В своей основе повесть «Крик певчей птицы», рассказывающая о расследовании тяжкого преступления, документальна. Перемещены во времени лишь отдельные эпизоды, изменены фамилии действующих лиц и места событий. Значительное место здесь отведено быту, службе солдат и офицеров внутренних войск.
Всякая встреча с новой интересной книгой — приятное событие. Для меня представить повесть Александра Горлова «Крик певчей птицы» вдвойне приятно. Во-первых, открыть для читателей моего родного орденоносного Ставрополья нового литератора-земляка; во-вторых, представить его как офицера внутренних войск МВД СССР.
Уроженец села Ново-Заведенного Георгиевского района Александр Горлов на Ставрополье закончил среднюю школу, Иноземцевское педучилище, затем работал в краевой газете «Кавказская здравница». Отсюда он был призван на действительную военную службу во внутренние войска МВД СССР.
Рассказы, очерки А. Горлова публиковались в центральных газетах и журналах.
Некоторые произведения помещены в коллективных сборниках, вышедших в «Молодой гвардии», Военном издательстве Министерства обороны СССР, которое, кстати, в 1967 году выпустило книгу Горлова «Когда небо стонало», рассказывающую о героизме советских людей в борьбе с гитлеровцами. Через год республиканское издательство «Кыргызстан» познакомило читателей с его документальной повестью «Шепчут листья акации», посвященной подвигу героя внутренних войск Турсуна Рустамова. Оставаясь верным военно-патриотической теме, Горлов позднее в Воениздате выпускает новую книгу «Сержант ведет в атаку».
Повесть «Крик певчей птицы» документальна, она является плодом наблюдений автора, его встреч с однополчанами, героями боевой службы. Автор был свидетелем многих подвигов солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров внутренних войск. Поэтому он в своей новой книге «Крик певчей птицы» пишет о том, что прошло перед его глазами за время более чем десятилетней службы во внутренних войсках. Оттого ему так удались образы солдата Александра Степанова, сержанта Острякова, комбата Кострова, капитана Кошелькова и других воинов.
С особым интересом читаются страницы, рассказывающие о подвиге рядового Степанова. Автор сумел проследить становление солдата, его путь от неопытного новичка, мечтающего о доблести, о славе, но вместе с тем поначалу мало что делавшего для того, чтобы овладеть боевым и служебным мастерством, до передового воина, подлинного мастера боевой службы.
Степанов под воздействием командиров, политработников, комсомольской организации освобождается от груза вредных привычек, мешавших ему образцово выполнять свой воинский долг. В первых главах мы видим его разочарованным, недовольным своим непосредственным начальником — сержантом Остряковым. Солдату кажется, что в службе ему не везет, сержант к нему придирается. В действительности же Остряков не только требовательный, но и заботливый командир, всецело отдает себя службе. И вот эта целеустремленность сержанта покоряет Степанова, способствует его перевоспитанию. В финале мы видим Степанова уже сержантом. Он так же, как и Остряков, требователен к подчиненным, учит их и воспитывает на личном примере.
Резким контрастом героям-воинам показаны матерые, отпетые преступники, которые пытаются уйти из-под охраны, уклониться от отбытия установленного судом срока наказания. Но на их пути встают неподкупные, бдительные воины и своим мужеством, стойкостью, умелыми и решительными действиями предотвращают новые правонарушения и тем самым обеспечивают мирный, созидательный труд многих советских людей.
Повесть «Крик певчей птицы», написанную в приключенческом жанре, с интересом прочтут и воины, и люди гражданских профессий. Солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров она учит стойкости, самоотверженному выполнению своего долга перед Родиной. Призывную молодежь в какой-то степени познакомит с внутренними войсками, их напряженной боевой службой, полной опасностей, невзгод, риска.
Внутренние войска МВД СССР имеют славные боевые традиции. Воины-чекисты вписали немало героических страниц в летопись Советских Вооруженных Сил. В годы гражданской войны они вели непримиримую борьбу с контрреволюцией, бандитизмом, спекуляцией, экономическим саботажем. Только в 1918—1919 годах органы и войска ВЧК раскрыли и ликвидировали 447 различных контрреволюционных организаций и групп.
Во время Великой Отечественной войны воины-чекисты вместе с частями Советской Армии самоотверженно сражались с немецко-фашистскими захватчиками, в боевом содружестве с пограничниками охраняли тылы действующих фронтов и армий. Более ста пятидесяти солдат и офицеров внутренних войск МВД удостоены высокого звания Героя Советского Союза.
В битве за Сталинград, например, подлинное мужество и отвагу проявили бойцы и командиры 10-й дивизии НКВД. Сейчас на месте былого сражения высится памятник воинам-чекистам. На десятиметровом пьедестале — чекист, стремительно взметнувший меч, как бы предупреждает, что любая попытка помешать созидательному труду советских людей встретит сокрушительный отпор.
Сегодня личный состав войск вместе с советской милицией участвует в охране общественного порядка.
Вся история войск МВД вызывает чувство восхищения и огромной благодарности старшим поколениям бойцов. Они многое сделали для прославления своих частей и подразделений. А когда ветераны уходят в запас, эстафету подвигов продолжает новое поколение. Об этом поколении как раз и рассказывает в своей повести Александр Горлов.
Автор отобразил лишь маленький кусочек из многогранной деятельности войск. Но как важна, почетна и ответственна служба воинов, которые наряду с сотрудниками других органов и служб МВД активно участвуют в сложном процессе перевоспитания людей, временно изолированных от общества за совершенные преступления. Главное оружие солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров войск — постоянная высокая бдительность. Это такое оружие, которое никогда не ставится в пирамиды, не уходит в запас.
Замечательный писатель М. А. Шолохов, обращаясь к советским воинам, писал: «Пока вы на посту, страна дышит спокойно». И это так. Своей повседневной службой солдаты, сержанты, прапорщики и офицеры вписывают в летопись боевой славы новые страницы бдительности, стойкости, самоотверженности, честности и неподкупности.
К сожалению, о внутренних войсках мало сказано в нашей литературе. И выпуская в свет повесть «Крик певчей птицы», издательство в какой-то степени восполняет этот пробел, помогает командирам и политработникам в воспитании сегодняшнего поколения советских воинов.
Стена качнулась и стала медленно оседать. Еще минута, и она с грохотом рухнула на землю, подняв столб пыли. Лешка передернул рычаг, сдал бульдозер на несколько метров назад и с лихим азартом нанес новый, еще более сокрушительный удар.
Груда бревен, битого кирпича, щебня топорщилась там, где только что стоял одноэтажный барак. Лешка соскочил на землю и, вытирая ветошью руки, придирчиво оглядел свою «махину». Выпрямился, посмотрел по сторонам, заметив прораба, крикнул:
— Василий Иванович, не знаете, где можно попить?
— Тут недалеко что-то вроде родничка есть. Спроси у ребятишек, они покажут.
Склон оврага, куда бульдозерист недавно столкнул небольшую кучку хлама, начинался сразу же за разрушенным бараком, и Лешка подумал, не сбросить ли весь этот мусор вниз. Идея понравилась ему, и, напившись, он поспешил к, трактору. Включил сцепление, развернул бульдозер. Еще один, последний заход.
Вдруг он заметил большое квадратное отверстие, куда ссыпалась земля. Затормозил и выпрыгнул из кабины трактора.
Перед ним зияла черная дыра. «Что за черт? На погреб не похоже, и не подпол. Может, колодец? Точно!»
Лешка подошел к самому краю провала и присвистнул:
— Ого, метра четыре, не меньше. Надо завалить. А то пацанва кругом, до беды недалеко.
Он собрался было снова залезть в кабину, как внимание его привлекло что-то серое, видневшееся на дне ямы. «Кажись, мешок», — сообразил бульдозерист. Еще не рассмотрев «находки» как следует, Лешка почувствовал, что им овладевает странная тревога. На мешке проступали какие-то темные пятна. Чем дольше всматривался Лешка в предмет, брошенный в колодец, тем отчетливее угадывались в нем очертания человеческой фигуры.
Обе милицейские машины подъехали почти одновременно. Молоденький лейтенант, выскочив из голубого «газика», бойко крикнул рабочим:
— Разойдемся, товарищи! Разойдемся!
Строители нехотя расступились.
— Сидоренко, лестницу, быстро! Дмитрий Дмитриевич, фотографируйте.
И снова обратился к рабочим:
— Ничего не трогали? Так-с, хорошо… Кто из вас обнаружил труп?
— Алексей Кожух, — ответили из толпы.
Лейтенант что-то быстро записал в блокнот и, обращаясь к бульдозеристу, произнес:
— В котором часу, говорите, увидели? В одиннадцать?.. А могли бы вы точно показать, как располагался колодец по отношению к бараку?
Лешка сбивчиво стал было рассказывать, как начал сносить северную стену, где были окна на улицу, как стена не поддавалась, но лейтенант прервал его на полуслове:
— Яма эта находилась во дворе барака?
Бульдозерист почесал затылок:
— Во дворе, это я точно помню. Над ней стояло что-то вроде сараюшки, закутка такого.
— Сверху яма была завалена?
— Да.
— Не помните, что там было?
— Ну уж этого я никак не упомню. Мусора здесь везде хватает.
— А куда сбрасывали?
— Вот, чуть дальше, на дно оврага.
— Можете показать, где?
Лейтенант и Лешка подошли к самому краю оврага.
— Да-а, поработали вы на славу! — произнес лейтенант не то с ноткой одобрения, не то с ноткой осуждения в голосе.
— Да кто же знал, что тут такой «подарочек» обнаружится?
Когда они вернулись к месту происшествия, санитары укладывали труп в машину скорой помощи.
Агафоновна протиснулась, наконец, к самому прилавку и, сунув в квадратик оконца свое маленькое личико, запричитала на одной ноте:
— Любаша, дай-ка с полкило морковки. Кочанчик капустки небольшой. Нет, не этот, а вон тот, — показала она на большой белый кочан. — Ой, Любка, да какая ты непонятливая. Да вон тот, тебе говорю!
— Бабусь, я ж тебе его и даю. Подставляй сетку!
Бабка долго рылась в кошельке, ища мелочь. Наконец, расплатилась, но уходить не спешила.
Овощная палатка на углу Пролетарской и Лиственной была в поселке людным местом. Двадцать минут в очереди за свеклой и капустой — и ты в курсе всех последних событий в Заводском.
Обычно чего тут только не услышишь. Но сегодня все разговоры о Зинке. Жизнь в поселке в общем-то не богата чрезвычайными событиями, здесь даже семейная ссора сразу же становилась предметом всеобщего обсуждения. К тому же Зинку знали многие, росли-то друг у друга на глазах, и потому так ошарашила эта страшная весть.
— Слышала, Люб, что с Зинкой стряслось-то? — вновь заговорила старушка. — Господи, страсть-то какая. Нонешной ночью я глаз не сомкнула. Вот стоит она передо мной живая и все тут.
Любка, крепко сбитая бабенка, у которой все так и горело в руках, о случившемся узнала еще до того, как открыла свою палатку. Прослышать прослышала, а сначала не поверила. Но когда чуть ли не каждый встречный вместо «здравствуйте» говорит: «С Зинкой беда какая произошла!..», она поняла, что это не слухи.
— На мать ее, Марью, смотреть страшно. Почернела лицом, — продолжала между тем Агафоновна.
Может быть, впервые за все время Любкиной работы никто в очереди не торопил бабку, не возмущался: «Дескать, что разболталась, старая, бери и уходи».
Продавщица отложила в сторону счеты и, отодвинув небольшую стеклянную раму, наклонилась к окошку.
— Я-то думала, — произнесла она, — что Зинка завербовалась куда.
— Да мы с Марьей спервоначалу сами так полагали. Уж больно Марья была на нее в обиде: почему из дому тайком ушла? А вон оно как вышло! Недалеко, оказывается, девка убежала. Ой, беда, беда…
— По совести я тебе вот что скажу, Агафоновна, — вмешалась в разговор стоявшая за ней сухопарая пожилая женщина в круглых роговых очках, делавших ее похожей на сову. — Она сама во многом виновата. Ты посмотри, как она жила? Мать тянула в две смены. Во всем отказывала себе, все ей, все ей, «доченьке». А та полегче в жизни дорогу искала. С работы на работу скакала, как незнамо кто. На уме-то у девки, поди, одни танцульки были. Черт-те с кем по ночам шлялась. Вот и уплясали девчонку!
Старушка в сердцах махнула рукой:
— Шире себя жить — добра не нажить.
Стоящая рядом высокая полногрудая женщина с детской коляской вздохнула:
— Уплясали… Говорите-то как-то не по-людски. Не знаю, как можно так. Человек все-таки.
— Человек?! — возмутилась старуха в очках. — Да она имени-то такого недостойна. Глаза — бирюза, а душа — сажа. Для такого характера и сатана — не пугало. Если кого жалко, так это мать ее жалко. Всю жизнь с ней маялась, — и, обращаясь к Агафоновне, спросила:
— Ну-к, скажи, подруга, ты ведь с Марьей, поди, лет двадцать под одной крышей прожила, как она с Зинкой еще в школе мучилась.
Агафоновна, не оборачиваясь, ответила:
— Чего там. Нашла что вспоминать, Карповна. Твой Петька, что ли, хорошо учился?
Карповна вся задрожала, очки так и запрыгали на носу:
— Ты моего Петьку хоть раз пьяным видела? А Зинка, поди, каждый вечер.
Агафоновна аккуратно сложила овощи в плетенку. Но ушла не сразу. Остановившись возле соседки, опустила сетку на землю:
— Я тебе, Карповна, так скажу, будь у тебя какой-раскакой Петька, а случись с ним, как с Зинкой, ты б не больно-то болтала.
В очереди зашумели.
— Уж очень ты, Карповна, людей не любишь!
— Не старуха, а бутыль с желчью…
— А чего попрекать Карповну? Молодежь нынче, известное дело, какая.
Продавщица постучала в стекло:
— Эй, бабоньки, тише. Тебе что, Карповна?
Карповна приблизила очки к стеклянной раме прилавка и, прищурившись, долго всматривалась в лотки за спиной продавщицы.
— Чего это, Любка, свекла нынче у тебя такая крупная, ровно кормовая. А морковь-то! О-о… Да и взять-то у тебя нечего, смотрю.
— Карповна, а ты б свою сажала. Народу бы в очереди меньше было, — засмеялась Любка.
— Ну, ладно огрызаться-то, молодая еще… Дай-ка картошки пяток килограммов. А лук у тебя есть?
И уже пряча взвешенный лук в сумку, Карповна не выдержала:
— Все-таки, как вы ни судите, ни рядите, бабы, а по мне — Мария виновата. Упустила девку.
— Не знаю, кто там виноват, — проговорила продавщица, — а у меня нынче у самой из рук все валится.
И, набрасывая картофель в ведро, добавила:
— Ты говоришь — матери не помогала? Однако Мария редко ко мне за чем приходила, все больше Зинка. А вот Петьку твоего я что-то совсем не вижу. Разве что после опохмелки за огурцом придет.
— Да будет врать тебе. Нашла кого защищать! Зинку! У нее что ни вечер, то новый. Вот, видать, один из кавалеров ее и тюкнул.
Старичок, стоявший в очереди одним из последних, не выдержал:
— Слушай, Карповна, случаем, Петька твой не в берете ходит?
Карповна удивленно обернулась:
— Ну, в берете. А что?
Женщины притихли.
— Так и есть, — старичок ухмыльнулся. — Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели.
Рука у Карповны как-то сама собой опустилась, хозяйственная сумка наклонилась, и на землю стала медленно падать картошка.
В очереди теперь воцарилась полная тишина.
Карповна подняла сумку, собрала с земли картошку, выпрямилась:
— Хоть и стар ты, Петрович, голова вон вся плешью покрылась, а дурак-дураком, — и, повернувшись, зашагала прочь.
— Ну что, уснули? — послышалось за прилавком. — Чья там очередь?..
— Карповна, тут тебя человек какой-то дожидается, — навстречу старушке шла соседка с третьего этажа.
— Какой еще человек? — не без тревоги спросила Карповна.
— Не знаю, я в его паспорт не глядела.
У подъезда действительно прохаживался среднего роста мужчина в бежевом костюме. Карповна обратила внимание, что он нетерпеливо посматривал на часы.
«Не этот ли меня дожидается», — близоруко сощурив глаза, подумала Карповна.
Человек обернулся И вдруг спросил:
— Вы Власова? Надежда Карповна, кажется?
— Да, — удивилась Карповна, недоумевая, откуда этот неизвестный ей человек знает не только ее фамилию, но имя и отчество.
Незнакомец отрекомендовался:
— Никитин, инспектор уголовного розыска.
«Никак, с Петькой?» — помертвела Карповна.
— Поговорить с вами хотел, — между тем произнес инспектор.
В ушах Карповны дребезжал голос старичка из очереди: «Не иначе, как твоего в последний вечер с Зинкой видели».
Старуха не помнила, как поднялась по лестнице, как открывала дверь…
Минут через сорок Никитин уже возвращался к автобусной остановке. От дома Карповны до остановки было довольно далеко.
Никитин миновал узкую зеленую улочку, вышел на небольшую площадь, асфальтированный прямоугольник, прошел мимо зеленой овощной палатки, возле которой толпился народ. Широкая Садовая улица круто спускалась с косогора. Остановка была сразу за углом направо. Если же повернуть влево, то метрах в тридцати можно было увидеть маленький аккуратный домик, весь утопавший в зелени. Никитин знал не только этот дом, расположение его комнат, но и каждую мелочь в нем. Мария с дочерью жила в комнате на втором этаже. Еще двое соседей: муж с женой — пенсионеры. И машинист из депо. С каждым из них Никитин виделся по многу раз, беседовал и постепенно убеждался, что к делу об убийстве девушки ни соседи, ни вообще кто-либо в доме никакого отношения не имели.
Он вспомнил только что закончившийся разговор с Власовой. Эта настороженная, нахохлившаяся старуха произвела на него неприятное впечатление. Сдержанная во всем, что касалось ее и сына Петьки, старуха не утруждала себя в выборе выражении, если речь заходила о соседях, с особенным удовольствием подчеркивая их недостатки и пороки. Правда, надо было отдать должное этой пожилой женщине. Показания она давала не сбивчиво, толково. А что касается ее эмоций, то Никитин просто старался не обращать на них внимания. По дороге к автобусной остановке он припоминал наиболее существенное из того, что говорила Власова о Зинаиде.
Встречи с сомнительными парнями. Гулянки чуть ли не до утра. И, видимо, не за свой счет. Перепродажа дефицитных вещей…
Собственно, его интересовала не столько сама Власова, сколько ее сын. В отличие от матери, Петька говорил о Зине только хорошее и даже пару раз огрызнулся, когда мать, не жалея черных красок, с особенным удовольствием, как показалось Никитину, стала наговаривать на Зину. Видимо, Петр хорошо знал не только Зину, но и тех, с кем она дружила.
«Кто они? Что из себя представляют? А впрочем, скорее всего такие же, как и она, любители легкой жизни».
Однако Никитин чувствовал, что поиски разгадок, поиски ответов на эти вопросы почему-то не доставляли ему на этот раз внутреннего удовлетворения. Слишком обычным, ординарным казалось ему происшедшее в Заводском. Ни особых хитросплетении, ни особых ходов и головоломок. Время и только время требовалось для разматывания этого, как ему представлялось, не слишком запутанного клубка.
А он, как назло, именно сейчас нуждался в такой работе, которая бы поглотила его целиком, не оставляя времени для тягостных дум, неотступно преследовавших его. В голове с утра до вечера билась одна и та же мысль: «Правильно ли поступил, уговорив наконец жену согласиться на операцию?». Она болела давно и серьезно. Даже те из врачей, кто долго и упорно отстаивал идею консервативного лечения, начали прозрачно намекать ему, что радикально помочь больной сможет только операция. Он поражался мужеству Наташи, которая еще находила в себе силы не только бороться с жесточайшими приступами, но делала все, чтобы не изменить привычного уклада их жизни.
Никитин взглянул на часы. Недовольно поморщился. В этом поселке еще автобусы ходят с пятое на десятое. Какой же он глупец, что не дождался машины и решил добираться до города электричкой! У профессора должен быть через два с половиной часа. Хоть шар земной тресни пополам, он должен быть у профессора.
Конечно же, он очень признателен Воронцову. Молодец все-таки Федор Степанович! Устроить консультацию у такого светила — это совсем не просто.
В электричке Никитин почувствовал, как он измотался за день. Мысли перескакивали с одного на другое. Но одна мысль назойливо сверлила мозг, ни на минуту не оставляла в покое: «Ну, состоится консультация… Ну, даже пойдет жена на операцию. Но кто может поручиться за благополучный исход?»
Прогнал мысль прочь. Постарался думать о другом.
«А может быть, Воронцов прав? Упрямый же, чертяка!» «Я полагаю, что жертва не связана с ограблением сберкассы». «Я полагаю», — иронически усмехнулся Никитин, вспоминая особую манеру Воронцова находить какие-то сухие, казенные слова. И вообще во всей его чопорной фигуре, в худощавом лице, на котором, казалось, раз и навсегда застыло одно и то же выражение невозмутимости, было что-то от сдержанности, граничившей с сухостью. Но Никитин знал, что эта педантичность носит лишь внешний характер. В душе же человек этот добр и отзывчив. И, может быть, как раз поэтому Никитину доставляло иногда удовольствие посмеяться над манерами своего коллеги. «Я полагаю…» Полагать легче всего. Особенно, когда фактов нет.
Правда, и у него, Никитина, доказательств в пользу своей версии не было. Но все-таки кое-чем он уже располагал. Например, показаниями дворничихи. Тут и сомневаться не в чем. Женщина, которую видели в сберкассе, и убитая — одно и то же лицо. Это факт.
Воронцов строит свои предположения на показаниях тех двоих, проходивших по делу об ограблении. Они начисто отвергают причастность к ним некой женщины.
Который час? Половина восьмого… Профессор принимает, кажется, до девяти.
Воронцов уверял, что профессор — чуть ли не единственная в стране величина по таким болезням. Ну что ж, послушаем еще одно мнение…
Стоп! Почему раньше об этом не подумал? Ведь мать Волковой утверждает, что накануне была получка. И вместе с тем Зина все-таки пришла в сберкассу. Зачем? Правда, в жизни все бывает. А через несколько минут ее же видят в обществе каких-то подозрительных субъектов недалеко от кассы. Да нет, тут все ясно. Пожалуй, Власова права. Как эта старуха любопытно выразилась? А-а, вспомнил: «Свои же и уплясали»… Сколько? Без четверти восемь. Теперь он успеет. Как имя, отчество профессора?
Никитин достал записную книжицу, быстро перелистал несколько страниц:
— Матвей Абрамович. Та-ак. Живет, на Ленинградском. Пожалуй, прямо на вокзале возьму машину а привезу старика на такси.
Он не знал, что все случится так быстро. Правда, где-то в глубине души чувствовал, что ехать все-таки придется, причем — далеко, в колонию. Как лучше все это объяснить Наташе?
Еще на лестничной клетке он почувствовал запах жареного мяса. Видно, на обед будет Наташино фирменное блюдо — медальоны из телятины.
«Сколько раз говорил ей, что буду обедать в столовой. Нет, все равно готовит. Еле движется. Боли такие, что где только берутся силы перенести их. И всегда чисто, всегда убрано, всегда готов обед…»
Звонить не стал. Открыл дверь ключом.
— Сергей, ты? Чего сегодня так рано? Придется подождать.
Он прошел на кухню. Поцеловав ее в щеку, спросил:
— Ну, как себя чувствуешь?
— Лучше.
Он поймал на себе ее встревоженный взгляд.
— Что-нибудь случилось?
— Абсолютно ничего. Откуда ты взяла?
Он помялся. Потом как бы нехотя прибавил:
— Просто надо будет ненадолго уехать. А мне бы так не хотелось.
Наташа вдруг как-то сникла, устало опустилась на стул. И что больше всего поразило его — перемена, происшедшая в ее лице. Оно побледнело, ее маленький аккуратненький носик заострился, и только теперь он заметил большие синие круги под глазами.
— Знаю твое «ненадолго», — потускневшим голосом тихо произнесла она.
Сергей сел рядом с ней, взял ее холодные руки в свои большие теплые ладони. Он искренне верил в то, о чем сбивчиво, торопливо говорил ей сейчас:
— Нет, я тебе серьезно говорю. Ерундовое дело. По идее, и ехать не следовало. Отказываться, сама понимаешь, было неудобно. Сегодня что у нас? Понедельник. Ну, через недельку буду.
— Недельку, — вздохнула Наташа, и какая-то горькая улыбка пробежала по ее губам. — Семь дней. Это же…
Он понял, что она хотела сказать. Для нее это была вечность…
Когда Никитин вышел из ванной, обычный его спутник по командировкам — небольшой кожаный чемоданчик — был собран. На столе лежали принесенные Сергеем бумаги.
— Не знала, куда положить. Ты портфель возьмешь с собой?
Он с неприязнью раскрыл папку «Дело № 213». Она еще совсем тоненькая. На первом листе всего одна запись. Это была копия донесения участкового инспектора:
«Сегодня в 13.00 в поселке Дачном обнаружен труп неизвестной…»
— Прости, о чем ты, Наташа?
— Портфель возьмешь с собой?
Вот уже год, как Сашка перестал быть Сашкой. Теперь он — рядовой Степанов. И будто не было у него прически «а ля гаврош», остроносых туфель производства сапожника Матвеевича, расклешенных брюк и черном «бабочки» вместо галстука.
Странно… Иронически, а иногда строго смотрит на Сашку в зеркале перед утренним осмотром статный парень в ладно подогнанной форме. Конечно, Сашка знает, о чем тот хочет спросить его. Ну, а что можно рассказать о себе?..
В службе по-прежнему все еще не везет. Промелькнет жар-птицей где-то совсем рядом удача, озарит своим светом вереницу солдатских будем, взбудоражит, обнадежит, позовет за собой, а птица-то чужая, и счастье чужое.
Опасность, риск, может быть, даже подвиг — все это тем, кто рядом, кто близко, а не ему.
Вот Эргашев — дело другое.
Дня три назад это было. А может, четыре. На посту тот стоял. Часу во втором ночи услышал Эргашев, кто-то к запретной зоне идет… А наутро перед строем за задержание нарушителя благодарность получил.
За Эргашева он рад. Но как остро ощущение собственной неудачи в свете чужой славы. Были ведь с Эргашевым совсем рядом, и ночь вроде была одна на двоих. А вот фортуна улыбнулась только Эргашеву.
На западе еще алела полоска заката, а с востока уже спешили вестовые ночи. В преддверье сумерек затихала земля.
Минута, другая… Гаснет полоска заката, и вот уже все небо усеяно звездами. Сашке кажется, что каждый небесный светлячок — это чья-то судьба, чья-то радость, чья-то печаль.
Беззвучно плывут освещенные луной облака. Беззвучен хоровод звезд. Беззвучно дуновенье ветра.
Тишина хрупкая, ломкая.
Сашка до рези в глазах всматривается в низкорослый кустарник, подкравшийся к запретной полосе, потом переводит взгляд на расплывшиеся тени от телеграфных столбов, уходящих в темноту. И ему начинает казаться, что он слышит дробь приближающихся барабанов и твердую поступь солдат. Громче барабанный бой, четче солдатский шаг.
Сашка вздрагивает. Минутное забытье проходит. Ему хочется пить. «Набрать бы сейчас флягу родниковой воды», — мечтает он, глядя на кусты ракитника, под которыми течет ручей, но сразу же гонит прочь навязчивую мысль. Крепче сжимает автомат и продолжает пристально всматриваться в ночь.
Гирлянда бегущих от вышки к вышке огней разрезает темноту. В их лучах отчетливо видна контрольно-следовая полоса, взрыхленная днем солдатами, свободными от службы. Стоит лишь коснуться ее поверхности — и четкий след визитной карточкой останется на мягкой земле.
Утро разбудит спящий неподалеку поселок, и тот проснется, начнет новый трудовой день.
Еще полчаса до первых петухов.
И двадцать минут до смены поста.
Двадцать минут тишины и тревоги.
Вот внутри зоны послышались шаги. Прошли дежурные, проверяя контрольно-следовую полосу. Где-то раздался крик ночной птицы — предвестник зари. И снова все стихло.
Может быть, ему показалось?..
Он глядит на боярышник. Нет, куст действительно шелохнулся. Но ведь ветер стих. Сашка не отрывает взгляд от куста. И снова шелест. Легонько качнулись ветви. Кусты пришли в движение.
Холодок пробежал по Сашкиной спине: «А что, если…»
Руки впиваются в цевье автомата.
Шорох… Теперь Сашка уверен, что это не ветер. Глаза, привыкшие к темноте, отчетливо различают средь листвы пятно. Сомненья нет: кто-то осторожно продирается сквозь заросли. «Нарушитель?»
«Надо действовать, и действовать немедленно», — скорее повинуясь подсознательному чувству, чем ясно осознанной мысли, он машинально снял предохранитель автомата. И тут же пришло твердое решение: действовать, действовать немедленно… Пятно между тем качнулось и как-то довольно странно стало перемещаться по забору, приближаясь к вышке.
Тогда он вскинул автомат и прочертил небо огненной строчкой.
Александр громко крикнул:
— Стой! Ни с места!
Серая тень двигалась прямо на него.
Услышав выстрелы, Эргашев вздрогнул и посмотрел туда, откуда только что прозвучала автоматная очередь. Стреляли где-то в секторе четвертого поста. Это было прямо на противоположном конце объекта.
«Кто сейчас на четвертом? — сняв с плеча автомат, силился вспомнить Эргашев. — Кажется, Степанов…»
Пост этот был самым тихим. Пожалуй, за весь срок службы Эргашев не помнил, чтобы там что-нибудь произошло. Обычно на четвертый, находящийся почти у самого контрольно-пропускного пункта, назначали новичков… Но тревога есть тревога. И даже Степанов зря стрелять не будет.
Эргашев сорвал с рычага телефонную трубку. Тут же послышалось:
— На четвертый высланы караульные…
— Стой! Ни с места! — повторил Александр.
Взревели ревуны. Дополнительные прожекторы вспороли ночную тьму.
«Тревога!» — засветилось табло в казарме.
Совсем рядом — тяжелый топот бегущих караульных.
А у постовой вышки спокойно чесала рога черная, с белыми яблоками на боках коза…
Человек осторожно раздвинул кусты, оглянулся, убедившись, что никого поблизости нет, выхватил из внутреннего кармана пиджака сверток и стал тихо пробираться к забору.
Эргашев заметил человека в ту минуту, когда тот, видимо, в поисках удобного для переброса места, сам того не желая, оказался около постовой вышки…
А на четвертом ребята продолжали весело подшучивать над Степановым.
— Ай да нарушитель!
— Сашка, ты что, с ней один справиться не мог?
— Куда ж тут справишься, не видишь, что ли, она недоенная, — съязвил рядовой Пальчиков.
— Привязать ее тут надо до рассвета, а там хозяин найдется, — посоветовал кто-то.
Начальник караула тяжело вздохнул и даже в сердцах сплюнул:
— Черт-те что, комедия какая-то получается. А ну, стройся!
Остряков подошел к розетке и включился в связь с караульным помещением. Он хотел было предупредить часового на пульте управления о ложной тревоге. Но, прежде чем сержант успел произнести что-то, он услышал:
— Товарищ сержант, рядовой Эргашев вас срочно вызывает на пост.
Первой мыслью Эргашева было окликнуть незнакомца, заставить его лечь на землю и задержать до прихода караульных. Но, боясь, что человек все-таки сможет уйти, Эргашев принял другое решение.
— Васильев, я четвертый, включи левый верхний!
— Что там у тебя? Включаю, — раздался в трубке голос часового.
Резкий луч прожектора упал вдоль забора и выхватил из темноты фигуру заметавшегося человека.
— Стой, ни с места! — раздалось с вышки.
Незнакомец метнулся к кустам. Но его остановил требовательный голос:
— Стой, стрелять буду!
Эргашев приложил автомат к плечу. Но стрелять ему не пришлось. Незнакомец упал на землю.
В «молнии», вывешенной на следующее утро в казарме, говорилось, что рядовой Эргашев проявил высокую бдительность и задержал нарушителя.
В свертке, отобранном у незнакомца, обнаружены документы на имя Данилова Николая Алексеевича, 1924 года рождения, русского, работника местной автобазы.
Кому они адресовались, оставалось неизвестным.
Степанов не находил себе места. Случай на втором посту оживленно комментировался в подразделении. Пальчиков не мог отказать себе в удовольствии проехаться на Сашкин счет. Чуть ли не каждый вечер перед отбоем Пальчиков подсаживался к Степанову на кровать и спрашивал:
— Сашка, а не зря ли мы козочку отпустили? Может, допросить бы ее надо было?
И подмигнув Эргашеву, ехидно добавлял!
— Вон Салават говорит, что козочка была связной задержанного.
— Хватит зубоскалить, — мрачно цедил сквозь зубы Сашка, желая в эту минуту только одного: чтобы случай с козой побыстрее забылся.
Что и говорить, эта нелепая история доставила Сашке немало неприятных минут.
Но не случись того, что он пережил, было бы тогда сегодняшнее увольнение в город или нет — это еще вопрос. И, весело кивая заступающему в очередной наряд Эргашеву, Сашка в последний раз поправляет фуражку.
Салават хорошо знает, что скрывается за этой улыбкой. Через несколько минут Сашка минует КПП и по извилистой тропинке, срезающей все углы и обходы, заспешит к комбатовскому домику; в нерешительности остановится в нескольких шагах от крыльца, и раздастся свист, а на этот свист выбежит на крыльцо она.
— Ну, давай, Сашка, — жмет Эргашев руку Степанову. А в глазах его — грустинка.
Увидев подходившего прапорщика, дежурный по роте одернул китель, поправил ремень и скомандовал:
— Равняйсь! Смирн-о-о! Равнение напра-о-о! Товарищ прапорщик, увольняемые построены.
— Здравствуйте, товарищи солдаты!
— Здрав-я-я-я желаем, товарищ прапорщик!
Степанов заметил, что обычно невозмутимое лицо старшины роты на этот раз было озабочено.
«Наверняка что-то случилось, — подумал Сашка. — Неужто и сегодня, как и в прошлое воскресенье, отменят увольнение?»
— Рядовой Степанов! Выйти из строя на три шага!
— Есть! — От неожиданности Сашка вздрогнул и сделал три шага вперед, четко повернулся кругом и стал лицом к строю.
— Командир роты приказал вам срочно явиться в штаб колонии к капитану Кошелькову. Вопросы есть?
— Никак нет, товарищ прапорщик.
Вопросы, конечно, были не только у Степанова, но и у других солдат, кто стоял в эту минуту на плацу.
Обычно, если что случалось, то увольнение отменялось для всех. Теперь же пострадавшим оказался лишь Сашка.
В кабинете заместителя начальника колонии Степанов был впервые. Кошельков о чем-то беседовал с находящимися здесь комбатом майором Костровым и командиром роты капитаном Гудзенко. Как только Сашка появился на пороге, разговор оборвался.
— Заходите, заходите, молодой человек, — приветливо встретил солдата заместитель начальника колонии Кошельков и улыбнулся:
— Так это он у вас мастер стрелять по козам?
Сашка готов был, провалиться сквозь землю. «Начинается, — подумал он, рассматривая носки сапог. — Теперь до конца жизни не забудут».
Кошельков поднялся и почти вплотную подошел к Сашке. Лицо его было сосредоточенным:
— Скажите, вы могли бы с достаточной точностью восстановить обстановку на четвертом посту в ночь на двадцать пятое?
Сашка, ничего не понимая, переводил взгляд с комбата на командира роты и снова на комбата.
— Мы имеем в виду всю эту историю с козой, — пояснил комбат.
Степанов окончательно растерялся. Он никак не мог понять, почему заместителя начальника колонии заинтересовали подробности этой злополучной ночи, тем более, что все происшедшее на посту у Эргашева было в деталях доложено комбату.
Он начал было сбивчиво рассказывать, но Кошельков вдруг перебил его:
— А вот в районе того боярышника никого больше не было?
— Никак нет, товарищ капитан.
Кошельков остановился у окна и, не поворачивая головы, вдруг обескуражил Степанова неожиданным вопросом:
— Вам доводилось слышать, как поет дрозд? — и, подражая птице, тихо просвистел мелодию.
Кошельков обернулся и внимательно посмотрел на Сашку.
— Певчий дрозд! Товарищ капитан, я вспомнил: кричал певчий дрозд.
Капитан изучающе посмотрел на него, переглянулся с комбатом и командиром роты и только после этого сказал:
— Хорошо, спасибо, вы свободны.
Сашка повернулся, чтобы уйти, но тут его остановил голос Кострова:
— Надеюсь, вы понимаете, что этот разговор должен остаться между нами?..
Как ни крути, как ни верти, а в службе мне не везет. Сержант попался до чертиков въедливый. Остряков словно создан для того, чтобы с утра до ночи вдалбливать нам одно и то же.
Скажем, сегодня семь потов с меня сошло на полевых занятиях. Вгрызались малыми саперными в землю, потом, штурмуя опорный пункт, что есть мочи выдыхали из себя «ура!» Снова окапывались и опять поднимались в атаку.
Словом, с полной выкладкой на спине намахались мы основательно. Но назад в казарму возвращались с песней, под барабан. Как бы ни устал, а с песней, что ни говори, все же легче. В казарме сбросил с себя амуницию. Тело гудит от напряжения. К рукам словно гири привязаны. Умыться бы… Куда там, Остряков за свое (и не надоест же человеку!):
— Приготовиться к чистке оружия!
Ну, понимаю, что за автоматом глаз нужен. Но зачем так сразу? Да что ему, автомату, сделается? Ровным счетом ничего.
А тут — в руки взял и обязательно — чистка. Не просто тряпкой протереть и смазать, а ветошью продраить канал ствола, затем показать его сержанту, и только если он с первого захода пошлет на смазку — считай, что тебе крупно повезло. Кое-кому это и удается, только не мне.
Вчера были ночные стрельбы. Взводный спросил:
— Кто хочет стрелять первым?
Вызвались Остряков и Эргашев. Вот так всегда…
— Что, больше смелых нет?
Не знаю, как и вышло. Меня будто кто за язык потянул:
— Разрешите, товарищ лейтенант! — И как посмел, сам удивляюсь.
Но, Леонов, видно, удивился еще больше:
— Степанов? Хорошо. Стреляйте в первой смене.
Оранжевыми светлячками появились цепи-мигалки.
«Только бы не опростоволоситься», — промелькнула мысль. И сам себе сказал: «Спокойно… Не торопиться». И все же первая очередь пошла за «молоком». У меня аж дух захватило: «А вдруг опять промажу?»
Услышал голос Леонова:
— Чуть-чуть повыше возьмите!
На какую-то долю сантиметра приподнял мушку. Отдачи не почувствовал, но… мишень упала.
— Первая готова! — произнес Леонов.
Я и сам видел, что попал. И вторую накрыл. Подошел командир роты.
— Кто стреляет?
— Рядовой Степанов, — ответил лейтенант.
— Довольно кучно, — заметил капитан Гудзенко, мельком взглянул на меня. — Лейтенант, а эти чем заняты?
Сашка Арбеков, Сережка Пальчиков, Костя Панкратов и двое ребят из соседнего отделения, видно, не заметили капитана и метрах в пятидесяти от меня травили баланду.
Я заметил, как Леонов стушевался, хотел что-то ответить, но не успел.
— Немедленно отправьте их на гранатометание! Позвольте вам напомнить, лейтенант, что вы на стрельбище…
Мы с ребятами заметили уже — что-то неладное у нашего взводного с капитаном Гудзенко. Будто кошка между ними пробежала. Впрочем, как говорится, это не нашего ума дело. Важно для меня другое — отстрелялся я на «отлично»…
Снимаю ствольную коробку, затворную раму, и вдруг магазин падает на землю. Наклоняюсь, чтобы поднять, и вижу рядом с ним два боевых патрона. Иду к Острякову. Но ко мне подкатывается Пальчиков.
— Слушай, Сашка, не сдавай!
Я оторопел:
— Как «не сдавай»? Ты что, обалдел?
— Чудак-человек! Скоро моя очередь. Сам знаешь, в темноте можно и промахнуться, а пара лишних не повредит. Уразумел?
Понятно. Стрелок он не ахти, да особенно и не старается.
— Нет, — говорю ему, — нельзя.
— Брось, никто об этом не узнает.
— Ну, а если не узнает, так что?
Пальчиков в сердцах машет рукой:
— Выслуживаешься!
Странно, такие, как Пальчиков, почему-то считают, что долг — это синоним слова «выслуживаешься».
И все-таки два наряда вне очереди я схлопотал. Засек меня Остряков с расстегнутым воротничком.
— Снова вы? — остановил он меня.
Ну что на это скажешь?
— Так точно, я!
А он прищурился:
— И когда вы, Степанов, с расхлябанностью покончите?
Взгляд осуждающий, ежиться заставляет.
— Сколько раз я вам говорил, что солдат начинается с опрятного внешнего вида! — гнет свое сержант начальственным голосом.
Вот и возьми его в толк — опять обобщение. По Острякову выходит, что солдату без строевого шага дня не прожить, без песни в столовую идти — аппетит пропадет, на физзарядке сачканешь — весь день как мешок с отрубями будешь. Эх, сержант, сержант. Ходил же я до армии вразвалочку. И ничего, еще как жил! Первый парень на деревне. Повкалываешь денек на «Беларуси» — аппетит волчий созреет, в один присест две миски галушек уплетал. Что там утренняя зарядка! Если вдохновит на порцию борща — и то спасибо.
Сказать бы Острякову что-нибудь эдакое… Придумать ничего не могу. Сержант сам выручил. Привычка у него поразительная: начинать очередную нотацию с вопроса:
— Так о чем мы с вами говорили?
Вопрос как раз под мое настроение. Я и ляпнул:
— О портянках, товарищ сержант!
Как его ошарашило!
— Это еще о каких портянках? — уставился на меня. А когда дошло, я и схлопотал те самые два наряда. А наряд, как известно, грустная штука.
Для солдата сержант — генерал. И все-таки, сказать по правде, я не очень-то боюсь своего «генерала». Нарядом больше, нарядом меньше — не в этом суть. Другое дело, когда сержант поперек личной жизни становится.
Дня два тому назад пошли с ребятами в увольнение. У Дома культуры, на асфальтированном пятачке, кружились пары. И вдруг, надо же, по противоположной стороне улицы идет Нина. Меня узнала сразу. Улыбнулась.
— Что, решили потанцевать?
— Так точно… Только смотрю, не очень ваши девушки с нами танцуют.
Не успел я договорить, как она (ну и дивчина!) меня за руку — и на середину площадки. Но вдруг между нами, откуда ни возьмись. Остряков:
— Нина, разрешите?
— Виктор, следующий танец ваш, — ответила она и взглянула на меня. — А вы что, не танцуете?
— Только с разрешения сержанта, — съехидничал я.
Остряков в этот момент будто ложку касторки проглотил. Но все-таки с улыбкой, больше похожей на гримасу, выдавил:
— Разрешаю. Только вам, Нина, ноги свои советую поберечь.
— А вы что, Виктор, танцевали с Сашей? — и смотрит на сержанта невинными глазами.
Я опять не удержался:
— Мы с сержантом на строевом плацу каждый день кадриль репетируем.
Остряков бросил на меня взгляд, не оставлявший сомнения, что третий наряд будет обеспечен мне в ближайшем будущем.
Но что значит наряд по сравнению с этим вальсом!
Смотрю на Нину и не могу без смеха вспомнить наше знакомство.
В тот вечер я торчал у телевизора. Вдруг Пальчиков:
— Тебя на КПП спрашивают. — И шепотом: — Из прекрасного пола. Красотка — закачаешься.
— Хватит скалиться, кто пришел?
— Да говорят же тебе — королева Шантеклера.
Я отмахнулся. Знаю Пальчикова — известный трепач. Пристал как банный лист:
— Так что ей передать-то?
— В это же время после дождичка в четверг…
А тут дневальный:
— Рядовой Степанов, на выход!
Запыхавшийся прибежал на КПП. Смотрю, в самом деле королева Шантеклера, да еще какая! Кто она — понятия не имею. Поправил ремень — и к ней.
— Меня тут кто-то спрашивал?
— Это я тебя, родненький, звала, — вдруг слышу за спиной.
Маленькая старушенция в сером платке дергает меня сзади за гимнастерку.
— Тебе что, мамаша? — спрашиваю с досадой.
— У-у, какой ты ладный! Ну, спасибо тебе за Зойку!
— Зойку? — я поглядел на девушку.
— Ну да, за кормилицу мою. Мне тут дружок твой все без утайки рассказал… И как ты ее от волков спас.
— Кого? — я снова недоуменно взглянул на девушку, которая все еще стояла у окна и, как мне показалось, с любопытством прислушивалась к нашему разговору.
— Милок, забыл, что ли? Черная вся она из себя и рога такие узорчатые, острые…
— Какие рога?
— Бабушка, — рассмеялась девушка, — да он Зойку-то вашу не знает. Вы ему толком скажите, о чем речь.
— Ты, милая, не встревай в наш разговор. Уж Зойку-то мою он знает лучше, чем ты. Правда, хлопчики? — обратилась она к солдатам, которые покатывались со смеху.
— Точно, бабуся. Из-за вашей Зойки он весь гарнизон на ноги поднял, такую пальбу затеял, словно рота на него напала, — хохотал Веревкин.
Ну, этот бы помолчал. У самого со службой не очень-то… Но старуха тут же отрезала:
— А ты чего зубоскалишь?
Вдруг бабка сбрасывает с корзинки полотенце и сует мне в руки крынку с молоком.
— Это тебе за труды. Ты их не слушай. Зойка у меня с виду хоть и неказистая, а за раз крынку дает. Утрешник и принесла тебе. Испей домашнего, из погребца.
Веревкин протянул мне кружку. Ишь, сливок захотел! Ну уж первую-то ты не получишь.
— Угощайтесь, — предложил я девушке.
— Попробуем, — охотно согласилась она. — И стоило ли из-за нее рисковать жизнью?
Улыбка у нее была искренняя, и было в этой улыбке что-то чистое, почти детское.
— А вы знаете, стоило, — еще раз лукаво взглянув на меня, проговорила она, возвращая пустую кружку.
«Стоило!» — говорю я себе в эту минуту, танцуя с Ниной. Странно, почему девушки, о которых я мечтал, все, как одна, похожи на нее?
Сегодня Остряков отчитал. Видите ли, я в строй опоздал. Странный парень. Кто-то раньше всех занял свое место по ранжиру, но должен же кто-то стать в строй последним. Простой истины понять не может…
И вот такие люди командуют.
Он, конечно, за Нину на меня бочку катит. «Ничего, товарищ сержант, — успокоил я себя, — мы еще скрестим копья. Поглядим, чья возьмет».
Правда, шансов у меня меньше. Все-таки — командир, сержант, последний год службы, а я… Но думать о том, что я не выдержу соперничества с Остряковым, не хочется…
— Слушай, что за девушка приходила на КПП? — спросил я тогда Веревкина, делая вид, что ничего не знаю.
Веревкин на лету читает мои мысли:
— Дочка майора Кострова.
— Нашего комбата?
— Точно так.
— Вот те на!
— Что, понравилась?
— Симпатичная, — вздохнул я для приличия. — С ней что. Остряков встречается?
— А ты не знаешь? Хотя откуда тебе знать — служишь без году неделя…
Дурак я все-таки. Станцевал с Ниной вальс и возомнил черт знает что. А она тоже хороша. Зачем ей надо было подходить ко мне в тот вечер?
Никитин появился на вокзале за десять минут до отправления скорого поезда «Москва — Лениногорск». Билетов уже не было. Тогда Никитин просунул в окошко кассы свое удостоверение. Это он делал редко и неохотно. Однако другого выхода не было.
— Девушка, мне крайне необходимо уехать этим поездом. Любое место, согласен даже на крышу.
— Одно место на крышу, раз вы так просите, я вам найду. Не упадете? — улыбнувшись, спросила кассирша, заполняя билетный бланк.
Вопрос о командировке решился буквально в последнюю минуту. Начальник райотдела, вызвав к себе Никитина, сказал:
— Придется, Сергей Владимирович, вам срочно выезжать. Вашим делом заинтересовалась городская прокуратура. Очень просят форсировать.
«Все-таки Воронцов настоял. Уже и по инстанции доложили. Нет бы самому поехать. Это же его прямая обязанность…»
Полковник встал, обошел письменный стол и сел в кресло напротив Никитина.
— Ругаете Воронцова, что он не едет?
— Ругаю, товарищ полковник.
— И напрасно.
— Собственно, это дело ведет прежде всего следователь прокуратуры. Значит, ему, Воронцову, и надо бы ехать.
— Знаю, Сергей Владимирович, и вот следователь прокуратуры, на которого вы без основания сердитесь, как раз выехать не может.
«Мало ли, выехать не может. Как будто у меня своих дел нет. Уж кто-кто, а вы, товарищ полковник, знаете это прекрасно».
Полковник между тем продолжал:
— Воронцову поручено новое дело. Оно на контроле у Генерального прокурора. А кроме того, — начальник отдела как-то странно посмотрел на Никитина, — а кроме того, Воронцов считает убийство в Дачном совсем не таким уж простым делом. Как вам известно, и я разделяю это мнение. Но я не об этом. Я хотел вам сказать, Сергей Владимирович, что Воронцов очень верит в вас.
Полковник улыбнулся:
— И это мнение я тоже разделяю. Так что поезжайте. Путь вам предстоит не близкий, и работа действительно сложная. Кстати, как чувствует себя Наталья Сергеевна?
— Без изменений, — сухо ответил Никитин.
— М-да, — задумчиво произнес полковник. — Я, конечно, понимаю ваше состояние, Сергей Владимирович, но сделаю все возможное, чтобы помочь вам устроить Наталью Сергеевну в клинику профессора Василенко.
Конечно, можно было бы выехать и ночным поездом, но тогда при пересадке на местную узкоколейку он потерял бы целые сутки.
Сидя в вагоне, Никитин не переставал думать о Наташе. Правда, его успокаивало то, что операция отменялась, по крайней мере, на ближайшее время.
Никитин улыбнулся про себя. Вспомнил, как дверь ему открыл низенький, суетливый, белый как лунь старикашка, бородка клинышком, точь-в-точь такой, каким представлял себе профессора Сергей. Почтительно поздоровавшись, Никитин торопливо произнес:
— Профессор, я за вами.
— Во-первых, молодой человек, вытрите ноги и проходите в комнату. Согласитесь, порог — не самое удобное место для разговоров. Во-вторых, я не профессор. И поэтому вы, как я предполагаю, приехали не ко мне.
Сейчас Никитин едва не расхохотался, представив себе, какое глупое выражение лица, наверное, было у него в ту минуту.
Между тем старикашка, приказав ему сесть, крикнул куда-то в комнаты:
— Матвей, товарищ, наверное, к тебе!
Старичок обернулся.
— Ученые степени, молодые люди, — заговорил он добродушно, — это удел ваш. Мы же — практики. Я, дорогой мой, пятьдесят лет практикую. Представляете себе — полста лет в белом халате…
— Ну что? — вдруг услышал Никитин. — Отец вас совсем заговорил?
По коридору шел гигант двухметрового роста, косая сажень в плечах. Он был приблизительно одних лет с Никитиным и скорее походил на токаря-профессионала, но уж совсем ничем не напоминал крупного ученого.
— Матвей Абрамович, — сказал он, протягивая Никитину огромную ладонь…
Всю дорогу от профессорской квартиры домой Андрея не покидало какое-то чувство недоверия к этому жизнерадостному здоровяку, с которым ассоциировалось скорее веселое молодечество, чем данная совсем не многим способность проникать в тайну самых сложных недугов и выдвигать смелые, нестандартные способы борьбы с ними.
Наташа рядом с ним казалась совсем крохотной. Он почувствовал, как она растерялась, и читал в ее глазах вопрос: «Ты кого мне привез?»
Но уже через несколько минут и он, и Наташа поняли, что не зря так долго добивались встречи с профессором Красновским.
В памяти Сергея остались не только слова, но и интонация, с которой они были сказаны:
— Оперировать… И чем скорее, тем лучше. Завтра же известите меня о своем решении.
Теперь он досадовал и на Наташу, и на тещу за то, что жена так и не позвонила профессору, поддавшись уговорам матери. Вообще его отношения с тещей в последнее время резко ухудшились. Возможно, причиной тому была Наташина болезнь. Впрочем, он знал — Вера Николаевна всегда была против их брака, считая, что Наташа могла бы сделать более удачную партию.
Дорожные хлопоты на время отвлекли его от треволнений последних дней, и только теперь, сидя в купе, устало смежив веки, Никитин снова ощутил, как постепенно откуда-то издалека пододвигается к нему все то, что каждодневно беспокоило его.
Пройдет день, два — и вновь он будет с головой погружен в решение задачи, которая окажется значительно сложнее, чем он мог предполагать. А еще позже, уже заканчивая дело № 213, он отнесет его к одним из самых интересных дел в своей практике. Но это будет потом, позже. А сейчас он достал папку. Взгляд его побежал по коротким, почти телеграфным строчкам.
