С середины XVI века до н. э. на территории, лежавшей севернее выхода реки Хуанхэ на Великую китайскую равнину, существовало древнее государство Шан, также известное как государство Инь. В 1046 году до н. э. последний шанский император Чжоу Синь, жестокосердный деспот и самодур, был свергнут мудрым и добродетельным У-ваном[4] из рода Цзи.

Неизвестно, какими людьми на самом деле были Чжоу Синь и У-ван, но Небесный мандат всегда отнимается у недостойного, чтобы быть врученным достойному[5], и с этим главным правилом историографии приходится считаться. Династия и государство, основанные У-ваном, получили название Чжоу – по названию удела, которым правил род Цзи[6].

В тридцать четвертой главе «Исторических записок» Сыма Цяня[7] сказано: «Шао-гун[8] Ши происходил из одного рода с [основателем династии] Чжоу и носил родовую фамилию Цзи. Чжоуский У-ван после победы над Чжоу [Синем] пожаловал Шао-гуну владения в Северной Янь. Столицей этих владений, которые называют «царством Янь», стал город Цзи, находившийся на месте современных пекинских районов Сюаньу и Фынтай[9]. Этот город существовал с незапамятных времен, и, согласно Конфуцию, его правители вели свой род от самого Хуан-ди[10]. О царстве Янь напоминает одно из образных названий Пекина – Яньцзин («столица Янь»).

Ма Лин. Портрет У-вана. Зал Наньсюнь. 1240-е

Раздача земель обуславливалась не только желанием наградить верных соратников, но и невозможностью эффективного управления отдаленными областями из столицы. Связь в те далекие времена обеспечивали верховые гонцы, проезжавшие от шестидесяти до восьмидесяти ли[11] в сутки, в зависимости от состояния дороги. Проще было поручить область верному человеку, который будет управлять ею на месте. Так-то оно так, но у наместников рано или поздно возникало стремление к независимости…

Яньские владения были обширны. Их границы примерно совпадали с территорией современной китайской провинции Хэбэй, а также западной половиной провинции Ляонин[12]. До нас не дошло никаких сведений о численности населения царства Янь, но, предположительно, в IV веке до н. э. здесь проживало около полумиллиона человек или же немного больше. «На севере мало людей, на юге мало земли», – говорят китайцы, когда хотят указать на то, что везде есть свои недостатки, везде чего-то не хватает.

Эпоху государства Чжоу принято разделять на два периода – Западное Чжоу (1050–771 годы до н. э.) со столицей в несуществующем ныне Фэнхао и Восточное Чжоу (770–256 годы до н. э.) со столицей в Лои[13]. Власть первых правителей династии Чжоу была сильной и распространялась на всю территорию государства, но со временем начала ослабевать. Последним более-менее сильным правителем Западной Чжоу можно считать Сюань-вана, пребывавшего у власти с 827 по 782 год до н. э., однако в начале VIII века его могущество подорвали кочевники-жуны, нанесшие Сюань-вану сокрушительное поражение, от которого Западная Чжоу уже не могла оправиться. В 771 до н. э. Ю-ван, сын Сюань-вана, был свергнут чжоусской знатью, призвавшей на помощь жунов из племени цюань и войска соседнего государства Сюй, добившегося независимости от Чжоу в середине Х века до н. э. Значительная часть земель Западной Чжоу вместе с Фэнхао осталась в руках жунов, поэтому столица империи была перенесена на восток, в город Лои, где стал править сын Ю-вана Пин-ван, первый из правителей Восточного Чжоу.

Неизвестный художник. История Ю-вана. XVII век

Власть правителей Восточного Чжоу была слабой, можно сказать чисто номинальной, не распространявшейся дальше столицы и ее окрестностей. Удельные ваны правили самостоятельно, без оглядки на императора – Владыка Поднебесной слишком занят, чтобы спускаться до мелких проблем, которые ван способен решить самостоятельно. Таким образом, в последней четверти VIII века до н. э. город Цзи из областного центра, если выражаться современным языком, стал столицей фактически самостоятельного царства Янь.

Одним из тринадцати трактатов древности, образующих свод конфуцианских канонов, известный как «Тринадцатикнижие», является трактат «Чжоуские ритуалы» («Чжоу ли»), авторство которого принято приписывать Чжоу-гуну, младшему брату У-вана. Относительно даты создания «Чжоуских ритуалов» нет единого мнения, но большинство ученых относит этот трактат к Периоду Сражающихся царств (V–III века до н. э.), а не к XI веку до н. э., в котором жил Чжоу-гун.

Лес стел «Тринадцатикнижие» («Каноны на камне Цяньлуна»)

«Чжоуские ритуалы» включают шесть разделов, последним из которых являются «Записки об исследовании ремесел» («Као гун цзи»). «Записки» – это наиболее поздняя часть «Ритуалов», добавленная к основному своду то ли во II, то ли в I веке до н. э. Многое из того, что сказано в «Записках», было известно с древнейших времен, но именно в Западной Хань[14] эти представления распространились по всей империи.

«Записки» – это не историческое исследование, как может показаться на первый взгляд, а практическое руководство по ремесленным работам, в том числе и по строительству городов. Смысл установлений сводится к тому, чтобы все работы были бы выполнены наилучшим образом, с максимальной пользой для общества.

Зная основы, можно легко представить итог их воплощения. Давайте ознакомимся с городским стандартом, по которому на протяжении многих столетий строились, развивались и перестраивались китайские города, в том числе и Яньцзин-Пекин. Планировка городов была симметричной и ориентированной по сторонам света (по оси «север-юг»), с прямыми, перпендикулярно пересекающимися улицами. Резиденция правителя и храмы считались наиболее важными компонентами города. Вот что говорится в «Записках» об устройстве идеальной столицы: «Плотники строят столицу, представляющую собой квадрат со стороной в девять ли. С каждой стороны располагаются по трое ворот. Внутри города с севера на юг идут девять дорог, и еще девять дорог идут с востока на запад. Дороги, идущие с севера на юг, достаточно широки для того, чтобы по ним могли ехать бок о бок девять повозок…».

Главной дорогой считалась та, что разделяла город на западную и восточную части, поскольку она шла вдоль главной композиционной оси города, проходящей с севера на юг, от северных ворот к дворцу императора (резиденции правителя), расположенному близ центральной части южной стены. Эта дорога была самой широкой и наиболее благоустроенной, а самой «младшей» из дорог считалась та, что проходила вдоль городской стены. Главными воротами считались южные ворота.

Перед дворцом, симметрично главной оси, сооружались два важнейших храма: по левую сторону – храм предков правящего дома, а по правую – храм божества-покровителя данного места («поклонение предкам слева, поклонение богам справа»). Дворец был обращен фасадом к северу, ко двору, за которым находился рынок («дворцы спереди, рынки сзади»).

Двор в Китае – это не просто площадка перед домом или площадь перед дворцом, а основная единица китайской архитектуры, объединяющая комплекс зданий, которые располагались вокруг двора в определенном порядке. Двор окружала высокая глухая стена с единственными воротами, никаких ослабляющих защиту «задних калиток» китайцы не устраивали. Дом был городом в миниатюре, правда каждая из четырех стен города имела по трое ворот, а помимо внешней оборонительной стены го имелась еще и внутренняя стена чэнцян[15], окружавшая так называемый внутренний город – резиденцию правителя, главные храмы и другие важные здания. Между внутренней и внешней стенами находился «внешний город», преимущественно состоявший из жилых домов. Китайцы не строили крепостей в европейском понимании этого слова – каждый китайский город с крепкими стенами, окруженными рвами с водой и снабженными защитными башнями, представлял собой крепость.

Схематический план Чэнчжоу

Каноническим воплощением принципов китайского градостроительства считается город Чэнчжоу, построенный Чжоу-гуном. Городом-чэн могло считаться только упорядоченное поселение, окруженное защитными стенами; значение имела правильная организация, а не размер, подобно тому, как уважение к человеку должно определяться его достоинствами, а не богатством.

Рельеф местности нередко вынуждал отступать от правил, но отступления носили единичный характер и не нарушали общей концепции градостроительства. Опираясь на изложенные в «Записках» принципы, мы не можем воссоздать в воображении детальный облик конкретного китайского города, но усредненную картину легко можно представить.

Обратите внимание на название трактата об исследовании ремесел – это записки-цзи (记), а не незыблемые уложения. Записки можно дополнять и изменять по мере необходимости, и наш трактат тоже менялся со временем.

«Не ставь меньшее над бо`льшим, но и не пренебрегай им», – учили мудрецы древности. Следуя их наставлениям, после знакомства с устройством китайского города нужно перейти к знакомству с устройством китайского дома.

«Свой дом лучше чужого дворца, своя курица красивее чужого феникса», – говорят китайцы. А еще говорят: «Человек без дома, что дерево без корней».

Испокон веков китайцы строили каркасно-столбовые дома, в которых несущую функцию выполнял каркас как минимум из четырех столбов. Стены дома лишь ограничивали внутреннее пространство от внешнего. Своды поддерживались столбами, а защитную роль играла ограждающая жилой комплекс стена, поэтому на юге страны стены домов могли делаться даже из плетеного камыша, который поверху обмазывали глиной. Впоследствии каркасно-столбовое строительство получило идеологическое обоснование в виде табу на первоочередное возведение стен, поскольку в этом случае незаконченное строение походило на иероглиф «кун» (困) – «трудный», «тяжкий». Но есть и сугубо научное обоснование этого метода строительства – каркасно-столбовые дома весьма устойчивы при землетрясениях, которые нередки в Поднебесной. Желанием избежать сходства с неблагополучным с иероглифом «кун» также объясняется запрет на высаживание дерева в центре двора, ограниченного по периметру домом и другими постройками, ведь этот иероглиф представляет собой дерево, растущее внутри ограды. А вот бассейн для сбора дождевой воды или просто декоративный водоем был здесь вполне уместен.

