Древний род есть. А что? Четыре поколения — это по нашим меркам уже очень древний род!

— Эмиры Москвабада, — тихо проговорила Ольга, явно намекая на восточную фамилию семьи. Но услышали её только я и Мария, которая сразу сделала «страшные глаза», чтобы утихомирить язвительную подругу.

Все стали чокаться и пить шампанское. Я стояла с бокалом и ждала, когда празднование встречи закончится и мы перейдем к главной цели вечера — фотосессии. Плечи оттягивал рюкзак с фотоаппаратом, но закатный свет еще не был идеальным, так что можно было немного и подождать.

— Денис-то придет? — тихо спросила Мария Ольгу.

— Без понятия, — мрачно ответила та. — Три раза ему написала. Он у нас не в настроении последнее время.

— А что случилось?

— А я знаю?

На самом деле, она сказала более грубое слово, и я не удержалась и подняла на нее глаза. Подруги сразу заметили, что я их слышу, и отошли к своему мангалу. Ко мне тут же подошла Клариса.

— Ты же сможешь потом одежду поменять?

— Могу, — ответила я.

Я поняла, что она говорит про жену Максима, которая с отстраненным видом ходила по кромке крыши с младенцем. Захочет ли она, чтобы я её «нарядила»? Но, с другой стороны, мой заказчик — Ирина Петровна, так что как она скажет, так я и сделаю.

— Хорошо, — сказала Клариса. — Какое-нибудь платье вечернее надо, а то молодой маме некогда наряжаться.

Сказано это было спокойно, но мне показалось, что в голосе было напряжение.

— Дети в этом возрасте самые сложные, — сказала я, вспомнив, что слышала от двухдетной подруги: «Самый сложный возраст — с года до двух».

— Это точно, — вздохнула она. — Особенно, когда еще и послеродовая депрессия затягивается.

— Сейчас у многих депрессия, время какое-то… унылое, — поддакнула я, вспомнив дневник Виктора. Ну вот как такое возможно? Был нормальный парень, работал, на тренировки ходил, а потом раз и… Уму непостижимо.

— Люди требуют, чтоб им выдали смысл жизни, — задумчиво произнесла она. — Хотя матушка-природа нам никакого смысла, кроме размножения и выживания, не припасла. А если ты не желаешь ни размножаться, ни выживать, то что же мир тебе еще предложит? Да ничего. Ты сама-то как?

— Нормально, — вздрогнула я от неожиданного перехода от глобальных законов мироздания к моей скромной персоне.

— По бывшему не страдаешь?

Я не поняла, откуда она знает про бывшего. Я никому тут не говорила. Если только Котик растрепал про букет и записку? Или это все пресловутая женская интуиция и богатый жизненный опыт?

— Не особо, — ответила я, поскольку ответ «нет» был бы не вполне честным, а вот «не особо» — формулировка обтекаемо универсальная. Не придерешься.

— Если будет плохо, сразу выходи на улицу, — пристально глядя в глаза, сказала она. — Дома не сиди, запомнила? Выходи и иди куда подальше своими ногами. Иди, иди, иди — пока не полегчает.

— Я знаю, — сказала я. — Прогулки на свежем воздухе очень полезны. Мне всегда помогают, когда настроение плохое, я вообще люблю гулять.

— Главное, дома не оставайся, — повторила она.

И тут мне стало не по себе. Я вспомнила, как она боялась зайти в наш дом даже на несколько минут, и вот опять твердит, что оставаться в доме опасно. Что она такое знает? И почему не рассказывает все, как есть? Почему позволяет Ирине Петровне жить в этом опасном, по ее мнению, доме? Или это просто дурацкие суеверия из-за трагедии, которая произошла почти сто лет назад? Призраки прошлого, не дающие ей покоя. Двадцать семь жертв загадочной секретной бомбы. Двадцать семь и немецкий шпион, всего двадцать восемь «призраков». Тут в голове пронеслось смутное воспоминание. Двадцать восемь жертв — где я про это уже слышала?

Но углубиться в воспоминания мне не удалось, так как от мыслей меня отвлек бородатый качок, появившийся на крыше. Это был Котик и по совместительству, видимо, Денис, которого ждали девушки. Хотя они уже, похоже, его не ждали и спокойно жарили на мангале свою рыбу. Денис подошел к ним, обменялся парой фраз и сразу плюхнулся на лежак. Я не видела со своего места, лежит ли он с закрытыми глазами или пялится в одну точку, но слова Ольги о том, что её бойфренд «не в настроении» явно находили подтверждение. И да, кажется, она больше не Зая, а он уж точно не Котик. Теперь они Ольга и Денис, которые смотрят в разные стороны и не касаются друг друга. Как же быстро все поменялось! Прошел всего месяц с той вечеринки-барбекю, когда они держались за руки, а я даже чуть не начала им завидовать.

К Кларисе подошел Максим и спросил:

— Мам, а мы когда закончим? А то уже скоро надо малыша кормить.

— Всё, всё начинаем! — захлопала в ладоши юная бабушка. — Асенька, давай, расставляй нас в правильном порядке.

«Правильный порядок» сложился сам собой. Ирина Петровна села в кресло, на ее коленях определили место кота, который, правда, пока отказывался его занимать. По бокам от матриарха семейства расположились Клариса и жена Максима (её имя я не запомнила), а по краям, как строгая черная рамка, встали Стас и Максим. Я сделала бессчетное количество дублей в таком вот классическом стиле, с незначительными вариациями. Морфея, в конце концов, усадили на колени к хозяйке, приманив кусочком рыбы, одолженным у мангальщиц.

А потом, когда основная часть была закончена, все начали баловаться кто во что горазд. Максик позировал, стоя на руках, кувыркаясь в прыжке и отжимаясь на одном кулаке. Клариса целовала мужа, элегантно задрав ножку. Стас, выпив второе шампанское, сделал «колесо». Даже Ирина Петровна разошлась и пыталась посадить правнука на кота, но оба участника воспротивились этой затее и разбежались в разные стороны. К этой вакханалии присоединилась и Мария, которая, как оказалась, занимается эротическими танцами. Сначала она приняла несколько невинных поз, а потом начались более «винные». Минут через десять она уже позировала на коленях у Стаса в позе заправской стриптизерши, соблазнительно выгнув спинку и отставив в сторону ножку на мысочке. Клариса при этом играла с малышом, не обращая на выкрутасы мужа никакого внимания.

Я фотографировала всех подряд без разбору, однако мое внимание постоянно возвращалось к одинокой фигурке Ольги у мангала. Ольга курила сигарету, стоя спиной глядя на скрывающееся в закатном мареве солнце. Её парень распластался на лежаке и тоже пялился в небо. Потом Ольга с непроницаемым лицом подошла к нему и что-то сказала. Денис встал, собрал какие-то вещи: пакет с углями, посуду — и ушел. Семейный ужин на свежем воздухе не состоялся.

Я вспоминала эту сцену, стоя в своей загроможденной каморке и напряженно наблюдая за кофейными пузырьками, вырастающими по краям турки. Я всегда держу турку на плите до последнего, пока не наступает тот самый момент, когда кофе готово убежать, перелиться через край и залить все вокруг. За долю секунды до катастрофы я ловко снимаю кофейник, и мой беглец мигом утихомиривается. Бурные кофейные воды возвращаются в свои берега.

Несколько дней я дорабатывала и согласовала с семьёй Фархиди финальное фото — образец для будущего портрета. Честно говоря, я думала, это будет дольше, учитывая, сколько имеется заинтересованных лиц, каждый из которых, понятное дело, хочет выглядеть красиво, и в то же время — должен сочетаться со всеми остальными. Но оказалось, что все члены этой удивительной семьи весьма быстро принимают решения. Даже вечернее платье на молодой маме не нашло у последней никаких возражений. По крайней мере, Ирина Петровна дала добро на все изменения.

Итак, макет семейного портрета был согласован. Позавчера мне привезли мольберт, холст на подрамнике, краски и все остальное, и я приступила к работе. Начинать такое большое дело, да еще и после большого перерыва, было, конечно, боязно, но я взяла себя в руки. Масло — хороший материал. Если накосячишь — можно подправить. Это вам не акварель, где любая помарка превращается в грязь. Да и времени у меня полно. Новых заказов по переводам все равно нет. Рассказ про кракотунцев я уже отправила в издательство, а мемуары Петра Никифоровича застопорились из-за полной невозможности разобрать его почерк — щифр. Да и мой заказчик, Иван Петрович куда-то пропал. На последние сообщения не ответил и новых переводов не требует.

Так что теперь я свободный художник. И как положено творческой личности, незаметно перешла на полуночной образ жизни. Рисовать ночью мне нравится. Весь мир словно растворяется в темноте. Ничего не отвлекает, даже бесконечный внутренний монолог на время останавливается. Мозг сосредоточен на работе, а все остальное теряет значение.

Но сегодня мне пришлось встать очень рано для «богемы», потому что наступил день оплаты за квартиру, и мне надо снять наличные в ближайшем банкомате. Ирина Петровна попросила заплатить пораньше, потом она едет на кладбище, везет цветы на могилу мужа и отца. Да, сегодня же праздник! День победы. А я в своем фрилансерском безрежимье совсем про него забыла.

Раньше мы с мамой в этот день ходили на парад, поздравляли соседа-ветерана. А вот с Сашей на майские праздники всегда норовили куда-нибудь уехать: в отпуск или загород. Один только раз оказались в городе и ходили смотреть салют, больше никак не отмечали. Я вспомнила тот салют на Воробьевых горах. С нами были друзья, бутылка вина, перелитая в пластик, и бумажные стаканчики. Я сидела на парапете, а Саша обнимал меня, чтобы не грохнулась в реку. После каждого особо удачного взрыва мы целовались.

Ничего удивительного, что я опять не к месту вспоминаю своего бывшего. Пять лет вместе — это вам не шутки. И из памяти их так просто не сотрешь, да и зачем стирать? Это же моя жизнь. И все-таки я горжусь собой, что неделю назад, получив от него цветы и снисходительную записочку, я удержалась и не пошла к нему. Поблагодарила за букет и сообщила, что времени для разговоров совсем нет, увы.

Ха — ха. Времени у меня сейчас полно! Просто не хочется опять чувствовать себя дурой, которой милостиво дают еще один шанс. Цветы давно завяли и лежат в мусорке, а вот открыточка с запиской все еще валяется на столе.

«Ася, если тебе так уж нужны извинения, то вот они».

Не нужны, спасибо.

Саша на мое сообщение не ответил, только прислал фото говядины, которую, видимо, мариновал для меня. Говядина выглядела вкусной.

Больше он не писал.

Я выпила наскоро кофе, закусила бутербродом с творожным сыром и направилась к банкомату, который находится совсем рядом, в бизнес — центре, построенном на месте военного завода. Выполнив эту нехитрую процедуру, поднялась к Ирине Петровне. Отдала деньги, поздравила с праздником. На кушетке в прихожей у нее сидел Максим.

— Асенька, спасибо большое! А ко мне вот внучек приехал, на кладбище сейчас поедем.

— Привет, — кивнула я. — Я слышала, вы с семьёй в наш дом переезжаете?

— Переезжают, — ответила за Максима бабушка. — Вещи уже перевозят вовсю. Вон, мыша мне своего приволокли.

Она подошла к окну, отодвинула штору, и я увидела на подоконнике клетку, а в клетке — маленькую белую мышку, которая лежала на опилках и смотрела в окно. Но заметив нас, мышь тут же подскочила и хаотично заметалась по клетке. По пути она то сгрызала семечку из миски, то лакала водичку, то раскидывала опилки, норовя попасть через прутья на подоконник.

— Вот паразит, а? — покачала головой Ирина Петровна. — Обиделся, что переселили его. Тонкая душевная организация.

— По Максиму Максимычу скучает, — сказал Максим. — Они с ним на одном уровне развития, только у мыша зубов больше.

Кот неспеша взгромоздился на подоконник и с любопытством прижался носом к прутьям. Мышь опасливо отбежала на другой конец клетки.

— А ну брысь! — согнала его хозяйка. — Не пугай зверушку. Она еще не адаптировалась к твоей наглой морде.

— Какая прелесть, — дежурно умилилась я. — Ладно, не буду вам мешать!

Я вернулась к себе.

Было всего около десяти, а заснула я, кажется, часа в четыре. Я была сонная, но не настолько, чтобы снова лечь спать. Утреннего кофе мне, кажется, не хватило, так что, немного помаявшись, я отправилась в нашу кофейню за добавкой. Благо идти мне туда всего пару шагов — соседняя дверь. Очень компактный у нас дом. Дом шаговой доступности.

В кофейне сидели незнакомые мне люди, и только одного человека, а точнее — только одну спину я узнала тотчас же и без сомнений. Машуля. Она сидела за стойкой, тянущейся вдоль окна, и смотрела в окно. Одета она была точно так же, как тогда, на крыше: старомодный темно — синий пиджак и такая же юбка ниже колен. Седые волосы были так же аккуратно убраны в пучок и заколоты каким — то коричневым гребнем. Одна прядь чуть — чуть выбивалась из пучка, и мне показалось, что точно та же прядь выбивалась и месяц назад.

Впрочем, это я уже, наверное, придумываю. Иногда ужасно трудно отличить настоящие воспоминания от ложных. А иногда настоящее воспоминание спустя время становится ложным. Или наоборот. А бывает, что одно и то же воспоминание для одного настоящее, а для другого — ложное. Впрочем, в тот момент я еще этого не знала и не думала о таких вещах. Я просто хотела кофе.

— Тебе помочь, дорогая? — окликнули меня сзади.

09.05.26 суббота

Обернувшись к барной стойке, я увидела за ней Альбину.

— Привет! Ты решила устроиться баристой?

— Привет. Заменяю Борю, он к бабушке поехал, все-таки сегодня день Победы. А его сменщик болеет.

— У него бабушка ветеран?

— Нет, дитя блокадного Ленинграда, но тоже ничего хорошего.

Я кивнула. Что же тут может быть хорошего? Альбина была в зеленом летнем платьице и с двумя рыжими хвостиками. Выглядела как школьница, только пупырышки вокруг глаз после уколов гиалуронки выдавали в ней совершеннолетнюю особу.

— Кофе будешь? — спросила она.

— Да, я ж за этим и пришла. Не выспалась, надо взбодриться! Давай карамельный латте, не пробовала еще у вас.

— Окей, только сироп карамельный закончился, я тебе конфету «коровка» растолоку, будет даже вкуснее.

— Хмм… Ну давай попробуем. И печеньку с имбирем.

Пока она готовила латте и чертыхаясь, крошила в него «коровку», я все время оглядывалась на Машулю. Та сидела с прямой, как палка, спиной и смотрела вдаль через стеклянную стену. Рядом стоял пустой бумажный стакан с хвостиком от чайного пакетика. Мне было ужасно любопытно, и я, наконец, решилась. Перегнулась через стойку и шепотом спросила Альбину:

— А Машуля чего одна сидит? Что-то случилось?

Вопрос был, конечно, глупый. Почему бы человеку не посидеть одному в кофейне? И всё-таки было что-то ненормальное в её неподвижной фигуре и одиноком пустом стаканчике. Я сразу подумала, не связано ли это как-нибудь с Ромой? Альбину мой вопрос не удивил. Она закончила делать кофе, перегнулась через стойку и торопливо зашептала мне в ухо:

— У них с Ромой проблемы. Она тут теперь каждый день торчит, часа по три утром и вечером. Пялится в окно и всё.

Тут Альбина вздрогнула, отстранилась и с непроницаемым лицом громко сказала:

— Оплата наличкой или по карте?

Я поняла, что Машуля заметила наши перешептывания, но оглядываться не стала. Оплатила покупку и села за свободный столик. Кроме Машули, в кафе было еще человек семь, но все не из нашего дома. Обычно сюда ходят сотрудники расположенных поблизости бизнес-центра и складов, но сегодня выходной, и откуда набежали эти люди, непонятно. Минут через десять, впрочем, непривычная для этого места толпа рассосалась, и Альбина с бумажным стаканчиком подсела за мой столик.

— Мятное какао, — сказала она, — Вкуснятина вообще, рекомендую. Особенно, если с зефиркой.

— Хорошо, — сказала я. — Попробую.

Мысли мои, конечно, крутились вокруг странного поведения Машули, и у Альбины, как видно, тоже.

— Сидит и сидит, — печально сказала она. — Даже в телефоне не тыкает, чисто в окно пялится. Хотя у нее и айфон.

Последнее замечание прозвучало ни к селу, ни к городу, однако я его поняла. Альбина вообще имела склонность к странным и внезапным умозаключениям, однако с какого-то момента я начала её понимать. Возможно, так и зарождается дружба. Впрочем, после истории с кое-кем я крайне осторожна с выдачей людям звания «друга».

— Бедная, — невольно посочувствовала я. — Совсем ей плохо, наверное.

Обычно, когда мне все надоест, я читаю книгу, рисую или гуляю где попало. Но бывают такие тяжелые моменты, когда сил на осмысленную деятельность просто нет, и остается только валяться в постели и листать ленту в соцсетях. Если нет сил на ленту, я играю в старинную древнерусскую игру тетрис. Затягивает, между прочим, не хуже современных стратегий, обожаемых моим бывшим. Но насколько же надо обессилить, чтобы даже на тетрис энергии не осталось⁈ И смотреть часами в окно, где кроме пары прыгающих по клумбе воробьев да Нурмырзы, подметающего улицу кривоватой метлой, повязанной георгиевской лентой, совершенно ничего не происходит.

— А почему Машуля съехать не может? — спросила я. — У нее есть какие-нибудь друзья или родственники?

— Да ты что, она вообще из дома не выходит! Или в квартире сидит, или тут. Ну, покупки еще иногда забирает, — Альбина показала рукой на дверь, ведущую в пункт выдачи товаров. — Даже на крышу не любит ходить, говорит, там у нее голова болит.

— А чем она вообще занимается? У нее есть работа какая-нибудь?

— Раньше блог вела на ютубе, про косметику всякую, модные тренды. Плясала там по-всякому, на рекламе хорошо зарабатывала. Но месяц-два как все забросила и ничего не делает. Даже маникюр.

Я даже не знала, что ответить. Представить эту седовласую старушку с пучком на голове ведущей модного блога, да еще и пляшущей «по-всякому» было совершенно невозможно. Всё это звучало настолько бредово, что единственной реакцией был полный ступор. Где-то я с этим миром разошлась. Понять бы еще, где именно?

— А ты чем ночью занималась, что не выспалась? — игриво спросила Альбина. Видать, ей очень хотелось посплетничать о моей бурной личной жизни, но порадовать ее было совсем нечем.

— Картину рисовала. Семейный портрет наших хозяев.

— О, здорово! А ты еще жаловалась, что работы нет. Теперь появилась?

— Спасибо, — сказала я. — Это ты меня Ирине Петровне порекомендовала, так что не зря я, получается, тебе жаловалась.

— Да не за что. Жаловаться вообще-то вредно. А вот рассказывать о своих умениях и возможностях — полезно. А вообще это не я, это дом всем помогает. Кто чего хочет, тот то и получает.

Последняя мысль показалась мне весьма спорной. Виктору тоже дом «помог»? Ну-ну. Дожевав своё имбирное печенье, я задала давно вертевшийся в голове вопрос:

— Слушай, а тебе не кажется подозрительным, что люди, которые тут живут, начинают себя странно вести? Вот Виктор, который в моей комнате жил, он же нормальным парнем был, да? А потом в депрессию впал, да такую сильную, что… не выдержал. Потом эта Машуля. Тоже явно с психикой нелады. Это же ненормально совсем — часами в одну точку смотреть. И еще! — я вспомнила фотосессию на крыше. — Ты знаешь Котика? Ну в смысле этого, как его, Дениса!

— Который с Олей живет? Знаю, конечно.

— У него тоже хандра какая-то. Недавно его девушка рыбу жарила, а он на лежаке лежал и вот так же в одну точку пялился.

— Каждый сам творец своего счастья, — пожала плечами Альбина, поправив сползшее с плеча платье. — И несчастья тоже. Дом помогает сильным, а если ты слабак, который по любому поводу в хандру впадает…

Она не договорила. К нам подошла Машуля и села третьей за стол.

— С днем победы, — сказала она скрипучим старческим голосом. — Победили мы этих гадов все-таки, да?

— С праздником, — сказала Альбина. — На концерт с нами не хочешь вечером? В парк отдыха. Оттуда и салют будет видно. Мы с Марией поедем, и Ромашка вроде тоже собирался.

— Не хочу, — Машуля резко качнула головой.

Я рассматривала янтарную брошку в виде розочки у нее на груди, а чуть правее — волосок. Такой же волосок, какой я пыталась снять с нее тогда, на крыше. Это что, опять дежавю? Или она этот волосок специально носит, в виде амулета? На том же лацкане пиджака, который Мария почему-то называла платьем. Ну что за бред!

— Ася, а ты пойдешь с нами? — повернулась ко мне Альбина.

— Почему бы и нет? — ответила я. — Планов на вечер у меня вроде не имеется.

— О, супер! Будем часов в восемь выезжать. По набережной погуляем. Ты коньяк пьешь?

— Только в случае крайней необходимости.

— Ну, значит, этот случай настал.

Зашел посетитель, и Альбина вернулась за стойку. А я допила свой латте с коровкой, попрощалась с Машулей и пошла в домой. Старуха даже не ответила, смотрела куда-то мимо меня. Днем я занималась разными домашними делами, читала Стейнбека, смотрела любимый сериал. Но мысли то и дело возвращались к разным нелогичностям и загадкам, которых с каждым днем становилось все больше. Я взяла зеленую тетрадку, найденную Морфеем за люком, и открыла на последней странице.

Где я?

Почему я не могу выйти?

Где МОЗ?

Кто я?

Это последние вопросы, мучавшие Виктора перед смертью. Ответов он, судя по всему, так и не нашел. Я перелистнула страницу и стала писать свои неразрешимые пока вопросы.

Виктор.

А) Почему он повесился?

Б) Почему он не мог выйти из дома?

В) Что такое МОЗ?

Г) Почему он не знал, где он и кто он?

10.05.26 воскресенье.

Рома внимательно посмотрел на меня:

— Ты в порядке? Я могу помочь?

— Да, да, — пробормотала я. — Мне позвонить надо.

Достав телефон, я быстро пошла прочь от толпы, в отдаленную и более дикую часть парка. Звонок был лишь предлогом, чтобы побыть одной, в тишине, и не отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответа. Однако пока я шла, телефон действительно зазвонил. Саша. Я без раздумий ответила на звонок.

— Привет.

— Привет, Ася, с праздником тебя.

— Спасибо, и тебя тоже.

Против воли я почувствовала, как рада слышать его голос — такой родной, теплый и напоминающий о временах, когда мир еще был нормален. И я вместе с ним.

— Как твои дела? Что у тебя там шумит?

— Это салют, я в парке. У меня всё… хорошо, а как у тебя?

— Ну так. С переменным успехом. Я бы хотел с тобой увидеться.

— Давай, — сразу согласилась я, уже забыв, отчего не хотела встречаться раньше. Растерянность и эмоциональная уязвимость рассыпала в прах все мои прошлые логические аргументы и доводы гордости. — Когда?

— Так, дай подумать. Не ожидал, что ты так быстро согласишься. Завтра воскресенье, у меня опять выступление на Полянке, может, придешь? А потом сходим куда-нибудь поесть, или погуляем — как ты сама захочешь.

— Хорошо, я приду.

— Точно? — с подозрением спросил он. — Не обманываешь? Я ведь буду ждать.

Я заверила его, что точно приду. Он боялся, что я играю с ним в какие-то игры, может, даже хочу «наказать» за плохое поведение, но мне было совершенно не до того. Все, чего я хотела — это поговорить с близким человеком и понять, не сошла ли я с ума? Игры — это вообще не моё. Люблю честность и открытость, а манипуляции — терпеть не могу. А вот Саша… Я вдруг поняла, почему так захотела его увидеть, хотя весь месяц не горела таким желанием. Не только потому, что расшатана и нуждаюсь в поддержке. Его интонации — честные, искренние — подкупили меня. Без попыток острить, паясничать, обесценивать свои и чужие чувства, быть циничным и снисходительным. Простые и понятные слова человека, которому не все равно. Которому я нужна. Именно такого Сашу я и любила. Но именно этого Сашу я видела так мало за эти пять лет.

Я дошла до какой-то скамейки и уселась на нее. Передо мной, в неярком свете отдаленного фонаря, белела каменная задница пловца, наклонившегося для мощного нырка в черные воды Москвы-реки. Одна из советских статуй, прославляющих спорт и здоровый образ жизни. Ляжки атлета напряглись, и я представила, как он срывается с места и ласточкой летит в воду, окутывая всё вокруг фонтаном брызг. Но тут же испугалась своей фантазии.

А существует ли это всё на самом деле? Этот пловец, эта клумба с желтыми, рыжими и нежно-розовым тюльпанами у его ног, этот парк, эта река, этот мир? Всё это есть или я это просто вижу? Я подбежала к атлету, подпрыгнула и шлепнула ладонью по мраморной заднице. Удар больно отозвался в руке. Задница была реальной, даже слишком.

А может, это всё-таки шутка? Модное слово — газлайтинг, когда человеку внушают, что он сошел с ума. Правда, мотивы Ромы и всех остальных были совершенно неясны. Зачем им разыгрывать весь этот спектакль? Что им от меня нужно? Взять с меня нечего, да и человек я чужой, посторонний. Но что, если это просто розыгрыш? Глупый, бессмысленный, изощренный розыгрыш. Звучит идиотски, но я бы даже не обиделась. По крайней мере, это бы означало, что я не сумасшедшая. А впрочем… Может, это они все психи? Может, я единственный нормальный человек в этом… как там было в Бориной книжке? В этом дремучем бестиарии!

Стало холодно и пора было возвращаться с друзьям. «К знакомым», тут же одернула себя я. Салют закончился, концерт тоже, и народ толпой валил к выходу из парка. Правда, играли военные и патриотические песни, и некоторые люди, разной степени опьянения, еще оставались на полянке перед сценой, среди разбросанного мусора, и пытались танцевать и подпевать. Под «нашим» деревом стояли Альбина с Марией. Пледа уже не было.

— Ты где бродишь⁈ — набросились они на меня.

— По телефону говорила, — оправдывалась я. — А где ребята?

— Искать тебя пошли. Мы в бар хотим поехать, а ты трубку не берешь.

Звук у меня на телефоне отключается после девяти вечера, так что ничего удивительного, что дозвониться до меня не смогли. Парни, впрочем, быстро нашлись, и все стали бурно обсуждать дальнейшие планы. Мне в бар совершенно не хотелось. Хотя была мысль, что если вся компания хорошенько наклюкается, я смогу расколоть и вывести на чистую воду весь этот чертов бестиарий с этим их нелепым газлайтингом. Но после полубессонной ночи и распития коньяка сил на тонкие манипуляции не было абсолютно. Да и какое мне, собственно, дело до возраста этой Машули? Какая к черту разница, седые у нее волосы или светлорусые? Пиджак она носит или платье? Да на кой она мне вообще сдалась?

Ха-ха! Если б я знала, что начнет происходить буквально с завтрашнего дня, я бы вообще об этой Машуле не думала. На фоне дальнейших событий ее загадка показалась бы мне столь же мелкой, как и седой волосок на её пиджаке. Но даже еще не зная, что меня ждет, я была слишком вымотана, чтобы продолжать это безумное расследование.

— Ася, пошли с нами! — уговаривала Мария. — Найдём тебе там парня красивого.

— Не надо искать! — запротестовал Рома. — Я уже нашелся! Ася, давай по рюмашке и сразу домой, а?

— По рюмашке с Ромашкой, — хихикнула Альбина.

Но я стояла на своём. Что-что, а отказываться от продолжения банкета я умею. Никогда не любила долгие «загулы». Немножко погулять можно, но куролесить всю ночь напролет — слишком скучно и утомительно. В итоге решили, что все пойдут пешком в бар, а Рома проводит меня до метро и присоединится к остальным. Вызывать такси я не стала, так как толпа выбиралась из парка, и спрос на машины был повышен. Да и не хотелось зря деньги тратить. Сейчас они есть, а что будет дальше — непонятно.

Мы шли по мосту вдоль громыхающего Садового кольца, и Рома что-то рассказывал про бар, куда все собрались идти. Я никак не могла расслышать название: то ли Агар, толи Ангар. Услышала только, что там вкусные настойки и рядом живет Стас. Когда мост закончился, Рома завел меня куда-то вглубь, во двор и усадил на скамейку.

— Ну чего? — спросил он.

— Ничего, — ответила я.

— Ты можешь мне сказать, я никому. Помочь хочу, серьезно.

— Ты о чем?

— О том, что ты мне сказала про Машу. У тебя часто такое бывает? Ну, когда видишь что-то… такое.

— Первый раз. И надеюсь, что последний. А ты меня правда не разыгрываешь? Насчет нее.

— Нет, конечно. Делать мне, что ли, нечего?

— А покажи её блог?

Он достал телефон и включил видео. В ярко-розовой студии, в ярко-розовом кресле сидела очень красивая молодая светловолосая девушка в желтом платье и бодро вещала про то, как соскучилась по своим подписчикам и какие интересные темы они сегодня обсудят.

— Запомните эти два слова, мои дорогие: ретинол и ниацинамид! — весело и непринужденно говорила она, накручивая на пальчик длинный светлый локон. — Вещества с доказанной эффективностью, только ради бога, не берите все подряд, всегда смотрите на концентрацию. Вот крем, которым я пользуюсь уже год, и это не реклама!..

Рома выключил видео и ухмыльнулся:

— Конечно, это реклама! Ну, а как иначе? Хочешь жить — умей вертеть всех…

— Когда было сделано это видео? — глухо спросила я.

— Конец марта, двадцать шестое чисто. Это последний ролик, она потом забросила.

— Я вижу совсем другого человека вместо нее, но не понимаю, почему.

Я сжала виски. Так часто делают в кино, когда решают трудную задачу. Но не помню, чтобы это кому-нибудь помогло.

— Может, к врачу сходить? Я могу Машкиного психолога дать контакт. Она онлайн консультирует, Машка с ней раньше постоянно болтала.

— И как, помогло?

— Нет, — усмехнулся Рома.

— А почему вы расстались?

— Да сложно сказать. У нее депрессия была, я поддерживал как мог. Работу вот бросила, лежала целый день, видосы тупые смотрела. С семьей разругалась, орала на всех. По ночам бродила где-то, бессонница у нее была. Но это еще терпимо было. А в последнее время она совсем странная стала. Сидит дома безвылазно, ничего не делает, даже в телефоне не ковыряется. В окно только смотрит. Забыла, как в интернете заказы делать, я её заново научил её же телефоном пользоваться, прикинь?

— Да, это очень странно.

— Стала книги разные заказывать, по истории в основном. Читала целыми днями. Непохоже на нее.

— Ну, это, может, к лучшему, что книги читает?