«Попытки опознать труп оказались безуспешными…» «Возраст убитой — двадцать лет… Приметы. Волосы русые. На шее — родинка. Длинные музыкальные пальцы…» «Смерть наступила в результате многочисленных ранений в область головы, грудной клетки…» «Лицо женщины было обезображено до неузнаваемости».
Никитин оторвал взгляд от папки. За окном все тот же нескончаемый лес с молодым зеленым пушком только что пробившихся листьев. Мимо проплыла будка стрелочника, стог старого сена. Между стволами берез блеснула тихая гладь озерца. Вдруг так потянуло в эти перелески, такие спокойные, далекие от мирской суеты и переживаний, Но он знал, что все это только мечты, по крайней мере, на ближайший отрезок времени. А пока была Наташина болезнь, семейные неурядицы и работа, работа, не отпускавшая его ни на час. Он понимал, что следователь прокуратуры Воронцов оказался в весьма сложном положении. Данные судебно-медицинской экспертизы мало что приоткрывали следствию. Правда, довольно четко определились временные рамки преступления. По заключению криминалистов, убийство совершено в первых числах января минувшего года. Этого было мало, но это уже было что-то.
Перелистывая страницу за страницей, он постепенно увлекся. Воссоздавая в памяти начало расследования, он как бы заново переживал дни, каждый из которых представлял новую загадку.
Вся штука была в том, что район, где произошло убийство, за год изменился до неузнаваемости. На месте пустырей выросли многоэтажные дома, тысячи новоселов обживали эту бывшую окраину города.
Почти неделя потребовалась Никитину и Воронцову, чтобы разыскать старожилов, опросить их. Но ничего определенного узнать так и не удалось.
Сейчас он вспоминал, как в те первые дни приходил к неутешительному выводу: в доме уже никто не жил, когда совершилось преступление. Эту точку зрения разделял и Воронцов.
Но все-таки Сергей нашел бывших хозяев, которые предстали перед ним очень милыми старичками. Они показали, что дом к моменту убийства уже полгода пустовал.
Ему стало ясно — никакого отношения к происшедшему старики, конечно, не имели. Барак, видимо, потому и привлек внимание преступников, что долгое время был необитаем. «Скорее всего, — рассуждал Никитин, — о заброшенном доме мог знать кто-то из старожилов».
И снова начались многодневные неутомимые поиски. О доме знали буквально все, кто когда-то населял эти места.
…Он заинтересовался тремя бывшими жильцами. Один из них под следствием никогда не находился, двое других уже имели судимости. Правда, дела их были закончены и оба успели понести наказание: первый — за хулиганство, второй — за мелкие кражи.
Как это часто бывает в ходе следствия, наступал тот критический момент, когда выход из создавшегося тупика, казалось, найти было невозможно. Взвешивая каждый из немногочисленных фактов, Никитин сравнивал их, пытаясь установить между ними причинно-следственную связь, строил новые версии и тут же, все отметая, вновь ставил перед собой вопрос: «Где произошло убийство? Кто и как доставил сюда труп?»
Просматривая ориентировки прошлого года, он обратил внимание на ту, в которой говорилось об исчезновении двадцатилетней девушки Зинаиды Волковой, косметички парикмахерской № 14. Хотя данные судебно-медицинской экспертизы были очень скудными, ему удалось установить общие приметы убитой и Зинаиды Волковой.
И все-таки та самая случайность, в которую он не верил и не хотел верить, сыграла, пожалуй, решающую роль в его поисках.
Как-то в конце рабочего дня ему позвонили из бюро пропусков. Никитин сразу же узнал голос Алексея Кожуха, того бульдозериста, что первым обнаружил труп.
— Товарищ капитан, разрешите подняться к вам? — слова торопливы и сбивчивы.
— Товарищ капитан, я тут вот вещичку одну принес, может, заинтересуетесь? — и бульдозерист положил на стол пожелтевший, изрядно помятый клочок газеты.
Никитин посмотрел на Алексея:
— Где вы это нашли?
— Понимаете, товарищ капитан… Мы работаем все там же, и я нет-нет, да и забегаю к тому месту. Все мне эта история покоя не дает.
«Интересно, — подумал Никитин, — мы же все перерыли там. Где он мог найти этот клочок, и имеет ли это отношение к делу?»
— Пару дней назад экскаваторщики начали подготовку котлована. Рыли как раз у колодца. Ну, бумажка эта к плите прилипла. Я хорошо помню — плита колодец прикрывала.
Перед Никитиным лежал обрывок районной газеты. Выходила она в соседнем городе Задонске. В том самом, где полтора года назад исчезла девушка.
Тогда командировка в город помогла ему установить весьма существенную деталь: в день исчезновения Волковой в городе была ограблена сберегательная касса. Капитан решил проверить свою последнюю версию. Действительно ли ограбление сберегательной кассы и убийство девушки — звенья одного и того же преступления?
Никитин прекрасно понимал, что все это зыбко, что все это пока лишь предположение, что в любую минуту версия может рассыпаться в прах и придется искать другие нити к разгадке преступления.
Его коллега по уголовному розыску в Задонске оказался довольно общительным и приятным человеком. Он охотно ознакомил капитана с материалами об ограблении сберкассы. По делу проходили трое. Теперь они отбывают срок наказания. Никитин обратил внимание на следующее обстоятельство. Один преступник задержан милицейским патрулем при преследовании, а двум, с деньгами, удалось скрыться. Преступники были арестованы только через несколько дней.
— Хотите чаю? — предложил Митрохин. — Я его завариваю особым образом.
— Борис Сергеевич, взгляните-ка вот сюда, — Никитин разгладил сгиб довольно объемистого дела.
— Что-нибудь любопытное? — наливая чай, спросил Митрохин.
— Что за слово здесь зачеркнуто?
— Где? Сейчас разберемся, — Митрохин надел очки и близоруко наклонился к самой странице. — Дачи… Постойте-постойте, Дачное… Это ошибка при допросе. Чаю хотите?
— Спасибо, не откажусь. Значит, говорите, Дачное?
«Но на сто восемнадцатой странице дела было зачеркнуто то же слово «Дачное». Что это, совпадение? Почему именно Дачное и какое Дачное имеется в виду?»
— Борис Сергеевич, вы вели допрос?
— Я, голубчик, я. Ну, как мой чаек?
— Он что, часто ошибался?
— Да, нет, не сказал бы. Пару раз оговорился. А что такое? — Митрохин отодвинул стакан. — Разрешите? — он перелистал несколько страниц и раздумчиво произнес. — Да-а… Помнится, я обратил внимание на это и спросил подследственного.
— И что же он ответил? — полюбопытствовал Никитин, прочно связывая в своем сознании оговорку преступника с целью своего посещения Митрохина.
— Хоть убейте, не помню… Постойте-постойте. Вот тут смотрите. Преступник пытался выдвинуть алиби… Был в Дачном. Проверкой установлено, что в Дачном он действительно был около восемнадцати часов вечера. Касса же ограблена в пять.
«Так я и предполагал. При скорости восемьдесят километров в час преступники могли добраться до пустыря приблизительно минут за тридцать пять», — подумал Никитин.
— Вы помните дело, которое вел один из ваших сотрудников об исчезновении девушки?
— Ну, как же, помню… Понимаю-понимаю…
Чувствовалось по всему, что милейший Митрохин был окончательно смущен тем оборотом, которое принимало дело об исчезновении девушки. Вот оно все как обернулось. А они-то были уверены, что косметичка уехала искать счастья в дальние края. Тем более, соседи в один голос уверяли инспектора уголовного розыска, что Волкова всегда была не прочь отправиться за длинным рублем. К тому же тогда она из-за чего-то поссорилась с матерью…
Карандаш Никитина, бежавший по бумаге, внезапно замер.
— Вы не знаете, из-за чего поссорилась?
— Да пустяк. Женские дела. Зина принесла кофточку, показала матери. Ну, а мать говорит, слишком дорого. А знаете же современных девушек, не хотят от моды отстать, что им там: дорого, дешево, лишь бы было красиво.
— А вы не знаете, у кого она купила?
— Ну, батенька, вы уж меня извините, — развел руками Митрохин, — барахольными делами у нас занимается отдел напротив.
— Борис Сергеевич, вы обратили внимание на показания свидетелей относительно женщины?
— Что вы имеете в виду?
— Многие из них утверждают, что среди грабителей была женщина.
Митрохин рассмеялся.
— Прямо как во французской поговорке: «Шерше ля фам — ищите женщину».
Выражение лица Никитина заставило хозяина кабинета перестроиться на серьезный лад:
— Все это бабьи сказки. Я сам занимался сберкассой. Проверил все операции, вызвал вкладчиков, побывавших там в этот день. Среди них, действительно, женщин было немало. Но никто не вызывает ни малейшего подозрения.
Уже тогда, в первые дни расследования, Никитин чувствовал разрыв причинно-следственной связи, разрыв логической цепи во всем, с чем приходилось ему сталкиваться. А может быть, это было субъективное ощущение, идущее от того, что он пытался, вопреки данным, связать воедино два внешне не связанных между собой происшествия.
И только теперь, сидя в поезде, по прошествии многих дней с начала следствия, он, возможно, впервые почувствовал, что дело, переданное ему Воронцовым, совсем не такое простое, каким казалось вначале.
За окном вагона мелькали какие-то станции, разъезды. Странное чувство первооткрывателя испытывал Никитин, читая названия. В каждом из них словно отражался ритм жизни огромной, необъятной страны. Светлозерск, Дивнореченск… Города, созданные руками юных. Они, должно быть, очень счастливы, эти молодые люди, приехавшие сюда, чтобы вдохнуть жизнь в когда-то глухие степи.
В соседнем купе зазвенела гитара и дружные голоса подхватили песню: «Люди едут за деньгами, люди едут за делами, убегая от забот и от тоски…»
И это было для Никитина чем-то похожим на освобождение от тех бесконечно трудных, не очень радостных, но в общем-то нужных и важных, забот, которые стали смыслом его жизни. Необходимость вживаться в роль своих подследственных для раскрытия внутренних психологических пружин преступления порой вырывала его из русла обычного существования, но тем радостнее было «возвращение» к миру светлому, открытому…
В купе постучали. Вошла проводница.
— Сосновка. Кто сходит? Вы? Стоим одну минуту.
Сойдя с поезда, Никитин увидел высокого лейтенанта и двух солдат в форме внутренних войск. Спросил, как ему добраться до Леснянки.
Офицер, взглянув на протянутое удостоверение, представился:
— Лейтенант Леонов. Вам не повезло, товарищ капитан. «Кукушка» уже ушла. А следующая будет… — он посмотрел на часы, — словом, до утра ждать. Но мы вас можем подбросить на автомашине до Михайловки. Это километров за сорок, а там новая ветка. Может, и успеем к поезду. Так что нам по пути. Степанов, скажите Арбекову, пусть разворачивается, — обратился Леонов к стройному, среднего роста солдату.
— Что же, едем, — согласился Никитин. Видя, что солдаты с оружием, поинтересовался: — Вы, наверное, в розыске?
— Так точно, товарищ капитан.
— Побег из колонии?
Лейтенант Леонов кивнул.
— Как фамилия?
— Серов, — и офицер показал фотографию бежавшего. — Не встречали?
— Нет, не доводилось, — ответил Никитин. В эту минуту он вспомнил о другом человеке, с которым ему надлежало встретиться. «Интересно, слышали они о Винниченко?» — подумал капитан.
Далась Ковалеву эта история с патронами. Я уж начал было забывать о ней. Конечно, Пальчиков о ней долго не забудет. Все-таки «двойку» он схлопотал по стрельбе. В «молнии» его так разукрасили! Не думаю, чтобы его выручили те два патрона, которые он у меня выклянчивал. Но в общем-то я этому особого значения не придал. Зато секретарь наш Ковалев теперь мне покоя не дает: «Выступи да выступи на комсомольском собрании». Дескать, лучшего примера для темы собрания не придумаешь.
Ему, видишь ли, тема важна. Для «галочки», что ли? А может, я с детства к ораторству не приспособлен. Нет, серьезно, не люблю я этих речей с трибуны.
Но надо знать нашего комсорга. Это я насчет «галочки» зря, конечно. Вот что я думаю. Некоторые у нас как-то косо смотрят на наших общественных «деятелей». Даже словечки такие вроде «выслуживаются, мол» бросают. А вот я почему-то Мишку Крылова вспомнил… Когда его у нас в колхозе избирали секретарем, я первым руку против поднимал. Елки-палки. Вместе, на одной улице росли. Я ему нос не раз разбивал. А тут вдруг секретарем его. Ну, я и забузил.
После собрания Никитич, парторг наш колхозный, меня подзывает. Что-де, ты, Санька, против Мишки воду мутишь? А мне, честно говоря, и крыть нечем. Затылок чешу:
— Ну, ладно, если вы, Никитич, «за» — другое дело.
А он — вот тоже мужик:
— Ты мне одолжение не делай. Если против, так против. Только встань и прямо скажи…
И что вышло на поверку? Первый же случай показал, что Мишка отличный малый. Три дня шли дожди. Зерно на току загорелось. Ну, а как пойдешь — дождь проливной. А Крылов — к девчатам. И где у него слова такие нашлись? Только поднялись все как одна и за ним на ток. Ну, понятное дело, и мы — за лопаты.
И вот о чем я еще думаю… Ковалев — совсем другой парень, другой характер. А жилка в нем, вроде Мишкиной. Часто боимся мы таких слов: «сознательность», «ответственность», «долг». Может, оттого, боимся, что крикуны затаскали эти слова? Ну, а если начистоту — что движет делом в трудную минуту? Может, как раз то, чего у нас не всегда хватает, но у таких, как Ковалев, оно, как говорится, в крови. Понятное дело, о подобных вещах писать я здесь могу, а почему своим товарищам об этом не скажешь? Боимся мы, вернее, стесняемся. Дескать, назовут выскочкой, подхалимом. Вот так и отходишь порой от принципов. В угоду чему, сам не знаешь.
Взять хотя бы вот этот поступок. Ну почему я отказывался выступать? Если по совести, вранье все насчет ораторского искусства, никто от меня речи Цицерона и не ожидал, а просто неудобно как-то лезть на трибуну.
Когда я Сережке про трибуну сказал, он, молодец, не растерялся, хорошо осадил:
— Так все дело в трибуне, значит? Тогда прикажи — унесем. Может, и лозунги убрать?
Ну, выступил я. Чего говорил — не помню. А ведь весь вечер строчил. И ночью не спалось.
А потом, когда выступил, глазам не поверил: Пальчиков между рядами к сцене идет. Понял, видно, что на стрельбище он сделал не то. Неужели мои слова подействовали?
Ко мне наклонился Сережа:
— Видишь, что ты для Пальчикова сделал?
Снова все зааплодировали, и на трибуну поднялся комбат… Вот когда я понял, как надо выступать!
Все-таки загадочная штука — человек. Комбат молчалив, сдержан. С таким можно прослужить весь срок и не узнать его до конца. Ну, поступок, конечно, могучая вещь. Но ведь человек раскрывается не только в поступках. Как здорово майор говорил сегодня о нашей службе! Я даже кое-что наспех успел записать.
«Кто из вас не видел в своей жизни могучей плотины, которая сдерживает водную стихию. За плотиной могут быть сады, города, люди. Во имя их сдерживает она своим телом, казалось, необузданные воды, организовывая и устремляя их в единый рабочий поток».
Потом комбат вспомнил о том, как когда-то, будучи еще мальчишкой, видел он разрушенную паводком небольшую деревенскую плотину. Мутные воды, неся с собой поднятую со дна грязь, подхваченный из оврагов мусор, вырванные с корнем кусты, неслись, оставляя после себя хаос и беспорядок.
Мы слушали, не совсем понимая, к чему рассказывал обо всем этом майор. Правда, говорил он здорово. И вдруг неожиданно к нам:
— Кто вы в этой могучей высокой плотине? — И после недолгой паузы ответил сам:
— Каждый из вас должен быть стальным стержнем арматуры самой качественной марки. И чем выше эта марка, чем прочнее сталь, из которой сплетена арматура, тем прочнее и надежнее тело самой плотины. Но и этого мало. Надо, чтобы арматура была тесно и прочно переплетена между собой. Я говорю о чувстве товарищества, без которого нет коллектива.
И вдруг обо мне:
— Только что выступал тут Степанов. Рассказывал о случае на стрельбище. Вот где проверяется по-настоящему высокое чувство товарищества, высокая требовательность к себе и своему другу…
Я даже разволновался. Полречи пропустил. Все-таки могучее оружие — слово!
В Михайловку ехали в насквозь пропыленном «газике». Разбитая лесовозами и тяжелыми самосвалами дорога петляла между стволами огромных, в три обхвата, сибирских сосен.
— На дальнюю точку будем заезжать, товарищ лейтенант? — слегка растягивая слова, спросил сидевший рядом с Никитиным русоволосый, круглолицый солдат. В голосе его слышался волжский говорок.
— Нет, Степанов, сегодня, видно, не придется. Нам надо еще успеть на лесной кордон.
— Скажите, дальняя точка — это не та, что в ста километрах от Светлозерска? — вмешался Никитин. — Я был там в прошлом году.
— Нет, товарищ капитан, это совсем в других краях, — ответил солдат.
— Доставляет нам эта дальняя точка много неприятностей, — произнес Леонов и, кивнув на солдат, добавил: — А вот они другого мнения. Им она нравится. Интересно, говорят, службу там нести. Не так ли, ребята?
— Да… Там некогда ворон ловить, — засмеялись солдаты.
Паренек с волжским говорком оказался оживленнее всех.
— Он у нас там недавно крещение принимал, — посмотрел в его сторону лейтенант.
— Ну и как? — спросил Никитин солдата.
— Ничего, нормально.
— Это он так говорит «нормально», а ведь признайся, волновался, когда впервые отправлялся на точку?
…Он, Степанов, отлично помнил свою первую поездку на дальнюю точку.
Старшина смотрит на Сашку испытующе:
— Запоминайте, Степанов. Первым делом вы ищете водителя Арбекова и присылаете его ко мне. А потом в столовой получите термосы с пищей. Отвезете обед на дальнюю точку.
— Есть отвезти обед на дальнюю точку! — образованно произнес Степанов.
Дальняя точка — объект, который охранял снаряженный от их роты караул. В него отбирали наиболее подготовленных солдат, чаще всего второго года службы. Возвратившись из наряда, они делились новостями. Слушать «старичков» было интересно, и после этих разговоров появлялось желание самому побывать там. Кое-кому из первогодков это уже удалось. Скажем, все тому же Эргашеву.
И вот сейчас, когда старшина приказал Степанову готовиться к поездке на объект, Сашка заволновался. Но свои чувства попытался скрыть. Козырнул и побежал разыскивать Арбекова.
Арбекова он нашел на волейбольной площадке.
Узнав, что его вызывает старшина роты, тот, желая перед Сашкой подчеркнуть свою независимость, небрежно бросил:
— Опять на дальнюю точку. А с кем поеду? Не с тобой ли, паря?
— С Эргашевым и со мной, — ответил Степанов, давая понять Арбекову, что это задание он воспринимает как самое обыденное. — Жаль, билеты в кино пропадают.
— Хохмач, ты, Степанов. Ладно, — махнул рукой Арбеков, — двигай, товарищ, пока на инструктаж к Борисюку…
— Уже получил инструктаж.
— Тогда ищи Эргашева, не то, боюсь, мы на дальнюю точку опоздаем.
Назначив Эргашева старшим, прапорщик Борисюк разрешил выезд…
— Ну, как вас прокатить: с ветерком, в утруску или чтобы после обеда не растрясло? — спросил Арбеков. И, не дожидаясь ответа, включил стартер, выжал муфту сцепления, и грузовик рванулся, поднимая за собой клубы сизой пыли.
— Ты не очень-то гони, — видя, что Арбеков хочет блеснуть перед ними своей виртуозностью, произнес Эргашев.
Арбеков разогнал автомобиль и, не переключая передачи, пошел на подъем.
— Не проскочишь, — сказал Сашка.
— Это я-то?!
— А кто же еще?
— Ну, гляди и мотай на ус: Арбеков слов на ветер не бросает. Уж я тебе точно говорю.
Глаза шофера загорелись азартом. Он будто слился с баранкой, стал одним целым с натруженно ревущим двигателем. И только когда выскочил на бугор, обнажил в улыбке свои ослепительно белые зубы:
— А ты, Степанов, из молодых да ранний, — уже дружелюбно заключил он. — Понимаешь толк в вождении, верно заметил, что без переключения передачи тут не пройдешь. Это только я такой.
— Оно и видно, что ты, — проворчал Эргашев.
Но не обращая внимания на слова Эргашева, Арбеков, явно довольный собой, снисходительно поинтересовался у Сашки:
— Шоферил?
— Почти.
— А-а, мотористом, наверное, работал?
— Было время — и мотористом, и прицепщиком, и трактористом.
— Ну, последнее уже нам ближе. А ты, паря, ничего. Эт точно. Коль Арбеков сказал, так оно и на самом деле есть.
— Ты, видать, дорогу эту здорово изучил? — сказал Сашка.
— Эт точно. Не каждый столько ездил, сколько я. Чтобы побывать на дальней точке, нужно тридцать бачков каши съесть, двести восемьдесят килограммов хлебушка слопать.
Отчужденность прошла. Арбеков, будучи человеком разговорчивым, любил, чтоб его слушали. А Сашка, хоть и сам за словом в карман не полезет, слушать умел.
— До чего преступный мир к транспорту охоч! — покрутил головой водитель. — Как мухи на мед… Знал я одного парня. «Старичком» уже был. Так вот, оставил он машину без присмотра. А субъект один нырь в кабину, запустил двигатель и дал тягу. Хорошо, что его вовремя солдат заметил. Михнев по фамилии. Выбежал на дорогу, а преступник на него прет. Бандюге-то терять нечего… После мне Михнев рассказывал: такая, говорит, злость меня взяла, аж зубами заскрежетал. Ведь уйдет, сволочь! И видит вдруг конягу под седлом…
— Как, обыкновенного коня? — перебил Сашка.
— Конечно, обыкновенного. Четвероногого. Один работник колонии на нем приехал.
— Не знаю, чего уж там задумал Михнев — то ли догнать машину на лошади, то ли перерезать ей путь…
Эргашев засмеялся:
— Одной лошадиной силой пятьдесят сил хотел взять?
Арбеков не обратил внимания на эти слова.
— Михневу, правда, повезло — дорога ухабистая. Никак грузовику не разогнаться. Зато обочиной можно — аллюр два креста!.. Но чувствует Михнев, не догнать…
Арбеков резко затормозил. Впереди, заняв почти всю дорогу, плелась телега, запряженная пегой лошадью. Объезжая старика, шофер не удержался, чтобы не высунуться из кабины и не крикнуть возчику:
— Отец, может, помочь?
Старик сердито погрозил кнутом, что-то прокричал в ответ. Но Арбеков уже не слышал. Грузовик вновь набирал скорость.
Степанов с нетерпением ждал, когда Арбеков продолжит свой рассказ. Он и сам не знал почему, но случай с Михневым крепко впечатался в его мозг. Как только Арбеков вновь свободно откинулся на сиденье, Степанов тут же спросил его:
— А дальше?
— Дальше? Так про что это я?
— Михнев обочиной гнался за машиной, — напомнил Сашка.
— Так вот, — продолжил Арбеков, — тут Михневу мысль пришла: обхитрить бандюгу. И рванул напрямик к мосту. Только туда подскочил, а грузовик тут как тут. Прет на бешеной скорости! Михнев поравнялся с бортом и перекинулся в кузов. Сейчас бы, наверное, и не смог такой трюк отчебучить, непременно бы гробанулся. А тогда ловко это у него вышло.
Арбеков часто отрывал руку от баранки, жестикулировал, и Эргашеву начинало казаться, что это добром не кончится. Но Арбеков был водителем что надо. За разговором незаметно доехали до места назначения.
И хотя Арбеков в дороге много другого рассказывал, Михнева Сашка забыть не мог. Стоило ему только закрыть глаза, как он видел бешено несущийся грузовик, перекошенное яростью лицо и цепкие руки, словно приваренные к рулю. Он мысленно ставил себя на место Михнева и спрашивал самого себя: «Смог бы он, Сашка, устоять перед мчавшейся на него машиной, выдержал бы взгляд маленьких, злобных глаз, сумел бы на полной скорости совершить подобный прыжок?..»
Дальняя точка впечатления на Степанова не произвела. Маленькие светленькие домики, где жили работники колонии, вплотную подбегали к забору с колючей проволокой, по его периметру на вышках несли службу часовые. Все было буднично, как и на других точках, где Степанов уже побывал.
Начальник караула, сержант из соседнего взвода, встретил Эргашева радушно. И вдруг:
— С новеньким приехал? — взглянув на Сашку, почему-то недовольно спросил сержант и, уже обращаясь к Степанову: — Служба у нас трудна тем, что здесь, — кивнул он в сторону зоны, — не совсем обычные осужденные. По нескольку судимостей у каждого. Тут всякое может произойти. А посему сами понимаете, новичков сюда не назначают без тщательной подготовки.
А потом настал час, когда Степанов получил право заступить здесь на пост. Только теперь дошел до него весь смысл слов начальника караула: «Тут всякое может произойти». Действительно, всякое…
В тот же день начальником караула был сержант Вострецов. Он придирчиво проверил, как Степанов знает свои обязанности. Но, кажется, остался доволен ответами, потому что приказал зарядить оружие и повел на пост.
Сменил Сашка рядового Абашидзе, невысокого молчаливого паренька. Лицо у него золотистое, будто Абашидзе только что переболел желтухой. Он служит со Степановым в одном взводе. Тихий, застенчивый, придет со службы и скорее за свою записную книжку. Стихи сочиняет. Их даже дивизионка печатала. Ребята зовут его «поэтом».
Сейчас Сашка на Абашидзе смотрел с ухмылочкой. Лицо солдата непроницаемое, будто бы это не человек, а робот. Ни одного лишнего слова не произносит. Все строго, точно по Уставу.
— Ты за мастерской присматривай получше, — все-таки добавил Абашидзе, уходя на обед.
Высокий забор с карнизом из колючей проволоки. Аккуратные таблички: «Стой, запретная зона!» Вправо сто пятьдесят и влево семьдесят метров — Сашкин сектор. Сейчас Степанов здесь хозяин. «Часовой — живой труп, завернутый в тулуп», — любит острить Пальчиков. Но Сашка знает, что это пустое зубоскальство. Когда возьмешь в руки автомат, примешь под охрану пост, сразу начинаешь понимать, какая мера ответственности на тебя возложена.
Часовой — лицо неприкосновенное. Права у него большие. А обязанностей не перечтешь. Разговаривать, курить, читать, сидеть — все запрещено часовому. И остается — быть начеку, ничего не упустить, все слышать, все видеть, а потребует обстановка — не робеть.
Когда Сашка пришел служить в войска, ему казалось, что его служба, как в детективных фильмах, будет настолько насыщена острыми ситуациями, непрекращающимися схватками с преступниками, что и часа без них не проживешь. Однако шли недели и даже месяцы, а лично ему так и не довелось участвовать в настоящем деле. Напротив, все показалось однообразным, обыденным. И люди, которых он конвоировал, не внушали опасения. И если от сослуживцев слышал — вон тот долговязый замешан о воровстве, а щупленький старичок — бородка острая, как у козла, — особо опасный преступник, то в это не хотелось верить: уж больно они обычно выглядели и своим видом не внушали тех чувств, какие должны были соответствовать их делам. И порой даже их становилось жалко. Обыкновенные люди. Тем более, что многие в один голос заявляли:
— По ошибке я тут. Не повинен ни в чем. Меня зря сюда засадили…
Прапорщик Борисюк частенько говорил:
— Вы всяким этим присказкам не верьте. Тот, кто действительно осознал свою вину, никогда не станет валить всю грязь на другого.
Но лично Сашке не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Может быть, потому, что если что-то серьезное и случалось, то случалось это, как правило, здесь, на дальней точке, где Сашке до сих пор еще не доводилось бывать.
Хоровод аккуратных домиков окружал залитую солнцем площадь, по которой сновали, куда-то спеша, фигурки людей, казавшиеся с вышки какими-то маленькими. Неужели это о них рассказывал рядовой Виктор Кочура:
— Вместе с дежурным контролером мы осматривали территорию объекта. Остановились возле бани. Не работала она в тот день. Зашли, значит, мы проверить подвальное помещение. Я вниз пошел, а старший сержант Пеникасов наверху остался. Темнотища. Сырость. Холод. Фонариком вожу, подвал осматриваю. Вдруг вижу комок свежей земли. Вот это да! Кричу наверх контролеру, чтобы зашел. Мы решили, что из подполья ведется подкоп. Долго искали и, наконец, нашли лаз за большим плесневелым столбом…
Степанов перевел взгляд с мастерской, за которой посоветовал наблюдать Абашидзе, на раскинувшуюся рядом рощицу.
Солнце было в зените. Тени деревьев стали совсем короткими. Сашка с детства очень любил лес, его запахи, многоголосье птиц. Сейчас же лес тихий, и вовсе не верится, что он может быть иным, способен таить в себе опасность.
Внимание Степанова привлекла группа осужденных. Сбившись в кучу, они кричали, размахивали руками. Но в чем дело, Степанов никак не мог понять. Единственное, что ему удалось расслышать, была фраза, брошенная дежурным контролером:
— Опять бузит Винниченко.
К вышке Степанова спешил Абашидзе.
Я будто другими глазами, откуда-то со стороны гляжу на самого себя. Чувствую, что-то во мне изменилось. Точно стал я другим. Наверное, все-таки служба сказывается. Несерьезный я какой-то был. Костя Онищенко из армии пришел, ну, понятное дело, девчонки сразу же на него свои стрелы направили. Смотрю, и Валька моя по вечерам на танцы зачастила. Девка она, честно скажу, симпатичная, нравилась мне тогда. И не только мне.
Костя тоже парень не промах. В первый же вечер к ней подкатился. А я, как бы невзначай, Валю за талию и в щечку ее. От удивления Костя даже рот раскрыл, а потом эдак с усмешечкой:
— Саньк, я вижу, ты время здесь зря не терял…
Ответить я не успел. Валька, ну и характерец, мне с размаху по щеке — хлобысь, и бегом через веранду. Тогда, что и говорить, дурака свалял. По-детски все вышло. Теперь бы сделал, как надо… А как надо? Черт его знает.
Смотрю на Острякова. Вот он как-то умеет. Есть в нем что-то мужское, настоящее. И ровность какая-то. Наверное, таких, как он, девушки должны любить.
А я? Помню проводы в армию. Почти до утра проговорили с Валей. Ведь все, что я сказал, от сердца шло. Верил я в это. Лучше Вали для меня никого не было. А теперь, что же? Стопка писем на тумбочке все растет и растет, а я давно не пишу. От того, конечно, что рядом появилась Нина.
Нина… И сразу же — Остряков. Хотя, если вот так разобраться, ну и что из этого, что он на нее виды имеет? Подумаешь, сержант!! Здесь — слово за Ниной.
…«Будете в увольнении, заходите». Это вложено в томик стихов Недогонова. Надо же, книгу передал мне сам Остряков!
И я решил: в первое же воскресенье буду у Нины… Правда, как-то немного неловко. Все-таки она — дочь комбата. Удобно ли всякому рядовому соваться к нему а дом?.. Ладно, доживем до воскресенья!..
Все же рискнул:
— Товарищ сержант, разрешите уволиться!
А у самого сердце екнуло: вдруг откажет. Что ему стоит — как-никак командир отделения.
Нет, разрешил… За что его уважаю, не мелочный он.
Увидев меня, Пальчиков даже присвистнул:
— Интересно, куда это ты, Степанов? Слушай, не влюбился ли ты?
— Сгинь и не каркай! — цыкнул я на него.
— Исчезаю, исчезаю. Но лично я желал бы…
Мне совсем не хотелось слушать Пальчикова — знать, чего он лично желает и чего не желает.
Вот и домик, обнесенный штакетником.
Я только в калитку, а навстречу — комбат. Перетянутый ремнем. Значит, на проверку службы.
Увидев майора, я отскочил в сторону, уступая ему дорогу. Тот на минуту приостановился и вдруг протянул руку:
— Проходите, вас ждут.
Нина и в самом деле ждала:
— Мне Виктор говорил, что вы должны прийти.
Я хотел спросить, какой Виктор, но повернулся и остолбенел. В углу, возле журнального столика, углубившись в «Огонек», сидел Остряков…
В подразделение мы возвращались вместе. Шли молча. И когда были почти у ворот военного городка, Остряков негромко спросил:
— Она тебе нравится?
— Вы, как я понял, тоже к ней не равнодушны?
Сержант не ответил. Да я и не горел желанием продолжать этот разговор. Теперь я твердо уверовал, что Остряков крепко стал у меня на дороге…
Они прибыли ночью. Дежурный помощник начальника колонии распорядился поселить осужденных в пятом бараке.
Дневальный ткнул пальцем в полутемное место на верхней койке в углу спального помещения: мол, располагайтесь тут.
Винниченко зверем глянул на дневального, но смолчал. В былые времена его встречали не так. Но ничего, о нем еще услышат.
— Ну, полезай наверх! — подбодрил дневальный.
Винниченко бросил жесткий взгляд на сухопарого старичка. Лицо дневального в желтом свете неяркой лампы казалось совсем пергаментным. Лишь небольшие, глубоко запавшие глазки суетливо бегали по сторонам. И, казалось, ничто не в состоянии ускользнуть от их острого прищура.
«Видать, еще тот!», — подумал Винниченко. Он спокойно, неторопливо, явно стараясь поиграть на нервах у старика, опустил на пол небольшой сидорок.
— Ну-ка ты, фраер, мотай наверх! — негромко, но властно бросил он парню в потертой кепке, нахлобученной на самые глаза.
Тот обернулся, хотел было сказануть что-то, но, увидев в холодных глазах Винниченко выражение, не предвещавшее ничего хорошего, сплюнул в сердцах и стал собирать в мешок разложенные на нижней койке пожитки.
Старик с пергаментным лицом вновь очутился возле Винниченко. Проследив за парнем, взбиравшимся наверх, зло проворчал:
— А ты что, боишься переломиться?
— Слушай, дед, не путайся под ногами, — огрызнулся Винниченко. — Страсть не люблю, когда в мои дела вмешиваются. Мы с Петухом люди свои, договоримся. Да, Петух?
Верхняя койка заскрипела под грузным телом, и оттуда послышалось глухое:
— Да мне что. Мне и здесь неплохо.
— Ну вот, видишь, старый. Я, может, людям добро делаю, — и как-то двусмысленно добавил. — И мне к двери удобнее.
— Ну, насчет дверей здесь ты, милок, забудь.
Винниченко расхохотался:
— Они что, на ночь запираются?
Вместо ответа старик вдруг быстро засеменил к двери — оттуда донеслось:
— А ну, размещайсь быстрее! Ишь, базар развели! Дневальный, почему не на месте?
В наступившей было тишине раздался смех Винниченко:
— Что, папаша, досталось на орехи?
Еще несколько минут в бараке слышалось покашливание, ворчание, тихое перешептывание, скрип кроватей. Но постепенно звуки смолкали, и вот уже послышался тяжелый храп.
Винниченко не спалось… «Откуда она появилась, эта старая стерва? А ведь так здорово все складывалось». Он вспомнил шорох гравия под колесами грузовика. Через несколько минут будет овраг, до самой реки заросший густым кустарником. Более удобного места для побега не найдешь. Винниченко отводит в сторону глаза, но искоса продолжает следить за конвоиром. А тот чем-то поглощен своим.
Поворот… Машину заносит влево, и в следующую секунду он давно рассчитанным движением перемахивает через борт. Бешено вертящимся клубком несется вниз по склону оврага…
Беглец не помнит, сколько, времени провел по всем этим оврагам, кустарникам, болотам.
Наконец, ему удалось подойти к станции. Он уже слышал грохот подходившего состава.
«Откуда она появилась, эта старая стерва?.. Надо же, увидела его у мостка, такой хипиж подняла!..»
Рванулся было бежать, но опер не промахнулся.
Ранение в ногу было легким. Через месяц он бежал из больницы колонии. Но не прошло и двух недель, как его вновь водворили на старое место. За это время Винниченко успел организовать ограбление сберкассы…
Старший лейтенант, начальник отряда, после возвращения Винниченко в колонию попытался усовестить его:
— И когда вы уйметесь? Ведь, считай, всю жизнь — по тюрьмам.
— Каждому свое, гражданин начальник. Мне — на отсидку, вам — воспитывать, — ответил он.
— Эх, Винниченко, Винниченко, ведь если сложить все ваши сроки, будет…
— Две ваших жизни, гражданин старший лейтенант.
— Вот видите, две жизни. А вы за сорок лет успели столько. Неужели вам не хочется жить, как все: без страха, что за вами придут, что вас арестуют?
— Как не хочется! Но не всегда оно получается, как задумаешь.
Винниченко немного помолчал, потом вдруг поднял взгляд и показал на стаю улетающих гусей:
— Смотри, начальник, птичка и та на юг полетела. Осенью птичку домой тянет. Ой, как тянет! — Он усмехнулся, хитро глядя прямо в глаза старшему лейтенанту.
— Готовьтесь в дорогу, — вдруг объявил начальник отряда.
— Что, в новую колонию? — голос Винниченко дрогнул. Не хотелось бы ему этого, хотя знал, что после задержания все равно переведут.
— А куда, гражданин начальник? — спросил он, понимая, что вопрос излишний.
— Прибудете — узнаете.
О том, что ему сидеть в «восьмерке», он догадался уже на вокзале. Выходя из вагона к поданной прямо на перрон спецмашине, он первым делом метнул взгляд, ища глазами название станции.
«Ага, есть»… Но прочитать не успел. Он вдруг заметил, что на прибывшую партию осужденных с каким-то особым интересом смотрит молодая женщина. Что-то в ее облике показалось знакомым. Маленькое симпатичное лицо с большими выразительными глазами. Одета в белый халат, руками придерживает коляску с водой и бутербродами.
«Где я ее видел?» — приостановился Винниченко. Взгляды их встретились. Брови женщины от удивления взметнулись вверх.
— Винниченко, идите! — строго сказал ему конвоир.
На коляску налетели пассажиры.
— Пивко есть?
— Бутерброды с чем?
Уже подойдя к машине, он услышал ее голос:
— Жигулевское, ребятки, жигулевское…
Теперь он точно знал, что это была Нюрка. И открытие обрадовало его: хорошо, что есть здесь свой человек.
«А вдруг она меня не узнала?» И он тут же пожалел, что во время последней встречи не назвал ей своего подлинного имени.
«А что, если Нюрка попытается выйти со мной на связь? Да, непременно будет меня искать. Значит, надо ждать…»
Всю жизнь он ждет. Ждет ареста, ждет суда, ждет приговора, ждет амнистии.
В конце каждого ожидания — свой рубеж. Рубеж обрывает надежду, чтобы породить новую, которая оборвется также, как оборвалась предыдущая… Нюрка — еще одна надежда. Еще одни рубеж.
«Так… Значит, он только что был в бегах. Посмотрим, что это вообще за птица и к кому он так торопился. Только ли сберкасса за ним?»
Вот уже сутки Никитин находился в колонии. Капитан Кошельков сразу предупредил его:
— Винниченко по-своему личность среди осужденных выдающаяся.
С этими словами Кошельков положил перед Никитиным три пухлых тома.
— Да, солидная литература, — без всякого энтузиазма заметил Никитин.
— Что же, не буду вас отвлекать. Да и дел много.
Кошельков ушел, а Никитин долго еще сидел, погруженный в мысли, очень далекие от красных картонных папок. Все получалось как-то нескладно. И даль страшная, а ведь Наташе сказал: «Совсем рядом…», и дело сложное, а обещал через неделю вернуться, говорил, что сразу же позвонит, но связи-то вторые сутки не добьешься!.. Он устало провел рукой по глазам и развязал черный шнурок на первой папке. Чем дальше он перелистывал страницы пухлого тома, тем с большим интересом вчитывался в строчки документов.
Он давно пришел к выводу, что в деловых бумагах, справках, характеристиках перед изучающим их встает нередко образ человека, не менее яркий, чем на страницах какой-нибудь повести. Он даже как-то сказал об этом Наташе. Она только рассмеялась в ответ, но, пожалуй, согласилась с ним. А сейчас он, перелистывая страницы дела Винниченко, лишний раз убеждался в своей правоте. Биография осужденного изобиловала такими фактами, которые свидетельствовали о его «вольнолюбивой» натуре, о его настроениях и характере вообще. Бумаги рассказывали и о том, что Винниченко твердо намерен остаток дней своих провести на свободе. Правда, путь честного труда к этой свободе его абсолютно не устраивал. Ибо такой путь требовал того, к чему Винниченко меньше всего был готов. Слово «труд» всю жизнь вызывало у него крайне отрицательные эмоции. Однако годы, проведенные в заключении, не прошли для него бесследно. Постоянная настороженность, страх со временем выработали в нем почти безошибочное чутье. Он неплохо разбирался в людях. Ловкий, жестокий, лишенный каких-либо общечеловеческих принципов, он умело пользовался неизвестно где и когда приобретенной начитанностью, ловко жонглировал фразами и даже умел быть обаятельным.
Будучи инициатором многих преступлений, он тем не менее ни по одному делу не проходил в качестве главного действующего лица. Так было и с Сусуманским делом.
После отбытия срока наказания в 1954 году Винниченко не поехал в Москву, а решил «подзаработать» в Магаданской области. Места знакомые. А главное — осело тут немало его дружков и «должников», как он их называл. К одному из них Винниченко и заявился в Сусумане:
— За должком пришел! — небрежно бросил он вместо приветствия.
Зиберман, уже пожилой, лысеющий человек, изменился в лице. Он не хотел больше тюремной жизни. И без того хватил ее сполна.
Винниченко хорошо знал жизненный «путь» Зибермана. В 1932 году за участие в грабеже тот получил десять лет. Вышел незадолго перед войной. В сорок первом снова дали три года. После отбытия срока недолго гулял на свободе. Судили его сразу по трем статьям — 107, 108 и 109 Уголовного кодекса. Схватил семь лет. Освободился и опять попался по статье «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Получил десять годков. В пятьдесят четвертом был амнистирован. Обзавелся семьей, родилась дочка.
И вот эта встреча.
— Не забыл моей щедрости, мальчик? — на лице нежданного пришельца обаятельная улыбка.
Ту ночь Зиберман хорошо помнил. Случилось это в начале пятидесятого. Винниченко среди воров был в авторитете. В своих цепких руках он прочно держал все нити воровской касты.
В подвале они до одурения резались в карты. Винниченко играл редко. Но ни одно сборище не проходило без него. Обычно он садился в старое, изрезанное бритвами кресло, которое когда-то стояло в кабинете начальника колонии, а позже было выброшено на свалку и затем кем-то притащено сюда. Дымя толстой «козьей ножкой», Винниченко наблюдал за игрой. Он чувствовал здесь себя полновластным хозяином. Все споры обрывались, едва он произносил свое слово.
Зиберману везло до тех пор, пока он не начал однажды игру с Зубром. Зубр — остроносый, плюгавый, с мутными осоловелыми глазами типчик, перемигнулся с Винниченко и предложил:
— По банку?
Зиберман удивился: Зубр плохо играл и чаще других оставался в проигрыше, отчего служил предметом общих насмешек. Но всякий раз при виде карт или водки весь начинал дрожать, зрачки глаз сверкали в лихорадочном блеске. Он готов был отдать себя в жертву и сам в любую минуту мог из жертвы стать палачом — только бы метнуть разок-другой!
— Девятка треф! — обрадованно взвизгнул Зубр. Ему подвезло, как никогда. В считанные минуты Зиберман остался без гроша, но уже не мог остановиться и заложил деньги своего соседа по бараку.
— Девятка треф! — торжествовал Зубр.
Зиберман не верил своим глазам. Глотнул из подставленной кем-то кружки. Не то от сильного волнения, не то от выпитого сознание его помутилось:
— Ставлю на все гро́ши бригады! — прохрипел он.
Даже на лице невозмутимого Винниченко, кажется, дрогнул мускул. Давно так лихо никто не ставил.
Перед рассветом Зиберман оказался в полнейшем проигрыше. Сладостное опьянение прошло. Голова раскалывалась, в сердце росла тревога: неужели сегодня расплачиваться?!
Но неожиданно Винниченко положил ему руку на плечо:
— Вот что, мальчик, нравишься ты мне… А тебе на такое дело идти — верная смерть… Я за тебя в этот раз плачу.
Зиберман благодарно посмотрел на главаря. А потом много дней мучился сомнениями, почему за него вступился Винниченко? Что задумал главарь?..
И вот теперь час расплаты настал. Винниченко пришел за долгом.
«Что он потребует от меня?» — терзался мыслями Зиберман.
Но Винниченко пока требовал немногого: усердно работать и любыми путями устроиться на приемку золота от старателей.
На сердце сразу полегчало. Выходит, Винниченко нужно золотишко. За это дело, пожалуй, взяться можно…
А потом все завертелось как во сне.
…Никитин держал в руках приговор по делу Зибермана. Капитану не раз приходилось читать такого рода бумаги, и всякий раз он испытывал одно и то же чувство, которое трудно было объяснить словами. Но оно не было чувством удовлетворения, мести, хотя именно ему, инспектору уголовного розыска, очень часто доводилось лицом к лицу сталкиваться с тяжкими преступлениями. В поисках провинившихся приходится рисковать жизнью, затрачивать бесконечное количество времени и сил. Приговор всегда заставлял его думать о чьем-то жизненном итоге, о логическом завершении поступков, влекущих за собой неотвратимость наказания. И сейчас, читая лежавшую перед ним бумагу, он испытывал подобное же чувство.
«В промывочный сезон 1957 года, в сентябре месяце начальник участка № 1 Галанов поручил Зиберману производить прием золота от старателей прииска. Принимать золото от лиц, не имеющих допуска к старательской добыче, и от заключенных Зиберман не имел права. Поскольку приемщики, в том числе и Зиберман, выплачивали деньги за сданное золото непосредственно при приеме, а количество сданного золота ничем не ограничивалось, все лица, не имеющие допуска, но хранящие у себя незаконно приобретенное золото, были заинтересованы сдавать его даже по цене ниже приемной. Этим воспользовался подсудимый Зиберман.
За период своей работы по приему золота с 7 сентября по 6 октября 1957 года Зиберман систематически скупал золото от заключенных, работающих в то время на прииске, и выплачивал им ниже приемной стоимости за каждый грамм. Разницу Зиберман присваивал.
Для того, чтобы скрыть свои незаконные действия, Зиберман ставил в ведомости не подлинное количество сданного старателями золота, а намного увеличенное. Соответственно возрастала в ведомости и якобы выплаченная сумма денег. В действительности старатели получали деньги за фактически сданное золото, а разница между количеством, принятым от старателей и записанным в ведомость, пополнялась Зиберманом за счет золота, купленного у заключенных.
Всего за время работы приемщиком подсудимый Зиберман присвоил из авансированных ему средств крупную сумму. Имея эти деньги, подсудимый Зиберман до конца промывочного сезона 1957 года скупал у неустановленных судом и следствием лиц драгоценный металл без занесения в ведомость и присваивал его.
25 августа 1958 года во время обыска у Зибермана было обнаружено и изъято золота на общую сумму 585549 рублей. Вина Зибермана подтверждена также фактом попытки, продать часть присвоенного золота неустановленному лицу».
Неустановленным лицом, чье имя тогда Зиберман скрыл от следствия, был Винниченко. За золотом всегда приходил только Зубр. А самого главаря Зиберман больше так и не встретил. Вскоре Винниченко и Зубр были арестованы по обвинению в какой-то мелкой краже и получили по три года. Зиберман — пятнадцать лет.
В одном из документов промелькнула фамилия, на которую Никитин сразу не обратил внимания. И только когда на глаза снова попалась все та же фамилия — Серов, Никитин вспомнил свою встречу на вокзале с Леоновым. Сейчас он старался представить себе лицо, изображенное на фотографии, которое Леонов показал ему на перроне.
«Интересно! Значит, они связаны? Постой! Винниченко только прибыл в колонию, а Серов здесь уже несколько лет?! Успели ли они встретиться?»
На работу Винниченко не вывели. Подтянутый рыжий прапорщик смерил его скептическим взглядом:
— Почему не подстрижены?
И дал знак рукой — в сторону.
Винниченко с трудом сдержался, чтобы не вскипеть. Он негодовал: ну и порядочки пошли! Не подстрижен — не разрешают вывод. И кто? Обыкновенный дежурный контролер! «Перевелись жиганы, — подумал он. — Перевелись!»
Из состояния задумчивости его вывел голос все того же прапорщика:
— Фамилия?
— Винниченко.
— Отвечайте по всей форме! — недовольно произнес контролер.
— Осужденный Винниченко Николай Иванович. Статья 109, часть первая.
— Вот что, Винниченко, идите в парикмахерскую. Если успеете привести себя в порядок, я разрешу вам выйти на работу.
— Уедут же, гражданин начальник!
Прапорщик уже раздраженно прикрикнул:
— Говорят вам, спешите!
Винниченко побежал в парикмахерскую… «Вот времена, я должен рваться на работу… Я, Николай Винниченко!»
Подходя к маленькому приземистому бараку, где располагалась парикмахерская, Винниченко вдруг остолбенел. Из барака вышел и направился к мастерской человек, который ему был давно и хорошо знаком.
Чудак, и чего он на меня обиделся? Сижу вчера с ребятами в караулке — только что сменился.
— Чаек будете? У меня к нему кое-что имеется, — Остряков достал из ящика, в котором нам приносят «дп», большой кусок шпига.
Есть не хотелось. Жарища на улице страшная. Кваску бы холодненького, а Остряков тут со своим чаем.
Смотрю, мой Мамонов глаз от шпига не отрывает. Но Острякова побаивается, да и при нас первым начинать неудобно. Вообще-то парень он хороший, Только еще совсем зеленый. Нет и трех месяцев, как он с нами. И нравится Юрка мне. Правда — застенчив. Прямо не парень, а красная девица. А я, как назло, ничего поделать с собой не могу, люблю подшучивать. Вот и вчера в караулке дернул же меня черт…
— Чего ты, не стесняйся. Нажимай, — и Остряков пододвинул сало Мамонову.
Я-то знаю, отчего аппетит у него волчий: от обеда Юрка отказался. Жара, наверное, подействовала, а может, устал. Ну, я и не выдержал:
— Юрк, как твоя фамилия? — подначиваю, хотя, конечно, отлично знаю, как его фамилия.
Мамонов непонимающе таращит на меня свои большие девичьи глаза.
— Ну, как фамилия? — спрашиваю.
— Мамонов, — растерянно произносит он. А я едва сдерживаюсь, чтоб не расхохотаться. Чувствую, что меня уже заносит:
— Мамонов, значит… Ма-мо-нов. Ну, проницательные были твои предки, если тебе такую фамилию дали.
— А что? — уже совсем растерянно спрашивает Юрка, но не перестает бойко двигать челюстями — шпиг все-таки Борисюк выдал что надо!
Я неторопливо приподнимаю подушку и достаю небольшую зеленую книжицу. В караулке становится тихо. Ловлю на себе любопытные взгляды Острякова. Где-то проносится мысль, что не миновать мне четвертого наряда. Ну и черт с ним!
— Так вот слушай, друг Мамонов, что о тебе пишут: «Мамонов, Мамон — древнерусское нецерковное имя. Его производят от тюркского «мамон», или «мамун», — «скромный», «кроткий». В некоторых диалектах (например, владимирских) «мамон» означает «брюхо, желудок»… Были поговорки: «Мамон набивать», «Мамон гнетет, так и сон неймет».
Мамонов перестал жевать. «Не поперхнулся бы», — подумалось мне. Смотрю, у сержанта облачко по лицу пробежало.
— Мамоном могли прозвать толстого, ненасытного человека, — продолжаю читать.
Ребята хохочут:
— Ну-ка, найди там про меня!
— А про мою фамилию есть что?
Но всех перекрыл бас Махотина:
— А ну-к, давай про мою фамилию, чего там?
К общему удовольствию всех собравшихся отчеканиваю:
— Махотин, Махоткин, Махота, Махотка — малютка, значит.
Хохот такой, что стены караулки трясутся. Здоровый Махотин подходит ко мне.
— Дай-ка сюда.
Берет в свои лапищи книжечку «Русские фамилии» и причмокивает языком:
— Ишь ты. Это же надо!
— Ты чего это там ищешь? — спросил я. — Сразу предупреждаю, моей фамилии там не найдешь.
— Далась мне твоя фамилия… Та-ак.
— Вы знаете, кого он ищет? — вдруг произнес Пальчиков. — Не иначе, как девичью фамилию тещи.
Махотин даже засиял от удовольствия:
— И в кого ты такой сообразительный?
Он принялся что-то было читать про себя, но все в один голос закричали:
— Давай вслух.