Одноэтажность строений определялась равенством всех жителей перед Небом: Небо равно удалено от всех, и даже могущественным людям приходилось с этим считаться. Кроме того, было бы несообразно и просто возмутительно расхаживать над главным и самым большим помещением дома, в котором стоял домашний алтарь с памятными табличками предков. Главному помещению полагалось находиться напротив входных дверей в центральной части дома, то есть – на первом этаже. Собственно, это помещение и считалось домом как таковым, а остальные комнаты носили вспомогательный характер. Если в доме проживало несколько поколений, то старшим отводилось место в восточной части, ведь Восток, где встает Солнце, олицетворяет свет, тепло, активное мужское начало Ян. Примечательно, что при наличии общей кухни, которая обычно располагалась в пристройке, в традиционных китайских домах не было общей столовой – члены семьи собиралась вместе у алтаря предков, а пищу каждый принимал в своей комнате.

Классическая структура китайского дома сыхэюань с тремя дворами

Несущие опоры и перекрытия не было принято скрывать, поскольку все естественное считается гармоничным – если у здания есть каркас, то он должен быть виден. Это не простота, а именно проявление гармонии. А если хочется добавить красоты, то столбы и балки можно покрыть лаком, украсить росписью или резьбой. Помимо эстетической функции, орнаменты на несущих конструкциях играли защитную роль, и таким же двойным было предназначение фигурок мифических зверей и божеств, которые устанавливались на коньке и карнизах крыши. Карнизы, а также окончания коньков нередко (особенно на юге страны) загибались вверх, дабы злые духи, могущие передвигаться лишь по прямой траектории, не смогли найти путь внутрь жилища.

В XIV веке, то ли при поздней Юань, то ли в раннюю Мин[16], на севере Китая в домах появились заимствованные от маньчжуров каны – широкие кирпичные или глиняные лежанки-дымоходы, по которым проходил горячий воздух от печи. С тех пор олицетворением домашнего уюта стала фраза «светлые окна и теплый кан». Действительно, а что еще нужно человеку, кроме света и тепла? Разве что немного еды, которую так приятно вкушать, сидя на теплом кане и глядя, как за окном ветер качает деревья…

Дом – это живой организм, а всему живому свойственно меняться, приспосабливаясь к изменчивым условиям бытия. Изменчивость жилищ обеспечивают столь любимые китайцами ширмы, позволяющие управлять пространством в зависимости от ситуации и собственных предпочтений. Вечером при помощи ширм можно создать уютный закуток, в котором так хорошо наслаждаться ароматным чаем и размышлять о жизни, а утром, отодвинув ширмы к стене, получить зал для приема гостей.

На китайском столе не найти тяжелой еды, а в китайских домах не бывает громоздкой массивной мебели, да и вообще загромождение пространства в китайской культуре не приветствуется, как и чрезмерное набивание желудка едой. Предметы обстановки должны радовать взор, но не должны бросаться в глаза или теснить людей. А вот окружать себя разнообразной утварью китайцы обожают: им нравится иметь подле себя множество предметов, делающих жизнь комфортнее. Тем же, кто любит повторять широко известное изречение Учителя Куна:[17] «благородный человек в еде не ищет насыщения, а в быту не ищет удобств», можно ответить другим не менее известным изречением – «мудрые радуются жизни». Но не будем углубляться в философию, поскольку мы и без того отклонились от нашей темы – города Цзи, столицы царства Янь.

Внешний двор одного из домов в парке Дагуань

«Близкие соседи лучше дальних родственников», – гласит народная мудрость. Так оно и есть, поскольку соседи всегда рядом и первыми приходят на помощь в нужный момент. Но у политики свои законы, и для любого государства или племенного союза соседи являются источником потенциальной опасности. На северных и западных границах Китая жизнь всегда была неспокойной из-за постоянных нападений воинственных кочевых племен. Дважды в истории кочевникам удавалось утвердить над Поднебесной свою власть: в XIII веке это сделал внук Чингисхана Хубилай, а в XVII веке – маньчжуры.

В период Восточного Чжоу царство Янь служило щитом, защищавшим серединные государства-чжунго (Цзинь, Ци, Сун, Лу, Чжэн, Вэй и Хань) от набегов жунов и дунху, предков монголов. Окраинное расположение и наличие беспокойных соседей влияло на весь уклад государства и его жителей. Поселения непременно обносились крепкими стенами и окружались рвами, а по сигналу тревоги расположенные в городах гарнизоны могли быть усилены мирными жителями, которые откладывали свои инструменты и брали в руки оружие. У любой монеты есть две стороны – соседство с кочевниками давало яньским ванам возможность содержать большую армию, не вызывая при этом беспокойства соседних правителей и тех чжоусских императоров, которые безуспешно пытались упрочить свою власть.

Известно, что с 691 года до н. э. правители Янь стали титуловать себя «гунами» вместо прежнего титула «хоу». Правитель Чжоу носил титул вана, высшим для его сановников был титул гоу, а титул хоу занимал в иерархии третье место. Традиционно титул «гун» носили три главных сановника – начальник войска, руководитель чиновного аппарата и глава ведомства общественных работ[18], а все местные правители получали от вана титул хоу. Также ван мог жаловать титул гоу своим родственникам или кому-то из приближенных в знак особой милости. Принятие яньскими правителями титула гоу было не просто проявлением тщеславия, а вызовом, которому в столице предпочли не придавать значения. С повышением статуса правителя возрос и статус его столицы. Окраинное расположение владений предоставляло яньским правителям возможность отделиться от Чжоу с провозглашением полной независимости, но соседство с воинственными кочевыми племенами охлаждало сепаратистские настроения – с изрядно ослабевшим домом Чжоу приходилось считаться как со структурой (слово «сила» было бы здесь неуместно), объединявшей все цивилизованные царства для отпора варварам.

К огромному сожалению, у современных историков очень мало сведений о внутренней жизни государства Янь и его столицы. Но известно, что Цзи был крупным торговым центром, в котором оседлое население Северного Китая обменивалось товарами с кочевниками. Кочевники продавали лошадей, овец и продукты животноводства, чтобы купить ткани и различные ремесленные изделия, начиная с утвари и заканчивая украшениями и металлическим холодным оружием. С торговой точки зрения соседство с кочевниками было весьма выгодно, только вот кочевники нередко от торговли переходили к грабежам… В Цзи торговый путь, ведущий с юга на север, разделялся надвое. Одни караваны шли через горные перевалы на северо-запад, а другие – на северо-восток. Дополнительным преимуществом города было хорошее водоснабжение, которое обеспечивал сохранившийся до наших дней Лотосовый пруд (Ляньхуачи),[19] ныне находящийся близ Западного железнодорожного вокзала Пекина.

В Чжоу имели хождение медные и бронзовые монеты, круглые, с отверстием в центре. Через это отверстие продевался шнурок, собиравший монеты в связки. Вести расчеты посредством тяжелых связок монет было неудобно, но что поделать, если для изготовления других испокон веков недоставало золота и серебра?

Период Сражающихся царств («Чжаньго шидай») начался в V веке до н. э.[20] и завершился в 221 году до н. э., когда Цинь Шихуанди объединил все китайские земли под своей властью. Историческая суть периода Сражающихся царств заключалась в покорении малых царств большими, каждое из которых стремилось достичь влияния Чжоу в период величия этой династии. В период Весен и Осеней, предшествующему периоду Сражающихся царств, в древнем Китае насчитывалось около ста пятидесяти самостоятельных государств, но к середине III века до н. э. их количество сократилось в десять раз. Среди прочих царств принято выделять семь сильнейших, к которым, наряду с Янь, относились Вэй, Чжао, Чу, Хань, Ци и Цинь. У города Цзи были шансы стать столицей новой империи. В 323 году правитель Янь по имени И принял титул вана и стал официально именоваться «И-ваном», что демонстрировало его стремление к верховной власти над всеми китайскими землями. Впрочем, титул вана принимали и другие правители, включившиеся в Большую Игру…

Однако же удача была не на стороне яньских правителей, государство которых считалось самым слабым из семи сражающихся царств. Главным соперником Янь было соседнее царство Чжао. В середине III века до н. э. Чжао нанесло Янь поражение, сопровождавшееся отъемом части яньских земель, однако не успело закрепить свой успех, поскольку в 227 году до н. э. оно было завоевано царством Цинь, которым правил Ин Чжэн, вошедший в историю как Цинь Шихуанди. Наследник яньского престола Цзи Дань, проведший детство и юность в царстве Цинь в качестве заложника, но впоследствии отпущенный Ин Чжэнем на свободу, решил «убить тигра с помощью комара» и подослал к Ин Чжэню наемного убийцу по имени Цзин Кэ. Покушение на жизнь Ин Чжэня, ставшее самым знаменитым событием подобного рода в китайской истории, не имеет прямого отношения к истории яньской столицы Цзи. Однако в случае успеха оно могло бы изменить судьбу города, способствуя повышению его статуса до столицы империи, а потому заслуживает внимания.