— Да я не спорю, пусть читает, ради бога. Только общаться с ней сложно стало, она молчит все время, а если говорит, то часто что-то странное. И не дотронься до нее — шарахается сразу. А иногда наоборот — накидывается прямо, но…

Он замолчал.

— Что «но»? — спросила я.

— Короче, секс такой, что лучше бы его не было. Непохоже на себя ведет. Будто другой человек.

— Другой человек! — воскликнула я. — Ты сам это сказал.

— Но не внешне же, — поправил он.

— Но другой, — повторила я.

Наутро я проснулась в превосходном настроении. Я выспалась! И даже похмелья не было. Первым делом потопала в кофейню, так как надеялась застать там Альбину или Рому и узнать, как закончился их вчерашний вечер. Но никого из знакомых в кофейне не было. Не было даже Бори, а был его сменщик — совсем молодой паренек, на вид чуть не школьник. Я все же взяла себе кофе с сырниками и уселась за столик. Написала Роме, чтобы приходил, если не спит, но он, кажется, всё-таки спал.

Зато вскоре пришла Оля — Зая. Да не одна, а с каким-то незнакомым мужиком. Они направлялись в пункт выдачи товаров, войти в который можно было только через кофейню, так что я их видела всего несколько секунд. Но и этого хватило, чтобы сильно удивиться. Мужчина был в форме. Форма очень напоминала советскую военную форму, но всё же отличалась. Вообще вчера в парке многие нарядились в советскую форму времен ВОВ: и артисты, и посетители, и даже маленькие дети. Но сегодня уже десятое мая — вроде поздно для маскарада. Впрочем, меня удивила не столько форма, сколько сам факт, что в одиннадцать утра Оля выходит из подъезда нашего дома с каким-то мужиком. А где же Котик Денис?

Мда, что-то я в этом вязаном доме превращаюсь в отъявленную сплетницу. И не всё ли мне равно, кто с кем и куда ходит? Со своими бы делами разобраться, а не в чужие лезть!

Через несколько минут Оля с мужиком в форме вышли из пункта доставки и ушли обратно в подъезд. Мужик одной рукой нес увесистый пакет, а другой галантно открыл Оле дверь и что-то сказал. Оля обернулась к нему и что-то ответила, улыбаясь. Её глаза светились счастьем. Эх, Котик, Котик!

Я дозавтракала и вернулась в квартиру. Меня ждал Портрет, и несмотря на все сомнения и страхи, я уже понимала, что справлюсь в этой работой. Я взяла мягкий карандаш и продолжила делать набросок, перенося фигуры с картинки и увеличивая всех почти до натуральных размеров. Работа меня очень увлекла, я чувствовала себя настоящим Художником — создателем нового мира, и наверное, это и есть то самое вдохновение, о котором многие грезят.

Иногда, правда, царапала мысль, что нейросеть сделала бы такой портрет за несколько секунд, а мне придется корпеть над холстом не одну неделю. Точнее, нейросеть уже нарисовала этот портрет. Можно отпечатать его на холсте, нанести сверху несколько мазочков для «натуральности»… Но нет, этот будет бездушная, хоть и близкая к реальности мазня. Я всё-таки надеюсь, что чем сильнее будут развиваться технологии, тем ценнее станет труд живого человека — мыслящего, чувствующего, творящего.

Через пару часов я закончила карандашный набросок и отправила Ирине Петровне, чтобы еще раз согласовать расположение всех людей и пропорции. Буквально через пару минут в дверь постучали, и когда я открыла, в комнату важно протопал Морфей в синих вязаных носочках, а за ним и хозяйка доходного дома собственной персоной.

— Асенька, извини, я не люблю буквы печатать, можно я уж по старинке?

— Конечно, заходите, — кивнула я. — Очень удобно, когда заказчик живет прямо над тобой.

Ничего удобного в этом, конечно, не было, и я, как любой нормальный интроверт, ненавижу такие непрошенные вторжения. Но Ирина Петровна мне нравится, так что видеть ее я была немножко даже рада. А Морфея и подавно.

Домохозяйка внимательно осмотрела холст:

— А что, хорошо! Только кот маловат, нет?

— Да вроде все пропорционально.

И тут она учудила такое, что я только ахнула. Схватила Морфея и прислонила к его изображению на холсте. Я испугалась, что кот сейчас расцарапает мне весь холст, но он только недовольно муркнул.

— Видишь?

— Так там все меньше! Промерно три к четырем пропорция. Вы себя приложите и увидите.

— Нет, себя я не хочу прикладывать, мои размеры меня устраивают. А кота больше надо. Он у нас главный.

— Могу в человеческий рост его нарисовать, хотите?

— Давай без перегибов на местах, ладно? И Максика подвинь к жене подлиже, хорошо? Как-то они далеко стоят.

— Я всё по фотографии делала.

— Искусство, Асенька, должно не отображать жизнь, а преображать ее! Слова похожие, а смысл разный.

— Да без проблем. Хотите, я и вас преображу? Красивей сделаю, морщины уберу.

— Да куда ж еще красивей! — засмеялась она. — Я от возраста не бегу. Мои года — моё богатство.

— А сколько вам лет?

— А это, Асенька, неприличный вопрос.

— Вы же сами сказали, что года — ваше богатство.

— Вот именно. А разве прилично про богатство спрашивать? Воспитанный человек всегда немного прибедняется. То же самое и с возрастом, хе — хе.

Я решила перевести тему.

— Ирина Петровна, а вы не замечали, что в нашем доме многие… Ну… Странно себя ведут.

— Странно? А ты Грибоедова читала? «Я странен, а не странен кто ж? Тот, кто на всех глупцов похож! Молчалин, например».

— Просто в этом доме почему-то многие в депрессию впадают. Даже страшно как-то.

— Тю! Как будто в других домах по-другому. Сейчас люди вообще слабые стали. Чуть что не по ним — начинают страдать. А надо просто меньше себя жалеть и больше работать. Кто делом занят, тот не страдает.

— Хотите сказать, что в ваше время депрессий не было? А как же самоубийства, алкоголизм? Этого ведь даже больше было, чем сейчас! — даже не знаю, зачем я ввязалась в спор. Не люблю, когда старшее поколение начинает нас ругать. Мол, вот в наше время… А вы… А что мы? Такие же люди, как и раньше. Хотим счастья и удобства. Просто возможностей стало больше, а старики завидуют, что в «их время» такого не было. Но, в другой стороны, в чем-то этих возможностей наоборот меньше. Ну вот например. Наши бабушки и дедушки получали квартиры от государства. Наши родители купили по дешевке, когда цены были в разы ниже. А нам, похоже, придется всю жизнь жить на съемных хатах. Причем снимать у чьих-то родителей и бабушек.

Я так задумалась об этом, что прослушала ответ Ирины Петровны. Впрочем, споры о поколениях всегда довольно бессмысленны. Ведь поступки совершают не поколения, а отдельные люди, а они все разные и не обязаны соответствовать каким-то там типологиям.

— Ну ладно, Асенька, работай, не буду отвлекать, — встала хозяйка. — Морфей, мы уходим! Ты где?

О господи! Этот кот опять куда-то заныкался. Я кинулась в санузел, но лючок был закрыт. Где же тогда кот? И как он умудряется прятаться в такой маленькой каморке?

— Ай, паразит! Ай, негодяй! — кудахтала Ирина Петровна не то с осуждением, не то с восхищением, обыскивая квартиру.

На сей раз кот нашелся в самом банальном месте — под кроватью. Нашел там мой пушистый тапок и уселся в нем, как в утлом суденышке, посреди бескрайнего ламинатного океана. Пришлось подцепить его судно шваброй, как багром, и вытащить на берег. Синие кошачьи носочки покрылись внушительным слоем пыли.

— Сегодня помою под кроватью, — смущенно проговорила я. — Там сложно дотянуться, надо кровать двигать.

— У тебя Морфей уже немного прибрал, — сказала хозяйка. — Взял часть пыли на себя. Ладно, засранец, пошли. Надо еще к Ольге с Денисом зайти.

— А что у них случилось? — подкинулась я. После утренней сцены в кафе любопытство меня так и распирало. Оля с новым мужиком забирает покупки и возвращается домой. А что же отвергнутый возлюбленный?

— Да ничего, стены хотят перекрасить.

— Стены? — изумилась я.

— Угу. Продлили договор, желают квартиру обновить. Посмотрю хоть, какой цвет выбрали. Чтоб не черный и не вырвиглаз какой-нибудь. Стены в квартире могут быть любого цвета, при условии, что это не черный. Знаешь, кто это сказал?

— Грибоедов?

— Нет, Генри Форд. Только он это про машины говорил. И наоборот.

Ирина Петровна ушла. Морфей потрусил следом. А я оседлала зеленую табуретку и вновь осмотрела холст. Красят стены, ну надо же! Что же это был за мужик в странной форме? Маляр, что ли? Ладно, Ася, хватит думать о всякой ерунде. Лучше займись делом. Для начала увеличь кота.

10.05.26 воскресенье.

Вечером того же дня я отправилась в стендап-клуб на Полянке. На этот раз я не ныкалась в туалете, а зашла совершенно открыто и с гордо поднятой головой. На мое имя уже был оформлен пригласительный билет, и администратор проводила меня к столику у самой сцены. Я вращала головой во все стороны, но Тани не увидела. Зато увидела Сашу, спешащего ко мне откуда-то сбоку. За моим столиком уже сидела молодая пара, но одно место рядом со мной было свободно. На него Саша и плюхнулся.

Мы поздоровались и легонько обнялись. Это было непривычно: я не прикасалась к нему уже месяц. От волнения немного закружилась голова.

— Минут через пять начнется, — сказал он. — Я вторым буду выступать, специально так попросил, чтобы пораньше уйти. Сегодня короткий моноложек, на пять минут, и сможем сразу свалить.

— А о чем?

— Сборная солянка: старые шутки, и парочку новых хочу проверить.

— Про меня и Таню?

— Нет, про мотоцикл.

— Неожиданно, — улыбнулась я. — А впрочем, с тобой так всегда.

— Тебе ведь это раньше нравилось?

— Раньше нравилось. И сейчас тоже.

На сцену вышел ведущий, начал разогревать публику стандартными шутками и попутно объяснять правила стендапа: не выкрикивать, не снимать длинных видео, чаще хлопать и смеяться. Я слушала вполуха, мое внимание, помимо воли, было приковано к Саше. Он подозвал официантку и заказал мне вина и сырных шариков в клюквенном соусе. Я вяло посопротивлялась, но быстро сдалась. Шарики тут вкусные, а вина хотелось выпить, чтобы хоть немного сбросить это волнение.

— Шикарно выглядишь, — шепнул он мне на ухо, и я пробормотала глупое «Ты тоже».

В освещенный софитами круг выбежала первая комикесса — восточного вида девушка в широких штанах и мятой клетчатой рубашке. Она шутила про свой огромный нос, хотя нос был лишь слегка массивнее среднего. Мне запомнилась одна шутка: про то, что ей нужен безносый жених, тогда, мол, дети красивые получатся. Идеальный вариант — Волан-де-Морт. Зал после этой сомнительной шутки разразился хохотом и аплодисментами, а я вспомнила слова Саши: «юмор — искусство преувеличения». А стендап — еще и искусство самобичевания. Хочешь полюбиться публике — внуши ей, что ты убогий и никчемный… В общем, намного хуже ее. Тогда тебе будут сочувствовать, хлопать и платить за вход.

Саша не смеялся и на сцену почти не смотрел — наверное, уже слышал этот монолог, в этом клубе или в других. Стендап — тесное сообщество, и все, кто часто выступает, уже не раз видели и слышали друг друга. Хотя не факт, что заметили. Слишком уж комики сосредоточены на себе и на капризной публике, чьего внимания они всегда так жаждут. А к другим комикам в лучшем случае относятся равнодушно. Если те, конечно, не звезды, у которых сольные концерты и много денег, таким нужно подражать и завидовать.

После носатой девушки объявили Сашу, и он резво побежал на сцену. Я сразу напряглась и сжала обеими ладонями бокал — слишком живы были воспоминания о предыдущем выступлении, надолго выбившем меня из колеи. К моему удивлению, он действительно шутил про мотоцикл. Оказывается, он недавно купил это транспортное средство и уже вовсю гоняет по Москве.

— Есть только одна проблема: кто-то из нас двоих постоянно в ремонте. (Редкие смешки, шутку явно поняли не все.) Лучше, конечно, когда в ремонте я, а не он. Ну а что, вы видели цены на японские запчасти? Гипс на ноге дешевле, поверьте. Тем более, мотоциклисту одной ноги достаточно. Чтоб на газ давить, ага. А нахер нужна педаль тормоза на мотике, я без понятия. Еще не пользовался. (Взрыв хохота, хлопки, кто-то даже засвистел. Но некоторые, особенно женщины, сидели с напряженными лицами и смотрели неодобрительно. Наверное, безумные мотоциклисты, не пользующиеся тормозами, уже успели им попортить кровь, и хорошо, если в переносном смысле.) Хотя знающие люди говорят, что хороший мотоцикл прослужит до конца жизни. Надо только ездить побыстрее.

Тут я от неожиданности чуть не брызнула вином, которое как раз отхлебнула. Хотя, если подумать, то ничего смешного. Глупая бравада легкомысленного юнца. Публика, в целом, реагировала доброжелательно, но вяло. Носатую девушку Саша не перекрыл, хотя она выступала первой и «разогрела» для него зал. Закончил он старыми проверенными шутками и ушел под смех и громкие аплодисменты, однако я понимала, что выступление для него не самое удачное. Впрочем, выглядел мой бывший вполне довольным: улыбался во весь рот, искрил глазами и вытирал полой футболки пот со лба, обнажая свой в меру накаченный пресс. Место рядом со мной уже заняла какая-то опоздавшая женщина, так что Саша помахал издалека, чтобы шла с ним на выход. Я слопала последний сырный шарик, допила плескавшийся на донышке глоток вина и стала пробираться к выходу сквозь тесные проходы между столами.

— Девушка, не убегайте, сейчас будет смешно! — воззвал ко мне со сцены следующий комик. Ну вот! Опять я в центре нежеланного внимания.

— Девушка, хотите, я вам свою самую смешную шутку расскажу? Я ее не трогал, она была на Новый год. Но ради вас… Оставайтесь!

Игнорировать было уже невежливо, я обернулась и, нелепо прижав руку к сердцу, прокричала: «Извините, надо бежать!»

— Бежать? За вами кто-то гонится? Ладно, живите теперь без самой лучшей в мире шутки, ни за что вам ее не расскажу, будете потом уговаривать…

Красная как советский флаг я выскочила на улицу. Саша ждал у входа.

— Меня твои коллеги не пускали, — пожаловалась я.

— Я их прекрасно понимаю, — мило улыбнулся он. — Куда хочешь пойти? Пить, есть, гулять?

— Давай прогуляемся, погода просто волшебная.

Мы пошли по старомосковской улочке, ярко освещенной фонарями, и вышли в небольшой сквер. Я села на скамейку, Саша, ни о чем не спрашивая, сел рядом.

— Я бы хотела с тобой поговорить, — сказала я, складывая ноги в позе лотоса. Я всегда в ней сижу, удобнее так. Несколько лет занятий йоги дают о себе знать.

— Я бы тоже этого очень хотел, — ответил Саша, кладя руку на мою коленку, упершуюся в его ногу. Я сделала вид, что не заметила.

— Как ты думаешь, может быть такое, что все люди видят одного человека, а я другого?

— Это про меня? — не понял он.

— Нет, про одну женщину.

— Какую еще женщину?

Он явно ожидал разговора на другую тему.

— В доме, где я сейчас живу, есть женщина. Все видят в ней молодую красивую девушку, а я бабку старую с пучком.

— Завидуешь, что ли?

— Да нет, — с досадой отмахнулась я. — Я просто вижу другого человека: другое лица, другая одежда, даже голос, кажется, другой слышу. И не понимаю, это моя галлюцинация, или я вижу правильно, а все вокруг меня разыгрывают?

— Или они все сумасшедшие.

— Угу. Только такое разве возможно?

— Ну, а вдруг это сумасшедший дом? Я ж не знаю, куда ты съехала. Какой-то Проектируемый проезд № 66, нежилой дом в промзоне. Зачем тебя туда понесло?

— А адрес ты от Тани узнал?

— Нет.

— А от кого?

— От Тани.

— Саша!

— Не ревнуй, у нас ничего не было. Она меня пыталась утешать после твоего ухода, а мне плевать было. Хочет — пусть ходит.

— Да мне тоже плевать, — зло сказала я. Даже не знаю, что меня больше взбесило. То ли то, что он так пренебрежительно говорит о моей подруге, которая, как я теперь понимаю, всегда была в него влюблена. Просто играет её чувствами, еще и гадости со сцены говорит! То ли то, что он называет их обнимашки и её визиты на дом «ничего не было». Может, чего-то у них и не было (а как же сломанная кровать?), но точно не ничего!

— Тебе не плевать, — проявляет он вдруг редкую проницательность.

— Я, наверное, поеду домой, — говорю я.

— Да погоди ты, мы же только встретились! Сбежать ты всегда успеешь, опыт уже есть. Только туфельку мне оставь.

— Чего?

— Ну, как Золушка. Сбегать от хорошего мужчины без туфельки — не комильфо.

— Ты меня и так найдешь, — улыбнулась я. — Так просто от тебя не сбежишь. А ты правда купил мотоцикл?

— Ага. Хочешь, покатаю? Говорят, женщин это очень возбуждает. Скорость, ветер в лицо и мужественная спина мужика, от которого каждую секунда зависит твоя жизнь.

— Это же правда очень опасно! Ты не боишься?

— Нет, я аккуратно вожу, — Саша придвинулся еще ближе. Я вновь сделала вид, что не заметила. — Серьезно, Ась, поехали? Я безумно хочу прокатить тебя по ночному городу. Надо только шлем второй купить. Говорят, отношения будут долговечнее, если надеть на девушку шлем.

— Вставь это в свой стендап, — хмыкнула я.

— Это из интернета шутка, я такие стараюсь не использовать. Для комика это западло.

— Будто ты никогда не использовал шуток из интернета, — возразила я.

— Использовал, но со стыдом и отвращением к себе.

Мимо прошла женщина с ребенком. Ребенок вдруг остановился и уставился на нас. Саша сделал ему «козу», и тот зашелся звонким хохотом. Женщина схватила ребенка за руку и потащила дальше.

— Так ты считаешь, что я нормальная? — вернулась я к мучавшей меня теме.

— Даже слишком нормальная и правильная. Немного ненормальности тебе точно не помешает.

— А может, это Ромашка псих? — задумалась я. — А остальные ему просто подыгрывают, чтобы не огорчать?

— Какой еще Ромашка? — ревниво поинтересовался Саша.

Я рассказала кратко про странную парочку: молодого паренька и старуху.

— А ты её пощупай, — предложил Саша. — Так и поймешь, девушка это или бабушка.

Совет показался мне дельным. Действительно, ощупывание Машули разрешит мучающий меня вопрос раз и навсегда. Вот только вряд ли она на это согласится, а ощупывание человека против его воли нарушает законы Российской Федерации. Есть даже такое понятие в Конституции — неприкосновенность личности. Это значит, что касаться этой личности можно только с ее согласия…

— Я, кстати, тоже хотел с тобой поговорить, — прервал мои размышления Саша.

— О чем? — спросила я.

— О нас.

Повисла пауза. Я ждала продолжения, а он, кажется, ждал какой-нибудь тирады от меня.

— Прости меня, — вдруг сказал Саша, и я поразилась, как непривычно прозвучали эти слова из его уст. Слышала ли я их хоть раз за эти пять лет? Если только очень-очень давно.

— За что? — спросила я.

— За всё. И особенно за чай. Я дебил, а ты святая великомученица.

— Опять паясничаешь, — закатила я глаза.

— Ну не привык я к этому пафосу, Ася. Не умею высокопарно выражаться. Пойми меня, пожалуйста, Ася. И прими таким, как я есть. Со всеми плюсами и минусами. Как я тебя принял.

— Это не пафос, а нормальный разговор взрослых людей. Но тебе он и правда дается с трудом, понимаю, — я вздохнула. — Извинения приняты, Саш. А теперь мне правда пора домой.

К моему удивлению, на этот раз он не стал меня удерживать. И даже настоял, чтобы вызвать мне такси. Честно говоря, я была немного обескуражена, и даже в какой-то момент сама захотела остаться. Ну надо же, как резко меняется отношение к человеку, который тебя просто… отпускает. Саша вызывал машину, а я чуть не плакала от того, что уезжаю. Да еще и по своему дурацкому капризу. Вот дура! К счастью, минутная слабость прошла, и я смогла взять себя в руки. Сейчас только я чувствую себя дурой, но если останусь — мою дурость увидит и он. И хотя мы провели бок-о-бок пять лет, и было у нас, мягко говоря, всякое, и далеко не всегда я вела себя по-умному (куда реже, чем хотелось бы!), но все же последнее воспоминание самое сильное, и надо всегда стремиться, чтобы оно осталось красивым. Да, именно красивым, это самое важное.

Мы обнялись на прощание. Он сказал, что был рад меня видеть, и я ответила, что тоже. Опять его запах, кожа, эти забытые ощущения, рождающие столько эмоций и воспоминаний. Усилием воли я оторвалась и запрыгнула в машину. Водитель повез меня в мой новый уютный Дом-Свитер. Свитер, в который я бы хотела закутаться, как в мамины руки, и забыть о всех переживаниях и проблемах. Я закрыла глаза.

На полпути пришло сообщение. Ромашка.

«Сама пригласила в кофейню, я пришел, а тебя нет. Что за дела⁈»

«Я приглашала в 10 утра, а сейчас 10 вечера», настучала я ответ, расплываясь в улыбке. Потом прибавила: «Но я приеду через 18 минут, дождись меня»

«Я готов тебя ждать даже 19 минут!»

Еще один белобрысый юморист, подумала я. Везет мне что-то на них! Или это мой так называемый «типаж», и я обречена всю жизнь слушать бесконечные шутки, и то беззаботно смеяться над ними, то злиться, что меня не воспринимают всерьез?

Ромашка ждал меня за столиком с двумя чашками какао.

— Это какао с бобами тонка, с тропических деревьев Боливии. Лучший афродизиак, говорят! Сейчас выпьешь и влюбишься в меня.

— Думаешь, для этого хватит одной чашки какао? — усмехнулась я.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Если надо, я тебе вторую закажу.

Я спросила, как закончился вчерашний вечер, и Рома рассказал, что бар, в котором они тусовались, находится в центре, в еще одном симпатичном старинном особняке, принадлежащем Стасу и Кларисе.

— Сколько же у них особняков? — поразилась я.

— Пока известно только о двух. Но и это неплохо.

Я, наконец, расслышала название бара — «Амбар» — и вспомнила, что именно о нем мне рассказывала Клариса.

— Это там живет двухсотлетний кот, говорящий на разных языках?

— Ага. И зовут его БАРсик. Он огромный и невероятно умный. Можешь любой вопрос задать, и он ответит. По-кошачьему, конечно.

— Ну-ну, — пробормотала я. Какие только байки не готов рассказывать Рома, только бы меня охмурить. Сказать ему, что ли, что я только-только от бывшего приехала? Пусть ревнуют друг к другу, ха-ха! Хоть раз в жизни побуду роковой женщиной.

— Народу было полно, даже Клариса к нам спустилась на часок. Альбинка фоткалась с огромным кактусом в обнимку, укололась и сломала ноготь. Так причитала, что один негр в шапке-ушанке купил ей шампанского. Пришлось мне ему объяснять на ломаном английском, что девушка не знакомится и вообще предпочитает бородатых славян. Пока объяснял, мы с ним подружились и взяли по пиву. А Мария, пока ее хахаль на улице курил, залезла коленками на подоконник и махала ему руками и другими частями тела. Тот сразу прибёг ее снимать, но поскользнулся на разлитом чем-то, и они эпично грохнулись на пол. Все вокруг аплодировали, а Мария кричала, что он тиран и не дает её самовыражаться.

— Да уж, весело! — чуть позавидовала я.

— Но без тебя скучно было, — неожиданно заключил Рома. — Я там пару часиков посидел и домой уехал. Взял только книжку почитать, надо будет вернуть.

— Книжку? — не поняла я.

— Да, в этом баре есть книжный шкаф, Клариса постоянно туда ходит книжки читать. Возьмет какой-нибудь коктейль и сидит в уголке. Говорит, что Глафира, которая хозяйка бара, обожает читать и только этим и занимается в свободное время. А алкоголь не пьет.

— Как это? Владеет баром и не пьет алкоголь? Такое вообще бывает?

— Ну как видишь, да. Не пьет и не пила никогда. Но коктейли при этом готовит мастерски, будто всю жизнь этим занималась.

— Чудеса! Похоже, эта Клариса просто притягивает к себе всевозможные чудеса и несуразности.

— Нормальная женщина, — невпопад возразил Рома. — Чудовищно умная и тоже смерть какая начитанная. Я бы с ней замутил, если бы не муж. И не внук. Мутить с бабушкой — это как-то странно.

Я подперла голову ладошками и смотрела на него во все глаза. Не хочет, значит, с бабушкой мутить? Ну и ну.

В этот момент в кофейню зашла Оля с тем же мужиком, с которым я ее видела утром. И одет он был всё так же странно — в плотной рубашка болотного цвета (кажется, она называется гимнастерка), перетянутой кожаным ремнем, с красными нашивками на вороте, а на голове… Я чуть не подпрыгнула. На голове была фуражка, синяя сверху и с красной полосой снизу — именно такая, какую и я изобразила у себя на кухонном шкафчике. По неведомым мне причинам. Прямо по центру красовалась красная звезда с серпом и молотом, но ее я разглядела, только когда удивительная парочка подошла к нашему столику.

— Привет! — Рома вскочил, пожал мужчине руку и легонько приобнял Олю. Пара кивнула мне и пошла к стойке делать заказ. Рома пошел за ними, непринужденно о чем-то болтая. Я осталась за столиком и в полном недоумении наблюдала, как Оля при всех обнимает этого ряженого мужика. Мужик держался очень прямо и Олю не трогал, но и явно не возражал. Где Денис, черт возьми⁈ Ромашку, впрочем, ничего не смущало.

— Взять тебе чего-нибудь? — крикнул он мне через зал, и я замотала головой.

Все трое взяли кофе с сэндвичами и вернулись за столик.

— Ребята хотят стены перекрасить, — рассказал Ромашка. — Решили всё сами, своими руками. Какой цвет-то выбрали?

— Я хочу одну стену персиковую, а три глубокие синие, — ответила Оля. — Очень красивое сочетание должно получиться.

— Глубокие стены? Это как? — поинтересовалась я.

— Цвет глубокий синий, то есть насыщенный очень, — нетерпеливо пояснила она.

— Главное — не переругаться в процессе, — авторитетно заявил Ромашка. — А то ремонт для пары — то еще испытание. Не все выдержат. Хуже только ребенок. Хотя ребенок — это очень хорошо, — быстро поправился он.

— Ничего, у нас разделение труда, — сказала Оля и демонстративно положила ладонь на руку нового хахаля. — Я краску куплю на свой вкус, а Котик сам покрасит.

Теперь и этот Котик⁈ Ну и дела!

— Братан, точно справишься? — заботливо уточнил Рома. — А то обращайся, мы с Асей всегда поможем.

И он втихомолку тоже накрыл мою руку своей, но я незамедлительно высвободила конечность.

— Справлюсь, конечно, — чеканным голосом проговорил мужик-в-форме. — Тут нет ничего трудного. Незачем зря деньги платить.

Что-то в его голосе и построении фраз показалось мне странным, но я не поняла, что. Забыв о правилах хорошего тона, я пристально разглядывала его небритое лицо с серыми глазами и правильными, ровными чертами лица, красно-синюю фуражку, блестящие медные пуговицы на гимнастерке. Мужчина, кажется, смутился от моего взгляда и уткнулся в свой американо, в который закинул три пакетика сахара и сосредоточено мешал ложкой.

— Это круто, когда руки из нужного места растут, — разглагольствовал тем временем Ромашка. — Я вот терпеть не могу все эти ремонтные работы, не мое это совсем. Лучше заплачу специально обученному человеку, чем возиться. Скоро вот тоже буду новую квартиру снимать, придется как-то обустраиваться. Жаль, у меня такого парня нет, как у Ольги. Да и девушки тоже нет, чтобы уют навела. Хотя могла бы уже и появиться…

Он многозначительно посмотрел на меня, и я криво улыбнулась. Подкаты у Ромы, конечно, забавные, но порой уж слишком навязчивые.

— Ребят, через пять минут закрываемся! — крикнул бариста. Это был все тот же юный сменщик Бори.

Оля со спутником сразу поднялись. Стаканчики с недопитым кофе они держали в руках.

— Мы пойдем, счастливо, ребят! — сказала Оля, и мы ответили что-то симметричное.

— До свидания, — вежливо откланялся мужчина.

Они ушли, а я ждала, пока Рома допьёт последние глоточки и доест свой сэндвич. Когда он закончил усиленно двигать челюстями, я задала столь сильно занимавший меня вопрос:

— Что это за мужик?

— А вы что, не знакомы? — удивился Ромашка. — Это же Денис.

13.05.26 среда.

Я откинулась на спинку кровати. Нет, это просто невыносимо! Ну какая противная, лицемерная баба. Как хорошо, что это последнее письмо. Надеюсь, разведчику Петру Никифоровичу не придет в голову мириться с этой профурсеткой. По-моему, даже самый затейливый секс не стоит того, чтобы терпеть такую дуру. Из-за любопытства и стыдного интереса я не могла оставлять эти письма без перевода, но и переводить их было мукой.

И вдруг меня что-то кольнуло. Что-то очень знакомое было в этом письме. Я судорожно перечитала свой перевод. Господи, ну конечно! Двадцать семь убитых работников завода. Именно о таком числе рассказывала Ирина Петровна. А двадцать восьмой — немецкий шпион, проникший в заводоуправление с какой-то секретной бомбой. Так вот, кто этот фашист, выполнявший «секретное задание». «Бедный Пауль!» Просто поразительное совпадение. Значит, всё это время я переводила письма женщины, чей муж восемьдесят, нет, восемьдесят пять лет назад был вот в этом самом доме, где я сейчас сижу на кровати, переводя её письма? И не просто был, а взорвал неведомую бомбу, убившую всех, кто тут находился…

Меня распирало от этой находки. Ужасно хотелось обсудить её с кем-нибудь, и я решила позвонить Роме. Наша последняя встреча три дня назад закончилась просто ужасно. Когда он заявил, что незнакомый мне мужик в советской форме — это Денис, парень Оли, я буквально накинулась на него с кулаками.

— Зачем ты мне врешь! Зачем вы все надо мной издеваетесь! Это не смешно!!!

Ничего смешного в этом и правда не было. Мальчику, работавшему за стойкой, пришлось помогать Роме утихомиривать меня и выпроваживать в коридор. Кофейня закрывалась, и кроме нас, там, к счастью, никого не было. Рома чуть не силой затащил меня в мою квартиру.