— Щурова. Щур — небольшая певчая птица из семейства вьюрковых, — громко прочитал Махотин.
— Птичка, значит! — не унимался Пальчиков.
— Чего это с тобой? — вдруг спросил меня Абашидзе.
А мне уже было не до смешков: «певчая птица…»
Как у него все ладно получается. Письмо придет — всему взводу читает. А уж о фотографии я не говорю. Нет ни одного в роте, кто бы не видел его Ларисы. Вроде и девчонка какая-то обычная, рядом с ним совсем пигалицей кажется. И хоть бы кто улыбнулся, хоть бы кто пошутил. Не-е, не потому, что Махотин пятак в пальцах сгибает, просто понимают все, что это у него настоящее.
Остряков, ну и черт же, прямо мысли читает:
— Балагур ты, Степанов. Ты когда-нибудь серьезный бываешь?
Бываю, товарищ сержант. И чаще, чем вы думаете. Например, к вашим прогулочкам в дом комбата я очень серьезно отношусь.
А серьезно ли?..
С Мамоновым на посты выходим в одну смену. Впереди Остряков, за ним Юрка, за Юркой — я. Замыкающий Махотин. Чувствую, Юрка дуется на меня.
На первый пост он идет впервые. Надо сказать, чтобы оружие проверил, иначе врежет ему Остряков. Вообще хочется для Юрки сделать что-то приятное. Нет, не потому, что меня сегодня в караулке «занесло». Я уже давно заметил, что первые месяцы по-разному переносят ребята. Труднее всего таким, как Юрка. Особенно под началом Острякова. Может, ему по форме полагается «втыки» нам делать. Но ведь к этому надо привыкнуть…
Полосатый грибок. Граница сектора.
— Юрк, — шепчу, — на КСП хорошенько смотри. Иначе вернет Остряков, по новой осматривать будешь.
Вижу, он не отрывает глаз от полосы. Значит, понял… Юра украдкой бросает на меня потеплевший взгляд.
— Вы не очень устали? — спросил Кошельков Никитина, входя в кабинет с тарелкой, на которой были уложены тонкие ломтики бутербродов. — Предлагаю чайку попить и — в Отрадное.
— Что-нибудь интересное?
— Участковый имеет любопытные данные. Вам могут очень пригодиться.
Машина стояла у подъезда, когда они вышли из штаба колонии. На большой заасфальтированной площадке застыла цепочка солдат. Одна за другой на площадку входили возвращавшиеся с работы бригады. Прямо у шлагбаума Никитин увидел знакомого солдата-волжанина. Вспомнил разговор в машине.
— Это он первый обнаружил следы побега? — спросил инспектор уголовного розыска Никитин Кошелькова.
— Нет, следы увидел сержант Остряков, командир отделения. Но и Степанов как-то причастен к случившемуся.
Вот уже второй час, как шли учения. Рота отрабатывала тему «Взвод в розыске».
Сашка не помнит, сколько времени он втолковывал Мамонову принцип действия радиостанции «Р-105»:
— Ну, а теперь сам попробуй настроиться.
Сашка передал гарнитуру Юрке и в изнеможении прислонился к розовому от заката стволу сосны, закрыл глаза и прислушался к треску рвущихся из эфира помех.
«Опять Юрка не поймает волну», — подумал он.
Треск перешел в пронзительный свист. Из наушников донеслось шипение, затем треск, и вдруг все стихло.
— Есть?
— Ничего, — ответил Мамонов.
— Вот что, Юрка, не дури, так ты никогда радиостанцию и не освоишь, — Сашка посмотрел на часы — до сеанса с командиром роты осталось две минуты. — Считай, что меня нет. Ну, понимаешь, выбыл я!
— Понимаю, — подавленно произнес Мамонов. Где-то в полукилометре справа в составе розыскной группы должен быть их взвод. Командир роты приказал дозорным выходить на связь через каждые двадцать минут.
На радиостанции они работали поочередно, и вот сейчас к рации сел Мамонов. Но сколько он ни пытался, на связь ему выйти не удавалось. Сашке не составляло труда подключить питание, освободиться от помех и остановить по шкале заданную частоту. Он было уже сделал движение рукой, чтобы взять микротелефонную трубку, по в последний момент раздумал и вслух сказал:
— Нет, выходи сам.
На покатом лбу Мамонова выступили капельки пота. Секундная стрелка с неимоверной быстротой отсчитывала время. Еще минута. — и ротный будет озабоченно думать, что же произошло в боковом дозоре?
Но ничего не случилось. Дозор в точности выполнял поставленную задачу, а Мамонов просто-напросто никак не мог соединиться с начальником розыскной группы.
— Саш, а Саш, может, ты? — робко посмотрел на Степанова Юрка.
Сашка недовольно поморщился:
— Настраивайся сам…
— Ротный-то обоим задаст!
— Что ж, и поделом.
Степанов придвинулся к радиостанции.
— Смотри, что здесь написано, — показал он на инструкцию.
Мамонов, еле шевеля губами, начал читать.
— Громче. Вслух читай, — потребовал Сашка.
— Для настройки радиостанции необходимо…
Легкий щелчок. Шипение. Треск. И вдруг в наушниках зазвенел голос:
— Я «третий», я «третий». Почему не отвечаете? Прием.
— Я «шестой»… Как слышите? — что есть силы закричал Мамонов.
— Тангенту нажми, тебя же «третий» не слышит, — подсказал Сашка, но было уже поздно.
Напрасно Мамонов еще долго кричал в трубку. Ему никто не отвечал. «Третий», видимо, отключился.
— Что делать? — спросил Юрка.
— Идти к развилке дорог. Постараемся роту встретить, — решил Степанов.
Капитан Гудзенко вызвал по радио Леонова!
— Не отвечает? — спросил он.
— Молчит, товарищ «первый», — отозвался лейтенант.
Командир роты был встревожен: что случилось, почему дозор, возглавляемый Степановым, не вышел на связь?
— Разрешите продолжать движение? — спросил Леонов.
— Отставить. Подождите нового сеанса, а потом действуйте.
— Но ведь мы не выполним задачу, — забеспокоился лейтенант.
— Об этом вам заранее следовало бы побеспокоиться. Сами подбирали дозор.
Леонов промолчал. Да и что можно сказать в свое оправдание? Он действительно сам настоял, чтобы в дозор послали Степанова и Мамонова.
— Может быть, старшим все-таки назначить Эргашева? — усомнился тогда Гудзенко.
Но Леонов возразил. Ему нравился Степанов — любознательный, расторопный. Лейтенант верил, что он не подведет.
И вот сейчас, когда дозор не вышел на связь, Леонов не на шутку встревожился. Еще более раздосадовало его то обстоятельство, что ротный приказал остановиться. Значит, они опоздают и, видимо, блокирование «преступника» будет поручено другим.
Лейтенант нетерпеливо посмотрел на часы: «Пора!»
Поймав взгляд командира взвода, радист шепнул:
— Время, товарищ лейтенант.
— Выходите на связь!
Треск исчез, и почти тотчас же донесся звонкий голос:
— «Третий», «третий»! Как слышите, прием!
Лейтенант взял микротелефонную гарнитуру:
— Слышу вас хорошо. Доложите, где находитесь?
— Нахожусь у развилки дорог.
— Почему не выходили на связь?
В трубке голос захрипел, послышался свист:
— По технической причине.
— Ждите распоряжения.
Леонов установил нужную волну и соединился с Гудзенко.
— Какая нечистая их к развилке понесла, — недовольно произнес Гудзенко, выслушав доклад Леонова, и распорядился: — Пусть возвращаются в третий квадрат.
— Разрешите группу вести?
— Без дозора? Не разрешаю.
Леонов потускнел.
— Что дозору передать? — спросил радист, надевая наушники.
Только тут лейтенант вспомнил, что у развилки его команды ждут Степанов с Мамоновым, и от того, насколько быстро они соединятся со взводом, зависит успех всей розыскной группы.
Лихорадочно заработала, мысль: «Нужно что-то придумать. Не ждать же мне».
— Товарищ лейтенант, «шестой» слушает, — сказал радист.
Леонов нажал на кнопку и уже спокойно и уверенно приказал:
— Вам надо выйти в третий квадрат. Ждем у оврага. К шестнадцати, и ни на минуту позже. Как поняли, прием?
— Третий квадрат. У оврага. Будем в шестнадцать.
Как показалось Леонову, на этот раз ответил ему Степанов…
— Не понимаю вас, Леонов. Вообще отказываюсь понимать, — голос Гудзенко звенел. — Солдат вас в который раз подводит, а вы словно ничего не замечаете.
— Товарищ капитан, благодаря Степанову, его быстрому выдвижению к оврагу розыскная группа своевременно вышла в назначенный район, — пытался оправдаться командир, взвода.
— Однако могла бы выдвинуться еще раньше, — уточнил Гудзенко.
— Не спорю, могла. Но в этом вина не Степанова, а моя.
— И что дозор не вышел вовремя на связь, тоже ваша прямая вина?
— «Моя, конечно, моя». Мамонова нельзя было посылать без предварительной подготовки. С ним придется еще повозиться.
— Вот и возитесь.
— А я не отказываюсь, — Леонов попытался улыбнуться. Но улыбки не получилось. Лицо его осталось серьезным. — Все-таки прошу вашего разрешения назначить Степанова на дальнюю точку.
Гудзенко уловил в голосе лейтенанта упрямые нотки.
— А не рано ли?
— Нет, не рано, товарищ капитан.
— Хорошо, но помните, лейтенант, если что случится, я вам тогда по первое число всыплю.
Гудзенко придвинул к себе папку, повертел ее в руках, словно видел впервые. Не отрывая взгляда от бумаги, нащупал на столе авторучку. Прижав к настольному стеклу постовую ведомость, поставил свою размашистую подпись. И, уже расписавшись, еще раз пробежал глазами фамилии солдат. На минуту задержался на Степанове, словно проверяя себя: не ошибся ли, назначая солдата на беспокойный пост? «Ладно, посмотрим…»
Мамонов с завистью глядел на Сашку, который собирался в караул для несения боевой службы на дальней точке.
— Сейчас отправляетесь?
— Сейчас, — с гордостью ответил Сашка.
Подошел Арбеков. Увидел Мамонова, ухмыльнулся:
— Тоже на точку хочется?
— Хочется! — честно признался новичок.
— Рановато, паря. Мало каши съел, — заметил шофер.
…Вот уже второй месяц Степанов назначался в караул на дальнюю точку. Как ни странно, но здесь ничего особенного не произошло. Потянулись ничем не примечательные будничные дни, когда в постовой ведомости возвращавшегося в роту наряда отмечалось: «В службе происшествий не случилось».
На этот раз отделение Острякова направилось на дальнюю точку с не совсем обычным заданием — для профилактического ремонта сигнализации.
Сашка надеялся, что сержант поручит ему натягивать нити стальной проволоки по забору. Но Острякова, видимо, больше устраивал Степанов-часовой, и, когда Гудзенко приказал Острякову выделить одного из подчиненных для заступления в караул, сержант назвал имя Сашки. Почти сутки он нес службу по тропе наряда.
Время шло медленно. Длинные косые тени деревьев уже давно пересекли дорогу и вот-вот дотянутся до крайних домиков поселка. Еще несколько минут — и удар по рельсу возвестит об окончании работы.
…Из-за угла показывается фигура человека в защитном комбинезоне, и Сашка не сразу узнает сержанта Острякова. Молча наблюдает, как тот, наклонившись, несколько минут колдует над металлическим ящиком, затем распрямляется, делает два-три шага в сторону и снова приседает. Все это напоминает Сашке странный танец. Но вот Остряков подходит ближе к столбу, включает телефонную трубку в розетку. Лицо сержанта сосредоточенное, и сердце Степанова наполнилось непонятным беспокойством.
— Включай! — слышится голос Острякова. И в то же мгновенье тишину разрывает короткий, но сильный звук сирены. Еще минуту назад все такое спокойное, почти безобидное, мгновенно преображается, становясь тревожным и зыбким. Осужденные, сгружавшие в этот момент с прицепа трубы, железные конструкции, какие-то ящики, подняв головы, удивленно смотрят в сторону ворот. Женщина в поварском колпаке внезапно останавливается и кричит проходящему контролеру:
— Что там у вас стряслось?
Но прапорщик не слышит ее слов, почти бегом направляется к КПП. Сашка не успел определить, как долго длился звук сирены: несколько минут или одно мгновенье.
— У вас люк был задвинут крышкой или нет? — услышал он голос Острякова. — Давайте-ка сюда.
Сейчас Остряков стоял на контрольно-следовой полосе, как раз напротив той самой мастерской, с которой Сашке было приказано не спускать глаз. Прямо у ног Острякова — Сашке было отлично видно — зияло черное отверстие приоткрытого люка. Уже через несколько секунд по тропе наряда спешила группа караульных.
И хотя ревун уже давно молчал, но беспокойство нарастало все больше и больше. Ветер доносил обрывки фраз:
— Куда он ведет?
— К канализационной системе.
— Охраняется?..
— Когда произведена блокировка?.. Что, позавчера? Не может быть!
— Теперь и сам сомневаюсь!..
— Круглов, соедините побыстрее!.. Кто, кто? Начальник караула… Дежурного контролера срочно к мастерской!..
С того момента, когда Сашка вновь услышал слово «мастерская», все его внимание приковало к себе невысокое одноэтажное грязно-желтое здание, расположенное почти у самого ограждения.
…На высокой ноте взвизгнула пила, и тут же звук оборвался. Умолк стук молотков.
Из распахнутой двери мастерской выбежал бригадир и ударил по рельсу. Этот тревожный звук, разнесшийся по объекту, поглотил все остальные звуки и, смолкнув, погрузил объект в какую-то непривычную тишину. Один за другим из мастерской выходили люди, выстраивались, и вот уже в напряженной тишине неслось:
— Егоров!
— Я…
— Сидоров!
— Я…
— Серов!
Среди осужденных произошла какая-то заминка.
— Серов! — повысил голос дежурный контролер.
В ответ молчание.
— Серов!
— Нет его, — глухо ответил бригадир.
— А в мастерской?
— Там никого…
Контролер еще раз посмотрел список, потом кивнул стоящему рядом прапорщику. Тот бегом бросился к мастерской. Какое-то мгновенье и контролеры, и осужденные с беспокойным ожиданием смотрели на дверь. Наконец, из нее выбежал прапорщик.
— Нет, — на ходу крикнул он.
— Значит, Серов.
Волной среди осужденных пронеслось: «Серов». Потом к этому слову добавилось второе: «Фиксатый».
— Выводи! — снова послышалась команда.
Колонна потянулась в сторону двухэтажных бараков. А склад, мастерская и вся прилегающая к ним зона уже были окружены цепью солдат. Сашка даже не мог сказать, когда именно они появились. Вот к мастерской побежал инструктор с розыскной собакой.
Повинуясь голосу тревоги, подразделение быстро перестраивалось для несения службы по розыску.
— Рядовой Арбеков, вместе с рядовым Степановым отправляетесь в роту, — распорядился Остряков.
«Почему я? Неужели он не может отправить кого-нибудь другого?» — думал Сашка, только что сменившийся с поста.
Остряков, по всему видно, был не расположен к объяснениям, потребовал повторить приказание, махнул рукой, словно этот жест имел какое-то отношение к только что отданному им распоряжению, и поспешил к контрольно-пропускному пункту.
Арбеков, как никогда, был сосредоточен и молчалив. Заговорил он лишь после того, как объект остался далеко позади.
— Надо же, какой внимательный! — скачал он.
— Ты об Острякове? — спросил Сашка.
— О ком же еще? — с раздражением ответил Арбеков.
— Думаешь, убежали?
— Нет, тебя ждут!
Без всякой видимой связи Сашка почему-то вспомнил о записке, обнаруженной в свертке у задержанного нарушителя. Как рассказывал им оперативный работник, в исправительно-трудовом колонии не оказалось Данилова, кому предназначалась записка.
— Как считаешь, в самом деле Данилова нет в колонии? — спросил Сашка.
Арбеков усмехнулся:
— Видимо, есть.
— Но почему тогда оперативник отрицает?
— Он не отрицает, а подчеркивает, что, наверное, под именем Данилова скрывается кто-то другой.
— Ты так считаешь?
— Что я думаю, это не важно, а то, о чем я тебе сказал, — факт.
Этот довод показался Степанову убедительным, и он замолчал, погружаясь в свои мысли. «А кто он, настоящий Данилов? И что означал тот крик, который я слышал в ночи?».
Свет фар вырвал из темноты пыльную ленту дороги, столпившийся на обочине чахлый кустарник и, словно натолкнувшись на невидимую стену, уперся в густой сумрак ночи.
— Отрадное проехали? — спросил Сашка.
По одним только ему, Арбекову, ведомым приметам тот безошибочно определил место их нахождения, сказал об этом Сашке и вдруг резко затормозил:
— Ну, куда лезете?!
Темная фигура метнулась к кювету.
— Парень, видно, смерти захотел…
Сашка не ответил. Он пристально всматривался в женскую фигуру, которая замерла у самой дороги. Ему показалось в ней что-то знакомое. Чем дольше смотрел он на женщину, тем больше не верил своим глазам. «Нина? Но откуда она здесь? Нет, не может быть. Просто устал сегодня…»
Арбеков переключил скорость, поддал газу, и машина резко рванула с места.
Через двадцать пять минут Степанов с Арбековым приехали в роту. Подразделение уже было поднято в ружье.
Боялся, что не удастся записать даже несколько слов. Ну и дела!.. Серов… Кто бы мог подумать!
Наш взвод в резерве. Ждем. Леонов нервничает. Снова к ротному ушел. Видно, и ему надоело ждать.
А Пальчиков есть Пальчиков. Ему хоть трава не расти:
— Ну, чего мы так сидим, сыграем, что ли? — в руках у него — домино.
— Отставить! — Остряков весь кипит от возмущения: — Пальчиков, где ваше место?
И через минуту Мамонову:
— Лопату… Лопату поправьте! А как ремень у вас висит? А ну-ка заправьтесь!
Странная штука со мной происходит. Вроде бы тот же Остряков, те же придирки. Но все к месту, все по делу. И не только Остряков. Смотрю на ребят: куда девалось лихачество, зубоскальство? Ну, Пальчиков не в счет. Только теперь вроде начинаю кумекать, что к чему. Напряженность, настороженность — короче, то, что мы здесь привыкли называть боевой обстановкой, — здорово она меняет людей.
Возвращается Леонов. Строй не шелохнется…
— Абашидзе, Ковалев. — Лейтенант обводит строй глазами. Чувствую — не выдержу и невольно сделаю шаг вперед.
— Остряков, и вы…
Как бы хотелось, чтобы лейтенант назвал и меня. Догадываюсь — наверняка в поиск. Но меня командир не называет.
Ушли. Только Леонов скрылся, Мамонов ко мне:
— Везет же ребятам!
А чего везет-то? Не первых попавшихся Леонов взял с собой. Отличные хлопцы, что там и говорить.
Серов бежал в половине седьмого. Бежал через канализационную систему, заранее подпилив решетки. Ему везло, как никогда. На вахту заступил контролер из новеньких.
…Привычным движением Фиксатый закрепил болванку, еще раз подтянул болты резцедержателя и включил станок. Резец мягко вошел в металл, несколько секунд бежала золотистая стружка, и вот показались первые витки будущей резьбы. Он выключает станок, вынимает еще теплый болт и бросает в ящик, где уже лежат несколько десятков готовых деталей. До обеда можно было бы наточить еще пяток, но куда торопиться… Покурить бы! Интересно, сколько еще папирос выкурит он за два года?.. Это сколько же будет, когда он выйдет? Ох, много! И вроде бы невелик срок, но как надоело…
— Ну, ты долго еще курить будешь? — послышался рядом голос мастера.
— А куда спешить? Насчет плана не волнуйся — выработка будет.
Мастер вынимает из ящика болт, придирчиво смотрит на него и, бросив деталь обратно, вздыхает:
— Эх, Серов, Серов, с такими руками, как у тебя, не болты точить, а что-нибудь посложнее.
— А меня здесь и болты устраивают. Премиальных все равно не дадите. — Фиксатый сплевывает окурок, растирает его ногой и подходит к станку. Еще пара деталей, и можно оттаскивать ящик Косому на склад готовой продукции.
Косой, как всегда, возится в полутемном помещении склада, переставляет ящики, отодвигает тяжелые детали в сторону, освобождая место для новых, ругается с нормировщиком.
Увидев Фиксатого, Косой спешит ему навстречу, помогает снять с тележки тяжелый металлический ящик, потом воровато оглядывается вокруг и, убедившись, что никого поблизости нет, шепчет на ухо Фиксатому:
— Задержись на минутку, кое-что покажу.
Он ведет его за собой в дальний угол склада.
— А ну-ка помоги, — говорит он, пытаясь сдвинуть с места ящик с редукторами.
В тусклом свет шестидесятиваттной лампочки трудно что-либо разглядеть. Но в этот момент Косой быстро наклоняется и легким, почти неуловимым движением приподнимает доску.
Внизу — черная яма.
Никитину было не по себе. Он словно чувствовал себя лишним в четко отлаженном механизме, каким представлялась ему в эти дни исправительно-трудовая колония.
В кабинете Кошелькова почти беспрерывно звонил телефон.
— Говорит Гудзенко. Жду фотографии Серова.
— Николай Иванович, из Забелина розыскная группа доложила…
— Алло, это вы, товарищ капитан? Начальник районного отдела внутренних дел с вами разговаривает. Сообщаем, по данному адресу Панкратов Василий, по кличке Шпингалет, проживал с пятнадцатого января по тридцатое мая. В настоящее время переехал в Отрадное.
— Костров говорит. Вот что, Николай Иванович, как будто дело проясняется. Я выезжаю в Отрадное, может быть, ты со мной?
— Непременно, — Кошельков опустил на рычаг трубку, торопливо собрал разложенные на столе бумаги, сунул их в сейф. На ходу бросил Никитину:
— Извините, Сергей Владимирович…
— К вечеру вернетесь?
Кошельков развел руками:
— Сие никому неведомо. Сами понимаете…
В те несколько дней, которые Никитин пробыл в колонии, слово «побег» обрело для него особый смысл. Ломался, перестраивался на ходу привычный ритм жизни, время убыстряло свой бег, и то, что каждый успевал прожить за обычный «мирный» день, теперь пролетело в считанные часы и минуты. Телефонные звонки, отрывистые команды, одна за другой направляющиеся все в новые и новые районы розыска поисковые группы, а главное не столько внешняя, сколько внутренняя мобилизация солдат и сержантов, офицеров и прапорщиков как-то сразу породили в Никитине двойственное чувство. С одной стороны, взглянув на себя глазами озабоченного Кошелькова, он почувствовал неловкость от своего присутствия здесь. С другой, он уже был не властен над захватившим его целиком ощущением своей причастности ко всему, что происходит.
И лишь несколько позже он понял, что это ощущение идет не только от напряженного ритма, но и от того, что догадка, тогда появившаяся у него как подозрение, постепенно переходила в уверенность. «Значит, они знакомы. И знакомы давно. Винниченко организует ограбление сберкассы. Так… Это было, когда Серов уже сидел в колонии… Но поддерживали ли они все это время связь?»
Никитин понимал, что к ответу на этот вопрос его ведет лишь одна тоненькая нить: возможная встреча двух преступников в колонии перед побегом.
В половине двенадцатого ночи запыленный до самой крыши «газик» резко затормозил у домика, где в единственном окне золотым осколком светился треугольник настольной лампы. Из кабины выбрался высокий человек. Он что-то бросил шоферу и устало поднялся на крыльцо.
— Что, не спится? — Кошельков расстегнул ремень, снял с плеча полевую сумку и, присев к столу, стал стягивать сапоги.
Никитин, видя, насколько устал Николай Иванович, не торопился с расспросами, хотя все это время с нетерпением ждал возвращения Кошелькова. Тот, словно угадав это, произнес:
— Ну и денек! Исколесили с Костровым чуть ли не весь район. Молодцы ребята у Кострова. Четкость, дисциплинированность, доложу вам, исключительная.
В глазах Никитина нетрудно было прочесть вопрос, и Кошельков угадал его:
— Будьте уверены, Сергей Владимирович, найдем.
— Я вот о чем хотел вас попросить, Николай Иванович. Конечно, не сегодня. Сегодня вы устали.
— Да что за церемонии?
— Мне многое уже известно. Серов бежал через подкоп. Ясно, что готовился он к побегу не один.
…План созрел мгновенно. Косой утверждал, что здесь где-то недалеко проходит канализационная система. Метрах в тридцати, не больше. Бежать можно через подкоп, а затем — через канализационный коллектор за зону.
Барак спал. Фиксатый прислушивался к монотонному посапыванию Косого, но сам уснуть не мог. Мысль о побеге не давала покоя.
— Слушай, Фиксатый, дело верное. Будем последними дураками, если не воспользуемся, — вспомнились слова Косого.
Спит… А чего не спать? Срок схватил впервые. Бежать ему не приходилось, и что такое отсидка за побег, Косой не знал. А он, Фиксатый, всякого повидал.
В колонию Серов попал семнадцатилетним мальчишкой, когда связался с компанией Черного. Поначалу все выглядело безобидно. Вечерами собирались в заброшенном сарае и старались перещеголять друг друга по части водки и картежной игры. Тогда Серов еще не был Фиксатым. Он имел нормальное имя, нормальную фамилию. Не знал, что такое «фиксы». И что уютная квартира, в которой он жил с матерью и сестрой, могла называться «хавирой», а ботинки, которые с таким трудом купила мать на сэкономленные деньги — время было после войны — именовались «колесами». Все началось с пустяка. Приятель Жора, которого мать почему-то всегда недолюбливала, пригласил на скачки. Колька Серов тогда понятия не имел, что такое ипподром, и воспринимал все происходящее как захватывающее зрелище. Пришел в себя у вестибюля метро «Динамо», когда Жора весьма прозрачно намекнул ему на то, что лошадки, которых они только что видели, отнюдь не игрушечные, а тотализатор — вещь весьма серьезная. Короче, Колька должен был двести рублей. Сумма астрономическая…
На «дело» пошли втроем. Кончилось все благополучно, и он не только рассчитался с Жорой, но смог купить подарок матери и сестре. Когда мать спросила, на какие деньги приобрел платок, Колька ответил:
— С ребятами вагон разгружали.
Потом был сарай. Неделями непрекращающиеся пьянки. Новые, незнакомые ему лица. Кто-то уходил, исчезал навсегда, кто-то появлялся на его место, но все это были люди одного и того же мира, одного пошиба. Здесь он не звался больше Колей, а когда скорее для форса, чем по необходимости, поставил на передний зуб стальную коронку, Серов стал Фиксатым.
Он был исполнителен. Выполнял все, что от него требовалось. Умел молчать. В совершенстве овладел своим «делом». И все же какая-то горечь, какая-то досада постоянно преследовали ею. И только потом, в тюрьме, после того, как они попались, он понял, откуда шло это горькое чувство. Он все время был «шнурком», всегда испытывал на себе чужую волю, всегда над ним довлел чей-то характер: Фиксатый, пойди туда-то, сделай то-то. Унеси. Принеси. Подай…
Преступный мир знает, быть может, самую жесткую иерархию, и если на этой иерархической лестнице ты занимаешь нижнее место, то трудно подняться вверх. Особенно он почувствовал это, когда в их компании появился развязный великовозрастный тип в модном костюме и с неизменной сигарой в зубах, которого почему-то все называли Черным. Он бесцеремонно столкнул с верхней ступеньки авторитета Жору и занял его место. А после одной стычки, происшедшей почти сразу же, как появился Черный, между «новичком» и Фиксатым прочно и надолго установились отношения взаимной неприязни и даже ненависти.
При всех сложных, путаных, противоречивых взглядах на жизнь у Кольки Серова оставался в душе маленький святой островок. Колька любил свою мать, любил сестру Риту.
Шло это, быть может, от того, что после гибели отца на фронте Колька чувствовал какую-то мужскую ответственность за этих двух женщин, одна из которых была слишком стара, а другая — слишком молода, чтобы взять на себя бремя семьи. И, может, как раз в силу этой любви к ним Колька так тщательно скрывал от них свое второе «я». Вот на этот-то единственный, небольшой и светлый островок в его жизни и покусился однажды новоявленный главарь.
…Черный увидел их около кинотеатра «Динамо». Расталкивая широкими плечами очередь, он лез к кассе. В это мгновенье и заметил Фиксатого, а рядом с ним симпатичную девчонку.
Взяв билеты, он подошел к ним:
— Бонжур, мадам, — произнес Черный, пожирая глазами Риту. Приподняв «малый козырь» и не обращая ни малейшего внимания на спутника девушки, продолжил:
— Разрешите пригласить вас на сногсшибательный фильм о высокой любви и высоких страстях? — и, смерив Кольку с ног до головы презрительным взглядом, добавил:
— Надеюсь, этот молодой человек найдет способ утешиться?
И Черный дохнул в Колькино лицо водочным перегаром:
— А ну пошел отсюда!
Подбородок Черного был совсем рядом. Промахнуться Колька не мог…
На очередную встречу с компанией Черного Колька шел, не будучи уверенным, что вернется обратно. Он слишком хорошо знал главаря.
На этот раз играли на квартире у Жоры. Метал Рыжий. Колька опоздал к началу игры. Но как только он появился на пороге, Черный коротким ударом сбросил со стула Рыжего:
— Дорогу рыцарю.
Колька, как всегда, занял свое место за столом. Карта не шла. И это окончательно выбило Серова из колеи.
— Мальчики, как вы думаете, кто расписал вчера мою физиономию?
«Начинается», — подумал Колька.
— Кто бы это ни был, — провякал Рыжий, — он будет иметь бледный вид.
— Молчи, дурак, — оборвал Рыжего главарь и плеснул в Колькин стакан водку.
Все с любопытством уставились на Черного.
— Итак, мальчики, я спрашиваю, кто же расписал мою физиономию? — и Черный, остановив на Кольке тяжелый мрачный взгляд, почти по слогам произнес: — Бил Фиксатый.
Рыжий хихикнул, поднялся со стула и, пританцовывая, направился к Кольке:
— Мне кажется, мальчик в последнее время начинает зазнаваться.
Колька крепко сжимал в руках горлышко бутылки.
— Рыжий, а ну-ка сядь на место! И не имей дурацкой привычки перебивать! — негромко сказал Черный.
Колька увидел, как мгновенно взгляд Черного изменился. Главарь презрительно посмотрел на Рыжего.
— Многие ли из вас способны на проявление таких глубоких родственных чувств? — с пафосом произнес Черный и снова налил водку.
— Он, — Черный ткнул указательным пальцем в Колькину грудь, — считает, что его непорочная сестра недостойна нашего общества, и правильно считает.
И вдруг обратился к Рыжему:
— Вот ты смог бы меня ударить из-за своей сестры?
Рыжий униженно молчал.
— А он смог!
Черный встал и, обойдя стол, со стаканом в руке, подошел к Кольке.
«Сейчас ударит», — подумал Серов, поднимаясь со стула.
Но неожиданно Черный, положив ему руку на плечо, заставил сесть.
— Завтра будешь брать кассу, — приказал он. — Рыжий останется дома. На дело пойдут Серега, ты и Авоха…
И только потом, в тюрьме, много дней теряясь в догадках, кто их выдал в ту ночь, Серов неожиданно понял: ограбление кассы было прикрытием другого преступления, за которое Черный заставил расплачиваться Кольку. Избиение главаря у кинотеатра «Динамо» не прошло Серову даром. Пять лет колонии усиленного режима — таков был приговор суда. Вот тогда-то Серов совершил свой первый в жизни побег…
Сейчас, прислушиваясь к храпу Косого, Фиксатый с тоской вспомнил, как был задержан, когда пытался сесть в попутную машину и оторваться от преследовавшего его войскового наряда…
— Так ты в самом деле отказываешься? — спросил тогда на складе Косой.
— Сам посуди — у тебя восемь, а у меня два.
— Ну, может, ты из-за этих двух и трепанешься, глядишь, и того меньше останется? — процедил Косой.
— Ты, сука, мне не грози!
— Ну, мое дело было тебя предупредить, а там как знаешь.
Косой с грохотом надвинул металлический ящик на крышку лаза, давая понять, что разговор окончен, и Фиксатому следует так же плотно запереть рот, как крепко закрыт тайник.
В хорошем расположении духа, гладко выбритый, Фиксатый этим утром шел на работу. Только что узнал; на его имя пришла посылка. От сестры. Вечером можно будет получить. Сейчас он включит свой станок и, к удивлению мастера, даст полторы, нет, две нормы! Ведь ему осталось два года. А к выходу нужно подкопить деньжонок…
— Какая встреча! — вдруг услышал он за спиной. — А вы ничуть не изменились, молодой человек.
Фиксатый резко обернулся. Перед ним стоял Черный…
Этим же вечером Фиксатый был на складе. Он теперь знал, где у Косого подкоп. Прокравшись между ящиками с готовыми деталями, Серов достиг дальнего угла. Попробовал сдвинуть ящики с редукторами, но это ему не удалось, и он стал лихорадочно вынимать редукторы, бросать их на пол, и только потом сдвинул металлический короб с места.
«Пусть Черный ждет. Ему не удастся в этот раз отомстить. Меня голыми руками не возьмешь, — бежали лихорадочно мысли. — Я понимаю тебя, давно ты искал этой встречи. С тех пор, как в Магадане я накрыл твою кассу и тебе грозила смерть. Но, видно, ты вывернулся, гад…» Он отодвинул доску и спрыгнул вниз, туда, где начинался лаз…
— Знаете, что мне бросилось в глаза, Николай Иванович?
— То, что побегу предшествовало прибытие Винниченко? — опередил Никитина с ответом Кошельков. Откинувшись на спинку кресла, Николай Иванович сидел с полузакрытыми глазами. Казалось, что заместитель начальника колонии сейчас думает о чем-то другом, совсем далеком от той темы разговора, которую затеял инспектор уголовного розыска. Почувствовав это, Никитин замолчал. Тотчас же Кошельков открыл глаза и повторил предположение:
— Значит, вам бросилось в глаза, что побегу предшествовало прибытие в колонию Винниченко. Так?
— Совершенно верно, Николай Иванович. И я думаю… Больше того, я уверен, что они встретились здесь, в колонии, и…
Сквозь усталость на лице Николая Ивановича пробилась улыбка:
— Если бы смелые версии всегда были еще и верны.
Но Никитин пропустил мимо ушей реплику Кошелькова и продолжал развивать свою мысль:
— И эта встреча могла быть как-то связана с побегом.
— Конечно, отрицать этого нельзя, но и утверждать тоже.
— Я слышал, Николай Иванович, что Серов был у вас на хорошем счету?
— Представьте себе, что да, — ответил Кошельков.
Мы все еще в резерве. Жизнь течет по-прежнему. Решаем дела все больше личные.
Как я и ожидал, Остряков воспользовался первой же моей оплошностью. Дал мне понять: «Не суйся, дескать, не в свой огород».
Но и я свалял дурака. Надо же — в тумбочке дневник оставил. И Остряков тут как тут.
— Что у вас в тумбочке творится?
Не успел я рта открыть, как Пальчиков:
— Товарищ сержант, у него там целый пантеон разбитых сердец.
Остряков глаз от тумбочки не отрывает. Заметил томик Блока. И не без поддевочки мне:
— Из библиотеки?
Ну и жук, прекрасно же знает, чья книга.
— Так точно, товарищ сержант, из библиотеки. Из личной.
Ох, он и вскипел. Но виду не подал. Ну и характер! Чувствую, и на этот раз нарядом пахнет. А-а, да будь что будет!
— Из хорошей, товарищ сержант, библиотеки.
Остряков в долгу не остается:
— И частенько вы ее посещаете?
— Да как вам сказать, стараюсь книжки не задерживать. Вот как раз собрался менять.
Ребята молчат. Конечно, ничего из нашего разговора понять не могут. Зато Остряков меня отлично понимает. Стоит — страницы перелистывает. А в душе, наверное, океан клокочет.
— Товарищ сержант, отличные стихи, доложу вам. Вообще вкус у библиотекарши что надо! Записались бы?
Остряков пятнами пошел. И вдруг, на́ тебе — листок из книжки выпал. Прямо к его ногам. Сержант поднял. Я руку было протянул — он отклонился. Пробежал глазами записку.
Я силился вспомнить, что написала мне Нина. Ага, вот что:
«В тот вечер вы напрасно обиделись… Меня с известным человеком ничего не связывает…»
Остряков вернул мне записку со словами:
— Что ж вы такие вещи и так небрежно храните? — и, заглянув в тумбочку, уже своим остряковским тоном рубанул: — А ну-ка приведите все в порядок. Десять минуткам сроку.
Предчувствовал же я, что конфликта с сержантом мне не избежать… Все больше и больше начинаю понимать, что любить — это совсем непросто.
Любовь… А что это, собственно, такое? Ревность, бессонные ночи, желание встреч? Так ведь это все было и раньше. Но проходила бессонница, исчезало беспокойство и бесследно таяло то, что еще вчера казалось смыслом жизни. Неужели пройдет и это? И, может быть, по-настоящему люблю вовсе не я, а Остряков?
Вчера встретил Кошелькова:
— Как служба, Степанов?
Я даже удивился, что он запомнил мою фамилию. Впрочем, ничего удивительного нет. Память у него на лица — особенная. Раз посмотрит — точно сфотографирует.
Меня всегда интересовали личности, подобные Кошелькову, комбату, Гудзенко. Не потому, что я хотел им подражать, быть такими, как они. А скорее оттого, что считаю себя человеком самым обыкновенным.
Сильная личность… Как она формируется? Обстоятельствами? Но ведь мы все в той или иной степени окружены обстоятельствами. И только некоторые, совсем немногие, становятся выше этих самых обстоятельств и даже управляют ими.
Мне кажется, что Кошельков как раз из тех, кто «умеет властвовать собой» и быть сильнее самых сложных обстоятельств.
Интересно, тот, кто бежал, тоже относится к сильным? Конечно, надо иметь характер и волю, чтобы решиться на такое. Но мне почему-то кажется, что побег — это всегда признак слабости, трусости. Бежит. Спрашивается, куда? Я помню слова Гудзенко:
— Из-под земли достанем. Задержим.
Сейчас наши в розыске. Неужели мы и завтра проторчим здесь?..
Это был тот очень редкий момент в службе майора, когда, шутка ли, весь вечер полностью принадлежал ему. Можно просто валяться с книгой на диване, можно сыграть с Костровым-младшим в шашки. Не спеша поговорить о семейных делах, по которым к концу недели успевал по-настоящему соскучиться.
И хотя Ольга Федоровна, женщина в общем-то ласковая и добрая, частенько ворчит на него за домоседство («вечно мужа никуда не вытянешь»), он чувствует, что она понимает его тоску по семье и нежелание с кем бы то ни было еще делить эти редкие минуты общения с детьми и женой.
Ольга Федоровна в такие вечера накрывала непременно в столовой, а не на кухне, требовала от Нины и от Кострова-младшего, как Витальку называли в семье (он и впрямь был — копия отца), чтобы те непременно были дома. Нине она обыкновенно говорила:
— Отец у нас гость. А твой Остряков вон дни и ночи здесь торчит. Ничего, подождет.
Нина всегда смеялась:
— Да почему же он мой? Он скорее папин.
Ольга Федоровна хорошо знала, что имела в виду Нина. Она и сама по-матерински любила этого сдержанного, немногословного паренька, к которому давно успела привыкнуть и считала своим.
У отца же с Виктором Остряковым были свои, особые «счеты»…
— Вообще-то, его я знал с месяц, — начал однажды свой рассказ Костров. — Но ходили о нем легенды. Да, легенды о том Острякове, — майор с наслаждением отпивает пахучий, настоенный на шиповнике чай, делает большую паузу, потом продолжает. — А постепенно с годами, веришь, Нина, стало создаваться такое впечатление, будто мы знакомы с ним были целые годы. Встретились мы с ним в Литве в сорок четвертом. У Мемеля, по-теперешнему Клайпеда. И вот отправился Иван в разведку и как в воду канул. Слухи пошли разные.
Владимир Петрович задумался.
— Да, разные ходили слухи… Героем называли…
И Нина, которая могла улавливать малейшие оттенки настроений на лице отца, замечала, как где-то в глубине глаз его скапливалось щемящее чувство тоски и непреходящей тревоги. Отец между тем продолжал:
— И — предателем…
Столько лет прошло, а Владимир Петрович вспоминал те события так, словно они были вчера.
— Освободила наша рота как-то безымянную деревушку. Смотрим, жители поправляют могилу. Подошли ближе. Гляжу, на холмике земли пилотка со знакомой меткой «И. П.». Я сразу узнал — Ивана пилотка… «Что за человек похоронен?» — спрашиваю, а у самого сердце вот так колотится!.. Жители сказали: «Солдат без имени и фамилии тут похоронен. Лютую смерть от немцев принял, а не назвал себя. Раненого его захватили…» Перехоронили мы Ивана в братскую могилу с воинскими почестями… А потом судьба меня с Виктором свела, — Владимир Петрович откинулся на стуле, помолчал, потом раздумчиво произнес:
— Виктор, чувствуется, в отца. Такой же настойчивый, твердый. Ты, Нина, имей в виду, морочить голову такому парню я бы тебе не советовал.
— Скажешь, папа. С Виктором мы друзья — не больше.
— Не поняла ты, дочка, меня.
— Все она отлично поняла, — вмешалась в разговор Ольга Федоровна. — Но ведь насильно мил не будешь.
Тень досады не исчезла с лица Кострова:
— Ну что ж, мое дело было вам сказать. Своей воли навязывать не собираюсь.
На какое-то мгновенье в комнате воцарилась тишина.
— Чай совсем остыл, а вы не пьете, — спохватилась Ольга Федоровна. — Ну-ка ваши чашки, свеженького налью.
Владимиру Петровичу показалось, что жена его о чем-то хочет спросить. И не ошибся.
— Ты знаешь, Володя, я все-таки считаю, что к Леонову тебе надо сходить.
— Что, Вера приходила? — вопросом на вопрос ответил Владимир Петрович. Он отодвинул чашку.
— И Вера приходила, и я тебя об этом прошу. Костров слишком хорошо знал свою жену, чтобы не придать ее словам никакого значения. И если она просила его за Леонова, то для этого у нее, видимо, были свои веские основания. Да он в общем и сам полагал, что в деле Леонова ему нужно лично хорошо разобраться, прежде чем дать ход его рапорту. Вспомнив об этом, Владимир Петрович от досады поморщился… Ишь какая молодежь пошла. Чуть что — рапорт. Разрешите уволиться! Да и кто подал, Леонов! Знаю же его как облупленного. Погорячился, точно погорячился… Ну, допустим, ему, комбату Кострову, по занимаемой должности положено чувствовать весь сложнейший механизм взаимоотношений в коллективе, влиять на формирование, способствовать созданию здорового микроклимата в офицерской среде. Но всегда ли он сам с достаточной ясностью знал, так ли, а не иначе, надо поступить в том либо другом случае?.. И его часто обескураживало то безошибочное чутье, с которым Ольга Федоровна угадывала назревающие конфликты. Особенно удивляла ее способность подмечать ускользнувшую от него деталь, которая становилась позднее важным звеном в цепи последующих событий.
…Где-то, кажется, у Бальзака, он прочитал о том, что тот, кто любит по-настоящему, не может объяснить причину своей любви. Но в глубине души Владимир Петрович не совсем был согласен с этим. Костров стоял на той точке зрения, что, наверное, кто-то и не умеет пересказать собственные чувства, но за что он, Костров, любит свою Олю, знает совершенно определенно. Со дня знакомства с ней, с первой минуты встречи Костров почувствовал, что в его жизнь вошло что-то большое и яркое.
…По стеклу сбегали крупные капли дождя. Они скапливались на перекладине облупившейся рамы и падали вниз, вызванивая что-то бесконечно грустное на жестяном подоконнике. Костров словно бы и сейчас ясно слышит этот звон, видит бегущие по стеклу струи дождя.
Совершенно пустая комната со сладковатым запахом сырости. Два чемодана на полу и женские руки, проворно расстилающие на одном из них детское одеяльце. Костров стоит рядом. Счастливый и совершенно растерянный, осторожно прижимает к груди живой, кричащий комочек. А в голове какой-то сумбур мыслей: «Как? С чего начинать?..»
И спокойная, удивительно по-домашнему сказанная молодой женой первая фраза в этой неуютной комнатушке:
— Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..
Потом были другие квартиры в других гарнизонах, на полупустой земле и в больших шумных городах. Была учеба в Ашхабаде, затем в Москве. Повышения по службе и бесконечные перемещения. В походной жизни все тяжелее становился семейный багаж. И чем более удлинялся этот путь, тем для Кострова прекраснее и мужественнее звучала фраза: «Володя, а чайник-то уж, наверное, закипел?..» И, может быть, именно тогда он еще острее почувствовал любовь к Оле…
Женская рука потянулась к чайнику. И, как внезапная вспышка, у него перед глазами — глубоко вытатуированный пятизначный номер: 83034…
Ночью тридцать четыре узницы совершили побег из концлагеря. Наутро взбешенные эсэсовцы методично расстреливали каждого, у кого последними цифрами номера были 34.
— Тебе надо жить, девочка, — сказала Оле медсестра Катя, которая по возрасту была вдвое старше своей юной подруги. — Я тебя спасу…
Тогда до Оли еще не дошел смысл слов фронтовой сестры. Она с ужасом догадалась, что Катя спасает ее ценой своей жизни, когда фашист выкрикнул Олин номер… Девушка отчетливо видит каждую цифру, на руке Кати. Заметил ли этот немец?.. 83-0-3-3.
Белова вдруг отбрасывает в сторону эсэсовца… Овчарка с остервенением рвет полосатый лагерный халат. Рывок — и женщина и собака падают на проволоку. Лязг лопат на какую-то минуту умолкает, и лица узниц освещает мгновенная вспышка…
Молодая женщина бережно разглаживает расстеленную на чемодане пеленку. Он знает: именно на этой руке страшные цифры — 83034. …Тридцать четыре. Тридцать третий сгорел на проволоке в Освенциме.
— Слушай, совсем забыла, Дуся мне тут сунула что-то. Знаешь, сам — мастерица она на пироги.
Оля проворно развернула узелок, и комната сразу наполнилась аппетитными запахами домашних пирогов.
— Да мы тут. Володя, целую пирушку устроим. Как ни говори — новоселье…
Хорошо знакомым ему движением Оля повернулась, чтобы выложить еду на стол. На мгновение остановилась: а где он, стол? Костров почувствовал себя очень неловко, будто он был виноват перед ней за эту пустую, неуютную комнату, облупившийся подоконник, чадившую лампу, за весь этот неустроенный, полупоходный быт, за стол, которого не было.
— Ну что, Володька, стоишь? Двигай кресла к столу, — озорно произнесла Оля, ногой пододвинула чемодан ближе к табуретке, на которой уже успела разложить тогда ему показавшиеся удивительно вкусными яства.
И, пожалуй, в ту минуту он впервые поверил: будущее у них не столь уж неопределенно и тревожно. В дом вошел не только человек, которого он любил, но и большой, настоящий друг. Тем более, Костров понимал, что значило для Оли с ребенком пребывание в глухом таежном гарнизоне.
Скрипнула дверь.
— А вот и кровать принесли, — бодро сказал Костров.
— Товарищ лейтенант, вас срочно вызывает командир роты, — неожиданно раздалось за спиной Кострова.
Розыск, в котором участвовал Костров в ту ночь, ничем не отличался от десятка других подобных заданий, которые довелось ему выполнять. Но он прекрасно понимал, что значил этот розыск для Оли. Первый для нее…
Болото. Под сапогами — вязкая жижа. Тревожный лай собак. Силуэты деревьев кажутся причудливыми великанами, ставшими на защиту… На чью защиту? Его или тех, других, в розыск за которыми он отправился, может быть, не на один день.
Но впервые за свою офицерскую службу он думал в ту ночь о ней. О ее одиночестве.
Одиночество… А его, по сути, и не было. Были заботы, начавшиеся с первой минуты пребывания в гарнизоне, и хорошие люди, приходившие в их гостеприимный дом.
Пришел молчаливый старшина. Прибил вешалку и так же молча ушел. И только после его ухода она обнаружила бидон парного молока. Потом не в меру разговорчивый писарь притащил железную кровать и, устанавливая ее, рассказывал Ольге о нравах местных жителей. Забежал санинструктор справиться о здоровье малышки и надолго оставил после себя терпкий запах каких-то лекарств.
Наверное, в первый вечер после своего возвращения Кострову следовало бы напрочь выбросить из головы и это болото, и монотонность дороги, и неожиданность, уже переставшую быть неожиданностью. Наверное, следовало бы говорить о любви, о стихах или просто молчать.
Но Оля не хотела молчать. Ей не терпелось узнать о каждой минуте, о каждой секунде своей первой разлуки с ним. И он был вынужден рассказывать о том привычном, незначительном, с его точки зрения, что, как он догадывался, теперь составляло содержание не только его, но и ее жизни. Но рассказывал жене сдержанно. Она, конечно, догадывалась, что он многое от нее скрывает, многое недоговаривает. Но делала вид, что всему верит, ни в чем не сомневается. И лишь через много лет она скажет:
— Ты, Володя, напрасно таишь от меня. И я догадываюсь, почему…
Костров надолго задумался, перебирая в уме быстро набегающие воспоминания…
Ольга Федоровна прервала молчание:
— Совсем забыла. Дуся тебе привет передает. Открытку прислала.
Дуся…
Двести метров, сто пятьдесят, пятьдесят до моста. Оля перехватывает Дусин взгляд.
«Пора…»
Оля на минуту задерживает шаг. Сейчас они поравняются с мостом. Нужен один миг, чтобы вырваться из колонны и упасть в воду. Еще несколько дней тому назад узницы облюбовали место — у начала второго пролета. Вести прицельный огонь отсюда невозможно, а до соседнего спасительного берега сравнительно недалеко.
— Пора! — шепнула Дуся. Две фигуры в полосатых халатах одна за другой бросились через перила моста…
Их поймали через пять суток. Били с изощренной жестокостью. Затем несколько часов в ожидании расстрела они провели в каком-то сыром, холодном подвале.
Первая мысль, которая пришла к Оле вместе с возвращающимся сознанием, — скрыть свою фамилию, не говорить, что они с авиационного завода, а убедить немцев, что обе — из разбомбленного на днях эшелона.
Потом Освенцим…
Погибли сотни тысяч. Но в изможденном худеньком теле Оли жила неистребимая воля к жизни и победила смерть.
Вот эта воля к жизни и поразила тогда сержанта Володю Кострова, который был в числе тех, кто освобождал узников Освенцима.
Вспоминая так быстро промчавшиеся годы, Владимир Петрович мог бы сравнить свои отношения с женой с ценным камнем, который со временем становится все дороже и дороже.
Сейчас, даже закрыв глаза, он чувствовал каждое ее движение. Потому что за минувшие два с половиной десятка лет он и Оля стали чем-то единым целым. Она жила, обогащая собой и его жизнь.
Ольга Федоровна подходит к серванту, достает любимый сервиз и, разливая чай, возвращается к своему вопросу:
— Нина собирается сегодня к Матвеевне заглянуть. Звонила, очень просила приехать. Может, пройдемся? Уж больно погодка нынче хорошая… Кстати, Вера заходила.
— Вот с этого бы и начинала. А то гулять зовешь, нет, чтобы сразу сказать, что к Леоновым затащить хочешь. Что там у них? — равнодушно спросил Владимир Петрович.
«Неужели и Оля узнала о рапорте Леонова? Не должна. А впрочем, чем черт не шутит!»
— На пироги звала.
— На пироги, это хорошо. С чем пироги-то?
— А вот придешь — узнаешь. — Ольга Федоровна заговорщически улыбнулась. — Ты ведь у Леоновых, поди, месяц не был.
Владимир Петрович не раз и сам собирался заглянуть к Леонову домой. В кабинете с ним разговора не получилось. Комбат пытался вызвать лейтенанта на откровенность, но чувствовал, что расположить его к себе не может.
«Интересно, что Леонова удручает? Что его побудило написать рапорт?..» И вот сейчас где-то в глубине души даже обрадовался представившейся возможности посетить молодого офицера…
«Может, у него с Верой что не ладится? Хотя, пожалуй, жена давно бы знала об этом», — подумал он.
Небольшой поселок, в котором жили офицерские семьи, состоял из нескольких уютных одноэтажных домиков, толпившихся на высоком берегу маленькой извилистой речушки. Все жили рядом, знали друг о друге почти все и, может быть, поэтому поселок напоминал одну большую дружную семью, объединенную почти одними и теми же интересами, одними и теми же заботами. Особенно дружно, как это часто бывает, жили между собой жены офицеров, привыкшие к взаимному общению в долгие часы ожидания мужей, когда те сутками были заняты на службе. Раньше, бывало, тревога за судьбу мужа заставляла каждую из них по многу раз звонить дежурному по подразделению и по десятку раз на день спрашивать сержанта, не вернулся ли капитан такой-то из командировки. Но после того, как Костров категорически запретил дежурному отвечать на подобные вопросы, стал непрерывно звенеть телефон у Ольги Федоровны, а еще чаще «на минутку» забегали соседки и просиживали у нее часами.
