Накинув на плечи старый ватник, Романчук вышел проводить своих партизан. Было морозно, но мартовское солнце уже по-весеннему пригревало, вокруг стволов деревьев стали появляться круглые проталины. Бурсак с помощью Зои подтягивал подпругу коня, а Елизавета помогала Канунникову надеть вещмешок, в который она сложила немного еды на случай, если партизанам придется задержаться в пути. Дорога была неблизкая, и ехать придется все время лесом.

— Ты смотри там, Сашка, осторожнее, — напутствовал командир. — Ты с этим Свиридом общался, лучше меня представляешь, что он за человек. Но учти, что Свирид может оказаться честным советским человеком, а вот переводчик Фомин…

— Конечно, Петр Василич, — улыбнулся Канунников. — Мы же только расспросить об этом Фомине едем, чтобы понять, как к нему подступиться. Если он и правда под страхом смерти работает в комендатуре, то это одно. А если он враг, если не за страх, а за совесть служит фашистам, то и соваться не будем. А если уж соваться, так чтобы пулю ему послать от партизан нашего отряда.

— Это понятно, — вздохнул Романчук, — нам очень нужны свои люди, которые рядом с фашистами. Информация нужна. Без нее никак. Тут такое дело, вон Сорока и тот понимает, что если при фашистах никого не найдем, кто бы нам помогал, так стоит подумать, чтобы своего заслать к ним. Как разведчика! Но если человек там и немцы ему все-таки верят, он для нас надежнее.

Елизавета подошла, потрепала коня по гриве, посмотрела на мужа, который сразу замолчал, и сказала, обращаясь к Канунникову:

— Саша, вы если задержитесь, если придется есть в лесу, постарайтесь все-таки подальше уйти, где можно костер разжечь. На морозе мерзлую тушенку есть и холодной водой запивать — это опасно. Нас слишком мало, чтобы еще кто-то слег с простудой и, не дай бог, с воспалением легких.

— Хорошо, Лиза, — с улыбкой кивнул лейтенант и повернулся к Бурсаку. — Семен! Поехали, время!

Март всегда был месяцем, когда весна спорит с зимой. Весна спешит прийти, прогреть землю, а зима не хочет уходить, цепляется еще ночными морозами за свои владения. Но мартовский холод уже не тот, он без январской ярости, без февральских буранов и ветров. Он сковал черную, напитанную талыми водами землю хрустящим настом, а по утрам превращал каждую колею, каждую промоину в коварную ловушку, припорошенную обманчивым снежком.

Утренний мороз щипал щеки, нос. Кони шумно дышали, и из ноздрей их вырывались густые клубы пара. Они осторожно ступали по подтаявшему льду лесной тропы, чуя под копытами коварные ловушки. Воздух был густой, влажный и холодный. Он пах прелой прошлогодней листвой, хвоей, мокрой лошадиной шерстью. Брала щемящая тоска по теплу, которая накопилась за всю долгую и суровую зиму.

Канунников ехал впереди, думая о своей судьбе, о том, как она изменилась, как все вокруг вдруг изменилось сразу, как только началась эта война. Сколько всего произошло с ним после окончания военного училища, приезда на службу в войска. Враг, оккупация Польши, ужасы концлагеря, побег. Думая о своем и о том, что стало со страной, о будущем, за которое он воюет здесь, в тылу врага, лейтенант успевал внимательно смотреть по сторонам, ища признаки того, что где-то здесь побывал человек. Друг или враг? За эти месяцы, что отряд обосновался в белорусских лесах, Канунников сам стал частью этого леса — терпеливый, выносливый, знающий цену каждому звуку.

Молодой инженер Бурсак, тоже хлебнувший горя и повидавший ужасы немецкого концлагеря, раньше в мирной жизни никогда не имел дела с лошадьми. Но сейчас он уже сидел в седле уверенно, его опытный взгляд партизана то и дело устремлялся в проталины меж стволов, где уже проглядывала темная, почти черная земля. Но Семен был в чем-то романтиком, фантазером. Он вслушивался в капель, которая, оттаяв за день, теперь вновь замирала в ледяных слезах на ветвях елей. И в этой тишине ему слышалось другое — глухой, настойчивый гул приближающегося тепла. Казалось, сама земля, скованная морозом, стонала и шевелилась под белой коркой льда, желая сбросить ее с себя.

— Чувствуешь? — вдруг обернулся Канунников, его голос перекрыл монотонный перезвон уздечек.

Бурсак встрепенулся, как будто опомнился, и настороженно посмотрел на командира.

— Чего? Запах?

— Весна, Сенька! — тихо рассмеялся Канунников. — Чувствуешь, что в воздухе преет? Скоро совсем раскиснет под ногами. Зато для фрицев наши тропы станут непроходимым болотом.

И в этих словах было не просто ощущение погоды. В них была вся их нынешняя жизнь, вся их надежда. Эта грязь, эта распутица, в которой вязли танки и обозы фашистов осенью 41-го года, была их союзником. Она будет такой же частью партизанской войны, как засады и подорванные мосты. Мысль о немцах заставила Бурсака сжать поводья крепче. В его памяти всплыли сожженные хутора, лежащие у дороги тела красноармейцев и простых безоружных беженцев. От ненависти к фрицам по спине пробежала знакомая горячая дрожь. Она жила в нем постоянно, тлея, как торфяной пожар под землей, и порой вырывалась наружу, как пламя из горячей топки. Он смотрел на просыпающийся лес и думал о том, что ничто не вечно под луной. Проходит то время, когда они мерзли во влажных шинелях, пальтишках, добытых польскими друзьями в городе Освенциме, когда они боялись каждого шороха. И вот наступает новое время. Теперь они не беглецы, брошенные на произвол судьбы. Теперь они часть Красной Армии, у них теперь есть связь, они получают помощь и выполняют приказы командования. И ему, Бурсаку, выпала честь сражаться во вражеском тылу, бить врага здесь, помогая своей армии, своей стране.

Они ехали, с нетерпением ожидая, когда же кончится большой лес и на краю его покажется деревушка Стодолы. Мысль о предстоящей встрече со старым Свиридом не покидала обоих. Что он расскажет об этом Фомине? Переводчик в комендатуре… Человек, вынужденный каждый день смотреть в глаза тем, кто принес на его землю столько горя. Свирид уверял, что Фомину можно верить, потому что старик знал его еще до войны по работе в потребкооперации. Мужественный человек этот Фомин, размышляли партизаны.

Не только отчаянные диверсии, но и эта невидимая миру работа во вражеской среде, добытые сведения очень важны. Оба верили: все, что они делают в тылу врага, — это составляет огромное и важное дело сопротивления врагу. И это обязательно приведет к победе.

— Вышвырнем, — вдруг тихо, но очень отчетливо сказал Бурсак, будто продолжая вслух свои мысли.

Канунников придержал коня, обернулся, приподняв густые брови.

— Кого?

— Их. Немцев. Скоро же. Вот только земля просохнет.

Лейтенант хмыкнул, но в уголках его глаз залегла сеточка морщин, лицо осветило подобие улыбки.

— Вышвырнем, Сенька. Обязательно. Начисто. А пока вот этого «переводчика», с которым нас Свирид хочет свести, нужно разглядеть хорошенько. Решит он помочь по-настоящему или побоится за свою шкуру?

Он пришпорил коня. Впереди, сквозь редкий частокол голых берез, уже виднелся край поля, а за ним — призрачные дымки деревни. Лошади, почуяв близкий отдых, прибавили шагу. Лес отступал, пропуская партизан под лучи мартовского солнца. Он еще стоял в снегу, дышал морозцем, полный тревожной тишины, влажного ветра и непоколебимой уверенности в том, что весна вот-вот придет. Потому что по законам природы она всегда приходит.

Лес отступил, приоткрыв взглядам опушку. Канунников первым поднял руку, замирая в седле. Лошади, почуяв неладное, беспокойно зафыркали и встали как вкопанные.

Там, где должна была быть деревня Стодолы, лежало черное пятно. Не руины, не пепелище — именно пятно. Словно гигантский каток прошелся по земле, сминая все, что попадалось на пути. От домов остались лишь обугленные, почерневшие печные трубы, торчащие из груды щебня и золы, как скорбные надгробия. Воздух, еще утром пахнувший весенней прелью, здесь был густым, тяжелым и едким. Он был пропитан запахом гари, холодного пепла и еще чем-то сладковато-приторным, от чего сводило желудок.

Никакого движения: ни дымка из трубы, ни крика петуха, ни лая собаки. Только воронье, поднявшееся с поляны с карканьем, нарушало гнетущую, леденящую душу тишину. Это была тишина смерти, абсолютная и всепоглощающая.

— Господи… — сорвалось с губ Бурсака.

Лицо молодого человека стало белым, как мел. Канунников не мог произнести ни слова, его лицо окаменело. Он резко дернул поводья, и конь шагнул вперед, к еще теплым руинам. Тропа, ведшая в деревню, была черной от пепла. И на этой черной ленте, у самого края, лежало что-то бесформенное, темное. Бурсак принял это за брошенную охапку тряпья. Но тряпье зашевелилось.

Они подъехали ближе.

Это была женщина. Вернее, то, что от нее осталось. Она была вся в грязи и саже, старая поношенная шаль прилипла к спине, насквозь пропитанная чем-то темным и липким. Она пыталась ползти, цепляясь обмороженными пальцами за мерзлую землю, оставляя на ней слабые бороздки и ржавые пятна. Услышав стук копыт, она остановилась и медленно, с нечеловеческим усилием повернула в ту сторону лицо. Оно было иссечено морщинами, залито кровью из рассеченной брови, но глаза… Глаза были живыми. В них горел последний, предсмертный огонь — не страха, а невыносимой муки и надежды, что придет же кто-то, отмстит. Ведь не должно на земле происходить такого, и чтобы земля терпела, сносила все это.

Канунников спрыгнул с седла и опустился перед ней на колени прямо в грязь.

— Мать?.. Кто?.. Немцы?

Женщина с трудом повернула голову, перевела взгляд на партизана. Ее губы, потрескавшиеся и окровавленные, шевельнулись, и хрип, похожий на шелест сухих листьев, вырвался из груди:

— Наших… всех… всю деревню… За вас… за партизан…

Она говорила с жуткими булькающими паузами, казалось, выплевывая слова вместе с кровавой слюной.

— Молодых… девок… ребятню… пешком… на станцию… В Германию, слышь… Остальных… в хату… и подожгли… Кто выбегал, всех постреляли…

Бурсак стоял рядом, сжимая в бессильной ярости сорванную с головы шапку. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Весь тот светлый весенний порыв, что гнал его сюда, обернулся чудовищным кошмаром. Он нервно вытирал шапкой лицо, даже не осознавая, что это не пот катится по его лицу, а слезы. Слезы от ярости и бессилия.

— А Свирид… — вдруг выдохнул Канунников с надеждой, которая еще трепетала в груди. — Старик Свирид, он здесь?

В глазах женщины мелькнула вспышка осмысленного ужаса. Она попыталась приподняться, судорожно схватив Канунникова за рукав.

— Свирида… — Ее голос на мгновение прочистился, став ясным и страшным в своей отчетливости. — Свирида… не свои… свой же… Переводчик ихний… из города… что в комендатуре… Друг он Свириду был… старый… А приехал с немцами… Вывел его на дорогу… поговорить, мол… и в упор… из пистолета… Лично… Я из-за забора видела… Сам… смеялся…

Женщина выдохнула последние слова, и сила, державшая ее, ушла. Тело обмякло, рука соскользнула с рукава Канунникова и безжизненно упала в грязь. Взгляд, устремленный в мартовское небо, помутнел и погас. Последнее, что она видела, — двух всадников на фоне дымного неба.

Бурсак отвернулся, и его вырвало. Он стоял, согнувшись, опираясь руками на колени, и давился горькой желчью, пока мир не перестал кружиться. Канунников не двигался. Он медленно, с невероятной нежностью поправил на женщине шаль, закрыл ей глаза и поднялся. Его лицо было не окаменелым, а страшным. В нем не было ни ярости, ни отчаяния. Была холодная, мертвая пустота, на дне которой зрела не человеческая, а какая-то древняя, стихийная ненависть. Он обвел взглядом пепелище, тело на дороге, а потом посмотрел на своего товарища. Голос лейтенанта прозвучал тихо, но с такой силой, что казалось, его слышала вся спящая под снегом земля:

— Видишь, Сашок? Вот она, ихняя «новая жизнь». Переводчик… Друг… — Он с остервенением плюнул в черную грязь. — Теперь у нас другая задача. И другая цель. Поехали.

Он развернулся, и в каждом его жесте, в том, как он вскинул ногу, сунув ее в стремя, было уже не терпение, а непреклонность скалы. Они уезжали отсюда не с надеждой, а с приговором, который вынесли фашистам. И весна, которая шла на смену зиме, пахла теперь не прелой листвой, а пеплом и кровью. В их сердцах горела жажда мести.

— Что же, Саша? Как мы теперь? — Бурсак теребил поводья и с надеждой смотрел на Канунникова.

— А вот так! — со злостью бросил лейтенант. — Я по следам за людьми. Они наверняка пешком их гонят к станции. Ты галопом в отряд, поднимай всех. У них одна дорога — через мосток через речку, если на станцию ведут баб. Встречаемся у моста. Я прослежу, посчитаю, сколько их, и встречу вас. А там уже решим, как нам поступить, чтобы ни одна фашистская тварь не ушла живой.

…Когда Бурсак примчался в отряд, его возле дома лесника встретила Зоя. Увидев лицо инженера, она испуганно зажала рот рукой. Первой мыслью было, что с лейтенантом случилась беда. Но Сенька, бросив поводья девушке, побежал в дом и, рванув дверь, с ходу крикнул:

— Собирайтесь все! Все скорее!

— Саша? — тут же выпалила Елизавета и беспомощно посмотрела на мужа.

— Ты что? — Романчук вскочил из-за стола, где он чистил трофейный пулемет. — Что случилось? Где Сашка?

— Там! — выпалил Бурсак и, рванув воротник на груди, чтобы легче было дышать, начал рассказывать.

Зоя стояла со слезами на глазах, Лиза в дверях сжала зубами палец, чтобы болью физической заглушить боль душевную. Сорока и Лещенко прибежали с улицы и с хмурым видом слушали рассказ. Максимов, повернувшись у рации, слушал, медленно стягивая с головы наушники. В доме стояла гробовая тишина, и только нервный голос Бурсака, казалось, бился в стенах, как обнаженный нерв.

— Вы бы видели, что осталось от них! От деревни! И эта женщина у дороги, она как будто за помощью ползла, из последних сил ползла, чтобы рассказать хоть кому-то…

— Все собираемся! — приказал Романчук и стал собирать смазанный пулемет.

Мужчины схватили оружие, стали подпоясываться ремнями с запасными магазинами для автоматов, рассовывать по карманам гранаты. Зоя тоже деловито схватила «шмайсер», сунула за пазуху пистолет. Максимов кивнул на девушку и тихо сказал Романчуку:

— Командир…

— Лунева, остаешься на базе, — приказал командир.

— Но, Петр Васильевич! — вспыхнула было девушка, однако Романчук строго смотрел на нее.

— Боец Лунева, это приказ! Охранять базу и радиостанцию! Остальные на улицу. Запрягать двое саней.

Когда партизаны унеслись на санях, к Зое подошла Елизавета и обняла ее за плечи. Девушка вздрогнула от неожиданности, настолько она была напряжена.

— Зоенька, не злись, — проговорила жена командира. — Ты просто пойми, что командовать должен один человек, а все подчиняться. Без этого нельзя воевать. Ты уж поверь жене командира. А тебя он оставил не потому, что не доверяет тебе. Ты нужна как второй радист. А если что случится с Максимовым? Мы же без связи останемся. А Егор тебя обучил, подмену себе подготовил, чтобы связь у нас всегда была с Большой землей!

— А почему тогда Петр Васильевич меня оставил, а не Максимова?

— Девочка моя, ты просто горячишься, сейчас в тебе эмоции говорят, а не разум. Ты подумай сама — разве ты сможешь в бою заменить Егора? Ты хорошо стреляешь из пистолета, не новичок в партизанской жизни, но его-то специально готовили, специалисты готовили для участия в боях. Он и минер, и радист, и… Он же всему, всему обучен! Ну, понимаешь?

— Понимаю, Лиза, — вздохнула девушка. — Ну просто так обидно, когда тебя не берут потому, что ты девчонка.

— Ну вот опять. Мы же только что с тобой разобрались, что причины были совсем другие, — рассмеялась Елизавета, и глаза Зои потеплели.

Они замолчали, каждая думая о том, что произошло в Стодолах, на какое дело поехали их товарищи. Война, как ты ужасна!

А Канунников думал только об одном — успеет Бурсак привести помощь или нет. Он для себя решил, что если немцы с женщинами дойдут до моста, то он вступит в бой один, чтобы спасти беззащитных людей. Нельзя допускать, чтобы гитлеровцы могли творить на советской земле такое черное дело. Безнаказанно это у них не пройдет. Стискивая зубы, он ехал верхом вдоль опушки, останавливаясь за толстыми деревьями и раскидистыми елями, чтобы снова взглянуть на маленькую колонну. Сердце лейтенанта сжималось, когда он смотрел на десяток ребятишек в возрасте не старше 12 лет и человек двадцать молодых женщин и девушек. Детей немцы посадили на сани, а женщины шли пешком, утопая в снегу, падая, когда ноги разъезжались на скользком насте. Саней было пять. Канунников насчитал двенадцать гитлеровцев. Старшим был у них мордатый, который развлекался тем, что, не слезая с саней, со смехом подгонял девушек длинной хворостиной, как скот.

Пять саней, на каждых по два-три немца с автоматами. Двое саней впереди, на каждых по два автоматчика, потом колонна женщин и снова трое саней. В двух последних сидят дети — это очень хорошо, что они отдельно от взрослых. Канунников уже прикидывал, как лучше атаковать колонну, чтобы не пострадали женщины и дети. С двух сторон, но основная часть стрелков слева, потому что сани в основном держатся между женщинами и лесом. Но кто-то должен подстраховать атакующих и справа. Вдруг какой-то гад бросится туда, прикрываться женщинами. В него придется стрелять с другой стороны, чтобы не задеть женщин. А если отряд не успеет, если по какой-то причине Бурсак не приведет помощь?

У Канунникова все похолодело внутри. Все придется делать самому, но немцев двенадцать человек. Была бы немецкая форма, можно было бы притвориться своим, раненым, лечь с двумя пистолетами на дорогу… Нет! Не может такого быть, чтобы Романчук не пришел на помощь! И лейтенант пришпорил коня и поскакал через лес к мосту, обгоняя толпу измученных женщин и их конвоиров. Он верил, он не мог не верить в своего командира и своих товарищей.

Прошло около получаса, прежде чем Канунников увидел наконец между деревьями открытое пространство, заснеженный берег речушки и деревянный мост. К счастью, пространство открытым можно было назвать условно. Ближний берег реки обильно порос кустарником и ивняком. Да и на всем расстоянии около трехсот метров от опушки до берега во множестве росли молодые деревца, а местами и старые вязы. «Хорошее место для засады, — подумал лейтенант, — я не ошибся в своих предположениях. Если не подоспеет отряд, буду пытаться что-то сделать один. Если удастся крикнуть женщинам, чтобы падали на снег, если они поймут и сразу все лягут, то будет проще, тогда есть шанс в ближнем бою перестрелять фашистов. Но слишком много "если", а при планировании боя на это расчет делать нельзя. Бой тем успешнее, чем больше командир предусмотрит и подготовит. А здесь…» Внутри все холодело при мысли о том, что этих женщин и детей ждет то же, что пришлось пережить ему самому, Лещенко с Бурсаком, дочери Романчука Светлане. «Не позволю», — стиснув зубы, подумал Сашка.

Тихий свист привлек внимание Канунникова, когда он спешился и повел коня, чтобы привязать в ельнике. Остановившись, лейтенант передвинул автомат на грудь и стал осматриваться по сторонам, поглаживая коня по холке. Но тут метрах в пятидесяти на опушке из снега поднялся улыбающийся Бурсак и замахал рукой, подзывая Сашку.

В овражке были все, и у Канунникова буквально отлегло от сердца. Он с благодарностью смотрел в лица товарищей, командира. Романчук привел всех мужчин отряда, даже Сороку. «Ну, — подумал Канунников, — вшестером то мы справимся с фашистами». Первым заговорил Максимов. Наверняка они с командиром уже обсуждали план засады, и старшина теперь еще раз все повторял для Канунникова.

— Мы атакуем колонну, когда передние сани подойдут вон к тому покосившемуся телеграфному столбу. Лещенко займет позицию у самого моста и вступит в бой, если немцы бросятся сломя голову на другой берег реки. Откроет огонь и, если надо, бросит гранату. Гранаты хватит, чтобы перейти мост на санях было невозможно. Командир и Сорока атакуют вон от того кустарника, я и Бурсак из-за березы выбиваем немецких солдат. А вот вы, товарищ лейтенант, как человек опытный и ловкий, да еще и хороший стрелок, подстрахуете нас с противоположной стороны дороги.

— То есть… — не понял Канунников.

— Они же могут попытаться укрыться от нашего огня за санями, да еще и за женщинами, за детьми. Это же нелюди! — со злостью пояснил Романчук. — Вот тут ты, Саша, сзади и нападешь, не дашь им скрыться за живым щитом.

Канунников озадаченно посмотрел на дорогу, едва накатанную полозьями редко проезжавших здесь этой зимой саней. Спрятаться там негде, а до ближайшего места, где хоть как-то можно было замаскироваться за кустом, было метров шестьдесят или семьдесят. Толку от своих действий Канунников не видел, но опытный старшина Максимов добавил с улыбкой:

— В этом и весь смысл. Мы вас, товарищ лейтенант, снегом забросаем. После последнего снегопада снег тут сухой, ветерок веет. Можно вас спрятать близко от дороги.

Времени на обсуждение не было. Сани с немцами и женщинами могли появиться в любой момент. Канунников взял с собой автомат, но больше всего он рассчитывал на два пистолета, которые держал в обеих руках, когда товарищи засыпали его снегом и заметали лапником свои следы. Стрелять ему придется быстро и точно. Тут очередями палить нельзя. Партизаны уже укрылись на своих позициях, когда из-за поворота появились первые сани. Двигались они медленно — видимо, женщины так устали идти, что подгонять их уже было бесполезно. А сдать для отправки в Германию нужно было как можно больше людей, да и немецкий ефрейтор уже устал развлекаться, подгоняя пленниц прутом.

Двое саней с пятью гитлеровцами ехали впереди. Еще двое саней, на которых везли детей, двигались в середине колонны. На каждых санях сидело по два солдата. И в последних санях, которые замыкали колонну, ехали еще трое фашистов. Партизаны хорошо видели, что немцы замерзли и даже злы из-за того, что им приходится заниматься таким неблагодарным делом, как перегонять женщин и детей на станцию. Хотя они не на передовой на восточном фронте и должны радоваться хотя бы этому обстоятельству. А может, у них сработала интуиция, нехорошее предчувствие? Тогда это очень вовремя!

Романчук и Сорока не могли промахнуться на таком расстоянии — от первых саней их отделяло всего метров сорок. Короткие автоматные очереди ударили по немцам. В первых санях был сразу убит солдат, управлявший лошадью, и та от испуга понеслась вперед, волоча зацепившееся сапогом мертвое тело. Ефрейтор и второй солдат растерялись. Они одновременно попытались и остановить лошадь, и начать стрелять в ответ, но у них не получалось ни то ни другое. В санях сразу двое фашистов были убиты, а женщины страшно закричали, не понимая, кого сейчас убивают. То ли гитлеровцев, то ли их самих. Несчастные истошно кричали, метались, но большая часть все же попадала в снег, пытаясь укрыться от пуль.

Бурсак и Максимов меткими очередями умудрились убить троих немцев, но оставшиеся четверо в последних санях соскочили в снег, залегли и принялись поливать очередями позиции партизан. Может быть, они и попытались бы прикрыться детьми, но перепуганные лошади понеслись в степь, увозя сани с детьми. И фашисты оказались на открытом пространстве. Один все же сообразил, как спасти свою жизнь. Он вскочил, схватил сгибом локтя за горло одну из девушек и, выставив перед собой автомат, начал пятиться в сторону саней, остановившихся неподалеку.

Вот теперь Канунников понял, что замысел командира не был пустым и бестолковым. Теперь спасти девушку мог лишь он один, потому что находился за спиной немецкого солдата. Но стрелять лейтенант тоже не мог с такого расстояния, потому что мог зацепить девушку. И тогда Сашка вскочил, став похожим на оживший сугроб, и с двумя пистолетами в руках бросился на врага. Один из солдат, отстреливавшийся от партизан, увидел его, но не успел повернуть оружие. Сашка дважды выстрелил в него на бегу, и немец уткнулся лицом в снег. Фашист, державший девушку и прикрывавшийся ею как живым щитом, тут же повернулся лицом к новому врагу. Но с девушкой в руках ему это сделать быстро не удалось. И Канунников бросился влево, чтобы жертва не оказалась между ним и врагом. Ему хватило секунды, чтобы в падении выстрелить еще дважды.

Немец рухнул, роняя автомат, а перепуганная девушка отпихнула от себя убитого, хотела убежать, но силы ее оставили, и она, сделав пару шагов, упала на колени. Канунников бросился к ней, с тревогой осматривая одежду — не покажется ли где кровь.

— Живая? Живая? — нетерпеливо спрашивал Сашка, теребя девушку, пытаясь понять, в каком она состоянии.

И тут, поняв, что все позади, что они спасены, что помогли свои люди, девушка вдруг бросилась Сашке на шею и разревелась, как маленький ребенок. Он гладил ее по голове, по спине и шептал какие-то слова, пытаясь приободрить, успокоить. Он видел, что немцы перебиты, что Лещенко один из последних бросился наперерез саням, которые неслись к мостику, видел, как он успел выстрелить и немецкий ефрейтор в санях упал на спину, прошитый пулями, а сам инженер, схватив лошадь под уздцы, повис на них, волочась почти под копытами животного, но все же умудрился остановить сани.

Все было кончено. Обезумевшие женщины метались, озираясь и приходя в себя. Они наконец начали понимать, что немцы мертвы, а они свободны, что им ничего не угрожает, что вокруг свои, мужчины с оружием в руках, которые спасли, защитили. Многие плакали и падали на колени.

— Сенька, лейтенант, ловите лошадей, возвращайте сани сюда! — командовал Романчук, а сам успевал поднимать с колен женщин, хватать их руки, пожимая и улыбаясь, произнося успокаивающие слова. Партизаны быстро успокоили женщин и вернули все сани на дорогу. Одна из бывших пленниц, высокая плотная женщина лет тридцати с толстой русой косой, выбившейся из-под платка, бросилась к Романчуку, понимая, что он тут старший.

— Как же нам теперь, дяденька, ведь хватятся немцы нас, своих хватятся!

— Ты вот что, дочка. — Романчук схватил женщину за плечи и чуть встряхнул, чтобы привести в чувство.

Он был всего лет на десять старше этой женщины, но сейчас важно было убеждение, важен был авторитет. И конечно, она не годилась ему в дочери по возрасту, но сейчас было важно не это. И Романчук стал объяснять:

— На сани садитесь — и в лес. Вы местные, вы эти места знаете. В свою деревню возвращаться нельзя, там все сожжено… Есть родня какая, знакомые в дальних деревушках? Отправляйтесь туда, прячьте детей, прячьтесь сами. Немцы всех населенных пунктов не знают, может, и не доберутся до вас. Быстрее, дочка, быстрее увози детей!

Ужас произошедшего за этот день настолько переполнял женщин, что они, даже смертельно уставшие, делали все быстро. И вот уже сани с детьми и женщинами исчезали в белой пелене начинающейся весенней пурги. Партизаны забрали все автоматы и полные магазины с трупов немецких солдат. Никто не разговаривал, все действовали привычно и молча. В какой-то момент Канунникову даже показалось, что товарищи сердятся на него за то, что он единолично принял решение напасть на фашистов, конвоировавших женщин и детей. Но когда все оружие было собрано и погружено на сани, к нему подошел Романчук.

— Ну, как ты, Саша? Переволновался, что мы можем опоздать? Мы не могли опоздать, не сомневайся. Ведь все, что мы делаем, в конечном итоге для них и делаем, за них и умираем. Тем более что дети всегда и во всем мире — это будущее страны.

От уставших лошадей валил пар. Партизаны ехали, неторопливо переговариваясь. Нервное напряжение прошедшего боя постепенно отпускало. Тем более когда все почувствовали запах дымка из трубы, а значит, их ждет тепло, горячая еда. Женщины будут рады, что вернулись все и что нет раненых. Зоя вон даже вышла встречать мужчин. Но тут же партизаны насторожились, с какой поспешной горячностью девушка бросилась к командиру.

— Петр Васильевич! Радиограмма от командования! — выпалила Зоя, подбегая к саням.

Максимов первым делом проверил, насколько Зоя правильно расшифровала текст радиограммы, затем посмотрел на Романчука, на других партизан и сообщил:

— Нам задание, товарищи. Командование приказывает взорвать железнодорожный мост в Циховичах через реку Дроздянку. Срок нам дан до пятнадцатого марта. Движение по мосту должно быть остановлено в период тринадцатого — пятнадцатого марта. Взрывчатку нам пришлют самолетом. — Максимов помолчал, а потом с улыбкой добавил не совсем к месту: — Вот так, товарищи!

— Так это что же, нам верят, да? — заулыбался Бурсак. — Товарищи дорогие, нам верят, в наши силы верят! Мы справились с взрывом станции, и теперь нам доверяют взорвать мост. Эх, разнесем мы его к чертовой матери! Одно жалко, что наши люди строили, наш народ, а нам взрывать. А потом нам же и восстанавливать.

— Ну, ты особо не радуйся, что мы его снесем так, что восстанавливать придется после войны, — покачал головой Лещенко. — Ты же инженер, ты понимаешь, что такие конструкции свалить не очень просто. Надо знать, где и как устанавливать взрывчатку. Если бы все так просто было, то послали бы звено штурмовиков или бомбардировщиков и свалили бы его в реку. Скажи, Егор Фадеевич. Тебя, кажется, учили мосты взрывать.

— Учили, — кивнул Максимов. — Ты прав, Николай, непростое это дело. Нагрузки на переплеты рассчитываются с запасом, пролеты способны выдержать большие нагрузки, и их бомбой не возьмешь, потому что железнодорожный мост этой конструкции — сплошное переплетение металлических конструкций. Даже бетонное перекрытие бомба или снаряд просто пробьет навылет, а тут ему и зацепиться не за что. Такие мосты, да и вообще мосты, взрывать рекомендуется так, чтобы наверняка нанести ущерб и остановить по нему движение и чтобы использовать для этого минимум взрывчатки.

— Ты можешь определить на глаз, сколько нужно взрывчатки для этого моста? — спросил Романчук.

— Конечно, — кивнул старшина. — Учили же. Придется устроить наблюдательные пункты за мостом, чтобы его разглядеть, выявить какие-то дефекты, которые, возможно, остались после последних боев, когда здесь проходил фронт. Да и систему охраны надо понять, условия, в которых придется нам действовать.

Максимов посмотрел на Зою, потом кивнул незаметно командиру на девушку и, поднявшись, сам подошел к ней.

— Ты молодчина, Зоя, — громко сказал Максимов так, чтобы слышали все в доме. — Справилась на отлично, приняв и расшифровав сообщение.

— Теперь у нас, можно сказать, второй номер есть, как в пулеметном расчете, — поддержал старшину Романчук и, подойдя к Зое, положил руку на ее плечо. — Теперь я могу на тебя надеяться.

Девушка осталась серьезной, только с солидным видом кивнула, мол, я и сама это знаю, но краска, выступившая на щеках девушки, выдавала ее удовольствие. Приятно, когда тебя признают за равную, когда ты что-то можешь не хуже других, а не считаешься слабенькой, нахлебницей и обузой для отряда.

…Романчук, Канунников и Максимов несколько часов рассматривали берег в том месте, откуда удобнее вести наблюдение за мостом. К объекту надо подобраться очень близко, чтобы видеть все немецкие посты, маршруты патрулирования на мосту и возле него, смену часовых. Нужно выбрать и оборудовать хотя бы два наблюдательных пункта, с которых наблюдение вести в течение нескольких дней. А еще нужно к этим местам, выбранным в качестве наблюдательных пунктов, мысленно проложить на местности маршрут.

— Склон слишком крутой, ты там не пройдешь, не проползешь, — покачал командир головой, когда Максимов предложил ему один из участков пути.

— Кустарник видите, который будет меня от фашистов скрывать? — спросил старшина. — Кустарник на крутом склоне не растет: корни вылезут и он погибнет. Значит, уклон там небольшой, он большим только отсюда кажется. За кустарником как раз проползти можно, а потом вон там ямка. Если накрыться белым маскхалатом, то там как у мамки в колыбели можно схорониться.

— Ох, рисковый ты парень, Егор, — покачал Романчук головой и опустил бинокль. — Но придется тебе верить. У тебя подготовка и опыт есть. Ты мне вот что скажи, мы второй день приглядываемся к мосту, ты для себя какие-то выводы сделал? Можно его взорвать или как?

— Незаметно ползать под носом у фашистов — дело нехитрое, — отозвался Максимов, не сводя задумчивого взгляда с моста. — А за этим сооружением наблюдать надо, рассматривать его с разных углов. Двух одинаковых мостов, как говорил нам инструктор, не бывает. Его вблизи увидеть надо, можно сказать, что руками пощупать, тогда уже точнее сказать можно, каким образом его можно взорвать. Если его уже повреждали во время боев и чинили, тогда у моста появилось больше уязвимых мест. Нарушенная конструкция такой и останется. Литая сталь или прокат всегда крепче, чем сварной шов, чем болтовое или клепочное соединение.

— Ну что же, старшина, решение принято, этому плану и будем следовать. Вы с Канунниковым наблюдаете, все фиксируете, а мы займемся подготовкой. И заряды подготовим, и в городе постараемся найти людей, которые этот мост знают. Строители или железнодорожники. Такие мосты хорошо охраняются, это я тебе как командир Красной Армии скажу. Задание простым не будет, может, даже и невозможным в какой-то момент покажется. Да только сдаваться нам нельзя. Нам командование доверило эту операцию. Такое доверие мы заслужили, и терять его никак нельзя. Очень много у нас в тылу у врага возможностей наносить ему урон, поражение ему наносить. Большая помощь нашей армии от этого. Это давно известно, еще со времен войны с Наполеоном.

Глубокой ночью Канунников и Максимов двинулись к мосту. Белые маскировочные костюмы, доставленные вместе с грузом самолетом, очень помогали. Партизаны ползли друг за другом, волоча обернутые в белую ткань вещмешки. На мосту один за другим менялись патрули. То и дело луч прожектора скользил по мосту, по реке, по крутому склону одного берега, по камышам низкой поймы другого. Иногда в небо взмывала осветительная ракета. Один раз за ночь проходила ручная дрезина с автоматчиками, которые осматривали полотно, конструкции моста. Делали они это не останавливаясь. Да и не спрячешься на мосту, если и захочешь. Все на виду, все переплетения стальных конструкций. Мешок или ящик поставить негде так, чтобы его видно не было часовым или патрульным с дрезины.

— Ну, вот здесь. — Максимов лег на бок в низинке, снял рукавицу и вытер ладонью лицо. — Давай, лейтенант, обустраивайся. А я пополз обратно. Сменю завтра ночью. Удачи!

Старшина исчез, и только тихий скрип снега еще некоторое время был слышен в ночи. Несколько минут Сашка осматривался, прислушивался, а потом достал из вещмешка малую пехотную лопатку и начал выгребать снег из-под себя, наваливая бруствер и следя, чтобы на него не попал снег с землей. Белизна снега на склоне должна быть одинаковая. Удачно росший куст скрывал наблюдателя от немцев, но не мешал смотреть на мост в бинокль. Приготовив бинокль, ученическую тетрадь, найденную в доме лесника, и карандаш, Канунников приступил к наблюдению. Он засекал время смены патрулей, интервалы, с которыми патрульные проходили свой участок, частоту взлета осветительных ракет и возможные причины их пуска. Немцы могли их пускать и просто так, по приказу начальства, а может, что-то им и мерещилось на мосту или под ним. Это было важно понять. Как и частоту освещения моста и берегов прожектором. Спать нельзя. И холод придется терпеть. Хоть и одет был Канунников в ватные штаны и телогрейку, хоть на ногах у него и были надеты валенки с двойными зимними фланелевыми портянками, хоть и проложены в портянках и под бельем на теле, по совету Максимова, газеты, все равно через несколько часов холод начнет забираться под одежду.

…Романчук не спал половину ночи, глядя в потолок и размышляя о том, как лучше выполнить приказ командования. Он командир и лично отвечает за выполнение приказа. Но кому нужен не выспавшийся, постоянно клюющий носом командир. На войне есть правило: есть надо не тогда, когда проголодался, а когда есть возможность. И спать нужно не тогда, когда хочется, а когда есть возможность. Часто приходится делать это и впрок. Вот Максимов сменил Канунникова у моста в снегу. Ему спать нельзя, а тебе следует обязательно! И пограничник заставил себя отключить все мысли и заснуть. Романчук редко видел сны, особенно в последние месяцы, когда спать приходилось нечасто, урывками. И тогда он просто проваливался в сон без всяких видений. И сейчас, лежа на сколоченной из нестроганых досок самодельной лежанке в доме лесника, он спал беспокойно. Его лицо, обветренное и осунувшееся за месяцы партизанской жизни, подергивалось от внутреннего напряжения. Рука с застарелым шрамом на костяшках пальцев то сжималась, то разжималась.

Пограничнику снилось лето. Не просто лето, а самый полдень самого длинного дня в году. Он стоял на территории заставы. Не на рубеже, прошитом колючкой и опаленном войной, а на той земле — прежней, идеальной, что существовала только в памяти. Солнце палило немилосердно, нагревая до блеска лафет пушки и золотя погоны. Воздух звенел от зноя и стрекота кузнечиков. Пахло полынью, смолой и горячим асфальтом дороги, что уходила за кордон.

Он был не один. Рядом, прислонившись к столбу, курил молоденький лейтенант, его заместитель, и чему-то смеялся, щурясь на солнце. У караульного помещения дневальный, скинув гимнастерку, поливал из брезентового ведра огурцы на грядке. От реки доносился смех и всплески — это купались его ребята, его мальчишки, голосов которых он уже не услышит никогда. Никто…

Вдруг лейтенант перестал смеяться. Кузнечики разом умолкли, будто по команде. Дневальный замер с ведром в руке, и вода из него лилась на землю бесконечной серебряной струей, не растекаясь, а уходя в сухую землю без следа. Смех с реки сменился нарастающим неясным гулом. Романчук обернулся. На дороге, той самой, что вела за кордон, поднималась пыль. Но не белая, летняя, а какая-то густая, черная. И сквозь гул уже можно было различить лязг гусениц и гортанные крики. И его сердце, сердце солдата, сжалось в ледяной комок, а тело отказывалось двигаться. Он пытался крикнуть «в ружье!», но горло будто было сжато тисками. Он пытался выхватить из кобуры табельный пистолет, но рука не слушалась.

И тогда он увидел их лица. Солдат у пушки, дневального, лейтенанта — они смотрели на него не с испугом, а вопросительно. С тихим бесконечным упреком: «Что же ты? Ты же командир. Ты же должен был нас защитить».

Черная пыль на дороге сгущалась, превращаясь в танки с крестами. А с другой стороны, из-за спины, из Спокойной страны, накатил волной холод. Капитан оглянулся и увидел, что позади нет ни домов, ни дымков из труб, ни полей. Позади была бескрайняя, безжизненная снежная равнина, и по ней метелил колючий, пронизывающий ветер. Он остался один. На рубеже, которого уже не было. Перед лицом надвигающейся стали. Чувствуя вину. Романчук закричал. Беззвучно, из последних сил, напрягая каждую мышцу…

И проснулся.

Он сел на лежанке, задев головой висевший на гвозде автомат. В груди кололо, сердце билось о ребра, как птица о сеть. В ноздри ударил знакомый запах — прелой хвои, дыма от печки, махорки и влажной кожи сапог и подсыхающих у печки валенок. Сквозь пыльное стекло окна пробивался сизый свет зимнего утра.

Из темноты появилась Лиза. Она подошла, села рядом, провела рукой по волосам мужа и тихо спросила:

— Что с тобой, Петя? Что случилось?

Романчук провел ладонью по лицу, смахивая не снег и не пыль, а липкий холодный пот. Он сделал глубокий вдох, выдох. Прислушался. Из-за окна доносился мерный скрип шагов часового по снегу. Сейчас там ходил с автоматом Сорока. Он не где-то в страшном лете 41-го. Он здесь. Сейчас. Его лес. Его война.

— Все в порядке, Лиза, — хрипло ответил Романчук, уже собирая в кулак всю свою волю. — В порядке. Это просто сон. Ты ложись, ложись…

Но лечь не пришлось. На улице послышались голоса — это Сорока разговаривал с вернувшимся из города Лещенко. Тут же на голос подняла голову Зоя. Только Сеня Бурсак спал как убитый, сменившись час назад с поста на улице, согревшийся под тулупом и спавший как младенец. Он не проснулся, даже когда в дом ввалился уставший Николай и буквально упал на табурет у входа.

— Ух, метет там, как будто и не март месяц, — стаскивая валенки, пробормотал Лещенко.

Женщины принялись растапливать печку, греть чайник на плите, а Николай, натянув на ноги теплые сухие шерстяные носки, подсел к командиру за стол. Романчук протянул разведчику кисет с махоркой, и тот занялся самокруткой, с жадностью втягивая носом запах табака.

— Дело такое, Василич, — говорил Лещенко, заклеивая языком край бумажки. — Есть в городе один инженер. Толковый старик, между прочим, по специальности как раз «мосты и тоннели». Где живет, узнал, но ты приказал пока не соваться, вот я и вернулся. Живет на второй улице от бывшего парка в частном доме. Домик когда-то был солидным, а теперь запущенный. И сад, говорят, у него до войны был знатный. К нему ходил помогать один специалист, «мичуринец». То ли правда, то ли нет, но этот инженер по фамилии Бойко консультировал проект строительства этого моста.

— Ты там не наследил? — покачал головой Романчук. — Откуда так много информации об этом инженере?

— Ты не поверишь, командир, но средства массовой информации во все времена были самыми важными источниками. Когда-то это были слухи с базара, когда-то рисунки на стенах пещер, выбитые каменным зубилом, а когда-то…

— Коля, не темни! — строго приказал командир и покачал головой.

— Да ладно, — рассмеялся Лещенко, с наслаждением закуривая и выпуская струю дыма в потолок. — Забежал погреться к одному старику. Тот поскользнулся на улице, коленку расшиб. Я ему и помог до его халупы добраться, банку тушенки с ним на двоих умяли, чекушку водки. Старик библиотекарем был, а сейчас считает себя врагом человечества, потому что топить ему дома печку нечем, он книгами и топит. В основном, конечно, справочниками и газетами. Так, чтобы хоть чайник согреть да руки у огня подержать. У него я и увидел подшивку газет из старой библиотеки и с фотографией их моста, а рядом фото трех деятелей. Один, значит, довоенный местный голова, второй — железнодорожник, который первым провел по мосту состав, а третий — этот инженер Бойко. Кстати, эту газетку я первым делом в печке сжег, чтобы ни у кого не осталось вопросов, а что я там делал у этого библиотекаря.

…Немецкий гарнизон в Циховичах был небольшим, но патрулей на улицах, в том числе и местной полиции, набранной из местных, было достаточно для того, чтобы влипнуть в неприятности. Но Романчук уже научился ходить по оккупированным врагом городам. Да и Лещенко дал несколько хороших советов, где и как лучше ходить. Дом инженера Бойко оказался не такой уж «халупой», каким его описал Лещенко. Через час, поплутав по улочкам и постоянно проверяя, не следит ли за ним кто-нибудь, партизан добрался до нужного места. Конечно, и сам дом, и двор с садом были основательно запущены, но все же чувствовалось, что до войны тут все было хорошо устроено и поддерживалось с большим вкусом и трудолюбием. Прохожих на улочке на краю города было мало. Большая часть окон завешена плотными занавесками, а то и просто старыми одеялами. Там, где имелись ставни, они были закрыты даже днем.

Романчук не стал сразу заходить в дом. Хозяина могло просто не быть дома, или у него в гостях мог оказаться кто-то нежелательный. Да и немцы могли заинтересоваться инженером. А мог Бойко и просто не открыть дверь. Но партизану повезло, и не пришлось долго ходить по улице и присматриваться к дому Бойко, соседним домам, обстановке на улице. Старик с неопрятной седой бородой, в рваном ватнике соскребал деревянной лопатой снег со ступеней дома. Лопата была старая, с большими щербинами, а снег во время оттепели подтаял и примерз к деревянным ступеням. У старика плохо получалось, но он продолжал старательно скрести. Калитка, ведущая во двор, не запиралась на замок или щеколду. Это было хорошо видно сквозь редко прибитые доски. Запиралась она на свернутую кольцом ржавую проволоку.

— Доброго здоровья вам, Иван Евсеевич, — бодро, но не очень громко сказал Романчук, войдя во двор и остановившись возле хозяина дома.

Старик продолжал работать, даже не повернув головы в сторону гостя, но, судя по тому, как недовольно сошлись на переносице его брови, он присутствие постороннего человека осознавал. Романчуку это поведение инженера не понравилось, и он, изображая веселую усмешку, протянул руку к лопате.

— А может, я вам помогу, Иван Евсеевич! Сейчас в два счета вам порог очищу, а вы пока перекурите!

— Нету у меня ничего, — проворчал старик, продолжая свою работу.

— Чего нету? — удивился партизан.

— Ничего нету, — повторил старик, — денег нету и еды нету. Иди подобру-поздорову.