— Отдохни, пожалуйста. Выспись хорошенько. Тебе нужна помощь, и я тебя без помощи не оставлю. Но сначала хороший отдых и какие-нибудь успокоительные. И алкоголь больше не пей.

— Да я и не пила, — слабо отбивалась я, чувствуя себя усталой и раздавленной. — Только вина один бокал в стендап-клубе.

— Вот ничего больше не пей. Я найду врача, и мы к нему вместе сходим, хорошо? Проблема только в том, что завтра я перевожу вещи к другу, а потом буду усиленно искать съемную квартиру. То есть два-три дня у меня совсем не будет времени. Ты сможешь вести себя хорошо в эти дни? Ничего не предпринимать, не делать резких движений. Травки какие-нибудь пить, я не знаю, что обычно помогает. Я возьму у Машули телефон ее психолога, поговори с ней.

— Да не надо психолога, всё нормально будет. Просто я вижу другого человека. Совсем другого! И судя по его странной одежде, галлюцинации тут именно у меня, а не у вас с Ольгой.

Я почувствовала, что сейчас заплачу, и действительно, предательская влага смочила щеки, и я начала по-дурацки хлюпать и шмыгать носом.

— Ну-ну, прекрати, — Рома обнял меня и неловко похлопал по спине. — Я уверен, что это лечится. Надо только найти хорошего врача. Мозг — такой же орган, что и все остальные. И он тоже может заболеть, поломаться. Сейчас медицина развивается, всё лечат. Главное — не делай глупости, вообще ничего не делай, хорошо?

И он задрал голову и посмотрел на крюк, на котором висела раритетная люстра из ГДР. Я поймала его взгляд, и мне стало жутко. Он боится, что я, как Витя, сойду с ума и повисну на этом крюке. А если он прав? Если этот вид сумасшествия передается… не знаю, каким путем, но через что-то, находящееся в этой квартире? Если я уже заразилась от Виктора и семимильными шагами съезжаю с катушек? Мне стало очень страшно.

— Если что — звони мне. Сразу звони, поняла? — продолжал заботливо увещевать Ромашка. — Я приеду и помогу.

Тут я вспомнила про идею Саши насчет ощупывания Машули и робко поделилась ею с Ромой.

— Ха! Ощупывать Машулю — занятие весьма приятное, не спорю. Сам всегда любил им заниматься, да и сейчас — с большим удовольствием. Она, конечно, тебе согласия не даст, если только во сне, накачав снотворным… Вот только один вопрос, Ася. Если ты не можешь доверять своим глазам, то почему уверена, что можешь доверять рукам? А если у тебя не только зрение поломалось, но и осязание?

— Я ни в чем не уверена, но все же это даст дополнительную информацию. И я, возможно, стану лучше понимать, что со мной творится.

— Сомневаюсь, — пожал он плечами. — Диагноз тебе только врач поставит, после всевозможных обследований. Но если очень хочешь — изволь, постараюсь организовать тебе ощупывание Машули. Но только после переезда, ладно? Завтрашний день у меня уже по минутам расписан.

Ромашка ушел, и с тех пор мы общаемся только в переписке. Вчера он написал, что нашел новую квартиру, и сегодня будет переезжать. Что до меня, то я провела эти дни достаточно спокойно. Галлюцинации ко мне больше не являлись, но и я выбрала добровольное затворничество и из квартиры носу не казала. Хотя, насколько мне известно, для галлюцинаций это не помеха: захотят — явятся и в закрытое помещение, но, на счастье, от этой напасти меня бог миловал. От тоски и мрачных мыслей спасала только работа: портрет семьи Фахриди и перевод мемуаров Петра Никифоровича. Портрет рисовался медленно, и мне не совсем нравилось то, что получается, но я не сдавалась.

А вот мемуары переводились довольно споро, и я каждый день отправляла заказчику новые порции перевода. Правда, была одна проблема. Иван Петрович мне по-прежнему не отвечал. Письма отправлялись, сообщения значились «доставленными» и… всё. Беспокоили меня даже не деньги, которых я не получала за работу от всегда аккуратного и пунктуального заказчика. Денег у меня пока хватало. Помимо аванса за портрет, я внезапно получила платеж от издательства, у которого постоянно болел бухгалтер или ломалась загадочная «система». Бухгалтер выздоровел и система починилась ровно в тот момент, когда я успела не только потерять надежду, но и забыть об этом платеже. И вдруг блям! «Вам поступили на счет…». Специально, что ли, выжидали, чтобы устроить приятный сюрприз? Что ж, им это удалось. Так что переживала я не из-за денег. Просто Иван Петрович уже совсем пожилой человек. Неужели с ним что-то случилось? И неужели он так и не прочтет до конца дневник своего отца, которого почти не знал? Это будет ужасно обидно.

Зато начал писать Саша. Скидывал фотки из Хибин, куда поехал кататься без меня. Сетовал, что отдыхает совсем один, а ведь мы могли бы… Я отвечала что-то дружеское. Наш конфликт из-за этой поездки старалась не вспоминать, ну его. Черт знает, может, и я не совсем была права, когда не отказалась сразу, а дождалась, когда он купит билеты? Но это, конечно, никак не оправдывает его истерики с выливанием чая. Про свои видения я тоже ему не писала, а он, к счастью, и не спрашивал. Наверное, не воспринял мои слова всерьез. И это даже хорошо. Достаточно того, что Рома считает меня свихнувшейся идиоткой и ждет, что я с минуты на минуты повешусь на крюке от люстры. И Альбине опять придется отмывать зеленую табуретку.

Я невольно хихикнула, представив эту трагикомическую сцену. Нет уж, не дождетесь! Буду жить назло всему, и с этим Вязаным Домом разберусь. Развяжу все узлы. Я решительно взяла телефон и позвонила Ромашке.

— Ваш лечащий врач на проводе! — бодро крикнул он в трубку.

— Прекрати, — я поморщилась. Навязчивые намеки на мою ненормальность совсем не казались смешными.

— Виноват, прошу простить. Как делишки?

— Все прекрасно, лучше не бывает!

— Правда? — недоверчиво переспросил он.

— Да! Рома, я нашла очень интересную информацию про наш дом. Читала тут одни архивные документы… В общем, мне совершенно необходимо с тобой поговорить. При чем желательно с глазу на глаз.

— Историей увлеклась? Это очень похвально. Везет мне на женщин, увлеченных историческими источниками. И это, прямо скажем, не худший вариант.

— Это не просто история! Возможно, это ключ ко всему. Ну, вот вся эта чертовщина. Черт, это сложно объяснить, ты должен сам прочесть.

— О, теории заговора пошли! Всё, как я люблю.

— Ты можешь со мной встретиться или нет⁈ — начала я раздражаться. Такой серьезный вопрос, а он паясничает. Еще один стендап-комик, блин.

— Могу. И встречусь. Я сегодня вечером все равно к вам в Свитер собирался.

— Это зачем? — удивилась я.

— Вещи у Машули забрать. Я же квартиру снял, можешь меня поздравить! Не такую классную, как была, конечно, но зато у самого метро. Из подъезда вышел — и уже в поезде едешь.

— Я думала, ты к другу вещи перевез.

— Только самые нужные, а основную часть оставил. Давай так сделаем. Через пару часов я приеду, и мы вместе пообедаем. А то тайны тайнами, а режим питания нарушать нельзя. Только не в кофейне, там, кроме сэндвичей, нормальной еды нет.

— Есть шаурма за углом, — хмыкнула я, вспомнив настоятельную рекомендацию дворника Нурмырзы. — Если Алику сказать, что мы от Нурика, приготовит так, что мы ее с пальцами съедим. По крайней мере, так молва говорит. Ладно, я шу…

— Отлично! Шаурму я люблю.

— Да я пошутила!

— А я нет. И дело не в том, что я отдал все накопления проклятому капиталисту и его риэлтору за квартиру, и мне жалко теперь тратить деньги и вести тебя в хороший ресторан. Хотя денег мне, конечно, жалко.

— Да я сама за себя заплачу, — отбрыкивалась я.

— Давай только без феминизма.

— Да при чем тут…

— Не в том дело. Просто шаурма — она, знаешь ли, прочищает.

— Желудок?

— Мозги. Ну и желудок тоже.

Закончив разговор, я еще раз перечитала письмо Марты. «Погиб, выполняя секретное задание правительства». Что же в нем такого секретного? Ирина Петровна говорила, что документы завода частично сохранились, и сам завод спокойно продолжил работу в эвакуации. Я не большой знаток военной тактики и стратегии, но даже я понимаю, что обычно враги стремятся уничтожить станки, склады боеприпасов или хотя бы заводские помещения. Какой смысл в гибели секретарей или даже директора завода? Ради чего отправлять целого шпиона-смертника с секретным заданием?

Я еще раз проверила переписку с Иваном Петровичем. Сообщения доставлены, но не прочитаны… Решилась даже позвонить, хотя мы еще ни разу не общались по телефону — только в переписке. Увы, только длинные гудки. Что же с ним случилось, черт возьми⁈

Наконец, пришло время идти на встречу с Ромашкой. В нашем доме всего двенадцать квартир: восемь на первом этаже и четыре на втором. В некоторых московских домах только в одном подъезде на одном этаже квартир больше, чем у нас на всё здание! Дом-малютка. Какова же вероятность, выходя из такого дома, кого-нибудь встретить? Она стремится к нулю. И тем не менее я встретила. Правда, не жильца дома, а курьера. Я вышла на улицу, а он стоял снаружи и кричал в трубку:

— Всё, мне открыли! Захожу! Квартира одиннадцать? Хорошо.

Я сразу навострила ушки. В одиннадцатой квартире жили Рома с Машулей. В порыве любопытства прошмыгнула за курьером обратно в подъезд и остановилась у входа, уткнувшись в телефон. Мол, срочно надо что-то посмотреть. Машуля сбежала по лестницы встречать курьера. Она была всё в том же строгом темно-синем костюме, серых колготках и туфлях-лодочках. Неужели она и дома в таком виде ходит⁇ Но зачем? Ей Рома, что ли, не может пижаму купить? Ах да, я же вижу не то, что остальные. Но почему эта галлюцинация всегда такая одинаковая?

Машуля забрала у курьера пакет, скрипуче поблагодарила, и тут наши глаза встретились. Я быстро отвела взгляд и уже хотела вынырнуть на улицу, как вдруг она быстрыми шагами, почти бегом приблизилась ко мне. Подошла вплотную (я опять уперлась взглядом в чертов волосок на груди) и резко спросила:

— Что ты видишь?

— Чего? — не поняла я.

— Что ты видишь? Говори как есть.

— Вижу женщину п-п-пожилую, — от растерянности я начала заикаться, но быстро пришла в себя. — Темно-синий костюм, брошь в виде цветочка…

Машуля молча обернулась и быстро убежала вверх по лестнице. Для седовласой старухи бегала она весьма резво.

Я в смятении вышла из дома и побрела к месту встречи с Ромой, но в задумчивости дважды пропустила поворот. Когда я, наконец, добралась до неприметной палатки с веселой полукруглой вывеской, Рома, перемазанный соусами, вгрызался в последние куски своей шаурмы.

— Извини, не дождался тебя, — бормотал он с набитым ртом. — Ну очень есть хотел!

— А ты сказал, что от Нурика?

— Не, тут и так чудовищно вкусно. Тебя угостить?

— Ни в коем случае, — улыбнулась я. — Если ты наелся, пошли во двор, на скамеечку сядем.

— Сейчас. Эй, брат, чаю еще сделай покрепче, э?

— Ты чего это экаешь? — засмеялась я.

— Это на дагестанском языке, я на стройке выучил. Может, чаю хочешь или кофе? Я угощаю!

— Спасибо большое, но пятьдесят рублей на местный чай даже у меня есть. И я правда не хочу. Лучше скажи, ты что Машуле говорил?

— Насчет чего?

— Ну насчет меня и моих… ну… видений.

— Ничего не говорил. А зачем? Она вообще-то ревнивая. Хоть мы и расстались, но обижать женщину, даже бывшую — себе дороже.

— Странно… Она откуда-то знает. А хоть кому-нибудь говорил?

— Нет.

Я совсем запуталась. К чему тогда был ее вопрос «Что ты видишь?». Может, она спрашивала про что-то другое? Но про что?

Рома получил свой чай в бумажном стаканчике с торчащим хвостиком чайного пакетика, и мы отошли к ближайшей скамейке. Я удивила Рому, опять упаковав себя в любимую позу лотоса.

— Ну, рассказывай, — велел он, дуя на чай. И я начала рассказывать. И про то, что узнала от Кларисы, и про рассказ Ирины Петровны, и про зеленую тетрадку самоубийцы Вити. А самое главное — о прощальном письме немецкой парикмахерши Марты. Ромашка слушал молча, болтая ногой, и лишь иногда задавая уточняющие вопросы — на редкость бестолковые.

В частности, он спросил, как выглядела эта парикмахерша и нет ли в папке с документами фотокарточки. Про Виктора он проблеял только строчку из дурацкой песни: «Вите надо выйти!». Витя и правда не мог выйти из дому, но при чем тут глупая песня? Я уже расстроилась, что Ромашка меня совсем не слушает и не воспринимает всерьез. Но тут он резко выкинул стаканчик с недопитым чаем в мусорку, почесал нос и сказал:

— Кажется, я все понял.

16.05.26, суббота.

Мой режим дня окончательно полетел к чертям. Если бы я просто рисовала по ночам и спала днем — это было бы еще полбеды. Но мой график превратился в какую-то безумную азбуку Морзе: точка, тире… Полночи я рисовала портрет. Я знаю, что правильно говорить — «писала портрет», но для меня это звучит слишком высокопарно, будто я великий мастер или хотя бы настоящий художник. А я просто девушка, которая любит рисовать.

Так вот, полночи я возилась с этим чертовым портретом. Из них битый час — сколупывала мастихином плохо получившийся кусок, а потом снова пыталась нанести правильные мазки. Хуже всего мне давалось лицо Кларисы. Почему-то всё никак не удавалось перенести ее черты на холст: получалась либо усталая взрослая женщина, либо юная свежая девушка. А Клариса — это какой-то слабо уловимый микс: то ли уставшая девушка, то ли свежая женщина. Я пихала тени как положено, как учили в художественной школе, но получалось всё не то, и с каждым этим «не то» я все больше психовала и злилась на свою криворукость и неумелость. И зачем я только согласилась на эту работу? Ах да, мне же было нечем заплатить за квартиру. Ну, теперь меня точно выселят из этого злополучного доходного дома, и это даже, может, и к лучшему.

Дошло до того, что я уронила электрочайник, когда в пятый или шестой раз за ночь наливала себе чай. Кипяток тут же растекся по ламинату, а у пластмассового чайника треснула ручка. Я заорала от неожиданности, но больше — от злости на свою неуклюжесть и на враждебность ко мне этого долбанного мира. Заорала, но тут же похолодела от ужаса. На часах было полпятого утра, и сейчас ко мне сбежится весь разбуженный мною дом: хозяйка, ее риэлтор, кот с символичной кличкой бога сна и все остальные. В итоге никто не сбежался, но я осознала, что уже дошла до ручки (и эта ручка треснула). Надо срочно отдыхать. Кое-как вытерла воду на полу и легла спать.

Каково же было мое удивление, когда в восемь часов утра я проснулась и поняла, что чувствую себя прескверно, но спать больше не могу. В самых мрачных думах я слонялась по крошечному свободному пятачку моей студии, пила воду, изучала содержимое холодильника (как обычно, там не нашлось ничего, вызывающего желание съесть) и разминала затекшую шею. На портрет старалась не глядеть, но один случайный взгляд все же упал на полотно, и при свете утра картина показалась мне вовсе недурной. Местами даже красивой. Клариса смотрела на меня как живая своими умными серыми глазами и как бы говорила: «Жизнь не плохая и не хорошая, Ася. Она просто есть, и скажи ей за это спасибо. Потому что это ненадолго».

Внезапно я взяла ноутбук, примостилась на своем «лежедроме», подперев спину подушками и закутавшись в одеяло, и начала писать. Я описывала историю себя и доходного вязаного дома. Первые фразы давались нелегко, но постепенно темп нарастал, и вот я уже шпарю по клавишам как завзятая машинистка, нарушая утреннюю тишину глухими звуками: тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц-тыц… А начала я с первого просмотра квартиры и теперь уже легендарной фразы Альбины: «У вас нет детей и других домашних животных?».

Через пару часов стучания по клавишам я почувствовала, что силы иссякли. Пальцы двигались все медленнее и неуверенней, а мозги шевелились все тяжелее и неповоротливее. Я отодвинула ноутбук на край кровати, свернулась калачиком и снова уснула. Проснулась уже в пятом часу вечера и мрачно пялилась на березу в окне, думая о моем окончательно сбившемся режиме дня. Точка — тире…

Залезла в телефон и обнаружила сообщения от обоих моих ухажеров: Ромашки и бывшего. Оба, что характерно, предлагали встречу.

В тот день, когда мы сидели на скамеечке, мирно притулясь друг к другу, и Рома заявил, что «все понял», я, конечно, вцепилась в него с требованием все мне рассказать. Но он напустил на себя загадочный вид и самодовольно проговорил:

— Это только гипотеза. Мне надо её проверить. Наберись терпения, Асенька.

— Какой ты противный! — возмутилась я. — Ну хоть намекни!

— Хорошо, я намекну, — кивнул Ромашка, — Но сначала скажи мне кое-что. — Он полез в телефон, что-то потыкал и показал мне картинку. Я ахнула. На картинке был изображен мужчина в точно такой же форме, что и ЛжеДенис, и с такой же красно-синей фуражкой. — Оно?

— Да! — воскликнула я. — Так он и выглядел! А что это за форма?

— Форма работников НКВД времен войны. Довольно узнаваемая, кстати. По фильмам о том периоде, старым фото и тому подобное. Но ты, я так понимаю, видишь эту форму в первый раз?

— Ну да. Наверно, — я задумалась. — Может, и видела когда-то, но не запомнила. Я же девочка! Не обращаю внимания на всякие такие штуки.

— Я думал, девочки наоборот интересуются шмотками, — ухмыльнулся Рома.

— Ну, значит, я неправильная девочка. Я на одежду вообще не смотрю. Спроси меня завтра, как ты был одет, ни за что не вспомню. И уж тем более не запоминаю формы всяких мужиков при исполнении.

— Ну здрасьте, — насупился Рома. — На мне прекрасные джинсы и элегантная водолазка цвета сухого асфальта. Давай смотри на меня внимательно и запоминай! Будешь потом экзамен сдавать.

— Ладно, тебя запомню, так и быть, — милостиво согласилась я, осматривая Ромин невзрачный «лук», — Но всякие давно мертвые мужики…

— А вот это ключевой вопрос, — вскинулся он, резко спрыгивая со скамейки и распугивая голубей, доклевывавших остатки несчастной шаурмы. — Мертв или нет? Судя по Олиному пылу, сержант живее всех живых.

— Ты про Дениса? — не поняла я. — Почему сержант? И чего ему умирать?

— Думаю, намеков достаточно, — прищурился Ромашка. — Остальное узнаешь в следующей серии.

Как я только ни возмущалась, упрашивала и даже, в порыве отчаяния, схватила его за руку и не отпускала, но Ромашка только отечески погладил меня по голове и, указав куда-то вдаль, крикнул:

— Ой, смотри!

Я рефлекторно обернулась, а он высвободил руку и довольно засмеялся, приглаживая сбившиеся в кучу вихры.

— Пойдем, дорогая, я тебя провожу. Мне надо навестить свою бывшую. Нельзя так просто взять и расстаться с красивой девушкой. Обязательно нужна серия прощальных сексов, чтобы утихомирить боль разлуки.

— Да ну тебя!

Я сначала ужасно на него разозлилась за эти откровения, но потом вспомнила, что он собирался забрать из Дома-Свитера оставшиеся вещи, и успокоилась. Ладно, подождем «следующую серию». Я же терплю, когда эпизод любимого сериала обрывается на самом интересном месте? Вот и здесь так же. Надо уметь ждать.

Это было три дня назад. С тех пор Ромашка не баловал меня интересными сообщениями. Зато дурацкие смайлики и пожелания доброго утра, спокойной ночи, приятного аппетита и других регулярных радостей сыпались как из рога изобилия. Учитывая, в какую безумную мешанину превратился мой режим дня, эти сообщения выглядели особенно неуместными, но я послушно лайкала каждое и писала подобающие симметричности.

Зачем мужчины вообще шлют эти «добрые утра», если после этого им больше нечего сказать? Обычно приветствие — это вступление к осмысленной беседе, своего рода аперитив перед ужином. Но в данном случае аперитив заменяет первое блюдо, второе и компот. Так и спиться недолго.

Зато я возобновила занятия йогой, хотя места для упражнений было так мало, что я с трудом впихнула коврик между входной дверью и мини-холодильником. И если во время любимых асан я теряла осторожность, то легко могла задеть конечностью хлипкую тумбочку для обуви, репродукцию на стене или ручку двери, ведущей в санузел. И «собака мордой вниз» превращалась в собаку «с ботинком на морде» или в собаку «с синей тетей на попе». В прихожей висела репродукция «Любительницы абсента» Ван Гога, так что синяя (во всех смыслах) тетя падала на меня неоднократно. Что, впрочем, вполне нормально для женщины, злоупотребляющей выпивкой.

Саша, напротив, с нашей последней встречи ничего не писал. Конечно, я понимала, что мы расстались, это было мое решение, и ждать в такой ситуации сообщений — все равно что закопать в огороде камень и ждать, что из него прорастет роза. А всё-таки было тревожно. На последней встрече он просил прощения, и я думала, что это очередная попытка примирения, за которой будет еще много других телодвижений, которые если и не приведут к свадьбе и любви до гроба, то хотя бы повысят мне самооценку и напоят сердце сладкой патокой мести…

А оказывается — он просто попросил прощения. На прощание. Это было обидно. И опять мучали сомнения. Правильно ли я поступила? И глобально, когда принимала решение расстаться, и локально — когда уехала с последнего свидания, дав понять, что… Что? Что дверь закрыта и шансов нет? А они разве есть? И чего я, собственно, хочу? Ах, если бы можно было всегда хотеть одного и не хотеть прямо противоположного! Но женское сердце не создано для такой скукоты.

И вот — маленькая победа женского самолюбия. Сообщения от двух мужчин, каждый из которых хочет со мной переспать (и это как минимум). По крайней мере, я надеюсь, что хотят они именно этого. Что совершенно не означает, что я хочу того же. Нет, я просто хочу, чтобы они хотели.

Саша предлагал «где-нибудь поужинать, если я не занята», а Ромашка приглашал в бар, чтобы «не только культурно провести время за чашечкой сакэ, но и пообщаться с умными людьми, которые могут рассказать кое-что интересное». Я не сразу сообразила, что он имеет в виду тот самый бар 'Амбар, находящийся в особняке, принадлежащем Стасу с Клариссой, и известный своим двухсотлетним котом. А когда поняла, немедленно согласилась. Меня уже давно распирало любопытство по поводу этого легендарного заведения, но заявляться в бар одной было как-то неловко.

На ужин с Сашей я тоже согласилась. Почему бы не скоротать субботний вечер с вкусной едой и знакомым стендап-комиком? Конечно, ужиная с бывшим, вы всегда рискуете повредить себе психику, разреветься, впасть в депрессию или переспать с ним. Но ведь есть и шанс просто приятно провести время, а риск лишь делает жизнь острее и увлекательней. В общем, я чувствовала себя достаточно уверенно, чтобы назначить на вечер два свидания подряд.

Я приняла душ, налила в турку воды, высыпала из банки остатки кофе и с ужасом поняла, что этого не хватит. Чтобы взбодриться после моего невнятного и прерывистого сна, нужна лошадиная доза кофеина. Или хотя бы человеческая. А не жалкая щепотка, встретившая меня на дне жестяной банки. Я натянула домашнее платье с зайчиками и отправилась в кофейню.

За стойкой стоял Боря, а напротив него — Ирина Петровна в вязаном кардигане и домашних тапках. Морфей сидел на подоконнике и охотился за голубями, бродившими за стеклом. Его круглая морда выражала тигриную сосредоточенность, а толстый пушистый зад подрагивал в такт лапке, бестолково колотящей по стеклу.

— Здравствуйте! — сказала я всем и потрепала кошачью шею. — Привет, Морфеус!

— О, Асенька, здравствуй! — обрадовалась Ирина Петровна. — Как твои дела?

— Да потихоньку, вашими молитвами, — улыбнулась я. — Портрет продвигается, до конца месяца думаю закончить.

— Вот и славно, — кивнула хозяйка, — А мы тут с Боренькой обсуждаем расширение пространства.

— В каком смысле? — удивилась я. На секунду я представила, как наш Вязаный дом расширяется по мановению волшебной палочки и в нем появляются новые квартиры. И эта перспектива совсем не показалась мне невозможной. Кажется, в этом удивительном доме возможно все. И даже больше.

— Нам согласовали летнюю веранду, — пояснил Боря. — Сейчас привезут столики и зонтики, и можно будет пить кофе на свежем воздухе. Насколько, конечно, в промзоне может быть свежий воздух…

— Здесь лучший воздух в Москве! — возмущенно перебила его незаметно подошедшая Альбина. — Сам ты промзона!

Боря, конечно, и не подумал спорить с этим нелепым обвинением. Вместо этого он расплылся в счастливой улыбке и протянул через стойку руки, чтобы захватить в них конечность своей ненаглядной и расцеловать эту конечность у всех на виду. Альбина притворно наморщилась и отдернула руку.

Пока бородатый бариста готовил нам кофе, рыжая риэлторша с хозяйкой доходного дома бурно обсуждали, как лучше расставить уличные столики и как быть с прогнозом погоды, который обещал в ближайшие дни ливни, грозы, громы, молнии и чуть ли не сход снежной лавины. «Люблю грозу в середине мая!» — декламировала Ирина Петровна, пока Альбина озабоченно открывала все погодные сайты подряд в поисках хоть одного благоприятного прогноза.

Пришел Нурмырза, который, оказывается, подрядился собрать и установить новую мебель. Узнав, что доставка еще не приехала, дворник попросил чайку и принялся гоняться за котом, чтобы вручить ему какое-то заготовленное угощение. Кот, однако, угощением манкировал и в руки Нурмырзе не давался.

— Кыс-кыс-кыс, котик, — повторял дворник, — Иди к Нурику, животное, Нурик котиков любит!

— От паразит! — качала головой Ирина Петровна. — Ну не стыдно, а?

— Он самодостаточный, — защищала кота Альбина. — Ему никто не нужен. Кроме корма.

Боря поставил на стойку два стаканчика с капучино — мне и Альбине. Я достала телефон, чтобы заплатить куар-кодом, но он дружелюбно сказал:

— За счет заведения, — и показал на мое милое платьишко. — Зайчикам бесплатно.

— Ты так заведение разоришь, — недовольно пробурчала Альбина. — Вам через три дня аренду платить.

— Да я заплачу, — остановила я спор.

Альбина удовлетворенно кивнула. Платить за свой кофе она, конечно, и не подумала.

— Доставка приехала! — вскрикнула Ирина Петровна, и они с Борей и Нурмырзой выскочили на улицу встречать газель. Мы с Альбиной остались вдвоем. Кроме нас, в кафе был только какой-то мужик, уткнувшийся в телефон, но и он вскоре вышел. Остался только Морфей, примостившийся в коробке от кексов.

— Как дела? — спросила я.

— Хорошо, — тряхнула она рыжим хвостом. — Ты видела, какие все деревья зеленые?

— Ну да, — согласилась я. — Лето же скоро.

— Я в шоке, — заявила Альбина, и я даже немного позавидовала ее способности шокироваться от смены времен года.

— Я люблю лето, — продолжила я нашу бессвязную беседу.

— Да, — согласилась она. — Можно без носков ходить. А то каждый раз: надень, сними, в стирку кинь. Потом развешивать еще.

Я никогда не думала о носочном аспекте применительно к временам года, но рассуждения Альбины показались вполне разумными, и я охотно поддакнула.

— Как там наши соседи? — спросила я, в надежде на какую-нибудь новую сплетню.

— Никто не хочет работать, — вдруг проворчала она. — Одна я тут пашу как мама Карло. Как будут аренду платить — непонятно.

— Это ты про кого? — уточнила я.

В этот момент в кофейню вошла пожилая пара, и Альбина резво забежала за стойку. Пара заказала американо и чай.

— Возьмите еще пирожное, — посоветовала риэлтор-бариста. — У нас «наполеон» вкусный. Он всем пенсионерам нравится.

Я чуть своим кофе не подавилась от таких заявлений.

— Почему пенсионерам? — строго спросил пожилой мужчина.

— Молодые любят «чизкейки», — ответила Альбина таким тоном, словно это совершенно очевидно.

Гости в итоге взяли «чизкейк» и «наполеон», чтобы проверить, к какой возрастной категории относятся их вкусы, и Альбина растянулась в улыбке, довольная удачной сделкой. Всё-таки хороший продажник может торговать чем угодно: и квартирами, и пирожными.

Вернулся Боря.

— Солнце мое, ты опять вместо меня работаешь? Могла бы позвать, я бы подошел.

— А зачем мне тебя отвлекать, если я сама могу?

— Настоящая эмансипированная женщина двадцать первого века, — восхитился Боря. — Самостоятельная и независимая. Всегда мечтал о такой жене.

— Я, конечно, мансипированная, — ответила Альбина. — Но мужа хочу с квартирой. Я бы и сама с радостью на квартиру заработала, но это надо ждать. Лет восемьдесят. И потом еще ремонт.

— Раньше драконов надо было убивать, — почесал затылок Боря. — А теперь ипотеку брать. Запросы у принцесс растут.

— Ипотека безопаснее дракона, — рассудил старичок, уминающий «наполеон». — В худшем случае, поседеете раньше срока.

Я смотрела сквозь стеклянную дверь, как Нурмырза распаковывает большие коробки, а Ирина Петровна ему что-то втолковывает, топоча ножкой в пушистом тапке.

— Ладно, пойду я, — сказала Альбина, поднимая стаканчик с недопитым кофе. — Чао, принц! Удачи с драконами.

Я залпом допила свой капучино и припустила за ней. Мы вышли через внутреннюю дверь в коридор доходного дома, и мне пришлось схватить свою рыжую соседку за рукав, пока она не исчезла за дверью конуры с громким названием «студия».

— Альбин, погоди. Ты нам начала говорить…

— Что говорить? — непонимающе уставилась она. — Я много чего говорю. Профдеформация.

— Ну, что типа никто работать не хочет. Это ты про кого?

— А! Да про многих. Ты вот безработная.

— Я… — начала я оправдываться и запнулась. Свою единственную на сегодня работу — портрет — я получила благодаря Альбине и щедрой хозяйке дома.