Чаще других заходила Вера. А началось это так. Как-то в конце весны привез лейтенант Леонов из отпуска хрупкую белокурую девчонку. Не успели молодые распаковать чемоданы, как — знакомый всем им, но не Вере, вызов лейтенанта в роту.
Поздно вечером Ольгу Федоровну разбудил звонок. В дверях стояла незнакомая девушка. По миловидному личику были размазаны слезы.
Вопрос, как выстрел:
— Где мой муж?
— Вы, наверное, Леонова, — вспомнив ходившие по поселку слухи о женитьбе лейтенанта, догадалась Ольга Федоровна. И тут же в душе упрекнула себя, что не нашла минуты забежать в дом напротив, откуда ушел в розыск молодой офицер.
Кострова провела гостью в комнату, помогла снять пальто, усадила рядом с собой:
— Ну, давайте знакомиться! Раз вы здесь, то, наверное, меня знаете.
— Да, да, знаю. Где Толя?
— Чаю хотите? — спросила Ольга Федоровна.
— Все-таки вы скажите, где Толя? С ним что-нибудь случилось?
— Да что с вашим Толей случится? На задании он. А зовут-то тебя как?
— Вера… А вы не скажете, это очень опасно?
— Все же давайте начнем с чая, — решительно произнесла Ольга Федоровна. — У меня вот тут где-то и «наполеон» есть. Ну, конечно, не из столичного ресторана, производства своей кухни.
— А вы не скажете: это надолго?
Ольга Федоровна улыбнулась:
— На всю жизнь, Верочка.
— То есть как на всю жизнь? — не поняла она шутки.
— А так уж, — разрезая торт, ответила Кострова. — Уж такова планида наша — беспокоиться всю жизнь за мужей.
— Неужели к этому можно привыкнуть? — вдруг испуганно спросила Вера.
— Нет, к этому не привыкнешь. Я ведь тоже вот так к жене командира роты прибегала и так же, помню, дождь шел. Все мне казалось, своего лейтенанта больше не увижу. Прошли годы — побежала бы, да жене комбата идти не к кому. А разве от этого беспокойства меньше? Больше.
— Так и ваш муж там? — удивилась Вера.
— Где же командиру быть, когда серьезная неприятность случается.
И только теперь Вера впервые обвела комнату глазами. Такую спокойную, уютную, и этот стол, и этот торт, и этот чай в симпатичных, словно игрушечных, чашечках. И только ложечка, которой Ольга Федоровна размешивала сахар, слегка позванивала, выдавая волнение хозяйки дома, так не похожей в эту минуту, в представлении Веры, на жену командира.
До дома Леоновых было буквально два шага. Но Ольга Федоровна почему-то повела Владимира Петровича не сразу к дому, а через весь поселок. Шли они по дороге, бегущей над самым берегом и упругой дугой огибавшей поселок. Владимир Петрович чувствовал, что Ольга Федоровна хочет ему что-то рассказать, но сам не торопился с расспросами.
— Володя, не кажется ли тебе, с Ниной нашей что-то происходит? Молчаливая стала. Все больше дома сидит. Вчера Наташка на танцы звала. Ни в какую.
— А может, тебе кажется, Оля? Я лично ничего такого не замечал.
— Ну уж, куда тебе заметить. В батальоне, наверное, знаешь, что у каждого рядового на душе, а тут собственная дочь извелась, а ты — «впервые слышу».
Костров, чувствуя, что жена права, и сознавая свою вину, попытался отшутиться:
— Правильно, в батальоне я комбат, а у нас в семье — ты. Вот и разбирайся.
— Все шутишь. А завтра Нина придет и скажет: «Знакомьтесь, муж».
Владимир Петрович даже остановился:
— Какой муж?
— А вот какой муж, не знаю.
— Ну, если Остряков, я возражать не буду. Рановато, конечно, но парень он по всем статьям дельный.
По лицу жены Костров понял, что она что-то знает, и забеспокоился:
— Что, не Остряков разве?
Ольга Федоровна помедлила, помолчала, словно не зная, как лучше подойти к столь деликатному вопросу. Решила, видимо, что лучше всего сказать прямо:
— Думаю, нравится ей другой.
— Это кто же?
— Саша Степанов.
— Нина тебе что-нибудь говорила?
— Что мне говорить, я и так вижу. Знаешь, я тебе скажу, — после паузы продолжила она. — Есть в этом парне то, что нравится нам, женщинам. Обаяние в нем есть какое-то. Будь Остряков твой дельный-предельный, а ведь сердцу не прикажешь. Скажу тебе, Володя, и мне Саша чем-то симпатичен.
— Не надо придавать всему этому серьезного значения. Вы, матери, всегда склонны в каждом молодом человеке видеть будущего зятя. Рано, по-моему, еще волноваться. Парню и дослужить надо, и в жизни определиться.
Она взглянула на мужа и улыбнулась.
Они провели у Леонова весь вечер. Комбат со свойственной ему прямотой спросил лейтенанта о его взаимоотношениях с командиром роты.
Леонов оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он всецело доверял майору Кострову, где-то внутренне чувствовал, что комбат может во многом помочь ему, а с другой — комбат и ротный были связаны не просто многолетней службой, но и давней дружбой. Поэтому Леонов колебался, не зная, как ему лучше поступить. Выносить ли «сор» из избы или постараться разобраться самому. Впрочем, как казалось Леонову, разбираться было поздно.
Комбат, в свою очередь, полагал, что неурядицы в личной жизни, на которые намекала Ольга Федоровна, — не единственная причина подавленного настроения у Леонова. Человек очень опытный, ставший хорошим психологом в результате долголетнего общения с людьми, комбат уже давно заметил, что между Леоновым и командиром роты пробежала черная кошка. Ему не ясно было только одно — имел ли этот конфликт под собой действительно серьезную почву или он был результатом обостренного юношеского самолюбия и запальчивости. Все это, разумеется, относилось к Леонову. Насчет Гудзенко комбат не сомневался. Он слишком хорошо и давно его знал.
Когда в одиннадцатом часу вечера Костровы возвращались домой, Ольга Федоровна спросила мужа:
— Он тебе что-нибудь о Вере говорил?
— А почему он мне, собственно, о Вере должен рассказывать? Нет, о Вере мы не говорили.
— Зато я с Верой говорила. Неладно у них.
— Думаю, — сказал Костров после паузы, — что ничего серьезного нет.
Произнося эти слова, Владимир Петрович думал о линии «Леонов — Гудзенко». Ольга же Федоровна была уверена, что муж имеет в виду взаимоотношения лейтенанта с женой.
— А разве мало несчастных браков у молодых? — спросила она.
— Милые ссорятся, только тешатся. А вот другая любовь у него действительно не вытанцовывается.
— Это с кем же?
— С Гудзенко. Знаешь теперешнюю молодежь, не больно они признают авторитеты.
— Ну, Леонов не из таких.
— Вообще-то и мне казалось.
Костров взглянул на жену. Сейчас наступала та самая минута, когда Ольга Федоровна должна была сказать что-то важное, необходимое не столько ей, сколько ему, Кострову. Так оно случилось и на этот раз.
— Конечно, Володенька, не мое это дело ваши мужские, а тем более служебные, дела решать, но, кажется мне, не с Леонова тебе надо начинать. А поговорил бы ты с Аркадием Васильевичем.
Она помолчала.
— Не хотела бы я, чтобы Толя Леонов уехал от нас.
Задумчиво глядя себе под ноги, Костров произнес:
— Не уедет…
Не помню, что именно снилось прошлой ночью, но что-то очень приятное. И вдруг словно порванная на экране кинолента. И в разрыве:
— Взвод, в ружье!
Крик как бы ворвался в сон. И я уже в сапогах, гимнастерке, быстро затягиваю на себе ремень.
Солдату на сбор по тревоге отпущены считанные секунды. Но предчувствие боевой тревоги сокращает и эти секунды до почти безотчетных мгновений. И вот мы уже во дворе. Гляжу на часы — половина третьего ночи.
Замкомвзвода старший сержант Хрусталев нетерпеливо покрикивает:
— Живее, живее!
А вот и Леонов. В полевой форме. Плащ-палатка скатана в тугой валик. Значит, выезжаем. Слышится фырчание грузовика.
Хрусталев командует: «Смирно-о! Равнение на середину!», ускоренным шагом спешит навстречу лейтенанту. О чем докладывает замкомвзвода, мы не слышим. Может быть, оттого, что с нетерпением ждем, что скажет сам Леонов.
Лейтенант обычно само спокойствие. На этот раз говорит, как мне кажется, чуть повышенным тоном. Волнуется:
— Сегодня в двадцать три сорок пять в районе Зеленой горы ограблен завхоз местной школы. Оперативные работники предполагают, что ограбил завхоза бежавший из колонии преступник. Выезжаем к Зеленой горе с задачей прочесать местность.
Место глухое. Лес подступает к самому оврагу и рассыпается по его склону мелким низкорослым кустарником. Идти трудно. Дно оврага заболочено. Острые лучи фонариков то и дело высвечивают какие-то коряги, полусгнившие стволы упавших деревьев. Кусты колючего терновника, почерневшие от сырости пни. Ребят не видно. Только по лучикам фонариков догадываемся — они обходят где-то слева.
Мамонов как бы невзначай время от времени жмется ко мне. Да и сам я, признаться, как не в своей тарелке. Мы с Мамоновым в боковом дозоре.
— Слышишь, шаги? — шепчет Юрка.
Прислушиваюсь. В стороне, куда показывает Юрка, лист не шелохнется Всматриваюсь до рези в глазах, но так ничего и не вижу.
— Почудилось, наверное…
— Да шаги, говорю тебе.
Снова вслушиваюсь в тишину ночи. Ребят уже не слыхать. Ушли куда-то далеко вперед.
Юрка тоже напряженно глядит в чернеющий кустарник.
— Правда, как будто ничего.
Над нами — яркие звезды. Но уже отчетливее виден гребешок леса. Восток светлеет. Еще какой-нибудь час-другой и займется рассвет.
Неужели ночь — впустую?
С дальней стороны оврага — шаги. Это наши. Может быть, у них что-нибудь?
Ждем. Вот различаю Пальчикова, Абашидзе.
— Где вы тут? — слышу голос Абашидзе.
Высовываюсь из кустов. Абашидзе спрыгивает в овраг.
— Ну что, у вас тоже ничего?
Пожимаю плечами. Что, сами не видят, что ли?
— Снимаемся? — спрашиваю ребят.
— Ты что, обрадовался, что в часть возвращаемся? Как бы не так!
— А куда?
— Сие известно только лейтенанту.
— А что, есть новости?
— Есть.
Героем дня сегодня был наш замкомвзвода. Еще толком неизвестно, кого именно он задержал, но яснее ясного одно: задержанный не тот, за кого себя выдает. Паспорт завхоза к нему в руки не мог попасть случайно. Мне кажется, как пить дать, он связан с ограблением. Но это не Серов.
Я полностью согласен с Леоновым. Наверняка этот знает Фиксатого. Интересно; за чем он охотился: за деньгами — все-таки завхоз получку учителям вез — или за документами?
Но Кошельков разберется.
Вот о чем подумал. Бежит осужденный, а за ним так и тянется ниточка новых преступлений. Но искать-то надо, как говорит Гудзенко, не по следам преступлений, а найти до того, как он успеет их совершить. Наверное, отсюда ощущение этого нетерпения у каждого из нас.
А вдруг, пока я пишу эти строчки, что-то случилось? Но пока мы снова в резерве. Значит, кто-то в поиске…
События этой ночи комбат мог восстановить по минутам.
Телефонный звонок раздался в половине девятого.
Через десять минут к дому комбата подошла машина. На ходу надевая портупею и затягивая ремень, майор коротко бросил шоферу:
— На дальнюю, да побыстрее!
Еще через полчаса комбат был на КПП объекта. Командир роты капитан Гудзенко докладывал:
— Товарищ майор, по-моему, у бежавшего две возможности: или уйти в горы, или добраться до Отрадного автобусом.
— Почему именно в Отрадное? — переспросил майор.
— Установлено, что у осужденного Серова, по кличке Фиксатый, имеются в Отрадном связи, — уточнил Гудзенко.
Комбат посмотрел на фотографию беглеца, прочитал заготовленный текст донесения в штаб полка.
— Москвич, значит… Бежал, говорите, через канализационную систему?
— Так точно, товарищ майор, — ответил Гудзенко.
— А сколько ему оставалось?
— Год и восемь месяцев.
— Странно, весьма странно.
— Ничего странного, товарищ майор, — вставил Гудзенко. — Раньше Серов…
— Ну, что было, то было, — перебил его комбат, — а ты скажи, Серов числился склонным к побегу?
— Последний год нет, товарищ майор. И к работе относился старательно.
— А ты говоришь, ничего странного, Аркадий Васильевич. Вот как раз в этом и странность: почему все-таки он бежал? Ну, ладно, сейчас не нам об этих причинах вести речь. Думаю, что Кошельков не хуже нас это сделает. А нам теперь задержать. Во что бы то ни стало нужно задержать.
Комбат посмотрел на план розыска.
— Докладывай, какие меры приняты? — потребовал он.
Гудзенко откашлялся и, торопясь, сбивчиво стал рассказывать, как организован розыск силами личного состава подразделения.
— Ты мне вот что скажи, — неожиданно спросил Костров. — Собаку применяли?
Гудзенко тяжело вздохнул.
— Что, безрезультатно? — не дождавшись ответа, догадался комбат.
— След привел к автобусной остановке.
— Где пост выставлен?
— Согласно плану: на путях вероятного появления бежавшего, — Гудзенко острием тонко отточенного карандаша показал пункты, куда направлены войсковые наряды.
Капитан посмотрел на майора, то ли собираясь с мыслями, то ли ожидая нового вопроса комбата. Но Костров сидел задумавшись и, кажется, совсем не слушал, о чем говорит командир роты. Но стоило Гудзенко замолчать, как Костров поднял глаза:
— Продолжай, Аркадий Васильевич, продолжай.
— В горы он не уйдет, — говорил Гудзенко. Карандаш остановился на карте возле нарисованных красных флажков. — Дорога у перевала перекрыта. Значит, в Отрадное он мог добраться попутным транспортом… Впрочем, это исключено. Точно исключено. Воскресенье нынче. С производственной базы, я уже созванивался, ни одна машина не выходила. Остается одно…
Рука с карандашом повисла в воздухе.
— Остается, значит… Серов до Отрадного доберется на рейсовом автобусе.
— В районный отдел внутренних дел звонил?
— Звонил, товарищ майор. В случае чего, встретит милицейский наряд.
— Хотя навряд ли Серов выедет в Отрадное автобусом, — высказал сомнение майор.
— Я тоже так думаю. Фиксатый, то есть Серов, — поправился Гудзенко, — стреляный воробей.
— Самые стреляные как раз на мякине и попадаются, — улыбнулся Костров. — Однако ты предусмотрительно поступил. Надо предвидеть и открытую наглость Серова — может рискнуть и автобусом, если, конечно, уверен, что его не скоро спохватятся.
— И я об этом подумал, — капитан отвернул рукав кителя, взглянул на часы. — Автобус прибудет в Отрадное через сорок минут.
— Почему через сорок?
Гудзенко стал объяснять:
— Значит, он выехал в девятнадцать тридцать. Прибывает…
В двадцать два часа — это комбат знал точно. Два раза в неделю Нина этим автобусом уезжала на ночь к Матвеевне, больной тетке. Костров вдруг представил, что его дочь едет в Отрадное вместе с бежавшим преступником.
Рука майора нервно нащупала в кармане коробку сигарет. Вспомнил, что забыл дома зажигалку.
— Спички, — сказал комбат.
Костров присел за стол, заставленный телефонами и аппаратурой. Несколько секунд что-то обдумывал и вдруг резким движением снял трубку.
— Кажется, этот у вас внутренний? — спросил он и, не ожидая ответа, произнес в микрофон:
— Кошелькова мне… Что, занят? Говорит майор Костров, срочно соедините.
На какое-то мгновенье в трубке воцарилось молчание, потом на противоположном конце провода послышался глуховатый басок заместителя начальника колонии:
— Алло, я слушаю.
— Ты, Николай Иванович? Как будто дело проясняется. Серов, по всей вероятности, выехал вечерним рейсом в Отрадное. Я выезжаю. Может быть, ты со мной?
Гладко накатанная грунтовая дорога вынырнула из балки и стрелой метнулась вперед.
Автобус слегка покачивало. Многих пассажиров клонило ко сну. Лишь устроившаяся рядом с выходом старуха была не в меру разговорчива. Она разложила в проходе, на свободных сиденьях многочисленные свертки, авоську, пару бидонов из-под молока Старуха с трудом втиснулась со своим скарбом в машину, но уже минут через десять чувствовала себя здесь совсем по-свойски. Видно, подобные поездки для нее были привычным делом.
Бабка, поправила погромыхивавший у ног алюминиевый бидон, привязала к заднему сиденью авоську с какими-то бутылками и устало откинулась на спинку кресла.
— Что ни говори, а грибков нынче не будет. — громко, нараспев произнесла она, обращаясь не то к сидевшему рядом мрачноватому мужчине, не то ко всем сразу. — Целый день по лесу ходила и ведерко посолить не удастся.
Старуха наклонилась над вновь загремевшим бидоном.
— Ну-ка подвинься, мил человек. Расселся, как барон!
Мужчина нервно дернул плечами, но ничего не ответил и прижался к окну.
— Вот времена настали. Садилась в автобус — срамота одна. Разгалделись. Не то чтоб кто помог. «Чего-де, толкаешься…» Нынче все мастера укорять: «Чего-де…» А на рынке кто из вас не прочь солененьких грибков отхватить?
— Неужто солить будете? — неожиданно вступает в разговор кареглазая молодуха, по-деревенски низко повязанная косынкой. — Ведь рановато еще.
— Э-э, милая, ты меня еще поучать будешь… Ну и времена: яйца курицу учат. Без моих грибков ни в одном доме, поди, стола не накроют. А ты мне — рано?
В разговорчивой общительной старухе Нина сразу же узнала свою недавнюю знакомую:
— Все-то у тебя, бабуся, самое лучшее: и молоко, и коза Зойка, и грибочки!
Старуха оборачивается, прищурившись, минуту-другую смотрит на Нину, кудахчет:
— Ах, это ты, милая. Ну, как там твой солдатик? Все по козам стреляет?
— Откуда вы взяли, бабушка, что он мой?
— Ну как же, ко мне на свидание пришел, а на тебя все глаза-то пялил, на тебя. Али позабыла? А что, может, и другим уже обзавелась? У вас же нынче быстро кавалеров меняют. Не то, что в мои годы, нецелованными замуж-то выходили.
Пассажиры смеются.
Последнее время Нина все чаще и чаще вспоминала случайную встречу на КПП. Она и сама не могла отдать себе отчета в том, почему так часто в эти дни думала о Сашке, чем нравился ей этот невысокий, темно-русый парень? Вроде бы ничего особенного, ничего выдающегося. Но когда она бывала с ним, все вокруг становилось простым и ясным. Ей почему-то казалось, что в Сашкином присутствии любая трудность, любой сложный вопрос разрешались как-то необыкновенно легко и просто. Она бы определила Сашку как человека легкого, не легковесного, а именно легкого. К нему не надо было подстраиваться, что-то изображать из себя, и единственное, что требовалось, это быть такой же естественной и простой, как и сам он.
Мрачный субъект — сосед старухи, не поворачивая головы, как-то исподлобья глядел на стекло, в котором на темном фоне бегущего назад леса подрагивало отражение тускло освещенного салона. Видны были фигуры задремавших на заднем сиденье пассажиров и девушка, оживленно болтавшая со старухой.
Автобус притормозил, выпуская выходящих на первой остановке у Отрадного пассажиров. Сосед старухи нетерпеливо заерзал и бросил какой-то странный взгляд назад, словно пытался убедиться, что девушка сошла. Увидев, что она все еще здесь, резко поднялся и, чуть не столкнул старуху с сиденья, стал протискиваться к выходу. Но автобус уже тронулся.
— Черт-те какие люди пошли, лезет напролом! — заворчала старуха.
— Эй, шеф, останови! — буркнул тип.
— Ты что, уснул, что ли? — недовольно отозвался водитель, полуобернувшись, посмотрел на пассажира. — Э-э, браток, так тебе на следующей? Садись, еще подремать можно.
Но пассажир не сел. Он продолжал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.
— Остановишь у Старого поселка.
Шофер нажал на акселератор, и автобус прибавил ходу.
— Ой, бабушка, и я, пожалуй, здесь тоже сойду, — заторопилась к выходу Нина, радуясь, что на этот раз ей не придется давать большой крюк.
Пассажир, всей своей фигурой загородивший выход, встревоженно обернулся.
— На следующей выходите?
Мужчина не ответил.
Незнакомцу предстояло пересечь дорогу от Старого поселка и добраться до крытого шифером дома. Слева со стороны поселка послышались веселые голоса, смех. Молодежь возвращалась из клуба.
Человек в сером пиджаке, еще минуту назад спешивший, приостановился, стремясь остаться незамеченным, вдруг легко и ловко перескочил изгородь и, прорываясь сквозь малинник, заспешил к дому напрямик. Поднявшись на крыльцо, он оглянулся и, убедившись, что поблизости никого нет, негромко постучал в окно.
Внутри дома скрипнула дверь, похоже, кто-то вышел в сени и прислушался. Человек еще раз постучал, уже более нервно и требовательно.
— Кто там? — наконец послышался полусонный женский голос.
— Это я, Анет, — отозвался человек с улицы.
За дверью раздался не то испуганный крик, не то возглас удивления. Зазвенела цепочка. В глаза человеку из распахнувшейся двери ударила яркая полоска света. Мужчина невольно отступил назад, прикрыл лицо рукой и зло бросил:
— Свет погаси.
Но женщина уже схватила его за рукав и потащила в комнату.
— Фикс, ты? Не думала и не гадала, — было не похоже, что хозяйка обрадовалась его приходу.
— Ты одна? — настороженно оглядывая квартиру, спросил он.
— А с кем же мне быть? — ответила женщина, продолжая с любопытством осматривать ночного пришельца.
Он дышал тяжело, прерывисто, время от времени смахивая со лба капли холодного пота.
— Пиджак бы снял.
Но Фиксатый, как был, в запыленных ботинках, помятом сером пиджачке, шагнул к столу, оставляя на коврике следы белой пыли. Плюхнулся на стул и тяжело опустил голову.
— Ты оттуда? — спросила хозяйка, распахивая створки белого кухонного буфета.
— Как видишь… Пришлось рвать когти.
Фиксатый, которого вынудила к внезапному побегу неожиданная встреча с Черным, понимал, что добраться до Москвы ему будет крайне трудно. Счастливая случайность заканчивалась для него подкопом Косого. Что делать дальше, Серов представлял себе весьма смутно. У него не было ни денег, ни документов. Озарение, подобно молнии, вспыхнуло на мгновенье, осветив миловидное личико женщины, с которой когда-то его познакомили в компании Черного. Серов вспомнил, что в Магадане Винниченко говорил ему, что после отсидки Нюрка осталась жить неподалеку от тех мест, где отбывала срок, и даже показал ему старый замусоленный конверт, на котором был обратный адрес. Серов почти не надеялся встретить Нюрку в Отрадном, но где-то в глубине души все же верил в почти невозможную встречу. Если ему повезет, то он сумеет, а в этом Фиксатый нисколько не сомневался, добыть и деньги, и документы.
— Голоден?
— Чертовски.
Наконец, он поднял голову:
— Горло промочить не найдется? Давно не пробовал.
— Для гостей у меня все есть, — с этими словами она поставила на стол початую поллитровку с водкой.
— Ты все пьешь? — почему-то спросил он.
— Да и ты, я гляжу, не святой. Все по колониям и тюрьмам? — вопросом на вопрос ответила хозяйка.
Фиксатый глухо проворчал:
— От этого никто из нас не застрахован. Понимаешь, никто! И даже по тебе, Анет, давно колония плачет, — и кисло улыбнулся.
— А я тонко, в белых перчатках работаю, — засмеялась она.
— Перчатки могут загрязниться, а приобрести новые просто не успеешь.
— Слушай, ты в «восьмерке» сидел?
— Да.
— Ты там одного человека не встречал?
Фиксатый насторожился:
— Кого?
— Черного.
Сердце Фиксатого учащенно забилось:
«Откуда она знает? Черный ведь только с этапа. Впрочем, что я удивляюсь? Она же с Черным путалась и, видно, ее успел кто-то предупредить. Все-таки здорово Черный работает. Только приехал, а уже…»
— Нет, не встречался, — соврал Фиксатый. — А что, он здесь?
— Болтают, что да, — ответила она.
«Ага, стерва, концы в воду прячешь. Что-то от меня скрыть хочешь. Только ложь твоя шита белыми нитками, и Кольку Серова ты не проведешь!».
— А когда ты его в последний раз видел?
«Вон оно что! Еще намереваешься узнать у меня о своем сожителе? Не тут-то было. А впрочем, чего я церемонюсь с ней?».
— Года три тому назад.
— Я перед самым арестом с ним встречалась.
— А за что он попал?
— Так, за подложный паспорт.
— Да, может парень работать.
— Не то, что вы, — хихикнула хозяйка. — Черный — парень думающий и способный…
«До чертиков способный. Особенно чужими руками жар загребать», — подумал он, с неприязнью вспоминая Черного.
Женщина кивнула на бутылку:
— Разлей.
Фиксатый налил сначала ей, потом себе и, не чокаясь, залпом осушил стопку.
— Хороша!
Расслабляющая теплота стала наполнять каждую клетку его тела.
Фиксатый почувствовал, что начинает хмелеть. Когда на столе появилась новая посудина, он вдруг поймал себя на мысли:
«А ведь здесь мне нельзя оставаться. Могут нащупать. Анет наверняка подозревается в связях…»
— Больше не буду, — сказал он. И, прикрыв стопку ладонью, вдруг угрожающе произнес: «Ну?»
Лицо ее в один миг наполнилось тревогой. В предчувствии чего-то недоброго она нервно теребила копчики скатерти.
— Деньги, говорю, на стол!
— Какие деньги?
— Деньги, что Черный оставил.
— Черный? Он не оставлял, — заикаясь, ответила она.
— Врешь! — Фиксатый поднялся так резко, что стул, на котором он только что сидел, опрокинулся. Хозяйка в испуге отступила назад.
— Врешь, говорю! — зло прохрипел он.
Женщина, видимо, поняла, что отпираться бесполезно. Недовольно ворча, подошла к висевшей на стене старой гитаре, просунула в ее корпус руку.
— Тут остатки.
На стол упал маленький сверток денежных купюр.
Фиксатый с недоверием посмотрел на хозяйку. Сначала хотел взять, потом, словно в испуге, отдернул руку:
— А ведь здесь не все!
— Все! — крикнула Нюрка.
— Анет, ты знаешь, что у меня крепкие нервы. Но если я выйду из себя, то не посмотрю на то, что ты женщина.
Фиксатый сел. И уже более спокойно, но все-таки зло спросил:
— Где остальная фанера?
Фиксатый нащупал в кармане финку. Это движение не ускользнуло от Нюрки. Она в испуге вскочила с места.
— Ты не посмеешь. Не посмеешь!
Глаза его продолжали сверлить распухшее от слез лицо молодой женщины.
— Да вот тебе крест святой, это все, что осталось от него.
— Ты мне мозги не полощи. Сколько он тогда тебе передал?
Рука хозяйки дрожала, расплескивая водку по белоснежной скатерти.
— Часы нынче, сам знаешь, не очень в ходу. Собиралась Фомичу в комиссионный сдать — не успела. Срок схватил.
— Знаю… Но не меньше трех кусков все равно должно остаться.
— Ты с ума сошел! Откуда три куска? Черный-то не с пустыми руками тогда смылся.
Резким ударом смахнув со стола пустой стакан, Фиксатый медленно поднялся и, не спуская с лица Нюрки тяжелого взгляда, почти по слогам произнес:
— Где фанера, падла, последний раз спрашиваю?
Фиксатый с размаха ударил Нюрку по лицу. Она вскрикнула и, пытаясь уклониться от следующей пощечины, прикрыла лицо рукой.
Но бить Фиксатый не стал. Схватив ее за запястье, он швырнул Нюрку на тахту. Не обращая внимания на всхлипыванье, кинулся к комоду и стал одну за другой вышвыривать вещи.
Всхлипыванье за его спиной мгновенно смолкло. Нюрка ни на секунду не спускала глаз с Фиксатого.
Рука скользнула по дну ящика и нащупала в самом углу под стопкой комбинаций что-то твердое. Но прежде чем Фиксатый успел вытащить этот предмет, он почувствовал острую боль. В немой ярости Нюрка вцепилась в его руку зубами и пыталась вырвать у него шкатулку.
— Пошла прочь! — прохрипел Фиксатый, стремясь освободить свою руку. Но женщина с остервенением стала бить его.
— Отдай, — визжала она. — Не смей трогать!
— Значит, нет фанеры, говоришь, — злорадствовал Фиксатый, пытаясь раскрыть шкатулку. Наконец, это ему удалось. Отбросив от себя женщину, он выхватил из шкатулки бумаги.
В ту же секунду лицо его побледнело:
— Письма?! — Потерянный, он стоял посредине комнаты, а вокруг валялись белые листы, исписанные крупным каллиграфическим почерком.
Перед глазами запрыгали строчки:
«Вчера был трудный рейс. Мы изрядно устали. Так хотелось оказаться рядом с тобой, в твоей уютной комнатке, согреться твоим чайком Но все это придется оставить до выходного. Целую тебя тысячу раз, твой Коля…»
Фиксатый отбросил письмо и, дыша водочным перегаром в лицо женщине, с ухмылкой произнес:
— Зачем же до воскресенья? Мы ждать не будем.
Удар обжег ее лицо. Фиксатый замахнулся еще раз, но в этот момент послышался негромкий стук в калитку. Фиксатый вздрогнул и затравленно обвел глазами комнату:
— Пронюхали?
Хозяйка метнулась было к двери. Но Фиксатый железной хваткой удержал ее:
— Куда?
— Мотай в сени, а там по черной лестнице наверх.
Фиксатый все еще продолжал держать ее за руку:
— Если слово — убью! Знаешь, мне терять нечего.
— Не пугай — пуганая. Думаешь, из-за тебя самой сидеть охота?
В этот момент с улицы раздался женский голос:
— Аня, ты дома?
— Вот не было печали, майорскую дочку черт принес, — шепнула она Фиксатому и, направляясь к двери, громко ответила:
— Дома, дома, Нин, ты, что ли?
— Анечка, у тебя спирту нет? У тети опять приступ, — спросила Нина, входя в комнату?
— Я бы с удовольствием, Нин, но — ни капельки, — развела руками хозяйка.
— Ой, извини, — смутилась Нина, — я не знала, что ты не одна.
Нюрка быстро оглянулась. На столе рядом с дымившейся пепельницей лежала серая мужская фуражка с огромным козырьком.
Нина хлопотала на кухне, возвращалась в комнату, подавала тете то примочку, то капли, то термометр, но что бы она ни делала, из головы все время не выходила серая фуражка с огромным козырьком в квартире Прониной. Нина все время мучительно вспоминала, где она совсем недавно видела эту фуражку, чувствуя, что фуражка ассоциируется с чем-то неприятным и тревожным.
Ребята из соседнего взвода в поиске. У нас же — строевая, стрелковый тренаж, чистка картошки. Одним словом, жизнь идет своим чередом.
Все бы ничего, если бы Веревкин не подпортил мне настроение.
— Тоскуешь? А впрочем, может, и не зря тоскуешь. Говорят, предчувствие — это великая вещь.
К чему клонит — я не понял.
— Чего тебя вдруг на философию потянуло? — спрашиваю его.
— Факт один заставил задуматься. А от факта, как известно, не уйдешь.
В общем, выложил он мне, что Остряков у комбата был.
— А может, и не у комбата, — с издевочкой добавил Веревкин.
Чувствую — вся рота знает о нашем «треугольнике».
…Надо же, что сегодня увидел. Остряков часы ремонтировал.
Мамонова я искал. В учебный класс сунулся, Юрки нет. Хлопнуть дверью хотел — Острякова заметил. Сидит себе в уголочке. Поза какая-то у него странная. Догадался — над часами колдует. К уху поднес, прислушался, разочарованно вздохнул и снова стал ковыряться в корпусе.
— Степанов, ты? — спрашивает. А сам головы не поднимает.
Что отвечать-то?
— Я, конечно, кто же еще.
— Саш, будь другом. В тумбочке футлярчик лежит. Пинцет мне нужен.
Пожалуй, за все время нашего знакомства он впервые назвал меня по имени. Подобные нежности были не в духе сержанта, особенно по отношению ко мне.
Я без труда нашел кожаный футляр Острякова. Мы все знали, что в нем сержант хранит свой хитроумный инструмент.
Взяв в руки футляр, я не удержался от искушения открыть коробку. Чего там только не было! Большинство инструментов я видел в своей жизни впервые. Остряков никому не разрешал пользоваться этими необычными отвертками, пилками, пинцетами, щипчиками. Говорят, что этот «шанцевый» инструмент Остряков сделал сам. А какие у него руки! Вышла как-то у нас из строя кинопередвижка. Советчиков оказалось больше чем достаточно. Судили, рядили ребята, что с ней делать.
— Напрасно голову морочим!
— На металлолом ее пора. Отжила свое старушка.
— Выкрасить да выбросить!
Заместитель командира роты по политчасти лейтенант Костицын вспомнил об Острякове. Сержант в наряде в тот день был.
Остряков долго колдовал над установкой. Брови сержанта то сдвигались на переносице, то на губах его мелькало подобие улыбки, то вновь лицо становилось озабоченным.
— Списать — дело нехитрое, — раздумчиво произнес Остряков.
— Ну разве что из кинопередвижки пульверизатор сделать, — съязвил Пальчиков.
— Вы лучше помогите мне ее до мастерской донести, а там видно будет.
А недели через две мы смотрели учебный фильм. И трудно было себе представить, что блестящую теперь свежей краской киноаппаратуру мы приговорили когда-то к списанию.
…Вот какую штуку я заметил в армии. Не любят здесь лишних слов. Но если руки у тебя золотые и парень ты в общем-то ничего, то будь уверен, уважаемым человеком непременно станешь. А что Острякова у нас уважают, об этом и говорить нечего.
Вообще я часто думаю, как мы мало знаем друг друга… Присмотришься к человеку — и вдруг открываешь в нем что-то для себя неожиданное, словно ты вновь с ним познакомился.
Вот и Остряков. Назвал меня Сашей. Первый раз заговорил по-человечески…
Что это? Искреннее или показное? Может, я к нему придирчив?
— Тебя за смертью посылать, — заметил Остряков, когда я вновь вошел в учебный класс.
Маленькие золотые часики показались мне знакомыми.
— Ты что уставился? Не узнаешь, что ли? — спросил Остряков.
— Нины?
— Да вот отстают что-то. Посмотреть просила.
Аллейка молодых берез, которая начиналась почти у самого крыльца домика Кошелькова, успела полюбиться Никитину. Почти в течение всего дня она оставалась безлюдной и здесь, наедине с белоствольными красавицами, ему легче думалось.
Но сейчас тишина была нарушена говорливой стайкой ребятишек, возвращавшихся из школы. Два паренька вприпрыжку бежали за мячом. Одни из мальчишек, тот, что был повыше ростом, сильным ударом перебросил мяч через канаву, и мяч остановился рядом со скамейкой, на которой сидел Никитин.
— Дяденька, подайте, пожалуйста.
Никитин поднял мяч, хотел было бросить рукой, но вдруг что-то озорное, мальчишеское заставило Сергея Владимировича поставить мяч посредине аллейки, разбежаться и…
— Ого-го! — раздалось восторженно за его спиной. — Вот это удар!
— Дяденька, вы за какую команду болеете?
— За «Динамо», — рассмеялся Никитин.
Он подумал о своем Володьке. Совсем другой век. Совсем другое детство. И ссоры с Наташей о том, покупать ли сыну третий кожаный мяч, когда уже есть два, и новый шерстяной спортивный костюм, когда старый с лавсаном почти не носился… Теперь, когда он был далеко, когда жена была так тяжело больна, все это казалось таким незначительным и смешным.
Надо было отправить письмо, а он боялся этого письма. Потому что в письме должен был сказать, когда он, наконец, приедет, а назвать день своего приезда он пока не мог.
Сергей Владимирович встал и по аллее медленно направился к колонии. Вечерело. Тени от берез стали длиннее.
Постепенно Никитин, даже где-то помимо своей воли, вновь возвращался ко всему, что окружало его в эти дни. Все быстрее и быстрее мелькали мимо него стволы берез, он торопился. Торопился к небольшому зданию на территории колонии, над входом в которое висела вывеска «Парикмахерская».
— Гражданину начальнику побриться или постричься? А может, то и другое?
Парикмахер, остроносый, подвижный человек с плешью на всю большую непропорциональную голову, заученным движением обмахнул салфеткой потертое кресло.
— Где у вас ведется учет клиентов?
— Это у нас в порядке, гражданин начальник, записываем всех, кто нашими услугами пользуется. Вы же знаете, кого мы обслуживаем.
Действительно, учет у парикмахера велся с бухгалтерской точностью.
Уже на второй странице Никитин нашел то, что искал. В один и тот же день в парикмахерской побывали Винниченко и Серов.
Никитин захлопнул книгу и, уже направляясь к двери, как бы между прочим спросил парикмахера:
— Значит, в последний день вы Серова подстригали?
— Подстригал, гражданин начальник.
— Как вел себя Серов? Торопился?
— Да, я об этом Кошелькову уже докладывал, гражданин начальник. Поначалу все было нормально. И вдруг как вскочит, я его даже чуть не порезал, Мне думается, он в окно кого-то увидел.
— Очередь у вас большая была?
— Да нет, за Серовым новенький пришел, Винниченко.
Разговор в парикмахерской положил конец последним сомнениям инспектора уголовного розыска Никитина. Теперь он был твердо убежден, что между встречей осужденных и последовавшим сразу после этого побегом была совершенно определенная связь. Сейчас Никитину предстояло выяснить главное: характер этой связи. Его настораживало одно. Серов зарекомендовал себя как человек дисциплинированный. Это в какой-то степени говорило в пользу того, что побег был вынужден. Но нельзя не исключить и такое: поведение Серова в последнее время могло быть маскировкой. В таком случае, встреча в парикмахерской послужила для него сигналом к побегу, запланированному заранее. Но тогда было непонятно другое. Почему старые приятели не бежали вместе? Ведь Винниченко никогда не упускал случая уйти из-под охраны.
Никитин возвращался к себе той же березовой аллеей.
Впереди показались огоньки. Никитин свернул влево и пошел по узкой, едва заметной в темноте тропинке к штабу колонии. Кошельков был у себя.
— Что, Сергей Владимирович, устали? — спросил Кошельков. В голосе его Никитин почувствовал теплоту и сочувствие к человеку, оказавшемуся в новых, непривычных для него местах.
— Вы знаете, когда мы с женой приехали сюда из города, тоже первое время чувствовали себя немножко не в своей тарелке. Хоть маленький у нас был городок, но все-таки город. А потом так полюбил здешний край, так привык к этой тишине, и даже не представляю себе, как бы мог теперь жить в городе.
— Николай Иванович, — начал Никитин. Кошельков понял по его голосу, что тот хочет спросить его о чем-то другом.
— Слушаю вас, Сергей Владимирович.
— Извините, что я вас перебиваю, но вот о чем бы я хотел вас попросить. Не могли бы мы с вами еще разок просмотреть дело Серова?
— А почему бы нет?! Конечно.
Кошельков улыбнулся:
— Что, новая идея?
— Не то чтобы идея, а так, мыслишка одна не дает мне покоя.
Никитин пододвинул свой стул к столу, и несколько минут они молча просматривали страницы объемистого тома.
Кошельков задумчиво произнес:
— Вы знаете, Сергей Владимирович, читаю десятый раз все это. И каждый раз меня не покидает одно и то же чувство. Преступник — это верно. Нарушитель закона — все это правильно. Оснований для наказания больше чем достаточно. Но понимаете, словно он преступник поневоле. Вот посмотрите сюда, — и Кошельков показал на один из документов. — Видите, побег. Но что предшествовало побегу? Заглянем сюда. — И он перелистал несколько страниц. Сейчас перед офицерами лежали подробные показания начальника отряда.
— Вот обратите внимание: «…создалось такое положение, при котором Серов был объявлен своими же вне закона». Значит, Серов шел против воли своей компании.
И так несколько раз.
Кошельков перелистал еще несколько страниц. Показания Серова…
— Постой, Сергей Владимирович, а это к вашему Винниченко имеет отношение?
Никитин пробежал глазами докладную дежурного помощника начальника колонии:
«Сегодня осужденный Серов обратился ко мне с просьбой изолировать его от компании Винниченко, так как он, Серов, выкрал и выбросил в реку деньги Винниченко…»
Итак, они были врагами.
Собственно, Никитина интересовал не столько Серов, сколько все то, что связано с Винниченко. Уже теперь инспектору уголовного розыска было ясно, что в ограблении сберкассы и убийстве девушки принимал участие матерый и очень опасный преступник.
Но еще больший сюрприз ждал Никитина на последних страничках дела. Кошельков, видимо, не придавая особого значения одной из бумаг, хотел было уже переложить страницу, как Никитин вдруг обратил внимание на слово «женщина», промелькнувшее в одной из строчек.
— Одну минуточку, Николай Иванович.
— Да это старый грешок Серова. Ограбление сберкассы пятилетней давности.
В короткой выписке из приговора говорилось об участии в преступлении некоей гражданки Прониной Анны Ивановны. У этой Прониной, как явствовало из документа, 24 лет от роду, преступники пытались спрятать деньги.
Словно молнией промелькнула мысль: 24 года. Пять лет тому назад. Сейчас ей двадцать девять… Стоп. Именно на этот возраст указывали свидетели ограбления в Задонске. Что это, совпадение?
Наутро в Москву пошел запрос:
«Срочно сообщите адрес гражданки Прониной Анны Ивановны, осужденной по делу об ограблении сберкассы…»
С какой-то новой меркой стал я подходить к людям. Вот раньше такой, как Пальчиков, с его остротами и бойким язычком, казался бы мне достойным подражания. А ведь на поверку-то у него, кроме «язычка», и нет ничего. Правильно его ротный как-то осадил. Вам, мол, Пальчиков, полезней больше слушать, чем говорить. Надо сказать, что сам капитан старается придерживаться этого правила.
Нашего ротного не назовешь Цицероном. Говорит он — словно резину тянет. Слова какие-то скучные, бесцветные. Но удивительная штука — слушаешь поначалу капитана рассеянно, грешным делом, зевнешь разок, а потом вдруг поймаешь себя на том, что говорит он по-своему интересно. Кажется, что из небольшого, скромного запаса слов он выбирает одно, нужное, и, найдя, не спешит вставить в фразу, а примеряет, взвешивает его значение и только потом облекает в форму звуков. И те же самые паузы, которые томили вначале, словно приглашают поразмышлять вместе с капитаном.
Вчера он проводил инструктаж. И снова повторилась та же картина.
— Вот что… Стало быть, так… Новый этап, значит, прибыл… Внимания требует наибольшего. Среди новеньких есть склонные к побегу. Тут я у Кошелькова взял пару документов.
Гудзенко вытащил из папки какие-то листочки, разложил на столе, поднес один из них к лицу и все тем же монотонным голосом стал читать.
Суть дела вот в чем. Какого-то Винниченко в колонию перевели. Очень опасный преступник. В побеге недавно был. Капитан фото его показал. Седеющие виски. Высокий выпуклый лоб. Словом, вид вполне порядочного человека. И не подумаешь, что рецидивист.
— На счету у этого человека значится не одна судимость. Но должен вам заметить, что в разговоре обходительный, даже вежливый. И вообще говорит гладко, культурно…
Внешность человека. Выражает ли она внутреннее содержание? И наоборот: внутренний мир, поступки, дела — отражаются ли они во внешнем облике? То мне кажется, что да, то мне кажется, что нет. Ну, у артистов — это ясно. Не зря же девчонки наши за открытками гоняются. А, скажем, профессор. Всю жизнь над книгами. Сразу видно — наукой занимается Одним словом, интеллигентная внешность интеллигентного человека. Но вот вспоминается другой случай, и все смешивается. Те же мягкие движения, то же интеллигентное лицо, та же культурная речь, и — три года за систематическое хулиганство в коммунальной квартире. Есть ли все-таки связь между внешним и внутренним?
— Значит, здесь вот какая штука. — Вспоминаются слова Гудзенко на вчерашнем инструктаже. — Преступник преступнику рознь, — говорил капитан. — Всякие среди них бывают. И немало башковитых. А чем хитрее, тем чаще в овечью шкуру любят рядиться. Волк, он ведь не только овечье мясо любит. Он подчас и шкурой не брезгует.
…Сегодня впервые за время службы написал письмо Вальке. Письма от нее мне уж некуда складывать. Да и мать пишет:
«Бессовестный, хоть Вальке бы пару строчек черкнул. Дружили все-таки не один день. Поди, выросли вместе…»
Ну и что? Да разве я только с одной Валькой рос? По матери, выходит, я всей деревне писать теперь должен.
Отлично понимаю, что пытаюсь обмануть самого себя.
Валентина — это далеко не «все»…
Лейтенант Леонов, впрочем, как и другие офицеры роты, целыми днями мотался по окрестным селам и деревням, по большакам и лесным просекам, проверяя службу розыскных нарядов. И всюду выслушивал один и тот же доклад — беглец не появлялся. Леонов и без этих рапортов чувствовал, что кругом тихо. Трое суток идет розыск, и хотя бы один след, хотя бы где-нибудь Серов проявил себя.
— Может, нас ввели в заблуждение? — спрашивал Леонов оперативного работника колонии лейтенанта Левушкина. — Мы его ищем здесь, а он…
— Если бы ты не был моим приятелем, я бы по стал с тобой вообще разговаривать, — обиделся Левушкин. — За кого ты нас принимаешь? Старик твердо сказал: Фиксатый из нашего района не вышел… У него на это есть свои основания.
Леонов вопросительно посмотрел на приятеля, который был сейчас всецело поглощен составлением очередной ориентировки. Закончив писать, Левушкин поднял голову:
— Видишь ли в чем вся штука. Этот задержанный вчера с твоими ребятами у оврага собирался передать документы некоему Василию Панкратову по кличке Шпингалет. А у Кошелькова, заметь, есть точные сведения относительно связи Серова с этим самым Шпингалетом. Что из этого следует?
— Понятно.
— Ну, а раз понятно, то, значит, из зоны розыска Серов не выйдет, пока не раздобудет документы.
— Но ведь это только предположение?
— Что поделать, нам всегда приходится начинать с версии. Но это все-таки лучше, чем ничего. Еще я тебе скажу, что у нашего старика особое чутье на такие дела.
— Шерлок Холмс — и тот ошибался, — улыбнулся Леонов.
— Шерлок Холмс, может, и ошибался, но чтоб Кошельков?!
— Что-то ты своего старика слишком рьяно защищаешь?
— Кошельков стоит того, чтобы его защищать…
— И вы всерьез считаете, что Фиксатый из района розыска не ушел?
— Кошельков уверен, что Фиксатый будет выжидать, пока мы не выдержим и снимем посты. Тогда — ищи ветра в поле.
— Заладил свое: «Кошельков сказал», «старик уверен», а сам-то ты как думаешь?
— Я? — стушевался Левушкин. — Тоже считаю, что Фиксатый будет выжидать. А, собственно, какие у тебя есть основания ставить под сомнение наши данные?
— Оснований никаких… Только так получается: предполагать-то вы предполагаете, а по болотам шлепать нам приходится. Сколько ни бьемся — все впустую. Если Серов действительно, как вы утверждаете, где-то здесь, то почему до сих пор не обнаружили никаких следов? — ответил вопросом на вопрос Леонов.
Левушкин оживился:
— А это статья особая. Ты что думаешь, Фиксатый дурак? Осторожный, как лиса. И все-таки наследил. Ограбление завхоза, это что, по-твоему, не след?
Настроение у Леонова было пресквернейшее. Побег совершился в то время, когда службу на объекте нес караул, снаряженный от его взвода. И хотя прямой вины в действиях часовых не было — Фиксатый ушел через канализационную систему, — Леонов переживал происшедшее. Его мучил вопрос, почему оказались разблокированными решетки? Что это — случайность или преднамеренное пособничество осужденному?
Правда, если разобраться, дело это не простое и требует немало времени. Кошелькову со своими людьми тоже следовало бы быть повнимательнее. Теперь расхлебывай. Но Леонов понимал и другое, что попытки найти виновных где-то на стороне ничуть не снижают его ответственности за случившееся.
Выслушивая инструктаж командира роты, Леонов время от времени чувствовал на себе скептический взгляд Гудзенко и читал в нем укор. Он знал, чего стоило ротному сдержать себя.
Гудзенко был истинным последователем их общего любимца комбата Кострова, который давным-давно задал определенный ритм в жизни батальона. Будь то «спокойные» мирные дни или дни поисков и тревог, ритм существования был один; четкий, напористый, целеустремленный, но в каждом он отражался по-своему. Последние дни были особенно напряженными. Суток не хватало, чтобы обеспечить личным участием обширный район розыска, капитан Гудзенко не знал ни сна, ни отдыха. Много работая сам, он требовал такой же отдачи от подчиненных офицеров.
Леонов догадывался, за что его хочет упрекнуть капитан. За Степанова. Побег случился в секторе его поста. Лейтенант мысленно много раз ставил себя на место часового. Мог ли часовой знать, что где-то рядом осужденный совершает побег? Тем более, если речь идет о подкопе? Что он мог предпринять? Ровным счетом ничего.
И все-таки ротный с раздражением бросил в лицо Леонову:
— Многое зависит от бдительности личного состава. И вам это должно быть известно лучше, чем кому-либо другому.
— Но при чем тут часовые, товарищ капитан? Ведь побег — через подкоп?
— Через подкоп? — в словах Гудзенко явно звучала издевка. — А готовился он что, один день? Сколько разя обращал ваше внимание на то, что за мастерской особый глаз нужен. Понимаете, лейтенант, особый…
Понимать-то Леонов понимал. И он, лейтенант Леонов, требовал от подчиненных того же. Но, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов и особых обстоятельств. Ведь мастерскую-то как следует с вышки не видно. И об этом Леонов счел необходимым прямо сказать своему командиру.
Капитан усмехнулся:
— Вам бы, Леонов, пора правильно оценивать состояние боевой службы и научиться ее по-настоящему контролировать.
Тон, которым в последнее время все еще разговаривал Гудзенко с Леоновым, возмущал лейтенанта.
Командир роты хотел еще что-то сказать, но тут подошел старший контролер прапорщик Сапрыкин и доложил:
— Товарищ капитан, ваше приказание выполнено.
— Ну, как же это произошло, Виктор Иванович? Разобрались?
— Так точно, разобрались. Новенький…
— Это тот, кого оформили в прошлом месяце?
— Так точно, товарищ капитан. Он и дал разрешение осужденным поставить навес.
— Да, тонко сработано, — вздохнул Гудзенко и, обращаясь к Леонову, предложил: — Пройдитесь с Сапрыкиным и постарайтесь убедиться в том, что не следует вам защищать часовых.
Не понимая, в чем дело, Леонов круто повернулся и зашагал за старшим контролером. Прапорщик подвел лейтенанта к смотровой площадке:
— Поглядите отсюда на мастерскую.
Леонов глядел и ничего не находил такого, чтобы насторожило его.
— Вы видите входную дверь? — спросил прапорщик.
— Не вижу, — признался лейтенант.
— Вот тут-то как раз и загвоздка. Навес над противопожарным инвентарем затрудняет часовому обзор, — пояснил Сапрыкин. — А откуда он взялся? Поставили осужденные. Спросите, кто приказал? Распоряжений на этот счет не давалось. Понимаете, товарищ лейтенант, контролер молодой. Ну, а их брату, — Сапрыкин кивнул в сторону зоны, — пальцы в рот не клади. Воспользовались неопытностью контролера.
— А когда его поставили, не уточнили? — посмотрел на прапорщика Леонов.
— Как не уточнил? Шестнадцатого.
— Шестнадцатого?
— Да, шестнадцатого, товарищ лейтенант.
«Шестнадцатого», — подумал Леонов. Он хорошо помнил, что шестнадцатого впервые на втором посту нес службу Степанов.
«В этот день и появился навес. Интересно, а кто проверял тогда службу часовых?»
Леонов до мельчайших подробностей старался воссоздать в памяти шестнадцатое июня. Но никак не мог припомнить, был ли он лично на смотровой площадке в этот день. Вспомнил, что до обеда поднимался наверх, а потом?.. Потом он поехал проверять службу караула на карьере.
«А когда сколотили навес? До или после обеда? Впрочем, какое это сейчас имеет значение. Факт остается фактом — побег налицо».