Наследник Дань вручил Цзин Кэ кинжал, лезвие которого было смазано сильным ядом – одна-единственная царапина оказалась бы смертельной. Нужен был веский предлог для получения аудиенции у Ин Чжэня, и таким предлогом стала голова циньского военачальника Фань Юй-ци, нашедшего прибежище в Янь после того, как Ин Чжэнь разгневался на него. Вот что сообщает Сыма Цянь в своих «Исторических записках»: «За голову военачальника Фань Юй-ци циньский ван обещал награду в тысячу цзиней[21] золота и город с населением в десять тысяч семей в придачу, – сказал Цзин Кэ наследнику Даню. – Если я прибуду к нему с головой Фань Юй-ци и картой яньских земель[22], то он непременно примет меня, и я смогу осуществить задуманное». «Тяжелые жизненные обстоятельства вынудили военачальника Фань Юй-ци прийти ко мне, – ответил наследник Дань. – Я не могу причинить зло этому достойному человеку. Придумайте какой-нибудь другой повод». Цзин Кэ отправился к Фань Юй-ци и сказал ему: «Циньский ван казнил всех ваших родственников и пообещал щедрую награду за вашу голову. Но если вы согласитесь отдать вашу голову мне, то я отомщу за вас и ваш род, а также отведу угрозу от царства Янь. Я поднесу вашу голову циньскому вану, а затем левой рукой схвачу его за рукав и всажу ему в грудь кинжал, который буду держать в правой руке. Согласны вы на такое?». «Я думаю о мести денно и нощно, скрежеща зубами от гнева! – воскликнул Фань Юй-ци. – Как хорошо вы все придумали!». Сказав это, он заколол себя…»

Жертва военачальника Фаня оказалась напрасной. Нанеся удар в грудь циньскому вану, Цзин Кэ не достал кинжалом до тела. Ин Чжэнь вскочил на ноги и попытался выхватить из ножен свой меч, но тот застрял… Ван скрылся за колонной, Цзин Кэ преследовал его, а находившиеся в императорских покоях придворные ничем не могли помочь своему господину, поскольку не имели при себе оружия. Императора спас дворцовый лекарь Ся У-цзюй, швырнувший в лицо Цзин Кэ мешок с лекарствами. Тот на мгновение остановился, и этой заминки вану хватило для того, чтобы наконец-то вытащить меч. Цзин Кэ получил несколько ударов мечом, после чего его прикончили придворные. Коварный замысел наследника Даня, направленный на спасение Янь, обернулся падением царства, на которое разгневанный Ин Чжэнь не замедлил обрушить всю свою мощь. Попытка покушения была предпринята в 227 году до н. э., а в 222 году Ин Чжэнь завершил покорение царства Янь. После этого циньскому вану осталось сделать еще один шаг – завоевать царство Ци, лежавшее к югу от Янь, чтобы завершить объединение китайских земель под своей властью. Столицей новосозданной империи стал город Сяньян, являвшийся столицей царства Цинь с 350 года до н. э. Город Цзи утратил свой столичный статус и стал центром окраинного циньского цзюня[23] Гуанъян.

Неизвестный художник. Цинь Шихуанди. Альбом портретов китайских императоров. XVIII век

Кстати говоря, в 1998 году известный режиссер Чэнь Кайгэ снял фильм «Император и убийца», посвященный истории покушения на циньского вана. Несмотря на некоторые отступления от исторической канвы, вполне допустимые в художественных произведениях, картина получилась хорошей и позволяет зрителям на два с половиной часа погрузиться в далекое прошлое.

Ин Чжэн, вошедший в историю как Цинь Шихуанди («Великий император-основатель Цинь»), предполагал, что основанная им империя просуществует на протяжении десяти тысяч поколений, иначе говоря – будет стоять вечно. Но Небо рассудило иначе – Великая империя Цинь ненадолго пережила своего основателя. Цинь Шихуанди скончался летом 210 года до н. э., на пятидесятом году жизни, как принято считать – из-за отравления пилюлями бессмертия[24]. Циньский престол перешел к его двадцатилетнему сыну Ин Хухаю, он же – Эрши Хуанди («Второй император основатель»), о котором Сыма Цянь писал так: «Циньский ван (Шихуанди) отличался излишней самоуверенностью, он не спрашивал советов и не был склонен исправлять допущенные ошибки. Эрши унаследовал от отца эти качества и следовал его путем. Он не изменил управления государством, а, напротив, усугубил его положение своей жестокостью и творимыми бесчинствами». Номинально считаясь самостоятельным правителем, Эрши Хуанди находился под влиянием главного придворного евнуха Чжао Гао, ведавшего всеми делами государства. Чжао возвел Эрши на престол вопреки воле Шихуанди, который собирался передать власть своему старшему сыну Ин Фусу, и Чжао же приказал Эрши покончить с собой в 207 до н. э., когда тот начал выходить из повиновения. Преемник Эрши Хуанди Цзыин, которого Сыма Цянь называет сыном Ин Фусу, сумел убить Чжао Гао, но оказался не в силах предотвратить краха империи Цинь, пришедшей в упадок при Чжао. Основателем новой империи стал Лю Бан, происходивший из семьи зажиточных крестьян, проживавших в провинции Цзянсу[25]. В начале 202 года до н. э. Лю Бан завершил покорение китайских земель и провозгласил основание новой империи Хань, столицей которой стал город Чанъань.

Окрашенные керамические статуи китайских кавалеристов периода династии Хань

Во время смуты, завершившейся падением Цинь и основанием Хань, герою нашего повествования выпал шанс повысить свой статус. Эту возможность городу смог обеспечить военачальник Цзан Ту, который сумел поймать большую рыбу в мутной воде смуты, примкнув к цзянцзюню[26] Сян Юю, союзнику Лю Бана в борьбе против Цинь. Сян Юй утвердился во власти в начале 206 года до н. э., когда разграбил Сяньян, казнил Цзыина и разрушил гробницу Шихуанди. Циньские владения Сян Юй разделил на восемнадцать вассальных уделов-фэнцзянь и поставил Цзан Ту ваном фэнцзяня Янь. Ненадолго город Цзи из столицы округа Гуанъян превратился в столицу крупного удела, территория которого была соразмерна с территорией царства Янь, только без северо-восточной части, которая вошла в состав фэнцзяня Ляодун.

Разделив недавно объединенный Китай на восемнадцать частей, Сян Юй поступил опрометчиво и недальновидно. По сути, он воссоздал ситуацию, предшествовавшую основанию империи Цинь. Разумеется, между ванами сразу же начались распри, очень скоро перешедшие в междоусобные войны. Новая смута разгоралась на фоне всеобщего недовольства Сян Юем – каждый ван считал, что его обделили при раздаче уделов (такова уж человеческая природа). Лю Бан, которому Сян Юй отдал удел Хань, занимавший территорию современной провинции Сычуань и южную часть провинции Шэньси[27], тоже был недоволен, поскольку рассчитывал получить исконные земли царства Цинь. Однако Сян Юй, опасавшийся чрезмерного усиления Лю Бана, разделил циньские земли на три удела и отдал их другим своим соратникам. Воспользовавшись моментом, Лю Бан выступил против Сян Юя и одержал победу в войне, растянувшейся на четыре года (с 206 по 202 год до н. э.).

Сначала Цзан Ту признал власть Лю Бана, но очень скоро – летом 202 года до н. э. – поднял восстание, которое было подавлено в середине осени. Сыма Цянь характеризует Лю Бана как гуманного и великодушного человека, но к мятежникам основатель империи Хань не проявлял никакого сострадания. Цзан Ту поплатился за свою опрометчивость жизнью, а правителем Янь Лю Бан поставил своего соратника и друга детства Лу Вана. Несколько лет Лу Ван благополучно пробыл яньским ваном, но в 195 году до н. э., незадолго до своей кончины, Лю Бан начал сомневаться в его лояльности. Желая избежать казни, Лу Ван бежал из Цзи в уединенное место, но после смерти Лю Бана, скончавшегося в середине того же года, перебрался к кочевникам-хунну.

Преемником Лю Бана, вошедшего в историю под храмовым именем Гао-цзу[28], стал его второй сын Лю Ин, также известный как Хуэй-ди. Яньский удел достался восьмому сыну Лю Бана по имени Лю Цзянь. В дальнейшем этим отдаленным и не самым богатым уделом, известным также под названием Гуанъян-го[29], управляли члены императорского дома из числа «захудалых родичей»[30].

Почему империя Хань считается «образцовой»? Вплоть до того, что ее название стало самоназванием китайской нации… Образно говоря, можно сравнить империю Цинь с куском железа, из которого Шихуанди начал выковывать меч государства, но не успел довести начатое до конца. Окончательную форму клинку придали в империи Хань, здесь же его закалили, отполировали, отточили, снабдили рукоятью и ножнами. В ханьскую эпоху сложились имперские институты и имперские традиции, которые перенимались всеми последующими династиями. Была централизована система управления государством, развивались экономика и культура, государственной идеологией стало конфуцианство, начал складываться Великий шелковый путь, связавший Восточную Азию со Средиземноморьем… Централизация стала своеобразным плавильным котлом, в котором из множества локальных культур выплавились единая древнекитайская культура и единая ханьская нация.

Шангуань Чжоу. Лю Бан. Портрет из сборника «Ваньсяотан хуачжуань». 1743

«Хорошая мотыга служит человеку долго», – говорят китайцы. То же самое можно сказать и о империях. Империя, проводящая правильную политику, как внутреннюю, так и внешнюю, будет существовать долго, и в этом смысле империя Хань является рекордсменом среди других китайских империй – она просуществовала четыре столетия, с 202 года до нашей эры по 200 год нашей эры.

С одной стороны, у нас очень мало сведений о древнем городе Цзи, а с другой – древнекитайские города имели много общего, кроме того, в ханьскую эпоху, главным достижением которой было создание монолитного централизованного государства, общего стало еще больше: был создан единый канон градоустройства, существовавший на протяжении двух тысячелетий. Так что, говоря об условном ханьском городе, мы можем подразумевать город Цзи. Будучи окраинным городом, расположенным близ северной границы, Цзи был не просто культурным центром Гуанъяна, но и служил проводником китайской культуры для коренного населения северных степей.

Второй крупной древнекитайской летописью после «Исторических записок» Сыма Цяня стала «История Хань» («Хань шу»), представляющая собой официальную династийную историю Ранней Ханьской династии с 206 года до н. э. по 25 год н. э. Ранней или Западной Хань называется начальный период правления ханьской династии, длившийся с 202 года до н. э. по 9 год н. э., когда столица государства находилась в Чанъани. В 9 году дасима[31] Ван Ман, бывший фактическим правителем государства при малолетнем императоре Жуцзы Ине, провозгласил создание новой империи Синь, которая просуществовала до 23 года. После свержения Ван Мана императором стал Лю Вэньшу, вошедший в историю как император Гуанъу-ди, а новой столицей империи стал Лоян, расположенный к востоку от Чанъаня. К 37 году Гуанъу-ди сумел вернуть под свою власть все ханьские земли, и восстановленная им династия, получившая название Поздней или Восточной Хань, правила до 200 года.

Составление «Истории Хань» начал придворный историк Бань Бяо, а закончили хронику его сын Бань Гу и дочь Бань Чжао. «История Хань» включает в себя географический раздел, содержащий описание всех китайских областей. В частности там сказано: «Область, расположенная на северо-востоке, называется Ючжоу. Гора той области называется Пулай, озеро – Сиян, реки – Хуанхэ и Цзы, болота – Цзы и Ши. Область Ючжоу изобилует рыбой и солью, а на одного мужчину в тех краях приходится три женщины. Там разводят четыре вида домашних животных и выращивают три вида злаков».