— Денис тоже работу бросил, — продолжала она. — Сидит дома безвылазно, книжки читает. Он сроду ни одной книжки не прочел, а теперь во как! Откуда что берется. Машуля вот тоже, с депрессией своей дурацкой. Этот дом, что ли, медом для всех намазан, что люди к нему намертво прилипают? Даже в магазин не могут выйти.

— Как… интересно, — запинаясь, пробормотала я. — Ведь и Виктор тоже… Не выходил…

— Прекрати! — недовольно оборвала Альбина. — Кто старое помянет, тому дверью дам по башке.

И она скрылась в комнате, на прощание громко хлопнув упомянутой дверью.

16.05.26, суббота

В полумраке электрических свечей восточный мужчина в костюме с бабочкой заунывно голосил про глаза своей возлюбленной, которые «черны, как смо-о-оль, но приносят бо-о-о-оль»! Официант в белом фартуке шустро выкладывал на стол Сашин заказ: «шашлык-машлык» и «зелень-мелень». Сердце моё забилось чаще от волшебного предвкушения, особенно при виде разноцветных шариков пхали с бусинками граната на макушке и румяных кусочков курицы в ореховом соусе сациви. Не знаю, зачем мой бывший выбрал для встречи этот пафосный грузинский ресторан, но точно знаю, что гастрономический оргазм мне сегодня обеспечен. А это, скажу я вам, неплохая замена обычному.

— Кушай, милая, кушай, — ласково проговорил Саша, поймав мой голодный взгляд. — Осенью зарежем.

— Чего? — вскинулась я.

— Так поросятам говорят.

— Но я же не поросенок.

— Так и я не свиновод. Это шутка.

— А, — я успокоенно хрумкнула долькой редиса. — Я уж отвыкла от твоих шуток.

— И это печально, — скривил губы мой бывший, нанизывая на вилку блестящий от жира кусок шашлыка. — Вот послушай, нужен твой совет. У моего друга есть проблема. Он жил с одной девушкой…

— Пять лет? — уточнила я.

— Нет… Четыре. С половиной.

— Ага, — кивнула я. — А то я уж подумала, что это про нас. Но если четыре с половиной, тогда, конечно, не сходится.

— Нет-нет, это совсем другие Саша и Ася. Совершенно непохожие ни на кого из твоих знакомых. И вот они жили-не тужили, а потом поссорились.

— И что?

— А ничего. Другая Ася ушла от другого Саши.

— Понятно, — пробормотала я с набитым ртом.

— И вот скажи мне, чисто как друг… Мы же друзья, да? — Я неуверенно кивнула. — Ну, ты же лучше всю эту вашу женскую психологию понимаешь, верно? Вот и скажи мне, чего она хочет?

Я задумалась. Вопрос был явно не просто так, и я чувствовала, что от моего ответа зависит многое. По сути, он говорил: «Если хочешь попробовать снова, назови свои условия, и я их обдумаю, а если нет — я от тебя отстану».

— Чего она хочет? — тянула я время. — Я не знаю, все люди разные, а женщины, если ты не в курсе, тоже люди.

— Я это всегда подозревал, — с серьезным видом сообщил Саша.

— Но вот, что я думаю, — продолжала я. — Четыре года — это серьезный срок. Тем более, если в половиной. Может, даже почти пять.

— Может быть, — согласился он.

— Если бы твой друг любил эту девушку, он бы уж давно сделал ей предложение. Разве любящий мужчина не хочет «застолбить» свою возлюбленную, чтобы никто не увел? — Саша молчал, задумчиво глядя на свой шашлык, так что я продолжила. — А раз не сделал предложения, то, значит, ему, этому другому Саше, эта девушка не очень-то и нужна. Так зачем тогда гадать, что у нее на уме?

— Ну… — теперь Саша тянул время, набивая рот петрушкой. — Возможно, этот друг просто молодой и глупый паренек, который не задумывается о таких серьезных вещах. Вы, женщины, раньше взрослеете, так уж вам по природе положено. В пятом классе у вас уже грудь, а мы еще в пряталки играем.

— В пряталки вы играете до старости, — буркнула я. — Особенно, когда надо спрятаться от ответственности и важных решений. Говоришь, нам по природе положено взрослеть? А вам что положено? — разгорячившись, я схватила кусок огурца прямо руками. — Ценить только то, что потеряли? Бегать за тем, что от вас убегает, и орать на то… на ту… которые вас любят, — я немного запуталась в родах и числах, так что конец получился скомканный, и я даже немного покраснела от неловкости, но, надеюсь, полумрак зала это скрыл. Я растерянно захрустела огурцом.

— Ты права, мы полные придурки, — неожиданно согласился Саша, и я сразу заподозрила подвох. Но подвоха не последовало, и следующие несколько минут мы молчали, переваривая еду и произнесенные слова. Официант с рукой за спиной принес вино. По этой спрятанной руке я поняла, что заведение даже пафоснее, чем я сначала думала. Хорошо, что я даже не стала заглядывать в правый столбик меню: в таких местах лучше цены не знать. Особенно, если платить все равно нечем.

— Я скучаю, — сказал Саша.

Я посмотрела в его глаза, но быстро отвела взгляд. Я тоже очень скучала, но признаться в этом было выше моих сил.

— Как твои дела? — перевел он разговор. — Перестали являться всякие странные видения?

— Являются иногда, — отмахнулась я. — Но я уже привыкла.

— Может, у вас там в воздухе что-то распыляют? Всё-таки промзона.

«Сам ты промзона!», вспомнила я детскую, но такую патриотичную реакцию Альбины на похожие слова. Если кто и привязан к Вязаному дому и болеет за него всей душой, то это она, риэлтор с холодным рассудком и горячим, трепетным сердцем.

— Там нет действующих заводов, все здания давно перепрофилировали.

— Ну, а может, в самом доме что-то распыляют? Может, хозяйка ведьма?

Я засмеялась:

— Вот уж не думала, что ты веришь в ведьм!

Но смех, честного сказать, получился натужный. Идея Саши, при всей ее нелепости, не показалась мне совсем уж невозможной. Клан Фахриди. Богатые и красивые люди, выглядящие явно младше своих лет. Я вспомнила породистые, изысканные лица, глядящие на меня с фотографии, а теперь и с портрета.

Господи, неужели я правда начинаю верить в магию и волшебные порошки⁈

Через час я начала поглядывать на часы.

— Ты куда-то торопишься? — разочарованно поинтересовался Саша.

— Да, у меня… встреча, — смутилась я.

— С очередным поклонником?

Я неопределенно пожала плечами. Не уверена, что можно назвать Рому «очередным поклонником», но и отрицать его романтический интерес я не собиралась. Ну, допустим, поклонник. А что, нельзя?

Саша проводил меня до метро и попросил «писать, если что». Я обещала так и поступить.

— А ты что, не поедешь? — поинтересовалась я, стоя у стеклянных дверей.

— Не-а. — развязно ответил он. — У меня тут еще одно свидание. С поклонницей.

Хотя я прекрасно понимала, что он говорит это назло, из ревности, и наверняка врет, что-то неприятно кольнуло в груди. Мысль о том, что он может (и имеет полное право) встречаться с другой девушкой, показалась совершенно дикой и невыносимой. Надеюсь, как пишут в книгах, ни один мускул на моем лице не дрогнул. А если и дрогнул, то незаметно. А если заметно, то это ничего не значит. Мало ли от чего эти мускулы дергаются?

— Передавай привет Тане, — криво улыбаясь, сказала я, рассчитывая хоть немного его задеть. — Надеюсь, она в полной мере тебе меня заменила.

— Татьяна, дорогая Ася, в силу своей выдающейся комплекции, может заменить даже двух таких, как ты. А то и трех.

Он залихватски подмигнул, я нервно помахала рукой и ввалилась в стеклянную дверь метро, чуть не сшибив женщину с коляской. Неловко извинившись, посмотрела сквозь стекло, молясь, чтобы Саша уже отвернулся и не видел моей неуклюжести. Но он продолжал смотреть на меня сквозь идущую потоком толпу, и взгляд его был достаточно насмешлив, чтобы я тихонечко выругалась.

Трёхглавый переулок переливался множеством огней и гудел множеством голосов. Я насчитала, как минимум, три бара, у каждого из которых, в этот теплый субботний вечер, ошивалась громкая пьяная толпа. Я сразу оробела и даже хотела в какой-то момент развернуться и сбежать в свой уютный Вязаный домик. Меня всегда пугали скопления народа, а скопления нетрезвых мужчин вообще навевали ужас. Женщины, конечно, тоже украшали этот барный пейзаж: красивые, пухлогубые, хохочущие, сверкающие бледными голыми плечами и коленками, от которых мужчины за зиму успели изрядно отвыкнуть и на которые пялились как голодающие на жаркое. Тестестерон и удалое веселье были разлиты в воздухе.

Я, конечно, хоть и напялила черную кожаную юбку — самое вызывающее, что нашлось в гардеробе — выглядела далеко не столь эффектно, как эти красотки. Почти без макияжа, в удобных безкаблучных кедах, в блузке, почти не облегающей и не открывающей ничего интересного. Но даже и в таком невзрачном виде я привлекала мужские взгляды и чувствовала их раздевающий эффект, пока, наконец, не встретила Ромашку и с облегчением повисла на нем. Как ни крути, а женщина при мужчине сразу становится менее голой и интересной окружающим.

— Ты чего это растерялась? — спросил Ромашка. — Нам вон туда, пошли.

Я посмотрела на деревянную вывеску в ретро-стиле: «Бар Амбар», украшавшую синюю массивную дверь, и опять засомневалась.

— Там тесно, шумно, дышать нечем… Давай не пойдем, а?

— Да, народу много, — согласился Ромашка. — Сам такое не люблю. Надо было днем приходить, в понедельник, вот тогда красота! Но я ждать не захотел, ты же сама меня торопила!

— В каком смысле? — не поняла. Что-то не припомню, чтобы я торопила Рому с требованием сводить меня в бар.

— Гипотеза, помнишь? Я навел кое-какие справки насчет Доходного дома. И подумал, что тебе будет интересно…

— Какой ты загадочный, — восхитилась я. — Давай говори уже!

Мы все еще стояли на улице, рядом со входом в бар, среди курящих и пьющих людей, которые, видимо, не поместились внутри. Или решили насладиться вечером на свежем воздухе, который, впрочем, благодаря их усилиям, стал уже не таким свежим.

— Ты очень красивая сегодня, — брякнул вдруг Рома.

— Спасибо, — смутилась я., — А ты уже много выпил?

— Ни единой капли! — отрезал он.

Значит, правда, красивая, обрадовалась я. И даже кокетливо тряхнула волосами, что является верхом моих способностей в искусстве флирта.

И вдруг я увидела знакомые фигуры, а потом и лица. Стройные, элегантно одетые фигуры и красивые интеллигентные лица моих моделей — Стаса и Кларису Фахриди.

После радостных приветствий начались бурные обсуждения, какая же волшебная сегодня погода, и почему в Москве так много народу, и какого лешего весь этот народ собрался сегодня в баре «Амбар», где мы намеревались культурно побеседовать без лишних помех. Кларисе, впрочем, хватило пары минут, чтобы оценить обстановку и принять решение: повести нас к себе домой! Я чуть не подпрыгнула от радости. Было безумно интересно, как живут эти нувориши, и судя по довольной Роминой физиономии — ему тоже.

Апартаменты семьи Фахриди занимали целый этаж старинного четырехэтажного кирпичного особняка. Правда, располагались они прямо над баром, и я нее удержалась от вопроса, а не шумно ли им от такого соседства?

— Над баром бывает шумновато, но есть еще пекарня и салон красоты, над ними тихо, — объяснила Клариса. — Стас любит шум пьяных вечеринок, он специально сдал помещение под своим кабинетом под бар.

У богатых свои причуды, подумала я. Обычно люди мечтают о тишине в своем доме и борются с любыми источниками шума вокруг, а этот экстравагантный тип специально завел источник шума под своей квартирой… Ну и ну! Впрочем, в апартаментах имелась надежная защита от посторонних звуков — пушистые ковры, которые устилали пол практически повсюду.

— Какие красивые! — восхитилась я. — Это персидские?

— Какие же еще, — усмехнулась Клариса. — Вот на этом ковре сидел еще шах Реза Пехлеви, пока не сбежал в эмиграцию от исламской революции.

— И вы так просто ходите по ним? — удивилась я. — Они ведь, наверное, огромных денег стоят.

— Ковры ткали, чтобы по ним ходили, — снисходительно ответила Клариса. — А также сидели и лежали. В этом их предназначение, а не в том, чтобы висеть за стеклом и услаждать хозяина своим роскошным видом и ежегодным повышением стоимости на рынке. Хотя ковры, к слову, дорожают быстрее, чем золото. Многие иранцы вместо валюты и акций инвестируют в ковры. И они всегда в плюсе.

— Замучаешься пылесосить, наверное, — брякнул невпопад Ромашка.

— Для этого есть специально обученные люди, — вступил в диалог Стас. — Моя супруга права. Мы могли бы продать все это на аукционе и выручить кучу денег. Но ведь не всё в жизни измеряется деньгами, верно?

Ну конечно, возмущенно подумала я, не все измеряется деньгами! При условии, что у тебя их дохрена.

Помимо ковров, интерьер был вполне классический, европейский. Белые стены, строгая мебель приглушенных тонов. Только богатая лепнина на потолке и огромные хрустальные люстры с позолотой напоминали, что это жилище людей, не чуждых восточной роскоши.

Видимо, моя задранная вверх голова была красноречивее любых восхищенных слов, потому что Стас опять начал объяснять:

— Лепнина историческая, я ее только восстановил. Я этот дом с аукциона купил, он разваливался уже.

— А что здесь было? — спросил Рома.

— Ткацкая фабрика купца Ладогина, удивительного человека — ученого, мага чернокнижника. Он умер три года назад.

— Как это? — хором спросили мы с Ромой. Уж на что я не дружу с математикой, но даже мне понятно, что дореволюционный купец никак не мог умереть в двадцать первом веке. Двести лет он, что ли, жил?

— А вот так, — пожала Клариса плечами, дав понять, что пояснений не будет. — Хотите чай, кофе, винишка?

Как ни странно, чай и кофе в этот субботний вечер никого не заинтересовал. Все выбрали винишко. Клариса позвала домработницу, дала нужные указания и провела нас на балкон. Балкон этот — отдельное произведение искусства: полукруглый, с колоннами и двумя мраморными ангелочками по бокам. Мы уселись в удобные кресла, домработница принесла вино и закуски. Стас передвинул в центр роскошный пузатый кальян, стоящий наготове, и сам его разжег. Я не очень люблю кальян, меня «уносит» буквально с первой затяжки, но тут не смогла отказаться. Мы выпили «за встречу», затянулись по очереди персиково-клубничным дымом и, наконец, Стас произнес:

— Итак, вы хотите поговорить о нашем Вязаном доме.

— Я уже обсуждал с Кларисой свои идеи и подозрения, и наши мысли во многом совпали, — торопливо заговорил Ромашка, который, кажется, только и ждал этого момента, — Она даже помогла мне с некоторыми… Ну, об этом потом. Теперь я готов представить свою теорию широкой публике! — Высокопарно закончил он, с беспокойством оглядывая нас.

— Ну хорошо, — кивнул Стас. — Она тоже мне кое-что рассказала, и у меня есть, что добавить, но… Ладно, неважно. Слово предоставляется докладчику Роману Степашкину!

— Степанову, — поправил Рома, и Стас извиняющимся тоном хмыкнул.

Клариса с улыбкой протянула ему шланг кальяна, но Рома замотал головой, прокашлялся и начал свою речь.

— Я изложу все факты по порядку. Если что, Ася меня поправит. Она у нас тут главный исследователь и расследователь, а я так — безумный компилятор с дикими теориями. Был у нас, значит, такой сосед — Виктор. Нормальный парень вроде. А потом с ним что-то случилось. Но что именно? Он стал очень странно себя вести. Во-первых, называл себя в женском роде. Во-вторых…

— Во-первых, он не платил за квартиру, — вставила Клариса, но Стас взял ее за руку и успокоительно посмотрел: мол, не перебивай. Клариса едва заметно кивнула и забрала у меня шланг кальяна. Она так трогательно закашлялась после первой затяжки, словно курила в первый раз, но потом расслабилась, блаженно закрыла глаза и выдувала такие идеально круглые колечки, на которые даже Рома смотрел с восхищением и завистью.

— Не платил — это следствие, а нам надо разобраться в причинах, — строго сказал Рома. — Назывался в женском роде — это первое. Не выходил из дома — это второе. Хотя явно хотел выйти, вы же помните, как он стоял в проеме входной двери и смотрел на улицу все время?

— Да, я с ним столкнулся на входе один раз, когда приезжал, — подтвердил Стас. — Странный парень.

— А еще он вел дневник, Ася его нашла.

— Как интересно! — воскликнула Клариса. — В наше время дневник — это такая редкость. А ведь это очень милая старомодная традиция. Когда у меня отнимутся ноги на старости лет, я обязательно буду писать дневник. А точнее, мемуары.

— Даже если у тебя отнимутся ноги, — тонко улыбнулся Стас, — Сапожный инструмент в определенном месте не заржавеет, так что не уверен, что мир дождется твоих мемуаров.

— Ты про шило в заднице? — усмехнулась Клариса. — Согласна, от этого я избавлюсь в последнюю очередь.

— Это, в общем, не совсем дневник, — продолжил свой доклад Ромашка. — Скорее, ежедневник. Всякие заметки о важных делах, ничего личного. Но в конце там были странные вопросы. Ася, ты помнишь их наизусть?

— Да, — сказала я и постаралась вспомнить точно. — Там было четыре вопроса. Где я? Почему я не могу выйти? Где МОЗ? Кто я?

— МОЗ? — переспросил Стас. — Что это?

— Московский Оборонный завод, — ответила Клариса. — Так он назывался раньше. До войны.

— Точно, — кивнул Стас. — МОЗ. Но почему он вдруг заинтересовал Виктора?

— А он заинтересовал не Виктора, — ответила Клариса и поставила на столик пустой бокал.

16.05.26, суббота

— Не Виктора? — спросила я. — А кого?

— Идем дальше, — продолжал Ромашка, не обращая внимания на наши с Кларисой ремарки. — Была у нас… у меня… Была, общем, такая девочка Маша. Машуля. С ней тоже начались странности. Ну, вы сами всё знаете, работу забросила, из дому не выходит, ведет себя тоже… как другой человек. Дальше Денис. Вы помните, как он раньше разговаривал? Два слова связать не мог. Путался в падежах, в словах-паразитах. А сейчас речь четкая, ясная, совершенно другой человек.

— И тоже работу бросил, — вставила я. — Мне Альбина рассказала. Она считает, что этот дом медом намазан, и все к нему прилипают.

— Интересно не это, — сказала Клариса, — А то, что видит Ася. Ася, что ты видишь?

— Я… Ну… — было неловко признаваться в своих странных галлюцинациях, но ничего не оставалось. — Я вижу других людей. Вместо Машули — бабку старую, вместо Дениса — военного.

— Не военного, а сотрудника НКВД времен войны, — поправил Рома. — Это важно.

— Ну да! — вдруг вспомнила я. — Мне же Ирина Петровна рассказывала! Шпион в форме НКВД взорвал бомбу. Получается что… Я вижу… ну, как бы его призрак?

— Все упирается в один вопрос, — медленно проговорила Клариса. — Может ли душа существовать отдельно от тела? Если нет, то и призраков никаких быть не может. А если да?

— Меня больше интересует другой вопрос, — подал голос Стас. — Чье это тело? Ася утверждает, что видит старую женщину, но ведь остальные видят другого — так сказать, исходного человека. Я прекрасно помню эту Машу на нашей вечеринке на крыше. Молодая девчушка, в самом соку, уж совсем не бабка.

— Тело осталось прежнее, — уверенно заявил Рома. — Я его, извините, щупал во всех местах и ошибиться не мог. Уж я это тело изучил за два года… Каждый закуток. А вот насчет личности есть большие вопросы. Да, я не вижу в ней, как Ася, бабку с седым пучком и в одежде столетней давности, но знаете, что? Я обдумывал Асины слова и, наконец, понял, чем меня так смущало поведение Машули. Ну, после изменений. Она ведет себя, как человек из прошлого! Ее речь какая-то… Ну, что ли, официальная. Литературная. Сленга нашего не знает, да что там слэнг! Она разучилась пользоваться мобильником! Я думал, у нее психоз или травма какая-то, учил с нуля буквально, как кнопки нажимать. И что вы думаете? Она научилась пользоваться маркетплейсом и стала заказывать себе бумажные книги! И читать их целыми днями. Ну кто в наше время читает бумажные книги?

— Я читаю, — встряла я.

— Показать тебе нашу библиотеку? — спросила Клариса. — Дорогой, как думаешь, сколько у нас так называемых бумажных книг? Тысячи три наберется?

— Я думаю, ближе к пяти, дорогая.

— Ну хорошо, — сдался Рома. — Но вы читаете бумажные книги, когда хотите прикольно провести время, отвлечься, разгрузить мозг, верно?

— Скорее, наоборот — нагрузить, — возразил Стас.

— Одно другому не мешает, — примирила всех Клариса. — Я полагаю, чтение разгружает одни отделы мозга, отвечающие за принятие решений и другую осточертевшую рутину, и нагружает другие, отвечающие за память, фантазию, анализ новой информации и тому подобное.

— Не уверен, что твоя теория научна, но зерно в ней, безусловно есть, — любовно посмотрел на супругу Стас.

Клариса с улыбкой положила свою белую изящную ладошку на руку мужа, и тот незамедлительно схватил эту ладошку и прижал к губам.

— Ну ладно, ладно, — прервал их любовное воркование Ромашка. — Суть в том, что вы читаете книги ради чтения книг. А она читала для поиска информации! А для этого, уж извините, уже лет тридцать, как все нормальные люди используют интернет. Я сначала не понимал, зачем Машуля заказывает все эти книги по истории, а потом понял. Она явно хотела узнать, что произошло за время, пока… В общем, пока ее не было. И это вполне соответствует тому, что видит Ася. Как ты ее описывала? Старомодный костюм, седой пучок, янтарная брошь. Ну явно образ не из нашего времени, а…

— А из 1941 года, — закончила за него Клариса, затягиваясь кальяном. — Дорогой, кажется, жестковато стало, надо стряхнуть пепел.

— Ой, я вспомнила! — взвизгнула я, вскакивая с кресла и сталкиваясь со Стасом, потянувшемуся к кальяну. — На девятое мая Машуля подошла к нам с Альбиной и спросила… Как ж она сказала? Ну типа такого: «Ну что, победили мы этих сволочей?». Я думала, это она так… риторически. А это был реальный вопрос, получается?

— Ну, про победу СССР в Великой Отечественной войне она, полагаю, узнала раньше, из прочитанных исторических книг, — сказала Клариса и протянула пустой бокал мужу. Тот без лишних слов его наполнил, а заодно подлил и всем нам. — Ну, или из названия праздника. Все-таки он называется День победы, а не день поражения, слава богу. Но то, что этот факт ее занимал и не казался само собой разумеещимся, конечно, подтверждает нашу теорию.

— А какая у нас теория? — робко спросила я. Кажется, все вокруг уже все поняли, я же пока видела лишь разрозненые кусочки пазла.

По темному скверу, мимо нашего балкона, прошла обнимающаяся парочка. Прямо под фонарем голубки остановились и начали неистово целоваться.

— Эх, молодость! — громко воскликнула Клариса. Девушка вздрогнула, обернулась, заметила нас и потащила своего кавалера дальше. Клариса, улыбаясь, помахала им рукой.

— Давайте подведем итоги, — невозмутимо продолжил свой доклад Рома. — Мы видели существенные изменения у трех жителей дома: Виктора, Машули и Дениса. Правда, внешне они изменились только для Аси. Кроме Виктора, конечно, которого она, к сожалению, не застала.

— Ужасная трагедия, которую мы могли бы предотвратить, — вздохнула Клариса. — Ну почему ты не заехала в наш дом раньше?

Она с притворным осуждением посмотрела на меня, и я на секунду поверила, что и вправду могла бы предотвратить смерть несчастного айтишника. Но потом я вдруг осознала, что переехала в новую квартиру лишь потому, что Виктор освободил ее для меня. Получается, что застать его в живых я не смогла бы априори.

— В общем, тела остались прежними, — продолжил Рома. — По крайней мере, наощупь. Я, конечно, могу отвечать лишь за Машулю, но думаю, что и Денис не изменился. Иначе Оля бы почувствовала неладное. А она в последнее время выглядела весьма довольной своим сожителем. Даже, я бы сказал, счастливой.

— Бравый немецкий разведчик знает, как порадовать даму, — усмехнулась Клариса, и я подумала, что тело качка Дениса сложно перепутать с чьим-то другим. Думаю, Оля тоже с удовольствием его ощупывает, при каждом удобном случае.

— Короче, тела прежние, а личности новые, — подытожил Ромашка. — Личности людей из 1941 года.

— Вы хотите сказать, что это те самые сотрудники заводоуправления, которые погибли тогда? — дошло, наконец, до меня. — Но их же было двадцать восемь? Вместе с этим немецким шпионом. Как там его звали? Паулем! — Вспомнила я имя из письма Марты. «Бедный Пауль»!

— Значит, остальные двадцать пять душ еще поджидают подходящий момент и подходящие тела, чтобы их оккупировать, — предположила Клариса. — А может, и меньше! Милый, ты помнишь нашего первого прораба?

— Зака? Боже правый, милая, ты думаешь, он тоже⁈

— Он все-таки смог покинуть Вязаный дом. Но это стоило ему остатков психики.

— А что с ним случилось? — спросил Рома.

— Загремел в психиатрическую лечебницу, — спокойно ответил Стас. — Раздвоение личности. И работу не доделал.

— Раздвоение личности — это ведь значит… догадалась я.

— Это значит, что старая и новая личность теперь обитают в одном теле и борются друг с другом за власть над этим несчастны телом, — докончила Клариса. — А вот смог ли кто-то из них победить… Это вопрос. Дорогой, может, нам навестить нашего бедного Зака? Мы ведь знаем адрес больницы.

— Как скажешь, дорогая, — согласился влюбленный супруг.

— Вот почему они не могут выйти их дома, — задумалась я. — Знают, что душа человека ждет снаружи и хочет вернуть себе власть над телом.

— Да, согласилась Клариса. — Можно называть это душой, можно личностью, но суть не меняется. Каким-то образом личности тех, прежних людей, сохранились, хотя тела погибли. И болтались эти личности по дому в ожидании своего звездного часа. Видимо, в этом и заключалась секретная разработка немецких ученых: создать оружие, которое губит тела, но сохраняет души.

— Но зачем? — спросил Рома. — Зачем фашистам души убитых ими людей?

— Это надо у них спросить, — пожала плечами Клариса. — Мы можем лишь предполагать, что там было у этих ученых на уме. Жаль, что спрашивать уже не у кого.

— Как это «не у кого», а Денис? — встрепенулась я. — Если в него вселился дух этого Пауля, то мы можем с ним поговорить и все разузнать!

— Интересная идея, — согласилась Клариса. — Вряд ли, конечно, он будет с тобой разговаривать, но попробовать можно.

— Принесу еще вина, — Стас поднялся. — Есть пожелания? Может, рислинг?

Я кивнула, решив не подавать виду, что не знаю, что это значит. Рома пожал плечами, зато Клариса отреагировала с большим энтузиазмом, сообщив, что обожает этот самый рислинг.

— Вкус мокрых качелей из детства, — сообщила она, и мы с Ромой смущенно согласились, что просто мечтаем ощутить во рту этот вкус.

Стас ушел, и какое-то время мы все молча глядели на печальный, чернеющий в ночи сквер. Барная улица осталась с другой стороны дома, и ее практически не было слышно. Голубки ушли, и тишину нарушал только слабый шелест листьев. Воздух был напоен ароматами травы и надеждами.

— Как же я обожаю весну, — сказала Клариса. — Лето — это все-таки совсем не то.

— По-моему, лето — это самое то, — возразил Ромашка. — Жаль только, что оно такое короткое. Еще не началось, а уже скоро закончится.

— Целых три месяца, — сказала я.

— Которые пролетят за секунду, — проворчал Рома. — Знаем, проходили! Зато зима будет тянуться бесконечно, уж это она умеет.

— Милые детки! — ласково умилилась Клариса. — Как же я вам завидую. Для вас хотя бы зима еще «тянется». Вот когда за секунду начнут пролетать годы, а потом и десятилетия, вот тогда и поговорим!

Я поежилась от такой перспективы, а заодно и от подувшего прохладного ветерка. Клариса кинула нам плед, и мы с Ромой укрыли колени. Под предлогом нехватки полотна, он придвинулся поближе и заговорщицки прислонил к моим ногам свои. Надеется, что под пледом незаметно? Я, впрочем, отстраняться не стала. Пускай. Так ведь и правда теплее.

Стас вернулся с бутылкой вина какого-то болотного цвета. За ним вошла домработница и поставила на стол новую тарелку закусок: румяные креветки, пупырчатые ноги осьминога, квадратики сыра с голубой и белой плесенью, маслины и какие-то сморщенные темно-зеленые горошины.

— Ну что ж, продолжим наш «Совет четырех», — торжественно сказал Стас, разливая вино по бокалам. Мы с Ромой, не сговариваясь, потянулись к осьминожьей конечности и, смущаясь, разломали ее на две части.

— Да берите целиком, у нас еще есть, — великодушно разрешила Клариса, заметив наши манипуляции. — И каперсы кушайте, они прекрасно оттеняют вкус Эльзасского рислинга, делают его глубже и объемнее.

С этими словами она аристократично насадила на зубочистку скукоженную горошинку и, оттопырив мизинчик, отправила ее в свой изящный ротик, запивая добрым глотком вина. Мы с Ромой тоже пригубили напиток, и я с трудом удержалась, чтобы не сморщиться как каперс: ну и кислятина!

— Я вот пока ходил до мини-бара, вот что подумал, — сообщил Стас. — Дом стоял пустой восемьдесят лет. Для московской недвижимости это крайне нетипично, но теперь я понимаю, что без чертовщины тут не обошлось. Однако три года назад в нем появились люди. Сначала мы с тобой, дорогая, — при этих словах Кларисса нахмурилась. — Потом строители, а потом и квартиранты…

— Масик! — взвизгнула Клариса и в ужасе уставилась на супруга.

— Да, да, я про это тоже хотел поговорить, — понял он её с полуслова.

— Господи, что же мы сидим, — заволновалась она. — Надо же срочно эвакуировать Масика! Вика!!!

Зашла домработница.

— Приготовь гостевую комнату для моего внука. Он с сегодняшнего дня живет у нас.

— То есть тот факт, что в доме остается моя мама, наш сын с женой и все наши квартиранты, тебя не смущает?

— Ах да, прости, — потупила глаза Клариса. — Вика, приготовь две комнаты.