— Да мне ничего и не надо, Иван Евсеевич, — вздохнув так, чтобы это заметил старик, ответил Романчук. — Мне бы помочь вот вам, а вы бы погреться пустили. Я же не просто так, я хожу, ищу, чем людям помочь, а они и мне чем-то помогут. Нет у меня ни лома, ничего нет. Только вот руки и остались.

Партизан показал свои широкие крепкие ладони с мозолями, покрутил ими, как бы демонстрируя подтверждение своих слов, и стал рассказывать, что он в прошлом инженер, а сейчас должен искать пропитание как простой рабочий. Хорошо, что в свое время научился руками работать. Теперь инженеры никому не нужны, нужны рабочие, кто может что-то починить, исправить. Врать не хотелось, но война и оккупированная врагом территория — не место для откровений. Уж, по крайней мере, не сразу нужно откровенничать.

Старик поставил лопату к стене дома, так и не добившись победы над наледью у порога, и пошел в дом. Романчук решил рискнуть и двинулся следом. Старик никак не отреагировал на действия незнакомца. Романчук пытался понять этого человека, он не знал, как ему самому себя вести с Бойко, но уходить просто так было глупо и вредно для дела. Но старик продолжал вести себя странно. Не глядя на гостя, он присел у печи, разжег огонь и поставил на плиту старый чайник. Пока закипала вода, Бойко копошился на кухне, то перекладывая дрова, то стругая лучину, то перебирая какие-то тряпки в ящике стола. Он молча сопел во время своего занятия, и Романчук терпеливо ждал, прислушиваясь к этим звукам. То ли вздыхал одинокий старик, то ли всхлипывал.

Неожиданно сняв с плиты закипевший чайник, Бойко водрузил его на стол и достал из шкафчика две чашки. Он бросил в каждую несколько щепотей какой-то сушеной травы и залил кипятком. Это было уже что-то, какое-то развитие событий. А партизан ведь уже начал свыкаться с мыслью, что у старика совсем плохо с головой. И тогда Романчук решил не ломать голову, а приступить к действию. Но только осторожно, ненавязчиво. Кто его знает, как может измениться настроение старика. Правда, если он ничего уже совсем не соображает, то и сидеть здесь нечего. Жалко, конечно, видеть в таком состоянии человека, который некогда был замечательным инженером. Но, может, это просто старческие странности, привычка быть нелюдимым?

И Романчук заговорил, прихлебывая ароматный напиток, заваренный высушенными травами. Он говорил о том, как много всего создано человеком в XX веке: какие дома, заводы, мосты. Это все ведь нужно было придумать, и как далеко шагнула человеческая мысль, инженерная мысль. И Петр Васильевич в своих рассуждениях плавно перешел к железнодорожному мосту. Он говорил, что это надежная, почти вечная конструкция из стали, способная выдержать огромные нагрузки в течение многих десятилетий, а то и дольше. И в то же время, как может быть хрупка конструкция, если ее очень неудачно повредить в определенных местах.

— Вы ведь, Иван Евсеевич, оканчивали техническое учебное заведение и именно по специальности «мосты и тоннели». Я даже слышал, что вы хорошо знаете наш железнодорожный мост через Дроздянку. Вас же приглашали для консультаций во время проектирования и даже когда он строился, потому что возникли какие-то непредвиденные трудности в процессе работ?

Старик кивал, то ли соглашаясь, то ли показывая, что слушает собеседника. Неожиданно он заговорил низким хрипловатым голосом, но совершенно не о железнодорожном мосте. Бойко стал рассуждать о современной архитектуре, а потом перешел к мыслям о том, что человеку нужны современные условия для жизни. Горячая вода, теплый туалет и вообще тепло в доме. Это было больше похоже на старческое брюзжание человека, который живет в старом доме без удобств, должен топить каждый день печку и по нужде ходить на улицу в продуваемый ветром деревянный нужник.

Бойко попытался вернуть разговор снова к мосту, уточняя год, в который началось его строительство, но старик его разочаровал, заявив, что еще мальчишкой бегал смотреть на строительство. Петр Васильевич мягко решил уточнить год, и выяснилось, что Бойко не может сказать, какой сейчас идет год, и вообще путается в годах. Еще около часа Романчук потратил на попытки вернуть разговор к мосту, задавая прямые вопросы о том, где у моста слабые места, но Бойко никак не реагировал на вопросы, продолжая ворчать и брюзжать на неудобства и холода. А потом так вообще окунулся в воспоминания отдыха в Гаграх, где тепло и где он познакомился с какой-то балериной. Посмотрев еще раз в мутные и ничего не выражавшие, кроме застарелой боли, глаза старика, Романчук поднялся, поблагодарил за угощение и, застегивая пальто, направился к двери. Бойко ничего не сказал в ответ, глядя буквально сквозь своего гостя. Он сразу уткнулся в свою чашку, продолжая отхлебывать травяной чай.

На улице было темно по-зимнему, но в воздухе уже витали весенние запахи. Пограничник отогнал посторонние мысли. Сейчас не время думать о весне, запахах, о дочери и сыне, по которым он скучал. «Они сейчас в безопасности, — подумал Петр Васильевич, — а мы с Лизой должны сражаться здесь, чтобы война быстрее закончилась». Мужские голоса он услышал почти сразу и присел у забора, выглядывая поверх кустарника на узкую улочку. В окнах домов почти не было света, да и улица не освещалась. И в этой темноте было непонятно, какие дома были жилые, а какие брошены хозяевами. Кто-то из них, возможно, уехал в эвакуацию, кто-то погиб.

Он различил характерные для полицаев черные шинели со светлыми отворотами на рукавах и такого же цвета воротниками. Полиция, полицаи, как презрительно называло местное население этих предателей, пособников врагов. Их было человек десять. Держа винтовки в опущенных руках, они обходили улицу, барабанили в окна, приказывая хозяевам выйти. Если из дома никто не отзывался, ногами выбивали двери. Впрочем, двери, как правило, были не заперты, а дома разграблены. Надо убираться, пока есть возможность, пока полицаи далеко.

Темная фигура капитана Романчука бесшумно скользила вдоль забора. Он свернул в соседний переулок, который вел к окраине Циховичей, и сразу же замер на месте. Два полицая медленно шли вдоль забора, озираясь по сторонам. Партизан буквально застонал от бессилия. Так глупо попасться! Он сейчас не может вернуться в соседний переулок, не может подняться в полный рост, потому что его сразу заметят эти двое. И стрелять нельзя, потому что вокруг полно врагов и они сразу бросятся на звуки боя. И тогда ему точно не уйти. Не уйти, потому что на соседней улице все ближе шум, голоса полицаев. Романчук замер, вжимаясь в шершавую кору старой липы. Из-за поворота, от частных домиков с покосившимися заборами, донеслись приглушенные голоса, грубый смех и глухой удар приклада по воротам.

Партизан бесшумно отступил в густую тьму между двумя домами, где пахло влажной землей и гнилью из развалившегося сарая. Отсюда, из-за угла старого, покосившегося забора из темного горбыля, было видно все. Двое полицаев, с винтовками за спиной, методично осматривали дворы. Фонарь в руках одного из них бросал на землю прыгающие уродливые пятна света. Мысли в голове пограничника проносились вихрем. «Бежать направо к околице? Слишком открытое поле. Стрелять? Поднимет на ноги весь гарнизон. Остается одно — стать призраком, частью этой ночи, этого забора». Романчук присел на корточки, слившись со старой травой, приваленной к забору. Но фонарь, как назло, пополз в его сторону. Луч скользнул по сапогу, задержался на нем. И тут же раздался окрик, который заставил похолодеть все внутри:

— Эй, кто там? Выходи, руки чтобы видел!

Чтобы принять правильное решение, оставались всего мгновения. И решение пришло. Не как рассудочная мысль, а как животный инстинкт выживания. Сейчас от того, как он сможет сыграть эту роль, преобразиться, зависела жизнь. И луч фонаря высветил уже другого человека — сгорбленного, беспомощного, пьяного до скотского состояния. Романчук не вышел на зов полицая, а буквально вывалился из-за угла, грузно споткнулся о пенек и, бессвязно бормоча, поплелся навстречу полицаям, покачиваясь и волоча ноги. Руки его висели плетьми, голова свесилась набок, губы еле шевелились, издавая хриплые, нечленораздельные звуки.

— О, еще один гуляка праздник справляет! — то ли с осуждением, то ли с завистью процедил сквозь зубы первый полицай, коренастый детина с обвислыми усами. — Давай, пьянь, документы.

Романчук, пошатнувшись, остановился перед ними, глупо ухмыляясь в полумрак. Он старался не дышать. От пьяницы должно пахнуть брагой, дешевым самогоном, но Романчук на самом деле трезв, а надо изображать пьяного. Так долго не продержаться.

— До-кументики? — залепетал он сиплым, пьяным голосом. — Аусвайс. Уважаемые паны… я свой… здешний… Олесько-бочар… Шинок закрыли, никто не наливает, а жрать охота…

Второй полицай, который был моложе, с отвращением толкнул его прикладом в плечо.

— Кончай тут валандаться! Тебе сказали, давай бумагу, а то…

Первый, с усами, усмехнувшись, сделал шаг вперед. Фонарь скользнул по фигуре пьяницы, по его ногам, потом выше по пальто.

— Постой, Ванька. Глянь-ка, а одежа на нем хоть и грязная, а добротная. Не бочарская. Может, не того… «Лесной» он?

В глазах полицая отразился азарт охотника. Он протянул руку, чтобы схватить Романчука за грудки. И это была его последняя в жизни ошибка. Мгновение, только одно мгновение разделяло пьяного, беспомощного мужика и смертоносную машину, партизана, советского командира. Люто ненавидящего фашистов и предателей. Сгорбленная фигура выпрямилась, превратившись в стальную струну. Глаза, секунду назад мутные и бессмысленные, сверкнули стальным блеском. Бормотание оборвалось. Рука Романчука молнией рванулась вперед, выдергивая из рукава финку. Движение было отработано до автоматизма — короткое, резкое, безжалостное и очень сильное.

Коренастый полицай не успел не то что вскрикнуть, а даже удивиться. Острая сталь вошла ему под основание ребер, точно найдя щель в броне, и предатель, согнувшись пополам, застонал и повалился на бок. Петр Васильевич, не вынимая клинка, сильным движением удержал падающее тело перед собой, как мешок с опилками, прикрываясь телом убитого от второго полицая, опасаясь, что тот успеет выстрелить. Тот, молодой, на секунду остолбенел: он никак не мог поверить в случившееся, в то, что пьяный беспомощный человек вдруг в одну секунду убил ножом его сильного, опытного товарища. Его рука успела повернуть винтовку. Но эта секунда, пока он, опешив, таращился на незнакомца, стоила ему жизни. Оттолкнув тело первого полицая, Романчук был уже рядом. Вспышка ярости, холодной и беспощадной, и снова взмах руки. Молодой полицай лишь успел увидеть близко перед собой бледное, искаженное ненавистью лицо и блеск металла, прежде чем лезвие скользнуло по его горлу. Сильная рука зажала горло парня, заглушив крик.

Тишина. Снова наступила тишина. Романчук тяжело дышал, прислушиваясь к голосам и звукам, доносившимся из соседнего переулка. Он стоял, напряженный и готовый к бою, прислушиваясь к звукам в ночи. Ни криков, ни бегущих шагов. Там никто не понял и не услышал этой схватки, значит, есть еще время попытаться скрыться. Не теряя ни секунды, партизан подхватил одно тело и перетащил его в ту самую темную нишу за забором, где недавно прятался сам. За ним следом он перетащил и второе тело. На снегу под ногами осталось пятно крови, вытекшей из горла убитого полицая, но сейчас это уже неважно. Вытерев лезвие финки о шинель одного из полицаев, Романчук погасил фонарь и швырнул его в темноту огорода. Он еще раз окинул взглядом место схватки, решив, что не оставил слишком много следов.

Романчук повернулся и бесшумно растворился в ночной темноте. Через несколько минут он очутился на опушке спасительного молчаливого леса. И только теперь до партизана донеслись крики. Полицаи обнаружили пропажу двух товарищей, а может быть, и нашли их тела.

— Привет вам от отряда «Дяди Васи», — усмехнулся Романчук.

На следующий день Лещенко и Бурсак отправились в город. Романчук предупредил товарищей, что полиция, а может, и немецкая комендатура примет меры и станет искать тех, кто убил двух полицаев. И поэтому вести им себя придется осторожнее.

Бурсак не стал возражать командиру, но, когда они с Николаем подошли к опушке, Сеня заявил:

— Ты думаешь, что из-за каждого вот такого случая нападения немцы будут переворачивать весь городок? Очень сомневаюсь, чтобы из-за полицаев они так напрягались. Понимают же, что убить их могли не партизаны или подпольщики, которые готовят диверсию в городе, а просто люди, которые ненавидят предателей. Во всем мире не любят предателей, это же закон.

— Ты давай не храбрись лишний раз, Сенька, — строго сказал друг. — Осторожность еще никому не мешала.

— Не хочешь опять в лагерь попасть? — мрачно спросил Бурсак, вспоминая время, проведенное в немецком Аушвице.

— Не хочу время терять, хочу использовать каждый день, чтобы с врагом сражаться, — ответил Лещенко. — А лагерь нам с тобой не грозит. Нас теперь сразу вздернут на виселице посреди площади.

Присматриваясь к мастерским, к рабочим железнодорожникам, партизаны заметили, как работают эти люди. Ясно, что не от хорошей жизни они пошли работать на оккупантов — нужно что-то есть, чем-то кормить семью. Видно было, что атмосфера царит напряженная в мастерских, где ремонтируется подвижной состав. Этих же рабочих немцы используют для ремонта путей на мосту. Интересно, что рабочие, которым разрешалось устраивать перекуры каждые два часа, собирались в курилке — специально отведенном месте — и курили молча, почти не глядя друг на друга. Иногда вполголоса о чем-то говорили, но сразу замолкали, когда появлялся мастер-немец. Мастер, кстати, относился к русским рабочим с пренебрежением, его боялись. И стоило ему появиться в последнюю минуту официального перекура, как все вскакивали, бросали окурки и спешили на свое рабочее место.

На следующее утро партизаны отправились на местный рынок потолкаться среди людей, попытаться услышать их разговоры.

— Ты веришь, что рабочие из мастерских захотят нам помогать? — спросил Бурсак. — Или думаешь, что они за кусок хлеба и из-за страха за свои семьи смогут нас выдать фашистам?

— Ты, Сенька, слишком просто рассуждаешь, — покачал головой Лещенко, остановившись у пустого прилавка и внимательно осматриваясь по сторонам.

— Почему? — не понял Бурсак, останавливаясь рядом и закуривая.

— Да потому что в жизни так просто не бывает. Люди выживают, они без защиты остались один на один с врагами, они не знают, что происходит на фронте, а враг наверняка пичкает население ложной информацией, что Советского Союза больше нет, что взяты Москва, Ленинград. Как им быть, особенно тем, у кого на руках дети, больные родственники? А то, что не сразу согласятся помогать, если мы прямо обратимся, так и тому есть объяснение. Они же в нас увидят первым делом провокаторов из полиции или гестапо. Думаю, тут на оккупированной территории остались люди битые-перебитые, хлебнувшие горя по самые ноздри. Не нам с тобой их осуждать.

— Мы с тобой тоже хлебнули немало, — мрачно возразил Бурсак.

— Немало, — согласился Лещенко. — Да только у нас с тобой не висит на шее ребенок, жена или мать-старушка. Мы сейчас на этой территории свободны и отвечаем только за самих себя, можем смело воевать и не думать, как там ребенок в наше отсутствие и принесем ли мы сегодня домой еды, чтобы никто в семье не умер от голода.

— Смотри! — Бурсак вдруг наклонил голову и показал кивком в сторону женщины, пытавшейся обменять на продукты пуховый платок. — Да не на нее, а рядом, рядом с ней!

И теперь Лещенко узнал эту женщину. Он вчера ее тоже видел в мастерских — она была у рабочих кем-то вроде поварихи. Вчера из большого армейского термоса она разливала какой-то суп по тарелкам рабочим. Или в мастерских было место, где можно готовить, или она готовила дома и приносила мужчинам на работу горячую еду. Сейчас она стояла и что-то держала в руках, предлагая проходившим мимо потенциальным покупателям.

Бурсак и Лещенко двинулись к женщине. Пока Семен осматривался, держал в поле зрения весь небольшой рынок на случай появления опасности, Лещенко не спеша подошел к женщине, присмотрелся к ней со стороны, к другим продавцам, а потом подошел ближе. Да, это была она — та самая женщина, что кормила железнодорожных рабочих в мастерских. И тот же непослушный завиток волос, выбивающийся из-под платка, и та же самая родинка слева возле верхней губы. К его удивлению, женщина пыталась продать или обменять золотые сережки с маленькими голубыми камешками. Наверное, это был поступок отчаяния, потому что трудно представить себе в оккупированном фашистами городе человека, который стал бы выменивать на продукты золотые украшения. «Хотя нет, — подумал Лещенко, — можно представить. Приходилось уже встречаться с такими личностями, которые пытались даже в таких условиях наживаться на чужом горе, на чужой беде».

Николай решился подойти к женщине, когда та убрала сережки, явно намереваясь уйти домой. Он заговорил с ней и сразу почувствовал, как эта женщина ухватилась за мысль, что вот наконец появился покупатель, который поможет, который купит. И столько было боли и мольбы в глазах этой несчастной, что сердце партизана сжалось.

— Что-то случилось у вас, раз вы хотите обменять на лекарства драгоценности?

— Дочка… девочка, — заговорила женщина, опустив голову. — Не совсем дочка, не моя, а одного хорошего человека. Девочка может погибнуть, а он недавно похоронил жену и вот теперь совсем может остаться один на этом свете. Девочка так страдает, а врач сказал, что у нее коклюш. Старичок один. Но он умер два дня назад, и больше нет врачей, некому посоветовать.

Женщина говорила так торопливо, как будто боялась опоздать или боялась, что ей не поверят, не поймут всей серьезности положения, всей трагедии. Она то опускала глаза, то снова с мольбой смотрела в лицо незнакомого мужчины.

— Мужчина ваш знакомый, родственник? — спросил Лещенко.

— Нет, не родственник, — замотала женщина головой, и на ее глазах появились слезы. Она даже не думала, что расспросы этого человека могут иметь еще какой-то смысл. Раз спрашивает, значит, важно, значит, сочувствует. — Его жена была моей подругой, как сестра мне. Мы с ней вместе выросли…

— Ее муж железнодорожник? — решился уточнить Лещенко. — Я видел вас вчера в железнодорожных мастерских, вы кормили рабочих.

— Да, — с болью в голосе отозвалась женщина. — Там хоть как-то можно прокормиться. А я помогаю. Рабочие скидываются, кто чем может, а я им варю. Так хоть можно поесть горячего, а работа тяжелая…

— Как вас зовут? — перебил женщину Лещенко.

— Галина, — растерянно пробормотала женщина.

— Вы, Галина, завтра к полудню приходите сюда, — положив свою ладонь на руку женщины, предложил партизан. — Приходите, и я приду, и мы вместе решим, как помочь вашей девочке. А драгоценности свои спрячьте подальше. Они еще пригодятся дочери вашей подруги в виде приданого.

Лещенко улыбнулся и посмотрел в глаза Галине. Та помолчала несколько секунд, потом, соглашаясь, закивала, вытирая слезы и старательно завязывая сережки в узелок из носового платка. Она не знала, что сказать, как отблагодарить. Да и не за что еще было благодарить. Несчастная не знала, что потребует этот человек в обмен, но была, казалось, готова ко всему. Да и не мог он потребовать чего-то страшного и ужасного. Хорошие глаза у этого человека, добрые, только кроется в них своя боль, свое горе. А такие глаза не врут. И она поверила.

— Я приду. Хорошо.

Романчук очень удивился, когда поздно ночью в отряд возвратился один Лещенко без Бурсака. Николай сразу объявил, что ничего с Семеном не случилось, что он оставил своего молодого товарища наблюдать за обстановкой, за мастерскими и домом одной женщины. И что именно из-за этой женщины Лещенко торопился вернуться в отряд. Он подробно рассказал о том, что они видели, про женщину в мастерских, а потом о том, как встретили ее на базаре, об их разговоре.

— Понимаешь, Петр Васильевич, — торопливо говорил инженер, — если мы ей поможем, то через отца этой девочки сможем подобраться к мосту, по крайней мере узнать многое о нем. Они же там бывают, пути чинят. А Елизавета может осмотреть больную, лечение назначить. У нас же есть лекарства, которые прислали с Большой земли, есть хороший запас для отряда. Я понимаю, что твоя жена не врач, но она же опытный медик, медсестра, она знает больше каждого из нас о болезнях.

— Николай, ты глупости предлагаешь, — проворчал Романчук. — Ну какая Лиза врач, какие болезни!

— Я тоже считаю, что нельзя соглашаться на это, — вмешался Сорока. Особист подошел и сел на лавку рядом с Лещенко и положил ему руку на плечо. — Ты понимаешь, Коля, что это может быть хитрым способом гестапо поймать и уничтожить нас?

— Нет. — Помолчав и посмотрев на Сороку, Лещенко уверенно покачал головой. — Нет, Олег, я видел ее глаза. Так не сыграешь. Тут горе, тут такая боль, что сыграть невозможно. И потом — откуда гестапо знать про нас, про то, что мы на эту Галину выйдем, что захотим ей помочь, а через нее найти контакты с рабочими железнодорожниками?

— А у них работа такая, Коля, они же только этим и занимаются, что ищут партизан, подпольщиков, стараются разными оперативными комбинациями выявить нас. И потом, они же не дураки там, они же понимают важное значение такого железнодорожного моста. Даже мы и без связи с командованием знаем через местное население, слышали о тех диверсиях, которые проводят партизаны в Белоруссии. А уж гестапо и подавно получает подробную информацию и строгие приказы искать, найти и уничтожить партизан. А что, по-твоему, значит — охранять мост? Просто сидеть с ружьем и ждать? Нет, дружок, — это значит проводить разные мероприятия, понимать и ждать партизан, когда они будут интересоваться мостом, искать к нему подходы. Вот тут-то они и подсовывают своих агентов, всяких завербованных — кого купленного, кого запуганного, чтобы мы на них клюнули.

Лещенко вытаращил глаза и удивленно посмотрел на Сороку, потом на Романчука, ища у того поддержки, настолько слова особиста были ему непонятны и казались сказочной нелепостью. Но командир неожиданно вздохнул и, соглашаясь, кивнул.

— Вообще-то Сорока прав, Коля. Он знаком с этой работой, он же сам контрразведчик. А интерес к таким объектам, как действующий железнодорожный мост, у советской разведки и партизан должен быть. Они это понимают.

— Подождите. — Лещенко вскочил с лавки и принялся в негодовании мерить шагами комнату от печки до занавески, отделяющей комнату от кроватей женщин. — Подождите, что вы мне про контрразведку и все такое говорите. Мы что, из-за этого не станем выполнять приказ командования?

— Никто же не говорит, что мы не станем выполнять приказ, — произнес Сорока. — Мы же говорим об осторожности и возможной фашистской провокации!

— Послушайте, я не ребенок, — остановившись, заявил Лещенко. — Я много чего повидал, и всяких фашистских провокаций тоже. Я с Сенькой в лагере сидел! А уж там провокаций было много и на любой вкус. Из нашего барака человек двадцать в печь отправили за одну осень. И именно провокаторы отправили. Даже до побегов дело не дошло! Ребята, я вам про ее глаза говорю, не врут глаза женщины! И другого шанса подобраться к мосту нам может и не представиться.

— Я пойду с Колей, — неожиданно вставила Лиза и подошла к столу. — Он прав, и этот шанс надо использовать. А с коклюшем я смогу справиться, если все не запущено до крайности. Но тогда и врач не справится, а только организм. Попробовать мы должны. Я соберу лекарства? Да, Петя?

Романчук посмотрел на жену. Сейчас ему предстояло принять решение, ему необходимо принимать решение. И все же он доверился опыту Лещенко и своей жены. Сорока был прав, но его правота — это условия, в которых живет и сражается отряд. А отряд еще должен и побеждать, а без риска победы не бывает.

— Собирайся, Лиза! — кивнул командир. — Выходим рано утром.

Лещенко скрыл улыбку, увидев, как Сорока развел руками, показывая, что он остался при своих убеждениях и просто подчиняется решению командира. Капитан Сорока был дисциплинированным человеком, но годы работы в особом отделе наложили на него свой отпечаток. Он всегда и везде искал опасность предательства. Наверное, его можно было бы назвать и перестраховщиком, но так обычно называют людей, которые перестраховываются для того, чтобы спокойнее жилось и работалось. Но Олег Гаврилович, наоборот, искал себе дополнительную работу, беспокоился о том, чтобы обезопасить своих товарищей. И это было главное в нем. И приходилось принимать капитана Сороку таким, какой он есть. Тем более что работу контрразведки он знал лучше других, а для работы в тылу врага это немаловажно.

Галина пришла на базар на следующий день, но только не в середине дня, а намного раньше. Не терпелось ей встретиться с этим мужчиной, который назвался Николаем и который обещал помочь. Ни Матвею Попову, ни его больной дочери Люсе Галина ничего не сказала об этой странной встрече на базаре. Зачем давать людям лишние надежды, да и не одобрил бы Матвей Захарович такую помощь подруги покойной жены. Женщина основательно замерзла, пока ждала, она даже несколько раз доставала узелочек с заветными сережками, но не решалась снова пытаться их продать или обменять на лекарства. Все-таки сердце подсказывало ей, что не обманет, что поможет этот человек. Не бывает так на свете, чтобы никто не помог, чтобы весь мир ополчился против одной девочки и дал ей умереть. Нет за ней никакой вины ни перед людьми, ни перед Богом.

Она увидела его, и сердце женщины сжалось. Николай шел по базару между толпящимися людьми, вроде и рассматривал вещи, которые продавали или меняли люди, но все же больше смотрел по сторонам. И вот их глаза встретились, и Николай кивнул Галине. Женское сердце забилось так, что готово было вот-вот выскочить из груди. Галина даже прижала к груди руки, чтобы унять сердцебиение. И вот он подошел, все такой же улыбчивый, уверенный в себе, сильный.

— Здравствуйте, Галина! — произнес мужчина и улыбнулся одними уголками губ. — Я рад, что вы решились и пришли.

— Вы… — Галина сглотнула слюну, чувствуя, что не может справиться со своим голосом, настолько одолело ее волнение и немного страх.

— Принес, принес, — снова чуть улыбнулся Лещенко. — И даже медика вам привел, который может девочку осмотреть и назначить лечение.

Елизавета подошла и кивнула женщине. Галина, все еще не веря своим глазам, не веря, что это происходит наяву, а не во сне, переводила взгляд с мужчины на женщину и обратно. Кажется, она ждала, что все происходящее сейчас рассыплется пеплом, как сгоревшая бумажка в печи. Лещенко понимал состояние этой несчастной и тихо сказал:

— Галина, просто вы начали уже забывать, что люди в трудную минуту должны помогать друг другу, иначе мы просто перестанем быть людьми. Какими перестали быть фашисты.

…Лещенко и Бурсак остались снаружи дома, наблюдать за улицей. В случае опасности они должны были предупредить командира и его жену, а если понадобится, то и прикрыть их отход к лесу. Романчук ничего не говорил, он просто молча присутствовал, как некий сопровождающий «врача». Галина и Матвей Попов сидели рядом, тихо переговариваясь, а Петр Васильевич стоял у окна и поверх занавески посматривал на улицу. Наконец Елизавета вышла, снимая марлевую повязку с лица, и, подойдя к умывальнику, принялась старательно мыть руки.

— Люся уснула, — сказала женщина, не оборачиваясь. — Сейчас ей немного легче. Пусть поспит. Это очень хорошо, что ее успел осмотреть доктор, которого вы к девочке приводили. Это действительно коклюш, и вы не могли предвидеть этого, Матвей Захарович. Это заболевание начинается так же, как и обычная простуда: заложенность носа, небольшой насморк, недомогание, сухой кашель, невысокая температура, которая никак не падает. И эти симптомы, как вы сами подтвердили, не меняются уже восемь дней. Расскажите, как девочка кашляет.

— У нее очень частый кашель, — немного нервно заговорил отец, — как будто приступ. Долго и мучительно кашляет. До слез из глаз, до болей в животике. По нескольку минут кашляет. Вся измучается, мокрая от пота становится, часто кашляет до рвоты. Она и дышит после таких приступов тяжело, с шумом, как будто со стоном.

— Да, я в зеве у девочки увидела следы мелких кровоизлияний на слизистой. И глаза у нее красные — лопаются мелкие сосуды склеры.

— Доктор, ей можно помочь, это можно вылечить? — хмуро спросил Попов.

— Я думаю, мы справимся, — улыбнулась Елизавета. — Девочка уже большая, организм у нее сильный. Вы, главное, сами берегитесь и не заразитесь от дочери, Матвей Захарович. Я оставлю вам кое-какие лекарства. Но главные рекомендации такие: не давайте девочке ходить, тем более заниматься дома делами по хозяйству. Постельный режим, пусть больше лежит, отдыхает. Ее организму нужно много сил для борьбы с болезнью. Кормите ее, но небольшими порциями. Часто и понемногу, так вы сможете предотвратить рвоту, которая у Люси часто возникает в результате сильных приступов кашля. Ну и, конечно, следите за чистотой воздуха. Ни пыли, ни дыма или других раздражителей для ее дыхательных путей. Давайте девочке больше жидкости, чтобы избежать обезвоживания. Главное, следите, не появилась ли сухость губ и кожных покровов, сонливость или стало редким мочеиспускание. В этих случаях немедленно обращайтесь к нам. Ну а так, я думаю, мы сможем еще пару раз навестить вас, понаблюдать за состоянием девочки.

— Как же мне вас отблагодарить-то? — Мужчина стиснул большие натруженные руки и смотрел в лица гостей-спасителей. — Ведь нет у меня ничего, мы все тут выживаем едва-едва. Только что с голоду не помираем, вот и все наше житье при фашистах.

Елизавета переглянулась с мужем. Петр Васильевич смотрел на обветренное лицо железнодорожника в глубоких морщинах и думал: а что, если откажется, испугается и откажется? Хоть и голодная, полная тревог, безнадежная, но все же жизнь, все же есть возможность хоть как-то заботиться о дочери. Но наверняка не понимает Попов, что в любой момент его дочь, как и сотни других детей, немцы могут посадить в вагоны и отправить на работы в Германию. Или в лагеря, где будут брать у них кровь для экспериментов, для раненых немецких солдат. Или понимает, лучше нас понимает, живя здесь под пятой фашистов?

— Нам не благодарность ваша нужна, Матвей Захарович, — ответил Романчук. — Мы все один народ и должны помогать друг другу. Так нас воспитывали отцы и деды наши. А помощь ваша очень важная для борьбы с врагом, для его изгнания с нашей земли.

— Изгнания? — железнодорожник буквально вытаращил глаза на гостей. — Да нешто их изгонишь, силищу такую? Они же Красную Армию разгромили, Москву взяли и разрушили. Говорят, до Урала дошли уже. Как же вы их победить-то хотите?

Романчук с женой рассказали бы Попову все как есть. Может быть, он бы им не поверил, или поверил, но не сразу. Но получилось так, что, услышав его слова про Москву, Красную Армию и Урал, партизаны одновременно и не сговариваясь рассмеялись. И эта их искренняя неожиданная реакция убедила мужчину быстрее, чем все заверения и доказательства. Железнодорожник, не понимая, смотрел на гостей, и тогда Романчук принялся рассказывать. Про то, как Красная Армия героически защищала западные рубежи, как насмерть стояли пограничные заставы. Рассказывал о том шоке, что испытали захватчики, понеся в первые недели боев такие потери, каких они не знали при завоевании Европы.

Петр Васильевич говорил, а сомнения в нем становились все сильнее и сильнее. Этот, казалось бы, внешне сильный мужчина, сидевший напротив, боялся, он чувствовал себя неуютно. Голодный и холодный город, захваченный врагом, серые люди, пытающиеся выжить. И все это накладывалось, сливалось с погодой за окном, с состоянием души. Март 1942 года выдался на редкость сырым и промозглым. В Белоруссии зима не желала сдаваться, превращая проселочные дороги в вязкое, хлюпающее месиво, а леса — в чащобу из мокрого снега и голых, потемневших от влаги стволов. В такой вечер особенно ценилось тепло человеческого жилья: скрипучий, пропахший дымом дом железнодорожника, в котором поселилась беда, тоска, недоверие ко всему миру.

Романчук сейчас не только ощущал всей душой, он как будто видел всю картину со стороны. В низкой горнице было тесно и сумрачно. Пламя керосиновой лампы, затянутой копотью, отбрасывало на стены гигантские пляшущие тени. За столом, положив одну на другую сильные ладони, сидел хозяин — Матвей Захарович Попов, человек с усталым, испещренным морщинами лицом и умными, внимательными, но недоверчивыми глазами.

И он сам напротив — командир, пограничник. Щеки впали, глаза горели лихорадочным блеском из-под густых нахмуренных бровей, в уголках губ залегли суровые складки. Они пили горячий отвар из трав, и пар от кружек смешивался с дымом самокруток. Недоверие, уныние поселились в душе этого мужчины. Но партизан почему-то понимал, что можно этого человека переубедить.

— Врут, Матвей Захарович, — тихо, но со стальной убежденностью произнес Романчук. — Все, что говорят из их репродукторов, вся эта сладкая отрава в листовках — сплошная отборная ложь.

Попов молча кивнул, уставился выжидающе. Он слышал эти передачи. Голоса, бархатные и торжествующие, вещали о разгроме Красной Армии, о падении Москвы, о конце войны.

Романчук отставил кружку и посмотрел прямо на железнодорожника. Его взгляд был тяжелым, проникающим в самую душу.

— Москва наша, — сказал он, и в этих двух словах прозвучала мощь. — Слышишь? Наша. Они подошли к ней вплотную, видели в бинокли кремлевские звезды, да только это был их предел. Мы их отшвырнули. Отбросили на западе на добрых две сотни километров. Зимой били, как никогда прежде. Мороз стал нашим союзником, а их — могильщиком. Так что, когда говорят, что столица пала, знай — это воют от бессилия те, кто не смог в нее войти. Били и бьем врага, снова движемся на запад. Наши взяли Ржев. В марте началось наше новое наступление.

Романчук помолчал, давая словам улечься в сознании железнодорожника. За окном выл ветер, и этот вой был похож на отдаленный гул моторов. Елизавета сидела рядом с мужем и смотрела на Попова так, как могла бы смотреть любая женщина на мужчину, ожидая от него помощи, самопожертвования. Давая понять, что от его поступка зависит многое, жизни людей!

— А Ленинград… — голос Романчука внезапно дрогнул, и он на мгновение опустил глаза. — Ленинград в кольце. В голоде, в холоде. Но он держится. Держится, понимаешь? Люди падают на улицах от истощения, но не сдают город. Они работают, стреляют из орудий, выпускают снаряды и… умирают. Но не сдаются. Каждый день, который он стоит, — это пощечина всему рейху. Они думали, ленинградцы — интеллигенты, музыканты, не выдержат. А они выдерживают. Из последних сил. Но выдерживают. Потому что Ленинград — это еще город-воин, город-труженик.

Капитан встал, прошелся по тесной горнице. Его тень металась по стенам, как пойманная птица.

— До Урала? — он горько усмехнулся, и в этой усмешке была вся горечь и вся ярость. — Они мечтают дойти до Урала. Их танки горят под Москвой и Тихвином, их пехота зарывается в мерзлую землю, спасаясь от наших снарядов. Нет у них там никакого Урала. Вся их «непобедимая» армада увязла в нашей земле, в нашем снегу, наткнулась на наше сопротивление. Они уже сломали хребет своему блицкригу. Теперь война другая. Долгая. Страшная. Но мы ее выиграем. Обязательно.

Романчук подошел к окну, отодвинул занавеску. В черном стекле отражалось его изможденное, уставшее лицо и тусклый свет лампы. И в отражении он видел Попова: как тот сидел, слушая, как вдруг опустил голову и взял свое лицо в ладони, сжал, как будто хотел болью прогнать наваждение.

— Все иначе, Матвей Захарович. Совсем иначе. Они врут, потому что правда для них смертельно опасна. А правда в том, что мы отступали, но не сломались. Теряли города, но не волю. И теперь… теперь мы начинаем их гнать. Медленно, ценою своей крови, но гнать. И каждый поезд, — капитан обернулся к хозяину, — каждый вражеский поезд, который должен пройти по этому мосту, будет нести гибель множеству наших солдат на линии фронта, множеству мирных граждан в городах и селах, что попадут под бомбежки, под гусеницы немецких танков.

— Вам нужен мост? — наконец послышался голос Попова. — Поэтому вы решили мне помочь… моей дочери?

— Матвей! — партизан повернулся к железнодорожнику и чуть ли не рванул рубаху на груди. — Да будь моя воля, я помог бы тысячам людей! Надо будет, я умру за свой народ! Но сейчас я могу помочь тебе, а взорвав мост, помогу и еще тысячам и тысячам человек. А еще это сильный удар по врагу. Очень сильный!

Матвей Попов молча смотрел на партизана. В его глазах, почти потухших, медленно разгорался новый огонь — огонь веры. Веры в то, что за стенами его убогой избы творится не конец, а начало. Начало долгой дороги назад, на запад.

— Понятно, товарищ капитан, — тихо, но твердо сказал он. — Значит, и мы тут что-то можем сделать для победы? Значит, будем бить врага, как сможем. Ведь там, в Москве, наше командование должно узнать, что мы не сдались здесь? Так?

— Эх, дорогой товарищ Попов, — с облегчением рассмеялся Романчук. — Да они там и так знали, верили, что наш народ не сдастся врагу, что бы ни случилось. А если бы я не верил, Лиза моя вот не верила, разве бы мы затеяли этот разговор?..

Чтобы не рисковать, не подводить своего нового союзника, партизаны ушли ночью из дома железнодорожника. Но до этого они успели обсудить многое. Попов пообещал поговорить с некоторыми из своих товарищей, на кого мог безоговорочно положиться. В ближайшие дни, когда русских рабочих будут отправлять на ремонтные работы на мосту, он на месте постарается определить места, где можно заложить взрывчатку, где ее можно попытаться накапливать, принося небольшими партиями во время обходов или проведения ремонтных работ. А заодно придумать, где собрать взрывчатку неподалеку от мастерских. В самих мастерских нельзя, там немцы часто устраивают обыски, проверки.

Кроме наблюдения за мостом, изучения подходов к нему, партизанам пришлось готовиться и к приему самолета с Большой земли, как они называли территорию страны, там, за линией фронта, где остановили врага. У Романчука было не так много людей, и поневоле пришлось отправлять капитана Сороку, чтобы он осмотрел площадку в пятнадцати километрах от базы, где мог сесть У-2 с грузом для партизан. Легкий тихоходный самолет мог взять на борт до 200 килограммов груза и даже немного больше. Такого количества взрывчатки, если ее умело распределить по самым уязвимым местам конструкции железнодорожного моста, должно было хватить, чтобы надолго вывести сооружение из строя.

Первый месяц весны в белорусских лесах был жестоким и обманчивым. Зима не желала отступать, цепляясь за землю колючими ночными заморозками, а днем теплело, земля оттаивала, превращая дороги и тропы в липкую предательскую хлябь. Воздух, холодный и острый, пах талым снегом, гнилой листвой и далекой, неумолимо приближающейся весной. И казалось, вот-вот весна войдет в леса уверенно и надежно, как снова завывала пурга, снова накрывало снегами леса и дороги, снова крепчал мороз.

Капитан Сорока шел по лесу с привычной, почти кошачьей осторожностью. Бывший особист научился, как и другие партизаны их отряда, ходить мягко и беззвучно, обращать внимание на приметы, следы. Враги боялись лесов, но ожидать можно было всего. Сорока взял с собой надежный ППШ. Так ему было спокойнее, чем с трофейным «шмайсером». Возникало ощущение, что ты не один идешь по лесу, а со старым товарищем, сослуживцем. Тревоги и испытания наложили отпечаток на лицо Олега Гавриловича, как и на лица других партизан. Их судеб война не просто коснулась, она проехала, как вражеский танк, своими гусеницами, уродуя, уничтожая, разрывая на куски душу и сердце. И все-таки они выжили все вместе там, в Польше, а теперь здесь, в Белоруссии, на родной земле начали сражаться с врагом, а не просто прятаться от гитлеровцев, чтобы снова не попасть в концлагерь, как Канунников, как Лещенко и Бурсак, как дочь командира — Светлана. Лицо Сороки, сухое, с жесткими складками у рта и внимательными, все видящими глазами, казалось непроницаемым. Но он не просто шел — он читал лес как открытую книгу. Этому его тоже научила партизанская жизнь.

Задача, поставленная командиром, была проста — осмотреть поляну неподалеку от реки у старой сгоревшей мельницы. Место, выбранное для приема ночного гостя с Большой земли. Самолет должен был доставить самое ценное: взрывчатку для подрыва моста. Нужно было оценить состояние грунта, ширину и длину площадки, возможность развернуть самолет, чтобы он смог снова взлететь. Поляна открылась ему внезапно — светлая, почти круглая, будто специально выстриженная неведомым великаном. Сорока замер на опушке, прижавшись к стволу вековой сосны.

Капитан помнил напутствие командира и старшины Максимова. Да и помнил он, как в декабре они принимали самолет, как перед этим оценивали и готовили площадку. Сейчас проще — снег в основном сошел на открытых участках, земля еще не оттаяла, она в основном скована морозом. Сорока осматривал поляну, прикидывая ее размеры. Размеры подходят. Надо будет вон от той сосны промерить расстояние с помощью дальномера бинокля. Подходы к самолету свободные — со стороны захода самолета на посадку лишь низкорослые березы. Грунт мерзлый. Партизан наклонился, достал финку и стал ковырять землю, сжал в ладони комок мерзлой земли. Ну что же, площадка для приема самолета пригодна. Надо только точнее промерить длину и ширину. И нет ли в траве старых пней.

Сорока вышел на поляну и отправился к намеченной точке, откуда удобнее начать измерение расстояния. И в этот момент он уловил инородный звук. Не природный, не лесной. Глухой, он теряется в лесной глухомани и приближается. Далекий, но настойчивый, похожий на рой разъяренных шершней. Моторы! Бежать назад поздно, и Сорока быстро окинул взглядом участок поляны, на которой сейчас он торчал, открытый со всех сторон.

Партизан рухнул за бурелом, прижался к земле, вжавшись в промерзший мох.

Звук нарастал, заполняя лес, становясь все громче. Не один мотор. Два. Три. Мотоциклы! Из чащи на противоположный край поляны, рыча и пуская сизый дым, выкатились три немецких мотоцикла с колясками. Шестеро солдат в серо-зеленых шинелях, с автоматами на груди, спрыгнули на землю. У всех на груди на цепочках металлические бляхи фельдполиции. Один, унтер-офицер, что-то командовал, указывая на поляну. Двое автоматчиков, лениво покуривая, стали осматривать опушку.

Ледяная волна прошла по спине Сороки. Что они тут делают? Разведка или патруль. Пронюхали про площадку? Осматривают возможные места посадки самолета с грузом для партизан? А ведь за эти месяцы, что мы базируемся в этих лесах в доме лесника, гестапо вполне могли примерно определить, где база отряда. Сорока лежал, глядя на солдат, и спокойно рассуждал. Опасность есть, и об этом нужно предупредить Романчука. Надо уходить с этой базы, менять место. Немцы его еще не видят, но, чтобы добраться до леса, нужно преодолеть около ста метров открытого пространства. Относительно открытого. Сейчас Сорока лежал за стволом подгнившего и поваленного ветром дерева. Вокруг высокая трава, местами густой кустарник. Если попробовать отползти к лесу? Но и этот вариант отпал — двое солдат не спеша двинулись в сторону укрытия, за которым прятался партизан.

Сорока взял поудобнее автомат и приготовился к бою. Если эти двое не изменят направления, то подойдут к его убежищу через пару минут. Стиснув зубы и с ненавистью глядя на врагов, Сорока ждал. Он затаился, обратившись в камень, в пень, в часть этого чертового мерзлого болота. Минута. Две. Немцы шли, один что-то рассказывал своему товарищу, а тот громко смеялся, показывая ровные белые зубы. «Как же они уверены в себе, расслаблены, — со злостью подумал особист. — Почему? Лес всегда страшил фашистов, он всегда вызывал в них чувство опасности, а у этих его явно нет. Значит… Значит, неподалеку еще какое-то подразделение и немцы намерены прочесывать этот лес?»

Время размышлений закончилось, когда два немецких солдата подошли вплотную к поваленному дереву. Один из автоматчиков, белобрысый парень, шел прямо на Сороку, лениво положив руки на висевший на шее автомат. «Ну вот ты и станешь первым…» — подумал Сорока, не сводя с немца взгляда. Что будет дальше — неизвестно. Немцы рассыпались по поляне, они фактически окружили то место, где прятался партизан, но этот белобрысый будет первым, кого он убьет. Расстояние сокращалось: тридцать шагов… двадцать… десять…

Их глаза встретились. Голубые, пустые глаза фрица и темные, полные смертельной ярости глаза Сороки. Немец замер на мгновение, ошеломленно пытаясь сообразить, откуда в буреломе взялось это худое, изможденное лицо с горящими глазами. Этого мгновения хватило…

Сорока не стал подниматься. Короткая очередь из ППШ ударила с расстояния в пару метров. Пули прошили немца, угодив в живот и грудь. Солдат рухнул с коротким возгласом, а партизан повернулся на бок, повел стволом в сторону второго немца. Но тот уже бросился назад с истошным криком: «Партизанен!» Второй очередью Сорока свалил и этого врага, поняв, что сейчас будет жарко.