Оказавшись в незнакомом городе, мы в первую очередь обращаем внимание на то, как одеты местные жители, а затем уже на все остальное. Основной деталью ханьского костюма был халат-пао, причем непременно с правым запахом – левый запах имели погребальные одежды. Мужчины и женщины носили штаны, называемые «ку», или же плахты («цюнь» или «шань»), которые представляли собой кусок ткани, обертывающий нижнюю часть туловища и закрепленный завязками на талии. Непременным атрибутом одежды являлся пояс, который обычно делался из ткани, но мог быть и кожаным. Нижние рубахи, носимые мужчинами и женщинами, покроем не отличались от халатов. Обувь шилась из сыромятной кожи или полотняной ткани, плелась из пеньки, а богатые люди носили обувь из шелка, обычно украшаемую узорчатым шитьем. И если в доханьский период обувь носилась на босу ногу, то в ханьскую эпоху в обиход были введены матерчатые чулки, причем чулки из грубого полотна могли служить заменой обуви. Кожаные сапоги-хуа носили воины или знатные люди, такая обувь была статусной. По грязи ходили в обуви на деревянной платформе, крепившейся к ногам завязками, наподобие традиционных японских сандалий-гэта.

Шангуань Чжоу. Сыма Цянь. Портрет из сборника «Ваньсяотан хуачжуань». 1743

Седьмой ханьский император У-ди, правивший с 141 по 87 год до н. э., сделал государственной идеологией конфуцианство, а согласно конфуцианским представлениям тело являлось даром родителей и этот дар полагалось бережно сохранять. В конфуцианском трактате «Канон сыновьей почтительности» («Сяо цзин») говорилось: «Все тело, волосы и кожа, принадлежат родителям. Нельзя причинять им вред, и с этого начинается проявление почтительности к предкам». Поэтому волосы никогда не стриглись, а собирались в узел на голове и скреплялись шпильками. Поверх узла надевались матерчатые или кожаные головные уборы-гуань, но также могли использоваться и головные повязки-цзэ, пришедшие на север с юга. Одежду из крашеных тканей, нередко украшенную шитьем, носили богатые люди. Красных одежд на улицах ханьских городов увидеть было нельзя, так же, как и красных повозок, поскольку красный цвет, ассоциирующийся с мужским началом ян, энергией, огнем и удачей, в ханьскую эпоху олицетворял императорскую власть. Желтый цвет тоже был цветом власти, в него окрашивали здания казенных учреждений.

В южной части города, как уже было сказано выше, находилась резиденция правителя, к которой примыкали учреждения. «Дома власти» могли соединяться между собой крытыми галереями. Это делалось для того, чтобы правители и их чиновники могли переходить из одного здания в другое, не выходя на заполненные простолюдинами улицы. Пространство, примыкавшее к северным воротам резиденции правителя, играло роль главной городской площади – здесь оглашались указы и проводились церемонии. Возле ворот или же на расположенных близ них башнях вывешивались головы казненных преступников. Подобная практика преследовала двойную цель: во-первых, отрубленные головы нарушителей закона служили предостережением для тех, кто мог их видеть, а во-вторых, погребение тела без головы усиливало тяжесть наказания, ведь по традиционным китайским представлениям тело должно быть захоронено целиком, чтобы дух умершего мог бы вести полноценную загробную жизнь. Дух, лишенный головы, не мог пить и есть, не мог видеть, слышать и разговаривать – что это за существование?

Количество городских рынков зависело от размеров города. В небольших городах, таких как Цзи, были один или два рынка, а в столичном Чанъане – целых девять! Иногда рынки могли располагаться за городскими стенами, но такое встречалось только в спокойных серединных областях, где не стоило опасаться нападений соседей-варваров. Постоялые дворы для прибывших издалека торговцев не были разбросаны по городу, а находились на одной из примыкавших к рынку улиц – во всем должен быть порядок. Жилые кварталы, ограниченные прямыми улицами, были окружены высокими, выше человеческого роста, стенами. Крепкие ворота запирались на ночь, а за порядком присматривали ночные сторожа – так горожане пытались обезопасить себя и свои жилища от лихих людей. Власти боролись с преступниками, казни проводились часто, а тюрьмы никогда не пустовали, но на смену одним приходили другие, в основном из разорившихся крестьян. Положение крестьян, обираемых чиновниками и помещиками, было очень тяжелым. Доведенные до отчаяния люди бросали свои наделы и подавались на заработки в города, но не всем удавалось найти работу, и тогда оставался только один выход – воровать или грабить…

Рынки, кстати говоря, тоже обносились стенами и закрывались на ночь. Обычно рынки располагались вблизи от городских ворот, что было вдвойне удобно – пришлым торговцам не приходилось пробираться через весь город, а стражники, стоявшие на надвратных башнях, заодно наблюдали и за порядком на рынке. У рыночных ворот тоже устраивались парные башни, на которых при открытии рынка вывешивались флаги. Около I века нашей эры об открытии и закрытии рынка стали оповещать ударами в большой барабан, гул которого был слышен по всему городу. Рыночная торговля велась по рядам – в каждом ряду продавался свой товар или своя группа товаров. Отдельный ряд занимали менялы, а немногочисленные гадальщики располагались в наиболее бойких местах. Лавки ремесленников заодно были и мастерскими – люди работали без отрыва от торговли и торговали без отрыва от работы. Рынки были самым многолюдным местом в городе, поэтому наказания и казни преступников проводились на рыночной площади. Китайцы любят эвфемизмы, и в ханьскую эпоху смертная казнь обозначалась выражением «быть брошенным на рынке» – головы казненных забирались для выставления у входа в резиденцию правителя, а тело до ночи валялось на рыночной площади, пока его не забирали уборщики.

В каждом городе имелось два важных казенных хранилища: амбары с запасом зерна и арсенал, в котором хранилось оружие и военное снаряжение. Запас зерна служил своеобразной гарантией спокойствия – во время неурожаев или каких-то иных бедствий зерно раздавалось бесплатно, чтобы не доводить народ до крайностей.

Отличительной чертой современных китайских городов является изобилие еды, предлагаемой на улицах. Помимо заведений, расположенных по принципу «выйдешь из одного и попадешь в другое», на улицах стоят ларьки и тележки торговцев съестным. Трудно поверить, что в глубокой доимперской древности китайцы готовили пищу только на домашнем очаге, находившемся под покровительством предков и олицетворяющем единство семьи. Есть то, что приготовлено где-то в другом месте, считалось неразумным и неприличным. Но времена меняются, и уже в раннеханьском периоде на рынках торговали не только продуктами, но и тем, что можно было съесть сразу. А со временем старинная традиция буквально вывернулась наизнанку – в наши дни многие китайцы вообще не готовят дома, ну разве что чай заваривают самостоятельно.

Форма для отлива монет

Неподалеку от рынка, чаще всего у городской стены, стояли «веселые дома» или «дома певичек» – так в древности называли бордели. Широко известный эвфемизм «синий терем» («цинлоу») появился только в конце V или в начале VI века, благодаря У-ди, второму императору династии Южная Ци (479–502), который предавался развлечениям в тереме с выкрашенными синей краской стенами. Строгая во многих отношениях конфуцианская мораль, осуждавшая супружеские измены, довольно терпимо относилась к тому, что мужчины посещали публичные дома или же прелюбодействовали со своими служанками – отношения с женщинами низшего ранга не считались прелюбодеянием. Осуждалось лишь чрезмерное увлечение проститутками или служанками, поскольку основное внимание мужчина должен был уделять своей законной супруге и рожденным ею детям. В наши дни родители радуются, заметив у своих дочерей какие-нибудь таланты, а в древности отсутствие талантов считалось высшей добродетелью женщины. Приличной женщине не подобает играть на цитре, заниматься каллиграфией, совершенствоваться в пении или живописи – она должна уметь вести хозяйство и воспитывать детей в почтительности к старшим.

Города служили проводниками культурных новшеств не только для варваров, но и для жителей окрестных селений. Городские чиновники заимствовали новые веяния у своих столичных коллег, чиновникам старались подражать торговцы и ремесленники, а им, в свою очередь, подражали крестьяне. Согласно конфуцианской традиции почитания старших, старшие являются примером для младших (в разумных, конечно, пределах), так что если старшие начинали носить длинные рукава, младшие пускали на каждый рукав по целому пи[32] материи.

Седьмой ханьский император У-ди, которого историки заслуженно считают одним из самых лучших китайских правителей, взошел на престол в шестнадцатилетнем возрасте (в 141 году до н. э.) и сразу же принялся внедрять конфуцианские установки, в частности – организовал экзамены на соискание чиновничьих должностей, к которым допускались все желающие. Если раньше должности раздавались представителям знатных семей или же приобретались за взятки, то теперь они начали распределяться согласно личным качествам кандидатов. Сыновняя почтительность, занимавшая центральное место в конфуцианской этике, укрепляла государственные устои, поскольку император рассматривался как отец всех своих подданных. Были и другие преимущества, выгодно отличавшие конфуцианство от даосизма, традиционного китайского учения о Пути-Дао, получившего особо широкое распространение в начале II века, но нас интересует влияние конфуцианства на развитие городов, в частности – города Цзи, героя нашего повествования.

Основателем даосизма считается современник Конфуция Лао-цзы, в существовании которого сомневаются многие из современных историков. С другой стороны, нет и прямых доказательств того, что Лао-цзы – вымышленная личность, поэтому правильнее всего считать его полулегендарным древнекитайским мыслителем, которому приписывается авторство основополагающего даосского трактата «Книга пути и достоинства» («Дао дэ цзин»). Если в основе учения Конфуция лежит деятельность, направленная на продолжение правильного и выправление неправильного, то даосизм возвышает бездеятельность, рекомендуя для достижения покоя и душевного благополучия медитации и различные духовные практики. Главные конфуцианские добродетели, такие как человечность, справедливость, мудрость, ученость, сыновняя почтительность, даосы рассматривают как забвение Пути-Дао.