— И это не считая работников и посетителей кофейни и пункта выдачи товаров, — продолжал рассуждать Стас.

— И кота! — вдруг брякнула я.

— Ну, кот-то точно в безопасности, — ухмыльнулась Клариса. — Кому охота вселяться в тело кота?

— Спорно, дорогая, спорно, — размеренно проговорил Стас. — Я бы лично не оказался прожить вторую жизнь в теле кота. Особенно в теле нашего Морфея. Ну а чем плохо? Кормят, любят, в попу целуют…

— Извращенец, — хихикнула Клариса.

— Ладно, давай серьезно, — Стас отставил свой бокал и хотел что-то еще сказать, но жена выставила вперед руку, прерывая его. Следующие несколько минут мы слушали, как она разговаривает по телефону с сыном. Я думала, она сразу начнет верещать в трубку, что все они в ужасной опасности, и должны немедленно собирать вещи и съезжать. Но Клариса поступила умнее. Мило улыбаясь и хихикая, она пригласила всю семью в гости с ночевкой, намекнув, что приготовила для них сюрприз, а какой — они узнают на месте… Закончив разговор, она нежно улыбнулась мужу, приглашая продолжить свою мысль.

— Я так понимаю, у нас сегодня застолье до утра? — озадаченно проговорил Стас. — Сначала с ребятами, а потом с дорогими родственниками? Ну что ж, хорошо, что завтра нам не надо на работу. И никогда не надо, — с этим словами он слегка усмехнулся, и я ощутила легкий укол зависти. Но потом вспомнила, что тоже не хожу на работу, так что грех жаловаться. Хотя от пары многоквартирных домов в собственности я все же не отказалась бы. — В общем, я так понимаю, все жители дома сейчас в опасности. Но я хотел сказать о другом. Почему за все эти годы всего несколько призраков из двадцати восьми запрыгнули в чужие туловища? А что с остальными? Вот сидят перед нами Ася с Ромой. Они прожили в Вязаном доме не один месяц, имеют красивые, молодые тела, и их до сих пор не…

Он оборвал себя на полуслове и пристально уставился на нас. Мне вдруг стало не по себе. Неужели я тоже?.. Да нет! Я — это я. Уж себя-то я знаю. А Рома? Тот ли он прежний Ромашка или хорошо законспирированный пришелец из прошлого? Хотя внешне я не вижу изменений, но ведь и другие их не видят, это ничего не значит! Рома тоже в подозрением пялился на меня и даже отодвинул свои ноги под пледом. Очевидно, его терзали такие же сомнения.

— Я — это точно я, — наконец, уверенно заявила я. — Ася Калошина. Тут нет никаких сомнений. Иначе зачем бы я к вам пришла?

— Да, это интересный вопрос, — задумчиво пробормотал Стас.

— Я — это тоже я! — опомнился Ромашка. — При Сталине не жил, по талонам не питался. Изнеженное дитя двадцать первого века. Хотя и родился в конце двадцатого.

— Дорогой, мне кажется, нам надо доверять нашим гостям, — нежно проворковала Клариса. — Иначе наше совещание теряет всякий смысл.

— Ну хорошо, — согласился Стас. — Я, конечно, доверяю. Но тогда мой вопрос остается в силе. Почему духи не тронули всех остальных?

— Кажется, я знаю! — догадалась я.

Все с интересом воззрились на меня. А я от волнения даже привстала, но потом снова плюхнулась в кресло, задев ногой кальян. Он чуть пошатнулся, но Рома быстро наклонился и вернул дорогостоящее курительное приспособление на место.

— Говори, Асенька, мы все внимание, — ласково произнесла Клариса, отправляя в рот блестящую маслину.

— Жизнь дерьмо, — сказала я. — Ничего не выйдет. — И, видя ошарашенные глаза Ромы, добавила. — Зачем?

18.05.26, понедельник.

Я сижу с тонкой кисточкой и мараю один лист за другим. Просто «Ася»? Или «Ася Калошина»? Или оставить одну фамилию и добавить красивую завитушку в конце? Мне нужно придумать подпись для моего портрета. Настоящий художник всегда подписывает работу, надеясь, что в будущем эта незаметная загогулина в правом нижнем углу принесет владельцу картины баснословные деньги, а автору — славу, почести и статью в Википедии.

Я закончила портрет! Фон темноват, но это даже хорошо. Благородная темнота, как на выцветших полотнах эпохи Возрождения. Зато семья Фахриди смотрит на меня с огромного холста как живая. Добродушная прабабушка Ира, наивный щекастый Масик, серьезный Максим, немного напряженно улыбающаяся его жена, расслабленный Стас, элегантная Клариса. Все как в жизни, и даже лучше! Потому что в жизни мы непрерывно елозим, дергаемся и меняемся каждую секунду, в то время как величественная неподвижность портрета делает даже самое простецкое лицо более значительным и глубоким. Особенно хорошо вышел Морфей. Мне удалось передать насупленное, брутально-самодовольное выражение его морды, которое приводило в экстаз всех влюбленных в него женщин нашего дома.

Я остановилась на лаконичном «Ася К». Небрежным росчерком добавила к «К» пару петелек и изящно загнутый кверху хвостик. Теперь я настоящий художник! Осталось только смыть растворителем следы краски, которой я умудрилась заляпать стол, мольберт, себя и даже некстати попавший под руку холодильник.

Я написала Ирине Петровне, что портрет готов, но ответа не получила. Понятное дело, ей сейчас не до меня. По настоянию Кларисы со Стасом, хозяйка доходного дома с котом переезжали на Трехглавый переулок. Предполагалось, что временно, но точно никто сказать не мог.

Оттерев краску и прибравшись в квартире, я сделала несколько фотографий картины, отослала Ирине Петровне, а потом, не удержавшись, выложила в группе нашего дома. Все-таки в современном человеке давно и прочно закрепился паттерн: сделал что-нибудь выдающееся — похвастайся в интернете. Конечно, стремление получить похвалу и социальное одобрение было в людях и в доинтернетную эпоху, но раньше им приходилось изрядно попотеть ради каждого «лайка», мы же избалованы возможностью получить признание за несколько секунд и движений большим пальцем руки. Избалованы и испорчены.

Правда, наш домовой чат в последнее время опустел. Половина жильцов туда попросту не заходят. Так что моему живописному полотну досталось всего несколько «сердечек» и пара одобрительных комментариев. Зато через минуту в дверь постучали. «Комментарий» явился на дом.

— Приветик, — бросила на ходу Альбина и пошла прямиком к картине. Она очень внимательно осматривала полотно, словно изучала каждый мазок и сопоставляла с тем, что, по ее мнению, должно быть на его месте. Наконец, идентификация была закончена, и Альбина выдала свой вердикт:

— Потрясающе. Если бы я так умела, давно бы вышла замуж.

— Ты так думаешь? — удивилась я. В который раз ее причудливые умозаключения ставили меня в тупик.

— Конечно, — кивнула она. — Мужчины любят утонченных. А я вместо этого всю ночь ерундой страдала. Думала о будущем. — она потянулась, а я уже не удивлялась. Даже кивнула понимающе. В мире практичного рыжеволосого риэлтора мысли о будущем и правда были сущей ерундой. — Теперь вот кофе хочу. Пойдешь со мной?

— Пошли, — охотно согласилась я. Почему бы не отметить завершение портрета карамельным латте с имбирным печеньем?

В пекарне было пусто, только Боря протирал столы.

— Не отвлекайся, я сама, — сказала ему Альбина и пошла за стойку готовить нам кофе.

— Я так совсем разучусь работать, — пробасил, улыбаясь, Боря и пошел к ней. Его борода была сегодня какой-то растрепанной, а красная бандана сползала на правую бровь. При этом в левом ухе бултыхалась металлическая сережка в виде черепа с костями, а тонюсенькая косичка была перетянута трогательно розовой детской резиночкой. Боря обнял Альбину, она пыталась вырваться, но потом уступила и даже нехотя чмокнула его в губы. Бариста расплылся в счастливой улыбке:

— Садитесь, девчонки, я сам все приготовлю. Надо же мне хоть иногда руку набивать, чтоб не отвыкнуть от кофемашины.

— А куда делись другие посетители? — поинтересовалась я.

— Сегодня понедельник, народу нет. Только Машуля утром чаёк свой цедила. Кофе она почему-то больше не пьет, хотя раньше хлестала только так, по поллитра латте у меня брала.

— А в выходные много было людей? — спросила я.

— Приходили, конечно, но из нашего дома почти никого. Дом будто вымер.

— Какая-то хрень творится, — мрачно вклинилась Альбина. — Все куда-то бегут, как тараканы с корабля. Две студии освобождаются, а объявление не разрешают выставлять. Пусть пустые стоят! Деньги уже никому не нужны, совсем с ума посходили. — Моя соседка тяжело вздохнула, не в силах, видимо, выразить всю скорбь от безрассудности хозяев дома. Боря тем временем поставил перед нами два стаканчика с ароматным капучино, одно из которых было украшено листиком из молочной пены, а второе — сердечком, и тарелку с печеньем. Я вспомнила, что хотела карамельный латте, но вслух только поблагодарила и взяла «листик». «Сердечко», понятное дело, предназначалось Альбине, которая продолжала уныло пялиться в одну точку, пока ухажер любовно гладил ее по голове и даже осмелился чмокнуть в макушку. Альбина вздрогнула, будто очнувшись, и отхлебнула кофе. — А главное, сама Ирина Петровна к сыну переезжает, непонятно зачем. Делать им, что ли, нечего? И Морфея с собой берет.

— Морфея могла бы и оставить, — заметила я.

Мне было немного неловко перед Альбиной, ведь я знала причины происходящих событий, а она нет. Хотя именно ей — человеку, всей душой болеющей за Вязаный дом — было сейчас тяжелее всего оставаться в неведении. Но на Совете Четырех было твердо решено: пока ничего никому не рассказывать, дабы не поднимать волну паники и ненужных сплетен. Так что я могла только сочувственно кивать и поддакивать.

— Вот именно! — воскликнула она. — Разве можно кота таскать туда-сюда? Он уже привык к дому, у него тут зона комфорта. А там… — она запнулась, подбирая слова. — А там — просто зона! У них ведь даже крыши нет!

Крыша у Кларисы со Стасом, конечно, была, но я поняла, что моя соседка имеет в виду эксплуатируемую кровлю, по которой Морфейчик любил носиться, гоняя голубей и растрясая накопленный от неуемной хозяйской заботы жирок.

— А Максим с семьей тоже переезжает? — спросила я.

— Так вот это самое странное! — почти крикнула Альбина. Боря с беспокойством посмотрел на нее. — Родители заставляют их съехать, а жена Максима против. Говорит, устала от переездов, и я ее понимаю. Они ж совсем недавно заехали! Еще коробки не все распаковали. Мыша перевезли. Ну куда это годится? Мышь от стресса помрет, наверное.

— А в чем проблема-то? — подал голос Боря. — Зачем им съезжать?

— Да вот хрен его знает!!! — она сказала более грубое слово, Боря вздрогнул, и в этот момент в кофейню зашла девушка с небесной красоты синими глазами и зонтиком.

— Здравствуйте, — вежливо кивнула она, закрывая совершенно сухой зонт.

— Здрасьте! — с вызовом брякнула Альбина. — Ну и что?

Никто, конечно, не понял, к чему она это сказала. Кроме меня — я теперь, кажется, научилась настолько хорошо понимать хитроизогнутую логику Альбины, что могу работать переводчиком не только с немецкого, но и с альбинского. А подразумевала она что-то вроде: «Я знаю, что вы слышали, как я тут неприлично выражаюсь, ну и что? Я свободная женщина 21 века, а вас я вообще не знаю».

— Обещали дождь с порывами ветра, и ничего, — недовольно произнесла девушка. Было видно, как она обижена на гидрометцентр за подлый обман и жаждет компенсировать понесенный ущерб. Ущерб она решила компенсировать чашечкой двойного эспрессо и шоколадным кексом. Боря немедля бросился к кофейному аппарату.

— А водичку к эспрессо вы даете? — приторно улыбаясь, спросила девушка, усаживаясь за стойку у окна, подальше от нас.

— Нет, — сказала Альбина.

— Да, — сказал Боря.

В ту же минуту кофе, вода и кекс телепортировались на стол прекрасной незнакомки.

— Спасибо вам большое! — расплылась она в улыбке.

— На здоровье! — радостно гаркнул Боря. — Что-нибудь еще хотите? У нас сэндвичи вкусные.

— Спорим, это линзы? — прошипела мне на ухо Альбина. Я пожала плечами. Даже если и так, это не делает глаза незнакомки менее прекрасными.

— Нет, спасибо, — нежно пропела гостья. — Мне нельзя столько вредного за один раз. Надо похудеть к лету, а то на пляже засмеют.

— Да у вас и так все прекрасно! — галантно возразил Боря, и я прикрыла голову руками, опасаясь землетрясения, цунами и схода снежной лавины одновременно. Альбина с потемневшими глазами вскочила с места, громыхнув стулом, подошла к Боре, поправила его сползшую бандану, демонстративно обвила шею и впилась в губы.

Боря, красный от смущения, пытался отстраниться, но выглядел все же весьма довольным.

В этот момент зашел Стас.

— Какая любовь! — изумленно воскликнул он.

— Роковая, — согласилась я.

— Приходи, как закроешься, — сказала Альбина, которая, кажется, даже не заметила прихода домохозяина.

— Хорошо, — сказал Боря.

— Или нет, не приходи, — передумала она. — Сначала поженимся.

— Хорошо, — сказал Боря.

— Нет, не будем жениться! — Тут же поменяла она концепцию. — Просто переспим и все.

— Хорошо, — сказал Боря.

— Тебе что, вообще все равно⁈

— Я приду, — сказал Боря. — А дальше решим.

— Предлагаю вам сначала переспать, а потом пожениться, — подал голос Стас. — Это современно и в то же время благоразумно.

Альбина только сейчас его заметила и в ужасе отскочила от своего бородатого кавалера.

— Ой, здравствуйте, — смущенно пробормотала она.

— Здравствуйте, девушки, здравствуй, Борис, — церемонно поклонился Стас. — Я пришел, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.

— К нам едет ревизор? — невпопад пошутила я.

— К счастью, нет, — нахмурился он. — Но все еще хуже. Кофейня закрывается.

Повисла гнетущая тишина.

— Спасибо за кофе, — пробормотала незнакомка и ушла. Никто не обратил на нее внимания.

— Почему? Что случилось?

Все жаждали объяснений, даже я, хотя я единственная понимала подоплеку этого ужасного решения. И все-таки скорость, с которой мой прекрасный Вязаный мир начал рушиться и на моих глазах превращаться в труху, шокировала. Я совсем не была к этому готова.

Стас что-то рассказывал о финансовых трудностях и о вынужденном решении продать дом. Явно выдуманная легенда, однако для людей непричастных звучало вполне убедительно. Боря спокойно кивал, а Альбина молчала, уставившись в одну точку. Потом они стали обсуждать технические и финансовые вопросы, и я уже хотела уйти, чувствуя себя лишней на этих деловых переговорах, но тут Альбина выкинула новый номер. Нервно отшвырнув свой кофейный стаканчик (к счастью, бумажный и почти пустой), она воскликнула «Как же мне всё это надоело!!!» и, рыдая, выскочила в коридор.

Я побежала за ней, но Альбина быстро юркнула в свою студию, захлопнув дверь перед моим носом. Раздался двойной поворот замка. Охваченная ужасным беспокойством, я все же удержалась от того, чтобы начать орать и колотить в ее дверь. Вместо этого, пошла к себе и рухнула на лежедром, набирая очередную смску Роме.

Всё происходившее мне ужасно не нравилось. Дом-свитер продолжал искать жертв, опутывая их своей липкой паутиной. И следующей на очереди, кажется, была Альбина. А мне сейчас меньше всего на свете хотелось потерять очередную свою единственную подругу.

Позавчера, когда наш Совет Четырех заседал на пузатом балконе с колоннами в Трехглавом переулке, в моей голове внезапно сложился пазл из разрозненных фактов, мыслей и подозрений.

— Кажется, я знаю! — воскликнула я.

— Говори, Асенька, мы все внимание, — нежным голосом подтолкнула меня Клариса.

— Жизнь дерьмо, — брякнула я. — Ничего не выйдет. — И, глядя в ошарашенные глаза Ромы, добавила. — Зачем?

Все, конечно, с изумлением уставились на меня, а Рома даже приложил ладонь к моему лбу, но температура у меня не повысилась, и мозги не накренились набекрень, чего давно опасался мой ухажер. Я просто процитировала слова Виктора из зеленой тетрадки.

— Виктор впал в хандру! Вы скажите, и что тут странного? Но! Я давно еще заметила, что в этом доме подозрительно много депрессивных личностей! — захлебываясь переполнявшими меня мыслями, тараторила я. — Даже Ирине Петровне про это говорила. Но она сказала, мол, сейчас везде так. Типа люди пошли слабые, жалеют себя, работать не хотят.

— Обычное ворчание пожилого человека, — пожала плечами Клариса. — Раньше трава была зеленее, дождь мокрее, радуга разноцветнее.

— А я думаю, мама права, — возразил Стас. — Сила духа прямо пропорциональна тяжести обстоятельств. Чем легче жизнь, тем проще впасть в хандру.

— У всех свои сложности, — парировала я. — Раньше были одни, теперь другие. Я вот, можно сказать, обе работы потеряла из-за дурацкой нейросети. Была такая проблема в ваше время? Но дело не в этом! Все жители дома, прежде чем в них вселялись эти духи, впадали в депрессию. Виктор, судя по записям, затосковал еще в феврале, а уже в марте стал «женщиной» с улицы кого там? Степана Разина?

— Так раньше Варварка называлась, — вставил Рома. — Я наяндексил.

— Ну да, теперь-то понятно, почему он, то есть она, вспомнил эту старую улицу. Потом Машуля. Ты говорил, что она сначала просто в хандру впала, но странно себя еще не вела, верно?

— Да, — подтвердил Рома. — Странности где-то через месяц начались.

— Ну вот! — обрадовалась я. — Опять все сходится. Потом Денис. В последние дни перед «превращением» он тоже смурной ходил.

— «Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что превратился в страшное насекомое», — процитировала Клариса.

Я поняла, что она отреагировала на слово «превращение» и вспомнила одноименную повесть Кафки. От этой аналогии мне стало не по себе. Давно ли мы живем в кафкианской реальности? Или всегда жили, а я просто не замечала?

— Вроде того, — сказала я. — Помните нашу фотосессию на крыше? Он валялся на лежаке и смотрел в одну точку, а Зая жаловалась Марии, что с ним что-то странное происходит. Ой, в смысле Оля! — спохватилась я.

Ромашка хмыкнул. Он явно понял, почему я так назвала Олю.

Под окнами прошла пьяная компания. Наверное, вышли из бара и обошли дом в поисках укромного уголка. Один из них заметил нас и показал пальцем остальным. Клариса помахала им рукой. Это были три парня азиатской внешности, китайцы или корейцы. Стас что-то сказал им на китайском. Я различила только первое слово — «нихао» — китайское приветствие. Парни заржали и что-то ответили.

— Это вьетнамцы, — сказала Клариса.

Вьетнамского наши домовладельцы не знали, так что разговора не вышло. Троица снова помахала нам рукой и скрылась за углом. Я была даже рада, что хоть чего-то эта парочка не знает. А то уже надоело восхищаться их интеллектуальным и финансовым превосходством. Пусть уж хоть в чем-то будут обычными людьми.

— Если подумать, тут нет ничего странного, — вернулась к нашему разговору Клариса. — Во время депрессии дух человека ослаблен, и духу постороннему ничего не стоит вышибить этого слабака из тела и занять его место. Так что, дети, — назидательно обратилась она к нам с Ромашкой. — Никогда не падайте духом. Держитесь за свое тело, не оставляйте его без присмотра.

— Меня больше интересует другое, — заметил Стас. — Вызвана ли депрессия естественным ходом вещей, или призраки каким-то образом подталкивают человека к потере опор и разочарованию в жизни?

— Учитывая процентное соотношение пострадавших и скорость, с которой происходят события, я бы с уверенностью ставила на второй вариант, — произнесла Клариса.

— Ой, кстати! — вскинулась я, с любопытством уставившись на нее. — А почему вы не хотели заходить в наш дом? Вы ведь давно обо всем догадывались, не так ли?

Клариса долго и шумно втягивала кальянный дым, но на сей раз колечки не получились, и она даже кашлянула пару раз.

— Закончилось, — кивнула она Стасу, и тот сразу отодвинул кальян подальше. — Обо всем я, конечно, догадаться не смогла бы. У меня просто не было достаточных данных. Но чуйку ведь не обманешь? После каждого посещения Вязаного дома я чувствовала упадок сил, отвратительное настроение и зачатки той самой хандры.

— Как же мы с Асей тогда не чокнулись? — подал голос Рома. — Если вас от одного визита накрывало, а мы жили там постоянно и ничего такого не чувствовали, правда, Ась?

Я кивнула и тут же начала сомневаться. Правда не чувствовала? Не сказала бы, что была после переезда полна сил и энергии. И счастьем явно не лучилась. Только я думала, что моя апатия и тоска вызвана разрывом с Сашей, но не мог ли дом мне «помочь»?

— Значит, я более чувствительна, — сказала Клариса. — И потом, у меня уже была в жизни тяжелая депрессия. Не самый радужный период, мягко говоря. А точнее, полная жопа. Так что я хорошо чувствую самые первые, начальные признаки. А вы можете их пропустить, а очнетесь — уже поздняк метаться.

— Мда, как страшно жить, — покачал головой Рома. — Хорошо, что я уже съехал. Ася, срочно беги! Кстати, у меня очень удобная холостяцкая берлога недалеко от нашего дома. Хочешь, уступлю тебе половину кровати?

19.05.26, вторник.

В любой непонятной ситуации делай виньясу. Так учила меня тренер по йоге. Не путать с винишком (это для слабаков). Виньяса — это связка асан, поз в йоге. Наклон, отскок, грудь к полу, собака мордой вверх, потом собака мордой вниз… Но я сделала всех собак раз по десять, а решение так и не пришло. Я даже отжалась несколько раз от пола, что было для меня сродни подвигу. Руки приятно задрожали от усталости, но мозги в порядок так не пришли.

От щедрого предложения Ромы занять полкровати в его однушке я отказалась. Можно было, конечно, вернуться к Саше, он точно был бы не против, но… Возвращаться к бывшему еще глупее, чем уходить от любимого. В этом деле нужна последовательность, хотя как раз с ней у меня большие проблемы. В общем, этот вариант я оставила на крайний случай. Если буду умирать с голоду, или случится армагеддон, или в Москве кончатся все съемные квартиры… Ну или если он извинится по-человечески и предложит что-нибудь интересное. Руку и сердце, например. И вести себя прилично. Но это менее вероятно, чем армагеддон и крушение рынка аренды.

Оставался путь номер три. Путь гордой, но малообеспеченной женщины: снять очередную халупу и молиться, чтобы в новом домишке не водилось ни клопов, ни призраков. Но сделать этого прямо сейчас я не могла. И не только потому, что у меня опять закончились деньги, а новых заказов не предвиделось. Но кроме этой досадной неурядицы, мне надо было еще каким-то образом спасти мир. Машулю, Дениса и будущих жертв зловещих призраков. Расправиться с этими неприкаянными душами из прошлого. А для этого я уже третий день занималась совершенно новым для меня делом: слежкой и наружным наблюдением.

Выглядело это, мягко говоря, нелепо. Я бесконечно бродила по коридорам доходного дома, прислоняла ухо к той самой двери, заглядывала в кофейню и пункт выдачи товаров, болталась на качелях на крыше и даже слонялась вокруг дома, заглядывая во все окна подряд. Вчера во время такого обхода наткнулась на Нурмырзу, пропалывающего цветочки на клумбе у подъезда.

— Тепло, — сказал он. — Хорошо.

— Очень хорошо, — согласилась я.

— Ты в столовый теннис играешь? — спросил он.

— В какой? А, в настольный! — догадалась я.

— Ну да, в столовый, — кивнул он.

— Играла когда-то, — вспомнила я смутные сцены из далекой юности.

— Это хорошо, — одобрил Нурмырза. — Там, за складом, стол поставили, приходи играть. Ракетка, мячик есть.

Он махнул рукой в направлении унылого, одноэтажного кирпичного строения, украшающего нашу промзону. Я пообещала обязательно прийти, хотя, разумеется, твердо знала, что никогда не приду. Но то было вчера, а сегодня, ошалев от безделья, сумбурных мыслей, безуспешной слежки и собаки, морда которой смотрела то вверх, то вниз, я, неожиданно для самой себя, натянула кроссовки и отправилась слоняться по промзоне, в поисках того самого стола для «столового тенниса».

Низкое, серое, бесконечно длинное здание, именовавшееся складом, было повернуто к нам задом, а к лесу передом, так что, обойдя его по тропинке с выщербленной плиткой, я впервые увидела фасад: ряд серых металлических дверей, земляная дорога с колдобинами и одинокая припаркованная газель с какими-то досками на крыше. А в самом конце — теннисный стол и два игрока, бодро перекидывающих мячик. Подойдя поближе, я увидела Нурмырзу и… Я потерла глаза. Спиной ко мне, с ракеткой в руке, вокруг стола прыгал мужчина в болотного цвета гимнастерке и красно-синей фуражке. Лжеденис.

Нурмырза, прыгавший напротив, помахал мне рукой.

— Играть будешь?

Я пожала плечами. Мне было не до игры. Я судорожно пыталась понять, что происходит. Ведь на Совете Четырех мы пришли к железобетонному выводу, что «вселившиеся» не могут выходить из дома. «Почему я не могу выйти?», спрашивал в дневнике Виктор. Какого лешего тогда этот пришелец из прошлого скачет по улице, в добрых двухстах метрах от Вязаного дома?

А ведь именно его, этого чертова шпиона я и выслеживала все эти дни, чувствуя себя такой же шпионкой, но — с другой стороны баррикад. Надеялась перехватить в коридоре или кофейне, в отсутствии Заи, чтобы не вызвать лишних вопросов и подозрений. Стучать к ним в комнату я опасалась, но знала (точнее, думала), что он постоянно слоняется где-то в доме. А он вот где, оказывается.

Я смотрела, как мужчины играют, с бешеной скоростью носясь вокруг стола и махая руками. Красно-синяя фуражка сидела на голове пришельца как прибитая. Наконец, партия закончилась, дворник всучил мне ракетку и пошел работать.

— Маленькую партию будем играть или большую? — спросил Лжеденис. Его выговор опять показался мне странным, но теперь я, наконец, разобралась, почему.

— Здравствуйте, Пауль, — сказала я по-немецки.

— Здравствуйте, фройляйн, — ответил он. Легчайший акцент, который я чувствовала раньше, но не могла идентифицировать, исчез. Он говорил на чистейшем немецком языке. — Мы знали, что вы нас видите.

— Кто мы? — я перешла на русский, чтобы не перепутать от волнения все слова и речевые конструкции.

— Я и та женщина, заместитель директора.

Я поняла, что он говорит про старуху, вселившуюся в Машулю, и озадаченно кивнула. Значит, они уже спелись, две одинокие души в холодном мире 21 века.

— Почему вы тут? — спросила я. — Разве вы можете выходить из дома?

— Вы очень много о нас знаете, фройляйн, — покачал он головой. — Сначала скажите, откуда вы узнали мое имя?

Я рассказала про письмо Марты, но не стала упоминать, кому оно предназначалось. Однако Пауль сам догадался:

— Она писала любовнику?

— Да. Советскому мужчине, разведчику. Он жил в Берлине в те годы.

Я боялась, что немец разозлится, но тот лишь вздохнул:

— Ей, наверное, очень тяжело пришлось. Бедная Марта!

— Бедный Пауль! — отзеркалила я и в ответ на его немой вопрос пояснила. — Так она вас называла в письмах. Наверное, любила сильно.

Сказала и сама удивилась. Любила? Ну да, похоже на то. И с любовником встречалась не только ради чулок и сливочного масла, но и чтобы выведать судьбу пропавшего мужа. «Когда б вы знали, из какого сора растет любовь, не ведая стыда…», переиначилась в моей голове известная строчка Ахматовой. Вот такая любовь и выросла. Лицемерная потаскушка и нацист-убийца. Бедная Марта и Бедный Пауль.

Мужчина часто моргал, пытаясь, наверное, остановить слезы. Потом спросил:

— Вы знаете ее судьбу?

— Нет, ничего больше не знаю. У меня есть ее письма, я могу их вам отдать, если вы ответите на все мои вопросы.

Вряд ли ему будет приятно читать письма жены к любовнику, но другого рычага воздействия у меня не было. Пауль кивнул.

— Пойдемте к нам, я отнесу ракетки. Оля на работе до вечера, мы сможем спокойно поговорить.

Мы вернулись в дом, поднялись на второй этаж и зашли в апартамент номер двенадцать. В нос бросился запах свежей краски. Как и задумала Зая, одна стена была теперь персикового цвета, а остальные темно-синие. Правда, на одной из синих стен зиял бледно-синий квадрат.

— Краски на второй слой не хватило, — пояснил Пауль. — Шкафчик сюда поставим.

— И как вам живется с чужой девушкой? — ехидно спросила я. — Которая даже не подозревает, что вы украли тело ее любимого…

— Присаживайтесь, фройляйн, — невозмутимо произнес он. — Хотите настоящего баварского пива? Ваши мар-кет-плей-сы — это восьмое чудо света. Можно заказать совершенно все, хоть луну с неба. Да еще и с доставкой.

— Нет, спасибо, — отказалась я. — Жить в двадцать первом веке действительно довольно удобно…

— Слишком удобно, — перебил он. — И оттого скучно. Человек должен постоянно преодолевать трудности, иначе его голова перестанет работать. Ваши люди слишком ленивы и… как это говорится? Инфантинальны.

— Инфантильны, — поправила я. Он рассуждал, как Стас и Ирина Петровна. Познакомить их, что ли? И пусть обсуждают, какая раньше была зеленая трава и разноцветная радуга. Не то, что теперь. — Давайте вернемся к теме. Вы обещали ответить на мои вопросы, а их не так уж и много. Первый вопрос: Почему вы можете выйти из дома, а остальные не могли?

— Выйти может любой, у кого есть ноги. Если ноги ходят, но они выходят! — он хохотнул своей сомнительной шутке. — Но если отдаляться от дома, душа осла… блеется.

— Ослабляется, — поправила я.

— Ja! — закивал Пауль и достал из холодильника жестяную банку. — Вы точно не хотите пива, фройляйн?

Я покачала головой. Он неодобрительно сдвинул брови, открыл бутылку и уселся на диван рядом со мной. Я почувствовала запах парфюма и сразу узнала его. Это был парфюм Дениса. Терпкий и довольно популярный мужской запах. Мне вдруг стало безумно любопытно, и я сделала вид, что протягиваю руку за пивом, незаметно шаркнув ладонью по его предплечью. Несомненно, это было плечо Дениса: упругий, плотно накаченный бицепс, одетый в хлопковую ткань.