Свинцовым смерчем смело несколько веток сухого дерева, за которым прятался партизан. Немцы сразу догадались, где прятался русский. Сорока откатился в сторону, чтобы оставаться невидимым для фашистов под прикрытием бурелома. И тут следом за очередями «шмайсеров», по древу хлестнули пулеметные очереди. Щепа полетела в лицо, вокруг фонтанами взлетала мерзлая земля, выбитая пулями. В воздухе стоял непрекращающийся свист пуль, которые пролетали возле самой головы Сороки. Немцы, залегшие за мотоциклами, вели яростный, но беспорядочный огонь. Унтер кричал, пытаясь организовать охват. И пока по полю не переставая бил пулемет, установленный на мотоциклетной люльке, второй мотоцикл с двумя солдатами рванул с места и понесся вдоль опушки, чтобы обойти одинокого партизана сзади.

Тактика боя впиталась в сознание и память капитана еще со времен учебы в военном училище. Главное во время стрелкового боя — определить наиболее опасную цель, уничтожить ее, а потом уже переключаться на менее опасную. И самой опасной целью был сейчас пулемет, который с ужасающей скорострельностью поливал поле пулями. В любой миг десяток пуль могли прошить русского. Но Сорока работал хладнокровно и экономно. Он старательно прицелился и дал длинную очередь по пулеметчику, сидевшему в мотоциклетной коляске. Немец мгновенно свесился набок, его рука повисла, почти касаясь снега. Унтер-офицер бросился к пулемету, но несколько пуль угодили в мотор, и мотоцикл загорелся, заставив фашиста отскочить назад.

Теперь второй мотоцикл! Вот он мчится, разбрызгивая мокрый снег вперемешку с грязью, быстро сокращая расстояние. Сорока встал на колено и бросился в сторону, подальше от бурелома. Перевернувшись на живот, прижал к плечу приклад автомата и дал две длинные очереди по мотоциклу. Он даже не успел понять, куда попали первые пули. То ли в мотоцикл, то ли в солдата, который им управлял. С хлопком лопнула шина переднего колеса. Мотоцикл завилял, его бросило в сторону, и он перевернулся, в воздухе завертелось заднее колесо. Второй солдат, выпавший из люльки, не успел встать. Короткая очередь — и он рухнул на спину, широко раскинув руки. Сколько еще врагов неподалеку, которые услышали звуки боя? Они могут появиться в любую секунду. Нужно было уходить в лес.

Немецкий унтер стрелял, не поднимаясь с земли, а Сорока короткими перебежками приближался к опушке. Еще несколько десятков шагов, и спасительный лес укроет, защитит стволами вековых деревьев. Бросок в сторону, перекат, и снова нужно вскочить на ноги, и снова бросок вперед, и снова падение, перекат… Пули свистели у виска, хлестали по веткам над головой, с воем рикошетили от стволов. Одна обожгла руку, будто раскаленным прутом. Сорока не чувствовал боли, только в рукаве вдруг стало мокро и рука онемела. И это заставляло бежать еще быстрее.

Партизан бежал, не разбирая дороги, падая в промоины, цепляясь полами пальто за колючие ветки, слыша за спиной истошный лай автоматов. Значит, к немецкому унтеру подошла помощь. Сорока чувствовал, что слабеет, но останавливаться нельзя. Пока есть хоть какие-то силы, нужно бежать, нужно как можно дальше уйти от той поляны. Он петлял, продирался через буреломы, нырял в овраги, сбивая с толку преследователей. Нет, немцы не сунутся в лес, они не станут преследовать его, не зная, сколько там еще русских скрывается в чаще. Их крики и выстрелы уже были не слышны.

…Только через час, добравшись до знакомого ручья, Сорока остановился, прислонившись к осине и судорожно глотая воздух, а потом сполз спиной по дереву, опускаясь на снег. Рука ныла и пульсировала. Сняв ремень с автомата, особист принялся перетягивать руку выше раны. Если не остановить кровь, то он скоро потеряет сознание. А он должен дойти, должен рассказать о случившемся. Боль накатила тупой волной, когда Сорока случайно задел рану…

Шатаясь, опираясь на автомат, партизан шел к лагерю уже в сумерках. Усталый, изможденный, в грязном, порванном пальто, из которого торчали пучки ваты в тех местах, где его задевали пули. То, что Сорока получил только одну рану, было чудом, счастливой случайностью. Зоя увидела Сороку издалека и бросилась на помощь. Она положила руку капитана себе на плечо и повела его к дому, чувствуя, что особист сейчас просто рухнет в снег. Романчук, сидевший за столом и чистивший автомат, вскочил и бросился навстречу товарищу. Пустой автомат с грохотом упал и покатился по полу. Если бы Елизавета не успела подбежать, то и сам Сорока упал бы.

— Поляна у мельницы? — спросил командир, глядя на его окровавленный рукав.

— Место для посадки самолета рассекречено, — хрипло выдохнул Сорока, с трудом разжимая стиснутые зубы. — Немцы. Патруль на мотоциклах. Не знаю, что они там искали… Придется искать другое.

Он не стал рассказывать о бое. Боль накрыла его так, что Сорока почти потерял сознание, когда женщины стали снимать с него пальто, чтобы добраться до раны.

Романчук решился отправиться в город после того, как Елизавета сообщила, что рана у Сороки неопасна. Кость не задета, но Сорока потерял много крови, и ему придется пока полежать в постели, восстанавливая силы. Пока особист был без сознания, она осмотрела, очистила и обработала рану. Через пару недель рана заживет.

Лещенко и Бурсак ждали Романчука в городе в заброшенном доме, где они ночевали. С Поповым они, как и приказывал командир, пока контактов не имели, лишь наблюдали за ним, за его домом и за мостом со стороны города. Оказалось, что немцы сменили подразделение, которое несло охрану моста. Возле мастерских на запасной ветке появилась железнодорожная платформа с рельсами и новыми шпалами. Значит, немцы затеяли ремонт путей. Но вот только на мосту или на подъездах к нему?

— Ну, что там в лагере? — спросил Лещенко, пряча в тайник в заброшенном доме продукты, которые принес Романчук.

— Сорока ранен, — поморщился, как от боли, командир.

— Что случилось? — Бурсак так резко повернулся, что чуть не опрокинул самодельную лавку. — Немцы? Добрались до нашего лагеря?

— Нет, не добрались, но ищут его, это точно. — Романчук посмотрел на инженеров. — Надо торопиться, ребята. С мостом затягивать нельзя, а то можем не успеть выполнить задание командования, а на нас там за линией фронта крепко рассчитывают. Я отправлял Сороку осмотреть поляну, подходящую для посадки самолета с взрывчаткой для нас. И он там на краю леса напоролся на группу фашистов. Олегу удалось уйти, но пуля зацепила руку. Елизавета говорит, что не опасно, но временно Сорока ограниченно боеспособен.

— Это та самая поляна, откуда Седов взлетал?

— Нет, другая, но в том районе. Думаю, что немцы начинают обкладывать лес патрулями и засадами, а когда подсохнет по весне, предпримут атаку. Они уже поняли, где примерно мы базируемся, но пока не знают наших сил и собирают свои. Придется думать после диверсии на мосту о том, чтобы менять базу.

Но на данный момент важнее всего был мост, задание командования, и партизаны принялись рассказывать о своих наблюдениях. Самое главное, что никаких попыток усилить охрану моста немцы не предпринимали. Периодически осматривали все подходы, проверяли ограждение из колючей проволоки, но не более того. Романчук посмотрел на часы. Скоро закончится смена, и Попов вернется домой. Нужно было встретиться.

Пока Матвей Захарович плотно занавешивал все окна, чтобы снаружи не было видно света, Романчук вошел в комнату к больной дочери железнодорожника.

— Как твое самочувствие, Люся? — спросил партизан.

— Спасибо, дядя Петя, — улыбнулась девочка. — Я уже кашляю меньше. Устала лежать, но папа не велит мне вставать. И тетя Лиза велела больше лежать.

— Ты, главное, слушайся и все назначения выполняй, — улыбнулся Романчук. — И тогда очень скоро поправишься и еще бегать будешь. Я понимаю, что ты устала лежать.

Когда в спальню вошел с керосиновой лампой отец, Романчук сразу заметил, что лицо у Люси порозовело. Болезнь отступала. Он похлопал ее по худенькой руке и вышел вместе с Поповым на кухню. Там Романчук стал выкладывать на стол продукты и лекарства, которые прислала Елизавета для девочки. Попов смотрел на это с какой-то странной грустью в лице. Романчук удивился, ведь девочке уже лучше, она идет на поправку. Но причина оказалась в другом.

— Ну что, Матвей Захарович, удалось определить места на мосту, где можно накапливать взрывчатку? — спросил партизан.

— Места есть, конечно, — кивнул Попов. — Мост — строение сложное. Но беда-то в другом, товарищ командир. Немцы прислали свою команду военных железнодорожников, и русских рабочих теперь на мост не пускают. Нам велено подвижным составом заниматься — ремонтировать вагоны, по электромеханической части работаем тоже. А на мост ни-ни вот уже второй день.

Романчук с пакетом сухарей в руке так и замер на месте. Потом медленно опустился на табурет. Вот и все! Расчет строился на помощи рабочих-железнодорожников, но как раз теперь такой возможности не осталось, а значит, потеряно время, а отряд ни на шаг не продвинулся в подготовке диверсии.

— А разговоров никаких нет? — потерев небритую щеку, спросил Романчук. — Может, слухи есть какие — почему фашисты так решили, почему русских не пускают на мост?

— Да слухов-то полным-полно, — грустно сказал Попов. — Слухами, как говорится, земля полнится. Чего уж тут гадать-то. Партизаны по всей Белоруссии поднялись, взялся народ за оружие у врагов в тылу. И мосты взрывают, пути железнодорожные, на гарнизоны даже нападают, на колонны на дорогах. Шепчется народ, хоть и не велено под страхом смерти распускать такие слухи. Да что в лесах! У нас в Циховичах двоих на площади повесили с табличкой «партизан» на груди.

Железнодорожник помолчал, и Романчук понял, о чем сейчас подумал рабочий. Да и сам Попов подтвердил его подозрения. Больно уж угрюмое лицо у него стало.

— Так теперь, стало быть, моя помощь вам и не нужна? — спросил Матвей.

— Нужна, очень нужна, — заверил Романчук. — Вы только на рожон не лезьте у себя там в мастерских. Присматривайтесь к людям, прислушивайтесь, но отдавайте себе отчет, кому можно верить, а кто откровенничает потому, что его в гестапо этому научили. Провокаторов может быть много. А немцы обязательно будут их подсылать. Надежные и храбрые люди нам обязательно будут нужны! Надежных людей собирать надо, вооружать, чтобы врагу тошно на нашей земле было, чтобы она горела у него под ногами.

В дверь постучали, и мужчины как по команде замолчали, напряженно прислушиваясь. Кто мог прийти в такое время? Да и вообще теперь в гости не ходят, теперь все по домам сидят и на улицу в темное время суток носа не показывают. Комендантский час! Романчук вопросительно посмотрел на хозяина, но Попов только пожал плечами. Партизан поднялся и отошел к стене, доставая из-за ремня пистолет. Стук повторился, но теперь уже в окно. Стучали негромко, осторожно, но настойчиво. Попов подошел к окну и чуть отодвинул плотную занавеску и, испытывая облегчение, кивнул.

— Мальчонка это, Макарка. Он с моей Люсей в одном классе учился. Вот навещает иногда, рыбу приносит.

Опустив занавеску, железнодорожник пошел открывать дверь. Вместе с пареньком в дом ввалился сильный запах рыбы и морозца. Мальчишка был худой и длинный, как жердь, красный нос облез от мороза, кисти рук у него тоже были красными и обветренными. Но глаза паренька горели от энергии и неуемного азарта.

— Здрасьте, дядь Матвей! — выпалил Макар с ходу. — Вот для Люси рыбы принес. Сегодня только поймал. Новую прорубь пробил неподалеку от камышей. Там немцам реку не видно, вот и нарыбачил! Эх, жалко, у моста нельзя ловить, а там такие места есть глубокие, до войны знаете как там клевало.

— Ты, видать, хорошо реку знаешь, — поощрительно улыбнулся Романчук.

— А чего ж не знать, — с довольным видом заявил мальчишка. — Я с дедом с малолетства там ловил. Он мне все места на Дроздянке показывал, рассказывал, где и в какое время года лучше клюет. Дроздянка у нас капризная, особенно зимой. Там родники есть, которые лед ломают. Не всякий рискнет зимой ходить ловить, бывало и тонули. А я знаю, где какой лед. Когда дед помер, я с Осипом Силантьевичем ловить ходил. Только теперь он немощный, плохо ходит. Колени у него мороза не терпят.

Макар ненадолго ушел к Люсе в комнату, чтобы поздороваться, а потом вернулся и принялся помогать отцу девочки потрошить и чистить рыбу. Все это у него получалось ловко и с каким-то задором, который передавался окружающим. Энергия в этом мальчике просто бурлила. Пока Макар навещал одноклассницу, Романчук расспросил о мальчике Матвея. Оказалось, что тот с другими пацанами летом прошлого года, как только в эти места пришли бои, лазили по разбитым окопам и собирали оружие, боеприпасы. Много набрать не удалось, но родители, когда узнали о делах мальчишек, строго-настрого им запретили ввязываться в это дело, опасаясь, что фашисты сожгут дома и расстреляют всех, если узнают об этом. Мальчишеская компания распалась. Особенно после того, как немцы осенью собрали большое количество молодежи и отправили по железной дороге в Германию на работы. Теперь мальчишки в основном прятались по домам, а два друга Макара даже подались на восток, чтобы вступить в Красную Армию. Пареньку можно верить, это было понятно. И Романчук стал его расспрашивать о том, какой лед, можно ли по нему ходить, можно ли пронести тяжелый груз. И Макар сразу сообразил, к чему клонит приятель отца его одноклассницы, сразу понял, кто перед ним сидит. Партизан!

— Ух ты! — восхитился Макар. — Вы мост хотите взорвать?

Романчук молча смотрел на догадливого не по годам паренька и никак не мог решиться: подтвердить его предположение или нет. Но упускать такой случай не хотелось, ведь мальчишка мог помочь. Он знал реку вдоль и поперек, и зимой, и летом на ней бывал. Наконец партизан решился.

— Макар, ты комсомолец? — строго спросил Романчук.

— Нет еще, — с некоторым огорчением в голосе ответил школьник. — Не успел я до войны, мне четырнадцать лет исполнилось только в декабре.

— Но это значит, что ты еще пионер? — улыбнулся Романчук. — А еще это значит, что ты просто не успел стать комсомольцем, но ты вполне достоин им быть, достоин бороться за светлое будущее народа!.. Хорошо, слушай.

И партизан рассказал, что его отряд и в самом деле хочет взорвать железнодорожный мост через Дроздянку, чтобы помочь Красной Армии в ее борьбе против фашистов. Романчук не стал рассказывать, что приказ они получили по радио от командования, не стал рассказывать о самом отряде. Незачем пока всего этого знать пареньку. Не дай бог он попадет в руки гестапо, а там умеют развязывать языки. Хватит ли у того мужества и силы воли, чтобы не выдать партизан фашистам?

— Видишь, Макар, с берега к мосту очень трудно подобраться: там все огорожено колючей проволокой, посты, охрана. Вот ты нам и помоги, подскажи, а можно ли по льду добраться до моста? Какой там лед?

— Так я покажу! — загорелись глаза паренька. — У вас уже приготовлена взрывчатка? Хоть сейчас пойдем, и я вас проведу по толстому надежному льду, покажу, где подтаявший лед обойти, где полыньи почти всю зиму.

— Тихо, тихо, комсомолец! — рассмеялся Романчук, хватая Макара за рукав и снова усаживая на табурет. — Сейчас мы никуда не пойдем, потому что в любом деле нужна предварительная подготовка. Давай, например, завтра ночью. Сейчас погода стоит пасмурная, а мы подготовим белые маскировочные костюмы. А ты за день вспомни свои приметы, прикинь маршрут, по которому можно проползти по льду, да еще с грузом. Хорошо? Учти, нам надо незаметно подобраться к самым опорам моста. И так, чтобы немцы не заметили нас.

…В отряд за Зоей Луневой Романчук отправил Бурсака. Молодой инженер хорошо знал дорогу, был осторожен и хитер. Такое ощущение, что он родился именно для партизанской войны, для диверсионной работы в тылу врага. И еще, учитывая, что он был моложе других, Сеня сумеет за ночь дойти до базы отряда и вернуться к утру вместе с Зоей. Командир с грустью подумал, что вынужден рисковать жизнью девушки. Она, конечно, сильная и смелая, в прошлом спортсменка и уже успела показать себя в схватке с врагом. И все же не место девчонкам на войне. Но сейчас, пожалуй, никто, кроме Зои, не смог бы лучше выполнить это задание, провести разведку на льду реки вместе с местным мальчиком.

О Зое в этот момент думал не только командир, о ней думал и Саша Канунников, сидя в промерзшей ямке в снегу среди густого кустарника. Он думал о Зое и о Светлане, дочери командира. Девушки дружили, но потом Светлану пришлось из-за ее здоровья отправить на Большую землю. Как она там? Канунников не мог забыть глаза девушки, ее голос. Эти воспоминания немного согревали закоченевшее тело. Или лейтенанту это только казалось. Не важно, кажется или нет, главное, что становилось теплее. Ну хоть чуток!

Март 1942 года встретил землю не весенней капелью, а жестким, колючим холодом. Воздух, густой и промозглый, впивался в кожу тысячами невидимых иголок. Лес еще спал под тяжелым ноздреватым снегом, и только редкая птица осмеливалась нарушить эту мертвенную, настороженную тишину.

На склоне обрывистого берега, поросшего низким, цепким кустарником, не было ничего живого. Ничего, кроме лейтенанта Канунникова. Он был не человеком, а частью пейзажа. Его белый маскировочный костюм покрылся коркой льда, сливался с серовато-белым снегом на берегу. Капюшон, надетый поверх шапки-ушанки, был густо усыпан веточками и льдинками мокрого смерзшегося снега, превратившись в бесформенный бугор. Лицо, обветренное до синевы, с обмороженными скулами, ощущалось как каменная маска. Уставшие глаза готовы были закрыться, но Сашка последними усилиями воли открывал их и смотрел, фиксировал все, что происходит на мосту и на берегу возле него. Они дежурили по очереди с Максимовым, вмерзая за сутки в этот берег, в этот снег с крупинками льда. А потом несколько часов отогревались в доме лесника, где Елизавета отпаивала их горячим отваром из трав.

Задача была проста на словах и невыносимо сложна в исполнении. Не просто подорвать. Подорвать наверняка. А для этого — знать. Знать все. Все до мелочей.

Каждый час, по строгому расписанию, из дзота у ближнего берега выползали две фигуры в серо-зеленых шинелях. Они шли не спеша, лениво переговариваясь, пар от дыхания клубился над ними, как дымок от папирос. Канунников замирал. Бинокль он не использовал — стекло могло выдать бликом место его нахождения. Надеялся только на зрение, только на внимательность. Он следил за их маршрутом: вот они прошлись по настилу, лениво пихнули сапогом железные конструкции, посмотрели вниз, на темную, уже тронутую промоинами воду. Один даже не стал нагибаться, просто бросил взгляд. Второй, помоложе, что-то сказал, и они облегченно засмеялись, поворачивая назад. «Дежурный обход, — мысленно констатировал Канунников, пальцами в двойной перчатке с трудом сжимая карандаш. — Без особого рвения. Время: 10:17». И снова тишина. И снова холод.

Холод был не просто фоном. Он был врагом, более настойчивым и беспощадным, чем немцы. Он пробирался сквозь слои одежды, впивался в тело, сковывал мышцы. Он заставлял зубы стучать мелкой дрожью, и Канунникову приходилось с силой сжимать челюсти, чтобы этот стук не отдавался в черепе. Он заползал за шиворот, ледяными пальцами проводил по позвоночнику. Ноги, поджатые под тело, сначала ныли, потом гудели, а теперь он уже не чувствовал их вовсе.

Руки. Руки были главной проблемой. Ими нужно было писать. Каждые пятнадцать минут он, превозмогая скованность от холода, снимал с руки варежку, потом — тонкую шерстяную перчатку. Кожа белела, пальцы не гнулись. Он дышал на них, пытаясь вернуть хоть каплю жизни, потом с нечеловеческим усилием выводил в ученической тетрадке: «11:32. С востока подошел состав. Остановился. Охрана усилила внимание. Проверка документов у машиниста, осмотр паровоза. Отправление: 11:45».

Боль была постоянной, но привычной. Хуже было онемение, сон, который подкрадывался к глазам. Мир сужался до полоски реки, стальных балок и бесконечного давящего ожидания. Мысли начинали путаться, в голову лезли обрывки теплых воспоминаний — печка в родительском доме, горячий чай… Он встряхивался, кусал себе губу до крови. Резкая боль возвращала в реальность. Реальность снега, стали и долга. Канунников думал о тех, кто был с ним в отряде. Кто мог сейчас идти по лесу в сторону города, насквозь продуваемый ледяными ветрами. Все сейчас работали на предстоящую операцию, у каждого было свое задание. Там ждали его разведданных. От этих записей в промерзшей тетрадке зависела жизнь его товарищей. От них зависел успех операции. И это не просто удар по врагу, не просто гибель десятков и десятков фашистов, возможно, уничтоженных танков или цистерн с горючим. Взрыв моста — это еще означает и веру людей, оказавшихся на оккупированной территории, в то, что Красная Армия вернется, что врага изгонят с этой земли. Это осознание грело сильнее любой печки. Оно было тем внутренним огнем, который не давал ему превратиться в ледышку. Он был не просто замерзшим человеком в кустах. Он был нервом войны, ее глазами и ушами. Он был тем, кто, стиснув зубы, осуществит взрыв моста.

Солнце, бледное и бессильное, совершило свой путь по небу и начало клониться к лесу. Тени удлинились, мороз крепчал. Канунников почти не шевелился, лишь его глаза продолжали фиксировать, а мозг считать, анализировать. Вот сменился караул. Вот прошел патруль вдоль полотна. Вот… да, вот оно. Новый, не отмеченный ранее факт. Один из часовых, сменившись, не пошел в дзот, а обошел мост с другой стороны и замер у опоры, закурив. Незапланированная остановка. Возможно, ничего особенного, а возможно — дополнительный пост, который они не заметили с первого раза. Пальцы снова обнажились, синие, почти неживые. Карандаш скользнул по бумаге, оставляя кривую, но разборчивую запись. Последнюю за сегодня.

Сумерки сгущались, превращаясь в синий, холодный мрак. Пора было уходить. Скоро приползет старшина Максимов, они обменяются несколькими фразами, и тогда Канунникову придется выдержать еще и длинный путь на базу отряда. Медленно, со стоном разгибая каждый сустав, лейтенант Канунников начал пытаться снова изменить хоть немного положение окоченевшего тела.

— Зоя, что с тобой? — Елизавета смотрела на девушку, как та с хмурым лицом делала перевязку Сороке.

Раненый особист тоже присматривался к девушке, понимая, что внутри у Зои творится что-то неладное. Всегда энергичная, разговорчивая, девушка вдруг замкнулась в себе, стала постоянно погруженной в какие-то свои мысли, которыми не делится ни с кем в отряде. Но Сорока решил, что причина такого настроения Зои проста. Он хорошо видел, как Зоя смотрит на Канунникова, замечал, как девушка пыталась незаметно для окружающих ухаживать за лейтенантом. И он тихо рассмеялся:

— Влюбилась, видать, девка!

— Ничего и не влюбилась! — вспыхнула Зоя и с пунцовыми щеками отошла от раненого, неся окровавленные бинты, чтобы постирать их. — Почему вы меня не отправляете на боевые операции? Потому что я девушка, да? А сколько раз я была в бою, этого никто не помнит? Я что, не доказала, что умею хорошо стрелять и что я не трусиха? Я сильная, я спортсменка и могу пройти по лесу не меньше, чем взрослые мужчины!

— Зоенька, ну никто же и не говорит, что ты слабая, — попыталась успокоить девушку Елизавета.

— Тебя послушать, — уже без смеха заговорил особист, морщась от боли и осторожно укладывая руку на груди, — так ты бы на фронте целые подразделения девичьи придумала, чтобы в атаку ходить вместе с красноармейцами. В штыковую!

— А что, думаете, испугались бы, струсили? — Зоя даже прищурилась от негодования, глядя на капитана. — Между прочим, и напрасно, что нет таких подразделений!

— Да дело тут не в смелости, — примирительно отозвался Сорока, уже жалея, что ввязался в этот бестолковый, по его мнению, спор. — Тут ведь не девки с девками воевать будут, в штыковую атаку на мужика ведь идти придется, на здоровенного, сильного. Где уж девкам справиться. Фашист такую прикладом как былинку перешибет.

— А я и не прошусь в атаку ходить с винтовкой наперевес, — пробурчала девушка. — На войне много что под силу женщинам.

— Вот за ранеными ухаживать — это то самое, — улыбнулся Сорока, поглаживая перебинтованную руку.

— Да что вы все про раненых, про кашеваров! — Зоя с силой бросила бинты в таз с водой. — А другого применения что, не может быть? Я вот радиосвязь освоила? Освоила! Связистками могут женщины на фронте быть, минерами. А вот хотя бы снайперами. Знаете, сколько в стране девушек-спортсменок, кто хорошо умеет стрелять? И каждая может справиться с тем, чтобы в мороз и зной лежать сутками в засаде и караулить врага, чтобы уничтожить его одним выстрелом. Тут чисто женские выдержка и терпение нужны! А в разведку ходить?.. Не каждый враг увидит в женщине разведчицу, а вот мужчину сразу заподозрят!

В дом буквально ввалились Романчук и Лещенко. Грязные, уставшие, они у порога стали раздеваться, стаскивать промокшие сапоги. Елизавета бросилась помогать, а Зоя, замолчав, пошла к плите, разогревать еду для партизан.

— О чем спор, из-за чего сыр-бор? — поинтересовался командир, поцеловав жену и подойдя к лежанке, где, кряхтя, приподнимался Сорока.

— Да вот, Зоя все переживает, что мы ей не доверяем и на задания не пускаем. Рвется девка в бой!

— В бой рвется, — как-то странно повторил Романчук и присел рядом с особистом. — Как ты себя чувствуешь, Олег?

— Да нормально, — поморщился Сорока. — Болит еще, но Лиза вон говорит, что заживает хорошо и воспаления нет.

— Ну, Лиза знает, что говорит, — улыбнулся Романчук. — Главное для тебя — выздороветь. У нас ведь каждая пара рук, каждая голова наперечет. Значит, говоришь, Зоя в бой рвется? Обижается, что не берем ее на задания? Поди-ка сюда, спортсменка!

Девушка от неожиданности замерла на месте с намыленными руками, поднятыми над тазом с замоченными в нем окровавленными бинтами. Слова командира были для нее такой неожиданностью, что Зоя не знала, радоваться или пугаться. Романчук некоторое время смотрел на Зою задумчиво, потом заговорил:

— Есть и для тебя задание. Его можешь выполнить только ты. Ты у нас не только опытный партизан, побывавший в схватках с врагом. Ты еще и самая миниатюрная у нас, а значит, малозаметная.

— В разведку? — сдерживая волнение в голосе, спросила девушка.

— Почти. — командир поднялся и прошелся по горнице, потирая в задумчивости руки. — Мы пока что не придумали, как нам подобраться к мосту с берега, как доставить и установить взрывчатку. Но у меня возникла одна неплохая идея. Она может сработать.

— По льду? — сразу же спросил Сорока. — По реке? Но это же открытое место! Там что днем, что ночью все как на ладони.

— Не знаю, все ли, — пожал плечами Романчук, — но проверить надо. Есть мальчонка один, который знает реку, что летом, что зимой, как свой собственный карман. Внук рыбака. Сам заядлый рыбак, которому ничего не страшно. Он и сейчас рыбу таскает с реки. И себя кормит, и одноклассницу больную с ее отцом поддерживает. Немцы его ни разу не застукали за этим занятием, а это о многом говорит. Твоя задача, Зоя, вместе с этим мальцом поползать по реке, он тебе покажет все места, где и как можно там скрыться, а заодно понять, можно ли по льду подобраться к мосту, к самым опорам. Но я напоминаю, спортсменка, — понять, можно ли подобраться, а не подбираться любой ценой!

— А как же, товарищ командир, можно понять, если не попробовать? — упрямо сказала Зоя. Романчук уставился на девушку, потом опустил голову и пробормотал себе под нос:

— Ну вот и поговорили… Сделали грамотно разведку.

— Нет, нет! — Зоя бросила бинты и бросилась к командиру, вытирая на ходу руки о фартук. — Петр Васильевич, я все сделаю как надо! Вы не пожалеете, что послали меня. Я дисциплинированная!

Елизавета поставила перед мужем тарелку с горячим супом и улыбнулась ему так, чтобы не видела Зоя.

Вечером Романчук и Зоя были в Циховичах, где их встретил Бурсак. К дому Попова он вел своих товарищей безлюдными местами, где приходилось пробираться через лазы, разрушенные здания, а дважды даже спускаться в какие-то подвалы. Семен на ходу коротко сообщил, что в городе по ночам стало больше немецких патрулей, а на окраинах стали выгонять полицию. Но полицаи — служаки плохие. Они стараются ходить там, где неопасно, сбиваются большими группами и норовят почаще зайти куда-нибудь погреться. Да и по тому, как стали нести службу на мосту, можно было догадаться, что фашисты как раз больше боятся диверсии именно на мосту.

— Мы видели с Николаем, как группа немецких офицеров приезжала в затон и осматривала речные катера, которые вытащены на берег были еще летом сорок первого года и за зиму их никто к навигации не готовил. Наверняка хотят использовать их весной и летом для патрулирования реки.

После условного стука Попов открыл дверь, впустил партизан и сразу же закрыл дверь снова. Романчук успокоил железнодорожника, что с немцами они не встречались и слежки за ними не было.

— А это, стало быть, ваша? — пожимая с уважением руку Зое, спросил Попов. — Храбрая девушка!

Зоя смутилась и, когда узнала, что у Матвея Захаровича в доме больная дочка, поспешила оставить командира с хозяином дома, а сама пошла познакомиться с Люсей. Дочь Матвея Захаровича уже шла на поправку, но отец, помня наказы Елизаветы, настаивал, чтобы девочка продолжала соблюдать постельный режим. А 14-летней Люсе было уже невмоготу лежать, да еще и одной весь день. И она была рада каждому новому человеку, тем более 18-летней девушке. Но через час заявился Макар, и ребят стали готовить к операции. Мальчику и Зое выдали по белому маскировочному костюму. Еще в лесу, в партизанском лагере, Зоя нашила на второй костюм тесемок, чтобы Макар не запутался в костюме, предназначенном взрослому человеку. В час ночи Романчук и Бурсак были с ребятами на берегу реки в том месте, на которое указал Макар как на самое удобное для спуска на лед. Мальчишка веселился и все пытался заговорить с Зоей. Чувствовалось, что паренек хочет казаться взрослым. Да и как ему еще себя чувствовать, когда партизаны так нуждаются в его опыте, знании реки и ее берегов.

— Зоя, а ты давно партизанишь? — допытывался мальчик.

— Считай, что с самого лета и партизаню, — вздохнула девушка, вспомнив облаву, в которую она попала, вагон поезда, в котором людей везли в концентрационный лагерь, поляка Франтишека, благодаря которому ей удалось бежать из поезда.

Макар попытался еще что-то расспросить, рассказать о своей жизни при фашистах, но Романчук шикнул на ребят, приказав замолчать. Тишина над рекой была какой-то призрачной и зловещей. Наверное, потому, что иногда она нарушалась шипением взлетающих осветительных ракет, далекими звуками выстрелов и пулеметных очередей. Кто и почему так часто стрелял здесь, вдалеке от линии фронта? От первой же мысли, появляющейся в голове, внутри все холодело. Фашисты стреляли по мирным жителям, каратели расправлялись с кем-то, с безоружными, кого-то убивали. И от этих мыслей партизанам хотелось бросаться в бой, стрелять во врага, уничтожать его. Но каждый понимал и то, что такой открытый бой, скорее всего, закончился бы гибелью, а они здесь нужны командованию Красной Армии для более важных дел, для того, чтобы наносить больший урон врагу. Убить десяток фашистов и погибнуть — это не то, что сейчас нужно Родине. Взорвать в нужный момент этот мост, сорвать переброску войск, техники, боеприпасов — вот что принесет настоящую и большую пользу. Это поможет в наступлении своим, поможет освободить новые города и села, поможет уничтожить на фронте тысячи и тысячи вражеских солдат.

— Идите сюда. — Романчук, присев за кустарником, подозвал Зою и Макара. — Слушайте внимательно, ребята. Слушайте и запоминайте. Передвигаться медленно и все время фиксировать взглядом движение патрулей на мосту. Это первое. Второе — вам нужно найти путь к любой опоре моста, проверить, можно ли по нему проползти и протащить взрывчатку. Макар, ты опытный рыбак, все тут знаешь. Но и мы должны знать, поэтому ты запоминай вместе с Зоей ориентиры на берегах. По этим ориентирам мы будем передвигаться, когда потащим взрывчатку. Мы будем знать, где промоины, где тонкий лед, а где ползти безопасно. И, самое главное, надо найти место на берегу, куда мы принесем и сложим взрывчатку и откуда начнем ее перемещать к мосту. Место должно быть безопасное и невидимое с моста. Запомнили? Ну, давайте! Мы надеемся на вас.

Романчук смотрел, как ребята скользнули по снегу и скрылись, растворившись в серо-белой ночи. Он покусывал губы, нервничая, казалось, больше самих разведчиков, которых отправил на это опасное задание. Март в этом году выдался непостоянным. Зима, словно цепкий враг, не желала отпускать свои владения, сковав реку толстым, но уже коварным, подтаявшим изнутри льдом. Ночь висела над миром черная беззвездная, и только зловещий силуэт железнодорожного моста нарушал эту идеальную темноту.

Два призрачных пятна, серое и чуть более темное, отделились от черноты обильно поросшего кустарником противоположного берега и замерли у кромки льда. Зоя еще раз окинула взглядом всю ширь реки и неблизкий путь до ближайшей опоры моста. Ближе по берегу подойти к мосту было нельзя.

— Готов? — едва слышно выдохнула Зоя, вжимаясь в промерзлую землю.

— Ага, — коротко кивнул Макар.

Они поползли так, как их учил Романчук. Не вставая, отталкиваясь локтями и коленями, чувствуя сквозь ватник и стеганые штаны холодную, безжизненную твердость льда. Но сразу же стало понятно, что лед под ними был неоднороден: местами гладкий и скользкий, как зеркало, местами шершавый и покрытый настом, который резал руки. Разведчики то скользили, то с трудом переползали сложный участок с острыми вспучившимися льдинами. Главное — не поднимать головы. Немцы на том берегу не спали: то и дело доносились голоса, по настилу моста проходили патрули с фонарями. Периодически со стороны моста доносился окрик часового, и тогда они вжимались в лед, сливаясь с ним, замирая так, что сводило мышцы. Что это, их заметили или окрик часового означал что-то другое, может, часовые перекликались между собой?

Впереди, как немигающие глаза циклопа, застыли прожекторы. Их лучи, жидкие и маслянистые, медленно ползали по реке, выхватывая из тьмы то торос, то темное пятно промоины, то вдруг — следы зайца. Разведчики замирали на месте, опуская лица. Свет скользил по их спинам, слепил, заставляя сердце останавливаться, и отползал дальше. Потом луч прожектора снова поднимался и ложился вдоль моста. И снова можно было ползти, но тут в небо с шипением взлетала и повисала осветительная ракета, заливая бледным светом все вокруг, оба берега реки.

Зоя нервничала, понимая, что они с Макаром двигаются слишком медленно, мучительно медленно — метр за метром. Казалось, что цель — опоры моста — не приближается, а, наоборот, удаляется. Но спешить нельзя, нужно было найти путь, по которому потом партизаны, груженные ящиками с тротилом, смогут подобраться незамеченными. Макар, шепотом подавая команды, вел их по памяти: тут течение слабее, лед толще, вот здесь подмыто, надо левее.

— Вон там я рыбачил в прошлую зиму. — остановившись, Макар протянул руку, указывая на темное пятно на льду. — А вон там, левее, в декабре снаряд взорвался. Ух, рыбы было!

И вдруг с шипением и свистом над самой головой разведчиков вспорола небо осветительная ракета. Немцы запускали их беспорядочно и над разными участками реки или берегов. Но сейчас у Зои возникло ощущение, что кто-то из немцев увидел их и специально «повесил» ракету прямо над их головами. Белесый мертвенный свет залил все вокруг, превратив ночь в день. Тени стали резкими и черными, как провалы в бездну.

— Не двигаться! — прошипела Зоя, вжимаясь в лед.

Они лежали, будто вспучившиеся куски льда, бугры снега. Сердце девушки колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах оглушительным грохотом. Ракета медленно гасла, спускалась на парашютике, и тьма начинала снова сгущаться, казалось, самое страшное позади. Но резкий, лающий окрик на немецком прозвучал прямо с моста. Второй голос отозвался с берега. Луч прожектора, будто хищный зверь, учуявший добычу, рванулся назад и намертво пригвоздил их ко льду — две беспомощные фигурки на ослепительно-белом поле. «Нет. — Зоя заставляла себя поверить в то, что все в порядке. — Это мне так кажется. Мы в белых костюмах, нас на таком расстоянии не видно».

— Беги! — закричал Макар, вскакивая.

Он дернул Зою за рукав, поднимаясь во весь рост. Это была роковая ошибка. Детский инстинкт — бежать от света, спасаться бегством. Треск пулеметной очереди разнес тишину в клочья. Сухой дробный стук, от которого зазвенело в ушах. Пули запевали свою свинцовую песню, шлепаясь о лед, поднимая фонтанчики ледяной крошки. Они бежали, спотыкаясь, скользя, к своему берегу, до которого было еще метров сорок. Зоя услышала странный короткий выдох рядом — не крик, а именно сдавленный удивленный выдох. Макар споткнулся, сделал неловкий шаг, как будто пытаясь удержать равновесие на скользком полу, и рухнул на лед. Пуля угодила ему в спину.

— Макар!

Девушка бросилась к нему, упав на колени. Макар лежал на боку, и лицо мальчика было удивленным и очень детским. Широко раскрытые глаза смотрели на нее, ничего не понимая.

— Встань! — закричала Зоя, хватая его за телогрейку, пытаясь приподнять. — Давай!

Но Макар почему-то стал тяжелым, неподвижным. Из его рта на белый лед вытекала алая горячая струйка, которая стала растекаться причудливым узором. Пулеметная очередь прошлась чуть правее, взметая ледяное крошево, и девушка снова прижалась ко льду. Зоя подхватила мальчика под мышки и поползла, волоча за собой его безвольное тело. Дышать было нечем, в глазах стояли черные круги, ноги и руки не слушались.

Еще очередь. Ближе. Осколок льда оставил на ее щеке тонкую кровоточащую полоску. Девушка понимала, что не доползет. Что они оба останутся здесь, на этом проклятом белом поле, и утром их найдут немцы. Сжав зубы до хруста, с рычащим от напряжения звуком она тащила его, метр, второй… Берег был уже близко, уже виднелась спасительная чернота подступающего леса.

Но лед кончился. Началась промоина, место, где течение вымыло лед и черная ледяная вода подступала к самому краю. Перетащить через нее тело было невозможно.

Пули свистели над головой. Немцы вели огонь наугад, иногда еле замечая движение на льду. Девушка замирала, когда рядом скользил луч прожектора. Еще минута — и ее увидят, накроют, прошьют пулеметной очередью.

Зоя остановилась, ее грудь разрывалась от напряжения, от бессилия и боли. Она посмотрела на Макара, на его закрытые глаза, на его внезапно спокойное, уставшее лицо. Она расстегнула на нем ватник, судорожно порылась в кармане, вытащила сложенную в несколько раз, истрепанную карту-схему — результат их разведки.

— Прости, — прошептала она, и это было самое страшное слово в ее жизни.

Она отползла назад, скатилась в промоину, ощутив ледяной укол воды, и, цепляясь за корни и мерзлую землю, выбралась на берег. Последнее, что она видела в меркнущем свете новой ракеты, — это темное пятно на чистом льду, одинокое и такое маленькое.

Девушка не оборачивалась. Она ползла вверх, к лесу, зажимая в окоченевшей руке смятый, бесценный клочок бумаги. За него заплачено самой высокой ценой.

…Они вернулись в дом Попова под утро. Всю дорогу Зоя мужественно переносила холод, торопливо идя за командиром в насквозь мокрой одежде. Зою так трясло в ознобе, что она даже не стеснялась, когда Романчук и Матвей Захарович вдвоем быстро раздели ее, заставив надеть мужские кальсоны и нательную рубашку хозяина, а потом закутали в шерстяное одеяло и меховой тулуп. И когда вышла Люся, чтобы согреть горячей воды для партизанки, Зою как будто прорвало. Она заплакала и не могла сдерживать слез. Она ревела, как маленькая, как первоклассница, получившая первую двойку, как девочка, у которой отобрали и сломали любимую куклу. И тогда Люся все поняла. Она опустила руки, как будто была не в силах держать их на весу, медленно опустилась на пол и тоже заревела.

— Вот ведь до чего фашист нас довел, — тихо и с какой-то обреченностью в голосе сказал Попов. — Дети с ними бороться идут, погибают, как взрослые. Ведь все равно изгоним, теперь я верю, но этих-то вот не вернешь уже. Мы ведь пожили, наша смерть ничего не изменит, а дети…

Матвей Захарович с горьким видом покачал головой и пошел к печи, где закипала в чайнике вода. Романчук сидел на табурете и смотрел на девушек. Обе теперь будут считать, что виноваты в смерти Макара. Люся предложила паренька, знающего реку, а Зоя не смогла его вытащить. Нет ее вины в его смерти, но вот то, что не смогла вытащить тело, будет ее мучить всю оставшуюся жизнь. Она хоть и взрослая уже, а все равно останется горькое ощущение предательства. И ничего с этим не поделать. Такое только время лечит, да не излечивает. Рубцуется рана, но всю жизнь будет ныть и болеть, напоминать о себе. Куда ее вот в таком состоянии! Ни задания не поручить, ни в лес не увести. Надо Зое немного успокоиться, прийти в себя. Пусть вон с Люсей дружит, помогает девочке после болезни восстанавливаться.

И все-таки Романчук ошибся. Оставлять Зою наедине с девочкой, которая себя тоже винит в гибели Макара, не следовало. Не в ее характере было реветь вдвоем сутками напролет и жаловаться друг дружке, какие мы нехорошие и как нам теперь жить. Характер у Зои был другой, решительный, иначе она бы не стала спортсменкой и тем более не занялась бы пятиборьем — таким сложным и физически тяжелым видом спорта. И характер Зои проявился. Зная, что ее будут отговаривать и что Попов обязательно все расскажет командиру, Зоя ушла молча, никому ничего не сказав о своих намерениях. А намерения у нее были просты — отомстить фашистам за смерть Макара. И, зная, что ей никто не позволит действовать самостоятельно, на свое усмотрение, она решила доказать и то, что способна на решительные поступки, самостоятельные поступки.

Зоя ушла вечером, когда Матвей Захарович еще не вернулся с работы домой. Люсе она тоже ничего не сказала о своих намерениях. Когда все произойдет, тогда товарищи и узнают о ее поступке, а пока незачем никому ничего говорить. Все равно не одобрят, да еще и запретят. А мстить Зоя собиралась не просто ради мести, она хотела еще и помочь отряду выполнить задание командования. Всю ночь девушка наблюдала за мостом, подъездами к нему, за железнодорожным депо и мастерскими. Ничего нового она не узнала, но решительности ей это не убавило. Пусть замерзла, пусть неимоверно хочется есть, но ведь можно и потерпеть ради задуманного ею. В крайнем случае можно будет утром пойти на базар и попытаться обменять свои шерстяные, еще совсем целые варежки на еду. Ничего, сильных морозов уже не будет.

…Люди собрались на базаре, как только первые лучи мартовского солнца осветили худые и прогнившие деревянные навесы над старыми прилавками. Утреннее солнце не принесло тепла. Оно оставалось по-прежнему сырым и промозглым. Снег, слежавшийся за зиму в грязно-серую зернистую корку, теперь подтаял и обнажил черные раны земли, пропитанные талой водой. Воздух был плотным, тяжелым от запахов: кислого дыма из печных труб, в которых жгли все, что горело, влажной шерсти одежды и главного — унылого и тоскливого гула голосов. Базар был не базаром, а сборищем теней на раскисшей площади у старой, с проваленной крышей, синагоги. Немцы запретили всякую торговлю, но это явление было из другого измерения, вне их приказов. Здесь не торговали. Здесь совершали молчаливый, отчаянный обмен последних крох прошлой жизни на несколько глотков будущей.

Деньги были просто цветной бумагой, никому не нужной макулатурой. Единственной валютой были хлеб, картофелина, горсть соли, кусок сала. И люди несли сюда то, что еще вчера казалось священным и неприкосновенным.

Атмосфера была гнетущая: непрерывное шарканье ног по грязи и сдержанный, сиплый шепот, больше похожий на шипение. Люди не разговаривали, они делали предложения, как молитву или пароль:

— За пару сапог добротных… муки бы… горсточку…

— Детское пальтишко, шерстяное… почти новое… на картошку…

Их глаза избегали встречных взглядов. А если и встречались, то в них была только мольба понять, уступить, сжалиться. Стыдно было оттого, что приходится выносить на поругание память о сыне, ушедшем с красными, о дочери, о себе прежнем.

На «прилавках» — разложенных на ящиках, растянутых на коленях платках — лежала грустная летопись разоренных жизней. Серебряная ложка с вензелем, тускнеющая в сыром воздухе. Распятие из темного дерева. Пара тонких дамских перчаток, жалобно и нелепо выглядевших в этой грязи. Кто-то принес патефон с пластинками — и стоял рядом, безучастно глядя, как дождь размазывает этикетки с Шаляпиным и Вертинским. Книги в кожаных переплетах, которые теперь оценивались не по мудрости, а по весу и по тому, насколько хорошо горят.