«Человеколюбие и справедливость появляются, когда отходят от Великого Пути, – говорится в «Книге пути и достоинства». – Великое заблуждение появляется, когда вокруг много мудрецов. Сыновняя любовь и почтительность к старшим появляются, когда в семье нет согласия. Преданные слуги появляются, когда государство сотрясают смуты. Если люди перестанут умничать и философствовать, то пользы от них будет в сто раз больше. Если люди забудут о сострадании и не станут стремиться к справедливости, то они смогут вернуться к почитанию родителей и будут жить в ладу… Простота и естественность – основа силы, а освобождение от страстей – путь к совершенству». Что же касается Конфуция, то он не отрицал Дао, а, напротив, говорил, что «Государство, имеющее Дао, не может пасть». Однако Конфуций понимал Дао как путь мудрого и справедливого порядка, путь гармонии.

Неизвестный художник. Лао-цзы верхом на буйволе. XVIII век

Внедрение «деятельного» конфуцианства способствовало развитию китайских городов, которое производилось в соответствии с конфуцианскими установками и разработанными в древности правилами, ведь почтение к старинным трактатам было частью почтения к старшим. Конфуций говорил: «Передаю [мудрость древних], но не создаю, верю в древность и люблю ее». Главными из этих правил были соблюдение осевой симметрии и ориентация зданий и городов по сторонам света. Симметрия, баланс, пропорциональность – это воплощение гармонии.

Со II века в Западной Хань начали строить трех- и четырехэтажные здания, крыши которых поддерживались колоннами. Возводились эти «небоскребы» на традиционном для Китая фундаменте из утрамбованной земли. Разумеется, соблюдалась иерархия – самыми высокими строениями в городе были храмы и резиденция правителя. Высокие здания нарушали древний принцип, согласно которому «Небо равно удалено от всех», но любая перемена так или иначе нарушает какие-то старые установки и вводит новые.

Другим отступлением от старых правил стало расположение резиденции правителя (правительственного комплекса) в центре города, а не в южной его части. В центре города означало «в самом центре города», на пересечении двух главных улиц, идущих с востока на запад и с севера на юг. В стенах, окружавших резиденцию, устраивалось четверо ворот, и главный вход располагался с южной стороны. Центральное расположение дворца императора или резиденции правителя служило олицетворением справедливого правления – находясь в центре, правитель был равноудален от всех своих подданных (условно), никому не отдавая предпочтения. В созданном в княжестве Цинь около 241 года до н. э. трактате «Вёсны и осени господина Люя» («Люй-ши чунь цю»), также известном под названием «Обозрение Люя» («Люй лань»), говорится, что в древности правители выбрали место для страны в середине мира, место для дворца – в середине страны, а место для храма предков – в середине дворца. И такая «срединность» считалась залогом успешного правления.

Можно с уверенностью предположить, что после того, как империя начала жить по конфуцианским правилам, в ее городах стало больше порядка, ведь порядок является основой любой гармонии. Конфуций не жаловал торговцев, которые сами ничего не создавали, а только лишь наживались за счет товаров, созданных другими людьми. Кроме того, в представлении благородных мужей торговля тесно ассоциировалась с обманом. «Бесхитростному не стать хорошим торговцем, как трусливому не стать хорошим воином», – говорят китайцы. Тем не менее, развитие хозяйства всегда идет рука об руку с развитием торговли. А император У-ди не только перевел свою империю на конфуцианские «рельсы», но и существенно расширил ее пределы в результате успешных завоевательных войн. Наиболее выраженной была экспансия на запад – границы империи дошли до Ферганской долины. Присоединение новых земель тоже способствовало развитию торговли, в первую очередь по Великому шелковому пути. Через город Цзи проходило множество торговых путей. Торговый город – богатый город. Кстати говоря, укоренившаяся в сознании китайцев концепция богатого Юга и бедного Севера[33] начала складываться в эпоху Троецарствия, а в ханьскую эпоху богатый Север опережал в своем развитии, как экономическом, так и культурном, бедный Юг.

Неизвестный художник. Конфуций. 1770-е

В 106 году до н. э. император У-ди разделил территорию империи на тринадцать областей-чжоу, которые включали в себя около сотни округов-цзюнь и владения титулованной знати. По замыслу императора, новое административное деление, сопровождавшееся реорганизацией управленческого аппарата, должно было укрепить центральную власть. В каждый из округов назначался императорский инспектор-циши, контролировавший деятельность местных чиновников. Полномочия циши были ограниченными – он не ведал сбором налогов и не мог командовать войсками, расквартированными на территории подведомственной ему области. Ограничение полномочий императорского наместника служило «страховкой» от сепаратистских тенденций.

Город Цзи стал столицей области Ючжоу, что означало повышение статуса. Можно предположить, что, превратившись в центр тринадцатой части империи, город значительно расширился. У наиболее пытливых читателей сейчас непременно возник вопрос относительно того, как расширялись китайские города. Возведение новых стен было весьма затратным делом, а концепция градостроительства требовала соблюдения осевой симметрии настолько, насколько это позволял рельеф местности, так что расширяться, отодвинув одну из стен или часть ее, было невозможно. Поэтому важные здания расширялись за счет менее важных, но город при этом сохранял свою симметрию и оставался в своих стенах.

Город Цзи оставался столицей области Ючжоу до конца существования империи Хань – административное деление на тринадцать чжоу, введенное императором У-ди, устраивало всех его преемников.

В 31 году до н. э. двенадцатый ханьский император Чэн-ди официально принял титул Сына Неба и учредил культ Неба, что привело к массовому строительству храмов Неба по всей империи. Разумеется, храм Неба появился и в городе Цзи, только мы не знаем, в каком году и где именно он был построен.

Титул «Сын Неба» был известен со времен правления династии Чжоу, но, во-первых, он не был официальным воплощением культа Неба, а во-вторых, при Цинь Шихуанди титул «Сын Неба» перестал употребляться, будучи вытесненным новым титулом «хуанди». Чэн-ди дал титулу «Сын Неба» новую жизнь, продлившуюся до конца имперского периода китайской истории, то есть до начала ХХ века.

В 1 году до н. э., по инициативе упоминавшегося выше дасима Ван Мана, в империи Хань был введен культ даосской богини Сиванму[34], хранительницы персикового дерева, плоды которого даруют бессмертие. Учреждение нового официального культа сопровождалось возведением храмов в честь Сиванму. Надо сказать, что в Китае конфуцианство, даосизм и пришедший во II веке из Индии буддизм гармонично ужились между собой. Принципы конфуцианства легли в основу государственного устройства, регулировали внутрисемейные отношения и способствовали объединению нации в гармоничное общество. Буддизм, ведущий к просветлению через самопознание и медитацию, вместе с даосизмом, учащим жить в соответствии с естественным порядком мироздания, содействовали духовному совершенствованию личности. Китаец чтит память предков и повинуется старшим, согласно заветам Конфуция, просит у Будды здоровья и исполнения желаний, пытается заглянуть в будущее с помощью даосского гадателя. Вот как-то так.

Мудрые и сильные правители основывают империи, а слабые и неумные приводят их к падению. При четвертом восточноханьском императоре Хэ-ди, также известном под храмовым именем Му-цзун, который сидел на престоле с 88 по 106 год, империя начала приходить в упадок. Хэ-ди и семеро из восьми его преемников возводились на престол в детском возрасте (случалось, что и в младенческом), и от их имени правили родственники или влиятельные сановники, которые заботились о собственном благе, а не о благе государства. Императорский дом погряз в непрекращающихся интригах и распрях, отчего центральная власть ослабла, ведь при больной голове тело не может быть здоровым. Ослабление центральной власти привело к всплеску сепаратистских настроений на местах. При одиннадцатом восточноханьском императоре Лин-ди, занимавшем престол с 168 по 189 год, сепаратистские настроения достигли своего апогея, и империя буквально начала «трещать по швам», словно ветхое лоскутное одеяло. По совету тайчана[35] Лю Яня, принадлежавшего к правящему дому, Лин-ди увеличил полномочия своих наместников-циши, которые получили право командовать войсками (содержать свои личные войска), собирать налоги и стали называться тайшоу[36]. Сам Лю Янь, в благодарность за «хороший» совет, был назначен тайшоу отдаленной области Ичжоу, включавшей в себя Сычуаньскую котловину[37]. Надо ли упоминать о том, что вскоре Лю Янь решил стать независимым правителем и прочие тайшоу тоже пошли по пути сепаратизма, благо у них были войска и средства? Императора Лин-ди можно сравнить с глупцом из известной притчи, который пытался погасить огонь, заливая его маслом.

«В войне побеждает не сильный, а богатый», – гласит древняя мудрость. Следуя ей, тайшоу обирали крестьян буквально до последней нитки, увеличивая старые налоги и вводя новые. Усиление гнета приводило к восстаниям крестьян, которые вспыхивали по всей империи. В подобной ситуации правительству следовало безотлагательно принимать меры, направленные на восстановление порядка и укрепление расшатавшихся опор государства, но после смерти императора Лин-ди, отправившегося к Желтым источникам[38] в 189 году, при дворе обострилась вражда между евнухами и знатными сановниками, которая привела к полному параличу центральной власти.

Тринадцатый и последний восточноханьский император Сянь-ди, возведенный на престол в 189 году в возрасте восьми лет, полностью находился под влиянием сановника Цао Цао, который не вполне заслуженно считается одним из главных злодеев в китайской истории, но виной тому классический роман «Троецарствие»[39], где образ Цао Цао выведен черными красками.

В 220 году, вскоре после смерти Цао Цао, его сын Цао Пэй принудил императора Сянь-ди к отречению от престола в свою пользу, провозгласил создание империи Вэй со столицей в Лояне и стал править под именем Вэнь-ди. Северные земли, включавшие в себя область Ючжоу, были пожалованы Цао Цао императором Сянь-ди, так что Цао Пэй просто сменил свой титул вана на императорский титул ди. Примеру Цао Пэя последовал Лю Бэй, уроженец Чжосяня[40], претендовавший на родство с ханьским императорским домом. Лю Бэй контролировал область Ючжоу, и здесь он провозгласил себя новым императором Хань. Историки называют государство, основанное Лю Бэем, «Шу Хань» или просто «Шу», чтобы не путать его с Западной или Восточной Хань.