— Дайте попробовать, — попросила я, он дал мне початую бутылку, а себе достал из холодильника новую. Я отхлебнула и поставила на пол. Пиво как пиво.

— Ослабляется душа — это как? Что вы чувствуете при этом? — продолжила я расспросы.

— Ослабляются слабые, а я ничего не боюсь. За вас, фройляйн! — немец шумно отхлебнул, откинулся на спинку дивана и что-то засвистел. Выглядел он веселым и расслабленным, но я прекрасно понимала, что разведчик всегда начеку. Этот вопрос ему явно не нравится, и он уже в который раз норовит сменить тему. Я решила не напирать и выведать пока что-нибудь другое.

— Что это за секретная бомба, Пауль? Как она действует?

— О, это превосходная разработка наших великих ученых! Наука третьего Рейха — самая лучшая наука! Какая большая жалость, что телесную бомбу убрали из… как это сказать? Из применения.

— Телесная бомба?

— Ja, фройляйн. Телесная бомба убивает только тело, то есть оболочку человека. Душа при этом остается живой и может витать в пространстве вечно, пока не займет новое тело.

— Но зачем? В чем смысл такой бомбы для нацистов?

— Цепочка перерождений. Великая идея! Одна единственная бомба могла бы победить целую нацию! Но что-то не сработало, переселение… душей? Душов?

— Душ, — подсказала я.

— Ja, переселение душ затянулось на много лет. Но это не надо сдаваться! Зачем бросать эксперимент? Оружие нуждалось в доработанье.

— В доработке, — поправила я.

— Verdammt! — чертыхнулся он на родном языке. — Какой глупый язык! Столько учить и никакой толк!

— У меня с вашим языком такая же проблема, — призналась я. — Всю жизнь учу, а слова путаю. И акцент ужасный. У вас, кстати, отличное русское произношение. Так и не поймешь, что иностранец. Значит, по планам ваших ученых, души должны были переселяться по цепочке? Но почему этот план не сработал?

Пауль прицелился и швырнул пустую банку в стоящее поодаль мусорное ведро.

— Точно в цель! — воскликнул он, снова перейдя на немецкий. Затем повернулся ко мне и ухмыльнулся. — Сначала отдайте письма Марты, фройляйн. А потом задавайте вопросы.

Его немецкий был очень мягкий и мелодичный, без резких лающих звуков, как любят показывать в фильмах про нацистов. Я даже подумала на секунду, что было бы неплохо попрактиковать язык, общаясь с ним. Но быстро отбросила посторонние мысли. Сейчас моя главная цель — узнать, как победить призраков. То есть выведать у опытного разведчика способ, как расправиться с ним самим. Амбициозная цель, ничего не скажешь! Но я должна хотя бы попытаться. Однако как мне сейчас поступить? Отдать письма или требовать новых ответов?

Я решила, что жесткость и шантаж — не мой метод, и на этом поле я его никогда не переиграю. Значит, надо пойти другим путем.

— Да, конечно, Пауль, — ответила я по-немецки, стараясь правильно произносить звуки. Произношение и правда было моей самой слабой стороной. — Я отдам вам письма, пойдемте!

Я пыталась выглядеть беззаботной и даже выдавила улыбку, будто это просто приятельский треп, а не допрос врага. Пауль тоже улыбнулся.

— Фройляйн очень хорошо говорит по-немецки. Вы не можете представить, как мне не хватало такого собеседника все эти долгие месяцы.

Интересно, про какие месяцы он говорит? Последние, которые он провел в теле Дениса, или те давние, когда он был шпионом на вражеской территории? А что насчет восьмидесяти лет, проведенных между этими периодами?

Мы вышли из квартиры двенадцать и отправились на первый этаж. По пути я спросила:

— А что чувствует душа, покидая тело? Вы видели нас? Слышали наши разговоры?

— Душа не может видеть и слышать, для этого нужны глаза и уши. Душа ничего не чувствует и не осознает себя, лишь терпеливо ждет, пока господь или благоприятный случай пришлет ей подходящее тело для вселения.

Он снова перешел на русский. Боялся, видимо, что кто-то нас услышит. Но в подъезде никого не было. Мы зашли в мою квартиру, и я предложила ему стул, а сама уселась на злополучную зеленую табуретку. Мимолетно пролетела мысль, что именно на этой табуретке стоял Виктор, когда… Но я, как обычно, отмахнулась от нее. Если слишком много думать о покойниках, не останется времени, чтобы позаботиться о живых. В частности, о себе.

— Значит, это как кома или потеря сознания? Вы заснули в том мире и проснулись в нашем, спустя восемьдесят лет?

— Верно, — он кивнул и вдруг сделал странный жест рукой, будто достает что-то из заднего кармана своей болотной гимнастерки, хотя никаких задних карманов на ней, разумеется, не было. Однако в его руке чудесным образом оказался мобильный телефон! Я даже рот раскрыла от изумления, но потом сообразила, что гимнастерку вижу только я, а на самом деле это тело Дениса, одетого в обычную одежду Дениса. И в его одежде наверняка имелся задний карман с телефоном.

Пауль посмотрел на время и быстро проверил сообщения. Мобильный телефон он явно освоил лучше Машули. Впрочем, это немудрено, ведь он знал, как и почему очнулся в будущем, а для нее все происходящее, наверное, похоже на затянувшийся кошмарный сон. Как и для несчастной женщины, оказавшейся в теле Виктора. Да и возраст нельзя скидывать со счетов. Старикам и в наше время сложно осваивать новые гаджеты, а перенесенным из прошлого — и подавно.

— Мне надо идти, — сказал немец. — Оля попросила кое-что сделать для нее. С удовольствием встречусь с вами в другой раз и сыграю одну-другую партию в пинг-понг.

Я не знала, правду он говорит или хочет быстрее отделаться от меня, но деваться было некуда. Я открыла ноутбук и нашла папку со сканами записок Петра Никифоровича.

— У меня есть только в электронном виде, — сказала я. — Могу отправить вам на почту, если она у вас есть.

— Есть, — ответил Пауль и продиктовал электронный адрес. По сочетанию букв я поняла, что это адрес Дениса. Ловко же он заграбастал себе не только тело и любимую женщину Дениса, но и вообще всю его жизнь!

Я набрала адрес, приложила нужные файлы, и уже хотела нажать «отправить», но что-то меня остановило.

— Вы уверены, Пауль? — тихо спросила я. — Уверены, что хотите это читать? Ведь письма написаны другому мужчине…

Он помолчал пару секунда, а потом грустно ответил:

— Уверен, фройляйн. Это все, что от нее осталось. Больше у меня ничего нет. Нет даже ее праха, нет могилы, чтобы прийти и побыть с ней. Почувствовать ее незримое присутствие.

— Тогда я задам последний вопрос, — он нахмурился, но я продолжала. — Что вы чувствуете к Оле?

— О, Оля прекрасная женщина, я люблю ее, — просто и буднично ответил он.

— Понятно, — ответила я, хотя ничего не поняла. Но сейчас не время разбираться в тонких хитросплетениях мужской души. Я нажала «отправить».

— Данке Шён, — церемонно поклонился Пауль

— Не бойтесь Пауль, наш разговор останется между нами, — соврала я. — Я рада, что вы попали в наш мир и хочу, чтобы вам здесь было комфортно. Если что-то потребуется, смело обращайтесь ко мне.

— Я ничего не боюсь, — усмехнулся он. — Но благодарю вас, фройляйн. Вы очень добры к бедному Паулю.

20.05.26, среда.

Я сижу на подоконнике, прижав коленки к груди, и любуюсь на бесконечные отростки многоэтажек, на дворы, утыканные машинами, как разноцветной мозаикой, на стайку воробьев, оккупировавшую линию электропередач. Попу греет пушистый плед, а душу — мысли о том, что жизнь, в сущности, совсем не плохая штука. По крайней мере, все альтернативные варианты намного хуже.

Рядом суетится Ромашка: мутит мне какой-то супер-коктейль по авторскому рецепту. Напиток и правда получается мутноватый, но Рома советует пить его с закрытыми глазами, и с охотно следую совету. По телу разливается блаженное тепло, и я думаю о том, что иногда жизнь становится намного ярче, если закрыть глаза.

— Ну как тебе мое холостяцкое дупло? — интересуется Рома.

— Дупло? — переспрашиваю я.

— Ну, берлога — это же на земле, а я вот забрался на шестнадцатый этаж.

— Как птичка, — улыбаюсь я. — Очень уютное дупло.

— Надеюсь, что хоть не дятел, — хмыкает он, насыпает в тарелку крекеры и ставит на подоконник, прямо под моими коленками. — Вот, закусон.

Пару минут мы молча хрумкаем крекеры и потягиваем холодную горячительную жидкость из наших бокалов. Конечно, я соврала или, выражаясь более литературно, — слукавила. Ничего особенно уютного в дешманской типовой однушке, снятой Ромашкой на скорую руку, не было. Облезлая кухня, отколупанные уголки шкафов, газовая плита с ржавыми разводами, дощатый пол, молчаливо переживший многих, топтавших его, веселенькие цветастые обои по моде развитого социализма, местами заблюренные временем…

Этот портал в прошлое имел лишь одно существенное достоинство. Здесь было безопасно. В отличие от зловредного Вязаного дома, находиться в котором мне хотелось все меньше в последние дни. Уютный, красивый и дружелюбный доходный дом всё настойчивей исторгал меня из себя, но я пока оттягивала неизбежный момент сепарации.

— Тебе надо съехать, — Опять завел свою волынку Рома. Я уже рассказала ему о разговоре с немецким шпионом и надеялась, что мы вместе придумаем стратегию по спасению заблудших душ, изгнанных из своих законных тел, оккупированных душами-бомжами без документов и регистрации. Но Рома не хотел придумывать стратегию, пока я подвергаю себя опасностям в этом хоррор-теремке. Я же была уверена, что опасности нет, ведь я как никогда бодра, энергична и не подвержена никаким симптомам депрессии.

— Ася, переезжай ко мне, — уговаривал он. — Торжественно обещаю не приставать, пока сама не намекнешь… Ну хочешь, буду на раскладушке спать. Вот тут прямо, на кухне.

— Рома, все нормально, я сама сниму себе квартиру. Стас в любой момент готов вернуть деньги. Надо только понять, можем ли мы как-нибудь помочь Машуле и Денису. Я про настоящих…

— Я понял. Но думается пока что-то с трудом. Пока ты там сидишь… Если вдруг с тобой что-то случится… Да плевал я на них обоих, если честно.

— Даже на Машулю? — изумилась я. Как можно так быстро забыть бывшую, осуждающе насупилась я. Даже как-то обидно стало за весь женский род.

— Ну нет, конечно, — осекся он. — Я очень хочу им помочь. Но сначала надо обезопасить тебя. Давай Кларисе позвоним, они со Стасом точно что-нибудь придумают.

Клариса молча выслушала мой рассказ. Звонок был на громкой связи, и Рома все пытался вклиниться со своим «Скажите ей, чтобы съехала, ну скажите!». Но на него никто не реагировал.

— Цепочка перерождений! — восхищенно повторила Клариса. — Действительно, потрясающая идея. Духи убитых вселяются в чужие тела, а духи тех чужих опять ищут новые тела и так по цепочке… В конечном итоге они, наверное, рассчитывали, что вся нация переселится куда попало, станет слабой, растерянной и разобщенной. Завоевать такой народ — раз плюнуть. Да и управлять потом — очень удобно. Невозможно доверять своим, когда ты никогда не знаешь точно: свой это или чужой. Тотальное недоверие, подозрительность, разорванные социальные связи, неуверенность в самом себе… Идеальное общество пораженцев и рабов.

— Бррр! — поежилась я. — Хорошо, что план провалился.

— Да, все оказалось не так просто. Во-первых, духи не смогли выбраться из дома и отправиться на волю в поисках новых тел. А новые люди заселять взорванный дом не спешили. Так уж случайно вышло.

— Или не случайно, — встрял Рома. — Может, дом их сам не пустил?

— Скорее всего, и это тоже, — согласилась Клариса. — Иначе непонятно, как здание столько лет простояло пустым и не разрушилось при этом. Допустим, какая-то сила уберегала живых людей от Вязаного дома, а дом — от людей. Но в конце концов, дом заселился, и не без нашего со Стасом прискорбного участия. Черт, как же мы так прокололись⁈

Она замолчала, вероятно, обдумывая горестную ошибку, стоившую их семье больших убытков и потери стабильного дохода. Я воспользовалась паузой, чтобы допить супер-коктейль и сгрызть пару крекеров. Рома тут же забрал мой бокал и стал мешать в нем новые напитки, щедро приправляя их кубиками льда из морозильной формочки.

— Приятного аппетита, — буркнула наша собеседница, догадавшись о наших манипуляциях, хоть я и старалась двигать челюстью деликатно, приглушая предательский хруст. — Короче, поселились в доме люди, ну и что? Месяцами духи не могли занять ничье тело. Оказывается, для этого индивид должен впасть в депрессию и ослабнуть духом. Вот поэтому фашистский план и провалился.

— Ну и хорошо, — вставила я. — Что провалился. Но плохо, что не полностью.

— Зришь в корень, Асенька! — обрадовалась чему-то Клариса. — Так как этот фриц точно сказал? Чем дальше от дома, тем они слабее?

— Ну, прямо так он не говорил, но по смыслу да. Сказал, что если отдаляться, они ослабляются. Вот только как выманить этих двоих из дома? Я уже всю голову сломала! Машуля ведь вообще не выходит на улицу, даже на крышу не ходит.

— Крыша! — вдруг вскрикнул Рома.

— Что «крыша»? — удивленно спросила я.

— Да так, ничего. Поедет скоро у всех.

— А ведь мальчик прав! — радостно воскликнула Клариса, от волнения перестав играть роль юной девушки и четко обозначив разницу в возрасте. Ромашка смущенно насупился.

Мы поговорили еще какое-то время. Когда разговор с домовладельцами был закончен, Рома всучил мне новый коктейль, но я отказалась.

— Не хочу потерять бдительность, — объяснила я.

— Ася, ну сколько можно? Потеряй свою бдительность уже наконец, — пошел он в новую атаку. — И оставайся сегодня у меня.

— Не могу, — вяло улыбнулась я. Отражать эти атаки становилось все скучнее. А ведь я искренне хотела с ним дружить. Но мужчины вечно норовят испортить хорошую дружбу сексом. А хороший секс — дружбой.

— Я тебе не нравлюсь? — в лоб задал он вопрос, отвечать на который ненавидят все люди на земле, а вот задавать, по непонятной причине, — просто обожают.

— Ты мне очень сильно нравишься, Рома! Честное слово! — я спрыгнула с подоконника и потащилась в прихожую обуваться. Объяснения с мужчинами не входят в число моих любимых занятий.

— Но?.. — продолжил он.

— Но, во-первых, меня смущает твой напор, а во-вторых, я не могу пока думать ни о чем, кроме нашего общего дела.

— А в третьих, ты сохнешь по бывшему, да?

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал он и подал мне лопатку для обуви.

Я вдруг заметила, что его белобрысые вихры, всегда бессистемно торчащие в разные стороны, сегодня красиво уложены в аккуратную, хоть и непринужденную прическу, а сам он источает аромат пряного мужского парфюма. Он смотрел мимо меня и очень напомнил этим Сашу, когда тот решал на что-нибудь обидеться. Я вышла за порог, но обернулась.

— Мы же остаемся друзьями, правда? — спросила я со слабой надеждой.

— А что нам еще остается? — ухмыльнулся мой бывший сосед.

— Тогда я тебе напишу, — сказала я.

— Угу, — промычал он.

— Ни по кому я не сохну, — сказала я.

— Иди уже, — сказал он.

— Пока, — вздохнула я, и он закрыл дверь.

Я вышла на лестничную клетку. Лифт долго не ехал, и я потопала вниз пешком. «Ни по кому я не сохну», снова раздраженно повторила я и тут же зачем-то полезла в свою переписку с бывшим. Вот уже несколько дней он ничего не писал. Ни словечка, ни смайлика. И вновь никаких новых сообщений. Перечитывай старые, Ася, если тебе нечем заняться!

Ну и ладно, подумалось мне. Не очень-то и хотелось. В одну реку дважды не войти, вспомнила я допотопную мудрость. После чего по непостижимой логике обиженной женщины решила вернуться и немедленно переспать с Ромой. Даже поднялась обратно на несколько ступенек, но вдруг заныла икроножная мышца, измученная виньясанами, и это меня, к счастью, отрезвило.

— Дура безмозглая, тупая идиотка! — закричала я на саму себя и тут же встретилась глазами с женщиной, выходящей из лифта.

— Извините, — пробормотала я. — Это не вам.

И помчалась вниз, перепрыгивая, как в детстве, через пять ступенек.

Приехав домой, я решила снова взяться за мои записки о Вязаном доме. Текста набралось уже прилично, и простые заметки грозили перерасти в целую книгу. Правда, я пока не знала, получится ли у этой книги счастливый финал. Да и вообще, будет ли финал, или придется оборвать записи на полпути, так и не придя ни к какому результату?

Хорошая книга должна иметь красивый и логичный конец. Но в жизни так не работает. В жизни ничего не кончается, пока не кончится сама жизнь. События происходят, ситуации развиваются, отношения трансформируются, характер и взгляды меняются, даже внешность никогда не радует нас стабильностью. В какой же момент поставить точку? Наверное, это будет тот миг, когда мой желтый чемодан покинет эту юдоль счастья и направится на новое место жительства. И случится это вот-вот, я уже буквально сижу на этом чемодане, но все не решаюсь сделать тот самый шаг. Шаг в новую «новую жизнь».

Пальцы уверенно стучат по клавишам, и я наслаждаюсь бесконечными червячками букв, рождаемых моими стараниями. Но дойдя до событий сегодняшнего дня, я отпихиваю ноутбук и устремляю взгляд на березу, зеленеющую за моим окном. Одна из ее веток нахально упирается прямо в окно, словно требуя подвинуться, освободить ей жизненное пространство.

«Прости, дорогая, но мне самой тут тесновато», говорю я березе, и она легонько кивает, влекомая прибежавшим, как по заказу, ветерком. И тут звонит телефон.

— Здравствуйте, — говорит незнакомый женский голос. — Вы Ася Калошина?

— Да, — признаюсь я.

— Меня зовут Светлана, я внучка Ивана Петровича Ланского. Вы переводили дневник его отца.

— Да-да! — взволнованно отвечаю я, хотя собеседница утверждала, а не спрашивала. Нехорошее предчувствие грызет меня изнутри, но много отгрызть не успевает, потому что Светлана сообщает:

— Дедушка в больнице, после инсульта.

— Какой ужас! — выражаю я сочувствие, хотя радуюсь, что худшие опасения не оправдались. — Как он себя чувствует?

— Нормально, скоро выпишут. Но отвечать вам на письма не мог по понятным причинам. Однако сегодня мы с ним все прочитали, чуть позже вы получите оплату.

— Да, без проблем. Главное, что он в порядке, а остальное… я хочу сказать, что деньги не главное и вообще не нужны, но обрываю себя на полуслове, так как деньги мне, разумеется, очень нужны.

— Когда вы пришлете остальное? — спрашивает голос.

— Я уже все прислала. Все сканы, которые Иван Петрович присылал, я перевела…

— Там не все, — холодно обрывает голос. — Еще письма.

— Ах да, — я понимаю, что отпираться бессмысленно. Они знают про письма и хотят их прочесть. Имеют право, конечно, но… Мне кажется, что некоторыми правами лучше не пользоваться. Просто иметь их, про запас, и радоваться, что они есть. Но кто я такая, что учить заказчика жизни? Я прилежно обещаю все прислать.

— Спасибо, — смягчается голос. — Вы же… никому их не показывали?

— Только ее мужу, — сообщаю я в порыве бессмысленной и беспощадной честности.

— Что? Вашему мужу? — слава человечьей психике, Светлана решила, что ослышалась.

— Да нет, — запинаюсь я. Выкручивайся, Ася, коли упорно не желаешь думать, прежде чем говорить! — Никому не показывала. Зачем? Это же конфиденциальная информация.

— Правильно, — хвалит меня голос. — Тогда жду письма и сразу пришлю оплату. И потом, если вы не против, мы хотели бы предложить вам еще одну работу.

— Какую работу? — насторожилась я.

— Перевод писем Петра Никифоровича. К Марте Штайнер.

— Его письма⁈ — я была поражена. — Они тоже у вас хранились?

— Нет, у нас их не было. Но я нашла ее родственников в Германии, и они любезно согласились прислать фотокопии.

— У Марты были дети? — зачем-то спросила я.

— Да, целых четверо. Дочь от второго мужа и трое детей от третьего.

Ай да Марта! Вот это женщина! Мужья, дети, любовники… Жизнь — полная чаша. Один из мужей вообще уже восемьдесят лет по ней сохнет. А я-то считала ее дурочкой и пустышкой. Но, оказывается, даже у дурочек порой есть чему поучиться.

— Удивительно, что письма сохранились, — задумываюсь я. — И у вас, и у них. Просто чудо какое-то.

— В мире много чудес, — уверенно говорит голос и я не могу с ним не согласиться.

Закончив разговор, я отправляю злополучные письма. Удивительно, сколь многих людей (и не совсем людей) интересуют эти пошлые, приторные писульки. Интересно, а у моих записок будет хотя бы три таких же внимательных и заинтересованных читателя? Хочется на это надеяться.

Вдруг раздается громкий стук в стену.

— Что надо⁈ — ору я, предположив, что у Бориса опять закончился сахар или что-то в этом роде.

— Проверь сообщения! — звучно басит Боря. — И отпишись!

Значит, угадала. Опять какая-то вредная гостья в кофейне, и баристе нужна моя помощь. Однако новых сообщений от Бори нет.

— Ничего не вижу! — ору я. Потом понимаю, как глупо выглядят наши перекрикивания и выхожу в коридор. Дергаю ручку двери, ведущей в кофейню, но она заперта. Тут я вспоминаю, что кофейня закрылась! Сегодня утром я уже видела унылое пустое место вместо свинченной вывески и хмурый пустой зал за стеклянными уличными дверями.

Но где же тогда Боря? Заперся в заведении и не желает его покидать? Словно капитан тонущего корабля, предпочитающий встретить смерть, не сходя со своего мостика…

И тут я слышу вполне определенные звуки из квартиры Альбины. Господи, ну конечно! Боря стучал с другой стороны! И что же мне делать? Вернуться домой и не мешать влюбленным? Но этой влюбленный сам потребовал ответить на сообщение — непонятно, какое.

— Ой, ой, ну хватит уже! — раздался визг Альбины, и я решительно постучала. Альбина открыла дверь. Она была в одной футболке, едва достающей до бедер, и с выразительно растрепанными волосами. На заднем фоне из-под одеяла торчала волосатая мужская нога.

— Я ему сказала пешком обойти, а он нет! — возмущенно заявила моя соседка.

— Что? Кто? — вспомнила я все вопросы к именительному падежу.

— Дурацкая привычка стучать! Сложно, что ли, так зайти?

Я удивилась неожиданной претензии, но затем сообразила, что реплика относится не ко мне. Волосатая нога скрылась под одеялом, зато с другого конца вынырнула бородатая голова.

— Я мужчина, я мыслю стратегически! И минимизирую свои телодвижения. Мне же нужны силы, чтобы защитить тебя, если что.

— Да уж, видела я, как ты свои телодвижения минимизируешь, — проворчала Альбина, откидывая непослушную рыжую прядь. — С утра до ночи. Ненаминимизируешься…

— Кхм-кхм! — подала я голос.

— Привет, Ася, — крикнул со своего поста Боря. — Ты прочитала объявление?

— Нет, — ответила я. — Какое?

— Да в группе же! — сказала Альбина и вдруг заметила, что встретила меня в не совсем одетом виде. — Ой! — смутилась она и скрылась за шкафом.

Я открыла наш домовой чат. Там действительно красовалось объявление от Стаса:

— Понятно, — сказала я.

— Явка обязательна! — крикнула из-за шкафа Альбина. Я не стала ей сообщать, что вижу в зеркале на стене, как она надевает трусы.

— Приду, — сказала я. — Отчего ж не прийти?

21.05.2026, четверг

На крыше доходного дома царила напряженно беззаботная атмосфера. Вечерный майский воздух был наполнен ароматами цветов, а мой бокал — терпким бордовым вином из бесчисленных бутылок, любезно предоставленных властителями нашего маленького, затерянного во вселенной двухэтажного мирка. Колыхаясь на плетеных качелях из темного ротанга, я любовалась на тощую растущую луну и слушала прекрасное пение соловья, хотя, конечно, это был всего лишь чей-то рингтон.

Собрание задерживалось. Стас с сыном притащили коробку вина и куда-то ушли, предоставив нам напоследок вдоволь насладиться обществом друг друга. Жена Максима с отрешенным лицом сидела на диване и качала ногой коляску со спящим малышом. Я вдруг с изумлением поняла, что до сих пор не знаю, как ее зовут. Извечно безымянная, безмолвная, безрадостная жена. Женщина «без».

Боря приволок бокалы, разложил их на пластиковом столике и стойко занял пост вечного баристы-бармена. Альбина крутилась рядом, производя подобающее хорошему управдому количество суеты, но не превышая допустимый уровень, чему немало способствовали влюбленные глаза Бори и бокальчик белого, нежно зажатый в руке.

За соседним столиком лысый мужик, с которым я так и не успела познакомиться, играл в шахматы с Паулем и, судя по его наморщенному лбу и сжатым в линию губам — отчаянно проигрывал. Зато Пауль чуть заметно улыбался и выглядел вполне довольным. Удивительно, конечно, как этот немец легко освоился в совершенно чуждом ему мире: чуждом идеологически, национально и, так сказать, эпохально. При виде меня Пауль улыбнулся шире и приветливо помахал рукой. Рот он без крайней необходимости не открывал, как и подобает серьезному мужчине и иностранному шпиону.

Оля-Зая, притулившись к ограде, разговаривала со взрослой женщиной в розовой блузке, которая живет через пару квартир от меня. А на втором диване сидели Мария, её хмырь и Машуля. Троица не болтала, каждый был занят своим делом: Мария скроллила ленту в телефоне, хмырь курил, а Машуля сосредоточенно поглощала вино.

Я увидела, как Боря несет шахматистам бокалы с темно-красным напитком. Как любой хороший бармен, он с трудом переносил вызывающий вид трезвых людей. Я думала, что Пауль откажется, но он с лаконичным «спасибо» принял подношение. Также поступил и его партнер. Хотя мотивы их, я думаю, были разными: один отмечал близкую победу, а другой заливал горечь поражения.

Собрание никак не начиналось. Я нехотя слезла с качелей и подошла к Альбине.

— Уже почти восемь, — сказала я со слабой надеждой удивить ее.

— Куда ты спешишь? — спросила она. — Смотри, какое небо.

Небо было совершенно обычное, но для москвича, замученного зимой и пребыванием в помещениях, это была великолепная, завораживающая картина.

— Красивое небо, — согласилась я. — Полчаса уже на него смотрю.

— А ты вино допей и еще раз посмотри, — посоветовала Альбина. — Еще круче станет.

Я пообещала воспользоваться ее советом.

— Сейчас Лариса Сергеевна приедет и начнем. Без нее Станислав Амирович и шагу не ступит, ты же понимаешь.

— А почему ты зовешь Кларису Ларисой Сергеевной? Ты же знаешь, она терпеть не может и это имя, и отчество.

— Потому что ее так по паспорту зовут, — хмыкнула моя соседка. — Не люблю, когда выёживаются.

— А ты по паспорту Альбина? — поинтересовалась я.

— Почти, — замялась она. — Неважно. Но если скажешь об этом Ларисе, я тебя прокляну.

Наконец, на крыше появились Стас, Клариса и Максим, а вслед за ними — Ромашка собственной персоной! Мне он написал, что не придет, поскольку не относится к числу действующих жильцов дома, но, видно, концепция поменялась. Квартиранты радостно приветствовали домовладельцев. Боря поспешно наполнил три бокала. Я хотела было поздороваться с Ромашкой, но он сделал нечто неожиданное. Прошел мимо, даже не взглянув на меня, уселся на диван к Машуле, приобнял ее и мило о чем-то заворковал. От удивления я выронила бокал. Вот так жук! Хорошо, что бокал был уже пустой и упал мне на коленки без ущерба для нас обоих.

Тогда я, по завету Альбины, задрала голову и стала смотреть на небо. После вина оно и правда похорошело. Лаконичное беззвездное небо мегаполиса, украшенное лишь скромной улыбкой месяца да огоньком пролетающего самолета. А когда опустила глаза, мой бокал чудесным образом стоял на полу и был снова полон. Боря заговорщицки подмигнул. Я с благодарностью отхлебнула.

— Дорогие квартиранты и жители нашего дома! — торжественно заговорил Стас. — Спасибо, что пришли на эту дружескую встречу.

— Не за что! Попробуй только не прийти… — тихо проворчала Зая. Они с Розовой Блузкой подошли поближе и оказались в полуметре от меня.

— Весь мозг съели по-дружески, чтобы все явились, — ехидно согласилась Блузка.

— Жизнь идет своим чередом и не всегда туда, куда нам бы хотелось, — философски продолжил Стас. — А иногда эта жизнь бьет нас своим ключом, и хорошо, если этот ключ не гаечный.

Домохозяин заметно волновался, но от волнения его метафоры становились красочнее, и жильцы беззаботно смеялись, еще не подозревая, какой ужасный сюрприз их ждет.

— К сожалению, инспекция Департамента строительства обнаружила серьезные ошибки, допущенные при реконструкции дома. Оказалось, что дом опасен для проживания, и мы вынуждены его закрыть для проведения ремонтных работ.

— Как это закрыть? В каком смысле? Нас что, выселяют? — донеслось со всех сторон.

— Только этого не хватало! — прошипела Зая. Пауль, наконец, оторвался от шахматной партии и подошел к своей сожительнице. Зая вцепилась в его локоть и выразительно посмотрела в глаза. Ее губы беззвучно растягивались и сужались, и по этим движениям и молниям в ее глазах любой русски человек легко прочел бы: «пи…». Лица Пауля я не видела, но уверена, что его немецкую душу обуревали те же чувства.

— Никто не выселяет вас прямо сейчас! — отбивался от нападок Стас. — Мы же не звери какие-нибудь. Согласно договору и принципам гуманизма, у вас есть месяц на выезд. Но в ваших интересах съехать как можно быстрее. Дом действительно опасен.

— А когда строили, о чем думали⁈ — с упреком крикнул лысый шахматист.

Остальные подавленно молчали, хотя на их лицах был написан тот же вопрос. Вдруг Пауль резко обернулся и пристально посмотрел на меня. По его прищуренным глазам и кривой ухмылке я легко прочитала немое послание:

— Вы обманули меня, фройляйн. Рассказали другим обо всём. Ай-ай-ай, как нехорошо!