Покупателей в привычном смысле не было. Были такие же тени, но с жестким взглядом прищуренных глаз. Мужики из окрестных деревень, рискуя жизнью — за спекуляцию расстрел, — привозили в телегах под холстиной мешки с сушеным тыквенным жмыхом, мерзлой свеклой, иногда — священным, почти мифическим товаром — куском свинины. Они ходили медленно, оценивая окружающих, их руки в грубых рукавицах сжимали предлагаемое богатство: буханку хлеба, темную, липкую, но от вида которой кружилась голова.

Обмен происходил быстро, почти украдкой. Бабушка в стеганой безрукавке, лицо которой было похоже на высохшую грушу, протягивала офицерский бинокль в кожаном футляре. Мужик молча щупал его, крякал и совал ей в руки две мерзлые, грязные картофелины. Бабка жадно хватала их, судорожно прятала за пазуху и быстро, не оглядываясь исчезала в толпе. Бинокль, который, возможно, видел поля сражений Великой войны, теперь будет менять хозяина, чтобы в итоге попасть в руки фельдфебеля за пачку сигарет.

На краю площади, у забора, с выцветшими от слез глазами, сидела молодая женщина. Перед ней на платке лежала шелковая свадебная фата, белизну которой уже победили серые разводы сырости. Она не произносила ни слова. Она просто смотрела на проходящих пустым, невидящим взглядом. Фата была немым криком, последней надеждой, ценой которой мог стать небольшой кусок хлеба для ее ребенка. Зоя постояла рядом с женщиной и, прикусив губу, чтобы снова не расплакаться, отошла в сторону, держа перед собой свои варежки и заглядывая в глаза проходившим мимо покупателям. Рядом стояла такая же, как и она, молоденькая девушка, которая держала на руках почти новую железнодорожную шинель с петлицами.

— Никому это не нужно, — вздохнула девушка, бросив взгляд на Зою, стоявшую рядом. — Если бы ватник, душегрейку меховую. А на што людям нынче шинель?

— Может, повезет и много еды за нее дадут, — чтобы поддержать разговор, сказала Зоя.

— Да мне бы лекарства, — со вздохом ответила девушка. — Батька болеет. Врач сказал, что лекарства нужны.

Зоя только вздохнула, вспомнив Матвея Захаровича, Люсю, которой тоже были нужны лекарства. И ведь какое совпадение, у этой девушки отец тоже железнодорожник. Но об этой девушке она сразу забыла, как только пожилой мужчина, одетый довольно неплохо для этого времени, остановился и принялся щупать варежки, которые пыталась продать Зоя.

— Хорошие варежки, — заключил он, покачав головой. — Хорошая домашняя вязка, шерсть настоящая, плотные. Хорошо тепло держат, наверное?

— Очень хорошо, дяденька, — заверила Зоя. — Вообще руки не мерзнут зимой. В любой мороз!

— Ну, это ты привираешь, — рассмеялся мужчина. — Хороши варежки. Что хочешь за них? На еду меняешь?

Зое очень хотелось есть, и она пыталась любой ценой не отпустить единственного покупателя, который подошел к ней за это утро. В результате ей удалось к варежкам приложить шерстяной шарф и получить за это треть буханки ржаного хлеба и небольшой кусочек сала. Женщины, стоявшие неподалеку и наблюдавшие за обменом, с завистью проводили взглядом Зою.

Чтобы поесть, надо было где-то спрятаться. Возвращаться в дом Попова нельзя — там может быть кто-то из партизан или даже сам Романчук. Решив, что не стоит терять время, а лучше продолжить наблюдение за мостом и подъездными путями к нему, Зоя забралась в разрушенный сарай возле запасных путей и развернула сверток со своим богатством. Нет, все есть нельзя, надо оставить половину на другой раз, решила девушка. Кто знает, сколько еще придется вот так в одиночку продумывать план. А потом еще его надо и реализовать. Но на голодный желудок боевые операции не делаются. Сил не хватит, а они понадобятся. Дело сложное и тяжелое. Может, взрывчатку таскать придется. Зоя хмуро смотрела по сторонам, сетуя, что в голову не приходят дельные мысли, и тут снова ее взгляд остановился на маневровом паровозике.

Она видела его вчера. И снова этот паровозик, растащив какие-то вагоны по путям, загнали в «отстойник». По лестнице спустились машинист с помощником, потом два немецких солдата и ушли в сторону мастерских. И тут Зоя замерла с куском хлеба во рту, даже перестав жевать. Так вот же! Это то, что и нужно. Если незаметно захватить этот паровозик, нагрузить его взрывчаткой, а потом под каким-нибудь предлогом загнать на мост и там взорвать! Или просто разогнать и отправить на мост, и немцы не смогут его на полном ходу остановить. Главное — рассчитать, когда должен произойти взрыв, но об этом можно подумать и потом, об этом доложить Петру Васильевичу, когда она придумает, как угнать паровоз. Вот тогда в отряде все станут… Зоя не стала больше размышлять о том, что там «все в отряде» будут о ней думать и как к ней относиться серьезно, как к равной. Она торопливо доела кусочек сала и, вытерев руки, отправилась искать ту самую девушку с железнодорожной шинелью.

Девушки с шинелью на базаре уже не было. Да и вообще почти никого не осталось: ни продавцов, ни покупателей. Только на деревянном ящике сидела одна старушка, а перед ней на обломке доски лежали две книжки в потрепанных переплетах. А рядом с ней другая — с мешочком жареных семечек. Но даже семечки сейчас никто покупать не хотел. Вот я дура, разозлилась на себя Зоя. Не сообразила сразу. Надо было познакомиться с девушкой, узнать, где живет. А если она продала шинель и больше не придет? Такая удача — и сама шла в руки. Сейчас очень важно найти знакомых именно среди железнодорожников. Можно было вернуться к Попову и ему рассказать о своем плане. Он бы нашел людей, кто мог бы управлять паровозом, разогнать его и направить на мост. Но Зое хотелось все сделать самой. Нет, надо искать!

Бессонная ночь была позади. Зоя кое-как согрелась, делая гимнастические упражнения, и снова отправилась на базар. Она решила пока не трогать свои скудные съестные припасы. Если удастся познакомиться с той девушкой, то ее могут пригласить в гости и, может, чем-то угостить. И вот она увидела свою недавнюю знакомую! Не было пределов радости, но Зоя решила, что не стоит сразу вот так бросаться к девушке со своими предложениями. Тем более что вот прямо сейчас, в данную минуту, она не могла предложить лекарства ее отцу, это можно будет организовать в отряде потом, когда она все расскажет командиру.

— Это ты? — удивилась девушка, поправляя все ту же шинель. — Еще что-то принесла? А я вот маюсь, никак не найду покупателя. Хоть на еду поменять, а уж потом еду на лекарства. Вот ведь времена наступили…

— Нет, я ничего не продаю, — ответила Зоя, постаравшись улыбнуться открыто, по-дружески. — Я хотела с тобой поговорить. Тебя как зовут?

— Марьяна, — ответила девушка, нисколько не удивившись такому разговору. — А тебя? Ты о чем хотела поговорить?

— Я Зоя. — партизанка положила ладонь на руку девушке. — Слушай, Марьяна, я могу помочь с лекарствами. Чем болен твой отец? Какие нужны лекарства?

— Ты можешь достать лекарства? — В голосе Марьяны почувствовалась надежда вперемешку с недоверием.

— Могу, только мне надо знать какие, — заверила партизанка. — Но для этого мне нужно поговорить с твоим отцом.

— Зоя. — у девушки сорвался голос, и она несколько секунд не могла произнести от одолевшего ее волнения ни слова. — Я тебе буду так благодарна! А что ты хочешь за твою помощь, что я могу тебе дать?

— Ну что ты. — Зоя улыбнулась и обняла свою новую знакомую. — Я помогу тебе, а ты когда-нибудь поможешь мне, чем сможешь. Мне ведь ничего не надо. Мы обе с тобой хотим, чтобы весь этот ужас закончился, а больше нам ничего и не надо. Правда?

— Правда, — отозвалась Марьяна, не понимая, на что намекает Зоя, но на всякий случай соглашаясь с ее словами. А вдруг эта Зоя и правда может помочь и найдет лекарства, и отец снова будет здоров.

Девушки постояли еще немного, пытаясь привлечь покупателей еще почти новой шинелью, но потом Марьяна нетерпеливо махнула рукой, предложив отправиться к ней домой и поговорить с отцом, узнать, какое ему нужно лекарство. По дороге она нехотя рассказала, что доктор, немолодой дядька, который живет где-то по соседству, несколько раз встречал Марьяну на улице и рассказывал, что ее отец болен и скрывает от дочери болезнь, а ему нужны лекарства, и даже список написал как-то, но не велел никому показывать, особенно отцу, потому что тот упрямый и не хочет лечиться, не хочет тратиться, чтобы дочь не голодала.

— Я список прячу, чтобы отец не нашел. Мне так врач сказал, — пожаловалась девушка.

— А твой отец кем на железной дороге работает? — решилась спросить Зоя.

Неприметный кирпичный домик был когда-то солидным и внушительным, но вот только от времени трещины появились на стенах, обветшала крыша да участок вокруг превратился в заброшенный пустырь. «Наверное, отец Марьяны был каким-то начальником до войны, раз у него такой дом», — подумала Зоя. Дверь была не заперта, и девушки вошли в прихожую, сняли пальто.

— Марьяша, это ты? — раздался голос из комнаты, и в коридор вышел невысокий мужчина с глубокими залысинами, который держал в руке очки в роговой оправе. — Ты привела гостью? Кто это?

Зоя несколько смутилась, потому что вопросы отца Марьяны показались ей грубоватыми — мужчина был явно недоволен ее приходом. А потом отец девушки посмотрел на шинель, которую дочь вешала на крючок у двери.

— Ты снова пыталась продать мою шинель? — с еще большим неудовольствием спросил отец.

Марьяне было неудобно за неприветливость отца, и девушка попыталась сгладить ситуацию. Она представила отца:

— Зоя, это мой папа — Леонид Францевич. Папа, это — Зоя, моя знакомая.

— Здравствуйте, Леонид Францевич, — сразу заговорила партизанка, пытаясь направить разговор в нужное русло, чтобы не было недопонимания. — Мне Марьяна рассказала о вашей болезни и что вам срочно необходимы лекарства. Я могу достать то, что вам нужно, вы только скажите!

— Что? — мужчина уставился на гостью, потом перевел взгляд на дочь. — Марьяна, что это значит? Мы же, кажется, с тобой уже говорили на эту тему. Я не болен, мне не нужны никакие лекарства! Откуда ты это берешь?

Зоя опешила, не зная, что сказать и как себя повести в этой ситуации. Она и в самом деле понимала, что отец Марьяны выглядит совсем не так, как мог бы выглядеть больной человек, которому срочно нужны лекарства, срочно нужно лечение. Но она понимала и другое — ее присутствие сейчас в этом доме совершенно неуместно и нежелательно. Даже Марьяна чувствует себя неудобно перед гостьей за такое поведение отца. Зоя сняла с вешалки пальто и открыла дверь.

— Простите, я, наверное, не так поняла Марьяну. Простите, Леонид Францевич.

Зоя выскочила на улицу, на ходу надевая пальто и повязывая толстый платок. Она так торопилась, что чуть не выронила из бокового кармана пистолет. Застегиваясь, красная от негодования, Зоя вышла на улицу и тут же столкнулась лицом к лицу с незнакомым мужчиной в старом сером пальто и фетровой шляпе, надвинутой на лицо. У мужчины был внимательный взгляд. Он потрогал седую бородку и кивнул девушке, загораживая путь.

— Прошу прощения, вы, кажется, вышли от Леонида Францевича? Как его здоровье?

Мужчина выговаривал слова старательно и при этом чуть наклонял голову набок, как будто прислушивался к своему голосу. Было в нем что-то такое… Он был похож на врача, о котором говорила Марьяна, который советовал лечить ее отца. И Зоя решила попробовать восстановить контакт с отцом Марьяны, пусть даже через этого доктора. Тем более что она помнила наставления Романчука, да и Сороки тоже, что партизанам надо иметь множество знакомых везде, только так можно черпать важную информацию, вовремя получать предупреждения и вообще держать в поле зрения ситуацию в зоне действия партизанского отряда.

— Я не знаю, — пробормотала Зоя. — Он со мной не захотел разговаривать. А вы кто? Доктор?

— Я доктор, — улыбнулся мужчина. — Вы, наверное, хотели помочь Леониду Францевичу? Пойдемте, я вам расскажу, что у него за болезнь и как ему помочь. Вы с Марьяной познакомились на базаре, она хочет обменять шинель на лекарства, так?

Зоя заволновалась — ей не понравилось, что этот человек слишком много говорит и все время пытается ее куда-то увести. Но ведь это как раз правильно, чтобы не торчать посреди улицы. Могут увидеть немцы, задержать. А мужчина, так и не представившись, разговаривал с Зоей уже как давний хороший знакомый. И она послушно шла с ним по пустынной улице. И ее новый знакомый быстро исправил положение и решил представиться:

— Меня зовут доктор Иванов. Я давно знаю и Леонида Францевича, и Марьяну. Мы с ее отцом вместе работаем на железной дороге. Я вот здесь живу…

Доктор не успел договорить, как из дверей дома вышел мужчина в ватнике и кирзовых сапогах. Он усмехнулся и шагнул к девушке.

— Что, попалась пташка, которая на мост целится? Это она, господин офицер?

И тут Зоя все поняла: и странный говор этого «доктора», и его желание расспросить, увести ее в соседний дом, чтобы там захватить и допрашивать. Гестапо! Они давно следят за Марьяной и ее отцом, они знают, что партизаны ищут подходы к мосту и готовят диверсию! Но она уже вошла во двор дома…

Ничего не было вокруг, только пасмурное небо над головой, только грязная улица за забором и осевшие грязные сугробы во дворе возле дома, в который ее заставят войти. Внутри у Зои все сжалось от понимания того, что она попалась в руки врага. А как сладок весенний воздух, как близок спасительный лес, но она одна с врагами во дворе, и из трубы соседнего дома веет вонючим дымом от мокрых гнилых дров. И никого, чтобы помочь, и рядом только покосившийся дом, который гестаповцы использовали для того, чтобы устроить ловушку для партизан. Ее сердце, привыкшее к ритму кросса и четкому счету на стрельбище, сейчас отбивало нервную, лихорадочную дробь.

И лицо «доктора» перестало быть участливым и добрым. И тот в ватнике наверняка полицай. И лица обоих были бледными, каменными масками, а глаза — двумя парами холодного голубого льда. Попалась! Гестапо! Отреагировало болью сердце. И никто в отряде не узнает, потому что она ушла без разрешения и никому ничего не сказала. Мысли метались в голове, возвращаясь в довоенное прошлое. Знал бы ее тренер, что ее твердая рука и зоркий глаз, воспитанные для побед и рекордов, теперь служат совсем иной цели.

— Фройляйн. — голос «доктора Иванова» прозвучал притворно-вежливо, но стальная нотка резанула ее слух. — У нас есть несколько вопросов. Касающихся вашей… прогулки.

Напряжение внутри было такое, что казалось, сейчас полопаются все кровеносные сосуды. Но голова работала ясно и четко. Зоя сделала вид, что не понимает, притворно улыбнулась, отступая на шаг. Но ее пятка наткнулась на старую, вросшую в землю колоду для рубки дров. Ловушка захлопнулась. Пространство двора внезапно сузилось до размеров боксерского ринга.

Полицай в ватнике и с хищным оскалом уже двигался сбоку, чтобы отрезать девушке путь к калитке. Гестаповец неторопливо доставал из кармана наручники. Его взгляд скользнул по ее фигуре оценивающе, и Зоя поняла — они знают. Знают, кто она. Знают, что партизанский отряд ищет подход к железнодорожному мосту. И она, с ее памятью и умением чертить схемы, была одним из тех «глаз», что искали слабое место в обороне. Мысли пронеслись со скоростью пули. Допрос. Пытки. Предательство под действием медицинских препаратов или боли. Нет. Только не это.

Время для Зои сжалось, стало плотным и острым, будто лезвие. Ее рука, действуя почти без команды мозга, скользнула в карман пальто. Пальцы нащупали шершавую рукоять пистолета, еще зимой добытого в бою. Движение было отработанным до автоматизма: извлечь, снять с предохранителя и стрелять не целясь. На таком расстоянии не нужна мушка… Грохот выстрела гулко ударил в стены дома, спугнул ворон с крыши. Гестаповец взвыл не столько от боли, сколько от невероятной наглости девушки; хватаясь за плечо, он попытался отскочить в сторону, но силы покидали раненого, и немец рухнул на колени, потом навзничь.

Полицай, ошеломленный на мгновение, сунул руку под ватник. Но Зоя действовала уже как в спортивном тире. Она, не опуская руку с пистолетом, повернулась всем телом и, не целясь, почти навскидку, выстрелила во второй раз. Пуля угодила предателю в горло, и полицай отшатнулся к забору. Захлебываясь кровью, он повалился на снег.

Дальше партизанкой руководила только интуиция. На улицу нельзя, через калитку нельзя, там уже подъезжает на звуки выстрела машина с другими гестаповцами, там уже бегут полицаи. И к дому нельзя, в доме засада. Двор перестал существовать. Была только цель — двор соседнего дома, огороды и опушка. Только напрямик! Зоя рванула с места, как на стометровке, с низкого старта. Мышцы ног вспомнили соревнования, когда приходилось выкладываться на пределе сил. Доли секунды — и девушка уже была у забора, одним движением она перемахнула через жиденькую ограду. Пальто мешало, но желание жить было сильнее всех препятствий. В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший вопль раненого немца и начавшийся где-то вдали переполох.

Зоя не бежала — летела, почти не касаясь земли. Вот и край поселка, вот первые чахлые березки, кусты орешника, хлеставшие ее по лицу. И вот наконец спасительная стена темного, густого ельника. Она влетела в лес и, не оглядываясь, побежала дальше. Сначала адреналин гнал ее вперед, заставляя перепрыгивать через бурелом, путаться в колючей малине, спотыкаться о корни. Она бежала, слушая только стук собственного сердца и хриплое, срывающееся дыхание. Потом силы начали изменять ей. Ноги стали ватными, бок пронзала колющая боль. Грохот выстрелов и крики остались далеко позади, их сменила оглушительная, давящая тишина леса.

И, споткнувшись и упав в мягкую, влажную подушку из мха, она остановилась. Подняла голову. Тени от деревьев сгущались в ранних сумерках, превращаясь в сплошную, непроглядную черноту. Серое марево вокруг, и ни звезд, ни луны, ни тропинки не видать. Вся ее уверенность, вся собранность ушли вместе с остатками сил. Девушку охватил холодный, тошнотворный ужас. Это было дикое, паническое ощущение: она была абсолютно одна. И абсолютно растеряна. Где мост? Где отряд? Где свои? Лес, что должен был стать укрытием, теперь раскинулся вокруг бескрайним, безжалостным и совершенно чужим лабиринтом. Темнота смыкалась над ней, и единственным признаком жизни в этом мире был лишь прерывистый, испуганный стук ее собственного сердца в абсолютной, безмолвной тишине.

Нет, это еще не сумерки. Зоя перевернулась и села, прижавшись спиной к березе. Это потемнело в глазах от напряжения и усталости. Март-обманщик был по-прежнему здесь, рядом. Сверху — слепящее, почти весеннее солнце, пробивающееся сквозь голые ветви ольхи и осины, а под ногами — предательская смесь из подтаявшего и снова замерзшего снега, потеков талой воды и воронки вокруг стволов деревьев. Зоя попыталась встать, но нога соскользнула, и девушка беспомощно упала на бок. Рука по самый рукав погрузилась в холодное отвратительное месиво. Это не снег, уже рыхлый и слезящийся, а мерзкая вязкая жижа из подтаявшего наста, прошлогодней листвы и воды.

Зоя поднялась и пошла глубже в лес. Снежная мокрая масса хлюпала под ботинками, липла к чулкам, с каждым шагом отнимая последние силы. Девушка не знала, куда идти, но она снова услышала далекий звук моторов, ей даже показалось, что она услышала лай собак, и тогда она снова побежала, задыхаясь. Воздух, холодный и колкий, обжигал горло. Сердце колотилось где-то в висках, сжимая голову огненным обручем. Казалось, весь лес гудел от этого стука. Она не слышала больше ни щебета птиц, ни скрипа деревьев — ей мерещились звуки немецкой речи и топот ног за спиной, которые не умолкали, даже когда она падала, цепляясь окоченевшими пальцами за мохнатые стволы сосен.

Страх начал исчезать, но вот отчаяние подступало комом к горлу, горьким и соленым, как собственные слезы. «Дура, дура!» — стучало в такт бешено бьющемуся сердцу. Ее собственная неопытность, эта девичья уверенность, что она уже повидала все, все испытала, все знает и умеет, едва не привела ее в гестапо. А потом — бегство. Слепое, безоглядное, куда глаза глядят. И она бежала, теряя в этом сером бесконечном лабиринте ориентацию. «Куда я бегу? Где лагерь? В какой стороне свои?» Все тропы, все приметы, которые она так старательно запоминала, спутались, поползли и растворились в мартовской воде. Лес, когда-то бывший укрытием и домом, стал враждебным и бескрайним. Каждое дерево выглядело чужим, каждая проталина казалась ловушкой.

Ноги подкашивались, ватные и непослушные.

В глазах снова темнело, и Зоя уже готова была рухнуть в эту мокрую, холодную грязь, обнять ее и сдаться, как вдруг сквозь частокол стволов, между пышными лапами елей мелькнуло что-то иное. Не коричневое и не серое, а темно-деревянное, низкое. Девушка замерла, прислонившись к шершавой коре сосны, пытаясь перевести дух. Она вглядывалась, боясь поверить. Лес редел. И вот она видела уже ясно: покосившиеся заборы, дымок, стелющийся из трубы, соломенные крыши, тяжелые от влаги. Деревушка. Маленькая, затерянная на самой опушке, будто прижавшаяся к лесу для тепла и защиты.

Сердце не успокоилось, но стук его изменился. Ужас погони стал понемногу проходить, уступая место надежде на спасение. Здесь могут быть свои. Или просто люди. Или… немцы. Нет, тут тепло печки, тут вода, которая так нужна пересохшему горлу. Тут можно упасть, хотя бы на пол, и уснуть, провалиться в сон от бессилия. Сжав в кармане запотевший холодный пистолет, Зоя сделала шаг из-под скудной тени леса в сторону деревни.

Еле волоча ноги, она добралась до крайней хаты и от бессилия навалилась грудью на потемневшую от времени дверь. Она подняла руку и несколько раз ударила по доскам, с удивлением увидев, что сжимает в руке пистолет. «Надо спрятать, иначе я напугаю людей», — подумала партизанка. Дверь открылась, и Зоя повалилась на ступени. Она слышала старушечий голос над собой:

— Господи Исусе! Это ты откуда же такая мокрая и грязная? Вот ведь беда-то какая… Вставай, девонька, вставай. Ну-ка, цепляйся за меня. В хату давай, в хату…

Романчук стоял у стола, уперев кулаки в разложенную карту. Замерзший Максимов держал кружку двумя руками и небольшими глотками пил травяной отвар, с наслаждением ощущая, как в промерзшее до костей тело возвращается тепло. Елизавета подошла сзади к старшине и накинула ему на плечи полушубок. Канунников сидел рядом и, водя карандашом по карте, рассказывал о системе охраны моста. Об особенностях охраны в ночное время и в дневное. Командир понимал, что дальнейшее наблюдение ни к чему не приведет. Только напрасно поморозит своих бойцов, и все. Тайно к мосту не пройти, по льду тоже, потому что река просматривается и простреливается.

— Тело все еще лежит? — спросил Романчук про убитого Макара.

— Лежит, — ответил Максимов. — Странно, что немцы никого не отправили проверить, во что они в ту ночь стреляли.

— Не отправили, потому что дела им нет до людей, — со злостью ответил Романчук.

Максимов неопределенно пожал плечами, помолчал, а потом задумчиво проговорил:

— Оно, конечно, так. Это если в целом судить. А если в частности? Служба остается службой. Вот вы, товарищ капитан, когда на заставе служили, вы бы после того, как ваш «дозор» или «секрет» увидел в темноте движение и открыл бы ночью огонь, поутру послали бы группу посмотреть, что там ночью шевелилось и куда ваши бойцы стреляли? Обязательно послали бы. И сами бы с ними отправились! Так ведь?

— Так-то оно так. — Романчук посмотрел на старшину. — Ты, стало быть, думаешь, что фашисты стреляли для острастки, а не потому, что хорошо видели двух человек на льду? Ну, может, ты и прав, Егор Фадеевич. Только нам это сейчас никак не поможет. Заметен человек на льду возле моста даже ночью. Это факт.

— И этот факт, товарищи, — вставил Канунников, — говорит нам о том, что у нас нет другого выхода, как с боем пробиться к мосту, неся с собой взрывчатку, и взорвать его. Или напасть на железнодорожный эшелон во время прохождения его по мосту и тоже взорвать. Ничего другого я предложить не могу, командир.

— В обоих вариантах отряду крышка, — подал голос Сорока, сидевший у окна. Но вдруг он повернул голову, бросил взгляд на улицу и крикнул: — Бурсак бежит! Не стряслось ли чего!

Партизаны схватились за оружие. Романчук и Канунников выбежали на улицу навстречу Семену, но тот только махнул рукой.

— Нет, не немцы! Я просто спешил очень. Ребята, Зоя пропала!

В доме Бурсак буквально рухнул на лавку и с благодарностью посмотрел на кружку воды, которую ему подала Елизавета. Выпив воду и вытерев рот, Семен начал рассказывать о том, как Зоя неожиданно и без всякого предупреждения ушла из дома Попова, пока тот был на работе. Ни слова она не сказала и Люсе. А на следующий день неподалеку слышна была стрельба. Кто и с кем — неизвестно. Лещенко пока остался в городе, чтобы попытаться выяснить все о той перестрелке.

— Мне кажется, что с Зоей беда, — хмуро заявил Канунников. — Не могла она ослушаться и самовольно уйти в город, никого не поставив в известность.

— Так ушла же! — возразил Сорока.

— Она могла выйти по какой-то причине на пару минут, — упрямо продолжил лейтенант. — Увидела что-то на улице, например лицо знакомое. Не собиралась уходить, поэтому и не предупредила никого. Даже Люсю. Но что-то случилось.

— Если она попала в руки гестапо, то немцы знают уже о наших планах, — проворчал Сорока.

Партизаны обернулись и с негодованием посмотрели на особиста, но никто так и не произнес ни слова. Каждый понимал, что фашисты умеют развязывать языки, они не будут ограничивать себя морально-этическими терзаниями по поводу методов допросов. И теперь предстоит принимать важное решение. Но каждый понимал и другое: приказ командования должен быть выполнен в срок. Несмотря ни на что. Но одно дело с головой бросаться в смертельную схватку и все же взорвать мост, а другое дело — знать, что враг стягивает вокруг тебя кольцо.

— Нужно менять базу, — после недолгого молчания сказал Романчук, и все посмотрели на командира.

Да, Зоя могла не выдержать пыток и выдать место базирования отряда. Тогда приказ командования точно останется невыполненным. Петр Васильевич понял взгляды товарищей и горячо произнес, переходя чуть ли не на крик:

— Черт, я не думаю о том, что Зоя выдаст нас, это место! Вот. — он ткнул пальцем в сторону Сороки. — Олег еле выбрался из переделки, потому что немцы рыщут вокруг леса, вокруг тех мест, где мы можем принимать самолеты. Они помнят о первом нашем самолете, который выскользнул из их лап, они знают о посадке транспортника с грузом для нас. Они устраивают засады на опушках, пытаясь перехватить наших разведчиков, и пытаются вычислить наши маршруты передвижения. И то, что дома лесника нет на карте, не значит, что они не думали об этом месте и не попытаются устроить облаву. Уж что они точно знают — что нас не очень много. И они знают, что мы бываем в городе.

— Сейчас нам уходить некуда, — мрачно вставил Канунников. — Место для новой базы не готово. А уходить, как мы это сделали в Польше, в город, возможности нет. Нет у нас такого надежного человека, как Агнешка. На Попова, на любого из железнодорожников немцы будут думать в первую очередь. Я уверен, что за всеми рабочими установлено наблюдение. А в мастерские наверняка подбросят провокатора-предателя, который будет втираться в доверие.

— У рабочих нет опыта подпольной работы, они легко провалятся, — согласился Сорока, а потом посмотрел, щурясь, на Романчука. — Командир, а ты уверен, что инженер Бойко действительно страдает старческим маразмом?

— Ты хочешь сказать… — начал было Романчук и замолчал.

— Это хорошее прикрытие, я тебе это скажу как контрразведчик. И немецкие агенты часто используют такую маскировку. Например, сошедшая с ума мать, которая якобы потеряла в огне или при бомбежке своих детей, которая ходит по железнодорожной станции и зовет их. А сердобольные красноармейцы ее еще и подкармливают из жалости. А она эшелоны, танки и личный состав считает!

— Надо осторожно расспросить библиотекаря Марию Кирилловну, — тихо засмеялся Бурсак.

— Это еще кто? — удивился Романчук.

— Библиотекарь, — развел руками Сенька. — Добрая женщина, как и все библиотекари не от мира сего — с хорошими и добрыми странностями, — которые считают, что книги спасут мир. Эта библиотека, в которой она работала до войны, вообще-то считалась железнодорожной. Она хорошо знает семью Попова, а когда Люся стала выздоравливать и перестала быть заразной, она навещала девочку и принесла ей почитать книги, чтобы та не торопилась вставать с постели.

— Она тебя видела? — насторожился Сорока.

— Нет, конечно, — засмеялся Бурсак. — Лещенко был в городе, а я спрятался по совету Попова в шкафу. Но разговор слышал, а потом про Марию Кирилловну расспросил Попова.

— Ладно, проверим. — Романчук обвел взглядом партизан. — Завтра утром мы с Семеном идем в город.

— Лучше идти всем, — посоветовал Канунников. — Немцы явно настороже, и вам нужна группа прикрытия.

— Группа прикрытия нужна сейчас нашей партизанской базе, куда фашисты могут нагрянуть в любую минуту, — покачал головой Петр Васильевич. — Вы со старшиной опытные бойцы, а Лещенко и Бурсак уже хорошо изучили город, ориентируются там.

— Командир прав, — согласился Максимов. — Нам с тобой, лейтенант, придется дальнее патрулирование устраивать, чтобы вовремя заметить приближение фашистов, если они сунутся в лес большими силами.

…Все собрались в заброшенном доме, у которого не было одной стены и крыша свалилась на одну сторону и хорошо держалась на бревенчатой стене, хотя с виду казалось, что она грозит рухнуть в любой момент.

Попов вопросительно смотрел на партизан, но Романчук сразу объяснил ему, что есть опасность, что немцы следят за его домом. Задание Матвею Захаровичу дали простое, но очень важное. Он должен был осторожно, не вызывая подозрений своими расспросами, выяснить, встречается ли инженер Бойко с Марией Кирилловной, поддерживают ли они какой-то контакт. Женщина сохранила множество книг, перенеся их к себе домой, когда после боев в их городе библиотека оказалась разрушенной. Она и теперь ходит на развалины и находит там целые книги или пострадавшие частично. Библиотекарь говорила, что потом можно будет заменить переплеты, пострадавшие от огня или воды, если сами блоки целы.

— До книг ли тогда будет, — покачал головой Бурсак. — Тут вон полстраны разрушено, домов, заводов скольких лишились, а она собирается книги переплетать.

— Если не будет книг, то не стоит и восстанавливать страну, — вдруг возразил Лещенко. — Книги, Сеня, это знания, это воспитание детей. Не может быть без книг государства, общества.

— Да я же об очередности, — возмутился молодой инженер, — я же не говорю, что они не нужны и что их не надо переплетать или печатать…

Иван Евгеньевич Бойко брел по улице, еле волоча ноги, шаркая по грязи подошвами больших, не по размеру ботинок. Его шея и нижняя часть лица были замотаны до самых глаз рваным шарфом, старая бесформенная солдатская шапка-ушанка и вязаные перчатки без пальцев дополняли образ старика. Инженер не шел, а брел, как в тумане, по улице, не поднимая глаз, не обращая внимания на редких прохожих. С ним уже давно никто не здоровался, даже те, кого он хорошо знал. Все считали, что Бойко окончательно выжил из ума, превратившись из некогда известного талантливого инженера и ученого лишь в тень человека.

Обходить свой дом через всю улицу к калитке Бойко не стал. Он часто пользовался этим разрушенным участком забора, чтобы пройти через запущенный сад к дому напрямик. Вот и сейчас, бредя по улице, шаркая ногами, старик остановился на миг возле пролома в заборе и шагнул мимо разросшейся черемухи под густые неопрятные ветви яблонь. Рука уже скользнула в карман, привычно нащупывая ключ от двери, когда дорогу инженеру перегородил человек в черной полицейской шинели.

— Гулять ходил, инженер? — с усмешкой спросил мужчина и, подойдя к старику вплотную, вытащил его руку из кармана, разжал кулак и взял из него ключ от двери. — Из ума выжил, а дверь по-прежнему на замок запираешь, а? Давненько я за тобой наблюдаю, Бойко, а ты, видать, и забыл уже про меня. Забыл, как участковому заявление писал на меня?

Полицай похлопал по карманам старика, ощупал его одежду, а потом толкнул костяшками пальцев в живот.

— А это что у нас тут? А ну-ка, показывай!

Бойко безвольно опустил руки, а полицай принялся рывками нетерпеливо расстегивать пальто старика, отрывая пуговицы. Бойко не сопротивлялся, глядя себе под ноги с какой-то унылой обреченностью. Он даже не поднял головы, когда полицай выдернул из-под его брючного ремня потрепанный учебник для вузов с библиотечным штампом на обложке.

— Дурочку валяем, значит? — с довольным видом усмехнулся полицай. — Что у нас тут, что почитываем, а? «Сопротивление материалов»! То-то я гляжу, Мария Кирилловна все на развалины ходит, а она, значит, книжки достает оттуда. И кому она еще почитать дает про сопротивление материалов? Какие такие материалы не должны сопротивляться, а? Может, ты чего задумал, профессор? В гестапо ох как давно тебя ждут, вопросы тебе задать хотят. Уж я им намекну, на какую тему задавать вопросы, я тебе, падла, припомню и заявления твои, и что считал меня ниже себя. Ишь, ученое семя…

Договорить полицай не успел, он даже не сразу понял, куда это смотрит Бойко поверх его плеча. А инженер просто увидел того самого человека, который приходил к нему недавно и разговаривал про железнодорожный мост, напоминал, что Бойко когда-то консультировал этот строительный проект. Этот мужчина неожиданно и почти беззвучно появился за спиной полицая Фролова, и тот вдруг широко раскрыл рот, вытаращил глаза и повалился на подтаявший снег лицом вниз. А из его спины пониже лопатки торчала рукоятка финки.

Мужчина подошел, присел на корточки возле убитого, но первым делом стал не нож из его спины вытаскивать, а поднял учебник, выпрямился в полный рост и, смахивая воду с обложки, протянул книгу инженеру.

— Вот, возьмите. Она ведь нужна вам? А этот, видать, обиду на вас имел большую? Сразу понятно, что злой, завистливый был человек.

— Как же вы это… — Бойко кивнул на тело. — С ним-то как?

— Разберемся, — усмехнулся мужчина и обернулся к дому.

Из-за деревьев вышли двое, вежливо поздоровались с инженером и, деловито подхватив убитого под руки, уволокли его тело куда-то за дом. Мужчина внимательно посмотрел на Бойко, как будто оценивал, будет ли тот снова изображать полоумного, и предложил:

— Может, зайдем к вам, а то на улице разговаривать неудобно, да и не хотелось бы, чтобы кто-то увидел нас вместе. Мне и правда с вами нужно поговорить. Это важно, Иван Евсеевич, поверьте.

Бойко, видимо по привычке, молча двинулся к дому, и Романчук последовал за ним, бросив взгляд на Бурсака и Лещенко, которые укладывали тело полицая на большие салазки и сверху накрывали хворостом. Инженер открыл дверь, вошел, впустив за собой гостя, и наконец заговорил:

— Снимайте верхнюю одежду. Я могу чай заварить. Водки, простите, нет.

— Не нужно ни чая, ни водки, Иван Евсеевич, — улыбнулся партизан. — Да и снимать верхнюю одежду я лучше не буду. Времена такие, что может статься, что придется через окно удирать, если появятся эти, в черных шинелях, или фашисты. Так поговорим, если вы не возражаете.

Бойко слушал Романчука спокойно, без эмоций. Может быть, он от рождения был человеком флегматичным, но, скорее всего, эти месяцы фашистской оккупации сделали свое дело, месяцы, в течение которых Бойко играл роль сумасшедшего старика, окончательно выжившего из ума. Сейчас он сидел на диване напротив гостя, закинув ногу на ногу, и слушал, спокойно протирая носовым платком старомодные очки.

— Ну, я вас с самого начала правильно понял, — ответил инженер, когда Романчук закончил говорить. — Поэтому, простите, и прикидывался. Опасался, что вы провокатор. Мост, говорите? Да, я хорошо знаю этот проект. Проект был непростой по тем временам, и много, так сказать, копий было сломано при его защите. Ошибки были, не все учтено при расчете несущих конструкций, не те сплавы применялись, что значились в проекте. Кстати, я был прав с самого начала, и потом уже, после сдачи моста в эксплуатацию, пришлось администрации путей сообщения дополнительно укреплять конструкции.

— Значит, есть слабые места? — оживился Романчук.

— Слабые места есть у любой конструкции, — пожал плечами инженер. — Каждая рассчитывается на определенные нагрузки в определенном направлении, в определенных точках приложения. Просто эти слабые места не являются слабыми при обычном воздействии, но с учетом стихийных сил природы. Но взрыв не является силой природы. Это воздействие на определенную точку с многократным превышением нагрузки. Важно понимать, что вы хотите сделать с мостом.

— Ну, по большому счету — уничтожить его, — развел руками Романчук.

— По большому счету это возможно, — в тон собеседнику ответил инженер, — но практически выполнить эту задачу очень сложно, трудоемко, даже при неограниченном количестве взрывчатки. Разрушение моста полностью — это разрушение материалов, из которых он изготовлен. То есть всех металлических конструкций, которые собраны в секции, целиком разрушение бетонного основания и тому подобное. Могу предположить, что тут важна четкая постановка задачи. Не разрушение полностью, а нанесение повреждений, которые бы препятствовали на длительный период эксплуатации моста как единой конструкции. Проще говоря, сделать так, чтобы определенное время мостом нельзя было пользоваться. А для этого проще всего обрушить одну из секций моста. Восстановление трудоемко, и времени на это уйдет много. Да и осуществить это проще всего.

Инженер достал из стола лист бумаги и стал набрасывать схему, комментируя каждую линию. Он показал, где тридцать лет назад была авария, как восстановилась конструкция и куда лучше заложить взрывчатку, чтобы нарушить именно этот узел конструкции, имеющий более низкую прочность.

— Если тротил, — в заключение заявил инженер, — то вот сюда, где на втором «быке» стыкуются два пролета моста. Третий пролет лежит прочно, а второй под сомнением. Я думаю, что не меньше ста пятидесяти килограммов взрывчатки нужно уложить вот в это место.

— Значит, только по мосту можно туда добраться, — вздохнул Романчук.

— Ну почему же, — пожал инженер плечами. — Там лестница есть для обслуживания и осмотра конструкций. Она на каждом «быке» есть от самого уреза воды и под каждым пролетом тянется горизонтально. Можно со льда подняться…

Зоя проснулась сразу, будто от толчка. Состояние тревоги не оставляло ее всю ночь. Девушка помнила, что часто просыпалась и снова впадала в какое-то полуобморочное состояние. Бабушка! Партизанка улыбнулась, вспомнив, как старушка открыла ей дверь, как всплеснула руками и принялась ухаживать за уставшей, замерзшей незнакомой девушкой. «Она меня спасла, — подумала Зоя, — и это не преувеличение. Если бы я не вышла к этой деревушке, то точно упала бы в лесу и уснула. И замерзла насмерть».

— Куда ты, деточка? — всполошилась старушка, поднявшись на своей лежанке.

Зоя пощупала свою одежду, висевшую на веревках у печи, и стала одеваться. Бабушка сунула ноги в валенки и подошла к девушке.

— Куда тебя несет-то? Ведь простуженная вся, хворь заработаешь какую, потом всю жизнь маяться будешь!

— Спасибо вам, бабушка, за все. — Зоя прижала к груди свою кофточку и с улыбкой посмотрела на хозяйку. — Мне правда надо уходить. Там друзья мои в беде, да и вам нельзя меня прятать. Нагрянут фашисты или полиция, и несдобровать вам, что меня привечаете.

— Да нет у нас никого, — сокрушенно покачала головой бабушка, — и носа не кажет сюда никто. Живем сами, как можем.

Зоя оделась, обняла напоследок старушку, не зная, какими словами благодарить ее за доброту и тепло. Девушка понимала, что баба Матрена, как назвалась старушка ей вчера, была бы рада, если Зоя останется. Трудно одной и тоскливо, когда в деревне людей-то почти не осталось. Одни старики. Но мысли Зои были сейчас далеко — там, в Циховичах, рядом с мостом, который девушка должна взорвать. Или хотя бы придумать, как взорвать, чтобы помочь своим товарищам. Девушка понимала, что ей предстоит тяжелый путь возвращения в город, но надо было идти. Фашисты будут ее искать, но Зоя намеревалась быть очень осторожной и не попасться во второй раз. А если уж придется, то последнюю пулю она оставит для себя. Не дастся живой в руки врага!

Городок встретил партизанку пасмурной погодой. Зоя не меньше получаса просидела на стволе поваленной березы на опушке, отдыхая после долгого перехода. Ей предстояло провести ночь где-то в заброшенном здании, которых было много в Циховичах, но сейчас вечер она проведет в наблюдениях за мостом. Возможно, что-то изменилось. А еще надо подобраться поближе к маневровому паровозику на запасных путях. Очень хотелось забраться в кабину и попытаться понять, как им управлять. Может, она сама справится? Но Зоя не имела ни малейшего представления, как управлять этой махиной, как растопить котел.

Зоя не успела опомниться, как ноги ее снова привели к базару. Ей не давала покоя мысль о Марьяне и ее отце. Хотелось хоть как-то намекнуть, что за домом, за самой девушкой установлено наблюдение гестапо. И тут до партизанки дошло, что если за Марьяной следят, то подходить к ней нельзя. Тем более после перестрелки. «Дура, — снова обругала себя девушка. — Я сама снова лезу в лапы фашистов. Но я хочу предупредить Марьяну». Зоя отошла за старые развалившиеся прилавки и стала осматривать базарную площадь, ища знакомое лицо. И вдруг она почувствовала прикосновение. Мягкое, еле заметное. Наверное, и почувствовала Зоя его потому, что была так напряжена. Чья-то рука пыталась проскользнуть в ее карман. Девушка мгновенно повернулась и увидела перед собой лицо парня лет двадцати, одетого не очень опрятно. На лице незнакомца, пытавшегося забраться в ее карман, блуждала глупая улыбка. Ствол пистолета, который успела выхватить партизанка, уперся парню в живот. Зоя едва не выстрелила, и удержало ее то, что парень больше не нападал. Это же просто вор, карманник!

— Тихо, тихо, — продолжая глупо улыбаться, пробормотал парень. — Ты чего сразу стволом тычешь. Я же пошутил! Шуток не понимаешь? Я познакомиться хотел!

— Ты, гад, обокрасть меня хотел! — со злостью сказала Зоя. — Если бы я не почувствовала твою руку, так бы и вышло!

— Да ничего бы не вышло! — рассмеялся парень. — Хотел бы украсть, так украл бы, а я специально сделал так, чтобы ты заметила. Ты мне понравилась, вот и решил познакомиться.

Девушка опешила от таких объяснений и теперь не знала, как себя вести. Но глаза у парня были такие бесхитростные, они так светились беззаботным весельем, что она все же опустила руку, а потом вообще сунула пистолет в боковой карман пальто.

— Ты кто такой? — спросила Зоя строго.

— Человек! — парень развел руками, как будто хотел сказать, что вот он весь здесь и скрывать ему нечего. — А зовут меня просто Яшка. А тебя как?

— Зоя, — машинально ответила девушка и бросила по сторонам тревожный взгляд и спросила: — Так ты вор, что ли?

— Я вольный человек, — тихо рассмеялся парень. — Я никому не нужен, мне никто не нужен. Мне ни до кого нет дела, и до меня нет никому дела. Все так живут, и я!

— У тебя что, нет семьи, близких людей?

— Не-а! — мотнул Яшка головой.

— И никогда не было? Ты сирота?

— Раньше все было, все как у людей, — с показной беззаботностью отозвался вор. — Работал даже, как все люди вокруг. На железной дороге. А потом ничего не стало!

— Как это? — удивилась Зоя. — Для всех война — это страшное горе, не только для тебя. А ты что же? Враг пришел, ты и лапки поднял?

— А где враг, где друг? — нехорошо улыбнулся Яшка. — Это прошлым летом враг пришел, а до этого я два года в колонии провел. И знаешь из-за чего? Из-за ведра угля для соседской старушки, у которой никого не осталось, которой некому было помочь. А следователю было все равно. Ну, вот теперь и мне все равно!

— Ну и катись тогда колбаской по Малой Спасской! — огрызнулась девушка и, оттолкнув Яшку плечом, пошла в сторону окраины.

Она шла, продолжая думать об этом пареньке. Ясно, что он слабый, безвольный. Но и злобы в нем нет. Плывет по течению, как щепка в реке. Ему удобно, и никому ничем не обязан. Оставаться в стороне от войны в такое время безответственно и даже подло. А ведь какую пользу мог бы принести. Он же железнодорожник, мог бы помочь.

Яшка догнал Зою у запасных путей. Он встал у нее на дороге и протянул плитку шоколада в незнакомой упаковке с надписью по-немецки.