Ван Ки. Цао Цао. Энциклопедия «Санцай Тухуэй». 1607

Немного позже, в 229 году, военачальник Сунь Цэ провозгласил на западе на землях, лежавших к югу от реки Янцзы, создание империи У, приняв тронное имя Да-ди. Так началась эпоха Троецарствия (в историографии Вэй, Шу Хань и У называются «царствами», а не «империями»).

Положение города Цзи в начальный период существования царстве Вэй можно охарактеризовать как «не самое лучшее». Смута, которой сопровождалось падение империи Хань, разорила страну, торговля пришла в упадок, многие земли оставались невозделанными из-за нехватки рабочих рук, вызванной бесконечными войнами. Но потихоньку жизнь начала налаживаться, и в 250 году вэйский наместник Лю Цзин построил крупную ирригационную систему для орошения прилегавших к городу земель, известную под названием Лилинъянь. К западу от Цзи река Юндинхэ была перекрыта плотиной высотой почти в два с половиной метра, и вода потекла на восток, на Пекинскую равнину. Благодаря Лилинъянь производительность сельского хозяйства в регионе резко возросла, и население Цзи начало прирастать. Впоследствии ирригационную систему продлили на восток, до современного пекинского района Тунчжоу, являющегося восточными воротами столицы. Плотины в то время строились из заполненных камнями плетеных корзин, ряды которых засыпались землей.

Летопись эпохи Троецарствия

Одним из ближайших соратников и советников Цао Цао был военачальник Сыма И, который сохранил свое высокое положение при Цао Пэе и его сыне Цао Жуе. В начале 239 года Цао Жуй скончался, назначив Сыма И регентом при семилетнем наследнике престола, своем приемном сыне Цао Фане. Другим регентом стал Цао Шуан, отец которого был приемным сыном Цао Цао. Между Цао Шуаном и Сыма И разгорелась борьба за власть, в которой победил Сыма И – в 239 году Цао Шуан, а также его родственники и сторонники были казнены по обвинению в измене. Став единоличным правителем Вэй, Сыма И удовлетворился своим положением и не претендовал на престол, но его внук Сыма Янь в 265 году заставил пятого вэйского правителя Цао Хуаня отречься от престола в свою пользу и основал империю Цзинь, став ее первым императором (в историю он вошел под своим посмертным именем У-ди). За два года до этого к Вэй было присоединено царство Шу Хань, распавшееся к тому времени на северную и южную части. Для восстановления единой китайской империи оставалось присоединить земли царства У, что У-ди и сделал в 280 году. Китай снова стал единым, правда ненадолго.

В империи Цзинь административным центром Ючжоу стал город Чжосянь, ныне известный как Чжочжоу[41], а Цзи превратился в обычный провинциальный город, единственным преимуществом которого было удачное расположение на развилке торговых путей.

Начальный период существования империи Цзинь был относительно благополучным. У-ди начал проводить реформы, направленные на укрепление государства и развитие хозяйства, но очень скоро стал уделять развлечениям больше внимания, нежели государственным делам. А его сын и преемник Сыма Чжун, известный как Цзиньский Хуэй-ди, вообще не был способен к правлению по причине слабоумия. Хуэй-ди просидел на цзиньском престоле с 290 по 307 год и все это время находился под контролем сменявших друг друга регентов. Последний из регентов Сыма Юэ, как принято считать, отравил императора и возвел на престол его младшего брата Сыма Фэнду (он же – император Хуай-ди). К тому времени кочевники-хунну основали в Северном Китае государство Северная Хань. Пользуясь тем, что Цзинь была ослаблена междоусобными распрями, хунну в 311 году захватили Лоян и взяли Хуай-ди в плен. Его преемник Сыма Яньци, известный как Цзиньский Минь-ди, перенес столицу империи в Чанъань, который хунну взяли осенью 316 года.

Остатки цзиньской знати, которым удалось бежать от хунну на юг, основали государство Восточная Цзинь со столицей в Цзянькане, близ современного Нанкина (первое цзиньское государство историки называют Западной Цзинь). Это государство просуществовало до 420 года и не имело отношения к истории города Цзи, не оставив заметного следа в китайской истории, подобно звезде, мелькнувшей на небосклоне.

Мин Чу Цанран. Сыма И. 1498

Следом за хунну в Китай потянулись и другие кочевые племена – цзе, сяньби, ди и цяны. По поводу кочевников можно сказать лишь одно: «меч и копье убивают одинаково»[42], поскольку отношение к коренному населению завоеванных территорий у них было схожим – отнять все мало-мальски ценное и обратить в рабство. Государства, провозглашенные варварами-кочевниками, не отличались политической стабильностью, поэтому в Период Шестнадцати варварских государств[43], а именно на протяжении IV века, после падения Западной Цзинь, город Цзи успел побывать в составе пяти государственных образований.

Первым из этих государственных образований было царство Поздняя Чжао, основанное цзиньским рабом из племени цзе по имени Ши Лэ. Цзе принято считать одним из ответвлений хунну, но точных данных о происхождении этого племени у историков нет. Получив свободу от своего хозяина, Ши Лэ собрал отряд лихих молодцев, который со временем вырос в небольшую армию. Поначалу Ши Лэ формально признавал себя вассалом Северной Хань[44], но в 319 году объявил себя правителем государства Чжао. В том же году Северная Хань тоже стало называться Чжао, поэтому историки называют его Ранней Чжао, а государство Ши Лэ – Поздней Чжао. Территория Поздней Чжао включала современные провинции Хэбэй, Шаньси, Шэньси, Хэнань и Шаньдун, а также частично провинции Цзянсу, Аньхой и Ляонин.

В 350 году военачальник Жань Минь (также известный как Ши Минь, поскольку его отец был приемным сыном Ши Ху, племянника Ши Лэ) захватил престол Поздней Чжао и провозгласил основание империи Вэй, которую историки, во избежание путаницы, называют «царством Жань Вэй». В конце 352 года царство Жань Вэй было завоевано царством Ранняя Янь, основанного в 337 году на северо-востоке Китая, в бассейне реки Ляохэ[45], Мужун Хуаном, вождем сяньбийского племени мужун. В 370 году Ранняя Янь пала под натиском Ранней Цинь.

Царство Ранняя Цинь со столицей в Чанъане было основано в 351 году Фу Цзянем I, происходившим из племени ди. Происхождение ди неясно; одни историки относят их к монголоязычным племенам, а другие – к племенам тибетско-бирманской группы. В наше время народа ди не существует, он давно растворился среди других. «Ранней Цинь» это царство называют историки, а сам Фу Цзянь I назвал свое государство «Великой Цинь», с явной претензией на правление всем Китаем.

Одежда и вооружение знатного воина хунну. II в. до. н. э. – I в. н. э.

При третьем правителе Фу Цзяне II, племяннике Фу Цзяня I, который правил с 357 по 385 год, царство Ранняя Цинь достигло своего расцвета, покорив весь Северный Китай. Однако расцвет был недолгим. Вскоре после смерти Фу Цзяня II царство начало распадаться, и в 384 году город Цзи оказался в составе сяньбийского царства Поздняя Янь со столицей в Чжуншане. Сянби входят в число предков современных монголов, но некоторые историки считают сянби собранием тюркоязычных и монголоязычных племен.

В составе Поздней Янь город Цзи и область Ючжоу пробыл недолго. В 386 году табгачский вождь Тоба Гуй, вассал «небесного князя» Поздней Янь, объявил о своей независимости. Табгачи были ветвью сяньби. К 399 году Тоба Гуй забрал под свою власть бо`льшую часть северокитайских земель и провозгласил себя императором новооснованного государства Северная Вэй. В 438 году Тоба Тао, внук Тоба Гуя, завершил покорение северного Китая. На Юге к тому времени установилась власть династии Сун (Лю Сун), основанная в 420 году цзиньским военачальником Лю Юем, который вел свой род от Лю Цзяо, младшего брата основателя империи Хань Лю Бана.

Нужны ли комментарии к этому краткому историческому обзору? Наверное, не нужны, ведь и без комментариев ясно, что подобная политическая «чехарда» обратилась для города Цзи, области Ючжоу и всего Северного Китая великим разорением. Именно в Период Шестнадцати варварских государств произошла массовая миграция населения с Севера на Юг. К концу IV века многолюдный прежде Север стал малонаселенным, поля здесь заросли травой, в то время как на Юге шла борьба за каждый клочок земли.

Городу Цзи повезло – несмотря на все невзгоды, он не обезлюдел полностью и не был разрушен во время военных действий, а ведь многие города в то время были стерты с лица земли.

Дом Тоба, правивший в Северной Вэй, учел ошибки других варварских правителей и стал строить свою империю по китайскому образцу. Тоба объявили себя преемниками легендарного правителя Хуан-ди и сознательно китаизировались, переняв китайскую культуру и китайские традиции, вплоть до запрета ношения варварской одежды при дворе. Императоры поощряли браки между представителями табгачской и китайской знати, а в государственном аппарате соблюдали своеобразный баланс – должности, соответствующие четырем высшим чиновным рангам, занимались знатными табгачами из правящего дома и близких к нему семейств, а должности пяти низших рангов предоставлялись знатным китайцам. При таком подходе решения верхов доходили до низов, будучи приведенными в соответствие с китайскими представлениями. Седьмой вэйский император Тоба Хун II в 495 году завершил китаизацию табгачей, запретив под страхом смерти употребление табгачского языка и табгачских фамилий, ношения табгачской одежды и традиционной для табгачей косы, от которой они и получили свое название. Для себя и своего дома император выбрал фамилию Юань[46].

Пещерные храмы Юньгана – памятник искусства эпохи Северной Вэй

Действуя по канону, отточенному на протяжении многих столетий, табгачские правители очень скоро привели свое государство на путь процветания. Подъему сельского хозяйства способствовало введение надельной системы по примеру империи Цзинь. Суть этой системы заключалась в предоставлении крестьянам в пожизненное пользование земельных наделов из государственного фонда. Плата за надел вносилась зерном, тканью или ватой, а также трудом – каждый держатель надела отрабатывал в год определенное число дней на казенных работах. Надельная система уберегала крестьян от попадания в кабалу к крупным землевладельцам, которые сдавали земельные участки в аренду по высоким ценам. Наделы нельзя было продавать или обращать в наследственную собственность, но недаром же говорится, что вода и человеческая мысль всегда найдут выход. Подкупая чиновников на местах, помещики завладевали крестьянскими наделами, но на первых порах надельная система выглядела весьма прогрессивной и полезной.