Я отвернулась. Пусть думает, что хочет. Теперь уж все равно. Хоть я и обещала держать язык за зубами, но это не было условием нашей сделки. Свою часть я выполнила, а вот он рассказал мне далеко не все. Я стала разглядывать остальных. Все кругом галдели, обсуждая ошарашившую новость, и только Клариса, к моему удивлению, никак не участвовала в обсуждении и не помогала супругу отбиваться от возмущенных жильцов. Она молча стояла рядом с мужем, с бокалом в руке, фирменным жестом оттопыривая мизинчик, и с любопытством оглядывала толпу. Светлые локоны небрежно раскинулись по плечам, а изящная фигура в стильных брючках и белой рубашке так и просилась в объектив фотоаппарата. Встретившись со мной взглядом, она подбадривающе улыбнулась.

Машуля отошла от Ромы к самому краю крыши и молча смотрела на Пауля, как бы подзывая его взглядом, но тот не реагировал. Тот же фокус я попыталась проделать с Ромашкой, но и он меня проигнорировал. Стаса тем временем оккупировал хмырь Марии и выносил мозг разными техническими вопросами, касающимися дома, комиссии, ремонтных работ итп. Хмырь на беду оказался инженером, и Стас явно испытывал затруднения, отвечая на шквал вопросах о грунтах и балках. Боясь запутаться в показаниях, он мягко лавировал и уходил от конкретики. Я решила ему помочь, взяла хмыря за локоток и шепнула на ухо: «Тебя Мария срочно зовет». Уловка сработала, Стас освободился и нервно отхлебнул вина. Клариса любовно приобняла его и чмокнула в плечо, одетое в очередной растянутый свитер.

Мария тем временем стояла с Альбиной и Борей, обсуждая сложившуюся ситуацию. Хмырь подошел к ним, и я ждала, что сейчас мой обман раскроется, и меня прижмут к воображаемой стенке, но мне повезло. Мария сразу обняла кавалера, а точнее, вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. Кавалер, забыв о грунтах и балках, принялся гладить ее и утешать. Я решилась подойти поближе.

— Как тебе новости? — мрачно спросила Альбина.

— Ужасно, — честно призналась я. — Только переехала и опять…

— Ненавижу переезды! — зло воскликнула Мария — Суета, коробки…

— Я всегда при переездах половину вещей теряю, — угрюмо произнесла Альбина.

— Да у тебя и вещей-то почти нет, милая, — встрял Боря.

— Вот поэтому и нет! — отрезала она.

— Всё к лучшему, — заметил Боря. — Я давно хотел от матери съехать, но одному жить скучно. А в твоей каморке мы бы вдвоем никак не поместились.

— Сам ты каморка! — отмахнулась Альбина. Но чуть помолчав, добавила. — Кухню, конечно, хочется нормальную. Чтоб хоть еду можно готовить, а не так. Я, правда, готовить не умею.

— Я тебя научу, — пообещал Боря.

— Не надо, — возразила его подруга. — Раз умеешь, так сам и готовь. Я могу потом посуду мыть. В посудомойке.

— Мария, а ты что решила? — спросила я.

— Дорогой, что я решила? — спросила Мария у хмыря.

— Ты решила, что переедешь ко мне, дорогая. Причем в ближайшие выходные, пока этот домишко не звизданулся ко всем чертям. Так я и не понял, чё с ним за беда, чё-то там ваш Стас мутит мутное, но рисковать твоей жизнью не хочу.

Ну какой прекрасный парень, умилилась я! А я его хмырем называла… Все, с этого момента повышаю до молодого человека. Заслужил.

— Друзья, пейте вино! — крикнул Стас. — Давайте его прикончим и проведем время с кайфом, пока мы еще вместе!

— Ага, с кайфом, а если крыша ёб… рухнет нахер? — резонно поинтересовался молодой человек Марии. — В гробу я видал такой кайф, поехали отсюда.

— Не уходите, ребят, — попросил незаметно подошедший Ромашка. — Было бы реально опасно, нам бы месяц еще жить не давали. Комиссия взятку, небось, хочет, вот и прикопалась к херне какой-нибудь. Да и падать тут невысоко. Упадем, так вместе.

— И то верно, — согласился Боря. — Давайте хоть наклюкаемся напоследок. Зайка, тебе принести вина?

Ну вот, еще одна зайка в этом контактном зоопарке. Боря ушел за вином, остальные увязались за ним. Мы с Ромой остались вдвоем.

— Хорошо сегодня выглядишь, Ася, — галантно сообщил он.

— Но не так хорошо, как твоя бывшая? — съехидничала я. Стыдно признаться, но его внезапное внимание к Машуле меня задело. Неужели ее невидимое для меня тело так прекрасно, что затмевает даже душу древней старухи, завладевшей этим телом?

— Это часть плана, рыбка моя.

Ну вот, меня тоже поместили в зоопарк, но хотя бы выделили отдельный вольер. Точнее, водоем. И тут случилось нечто неожиданное. К нам подошли оба пришельца.

— Рома, это ты дверь закрыл? — спросила Машуля.

— Какую дверь? — перепросил тот.

— Дверь на крышу. Там закрыто.

— Нет, конечно, — удивленно ответил Рома. — У меня и ключа-то никогда не было. А что с тобой? Ты какая-то бледная.

— Голова разболелась, — ответила старушка, приложив ладонь ко лбу, — Хочу в квартиру, прилечь.

— Пошли к Стасу, его спросим.

Рома решительно взял свою даму под ручку и повел к домохозяину. Я последовала за ними. Пауль, идущий рядом, наклонился и шепнул:

— Фройляйн совершила большую ошибку.

Стараясь не выдавать свой страх, я лишь пожала плечами.

— Я ничего не делала… Денис.

Стас крайне удивился нашему вопросу.

— Никто ничего не закрывал, вы чего! — воскликнул он, и все помчались дергать дверь. Массивная железная дверь действительно оказалась заперта, причем снаружи.

— Как странно! Все ключи у Ирины Петровны, но она сейчас у нас дома, не захотела Морфейчика оставлять, — рассуждал Стас.

— У Альбины тоже есть ключи, — напомнила ему жена.

Все с надеждой окружили Альбину.

— У меня нет, — расстроенно сообщила та. — Я Нурмырзе отдала. Помните, он крышу чистил?

— Да, точно, — вспомнил Стас. — Сейчас ему позвоню.

Нурмырза, однако, трубку не взял. Была половина десятого, так что вряд ли он уже спит, но может заниматься домашними делами вдали от телефона.

— Фройляйн, отдайте ключ, — задышал мне в ухо знакомый голос. Немецкий акцент стал заметнее. — Иначе мне придется применить силу.

— Вы о чем? — вздрогнула я. — Нет у меня никакого ключа.

— В ваших интересах открыть дверь сейчас. Той женщине плохо сердцу. Если ее сердце не сможет, это ляжет на вашу совесть.

Он явно был очень взволнован, отчего и акцент усилился, и русские фразы стали путанными. Но я его поняла.

— Чего ее сердце не выдержит? Свежего воздуха? — я старалась рассуждать здраво. — Насколько я знаю, это еще никому не повредило. Да и все равно у меня нет ключа. Честно. Сейчас Нурмырза приедет и откроет.

Нурмырза, однако, по-прежнему не отвечал. Пришлось позвонить Ирине Петровне, но, как назло, она тоже не взяла трубку.

— Она так поздно никогда не берет, — сказала Клариса. — У нее с девяти беззвучный режим на телефоне. И в телефоне она не сидит по вечерам. Любимый, а где Максик?

Тут все заметили, что ни Максика, ни его жены, ни коляски с малышом нет. Молодая семья незаметно улизнула, пока все предавались распитию вина и скорбным думам. Клариса набрала номер.

— Малыш, ты где? А, понятно. С ней все в порядке? Ну ладно. Малыш, нас тут кто-то запер на крыше. Не знаю, сами в шоке. Ты можешь к бабушке съездить за ключом?

Закончив разговор, Клариса объявила стражущей публике:

— Час-полтора придется подождать. Максик съездит за ключом и нас выпустит. Милый, у нас тут есть пледы?

Пледов не оказалось, но было еще довольно тепло. Однако публика все равно впала в уныние. Напитки заканчивались, а мысли о том, что мы взаперти, да еще и на крыше опасного для жизни дома, мешали предаваться беззаботному веселью. К тому же было непонятно, кто запер дверь. Строились самые разные догадки. Кроме Максима с семьёй, никто больше не выходил. Но ни причин, ни возможности закрывать выход на крышу у них не было. Мужчины тщательно осматривали тяжелую железную дверь, пытались вышибить ее, ковырялись в замке. Версии о том, что что-то где-то «заело», не находили подтверждения. Высказали даже предложение вызвать слесаря и взломать замок, но Стас отказался.

— Зачем ломать, если сейчас ключ привезут? Да и какой слесарь поедет на ночь глядя? Расслабьтесь, пейте винишко, сейчас все разрулим.

Однако разруливание успехом не увенчалось. При чем разруливание в самом прямом смысле слова. Потому что спустя час позвонил Максик и сообщил, что попал в аварию и, хотя авария несерьезная, но придется задержаться на неопределенный срок.

Все впали в уныние. Время близилось к полуночи, а перспективы оставались туманными. Нурмырза и Ирина Петровна не перезванивали. Начал дуть холодный ветер. Девушки жались к своим кавалерами, пока те высасывали остатки вина. Машуля лежала на диване с выражением тихого страдания на лице. Рядом сидел мрачный Пауль, а вокруг бродил обеспокоенный Рома. И вдруг раздался голос лысого:

— Пожарная лестница! Чего ждать непонятно чего? Второй этаж!

Все разом загалдели, обсуждая эу идею. Она казалась такой простой и очевидной, что никто не мог понять, почему мы раньше об этом не додумались⁈ Лысый, недолго думая, подал пример, перемахнув через ограду и скрывшись за темной стеной дома. Народ потянулся за ним. Мужчины помогали дамам, хотя дамы и сами проявляли завидное бесстрашие и готовность к риску. Видно было, что затянувшаяся «дружеская встреча» на холодной крыше всем изрядно надоела. Даже Машуля, поддерживаемая с двух сторон Ромой и Паулем, справилась с этой акробатической задачей. Близость спасения оживила ее и вернула к едва не утерянной жизни.

Спустилась и я. Холодная, местами ржавая лестница, оказалась вполне крепкой. И хотя предательский страх норовил сковать мышцы и затемнить рассудок, я понимала, что отступать некуда. Сверху напирали чужие ноги, а снизу ждала матушка-земля, с которой я так опрометчиво и надолго рассталась. Достигнув твердой опоры, я с облегчением вздохнула и тут же окунулась в волны эйфории. Всё получилось! Неужели и дальше все пойдет, как надо? Еще не веря до конца счастью, я побежала вокруг дома, к двери в подъезд.

У подъезда толпились люди. Подойдя поближе, я увидела в свете тусклого фонаря их угрюмые, озадаченные лица.

— Что случилось? — спросила я.

— Закрыто! — истерично взвизгнула Зая. — Нас обманули. Вот тебе и «месяц на выезд». Просто смешно.

— Да уж, — согласилась я. — Обхохочешься.

21.05.26, четверг

Дверь в подъезд действительно была заперта, а домофон не работал. Раздраженные жильцы беспорядочно дергали ручку, колошматили несчастную дверь и пинали ее ногами. Только Машуля сидела на скамейке, закрыв глаза и запрокинув бледное лицо к небу, а пристроившийся рядом Ромашка крепко обнимал ее неподвижное тело. Пауль яростно смотрел по сторонам, и я бы не удивилась, если бы из его распаленных злобой очей посыпались искры.

Стас с супругой подошли последними. Клариса в бежевых брючках и белой приталенной блузе выглядела, как всегда, безупречно. Даже ночной спуск по пожарной лестнице не смог лишить ее всегдашнего лоска. Квартиранты гневно обступили обнаглевших капиталистов. Громче всех возмущалась Зая.

— Открывайте дверь, или мы полицию вызовем! Там наши вещи, деньги, документы! Вы не имеете права!

— Что, п-правда не открывается? — начал вдруг заикаться Стас. — Домофон сломался, значит. Как мы откроем? У меня такие же ключи, как у вас, д-других нет.

В подтверждение своих слов он достал ключи и приложил кнопку к домофону. Тот, разумеется, не отреагировал. Набор кода тоже ничего не дал.

— Звоните вашему слесарю! — шипела Зая. — Пусть срочно едет и взламывает эту дверь! Мне завтра на работу с утра!

— Всем на работу! У всех свои дела! — раздалось отовсюду.

Стас беспомощно оглядывался. Было уже заполночь, и шансы найти слесаря стремились к нулю.

— Дорогой, — спокойно произнесла Клариса. — Ситуация неприятная, но прямо сейчас мы ее не решим. Мы же можем оплатить всем гостиницу на ночь? А завтра спокойно со всем разберемся.

— Да, конечно! — обрадовался Стас, сразу перестав заикаться. — Помнишь тот отельчик на другой стороне улицы? Как его там? «Веселый порт»?

— «Тихая гавань», — поправила Клариса. — Хороший вариант, и недалеко. Сегодня четверг, думаю, там найдутся свободные номера.

— Нам нужны наши вещи! У меня телефон садится, а зарядка дома! — возражали со всех сторон жильцы, но уже не столь уверенно. Кажется, некоторые перебороли гнев и добрались до стадии «принятия».

Впрочем, были среди нас счастливчики, которых сложившаяся ситуация очень даже устраивала. Два влюбленных рыцаря, Боря и молодой не-хмырь уже вызывали такси, чтобы увезти своих Дульсиней к себе в замки. Опьяневшие Дульсинеи нисколько не возражали, ибо каждая уже мирно посапывала на плече своего избранника.

И тут, сквозь мерный гул успокоившихся голосов, я услышала тихую, но внушительную фразу на немецком языке.

— Я знаю, что делать, — произнес Пауль и решительно направился в сторону кофейни.

Охваченная недобрым предчувствием, я отправилась за ним. Дверь кофейни, как и раньше, была заперта, но Пауль не обратил на нее внимания. Он обошел дом и остановился. Поднял с клумбы камень и запустил в окно… В окно моей квартиры.

— Что ты делаешь⁈ — в ужасе вскрикнула я. Стекло послушно треснуло, осколки повалились внутрь.

— Тут невысоко, — спокойно произнес немец. — Это единственный выход, фройляйн.

Он подпрыгнул, ухватился за карниз и попытался подтянуться, но я вцепилась в его ноги и повисла на них, так что ему пришлось вновь спрыгнуть на землю.

— Вы и тут мне хотите помешать! — гневно просипел он, и в ту же секунду стальные руки сдавили мою шею.

— Не надо… — прохрипела я и потеряла сознание.

Яркий свет слепил глаза.

— Выключите, — попросила я.

— Не могу, Асенька, это фонарь, — ласково проговорил женский голос.

Я потерла глаза и снова попыталась открыть. Надо мной висело участливое лицо Кларисы. Вблизи я впервые увидела аккуратную сеточку морщинок на нем. Сама я лежала, а точнее висела, а точнее… Я почувствовала до боли знакомый запах, до боли знакомое прикосновение, задрала голову и заорала от неожиданности. Сверху на меня смотрел Саша. И не просто смотрел, а держал на руках. Не представляю, как его натруженные руки стендап-комика выдерживали такую ношу, но он стоически улыбался.

— Не бойся, — сказал он. — Не уроню. А впрочем, если ты оклемалась, удерживать насильно не собираюсь.

Он осторожно поставил меня на ноги. Я осмотрелась. Все та же ночь, все та же обратная сторона дома. Рядом только Саша и Клариса.

— А где Пауль?

— В себя приходит. Или, надеюсь, наоборот — уходит.

С этими словами Клариса махнула рукой в сторону гаражей, и я увидела, как из черноты к нам приближается фигура человека. Плотно сбитый мужчина в телогрейке катил перед собой тележку. Еще через несколько секунд я узнала в нем Нурмырзу.

— Спит, — сказал он. — Угомонился.

Тут только я заметила, что в тележке что-то лежит. Дворник подошел еще ближе, и я увидела, что там… что там… Я наклонилась поближе, не веря своим глазам.

— Денис! — тихонько вскрикнула я.

Подлинный Денис, дитя двадцать первого века, с его буграми мышц, облегающей майкой и светлым лицом ребенка распластался по тележке и то ли спал, то ли был без сознания.

— Да, вот этот мудак и пытался тебя задушить, — с отвращением сказал Саша. — Что ты с ним не поделила, милая? Неужели отказала в любви?

— Нет-нет, это не он! Это настоящий Денис! — вне себя от восторга верещала я.

— Как не он, если он! — возмущенно прикрикнул Саша. — Ты чему так радуешься, влюбилась, что ли⁈ Надо его в полицию сдать, кто-нибудь позвонил уже?

— Мы еще не знаем, кто это, — спокойно ответила Клариса. — Надо подождать, пока очнется. Единственное, что мы знаем точно — в дом ему нельзя. И в полицию тоже. Надо его в больницу отвезти.

— Понятно, — пробурчал Саша. — Прикрываете абьюзера! Все вы, бабы, такие. Мудаков только любите.

— Саша, а ты откуда взялся? — запоздало поинтересовалась я.

— Давайте все любовные объяснения отложим на потом, — скомандовала Клариса. — Сейчас надо проверить, что с той стороны дома творится, и что с Машулей. Пошли со мной, Ася, а вы, мальчики, пока тут останьтесь и сторожите этого злодея. Хотя нет, лучше откатите его обратно, за гаражи, подальше отсюда. Так будет надежнее. И если очнется, не отпускайте. Лучше вырубить еще раз — для верности.

— Крякнем его так, что маму забудет, — грозно пообещал Нурмырза. Ему явно польстило обращение «мальчик».

Мы с Кларисой вернулись к подъезду. На наше счастье, там уже было немноголюдно. У закрытой двери стоял один Стас. Неподалеку, сидя прямо на асфальте и уктнувшись носом в коленки, рыдала Зая. А на скамейке сидел Рома и нежно обнимал молодую девушку, лежащую без сознания.

— О господи! — выдохнула я. — Это же Маша!

— Правда? — с надеждой спросил он.

— Да, — подтвердила я. — Обалдеть, какая она красивая!

Без сомнения, это была та самая блогерша из видеороликов про косметику. Светлоликая, золотистоволосая, сероокая и стройная как стебель бамбука. Пожалуй, в реальной жизни и без той самой косметики выглядела она еще лучше, чем на экране.

— Ну вот и славно, — сказала Клариса. — Вот и хэппи-энд! Дорогой, как дела? Тебе удалось отбиться от разъяренной стаи жильцов?

— Да, дорогая, я сражался как лев, ведь ты оставила меня совсем одного. Пришлось биться до последней капли денег. Одни разъехались по отелям, при чем провинциальная «Ветхая пристань» устроила не всех.

— «Тихая гавань»? — уточнила Клариса. — Этот островок социалистического уюта с покрывалами из верблюжьей шерсти кому-то не угодил? Не зря говорят, что москвичи зажрались. А гости столицы и подавно.

— Иные поехали по знакомым хатам, однако компенсацию за неудобства потребовали и эти. Бессеребренниками оказались только наши влюбленные голубочки.

— Ну еще бы, — усмехнулась Клариса. — Ведь они получили гораздо более щедрую компенсацию. Ночь любви, приправленную приключениями и умеренным экстримом. А это дороже денег. По крайней мере, тех крох, которые можно было с нас стрясти. А что с Ольгой?

Они кивнула на рыдающую девушку, которая, казалось, не замечала ничего вокруг. Стас беспомощно развел руками.

— Я не знаю. Плачет и плачет…

Вдруг Оля встала, оглядела нас мутным взглядом и как сомнамбула двинулась на нас. Ее красные от слез глаза пугали и одновременно завораживали. Подойдя вплотную, она вцепилась в блузу Кларисы и с ненавистью прокричала:

— Где Пауль? Что вы с ним сделали, суки⁈

Несколько секунд все были в полнейшем шоке. Потом Стас рванулся спасать любимую. Рома выбрался из объятий бывшей и тоже кинулся на помощь. Вместе мы смогли нейтрализовать эту разъяренную фурию. Мужчину держали ее за руки, а мы испуганно вглядывались в искаженное злобой лицо.

— Оля, дорогая, ты о чем? — растерянно спросила Клариса. — Какой Пауль?

— Вы специально это всё подстроили, твари! — в бессильной ярости шипела Зая. — Чтобы убить его. Чем он вам мешал, а⁈

Мы молчали, не зная, что сказать. Кажется, наш идеально продуманный и безупречно реализованный план дал непридвиденный сбой.

— Оленька, успокойся, — Клариса попыталась погладить ее по предплечью, но тут же в испуге одернула руку. Не иначе, обожглась о молнию, вылетевшую из глаз Заи.

— Вы убили его, — бормотала Оля. — Убили, убили…

— Оля, если ты про Дениса, то он в порядке, — попыталась вмешаться я. — Немного приболел, но это скоро пройдет…

— Денис? — удивленно вскинулась та. — Он что, вернулся? Где он?

— Мда… — задумчиво произнесла Клариса. — Интересный вопрос. Ладно, пошли, покажем. Мужчины, да отпустите вы девушку! Они уже успокоилась и будет вести себя прилично, не так ли?

Оля кивнула.

— Я тогда такси вызываю, — сказал Рома, возвращаясь на свой скамеечный пост. — Отвезу Машулю к себе. Ей тут не очень полезно находиться.

— Это правильно, — похвалила Клариса. — Чем дальше от этого чертова дома, тем полезнее. Но я бы посоветовала сначала в больницу съездить. Мало ли что.

Рома обещал последовать ее совету. Мы попрощались и пошли к гаражам. Ночь вошла в свою самую темную, тихую и неподвижную фазу. Стало еще холоднее. Стас стащил свой фирменный дедушкин свитер и укутал жену, одетую легкомысленнее всех нас. Я впервые увидела его голые руки, торчащие из коротких рукавов футболки, и подивилась на их невообразимую волосатость. Невообразимую потому, что весь остальной облик интеллигентного кучерявого мужчины в очках никак не намекал на излишек тестестерона. Впрочем, вспомнила я, он же гордый полуперс, дитя палящего южного солнца. Волосатые плечи — память об ушедшем отце и утраченной родине.

Сама я куталась в легкую кофту, которую захватила вчера на собрание в самый последний момент, чисто «на всякий случай. Правда, нынешний случай трудно назвать 'всяким». Скорее, это антивсякий случай. Но кофта пригодилась. Одна Оля шла прямо, не замечая ни холода, ни наших озабоченных взглядов.

Мы обошли гаражи, однако ни дворника с его тележкой, ни моего бывшего не нашли.

— Все страньше и страньше… пробормотала Клариса.

Я набрала номер:

— Саша, вы где?

— Отвез твоего любовника в больницу. Что-то ему совсем худо стало, побледнел, позеленел…

— Он мне не любовник!

— Да? Это радует. Но в любом случае, я решил проявить к сопернику милосердие и вызвал такси. Сейчас он в надежных руках и, кажется, пришел в себя. По крайней мере, врач обещает, что будет жить. Так что если хочешь, могу через полчасика вернуться к тебе. Только, если хочешь!

— Хочу, — ответила я, не обратив внимания на двусмысленность его предложения. Или наоборот — обрадовавшись ей? Отложим самоанализ на потом. В любом случае, я ведь еще не узнала тайну волшебного появления Саши у стен Вязаного дома. — А где Нурмырза?

— Что? Какая еще мыза? А, ваш таджик! Сидит в своей каморке и ждет вас. Он вроде должен вам какие-то ключи отдать.

— Он киргиз, — машинально поправила я. — Спасибо тебе большое!

— На здоровье, милая.

Отключив звонок, я вновь увидела фигуру в телогрейке, надвигающуюся на нас из темноты. Нурмырза отдал Стасу ключи.

— Все, можно спать идти? Жена ждет, ждет… Не дождется и прибьет!

— У тебя же жена в Кара-куле, Нурик, — ласково улыбнулась Клариса. — Кто же тебя ждет?

— Жена, не жена… Один хрен — прибьет! — философский заметил дворник.

Стас поблагодарил его и сунул несколько купюр. Нурмырза чинно поклонился и побрел вместе со своей тележкой восвояси.

— Погодите! — крикнула я. — А домофон? Он же сломался.

— Я все починил, дэушка, — не оборачиваясь, успокоил Нурик.

— Значит, так, — сказала Клариса. — Сейчас пойдем в дом, выпьем чайку покрепче и поговорим. Согласна, Оль? Мы тебе все расскажем и про Дениса, и про Пауля, и про магию Третьего рейха.

— Так он жив? — спросила Оля.

— Жив и здоров, — ответила я, не уточняя, которого из двух она имеет в виду. Тело-то все равно общее. — А вот мы, если будем тут дальше торчать, замерзнем окончательно и заболеем. А не хотелось бы.

Мы пошли в дом. По пути я попыталась выведать у Оли, что же она все-таки знает и почему так переживает за фашиста из прошлого. Если сложить из ее нервных, путанных ответов связный текст, получится что-то вроде этого:

— Конечно, я догадалась. Не сразу, но постепенно. Он не знал простейших бытовых вещей, зато знал многое такое, чего Денис, с его примитивным интеллектом, уж никак знать не мог. Цитировал Гегеля, упоминал Канта. Да что там Кант! Он стал грамотно говорить, без всех этих слов паразитов. Употреблял деепричастные обороты! А однажды, во время секса, заговорил по-немецки…

— Я, я, даст ист фантастиш? — неуклюже пошутил Стас.

— Нет, — строго взглянула на него Зая. — Другую фразу. Я язык плохо знаю, в школе еще давно учила, но сразу поняла, что это немецкий. А Денис даже по-английски ни бум-бум, куда уж там до других языков… Короче, я поняла, что это не он. Тело то же, но личность другая. Стала допытываться. И он мне всё рассказал.

— Всё? — с сомнением переспросила я.

Оля пожала плечами. Конечно, рассказать всё невозможно, но я весьма сомневаюсь, что Пауль рассказал ей про свои бомбические приключения восемьдесят лет назад.

Мы зашли в дом. Сработал датчик, и сразу зажегся свет.

— Дом, милый дом! — грустно произнесла Клариса. Стас обнял ее за плечи и поцеловал в макушку. Я понимала их чувства. Вложить столько усилий, времени, денег и… Всё потерять. Да еще и по собственному, хоть и вынужденному решению. Ужасная ситуация.

Мы поднялись на второй этаж и подошли к бывшей квартире Ирины Петровны и Морфея. Клариса постучала.

— Малыш, это мы! — крикнула она.

— Что это значит? — спросила Оля. — Максим тут, что ли? Он все это время в доме сидел? А про аварию и прочее вы наврали⁈

— Прости, — сказал Стас. — Мы думали, ты уже всё поняла.

— Не ожидала, что вы настолько… двуличные.

Я подумала, что по степени двуличности ее возлюбленный намного превосходит нас всех вместе взятых. Но додумать эту мысль я не успела, потому что дверь отперли, и Максик, вместо того, чтобы пустить нас в квартиру, сам просунулся в щель и вылез в коридор.

— Мама, у нас проблемы.

— Что случилось, малыш?

— Надя заболела…

— Кто такая Надя? — влезла я с глупым вопросом.

— Его жена, кто еще, — удивленно ответила Оля. Так, наконец, безымянная жена Максика обрела имя.

— Что с ней? Мы можем зайти? — обеспокоенно спросила Клариса.

— Я не знаю, — с отчаяньем в голосе произнес Максим. — Кажется, послеродовая депрессия перетекла в шизофрению. Она называет себя чужим именем, говорит о себе в мужском роде и рвется на какой-то завод…

Мы в ужасе переглянулись. Еще одна жертва! Да что ж такое! Никак эти ненасытные духи не уймутся и не оставят живых людей в покое.

— Нам надо на нее посмотреть, — решительно произносит Клариса. — Особенно Асе. Она у нас… Типа диагноста. Не волнуйся, малыш, этот вид шизофрении лечится. Есть кое-какой опыт. Веди нас к своей ненаглядной.

22.05.26, пятница.

Мы зашли в полумрачную гостиную. Вдали раздавалось загадочное шуршание. Приглядевшись, я увидела клетку, по которой деловито курсировал серый мышонок. Его наши проблемы совершенно не волновали. Его в принципе мало что беспокоило. В отличие от нас, он был настоящим философом.

— Она в спальне, — тихо сказал Максим. — Может, всей толпой не ходить?

Он выразительно посмотрел на нас с Олей.

— Асе надо посмотреть на нее, — объяснила Клариса. — Пусть она одна зайдет, потом мы со Стасом. Поговорим с ней. Точнее… с ним.

— Мам, не смешно! — шикнул Максик.

— Согласна, — кивнула Клариса. — Ничего смешного. Ася, иди.

На меня вдруг напала какая-то робость. Захотелось даже отказаться от почетной миссии и сбежать. Но почему, черт возьми, я одна вижу облик давно истлевших тел, бывших обиталищ несчастных душ? Этот вопрос давно не давал мне покоя. Чем я заслужила это сомнительное удовольствие: видеть вместо живых тел — туловища мертвецов? Но отступать было некуда. Глубоко вздохнув, я встала и дала понять, что готова приступить к диагностике. Однако Максим медлил, с сомнением оглядывая меня.

— Она такая психованная в последнее время, — наконец, смущенно произнес он. — Не обращайте внимания, если что.

— Лишь бы только не пыталась меня задушить, — ответила я. — Остальное меня вряд ли смутит.

Мы зашли в комнату. Я была уверена, что готова ко всему, но меня все равно передернуло от открывшейся картины. У окна стоял мужчина лет шестидесяти пяти в потрепанном твидовом пиджаке и с круглой лысиной, обрамленной седыми волосами. Он глядел в окно, но при нашем появлении резко обернулся. В глазах его тлел страх.

— Надюш, это Аня, — робко заговорил Максим, перепутав мое имя. — Она хочет с тобой…

— Здравствуйте, — перебила я. — Вы директор оборонного завода?

— Чтооо? — Максим явно решил, что я чокнутая.

— А вы кто? — враждебно нахмурился старик.

— Я вас вижу, — решила я пойти напролом. — Вижу ваш коричневый пиджак, темные брюки. Вы работали на заводе, не так ли?

— Что вы несете? — ошарашенно произнес Максим. — Зачем вы это говорите⁈

— Я все-таки думаю, будет лучше, если ты позовешь родителей, а сам подождешь снаружи, — предложила я снисходительным тоном. — Мы тебе потом все объясним.

Но, конечно, я была очень самонадеянна, решив, что могу распоряжаться другими людьми лишь на основании того, что вижу больше, чем они. Люди такого не прощают, и мир незамедлительно мне это продемонстрировал:

— А я думаю, что в своей квартире я сам буду решать, что мне делать! — неожиданно резко ответил этот всегда скромный и вежливый парень. — Выйдите сейчас же!