«Гудзенко, конечно, этого дела так не оставит».
Лейтенант не боялся наказания. Но он не мог простить себе оплошности, которая давала капитану лишний козырь против него. И то, что эта неприятность связана с именем Степанова, было особенно досадным.
Наблюдая, как Степанов лихо работал на спортивных снарядах или отменно выполнял норматив по защите от оружия массового поражения, Леонов чувствовал, как в нем росла симпатия к этому невысокому русоволосому парню. Он, пожалуй, мог бы ответить на вопрос, что тянуло его к солдату. Это была какая-то особая жизнерадостность. Леонов, сам выросший в селе, представлял себе Сашку эдаким первым парнем на деревне, мастером на все руки и уж, конечно, сердцеедом местного масштаба. Он замечал, что во взводе ребята тянулись к этому веселому парню. А он дарил взамен свою доброту и искренность.
Если Степанов каялся в своих ошибках, а Леонов видел их у Сашки немало, то раскаяние носило чистосердечный, непосредственный, почти детский характер. И это подкупало.
Но сегодня лейтенант Леонов не мог не спросить себя, правильно ли он сделал, настаивая тогда на назначении Степанова на дальнюю точку. Быть может, действительно поспешил?
«А впрочем, почему поспешил? Степанов тянется изо всех сил».
«Да, но факты против него… Ротный возражал — и не без оснований: молодой еще Степанов. Гудзенко на деле оказался прав — побег на втором посту. На втором посту, где службу нес Степанов. Мало того, теперь ко всему прочему еще один довод в пользу капитана: навес сколотили в первый же день пребывания Степанова на посту».
Но все-таки Леонов старался себя переубедить:
«Верно, факты против. Степанов — молодой. Но настолько ли он зелен, чтобы ему не доверять службу на дальней точке? Может, моя оплошность в другом? Может быть, его не следовало сразу ставить на второй пост у мастерских? Может быть, я вообще сожалею, что ходатайствовал за Степанова? Нет, что это я?» — отогнал от себя эту мысль лейтенант.
Если бы сейчас нужно было снова вступиться за солдата, Леонов непременно бы вступился… Не случайно в отношениях между Леоновым и Гудзенко камнем преткновения был Степанов. Конечно, стать таковым мог и Иванов, и Сидоров, и Петров. Но это обязательно должен был быть подчиненный лейтенанта. А почему? Потому что Леонов с самого начала службы четко уяснил одну бесспорную для себя истину: надо быть требовательным, но и справедливым. Гудзенко же считал, что лейтенант не в меру либерален с подчиненными.
Однажды на политзанятиях Леонов увидел, что Степанов пишет письмо. Первой мыслью лейтенанта было — наказать Степанова. Но он вдруг заметил, что добрая половина солдат, хоть и не занималась посторонними делами, однако слушала невнимательно. И сообразил, в чем тут дело. Он опрашивал только «слабачков», а отличники скучали. Получалось так, что Степанова, собственно, наказывать было не за что…
— Степанов, вы не Юлий Цезарь?
— А что, похож, товарищ лейтенант?
— Увы! Тот и разговаривал, и писал, и слушал одновременно. Писать-то вы пишете, разговаривать — разговариваете, но совершенно не слушаете. Кстати, что вы там писали?
— Какой он Цезарь? Он своей зазнобе третьи сутки письмо сочиняет, — ввернул Пальчиков.
Солдаты засмеялись.
— Так вот я вас предупреждаю, Степанов, чтобы для выражения своих чувств вы находили более подходящее время, — произнес лейтенант.
Возможно, об этой истории Леонов вскоре и забыл бы. Но дело приняло неожиданный оборот. Лейтенанта вызвал командир роты.
— Вы что там с подчиненными сюсюкаете? — спросил он.
— Не понимаю, товарищ капитан.
— А чего тут понимать. Ваши люди плохо знают уставы и оттого дурака валяют на занятиях. Вы же с ними цацкаетесь… Я сам накажу Степанова, — закончил командир роты.
На другой день ротный действительно наложил на Степанова взыскание — на месяц лишил увольнения из расположения части.
Между Гудзенко и Леоновым вырастал барьер. На лейтенанта посыпались взыскания. За самое разное: сержант плохо занятие провел, солдат совершил проступок… Постепенно Леонов стал замыкаться. И наедине часто спрашивал себя, прав ли он или действительно допускает грубую ошибку, теряя правильный, требуемый уставом тон в общении с подчиненными? Он мучительно искал ответа и не находил его.
Леонов почувствовал себя в этом сложном гудзенковском механизме лишним винтиком: выброси его, машина будет по-прежнему работать на полных оборотах. Ведь был же взвод три месяца без командира, и ничего — с поставленными задачами справлялся.
Он вспомнил, как принимал взвод.
В штабе Леонову обрадовались:
— Наконец-то нашего полку прибыло, — облегченно вздохнул начальник штаба. — Давно дожидаемся.
Уже через несколько минут Леонов знал, что служить ему в далеком лесном поселке.
Рота не из лучших, но и в хвосте не плетется.
Леонов хотел спросить, как ему добраться, но майор опередил. Сказал, что поезд туда ходит один раз в сутки. Сегодня уже ушел. И что если он не хочет мыкаться по вокзалам, то пусть поторопится. Через полчаса в Леснянку идет автомобиль. Старшина за вещевым довольствием приезжал. Дорога туда короче воробьиного носа. При этом майор хитровато подмигнул:
— Каких-нибудь шесть-семь часов езды — и в роте.
Когда Леонов вышел из кабинета начальника штаба, крытый тентом широкоосный «ГАЗ-66» был готов к дальней дороге. Возле него неторопливо ходил круглолицый, среднего роста прапорщик. Он с любопытством смотрел на подходившего офицера, словно по первому впечатлению хотел определить: «Каков вы, товарищ лейтенант? Приживетесь ли у нас?»
Автомобиль медленно продвигался по разбитому тракту. За три часа пути по тайге они не встретили ни одного населенного пункта.
Лишь где-то в стороне остались сторожка лесника да охотничьи зимовья.
— Еще пару раз закурим — и дома! — наконец сказал прапорщик. — Сейчас поедем быстрее.
Ухабины остались позади, и дорога пошла лучше. Борисюк все же постучал в кабину:
— Ты там не балуй. Скоростя мне ни к чему!
Вдруг грузовик резко затормозил. Послышались чьи-то голоса.
Борисюк встревожился:
— Наши! И чего они здесь?
Он весь изменился в лице:
— Никак, что случилось?
В кузов заглянул веснушчатый сержант.
— Вы чего тут, Остряков?
Остряков молчал, глядя то на прапорщика, то на незнакомого лейтенанта, словно раздумывая над тем, докладывать ли Борисюку при постороннем человеке или наедине с ним переговорить.
Но старшина роты догадался сам:
— Тревога?
— Тревога, товарищ прапорщик!
— Вот и приехали, товарищ лейтенант. Знакомьтесь, это командир отделения вашего взвода, сержант Остряков.
— Значит, к нам, — обрадовался сержант. Но улыбка моментально исчезла с его лица. — А у нас, видите…
Леонов перемахнул через борт. Сержант был не один. Неподалеку стояло шестеро солдат с вещмешками, автоматами.
— Товарищ лейтенант, разрешите мне с Остряковым?
Прапорщик вытянулся, всем своим видом давая понять, что он в полной власти этого молоденького лейтенанта и если тот возьмет как старший по званию всю полноту ответственности на себя, Борисюк пойдет в поиск.
— Связь с ротой есть? — спросил Леонов.
— Так точно, товарищ лейтенант, — откликнулся Остряков и зычно позвал. — Эргашев, ко мне!
Эргашев, невысокого росточка, большеголовый, коренастый, шаром выкатился из-за куста, где он возился с радиостанцией.
— Настроились?
— Пока нет, помехи какие-то.
— Разрешите посмотреть, товарищ лейтенант, — обратился Борисюк к Леонову.
Привыкший к обращению «курсант Леонов», «товарищ курсант», Леонов странно воспринимал обращение к нему окружающих людей как к старшему.
Прапорщик вместе с Эргашевым долго возился у радиостанции. Лейтенант не выдержал, подошел ближе. Присмотрелся.
— Говорите, с перебоями работает?.. Источники питания проверили? В порядке? Включите тумблер… Плавную настройку… Ручка фиксатора немного отошла — теперь порядок. А что с микротелефонной гарнитурой?
Установили запасную трубку. Откуда-то издалека послышались позывные… Есть связь! Командир роты приказал Острякову выполнять боевую задачу, а Леонову с Борисюком направляться в подразделение.
Остаток пути ехали молча. Прапорщик думал о лейтенанте: «Грамотный…»
Леонов в мыслях оставался там, с Остряковым. Было очень соблазнительно начать свою службу с поиска.
Машину резко тряхнуло. Крутой поворот, и водитель дал протяжный сигнал.
Выглянув из кузова, Борисюк прошептал, что идет ротный. Леонов не успел ответить, как прапорщик уже был на ногах. Соскочил с машины, поправил снаряжение и четко отрапортовал подошедшему капитану.
«Это и есть командир роты?..» А командир роты пристально смотрел на лейтенанта. Леонов еще не осознал, что же от него требуется, и тоже растерянно глядел на капитана.
— Может быть, познакомимся? — медленно проговорил Гудзенко. Похоже, он улыбнулся. Нет, улыбки не получилось. Скорее взгляд выражал недовольство: «Откуда ты на мою голову такой интеллигентный взялся?.. Мне взводный нужен, а не кисейная барышня…»
И тут только до Леонова дошло, что нужно представиться. Спохватившись, он доложил о своем прибытии.
Плотно сжатые губы. Неопределенного цвета глаза излучали холод. Губы разжались, словно сквозь решето пробились слова.
— Вот это другой коленкор! — сухо ответил ротный и протянул руку.
Леонов встретился с его взглядом. Холодок исчез. Впрочем, в глазах Гудзенко ничего нельзя прочитать. Быть может, капитан отягощен бременем свалившейся на него тревоги? Или он просто утомился? А может, он такой по характеру — неразговорчивый, замкнутый.
— Устали? — неожиданно спросил Гудзенко.
— Да нет, спасибо.
— Тогда включайтесь в занятия.
Глаза прапорщика от удивления расширились.
— Так это…
Гудзенко недовольно сдвинул брови, повернулся всем корпусом в сторону Борисюка:
— Да, учения, товарищ прапорщик.
Командир роты тут же поставил Леонову задачу: со взводом блокировать «преступника».
Леонов волновался и потому не совсем отчетливо сознавал, то ли он говорит, слушают ли его подчиненные. Заранее намеченный план знакомства с личным составом лопнул, как мыльный пузырь.
Сейчас Леонов смутно помнит, как он шел по азимуту. Назначенное время давно кончилось, а он все никак не мог найти дорогу. А когда вновь увидел знакомое поваленное дерево, понял, что заблудился… Взяв себя в руки, еще раз сверил карту, наконец, сориентировался на местности. В указанный район он вышел, когда боевая задача была выполнена другим подразделением.
А вечером его разносил командир. Леонов чувствовал, что с первого же знакомства он пришелся не по душе Гудзенко. Когда на следующий день он прибыл в роту, командир был уже там.
— Устроились? С Севастьяновым? Хорошо. А теперь к делу…
И Гудзенко повел его по караулам, на ходу рассказывая о подразделении, задачах, которые оно решает, охраняемых объектах, охарактеризовал сержантов взвода.
Говорил он сухо, отрывисто. И Леонову казалось, что капитана ни на минуту не покидало чувство неприязни, которое с первых же минут капитан стал испытывать к нему.
«Гудзенко — словно автомат, запрограммированный инструкциями и уставами», — подумал тогда Леонов. Так хотелось ему позднее разубедить себя, но с каждым днем этот вывод укреплялся. Для Гудзенко существовал лишь Леонов-взводный, А в остальном лейтенант для капитана оставался книгой за семью печатями, которую тот и не пытался прочитать: то ли не хватало времени, находились дела поважнее, то ли просто не хотел.
Когда в первое время Леонов приходил к нему с предложением что-то организовать в час политико-воспитательной работы, тот старался заменить мероприятие чисткой оружия или подготовкой к строевому смотру. Леонову становилось не по себе, когда он думал о том, что неприязнь, возникшая в их отношениях с первых дней, может наложить свой отпечаток на характер всей его дальнейшей службы. И вот теперь этот случай с навесом…
Отсюда, со смотровой площадки, был виден лес, спускающийся к оврагу и вскакивающий на противоположный крутой берег, небольшим перелеском. Чуть левее желтел квадрат созревшей ржи. И снова — голубая полоска леса. Там, дальше, небольшая станция и поселок. И, вглядываясь в далекий силуэт леса на горизонте, прислушиваясь к отдаленным гудкам проходящих за ним составов, Леонов думал о том, что Фиксатый скорее уже где-то за пределами этого очерченного горизонтом пространства; что круг тревоги, родившийся здесь несколько дней назад, подобно волне, все шире и шире разбегался в разные стороны, и что глупо ограничивать пространство розыска, как это упорно старался сделать Левушкин, территорией, прилегавшей к зоне.
И, пожалуй, только сейчас, стоя на смотровой площадке, на которой совсем недавно нес службу Степанов, лейтенант по-настоящему ощутил ту меру ответственности, которая лежала на часовом.
И вместе с этой мыслью об опасности, быть может, грозящей сейчас ничего не подозревающим людям, вместе с мыслью о мере ответственности его людей за судьбы других, все чаще приходила мысль о правомерной большой и справедливой строгости капитана Гудзенко, его непримиримости к любой, пусть даже незначительной, вольности со стороны подчиненных. Это, быть может, и был высший принцип гуманизма, заложенный в сухие строчки уставов, параграфов инструкций.
Но твердо и окончательно к этой мысли лейтенант Леонов придет много позже, когда за спиной будут сотни километров тревоги.
Леонов взял со стола фотографию.
— Удалось что-нибудь из него выудить? — спросил он Левушкина, рассматривая снимок.
— Немногое. На допросе в милиции утверждал, что паспорт нашел.
— А почему тогда сопротивлялся, пытался скрыться?
— Говорит, что ребят твоих испугался.
— Об этом Шпингалете сам сказал?
— Фактами приперли. А куда от фактов денешься? Со Шпингалетом они из одной компании.
— А чего Шпингалета не берете?
— Милиция давно собиралась это сделать. Кошельков просил пока не трогать.
— Надеется выйти на Серова?
— Не надеется, а уверен, — ответил Левушкин.
Вчера встретил Нину.
— Вы где это пропадаете? — спросила она.
Странная. Ведь значат прекрасно, что между нами происходит, и все-таки спрашивает.
— Не нравитесь вы мне что-то сегодня, — сказала она.
— Только сегодня?
Она рассмеялась и проговорила почти по слогам:
— Только сегодня.
Нина вдруг взяла меня под руку:
— Проводил бы ты меня немножко.
Я посмотрел на часы. Борисюк послал меня за краской на склад колонии. Время еще было.
— Ну, как Николай? Учится?
Сначала я не понял, о ком она спросила. Потом вспомнил, что однажды упомянул о своем братике. Уже на втором курсе, паршивец, задумал уйти из техникума. А твердил же раньше, что хочет быть, как и я, механиком. Отец длиннющее письмо прислал. Меня укоряет, дескать, брата на путь истинный не наставляю. Ругал так, словно не Колька, а я собираюсь бросить учиться. Рассердился я тогда и на отца, и на Кольку, и на себя. Нина спросила, мол, какая муха меня укусила. Буркнул ей я что-то. Кажется, сказал, что не так просто быть старшим братом. Рассмеялась она. И говорит, что и старшей сестрой быть не легче.
Сейчас вот снова о Кольке вспомнила. Понимаю, это ведь так, чтоб разговор начать. Не больно уж ей Колька нужен. Но я все-таки ответил, что учится пока.
— И вы недовольны?
— Почему недоволен? Образумил немного его в письме… Пришлось этому оболтусу кое о чем напомнить. Она о брате, а у меня вопрос все время вертелся на языке: дескать, как там с часиками? Терпел-терпел, ну и ляпнул:
— Как часики, ходят?..
— Кто ремонтировал? Сам Остряков! — подхватила Нина.
Только потом до меня дошло, что говорила она с иронией, а в ту минуту все за чистую монету принимал.
— Ну, уж Остряков не только в часах разбирается! Он и с более хитрыми механизмами справляется.
Нина вспыхнула, повернулась, и не успел я договорить, как ее каблучки уже застучали по ступенькам крыльца…
Сегодня в роте был Кошельков. Начальники нарядов получили фотографии Серова.
Вообще в последнее время чувствуется во всем напряженность. Ух, этот побег!.. Он полностью выбил нас из колеи.
Каждый день по разным направлениям убывают наряды. И мне бы сейчас, как никогда, — в розыск!
Буфет, пожалуй, был самым оживленным уголком на этом небольшом и, как ни странно, сравнительно чистом вокзале. Здесь за невысокими столиками, покрытыми яркими веселенькими скатерками, было приятно коротать время за кружкой холодного пива в ожидании поезда. У прилавка всегда было людно. Мужчины не могли себе отказать в удовольствии поболтать с хорошенькой словоохотливой буфетчицей. А местные женщины заглядывали сюда в надежде найти у оборотистой Нюры килограмм сосисок, свежих помидоров, а иногда и баночку икры.
— Нюрочка, как пивко у тебя сегодня? — пробасил усатый хохол, встречающий скорый из Москвы.
— Хорошему человеку всегда свеженького найдем! — весело ответила Нюра.
— А для меня найдешь? — подбегает к прилавку блондин в синей нейлоновой куртке.
— Я бы нашла, да сначала ты у Веры спроси.
Маленький зал буфета сотрясается от смеха.
Вдруг дверь открывается, и будто что-то в грудь толкает Нюру. Она поворачивает голову в сторону вошедшего. Лицо ее бледнеет.
Посетитель молча проходит к угловому столику и садится спиной к окну.
— Красавица, пару пачек «Варны», — произносит в это время высокий грузин. — Ай, дорогая, ты совсем рассеянная. Я просил «Варну», а ты мне что даешь? «Шипку» не курю. Замени, дорогая.
Буфетчица машинально меняет сигареты, хватает тряпку и выбегает из-за прилавка.
— Куда же ты? Тороплюсь.
— Отпусти, пожалуйста. На поезд опоздаю…
Очередь начинает волноваться.
— Чего расшумелись-то. Дайте столы вытереть. Не видите, что одна здесь с вами разрываюсь на части.
Смахнув с соседнего столика крошки, она на какую-то секунду замешкалась у окна.
— Тебе что? — негромко спросила буфетчица.
— Пивка принеси, — коротко бросил человек, занявший угловой столик. — И пожрать чего-нибудь.
Человек воровато огляделся вокруг и, убедившись, что его никто не слышит, понизив голос, спросил:.
— Картинки достала?
Нюрка не ответила. Быстро собрав грязные стаканы, она прошла за прилавок. Из-под щетинистых бровей ей вслед смотрели маленькие, близко поставленные глаза. Что-то одновременно пугливое и угрожающее было в этом взгляде.
Человека, видимо, беспокоило, почему его вопрос остался без ответа.
Отпустив несколько человек, буфетчица вновь подошла к его столику. В одной руке она несла две кружки пива, в другой — тарелку с бутербродами.
— С картинками что? — повторил он свой вопрос.
— Денька через два — не раньше.
— А побыстрей?
— Никак нельзя. И так еле уговорила.
— Куда приходить?
— Только не сюда. Хватит сюда шляться.
— Ну ладно, ладно, разошлась! Так где встретимся?
— Сама найду, — сухо ответила Нюра, давая понять, что разговор окончен.
Но собеседник остановил ее вопросом:
— Черный не дает о себе знать?
— Пока не слышно.
— Письмо переслала?
Нюра молча кивнула головой.
— Ну ладно, мне пора, — произнесла она.
Мрачноватый посетитель поднялся, застегнул пиджак на единственную пуговицу и направился было к двери.
— Ты бы хоть для приличия расплатился!
— Пошла-ка ты…
Здесь, во время своей служебной командировки в колонию, Никитин еще и еще раз мысленно возвращался к тому дню, когда была ограблена сберкасса.
Итак, их было трое. Двое, Рыжий и Винниченко, были осуждены. Оставался тот, третий, которому удалось уйти в ту ночь. Огромная работа, проведенная Никитиным по изучению всех тех, кто окружал Черного, не дала результата. И все-таки Сергей Владимирович упорно продолжал поиск. Только теперь он стал нащупывать первое звено, до сих пор ускользавшее от его внимания. Из трех писем, которые Винниченко успел получить в колонии, инспектора уголовного розыска привлекла одна безобидная, на первый взгляд, открытка. Писала женщина. Никитину не стоило большого труда установить личность отправителя.
— Значит, вы говорите, работает она у вас в поселке давно, — спросил он участкового, коренастого человека лет сорока пяти, которого все называли не иначе, как Петровичем.
— Да, знают ее тут у нас… Поведеиьице не ахти.
— Что вы имеете в виду?
— Живет разгульно. Ни один вечер без пьянки не обходится. Не очень разборчива с мужчинами.
— С кем она поддерживает наиболее постоянные связи?
Петрович потер ладонью лоб, для чего-то нацепил на нос очки, потом снова снял их, проговорил:
— Васька Чубаров. Парень непутевый в личном аспекте, с женой разошелся. А по части связей с преступностью — этого у него нет… Володька Матвеев, слесарь с механического, за тем водятся грешки. Когда выпьет, буянить начинает, а трезвый ничего.
Никитин быстро записывал в блокнот фамилии.
— Ну кто еще… Вот Панкратов. Подозрительный тип. Давно к нему присматриваюсь. Пока доказательств у меня нет, но всем нутром чувствую: ограбление завхоза — это его рук дело.
К Фиксатому Шпингалет пришел с двумя поллитровками в карманах.
— Фикс, все в норме, — весело пророкотал он.
— Что в норме?
— Картинки будут.
— Насчет Черного что-нибудь говорила?
— Прочненько упакован. Сидит — не шелохнется. — Фикс, а ты голова! — Шпингалет с восхищением посмотрел на Фиксатого. — До сих пор не пойму, как тебе удалось когти сорвать. Сколько живу тут, пожалуй, ты первый…
— Давай разливай и меньше слов! — прервал его недовольно Фиксатый.
— А нервишки-то у тебя того…
— Посидишь с мое, психом станешь.
Шпингалет захмелел быстро. Фиксатый же еще держался.
— Ты как насчет баб? — неожиданно спросил Шпингалет.
— Чего? — не понял Фиксатый.
Шпингалет прищурился, отчего его пьяненькие глаза совсем исчезли. Он захихикал:
— Насчет баб, говорю, как? Небось, соскучился? Ты бабу-то когда в последний раз видел?
— Хватит порожняк гонять. Ты после дела последнего срок больше не хватал?
— Не-е… Завязал. Насчет этого дела я завязал.
Помолчав, Шпингалет вдруг словно вспомнил про водку и сделал несколько лихорадочных глотков.
— Я насчет бабы ведь не зря. Понимаешь, Фикс, с хорошей женщиной познакомился. Ни на что не посмотрела. Вышла за меня. На работу помогла устроиться. Ребенок у нас…
— Ну и что?
— Вот… Как видишь, — Шпингалет обвел взглядом полупустую замызганную комнату.
— Ушла, что ли?
Шпингалет молча кивнул головой.
— Правильно сделала. — Фиксатый закурил.
— Эт почему же правильно? — Шпингалет зло взглянул на приятеля.
— С таким хмырем жить — только время зря тратить.
Шпингалет было оскорбленно дернулся. Потом вдруг как-то сник и, тяжело ворочая языком, пробормотал:
— Да что там. Прав ты. Понимаешь, Фикс, руки-то, руки у меня золотые. Знаю, не поверишь, но вот кого хошь спроси с нашего механического, каждый скажет, разве что блоху Васька Панкратов не подкует… А теперь… — Шпингалет положил на стол большие кисти рук. Пальцы его дрожали. — А теперь вот гвоздя не забью.
Он сжал кулаки, стараясь спрятать дрожь, но и кулаки дрожали.
— Понимаешь, — сделав паузу, снова заговорил Шпингалет, — когда пришел после отсидки, все вроде бы путем было. Работал не хуже других, даже премию пару раз получил.
— Пропил, небось?
— Ни в жизнь. Все Нинке отдал. Жили душа в душу. И вот однажды черт дернул в станционный буфет зайти. От матери возвращался… Похоронил ее… Ну и нарвался на эту стерву.
— На Нюрку, что ли?
— А на кого же еще?! Напоила в стельку…
— И спать уложила, — усмехнулся Фиксатый.
— Не-е, чего не было, того не было. У нее дальний прицел. Она прекрасно помнила, какие у меня руки. Понимаешь, Фиксатый, я даже не сразу понял, чего она от меня хотела. «Уложила»… Она меня действительно уложила на обе лопатки. Чуть снова под монастырь не подвела.
— Не тяни кота за хвост, говори, в чем дело, — нетерпеливо проворчал Фиксатый.
— Хотела, сволочь, чтоб я ей ключик хитренький сделал. Кругленькую сумму обещала. А у нас как раз с Нинкой тогда с деньгами туговато было. Решил разок рискнуть. Ну, а потом пошло… Запил. Сначала пропивал «левые», а там, сам знаешь, и до зарплаты дошло. Начались скандалы. Словом, один я теперь.
Губы Шпингалета скривились, и он пропел своим хрипловатым голосом:
— Какие уж тут юные года, четвертый десяток разменял.
«Чего он сопли распустил, самому тошно, — подумал Фиксатый. — Нашел перед кем исповедоваться. Ты мне лучше документики достань, а для этого хоть с самим чертом живи».
Здесь, сидя в заброшенной квартире, рядом с этим никому не нужным, одиноким человеком, Фиксатый с особой остротой почувствовал желание вырваться из всего, что окружало его в последние годы. Он твердо верил, что, если он «завяжет», то завяжет окончательно и бесповоротно. У него хватит характера и воли противостоять и водке, и женщинам, и Черному.
Черный… Одной веревочкой связал он его и человека, сидящего с ним за столом.
«Кстати, что он знает о Черном?» — подумал Фиксатый, подливая водку в стакан Шпингалету.
— Ты Черного давно видел? — как бы невзначай спросил он.
Шпингалет шмыгнул носом:
— Как же, в последнем деле участвовали… Головастый черт. Считай, сухим из воды вылез.
— Это почему же сухим? — удивился Фиксатый. — Говорят, восьмерик схватил.
— За то, что у нас тогда получилось, полной катушки мало, — захихикал Шпингалет.
— Что-то темнишь… За кассу-то?
— За кассу?! — пьяно захохотал Шпингалет. И вдруг, перейдя на шепот, заговорщически произнес: — Ни фига ты, дурак, не знаешь.
— А сам-то ты что знаешь? — продолжал подначивать Фиксатый.
— Я-то? Кое-чего знаем…
— У Черного всегда руки чистые. Он лишь король на словах, сам же пальца ни на кого не поднимет. Считай, лет десять знакомы. А ты мне байки о нем какие-то рассказываешь.
— Я байки рассказываю! — разошелся Шпингалет. — Да если по совести говорить — его удавить мало… Чистенькие руки! А мокренькие не хочешь!
Шпингалет придвинул почти вплотную к Фиксатому стул и пьяно зашептал на ухо:
— Побожись, что никому не скажешь.
— Могила!
— До сих пор перед глазами у меня стоит та ночка… Уж больно кричала она…
— Кто?
— Девчонка одна… Черный сам не хотел. Зубр стукнул первым… Здесь-то она и закричала. Прикончил ее Черный.
Фиксатый чувствовал, как на лбу выступила холодная испарина. Он схватил Шпингалета за ворот:
— Чего мелешь, дурак!
— Сам дурак, — Шпингалет отбросил руки Фиксатого и обиженно выпятил нижнюю губу.
Сознавая, что перехватил и что главное может ускользнуть от него, Фиксатый дружелюбно потрепал Шпингалета по плечу и разлил в стаканы водку.
— Если бы не ты рассказывал, не поверил бы.
— То-то же, а еще хватаешь!
Шпингалет взял в руки стакан, но пить не стал.
— Кассу сняли тихо. Я ведь, тебе говорил, Черный головастый малый, все продумал в деталях. Но за одной машиной «менты» все-таки увязались. Зато мы уходили втихую. И надо ж тут случиться такому: какая-то девчонка к автомату бросилась, стала звонить. Черный не растерялся, сообразил, сукин сын, что она все видела. Словом, прихватить ее пришлось.
Вдруг глаза Шпингалета почти вплотную приблизились к глазам Фиксатого. В них горел какой-то бешеный огонь. Смешивая слова с плачем, он почти кричал:
— Не хотел я этого! Понимаешь, не хотел! Не знал, что он пойдет на такое.
Глаза Фиксатого в свою очередь презрительно сузились:
— А то что, не допустил бы?
Шпингалет ничего не ответил. Он отшвырнул стул и, покачиваясь, зашагал по комнате…
Желваки на лице Фиксатого то вздувались, то снова исчезали… Он весь закипал злостью: «Ну, Черный… Припомнишь ты меня!!»
В пьяном сознании его вдруг мелькнула жуткая мысль: «А что, если с Ритой? Черный бы не остановился…»
Усилием воли заставил себя успокоиться. Рита ведь в Москве, жива и здорова. Перед самым побегом он должен был получить от сестры посылку. И через двадцать месяцев, всего через двадцать, они бы могли встретиться и встретились бы, если бы на его пути опять не появился Черный.
У Серова была возможность рассчитаться с Черным на Колыме, где они по воле судьбы оказались в одной колонии. Черный и там был в элите уголовного мира, заправляя воровской кассой.
И тогда Серов решился… Нет, он не хотел придушить его своими руками, хотя и порывался это сделать не раз. Ему слишком дорога была свобода. Он задумал другое. Узнав, где Черный припрятал кассу, Серов выкрал деньги и выбросил их в реку.
Черному грозила смерть… Воры не простят ему пропажи своих денег.
Ножи грозили и Серову. Он понимал: единственное спасение у него — закон. Серов обратился к инспектору оперчасти и все без утайки рассказал. Его немедленно перевели в другую колонию…
Но спустя несколько месяцев Фиксатый узнал, что смерть миновала Черного. Теперь она в любую минуту могла подстеречь его. Сначала с волнением вглядывался в лица прибывающих в колонию новичков. Но шло время, а людей Черного он так и не встретил.
Зато судьба свела его с самим Черным. И боясь мести, Фиксатый бежал. Бежал от свободы, которую мог в скором времени навсегда обрести. Теперь же все рухнуло…
«А может, поступить как тогда? По закону? — порой приходила к нему мысль, и он страшился ее. — Нет, поздно. Теперь еще довесок за побег…»
Фиксатый с неприязнью смотрел на Шпингалета: «Какая ты все-таки змея! Гад ползучий! Пристукнули человека, а ты теперь, стерва, хочешь выглядеть чистеньким?»
Так и подмывало подняться и дать в эту пьяную рожу…
«Ха-ха! Стукнуть? А ты сам лучше?»
«Но я-то никого не убивал!»
«Я не убивал!» — уже без прежней уверенности сопротивлялся в нем второй человек, тот, который никогда не забывал своего имени и не хотел мириться с кличкой Фиксатый.
Из состояния оцепенения его вывел голос Шпингалета.
— Ты, гляжу, не слушаешь меня? — уставился он пьяными глазами на Фиксатого.
— Короче, — отрезал Серов.
— Куда короче? Я думаю так, — Шпингалет понизил голос до шепота, воровато оглянулся по сторонам. — Я думаю так… Денег у нас хватит. До границы доберемся. А там за кордон!
— Куда? — искренне удивился Серов.
— За кордон, говорю. — За границу, стало быть!
И вдруг Фиксатым овладел почти истерический смех. Его долговязое тело сотрясалось от приступов хохота. Лицо покрылось красными пятнами. В глазах появились слезы. Минут пять он не мог произнести от смеха ни единого слова, потом, наконец, прорвалось:
— За границу? Ты?!
Шпингалет растерянно смотрел на обессилевшего от смеха Фиксатого:
— Чего ржешь? Я серьезно. Знаешь, какая там жизнь?
— Ну и какая? — решил подразнить его Фиксатый.
Он, это ничтожество, которое двух слов связать не может, задумал такое! Что он знает? Водку да карты. Вспомнились слова Шпингалета:
— Понимаешь, не могу читать. В жизни больше трех страниц никогда не читал. В сон клонит… Гы-гы-ы, — начинал он ржать.
«Тупица! Но даже если бы ты и представлял собой что-то, я бы в жизни не пошел с тобой…»
Минуту-другую Серов молчал, потом решительно тряхнул головой:
— За кордон — не-е. Не пойду.
— Дурак! — категорически констатировал Шпингалет.
Желая поиздеваться над наивностью Шпингалета, Фиксатый вдруг произнес:
— А как ты думаешь, там воровать можно?
— Еще как, — оживился Шпингалет.
— А между прочим, в Америке, например, воров сажают на электрический стул.
— На стул? Эт как?
— Да так. Поймают на мокром деле — и станешь ты проводником электрического тока.
Электрический ток в понятии Шпингалета был чем-то страшным. И он оторопело спросил:
— Что, всех сажают?
— Ну не всех, а кое-кого. И этим кое-кем можешь оказаться ты!
— Не-е. Мне такое ни к чему…
Но, видно, мысль о побеге за границу настолько глубоко в нем засела, что, забывшись, через несколько минут Шпингалет снова сказал:
— Фикс, а что, если мы в самом деле махнем, а?
— Куда это? — делая вид, что не понимает, переспросил Фиксатый.
— Куда-куда, ясное дело — за кордон!
— Ты сначала мне документы достань, — осторожно вставил Фиксатый.
Пьяная болтовня Шпингалета ему уже начала надоедать.
— Сказал — точка. Будут документы. И не какая-то липа, а самые настоящие…
«Это-то мне от тебя и надо, — подумал Фиксатый, — а потом посмотрим, насколько близки наши дорожки. Чувствую, что они разойдутся. Очень скоро разойдутся…»
Он боялся только, что если до Шпингалета и Нюрки дойдут вести от Черного, ему несдобровать.
Прошло еще два дня, но Шпингалет продолжал отделываться обещаниями. Фиксатый начинал подозревать, что Шпингалет скорее всего вел двойную игру. Мысль о том, что в один прекрасный момент тот может его заложить, все чаще приходила Серову в голову.
Но вот на третий день Шпингалет, явившись в половине четвертого утра, бесцеремонно растолкал Фиксатого:
— Сегодня уходим.
— Картинки где?
— Не волнуйся, картинки есть, но только одно дельце надо провернуть.
— Ты, сука, что темнишь?
— Фикс, не будь дураком. За зря такие вещи не делают.
Хожу как неприкаянный. До сих пор в голове не укладывается, как это могло случиться. Ну хорошо, я прошляпил, но ведь он такой опытный офицер! Страшно подумать, что бы могло произойти.
Постараюсь все рассказать по порядку.
В этот день шли обычные стрельбы. Правда, не совсем обычные. Впервые стреляли наши новички. Забавно смотреть на них. Неужели и мы были такими желторотыми галчатами?
Особенно смешными выглядят они во время атаки. Валятся горохом на землю, беспорядочно хлещут по мишеням, и все впустую. А тут голова нужна. Невелика хитрость одной очередью расстрелять магазин.
Леонов с ними вконец измучился. Я обхохотался. Мы-то знаем, как Леонов стреляет, а новенькие нет. Берет лейтенант у одного «пухнаря» автомат и, почти не целясь, — по мишени. У новичка лицо стало вроде восклицательного знака. Вот-вот от удивления нижняя челюсть отвалится. Руки трясутся, словно кур воровал.
Правда, и среди них один нашелся, здорово стреляет. Потом мы узнали: он в стрелковой секции в ДОСААФе занимался. С Абашидзе я даже поспорил, кто из них лучше стреляет: он или Леонов.
Так я отвлекся… Значит, сначала все было нормально. Потом вдруг пулемет забарахлил. К счастью, я уже отстрелялся. Леонов мне: «Разряжай!», а затвор — ни с места. Леонов спрашивает, мол, что там у тебя?
— А ну-ка дайте сюда, — протянул он руку к пулемету.
Отсоединил магазин, затем дернул затвор. Не поддается. Попробовал еще раз — ни с места.
— Гильза, наверное, товарищ лейтенант, — говорю я.
Еще бы мгновенье и случилось непоправимое. До сих пор, как вспомню, волосы на голове шевелятся.
Левой рукой Леонов взял пулемет за ствол и, прежде чем я успел что-то сообразить, несколько раз ударил по затвору ногой.
И вдруг — выстрел. Помню только одно — бледное, как полотно, лицо Леонова и только потом — слова:
— Ты же говорил… гильза…
Я впервые услышал, как он назвал меня на «ты». Ствол пулемета был буквально в нескольких сантиметрах от плеча лейтенанта.
Не успел я еще всего осознать, как увидел бегущего к нам прапорщика Борисюка. И что меня больше всего поразило, это вид Леонова. Как ни в чем не бывало передал мне пулемет и, будто ничего не случилось, сказал встревоженному Борисюку:
— Петр Иванович, фуражку поправьте. Съехала она у вас.
…Правильно, опытный он человек, должен был знать, как обращаться с оружием.
А мне от этого не легче…
Никак не думал, что сегодня сяду за дневник. Но не записать не могу.
Не скрою — избегал я Леонова. Попадаться лишний раз на глаза не хотелось. Мне казалось, что встреча со мной особого удовольствия ему не доставит. Ведь всего сантиметров пять, не больше…
Но надо же, — встретились нос к носу.
— Как настроение, Степанов?
Я так и застыл на месте:
— Отличное.
— Вот и хорошо, что отличное. У вас для этого есть все основания.
Я с недоумением посмотрел на лейтенанта.
— Три «пятерки» за сегодняшнюю стрельбу. Это совсем неплохо. Молодец!
Вид у Леонова был крайне усталый. Я знал, он только что вернулся из трехдневного поиска. Почувствовав некоторую смелость, я так и хотел спросить: «Как там дела?», но лейтенант опередил меня:
— Завтра вам в розыск. Готовьтесь.
Пожелав мне спокойной ночи, Леонов попросил проходившего мимо дежурного выдать ему оружие. Я понял, что нашему командиру, видимо, и сегодня суждено не спать.
Если бы Николая Ивановича Кошелькова вы встретили на улице, могли бы подумать, что этот человек всю свою жизнь провел за бухгалтерским столом или в роли плановика, или в какой-нибудь другой, но столь же тихой, неприметной должности. Он и в самом деле был нетороплив, даже несколько медлителен, скуп на слова, и уж совсем не верилось, что жизнь этого человека была насыщена захватывающими, интересными и опасными приключениями. Но никогда никто — ни сослуживцы, ни родные Кошелькова — не слышали из его уст рассказов о своей работе. И только люди, с которыми его связывала многолетняя совместная служба, могли бы рассказать о нем.
Многочисленные, годами накопившиеся папки дел были своеобразной хроникой тревожных дней, из которых состояла жизнь этого замкнутого человека. На каждой из папок сухим канцелярским языком значилось: «Начато… Закончено» и внизу неизменно стояла роспись: «Кошельков».
Письма, разговоры, самые неожиданные повороты людских судеб — все это было не формальным в работе заместителя начальника ИТК, а вечным поиском путей и способов воздействия на судьбы людей, находящихся в изоляции от общества. Ведь для осужденных он был как бы чрезвычайным и полномочным представителем власти на этом ограниченном пространстве трудной земли. И хотя Кошельков никогда не думал об этом, в глубине его души всегда, постоянно, ежеминутно присутствовала эта ответственность человека, державшего в руках все нити общения с внешним миром.
Он знал не только в лицо каждого осужденного, но и его трудную судьбу… Как они попадали сюда? Одни — за халатность и безответственность, другие — из-за желания жить легко и беспечно за счет других, третьи — из-за вражды к окружающему миру. Но что бы ни приводило человека на эту изолированную от общества пядь земли, он, Кошельков, не видел в нем безнадежно погибшего.
В пухлых папках дел оседало многое из того, что с недобрыми целями должно было попасть к осужденным и еще больше усложнить судьбу некоторых из них. Это были записки, письма, документы, которые сообщники пытались незаконно перебросить в зону. Кошельков вынужден был вести борьбу на два фронта. Ему надлежало искать отправителей и адресатов, а для этого нужно неустанно сопоставлять факты, анализировать характеры. А начиналось порой с клочка грязной замусоленной бумаги, на котором значилось всего три слова: «Данилову. Жди груш»…
А иногда и дальнейшая жизнь человека во многом зависела от быстроты и правильности решения заместителя начальника ИТК.
Вот уже несколько минут Николай Иванович рассматривал перехваченную записку, тщетно пытаясь разгадать «сорт» прибывающих «груш». В кабинете начальника колонии стояла напряженная тишина.
— Что думаешь предпринять? — голос майора был, как всегда, ровен и спокоен. Начальник откинул назад густые седеющие волосы. Его серые глаза внимательно изучали лицо Кошелькова.
На неподвижном и в общем-то маловыразительном лице Кошелькова трудно было что-либо прочесть. Но начальник колонии знал Николая Ивановича много лет. И по только ему заметной игре света и теми в глубине глаз своего заместителя улавливал его настроение.
Между тем Николай Иванович аккуратно сложил записку, сунул ее в папку, не торопясь с ответом, закурил и только после второй или третьей затяжки произнес своим неожиданно тихим тенорком:
— Та-а-к! Данилов в колонии не значится…
— Что ж, по-твоему, записка на деревню дедушке? — перебил его начальник колонии.
— Не знаю, дедушке или бабушке, но на деревню нашу, — и после паузы проговорил медленно и веско: — Будем искать Данилова.
— То есть ты имеешь в виду того, кто под фамилией Данилов?
— Так точно, Петр Семенович.
— Разрешите, товарищ майор, — в разговор включился молчавший до сих пор лейтенант Левушкин.
— Что у вас?
— Я не понимаю, товарищ майор, над чем тут голову ломать.
Начальник и его заместитель вопросительно взглянули на лейтенанта.
— Товарищ майор, груши созрели для Фиксатого, и он их где-то уминает за наше здоровье.
— Вы так думаете, Левушкин? — спросил начальник и, обращаясь к заместителю, спросил: — А ты что на это скажешь?
— Версия, конечно, соблазнительная. Но представим себе на минутку, — Николай Иванович поднялся и зашагал из угла в угол, почесывая кулаком подбородок, — представим себе на минутку, что Фиксатый — это лишь часть, звено в цепи больших событий.
— А что, ты располагаешь данными? — поинтересовался начальник колонки.
— Есть кое-что, — сдержанно ответил Николай Иванович и снова перешел к изложению своей мысли.
— Итак, Фиксатый бежал, — Николай Иванович снова вернулся к столу, раскрыл папку и, достав записку, прочитал ее вслух, сделав ударение на слове «жди».
— Понимаете — жди. Но Фиксатый ушел. Можно предположить два варианта. Первый — записка предназначена Фиксатому, но он не послушался и бежал. Второй — записка адресуется кому-то другому, кто, быть может, связан с Фиксатым. Но есть одно обстоятельство.
Глаза Николая Ивановича блеснули. Начальник колонии угадывал по этим искрам осенявший Кошелькова очередной ход. В чем заключался этот ход, начальник колонии, естественно, еще знать не мог, но безошибочно чувствовал, что именно сейчас в сложных решениях Кошелькова наступает переломный момент.
— Вспомним, где была переброшена записка. У четвертого поста, то есть в районе столярной мастерской. Фиксатый же никогда в этой части зоны не бывал. Если принять во внимание способ переброса и наглость поведения человека, который бросал записку, то ясно, что нарушитель хорошо знал расположение объекта и распорядок зоны.
— Но ведь Фиксатому кто-то мог и передать эту записку! — запальчиво воскликнул лейтенант.
Николай Иванович спокойно взглянул на Левушкина:
— Справедливо, молодой человек. Ио если мы пойдем только путем вашего предположения и упустим еще одного преступника?
— Николай Иванович, ты не забыл поговорку о двух зайцах? — улыбнувшись, перебил его начальник колонии.
— Помню, Петр Семенович. И еще одну помню: «Семь раз отмерь, один раз отрежь».
— А конкретнее, Николай Иванович, что ты предлагаешь? — сказал начальник колонии.
— Есть у меня одна думка, — начал Кошельков. — Во-первых, Данилов — явно фиктивная фамилия. На настоящую фамилию вряд ли кто адресует письмо. Ведь тот, кто бросал, не исключал возможности, что записка может попасть к нам и мы поинтересуемся адресатом. Значит, прихожу я к выводу: фамилия вымышленная. Мы имеем дело с неким Иксом, найти которого нам и предстоит. Кое-что в этом направлении уже сделано. Во-первых, мы проверили по делам, кто пользовался фамилией Данилов. Таких нет.
— А вновь прибывших вы проверяли? Два этапа ведь у нас было, — вставил начальник колонии.
— Вновь прибывших? Нет, не проверяли. И по второму пути мы пошли. Изучение обстоятельств побега Фиксатого говорит о том, что побег совершен слишком неожиданно даже для самого бежавшего. В тумбочке Фиксатого в банке с вареньем обнаружены деньги, вряд ли он забыл их.
Начальник колонии подошел к окну, распахнул форточку. В комнату ворвался свежий ветер.
— Да, лето нынче жаркое, Николай Иванович.
— Жаркое, — согласился Кошельков.
— Так что ты все-таки предлагаешь, Николай Иванович?
— Фиксатого нужно попытаться взять в засаде, с комбатом я уже обговаривал. Оперативные группы готовы. Начинаем операцию сегодня ночью.
— Ну, а насчет записки?
— Данилова я найду. И сделаем, видимо, так…
Задание, полученное Левушкиным от Кошелькова, было предельно ясным. И оттого, что оно не содержало в себе ничего интересного, Левушкину стало чуточку обидно. В то время, когда все готовились к операции по розыску Фиксатого, он, Левушкин, должен был целый день дышать архивной пылью, перелистывая старые дела осужденных.
— Ты что, думаешь, он к тебе придирается? — спросил его Леонов, заглянув в кабинет.
— Придираться, может, и не придирается, а вот настоящего дела не поручает. Ну, сам посуди, Фиксатый ушел. Ясно, что записка предназначена ему. А старик уперся в свое: «Ищи вчерашний день, да и только».
Когда Леонов ушел, Левушкин снял с полки папку и стал читать:
«Сидоренко Павел Иванович, 1924 года рождения. Осужден по статье 103… На 5 лет…»
Отложил в сторону и дело Васнецова, осужденного по статье 109 на 10 лет. Васнецову осталось полтора года.
Дело Винниченко лежало последним. Левушкин хотел было его оставить до завтра, но почти машинально перелистывая страницы, обратил внимание, что в папке нет одного приговора.
«Надо будет сказать об этом Ольге Федоровне», — подумал он, закрывая папку.
— Что у вас нового? — спросил Левушкина на следующее утро Николай Иванович.
— Пока ничего не обнаружено, — ответил лейтенант. — Все дела просмотрел — хотя бы одна зацепка.
— Вот что, Левушкин, — на непроницаемом лице Кошелькова невозможно прочесть ни огорчения, ни растерянности. — Тщательнейшим образом проверьте всю группу, работающую в столярке. Это первое. Второе. Еще раз побеседуйте с Федоровым, его кличка Косой, — уточнил он. — Постарайтесь прощупать, кто, кроме Фиксатого, поддерживал с ним приятельские отношения. Третье. Проинструктируйте контролерский состав на предмет выборочного обыска осужденных.
Левушкин уходил от Кошелькова, испытывая что-то похожее на чувство превосходства. Это же не шутка! Впервые за всю историю службы интуиция подвела такого опытного оперативника, как Кошельков, и его идея с проверкой дел не оправдалась.
«А если рассуждать дальше, что же получается? Данилова в колонии нет и никогда не было. А был Фиксатый, которому и предназначалась записка. Это уже, Николай Иванович, не промах, это ошибка и ошибка серьезная. И не утверждайте потом, что вы не были предупреждены. Я говорил вам, говорил тогда, где и кого следует искать».
Левушкин настолько размечтался, что не заметил Ольгу Федоровну, выходившую из здания штаба колонии.
— А-а, принесли дела? Что, закончили? Так быстро?
— Да, ничего интересного, — ответил Левушкин. — Может быть, вернетесь, примите.
— Что ж, разве можно такому отказать? — улыбнулась Кострова.
— Кстати, в одном из дел не хватает приговора. Это, если не ошибаюсь, в деле Винниченко.
— Что, послать запрос? — спросила Ольга Федоровна.
Левушкин неопределенно пожал плечами.
Когда Левушкин вошел в кабинет начальника колонии, он сразу же почувствовал в напряженной тишине приближающуюся грозу. Майор за столом просматривал какие-то бумаги. Рядом с ним сидел инспектор уголовного розыска Никитин. Кошельков стоял у окна, повернувшись спиной к двери.
— Разрешите, товарищ майор.
Начальник колонии, не поднимая головы, молча кивнул. Несколько секунд в комнате царило молчание. Его нарушил глухой голос майора.
— Скажите, Левушкин, вы достаточно внимательно просматривали дела, порученные вам капитаном Кошельковым?
— Да, конечно, товарищ майор, — ответил Левушкин, быстро взглянув на Кошелькова. Тот все еще неподвижно стоял у окна.
— В каком виде вы нашли дела?
— По-моему, все в порядке, товарищ майор, — Левушкин почувствовал, как лицо его заливает краской.
— А у нас есть несколько иные сведения. Вот смотрите, только что получено, — и майор протянул Левушкину какую-то бумагу.
Лейтенант никак не мог сосредоточиться. Строчки у него прыгали перед глазами. И вдруг глаза его как-то сами собой вырвали из танцующих строк короткое слово: «Данилов».
Кошельков резко обернулся:
— Скажите, товарищ лейтенант, почему вы не доложили мне об отсутствии в деле Винниченко одного из приговоров?
— Да, но я, — попытался оправдаться лейтенант, — я предупредил Ольгу Федоровну об этом.
— Вам было приказано, — всегда невозмутимый Кошельков повысил голос, — вам было приказано со всей тщательностью проанализировать дела осужденных. Вы, лейтенант, отнеслись к распоряжению безответственно. А результат — три дня потеряно.
Левушкин не слышал ни последних слов Кошелькова, ни того, что выговаривал ему майор. Одна мысль сверлила его мозг, одна мысль не давала ему покоя: Кошельков и на этот раз оказался прав! И Левушкин в душе ругал себя словами гораздо более страшными, чем те, которые обрушил на него начальник колонии.
Желая как-то разрядить атмосферу, Никитин миролюбиво произнес:
— Молодости свойственно ошибаться, Николай Иванович. А знаете, он на меня произвел неплохое впечатление.
Кошельков только махнул рукой. Некоторое время они молчали. Когда через несколько минут Кошельков вновь заговорил, голос его был по-прежнему спокоен. Обращаясь к начальнику колонии, он сказал:
— Удалось установить одну любопытную деталь. К записке на имя Данилова причастна некая Пронина. Да вы ее отлично знаете — буфетчица с нашей станции.
Начальник колонии усмехнулся:
— Что, старые лавры ей покоя не дают?
Услышав фамилию женщины, Никитин едва удержался, чтобы не вскочить со стула. В его папке лежал только что полученный ответ:
«Пронина Анна Ивановна, 1942 года рождения, после отбытия наказания проживала в Задонске, откуда в ноябре 1970 года выехала на постоянное место жительства в пос. Отрадный…»
Ноябрь 1970 года… Месяц спустя после ограбления сберкассы в Задонске. Никитин чувствовал, что в его руках сейчас, возможно, основная нить.
Он вспомнил свой разговор со следователем прокуратуры Воронцовым:.
— Я полагаю, что убитая в Дачном женщина не связана с ограблением сберкассы, — говорил тогда Воронцов.
Ему же, Никитину, казалось, — более того, он был уверен, — что убитая из одной шайки с грабителями.
«Итак, Пронина связана с Винниченко. Жила с ним в одном городе. Уехала сразу же после ограбления. Не слишком ли много совпадений?»
Доводы Воронцова уже не казались сегодня Никитину столь необоснованными.
…Они стояли с Леоновым на крыльце дома. Шел дождь. Капли стекали по лицу Левушкина, но он не замечал их.
— Ты думаешь, тебя отстранят от расследования? — спросил Леонов.
Левушкин тяжело вздохнул:
— Конечно! Ты не знаешь старика. Если отстранят — это еще полбеды.
Он что-то хотел ответить, но в этот момент сквозь дождевой сумрак блеснул луч фонарика.
— Левушкин, ты, что ли? К Кошелькову быстро, — раздался голос дежурного помощника начальника колонии.
Перед Кошельковым лежало дело Винниченко.
— Наблюдение за Черным возьмете под свою личную ответственность. Имейте в виду, дело вам придется иметь с опытным, матерым преступником. Впрочем, здесь все есть, — Кошельков побарабанил по синей обложке пальцами. — Надеюсь, на этот раз вы изучите бумаги более внимательно.