Многие из городов, разрушенных в Период Шестнадцати варварских государств, были отстроены заново, и в целом экономический подъем, сопровождавшийся оживлением торговли, способствовал их расцвету. Наряду с экономическим подъемом наблюдался расцвет культуры, которой тобийские императоры уделяли большое внимание.

Процветанию города Цзи, происходившему на фоне благоприятных перемен в государстве, также содействовало повышение его статуса до областного центра. Казалось, что все плохое осталось позади, а хорошее вернулось надолго, но в начале VI века власть вэйских императоров начала слабеть, и в 534 году империя Северная Вэй, фактическим правителем которой на тот момент был амбициозный и коварный военачальник Гао Хуань, распалась на Восточную Вэй и Западную Вэй.

Город Цзи оказался в Восточной Вэй, которой через своего ставленника Юань Шаньцзяня, также известного как император Сяо Цзин-ди, правил Гао Хуань. В 547 году Гао Хуань скончался. На первых порах его сыновья Гао Чэн и Гао Ян продолжали контролировать императора, но в 550 году Гао Ян низложил Сяо Цзин-ди и провозгласил себя императором новой империи Ци, которую историки называют «Северной Ци».

Гао Ян, известный как император Вэнь Сюань-ди, и пятеро его преемников оказались никудышными правителями. Центральная власть была слабой, в государстве царил произвол, разложившаяся армия грабила собственное население. Упадок Северной Вэй сопровождался междоусобицами и крестьянскими восстаниями, при Восточной Вэй тоже не было порядка, а при Северной Ци стало еще хуже. К сожалению, не только варвары перенимали китайскую культуру, но и китайцы усваивали жестокие привычки варваров, ведь культурный обмен всегда представляет собой двухсторонний процесс. Все достижения периода расцвета Северной Вэй исчезли без следа, хозяйство и торговля пришли в упадок. Положение города Ючжоу снова из завидного превратилось в незавидное.

Вэнь Сюань-ди. Из китайской рукописи. XVIII век

Период истории Китая между 420 и 589 годами, после эпохи Шестнадцати варварских государств и до установления власти династии Суй, называют Периодом Южных и Северных Династий. Всего династий было десять – пять на Севере и пять на Юге. Казалось, что объединить Китай больше никому не удастся, ведь с момента падения Западной Цзинь прошло более двух с половиной столетий…

Основателем династии Суй был китаизированный знатный табгач Ян Цзянь, который приходился тестем Сюань-ди, предпоследнему правителю северокитайского государства Северная Чжоу, возникшего в 557 году на месте государства Западная Вэй. В 580 году Сюань-ди отрекся от престола в пользу своего шестилетнего сына Цзин-ди, назначив Ян Цзяня регентом при малолетнем правителе. Годом позже Ян Цзянь заставил Цзин-ди отречься от престола в свою пользу, основал империю Суй и стал править как император Вэнь-ди. Столицей Суй стал Чанъань, переименованный в Дасинчэн («Город великого процветания»).

Вэнь-ди показал себя одаренным правителем, быстро заслужившим уважение своих подданных. В старинных хрониках говорится, что правление Вэнь-ди отличалось снисходительностью, законы его были недвусмысленными и понятными, а сам он подавал подданным пример скромности. Разумеется, хронистам свойственно преувеличивать достоинства великих людей, но лучше всего о человеке скажут не хроники, а его дела. Вэнь-ди очень скоро навел порядок в своем государстве (по отношению к мятежникам и разбойникам он не проявлял никакой снисходительности) и занялся восстановлением хозяйства, пребывавшего в глубоком упадке. Восстановление хозяйства он проводил должным образом: снижал налоги, отменял казенные монополии, предоставлял крестьянам довольно большие наделы, поскольку имел такую возможность – при основании империи многие земли, ранее принадлежавшие знати, были переведены в собственность государства, т. е. императора.

Вэнь-ди занимался не только укреплением и развитием своего государства, но и расширением его пределов. В 589 году, покорив Чэнь, последнюю из Южных династий, император объединил под своей властью весь Китай, в котором тогда проживало около тридцати миллионов человек. Вэнь-ди совершал походы против приграничных варваров, а также предпринял несколько попыток завоевания корейского государства Когурё[47], которые оказались неудачными.

Ян Ли-пэн. Вэнь-ди. Цикл «Тринадцать императоров». VII век

С выбором преемника у Вэнь-ди возникли проблемы. То ли сыновья не радовали отца, то ли отец страдал манией преследования, но после того, как вместо своего старшего сына Юна император назначил наследником второго сына Гуана, а затем изменил решение в пользу Юна, Гуан в 604 году составил заговор против отца и брата, отравил их и взошел на престол как император Ян-ди.

Ян-ди не унаследовал от отца такие качества, как скромность и снисходительность. Он жил в роскоши, тратил на свои прихоти огромные средства. Он считается одним из самых жестоких тиранов в китайской истории, но при всех своих недостатках Ян-ди показал себя великим строителем и принес большую пользу городу Цзи, построив сеть каналов, идущих отсюда к Северокитайской равнине. Эти каналы были нужны императору для доставки войск и провианта в армию, воевавшую с Когурё, но, как говорится, «нужда миновала, а польза осталась» – город Цзи и область Ючжоу, переименованная в Чжуоцзюнь, приобрели новые торговые пути. Кроме того, в период Суй были осуществлены такие крупные инженерные проекты, как укрепление изрядно обветшавшей к тому времени Великой китайской стены и прокладка Великого канала, соединившего северные китайские реки с южными. Восстанавливались разрушенные города, строились новые дороги, приводилась в порядок ирригационная система, остававшаяся без внимания на протяжении многих лет; правда мелким проектам уделялось гораздо меньше внимания, нежели грандиозным. В целом недолгий суйский период китайской истории можно считать прогрессивным, но…

Но резко возросшая на фоне общего прогресса численность населения, составившая к началу VII века сорок шесть миллионов человек, привела к нехватке продовольствия, которая при засухе или наводнении оборачивалась большим голодом. Завоевательная война на Корейском полуострове продолжала «буксовать», несмотря на то, что на юге империи Суй сопутствовала удача: государство вьетов Вансуан[48], занимавшее территорию современного Северного Вьетнама и часть территории Центрального Вьетнама, а также находившееся южнее государство Тямпа[49], признали суйский сюзеренитет. Но даже успешные войны сопровождались обременительными трудовыми повинностями и наборами крестьян на военную службу, разорительными для их хозяйств.

В 611 году на территории современной провинции Шаньдун вспыхнуло крестьянское восстание, которое за два года охватило всю страну. К 617 году на территории империи (преимущественно на Севере) существовало двенадцать государств, возглавляемых повстанцами. Весной 618 года император Ян-ди, бежавший из столицы на юг, был убит заговорщиками. На суйском престоле к тому времени сидел малолетний внук Ян-ди по имени Ян Ю, которого усадил на трон влиятельный военачальник Ли Юань, ставший при императоре регентом с титулом Тан-вана. Узнав о смерти Ян-ди, Ли Юань заставил Ян Ю отречься от престола и занял его, провозгласив основание династии Тан.

Неизвестный художник. Ли Юань (Гао-цзу). VII век

«Не успел порадоваться избавлению от лихорадки, как сломал ногу» – это известное выражение как нельзя лучше подходит к участи города Цзи, который не раз восставал из пепла, подобно фениксу, но радость от возрождения оказывалась недолгой, поскольку на пороге маячила новая беда.

Танский период по праву считается «золотым веком» средневекового Китая. Кстати говоря, событие, положившее начало упадку империи Тан, готовилось в городе Цзи, который к середине VIII века стал называться Ючжоу, потому что в 730 году название «Цзи» перешло к области, созданной на территории современного Тяньцзиня. Что же касается области Ючжоу, то ей вскоре после основания империи Тан было возвращено прежнее название вместо суйского «Чжуоцзюнь».

Империя делилась на провинции-шэн, провинции – на округа-цзюнь, а округа – на уезды-сянь, которые состояли из деревенских общин, возглавляемых старостами. Область Ючжоу получила статус округа, а город Цзи, соответственно, стал окружным центром, в котором пребывал начальник, управлявший десятью уездами. Разумеется, стать центром провинции было бы предпочтительнее, поскольку города второго (после столицы) порядка развивались быстрее и жили богаче, но статус не так важен, как общая обстановка в государстве.

А обстановка сложилась благоприятной. Придя к власти, Лю Юань, также известный как император Гао-цзу, отменил на время налоги и повинности, которые вернулись после восстановления надельной системы, но, по сравнению с суйскими, налоги были невелики, а трудовая повинность составляла двадцать дней в году. При этом предоставляемые наделы были довольно крупными – каждый взрослый мужчина, способный обрабатывать землю, получал садово-огородный участок и поле, площадью в восемьдесят му[50]. Лю Юань имел возможность быть щедрым, поскольку конфисковал все земли, принадлежавшие его противникам и верхушке суйской знати. Однако со временем, по мере исчерпания государственного земельного фонда, размеры наделов начали уменьшаться, а на местах крупные землевладельцы при содействии продажных чиновников отнимали наделы у крестьян. Простейшая схема отъема была такова. Крестьянину давали в долг зерно для посева или для пропитания до следующего урожая под высокие проценты. Если крестьянин не мог вернуть долг (а чаще всего так и случалось), то его надел переходил к кредитору. Основную часть поступлений в казну составляли платежи держателей наделов; крупные землевладельцы всячески старались уклоняться от уплаты налогов, и им это удавалось, поскольку контроль над действиями чиновников на местах был весьма слабым, да и столичные инспекторы охотно принимали «подарки для покрытия дорожных расходов»[51]. Уменьшение численности держателей наделов вынуждало правительство повышать налоги, что в конечном итоге приводило к крестьянским восстаниям, заводилами в которых выступали безземельные крестьяне. В определенный момент обстановка в государстве накаляется настолько, что происходит смена правящей династии…

Но пока еще до смены династии было далеко. Благодаря разумному правлению Лю Юаня и его сына и преемника Ли Шиминя, он же император Тай-цзун[52], за три десятка лет (618–649) жизнь в империи наладилась, а численность населения, уменьшившаяся к моменту основания династии Тан втрое, до двенадцати миллионов человек, к началу VIII века возросла до сорока пяти миллионов.