— Что? — опешила я. Но он уверенно открыл дверь и буквально вытолкал меня обратно в гостиную.

— Что случилось? — спросила Клариса.

— Моей жене нехорошо, — резко сказал Максим. — Но общаться с ней будут специалисты, а не кто попало. Я не хочу, чтобы ее состояние усугублялось. Не знаю, кем там Надюша себя вообразила, но поддерживать в ней эту иллюзию — это просто издевательство!

— Ты прав, — поспешно согласилась Клариса. — Мы, собственно, и не хотели вас беспокоить. Планировали просто чаю попить и пообщаться между собой. Ты сам попросил о помощи. Но если считаешь, что Наде нужен отдых — без проблем, отложим этот вопрос. А вы что, теперь в апартаментах Ирины Петровны обитаете?

— Мы же объединили две квартиры, — напомнил Стас. — Врезали смежную дверь. Тут жила мама с Морфеем, а за стенкой ребята. Теперь мама съехала, и ребята, понятое дело, заняли всю площадь.

— Понятно, — кивнула Клариса. — Тогда мы пойдем в соседнюю кухню, если ты не против.

Макс хмуро кивнул.

— Пойдемте лучше к нам, — вдруг предложила Оля. — Это прямо напротив.

В итоге мы отправились в свежеокрашенную квартиру Оли с Денисом. Запах краски уже почти испарился, как испарилась и Олина ярость и агрессия. Она даже приготовила нам чай и поставила на стол хрустальную пиалу с печеньем. Мы молча расселись и ожидающе уставились на Кларису. Почему-то никто не сомневался, что вести беседу должна именно она. Однако та молчала, сосредоточенно дуя на дымящуюся кружку.

— Так где Пауль? — спросила Оля. — Он жив?

Клариса отставила кружку и, чуть склонив голову, спросила:

— Любишь его?

— Да! — с вызовом крикнула Оля. — Люблю, и что?

— Просто уточняю, — невозмутимо ответила Клариса. — А что Денис?

— Да ничего, — Оля опустила глаза. — У Дениса шикарное тело. Он моложе меня на семь лет, красивый, спортивный. Вот я и повелась поначалу. Но со временем… Вы же сами знаете. Интеллекта у него — чуть больше, чем у Морфея. Разговаривать нам не о чем, а секс без разговоров — тоже, знаете, надоедает.

— Знаю, — кивнула Клариса. — Проходила через такое.

Стас быстро взглянул на жену, но ничего не сказал. А я лишь молча подивилась: с кем это она успела «пройти такое»? Уж точно не с интеллигентным Стасом, с которым вроде как живет всю жизнь.

— Я сразу заметила перемены, — продолжала Оля. — Но не могла понять, что случилось. Спрашивала, но он отнекивался. А ведь он даже говорить стал по-другому! Яснее, грамотнее. Смешно, да? Иностранец лучше говорил по-русски, чем наш. Но после одного эпизода… Отвертеться ему не удалось.

Я поняла, что она про немецкое восклицание во время секса. Что же такое он ей сказал? Ерунда, а любопытно.

— Значит, ты полюбила гибрида, — заключила Клариса. — Тело Дениса с душой Пауля. А ведь это мечта многих женщин: взять лучшее от разных поклонников и слепить из этой глины прекрасного принца.

— «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича»… — процитировал Стас Гоголя. Жена с улыбкой кивнула, неспеша отхлебнув чаю.

— Получается, так. И что⁈ — запальчиво произнесла Оля. — Что в этом плохого? Или вы завидуете?

От столь дикого предположения я даже чаем поперхнулась. Представить, что Клариса, с ее идеальной жизнью и идеальным мужем, завидует Оле — непутевой квартирантке, влюбленной в гибрида — ну это надо постараться. Но, видно, любовь творит чудеса и кардинально меняет картину реальности.

— Плохого в этом вот что, — спокойно сказала Клариса. — Во-первых, тело Дениса принадлежит Денису, и Пауль занял его незаконно и без спроса. А во-вторых, не думаю, что он рассказал тебе всё.

И она вкратце изложила ошарашенной Оле всю историю: про секретную бомбу, про двадцать семь убитых сотрудников завода, про планы фашистов уничтожить по цепочке всю нацию, а заодно и про Марту, по которой до сих пор тоскует немецкий шпион и террорист. Периодически она обращась ко мне с просьбой подтвердить ее слова, и я послушно поддакивала. Излагала она все правильно, без малейших неточностей.

В конце этой речи я решила сделать контрольный выстрел прямо в мозг несчастной Оли:

— Пауль сказал, что до сих пор любит жену. Он был на все готов, чтобы заполучить ее письма, хоть они и обращены к другому мужчине.

Оля слушала молча, вперив глаза куда-то в стену, в самую глубину ее глубокого синего цвета. Я ожидала, что сейчас она расплачется, раскается, возненавидит немца и снова полюбит простого, но доброго паренька Дениса. Но она лишь дождалась паузы и холодно спросила:

— Так где Пауль? Вы обещали ответить.

Пришлось рассказать ей про души, теряющие силу вдали от дома, и про нашу совместную спецоперацию по вытуриванию пришельцев из Вязаного дома. Но она нетерпеливо перебила:

— Я это все знаю! И сразу поняла, что вы все подстроили! Так где он?

Я рассказала про больницу, куда отвезли бездыханного Дениса или то, что от него осталось.

— Адрес больницы!!! — взревела Оля. — Почему вы сразу не сказали, мра…

Ругательство застыло у нее на губах. Мы дружно встали, поняв, что чаепитие окончено. Я позвонила Саше, чтобы уточнить адрес, и он тут же ответил:

— Я тебе уже десять минут звоню, ты где вообще? Я приехал, у подъезда топчусь!

— Прости, телефон был на беззвучном! Ночь же…

Сообщив Оле все координаты ее любимого, я вышла в коридор, чтобы попрощаться с остальными и пойти встречать Сашу. Но пока мы стояли в коридоре, обсуждая наши дальнейшие шаги (Клариса настаивала, чтобы я позвонила Ромашке и узнала, что там с Машулей, а я полагала, что звонок в четвертом часу ночи — не лучшая идея), случилось кое-что еще. Из двери напротив вышел Максим, бледный и растрепанный. Из глубины его квартиры раздавались отчаянные вопли ребенка.

— Мам, Надя сбежала. Ушла, пока я мылся. Что делать⁈

— Теперь, сынок, пришла пора поговорить с тобой. Корю себя, что сразу не рассказала тебе всё, но теперь уж разговора не избежать.

— Мам, мне не до разговоров! Масик хочет грудь, а мама ушла и телефон не взяла! Он плачет, он голодный, и что мне делать⁈

Молодой отец был в полнейшей панике, да и молодой дед выглядел растерянным. Только юная бабушка Клариса оставалась совершенно спокойной. Одарив мужчин снисходительной улыбкой, она произнесла:

— Малыш, твоему сыну полтора года. Это уже не младенец, а здоровый бугай с как минимум двенадцатью зубами. Он прекрасно может питаться взрослой пищей. Дай ему что-нибудь из холодильника, не слишком вредное и жесткое, и желательно безалкогольное.

— То есть я в двадцать шесть лет малыш, а Масик в полтора года бугай? — уже спокойнее уточнил Максим.

— Получается, так. Все относительно, зайчик. Асенька, а ты что ушки греешь? Беги, встречай своего спасителя, пока он не замерз!

— Да я… — я смутилась. — Вам моя помощь точно не нужна?

— Ты нам и так безумно помогла. Дальше справимся сами. Хотя… ты беззвучный режим-то отключи. Мало ли что.

Мы снова распрощались, и семья Фахриди отправилась кормить своего наследника, а я помчалась вниз, встречать бывшего. Я уже приготовилась к его истерике из-за долгого ожидания, но Саша оказался неожиданно весел и… с цветами.

— Ой, спасибо! Где это ты раздобыл цветы посреди ночи?

— Места надо знать!

Я и сама понимала, что в Москве можно раздобыть что угодно и когда угодно, но все равно была тронута. Мы зашли ко мне в квартиру.

— Так вот, где ты теперь обитаешь, — осматривался Саша. Я внутренне сжалась и приготовилась обороняться против неизбежных шуток про «гигантские хоромы», на которые я променяла нашу нормальную двухкомнатную квартиру с отдельной кухней. «В тесноте, да не в обиде», «маленькая, зато своя!» и прочие банальности уже повисли на кончике языка, но Саша ничего такого не сказал.

— Я вино принес. Будешь?

— Ой нет, — замахала я руками. — Я сегодня уже вина напилась на крыше, мне хватило! Но ты пей, если хочешь. — я выдала ему открывашку и бокал, а сама стала варить себе кофе в любимой стамбульской турке.

— Не, я без тебя пить не хочу, — заявил Саша. — Давай мне тогда чайку, а вино выпьем в другой раз, когда повод будет… Он же будет, да?

— Будет, — сказала я и сама удивилась своим словам. О чем это я? Поскорее перевела тему. — Так как же ты оказался… там?

— На месте преступления? — усмехнулся Саша. — Чудесное стечение обстоятельств. Или неизбежность — это как посмотреть. Почему-то именно сегодня я вдруг решил навестить тебя. Давно как-то не виделись, знаешь. А может, что-то почувствовал, не знаю. Короче, приезжаю, а дверь закрыта, и домофон не работает. Пошел бросить вокруг дома в поисках другого входа и наткнулся на вашего дворника. Он мне и рассказал, что ваш домовладелец немного чокнулся и устроил своеобразный тим-билдинг с квестом. И сейчас, согласно утвержденной программе, вы будете слезать с крыши по пожарной лестнице. И что надо отойти в тень и подождать, пока вы не закончите все эти упражнения. Ну мы с ним и стояли вместе, любовались на вас. А потом я хотел тебе позвонить, но тут вижу: ты заходишь за дом с каким-то мужиком. Я, конечно, много чего подумал в тот момент, но решил подойти поближе и удостовериться. А потом этот амбал начал тебя душить. Я сразу кинулся на помощь, а там уже и дворник пособил, в общем, вырубили мы его. Как-то легко он вырубился, честно говоря. Болеет, что ли? На вид такой шкаф, а сам хилый. Потом еще блондинка прибежала, ну и стали мы тебя откачивать. Дальше сама знаешь.

— Ох, Сашенька, как же ты вовремя решил меня навестить, — выдохнула я, пораженная тем, на каком волоске висела сегодня моя жизнь. — Если бы не ты…

— Рано тебе помирать, дорогая. Не все еще кармические долги закрыты или как там у вас, у женщин, говорится? В общем, ты пока еще нужна этому миру. И мне.

— Да я и себе нужна вообще-то, — задумчиво произнесла я. — Хотя, конечно, приятно быть нужной кому-то еще, кроме себя.

Его пристальный взгляд начал вгонять меня в краску, так что я быстро перевела тему и стала рассказывать всю историю по порядку. Про Вязаный дом и все его тайны, которые и привели к нашему ночному чаепитию. Саша только языком цокал. А в конце сказал:

— Ну вот, так и оставляй тебя одну! Обязательно в заварушку попадешь, с блэкджеком и духами.

— Вкусный чай? — спросила я, многозначительно поднимая глаза.

— Если ты про тот случай, Асенька, то я больше никогда… Клянусь! Хочешь на крови поклянусь?

Он схватил нож, но я замахала руками:

— Не надо, нож все равно тупой! Только сильнее затупишь.

Саша хмыкнул. За пять лет жизни с комиком я у него кое-что переняла. Позвонила Клариса:

— Ася, извини, что опять мешаем твоему рандеву, но нужна помощь. Мы сейчас зайдем, а ты пока Роме все-таки позвони, хорошо? Это важно.

Я набрала номер и долго слушала гудки. Уже хотела положить трубку, но тут из динамика раздался сиплый шепот Ромашки:

— Что?

— Извини, что ночью звоню, но Клариса очень волнуется… Как там Машуля?

— Нормально! Пришла в себя, но ничего не помнит. Я сказал ей, что она болела, поэтому вот… Спит сейчас.

— Ох, ну и отлично. Надеюсь, все наладится, и она будет спокойно жить дальше. Будто ничего и не было.

— Вот именно! — прохрипел Рома. — Ничего не было! А знаешь, что самое прикольное?

— Что?

— Она не помнит, как мы расстались! И думает, что мы до сих пор… Ну, ты понимаешь!

— Понимаю, — улыбнулась я. Этот белобрысый Ромео уже забыл, как носился за мной и клялся, что бывшая забыта навек. Стоило Машуле вернуть к своему ангельскому облику еще и более-менее адекватное поведение, как он вновь влюблен по уши! А может, это раздельное проживание так повлияло? Переоценил все ценности в одиночестве, а тут такое счастье — любимая снова с ним в одной кроватке и даже не помнит, как он ее бросил одну в Вязаном доме.

Вот и мы с Сашей отдохнули друг от друга и… Но додумать эту мысль я не успела, потому что зашли Клариса со Стасом.

— Мы не можем найти Надю. Думаем, она где-то в доме. Может, в чью-то квартиру забралась? Помогите ее найти, ребят?

Меня удивило, что они называют Надей ее тело, оккупированное противным стариком, но, видимо, психологически им было так проще.

— Почему вы думаете, что она в доме? — спросил Саша.

— Ну, во-первых, как мы знаем, духи прошлого не выходят из дома, — пояснила Клариса. Я впервые увидела, что она нервничает, но все же она старалась сохранять спокойствие и даже говорила в какой-то напряженной неспешностью. — Даже не понимая, что к чему, они не могут покинуть его стены. Что-то им мешает. Так было и с Виктором, и с остальными. А во-вторых, мы заперли входную дверь.

— А как же Оля вышла? — спросила я.

— Выйти можно, а зайти нет. Мы же не хотим, чтобы все наши усилия пропали даром, и ненасытные души снова проникли в слабые тела жертв?

— Кстати, Рома сказал, что Машуля пришла в себя! И она ничего не помнит.

— Это хорошо, — сказал Стас. — Наш прораб тоже выписался из клиники довольно быстро. Так что будем надеяться, что процесс обратим.

— В общем, давайте так, — распорядилась Клариса. — Мы обыщем еще раз второй этаж, а вы первый. Подергайте все двери, вдруг кто-то забыл закрыть, и она там.

— Хорошо, — сказала я. — Опыт у меня уже есть. Кота нашла, директора завода и подавно найду. Директор же не кот, за щитком не спрячется.

— А что насчет крыши? — спросил Саша.

— Она же заперта, — ответил Стас.

— Вы уверены?

Супруги переглянулась и с криком «О господи!» помчались по ступенькам наверх. Мы отправились за ними. Дверь на крышу была слегка приоткрыта. Из замочной скважины торчал ключ.

— Вот поросенок, а! — крикнула Клариса, и я догадалась, что она имеет в виду Максима, который, видимо, и запер нас на крыше, а ключ оставил.

Мы выскочили на крышу. Мужчина в коричневом пиджаке стоял у кромки крыши и смотрел в черноту ночи. Может, конечно, он смотрел и не в черноту, а куда-то еще, но выглядел он как-то очень внушительно — как байронический странник над морем тумана с картины Фридриха.

— Стойте! — крикнула я.

— Наденька, стой! — крикнул Стас.

Мужчина обернулся, печально окинул нас взором и спрыгнул с крыши.

07.06.26, воскресенье.

Мы сидели около гигантского мексиканского кактуса, на одну из лап которого Саша повесил кепку, а Боря повязал узелочком свою неизменную бандану. Я даже удивилась, что она не прибита у него к голове. Наступило настоящее лето — такое теплое и уютное, когда уже не верится, что бывает по-другому, что еще недавно был какой-то снег, холод, красные носы, замотанные в шарфы, простуда на губах и лихорадка в душе.

Клариса любезно пригласила нас в бар, помещение которого вместе с остальным четырехэтажным особняком принадлежало ее семье и было, по последним данным, свободно от каких-либо духов, привидений и иных зловредных сущностей. За исключение легендарного кота БАРсика, который, по слухам, прожил двести лет и обрел невиданную мудрость. Один из постулатов его мудрости, видимо, заключался в том, чтобы не удостаивать вниманием мимолетных и малозначительных особ вроде нас, так что я его еще ни разу не видела.

Название заведения «Бар 'Амбар» удивляло меня своей рифмованной безликостью, но Боря пояснил, что хотя вывеска и была куплена прежним владельцем мимоходом на какой-то барахолке, ныне это место настолько легендарно и исторично, что менять старое название — просто преступление перед потомками.

Мы сидели втроем за грубо сработанным деревянным столом и ждали Альбину, застрявшую в пробке, и Кларису, которая просто опаздывала, без вежливо замаскированного объяснения. Боря пил чай и возмущался, что из чайника вытащили пакетик. Оказывается, в заведениях это делают нарочно, чтобы посетители, допив напиток, не превращались в бедных родственников, выпрашивающих бесплатный кипяточек, а заказывали второй чай.

— Я никогда так не жлобился, — сетовал бывший бариста. Хотя я уже догадывалась, что бывших в этом деле не бывает.

Саша кивнул, не отрывая губ от своего пива. Я цедила клубничный «дайкири» и вспоминала наш с Кларисой последний разговор в конце мая, когда я уже собрала свой желтый чемодан (и еще пару коробок, наполненных непонятно откуда взявшимися вещами) и прилежно отмывала квартиру, чтобы оставить ее пустовать и разрушаться в красивом и аккуратном виде.

Саша ждал меня в нашей (да, снова «нашей») двушке, всё еще полной моих старых вещей, по которым я успела сильно соскучиться. Особенно по голубенькому велосипеду с изогнутой рамой, корзинкой и подставочкой для стаканчиков, который мой комик снисходительно величал «утипусечным» — в противовес его брутальному спортивному шоссейнику, вечно перемазанному грязью от нехоженых троп.

И я уже заклеила скотч на коробках, подписала их высохшим маркером и вынесла на помойку невозможное количество мешков с мусором, а все еще не была уверена, что не совершаю ошибку, склеивая нашу колчерукую чашку любви, которая уже успела однажды так капитально треснуть.

Не подумайте, что я не хотела вернуться к Саше. Моё «да» было более, чем искренним, тем более, что впервые в жизни я говорила «да», ощущая легкий дискомфорт от стягивающего указательный палец колечка. Да и Вязаный дом все равно приходилось покидать, и честно спрашивая себя, хочу ли я переехать на новую съемную квартиру и продолжить мытарства гордой и независимой женщины, я честно себе отвечала: «Боже упаси».

И все же какая-то часть меня как будто смотрела со стороны с осуждением и периодически говорила под руку ехидным голосом что-то про старые грабли и тому подобное. Не сразу я поняла, что это голос Кларисы. Посторонней женщины, которая, однако, по какой-то неведомой причине стала для меня великим авторитетом.

И вот очередной мешок наполнился мусором, и я вновь потопала на улицу к контейнерам, вытирая пот со лба рукой в резиновой перчатке. Там-то я и встретила Кларису.

— О, Асенька, ты еще тут? — удивилась она.

— Сегодня съезжаю.

— К Саше?

— Угу.

— Поздравляю! Это прекрасно.

— Вы думаете? — я с подозрением взглянула на нее. Моя воображаемая Клариса так бы не сказала.

— А что плохого в браке по любви? — и она, улыбаясь, схватила мою руку и сквозь желтую резиновую перчатку нащупала кольцо. Вот это наметанный глаз! Или просто опыт?

— Ну мы же поссорились, расстались. Разве после такого есть шанс на счастливую жизнь?

— Мы со Стасом тоже однажды развелись. Давно, только-только Максик родился. Три года жили врозь. И что в итоге? Худшие три года в моей жизни. А потом лучшие двадцать.

— Ничего себе! Так вот, почему вы спорили, сколько лет вы в браке… Я помню, как раз была разница в три года. Ну… А как же все эти народные мудрости про реку, в которую нельзя войти дважды?

— Решай сама, — тут же без боя отступила Клариса. — Я за тебя твою жизнь жить не собираюсь. Меня и моя вполне устраивает. Как ни поступишь, а все равно будешь жалеть. Или не будешь. Это уже от твоей внутренней оптики зависит, а не от выбранного пути. Тем более, что путь ты уже и так выбрала, и ждешь только одобрения со стороны метафорического общества. Хотя, признаюсь по секрету, этого одобрения у тебя не будет никогда. Да и нахрен оно тебе не нужно.

После этого разговора воображаемая Клариса в моей голове замолкла, зато настоящая превратилась в недосягаемый образец житейской мудрости и светоч разуме во тьме вселенной. Поэтому, когда она пригласила нас, четверых птенцов Вязаного дома, отметить наши синхронные, хоть и независимые друг от друга помолвки, я была весьма польщена.

— Хорошее пиво, — удовлетворенно произнес Саша, опуская пустой бокал. — Оно имеет цвет, вкус и запах пива, а это в наше время большая редкость.

— Повторить? — тут же материализовался рядом бармен. В воскресенье народу почти не было, и молодому труженику шейкера и открывашки было, видимо, скучно торчать за стойкой.

— Давайте, — согласился Саша. — И девушке тоже коктейль повторите, да?

Это «да?» было обращено ко мне, и хотя я вяло помотала головой, этот протест выглядел достаточно притворным, чтобы его проигнорировать.

— Могу порекомендовать наши крафтовые эли, — активничал бармен. — Есть вишневый, фейхуёвый и с шоколадными нотками.

— Избави боже, — поморщился Саша. — Предпочитаю классический рецепт, по которому еще жены викингов варили этот нектар богов, не портя его ни вишневым сиропом, ни фейхуй… ну, этим вот самым, ни шоколадными нотками.

В бар влетела Альбина и без промедления плюхнулась на стул, заботливо пододвинутый ее бородатым женихом.

— Маргарита, вы слышали новость? — первое слово было обращено к работнику бара, а остальные к нам, но прозвучало это как единая фраза.

— Вам коктейль «Маргарита» или пиццу «Маргарита»? — уточнил бармен.

— Давайте и то, и другое, и чай повторите, — вмешался Боря. — И пакетик больше не вынимайте.

В последние слова он вложил всю горечь разочарованного клиента и мудрость старшего товарища, но бестолковый юнец не распознал ни одного оттенка.

— Какая новость? — спросила я.

— Оля устроила сидячую забастовку. Уже почти все из Свитера съехали, а она не хочет. Грозится приковать себя к батарее и пойти в суд! Или наоборот.

— Ничего себе! — как бы присвистнула я, хотя уже слышала про эту историю от Ромашки. — А что Денис?

— Живет с ней как миленький. Но я уверена: как только она поймет, что дух Пауля не собирается в него больше вселяться, сразу бросит. Она его уже ненавидит просто и терпит лишь потому, что его тело — подходящий сосуд для этого немца.

— Насколько я понимаю, духам все равно, какое тело занимать, — вмешался в разговор Саша. — Какое под руку подвернется, туда и запрыгнут.

— Главное, чтобы человек был ослаблен депрессией и всякой апатией, — добавила я. — Чтобы им было удобнее в нем обосноваться.

— Вот именно! — вскрикнула Альбина, отхлебывая чай из Бориной чашки. — А самый депрессивный человек в Вязаном доме на сегодня кто? Оля! Представляете, какая будет хохма, если этот неуёмный Пауль вселится в нее саму?

— Достойный сюжет для хоррора, — заметил Саша. — Про любовь к себе.

— Да уж, смешно аж жуть, — помрачнела я. — Неужели нельзя ее как-то образумить? Ведь она вроде умная женщина и должна осознавать все риски. Разрушить свою жизнь ради какого-то… гибрида?

— Пробовали, все без толку, — отмахнулась Альбина. — Любовь зла. Бедный Денис! Как он только не понимает, что она видит в нем кого-то другого, а его настоящего — терпеть не может.

— Можно подумать, другие люди в его ситуации это понимают, а не страдают годами в иллюзиях.

Эту фразу произнесла Клариса, которая незаметно появилась из-за кактуса, ослепив всех своей неувядающей красотой и чем-то бриллиантовым на шее.

— Потап?

Юный бармен с грацией медведя (в честь которого его, возможно, и нарекли) выскочил навстречу драгоценной клиентке.

— Давай бокал «примитиво» для начала, — Потап услужливо поклонился и помчался выполнять заказ. — Это очень хорошее, хоть и дешевое испанское вино, — объяснила она нам. — Не смотрите на название. Точнее, смотрите, но знайте, что оно значит раннее созревание винограда. Хотя в Советское время, во избежание примитивных ассоциаций, этот сорт называли «Цинфандель» или «Зинфандель».

Во время этой информационной справки Боря уже тащил пятый стул и, убедившись, что Альбина увлеченно разглядывает свои ногти, с поспешной галантностью поцеловал руку Кларисы.

— Ну что, детишки, как ваши дела? — спросила наша бывшая домохозяйка, усевшись и элегантно елозя попой по стулу, чтобы расправить плисовую юбку.

Мы наперебой принялись уверять ее, что дела наши идут как никогда прекрасно, хотя мы все страшно скучаем по нашему Вязаному дому, жизнь без которого хоть и хороша, но все равно «не то».

— Эх, милый дом! — вздохнула Клариса. — Мы со Стасом скучаем по нему куда больше вас, ведь это не только часть нашей жизни, но и утраченная пенсия Ирины Петровны. Но, с другой стороны, дом сделал свое дело и может «уходить». Две будущие новые семьи, и все благодаря ему!

— В нашем случае, скорее, всё случилось вопреки вашему странному дому, — возразил Саша.

— Это ты так думаешь, — уклонилась от спора Клариса. — Как там, кстати, Маши и их кавалеры? Еще две влюбленные парочки, чьи свадьбы, я надеюсь, впереди.

— У вас прямо как в фильме, — подивился Саша. — «Четыре свадьбы и одни похороны».

Я вспомнила про Виктора и подумала, что и правда, какое счастье, что похороны были всего одни.

— Все у них хорошо, — сказала Альбина. — Мы, правда, не общались. Но если бы было плохо, я бы узнала. Обычно если люди пропадают с радаров, то у них все хорошо. Особенно, если пропадают попарно.

— А как Надя себя чувствует? — спросила я, стыдясь за несколько секунд, потраченных, чтобы вспомнить ее имя.

— Нормально, уже выписали, — ответила Клариса. — Нам повезло, что в доме всего два этажа и что прямо по курсу падения располагалась изящная березка, которая своими раскидистыми веточками самортизировала удар.

— Мое дерево! — с гордостью воскликнула я. И действительно, то самое дерево, вид на которое так расхваливала Альбина в мой первый приезд в Вязаный дом, в конечном итоге, ценою своей целостности спасло целостность костей (а то и жизнь) Нади.

— Бедная Надя! — вздохнула Альбина, вгрызаясь в сочную пиццу и запивая одноименным напитком.

— Нет худа без добра, — с непринужденной циничностью рассуждала Клариса. — По сути, этот непутевый старик сильно облегчил нашу задачу, самостоятельно покинув Дом-Свитер, хоть и нестандартным путем через крышу. Уже по пути в больницу его скорбный дух покинул тело, а спустя несколько часов к нам вернулась надежда. И с маленькой, и с заглавной буквы. Конечно, она ничего не помнила об этом вечере, но зато вспомнила, что у нее есть семья, и это следует ценить. Затянувшаяся послеродовая депрессия испарилась. Шоковая терапия тоже иногда работает. А иногда работает только она.

— Я думаю, этому бедолаге было слишком неуютно в женском теле, — предположила я. — Долго бы он в таком положении не протянул.

— Да, — кивнула Клариса. — Бедный директор завода! Мало того, что попал в капиталистическое будущее, так тут еще и внезапно нарисовавшийся муж, страждущий любви, и ребенок, страждущий присосаться к его директорской груди. Слишком жестокий гендерный переход! Спасибо, Потап, — она подняла принесенный барменом бокал и призывно оглядела нас. Мы тут же подняли наши емкости для напитков.

— Ну, за гендерную идентичность! Пусть она никогда нас не подводит и не приводит на край крыши.

Странный тост, но мы послушно чокнулись.

— Заодно и Масика отлучили от груди, — вдруг добавила Клариса. — Всё к лучшему. Им давно было пора расстаться с материнской сиськой. И Масику, и Максику.

— А что будет дальше с домом? — задала я вопрос с заведомо печальным ответом.

— То же, что и было предыдущие восемьдесят лет, — пожала Клариса плечами. — Снести его нельзя, это памятник архитектуры. Жить в нем тоже нельзя. Можно продать, и даже за очень прекрасные деньги, но это негуманно. Будет и дальше стоять и украшать промзону своим причудливым ориентальным орнаментом. Грустно, но такова его судьба.

Альбина предложила выпить за судьбу. Нам было все равно, за что пить, так что и этот тост протестов не вызвал.

И вдруг Клариса огорошила меня новым вопросом:

— Ася, а как продвигается твоя книга?

— Что? Откуда вы знаете? — я была в полнейшем замешательстве.

— Мне Альбина рассказала.

— А ты откуда знаешь? — уставилась я на Альбину.

— Ну помнишь, я к тебе заходила пару раз, а ты по клавишам стучала. Быстро так: тыц-тыц-тыц-тыц…

— И что? Мало ли, что я могла печатать.

— Ну, у тебя лицо было такое… писательское. Одухотворенное такое, сосредоточенное. У меня такое было, когда я стих на мамкин ДэРэ сочиняла. Как будто нет в мире ничего важнее и чудеснее этой твоей писанины. Ой, в смысле, творчества.

— Это просто дневниковые заметки, — хмуро защищалась я. — Чтобы сохранить всю эту историю… Для будущего.

— И это совершенно правильно! — похвалила Клариса. — Обязательно допиши, а я помогу издать. В нашей домашней библиотеке и на скромной книжной полке «Амбара» твоя книга обязательно займет подобающее место. Кстати, ты читала книжку нашей Глафиры?

— Кто это? — спросила я, хотя имя показалось знакомым.

— О, это легендарная личность! Волею проказницы судьбы эта законченная интровертка стала управлять развеселым баром. Вот этим самым, где мы сейчас сидим. И пережила приключения не менее увлекательные, чем выпали на вашу долю. Обязательно прочти ее книгу, я уверена, что тебе понравится. Клариса направилась к книжной полке, на которой пестрели тома самой разномастной литературы, от строгой классики до мятых детективчиков в аляповатых обложках. Достав одну из книг, она протянула ее мне. На обложке желтыми буквами светились слова, которые я уже видела сегодня на вывеске: «Бар 'Амбар».

— Вот, возьми, но только с возвратом! Тираж ограничен.

Я стала уверять, что обязательно верну и буду беречь ценный экземпляр как зеницу ока, но Клариса уже отвернулась от меня:

— О, здравствуйте, уважаемый! Очень рада вас видеть! А вы уже ознакомились с этой книгой?

Сначала мне показалось, что она разговаривает с пустотой, но затем, опустив глаза, я увидела упитанного, угольно-черного кота с белым пятном на шее в форме бантика. Кот поднялся на задние лапки, внимательно осмотрел обложку и важно кивнул.