Взгляд Левушкина упал на приколотый к папке листок. Знакомым почерком Кошелькова было написано: «Винниченко-Данилов».
Возможно, я бы на этот шаг и не решился. Ну посудите сами, явно за ней ухаживает сержант. Она ему отвечает симпатией. А я? Вроде бы про запас. Но есть же у меня мужская гордость? Думал, что есть. А выходит, что нету. Не выдержал я характера. Вообще-то, если говорить откровенно, может быть, и выдержал бы, если бы не этот приказ… Приказ, которого я ждал с первого дня службы.
Но распространяться на этот счет не буду. Скажу только — штука действительно серьезная. Сколько пробуду на задании — неизвестно.
Конечно, зарекался забыть дорогу к комбатовскому домику, выкинуть все это из головы. Если по-честному, письмо Вале написал, чтоб, как говорится, отвлечься. Подло, конечно, понимаю. Девчонка она славная. Правда, вот тихая. А письмо забавное прислала — радость-де у нее… Пятнашка отелилась, и теленок с белой отметиной на лбу. Андриан Никодимыч, наш бухгалтер, на пенсию собирается. Валька, Валька… Пятнашка… Теленок…
Старался забыть о Нине. Понемножку даже стал забывать, или казалось, что стал забывать. А вот сегодня чувствую — не могу. «О доблестях, о подвиге, о славе я забывал на горестной земле…» Ты хоть слышала такие слова?
Встретились. Я молчал. Она что-то насчет моего характера проехалась. И что, по словам Острякова, я больше всех ему хлопот доставляю. Я ответил ей, что, видимо, от ревности у него все это.
Нина рассмеялась. Лицо ее оживилось. На подбородке появилась знакомая ямочка.
— А знаете, еще что Виктор говорит? Что вы справедливый и вас очень любят в отделении.
Так-то я и поверил Острякову. Он ей это напевает, когда я по его милости на кухне картошку чищу. Но, может, все это она говорит, а не он?
Звонко рассмеявшись, Нина сорвала ромашку: я не успел оглянуться, как цветок оказался в моей шевелюре:
— А вам идет!
Я вскочил. Забыл совсем… И вправду забыл, что принес Нине букет. Вручить не решился. У крыльца оставил. Может, вернуться? Раздумал, не стоит. Сорвал несколько ромашек. Посоветовал засушить на память, а то ведь неизвестно, когда увидимся. Она спросила, не собираюсь ли я исчезнуть. Пришлось признаться.
Спросила — надолго ли. Что я мог сказать? Сие неведомо даже нашему всезнающему Леонову.
Она, оказывается, хорошо его знает. Для нее он просто Анатолий Константинович, а для меня — товарищ лейтенант.
— А вы знаете, — вдруг серьезно проговорила Нина, — какой ваш лейтенант замечательный человек. Мама с папой к нему очень хорошо относятся, и я его очень люблю. Славный он.
И тут я признался ей, что на моих глазах чуть не погиб лейтенант. Она не поверила.
…Мы шли вдоль берега реки. Вдруг она остановилась и очень серьезно, посмотрев мне прямо в глаза, спросила, не опасно ли мое задание.
Я неопределенно пожал плечами. Что я мог ей ответить? Задание есть задание. Да к тому же дочь майора, как я полагаю, наверняка знает, зачем уходят люди в поиск…
Вернувшись в казарму, я увидел конверт. Узнал Валин почерк. В письме было всего четыре строчки:
Сначала я ничего не понял. И только потом до меня дошло. В одном из писем Вале я старательно переписал четыре блоковских строчки из сборника, что дала мне Нина. Уж больно по душе они мне пришлись.
Начальников розыскных нарядов инструктировал майор Костров. Офицеры поняли, что это неспроста. Видимо, предстоит важная операция…
«Может, Костров забыл обо мне? Нет, не такой он человек. Но почему тогда мне не поставлено боевой задачи?» — в сотый раз спрашивал себя Леонов.
Послышался приглушенный кашель Гудзенко. Капитан полузакрыл глаза и, казалось, отключился, совсем не следил за ходом мыслей комбата. Но стоило Кострову произнести: «Вот, в основном, и все», как капитан открыл глаза, посмотрел на лейтенанта.
Леонов не сразу сообразил, что по существу инструктаж закончился и все офицеры получили боевые задания, лишь он был обойден вниманием комбата. «Так вот почему обо мне забыли. Снова ротный…»
И почему-то подумал: «Напрасно вы, товарищ капитан, пытаетесь со мной счеты свести, напрасно…»
Вдруг он услышал свою фамилию:
— Лейтенант Леонов, вам предстоит особое задание…
Он сначала с любопытством смотрел на Кострова. Но с каждым мгновением напряжение в нем нарастало:
«Особое задание… Отрадное… Розыск… Нужно непременно взять Фиксатого».
Почувствовал, что Гудзенко смотрит на него: «Неужели он рекомендовал меня Кострову?»
Еще несколько минут назад Леонов считал, что камнем преткновения на его служебной лестнице стоит не кто иной как Гудзенко. И как-то странно, в один миг все переменилось. Благодаря Гудзенко его направили в Отрадное…
«Стой, а если Гудзенко ни при чем? Может быть, заслуга замполита? Но старший лейтенант Костицын всего полгода в роте…»
Леонов хорошо помнит не только день, но и час, когда в подразделение прибыл Алексей Костицын.
Удивительно, что было время, когда они не знали друг друга. Алексей Костицын, Леша… Вера уехала к родным, и Леонов пригласил к себе на житье нового офицера.
С приходом Костицына комната вновь ожила.
— Ну и духотища! — с этими словами старший лейтенант подошел к окну, которое после отъезда Веры так и не открывалось.
— Не советую. Комары, — мрачно заметил Леонов. — А впрочем, если вам доставит удовольствие… Я сейчас ухожу на службу.
Старший лейтенант улыбнулся. Взгляд у него был открытый, приветливый:
— Алексей, — протянул он руку. — А вас?
Леонов назвал себя.
Между тем новичок вовсе не собирался отдавать себя на съедение комарам. Он достал из чемодана резиновую грушу — заранее запасся, знал, куда едет. Пары едкой, неприятной жидкости заставили Леонова закашляться, и он поспешил одеться.
Когда он вернулся, в комнате царил полный порядок. Леонов заметил, что его книги, газеты, небрежно брошенные на столе, были сложены в аккуратную стопку. Китель висел не на спинке стула, а на плечиках в шкафу. Старший лейтенант, сидя за столом, что-то писал.
— А вы не в настроении? — спросил он.
Леонова поразило то, что новый сосед, даже не взглянув на него, сразу уловил его состояние.
— Ротный отчитал, — чистосердечно признался Леонов.
Лейтенант сел рядом.
— Представляете, огромный Петров и маленький, — Леонов показал на вершок от земли, — маленький Набоков… Перепутывают плащи. А тут, как назло, дождь. Умора! Большущий Петров пытается натянуть на себя куцый плащ Набокова, а Набоков тонет в длиннющем плаще Петрова.
Алексей улыбнулся. Леонов и сам не заметил, как перешел с Костицыным на «ты».
Вдруг лицо Костицына посерьезнело.
— Обижаешься на ротного? — неожиданно спросил Алексей. — По глазам вижу, да. А зря. Нельзя допустить, чтоб сегодня солдаты перепутали плащи, а завтра — оружие.
Старший лейтенант посмотрел на собеседника. И так же ровно, спокойно, будто он рассуждал сам с собой, продолжал:
— Гудзенко стремится самым решительным образом установить в подразделении настоящий воинский порядок. На кого ему опираться? На офицеров. Вот он и требует с вас.
Костицын встал, аккуратно собрал на столе бумаги, спросил:
— Ты обедал сегодня?
И уже по дороге в столовую:
— Не расстраивайся! Ты ведь не первый день в армии и не первый день с Гудзенко.
Внутренне Леонов чувствовал свою вину — просмотрел, когда проверял службу, но никак не укладывалось в сознании, чтобы за такую мелочь офицера можно назвать «верхоглядом». Вот эта резкость Гудзенко и обижала Леонова, как бы напрочь отметала то рациональное, что было в характере ротного. И вот теперь Костицын все расставил на свои места. Но Леонов чувствовал, что Алексей на его стороне, и только пока никак не мог понять, в чем.
Вообще новый политработник нравился Леонову. Было в нем что-то располагающее к себе. «И человек, и офицер настоящий, — мысленно отметил Леонов. — А я?.. Не ошибся ли в выборе профессии? Быть может, сменить ее?»
Это случилось как-то совершенно внезапно, даже помимо его воли. Он только что вернулся со взводом с полевых занятий. Солдаты устали, да и сам Леонов едва держался на ногах. Только разрешил ребятам закурить, появился Гудзенко:
— Почему до сих пор не вычищено оружие? Товарищ лейтенант, зайдите ко мне.
И уже наедине:
— Одно из двух: или вы будете неукоснительно выполнять требования устава, или…
Командир батальона Костров был удивлен:
— Давно надумали? — спросил Владимир Петрович, повертев в руках рапорт Леонова. Строго взглянул на лейтенанта и вдруг улыбнулся. — И долго сочиняли?
Леонову не хотелось говорить, что он разошелся во взглядах с ротным, не нашел с ним общего языка, а в качестве аргументов привел лишь одно — разочаровался в службе.
— А теперь разговор по душам, — снова улыбнулся Владимир Петрович. — Скажи, как вы с Гудзенко живете?..
Алексей вошел с неожиданным вопросом:
— Ты слышал такое слово «шуяк»?
— Нет, — мрачно ответил Леонов.
— А «шуячка»? — не унимался Алексей.
— Ну, если не знаю, кто он, то неведомо мне и кто она.
— А напрасно. Шуяк — это левша. Выявился сегодня у нас такой солдат. Кстати, он в твоем взводе. Так вот, он здорово рисует — и левой рукой… Рассказал, что у него мать — шуячка, бабка и прабабка — шуячки. А вот из мужского пола он один в роду.
Алексей замолчал. Подошел к кровати и присел на край:
— Что-нибудь случилось?
— Нет.
— Видать, все-таки рапорт написал?
— Написал.
— Ну и пироги!
Алексей заходил по комнате.
— Слушай, мне непременно нужно поговорить с Костровым. И хотя я здесь новый человек, но…
— Спасибо, не стоит обо мне хлопотать. Решено: увольняюсь…
— Горячий какой! Надо же: «Уволюсь и только!». Как заместитель секретаря партбюро батальона, я с этим не могу согласиться.
— Гудзенко тоже коммунист, — бросил реплику Леонов.
— Знаю, что коммунист, — отошел Алексей. — Потому мы с него как с партийца на прошлом бюро отчета потребовали. И кое за что спросили… Можно обидеться на Гудзенко, на Костицына, но нельзя эту обиду возводить в принцип. До такой степени, чтобы необдуманно поступить, а потом всю жизнь горько об этом сожалеть.
Он продолжал горячо и взволнованно убеждать Леонова, что тот поспешил с рапортом. Наконец, успокоившись, сказал:
— Ну, а что тебе Костров ответил?
— Что-что. Сказал, что знает, как вылечить мою болезнь… И возвратил мне рапорт. Но нет, я все же уйду из войск!
— Да подожди ты со своим «уйду». О чем еще Костров говорил?
— О чем? Что на своем веку таких, как я, немало перевидал. И добавил, что из них нередко совсем неплохие офицеры получались.
Леонов встал с кровати, сделал несколько шагов по комнате и, остановившись у окна, произнес:
— А я все равно уйду. Понимаешь, уйду. — И вдруг, обернувшись к Костицыну, с какой-то болью в голосе сказал: — Не с моим характером служить. Не с моим!
Костицын подошел к другу и мягким движением руки усадил его рядом с собой:
— Не хотел я тебе говорить, но так и быть, расскажу. Однажды, когда я только приехал, зашел к Гудзенко. Как водится, попросил рассказать о командирах взводов. Ты знаешь, что он мне сказал?
Леонов с любопытством посмотрел на старшего лейтенанта.
— Он мне вот что сказал: «Если бы меня спросили, чей взвод послать в разведку, я бы, не задумываясь, ответил: Леонова. — И добавил: — Не потому, что он образцовый в нашем привычном понимании слова, а потому, что каждый солдат этого взвода готов за своего командира в огонь и в воду».
Что-то непонятное происходило в эти минуты в душе Леонова. На Костицына смотрели полные изумления глаза:
— Постой! Разве ты не специально днюешь и ночуешь у меня во взводе? Будто для тебя нет других взводных. Что я — слабее всех? К чему же тогда эти признания?
— Ты так ничего и не понял. Четкость, дисциплина, железный порядок — это все то, без чего не может существовать воинский организм, даже в том случае, когда солдаты беззаветно любят командира. Я бы сказал, что именно там все эти качества должны присутствовать больше, чем где бы то ни было, ибо… Пойми, упрямая твоя голова, на тебе при таком отношении подчиненных лежит троекратная ответственность не только за успех дела, но и за судьбу каждого из них…
В этот вечер легли они поздно. Алексей погасил свет. Долго лежал с открытыми глазами, прислушиваясь, как ворочается с боку на бок сосед. За окном висела огромная луна. Было светло как днем.
Стояла какая-то особая тишина, звонкая, какая бывает душной летней ночью.
— Толя, не спишь?
Леонов лежал на спине, закинув за голову руки.
— А ты знаешь, мне и возвращаться-то из армии некуда. Я ведь тогда тебе неправду сказал о Вере. Она к матери не погостить уехала, а совсем…
— Как совсем? — Костицын приподнялся на локте.
— Ну вот так. Взяла да уехала. Сколько каприсов у Паганини, ты знаешь?
— Что-что?
— Вот и не знаешь! Я вот тоже не знал. Двадцать четыре. А кто лучший пианист в Советском Союзе, знаешь?
— Мне Оборин нравится.
— А вот по мнению Веры лучший — Святослав Рихтер. Да, одним словом, кончила она Ленинградскую консерваторию. А вообще знали мы друг друга еще со школы… У нее, видишь ли, была сверхзадача — воспитать меня в эстетическом духе, тонким человеком сделать. Как она выражалась, научить полутонам. Ну, а потом, после свадьбы, мое первое назначение… Сюда.
На минуту в комнате воцарилось молчание. В ночной тишине послышался отдаленный удар по рельсу. В зоне закончила работу ночная смена.
— А здесь, сам понимаешь, далековато от Рихтера.
Костицын почему-то вспомнил, как несколько месяцев тому назад в Москве был в Концертном зале имени Чайковского. Во втором отделении выступала пианистка. Играла она самозабвенно. Пальцы словно летали над клавишами, не касаясь их, наполняя замерший зал красивыми звуками. Костицын тогда подумал:
«Наверное, здорово вот так посвятить свою жизнь всецело, до конца, бесконечно любимому делу. Пожалуй, это дело, которому ты служишь, и делает тебя личностью».
И сейчас он в какой-то степени был готов понять Веру. Конечно, он осуждал ее и, быть может, склонен был думать о ее поступке, как об измене, но где-то в душе сознавал, что жертва с ее стороны была тоже огромной и что не всякий в состоянии принести ее даже на алтарь любви.
Но ведь и Анатолий, с отличием закончивший училище, имел возможность остаться служить в большом городе. Однако он здесь. Ибо это тоже дело его жизни.
— Ты знаешь, что я тебе скажу? В жизни каждого человека бывают минуты испытания. И, пожалуй, не следует избегать их. Ибо они, в конце концов, отвечают на вопрос: «Как жить дальше?». Ну, уволишься ты. Поедешь вслед за ней. Ты уверен, что обретешь внутреннее спокойствие, мир и счастье? Ты уверен, что в ее глазах ты останешься человеком, которого можно и должно уважать? Жизнь, конечно, складывается по-всякому. Штука она сложная. Но мне почему-то кажется, что проигрывает в ней тот, кто теряет себя…
Уснули только под утро… Выходили на службу вместе. Костицын на минуту задержался у порога и бросил взгляд на стол. Там лежал белый листок.
— Ты рапорт забыл?
Анатолий махнул рукой:
— Ладно, пошли…
— Пора бы, комиссар, и начистоту поговорить? — вдруг произнес Гудзенко.
— Если откровенно, нравится мне коллектив, однако…
Алексей помолчал.
Гудзенко это молчание воспринял как нежелание объясниться по душам.
— Мы же договорились, комиссар…
— Точно, был такой уговор — начистоту, — сказал Алексей. — Не нравится мне кое-что.
— И что же? — осведомился Гудзенко. В его томе слышалось раздражение: дескать, не успел с ротой ознакомиться, а уже критиковать. Нужно поработать сначала.
— Кажется мне, что командир роты не опирается на коммунистов. Работают они как бы на ощупь. А без перспективы — нет движения.
— Может, не нравится моя форма обращения с людьми? — предположил Гудзенко.
…Вспомнилось, как однажды распахнулась дверь и в комнату вошел расстроенный Леонов…
— Как ни старайся — все не так… Одни разносы, — в сердцах сказал он…
— Да-да, чувствую, вам не нравится моя резкость? — уточнил Гудзенко.
— Если по-партийному, — Алексей посмотрел в глаза командиру, — не по мне ваша сухость в разговоре с подчиненными и ваше непререкаемое: «Я сказал — точка».
— Но командир — единоначальник. У него есть права?
— Это все верно, Аркадий Васильевич, — заметил Костицын. — Но нам нужно совместно заботиться о поддержании в коллективе здорового климата. Вот взять Леонова. Рапорт об увольнении написал. А поинтересовались ли вы как коммунист, почему он порой вял, не инициативен?
— Леонов неорганизован, — сдерживая себя, чтобы не сорваться, ответил Гудзенко.
— Согласен. Но вместе с тем… Вчера на кроссе людей так зажег, что пришли первыми. И в стрельбе у него взвод лучший. Вот вы, Аркадий Васильевич, о своей резкости сказали, Наверное, чувствуете сами, почему порой вас люди избегают. Но наверняка думаете, как найти контакты…
Тогда Гудзенко ничего не ответил. Человеку самолюбивому и гордому, ему было совсем не просто так сразу признать правоту замполита, но и забыть этого разговора он не мог. И чем чаще вспоминал его, тем убедительнее казались ему доводы молодого политработника.
Кострову на вопрос — сработался ли он с новым замполитом, чистосердечно ответил, что Костицын ему нравится. Хотя сказать определенно, чем именно нравится, Гудзенко пока не мог. В одно он уверовал: что имел о лице Костицына надежного заместителя.
— Ты чего в последнее время ходишь как потерянный? — Левушкин достал пачку «Столичных». — Кури.
— Нет, не хочу.
— Ну, так ты чего расстроенный? Неприятность с Гудзенко?
— Да нет, скорее с самим собой.
— Ого, это нечто новое! Чувствую влияние твоего соседа.
— Причем тут сосед, я и сам понимаю.
Левушкин с удовольствием затянулся. Ответил раздумчиво, не торопясь.
— Ты знаешь, Костицын на всех нас произвел хорошее впечатление. Отличный парень.
Леонов оживился:
— Ты помнишь, как мы жили до его приезда? Внешне вроде бы все на своих местах. Но вот не хватало чего-то целостного, объединяющего нас. А с его появлением мы вроде бы стали теснее, ближе друг к другу. И посмотри, как изменился наш старикан. Все-таки он стал другим. Мягче стал, человечнее.
— От Веры есть что-нибудь? — вдруг спросил Левушкин.
— Нет.
— Слушай, сегодня вечером заглядывай ко мне. Посидим, потолкуем. Клава что-нибудь приготовит. Во сколько ты кончаешь занятия?
— Как всегда.
— В пять?
— В пять-то в пять, да помимо всего инструктаж, так что не раньше семи освобожусь.
— Так я жду.
Когда вечером Леонов зашел к своему другу, он был приятно удивлен. Первым, кого он увидел, был Костицын.
— Надеюсь, что вас представлять не надо друг другу? — засмеялся Левушкин…
— Товарищ лейтенант, вас командир роты вызывает, — доложил дежурный.
«Зачем это я ему понадобился? — удивился Леонов. — Во взводе вроде бы все в порядке. А у Гудзенко вызов — очередная накачка…»
Ротный был в канцелярии один.
«Интересно, о чем разговор?» — с любопытством посмотрел на Гудзенко Леонов, пытаясь по его взгляду предугадать настроение ротного.
— Какую, Анатолий Константинович, вы лекцию подготовили? — неожиданно спросил Гудзенко.
— Чайковский и Пушкин.
Какое-то подобие не то улыбки, не то усмешки мелькнуло на лице Гудзенко.
— В батальоне выступили, а в роте?
Леонов смутился. Ему вдруг послышалась в голосе капитана чисто человеческая обида.
— Готов прочитать и в роте, — ответил лейтенант.
— Вот и договорились, — дружелюбно произнес Гудзенко.
Вечером Леонов рассказывал Костицыну о разговоре с капитаном.
— Так о чем будешь читать лекцию? Ага, о Чайковском и Пушкине. Ну и хорошо, — в раздумье проговорил комиссар. И про себя отметил: «Это, конечно, не случайно. Это как бы воспоминания о дорогом человеке, о Вере, которая сейчас так далеко».
…Тогда же капитан Гудзенко без всякого перехода вдруг спросил Леонова:
— Кого возьмете с собой на выполнение боевой задачи?
Лейтенант ответил почти не раздумывая:
— Острякова, Арбекова, Абашидзе. И…
На лице Гудзенко появилась улыбка:
— И Степанова, конечно?
— И Степанова, товарищ капитан. Если вы не возражаете… — тут же осекся.
«Конечно, сейчас ротный возразит. Скажет: Снова Степанова? Мало он вас подводил?» А я все-таки возьму его, товарищ капитан. Возьму».
— А чего мне возражать, если командир взвода настаивает? — все так же спокойно произнес Гудзенко. — Вот что, товарищ Леонов. Вам придется в Отрадном операцию провести следующим образом…
Вот уже несколько дней инспектор уголовного розыска ходит по зоне. Я вижу его сверху, с вышки, то у мастерских, то у котельной, то у самого люка, который в тот памятный день вызвал подозрение у Острякова.
Сегодня утром столкнулся с ним около КПП.
Никитин узнал меня. Улыбнулся, поздоровался. Попросил на минуту задержаться. Когда остались вдвоем, спросил, не замечал ли я что-либо подозрительное в поведении вольнонаемных шоферов? К сожалению, ничего интересного я сообщить капитану не мог.
Острякова почти не вижу. Несколько суток он в розыскном наряде. Когда вчера появился в казарме — не узнал его. Глаза красные от бессонницы.
Подошел ко мне:
— Тебе Леонов говорил?
— Говорил.
— Внимательно изучи словесный портрет, — и как-то тепло, сердечно произнес: — Будь осторожен. Не прогулка предстоит.
Об этом же сегодня говорил нам и прапорщик Борисюк, парторг нашей роты. Советовал быть особенно внимательными, о бдительности напоминал.
Конечно, и ротный, и Леонов, и Борисюк с Остряковым хотят, чтоб каждый из нас был внутренне собран, внутренне готов для розыска.
Я вот читал недавно о Климашевском. У меня даже где-то осталась выписанная цитата.
«Взята одна траншея гитлеровцев, вторая…
— Товарищ комиссар, справа в лощине — немцы! — крикнул Климашевский и, не дожидаясь команды, открыл огонь из автомата по врагу.
Вот уже близка и третья траншея… И вдруг Климашевский увидел за большим камнем немца, целившегося в комиссара. Аркадий нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало: магазин был пуст. Тогда заместитель политрука бросился вперед и своим телом прикрыл комиссара…»
Думаю над тем, что заставило замполитрука решиться на такое?
Мне кажется, это — не порыв, не вдруг. А не результат ли это той самой собранности, внутренней готовности, о которой сейчас нам говорят наши командиры?
День сегодня выдался прямо сумасшедший. С утра буфетная дверь не переставала хлопать. Нюрка только и слышала:
— Пару бутылочек.
— Покрепче не найдется?
— Бутерброды есть?
А тут еще, как назло, голова с утра раскалывалась на части. Зря она пошла вчера к бабке. Но та привяжется, разве отстанешь.
— Хватит тебе, девка, одной куковать. Заходи ко мне, кое-кто будет.
Выпили они тогда прилично. Блондин ей не понравился, мелкий больно. А тот высокий, чернявый ничего, даже красивый. Увязался провожать, но в комнату она его все-таки не пустила. Ох, мужики, все одинаковые.
Уж казалось бы, должна была привыкнуть к подобному. Но нет. Как выпьет, на другой день хоть больничный проси. Еле доработала до конца смены. «Сейчас приду домой и прямо в постель…»
На крыльце она долго рылась в сумочке, пока наконец нашла ключ, и только теперь заметила, что дверь в комнату открыта.
«Пришел, сволочь», — догадалась она.
— И давно сидишь? — она швырнула на стол сумку и зло посмотрела на Шпингалета.
Сидел он, видимо, долго, потому что похозяйничать успел основательно. На столе стоял уже наполовину пустой графин с квасом, валялись остатки колбасы.
«Полкило, подлец, умял».
— Ты когда на постель ложился, ботинки бы хоть снял! — проговорила Нюрка, встряхивая одеяло. — Зачем пришел?
Шпингалет шмыгнул носом:
— Сядь, разговор будет.
В глазах Шпингалета Нюрка уловила тревогу.
— Что это ты как пришибленный?
Шпингалет скривился:
— Сама не знаешь, что ли? Пантюхина взяли… Слизняк, — вдруг Шпингалет полоснул по лицу Нюрки ненавидящими глазами. — Тебя, дуру, послушал. С завхозом я чисто разделался, все концы в воду. А этому мелочь оставалась. Паспорт должен был мне передать. И попался. Видать, малого раскололи.
— А что? — встревожилась Нюрка.
— Не бойсь, ты у них пока в чистеньких. Петрович уж больно большой интерес ко мне стал проявлять. Третью ночь из-за него дома не ночую. Ну ладно, не об этом речь.
На желтом, помятом лице Шпингалета появилось какое-то подобие любопытства:
— Фиксатый был у тебя?
— Надоели вы мне хуже горькой редьки! Говорила же тебе не приходить сюда. Что надо, переслала ведь… Что ему еще от меня надо?
— Не ему.
— Тебе, что ли?
— Мне что? Мне от тебя тоже ничего не нужно. Но есть один человечек, который очень до тебя охоч.
— Тут охотников много всяких. Что за фраера были вчера у бабки, не твои?
Шпингалет хмыкнул:
— Ты какого выбрала? А может, ты с обоими?
— Зачем, спрашиваю, пришел? Говори и уматывай.
Шпингалет не спеша вылил в стакан остатки кваса, выпил, громко чавкая, не спеша дожевал колбасу, закурил и, уставившись на Нюрку сальным, липким взглядом, протянул:
— Об тебе, говорю, человек один больно интересуется.
— Ну, это я уже слышала. Кто?
Шпингалет перегнулся через стол и, дыша Нюрке прямо в лицо, прошипел:
— Черный велел нам с тобой Фиксатого ни на шаг не отпускать.
При слове «Черный» Нюрка вздрогнула. На лице выступили красные пятна.
— Слушай, Шпингалет, — быстро, жадно глотая слова, заговорила Нюрка. — Можно ли его как-нибудь оттуда?.. Извелась я вся ожидаючи…
Вдруг Шпингалет захихикал:
— А ты не боишься? Ведь, поди, не разок согрешила.
Нюркины глаза презрительно сузились:
— Думаешь, не знаю, что ты первый, гад, ему обо всем навякаешь?
— А это уж по твоему поведению смотреть будем.
— Чего сделать должна, говори?
— Передашь нам сидорок с одежонкой и кое-какими бумагами… Через своих.
— Через кого это через своих?
— Ну-ну, Черный возражений не любит. А он будет ждать.
Нюрка вся встрепенулась:
— Где?
— Я задержу Фиксатого на кордоне.
Шпингалет хмыкнул:
— Представляю себе эту встречу. А кто передаст? — вдруг спохватился Шпингалет.
— Чубарова Ваську знаешь?
— Это который с Сонькой Монаховой разошелся?
— Он самый. Он и передаст, — после некоторого раздумья ответила Нюрка. — Куда привезти-то?
— Сказал же, что на кордон. Через сутки пусть подъезжает…
За Шпингалетом захлопнулась дверь. Несколько минут Нюрка неподвижно сидела, широко раскрыв глаза. Беспокойство, поселившееся в ней с той минуты, когда она увидела в комнате Шпингалета, постепенно перерастало в тяжелое предчувствие.
«Только бы увидеть его, только бы увидеть, — стучало в висках, — а там будь что будет».
Степанов получил письмо от Валентины перед самым выходом в розыск. И, может быть, от того, что минута была необычная, письмо обрадовало. Вскрывал конверт на ходу.
«Дала себе слово не писать одному противному мальчишке, да вот не удержалась. А теперь вот пишу и ругаю себя за то, что пишу. Да уж что поделаешь, коль начала.
Знаешь, что тут у нас недавно случилось? Ферма чуть не сгорела. Ураган пронесся. Замыкание вышло. Чем бы все кончилось, сказать не могу. И кто выручил? Никогда не догадаешься. Колька твой. Он у нас сейчас практику проходит. Надо же, не растерялся — успел выключить рубильники. Вообще ты его теперь не узнаешь. Вытянулся ростом. Возмужалый такой. До чего на тебя похож…
Вчера дед Антип меня с девчонками на тот берег перевозил. Помнишь заливной луг у Черного бора?..»
Будто пахнуло на Сашку сегодня полынь-травой. Так ясно, так ярко увидел он поля за околицей, росный луг, сбегающий к реке, до самой воды склоненные ветви ивы, старую рассохшуюся лодку на мели, деревянный мосток, где с незапамятных времен бабы полоскали белье.
«У деда Антипа новоселье было. Чуть ли не все село сошлось. Дед сидел грустный, задумчивый. Тяжело ему, конечно. Помнишь, еще детьми бегали в его покосившуюся пятистенку…»
Еще бы не помнить! Они с Валькой босоногие, чумазые, что есть духу несутся с крутого склона к реке. На берегу почти у самой воды вросла в землю изба старого Антипа. Солнце только-только лениво выкатывается из-за верхушек сосен. Дед Антип уже возится со своими вершами.
— Дедусь, поймал что-нибудь? — кричит Валька, подбегая к плетенному из прутьев садку и заглядывая внутрь.
— Цыц, пострелята, ишь разгалделись! — добродушно ворчит старый Антип, проверяя верши, прежде чем их снова опустить в воду.
Ребята знают, что расставив свои спасти и вдоволь наворчавшись, дед зайдет в избу и вернется оттуда с горячими, чуть пахнущими дымком початками кукурузы или принесет им морковь и яблоки. Но даст не сразу. Спрячет крепкие жилистые руки за спиной и, усмехаясь в обвислые седые усы, пробасит:
— А ну, кому вершки, кому корешки?
Пока Сашка раздумывает, Валька во всю глотку кричит:
— Корешки!..
И над тихим лугом, над еще не проснувшейся рекой звенит ее какой-то удивительно чистый голосок:
— Мне-е-е!
На зубах хрустит морковь, а она у деда Антипа особенно вкусная. Дети канючат в два голоса:
— Дедуль, а дедуль, покатай на лодке!
Он соглашается не сразу. Наконец, кряхтя поднимается с завалинки и, шаркая большими ступнями босых ног, идет куда-то в кусты, отыскивает припрятанные весла.
Дед гребет неторопливо, далеко назад забрасывая весла, гребет бесшумно, точно боясь разбудить дремлющую реку, спящий луг, боясь вспугнуть тихое забытье берез.
Река кажется совсем неподвижной: И если смотреть на воду, то будто они стоят на месте, и только глянув на берег, замечаешь, как беззвучно плывут мимо зеленые кусты… И вот тут, глядя на еще притихшую деревню, выбежавшие на берег ее крайние избы, пасущийся на лугу скот, почему-то Сашка начинает ощущать, что все это пришло к ним из сказки. И дед Антип со своей белой развевающейся бородой похож на доброго волшебника…
«Саш, угадай, что от колхоза деду подарили? Никогда не угадаешь! Подарили ему «Темп-6». Сам Василий Петрович, председатель, телевизор вручал. Настраивали его чуть ли не всей бригадой. Включили. Пела Эдита Пьеха. Даже помню, что пела.
Дед посмотрел, послушал. Потом махнул рукой и вышел в сени. Не успели мы опомниться, а он уже со своими удочками возле берега.
Никодимыча ты знаешь. Бухгалтер — он и есть бухгалтер. Весь вечер одно бубнил, что, мол, три сотни ухлопали, а старику телевизор, как рыбе зонтик. Предупреждал же! Так нет, не послушали.
Тетка Степанида, умница она все-таки у нас, не выдержала и спросила Никодимыча, чего это он тусклый такой, сухой, прямо ходячий годовой отчет. Председатель тут вступился за Никодимыча. Мол, в годовом отчете, ежели он с умом составлен, своя поэзия есть.
В отчете-то, может, она и есть, а вот в Никодимыче нашем ее нет.
А бухгалтер целый вечер свое: «Старику бы удочки купить — рад бы был без памяти…»
Сашка читал Валькино письмо и вспоминал дудки, которые, сколько он себя помнит, мастерил дед Антип. Каких только дудок у него не было! И каждая имела свой голос, как дед говорил, свою душу.
— Ты не смотри, что они не живые, слушай. Я ведь что… Я ведь только дую. Дело, сам понимаешь, нехитрое. А как поют…
Каждая дудка у деда имела свое имя. Осиночка пела совсем не так, как березка, а тополек не спутаешь с ясенем.
Поздними вечерами, когда в деревне смолкали голоса и все вокруг засыпало, с реки доносились переливчатые трели. Дети вскоре научились различать мелодии каждой дудки и по тому, чьи звуки доносил до них ветер, они знали, грустит ли дедушка Антип, легко или тяжело у него на душе.
«…Как-то шли мы с Нинкой Дроздовой из клуба. Слышим, вроде бы голоса какие-то у Антипа в избе. Прислушались: ничего не понимаем. Подошли поближе, посмотрели. И со смеху прыснули: сидит дед, «Котовского» смотрит. И с таким азартом руками размахивает:
— Да ты слева заходи… Да разве так колют?! Снизу бей, снизу! Потом вдруг со стула вскочил и крикнул так, что стекла зазвенели: «Так их, так!.. Давай, наша взяла!!»
Тут Нинка приоткрыла дверь и к деду, мол, что это ты, дедуль, тут размахался.
Дед стушевался, а потом на нас. Дескать, чего по селу шляемся, людей только от дела отрываем…»
В первое время письма Вали входили чем-то посторонним в Сашкину солдатскую жизнь. Может быть, оттого, что солдаты, переступая армейский порог, иногда спешат оставить за ним все, что было с ними за минуту до этого. И вот Валины письма. Старик Антип, Никодимыч, с которым Сашка как механик вечно ругался из-за закупок деталей, тетка Степанида и сама Валя — все словно потеряло свое значение, ушло в прошлое, к которому нет и, как казалось, не могло быть возврата. Но в последнее время, чем чаще он вспоминал свою жизнь до армии, тем сильнее в нем было ощущение неотъемлемой близости, тесной и вечной связи с тем, имя чему — отчий дом…
— Рядовой Степанов, вы что, не слышали команды! По машинам!
Сашка на ходу сложил вчетверо листок, сунул его в нагрудный карман и поспешил к машине.
Высветив из темноты сначала перила моста, потом кусты ракитника, мощные лучи фар скользнули вдоль дороги, пробегающей по берегу реки.
Леонов посмотрел на спидометр. Проехали почти двадцать километров. Через несколько минут будут на месте. Мысль его возвращалась к одному и тому же: сумеют ли они на этот раз взять Серова.
Вспомнился спор с Левушкиным. Если в разговоре с ним Леонов допускал вариант, что оперативные работники во главе с Кошельковым ошибаются, то сейчас, когда ему предстояло на деле проверить гипотезу, он не хотел даже думать о том, что розыск не принесет успеха.
В эту минуту он наверняка чувствовал: Серов рядом, и задуманная против него операция напоминает собой капкан, который вот-вот захлопнется.
Согласно плану розыска, капитан Гудзенко выставил посты на железнодорожной станции и перекрестках дорог, ведущих к городу. И сейчас сам командир роты находился где-то там. Проведение операции в Отрадном полностью возлагалось на Леонова.
Лейтенант вместе с участковым инспектором разбил взвод на небольшие группы. Поначалу Сашке предстояло под руководством сержанта Острякова нести службу у речной переправы. Но в самый последний момент, когда солдаты сели в машины, был получен приказ «Отставить».
— Сержант Остряков, — сказал Леонов, — вы поступаете в распоряжение лейтенанта Левушкина.
Несмотря на предрассветный час, у большого каменного дома — сельского Совета — собралось десятка два людей. В основном это были депутаты, дружинники, за помощью к которым обратился начальник районного отдела внутренних дел. Они сразу окружили военные машины. Посыпались вопросы. Но Левушкин сказал, что тут разговора не будет, и предложил всем зайти в сельский Совет. Там он перечислил приметы бежавшего и предупредил, что надо быть осторожным: преступник очень опытен.
— Да чего его нам расписывать — знаем. Участковый фотографии показывал, — не выдержал пожилой человек, на рукаве которого была повязка дружинника. — Скажите, что делать с ним? Сразу пристукнуть его или вас позвать?
Все засмеялись.
Улыбнулся и Левушкин:
— Вот что, Федор Кузьмич, нам ваше возмущение понятно. Только прошу не забывать, что мы с вами представители Советской власти и должны строго выполнять ее законы, — улыбка с лица Левушкина исчезла, голос звучал твердо и убедительно. — Повторяю, преступник опытный. Может пойти на все. Поэтому надо быть очень осторожными.
Офицер достал из портфеля пачку фотографий:
— На всякий случай возьмите по снимку.
Федор Кузьмич, когда до него дошла очередь получать фотокарточку, отказался ее взять:
— Запомнил и не ошибусь.
Степанова назначили старшим группы, и которую вошли Пальчиков и местный киномеханик Яблоков, и послали на окраину Отрадного.
Яблоков, парень лет восемнадцати, был взволнован и с нетерпением посматривал на часы: ему хотелось скорее идти к месту засады.
«Выдержки у него нет», — отметил про себя Сашка.
Трудно было заранее предугадать, у кого мог Фиксатый найти пристанище в Отрадном. Леонов вместе с Петровичем расставили людей так, чтобы взять под наблюдение все подступы к селу. У домов, где, по предположению односельчан, скрывается Серов, были выставлены усиленные группы.
Яблоков хорошо знал маршрут и потому, желая показать перед Сашкой свою осведомленность, предложил ему к хате бабки Параски пойти самым кратчайшим путем.
Минут пятнадцать пробирались какими-то задворками, и Сашка уже подумал, что они на месте, когда шедший впереди Яблоков уперся в плетень.
— Фу ты, опять перегородили! — с досадой сказал он и повернул назад.
Дорога спустилась к яру, мимо конопли, прямо к маленькому ручейку, через который был сооружен шаткий мостик, наполовину размытый недавним ливнем. Степанов, засомневавшись, спросил Яблокова, не заблудились ли они.
— Это я-то? — обиделся Яблоков. — Если не верите, то можете в обход селом пройти.
— А все же далеко еще? — не выдержал Пальчиков.
— Рядом, — ответил Яблоков.
Наконец, у высокой разлапистой вербы он остановился:
— Ее хата.
Старуха жила одна. Хата ее покосилась и будто под тяжестью лет глубоко, почти по самые окна, ушла а землю. Плетень обветшал и местами обломился. Лишь верба по-молодому кудрявилась и, словно наперекор запущенному дому и одряхлевшей старухе, своей нежной листвой поднималась вверх и уже была вровень с камышовой крышей.
— Может, на вербу залезть? — предложил Пальчиков. Но Сашка его не поддержал. С вербы лишь просматривался освещенный лунным светом огород, совсем не было видно улицы. Пальчикову он приказал засесть в стороне, в кустах сирени. А сам с Яблоковым устроился у плетня — видно и двор, и улицу.
— Почему ваши думают, что здесь он мог остановиться? — спросил Сашка.
— Тут, понимаешь, сложное дело, — вдруг переходя на «ты», заговорил Яблоков, придавал своему тону и словам какую-то особую весомость. — О колдуньях деревенских слыхал?
— О колдуньях? — засмеялся Сашка. — Она что, колдует?
— Если бы она жила в девятнадцатом или в восемнадцатом веке, ее бы непременно сожгли. А сейчас над ее зельями народ только посмеивается, — парень зашевелился, ища удобную позу.
— Что, жестковата постелька?
— Ничего, мне тоже приходилось спать по-всякому. Так вот, насчет бабки. Посмеиваются-то над ней посмеиваются, а зря. Делами-то она темными занимается, но совсем в другом смысле.
— Это в каком же?
— Краденое перепродает. А самое главное не это. Внук у нее сидит. За грабеж. Третья отсидка у него.
— Со стажем, значит. Так что, он сюда приезжал?
— И он бывал, а сейчас, чтоб старушка не скучала, дружки наведываются.
— «Малина», что ли, у нее?
— Малина не малина, а «клубничкой» попахивает. Как что у кого в колхозе пропадает, так наш участковый прямым ходом к бабке. Ну, а бабка что… Известное дело, пытается его сбить с панталыку. Только Петровича, участкового инспектора нашего, не так просто провести.
Сашка посмотрел на циферблат. Скоро три. Вот уже два часа, как они сидят, и все впустую. Как Яблоков ни крепился, но Степанов заметил, что бодрствование ему дается нелегко.
— Что, не выспался?
— Где тут выспишься. Днем за фильмами езжу. А ленту кручу с десяти часов, темнеет-то нынче поздно.
— На свежем воздухе показываешь?
— Приходится.
— Служить скоро? — поинтересовался Сашка.
— Осенью жду повестки.
Яблоков оживился и стал осыпать Степанова вопросами. Как там в солдатах, хватает ли пайка? А сколько нарядов вне очереди может дать сержант? Сидел ли он, Степанов, на гауптвахте и правда ли, что тот не солдат, кто гауптвахты не нюхал?
— Брось ты, глупости все это. Дело тут в другом. Запомни, кто в армии не был, тот не мужчина.
Неожиданно дверь хаты скрипнула. Оба замерли. Чья-то тень упала на траву. Через минуту в палисаднике появилась сутулая старуха. Вот она направилась к сараю, откуда доносилось нетерпеливое блеянье козы.
— Но-но, Зойка, чего раскапризничалась с утра пораньше. Сейчас открою, открою, не торопись.
Степанов до рези в глазах всматривался в сгорбленную фигуру. Что-то знакомое показалось ему в этих семенящих мелких шагах, в этом суховатом, надтреснутом голосе.
«Нет, не может быть…»
Старуха подошла к сараю, долго возилась с тяжелым висячим замком, наконец, с грохотом, лязгом и шумом отперла его. В то же мгновенье на дорожку выбежала коза. Степанов мог бы не узнать старушки, мог не признать ее голоса, мог обознаться в чем угодно, но он не мог не узнать этой козы…
Он никак не мог прийти в себя от того странного ощущения несовместимости двух представлений. Самого первого представления о доброй и ласковой старушке, которая на КПП в тот памятный день поила его молоком, и этой пожилой женщины, на квартире которой, по словам Яблокова, устроена воровская «малина».
Между тем совсем рассвело. Во дворе кузнеца закричали петухи. В хлеву у Федора Кузьмича, как безошибочно определил Яблоков, замычала корова, Кто-то вспугнул гусей у двора колхозного бригадира.
Во дворе бабки Параски было тихо. Подоив козу, старуха выгнала ее в огород, привязала на длинную веревку и пустила пастись.
Послышался скрип телеги. Яблоков привстал, весь напрягся, пытаясь что-то различить сквозь грохот колес.
— Точно. У нее подвода остановилась, — шепнул он.
— У кого? — не понял Степанов.
— Фу ты, забыл тебе сказать, что в трех дворах отсюда Пронина живет, буфетчица.
— Ну и что?
— Как что? Так эту Нюрку с бабкой Параской водой не разольешь.
— Слушай, а участковый об этом знает?
— Может, и нет.
— Что ж ты молчал?! Надо проверить, — поднялся Сашка, — Я остаюсь здесь, а ты узнай, что за подвода. Только осторожнее. Ни во что не ввязывайся. Постарайся меня предупредить, если что.
Яблоков, прижимаясь к земле, скользнул вдоль плетня к дому буфетчицы.
Но подойти не успел. Когда он был уже метрах в ста, кто-то высокий метнулся к подводе, хлестнул лошадей, и застоявшаяся пара помчалась вскачь.
Запыхавшись, Яблоков стоял перед Степановым.
— Думаешь, он?
Парень встрепенулся:
— А кто же, конечно, он.
Подвода уже была у самой околицы.
— Там есть пост — встретят, если что, — произнес Сашка, — но на всякий случай придется тебе сбегать в сельсовет.
Уже совсем рассвело.
Пастух прогнал коров. Его рожок слышался где-то за селом. Важно прошествовала к реке стая гусей. За нею, словно за головным дозором, потянулись крякающие утки и снова гуси, гуси.
Отрадное пробудилось.
Пронзительно зазвенел движок, и вслед за ним засопел, зачмыхал разогретый мотор трактора. Зафырчали автомобильные моторы.
Яблокова все не было и не было. Сашка заволновался. А когда Яблоков, наконец, появился, с нетерпением сказал:
— Ну, рассказывай!
А тот, словно нарочно, чувствуя Сашкино нетерпение, не спешил с ответом, но по всему было видно, что его так и подмывало побыстрее выложить новости, и он, взволнованный, начал говорить:
— Прибегаю, а они и в ус не дуют.
— Ты, конкретнее, — перебил его Пальчиков.
— Прибегаю, говорю, что обнаружили. Все всполошились, повскакивали с мест, забегали. А тут еще пришел дядька Степан и сказал, что у него ночью со двора колхозных гнедых увели. Он собирался на мельницу, на базу дома распряженных оставил до рассвета.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — воскликнул Сашка. — Что еще сказали?
— Что? Всем велели к сельсовету идти. А там не знаю.
Раздосадованный и на себя, и на Яблокова, что мимо них проехал Фиксатый, а они прохлопали ушами, Степанов с тяжелым предчувствием направился к сельсовету.
«Надо же, преступник в руках был и так легко и ловко выскользнул! Конечно, сейчас группа пошла по следу. Наверное, и Леонов там…»
Первое, что они увидели у сельсовета, — пара гнедых.
— Наши, колхозные! — воскликнул Яблоков.
«Неужто задержали?» — было первой Сашкиной мыслью.
Группа дружинников стояла на крыльце сельсовета.
— Поймали? — спросил у них Яблоков.
— Поймали, — засмеялся один из дружинников. — Хочешь посмотреть на него? — ткнул он пальцем в сторону долговязого парня, который, понурив голову, стоял рядом с участковым. Яблоков так и опешил. Это был Васька Чубаров, давнишний Нюркин дружок.
Навстречу Степанову шел Арбеков. Всегда веселое лицо его на этот раз выглядело хмурым. Видно было, что он уже приготовился к отъезду. Следом за ним выходили остальные солдаты.
— Отчаливаем. Здесь больше делать нечего.
На крыльце сельсовета появился Леонов. Яблоков, который успел прийти в себя от смущения, преградил ему путь. Срывающимся от досады и волнения голосом спросил:
— Как депутату разрешите узнать: бандита-то искать будем?
Леонов, мрачный и рассерженный, на этот раз улыбнулся:
— Что вам сказать, товарищ депутат. Искать будем…
Юркий «газик» обогнал два грузовика с солдатами и пошел во главе колонны. На заднем сиденье «газика», устало откинувшись, расположились Леонов и Левушкин. Оба молчали.
Левушкин чувствовал, что состояние Леонова в этот момент было не из приятных. Вполне понятно: Леонов отвечал за операцию в Отрадном. Хотя, если посмотреть с другой стороны, все было организовано четко. Казалось, во всей округе не оставалось ни одной щели, через которую мог бы проскочить преступник.
Но в то же время Левушкина раздражала мягкотелость Леонова. Сейчас, вспоминая всю сцену в сельсовете, Левушкин лишний раз убеждался в том, что легко Леонов мог бы допустить ошибку, если бы дело приняло другой оборот и Чубаров был бы действительно виновен. Ему и сейчас казалось, что Леонов поторопился отпустить Чубарова. По мнению Левушкина, парня следовало порасспросить поподробнее.
Леонов, сидевший рядом с Левушкиным, тоже вспоминал опрос.
Парень переводил взгляд с председателя сельсовета на участкового и уж совсем растерянными глазами смотрел на офицеров.
— Твой? — произнес председатель, поднимая с пола и кладя прямо на стол брезентовый мешок.
Чубаров молчал.
— Твой, спрашиваю?
Васька неопределенно пожал плечами.
— Так твой или не твой?
— Вроде, мой, а может, и не мой. Не-е, вроде, не мой, — добавил он, постепенно приходя в себя.
— А чей же? — вдруг раздался за спиной резкий голос Левушкина. — Вы что, гражданин, дурачком прикидываетесь?
Чубаров вздрогнул. Лицо его пошло пятнами.
— А где вы взяли его? — спокойно спросил Леонов и почти дружелюбно взглянул на Чубарова.
Парень сосредоточенно тер лоб, стараясь вспомнить что-то важное.
— Нализался вчера, вот и не помнит, — проговорил участковый, обращаясь к председателю сельского Совета.
— Вы что с нами в бирюльки играете? Отвечайте! — раздраженно бросил Левушкин.
— Прямо ума не приложу, товарищ лейтенант. — И вдруг неожиданно спросил: — А что там?
Левушкин язвительно усмехнулся:
— Вот это мы и хотели у вас узнать.
— А откуда я знаю?
— У Нюрки напился? — вновь проговорил участковый.
Вдруг лицо Чубарова озарила почти счастливая улыбка:
— Матвеич, — бросился он к председателю сельского Совета, — вспомнил! Нюрка просила мешок отвезти.
— Куда? — быстро спросил Леонов.
— К себе, — простодушно ответил парень.
— За ним что, кто-то должен прийти? — поинтересовался Леонов.
— Наверное.
— Что значит «наверное»?! — вспыхнул участковый.
Васька молчал. Лицо его выражало крайнюю степень растерянности.
Председатель между тем развязал мешок и стал выкладывать содержимое. Перед изумленными глазами Чубарова предстал черный бостоновый костюм, плащ, черные полуботинки, и…
— А это кому, тоже не знаете? — Левушкин держал в руках какой-то предмет, обернутый маслянистой тряпкой, в котором нетрудно было узнать пистолет.
Чубаров не на шутку испугался.
— Неужто она? — вырвалось у него.
— А это тебе лучше знать, — проговорил председатель.
Но, собственно, Чубаров действительно ничего не знал. Он помнил лишь, как в последнюю минуту Нюрка нагрузила его каким-то рюкзаком и попросила отвезти мешок к себе. «Вечером зайду. Скажу, кому передать», — добавила она.
Постепенно присутствующим становилось ясно, что Чубаров чистосердечно рассказал все, что знал. А знал он в самом деле немного.
Вместе с участковым Чубаров вышел на крыльцо сельсовета:
— Сколько раз я тебе, балбес, говорил! Жена у тебя прекрасная, работящая, домовитая. Любит тебя, дурака, а ты по чужим постелям шастаешь. Со всякими темными личностями пьешь. Вот теперь и получается подобное недоразумение. А ведь у Нюрки твоей давно рыльце в пушку. И ты думаешь, мы этого не знаем? Так что вот тебе мой совет, сходись с женой и живи по-человечески…
Леонов, впервые очутившийся с Левушкиным в необычной обстановке, открывал для себя в своем друге новые, незнакомые ему черточки. И, надо прямо сказать, черточки эти не особенно импонировали Анатолию. И жесткость друга не нравилась, и особенно его манера идти к цели напролом.
Теперь отношения Левушкина с его непосредственным начальником Кошельковым вырисовывались для Леонова в несколько ином свете. Не старался ли его друг и здесь идти напролом? Не зря же в последнее время слово «карьера» слишком часто слетало с уст Левушкина.
Левушкин взглянул на задумчивое лицо друга.
«Переживает», — подумал он.
Он, Левушкин, считал, что Леонову не повезло. Вообще в последнее время фортуна что-то стала изменять Анатолию. С женой неприятности. С Гудзенко общего языка никак не найдет. И вот теперь — Отрадное. Скорее всего, Серов или вообще не появлялся в Отрадном, или успел уйти задолго до их прихода.
— Ты напрасно расстраиваешься, Анатолий. Не было его здесь, — произнес Левушкин.
Леонов молча курил, глядя на быстро покрывающееся дождевыми каплями лобовое стекло.
— Был, — проговорил Леонов, все еще не открывая взгляда от дороги.
— Откуда ты знаешь?
— Его видел здесь человек, которому я не могу не доверять.
Левушкин вопросительно посмотрел на друга.
— Да не мучь ты себя догадками, все равно не догадаешься.
Левушкин обиженно отвернулся.
— Его видела здесь Нина.