— Хочешь? Угощайся! У меня еще есть. А когда кончится, я еще раздобуду. Ты же есть хочешь, я вижу. Это немецкий. Не обеднеют.

Говорил Яшка с усмешками, явно стараясь понравиться Зое. Изображал из себя бесстрашного, ловкого парня, который все может, все умеет и никогда не пропадет. Девушка посмотрела на него, потом разорвала упаковку и отломила кусок шоколада. Она ела и продолжала рассматривать Яшку, пытаясь понять, а можно ли ему верить или нет. Наконец желание довести дело до конца пересилило, и она решилась.

— Слушай, а хочешь мне помочь?

— Запросто, — небрежно дернул плечом вор. — Ты только скажи, чего надо, и я все достану.

— Мне не надо доставать. Ты кем на железной дороге работал?

— Помощником машиниста, а что?

— Паровоз сможешь сам вести? — Зоя прищурилась, глядя парню в глаза. Испугается или нет?

— Так дело нехитрое.

— Пошли, — кивнула Зоя и повела Яшку к железной дороге.

Он молча шел, не расспрашивая, только поглядывая сбоку на девушку, на ее лицо. Партизанка понимала, что нравится парню, и решила на этом сыграть. Дойдя до запасных путей неподалеку от моста, Зоя указала на маневровый паровоз. Яшка самодовольно усмехнулся и снова небрежно дернул плечом.

— А чего тут сложного? Ну, паровоз! Растапливай топку, поднимай давление — и пошел. А тебе зачем?

Зоя решила, что рано еще говорить о своих целях. Она рассмеялась и игриво щелкнула Яшку по носу, пообещав рассказать все потом, когда время придет. Вор согласился, только заявил, что надо глянуть в кабину на приборы и все такое. У девушки закралось сомнение, а не врет ли Яшка? Может, он толком-то и не умеет водить паровоз, а только бахвалится.

— Пошли глянем, — он кивнул в сторону паровоза.

— Не сейчас! — схватила парня за рукав Зоя. — Видишь, там немцы. Давай как стемнеет?

— А что я в темноте увижу? Лучше уж в сумерках, — предложил Яшка.

Они разошлись в разные стороны, чтобы не привлекать внимания, договорившись встретиться на этом же месте через два часа, когда начнет темнеть. Зою от нетерпения бросало в жар. Неужели может получиться? Она не думала о том, как реализует свою идею. Наверное, придется идти в лагерь и говорить о том, что она придумала и как нашла человека, который обещал ей помочь. А может, поговорить с Яшкой, может, он знает, где и как украсть взрывчатку? Вот было бы здорово явиться в лагерь и небрежно бросить командиру, что задание командования выполнено, что мост взорван. Мол, принимайте работу, товарищ командир. Сама справилась. Эта мысль так захватила девушку, что она еле усидела в развалинах до оговоренного времени. Единственное, что она твердо решила для себя, это убедиться, что Яшка справится, что он согласен помогать. А уж потом можно заводить с ним разговоры про взрывчатку и так далее.

…Яшка ждал на месте, сидя на каком-то ящике, и курил немецкую сигарету. Зоя сразу разозлилась. Ну разве можно, ведь дым от сигареты виден издалека, он поднимается над тем местом, где курит Яшка. И внимательный человек обязательно обратит внимание на этот дымок. Партизанка проскользнула между сложенными старыми шпалами и кучей щебня и устроила своему помощнику разнос за такую неосторожность. Яшка только рассмеялся, ведь никого нет, а Зоя собственной тени боится. Ладно, решила девушка, она потом устроит ему ликбез по конспирации и осторожности работы в тылу врага. Слишком самоуверенный, и добром это не кончится.

Снег вдоль путей осел, превратившись в грязную кашу, пропитанную запахом гари. Вообще воздух на железной дороге был кисло-горький. Наползли сумерки, и серое небо медленно начинало сливаться с землей. Тени оживали и становились длинными и предательскими. Зоя то и дело останавливалась, чувствуя за спиной горячее дыхание Яшки. Она снова остановилась, потому что по путям скользнул прожектор паровоза, который на стрелке ушел на другую колею. Яшка что-то прошептал и нетерпеливо толкнул девушку в спину.

Зоя нервно покусывала губы. Она провела рукой по карману, где ощущалась тяжесть пистолета. Волнение переполняло партизанку. Она была очень близка к своей цели, к тому, чтобы доказать всем, что и она чего-то стоит, и она может организовать диверсию. Каждый шаг по хрустящему насту отдавался в висках гулким стуком. Этот паровоз был для нее не просто грудой железа. Он был ключом. Ключом к доверию командира, к доказательству того, что она, хрупкая девушка, может нанести врагу удар, который запомнится. Перед глазами уже стояла картина, когда нагруженный взрывчаткой паровоз, пыхтя и обдавая все вокруг клубами белого пара, вырывается на мост и перепуганные немцы бегут следом, кричат и стреляют. Но остановить махину уже не могут, потому что на паровозе нет людей, он едет сам, как ревущий стальной огнедышащий зверь. Взрывчатки не было. Это была дыра в плане, огромная и тревожная. Но Зоя гнала страх прочь, убеждая себя, что выход найдется. Может, Яшка знает, где достать взрывчатку? Сначала нужно добраться до паровоза.

Яшка поддернул полосатые брюки, заправленные в стоптанные яловые сапоги, и присел рядом на корточки. Быстрые воровские глаза беспокойно бегали по сторонам. От него пахло табаком и самогоном. Яшка явно не тратил время и успел где-то махнуть стакан. Зоя разозлилась, но пока не стала делать замечаний. Яшка ей был нужен. Бывший помощник машиниста, он с нагловатой бравадой заявил Зое:

— Да я эту железяку с закрытыми глазами угнать могу! Зуб даю…

Два часа назад его хвастовство казалось лучом надежды. Сейчас, на пронизывающем ветру, его уверенность выглядела бутафорской, наигранной. Они подобрались почти вплотную к паровозу. Тот издавал какие-то странные звуки. То ли внутри что-то щелкало, то ли потрескивало в остывающей топке. Запах угля и горячего масла был резким. Вблизи паровоза, лежа на снегу, Зоя чувствовала себя мелким зверьком, котенком рядом с железным монстром.

— Видишь, Зойка, спит, как сурок, — прошептал Яшка, но в его голосе слышалась не бодрость, а нервная дрожь. — Сейчас я в кабину, и…

Он не договорил. Резкий окрик на ломаном русском прорезал тишину, словно удар хлыста: «Стой! Хальт!» Из-за разрушенного пакгауза появились две темные фигуры в серых шинелях. Блеснули штыки. Время, казалось, сжалось в тугую пружину. У Зои внутри все похолодело, но разум сработал молниеносно. Она, стараясь не подниматься, почти сливаясь с насыпью, рванулась в сторону, к груде шпал, прижимаясь к земле. Инстинкт самосохранения и партизанская выучка давали о себе знать.

— Сюда! — позвала Зоя.

Но Яшка застыл на месте, парализованный животным страхом. Его бравада испарилась мгновенно, обнажив мелкую, трусливую душу. Он увидел не людей, а смерть, идущую на него. Мысль о Зое, о паровозе, о чем бы то ни было — все исчезло. Остался один животный инстинкт, который подсказывал один выход из ситуации — бежать. И Яшка рванулся не к Зое, а от нее, в противоположную сторону, туда, где начиналась окраина городка. Но его движения были слепыми и паническими. Он споткнулся о рельс, с размаху упал в грязный снег, поднялся, захлебываясь от страха, и побежал, не разбирая дороги.

Немцы были не одни. Слева вдоль железнодорожного полотна замелькали фигуры, раздался еще один окрик. Яшку осветил луч карманного фонаря, и он метнулся в другую сторону, как загнанный заяц, но было поздно. Чей-то тяжелый сапог ударил его под колено, парень снова рухнул. Еще мгновение — и на него навалились несколько тел. Его крик — короткий, полный отчаяния, оборвался после глухого удара.

Зоя, прижавшись к шершавым деревянным шпалам, видела это мельком, в промежутках между тенями. Она видела, как Яшка бежит не в ее сторону, а прочь. Видела, как его ловят. И в этот миг в ее душе что-то сломалось. Как он мог, как? Бросить ее и убежать прочь! Не было времени на горечь или злость. Только ясность: провал. Яшка трус, предатель! Предал, струсил в первую же минуту опасности.

Используя суматоху, поднявшуюся вокруг Яшки, она поползла. Мимо прошел паровоз, и пар, который он выпускал во время движения, стал для партизанки дымовой завесой. Каждый сантиметр давался с трудом. Она слышала за спиной грубую немецкую речь, хрип Яшки, пытающегося что-то объяснить, оправдаться… Зоя хорошо видела, как Яшка вскрикивал, тыча в ее сторону рукой.

Девушка не оглядывалась. Добравшись до кустов у края полотна, она нырнула в мокрую чащу ольшаника. Только тогда, когда колючие ветки хлестнули ее по лицу, а под ногами захлюпала вода мерзлого болотца, она позволила себе остановиться, прислониться к стволу сосны и перевести дух. Из груди вырвался не плач, а короткий звериный стон. Не из-за страха за себя. Из-за провала. Из-за предательства. Из-за того, что проклятый мост останется целым, а командир снова посмотрит на нее со снисходительной жалостью.

Зоя сжала кулаки. Пальцы были ледяными. Где-то вдали, у паровоза, затихли голоса. Яшку, наверное, уже повели в комендатуру. Судьба его была предрешена. Девушка глубоко вдохнула запах хвои и влажной земли. Провал — не конец. Это урок. Жестокий и кровавый. Урок, который преподал ей вор Яшка ценой своей свободы, а может, и жизни. Теперь она знала, что надеяться можно только на себя. И взрывчатку она достанет сама. И мост она все равно взорвет. Обернувшись в последний раз, она увидела в просвете между деревьями тусклый силуэт паровоза — темную цель на фоне мартовской ночи. Затем она развернулась и бесшумно растворилась в спасительном мраке леса, унося в сердце не отчаяние, а новую, более жесткую решимость.

Ночь застала ее на половине пути. Ноги уже не могли идти, и Зоя просто упала в снег…

Зое было холодно. Озноб забирался так глубоко в тело, что девушку трясло так, что зуб на зуб не попадал. Но она все равно поднималась с мартовского мокрого снега и бежала. Ей снилось, что она бежит. Не по хрустящему мартовскому насту, а по стеклу. Стекло было черным, звездным, как ночное небо, и под ним копошились, шевелились тени. Оно трескалось с тонким, болезненным звоном, и из трещин вырывался пар — горячий, густой, пахнущий мятой и чужим одеколоном. Это пахли они. Фашисты. Так пахло от того «доктора», в которого Зоя стреляла, когда вышла из дома Марьяны и ее отца Леонида Францевича.

В горле стоял комок из ледяной ваты, который невозможно было проглотить. Он, казалось, рос, заполнял собой все, и дышать приходилось сквозь него, со свистом и хрипом. А в ушах гудел колокол. Нет, не колокол — это ее собственное сердце било в набат, отдаваясь в висках тяжелыми ударами.

Тени из-под стекла прорывались наружу. Они были без лиц, только сапоги и глубокие стальные каски, надвинутые так низко, что не видно глаз и даже половины лица. И поэтому Зоя видела лишь нижние челюсти — квадратные, выпяченные вперед. Они двигались, будто что-то жевали или выкрикивали. И их голоса сливались в один гулкий лай, как тогда, когда ее запихивали в вагон поезда в Польше: «Юде! Партизан!» Она бежала, а они шли не спеша, потому что стеклянное небо сужалось, сходилось в тоннель. В конце тоннеля горел огонек. Это была печка в землянке, там, в Польше, близ городка Освенцим. Их землянка. Там ждали свои.

Но ноги стали ватными, тяжелыми, как будто к ботинкам прилипли целые сугробы. Она оглянулась, и стекло под ногами превратилось в лицо гестаповца, выдававшего себя за доктора, — ухмыляющееся, мокрое от талого снега. Его усы и бородка были настоящими, колючими, как проволока, а его руки тянулись к Зое. Она пятилась от него, шла. Внезапно она уже не шла, а лежала под елью, прижавшись щекой к мху. Мох был прохладным и живым. Он шептал ей старые лесные сказки на языке хвои и ветра. «Спи, дочка, спи», — шептал мох, и это был голос матери. А потом сквозь этот шепот пробивался резкий металлический скрежет — это мать точила камнем лезвие косы.

Девушка пыталась крикнуть, что она здесь, что она Зоя, что надо предупредить отряд, но из горла вырывался лишь хрип и пар. Пар складывался в буквы, в слова: «Москва… донесение…» Буквы были липкими и таяли, не долетев до веток. Потом пришла ворона. Огромная, как ночной бомбардировщик. Она села на сук напротив и смотрела одним круглым стеклянным глазом. В этом глазу отражалось не небо, а карта с красными флажками вокруг Москвы. Ворона каркнула, и это был звук взведенного затвора. «Все кончено, партизанка», — сказала она человеческим, усталым голосом Яшки.

Но тут из-под снега вырос молодой березовый побег. Он был хрупким, зеленым, и на его единственном листочке дрожала капля воды. Он коснулся ее лба, и жар на секунду отступил. Зоя вспомнила запах домашнего хлеба, смех ребят из отряда, твердую руку Саши Канунникова, вкладывающую в ее ладонь патроны. Это было реально. Это было сильнее бреда. Зоя из последних сил сглотнула ледяной комок и потянулась к березке. Но ветка обернулась штыком, холодным и острым.

Сон и явь сплелись в тугой горячий клубок. Она уже не понимала, где стеклянное небо под ногами, а где промерзлая земля партизанской тропы. Где лай овчарок, а где вой метели в соснах. Одно оставалось ясным, как тот березовый листок: надо встать. Дойти. Предупредить. И она, не открывая глаз, заставила свое ватное, пылающее тело двинуться вперед, в кромешную тьму марта, на ощупь, туда, где должен быть огонек избы лесника.

— Ничего, жар уже начал спадать, — послышался рядом хорошо знакомый и такой родной голос Елизаветы. — Я ей губы смачиваю водой. Ей пить надо больше. Сейчас бы бульона куриного.

Зоя с трудом открыла глаза и увидела потолок дома лесника, лицо Елизаветы, которая сидела рядом с ней на кровати, отжимая влажное полотенце, которое снова положила на лоб больной девушки. Зоя чувствовала, что во рту пересохло, а в голове звенело так, как будто там было пусто, как в молочном бидоне.

— Очухалась, болезная? — улыбнулась Елизавета. — Ох и напугала же ты нас всех.

— Ну а теперь рассказывай, что там произошло в Циховичах, — раздался требовательный голос командира.

Увидев, что к кровати подходит Петр Васильевич, Зоя сразу же пожалела, что пришла в себя, что открыла глаза. Теперь она окончательно поняла, что совершила массу глупостей, наивных и ничем, никакими целями не оправданных. Девушке стало стыдно, и она начала рассказывать все по порядку. Елизавета слушала, сокрушенно покачивала головой и гладила Зою по волосам. Романчук сидел рядом, закинув ногу на ногу, обхватив колено сцепленными в замок руками, и молчал. Зоя рассказывала, и теперь ей уже ее доводы и мысли не казались такими серьезными и важными, как тогда. Она мямлила и сбивалась, когда пыталась объяснить, что хотела что-то доказать своим товарищам, хотела что-то сделать сама, без других. Наконец Зоя замолчала, понимая, что бесконечно оправдываться глупо. Она бы даже, наверное, сочла достойным для себя, если бы командир решил просто выпороть ее ремнем, как девчонку. Если бы это хоть что-то могло изменить.

— Что на тебя нашло? — пробормотал Романчук, обескураженный рассказом Зои. — Всегда была такой дисциплинированной, всегда считалась с коллективом. Ты же спортсменка, знаешь, что такое команда, знаешь, что такое воля к победе, и знаешь, что такое жертвовать собой, добиваться успеха и что такое самодисциплина.

— Петр Васильевич, пожалуйста, — взмолилась девушка, но командир ее прервал.

— Хватит, Зоя! Довольно разговоров! Теперь ты лежи, выздоравливай, а на досуге думай о том, что в результате бунта твоего «Я» против коллектива и командира ты создала неудобство отряду, лишив его пары рук, бойца. Сорока хоть в бою пострадал, а ты просто простудилась, мотаясь по лесу и пытаясь в одиночку совершить то, что можно сделать только всем отрядом, да и то сложно. Думай о том, что ты не пользу принесла, а вред. Говорю тебе самым серьезным образом, Зоя: если еще раз ты позволишь себе что-то подобное, хоть один шаг без приказа и не посоветовавшись со мной, я тебя просто отправлю на Большую землю. Свяжу по рукам и ногам и запихаю в самый ближайший самолет. Мы сейчас все бойцы Красной Армии и выполняем приказ командования. Дисциплина — вот что главное. И не путай нарушение приказа с боевой инициативой. Если не видишь разницы, то тебе в партизанском отряде не место! Все, это последний разговор. Твоя первоочередная задача — выздороветь как можно быстрее и встать в строй. У нас каждый человек на счету!

Когда Романчук вышел, Елизавета наклонилась и прижалась щекой ко лбу Зои.

— Глупая, глупая, — мягким голосом прошептала женщина. — Это в мирной жизни, в студенческой группе можно что-то всем доказывать, пытаться как-то поставить себя. А здесь мы же все в одном строю, плечом к плечу, а не каждый сам по себе. Ничего, Зоенька, ты лежи, а оно все пройдет. Все рано или поздно проходит, и это пройдет.

— Так стыдно! — почти со стоном призналась девушка.

— Я знаю, — улыбнулась Елизавета. — Перетерпи.

Максимов и Канунников облегченно улыбнулись, когда Лещенко рассказал им, что Зоя нашлась, она уже в лагере, только сильно простудилась. Хорошо, что беда обошла стороной их маленький партизанский отряд.

Домик на краю деревни на другой стороне Дроздянки ничем не отличался от других маленьких и ветхих домишек. Но даже в весеннем воздухе они ощутили запах рыбы, как только подошли к двери. Фамилия рыбака была Мокрушин, и, как говорили в деревне, рыбаком он стал именно из-за своей фамилии. Так его в детстве дразнили, а когда пришло время жениться, решил Осип доказать, что может семью прокормить, да еще и не хуже других. Освоил и рыбацкое ремесло, а потом с женой еще и коптильню устроили. Все соседние ярмарки хвалились копченой осетринкой от Осипа Мокрушина. Но время идет неумолимо: вот и сам Осип состарился, жену похоронил, дети разлетелись по свету. А из-за войны теперь и не сыскать их. Коротал Осип отведенный ему срок в одиночестве.

Сегодня утром похоронили Макара, которого помогли вытащить со льда реки именно Максимов и Канунников. Показав всю свою ловкость, сноровку и свой большой опыт, старшина во время небольшой весенней пурги с поземкой выполз в маскировочном костюме на лед, добрался до тела паренька и обвязал его веревкой. Вернувшись назад, он вместе с Канунниковым несколько часов тянул тело к берегу, делая все плавно и осторожно, без рывков. Сейчас партизаны пришли к старику, который хорошо знал мальчика с самого раннего детства Макара.

— Давай, старик, помянем. — Максимов достал из вещмешка армейскую фляжку с разведенным медицинским спиртом и поставил ее на стол.

— Ох ты, какое богатство, — восхитился рыбак, покачав головой.

Лейтенант тем временем положил буханку ржаного хлеба, две банки тушенки и шмат сала. Но старика больше всего впечатлил именно спирт. Он вышел в сени и вернулся с копченой рыбой. Спирт наливать пришлось в самую разномастную посуду. Выпили молча, каждый в мыслях сказал добрые слова о погибшем мальчонке. Сказали и про то, что паренек не предал памяти своих отцов и дедов, встал на защиту Родины вместе со взрослыми. А Максимов подумал, что плохо, когда дети гибнут, даже если и на войне. Значит, мы, взрослые, где-то недоработали, не смогли… Но даже если и так, то врагу никогда не победить народ, у которого даже дети смело идут на смерть ради освобождения своей Отчизны. Идут без страха, потому что ненависть к врагу во сто крат сильнее страха.

И когда алкоголь развязал языки, начался разговор.

— Мост, значит, — покивал рыбак, закуривая самокрутку из принесенного Максимовым табака. — Это дело понятное. Оно завсегда, когда две армии сталкиваются, думают о том, чтобы подвоза не было, ни боеприпаса огневого, ни техники, да и солдат тоже. Это я с пониманием, чай в японскую в Маньчжурии повоевал. Дело знакомое. Да и с Врангелем в Крыму тоже в двадцатом пришлось.

— Не получилось у них, — грустно заметил Канунников. — Девушка наша спаслась, а Макарку сразу очередью из пулемета срезало. Она и вытащить его через полыньи не смогла.

— Не с той стороны пошли они, вот беда, — решительно заявил рыбак.

— Ну-ка, ну-ка, Осип Силантьевич, — оживился Максимов и разлил по стаканам спирт.

— Место тут голое, где они ползли. Все ведь за версту видно на снегу, хоть в белых костюмах были. А кабы у них все выгорело, добрались бы до моста, так все равно вас немец пострелял бы, когда вы туды-сюды со взрывчаткой ползали бы. Ведь не килограмм и не два, я так понимаю. А это еще на хребте перетаскать надо.

— Так там же со всех сторон место голое, — сказал Канунников. — Что с одной стороны моста, что с другой.

— Голое, да не совсем. — старик погрозил скрюченным указательным пальцем. — С этой стороны что, течение слабое, тут река расширяется. А на плесах да у берега в камышах самый клев. Про то Макарка знал хорошо. Он на энту сторону и не ходил никогда. А вот на энтой стороне как раз и сподручнее было б.

— Ну-ка, старче, рассказывай. — Канунников с готовностью принялся снова нарезать тонкими полосками сало.

— Гребень там образуется под весну, чешуя наподобе рыбьей. Только топорщится, — стал солидно рассказывать Мокрушин. — Там ведь течение, и чуть подтаивает лед, его ломает, он гребнями дружка на дружку наползает, а потом снова смерзается. В этой чешуе корову спрятать можно, нешто человека! А уж взрывчатку рассовать в разные стороны, так это вообще дело плевое. Где под льдину сунуть, где снежком присыпать. Там ведь наметы случаются глубокие. Снег задерживается этими чешуями ледяными. Это как на полях агрономы щиты деревянные ставили — снегозадержание называется у них. Так здесь река сама скумекала и устроила это задержание.

…Максимов около часа рассматривал в бинокль тот участок реки, о котором рассказывал старый рыбак, а потом убедил Романчука, что попробовать стоит.

— Понимаете, товарищ капитан, там глаз цепляется за все, за все эти наледи, которые топорщатся. Взгляд отведешь, а потом рисунок поверхности не вспомнишь. Если между вспышками ракет да не торопясь, то можно. Попробовать надо, товарищ капитан, а вдруг получится?

Романчук ухватился за эту мысль. Он понимал, что подготовка разведчика-диверсанта, которую прошел старшина, добавляет уверенности. Просто так Максимов говорить не стал бы. Опасность есть, но вся партизанская жизнь — сплошная опасность. Да и остались они все в лесах не потому, что от опасности бежали, а сознательно, чтобы сражаться с врагом.

Около часа ночи Максимова, одетого в белый маскировочный костюм с капюшоном, Канунников и Романчук проводили до берега. Командир дал последние наказы и советы. Не спешить, запоминать ориентиры на берегу. Возможно, что двигаться по прямой будет невозможно и придется применяться к этому микрорельефу, созданному вспучившимися льдинами на реке. Автомат с собой старшина не взял, ограничившись пистолетом и тремя гранатами. Поправив капюшон и затянув тесемки под подбородком, он скользнул на лед и замер.

Партизаны остались на берегу, держа наготове оружие. Они внимательно следили за немецкими патрулями на мосту и их ДОТом на берегу. Прислушиваясь к ветреной ночи, к шелесту поземки у самого берега, партизаны вскоре потеряли Максимова из виду. Старшина действовал очень умело, и разглядеть его было почти невозможно уже на расстоянии ста метров. Оставалась надежда, что за несколько сотен метров его не увидят и немцы.

Прошло два часа, и партизаны поняли, что вытерпеть больше, сидя без движения у реки, невозможно. Пришлось поочередно отползать за кустарник и, лежа, греться там, делая энергичные движения. Немцы вели себя спокойно, периодически скользя по глади льда лучом прожектора, пуская с разными интервалами осветительные ракеты над мостом и территорией вокруг него. Каждый раз, когда луч прожектора упирался в лед возле моста или когда над мостом с треском взлетала и, шипя, повисала осветительная ракета, сердца обоих партизан замирали. Неужели заметили? Неужели сейчас ударит пулемет, стегнет по льду очередями?

Максимов появился около четырех часов утра. Он поднял голову, посмотрел на товарищей, улыбнулся и обессиленно опустил лицо на согнутые в локтях руки.

— Сейчас… дайте немного в себя прийти.

Полежав минут пять, старшина вполз на берег и улегся рядом с товарищами за кустарником. Отпив воды из фляжки, которую ему протянул Канунников, Максимов начал рассказывать:

— Локти и колени, конечно, в синяках. Маскировочный костюм целый, кажется. А то я уж думал, что и он в клочья, и я весь до крови разодрался. Нет, терпимо! Ледышек там торчит полно. И маленькие есть, и крупные. С берега и не понять было, что там такая чешуя на льду сформировалась. Но пройти можно.

— Ты до самого моста дополз? — спросил Романчук.

— До самого. Я бы и рукой «быка» потрогал, да там промоины у основания везде. В ледяной чешуе метров за двадцать до «быка» взрывчатку спрятать можно, но для этого лучше, чтобы нам ее прислали в тротиловых шашках. Тащить удобнее, прятать и на мост затаскивать. Но вот когда до этого дело дойдет, то придется в воду лезть. Иначе никак. Там под мостом удочка бамбуковая валялась. Ее, видать, уронили немцы, когда пытались с моста рыбу ловить. Я попробовал промерить глубину. Думаю, что у самого «быка» примерно по пояс будет.

— Твой вывод, старшина?

— Можно, товарищ капитан! — уверенно ответил Максимов. — Сил потратить придется много, но можно сделать. Этот вариант для нас.

Тяжелый, заплесневелый камень стен давил так, что Яшке нечем было дышать. Старый, еще дореволюционной постройки дом, а под ним такой же старый, пропахший плесенью, гнилью и мышами погреб. Вор сидел на грубо сколоченной лежанке, поджав под себя грязные босые ноги, и дрожал. И от холода, и от страха. На лавке, на стенах, на полу виднелись темные пятна, очень похожие на пятна крови. И Яшка старался держаться подальше от этих пятен, поэтому он и сидел, боясь ложиться на окровавленные доски. Казалось, что этот погреб впитывал в себя все: холод мартовской ночи, стоны прошлых узников, страх и отчаяние. Воздух был густым и неподвижным, как в склепе. Яшка сидел, стараясь занять как можно меньше места, слиться с каменной кладкой, исчезнуть. Его пальцы, обычно такие ловкие и проворные, что могли вытащить кошелек из застегнутого на все пуговицы мундира, теперь беспомощно дрожали. Он машинально тер их друг о друга, пытаясь вернуть хоть тень былой уверенности. Но это были пальцы не вора-виртуоза, а затравленного зверька. В голове стучало одно: «Зоя… Зоя… Зоя…»

Он видел ее лицо — не то, что было в последний миг, искаженное ужасом и презрением, а то, что светилось перед этим. Упрямое, с горящими глазами. Она говорила о паровозе, о взрывчатке, о мосте. Говорила с верой, что он, Яшка, способен на подвиг. А он кивал, старался казаться таким же решительным, а сам уже тогда, в глубине своей мелкой душонки, знал, что струсит. Он ведь всегда был приспособленцем, шел по пути наименьшего сопротивления. Воровал, чтобы жить получше, врал, чтобы избежать наказания. А тут — война, гестапо, смерть. Его мир, мир шелковых платков и набитых бумажниками карманов, рухнул, а на его месте возник этот ужасный подвал. Нет, сначала его прямо на путях жестко избили. Как же его били, и не столько немцы, сколько полицаи. С придыханием, с матерными словами били сапогами под ребра, по ногам.

Побег был грязным, подлым, стремительным. Таким, что Яшка даже не успел подумать, как ноги понесли его подальше от опасности. Один лишь звук немецких сапог неподалеку, голос солдат — и все его обещания испарились, как дым. Он не оглядывался, пока бежал через запасные пути, спотыкаясь о шпалы, чувствуя на спине ее взгляд — тяжелый, как свинец. А потом цепкие руки, удары! Яшка пытался что-то сказать, о чем-то попросить, но его не слушали. Самое страшное, что Яшка пытался показать в ту сторону, где еще оставалась Зоя. Думал, может, тогда его бы перестали бить. А потом темнота, удар прикладом по голове, и вот он здесь.

Дверь камеры с лязгом отворилась, и Яшке захотелось стать еще меньше, незаметнее. Но двое в немецких шинелях молча схватили его под мышки, сдернули, как пушинку, с деревянных нар. Ноги Яшки волочились по грязному полу. Он не сопротивлялся, вор даже боялся простонать, чтобы снова его не начали бить.

Кабинет следователя гестапо был другим миром. Теплый, натопленный. Пахло кожей, дорогим табаком и чем-то едким, химическим. За столом сидел офицер, у которого китель был накинут лишь на одно плечо. Вторая рука и плечо были замотаны бинтами. Лицо офицера было бледным, и только лихорадочно и зло блестели глаза за стеклами очков в тонкой металлической оправе. Второй офицер стоял у печки и грел об нее свои ладони, с неприязнью глядя на Яшку, как его заволокли в комнату и бросили на деревянный расшатанный стул посреди комнаты. И этот второй — аккуратный, с холодными глазами цвета речного льда — оторвался от печки и не спеша подошел к столу. На столе лежали потертая кепка, перочинный ножик, несколько мелких монет — все, что нашли у Яшки при обыске.

— Ну, Яков, — начал по-русски следователь с перевязанным плечом. Говорил он с легким акцентом. Голос был спокойным, почти ласковым, и от этого еще страшнее. — Расскажи нам о своей подруге. О партизанке.

Яшка почувствовал, как по спине побежали мурашки. Это был его шанс спастись. Единственный. Выложить все, что знает. Выдать Зою, ее связных, явочные квартиры — все, чтобы купить себе жизнь. Он так и хотел сделать! Он готов был ползать на брюхе, целовать сапоги этому человеку со льдистыми глазами. Да только ничего этого Яшка не знал. Вообще ничего.

— Я… я все расскажу! — просипел он, и голос его сорвался на жалкий визг. — Она… ее зовут Зоя. Она партизанка. Хотела угнать паровоз… взорвать мост…

— Какой мост? Где она сейчас? Кто ее сообщники? — вопросы задавались спокойно, равнодушно.

И Яшке почему-то сразу показалось, что он немцам не интересен и его сейчас вытащат во двор и шлепнут из пистолета, выстрелом в голову. Яшку коробило от ужаса, от понимания страшной правды: он ничего не знал. Зоя была осторожна. Она говорила с ним только о самом задании, о паровозе. Ни имен, ни мест, ни планов. Он был для нее пешкой, случайным знакомым, которого она решила использовать, а он, как дурачок, клюнул на нее. Понравилась ему шмара. И теперь ему конец. Это вам не легавые из райотдела, эти не станут церемониться и делать все по закону. Для этих законов нет.

Раненый офицер поморщился, поглаживая плечо, и нехотя кивнул солдатам. Те шагнули к пленнику, и Яшка сразу понял, что его сейчас будут бить. Изощренно, расчетливо, долго и очень больно.

— Я не знаю! — завопил он, и в голосе его послышались слезы. — Клянусь, не знаю! Она мне ничего не сказала! Только про паровоз… Я струсил, бросил ее и побежал! Больше я ничего не знаю!

Он рыдал, униженно всхлипывая, вытирая нос рукавом грязной рубашки. Он предлагал им свое предательство, свою готовность выдать все, что знал, а оказалось, что ему нечего предложить. Его товар — информация — оказался фальшивым. Лицо офицера исказилось от брезгливой гримасы. Он что-то негромко сказал солдатам. Те подхватили Яшку и поволокли в коридор. Допрос закончился так же внезапно, как и начался. Его не били, не пытали. Его просто отбросили, как ненужную, пустую шелуху. Яшка сжался в комок и все ждал. Если в коридор направо, то опять в камеру, а если прямо, то… конец, во дворе к стенке…

Солдаты свернули направо. Обратный путь в камеру был еще унизительнее. Его волокли, как тряпку. Дверь захлопнулась, ключ повернулся в замке с окончательным металлическим скрежетом. Яшка рухнул на нары. Теперь его трясло еще сильнее. Холод пробирал до костей, но внутри пылал стыд. Он предал, а его предательство оказалось никому не нужным. Он хотел купить жизнь ценой чужой смерти, но у него не нашлось даже этой цены. Он был не просто трусом и предателем. Он был ничтожеством. Пустым местом.

Он закрыл глаза, пытаясь снова увидеть Зою. Но теперь ее лицо было безразличным. Она уже стерла его из своей памяти, как стирают пыль с рук. А он оставался здесь, в каменном мешке, с единственным желанием — жить. Выжить любой ценой, во что бы то ни стало.

Оберштурмбанфюрер Макс Хартманн закрыл глаза, положив руку на раненое плечо. Офицер был бледен, на лбу выступили капельки пота. «Чертова русская девчонка… Кто бы мог подумать, что она так ловко обращается с оружием. Русские стали готовить девушек для войны в тылу немецкой армии? Это же не просто деревенская девчонка, это хорошо подготовленный боец, — думал немец. — Она ранила меня, она застрелила русского полицейского и ранила еще одного нашего солдата. И она сумела скрыться».

— Оберштурмбанфюрер, вам плохо? — Брайнер подошел к шефу и наклонился над ним. — Я вызову врача?

— Да, Отто. — Хартманн открыл глаза и посмотрел на своего молодого помощника. — Допросите этого русского с дочерью, но только не переусердствуйте. В них нужно зародить страх, а не ненависть. Нас должны бояться и боготворить, а не желать любой ценой убивать. В этом я вижу ошибку наших идеологов работы на оккупированных советских территориях.

— Слушаюсь. — Брайнер сдержался, чтобы не щелкнуть каблуками. Шеф чувствовал себя плохо, и любое шумное чинопочитание было бы сейчас излишним.

— В доме этого Дубковича нужно устроить засаду. Русские могут наведаться туда ночью. Учтите, главное, чтобы дочь Дубковича захотела помогать нам в то время, пока ее отец здесь, в подвале. И комфортность его пребывания у нас зависит от ее поведения.

— Если позволите, оберштурмбанфюрер, я хотел бы использовать этого русского вора. Почему бы нам не обработать его еще, а потом выпустить под нашим надзором на улицу, чтобы он нашел эту девушку. Если она в городе или ее товарищи, они могут попытаться войти в контакт с этим парнем.

— Попробуйте, но не дайте ему скрыться. Он может разыгрывать спектакль. Эти азиаты очень хитрые. Сейчас я больше пользы жду от нашей агентуры в мастерских на железной дороге. Партизаны обязательно должны там кого-то завербовать, привлечь на свою сторону. Им нужен мост, Отто, запомните?

— Но мост хорошо охраняется! — возразил молодой оберштурмфюрер.

— Я знаю, — кивнул Хартманн, — но все же…

Марьяна сидела в какой-то холодной комнате без окна. Наверное, раньше это была кладовая. Пыльная лампочка под потолком, отсутствие окна и полная неизвестность угнетающе действовали на Марьяну. Девушка то впадала в панику, то в истерику. Она металась по комнате, потом садилась и зажимала голову руками. Выдерживать отсутствие звуков было выше ее сил. Отец, где отец, что с ним? Больше всего на свете Марьяна любила отца, потому что он заменил ей мать, которая умерла, когда девочке было всего пять лет. Марьяна даже лица мамы не помнила, а в доме не осталось ни одной ее фотографии. Девушка порой вспоминала, как все это начиналось. Сначала объявление о войне, о том, что немецкие фашисты напали на Советский Союз, потом страшные бои и полная неизвестность. А потом наступила страшная тишина, всего сутки страшной тишины, когда никто ничего не знал. И среди этой тишины появились немцы. Сначала группы мотоциклистов, потом небольшими колоннами, как паучьими лапами, они стали забираться в города и села, смотрели страшно, много стреляли в людей, по домам.

Отец, железнодорожный инженер, тогда подвернул ногу и не смог попасть на сборный пункт, чтобы уехать в эвакуацию. Он уговаривал Марьяну оставить его и ехать самой, но дочь не могла бросить отца. В этой неразберихе про Леонида Францевича Дубковича никто и не вспомнил, так и остались они с отцом в оккупированном городе. Запасы закончились быстро, стало нечего есть, а торговать на базаре, вообще собираться вместе было запрещено под страхом расстрела на месте. А потом немцы стали собирать рабочих и специалистов с железной дороги. Обещали паек, если те выйдут на работу. Никто ничего не знал про Красную Армию, как идет война. Немцы и полицаи, которых набрали из местных, распространяли ужасные слухи, что война практически закончена: Красная Армия разгромлена и отступает к Уралу, что захвачены Москва и Ленинград, власти бежали в Сибирь.

Топот ног за дверью заставил Марьяну вскочить. Лязгнула задвижка, и дверь распахнулась. Немецкий солдат жестом приказал выходить, а потом все время подталкивал в спину, когда Марьяна шла по коридору, потом по лестнице из подвала на первый этаж. Остапа Фомина девушка знала, он чуть ли не с первых дней стал служить у немцев переводчиком. Кем был до войны этот человек, откуда появился в Циховичах, никто не знал. Кто-то говорил, что работал Фомин в потребкооперации в районе, а кто-то поговаривал, что он был учителем немецкого языка и даже директором школы.

— Ну что, Марьяна Дубкович, — заговорил Фомин, когда девушку толкнули, заставили сесть на табурет посреди комнаты. — Ты хорошо подумала?

Девушка смотрела не на переводчика, а на молодого немецкого офицера, который сидел за столом и больше интересовался своими ногтями, чем арестованной. Лицо у офицера было неприятное, холодное, чужое.

— О чем? — не поняла Марьяна, переведя взгляд на переводчика.

— Ну как же, — улыбнулся Фомин слащавой улыбкой. — К вам партизанка Зоя приходила. Она в доме у вас была, вы с ней разговаривали. Вот и поведай нам с господином офицером обо всем, что ты знаешь про партизан. Где прячутся, сколько их, чего хотят, какие у них планы-то?

— Я не знала, что она из партизан, — стала уверять Марьяна. — Мы с Зоей познакомились на рынке, она там варежки свои продавала, а я шинель отца. Зоя сказала, что может достать лекарства для отца, вот я ее и пригласила в дом. Только папа отказался. Он не признается, что сильно болен, что ему нужно лекарство.

Фомин стал что-то говорить офицеру, видимо, пересказывая по-немецки свой разговор с арестованной. Офицер стал что-то отвечать ему и наконец оторвался от созерцания своих ногтей и уставился на Марьяну. Взгляд был холодный, без всякого выражения. Так смотрят на мебель. Нет, на мебель тоже смотрят с эмоциями. Она или нравится, или нет. Это скорее был взгляд змеи на жертву. Холодный, ничего не выражающий. Просто взгляд перед броском пресмыкающегося на мышку.

— Господин офицер хочет тебе помочь, Марьяна Дубкович, — снова заговорил с девушкой переводчик. — Тебе нечего обижаться на новую власть — вы с отцом получаете паек на железной дороге, он работает инженером на новую власть, вы не умираете с голода. Да, твоему отцу нужны лекарства, и мы их ему предоставим, хороший медицинский уход, чтобы твой отец, Марьяна, жил долго и заботился о своей дочери. Ты же знаешь, что многих юношей и девушек власти отправили в Германию на работы, чтобы они там приносили пользу рейху. А ты осталась дома. За это нужно отблагодарить лояльностью и добрыми поступками. Ты согласна?

— А что же я могу сделать, чем помочь? Я очень хочу, чтобы папа не болел, чтобы он выздоровел. Я благодарна, но я не знаю, что надо делать!

— А мы тебе скажем, — покивал Фомин с доброй улыбкой. — Твой отец останется пока у нас, а тебя мы выпустим. Ты будешь ходить по городу, снова пойдешь на базар. Ты все время будешь на виду, чтобы к тебе опять подошла Зоя. Увидела тебя и подошла. Или кто-то из ее дружков. Они подойдут к тебе, Марьяна, обязательно подойдут, потому что им нужен твой папа, который работает на железной дороге. И ты ничего не расскажешь о нашем разговоре, а приведешь партизан к себе домой. Там мы их и схватим, а вас с отцом отблагодарим за помощь в поимке партизан. И уж тем, кого мы схватим, мы сумеем развязать языки, чтобы добраться до остальных.

— Но я не смогу, — стала лепетать Марьяна, попытавшись представить, как она будет врать Зое или другому человеку, делать приятное лицо и звать к себе на чай, врать про отца, что он на работе.

Офицер поднял руку и сделал такой жест, будто приказывал убрать со стола грязную посуду. Подскочил солдат и за шею поднял девушку со стула. Фомин с улыбкой открыл дверь в коридор.

— Сейчас я тебе покажу, Марьяна, как мы умеем развязывать языки тем, кто выступает против нового порядка.

И только теперь девушка услышала крики в коридоре. Кричал человек в какой-то комнате, где-то далеко, может быть, в подвале. Или не человек. Человек так не мог кричать. Зою вели по коридору, велели спуститься по лестнице в подвал, и там Фомин открыл дверь, из-за которой раздавались эти ужасные звуки. Марьяна бросила только один взгляд внутрь: она увидела человека, сидевшего на стуле, у которого к подлокотникам были привязаны руки. Он кричал и извивался от боли, он был весь в крови, а человек в белом халате с помощью каких-то блестящих инструментов что-то делал с его рукой. Это было так ужасно, что нервы девушки не выдержали, и она рухнула в обморок тут же у двери.

Пришла в себя Марьяна уже в той комнате, в которой ее держали эти два дня. Она лежала на спине, а над ней склонился Фомин. Его лицо было таким неприятным, что девушка попыталась вскочить, она стала отползать к стене, чтобы быть подальше от этого лица. А потом она вспомнила ужасную картину пыток в той комнате, окровавленного, ужасно кричащего человека, и ее стошнило.

— Твой папа пока побудет у нас, ты запомнила? — вкрадчиво говорил Фомин. — Если ты будешь послушной, будешь себя правильно вести, то с ним, с твоим папой, такого вот не случится. А если попытаешься обмануть нас, то и его, и тебя ждут пытки! Поняла?

Последнее слово Фомин вдруг выкрикнул с такой злобой, что Марьяна снова чуть было не упала от страха в обморок. Долго, очень долго Марьяна сидела, обхватив голову, зажимая руками уши, чтобы не слышать шагов за дверью, криков где-то далеко в коридоре. Она никак не могла избавиться от ужасной картины, которая стояла перед ее глазами. Слезы сами текли, когда девушка начинала думать, что все это может произойти с ее отцом, с ней самой. Но в то же время Марьяна не могла себе представить, чтобы она встретила на улице Зою и привела ее к себе домой, где ее схватят фашисты. А потом будут пытать. А сама Марьяна снова пойдет на улицу, где ей встретятся другие партизаны, которых она должна будет привести в логово врага.

Врага! Это слово вдруг всплыло в памяти, откуда-то издалека. Из школьных лет, из комсомольских собраний. Они тогда говорили об империалистах, которые хотят уничтожить советскую страну, поработить советский народ. И комсомольцы клялись вместе со старшими товарищами оставаться патриотами своей Родины, бороться, не щадя своей жизни, с врагом. Война неизбежна, говорили тогда, и каждый комсомолец должен встать на защиту Отечества, быть впереди, подавать пример другим. Марьяна подняла голову и посмотрела на стену, но видела она другое: лица друзей, яркие флаги на демонстрации, парки, карусели — и слышала задорный детский смех. «Как же быстро все это ушло из памяти, как быстро я сдалась, — подумала Марьяна. — Хотелось жить, выжить, и мы стали работать на врага. А как же клятвы? Ведь вот он — враг. Перед тобой, и предатели перед тобой, и люди, кто не склонил голову перед врагом, перед тобой». Марьяна вытерла слезы…

Матвей Захарович Попов в сумерках шел из мастерских домой. Рабочего не оставляло ощущение, что за ним постоянно кто-то следит. Уж очень жгли спину чужие глаза. Да и в мастерских народ шептался постоянно, что за всеми стали следить, что появились какие-то люди в чистых спецовках, которые слушали, а иногда и заводили всякие разговоры, за которые немцы вешали без разбора. Что-то фашисты стали подозревать, чуют угрозу. Надо быть осторожнее, надо быть очень осторожным, понимал Попов.

Дойдя до угла, Матвей Захарович остановился. На углу дома снова появилось объявление немецкой администрации. Разобрать крупные буквы было можно, да только читать не хотелось. Опять какие-нибудь призывы выдавать партизан, врагов немецкого порядка, а может быть, и агитация ехать в Германию на работы и кататься там как сыр в масле. Хотелось сплюнуть со злостью, но даже этого делать было нельзя.

— Погоди, не спеши, Матвей Захарович, — послышался знакомый голос, и рядом за углом мелькнуло лицо Семена — связного из партизанского отряда, который жил у Попова до этого несколько дней назад. — Закури, потяни резину.

Попов полез в карман за кисетом, достал обрывок газеты и начал сворачивать самокрутку. Бурсак говорил быстро, предупреждая, что немцы стали что-то подозревать насчет моста. Поэтому всем, кто связан с Поповым в мастерских, нужно затихнуть и не выдавать себя ни словом, ни делом. Про мост ни слова, даже не смотреть в его сторону, все контакты прекратить до особого разрешения. Насыпая в самокрутку табак из кисета, Попов, почти не открывая рта, подтвердил, что появились провокаторы, что немцы очень интересуются настроением среди железнодорожных рабочих. Гестапо днюет и ночует на железной дороге.