Леонов снова смотрел, как сбегали по стеклу струнки дождя.
— Нина?
Леонов молча кивнул. Он вспомнил, как вчера встретил дочку комбата. Она искала отца. Но Кострова в эти дни поймать было трудно. Нина обрадованно бросилась навстречу Леонову:
— Анатолий Константинович, как хорошо, что я вас встретила. Нигде не могу найти папу.
— Что-нибудь случилось?
— Я давно собиралась сказать ему одну вещь, да никак не дождусь. Трое суток папа дома не появляется. В розыске все. А вчера встретила бабку, которая приносит нам молоко, и вспомнила…
— Поэтому ты Степанова и отправил к дому у ветлы? — спросил Левушкин.
— Если Серов был в Отрадном, то есть два наиболее вероятных места, где он мог остановиться…
Инна очень обстоятельно и толково рассказала ему о том, как она ехала поздним рейсом в Отрадное и как невольно обратила внимание на странного человека в серой кепке. И вдруг встретила его у…
— Что ты говоришь? У той самой Нюрки, из окна которой выпорхнул незадачливый ухажер? — рассмеялся Левушкин. И нахмурившись добавил: — Видимо, к этой красотке заглядывают не только ухажеры…
Нина все эти дни очень волновалась. Она чувствовала, что между человеком, которого случайно встретила в автобусе, и тем, кого сейчас искали и Саша Степанов, и командир роты капитан Гудзенко, и ее отец, комбат Костров, была какая-то связь…
— А когда я ей показал фотографию Серова, она даже в лице изменилась. Так что, сам понимаешь, сомнений на тот счет, что Фиксатый тут был, у меня не имеется, — сказал Леонов.
— Но сейчас его в Отрадном нет, это точно, — пытался успокоить товарища Левушкин.
— Тебе от этого легче? Мне нет, — ответил Леонов…
Участковый стряхнул с сигареты пепел и привычным движением большого пальца сдвинул на затылок фуражку, устало провел ладонью по глазам.
— Сведения имею, — тяжело роняя слова, проговорил он.
— Это еще какие сведения?
Сидевшая напротив него молодая женщина бросила на участкового равнодушный взгляд.
— А вот такие, что ходят к тебе всякие непотребные типы.
— Это что еще за «непотребные»! — возмутилась женщина. На хорошеньких губках появилось обидчивое выражение.
— Не потребные обществу нашему, вот какие.
— Будь другом, Петрович, назови, если знаешь.
— Назову, назову, не торопись. Думал, у нас откровенный разговор получится. Ну, а теперь вижу, без бумаги нам не обойтись. А бумага такая есть.
Он полез в ящик стола, долго рылся в карманах в поисках очков, найдя их, пробежал глазами уже знакомые строчки.
«Восемнадцатого числа я зашла к гражданке Прониной за лекарством… Мне показалось странным, что Нюра долго не открывала. Когда, наконец, я вошла в комнату, то увидела в пепельнице две дымящиеся папиросы. На стуле лежала серая буклевая кепка с потертым козырьком. Такую кепку я видела несколько часов назад в автобусе на человеке, который мне показался подозрительным. И, как позднее выяснилось, по приметам он напоминал…»
— Петрович, ты дела шить известный мастер. Скажи лучше, о чем речь? — перебила его Нюрка. Было заметно, как задрожал от волнения ее голос.
— Ты мне по существу отвечай! — насупился участковый.
— А если по существу, так я тебе вот что скажу: поищи-ка ты его в другом месте.
— Не подскажешь ли, где? Уж не у Шпингалета ли?
— Может, и у Шпингалета, — с наигранным равнодушием ответила Нюрка.
— Ну ладно, оставим это, — Петрович положил в ящик стола записку и поверх очков посмотрел на Нюрку. Сейчас он напоминал большую нахохлившуюся птицу. — Так, значит, вот что. Насчет сидорочка отказываться, думаю, не будешь. Любопытно бы узнать, кому мешочек предназначался?
Сейчас Нюрка сидела вполоборота к участковому и как ни в чем не бывало пудрила нос:
— Не знаю, Петрович, не знаю. Что ты от меня хочешь, не пойму. Сидорок какой-то придумал.
— Васька Чубаров был у тебя?
— Кто был, тот сплыл. Поминай как звали, — она рассмеялась. Смех получился неестественный.
— Помянем, всех непременно помянем, — спокойно проговорил участковый. — Значит, показания давать отказываешься?
— Отказываюсь. Все, что ли?
— Пока все.
Нюрка, встала, пошла к выходу. У порога остановилась:
— Вечером в буфет ко мне загляни. Сервелат обещались привезти.
— Сервелат не потребляю, зубы шалят. — Петрович снял очки, аккуратно положил их в футляр и спрятал во внутренний карман. — А вот зайти — это уж я непременно зайду…
Ночью Петрович несколько раз приходил на Матросскую, где жил Шпингалет. Но квартира была пуста, и до утра в ней так никто и не появился.
Никитин застал Петровича в сельсовете. Участковый только что вернулся от Прониной.
— Ну и баба, — не то с раздражением, не то с иронией произнес Петрович. — Тертый калачик. Ты ей слово, а она тебе десять. Но и мы не лыком шиты. Ишь ты, нашла козла отпущения. Моя, дескать, хата с краю. Шпингалет у нее виноват. Орла-то этого мы и сами знаем. Завхоза ведь он ограбил. Деньжата, видно, ему на что-то понадобились. Напарника его взяли, а Шпингалет скрывается где-то. Но ничего, вылезет из своей крысиной поры.
— А сама Пронина что за птица? — спросил Никитин.
— Пронина-то? Так, по работе, к ней претензий вроде нет. До нее буфетчица была, так та без зазрения совести могла и обвесить и сдачи недодать. А эта — нет. Пьяному иной раз и то сдачу копейка в копейку отдаст. Однако ж на честность ее я положиться не могу.
— Что так?
— Вьются вокруг нее какие-то темные личности, Как-то в перепродаже краденого была замечена. Опять же в личной жизни не очень чистоплотна. Ну, чего далеко ходить, да вы и сами знаете. — Он придвинул свой стул поближе к Никитину. — Ну вот скажите, станет честный человек в контакты разные вступать?
Никитин знал, что Петрович имеет в виду случай с перебросом записки в зону.
— Ну что у нее там за дела с осужденными? Значит, думаю я, ниточка тянется давненько.
Своим привычным жестом Петрович поправил как всегда сползающие с носа очки, вытащил из кармана платок, трубно высморкался и продолжал еще более интригующим тоном:
— Вот, Сергей Владимирович, какая штука. Приехала, значит, она к нам. Одну минуточку. Дайте-ка я вспомню. Ну точно, это осенью, когда у Малининых меньшой из армии пришел и на Нинке Петровой женился. Сами понимаете, я всех местных наперечет знаю. И вдруг на свадьбе ее встречаю. Ну, не запомнить нельзя было. Хороша девка. Броская. Все наши ребята к ней, как мухи на мед. Думал, родня какая к молодым пожаловала. А потом как-то на улице ее встретил. Да, но я не о том. Вот что хотел сказать. С полгода, наверное, не работала. Дом купила и довольно сносный. И вообще жила на широкую ногу. Откуда деньги-то такие? Но с другой стороны, мало ли! Сбережения… Муж покойный оставил… Всякое бывает. И тут вдруг история такая вышла.
Никитин очень внимательно слушал рассказ Петровича. Старый участковый словно знал, что именно интересует инспектора, и, не дожидаясь вопросов, рассказывал о Прониной как раз то, что в первую очередь нужно было Никитину.
Чем дольше размышлял Никитин над словами Петровича, тем больше утверждал себя в мысли, что в ограблении сберкассы в Задонске принимала участие именно Пронина.
Вчера мы вернулись из Отрадного поздно. И хотя устал я зверски, уснуть никак не мог. Закрою глаза — сразу же передо мной расстроенная физиономия Яблокова, бабка Параска. Одного в толк не возьму: неужели Нина о ней ничего не знала? Помню, как на КПП она разговаривала с бабкой, как со старой знакомой. А может, Яблоков что-то сочиняет?
Пытался во всех подробностях восстановить нашу первую встречу с «милой старушкой».
Второй пост. Значит, справа от меня, ближе к забору, как раз мастерские… Она появилась метрах в пятидесяти, у боярышника. Постой, во сколько же это было? Да, точно, перед сменой кочегаров в котельной. Я хорошо помню, как несколько осужденных прошло мимо мастерских.
Кошельков спрашивал, когда я слышал крик птицы? Когда же это было, до появления козы или после?
«Допросить козочку надо», — зубоскалили тогда ребята. Да, если бы это можно было сделать! Возможно, козочка кое-что и рассказала бы. Всего один вопрос, рогатая: ты действительно в ту ночь заблудилась или тебя привели к зоне?
Потерявшаяся коза. Старуха. Внук с «богатым» прошлым. Зона. Ночной крик птицы. Что-то странное есть во всем этом. Чувствую, что связаны они одной цепочкой…
Надо посоветоваться с Эргашевым. Наверняка завтра вернется из наряда.
…Вот тебе на! Кошельков сообщил о том, что Фиксатый сумел уйти от розыскного наряда. Ну и дела. В поиск теперь включаются другие подразделения полка.
Леонов формирует группу для выезда в соседний район. Интересно, кого он возьмет с собой? По тому, как равнодушно проходит мимо меня Остряков, предчувствую, с собой не возьмут.
Смотрю на Острякова и никак не могу понять его. Говорил он со мной в последний раз дружелюбно, словесный портрет советовал подробнее изучить, а теперь снова или полное равнодушие, или придирки. Видел его с Ниной. Меня не заметили. О чем-то увлеченно болтали.
Со мной что-то происходит. Толком сам не пойму, что… Красивая она. Умница. Все верно, все правильно. А вот того волнения, которое появлялось раньше, уже нет. Нина чувствует это. Да и как тут не понять. Встречи все короче, и она догадывается, что я, если их не избегаю, то по крайней мере не ищу… Может, я испугался, отступился от чего-то большого? Да нет, пожалуй. Тут дело в сердце, которому, как известно, не прикажешь.
«Из твоих писем не совсем ясно, что же ты решил. Вернешься ты или останешься в армии?»
Я чувствовал, что Николай неспроста задает этот вопрос. Вообще последнее время мне кажется, что начинаю испытывать большую ответственность перед братом. Раньше все было проще: он был сам по себе, я — сам по себе. Его жизнь проходила незаметно для меня. Просто было не до него. И вырос он как-то незаметно. В одно, как говорится, прекрасное утро вошел и сел за стол долговязый, нескладный парень, и на вопрос отца, где он был вчера вечером, ответил:
— Где был, батя, там нету.
Бывало, за такие выходки ему доставалось. Но сегодня отец промолчал.
А братик мой порывисто встал, отодвинул стул и молча вышел из комнаты. Помню, как отец посмотрел на меня в эту минуту. Были в его взгляде и огорчение, и упрек. Мне захотелось догнать Кольку и хорошенько отколотить его.
С того вечера появилось в моем отношении к брату какое-то новое чувство. Я вроде перед тем, как сделать шаг, должен был оглядываться, смотреть на самого себя Колькиными глазами.
«…Вернешься ли ты или решил остаться в армии?»…
Вот уже два дня, как я получил письмо Николая, но до сих пор не смог ответить.
О моих перспективах часто спрашивает и Нина. И, пожалуй, из всех вопросов этот вопрос для меня самый трудный. И не только для меня. Кое-кто из «старичков» уже успел побывать на крупном заводе, в областном центре, а самые дошлые даже списались с комсомольскими стройками.
Как строить жизнь дальше? И чем больше думаю об этом, тем все чаще мысль возвращается к родным местам.
Иногда я представляю себя где-то в Норильске или где-нибудь на большом предприятии в Подмосковье, а то вдруг начинаю ловить рыбу на траулере в Атлантике, строить ГЭС в Саянах. Все интересно, заманчиво, влечет своей новизной. Но быстро проходит. И вдруг закрадывается в сердце непонятная тоска, будто отрываешься от чего-то родного и близкого. А потом вдруг снова мысль: останешься дома… Работа. Колхоз. Тракторы. Земля, не отпускающая тебя ни на минуту: отсеялся — жатва, а там — зябь, зимний ремонт, и снова сев. И если у тебя выходной, то раз в году. А ведь в городе кто-то, может быть, идет вперед, «растет», как теперь модно говорить, делает карьеру…
Тогда почему — закрою глаза, и стоит неотступно предо мной поле. И трактор, запасные части к которому (черт бы их побрал!) достать-то не так просто. Бухгалтер Никодимыч. Тетка Степанида — корень села, сама мудрость и совесть колхоза.
И когда подумаешь о том, что все это может остаться где-то далеко от тебя, сразу появляется ощущение одиночества, словно ты обкрадываешь себя, теряешь что-то важное и, может быть, единственно ценное в жизни.
Как ему объяснить все это?
Я не знаю, конечно, что ты там. Колька, надумал. Одно мне было и остается не по душе — твое верхоглядство. Ну, посуди сам. В восьмом классе бросил учебу, пошел работать. Потом — вечерняя школа. Подался а город. Тоже ничего не вышло, и, как блудный сын, вернулся в колхоз. Принимайте, дескать, дорогого гостя. Затем вдруг узнаю, что ты учишься в сельхозтехникуме. А достаточно ли ты серьезно все обдумал?
Сел сегодня писать ему письмо Слова находил все хорошие и правильные. Потом письмо разорвал. Почему, не знаю. Может быть, оттого, что сам до конца не решил, как жить дальше. Понимаю, что дороги могут быть разные, а выбор один…
Таких женщин я видел только на обложках киножурналов. До чего хороша! Аж дух захватило.
Я ее встретил где-то на полпути между Отрадным и своей частью. Она несла тяжелый чемодан, часто останавливалась и оглядывалась, не догоняет ли попутная машина.
А из всех видов транспорта только я пылю по дороге.
Я эдак расшаркиваюсь перед ней. Говорю, дескать, не окажете ли мне честь, не доверите ли чемоданчик. Берусь. Батюшки! А в чемодане — никак, кирпичики, пудика два, не меньше. Бедненькая, и как это хрупкое создание доволокло его почти до части.
Идем… Женщина, да еще какая! Ресницы, не совру — мохнатые, и машет она ими, как бабочка крыльями. А в глаза жутко заглянуть! Глубина — бездна синяя. Ну, разумеется, о погодке начал. Дескать, травка зеленеет, солнышко блестит.
А потом я ей прямо:
— Хотите я скажу, кто вы?
Она смеется:
— Хочу.
Ну, я ей так прямо и говорю:
— Артистка вы. Наверное, с группой приехали на гастроли. Ваши ведь приезжают вечерним поездом. Я вам даже скажу, что вы будете исполнять. В нашей программе так и сказано: исполнительница эстрадных песен…
— Майя Кристалинская, — хохочет она.
— Нет, Майю Кристалинскую я вчера по телевизору видел. Она несколько пополнее…
— Ирина Бржевская, — от хохота моя спутница так и наливается.
— Нет, Ирина Бржевская потоньше, — продолжаю и и том же духе.
— Послушайте, да вы, никак, сам артист. Всех знаете не только по именам, по и по габаритам? Так вы артист?
— Все мы артисты в своем роде, — глубокомысленно заявляю я и думаю о том, что этому артисту сейчас достанется от сержанта, если опоздаю. Но что не принесешь в жертву ради хорошенькой женщины!
Так незаметно добираемся с ней до КПП. Ставлю чемодан. Беру ее за руку и говорю:
— Надеюсь, это наша не последняя встреча? — а сам уголком глаза вижу, как проходят наши ребята и нарочно задерживаю ее руку в своей: пусть полюбуются.
— Непременно увидимся. Я к вам надолго, — и смеется.
— В самом деле надолго?
И вдруг лицо ее осветилось такой улыбкой, что я…
— Вера!
Не успел оглянуться, как моя спутница оказалась в крепких объятьях Леонова.
— Ты почему не предупредила?
— А мама разве тебе не прислала телеграмму?..
Вот уж поистине, хоть стой, хоть падай. Собрался было дать тягу, слышу за спиной голос:
— Куда же вы, молодой человек?.. Ты знаешь, Толя, если бы не он, честное слово, не добралась бы.
…Ох, братцы, верь после этого хорошеньким женщинам.
Остряков взглянул на часы. Вот уже сутки, как они здесь. Снова загорелась сигнальная лампочка. Командир взвода лейтенант Леонов спрашивал: «Нет ли новостей?» И Остряков неизменно отвечал:
— Пока тихо, товарищ «третий». Клева нет.
Степанов выключил рацию.
— Видно, и у них ничего, — задумчиво произнес Остряков.
— Но где-то он должен быть, — поддержал разговор Сашка.
— Где-то, — усмехнулся Остряков. — Может, где и отсиживается, да понимаешь ли, забыл визитную карточку нам послать.
— А все-таки, товарищ сержант, кажется мне, что не мог он не оставить «визитной карточки». Но отыскать ее не так просто, — сказал Пальчиков.
— Верно, Пальчиков. А пока суд да дело, раскрывай свой термос. Ужинать пора.
— Э-э, погодите, ребята. По-моему, Пахомыч подъехал. — Степанов встал.
— Ну и нюх же у нашего старика, прямо к ужину, — улыбнулся Пальчиков.
— Вот что, Степанов, — сказал сержант. — Узнай-ка у пасечника, не привез ли он нам «визитной карточки», заодно и пригласи его с нами поужинать.
За сутки, проведенные на лесном кордоне, солдаты успели привыкнуть к доброму, словоохотливому старику, державшему на берегу реки небольшую пасеку. Кордон представлял собой добротный пятистенок, в котором когда-то жил лесник. Место было глуховатое, но красивое.
Внизу, под обрывом бежала довольно глубокая речка. По ней весной сплавляли с верховьев лес. Остряков, как и другие солдаты, никогда не бывал тут раньше и знал эти места лишь понаслышке. Старослужащие окрестили лесной кордон «мертвым коридором». Отсюда до железной дороги было, пожалуй, ближе всего. Но пройти этот короткий путь не решался даже самый отчаянный беглец.
Остряков не сразу понял, почему его группа по приказу комбата была оставлена именно здесь. И только на кордоне, еще раз перебирая в памяти и обстоятельства побега, и неудачную операцию в Отрадном, и, наконец, вспоминая личность самого преступника. Остряков понял замысел майора Кострова. Комбат исходил из того положения, что побег не совершается по проторенным тропам. Чаще всего на характере побега откладывается отпечаток характера самого беглеца. Инструктируя наряд, майор говорил:
— Мы имеем дело с очень опытным преступником. А самое главное, с преступником, гонимым страхом. А потому он может выбрать самый рискованный маршрут.
В этих местах трудно было представить более опасный путь, чем «мертвый коридор». Сразу же за кордоном на многие километры простиралось непроходимое болото. По вечерам ветер доносил оттуда запах гниющей воды. Всматриваясь в ту сторону, где за темными стволами деревьев раскинулась мертвая зыбь трясины, Остряков, сам в прошлом заядлый охотник, с завистью думал о том, какая здесь по осени и по весне богатая охота. Вздыхал: «Охота… Они вон тоже уже больше суток охотятся, а что толку. Ни пуха, ни пера».
Тропинка сбегала к речке по крутому обрыву. Степанов представлял себе, как Пахомыч в своей маске не торопясь обходит ульи. Увидев его, старик снимет маску и пригласит в дом.
— Медок у меня нынче отменный. Хорошо, что пришел. Попей…
Старый пасечник чем-то напоминал Сашке деда Антипа. Такой же добродушный, словоохотливый. И даже и дребезжащем голосе было что-то от старинного Сашкиного приятеля. Небось Пахомыч, как и дед Антип, знает немало небылиц и катает на своей не раз латанной лодке деревенских ребятишек.
Тропинка побежала между густыми кустарниками терновника. Кусты оборвались внезапно. Перед глазами была знакомая полянка. Осока доходила Сашке почти до колен. Он сделал несколько шагов, как вдруг на противоположной стороне заметил мелькнувший между берез силуэт человека. Со все возрастающим удивлением всматривался Степанов в бежавшего ему навстречу Пахомыча. На душе у него становилось тревожно.
— Дед, что случилось?
— Показалось мне странным. У ручья их заметил…
Было по всему видно, что Пахомыч не на шутку встревожен.
«О чем это он? — никак не мог понять Сашка. — Всегда такой медлительный, а тут чуть ли не вприпрыжку…»
— Не спеши, дед, давай по порядку.
— Чужой кто-то у стога, это на правой стороне, у развилки дорог. Косили там давно. Так вот, гляжу — он к ручью за водой. С фляжкой, выходит, он. Приостановился я. Посмотрел, как он напился и — снова к стогу. В сено, как крот, зарываться стал. Глядь, а в копне еще один закопошился. Тут ближе подойти я решил. По, конечно, вида не показываю, что страх мне знать хочется, откеля людишки эти? Только не местные они. Своих я наперечет знаю.
Пахомыч закашлялся:
— Ну сам, милок, посуди: коль косари, чего украдкой к воде идти? Потом — в сене прятаться! Не те ли, думаю, которых вы ищете? Надо заговорить с ними. За погляд ведь деньги не берут.
Откровенно говоря, Сашка не поверил предположениям Пахомыча. Мало ли: закончили люди косовицу и прилегли. Старику все могло показаться. Но всякая настороженность чем-то вызывается.
«А вдруг Пахомыч прав?»
Но чем дальше рассказывал старик, тем больше Сашкины сомнения рассеивались.
— Стою я у копны и глазам не верю — никого. Знаю, что были тут двое. Будто корова языком слизнула. Поминай, как звали. И тут шепот слышу. Ага, думаю, как тараканы поползли по сторонам, значит, боитесь. — Кто тут есть, покажись? — спрашиваю, значит. Вдруг сзади голос слышу: «Ты чего, дед?» Оглядываюсь, стоит один. Чужак. Невидаль какая: с косой, да в новеньком костюме. Э-э, думаю, меня не проведете. В таком обряде на сенокос не ездят. Да и сено сухое. Выходит, тут и не косили.
Потом Пахомыч рассказал, какой «промеж ними» разговор состоялся.
— Здорово, хлопец!
— Здоров, ежели не шутишь, — ответил маленький щуплый человечек.
— А я думаю, кто тут, уж не к моим ли пчелкам нечистая рука подбирается, — схитрил Пахомыч.
— На кой леший нам твои ульи, дед?
— Теперь и сам вижу, что тебе они ни к чему. Косишь, выходит?
— Надо, дед, надо, — хмуро смотрел на старика незнакомый человек.
Эта недружелюбность сразу бросилась в глаза Пахомычу:
«Врешь же, голубок, врешь ты… Не косарь ты… Только что тебе тут надо?»
— Ну, и много накосил?
«Надо его прощупать. Чего он такой неуклюжий. Ходит, как пальцы растерявши».
— Спрашиваешь, много ль накосил? Да вот все наше, — неопределенно махнул рукой человек. И обернулся. Пахомыч проследил за его взглядом. И только тут увидел высокого широкоплечего парня в плаще. Он стоял поодаль, держа руки в карманах.
— Здравствуй, дедушка, — приветливо произнес высокий и, не дожидаясь ответа, шагнул навстречу старику, — Я вот к братану в гости приехал. Косарь из меня не получается. Не подсказали бы вы, где мне лучше с ружьишком побродить. Глядишь, уточку подстрелю?
Парень слегка картавил. У стога дед заметил двустволку, рядом с ней лежал патронташ.
«Ты, милок, поскладнее ври. Кто сейчас на уток охотится? Ловкач какой. Тебя-то я вижу, да в тебе-то что притаилось?»
— Тут и походить можно, ежели времечко есть, — кивнул дед в сторону соснячка.
— А там не лучше. Вода все-таки, — и парень поглядел на болото.
— Э-э, дружок, там и утопнуть можно. Трясина.
— А вы не знаете туда тропки?
«Так вот что тебе надобно. Сладко поешь. У тебя хайло, что звонкие трубы…»
— Я пчелками занимаюсь. Иногда рыбкой. А туда, — дед показал на заросли, — туда ни разу не ходил.
«Постой, постой… Солдаты говорили, что ищут высокого, чернобрового. Чуть-чуть заикается. Нет, милки, меня на мякине не проведешь».
— А откель вы, хлопцы? Живете где?
— Там, — и низкорослый указал в сторону деревни. — Ладно, что попусту время зря переводить. Так ты, дед, в самом деле хода через болото не знаешь или показать стесняешься?
— Не знаю, ребятки, не знаю.
— Дедушка, а медком бы ты не мог попотчевать нас? — попросил высокий. — Мы заплатим.
— Медком можно. Отчего не угостить. Я мигом…
Вот уже вторые сутки Фиксатый не находил себе места. Время шло, а человека от Нюрки не было. Но, пожалуй, главным было не это. Фиксатого больше беспокоило непонятное поведение Шпингалета. Тот был удивительно спокоен и, казалось, вовсе не собирался уходить.
— Чего мы ждем? — спрашивал он.
Шпингалет раздраженно отвечал:
— Не знаешь, что ли? Картинки…
«Да, если бы у меня были документы, я с тобой много не говорил, — подумал Фиксатый! — А что если их не принесут, Шпингалет просто водит меня за нос? Но с какой целью?»
В одном Фиксатый был твердо уверен, что после ограбления завхоза милиция вышла на след Шпингалета и теперь ему самому надо было скрываться. И вот сейчас, глядя на чавкающего Шпингалета, он подумал, как омерзителен этот человек. Прислонившись к стогу сена, Шпингалет с нескрываемым наслаждением жевал сало с чесноком. Сало было старое и оттого, наверное, еще более жесткое и соленое. Серов с трудом проглотил маленький ломтик. Шпингалет же ел много, долго и, казалось, его разомлевшее от духоты лицо уже насквозь просалилось, а он все никак не мог насытиться. Большие мясистые губы лоснились от жира, и Шпингалет то и дело вытирал их рукавом нового, но уже замусоленного пиджака.
Фиксатый почувствовал, как в горле застыл горячий комок. Появилась нестерпимая жажда. Он потянулся за фляжкой, но вода в ней была теплая. От фляжки несло чесноком и еще какими-то стойкими, неприятными запахами.
— Пожалуй, к роднику схожу, — сказал он.
— Потерпел бы малость, — буркнул Шпингалет.
— Да никого тут.
— Сейчас никого, а через пять минут…
Но Фиксатый уже не слышал его слов. Легкой, пружинистой походкой зашагал к роднику.
Старика он увидел издали и догадался, что и тот заметил его. Бегом Фиксатый вернулся к Шпингалету, в душе почему-то подумав, вдруг это и есть тот человек, которого они ждут. Но по тому, как матерно выругался Шпингалет, без расспросов понял, что для Шпингалета появление старика и неожиданно, и нежелательно.
Шпингалет негодовал:
— Надо же, приплелся этот старый дурак. Два дня сидели тихо, а тут… — и бросил косые взгляды на Фиксатого. Это он повинен…
В последнее время Серов вел себя как-то странно. Вроде не он, а Шпингалет бежал из колонии. Маскироваться в стоге не хотел. Средь бела дня вылез к ручью. Если бы Шпингалет не знал его прошлого, наверняка подумал бы, что тот хочет явиться с повинной.
«Не-е, эта стежка тебе отрезана. Придется тебе Черного подождать. Гад буду, насолил ты ему, — в душе посмеялся над ним Шпингалет. — А может, я сам дурак? Сболтнул Фиксу о загранке. Надо ли было ему говорить?»
— Собирай вещи, рвать когти будем, — бросил Шпингалет напарнику. — А я погляжу, куда это старое корыто поплыло. Не привел бы он за собой хвост.
— Ты совсем очумел. Какой тут, в лесу, может быть хвост? — возразил Серов.
— Ноги на стремени всегда должны быть, — грубо оборвал Фиксатого Шпингалет.
Шпингалет осторожно пробирался следом за стариком. Его удивило, что пасечник миновал дом и тропинкой засеменил к реке.
«Что-то тут неладное», — усилилась в душе Шпингалета тревога.
Впереди, между кустами, мелькнула зеленая гимнастерка.
Шпингалет остолбенел. В следующую секунду он увидел, как солдат и старик встретились. Теперь у Шпингалета сомнений не было: на кордоне — засада. Вспомнились слова Фиксатого:
«Какой тут, в лесу, может быть хвост!» И вообще весь Серов со своим спокойствием, неторопливостью, скептической улыбкой вызывал в нем протест.
«А ведь Фиксатый, сволота, так подвел. По его вине засекли. Говорил же… Черт побери, а тут еще этот дурацкий приказ Черного задержать его. Если Фикс ему нужен, сам бы мог найти. Всю жизнь любит жар чужими руками загребать».
И вдруг ему в голову пришла мысль…
Чем ближе Шпингалет подбегал к стогу, тем тверже он становился в своем решении…
— Значит, дедусь, они за медком тебя послали? — переспросил Остряков, выслушав рассказ пасечника.
— Точно, за медком. Я и крынку понесу, а вы тем временем…
— Боюсь, что ждать они не будут, — произнес сержант. — Но все же рискнем. Пальчиков! Ты прикрывай Пахомыча. Головой за него отвечаешь. В случае чего — ты оружием владеть научен.
— Есть! — отозвался Пальчиков, поправляя автомат.
— Степанов, за мной! Обойдем их слева.
Остряков шел впереди. Его напряженное состояние передавалось и Сашке. Нужно перерезать путь бандитам. Пахомыч видел у них двустволку, но Остряков был твердо убежден, что преступники имеют и автоматическое оружие.
У большой коряги сержант остановился.
— Тут их ждать будем.
И действительно, отсюда хорошо просматривалась лощина, в которой с минуты на минуту преступники могли появиться.
— Степанов, выходи на связь, — приказал сержант.
Сашка снял со спины походную радиостанцию и стал налаживать антенну.
Впереди послышался треск сучьев. Видно, бандиты, минуя редкий сосняк, кустами пытались пробраться к реке.
— Я пройду дальше, — шепнул Остряков. — Ты оставайся здесь. Сообщи нашим и ко мне…
Остряков осторожно стал пробираться к реке. У небольшого ручья, который он перешел по толстому бревну, переброшенному с одного берега на другой, остановился. Здесь засел в какой-то яме — то ли старом колодце, то ли землянке, о чем догадывался по оставшимся полусгнившим срубам. Сердце учащенно билось: кажется, идут.
Вдруг рядом послышался чей-то-крик: «А-а-а-а!»
«Неужели на Степанова? Но ведь он должен быть где-то в стороне».
Что бы там ни было, Остряков метнулся на крик. Бандитов он увидел у бревна, через которое минуту-две назад перескочил сам. Один из них сидел, залитый кровью, прислонившись к коряге.
«Отсюда стрелять нельзя. Деревья мешают, — с сожалением подумал Остряков. — Надо поближе подойти…»
— Пощади, Васька.
— Цыц, сволочь, — гаркнул низенький, щуплый человек. — Заложить хотел!
— Напраслину не возводи, — оправдывался раненый.
— Заткни пасть!
— За что ты меня?
— А ты еще голос подаешь, мразь этакая, из-за тебя влипли! Черный до тебя не добрался. Так вот знай, Черный мне поручил пришить тебя. — Он еще раз ударил ножом свою жертву и, как затравленный зверь, большими прыжками бросился в чащу.
Сержант подбежал к залитому кровью человеку. Сразу узнал Серова. Осужденный был жив.
— Не взять вам его, — прошептал он. — В чемодане деньги, сто восемьдесят патронов. Два пистолета.
— Не уйдет! — произнес Остряков и хотел было броситься за бандитом, но его остановил голос Серова.
— Стой, сержант. Он вернется сейчас. Карта-то у меня осталась.
Остряков залег у коряги. И действительно, через несколько минут зашелестели сухие листья — на полянку выбежал Шпингалет.
— Бросай оружие! — крикнул сержант.
В ответ — выстрел. Мимо. За спиной послышались голоса. Видимо, Степанов с Пальчиковым. Надо предупредить. Одну за другой сделал две короткие очереди вверх.
— Сдавайся!
Но бандит продолжал отстреливаться. Услышав позади треск автоматов, понял, что окружен, и поднял руки.
Остряков с каким-то любопытством рассматривал глаза человека, который только что в него стрелял. Бесцветные, мутные, глубоко запавшие. И прочитал в них досаду, растерянность.
«Все. Отбегался», — подумал Остряков.
Но что-то затаенное, молниеносное промелькнуло во взгляде Шпингалета.
«А ведь может наброситься!» — екнуло сердце.
Но предпринять сержант ничего не успел. Лишь инстинктивно выставил руку вперед и этим упредил сильный удар, который целил ему в грудь бандит. Отшатнулся — это спасло его, но в руках нападавшего — пистолет.
«Откуда он взял? Видать, запасной».
— Ну, падла, прощайся с жизнью! — просипел бандит.
«А ведь выстрелит. Сейчас выстрелит!».
Да, бандит был готов на все. Такие, как он, иной раз легко ставят на чашу весов свою жизнь. Но решительности, твердости у них хватает ненадолго, и очень часто, сделав только первый шаг, они вдруг попадают в цепенящее состояние страха. Только надо выждать, выдержать первый натиск и сломить бандюгу своей решимостью.
И сержант, увернувшись от возможного выстрела, сделал подсечку. Но, вопреки его ожиданиям, пистолет не вылетел из рук бандита. Лязгнул затвор.
«Патрон в патроннике», — обожгла мысль.
Остряков тоже вскинул оружие, готовый нажать на спусковой крючок. Но что-то заставило его воздержаться от выстрела. И это «что-то» спасало Степанова и одновременно угрожало ему.
Бандит перевел пистолет на Степанова, который тоже не мог стрелять, так как позади преступника видел сержанта.
От сознания того, что он сейчас ничего не сможет предпринять: ни увернуться, ни выбить оружие — слишком велико было расстояние — Остряков похолодел. Но надо было что-то предпринять. И Остряков неожиданно крикнул: «Сзади!»
Бандит вздрогнул, оглянулся, а сержант в это мгновение ударил его ногой.
…Шпингалет визжал, кусался, но вырваться из крепких рук сержанта не мог. Лишь только после того, как запястье окольцевал холодный металл и щелкнули наручники, он осознал, что это конец и сопротивляться не только бесполезно, но и уже не в его силах. Он упал и, задыхаясь от злобы, остервенело продолжал биться головой о землю, пока чей-то голос насмешливо не произнес:
— Ну, хватит. А то нам еще надо стог сена сметать, который вы разворошили.
Странная штука. Наконец, взяли Фиксатого.
Во всем, что в последние дни происходило вокруг, Степанов улавливал лишь только внешнее очертание происходящего. Их подлинный смысл был ему еще не ведом. Но он испытывал ту особую напряженность, которая предшествовала чему-то значительному и важному. Где-то совсем рядом, быть может, за ближайшим поворотом, должна была таиться разгадка, решение, может, во многом зависящее лично от него.
Как тогда, во время своей первой поездки на дальнюю точку и долго после нее, Степанова не оставлял в покое рассказ Арбекова о рядовом Михневе, остановившем преступника, точно так же теперь чувство какой-то взволнованности и необъяснимой тревоги не покидало его ни на минуту.
И, только вернувшись в часть, после всех этих приветствий и поздравлений, во вдруг наступившей тишине, Степанов понял истинную причину беспокойства. В его ушах вновь прозвучала только что случайно услышанная фраза:
— Ну как, Левушкин, теперь вы, наконец, поверили, что записка предназначалась не Серову?..
В эти дни в квартирке комбата все выглядело как обычно. Но это казалось лишь с первого взгляда. На самом же деле всякий раз, когда у Владимира Петровича случались неприятности, а скрыть их не всегда от семьи удавалось, где-то в глубине глаз Ольги Федоровны, Нины и младшего сына поселялось беспокойство. Годы не сделали привычной для Ольги Федоровны эту тревогу. Каждый раз она испытывала волнение. Годы научили ее другому: они научили ее не только скрывать свое состояние от детей, от жен сослуживцев мужа, но и напротив — вселять в людей оптимизм и уверенность, что и на этот раз все кончится благополучно.
— Ой, что-то совсем я слепая стала, петель не вижу, — Ольга Федоровна, откинув голову, рассматривала вязание.
— А ты, Верочка, молодец. Ишь, спицы у тебя сами бегают, и когда это ты научиться успела?
— Выйдешь замуж за офицера — научишься.
Ольга Федоровна рассмеялась:
— Это уж точно. Свяжешь не один километр ниточки, пока их ждешь.
— Так вы про письмо рассказывали…
— Он, длиннющее, на пяти страницах, и все мелким почерком. А внизу так и пишет: «Обнимаю Вас, Ольга Федоровна».
— Так вы верите, что все это искренне?
— Демину-то? Ты знаешь, девочка, верю…
— Ольга Федоровна, как вы думаете, вот тут красный тон подойдет?
— Конечно, только не делай его слишком ярким… Так вот… Помню, словно это вчера было, появился у нас в колонии паренек, сумрачный все тогда ходил, неразговорчивый. Я даже, грешным делом, думала, не рецидивист ли какой. В каждой черточке его лица какая-то озлобленность проступала. Заглянула как-то в его личное дело. Я же в оперчасти работаю, все передо мной проходит. Представь, срок совсем небольшой. Я даже удивилась. Три года за участие в уличной драке.
— Ольга Федоровна, почему, собственно, вы обратили внимание на него?
— Лицо у него необычное. Сразу почувствовала: не может быть такое лицо у негодяя. Ну, конечно, ни о каком доверии и речи тогда не могло быть. А потом, незадолго до вашего приезда, штаб наш ремонтировали. И представь, присылают ко мне Демина — потолки белить, окна красить, одним словом, малярничать. Обратила я внимание, как он работает.
— Что у многих из них руки золотые, я знаю, — Вера расстелила на столе почти связанный свитер. — Не велик ли? Да и Толика, как назло, нет, не примеришь.
— Велик — не беда. Всегда поддеть что-нибудь вниз можно.
— Не люблю, когда на мужчинах плохо сидит одежда, Так что Демин?
— Демин-то… Руки золотые у многих — это верно. Но меня другое удивило. Как бы это тебе получше объяснить. Представь, комнатка маленькая, четыре стены, за дверью часовой прохаживается. А он, маляр мой, понимаешь, необычно выглядит. И злость прошла, и морщины разгладились. Повеселел даже как-то. Потом встречаю его в зоне, опять сумрачный, опять мрачный. А как работает, и работает один — совсем другой человек. Вот тогда-то я и подумала, что тяготится он своим окружением. Однажды разговорилась с Кошельковым. Человек он, сама знаешь, толковый. Понял меня с полуслова. И что ты думаешь? Перевели Демина в другую бригаду. Буквально на глазах тот изменился. А потом Кошельков отправил его в школу. Парень упрямился, учиться сначала не хотел. Тут уж Николай Иванович ко мне подошел: «Попробуй-ка ты с ним поговорить». — Поговорила. Помогло. С тон поры контакт меж нами возник. Привязался он ко мне. Письма читал из дому. Отметки показывал. Планами своими делился. Мечта у него — шофером стать. «Так хочется по стране поездить», — часто говорил. Учился в школе хорошо. Потом стал активистом секции внутреннего порядка. А теперь вот.
Ольга Федоровна, развернула листок и прочла:
«Думал иногда, что все, ходу нет, тупик. Наверное, так и было бы, если бы не Вы, не Николай Иванович Кошельков, не мастер Марковский… Словно вторая жизнь у меня сейчас началась, а что у меня было до этого, и вспоминать не хочу. Едешь — ветер в лицо, дорога перед тобой без конца и края. Города, люди. Одним словом, жизнь…»
— Тяжело у нас, Верочка, но как получишь такие письма, а приходят они к нам часто, из разных мест, от разных людей, понимаешь, что не зря и мы, и наши мужья живем тут.
В дверь поступали.
— Ольга Федоровна, можно? Не у вас ли моя половина?
— Что, жену ищешь? У нас, у нас, заходи.
На пороге весь в пыли стоял Леонов.
— Ну вот, наконец-то хоть один появился. Кострова где потеряли? — спросила Ольга Федоровна.
— Пути комбата неисповедимы. Но, думаю, скоро будет…
— Ты знаешь, Верунчик, чертовски устал сегодня.
— Это куда вы собрались? Не отпущу, обедать сейчас будем, — остановила Леоновых Ольга Федоровна.
— Ну что вы, спасибо! — засмущалась Вера.
— Никаких «спасибо». Иди, Толя, руки мой.
За столом Леонов спросил Веру:
— Ты помнишь Степанова?
— А-а, это тот, кто меня за артистку принял?
— Ты знаешь, ведь он чуть не погиб.
Ольга Федоровна многозначительно взглянула на Леонова.
«Что же ты жену пугаешь? — прочитал он в ее взгляде. — Если твой солдат чуть не погиб, значит, и ты был не на именинах».
Но уже было поздно. Вера так и встрепенулась:
— Что случилось?
— Да ничего страшного. Просто он был не очень осторожен…
В широко раскрытых глазах жены Леонов читал непроходящее беспокойство.
— С оружием неосторожно обошелся.
На губах Ольги Федоровны мелькнула едва заметная улыбка.
— Верочка, принеси-ка мне платок. Знобит что-то меня. В спальне он.
Как только Вера вышла, Ольга Федоровна спросила Леонова:
— Серова взяли? Жертв нет?
Леонов молча кивнул головой и закурил.
Вернулась Вера с платком.
— Я вот твоего спрашиваю, когда курить перестанет. Раньше обещал бросить, как только женится, а теперь вот отцом скоро будет, а все пыхтит, как паровоз…
Вспоминаю все, что произошло на кордоне. Пахомыч здорово нас выручил. Не будь старика, они действительно могли уйти.
А сержант просто молодец. Какое хладнокровие, какая выдержка!
Не простая штука человек. Один — как на ладони. Другой — напротив, скрытен, весь в себе, зато может раскрыться вдруг. Пожалуй, из таких вот скрытных и Остряков.
Думал, отслужу и унесу о нем то впечатление, которое сложилось с первых дней нашего знакомства. Сначала, что скрывать, где-то в душе посмеивался над ним. Думал: служака и есть служака. Потом — пара нарядов вне очереди, и стало не до шуток. И как-то незаметно для самого себя появилось уважение к нему.
Случай на кордоне…
Пистолет почти на уровне моего лица. Холодные, беспощадные глаза Шпингалета. Еще секунда… И вдруг короткий удар. Пуля срезала ветку почти у самого моего виска. Еще мгновение, и Остряков хорошо натренированным приемом сшиб Шпингалета с ног.
Да-а, если бы не Остряков, мой дневник был бы короче. Обидно, не рассказал бы я тогда об Острякове. А рассказать есть о чем.
Ну, а все-таки если бы…
Представляю себе, как встретился бы Остряков с Ниной. Рассказал бы о случившемся. Может быть, сказал, что вел я себя не лучшим образом. А вот он, Остряков…
Нет, так я мог думать раньше. А вот теперь многое понял. Нет, такой никогда не назовет своим личным подвигом случившееся на кордоне. Только я, спасенный им, могу оценить это как высшее проявление войскового братства. А для него это просто единственно возможное решение.
Мог бы я поступить вот так, как он на кордоне?..
Ни о чем другом не могу сегодня писать.
Нынешняя командировка была для Никитина особенной. Это был тот не частый случай, когда доследование, проводимое в местах лишения свободы, должно было дать не просто улики, а основные улики. А следовательно, и изменить характер приговора.
Вот почему Никитин с нетерпением ждал встречи с Черным, хотя не торопил ее. Какое-то чутье подсказывало ему, что такого человека, как Винниченко, нелегко вынудить на откровенное признание. С ним нужно быть особенно осторожным, чтобы, чего доброго, прежде времени не вспугнуть его.
Инспектор уголовного розыска Никитин очень быстро сошелся с Кошельковым. Заместитель начальника колонии по оперативно-режимной работе оказывал ему неоценимую помощь. Кроме того, Кошельков нравился Сергею Владимировичу своей сдержанностью, прямотой, логичностью и глубиной мышления.
— Да, орешек, Сергей Владимирович, вам достался не из легких, — говорил Кошельков.
Осмотрев зону, они направились к небольшому аккуратному домику, где жил Кошельков и поселившийся у него на время командировки Никитин.
— Винниченко ведь у вас недавно? — спросил инспектор.
— Да, недавно, но он из тех, кто успевает себя показать буквально с первых же дней.
Инспектор уголовного розыска с любопытством взглянул на собеседника.
— Активнейшая, доложу вам, личность, — продолжал Кошельков. — Вокруг себя успел сгруппировать самых отъявленных негодяев. Надо думать, Сергей Владимирович, что опыт у него предостаточный. Винниченко не откажешь в умении распознать человека и подчинить своей воле.
Кошельков рассказал о случае, происшедшем в колонии. Забузила группа осужденных. Отказалась выходить на работу. Кошельков великолепно знал эту бригаду, ее бригадира, человека с «богатым прошлым», державшего до прихода Винниченко бригаду в кулаке. Все попытки разжать этот железный кулак не увенчались успехом. Ни уговоры, ни строгое наказание не могли заставить бригаду выйти на работу. И вдруг… на работу вышли все, кроме бригадира. Кошельков терялся в догадках.
«Неужели Винниченко?»
Кошельков не ошибся. Бригаду заставил работать Черный. Еще не зная, в чем дело, Кошельков заподозрил что-то недоброе. Опыт старого оперативного работника подсказывал ему: Черный не из тех, кто быстро становится на путь здравомыслия.
— Любопытно, — подвинулся ближе к Кошелькову заинтересованный рассказом Никитин.
— Что заставило? Уж, конечно, не желание выполнить производственный план. Секрет простой. Понимаете, Сергей Владимирович, Винниченко не терпит двоевластия, тем более не любит покоряться. Ему надо было если не физически, то морально уничтожить старого бригадира, подчинить его себе.
— Скажите, Николай Иванович, случай с запиской на имя Данилова произошел до или после этой истории с выходом на работу?
Кошельков уловил ход мыслей Сергея Владимировича:
— Это было после того инцидента. Вы правильно предполагаете, что ко времени побега Серова Винниченко был в колонии уже личностью.
— И… подготовил почву, — продолжал мысль Кошелькова Никитин, — для уничтожения своего второго соперника. Главного.
— Серова?
— Конечно.
— А знаете, мы ведь с Винниченко — старые знакомые. И что смешнее всего, об этом мы с ним узнали недавно.
— Как так?
Кошельков закурил:
— Странная штука жизнь. Чего в ней только не бывает…
…Кольке сегодня не повезло. Ждать отца пришлось долго. Пока отец выстоял длинную очередь в шахтерском магазине, где по талонам давали муку, масло, хлеб и сахар, Колька успел надоесть тетке Даше, сумрачной, большеглазой женщине, состоящей при общежитии, в котором проживал отец, в роли вахтера и кастелянши.
— Тетка Даша, а вы в шахте бывали?
— Бывала, бывала…
— А папанька мой в том же забое, где ваш Митрич работал?
При воспоминании о дяде Митриче тетка почему-то затихала. Ее и без того строгое лицо становилось еще более озабоченным, и вся она, будто под тяжестью непосильного груза, горбатилась. Долго не мигая, в задумчивости смотрела она в одну точку, будто пыталась разглядеть что-то давно минувшее. В эту минуту Кольке становилось жаль женщину, которая вечно в работе, в каких-то непонятных ему хлопотах. Присядет на мгновенье, даже отвечает на его, Колькины, вопросы, а сама думает о другом, силится вспомнить, что же она еще не доделала.
— И какой ты, парень, говорливый. Только некогда мне с тобой калякать… Вон в боковой комнате ветер форточкой хлопает. Говоришь, говоришь им, чтоб закрывали — и все без толку. Ах, напасть какая!
И шла в боковую комнату.
Колька в который раз перелистывал замусоленный, весь в чертиках, «Крокодил», а когда журнал надоедал, разглядывал облупленные стены комнатки тетки Даши, скромную обстановку — старенькую на сетке кровать, круглый стол с белоснежной скатеркой и подтеки на потолке видать, давно этот ветхий барак ждет ремонта.
Тетка возвращалась. И снова уходила, вспомнив, что где-то нужно занавеску заштопать.
Тогда парнишка начинал думать об отце. Какой он у него добрый, сильный и геройский. С фронта весь в орденах пришел. И впервые за многие годы в этот вечер пятеро огольцов вдоволь ели хлеб, принесенный в солдатском «сидоре». А отец сидел рядом и то гладил всхлипывающую мать, то прижимал к себе ребятишек.
— Без тебя сыновья вон свихнулись, — жаловалась мать. — Колька вон меру картошки принес. Говорю: «Где взял?» Отвечает: «Заработал».
— И правда, маманя, — не выдержал Колька.
— Да какой из тебя работник, — не верила мать. — Украл небось из колхозного амбара, чай, гойдают возле него целыми днями.
— Говорю, мы помогали кладовщику амбар от мышей химичить, — обиделся Колька.
Отец положил ему руку на плечо:
— Погляди на меня, Николай, не химичишь ли ты сам-то?
Сахар застрял во рту Кольки. Его всего трясло!..
— Ну я ж только спросила, сынок, — попыталась притянуть Кольку к себе мать. Но он вырвался из ее объятий и схватил шапку, чтобы выбежать из избы.
— Видишь, какие они, слова нельзя сказать, — заголосила мать.
— Стой, Николай! — требовательно произнес отец, поймав за руку сына. — Садись. Не по-мужски так. Маманьку не надо обижать. Вот я тебе расскажу, как у нас на фронте…
Обида в миг прошла. Застыли с кусками хлеба во рту в молчаливом ожидании дети. На фронте… Как же там было?
На другой день отец ушел наниматься на работу в шахту, что в двадцати километрах от Дмитриевки. И каждый выходной по праву старшего Колька брал санки и ехал к отцу.
Олежка плакал оттого, что брат увозит санки и снова ему не покататься. Колька наклонялся к нему.
— Ты знаешь, вот такой кусище сахара тебе привезу.
Братишка разжимал ручонку и отдавал веревку от санок.
Кольку в общежитии все знали, полюбили. Наперебой угощали то сахаром, то конфетами.
— Не мучай ты хлопца, Ванюша. Вези скорее свою Валентину сюда, — часто говорила отцу тетка Даша.
Отец недовольно хмурился:
— Куда я их дену-то, Дарья? Не дело говоришь. Вот по весне барак отстроят — тогда и возьму.
…Сегодня отец не возвращался долго. Наконец дверь распахнулась.
— Отец! — радостно выдохнул Колька. Но вместе со снегом в комнату вошел незнакомый парень. Он сразу же понравился Кольке. Высокий, сильный. Из-под мохнатой рыжей шапки на Кольку смотрели большие темные глаза. Лицо его было рассечено едва заметным шрамом.
«Наверное, фронтовик, — подумал про себя Колька, приметив этот шрам. — Но почему на него с таким недоверием глядит тетка Даша?»
— Иди, иди, нету у меня мест, — незнакомым голосом произнесла она.
— Но я же тут жил, Дарья Агафоновна, — робко сказал вошедший. Он весь дрожал от холода.
— Когда работал, было место, как выгнали — нету.
— Откуда ты взяла — выгнали. По собственному желанию, — обиделся парень.
— Вот что, не морочь мне голову. Сказано — нету мест и точка. Иди в кадры. Напишут мне бумажку — найду уголок.
— Кадры? Скажешь же, Агафоновна. Не работаю ж я тут, чтобы в кадры обращаться.
— А я тебе, мил человек, про что битый час толкую, не наш ты, и весь тут сказ.
— Чей же еще? Турецкий, что ли? — засмеялся парень.
— Про то не знаю, чья сторона тебе сподручнее. Однако же в присутствии огольца скажу: лодырь ты и прогульщик. Пьяница к тому же. Потому и не наш. — И уже сердито бросила: — Выметайся, не то позвоню куда следует!
— Ну, Агафоновна, не дай бог нам встретиться! — пригрозил парень.
— Не дай бог, конечно же, не дай бог мне с тобой еще свидеться, — запричитала тетка Дарья.
Только ушел парень, заявился отец. Веселый, румяный не то от быстрой ходьбы, не то от мороза.
— Ну, сынку, нагружу я тебя! Премию мне дали, — радостно говорил отец.
— И не боишься ты его одного в такую даль?.. Разные тут по дорогам мотаются, — метнув на дверь встревоженный взгляд, заворчала тетка Дарья. — Снова этот приходил…
— Серега, что ли? — нахмурился отец.
— Выпустили, видать, — вздохнула тетка Дарья.
— Не волнуйся, Агафоновна, на свободе он долго не загуляет. Вот еще пару раз сходишь — и заберу я вас, — не то отвечая тетке Дарье, не то успокаивая сына, говорил отец. — Так и передай мамке…
…Лямки больно врезались в плечи. Колька оглянулся, фигура отца скрылась в метельной мгле. Отец спешил на работу.
Снежная пороша больно хлестала в лицо, забивалась за воротник. Руки совсем окоченели, Колька вытаскивал оледеневшие ладони из варежек, дыханием старался согреть их.