— Как Люся себя чувствует, Матвей Захарович? — под конец не удержался и спросил Бурсак.

— Да отошла вроде, совсем поправилась, — чуть улыбнулся Попов. — Спасли девочку.

— Привет ей от Зои, — напоследок сказал Бурсак. — Обязательно передай!

Весь отряд «Дяди Васи» собрался в доме лесника. Редкое явление за последние дни. Даже Зоя оживилась, глядя на товарищей. Температура спала, осложнений Елизавета у крепкой закаленной девушки не видела, поэтому разрешила ей понемногу вставать. Бурсак с удовольствием передал привет от Люси Поповой, соврав, что видел ее лично и что девочка тоже поправляется.

— Ну вот что, товарищи, — поглаживая отросшую бороду, начал говорить Романчук, и в доме все сразу замолчали. — Ситуация такая, что ее следует обсудить. И мнение каждого выслушать. Все вы тут партизаны уже опытные. Некоторые даже очень опытные…

С этими словами Петр Васильевич посмотрел на Зою, и девушка постаралась скрыться за спинами Канунникова и Максимова. Партизаны слушали командира внимательно, хотя каждый хорошо понимал сложившуюся ситуацию. С берега мост не достать, не уничтожить — слишком хорошая охрана, да и немцы уже ждут нападения, готовы к нему. Более того, они начали лютовать в городе, устроили тотальную слежку за теми русскими, кто имел отношение к железной дороге. Да еще в руки им попал вор Яшка, который наверняка рассказал об идее партизан нагрузить взрывчаткой паровоз и взорвать его, когда он въедет на мост.

Но приказ командования нужно выполнять, и единственным вариантом, о котором еще не знают фашисты, был все же вариант взорвать опору моста снизу, подобравшись к ней с покрытой льдом реки. Проверка старшины Максимова показала, что лед выдержит, что там можно проползти даже с грузом и есть где спрятать взрывчатку. И теперь самое время вызывать самолет, который доставит в отряд взрывчатку.

— Наш старый «аэродром» использовать нельзя, — вставил Сорока, продемонстрировав свою перевязанную, но уже заживающую руку. — Немцы сжимают кольцо вокруг лесного массива, пытаясь понять, где мы тут базируемся и как до нас добраться. Поэтому мы с командиром выбрали другую поляну, куда может сесть У-2. У него грузоподъемность больше 200 килограммов, так что это самый наш — партизанский самолет.

— Партизанский он, конечно, партизанский, — продолжил Романчук, — но площадку готовить надо. За сутки придется расчистить и устроить для самолета взлетно-посадочную полосу, а еще по краям полосы сложить костры из хвороста. Ночью самолет полосы не увидит, он выйдет в район посадки по координатам, но садиться будет, ориентируясь на костры. Но у нас есть и еще одно дело, товарищи. Фашисты лютуют в городе еще и из-за нас, нас ищут, а страдают люди, которые ни сном ни духом не ведают, как говорится.

— Надо дать бой фашистам, гестапо, — мрачно заявил Канунников. — Есть предложение напасть на здание, в котором свило свое змеиное гнездо гестапо, и освободить Дубковича с дочерью и других узников. Открытый бой! Пора уже дать фашистам открытый бой. До этого мы сражались и только защищались, а теперь пора и напасть самим!

— Ну, мы не только защищались, — улыбнулся Романчук. — Когда мы спасали Седова, то всыпали фашистам не раз и как следует. Я согласен с лейтенантом, но эти две операции нельзя проводить одновременно. У нас слишком мало сил для этого. Но атакуем мы врага только тогда, когда заряды под мостом будут уложены и устроить взрыв мы сможем в любой удобный нам момент. Это задача номер один.

…Эта мартовская ночь в лесу была не просто темной. Она была густой, почти осязаемой и, казалось, вязкой, как деготь. Воздух, оттаявший за день, снова схватывался колючей изморозью, и каждый выдох четырех теней, метавшихся по заснеженной поляне, превращался в маленькое облачко, которое тут же разрывал резкий, пронизывающий ветер. Луна, холодная и равнодушная, изредка проглядывала сквозь рваные облака, бросая на снег призрачные, ускользающие пятна света.

Романчук взял с собой Канунникова, Лещенко, Лизу и Сороку. Особист еще не мог полноценно работать заживающей рукой, но он мог помогать оттаскивать в сторону срубленные ветки, поддерживать огонь в маленьком незаметном костерке, возле которого люди могли погреться, выпить горячего отвара, просто покурить. Даже Елизавета работала наравне с мужчинами. Полоса для самолета должна быть готова к утру. Завтра прилетит самолет, а днем работать нельзя. Партизаны стали подозревать, что немецкое командование выделило самолет-разведчик, который почти каждый день патрулирует небо в районе этого лесного массива, чтобы определить место лагеря партизан. Четверо мужчин и одна женщина. Они выбивались из сил, останавливались, чтобы перевести дух, и снова брались за работу. Нужно было под корень срубить весь кустарник и тонкие молодые деревца на поляне, которые мешали посадке самолета, убрать большие камни, распилить и вытащить один подгнивший ствол дерева и выкорчевать два пня. А кроме этого нужен был сухой хворост. Для десятка высоких костров — ориентиров для пилота, — по пять вдоль каждой стороны поляны.

От их работы зависело слишком многое — выполнение приказа командования. А для взрыва железнодорожного моста нужно много взрывчатки, которую должен был доставить самолет с Большой земли. Взрывчатка, детонаторы и еще много чего, что поможет выбрать подходящий способ взрыва. И Романчук, понимавший личную ответственность как командир отряда, работал с тупой, звериной яростью. Он рубил и рубил кустарник, тонкие деревья, отбрасывая их в сторону в кучу, откуда Елизавета тащила их в сторону леса. Канунников с Лещенко двуручной пилой распиливали большой ствол дерева на части, которые потом откатывали по насту на край поляны. Работали с хрипом, напрягая все силы.

И, свалив на краю поляны очередной обрезок ствола, возвращались и снова пилили.

Сорока таскал мелкие ветки, сортируя на краю поляны их на те, что пойдут в костер, и те, что слишком сырые и не будут гореть. Особист, то и дело возвращаясь к костру, подбрасывал веток, хвороста и снова шел работать. И снова в очередной раз через два часа работы Романчук объявил перерыв, и партизаны расселись у костерка. За эту ночь все были измотаны до предела. Партизаны брали кружки с горячим крепким настоем из трав, держа их двумя руками, как величайшую драгоценность, и пили, дуя на горячую жидкость. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь скрипом деревьев и потрескиванием обледенелых веток, которые ломали лед, и он сыпался на снежный наст внизу. Лес, черный и безмолвный, стоял вокруг них частоколом, храня их тайну. Пахло хвоей, морозом и потом — терпким, горьким запахом смертельной усталости.

— Саша, ширину проверьте с Николаем, — вытирая испарину на лбу, приказал Романчук. — Что-то мне кажется, мы в конце слишком заузили полосу.

— Проверили уже, — отозвался Лещенко. — Норма. Работы на часок осталось, а потом можно и костры складывать.

— Интересно, — вдруг подала голос Елизавета. — А кто к нам прилетит? Может, опять Седов? Хороший парень. Сколько вместе с ним пережить пришлось. Он как боец нашего отряда.

— Боевой парень, — согласился Лещенко, вспомнив, как ждал возле самолета летчика и как на них вышли немцы и они отбивались.

Это был их первый подвиг, серьезное дело, которое позволило поверить в себя. Они смогли, у них получилось. Они спасли самолет и летчика. И Седов улетел к своим за линию фронта на починенном партизанами «ишачке». А ведь из-за этого самолета, спасая его, они вступили в бой с фашистами, разгромили колонну с бензовозами на мосту. От этого сгорел и сам мост, а потом гитлеровцы месяц возили грузы в объезд, делая крюк почти в тридцать километров. Да, это были их первые победы, а последняя вон, на западе — станция, на которой сгорел состав с бензином и состав с боеприпасами. Станцию так и не восстановили — настолько сильными были разрушения.

Все замолчали, вспоминая Польшу, вспоминая те дни, когда собирался отряд. Как встретили вырвавшегося из концлагеря Сашу Канунникова, как освободили Лещенко и Бурсака, как появилась Зоя Лунева. И где-то там, за линией фронта Игорь и Светлана — дети Петра Васильевича и Елизаветы, успевшие хватить огня и горя вместе со взрослыми.

Максимов и Бурсак явились утром. И несмотря на то, что вошли они тихо, стараясь никого не будить, все равно партизаны, спавшие мертвым сном после нечеловеческой ночной работы, поднялись, встретили товарищей, вернувшихся из города. Елизавета поставила на стол еще теплую кашу, которую держала в кастрюле, завернутой в полушубок. Мужчины накинулись на еду, одновременно рассказывая о результатах своих поисков.

— Это здание сыродельни. Еще дореволюционное. Цеха разрушены, а административное здание сохранилось. Крепкое кирпичное!

— Значит, там и камеры, где содержатся арестованные? — спросил Романчук.

— Там есть подвалы, — подтвердил Бурсак. — Я разговаривал со стариком-сыроделом. Он говорит, что в этом здании хранились дешевые сыры, которым нужна маленькая выдержка. А дорогие сорта хранились в особых помещениях под цехами. Они не пережили обстрелов. А в этом несколько кабинетов, где проводят допросы, там же сидит дежурный, а сами офицеры гестапо живут по квартирам в городе.

— Сколько человек охраны?

— Около двадцати, — ответил Максимов. — Три постоянных поста, два из них суточные, один только ночной — всего десять человек суточного караула. Казарма там же на первом этаже. Занимают две комнаты. Из техники — два легковых автомобиля и грузовик. Вооружение только стрелковое: винтовки у фельдфебелей, а их четыре человека, автоматы.

— Многовато для нас, — покачал Канунников головой. — Их двадцать, а нас семеро, если считать Сороку и Зою. Один к трем соотношение, только нам еще придется здание штурмовать.

— А неожиданность? Фактор неожиданности? — лихо подмигнул Бурсак. — У нас еще пулеметы есть, гранаты. Снять часовых ножами, забросать казарму гранатами и на их же машинах вывезти арестованных в лес, а там пересадить на сани — и айда в самую чащу. Никто и не сунется догонять нас. А? Как я придумал?

— Придумал хорошо, — кивнул Максимов. — Но любая заминка — и к зданию приедут автоматчики из гарнизона. А еще в подвале может быть пост для охраны камер. А если они не захотят сдаваться и будут отстреливаться до последнего, зная, что подмога прибудет очень быстро? Сразу же весь наш план оборачивается провалом. Нет, Семен, тут наскоком не взять, нужно иметь план здания, нужен человек, который бывал в подвалах, кто там сидел. А еще нам после этого нападения придется менять место лагеря. Немцы из кожи вон вылезут, но будут нас искать и прочесывать лес. Надо уходить в большой массив на юго-запад.

— Прав старшина, — согласился с Максимовым Романчук. — Но об этом мы подумаем чуть позже. А сейчас для нас главное — принять самолет, получить груз и доставить его в лагерь.

…Наверное, командование фронтом получало сводку погоды, поэтому и торопило с отправкой самолета к партизанам. Эта ночь, как и предыдущая, была пасмурная, темная, про которую говорят: «Хоть глаз выколи». Партизаны, стоя посреди посадочной полосы, напряженно прислушивались. Они ждали самолет уже около двух часов. Лес, заваленный мокрым слежавшимся снегом, тонул вокруг поляны, как в черной смоле. Воздух был резок и звонок, он обжигал легкие морозной остротой, пах хвоей, талым снегом и горьковатым дымком от костерка, от которого потом будут зажигаться факелы для обозначения посадочной полосы.

Внезапно в ночи издалека донесся звук. Сначала едва уловимый, похожий на комариный звон, он быстро нарастал, превращаясь в знакомое, родное, разрывающее душу прерывистое урчание.

— Наш! — сразу же определил Максимов. — У-2.

— Приготовить факелы! — крикнул Романчук, волнуясь, как на первом свидании.

Уже принимали самолет, уже прилетал Седов, а все равно волнение. Ведь не откуда-то, а от своих, из-за линии фронта самолет. Это многое значит для партизан, живущих и сражающихся в полном окружении врагов день и ночь. И с каким же нетерпением все ждали этой команды, с какой поспешностью все бросились зажигать факелы у маленького костра. И вот уже метнулись тени, огоньки на фоне черного леса, партизаны побежали, каждый к своей пирамиде из сучьев, сухого хвороста и бересты. Эти костры должны были загореться ярко, жарко и сразу все. И гореть они должны недолго, чтобы только дать самолету возможность безопасно сесть. И вот уже огонь, жадно хватая сухую растопку, побежал по сухим веткам. Из мрака возникла призрачная колеблющаяся полоса — несколько костров, вытянутых в линию. Пламя отражалось в тысячах снежных кристаллов, а еще в глазах людей, с надеждой смотревших в небо.

Самолет появился неожиданно. В этом было все мастерство летчика, который не кружил над лесом, выискивая костры или ориентиры. Он увидел огни и сразу вышел на линию посадки. Он не спускался с неба, а словно материализовался из самой ночи, выплыл из-за вершин величественных елей. Это был неторопливый биплан У-2, уверенный и надежный, как крестьянская телега. Его крылья, освещенные снизу алым заревом, казались огромной ночной бабочкой, летящей на огонь. Он прошел низко над поляной, и партизаны, задирая головы, успели разглядеть звезды на фюзеляже, а в кабине — темный шлем летчика.

— Садись, дорогой! — восторженно кричали люди на поляне, размахивая руками, шапками.

Но самолет, пройдя над самыми кострами, снова набрал высоту и растворился в темноте. Мотор его заурчал с новой силой. На поляне воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском костров. Сердца сжались от страшной догадки: не узнал? Сомневается? Или это фашистский летчик на трофейной машине? Минута тянулась как вечность. А потом урчание снова приблизилось. Летчик делал новый заход. На этот раз он вел машину хитрее, по более пологой траектории. Было видно, как он «чувствует» полосу, оценивает каждый метр, каждую тень от пляшущих языков пламени. Казалось, он ведет не самолет, а живую, пугливую птицу, которую нужно мягко опустить на землю.

И вот колеса У-2 коснулись подтаявшей снежной корки. Подмяли, проломили ее с хрустом, самолет сделал подскок, а затем побежал, чуть подпрыгивая и покачивая крыльями на неровностях почвы. Вот самолет докатился до конца поляны, развернулся и замер, выпуская из выхлопной трубы последнее облачко выхлопных газов. Мотор смолк, и наступила оглушительная тишина, которую тут же нарушил треск факелов и приглушенные возгласы.

Партизаны бросились к самолету, надеясь пожать руку пилоту, обнять смелого парня. Сколько радости было на этих лицах — уставших, загрубевших от мороза и ветра. Но из кабины показался человек в летном шлеме, державший в руках пистолет, нацеленный на бегущих к нему людей. Летчик с опаской смотрел на бегущих. Он знал все уловки фашистов: могли и форму надеть трофейную, и полосу подготовить ложную. Он крикнул что-то, но никто не разобрал слов летчика, поняв только предостерегающие интонации. Но все узнали этот голос. Седов, это же Седов! Это снова прилетел он! Романчук все понял мгновенно и остановился, подняв руки и приказывая партизанам остановиться. Потом он сделал несколько шагов к самолету и крикнул:

— Андрей! Седов! Свои! — голос его был хриплым, но твердым. — Это я, Романчук!

— Петр Васильевич, вы? Сашка, Лещенко? Ребята!

Партизаны бросились к самолету, радуясь, что все обошлось, что они узнали друг друга. Теперь каждый понял, чего опасался старший лейтенант. Наверняка много было случаев, когда самолет в тылу ожидали не партизаны, а гестаповцы, фашисты с собаками.

Летчик улыбался и махал рукой, останавливая Лещенко с Канунниковым, которые взобрались на крыло самолета, чтобы скорее пожать руку старому товарищу.

— Подождите, дайте отсоединить! — смеялся летчик, и теперь партизаны увидели в свете факелов, что Седов, наклонившись, отрезает кусок парашютной стропы.

В его сапог был воткнут толстый рыболовный крючок, который используют на сомов. Стропа тянулась в заднюю кабину к взрывчатке. Лещенко побледнел, это было хорошо видно даже при слабом свете догоравшего факела. Он смотрел на лицо Седова — молодое, усталое, но с облегчением расплывшееся в улыбке.

— Это что? Ты что? Готов был…

— А у нас так принято, кто летает в тыл, чтобы не попасть в руки врага и груз чтобы не попал. Начнут меня вытаскивать из кабины, и всем крышка!

Партизаны молчали, глядя на рыболовный крючок. Вот так просто летчики готовы были пожертвовать собой. И летали, и рисковали, и готовы были, если придется, взорвать себя с самолетом, грузом и врагом.

— Ну здравствуйте, хозяева леса! — крикнул Седов, улыбаясь. — Чего примолкли? Груз принимать будете?

И все, все страхи и опасения оказались позади. Самолет облепили десятки рук, его хлопали по фюзеляжу, как по доброму коню, доставившему из самого дома, с далекой, но живой Большой земли. Эти же руки облепили летчика, помогая ему спуститься по скользкому крылу на землю. Но время объятий и других проявлений радости сейчас для всех было большой роскошью. Срочно надо было разгружать самолет и отправлять его назад, пока темно, пока он невидим для немецких зениток, пока не поднялись в воздух вражеские «мессеры».

— Что ты нам привез, Андрей? — Канунников стоял первым на крыле самолета и приготовился принимать груз, чтобы передавать его вниз своим товарищам.

— Тротил в шашках по 400 граммов. Наши эксперты сказали, что вам так удобнее будет использовать. Всего 180 килограммов.

— Вот это молодцы, — сказал снизу Максимов. — Как раз для нашей предстоящей операции. С такими шашками ползать будет легче и поднимать на мост тоже. Детонаторы какие передали?

— На всякий случай трех видов, — ответил летчик, передавая картонные коробки. — И химические, и электрические, и для использования бикфордова шнура. Магнето тоже положили и электропровод, кажется, шестьсот метров.

Кроме взрывчатки и сопутствующего оборудования и материалов Седов привез гостинцы из детского дома, в котором сейчас на Урале работала дочь Романчука Светлана. Там были и вязанные детскими руками шерстяные носки, варежки, шарфы, а еще конфеты и шоколад.

— Понимаете, ребята. — Седов замялся, и партизаны почувствовали даже в темноте, что у него перехватило от волнения горло. — Понимаете, ребятишки на Новый год получили гостинцы и договорились все не есть, а половину сохранить и отправить на фронт бойцам. А потом они в Свердловске ходили по домам и собирали подарок бойцам на фронт в честь дня рождения Красной армии и флота. Ребята начитанные, а все благодаря вашей Светлане. Знаете, что они вам к подарку приложили? Посмотрите — вырезка из газеты. Почитайте!

Канунников зажег фонарик и стал читать вслух:

— «24 года дисциплины и труда во имя победы создали вечную славу, имя которой — Красная Армия. Каждый, кто любит свободу, находится в таком долгу у Красной Армии, который он никогда не сможет оплатить. Но мы можем заявить, что Советский Союз получит оружие, деньги и продовольствие, в которых он нуждается. Всякий, кто хочет разгромить Гитлера, должен считать Красную Армию героическим образцом, которому необходимо подражать». Эрнест Хемингуэй[1].

Зоя, помогавшая укладывать на сани полученный груз, подошла к Канунникову сзади, чтобы сказать ему что-нибудь теплое и хорошее. Она очень переживала из-за своего поступка и волновалась за Сашу, который мерз на берегу реки у моста несколько суток. Она вообще хотела сказать ему многое, многое хотела сделать для отряда, чтобы ее не считали глупой своенравной девчонкой. Но когда она подошла к лейтенанту, он протягивал сложенный в несколько раз листок бумаги Седову, готовому вылететь назад.

— Вот, Андрей, — тихо сказал Канунников. — Если будет у тебя возможность, переправь Светлане письмо от меня. У тебя же есть адрес детского дома…

Седов улыбнулся, взял листок и сунул в карман гимнастерки под меховую летную куртку. Туда же отправилось письмо родителей дочери. Зоя опустила голову и отошла. Значит, правда, значит, Саша думает о Светлане, не забыл ее, не выпустил из своего сердца.

Командование учло все запросы партизан отряда «Дяди Васи» и прислало, несмотря на то что зима заканчивается, еще десять комплектов белых маскировочных костюмов. Работа предстояла для многих. Кому-то придется отдыхать, и их заменят другие партизаны. Работа должна продолжаться без остановки. Теперь оставалось доставить груз на трех санях, которые пригнали к самолету партизаны, в лагерь и начать работу по подготовке диверсии на мосту. Романчук рискнул разрешить ехать в обозе Зое, хотя и беспокоился, что она до конца не выздоровела, а все ее уверения в том, что она здорова, были лишь способом вернуться вместе со всеми к боевой работе. И все же она, как спортсменка пятиборья, лучше всех умела управляться с лошадьми, чувствовать их, понимать, влиять на животных. Ведь в пятиборье, в его конном разделе, каждый спортсмен садится на незнакомую лошадь.

Последние объятия, пожелания, улыбки. Седов стал для отряда своим, почти родным, ведь с его прилетами так много связано. Все отошли в сторону, и, чихнув, завелся мотор. Летчик в последний раз поднял руку в меховой перчатке, и самолет побежал по поляне. Он набирал скорость, еще немного, и… все с облегчением вздохнули, увидев, как колеса оторвались от снега и машина, круто задрав нос, поднялась над деревьями.

Ну вот и все — короткое свидание с Родиной закончилось, и снова вокруг только тревожный черный лес, который стал и домом, и укрытием, и другом. Гул мотора стал утихать, а партизаны все стояли и слушали. Неожиданно где-то далеко стали бить «зенитки». Наверняка немецкие, потому что советских зенитных орудий с такого расстояния не услышать. Неужели фашисты увидели Седова, неужели бьют по его самолету? Увы, пока этого не узнать.

— Все, поехали, — приказал Романчук. — Максимов, Лещенко в головной дозор. Канунников, Бурсак — тыльный. Зоя, трогай!

Морозный воздух еще хранил запах бензина и раскаленного металла, как грустное воспоминание о только что ушедшем в небо самолете. Трое груженых саней, глубоко утопая в снегу, тронулись с поляны. Лошади, уставшие от ночного ожидания, фыркали, выдыхая облачка пара, и послушно шли за проводниками. На санях лежало бесценное богатство — ящики со взрывчаткой, ради которых они рисковали очень многим. Была тишина, звенящая, как натянутая струна. На душе у партизан было тревожно, но в то же время не оставляло чувство удовлетворенности. Самолет прилетел, он благополучно сел на подготовленную площадку, груз получен, и можно приступать к реализации плана.

И вдруг где-то вдали послышался гул артиллерийской стрельбы. Что это? Ночью? Артиллерия — это прежде всего боевые действия. Но когда в воздухе с шелестом полетели снаряды, стало понятно — немцы засекли советский самолет, его посадку в лесу. Они определили примерно квадрат, в котором садился самолет, и открыли огонь по этому квадрату, чтобы нанести урон партизанам, которые наверняка получили какой-то груз.

Первые разрывы прозвучали так, будто гигантская дверь захлопнулась и воздух ударил по ушам, по барабанным перепонкам где-то за спиной. Глухой удар «бух», потом еще один. Еловые лапы сбросили с себя шапки снега. Партизаны замерли, обратившись в слух. Но тишины больше не было. Немцы били по квадрату. Они засекли посадку, и теперь огненный капкан захлопывался. Следующий снаряд упал уже ближе, с оглушительным треском, от которого зазвенело в ушах. Лес ахнул, и с треском рухнуло одно из деревьев, полыхнуло огнем, и загорелись ветки старой сосны. Снежная пыль поднялась стеной, в воздухе запахло гарью и развороченной землей. Лошади сразу взбесились. Раньше людей они поняли весь ужас происходящего. Глаза животных налились кровью, с диким ржанием они рванули вперед, сбивая с ног людей, задирая головы. Повозки заскрипели, грозя перевернуться.

— Держи их! Спокойно, спокойно! — хрипло кричал Романчук, но его голос тонул в адской какофонии. — Сорока, помоги Зое!

Снаряды рвались теперь со всех сторон. То где-то в чащобе, осыпая ветки осколками, то совсем рядом, с коротким, как плевок, звуком, вырывая из земли черные фонтаны снега и мерзлой грязи. Каждый разрыв — это был удар по нервам, по ушам. Казалось, сама земля уходит из-под ног. Зоя из последних сил натягивала вожжи, пытаясь удержать взмыленную кобылу, которая била копытами, осыпая ее снежной крупой. Сорока хотел помочь девушке, но и его лошадь сбила с ног, и он теперь просто волочился за санями, держась за вожжи и крича на животных. Впереди появился Максимов. Он бежал, пригибаясь при каждом близком разрыве.

— Командир! Мы слишком кучно идем! — закричал он. — Надо рассредоточиться.

И все поняли самое страшное. Одно прямое попадание в сани со взрывчаткой — и от них, от лошадей, от этого участка леса не останется ничего. Даже воронки. Только пепел.

Романчук, потный, с глубокой ссадиной на щеке, продолжал выкрикивать команды, пытаясь и сам удержать лошадей замыкающих саней.

— Рассредоточиться! — его голос прорвался сквозь грохот разрывов. — Старшина, Сашка, помогайте. Дистанцию между санями! Не меньше пятидесяти шагов! Быстрее!

Это было единственное спасение, единственный шанс спасти хоть что-то, хоть часть груза. Теперь нельзя было двигаться плотной группой, чтобы быть легкой мишенью. Нужно было рассыпаться, ведь враг бил по определенной площади, надеясь на удачу. А это значит, что попадание в сани было бы случайным. Но даже если снаряды и не попали бы в сани, то могли бы быть убиты лошади, погибнуть люди. И партизаны из последних сил удерживали обезумевших от разрывов снарядов лошадей, падали на скользком насте, проваливались в подтаявшие участки, но старались вывезти сани из-под обстрела.

Что началось потом, было похоже на кошмарный танец смерти. Партизаны, обжигая лица ветром, понеслись по лесу, стараясь держать дистанцию. Лошади, подстегиваемые страхом и кнутами, неслись через бурелом, петляли между деревьями. Снаряды продолжали рваться, но теперь их разрывы были не такими сконцентрированными. Один разорвался прямо перед первой повозкой, осыпав Зою, Канунникова и лошадь хвоей и осколками коры. Лошадь оступилась, но не упала, и повозка, проскрежетав полозьями по земле, чудом выкатила из воронки.

— Надо из леса выходить! На опушку! — кричал что есть мочи Максимов. — Через лес не уйдем!

В ушах стоял сплошной гул, мир, казалось, сузился до полосы снега перед полозьями, до спины впереди идущих саней, до свиста и воя, обрывающегося оглушительным грохотом разрыва. Каждый ждал рокового попадания в спину товарища — знака, что огненный круг сомкнулся.

И вдруг, так же внезапно, как началось, стало стихать. Снаряды рвались все дальше и реже, словно артиллеристы переносили огонь, теряя цель. Но это сработал план старшины. Колонна вырвалась из зоны обстрела под прямым углом в сторону опушки. Свист стал доноситься со стороны поляны, которую они уже покинули. Лес редел, появлялись открытые участки местности. Они вырвались. Вырвались чудом.

Когда последние повозки выехали на безопасный участок местности, лошади сами остановились, дрожа всем телом, с повлажневшими от пота боками. Партизаны молча слезали с саней, оглядывались. Никто не верил в тишину. Она давила на уши, привыкшие к грохоту. Смотрели друг на друга — закопченные, с безумными глазами, но живые. И груз, ради которого шли на смерть, был цел. Только теперь, в этой звенящей тишине, их начало мелко трясти.

Бурсак задрал полу пальто и показал дыру от осколка, который каким-то чудом не зацепил его самого. Канунников спрыгнул с саней и поднял воротник полушубка. Он во время этой гонки потерял шапку. Зоя засмеялась и, стянув с шеи шарф, повязала его на голову лейтенанту. Партизаны начали смеяться, глядя друг на друга, чувствуя, что это какой-то обратный эффект после пережитого, после того, как смерть прошла всего в двух шагах от каждого. Романчук уселся на край саней и достал карту. Зоя подошла к своей лошади, поглаживая ее, шепча что-то успокаивающее. Она достала из кармана кусок хлеба, и лошадь благодарно взяла его мягкими губами с девичьей ладони.

— Черт, куда нас занесло? — Канунников и Максимов подошли к командиру.

— Мы были вот здесь, — указал пальцем на карте лейтенант. — До начала обстрела мы ехали вот в этом направлении, а потом… Потом началась эта какофония. Но по прямой мы точно не ехали. Мы старались удержать лошадей, а они метались, выбирали дорогу сами, где им было легче. Мы точно два раза поворачивали.

— Четыре, — поправил Максимов. — Обстрел длился 34 минуты, мы сделали четыре поворота. Первый направо, там был овраг, и мы его чудом миновали, а могли бы в него свалиться. Потом налево, но немного. Потом плутали и еще два раза, и оба направо. Мне, по крайней мере, так показалось.

— Да уж, — покачал головой командир. — Нам всем такое за эти полчаса казалось, что маму вспомнишь. Молодец, старшина, — и время засек, и направление пытался отследить. Осталось понять, точно или нет.

— По времени точно, — пожал плечами Максимов. — А насчет поворотов не уверен. Но если высчитать среднюю скорость, хотя бы пятнадцать километров в час, то мы вполне могли проскакать семь-восемь километров. А может, и больше. В темноте никаких ориентиров. Наверное, придется ждать рассвета и сверяться.

Максимов вопросительно посмотрел на Романчука, и тот согласился. Иного выхода просто не было. Двигаться на уставших лошадях смысла нет, потому что не знаешь, куда едешь. И животным, и людям надо дать отдохнуть, а когда рассветет, найти ориентиры на местности и сверить их с ориентирами на карте, тогда будет понятно, куда и как двигаться.

— Сорока, Лещенко в боевое охранение. Смена через час — Канунников и Бурсак. Разойдитесь метров на пятьдесят. Остальным отдыхать. Максимов, со мной. Проверим, что там на опушке.

Лес стоял черный и безмолвный, как стена. Мартовская ночь, хоть и предвещала скорую весну, все еще дышала ледяным воздухом. Звезды, яркие и колючие, словно осколки льда, застряли в голых ветвях вековых сосен. Сани, глубоко увязшие в снегу, казались крошечным островком жизни в этом застывшем мире. От лошади, покрытой инеем, поднимался густой пар.

Зоя Лунева, кутаясь в полушубок и поджав ноги в валенках, лежала на соломе в санях. Ей было приятно, что рядом сидел, откинувшись на мешок с тротилом, Саша Канунников. Девушка думала о нем и постепенно задремала. Она проснулась от шевеления рядом и поняла, что лейтенанта уже нет, а рядом усаживается капитан Сорока.

— Что там, Олег Гаврилович? — спросила Зоя.

— Спи, орленок, спи. До рассвета еще далеко, — сказал особист, роясь в кисете и доставая оттуда обрывок газеты для самокрутки.

— Не спится, устала очень, — ответила девушка. — А может, от пережитого.

Зоя сдержала вздох. В ушах еще стоял свист ветра, а в висках стучало от напряжения и страха — они чудом ушли от обстрела, заблудились, и теперь единственным их спасением был этот глухой, незнакомый лес. Но страх перед немцами был приглушен другим, более знакомым и потому более гнетущим чувством — ожиданием разноса. Не зря Сорока подсел к ней. Наверное, сейчас будет отчитывать ее. При всех в доме лесника не стал, пока она с температурой лежала, тоже не трогал, а теперь, наверное, будет воспитывать.

Капитан сидел рядом, неподвижный, как одно из лесных деревьев, и молча курил в рукав. Только изредка его лицо и рука освещались огоньком самокрутки. Лицо особиста в темноте было неразличимо, только огонек папиросы на мгновение выхватывал из мрака скулы и глубоко посаженные глаза. Зоя знала, что он не забыл. Не мог забыть тот злополучный день, когда она, ослушавшись приказа, самовольно ушла в город, чтобы самой найти помощников, доказать всем, что она что-то может. Едва не попала в лапы гестапо, едва не провалила явочную квартиру Попова и не погубила их с дочерью Люсей. Когда Зоя вернулась мокрая, продрогшая в лагерь, то отделалась строгим выговором, серьезным разговором и предупреждением, которые ей вынес Романчук, но взгляд Сороки, тяжелый и испытующий, как будто намекал, что разговор еще впереди. Не мог промолчать Сорока, не такой он человек. По его мнению, в отряде должна соблюдаться субординация, быть исключительный порядок и дисциплина. И вот эта ночь, эта вынужденная остановка казались ей той самой ловушкой, которую приготовила ей судьба.

Она с обреченностью ждала, что капитан заговорит именно об этом. Ждала привычной, сухой и точной, критики, разбора ее «политической незрелости» и «партизанского самовольства». Но Сорока заговорил совсем о другом. Его голос прозвучал негромко, глухо, как-то необычно по-медвежьи в этой морозной тишине. Это было так непохоже на Сороку, что Зоя буквально обомлела. Да еще это его обращение «орленок», которое появилось совсем недавно. Еще до ее «проступка».

— Замерзла, орленок? — спросил Сорока, и в его обращении прозвучала неожиданная, почти отеческая нотка.

Зоя вздрогнула, будто от прикосновения.

— Ничего, товарищ капитан. Доживу до рассвета.

— До рассвета далеко. — Сорока сделал медленную затяжку. Огонек осветил его лицо — усталое, изможденное. И он добавил: — А мысли, они на морозе еще хуже мерзнут. Особенно лишние.

Зоя внутренне вся напряглась. Она почуяла подвох.

— У меня нет лишних мыслей, — постаралась твердо ответить девушка. — Думаю, как бы к базе нашей выйти.

— Врешь, — мягко, беззлобно отрезал Сорока. — Ты думаешь о Канунникове. Саше Канунникове.

Имя прозвучало как выстрел в ночной тишине. Зоя почувствовала, как кровь бросается ей в лицо, и поблагодарила темноту, скрывшую ее румянец. Она хотела возразить, что-то крикнуть, но слова застряли в горле комом. Она и правда думала о нем. О его улыбке, о том, как ловко он бросал гранату на тренировках, о том, как он, рискуя собой, прикрыл ее от осколков во время этого ужасного налета.

— Я… я не понимаю, о чем вы, Олег Гаврилович.

— Понимаешь. — голос особиста снова обрел привычную стальную твердость. — И я понимаю. Вижу, как ты на него смотришь. Как светлеешь вся, когда он рядом. Это заметно. Заметно не только мне.

Сорока помолчал, как будто давая Зое осознать тяжесть этих слов.

— На войне, девочка, нет места любви. Это роскошь. Это слабость. А слабость на войне пахнет кровью. И смертью.

— Это неправда! — вырвалось у Зои, и голос дрогнул. — Это помогает выжить! Думать о чем-то хорошем, светлом…

— Помогает? — Сорока резко повернулся к ней. В его глазах, казалось, отразился весь ужас, что он повидал. — А ты знаешь, что было в Польше, еще до тебя, когда мы только там обосновались и пытались найти помощь в городе среди местных? Нашелся там один человек, антифашист, рабочий с завода. Его жена помогала нам. Они любили друг друга. Он пошел ее предупредить, почуял неладное. Его взяли вместе с ней. Под пытками он никого не выдал. А она не выдержала, когда мужу на ее глазах стали ломать пальцы. Сдала двух человек. Из-за любви.

Сорока говорил негромко, но каждое слово падало тяжело, как гиря.

— А лейтенант Канунников? Хороший командир. Хладнокровный. А если он, видя тебя в опасности, бросится напролом? Погубит себя, погубит отряд? Ради чего? Ради твоих глаз? Это поможет выжить?

Зоя молчала, сжимая кулаки. Ей хотелось кричать, спорить, доказывать, что Сорока циник, что он ничего не понимает в настоящих чувствах. Но где-то в глубине души шевельнулся холодный, разумный червячок сомнения. Она вспомнила тот панический ужас, который охватил ее в городе, когда она поняла, что «доктор» — не доктор, а гестаповец. И что ее окружают гестаповцы и вот-вот схватят. Этот ужас был не из-за себя — из-за того, что подвела товарищей, подвела его.

— От нее, от этой любви, — продолжал Сорока, и голос его снова стал усталым и глухим, — одни неприятности. Отвлекает. Делает уязвимым. В нашем деле быть уязвимым — значит быть мертвым. И тянуть за собой других. Ты сильная девушка, спортсменка. Закалка у тебя есть. Побереги ее для дела. Для Победы. А все личное… оставь на потом. Если доживем.

Особист замолчал. В лесу снова воцарилась тишина, теперь казавшаяся еще более гнетущей. И звук обледенелых веток дерева, позвякивающих над головой на ветерке, лишь подчеркивал безмолвие. Зоя смотрела в черноту леса, но видела не деревья, а лицо лейтенанта. И оно вдруг показалось ей не источником силы, а мишенью. Мишенью для врага и для ее собственных ошибок.

— Я поняла, товарищ капитан, — прошептала она, и голос ее был безжизненным, как этот лесной снег.

Сорока тяжело вздохнул:

— Ладно, орленок. Не замерзай. Попытайся поспать. На рассвете двинемся.

Погасив самокрутку, он откинулся на санях. Зоя лежала в темноте, чувствуя, как рушится ее хрупкий, воздвигнутый на любви мир. И мартовская ночь, холодная и беспощадная, длилась еще бесконечно долго, не обещая ни света, ни тепла.

Продрогшие за ночь партизаны стали подниматься с телег, энергично размахивая руками, делая приседания. Романчук, вернувшись ночью, сказал, что дорога рядом и разводить костер нельзя. С рассветом тревога только усилилась, потому что неподалеку были слышны звуки моторов. По дороге двигался какой-то транспорт. Что это? С началом дня оживились перевозки в фашистских гарнизонах. Но немцы так рано не начинают без серьезной необходимости какую-то активную деятельность. У них все основано на строгом порядке. И когда рассвело, Канунников и Максимов снова отправились на опушку на разведку.

— Хуже не придумаешь, — стал рассказывать лейтенант, когда Романчук разложил на телеге карту. — Есть несколько ориентиров, за которые можно зацепиться. Смотрите, вот здесь проходит дорога без покрытия. Изгиб дороги на местности соответствует изгибу на карте и форме окраины лесного массива. Остатки телеграфных столбов — линия проходит под похожим углом относительно дороги. Вот здесь на карте указано, что мы находимся в смешанном лесу, а севернее — сосновый бор. На местности соответствует. Ну и поле — сельскохозяйственное угодье в довоенное время, а сейчас выглядит как запущенное поле, которое раньше обрабатывалось.

— Не факт, ребята, — покачал головой Сорока. — Вполне может быть совпадением.

— Других примет нет, — возразил Максимов, — больше пока опереться не на что. Единственное, что мы можем, — это двинуться в юго-западном направлении, потому что здесь, предположительно, густой лесной массив и мы не наткнемся на фашистов. А потом, через десять километров, свернем на юго-восток и выйдем так же через лес к нашей базе.

— Лошади голодные, уставшие, — снова продолжил Сорока. — Может, не рисковать? Редколесьем на юг, как указано на карте. Проскочим открытый участок и сократим путь километров на двадцать.

— Зоя? — Романчук повернулся к девушке. — Как твое мнение, знаток лошадей, не упадут наши гнедые? Пойдут?

— Голодные, конечно, — ответила Зоя, гордая, что ее спрашивают, с ней советуются, — но за ночь они отдохнули, а как почувствуют, что дом близко, пойдут веселее. Они все чувствуют. Тем более что мы пойдем пешком, а на каждых санях у нас от силы по шестьдесят-семьдесят килограммов груза.

— Да, ситуация! — проворчал Романчук. — Ладно, для нас сейчас самое главное — сохранность груза. Чем дольше идем, тем меньше сил у лошадей остается. И если натолкнемся на врага, это будет решающий фактор. Идем, как предлагает Олег Гаврилович, — коротким путем, но очень осторожно.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — тихо сказал Канунников.

— При условии, что мы точно определили наше положение на карте, — соглашаясь, повторил слова лейтенанта Романчук. — Но опираться нам больше не на что. Будем следить за изменением местности по мере движения. Другого выхода не вижу. Саша, ты со старшиной в головной дозор. Если что, сразу давайте сигнал.

И все-таки они ошиблись. Скорее всего, немцы, открыв ночью артиллерийский огонь по тому участку леса, где, предположительно, садился на партизанскую площадку самолет, понимали, что не уничтожили русских. И на всякий случай, чтобы покончить с партизанами в этом районе раз и навсегда, перекрыли выходы из леса, устроили засады возле основных дорог. Ведь, по их мнению, самолет садился не случайно, он привез какой-то груз, и партизаны должны вывезти его из зоны посадки.

Этот мартовский день обещал быть солнечным и морозным. Зима, уже побежденная календарем, цеплялась за белорусскую землю. Лишь в нескольких местах на бугорках уже проступала черная земля и прошлогодняя трава. Но в густых ельниках и оврагах еще лежали нанесенные ветром сугробы, обдающие ледяным дыханием предыдущей ночи. Но днем уже ощущался запах лесной сырости, прелой хвои и далекой, невероятной весны.

Старшина Максимов и лейтенант Канунников двигались впереди маленького обоза, растянувшись метров на пятьдесят. Они были глазами и ушами отряда. За их спинами, медленно скрипя полозьями по подтаявшему насту, ползли трое саней, груженные тюками с взрывчаткой — бесценным грузом. Максимов, коренастый и крепкий, как лесной пень, шел первым. Его опыт был самым ценным в отряде: радист, диверсант, прошедший специальную подготовку и заброшенный в отряд «Дяди Васи», он должен был помогать в выполнении важных и сложных заданий командования, учить партизан азам разведывательно-диверсионной работы и науке выживать в лесах. Его глаза легко схватывали, отличали все особенное, несоответствующее: он легко примечал свежий залом сухой ветки, мог услышать резкий крик сойки — тревожный знак. Он не хуже волка умел читать лесные следы и слушать его тишину.

Тишина эта и насторожила их обоих одновременно. Пропал стук дятла. Смолк щебет птиц в кустарнике. Они вдруг снялись с веток, с шумом пронеслись над кронами деревьев и исчезли. И солнце, пробивавшееся сквозь частокол сосен, вдруг предупредило партизан об опасности. Это неестественное заметил первым Максимов — крошечный блик на фоне серого ствола дерева. Блик, которого не должно быть в безлюдном лесу.

— Ложись! — шикнул старшина, но было уже поздно.

Сухой треск очереди немецкого автомата разорвал лесную тишину. Пуля рикошетом срезала кору с сосны в сантиметре от головы Канунникова, и лейтенант тут же бросился в сторону за дерево и откатился по снегу, занимая позицию. Из-за бурелома, с пригорка, брызнули огненные язычки выстрелов. Засада. Их не меньше отделения, решил Канунников, уже вжимаясь во влажную землю за стволом сосны и давая короткую очередь в сторону пригорка. Человек десять, может, двенадцать! Но выкрики левее заставили засомневаться. Нет, больше, намного больше. И они сейчас бросятся в лес. Они нас тут ждали.

— Максимов! К саням! Доложи: засада, до взвода фрицев. Пусть командир сворачивает на старую гать, отмеченную на карте. Здесь по дороге не пройти. Живо!

Старшина, не говоря ни слова, лишь кивнул. Спорить, оставаться — значило погубить всех. В бою все решает командир, а дисциплина важнее всего. Да и груз был важнее их жизней. Максимов отполз за густой еловый подрост и, поднявшись во весь рост, бросился назад, к обозу, пригибаясь и петляя между деревьями. Пули свистели у него за спиной, впивались в мохнатые еловые лапы, сбивая ветки, осыпая спину партизана еловой хвоей.

Лейтенант остался один. Его задача была — задержать фашистов и дать время обозу свернуть, углубиться снова в лес. Увы, они оказались не в том месте, какое определили по карте. Намного ближе к опушке, к дороге. Лейтенант вел огонь короткими, точными очередями, то и дело меняя позицию. Немцы, поняв, что партизан один, уверенные в своем преимуществе, попытались прижать его к земле огнем и атаковать с двух сторон. Но Канунников, перекатываясь с боку на бок, отползая ужом за соседнее дерево, успевал смотреть в обе стороны и поливать метким огнем врага. Он уложил троих, и немецкая цепь залегла. Он слышал их гортанные крики, видел серые шинели. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Он думал о том, что вот так, в глухом мартовском лесу, и проходит его война. Не на широких полях, а вот здесь, у этого поваленного ветром дерева. И может, это его последний бой, но врагу этот бой обойдется очень дорого. За все заплатят фашисты лично ему — бывшему узнику концлагеря Аушвиц, лейтенанту Красной Армии Александру Канунникову…

Максимов, запыхавшись, подбежал к саням, где партизаны, услышав стрельбу, уже заняли оборону.

— Засада! — выдохнул старшина. — Лейтенант велел сворачивать на старую гать, уходить через болото, оно еще должно быть замерзшим! Фрицев много!

— Сорока, сворачивай, — указал рукой направление Романчук. — Веди обоз!

Особист молча дернул вожжами, хлестнул концом их по спине свою лошадь, и та послушно рванулась, сани развернулись, уходя в сторону от гибельной тропы. Максимов посмотрел им вслед, убедился, что они уходят, а Лещенко и Бурсак уже бегут к командиру, срывая с плеч автоматы. Старшина схватил с последних саней два подсумка с магазинами для «шмайсеров», развернулся и побежал обратно — туда, где оставил Канунникова. Он не мог по-другому. Бросить лейтенанта одного — это было не по-товарищески. Через несколько минут он уже полз к позиции Канунникова. Лейтенант переползал, перебегал, снова падал в снег, отстреливаясь от фашистов, держа их на расстоянии. У него явно кончались патроны, на снегу валялись уже пять пустых автоматных магазинов, лицо лейтенанта было исцарапано хвоей, но в глазах горел упрямый огонь.