Сколько шел — может, час, а может, два — Колька не помнил. Тело его вдруг перестало ощущать холод, ему сделалось тепло, а глаза слипались. Ему страшно хотелось спать.
«Присяду на санки. Только на минутку…»
И сразу же на разные голоса закричали братишки.
Олежка:
— Где мой кусище сахара?
Вадим:
— А мне обещал пряник!
Мать, грустная, притихшая, стоит возле печки и спрашивает:
— Так что отец велел передать?
— Еще пару раз сходишь — и заберу.
Мать улыбается…
Из полузабытья Кольку вывел какой-то свист. Парнишка вздрогнул и проснулся. Его почти всего занесло снегом. А мороз, нещадно щипал нос и щеки, заиндевелые брови.
«Что же это я? Надо идти».
Веревка до рези впилась в тело.
«Не сбиться бы».
Вдруг послышался конский топот. Колька обрадовался — его нагоняли сани.
— Дяденька, подвези до Дмитриевки.
Кучер натянул вожжи.
— Садись, подвезу, хлопец, — послышалось с саней.
Голос показался Кольке знакомым.
«Может, почудилось?»
Лица человека Колька не видел. Оно было укутано воротником добротного полушубка.
— Но, поехали… Откуда будешь?
— От папаньки. За продуктами ездил, — ответил мальчик. — У меня братишки дома.
— До Дмитриевки, говоришь?.. Э-э-э, да это версты четыре, не меньше. Успеешь подремать.
Зарывшись в сено, Колька пригрелся, быстро уснул. Вдруг что-то толкнуло его в плечо, и, уже лежа в снегу, Колька широко раскрытыми глазами глядел на ездового.
— Дяденька, санки, отдайте санки.
Но руки человека уже развязывали его мешок.
Колька рванулся и что было силы побежал за санями.
Возчик обернулся… Колька обомлел. На него зло смотрели глаза незваного «гостя» тетки Дарьи.
— Пошел вон!
Удар кнутом ожег плечо Кольки.
— Хлеб отдайте! — захлебываясь от боли, от обиды в отчаянии закричал мальчик.
На лице парня промелькнуло не то презрение, не то ехидство.
— На, да помни: я добрый, — и бросил Кольке пол-буханки.
…Прошли годы. Избирая профессию оперативного работника. Николай. Иванович знал, что обрекает себя на беспокойную, не вмещающуюся ни в какие регламенты жизнь. И о своем выборе никогда не жалел.
Молодые сотрудники часто спрашивали, что привело его на работу в систему исправительно-трудовых учреждений. Николай Иванович всегда затруднялся с ответом. Он мечтал быть учителем. После семилетки закончил педучилище. Работал в школе. Потом военная служба. Попал во внутренние войска.
Как и многие его сверстники, Николай Кошельков очень смутно представлял себе назначение и роль внутренних войск. Загадочная аббревиатура МВД в его сознании скорее ассоциировалась со шпионами, таинственными поисками, микрофотографиями, и всем тем, о чем рассказывали детективные книжки и фильмы, к которым он с мальства, надо признаться, был крайне неравнодушен.
Но уже с первых дней службы, постигая нелегкие солдатские истины, а вместе с ними узнавая и подлинное значение рода войск, в которых ему довелось служить, он не разочаровывался, а в силу присущего ему сознания полезности нужного дела, какому теперь служил, старался вникнуть во все детали и мелочи тех задач и проблем, что ежедневно возникали перед солдатами.
Пожалуй, самым притягательным в этой службе было то, что слова «долг», «ответственность», «идейная убежденность» для солдат не носили, да и не могли носить какой-то отвлеченный характер, а были чем-то конкретным, действенным. В самом деле, здесь, во внутренних войсках, выполняющих задачи боевой службы на грани добра и зла, чувство высокой ответственности за порученный пост олицетворяло собой безупречное выполнение воинского долга.
Тут Кошельков впервые увидел людей, за совершенные преступления изолированных от общества. Он до сих пор помнит инструктаж, который проводил сержант, командир отделения. Фамилия давно стерлась в памяти, а слова сержанта о тех, кого предстояло конвоировать во время их первого караула, запомнились: «Каждый из нас всем своим нутром должен чувствовать, что не имеет права на малейшую слабость по отношению к себе потому, что она может обернуться большой бедой для ваших же братьев, сестер и матерей».
Отодвигались, уходили куда-то назад навеянные книгами честолюбивые мечты о разведчике, о сверхчеловеке, уступая место серьезным и глубоким размышлениям об истинной сущности будничной службы.
Необходима была внутренняя убежденность в правоте дела, которому ты служишь, твердость идейных позиций, глубокое чувство истинного гуманизма, всегда предполагающего любовь к людям и ненависть к врагу. Но и всего этого было недостаточно без физической подготовки, натренированности, глубоких специальных знаний, крепкого характера и сильной воли.
И вот тогда-то пришла мысль, истинную романтичность которой трудно было даже себе представить.
Человек и оружие…
Человек, имеющий право на его применение. По сути дела, обладающий неоспоримой властью подчинять своей воле других. Автомат ли в его руках, пистолет или нож.
Однако на стороне у того, кто владеет автоматом, одет в форму и регламентирован уставом, преимущество не только в силе оружия. На его стороне справедливость, на его стороне ответственность за судьбы тех, кого он охраняет, и, наконец, закон.
Вот почему у них, солдат внутренних войск, есть почти безраздельная, узаконенная уставами власть над теми, кто отравляет светлую жизнь людей в нашем обществе.
Он уже тогда, в первые годы службы, стал понимать, что одного права, пусть даже предоставленного законом, недостаточно для того, чтобы с честью выполнить возложенную на него миссию.
Уже позже, спустя много лет, на оперативной работе Кошельков будет с благодарностью вспоминать своих первых наставников и всю жизнь с большой теплотой и каким-то глубоким внутренним пониманием относиться к ребятам, бдительно несущим нелегкую караульную службу.
Быстро мчатся годы. Как будто вчера только был слушателем курсов высшей школы МВД, и вот уже столько лет позади. Сотни и сотни дней трудной, опасной, но и увлекательной работы…
— Да, Сергей Владимирович, многое за это время пришлось и пережить, и повидать. И представьте себе, его я запомнил. Надолго запомнил. И это лицо, и эти сани, и брошенный на снег пустой мешок, — после долгой паузы произнес Кошельков.
— А что тут, собственно, удивляться, Николай Иванович? Вы ведь сказали, что к тому времени Винниченко успел отсидеть, так что с волчьими законами своего окружения он был знаком. Что для него какой-то мальчишка, замерзающий в снегу?
— А вы знаете, как произошла наша последняя встреча? — вдруг спросил Кошельков.
…Как-то в восьмом часу вечера Кошелькову позвонил дежурный помощник начальника колонии:
— Товарищ капитан, в штрафном изоляторе осужденный отказывается принимать пищу.
— По каким мотивам? — поинтересовался Кошельков.
— Требует, чтобы ему предоставили свидание с приехавшей женой.
— Требует, говорите?
— Так точно. Грозится членовредительством.
— Сейчас зайду.
Дежурный контролер протянул Кошелькову постановление на содержание осужденного в штрафном изоляторе.
— Ну-ка, покажите мне его.
Контролер звякнул большой связкой ключей и пошел по длинному, освещенному бледноватым светом коридору. В конце его остановился, открыл глазок, посмотрел внутрь. В камере что-то громыхнуло, задвигалось:
— Не пройди мимо, начальник!
Щелкнул замок. Прапорщик отодвинул засов и распахнул камеру перед заместителем начальника колонии.
— Гражданин капитан, по какому праву меня лишают очередного свидания с женой? — пробасил осужденный, увидев перед собой Кошелькова.
Николай Иванович, не веря своим глазам, смотрел на осужденного. Правильное, почти красивое лицо с большими карими глазами напоминало Кошелькову что-то давно знакомое. Неглубокий шрам на правой щеке… Когда-то очень давно он видел этот шрам.
«Помни, я добрый…» — снова прозвучало в его ушах.
— По какому праву не даете свидание?! — бушевал осужденный.
«Интересно, он меня признал? Видно, нет».
— За что посажены в шизо?[1] — спросил Кошельков.
— За карты… Да я вовсе и не играл.
Стоявший за спиной Кошелькова прапорщик сказал:
— Да, товарищ капитан, делать-то он, может быть, сам ничего не делал, но спровоцировал такую драку, что, не появись контролер, неизвестно, чем бы все кончилось.
— Вы меня узнаете? — вдруг спросил Кошельков.
Осужденный мигающими глазами долго глядел на капитана… Нет, он его не признавал.
Кошельков что-то шепнул контролеру. Тот недоуменно пожал плечами, но ответил: «Одну минутку», — и поспешил в свою комнату. Вскоре прапорщик вернулся с буханкой хлеба.
— Спасибо, — поблагодарил Кошельков. — Но это ему много.
Осужденный недоуменно переводил взгляд с прапорщика на Кошелькова, с Кошелькова на протянутый ему кусок черного хлеба.
— Значит, не узнаете?
— Первый раз вас вижу, гражданин капитан.
— Значит, первый раз… А сорок шестой год? Под Дмитриевкой. Пурга тогда была лютая… А-а, припоминаете мальчонку, выброшенного вами из саней?
Лицо осужденного побледнело.
— Какого еще мальчонку?
— А вот того, что вез своим братьям хлеб с шахты.
Лицо осужденного вытянулось от изумления.
— Так вот, мальчик этот перед вами…
— Он узнал меня. И вот тогда, Сергей Владимирович, я прочитал в глазах этого человека животный страх. Он как-то съежился, вроде бы стал меньше ростом, запричитал: «Сука я… самая настоящая сука. Прости, начальник, прости», — и начал истерично биться головой о стенку.
Кошельков задумался. Помолчав, продолжал рассказ…
— Ну, теперь он будет есть, — сказал тогда Кошельков контролеру и приказал закрыть камеру. Он хорошо помнит, как вслед ему еще долго неслось:
— Прости, начальник!
…В дежурной комнате капитан тяжело сел на стул.
— Прапорщик, у вас сигареты не найдется?
— Пожалуйста, товарищ капитан, но вы же не курите?
Кошельков затянулся:
— Бывает, бывает.
Вдруг он распорядился:
— Позвоните ДПНК[2] и скажите, что я приказал Винниченко освободить из шизо досрочно. Разрешаю ему свидание.
Поднялся и усталой, тяжелой походкой пошел в штаб.
Знакомство с Кошельковым Никитин считал для себя большой удачей. И прежде всего потому, что Кошельков прекрасно знал колонию. Это во многом облегчало задачу инспектора. Благодаря Кошелькову в его руках всегда оказывались необходимые данные. Теперь, после рассказа Николая Ивановича о встрече с Черным, Никитин чувствовал, что он никогда не был так близок к цели, как сейчас. У него и раньше не оставалось сомнений в причастности Винниченко к убийству в Дачном. Такой, каким Винниченко вырисовывался из рассказов Кошелькова, был способен на все.
Чувствует ли он, как постепенно стягивается вокруг него петля?..
Вот уже неделю, как Серов лежал в больнице, и каждый визит к нему давал инспектору уголовного розыска все больше неопровержимых данных о виновности Черного. Вспомнились слова Серова:
— Я что? Я о прошлом Винниченко могу сказать. Да это вам мало интересно. Пощупайте Шпингалета. Он кое-что знает.
Чтобы не терять времени зря, Никитин решил съездить в Отрадное. Он уже давно собирался встретиться с прокурором. Версия о причастности Прониной к ограблению сберегательной кассы в Задонске переставала быть версией. Ответ на запрос Никитина пришел сегодня утром. Пронина на фотографии была опознана работниками сберегательной кассы, и нужно было принять срочные меры к ее задержанию…
Дорога выскочила из поселка, круто повернув налево, побежала по самому краю необъятного пшеничного поля. Желтые тугие колосья тяжело покачивались на высоких стеблях. Время косовицы. Только изредка, кое-где, были видны зеленые пятна еще не дозревшей пшеницы. И над всем этим висело бездонное, белесое от жары небо.
Мирная картина хлебного поля, рокот комбайнов на время отвлекли Никитина. Но вот дорога свернула в лощину, «газик» бойко запрыгал по ухабистой, давно ждущей ремонта дороге.
К большаку подбежали веселые елочки. За ними показались березки в своих белоснежных сарафанах. А внизу зеленым подолом шелестел уже начинающий желтеть кустарник…
Прав все-таки Воронцов:
— Завидую тебе, Сергей Владимирович. В таких местах побываешь, что там Швейцария!..
Сейчас Никитин, когда дело, ради которого он проделал такой путь, начало проясняться, с чувством, очень похожим на удивление, подумал о безошибочном чутье следователя прокуратуры. Ведь ничего тогда не было, а он предупреждал: «Не торопись с выводами. Убитая, на мой взгляд, скорее всего не имеет никакого отношения к ограблению».
— Но тогда кто же? — озадаченно произнес Никитин.
Воронцов улыбнулся и, разминая пальцами сигарету, сказал:
— Вот для этого тебя и посылают…
И теперь в этом «газике» на пути в Отрадное впервые и вполне законно Никитин переживал чувство удовлетворенности. Он, наконец, мог ответить Воронцову на свой же вопрос: «Продавщица станционного буфета Пронина».
— Значит, вы настаиваете на очной ставке со Шпингалетом. Ну что ж, устроим сегодня, — сказал Кошельков.
— Буду вам очень признателен, Николай Иванович, — ответил Никитин. — Прошу вас доставить Шпингалета в колонию. Сами понимаете, не исключена очная ставка его с Винниченко и Серовым.
— Сделаем, Сергей Владимирович. Сейчас позвоню Кострову, чтоб караул снарядил.
Пожалуй, за всю свою практику Никитин еще не встречался с таким подследственным. Перед ним сидел маленький, сморщенный, неопределенного возраста человек с плутоватым выражением глаз. Каждым своим движением, каждым своим словом он выражал полное угодничество. Его показания не носили характера искреннего признания, желания помочь следствию. Это было какое-то оголтелое желание топить всех тех, которые еще вчера считались его друзьями. Здесь Никитину было важно выяснить одно — истину. Но извлекать ее приходилось из потока грязи, которую вот уже около двух часов выливал Шпингалет.
— Он, подлец, обещал мне треть отдать, а отдал во-о, — и Шпингалет, скрючив грязные пальцы, показал фигу. — Сволочь он.
— Ну, а Винниченко?
— Какой Винниченко? Гражданин начальник, я ничего не знаю. Вы мне лишних дел не шейте.
— Что, своих хватает? — усмехнулся Никитин.
— Что было, то было… Завхоз — моя работа, а в остальном…
— Ну, а как насчет заграницы?
— А-а, Фикс наврал. Сволочь он… Вы знаете, сколько у него сроков? Больше, чем вам лет, гражданин начальник.
— Ближе к делу. Так, выходит, вы Винниченко не знаете?
Шпингалет отрицательно замотал головой.
Никитин взглянул на Кошелькова. Тот понял его и достал из папки сложенный вчетверо листок замусоленной бумаги.
— Это вы писали? — спросил Никитин, разглаживая листок.
Шпингалет опешил. Некоторое время непонимающими глазами смотрел то на Кошелькова, то на Никитина. Потом неуверенно пробормотал:
— Ну, я, — и оживившись: — Так это же я Данилову писал.
— Правильно, — вмешался в разговор Кошельков. — Но Данилов у нас не значится, Сергей Владимирович?
— Как же так, гражданин Панкратов? Пишем на деревню дедушке? — спросил Никитин.
— На какую деревню? Никакого дедушки не знаю.
— Вы должны хорошо помнить: за дачу ложных показаний свидетель несет уголовную ответственность… Так вы говорите, писали Данилову?
— Да.
— И вы же подали сигнал, прокричав дроздом?
— Да, — после некоторого молчания признался преступник.
— И, надо полагать, не без вашего участия на другом участке в запретном зоне оказалась коза?
Шпингалет как-то сник. Долго молчал. Попытался оправдаться:
— Я и Данилова толком не знаю. Нюрка просила… Я тут ни при чем, гражданин начальник.
— Вот теперь вы говорите правду. Данилова вы действительно не знаете и не можете знать потому, что его не существует. Постарайтесь вспомнить все подробности той ночи, когда вы принимали участие в ограблении сберкассы. — Никитин сделал паузу и потом произнес почти по слогам: — И в убийстве женщины.
— Я не убивал! — истерически закричал Шпингалет, в глазах его отразился ужас.
Никитин быстро встал и подошел вплотную к Шпингалету:
— Кто убивал? Ну, быстро!
Шпингалет опустил голову. Никитин обошел стол и вновь опустился в кресло.
— Он?
Перед Шпингалетом лежала фотография Винниченко.
Шпингалет молчал. Лицо его было мертвенно-бледным.
— Два дня вы пытались нас убедить в том, что не имели к ограблению сберкассы никакого отношения. Теперь мы установили, что вы принимали самое непосредственное участие. Мы же, со своей стороны, знаем, что в убийстве замешаны трое. Двое арестованы и отбывают срок наказания. Пронина тоже под следствием, а третий участник, — Никитин сделал паузу, достал сигарету, закурил и только потом закончил. — Третий сейчас сидит передо мной.
— Нет! Нет! — закричал Шпингалет.
— Экспертиза установила, что на сейфе были именно отпечатки ваших пальцев. Как видите, архив у нас сохранился. Вот снимки… Да и Пронина оказалась более благоразумна, чем вы. Так кто убивал?
Шпингалет невольно сжал пальцы в кулак. Молчание длилось долго.
— Убивал он, — наконец, выдавил Шпингалет.
— Кто он?
— Винниченко.
— А теперь все по порядку…
В комнату быстро вошел дежурный помощник начальника колонии. Наклонился к Кошелькову и что-то проговорил ему на ухо.
— Сергей Владимирович, придется прервать допрос, — вдруг сказал Кошельков, быстро поднимаясь со стула.
Никитин догнал Кошелькова уже в коридоре.
— Что случилось, Николай Иванович?
— Побег… И я думаю, Винниченко.
Я открываю глаза. По стенам скачут веселые зайчики. Они медленно подкрадываются к подушке моего соседа по кровати, делая его рыжинки еще более рыжими.
Спать не хочется. Осторожно спрыгиваю с кровати, распахиваю настежь большое двустворчатое окно. Утро дышит запахом отцветающей липы. Хорошо!
У нас на Волге вовсю буйствует лето. Тоже отцветает липа. Старая. Кора морщинистая, шершавая. Еще прадед мой сажал. Ветки прямо в окна норовят заглянуть, А хлеба́, наверное, уже в рост человека.
— Что, не спится?
Я вздрагиваю от неожиданности. Медсестра вошла в палату совсем неслышно.
— Ну-ка, быстро в кровать, рано еще разгуливать. Ишь какой шустрый, только очухался и сразу по палате шастать.
Сестра добрая. Если ворчит, то больше для порядка. Но побаиваемся мы ее почище прапорщика Борисюка.
Бежит по потолку тоненькой ниточкой трещина. За долгие госпитальные дни успел изучить каждую ее извилинку.
Закрыл глаза… Но чувствую, уснуть так и не удастся.
Сколько сейчас? Половина пятого. До подъема еще полтора часа. А кухонный наряд уже, наверное, поднялся. Он всегда вместе с поселковыми петухами просыпается.
А вот и дежурный по роте. Розовощекий, со вздернутыми, как у девчонки, бровями и карими глазами. Это младший сержант Николай Морозов, командир отличного отделения. Мне всегда нравится наблюдать, как он команды подает. Нахмурит эдак брови свои, а лицо строгости не выражает:
— По-о-дъе-е-м!
Спешу занять место в строю.
Остряков уже на ногах. Если имеются люди, о которых говорят, что у них военная жилка, — то это Остряков. Мне кажется, он и во сне только по-уставному разговаривает. Через несколько месяцев ему увольняться. В роте поговаривают, что сержант в школу прапорщиков пойдет. Не то в шутку, не то всерьез как-то сказал:
— Готовься, Степанов, тебе отделение сдам…
Кто-то тормошит меня за плечо. Открываю глаза: сестра. В руках у нее банка с термометрами. Протягивает мне градусник.
— Да нормальная у меня температура!
— Ставь, ставь, у всех у вас нормальная, только неизвестно, почему вы здесь лежите? — и уже серьезно добавляет. — Забыл, какая вечером была? А ведь тоже говорил — нормальная.
Я ставлю градусник. Перевожу взгляд на окно. В воздухе — тополиная метелица. У ребят сейчас физзарядка.
Как это сказал сержант Лешка Сукачев:
В другой роте служит Лешка, а словно про нас написал. Ведь и речка рядом с казармой. Захватив полотенце, мы бежим к берегу. Бросаемся в студеную воду. Разноцветные брызги летят, сверкают на солнце, переливаются всеми цветами радуги.
Старшина роты на часы поглядывает. Скоро утренний осмотр.
Плечо к плечу, локоть к локтю — замер строй. Глаз у Борисюка наметанный. Насквозь каждого из нас видит. Но мы не первогодки. Знаем, в чем дотошность его может проявиться.
Но этого мы не ожидали:
— Покажите военные билеты.
«У меня-то замечаний не будет. Документы в порядке», — но вдруг обжигаюсь на мысли. Вчера фото Валентины сунул в военный билет. «Быть нагоняю!..»
Краснея, ем глазами старшего и военный билет протягиваю. По моему смущенному виду Борисюк догадался, что у меня в чем-то прокол. Полистал.
— Гм-м, красивая, — некомандирским голосом говорит он.
Я еще больше краснею.
— Хорошая дивчина. Только не надо хранить здесь фотокарточки. Не положено.
Я и сам знаю, что не положено. Забыл просто. Но теперь — ша!
Внешний вид у нас — полный ажур. Не подкопаешься. И бляхи ремней — глаза слепят.
На завтрак мое любимое: гречка. А до службы — не признавал за еду. Сейчас лучшей каши не знаю, говорят, в ней калорий много…
Нас девять человек. Мы — войсковой наряд. Заступаем на службу.
В ружпарке по всей учетной строгости получаем автоматы. Новенькие. Поблескивают вороненой сталью. С виду и не подумаешь, что убойную силу на полтора километра имеют. Надежное оружие.
Сержант Остряков — начальник караула. Придирчиво инструктирует. Понимаю — без этого нельзя.
— Направ-о-о! Шагом — арш!..
Я часовой третьего поста первой смены. Иду вдоль забора вместе с сержантом. Вот и вышка — ключи от неба.
— Рядовой Степанов, заступить на пост!
— Есть заступить на пост!
В палате все приходит в движение. Конечно, настолько, насколько позволяет наш постельный режим. Поправляются койки. Все лишнее убирается с тумбочек. Через несколько минут обход.
Врач присаживается на табуретку возле моей постели.
— Ну, как наши дела?
— Хорошо, — отвечаю. — Теперь все зависит от вас, доктор, а не от меня.
Доктор — пожилой человек с теплыми близорукими глазами — смеется:
— А раньше, выходит, все зависело от вас? А мы, значит, здесь ни при чем?
Врач шутит, а все равно чувствую, что краснею.
— Да что вы, доктор, я в том смысле, что выписываться пора.
— Так вот что, молодой человек, и тогда, и сейчас все зависит от вас. Скрывать не стану, крепкий вы для нас оказались орешек. Позвоночник, мил человек, штука серьезная. И торопиться вам пока рано.
Доктор выходит из палаты. Я вновь остаюсь наедине с воспоминаниями.
…Вышка укрывает меня от прямых лучей солнца. Она на три метра ближе к космосу. В непогоду здесь ветрища. А сегодня — лист не шелохнется. Объект — как на ладони.
Из-за деревянной постройки раздался рев дизельного мотора. Грязь клочьями летит из-под гусениц трактора. Он мчится, кажется, прямо на меня.
— Стой!
Взвизгнули тормоза. Трактор остановился как вкопанный. Водитель высунулся из кабины, развел руками:
— Зачем так строго? Вот здесь бревна грузить будем.
Невольно ловлю себя на мысли, что сдают нервы. «Спокойнее, Степанов», — говорю себе.
Только я подумал об этом, как вдруг…
О том, что Серов задержан и находится в больнице колонии, Черный узнал поздно вечером. С этой минуты он не находил себе места.
А на другой день утром Черному стало известно, что тот другой, с которым бежал Серов, был Шпингалет.
«Выдаст, гад! Все расскажет!..»
Винниченко вздрагивал от каждого шороха, раздававшегося за дверью. Ему казалось, что сейчас, сию минуту, откроется дверь и на пороге вырастет высокая, крепко сбитая фигура Кошелькова.
Последние две ночи Черный не спал. Он бежал от воспоминаний, но воспоминания настигали, цепко впивались в него, ослабляя тело.
До сих пор перед глазами стоит тот вечер, когда они брали сберкассу. Надо же ей было, подлюге, перебежать им дорожку. Видно, искала приключений на свою голову, ну и нашла. Смекнула, что их привело сюда, и сразу к автомату. Он чуть не поломал ей руки, отдирая от двери будки. Так палец ему прокусила, что до сих пор след остался. Но в общем они ее тогда кое-как затолкали в машину.
Шпингалет вовремя хлопнул ее по башке. Она мгновенно отключилась. У него тогда в мыслях ничего такого не было. Хотел просто где-нибудь выбросить по дороге. Ну, а девчонке явно не везло в тот вечер. Надо же такому случиться; Рыжий ее узнал. Сейчас он не помнил толком: не то соседкой его была, не то учились вместе. Но то, что знали они друг друга, — это факт.
А он, Черный, свидетелей не любил.
Между тем девчонка очухалась, но Рыжий ее быстро успокоил.
Он как сейчас помнит взгляд Рыжего и его шепот:
— Что с ней будем делать?
В принципе, конечно, он был против «мокрых» дел и шел на них с явной неохотой. Но, к сожалению, обстоятельства…
На окраине Дачного они остановились. Он помнит, как вышел из машины. Во всю лил дождь. На пустыре возле заброшенного дома никого не было. С девкой что-то надо было делать. Шпингалет, гад, струсил. Тогда он передал нож Рыжему:
— Прикончи ее!
Руки у Рыжего задрожали.
— Ну-у!!
— Я-я не могу… Что хочешь делай, не могу, — пролепетал Рыжий.
— Не можешь! В белых перчатках хочешь добывать денежки. Нет, не выйдет. Бей, или!..
Рыжий затрясся. Но подгоняемый его окриком, закрыл глаза и дважды неловко ударил…
— Дай нож, — потребовал Черный.
Выхватив финку из рук Рыжего, он прикончил жертву. А Шпингалету бросил:
— Займись фотокарточкой, чтоб не узнали.
Шпингалет, сволочь, знал свое дело, сработал так, что лицо девчонки мать родная не узнала бы, А теперь, подлец, ведь на него все свалит. Расколется, мразь, непременно расколется.
Вообще в последние годы фортуна стала поворачиваться к нему не тем местом. Ему перестало везти еще на Колыме, когда Фиксатый выкрал у него кассу и он, Черный, чуть было не попал на ножи. Спасся чудом…
Но вот теперь, когда совершенно случайно встретил Фиксатого, сразу понял, что это было дурное предзнаменование. И хотя Фиксатый бежал, предчувствие не исчезало.
Наконец-то Степанов увидел Винниченко вблизи и смог рассмотреть его. Фотография, которую при инструктаже показывал солдатам Леонов, чем-то была похожа на оригинал, но только чем-то. В жизни Черный выглядел значительно старше своих лет. С того времени, когда была сделана фотография, жизнь, видимо, здорово потрепала Винниченко.
Кошельков, присутствовавший в тот день на инструктаже, добавил, что у Винниченко где-то на дальней точке тайник, которым он непременно воспользуется при возможном побеге. Относительно склонности Винниченко к побегу их предупредила особо.
И вот эта встреча.
А было так. Степанов в паре с Мамоновым конвоировал бригаду. Дело знакомое, путь недалекий — километр до лесобиржи, где работали осужденные. Как обычно, вместе с бригадой находился контролер, прапорщик Устриков. Но когда Устриков отлучился на обед, Винниченко приблизился к Мамонову. Надо же, сразу определил, что новичок:
— У знакомой день рождения. Открытку написал. Опусти, пожалуйста, в почтовый ящик. Сам понимаешь, пока установленным порядком попадет на почту — поздно будет. Дорого яблочко к обеду.
Текст был самый безобидный.
«Нюра. Поздравляю с двадцатипятилетием. Пятьдесят два не двадцать пять. Винниченко».
Хорошо, что Мамонов показал открытку Степанову, а то беду можно было на себя накликать.
— Мне кажется, надо опустить в почтовый ящик. Чего тут особенного? Обыкновенное поздравление, — сказал Юрий.
— Обыкновенное, говоришь? — внимательно прочитав, ответил Сашка. — Даже если бы самое обыкновенное, и этого нам не положено делать. А тут? Сколько лет Винниченко?
— Под сорок, наверное, — неуверенно произнес Мамонов.
— Не под сорок, а сорок семь. А тут что? — и медленно, нараспев, прочитал: — Пятьдесят два не двадцать пять. Почему пятьдесят два, когда ему сорок семь? Уяснил?
— Кажется, начинаю соображать.
— Вот и хорошо, что хоть сейчас начинаешь…
На объекте появился Кошельков. Он прочитал открытку. Перевернул ее другой стороной. Внимательно посмотрел адрес: «Отрадное, улица Степная, 13. Прониной». Нахмурился. Что-то прикинул в уме.
— Значит, на двадцать седьмое замышляет. Что ж, постараемся предупредить. А вы, ребята, о том, что мне сообщили, — никому ни слова. Винниченко поинтересуется, скажите — отослали.
Стоял жаркий августовский день. Длинные стволы деревьев проложили через дорогу косые тени. В обеденный перерыв привезли почту.
— Тебе телеграмма! — сообщил Абашидзе, который вместе с начальником караула пришел на пост, чтобы подменить его на обед.
— Спасибо, — шепнул Степанов и, сдав пост, направился к месту разряжания оружия.
А Остряков будто не чувствовал нетерпеливого взгляда солдата. Как всегда, тщательно проверил оружие, проследил, чтобы Степанов застегнул подсумок, и после этого, как бы между прочим, заметил:
— Не переживайте. Никуда ваша телеграмма не денется.
Как и ожидал, телеграмма была от Вали. В последнем письме она сообщала, что сдает экзамены в техникум, оставался один предмет.
В телеграфном бланке была одна лишь фраза: «Зачислена».
Наскоро пообедав, Сашка все же успел черкнуть несколько слов, вложил в конверт и попросил помощника начальника караула передать его Абашидзе, когда тот будет возвращаться в подразделение.
После обеда зной усилился.
Вместе с начальником караула по периметру охраняемого объекта прошел Кошельков.
«А чего это он второй день кряду приходит сюда? Видно, неспроста. А Винниченко?»
Вспомнилась фраза, брошенная Кошельковым:
«Значит, на двадцать седьмое замышляет…»
А сегодня двадцать шестое. И нет оснований для беспокойства.
«Может быть, новые данные получены?» — думал Степанов.
Пост, на котором Степанов нес службу, был угловой. Отсюда хорошо просматривалась чуть ли не вся территория объекта. Вот к контрольно-пропускному пункту подошел автокран. Контролер проверил пропуск и впустил машину. Предстояли погрузочные работы.
А Винниченко? Где он сейчас? На работе? Нет, Кошельков распорядился несколько дней его не выводить. Значит, где-то здесь. Может быть, и на погрузке?
Винниченко недоумевал: почему его не послали на лесобиржу? Бригада ушла, а он остался.
Почему именно их бригаду решили тщательнейшим образом проверить на КПП? И дежурный контролер придрался именно к нему.
— Винниченко, остаетесь здесь!
— Это почему же, гражданин начальник? Сегодня хорошо заработать можно, а вы меня не пускаете. По какому это праву?
Но прапорщика Сапрыкина не проймешь. Такой уж он по складу характера — ничто от него не укроется. О нем говорят, что он иголку в сене отыщет. И хотя Винниченко сознавал, что в спор вступать ему нет никакого смысла, забузил он так, чтобы не сложилось кое у кого из осужденных мнение, что он перед начальством на задних лапках ходит.
— Говорят вам, не пойдете и точка. Форму одежды нарушаете.
В чем нарушение формы одежды, прапорщик так и не сказал. Но Винниченко стало ясно — тут что-то нечисто. Может быть, подвел тот молодой солдат из охраны? Хотя вряд ли — не догадается открытку начальству показать. А если он ее уже отправил, значит, будет нем как рыба, иначе ему припишут связь с осужденными.
Еще более насторожился Винниченко, когда увидел Кошелькова. Вчера он ходил по объекту, сегодня тоже здесь. Не много ли совпадений для одного дня?
Неужели случилось самое страшное из того, что он предполагал: Шпингалет раскололся? Если раскололся, то ему, Черному, грозит «вышка». Надо уходить.
Винниченко вернулся в барак с надеждой: а вдруг он сегодня будет предоставлен самому себе? Было бы неплохо. Но его ждало разочарование. Вскоре всех оставшихся в зоне собрал ДПНК и послал на погрузочные работы.
Пока подавали вагоны, осужденные, разбившись небольшими группами, курили. Винниченко интересовали «старички», и он окинул взглядом осужденных. Но кроме Чеснокова, Авоськина и Потехина, никого не увидел. Этих людей он знал хорошо.
Чесноков — высокий, тридцатилетний здоровяк по прозвищу Гусар (прозвали его осужденные так потому, что на плечах он выколол себе погоны). Сидел он за «мокрое» дело (во время ограбления магазина убил сторожа), числился склонным к побегу.
«На него при случае можно будет положиться», — почему-то решил Винниченко.
Напарник Чеснокова по сравнению с ним — мальчишка. Лет двадцати трех, не более — Авоськин. За что он попал? Кажется, морду кому-то раскрасил. Его фамилия, как и фамилия Чеснокова, не сходит с доски «Крокодила» колонии.
Третий был ничем не примечателен. Плюгавенький, невысокого роста. А фамилия под стать его личности — Потехин. Этот, по мнению Винниченко, был из тех, кто тихой сапой бьет на одну треть, думает, что скостят срок.
«Только не дождешься, — подумал про себя Черный. — А тебя-то, паря, мне лучше посторониться».
Чтобы завоевать расположение людей, с которыми ему сегодня работать, Винниченко угостил их сигаретами.
Чесноков обрадовался:
— Настоящий табак!
Затянулся. И только после этого кивнул Авоськину — возьми. Тот дрожащими руками схватил две сигареты: одну стиснул в зубах, другую сунул за ухо.
— Не паскудничай, — цыкнул на него Гусар.
Но Черный расщедрился.
— Пусть про запас останется.
А для себя решил: видать, Авоськин из карманников, Чеснокова побаивается, «шестерка». Значит, в случае чего — с Гусаром решать.
Кошельков поломал Черному все планы. Винниченко догадался, что капитан о чем-то пронюхал. В Кошелькове он сразу распознал опытного, дотошного опера, с которым нелегко тягаться.
Подошел автокран.
Началась погрузка больших деревянных ящиков. К обеду изрядно устали. Первым выдохся Потехин.
— Отдохни, — сказал Черный, а сам полез в вагон. Оттуда высунулся. — Давай, ребята, на помощь!
Но ребята — Чесноков и Авоськин — и ухом не повели. Тогда Черный поймал взгляд Гусара и позвал к себе. Вслед за ним послушно поднялся Авоськин.
— Контролера не видно. Часового можно сбить. Махнем, а-а?
Гусар сразу почувствовал в Винниченко человека дела. К тому же знал: недавно Черный был в бегах. Гулял чуть ли не месяц.
«Не глупый, видать, — подумал Чесноков. — Интересно, как он рассчитывает улизнуть? Спрятаться в ящиках — найдут. На рывок — тут не пройдешь».
— План такой… — зашептал Черный. — Только от суки нужно избавиться, — кивнул он на подходящего Потехина.
— Птаха, сочини чего-нибудь, — обратился Чесноков к Авоськину.
— Будет сделано, Гусар!
Авоськин выпрыгнул из вагона, вытащил из-за уха сигарету: — Потехин, закурим?
Дважды приглашать Потехина не пришлось.
Тем временем Черный с Чесноковым все обмозговали. Им главное — выбраться за зону. Авоськин им нужен как шофер. А дальше лучше без него.
Гусар с ним соглашался. В душе же материл Черного: «Ишь, хлюст, сейчас ему Авоськин: — помеха, а вырвемся в город — и без меня, гляди, обойдется. Авоськина я знаю поболе, чем тебя. Нам бы только уйти, а там и ты нам не нужен».
Авоськина Чесноков взялся подготовить сам. Видно, большого труда ему это не составляло.
Работа в их руках кипела. Даже Потехин поражался:
«Чего это они? На две нормы потянуть хотят? А ворчали. Непонятно!»
Подошел контролер. Постоял, понаблюдал и отошел к соседней бригаде, где работа не клеилась.
И час настал…
Около соседнего поста, где нес службу Мамонов, мощный автокран стал разворачивать стрелку. Она, словно вытянутая шея гигантского динозавра, стала медленно, а потом все быстрей надвигаться на Степанова. Кабины не было видно: скрывалась за бараком.
Сашка лишь позднее узнал, что там произошло. Машинист автокрана, оставив двигатель включенным, спустился попить воды, что он и раньше делал, а тем временем Черный, Чесноков и Авоськин метнулись к кабине.
Растерянный машинист бросился назад.
— Эй, вы, бросайте шутить! Вылезайте! — кричал он.
— Тебе что, жить надоело? Пошел вон! — огрызнулся из кабины Винниченко.
«Что делать? Они пытаются таранить забор и бежать», — холодный пот прошиб Мамонова. В караульное помещение пошел сигнал тревоги.
Автокран набирал скорость. Мамонов увидел, как машинист на ходу вскочил в кабину, видно, потянулся за ключом зажигания, но кто-то безжалостно швырнул машиниста на землю.
— Стой! Назад! — крикнул Мамонов и передернул затворную раму автомата.
Машина развернулась и, с каждым мгновеньем набирая скорость, устремилась на-пост Степанова.
Степанов теснее прижал приклад к плечу, готовый открыть огонь, но в ту же секунду за автокраном устремился какой-то человек. Кажется, машинист… Для Сашки сейчас было яснее ясного, что этот некто, так самоотверженно бросившийся за бандитами, в своем искреннем порыве помочь охране ничем не мог предотвратить беду.
Он понял — таран, и нажал на сигнальную кнопку.
— Стой! — пытался Сашка окриком остановить беглецов. Но голос его потонул в реве мотора. Стрела автокрана летела прямо на него. Затрещал, падая, забор.
Вышку, словно спичечную коробку, швырнуло на землю. Солдат инстинктивно ухватился за какую-то балку, подтянулся, чтобы выпрыгнуть, но сделать это не успел. Что-то тяжелое ударило по голове. Перед глазами поплыли круги.
Степанов не знал, сколько длилось его беспамятство: то ли секунды, то ли минуты, а может быть, целую вечность.
Веки стали тяжелыми. В голове — колокольный перезвон.
«Где я? Почему лежу?»
Сознание возвращалось. Мысль работала быстро:
«Так что же произошло? Почему я лежу? Отчего такая непослушная голова? Постой, так что же все-таки было?»
В ушах — страшный скрежет металла и треск сломанного забора.
«Побег!.. А чье же лицо видел в кабине? Так это же Черный!»
Часовой попробовал встать и вдруг к своему ужасу ощутил, что он не только не может подняться, но и пошевелить рукой — будто обручем стянуло тело.
Первое, что он увидел, — небо. Бездонная голубизна.
«Отчего тихо? Где автокран? А что, если они ушли?».
Большая расщепленная доска придавила грудь. Так вот что это за обруч. Надо перво-наперво освободиться от этого проклятого груза.
Сначала вытащил руки, потом уперся ими и до черноты в глазах надавил на доску.
Сознание помутилось, но доска подалась. Теперь надо подняться. Болью в суставах отдается каждое движение. Он уже стоит на корточках.
Метрах в тридцати уткнулся носом в дерево автокран. Двигатель его заглох. А преступники? Двое метнулись к лесополосе. А третий — это был Черный, его Сашка сразу узнал, бежал к привязанной у крайнего барака лошади.
«А где оружие? Где мой автомат?» — только тут до Степанова дошло, что он безоружен.
Сашка поднялся:
— Стой! Назад!
Черный услышал. Обернулся и вдруг бросился ему навстречу. Согнулся, выставил вперед свои костлявые длинные руки, как коршун, почуявший свою добычу и готовый камнем упасть на жертву, и от этого казался еще более хищным и злобным.
Неровной шаткой походкой Степанов шагнул, пытаясь поднять доску, чтобы ею защищаться — ведь в руках Черного был нож. И тут увидел свой автомат. Он лежал метрах в шести-семи. Его тоже заметил Винниченко.
«Только бы успеть! Я должен опередить…»
Вот и автомат. У самых Сашкиных ног… А сил нет, чтобы нагнуться и поднять.
Степанов чувствовал, что если он сейчас наклонится, то может не встать.
«Но тогда вооружится Черный!»
Сашка, как в полудреме, медленно, за ремень схватил автомат и неловким трудным движением, будто это пудовая тяжесть, оторвал его от земли.
Закусил губы от боли — как страшно ломит плечо! Он уже не помнил, как снял оружие с предохранителя и отвел затворную раму до отказа назад…
Искаженное злобой и страхом лицо Черного рядом.
— Стой!
Слышал ли его Черный? Быть может, нет, но по уверенным действиям часового понял, что его хотят предупредить о возможных последствиях. Кажется, еще бросок, и бандит вцепится в оружие.
Короткая очередь охладила Винниченко. Он прижался к земле…
К нему бежали караульные.
«Неужели все кончено? Почему такое непослушное тело?»
— Жив, Саша? — это спросил Остряков.
Степанов попробовал доложить:
— Пост сдал.
В голове — будто взвод барабанщиков. Где-то в последний раз перед глазами промелькнул автокран, озлобленное лицо Черного…
— Это я, Сергей, ты слышишь меня? Сашка, слышишь? — кричал Ковалев.
Но он уже не слышал. В угасающем сознании обозначилось овальное пятно в кружевах и точечках вместо глаз. Не то запели жаворонки, не то послышалась музыка. И Сашка больше ничего не помнил.
Трое суток Александр был без сознания. Когда пришел в себя, попросил воды.
Военный городок облетела весть: «Попросил пить!»
В роте намечался вечер отдыха. Собралось бюро ВЛКСМ. Вынесли решение: «Отменить до выздоровления Степанова. Не могут жить в одном доме радость и горе».
Степанов поправлялся медленно. Задет позвоночник. Но врачи делали все возможное. И Сашка встал на ноги.
В подразделении уже знали — сделал первый шаг.
С берегов Волги из Куйбышевской области пришла тревожная телеграмма отца — почему молчит сын?
В ответ застучало по проводам:
«Отец не волнуйся был длительной командировке тчк Через неделю встречайте тчк Поощрен краткосрочным отпуском тчк Саша тчк».
Провожал меня к поезду Мамонов. Накупили и надарили мне ребята в дорогу столько, что бедный Юрка Мамонов под тяжестью всех этих кульков, свертков согнулся в три погибели. Славный Юрка все-таки малый. Вообще теперь, когда пишу эти строчки в купе под стух колес, все дальше и дальше уносящих меня от ребят, словно как-то лучше и ярче видишь тех, кто изо дня в день был рядом с тобой: Ковалев, Абашидзе, Арбеков, Эргашев, Мамонов…
Не просто сослуживцы — друзья.
Год, как быстро он пролетел! Приеду из отпуска — Острякова уже не будет. Увольняется… Ходят слухи о переводе комбата. Значит, не будет спешить мимо нашей части на работу в свой детский сад Нина. И все-таки хорошо, что у нас с ней так закончилось. Ведь, если разобраться, я поперек дороги Острякова стоял… Старичок, с которым едем мы в одном купе, вдруг отрывается от газеты:
— Это где же мы?
Поезд замедляет ход. Стук колес все реже.
— Стоим десять минут, — слышится в коридоре голос проводника.
Десять минут, успею…
Сашка выскакивает на перрон. Почта тут же, в здании вокзала.
— Девушка, срочную!
В телеграмме было несколько слов:
«Валюша встречай буду сегодня московским Сашка»…
Кошельков провожал Сергея Владимировича до самой станции. В их распоряжении оставалось еще около часа. Решили выпить по чашке кофе.
— Не очень нас ругаете? — открывая дверь буфета и пропуская Никитина вперед, спросил Кошельков.
— Помилуйте, за что, Николай Иванович? Все было на высшем уровне.
— Да какой там высший уровень. Неудачно приехали. Поохотиться нельзя. У нас здесь глухари токуют так, что трудно удержаться дома. А уж о рыбалке я не говорю, на лесных озерах рыбы столько, что не успеваешь вытаскивать удочку.
— Но все-таки я рад, что главное удалось сделать. Вы знаете, скажу вам откровенно, ехал сюда, думал…
— Думали, что не задержитесь?
— Откровенно говоря, да.
— Я-то уже давно иллюзии насчет простоты наших дел оставил. Вообще, честно скажу, вы нам очень помогли.
— Что вы, Николай Иванович, это я вам должен быть благодарен.
— Кстати, как я слышал, операция у Натальи Сергеевны прошла успешно?
— Благополучно. Вчера говорил с Москвой. Судя по голосу тещи — все в порядке.
Молоденькая черноволосая буфетчица поставила перед ними две чашки кофе.
— Бутерброды будете?
— Если можно, с ветчиной, — попросил Никитин и неожиданно спросил: — Ну, как вы работаете здесь?
— Да ничего, — улыбнувшись, ответила буфетчица.
— Справляетесь?
— Иногда тяжеловато приходится. Уж больно тут привыкли со своим приходить.
Кошельков засмеялся:
— Конечно, от дурных привычек трудно отучиться. Тем более, почва для этих привычек была здесь благодатная.
Никитин понимающе кивнул.
Дело, которое когда-то казалось ординарным, особенного интереса для него, как уже опытного работника уголовного розыска, не представлявшим, неожиданно обернулось совсем иной стороной. Он стал свидетелем подвига, стал свидетелем того особого момента в жизни, когда с наибольшей полнотой раскрывается человеческий характер. Именно так произошло со Степановым. И это соприкосновение с лучшими чертами человеческого характера еще раз убедило Никитина в том, что в его работе не может быть чего-то второстепенного. Ибо сама природа этой работы, сама ее сущность связана с риском, опасностью, а главное — с минутой принятия человеком, быть может, единственного в данной ситуации решения. Но подготовка к такому мгновению длится всю жизнь, и он это особенно зримо увидел однажды, встретив Степанова в очень необычной позе в беседке перед штабом батальона. Солдат сидел, низко склонившись над толстой объемистой тетрадкой.
Никитин стал неслышно обходить беседку, как вдруг за своей спиной услышал:
Никитин улыбнулся.
— Что, Саша, готовитесь к экзаменам?
Степанов, как показалось Никитину, смутился:
— Да нет, товарищ капитан, вот тут записал кое-какие мысли.
— Мысли — это хорошо.
— Да ничего хорошего. Все нескладно как-то выходит. Хочу сказать одно, а получается черт-те что.
Никитин почти машинально взглянул на исписанную мелким почерком страницу и тут же, словно устыдившись чего-то недозволенного, поднял голову.
— А для чего вообще вы пишете?
Степанов замялся, видимо, не зная, с чего начать. Никитин молчал, не торопил, предчувствуя, что парень хочет поделиться с ним чем-то сокровенным, и не ошибся. Действительно, после паузы Степанов заговорил:
— Понимаете, штука какая. Остались у меня фронтовые письма отца. Перед армией я их снова перечитал. И мыслишка такая у меня появилась. Как бы вам это лучше объяснить. Увольняюсь я скоро. Чтоб память о войсках, о службе осталась. И потом интересно взглянуть на себя как бы со стороны.
Этот разговор сблизил капитана и солдата. И вот тогда-то, беседуя со Степановым, читая его дневник, Никитин невольно подумал о совсем непростом и отнюдь не быстром формировании человеческого характера. Было в этом, молодом, симпатичном парне что-то запоминающееся.
А спустя две недели, уже в Москве, развернув «Красную звезду», Никитин прочел следующие строки:
«В полдень рядовой Александр Степанов заступил на пост. Часовой пристально наблюдал за подступами к объекту. Вот невдалеке послышался шум мотора автокрана. Его длинная стрела раскачивалась в воздухе из стороны в сторону. Кабину автокрана часовой не видел, она скрывалась за домами.
И в это время произошло непредвиденное. Три преступника напали на водителя и завладели машиной. Набрав скорость, автокран устремился к посту, где нес службу Степанов. Бандиты задумали сбить краном постовую вышку и обезоружить часового.
События развивались с молниеносной быстротой. Заскрипел, падая, забор. Лихорадочно затряслась крыша. Часовой ощутил тяжелый удар по голове и полетел вниз, под косогор. На какое-то мгновение солдат потерял сознание. Очнувшись, он увидел приближающегося преступника…
«Где же автомат?» — обожгла часового мысль. Степанов осмотрелся и увидел оружие в нескольких метрах от себя. Напрягая силы, он потянулся к автомату.
— Стой, стрелять буду! — крикнул часовой. Потом выстрелил вверх. Но и это не остановило нападающего, в руке которого блеснул нож. С озверелым лицом бандит ринулся на солдата. И Степанову ничего не оставалось, как применить оружие.
В тот же миг Александр увидел, как из-за автокрана выскочил второй преступник и побежал вниз, к реке. Его надо было задержать во что бы то ни стало. Ведь на левом берегу густой кустарник, в котором можно скрыться. Решительными действиями часовой заставил остановиться бандита.
Схватка длилась лишь несколько минут. Победили мужество, отвага советского воина, чувство высокой ответственности за выполнение долга.
Обком комсомола, отмечая подвиг на службе воина-комсомольца, наградил его именными наручными часами и решил занести рядового Степанова Александра в Книгу почета областной комсомольской организации».
Сержант придирчив и строг. Мамонов побаивается его и в то же время нет-нет да и залюбуется его стройной, всегда подтянутой фигурой. Сейчас сержант хмурит брови, педантично осматривая внешний вид каждого из них.
— Мамонов, когда вы в последний раз чистили сапоги?
— Сегодня перед построением, товарищ сержант!
— Не верится, рядовой Мамонов, не верится, — сержант Степанов смотрит на часы:
— Через две минуты чтоб блестели как зеркало.
Вот так всегда, что-то да обязательно найдет, к чему-нибудь да обязательно придерется. Ни дня без замечания. А ведь сегодня ему так хотелось, чтобы все прошло гладко. Вчера вечером в казарме Пальчиков доверительно сообщил ему, что сержант собирается на дальнюю точку. Да-да, на ту самую… У него, рядового Мамонова, не было ни малейших надежд отправиться на объект, о котором он столько слышал. Он не считал себя хуже других, но слишком много было тех, кто был лучше его.
И все-таки вместе с сержантом поехал именно он.
Степанов вновь переживал сегодня то первое ощущение, которое испытал он в тот день, когда вместе с Эргашевым и Арбековым ехал по этой же дороге на дальнюю точку. Но к этому знакомому чувству примешивалось нечто новое. Впервые он был назначен начальником караула. И, может, как раз потому, что ехал он не рядовым караульным, не новичком, острее воспринимал переживания молодых солдат, которые сидели сейчас за его спиной, притихшие, как-то особенно сосредоточенные. Наверное, полтора года тому назад он выглядел в глазах многоопытного Арбекова таким, каким казались ему нынче и Мамонов, и друг его Пальчиков, и только что прибывший в роту рядовой Сидоренко. Было что-то глубоко символическое в этой еще незнакомой им дороге, бегущей навстречу риску, опасностям, в этой преемственности не только традиций, опыта, знаний, но и чувств.
Вспомнилось прощание с Остряковым:
— Ты смотри, Саша, — впервые он назвал Степанова с такой теплотой, — держи отделение в руках.
— Постараюсь, Виктор, постараюсь. А тебе на гражданке — ни пуха ни пера, — Сашка пожал другу руку и поспешил оставить Острякова наедине с Ниной. Теперь от твердо был уверен, что чувства Виктора к дочке комбата куда сильнее его увлечения. И в то же время Сашка с радостной грустью думал о краткосрочном отпуске, проведенном в родном селе, о встречах с Валей. Только теперь он осознал, что именно Вали ему не хватало в жизни, и разлука лишь помогла каждому из них по-настоящему разобраться в своих чувствах.
К действительности Степанова вернул вопрос водителя:
— Товарищ сержант, как поедем, напрямую или в объезд?
«Арбеков бы никогда не спросил. Только бы надвинул на затылок пилотку и небрежно бы поинтересовался у Острякова: «Как вас, товарищ сержант, с ветерком?».
Ничего, пройдет год, полтора — и этот белобрысый паренек будет развозить наряды, обгоняя ветер. И так же, как когда-то и Арбеков, будет рассказывать молодым солдатам были и небылицы про дальнюю точку. И, может быть, со временем среди рассказов, с годами превратившихся в легенду, найдет свое скромное место и история с тараном.
Штрафной изолятор.
Дежурный помощник начальника колонии.