— Я же приказал… — начал Канунников, но Максимов, не отвечая, бросил ему два подсумка и лег рядом.

— Теперь, лейтенант, вдвоем веселее, — только и сказал он хрипло и дал несколько очередей по немцам.

Появление подмоги озадачило немцев. Они ждали, что сопротивление вот-вот будет сломлено, а тут огонь удвоился. Максимов, меткий стрелок, уложил еще одного. Они отползали дальше в лес, ведя огонь, уводя за собой преследователей. Они слышали, как сани уже скрылись в глубине, звук полозьев затих. Их задача была выполнена. Груз спасен.

Теперь оставалось самое страшное — уходить самим, не оставляя следа. А если уйти не удастся, что скорее всего, то погибнуть с честью и забрать с собой как можно больше фашистов. Партизаны поднимались и бежали сквозь лес, и снова падали в снег, и снова огрызались автоматными очередями. Но немцы шли по пятам, как гончие. Пули свистели все чаще и все ближе. Фашистам удалось обойти партизан с двух сторон, угроза окружения снова нависла над ними. Патроны таяли на глазах. Вот у Канунникова щелкнул затвор на последнем магазине. Вот Максимов отшвырнул свой автомат и размахнулся — в немцев одна за другой полетели две гранаты. Взрыв прямо, взрыв левее! В ответ крики, проклятья, вопли от боли.

Пока враг был в замешательстве, партизаны отбежали к заросшему оврагу, глубокому, с обледеневшими склонами. Немцы окружали. Выхода не было. Канунников и старшина смотрели друг на друга, два бойца, прикрывших обоз в промерзлом белорусском лесу. Оба понимали, что это конец. Без надежды на что-либо. Без патронов. Три гранаты и два пистолета — слишком слабая надежда спастись, скорее просто отсрочка смерти.

— Ну что, старшина, похоже, приехали, — тихо сказал Канунников, и в его голосе не было страха, а лишь усталость и горечь.

— Еще поглядим, лейтенант, — упрямо буркнул Максимов. — Я еще с женой не попрощался.

Канунников вспомнил, как в Польше он укрывался от преследовавших его фашистов с собаками, погрузившись с головой в ледяной ручей. Здесь ручьев, озер и речек не было, но вот этот склон, который ведет на дно оврага, к старому высохшему руслу ручья, заваленному буреломом… Это был слабый шанс на спасение, отчаянный, но все же шанс.

— За мной!

Они скатились по скользкому склону, уходя в бурелом, как рыбы в воду. Немцы, подойдя к краю оврага, дали несколько длинных очередей наугад, вдоль склона. Пули цокали по сухим сучьям. Партизаны, прижавшись друг к другу, втиснулись под корни вывороченного дерева. Фашисты открыли ураганный огонь по валежнику, но ствол дерева, его комлевая часть, толстый слой смерзшейся земли защищали как броня. Неожиданно выстрелы прекратились, и наступила тишина. И вдруг удар неподалеку, как будто сверху что-то бросили. Потом еще один и еще. Гранаты! Партизаны закрыли головы руками, вжавшись в землю. Близкий взрыв заставил землю подпрыгнуть, ударил в ноздри кислой вонью сгоревшей взрывчатки. Осколки стегнули по корням, взрыли землю возле ног. Второй взрыв почти рядом и третий чуть дальше. Комья мерзлой земли падали сверху, рассеивался дым, а немцы уже уходили. Офицер выкрикивал какие-то команды, и звук торопливых шагов удалялся. Снова автоматные очереди, но уже дальше в лесу. Еще очереди. Немцы потеряли партизан, решив, что те скрылись в лесу.

Максимов и Канунников еще долго лежали, отдыхая, в этом заваленном буреломом овраге. Затаившись под нависшим корневищем, они слушали удаляющиеся шаги. Они были живы. Жар разгоряченных тел улетучивался, и мартовский холод начинал забираться под одежду. В карманах не осталось ни крошки хлеба, а до лагеря было несколько километров враждебного леса. Может быть, десять или двадцать. Но они были живы. И тишина, наступившая после боя, была теперь не грозной, а почти милосердной. Они выполнили свой долг, и им повезло остаться в живых.

— Так что ты там, Егор, про жену говорил? — улыбнувшись, спросил Канунников.

Ночь была темная, ветреная и очень холодная. И грех было жаловаться на то, что весна так запаздывает. Сейчас партизанам нужен был мороз, снежная метель, ветер, который глушит звуки, относит в сторону осветительные ракеты и загоняет фашистов в блиндажи и ДОТы к теплым печкам и шнапсу.

— Не верю я, что они не пьют, — возразил Лещенко, лежавший рядом с Канунниковым на берегу реки. — Любой нормальный человек с такого мороза и ветрюги примет сто граммов после возвращения. А после ста граммов да с мороза так сладко спится.

«Поспать и хватануть граммов сто и мне бы не мешало, — подумал лейтенант, подтягивая к себе белый мешок с тротиловыми шашками. — Столько отмахать с Максимовым по лесу. Всю ночь топали, чуть не заблудились, но вышли ведь. И обоз цел остался. Как он ориентируется в лесу — это просто невероятно. Когда солнце было на небе — оно понятно! А когда небо затянуло тучами и снег пошел?»

Сашка вспомнил, как навстречу ему бросилась Зоя, когда они со старшиной заявились мокрые и в снегу. Но на шею не бросилась, поймав взгляд Сороки. Интересно, у них разговор, что ли, какой-то был на эту тему? Слышал Канунников от особиста рассуждения о том, что на войне не место женщинам и что всякие отношения во время войны — это чуть ли не воинское преступление. Бурсак сказал, что это глупости, Романчук промолчал, а сам Канунников даже не стал думать на эту тему, хотя… отношение Зои к себе было осознавать приятно. Интересно, хотел бы он себе такую жену, как Зоя. Она энергичная, деятельная, спортивная, неугомонная и с характером. С такой не пропадешь, но вот нужно ли это в доме, в семье? Детей воспитывать с таким характером? А нужен ли он, такой характер, или нужна забота, ласка материнская? Наверное, главное в семье — взаимопонимание, уют и душевное тепло. Ласка! А может, ему это все из-за войны так думается о семейной жизни. Нахлебался по самые ноздри, человеком себя чувствовать перестал. Столько злобы нечеловеческой накопилось внутри, что готов врага голыми руками рвать, как зверь. Да и как иначе! После лагеря, после того, что видел и на себе самом испытал… Не о том думает, прочь эти мысли, сейчас главное там — на льду, под мостом.

Лещенко посмотрел на часы — двадцать минут прошло, и тогда он тихо скользнул на лед по прибрежному снегу и медленно, не делая резких движений, пополз к мосту, волоча рядом мешок с несколькими тротиловыми шашками. Через двадцать минут за ним двинется Канунников. В небо взмыла осветительная ракета и повисла, освещая под собой мост, берега реки Дроздянки и неровный лед трепещущим, мерцающим светом. Лейтенант поежился в ватнике и стеганых штанах под белым маскировочным костюмом. Ночь висела над замерзшей рекой черным, продуваемым насквозь пологом, а ветер звенел в обледеневших проводах и выл в железных фермах моста, нависавшего громадой над узкой рекой. Этой ночью им впятером предстояло перетащить и рассовать возле опоры моста тротиловые шашки и замаскировать их в ледяных торосах.

Максимов уполз первым, волоча рядом с собой белый мешок с десятью шашками. Через двадцать минут следом за ним спустился на лед Лещенко. Потом пойдет Сашка, за ним Бурсак, Романчук. Сейчас они лежали в промерзших камышовых зарослях на берегу и ждали своей очереди, вглядываясь в темноту, где угадывался зловещий силуэт моста, в фигуры часовых. Прошло еще двадцать минут, и Канунников тихо сполз по снегу на шершавый лед, придерживая мешок с взрывчаткой. Каждое движение было мучительно медленным, выверенным до сантиметра. Торопиться нельзя, делать резкие движения тоже. Любой часовой, немецкий солдат, может бросить взгляд вниз на лед и заметить движение. И тогда весь замысел, все планы, все полетит к черту. Других вариантов подрыва моста у партизан не было.

Холод пробирался сквозь ватник, шипами впивался в грудь, сковывал мышцы, превращая их в деревянные. Дыхание становилось коротким, поднималось белое облачко, которое тут же разрывал ветер. Канунников остановился и посмотрел назад. За ним на лед плавно сползал Бурсак. Молодец, двигается очень осторожно, оценил лейтенант и снова двинулся вперед. Он полз, прижимаясь к неровностям льда, чувствуя, как тот трещит и поет под ним тонкими ледяными струнами. Ветер бил ему в лицо колючей метелью из снежной пыли, слепил глаза.

И тут небо будто разорвалось. С шипящим свистом ввысь взмыла осветительная ракета. Немцы пускали их беспорядочно, от скуки или от нервного напряжения. Канунников вжался в лед, превратившись в еще один из белых бугорков. Ракета повисла под облаками ослепительным призраком, отбрасывая резкие, уходящие в никуда тени. Стальной мост предстал во всей своей громаде: ажурные фермы, темные пролеты, рельсы, блестящие, как лезвия. Наверху, у самого края, промелькнули фигуры двух патрульных. Слышен был даже скрежет их сапог по снегу и обрывки гортанной речи. Сердце лейтенанта колотилось так, что, казалось, эхо от его стука должно разнестись по всей реке. Он не дышал, сливаясь с холодом, становясь его частью.

Ракета догорела, и тьма хлынула обратно, став еще чернее и гуще. Максимов дополз до самого моста. Все, дальше пока нельзя, дальше промоина, участок чистой воды. Здесь надо маскировать тротиловые шашки, присыпать снегом. Каждая шашка обмотана белым бинтом. Женщины в лагере занимались этим весь день, изведя почти все запасы бинта, присланного с Большой земли. «Надо немного отдохнуть», — подумал старшина и опустил голову на руки. Каждый сантиметр пути давался ценой невероятных усилий. Лед был неровным, с острыми краями, которые, казалось, резали руки и колени даже через рукавицы, одежду. Пока он полз, ему казалось, что его ползущая тень на льду движется вечность. В голове проносились обрывки мыслей: о теплой печке, о книге, о лице жены… Он гнал их прочь, сосредотачиваясь на одном: тишине и плавности движения.

Все, надо работать. Превозмогая одолевающую тело дрожь, Максимов подтянул к себе мешок. Лед здесь был изуродован нагромождением льдин, выброшенных течением до заморозков, — настоящий ледяной частокол. Это были те самые торосы, о которых говорил Осип Силантьевич. В их застывшей хаотичной массе можно было найти укрытие. Сверху затопали шаги по деревянному настилу, и Максимов снова замер. Патруль! Патруль прошел по мосту снова, его шаги отдавались глухим стуком где-то над головой. Затем — тишина, нарушаемая только воем ветра.

Он достал из мешка первый тротиловый брикет. Нащупав в ледяной глыбе глубокую трещину, похожую на рану, он протолкнул туда смертоносный груз. Спрятал его неглубоко, чуть присыпав снегом, обломками льда. Взрывчатку потом надо будет найти легко и без проблем. Главное — складывать кучкой. Все, теперь так же медленно назад. Сколько таких «рейсов» придется сделать… 180 килограммов взрывчатки в брикетах по 400 граммов. Чтобы легко было ползти, с собой брали по десять штук. На пятерых это по девять ходок к мосту за две ночи. Надо успеть все сделать за две ночи, пока не изменилась погода, пока не случилось еще что-то непредвиденное.

Бурсак уже полз назад, встретившись с Романчуком, когда внезапно с берега, со стороны бетонного ДОТа, донесся резкий окрик. Все замерли. Прожектор, лениво бродивший по противоположному берегу, рванулся в их сторону. Ослепительный луч пополз по льду, выхватывая из тьмы синие торосы, заструги снега. Он двигался прямо на Семена, который замер в неудобной позе, и ему в колено впился острый кусок льдины. Молодой инженер припал к самому льду, вжимаясь в него, стараясь не отбрасывать тени. Луч скользнул по его спине, осветил капюшон, покрытый инеем, на мгновение задержался на темном пятне у опоры — и ушел дальше. Сердце бешено стучало, отдаваясь в ушах оглушительным грохотом.

До рассвета остался час. Прошедшая ночь казалась вечностью. Часть работы была позади — партизаны сделали по пять ходок к мосту, пять смертельных ходок, каждая из которых могла закончиться пулеметной очередью с берега. Теперь нужно было возвращаться. Обратный путь был еще страшнее, погибнуть сейчас было еще обиднее, чем в самом начале работы. Спина, подставленная возможной пуле, ныла от ожидания выстрела. Они ползли тем же порядком, с теми же интервалами, и каждый метр давался ценой преодоления инстинкта, кричавшего: «Беги!»

Когда Романчук, двигавшийся последним, отполз на приличное расстояние, он обернулся. Мост стоял как ни в чем не бывало — темный, неприступный, упирающийся в черное мартовское небо. Но теперь в его ледяном фундаменте, у самых каменных быков, спала смерть. Она ждала своего часа, она жаждала возмездия, напряженная от ненависти в маленьких тротиловых шашках, она ждала, когда по рельсам прокатится тяжелый гул, и тогда земля и лед содрогнутся в огненном вздохе. Но еще не время, еще одна ночь адской работы.

А пока ветер продолжал выть, сметая их следы, и ночь была по-прежнему холодна и безжалостна.

Зоя шла по тесной улочке Циховичей, стараясь не оборачиваться лишний раз. Максимов хорошо объяснил ей, какие действия привлекают внимание, а значит, могут вызвать подозрение тех, кто связан с гестапо, кто может донести на нее или даже арестовать девушку на улице. Все должно быть естественно, ничто не должно привлекать внимание. И одеться нужно так, чтобы любой прохожий, скользнув по тебе взглядом, потом не мог вспомнить, во что ты одета, как ты выглядишь, не смог бы описать тебя. Девушка шла по улице, а ее сердце билось больше не от волнения и ощущения опасности, сколько от радости, что ей в отряде по-прежнему доверяют и поручили важную часть операции.

Сейчас у партизан была одна надежная связь в городе — рабочий железнодорожник Матвей Захарович. Но за Поповым следили гестаповцы, агенты гестапо были внедрены и в мастерские, так что встречаться тайком или активно помогать партизанам сейчас было смертельно опасно. И все же Попов был единственным источником информации, и с ним необходимо встретиться. Пока партизаны были заняты встречей самолета, переправкой взрывчатки в отряд, а потом и к самому мосту, в Циховичах многое могло измениться. И обстановку никто не мог знать лучше доверенного человека, живущего в городе.

Зою прикрывали Канунников, Лещенко и Бурсак. Семен лучше других изучил город, излазил все окраины и развалины, оставшиеся после боев. Сейчас Зоя шла по маршруту, о котором рассказал ей Бурсак и показал его на карте. Лучше всего было бы послать к Попову именно его, но молодой мужчина в оккупированном городе сразу вызовет подозрение, привлечет внимание. Их вообще в оккупированных городах осталось очень мало. Кто-то воюет в Красной Армии, кого-то угнали на работы, заперли в лагерях. Небольшая часть работает в городе, но таких мало и у них есть документы, подтверждающие, что мужчина имеет право пребывать в Циховичах. Ни у кого из партизан таких документов не было, поэтому приходилось передвигаться по безлюдным частям города, а там, где встречались горожане, подолгу не задерживаться. За Зоей шли партизаны, стараясь не попадаться на глаза встречным людям. Они наблюдали за девушкой, то скрываясь в развалинах, то прячась за деревьями и разросшимся кустарником бывших скверов или дворов брошенных, а часто и сгоревших частных домов.

Прежде чем войти в город, партизаны на опушке помогли Зое переобуться из валенок в крепкие ботинки. Это за городом и в лесу еще лежал снег, а в самом городе стояла сырая и промозглая погода. Снег заметно осел тяжелыми, грязными кучами, обнажая черные пятна земли. С крыш капало назойливо и однообразно, и этот звук сливался с тревожной тишиной наполовину опустевшего белорусского городка.

Зоя двигалась по узким пустынным улочкам легко и непринужденно, хотя внутри у нее все было сжато от напряжения, как пружина. В любой момент она готова была к встрече с врагом. И хотя она знала, что ребята рядом и всегда ее защитят, она была готова сражаться и сама. Карман пальто оттягивал немецкий трофейный пистолет, а в другом кармане лежали еще две полные обоймы к нему.

Цель была близка — дом железнодорожника Попова, стоявший на окраинной улочке недалеко от железной дороги. Типичная рабочая улочка, которая удивительно сохранила запахи свежеструганной древесины, дегтя. Зоя вспомнила о дочери Попова Люсе, и ее сердце взволнованно забилось. Как девочка воспримет ее приход, ведь в прошлый раз Зоя так неожиданно исчезла из их дома. А еще Люся познакомила партизан со своим одноклассником Макаром, который погиб, помогая партизанам. Но сейчас не время думать об этом. Дом Попова уже близко, и нужно быть очень внимательной. Вдруг дом под наблюдением. Максимов хорошо рассказал, как заметить слежку, что сделать, чтобы не попасть на глаза агентам гестапо, как подобраться к самому дому.

Девушка почувствовала облегчение, сделав последний поворот. До калитки с покосившимся столбом оставалось несколько десятков шагов, и на улице никого. Нужно просто пройти мимо дома и бросить взгляд на окно. Если занавеска завернута вверх, то все хорошо. И тогда Зоя обойдет улочку и пройдет дворами и через соседний огород и постучит в заднее окошко возле сеней. И в этот миг из-за угла соседского сарая, словно из-под земли, возникла фигура.

Они столкнулись почти вплотную, и Зоя замерла, леденея внутри. Она узнала его мгновенно. Яшка. Вор и подонок, который «подбивал клинья» к Зое, который обещал ей помочь, а потом в минуту опасности, когда появились солдаты, просто бросил Зою и сбежал. Девушка хорошо видела, как немцы схватили Яшку, но он вот — перед ней, на свободе, правда, на лице не зажившие до конца синяки и ссадины. Крепко его там обработали! Партизанка не знала, но догадывалась, что Яшку специально выпустили, ведь он знал Зою в лицо, ту самую партизанку, которая подговаривала его угнать паровоз, а потом отправить его с взрывчаткой на мост.

На лице Яшки отразилась целая гамма чувств: животный испуг, а затем — гаденькое торжество, что он все-таки ее нашел. Наверняка Яшка уже видел себя героем в глазах новых хозяев, предвкушал награду за поимку партизанки. Интересно, что ему обещали за такую добычу? Пачку махорки и банку тушенки? Или просто простить все грехи и оставить в живых?

— Зойка… — сипло выдохнул Яшка, и его рука инстинктивно рванулась вперед, будто он хотел схватить ее за рукав. — Стой! Давай поговорим… Ты все не так поняла, я же сбежал от них. Честное слово!

Честное? Девушка отступила на один шаг и не удержалась от презрительной усмешки. Какой же гад! Да тут даже говорить не о чем и незачем! У Зои не было ни секунды на раздумья. Не было места ни страху, ни сомнениям, ни жалости. Только холодная ясность. Жалость к этому человеку была бы предательством по отношению к тем, кто ждал ее в лесу, к тем, кто уже погиб, сражаясь с фашистами честно, не щадя себя. Не раздумывая, Зоя сунула руку в карман пальто и выхватила из кармана пистолет. Она не целилась, не готовилась что-то сказать. Зоя просто направила оружие в грудь предателя и выстрелила два раза почти в упор.

Она видела, как исказилось от боли и ужаса лицо вора. Выстрелы грохнули в мартовской тишине, хлестко пронеслись вдоль маленькой улочки. Яшка не издал ни звука, только глаза его вдруг округлились от невыразимого удивления. Он рухнул в грязный снег, как мешок, а алая струйка тут же начала вытекать из его рта и пропитывать снег под его головой.

Откуда-то выскочил Бурсак, схватил Зою за руку и, ворча что-то, торопливо потянул в соседний двор. Сенька торопил, успевая задавать вопросы:

— Это был он, что ли? Тот самый вор Яшка? Ты еще кого-то там видела?

Зоя коротко отвечала, бежала, не вырывая руки из ладони Сеньки, а сердце колотилось в груди. Только оно колотилось не от страха, а от какого-то яростного, горького удовлетворения. Еще несколько минут, и Бурсак с Зоей сбежали в балку на окраине, потом выбрались у самой опушки на берегу реки у самых прибрежных ив, и городок остался позади. Зоя тяжело дышала, глядя, как из-за деревьев показались Саша Канунников и Лещенко. Ребята, родные! А на грязном снегу у калитки осталось лежать лишь то, что когда-то было человеком, но стало просто отбросом, убранным с дороги войны без единого слова сожаления.

— Насмерть? Обошлось? — спросил лейтенант, беря Зою за руку.

— Да, насмерть, я видела! — кивнула девушка. — Больше он никого не предаст… Ой, ребята, дайте мне присесть ненадолго, а то ноги что-то не держат.

— Ну, это все хорошо, — рассмеялся Лещенко, — а что мы с Поповым делать будем? Нам же все равно с ним как-то надо встретиться. Давайте думать над вторым вариантом.

На следующее утро в густом ельнике собралась вся группа, которая должна была участвовать в нападении на гестапо. Одни сани совсем развалились, и их пришлось оставить возле дома лесника. Да и сам дом в чаще теперь уже переставал быть надежным убежищем для партизан. Каждый день мог стать последним, каждый день партизаны ждали нападения фашистов, которые могли собрать большие силы для прочесывания леса и уничтожения партизан, доставляющих им столько неприятностей. А уж после нападения на гестапо и взрыва моста они точно бросятся искать этот неуловимый отряд «Дяди Васи». Если сегодняшняя операция пройдет успешно, отряд еще, возможно, вернется на базу. Но после взрыва моста придется быстро уходить. Даже сегодня вместе с отрядом была и Елизавета, собравшая индивидуальный медицинский пакет для каждого и санитарную сумку для себя на тот случай, если придется кому-то оказывать первую помощь при ранении.

— Ну что, — начал Романчук, — давайте еще раз обсудим план наших действий.

— Первым делом нужно найти и вывести из города Попова с дочерью, — сразу же предложил Канунников. — С Яшкой столкнулись недалеко от его дома, а за домом могли вести наблюдение фашисты. Если они связали эти события и свои подозрения, то за Поповым будут следить еще серьезнее или вообще арестуют.

— Или уже арестовали, — согласился Максимов и бросил взгляд на Зою, которая снова опустила голову. — Но я считаю, что у ребят другого выхода не было, как застрелить предателя Яшку. Он мог в любой момент подать сигнал фашистам, и тогда бы попалась вся группа вместе с Зоей.

Девушка посмотрела с благодарностью на старшину. Но никто из партизан не знал, что Попова арестовали через полчаса после встречи Зои с Яшкой…

В мастерских слышали выстрелы неподалеку в городе. И больше всех заволновался Попов, потому что стреляли в той стороне, где находился его дом.

— Погоди нервничать, — проворчал старый друг Петро Котой, поглаживая длинные усы. — Мало ли стреляли за этот год.

— Мало, не мало, а Матвея Захаровича надо спрятать. И Люсю тоже. — Максим Кобяков, высокий седовласый рабочий, посмотрел на свои руки. — Душа не терпит уже. Мы же немцев уже прогоняли один раз. Я с батькой своим тогда за винтовку брался. А потом с Польшей! Опять терпеть будем на нашей земле врага?

— Не торопись, Максим. — плечистый, коренастый Тарас Савченко продолжал старательно вытирать руки ветошью. — Всему свое время. А то, что партизаны появились в наших краях, это дело. С ними связаться надо, а они знают только Матвея Захаровича. Можем и к ним уйти. Вон, Турчик себе и винтовку уже припрятал. Так, Рыгор?

Савченко с усмешкой назвал Григория Рыгором на белорусский манер. Они дружили с детства. Турчик был хорошим охотником, служил в Красной Армии, был снайпером и даже инструктором по стрелковому делу. Попов благодарно посмотрел на старых товарищей. Они знали от него, что в городе появились партизаны, но не расспрашивали об этом, понимая, что болтать пока нельзя. Теперь время пришло, каждый так думал.

— Смотрите. — Кобяков указал на цех, в котором появились гитлеровцы во главе с офицером. — Разошлись, чтобы не заподозрили, что мы сговор готовим.

— Ребята, что бы ни случилось — не психовать и не вмешиваться, — строго приказал Попов, и все кивнули.

Но было отчего психовать. Немцы вместе с переводчиком подошли к верстаку, за которым Попов обтачивал напильником деталь. Молодой офицер ткнул пальцем в грудь рабочего и что-то сказал по-немецки.

— Ты Матвей Попов, — сказал по-русски переводчик. — Ты пойдешь с нами. Сопротивляться и неповиноваться не советую. Твоя дочь Люся в гестапо и ждет тебя.

Матвей Захарович стиснул рукоятку напильника с такой силой, что дерево под его рукой едва не треснуло. Переводчик заметил, как побелело лицо Попова, и чуть отступил назад. Двое солдат положили руки на автоматы, которые висели на ремнях у каждого на груди.

— Ты это, Матвей, не дури, — предупредил настороженно Фомин. — Если что, они твою девчонку не пощадят. Веди себя прилично, послушно, и тогда все будет хорошо. И кусок хлеба с маслом всегда будет.

— Как у тебя? — хмуро глянул на переводчика рабочий. — Масло-то хоть вкусное? Сливочное?

Другие рабочие со злостью смотрели, как уводят Попова, но каждый понимал, что сейчас сопротивляться бесполезно. Этим ничего не добьешься. Напади они на солдат в цеху, и снаружи прибегут другие, начнется стрельба, погибнут люди, а спасти Попова, может, и не удастся. А если удастся, то куда бежать средь бела дня? И ничего не готово, у каждого дома жена. Ну, не у каждого. Вон Петр вдовец, похоронил свою жинку. А у Турчика и жена, и сын дома. И оставалось только провожать глазами уводимого Попова, стискивать инструмент и удерживать бушующую в груди злость. Да и ту скрывать надо, потому что не все в цеху готовы сражаться с врагом и Родину освобождать. Есть тут и новички, невесть откуда взявшиеся. Поговаривают, что специально доносчиков заслали в среду рабочих.

Попова затолкали в кузов автомашины, где сидели немецкие автоматчики. Рабочий смотрел не на товарищей, не на городок, он смотрел перед собой и не видел ничего. Перед глазами стояла дочь Люся, с которой неизвестно что сейчас. То ли дома, то ли… Фомин, сволочь, сказал, что немцы ее забрали. Вроде как в заложники, чтобы отец не сопротивлялся. А может, и ее допрашивать будут: кто приходил, когда приходил, знает она, что это были партизаны, или нет? А если девчонка со страху или от боли сознается и все расскажет? Попов закрыл глаза и застонал в голос от ужаса, представив, как гестаповцы могут пытать его дочь.

Но с Люсей пока гестаповцы обошлись просто. К дому подъехала черная легковая машина. Оберштурмбанфюрер Хартманн вместе с двумя солдатами вошли во двор и направились к дому. Один солдат остался снаружи, а второй толкнул ногой дверь и вошел первым. Люся, которая видела в окно, что приехали немцы и идут к дому, испуганно прижалась спиной к печке. Офицер, у которого левая рука висела на перевязи на груди, осмотрел дом, отодвинул занавеску и заглянул за нее на пустую кровать, потом повернулся к Люсе.

— Одевайся, девочка, ты поедешь с нами, — сказал он по-русски с немецким акцентом.

— Папа, — пробормотала Люся и отрицательно замотала головой. — Я не поеду.

— Одевайся, твой папа у нас и ждет тебя! Ты же не хочешь, чтобы папа боялся за тебя. Быстро!

Люся заплакала, бросилась к гвоздю у двери, на котором висело ее пальтишко и шерстяной платок. Она надела на ноги старенькие валенки и беспомощно стала смотреть на офицера, а ее пальцы никак не могли от страха застегнуть пуговицы на пальтишке. Дорога до здания, в котором размещалось отделение гестапо, оказалась короткой. Люся вместе с офицером вошла в дверь, где ее взял за руку какой-то мужчина в черном пальто. Он сказал ласково, что надо идти к папе, и повел девочку по коридору, потом по лестнице вниз. Ноги у Люси от страха не слушались, и она несколько раз чуть не упала на лестнице. Мужчина открыл дверь, и они вошли в комнату без окон. Комната была пуста.

— А где же папа? — с трудом шевеля губами, скованными от страха, спросила Люся.

— Скоро придет, — улыбнулся нехорошей улыбкой мужчина. — Сиди и жди его!

Люся не села, она почти упала на деревянную лежанку у стены. От ужаса ее трясло так, что она не могла поправить платок на голове, и он сползал по спутавшимся волосам на ее плечи. Плакать Люся тоже не могла. От страха слезы из ее глаз не полились. Только сильный озноб скручивал ее тельце, как тисками.

Попова сразу привели в кабинет Хартманна. Гестаповец смотрел на рабочего, рассчитывая на то, что этот человек уже сломлен тем, что его дочь тоже в этих стенах и что любая его попытка запираться, отказаться от сотрудничества обернется муками для его дочери, муками физическими, да и моральными тоже. Какой ребенок выдержит, если на ее глазах будут истязать отца. Какая девочка выдержит крики боли своего отца, кровь на его теле. Оберштурмбанфюрер не сомневался в успехе своей обработки Попова. Это была для него рутина, повседневное обязательное действие, которое позволяет очищать земли, принадлежащие рейху, от вражеских поползновений, от скверны, от сопротивления новому порядку. Скучная повседневная работа.

— Попов, я знаю, что ты связан с партизанами, и не требую от тебя каких-то подтверждений того. Не будем играть в слова, потому что они просто слова: предательство, преданность, обман, истина. Это все оставим писателям. А мне от тебя нужно одно — места, где прячутся партизаны в лесах, их явки в городе, пароли. То есть все то, что поможет переловить их и уничтожить. А как это будет называться — совершенно неважно. Поэтому просто говори, куда мне послать солдат, чтобы они взяли партизан в городе тепленькими, кто их укрывает. Ну?

Слова немца вызывали в человеке, стоящем перед ним, не страх, как он ожидал, не чувства отчаяния или стыда за то, что его товарищи могут подумать о его предательстве. Попова душила ненависть, его переполняла злость. До такой степени переполняла, что его сейчас не страшили пытки, мучительная смерть. Его ненависть была выше этих примитивных чувств. И, сдерживая себя, Попов ответил:

— Никаких партизан я не знаю. И никто не знает. Они вам приснились или мерещатся.

Оберштурмфюрер удивленно уставился на рабочего. Что он слышит? Что за слова? Ведь белорусы должны ненавидеть русских как оккупантов, где межнациональная вражда, где желание служить более сильной власти? Фанатик, большевистский фанатик. И немец начал испытывать злобу. А тут еще и раненая рука разболелась. Очередной виток ненависти, ведь эту рану нанесла девчонка-партизанка, которая не хотела сдаваться, а предпочла умереть в бою. И, между прочим, сумела скрыться, убив из пистолета полицейского и ранив еще одного солдата. Можно подумать, она с детства училась стрелять и не расставалась с оружием никогда. И тогда немец поморщился и кивнул солдатам, стоявшим за спиной Попова.

Первый удар пришелся в правую сторону лица, и Попов отшатнулся от неожиданности, но потом кулак второго солдата угодил ему в область печени, заставив согнуться пополам. Удары сыпались один за другим, и очень быстро Попов, не устояв на ногах, повалился на пол. «Забьют, — успел подумать он, — насмерть забьют». Его били ногами, били с придыханием, с хриплыми возгласами, а он крутился на полу в луже собственной крови и мочи, стараясь увертываться от ударов так, чтобы ему не повредили внутренние органы.

Неожиданно его схватили за волосы и задрали лицо вверх, и тогда Попов увидел перекошенное злобой лицо немца.

— В следующий раз дочь будет смотреть, как тебя пытают, она будет слышать, как ты кричишь. И тогда ты захочешь мне все рассказать. Но ты можешь опоздать, свинья, потому что я не захочу тебя слушать, узнав все, что нужно, от другого. И тогда тебе нечем будет купить избавление от боли. Не опоздай! Подумай об этом!..

В старом угольном сарае было пусто, свет едва пробивался сквозь щели между досками. Петр Ильич Котой, самый старый из четверки друзей, снял шапку и пригладил редкие волосы на темени.

— Ну, так… Надо решать, ребята. Дальше так нельзя. Я лично так больше не могу. Стар я пресмыкаться, под чужую дуду плясать. Пришло время вспомнить и шестнадцатый год, и двадцатый. Но мне легче, я свою старуху похоронил, и, слава богу, есть кому за ее могилкой посмотреть, коли меня не станет. А вам решать, у вас жены, у Рыгора сын взрослый уже.

— А что жены, что сын? — Григорий Турчик поднял глаза на Котоя и прищурился, будто прицеливался. — Уходить надо будет в леса всем, с семьями уходить. Фашисты, если прознают, что наших рук дело, не пощадят ни женщин, ни детей.

— Это понятно. — Максим Кобяков по привычке теребил длинные седые усы. — Уходить, так всем вместе. Тут другое дело, а чем воевать-то? Оружия у нас нет, а в гестапо солдат человек двадцать, круглосуточные посты снаружи.

— Ну, положим, у меня есть винтовочка, — прищур глаз рабочего стал веселым, — но одной мало.

Коренастый, плечистый Тарас Савченко сидел, широко расставив ноги и уперев ладони в колени. Говорун из него был плохой, за глаза его часто в цеху молчуном называли, но когда он говорил, то всегда коротко и по делу.

— Тут не стрелять надо, тут как Савва рассказывал. Помните Савву Остапчука, который у нас работал раньше? Помер два года назад. Старик в германскую воевал у генерала Брусилова. Он видел, как пластуны воевали. Были там команды с Кавказа набранные — ловкие ребята, которые привыкли с кинжалом обращаться, подкрадываться бесшумно. Я его рассказы слышал. Может, привирал Савва, может, правду говорил. И нам так надо. Не стрелять, а взрывать, поджигать, панику наводить.

— Когда паника — самое время стрелять, — хмыкнул Турчик. — По командирам.

— Погоди ты, Грыгор, — остановил товарища Котой. — Тарас ведь дело говорит. Нам не в стрелковой цепи атаковать гестапо нужно, а подобраться тихо, выкрасть или напасть с гранатами или еще с чем, что придумаем. Вот о чем думать надо.

— Дело, — кивнул Кобяков. — Надо нарисовать схему помещений внутри здания, посмотреть, как охраняется днем, а как ночью. Тут дело такое — не так быстро напасть, как быстро потом отойти. Эх, навыков у нас маловато. Ну слушайте, что я предлагаю…

Бурсак толкнул локтем Лещенко и указал кивком на мужчину в сером штопаном ватнике. Рядом с ним паренек лет 16–17 что-то рисовал карандашом на листке бумаги. Несколько минут назад инженеры, находясь с другой стороны здания потребкооперации, в котором теперь расположилось гестапо, обратили внимание на мужчину с длинными седыми усами, который прятался за деревом, наблюдая за окнами немецкого учреждения.

— И эти тоже? — спросил Лещенко.

— Пацаненка я не знаю, а мужчина точно из мастерской, как и тот с усами. Я видел их в цеху, они с Поповым разговаривали, сидели курили вместе.

— Только этого нам не хватало, — проворчал Лещенко. — Я побуду здесь, а ты дуй к командиру, Сеня, доложи ему ситуацию. Как бы нам не помешали.

Романчук, настороженно слушавший рассказ молодого инженера, переглянулся с Канунниковым. Ситуация была непонятной, а атаковать здание в непонятной ситуации было нельзя. Это грозило провалом и гибелью отряда, а значит, и планов подрыва моста. Сорока снова начал возражать.

— Ты командир, Петр Васильевич, тебе решение принимать, но все же главное для нас — приказ командования, мост для нас на первом месте. А мы рисковать собираемся с освобождением арестованных, а кто потом выполнять задание будет? Некому.

— Прав ты, Олег Гаврилович, прав с точки зрения Устава Красной Армии, но есть еще и человеческий устав. Кстати, Суворов говаривал, что, мол, «сам погибай, а товарища выручай». Ты же в училище военном учился, помнить должен историю военного искусства. Что важнее, определяет командир, но каждый солдат должен знать, что его товарищи, случись чего, не бросят, все сделают, чтобы помочь. Тогда с такими вот мыслями и в бой идти легче, знать, что товарищи с тобой всегда, и в легкую минуту, и в трудную. А приказы выполнять надо, в этом ты прав, конечно. Поэтому мы все подготовим для взрыва, замаскируем, а потом предпримем попытку атаковать гестапо. Пойдет что-то не так, значит, Максимов и Канунников доведут дело до конца с мостом. Выйдут из боя и мост взорвут. Такое вот вам задание, ребята. В штурме гестапо в городе ваше место второе, а с мостом — первое.

Бурсаку выпало самое сложное задание. Он должен был подойти к одному из железнодорожников, которые крутились вокруг здания гестапо, явно считая, что их со стороны не видно. Опыта у мужиков не было, но они следили за зданием с какой-то целью. Наконец Сеньке удалась одна хитрость: пожилой рабочий, которого в мастерских все называли Ильич, двигался от дерева к дереву за буйным кустарником, разросшимся на развалинах хлебопекарни. Партизан занял позицию, рассчитывая, что рабочий в течение нескольких минут сам натолкнется на него, и стал ждать.

Минут через пятнадцать мужчина был уже в нескольких шагах от кирпичного столба, за которым прятался партизан. Бурсак наблюдал за железнодорожником, он понял, что тот разглядывает окна, пытаясь понять, что происходит за стеклами. Наверное, хочет понять, какие там помещения и чем заняты, решил Бурсак. Когда мужчина оказался совсем рядом, Сеня громко сказал:

— Здорово были, Ильич!

Рабочий мгновенно остановился и хмуро уставился на молодого человека, который вышел из-за своего укрытия и теперь улыбался, как жених на свадьбе. Молчание было недолгим, и Ильич осведомился:

— Чего улыбаешься? Пятак, что ли, нашел или целый рупь?

— Не узнаешь меня, Ильич?

— Ну видал пару раз, — проворчал железнодорожник. — Ты у нас в мастерских мелькал, да только не из наших ты.

— И я тебя видал, Ильич, — серьезно ответил Бурсак, подошел ближе и добавил, понизив голос: — И очень удивился, когда здесь увидел тебя и еще пару твоих ребят из мастерских. Дело вы скверное затеяли. Матвея Захаровича спасать будете? Не получится!

— Не знаю, про что ты мне тут толкуешь. Я на базар шел, семечек купить, — проворчал мужчина и хотел обойти Бурсака и идти своей дорогой, но тот остановил его.

— Ты погоди, Петр Ильич! Я тебе передать хотел от нашего командира. Не дело вы затеяли, не получится у вас и нам помешаете. А мы сможем. Там ведь не только ваш Попов сидит, там еще инженер Дубкович с дочерью Марьяной. Вы глупость сотворите и наши планы сорвете, люди погибнуть могут.

Железнодорожник замер на месте, вглядываясь в лицо молодого человека. Он и верил, и не верил. Слишком часто стали попадаться провокаторы и агенты фашистов, которые или слухи разные распускают, или подслушивают разговоры среди рабочих. Наконец Котой заговорил:

— Ты, значит, удивляешься, что я тебе не верю, а сам мне вот так взял и поверил.

— Ты меня не знаешь, Попов про нас ни тебе, ни твоим друзьям не рассказывал. Не велено было нашим командиром. А про тебя, про ребят, которым можно доверять, он говорил. Имен, правда, не называл, но я и так вижу, как вы здесь с самого утра крутитесь, присматриваетесь. Вот и решили мы, что, может, объединиться нам. Лишняя пара рук не помешает в наших планах. И вы нам поможете, и мы вам. Ну, пойдем? Встретишься с нашим командиром?

Ильич согласился, но не сейчас и не сразу. А часа через два в условленном месте. Когда Бурсак вернулся и доложил о разговоре, все, даже Максимов, сокрушенно покачали головами. Спугнул железнодорожников Семен, не придут они. Сорока сразу же сказал, что идти надо было не Бурсаку, а человеку посерьезнее, посолиднее.

— Зря ты так, Олег Гаврилович, — возразил Лещенко, заступившись за молодого друга. — Сеня как раз единственный, кто в мастерские проник, он город лучше всех знает, в любую щель пролезет. Его видели в мастерских, ему поверили, а другому не поверят. А если уж и ему не поверили, значит, и другому без толку было идти на контакт.

— Идут, — громко сказала Зоя, сидевшая у пролома в стене. — Двое идут.

Петр Ильич пришел с Кобяковым. Какой там разговор между собой был у рабочих, неизвестно, но прийти они решились. Рискнули, значит, потому что их никто не прикрывал, других поблизости не было, партизаны хорошо наблюдали за местом встречи. Романчук поднялся и сделал два шага навстречу гостям. Здесь, в развалинах пожарного депо, было безопасно. Ходить сюда людям смысла нет, потому что здесь не осталось, да и не было ничего ценного или интересного. Ноги только ломать на грудах битого кирпича.

— Здравствуйте. — Романчук протянул руку для пожатия и представился: — Командир партизанского отряда, капитан пограничных войск. Меня можете называть Дядя Вася.

Партизаны сразу перешли к делу, уверенные, что железнодорожникам, друзьям Попова, доверять можно. Они предложили не мешать нападению на гестапо и уйти, не показываться и не вызывать у фашистов подозрений.

— У вас нет такого боевого опыта, у вас даже нет оружия для такого нападения, — уточнил Канунников.

Железнодорожники посмотрели на молодого человека, которого командир отряда представил им как лейтенанта Красной Армии. Петр Ильич насупился, опустив голову, а Кобяков, поглаживая длинные седые усы, возразил:

— Негоже отказываться от помощи. Дело сложное, согласен, а насчет опыта — это ты, лейтенант, погорячился. Мы вот с Петром в немцев уже успели пострелять, пока ты под стол пешком ходил. Кое-какой опыт есть и у нас, а насчет оружия… У вас-то оно есть. Думаю, что лишний ствол найдется и для нас. Не роту вооружить надо, а всего четверых.

Котой грозно глянул на товарища, что тот выдает такие важные тайны, как количество товарищей, но тот не обратил внимания на его предостережения. Посматривал он на партизан с хитринкой, да только хитринка у него получалась грустной какой-то.

— Вы, товарищи дорогие, поймите и то, что мы рискуем побольше вашего. У нас почти у всех семьи. Убьют нас или скрыться удастся, а семья расплатится. Их гестапо не пожалеет. Поэтому нам другого пути и нет теперь. Поможем вам или сами рискнем, а все одно из города уходить надо. Не с вами, так свой партизанский отряд создавать будем, сами оружие добывать.

— Чтобы уходить в лес, нужно не оружие прежде всего, а место, куда уходить, — подсказал Канунников. — Крыша нужна над головой, тепло нужно, если с вами будут женщины. А зимой, даже пусть и в марте, этого не создашь. Тут строить надо, нужен надежный партизанский тыл.

— Так у вас он, по всему видать, есть. А если не с вами, так и у нас кое-что на примете есть. Далековато отсюда, да и не особенно важно это. Туда фашист носа не покажет. Побоится. А оружие и без вас потихоньку, полегоньку соберем. С ножичком да с дубинкой, как встарь, а вооружимся. Дело не особо хитрое.

— Ну что, заместитель? — рассмеялся Романчук, посмотрев на Канунникова. — Мне кажется, что эти товарищи боевые. Стоит их взять в наш отряд и привлечь к операции. Как считаешь?

Пришлось рисковать и снова вернуться в партизанский лагерь в доме лесника. Через сутки партизанам удалось вывести из города трех женщин и сына Турчика — Володю. Их отправили, а мужья остались с партизанами во временном лагере. Началось планирование операции. В отличие от партизан, у железнодорожников оказалась в руках схема здания. Нашелся человек, который был до войны в этом доме и знал, какие там помещения и подвалы. И на следующую ночь была назначена операция. Партизаны обрадовались, когда Григорий Турчик принес с собой винтовку с оптическим прицелом. Патронов у него было всего только на одну зарядку магазина — пять штук. Но для этой операции хватит и такого количества. Провести всю операцию без шума, без единого выстрела было, скорее всего, невозможно. На это партизаны и не рассчитывали. Главное на первом этапе было «нашуметь» как можно позже.

Канунников в черном ватнике и сапогах проверил, не выпадет ли из-за пазухи пистолет, и неслышно двинулся к зданию, держа в руке немецкий армейский штык-нож. Этот часовой был единственным, кого можно было попытаться убрать без выстрела. Смена караула прошла двадцать минут назад, и можно было не опасаться, что на улице покажутся другие немцы. Сашка добрался до угла дома и присел на корточки, прижавшись спиной к кирпичной стене. Здесь он был в полной темноте, пройдя удачно освещенный участок местности. Теперь нужно дождаться часового, который бродит по двору от угла до угла. Прошло минут пятнадцать, а часовой так и не подошел к тому месту, где прятался партизан. Турчик прижал приклад винтовки к плечу и приготовился стрелять, но Романчук положил ему ладонь на локоть: «Не нервничай, не спеши».

Лейтенант снял шапку и осторожно высунулся из-за угла. Часовой стоял посреди двора и от нечего делать что-то отковыривал носком сапога из-под снега. Надо рисковать, решил Сашка. Немец так увлечен, что может и не услышать шагов. А если быстро, то он не успеет и шум поднять. Переложив нож в левую руку, Канунников тщательно вытер правую ладонь о штанину и снова взял в нее нож. Немец отковырял наконец что-то ногой и присел на корточки, беря пальцами находку. Снега во дворе почти не было, и Канунников сейчас передвигался по каменной брусчатке двора в том месте, где снег уже растаял на весеннем солнце. Всего несколько шагов и…

Немец заметил движение, но произошло это уже в тот момент, когда схватиться за оружие и даже закричать он не успел. Обернувшись, часовой вытаращил глаза на летевшего на него человека, а партизан уже свалил его на землю своим весом, зажал одной рукой рот, а второй нанес сильный удар в грудь в область сердца. Канунников всем телом навалился на немца, загоняя сталь клинка по самую рукоятку. Немец дернулся несколько раз и затих. Сашка сразу вскочил, забросил на плечо винтовку часового и, схватив тело за ноги, поволок его к углу, туда, где недавно сам прятался в темноте.

К нему уже неслышно приближались Романчук и Лещенко. У инженера в руках была брезентовая сумка, которую он нес с большой осторожностью. У стены Канунников и Романчук подставили руки, и Лещенко, встав на них ногами, оказался на уровне окна высокого первого этажа. К счастью, решетки были не на всех окнах. Достав фанерную дощечку, Лещенко быстро нанес на стекло жирный слой густой смазки для подшипников, которую железнодорожники украли из мастерских. Затем он наклеил на смазку несколько слоев газеты и надавил плечом. Стекло почти неслышно лопнуло и упало внутрь комнаты без характерного звона.

Лещенко запрыгнул внутрь первым, подал руку и втянул за собой Романчука и Канунникова. Комната была пуста. Она, видимо, использовалась как кладовка, в нее свалили всю негодную мебель. Но на этом этаже правее были две большие комнаты, которые немцы использовали как казармы. Здесь же располагались два кабинета следователей и еще два на верхнем этаже. У входа была комната дежурного. Лестница, ведущая в подвальное помещение, находилась слева. Партизаны чуть приоткрыли дверь. В коридоре было пусто. По очереди, двигаясь бесшумно один за другим, они прошли до лестницы и остановились. Теперь вниз. Никто не знал, есть ли пост возле камер, где содержатся арестованные, но простая логика подсказывала, что должен быть пост. И до него без шума никак не добраться.

Пост был. Парный! Канунников, идя по лестнице вниз первым, зажимал ствол пистолета свернутой шапкой, чтобы хоть немного заглушить звук выстрела. Первый выстрел прозвучал глухо, но все равно его должны были услышать в комнате дежурного. Не сразу дежурный сообразит, что это за звуки, а остальное можно было успеть сделать, но солдат было двое, и когда первый из часовых свалился возле запертой двери камеры, второй схватил винтовку. Все, больше не имело смысла таиться и рисковать. Короткая очередь Романчука свалила солдата.

Партизаны бросились открывать двери помещений, приспособленных под камеры: все они были пусты, и только в четырех оказались люди. Двое мужчин и две девушки, сидевшие поодиночке.

— Попов! — Романчук обнял Матвея Захаровича, поморщился, видя заплывшее от избиения лицо, кровь на рубашке, и потащил его к выходу.

— Люся, Люсенька, — взмолился Попов, но тут в камеру ворвалась дочь и с плачем кинулась на шею отцу.

Надо было торопиться. Увидев партизан, Дубкович не поверил своим глазам, но послушно поспешил покинуть камеру. Он жадно схватил в объятия Марьяну, и пленников повели к запасному выходу. Все! Наверху начался бой… партизаны, чтобы не дать своим товарищам у камер оказаться в западне, атаковали здание, как только в подвале прозвучали первые выстрелы.

Первым был убит из снайперской винтовки часовой у входа. Бурсак и Максимов быстро подбежали к стене дома. Турчик и Савченко приготовленными камнями разбили стекла на окнах казармы, и следом в помещение полетели ручные гранаты. Партизаны при каждом взрыве пригибались и снова бросали гранаты внутрь. Грохот взрывов, ужасные вспышки и не менее ужасные вопли изнутри. Начался пожар. Снова прозвучал одиночный винтовочный выстрел, и у окна в комнате дежурного упал офицер. Скорее всего, он успел поднять тревогу, позвонить в комендатуру или на квартиру своему начальнику. Партизаны не знали, как работает в гестапо система оповещения, но в том, что она существует, они не сомневались.

Кобяков и Котой уже завели без ключа грузовик у входа и тронулись с места, объезжая здание вокруг. Внутри Канунников примотал проволокой гранату к дверной ручке запертой на ключ двери и отошел за угол. Грохот взрыва ударил по ушам, хотя и партизаны, и пленники зажимали уши ладонями. Лейтенант поторапливал всех покинуть здание. Машина остановилась, и люди стали забираться в кузов. Через минуту машина, подобрав всех участников операции, понеслась по темным улицам к лесу. Где-то за спиной ревела сирена, поднялась стрельба, но машина уже выскочила за пределы населенного пункта. На опушке их ждали кони, запряженные в сани.

— Я уж и не думал… — прижимая Люсю к себе, заговорил Попов, когда они уселись в сани.

— Рано умирать, Матвей! — крикнул Романчук, стегнув лошадь. — У нас еще много дел с тобой!

На других санях беззвучно плакала Марьяна, содрогаясь от рыданий, а отец гладил ее по спине, глядя на зарево, которое поднималось над городком.

К утру сани остановились возле дома лесника, уютного и надежного убежища, которое, как думали партизаны, они уже покинули навсегда. Но теперь многое изменилось, пришлось принимать новых членов отряда, женщин. Теперь нужно было выполнить главное дело, а женщины отправятся к новому лагерю. Петр Ильич рассказал, что в семидесяти километрах отсюда на болотах когда-то активно добывали торф. И там среди трясины оставались строения для рабочих, прессовочные, подсобные помещения, сараи. Может, что-то уже и не сохранилось, но все равно должны были остаться какие-то строения, которые можно было использовать под жилье.

— Главное — разместиться там, а за лето все можно привести в порядок, — убеждал он Романчука. — Промерим трясину, вешки расставим, обозначив места, которые только нам известны. Туда ни один гестаповец не сунется. Гиблое место, если его не знать.

— Сорока! — позвал Романчук особиста. — Олег, ты теперь там главный, ты за них отвечаешь. И за женщин тоже. Отправляйтесь. Телеги запрягайте. Их всего две, но делать нечего, придется идти пешком. Сани уже по грязи не проедут. Мы свое дело тут сделаем и за вами следом. Ну а если не придется свидеться, ты знаешь, как железнодорожников научить сражаться в лесах. Зоя тебе в помощницы и Елизавета. Береги ее, если я не вернусь!

— Товарищ командир, Петр Васильевич! — кинулась к командиру Лунева, когда, обняв Сороку, Романчук отошел в сторону. — Петр Васильевич, почему вы меня прогоняете? Я хорошо стреляю, я могу помочь во время операции на мосту.

— Зоя, ты опять ведешь себя как капризная девочка, — строго заметил командир. — Ты все геройской смерти ищешь, подвигов или для тебя важнее бить врага умно, старательно и чтобы меньше товарищей погибало, а больше гитлеровцев? Сколько человек у нас умеет обращаться с рацией, сколько человек в отряде сумеет наладить снова связь с командованием? Двое! Ты и старшина Максимов. Максимов опытный и хорошо подготовленный диверсант, ему и идти с нами. А на тебе остается вся связь, даже если мы погибнем. Вы с Сорокой справитесь, я уверен, что бы ни случилось. Поняла меня?

— Я… — Зоя запнулась, словно хотела что-то сказать и передумала.

Она смотрела в добрые, такие терпеливые глаза командира и вдумывалась в его слова. А потом ей стало стыдно. Трудно и стыдно сознаться самой себе, что она врала командиру, искала причины, чтобы остаться, а причина одна — она хотела быть во время этой операции на мосту рядом с Сашей Канунниковым. Вот об этом и говорил Сорока, когда чувства мешают сражаться, когда главным становится не бой, не борьба с врагом, а личное.

Котой прощался с товарищами, крепко пожимая руку каждому. Ему не хотелось оставлять их, но кроме него никто сейчас это задание выполнить не мог. Он знал эти торфяные разработки, знал туда дорогу, знал, где можно пройти с лошадьми по замерзшему болоту. Он отвечал сейчас за жен своих друзей, за спасенных из гестапо людей. Отряду нужен новый лагерь, новая надежная база. Теперь партизан стало намного больше. Последние объятия с женами, последние теплые искренние слова, и телеги со скрипом покатили по оттаявшей земле и остаткам мерзлого наста через лес, навсегда покидая гостеприимный дом лесника. Партизаны смотрели вслед женщинам, которые шли за телегами. Идти придется пешком, долго идти, потому что на телегах все имущество отряда, необходимое для устройства на новом месте, оставшиеся продукты питания, инструменты, оружие, боеприпасы, теплые вещи, одеяла.

Восемь партизан собрались в опустевшем доме, где Романчук на столе расстелил лист бумаги с нарисованной на нем схемой. Он посмотрел на лица старых товарищей, уже неоднократно проверенных в схватках с врагом, участвовавших уже не в одной операции, и на новых бойцов. Крепкие мужики, всем едва за сорок, все знают, как обращаться с оружием, всем приходилось хоть немного, но повоевать в прошлом, когда белорусская земля еще не вошла в семью братских советских народов. Вон Турчик задумчиво поглаживает свою винтовку, которую сам снабдил оптическим прицелом. Знает Григорий снайперское дело по армейской службе. Савченко с Кобяковым автоматов в руках раньше не держали, и учить их некогда. Но они в бою захватили немецкие винтовки, и им они привычнее. Белых маскировочных костюмов было всего четыре. Пятый был разорван на полосы в ту ночь, когда партизаны переносили по льду взрывчатку к мосту.

План был прост: отвлечь фашистов, дать возможность Максимову уложить взрывчатку и установить детонаторы. Протянуть электрический шнур к берегу, соединить с магнето, а потом, покрутив ручку, нажать кнопку. Все! Но сколько случайностей существует на войне, которые могут помешать их плану. Новые бойцы спокойно выслушали приказ. Романчук с удовольствием отметил, что ни тени озабоченности, ни страха он не увидел у этих людей. Это главное, а опыт партизанской войны придет. Быстро придет.

Канунников в темной одежде чувствовал себя беззащитным и чуть ли не раздетым. Идти вот так открыто поздним вечером, чтобы немцы из подразделения охраны моста его точно увидели и бросились догонять, открыли огонь, было смертельно опасно. Но только такая правдоподобная ситуация могла быть убедительной для врага. Выглядеть Канунников должен был естественно, не вызвать подозрений у охраны моста. Ночь будет холодной, это Сашка понял сразу, как только прошел несколько сот метров по лесу, катя тачку, в которой на соломе лежала бутыль самогона. Днем под солнцем, уже по-весеннему ярким, с крыш звонко капало, а земля оттаивала, обнажая черную землю. Но к вечеру из сырых оврагов и чащоб снова выползал колючий, пронизывающий холод, и лужи схватывались хрупким ледком.

Именно в это время, когда в лес и на берега Дроздянки опустилась непроглядная чернота пасмурной ветреной ночи, по разбитой проселочной дороге двигалась одинокая фигура. Одноколесная деревянная тачка, которую партизаны быстро сколотили из подручного материала, скрипела и вздрагивала на каждом камне, на каждой ямке на дороге. Это устраивало Канунникова, потому что тоже было естественным. Но идти приходилось осторожно, чтобы прикрытый сверху охапкой прелой соломы важный и ценный груз не пострадал. Иначе вся задумка насмарку! В бутыли из темного стекла плескалась мутноватая и пахучая жидкость «первач» — самогон высокой крепости.

Каждый толчок тачки отдавался в натруженных руках Канунникова, но лейтенант терпел. В душе поднималась волна азарта, настоящего, боевого. Он смотрел вперед, где уже угадывалась насыпь — бетонный купол ДОТа и темный пролет железнодорожного моста. Мост охранялся немцами хорошо, и взять его лобовой атакой было немыслимо. Потому и родился этот план, дерзкий и отчаянный, построенный не на силе, а на хитрости и знании врага.

Внезапно тишину, звенящую от холода, прорезал резкий окрик на немецком языке. Затем еще один. Канунников на секунду замер, сердце гулко ударило о ребра. «Не спеши, — говорил себе Сашка, — потерпи пару секунд, пусть они тебя увидят». Точно, из-за поворота, с насыпи, его заметил часовой. Послышались щелчки затворов, а потом по мерзлым зарослям стегнули хлесткие звуки винтовочных выстрелов. Канунников оставил тачку и бросился в сторону на склон и скатился вниз. Воздух прошили первые пули. Они с неприятным свистом шлепались в грязь, щелкали по веткам над головой. Отлично! Тачка не упала, бутыль не разбилась. Роль сыграна — это было единственное, что он должен был сделать. Автоматная очередь прошлась по кочкам рядом с Канунниковым, поднимая брызги талого снега. Низко пригнувшись, лейтенант рванул с места, отскакивая в сторону от дороги. Немцы, человек пять или шесть, уже бежали к нему, крича и стреляя на ходу.

Он нырнул в заросли молодого ельника. Колючие лапы хлестали его по лицу, цеплялись за ватник. Он бежал не оглядываясь, прислушиваясь к крикам позади. Немцы не стали углубляться в чащу, ограничившись беспорядочной стрельбой вдоль опушки. Через несколько минут, отбежав на безопасное расстояние, Канунников остановился, прислонился к мокрому стволу сосны и, тяжело дыша, слушал. Крики стихли, сменившись возбужденной немецкой речью. Они нашли тачку!

С торжествующими возгласами гитлеровцы извлекли из тачки трофей. Открыв пробку, немецкий ефрейтор понюхал содержимое и расхохотался. Большая бутыль самогона! Для солдат, замерзших на мартовском пронизывающем сыром ветру на скучном посту у моста, это был настоящий клад. С опаской, но с еще большим любопытством они потащили ее в свой блиндаж, расположенный у самого основания моста. Не зря партизаны так долго наблюдали за мостом, отслеживая время смены постов, маршруты патрулирования, следя за тем, как солдаты несут службу в этом тыловом гарнизоне в белорусских лесах у городка. Они знали, что сегодня на посту дежурит не самое дисциплинированное подразделение — свежее пополнение из тыловых подразделений, уже успевшее познать скуку гарнизонной службы и тоску по дому. И партизаны надеялись, что искушение окажется сильнее приказов и инстинкта самосохранения.

Так и произошло. В натопленном, пропахшем сигаретами и влажным сукном блиндаже бутыль заняла почетное место на столе. Первой, разумеется, возникла мысль об отраве. Русские хитры. Но и немцы были не глупы и осторожны. Решение пришло само собой: дать попробовать «трофей» полицаям — местным жителям, поступившим на службу оккупантам. Отправленные на окраину городка солдаты быстро привели двух полицаев, которых подняли с постели. Те, опасливо улыбаясь, выпили по чарке. Время тянулось медленно. Но вот полицаи, покраснев и развеселившись, доказали своим видом, что с напитком все в порядке.

И тогда сомнения рассеялись. Сначала робко, потом все смелее немецкие солдаты принялись за жидкость в бутыли. Крепкий, пахнущий хлебом и чем-то травянистым самогон разлился по алюминиевым кружкам. Сначала пили молча, затем голоса стали громче, зазвучали песни, смех. Посты у моста не опустели, но часовые, поддавшиеся общему соблазну, выходили на службу отстоять свои два часа, изрядно под хмельком, раскрасневшиеся и сытые. И стоило им только смениться, как солдаты торопились присоединиться к пирующим. Как и ожидали партизаны, бдительность, которую так старательно внушало командование, растворилась в алкогольном угаре. Конечно, ефрейтор вовремя остановил пиршество, иначе к утру в расположении охраны моста не осталось бы ни одного трезвого солдата, но главное было сделано. Бдительность у немцев упала практически до нуля.

А в это время, в непроглядной тьме леса, партизаны обнимали Канунникова, хлопая его по спине. Настало время занимать исходные позиции. Четыре белые тени двигались на опушке, спускались к берегу реки. Их руки сжимали не только оружие, но и толстые увесистые толовые шашки. Канунников с трофейным пулеметом лежал выше всех. Отсюда он мог стрелять и по самому мосту, и по подходам к нему, если поднимется тревога и немцы бросятся к берегу. Железнодорожники с винтовками расположились вокруг. Самая выгодная позиция была у Григория Турчика с его снайперской винтовкой. Он должен был стрелять по немецким командирам, пулеметчикам и наиболее прытким фашистам, чтобы дать возможность товарищам в случае тревоги отойти к лесу.

Романчук лежал в подготовленном укрытии, приготовив магнето и держа руками катушку с электрическим проводом. Лещенко полз последним и тянул конец провода за собой. Катушка медленно вращалась, слишком медленно. Но торопиться было нельзя. Наконец Максимов добрался до полыньи у опоры моста.

«Ночь как по заказу», — думал Максимов, бросая взгляд на мост, на часовых, топающих по настилу, на небо, затянутое низкими облаками, которые не пропускали ни звездного света, ни лунного. А здесь, у черной воды, было еще темнее. Воздух был насыщен сыростью и запахом талого снега, смешанным с горьковатым ароматом размокшей коры и прошлогодней листвы. Старшина повернул голову и посмотрел на Лещенко, Бурсака, лежавших поодаль. Ну, начали! Максимов подполз к краю полыньи, которая отделяла относительно прочный лед от опоры моста и лестницы, ведущей по опоре вверх.

Угрюмый, мрачный силуэт моста вздымался над рекой. Его стальные балки, холодные и неподвижные, упирались в мощные каменные опоры, сложенные еще царскими инженерами. Надо спешить, потому что работа предстоит непростая и долгая. Старшина достал из-за пазухи брезентовый мешок, обшитый белой тканью. Такой же мешок был у Лещенко. Партизаны стали выбирать из торчащих льдин брикеты тротиловых шашек и укладывать их в мешки с лямками. По двадцать шашек в мешок, значит, по восемь килограммов. Подниматься с таким весом будет не очень просто, но и носить наверх меньший груз нельзя. Времени мало, и каждый лишний подъем-спуск может быть замечен часовыми. Неосторожное движение, стук каблука сапога по железной лестнице, и тут же взлетит ракета, скользнет по мосту луч прожектора, а потом пулеметные очереди, крики охраны, и побегут фашисты из блиндажа, и тогда конец.

Максимов заполнил мешок шашками. Лещенко помог ему надеть его на спину, и старшина соскользнул в ледяную воду. Ватная одежда мгновенно пропиталась водой, холод сковал все тело и внутренности до самого сердца, но Максимов упрямо сделал несколько шагов по илистому дну до опоры моста и взялся за перекладину железной лестницы. Подъем был долгим, осторожным. Нужно двигаться так, чтобы не издать ни единого звука. Наверху ветер. Вон видно, как он треплет полы шинели часового-немца. Ветер — это хорошо, он заглушает звуки, он заставляет солдат втягивать голову в плечи, прятать лицо в поднятый воротник. Шаг за шагом, все выше. Рука вверх, ухватиться, поднять ногу, нащупать сапогом перекладину и поставить осторожно, перенести тяжесть тела на эту ногу и снова все повторить. Рукам тепло, они в трехпалых солдатских рукавицах, а вот ноги почти уже ничего не чувствуют от холода. В сапогах вода, ватные штаны пропитались ею. А каково там Лещенко, который все это время будет стоять в воде, чтобы передавать со льда Максимову заполненные мешки с тротилом? Двадцать раз подняться и спуститься, а потом поднимется еще два раза Лещенко, а Максимов уже будет устанавливать детонаторы.

Луч прожектора качнулся и заскользил по снегу, сбежал с берега на лед. Партизаны замерли, опустив лица, пытаясь слиться с окружающим льдом. Максимов наверху замер, прижимаясь к лестнице. Луч замедлил свое движение, замер на мосту, а потом снова ушел куда-то в сторону. Трое на льду с облегчением выдохнули и снова продолжили свою адски трудную работу. Ледяной холод, который, казалось, высасывал из тебя все живое, напряжение, от которого дрожали руки и ноги. Работа делалась автоматически, и становилось страшно, что из-за этого заледенелого автоматизма ты совершишь ошибку: уронишь шашку, заденешь каблуком за металл лестницы, и она загремит, завибрирует на морозе, привлекая внимание.

Хлопок, сильный характерный шелест, и над мостом взлетела осветительная ракета. Дрожащий ненавистный свет разливается по льду, по окрестным кустам. И снова все замирают, проклиная эти потерянные минуты. Время уходит, буквально утекает на глазах, а сделать надо еще так много, невыносимо много. Но свет меркнет, ракета с шипением гаснет где-то в овраге, и ноги снова шагают, руки делают свою работу снова и снова. Успеть, успеть… Лещенко дрожал так, что зуб на зуб не попадал. Ноги сдавило, как будто их залили бетоном. Он очень боялся упасть в воду вместе с мешком, который должен был передавать Максимову, но умудрялся стоять каким-то чудом. Надо устоять, надо выдержать, потому что ему придется два раза подниматься на мост и доставить наверх остатки тротила, пока старшина будет соединять запалы.

— Все! — прозвучал за спиной голос, и это слово было сладкой музыкой, волшебным заклинанием.

Лещенко повернулся и надел на руку петлю из провода, которую изготовил Сенька. Ему придется тащить наверх еще и провод, который тянется с самого берега. Только бы он там по пути не зацепился ни за что, а то сдернет партизана с середины лестницы, и лететь тому на лед и в эту полынью. Бурсак помог надеть на спину мешок со взрывчаткой, и Лещенко попытался сделать шаг в ледяной воде окоченевшими ногами. Получилось! Только бы не упасть… еще шаг! Вот и щебень, вот и основание опоры, и можно упереться руками. Уф спине даже жарко от натуги, а ноги ничего не чувствуют. «Ничего, согреюсь, пока подниматься буду», — подумал Лещенко и, выбираясь из воды на основание опоры, ухватился рукой за перекладину. Пять секунд на отдых, и вверх… Черт, ноги совсем ничего не чувствуют, и зубы так лязгают.

Романчук придерживал катушку руками, чувствуя, что провода осталось совсем немного. Значит, заканчивают, значит, почти все — поднимают на мост. И тут мелькнул конец провода и исчез впереди в снегу. Романчук едва не ухватился за конец провода, повинуясь рефлексу. Но нельзя! А если в этот момент Лещенко с проводом поднимается наверх, а он дернет! У того провода не хватит. Магнето, машинку, генератор постоянного тока, необходимый для активации детонаторов, Романчук зажал в руке и, выбравшись из своего убежища, пополз вниз, пытаясь найти конец провода в снегу. Только не потерять, только успеть. Провод темный, но в рыхлом снегу его можно и не заметить в такой темени. Только бы найти, и не важно уже, что взрывать придется не из укрытия, а прямо со льда. Выхода уже нет.

Лещенко остановился наверху, обхватив верхнюю ступеньку рукой. Здесь пахло ржавчиной, птичьим пометом и холодным металлом. Максимов укладывал шашки одну к одной, стараясь, чтобы они лежали плотно. Он обернулся к Николаю, кивнул и стал снимать с его плеч последний мешок. Лещенко ждал. Нужно передать старшине конец провода, и тогда можно будет спускаться. А есть ли на это силы? Мысль, чтобы остаться здесь и просто лежать, и черт с ним, что тебя разнесет в пыль взрывом, уже не казалась такой глупой. Просто не было уже сил.

Лещенко спускался как в тумане, боясь потерять сознание. Он отпустил руки и погрузился в воду по пояс. Вода вокруг него казалась уже не холодной, а горячей, обжигающей. Сознание начинало плыть. Чьи-то руки схватили Николая и потянули в сторону.

— Сенька! Помоги, Сеня, не могу двигаться…

— Ты просто держись за меня, Коля, и локтями помогай, а я буду ползти, — шептал в ухо Бурсак. — Как там наверху, как старшина?

— Порядок у него.

Через некоторое время Лещенко обратил внимание, что за ними остаются темные пятна на льду. Не очень заметные, но след был. Он дернул Бурсака и только теперь понял, что на руках того нет рукавиц. Пальцы, ладони изодраны в кровь о кромки льдин, торчащих из снега, но Сенька хватался голыми руками за них и тянул его из последних сил.

— Руки, Сенька… — шептал Лещенко, но Бурсак только огрызался.

— Молчи, молчи… помогай мне! Недалеко уже до берега…

Семен почти ткнулся головой в Романчука и остановился, тяжело дыша, глядя на командира.

— Как там? На мосту? — торопливо начал спрашивать Романчук. — Как Максимов, справляется?

— Заканчивает, все подняли, соединяет, — шептал Бурсак. — А ты чего здесь, Василич? На помощь, что ли, пополз?

— Провода не хватило! Придется прямо отсюда взрывать.

Бурсак оглянулся и обомлел. Ему казалось, что они доползли до самого берега, а сейчас оказалось, что лежат они на половине пути до моста. Взрывать отсюда — самоубийство. Сенька посмотрел в глаза командиру, но тот нахмурился и приказал:

— Тащи быстрее на берег Николая! Заморозишь! Скорее переодевай его!

Да, там на берегу были три комплекта сухой одежды, валенки, шерстяные носки. Надо просто доползти. Доползти, не привлекая внимания, и снова вперед, и снова окровавленными руками хвататься за льдины. И снова замирать, когда в небо взлетает очередная осветительная ракета. И казалось, что сил уже не хватит, и казалось, что Лещенко уже не шевелится, замер, и тащить из-за этого невыносимо тяжело. Сенька обернулся и с радостью увидел, что нет, помогает Лещенко, упирается руками и, кажется, даже ногами. Рука скользнула по льду и ухватилась за что-то другое. Сенька поднял глаза — кусты! Доползли, берег уже.

Егор Максимов дрожащими, почти ничего не чувствующими пальцами вставил капсюли-детонаторы в мягкую массу тротила. За провод он не боялся: чтобы тот не упал вниз, не сполз под своей тяжестью, он обмотал его вокруг стального уголка и завязал. Теперь закончить дело и спускаться вниз. У ребят твердый приказ уходить. Значит, они не должны быть внизу. Это хорошо, но когда старшина представил, что ему снова сейчас придется спускаться по пояс в ледяную воду, на него нахлынул такой дикий озноб, что он едва не выпустил из пальцев ступеньку лестницы.

Романчук лежал на льду и кусал губы. Где Максимов, где он? Ждать больше нельзя, надо взрывать. Скоро будет светать, немцы вообще могут заметить и провод, и тротиловые шашки под настилом. Но Максимов не показывался. Капитан снял рукавицы, подышал на пальцы и еще раз проверил, как зачищены концы проводов, как они зажаты клеммами на магнето. Все нормально, но где Максимов!

И тут на мосту закричал немец. Кричал истерично, призывно и указывал куда-то пальцем вниз. Нет, не на лед, а под настил. И тут же затопали по настилу ноги, тут же побежали другие, столпились как раз над тем местом, где минировал старшина. Один из немцев полез по лестнице вниз. Романчук с ужасом смотрел на происходящее. Ведь еще минута — и немец увидит, что мост заминирован, он просто выдернет провод или обрежет его штыком. Это невозможно, нельзя!

— Прости, Егор, — прошептал Романчук и, прокрутив несколько раз ручку магнето, нажал кнопку.

Вспышка была такой резкой и такой неожиданной, что вздрогнули все: и партизаны, и немцы. Черная громада моста вздрогнула вместе с рекой, черное страшное облако мгновенно вспучилось, захватив половину моста, и из него вверх и в стороны полетели обломки, что-то с таким ужасающим скрежетом стало рушиться, ломаться, и вот пролет моста вместе с рельсами, шпалами и ограждением пополз вниз и рухнул одним концом в реку, подняв столб воды, выплеснув из себя обломки льда. Романчук почувствовал, как его вместе со льдом подбросило вверх, все его внутренности вдруг будто подпрыгнули, и он едва не потерял сознание. Капитану очень хотелось, чтобы и его накрыла эта волна огня, железа… чего угодно, чтобы умереть. Своими руками убить товарища… Он со стоном уронил голову на руки, а под ним шевелился, вздувался и опускался лед. Романчук ждал, когда его поглотит ледяная бездна и утянет вниз, но лед качался и держал, качался и держал. И тогда, кусая губы, цепляясь ногтями за лед, Романчук пополз назад, к берегу, он рычал и матерился, и обещал убивать, до конца дней своих убивать фашистов, чтобы хоть как-то искупить вину перед товарищем, которого он только что убил своими руками, чтобы выполнить приказ, чтобы уничтожить этот проклятый мост.

И когда Романчук понял, что ползет не туда, что он сбился с пути, то поднял голову и стал смотреть по сторонам. Впереди лежало тело человека в белом маскировочном костюме. Неужели Бурсак не дотащил Николая? Или кто это?

И, глядя на тело, капитан понял, что над мостом кричат, что пулемет бьет по реке, по берегу, что стреляют винтовки и с другого берега тоже бьет пулемет. Он подполз к телу и, когда две пули ударились рядом с ним в лед, накрыл человека своим телом. И только повернув его на спину, он узнал Максимова.

— Егор?! Ты?! — заорал Романчук.

— Я, командир, — прошептал Максимов побелевшими губами. — Ноги совсем не слушаются. Замерз.

— Дорогой ты мой, — заговорил Романчук, — человек ты мой дорогой. Да как же это, чудо ведь случилось, я же… как же я… Да ты знаешь, как я тебя потащу? Да я тебя понесу!

Романчук встал в полный рост, помог подняться старшине и, взвалив его на плечо, пошел под пулями по льду. Он шел, продолжая говорить, что теперь его вытащит на себе и будет тащить до самых болот, и когда железнодорожники вырывали у него старшину, он даже не хотел его выпускать из рук. Максимова раздели, растерли шерстяными рукавицами, натянули на него сухую одежду и затолкали ноги в валенки. Открыв рот, старшина почувствовал, как полость рта и горло обожгло спиртом. Он закашлялся, но почти сразу почувствовал, как тепло потекло по жилам.

— А закусить? — улыбнулся он.

…Канунников расстрелял одну ленту и вставил вторую. На той стороне угомонились, считая потери. По мосту прорваться на этот берег немцы не могли, но они хорошо видели людей, которые пытались уйти в лес, и бросились в погоню за партизанами по льду на двести метров выше по течению. Лейтенант расстреливал их длинными очередями из трофейного пулемета, как в тире, как на соревнованиях по стрельбе во время учебы в военном училище. Он бил и бил. И вот сейчас, разглядывая черные тела на льду, он слушал, как потрескивает, остывая, ствол пулемета. Больше не сунутся, значит, можно уходить, решил он. Ребята, наверное, уже далеко.

Канунников отполз назад, волоча за собой пулемет и то и дело поправляя автомат на спине, который норовил сползти под живот. Вон до тех деревьев, а потом бегом. Перебежав за первые деревья, Сашка перепрыгнул через канаву и побежал по открытому участку к лесу. Ему оставалось пробежать всего метров сто, когда слева он услышал звуки автомобильных моторов. Выругавшись, он побежал еще быстрее, но из-за леса по дороге уже выползали два немецких грузовика. До них было не больше ста метров. На снег, на грязную землю стали выпрыгивать солдаты в глубоких касках и разбегаться в разные стороны. Его увидели, и Канунников пригнулся, когда пули засвистели над головой. Они стали взбивать землю у его ног, и Сашке пришлось упасть, перекатиться в сторону, прижимая к себе пулемет. Вот и ямка подходящая. Жалко, что не успел добежать до леса, но и эта позиция неплохая. Жалко, что последняя!

Немцы не поднялись, не пошли на него цепью, они стали подниматься по двое, по четверо и перебежками двигаться в его сторону. Одни падали, и поднимались другие. Действовали грамотно, по уставу. Канунников прижался щекой к прикладу трофейного MG-34. Пулемет был горячим, почти обжигающим, и от него тянуло едким запахом гари и пороха. Позади, в глубине леса, уже стихли голоса и шаги партизан. Группа отходила, утаскивая с собой обмороженных товарищей. Мост, всего несколько минут назад целый и грозный, теперь представлял собой груду искореженного металла, торчащего из темной воды. Картина была впечатляющая! Они выполнили приказ командования. Задача была выполнена, но цена отхода легла на его плечи.

— Ну что ж, гости пожаловали, — прошептал Сашка, переводя дуло пулемета на самую гущу высаживающихся из второй машины солдат.

Первую очередь он выпустил короткую, прицельную — по офицеру. Тот дернулся и упал, не успев закончить команду. На секунду воцарилась тишина, и тут же ее разорвал оглушительный визг MG-34. Лейтенант вел смертоносный веер из пуль вдоль дороги, прижимая фашистов к земле и к колесам грузовиков. Пули поднимали фонтанчики мерзлой земли и льда, они как косой срезали ветки кустарника и молодых деревьев, цокали по металлу кабин, выбивали стекла. Немцы залегли, отвечая беспорядочной, но яростной стрельбой из карабинов. Пули щелкали по стволам деревьев вокруг Канунникова, с визгом рикошетили от валуна, за которым он укрылся.

Лежать на одном месте оказалось опасным. Лейтенант менял позицию, переползая на несколько метров вбок, чтобы сбить прицел вражеским стрелкам. Каждая такая перебежка давалась с трудом — земля казалась вязкой, а в легких не хватало воздуха. Но он знал, что каждая секунда, которую он здесь выигрывает, — это десятки и десятки метров, отделяющих его товарищей от погони. Чем дальше партизаны углубятся в лес, тем больше у них шансов оторваться, уйти. Немцы побоятся лезть в чащу.

И вот настал момент, которого он ждал и которого боялся. Пулемет захлебнулся на середине очереди, сделав сухой щелчок. Патроны в ленте кончились. Других лент не было. Немцы, почувствовав затишье, подняли головы, и их огонь стал увереннее. Они начали обходить его позицию с флангов. Канунников отшвырнул пулемет и схватил ППШ. Он прижал приклад к плечу, приник к нему щекой, и на миг ему показалось, что роднее советского автомата для него сейчас вообще ничего нет. Хорошо, что на эту операцию он взял ППШ, а не трофейный «шмайсер». Скорострельность просто ужасающая, но стрелять лучше короткими очередями. Три диска кончатся мгновенно, а потом… «…что будет потом мы еще посмотрим», — думал Сашка и стрелял короткими расчетливыми очередями. Он радовался, когда от его очередей немцы послушно падали и отползали назад, он радовался, когда валились снопами убитые, когда кричали и ползли раненые. Он вел бой, последний бой, и чем больше убьет фашистов, тем лучше.

Громкий треск очередей советского автомата вновь заставил гитлеровцев прижать головы к земле. Но это была уже не та всесокрушающая мощь. Он экономил патроны, стреляя короткими очередями, навскидку. Диск опустел быстро. Вот уже пришлось отстегивать его, бросать и вынимать из брезентового чехла на ремне второй диск… предпоследний. Сашка дал очередь, заставив плюхнуться в грязь группу фашистов, и обрадовался, поняв, что двое уже не поднимутся никогда. «Настырные какие, — думал он с веселой ожесточенностью и перекатился в сторону, потом быстро отполз назад за березовый пень. — Ну, кто там смелый? Суньтесь!»

Еще две машины разворачивались на дороге, выбрасывая из-под колес мерзлую грязь. С грохотом откинулся задний борт, и в снег стали прыгать прибывшие фашисты. Канунников не удержался, поднял ствол, прицелился и дал очередь в кучу врагов возле машин. Он расстрелял второй диск из этого укрытия, понимая, что метаться уже бесполезно. Последнего диска надолго не хватит, все закончится вот здесь, на этой опушке, вот у этих трех березок. И все же подпускать к себе близко немцев он не хотел, его просто забросают гранатами. Нет, держать на расстоянии, метров на сорок и не ближе. И вот третий диск вставлен, и снова очередь за очередью косили врага, вот снова вжимались в весеннюю грязь фашисты, не рискуя подняться в полный рост.

Автомат замолчал. Грустно улыбнувшись ему, как старому другу, который был с ним в последние минуты, Сашка положил ППШ на снег и достал из кармана две последние гранаты, «лимонки» Ф-1. Сорвав первую чеку, он мысленно отсчитал секунды и метнул ее в группу солдат, пытавшихся зайти справа. Грохот разрыва, крики, клубы дыма и земли. Вторая граната полетела в сторону левого фланга, сорвав еще одну попытку окружения.

Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и приглушенными командами немцев. Он был безоружен. Оставался только пистолет и штык-нож у пояса. Фашисты, поняв это, начали подниматься в полный рост, медленно сжимая кольцо. В их движениях была уже не осторожность, а звериная уверенность в своей победе. Они шли на беззащитного врага.

Канунников расстегнул ремень и сбросил его с пустыми чехлами от автоматных дисков и ножнами. Все это сейчас мешало. В левой руке пистолет, в правой — нож. Он решил, что будет драться до конца и заберет с собой на тот свет еще пару этих мерзавцев. Мысленно он попрощался с лесом, с небом, с товарищами. И в этот самый миг, когда немецкий унтер-офицер был уже в двадцати шагах, сзади, из чащи, прямо над ухом лейтенанта, раздался оглушительный треск очередей из двух ППШ. Затем еще один выстрел из винтовки, и на землю повалился немецкий солдат, который поднял было руку для броска гранаты. Боковым зрением Канунников видел, как две тени метнулись вперед и залегли по обе стороны от него. Это был кто-то из рабочих, недавно влившихся в их отряд.

— Задержались малость, товарищ лейтенант! — различил он голос коренастого рассудительного Тараса Савченко.

— Сашка, отползай! — крикнул с другой стороны Романчук. Он перебежал к стволу дерева и обрушил на врага очередь из автомата. Опустив ствол, он метнул одну за другой две гранаты и снова открыл огонь. Немцы стали отползать. Хлесткий выстрел из винтовки — и на земле остался лежать вражеский пулеметчик в каске. Еще выстрел — и унтер-офицер опрокинулся на спину, так и не успев отдать приказание. Отползая назад, Канунников увидел сосредоточенное худощавое лицо Григория Турчика. Грыгора, как называли его белорусы, вспомнил Сашка.

Немцы, не ожидавшие такого поворота событий, отползали в нерешительности. Еще пара минут — и они просто побежали, укрываясь за своими машинами. Партизаны стреляли вслед, без умолку хлестала снайперская винтовка, убивая одного за другим вражеских солдат.

— Давай, Сашка, пока они не опомнились! — Романчук хлопнул Канунникова по плечу, подталкивая к лесу.

Канунников, все еще не веря своему спасению, поднялся. Силы почти оставили его. Прекратив огонь, они вчетвером скрылись в густой спасительной темноте леса, оставив врага у взорванного моста с его убитыми и ранеными.

Они добрались до нового лагеря на болотах только через два дня — уставшие, голодные, грязные с головы до ног. На краю болота по очереди дежурили партизаны, надеясь, что кто-то уцелеет и доберется до них. Надежды не было никакой. И когда за спинами не переставая бил пулемет Канунникова, когда Романчук приказал всем уходить и, взяв с собой Савченко и Турчика, побежал назад, остальные поняли, что больше не увидят своих товарищей. Слишком плотный огонь был, чувствовалось, что партизан преследует много вражеских солдат. А тут еще и послышались звуки автомобильных моторов.

…Лещенко обнял командира, Сашку и повел незаметной тропой в лагерь. Воздух в новом лагере был тяжелым и влажным, пахнущим прелыми листьями и сыростью болот. Зоя, уставшая от переживаний, старалась занять себя хоть чем-то. Она помогала разгружать скудные припасы, кормить лошадей, приводить в порядок старые хижины. Мысли ее были там, у горящего моста, в густом дыму, скрывшем от них фигуру Саши, оставшегося прикрывать отход. Она уже смирилась с тем, что больше не увидит его. Смирилась с той острой, режущей изнутри болью, которая понемногу превратилась в тупую, невыносимую тяжесть. Он был героем, он погиб, чтобы они жили.

И вот, сквозь шум ветра в кронах деревьев и приглушенные голоса партизан, до нее донесся знакомый смех. Его не должно быть, но она слышала его. «Я сошла с ума», — решила девушка и опустилась на старое бревно. Зоя замерла, сжав голову руками. Но голоса были все ближе, и тогда девушка решилась, она медленно повернула голову. И увидела его.

Саша. Живой. Несколько исхудавший, с темными кругами вокруг глаз, но целый, невредимый, стоял у землянки и о чем-то говорил с Сеней Бурсаком. Сначала мир для Зои сузился до одной точки. Звуки пропали, оставив лишь оглушительный звон в ушах. Она не могла дышать. Она не верила. Это была галлюцинация, больное порождение измотанной психики.

Но вот он обернулся, и его взгляд встретился с ее взглядом. И тогда в глазах Зои вспыхнул целый мир. Все сомнения, вся боль, вся скорбь — все это разбилось вдребезги о яростную, ослепительную волну счастья. Казалось, в ее широко распахнутых глазах вспыхнуло солнце.

Зоя сейчас не думала. Не вспомнила ни про условности, ни про свидетелей, ни про устав. Ее тело отозвалось раньше разума. С тихим, срывающимся всхлипом, похожим на смех и плач одновременно, она бросилась к нему. Не стесняясь, не думая ни о чем, она буквально взлетела ему на шею, обвив его руками так крепко, будто хотела убедиться, что это не призрак, а живой Саша. И сразу же, не отрываясь, закрыв глаза, засыпала поцелуями его щеки, лоб, виски, уголки губ — все его лицо, смывая поцелуями пыль дорог и копоть боя. Это были не поцелуи влюбленной, а нечто большее — это было причащение к жизни, возвращение самой важной части ее самой, это было молчаливое «ты жив, ты здесь, ты со мной».

И в этот момент из-за спины Саши поднялся особист Сорока. Всего пару дней назад он с каменным лицом и ледяным голосом убеждал Зою, что на войне нет и не должно быть места «глупостям» и «слабостям», что любовь — это роскошь, которую они не могут себе позволить, что сердце должно быть холодным, как сталь оружия. Он видел, как она сжимала кулаки, пытаясь спрятать дрожь, и как ее взгляд говорил, что она не согласна с его догмами.

И сейчас он видел это же самое упрямство, вырвавшееся на свободу в виде бури чувств. Сорока смотрел на них несколько секунд — на трясущиеся плечи Зои, на ее счастливое, заплаканное лицо, прижатое к щеке Канунникова, на его руки, крепко обнимающие ее в ответ.

И вместо очередной лекции о дисциплине капитан Сорока просто отвернулся. И на его обычно непроницаемом, строгом лице дрогнули уголки губ, сложившись в едва уловимую, но самую настоящую добрую улыбку. Улыбку понимания, улыбку, в которой было что-то человеческое, давно забытое. Он промолчал. В этот раз он промолчал, признав, что есть на свете силы сильнее любых уставов и сильнее самой войны.

…Лагерь на новом месте, среди бескрайних болот, еще не обжился. Воздух, густой и влажный, пахнет болотной травой, сырым деревом и дымом, который только-только начал вползать в печные трубы старых бараков. Отряд, измотанный переходом, раскидывал скудный скарб по полуразрушенным домишкам, оставшимся от давно заброшенных торфяных разработок. Но жизнь в нем закипела сразу. Особенно после того, как из чащи стали выходить те, кто отстал в том последнем бою, кто пробивался к своим по окольным тропам. И сам командир отряда Петр Васильевич, и лейтенант Канунников. И новые бойцы, которые остались прикрывать отход товарищей, — Тарас Савченко и Григорий Турчик. Чуть не сбив с ног Бурсака, сын Турчика Володя бросился к отцу с криком «папа!».

Встречи были не такими, как у Зои с Сашей, — не бурными, не стремительными. Женщины замерли на мгновение, вцепившись взглядами в знакомые фигуры. В их глазах не было ослепительного всплеска — там разгорался ровный, глубокий и бесконечно надежный свет, как от прогорающих углей. Словно в их внутреннем мире, затянутом туманом тревоги, вдруг проступил ясный, твердый берег. Муж жив, а значит, все пройдет, перемелется. И войну, и любую нужду выдержим, если он жив.

Руки, красные от ледяной воды, повисли вдоль тела. Жены не бросились навстречу мужьям, а ждали, пока те, хромая, подойдут сами. И только когда они оказались в двух шагах, женщины торопливо, по-хозяйски, вытерли ладони о фуфайки и обняли самых дорогих людей. Кто видел такие сцены на войне, где смерть ходит за человеком постоянно, не сможет забыть их никогда. Как женщина двумя руками прикоснулась к щеке любимого человека, словно проверяя, реален ли муж. Как дрогнули ее пальцы, и как она тихо, почти беззвучно, выдохнула: «Жив…» Он в ответ лишь кивнул, положив свою большую руку поверх ее маленькой, шершавой ладони. Ни слов, ни объятий — только этот долгий, наполненный бездной смысла взгляд и прикосновение рук.

Немолодая женщина — жена Кобякова Ольга, увидев мужа, сначала судорожно сглотнула комок в горле, а потом стремительно принялась поправлять платок на голове, смахивать невидимые соринки с кофты — бессознательный жест, возвращающий к забытой нормальной жизни. И когда он обнял ее за плечи, она не заплакала, а прижалась лбом к его груди и простояла так несколько минут, затихшая, слушая стук его сердца, и по ее лицу текли слезы.

А в это время Романчук уже обходил владения. Он шел неспешно, его сапоги вязли в мягкой торфяной почве. Он осматривал эти покосившиеся, с провалившимися кое-где крышами бараки не как руины, а как будущий дом. Его цепкий, опытный взгляд оценивал прочность бревен, в уме он расчищал завалы, прикидывал, где поставить пулеметное гнездо, а где оборудовать лазарет. Он постучал костяшками пальцев по стене, прислушался, удовлетворенно хмыкнул — строили на совесть.

Он остановился на пороге самого крепкого здания, бывшей конторы, и окинул взглядом раскинувшуюся перед ним картину: дымок над крышами, суетящихся у землянок бойцов и эти сдержанные, полные глубокого чувства группы женщин и мужчин, молча воссоединяющихся среди болотной хмари.

— Да… — тихо, больше для себя, проговорил командир. — Будет нам и дом, и крепость.

Эти непроходимые топи, эта сырая глушь, эти старые стены — теперь их убежище, их опора, их новая надежда. Война отняла у них прежние дома, но здесь, на этой негостеприимной земле, они начинали строить новые дома. Всему свое время, а возвращение, оно впереди…

Газета «Правда» от 23 февраля 1942 года.