В 645 году по повелению императора Тай-цзуна на юго-востоке города Цзи был построен храмовый комплекс Миньчжун, ныне известный под названием Фаюань[53]. Площадь этого храмового комплекса, посвященного Будде Вайрочане[54] и памяти китайских воинов, погибших в очередной неудачной корейской кампании, составляет без малого семь тысяч квадратных метров. Фаюань, в котором сейчас располагается Буддийская академия Китая, хранит множество бесценных исторических реликвий, главными из которых являются глиняная статуя сидящего Будды династии Восточная Хань, глиняная статуя Будды в виде сосуда династии Восточная У, каменная статуя Будды династии Тан и отлитая из железа статуя богини Гуаньинь[55]. Кроме того, здесь находится собрание старинных буддийских текстов.

Император Тай-цзун был воспитан в даосских традициях, которых придерживался дом Ли, ведущий свое начало от основателя даосизма Лао-цзы, который носил фамилию Ли. Однако в зрелом возрасте император заинтересовался буддизмом, который прежде считал чужеродным и неподходящим для китайского менталитета. Буддизм же оказался оптимальным и прекрасно вписался в китайскую жизнь, составив с конфуцианством и дао-сизмом единый, гармоничный комплекс «Трех религий» («Сань цзяо»), в котором каждое учение словно бы дополняет другие.

Еще одним знаменитым буддийским строением танской эпохи является храмовый комплекс Хунло[56], возведенный у южного подножия одноименной горы в 1663 году при третьем танском императоре Гао-цзуне, сыне императора Тай-цзуна. Гао-цзуну было очень далеко до отца и деда, и его слабоволие едва не оборвало историю династии Тан в самом начале ее существования, но об этом будет сказано чуть позже.

Комплекс Хунло был построен на месте буддийской обители, существовавшей здесь с 348 года и предназначавшейся для приема буддийских миссионеров, приезжавших с запада, из центральноазиатских областей. Название горы и храма обусловлено уникальным природным явлением – находившийся к западу от храма Жемчужный родник в середине весны становился красным от раковин обитавших в нем улиток. По своим размерам Хунло примерно равен Фаюаню, его площадь составляет семь гектаров. Хунло не может соперничать с Фаюанем по количеству редких артефактов; здесь свои сокровища, природные: бамбуковая роща, посаженная в эпоху династии Юань, красивый пруд и два величественных дерева гинкго, возраст которых перевалил за тысячу сто лет. Особенно красивы эти деревья осенью, когда их пышная листва становится золотистой – зрителям кажется, будто они очутились в Небесных садах Сюаньпу[57].

Храмовый комплекс Хунло

Женщина, вошедшая в историю как императрица У Цзэтянь, родилась в начале 624 года в городе Личжоу (ныне это Гуанъюань)[58], в семье У Шихоу, торговца лесом, который был знаком с Ли Юанем еще до его воцарения. Это знакомство обеспечило тринадцатилетней дочери господина У место в гареме императора Тай-цзуна с титулом наложницы четвертого ранга цайжэнь[59], который ей очень подходил, поскольку она и впрямь была одаренной женщиной, к тому же получившей хорошее домашнее образование. Принято считать, что юная У не делила ложе с Тай-цзуном, а исполняла при нем секретарские обязанности. Но насчет ложа точно сказать нельзя, вполне возможно, что версия о чисто деловых отношениях У с Тай-цзуном вошла в анналы по причине того, что вторым мужем У стал сын и преемник Тай-цзуна Ли Чжи, известный как император Гао-цзун. По конфуцианской традиции любовные отношения сына с любой из женщин отца считались предосудительным инцестом, а вот на деловой помощнице отца спокойно можно было жениться. На возможность любовных отношений между У и Тай-цзуном намекает имя Мэй («Очаровательная»), полученное наложницей от императора. Но характер отношений между У Мэй и Тай-цзуном не так важен для историков, как ее отношения с Гао-цзуном.

После смерти Тай-цзуна, скончавшегося в 649 году, У Мэй, по обычаю того времени, была вынуждена удалиться в одну из буддийских обителей в качестве монахини. Там У навещал Гао-цзун, который в 654 году забрал ее в свой гарем в качестве наложницы второго ранга. Гао-цзун был неумным и слабовольным человеком, которого У крепко держала в кулаке. У вынудила Гао-цзуна удалить от двора свою официальную жену императрицу Ван и жениться на ней. В 674 году императрица У приняла титул Небесной императрицы («Тянь-хоу») и повелела именовать себя и своего мужа-императора «двумя государями», иначе говоря, она поставила себя вровень с императором и это сошло ей с рук. Земной статус У подкрепила божественным, объявив себя Майтреей, Буддой будущего, кем-то вроде буддийского Мессии.

Император Гао-цзун умер в конце 683 года, а весной следующего года У посадила на престол своего третьего сына Ли Чжэ, известного как император Чжун-цзун. Вскоре она заменила Ли Чжэ на своего младшего сына Ли Даня, который вошел в историю как император Жуй-цзун. Оба сына вдовствующей императрицы, как и их покойный отец, были сугубо номинальными правителями – все государственные дела вершила У и, надо признать, вершила довольно успешно. Она укрепляла центральную власть, боролась с коррупцией, бесплатно раздавала своим подданным зерно в голодные годы, сумела покорить Когурё (наконец-то!), вела успешные завоевания в Тибете и не менее успешно противостояла северным кочевникам… Тем не менее, многие были недовольны тем, что государством управляет женщина, причем незнатного происхождения, которой никак не положено быть держательницей Небесного мандата. Любое стихийное бедствие или неурожай расценивались как гнев Неба. Два восстания, имевшие целью удаление вдовствующей императрицы от власти, потерпели неудачу. Второе из этих восстаний в 688 году организовали (причем весьма неслаженно) представители императорского дома Ли, что дало императрице повод для истребления всех двенадцати боковых ветвей дома Ли по обвинению в государственной измене[60].

В 690 году вдовствующая императрица У сместила сына-императора, приняла мужской императорский титул хуанди и провозгласила основание династии Чжоу, которую историки называют «У Чжоу» или «Вторая Чжоу». С точки зрения китайских традиций и этикета поступок императрицы, назвавшей себя хуанди, был возмутительным и давал повод для новых выступлений против нее.

Да, род Ли был изрядно обескровлен, и на своих сановников императрица могла полностью полагаться, но всегда мог найтись человек, готовый выступить в роли «защитника справедливости» и «проводника воли Неба». Такой человек мог поднять смуту, которая сокрушила бы Вторую Чжоу, а – заодно – положила бы конец империи Тан. Китай снова бы пришел в упадок, и кто знает, пережил бы эту смуту город Цзи, находившийся близ северной границы империи. Великая стена стояла прочно, но кочевникам порой удавалось проникнуть за нее[61], ведь она не была сплошной на всем своем протяжении, поскольку этого не позволял рельеф местности. Командиры охранявших стену гарнизонов были не богами, а обычными людьми со свойственными всем людям недостатками, и за взятку могли открыть кочевникам проход на юг. А некоторые участки стены охранялись малыми силами, которые не могли противостоять натиску кочевников. Короче говоря, Великая стена что-то значила только в том случае, когда она дополнялась значительной военной силой. Это к тому, что Цзи вполне могли захватить и разрушить северные соседи.

К счастью, никакой смуты не произошло. Весной 705 года, воспользовавшись болезнью восьмидесятилетней матери, Ли Чжэ (Чжун-цзун) взошел на престол, а мать понизил в статусе до императрицы-регента Цзэтянь Дашэн. В декабре 705 года императрица скончалась и была похоронена в Цяньлиньском мавзолее близ Чанъаня рядом с императором Гао-цзуном. К слову будь сказано, что в 690 году императрица У перенесла столицу империи в Лоян, но по возвращении на престол император Чжун-цзун вернул столичный статус Чанъаню.

Правление девятого танского императора Сюань-цзуна, сына императора Жуй-цзуна, длившееся с 712 по 756 год, стало самым продолжительным в своем периоде. Среди прочих мер Сюань-цзун предпринял важный шаг, направленный на укрепление рубежей государства. Сюань-цзун объединил «беспокойные» пограничные области своей империи в десять военных округов, которыми вместо гражданских правителей тайшоу стали управлять цзедуши, соединявшие в своем лице и гражданскую, и военную власть. Каждый военный округ, называемый фанчжэнем[62], включал в себя несколько областей-цзюнь. Город Цзи, он же Ючжоу, стал центром одного из таких округов, оплота империи Тан на северной границе.

В танскую эпоху главной проблемой севера стали родственные сянби кидани, которые в начале VIII века близко подошли к созданию собственного государства. Хронисты писали о том, что союз восьми киданьских племен – адахэ, жилянь, пили, сиваньдань, цзюйфуфу, цилюй, юйчжэньхоу и юйюйлин – мог быть более чем из сорока тысяч воинов. Иногда кидани становились союзниками китайцев, в частности, в 645 году они помогали императору Тай-цзуну в войне с Когурё. Но беспокойства от киданей было больше, чем пользы. К западу от киданьских кочевий обитали монголоязычные си, также называемые татабами. Пять татабских племен – жухэчжу, мохэфу, мукунь, цигэ и шидэ[63] – то воевали в союзе с тюркскими племенами против киданей, то объединялись с ними для войны с империей Тан. При таких соседях жителям Цзи-Ючжоу всегда приходилось быть начеку. Как говорится, «Садишься есть – клади меч на колени, ложишься спать – клади меч у изголовья».

Собственно, в учреждении военных округов не было практически ничего нового, поскольку испокон веков жители приграничья при вторжении соседей организовывались в военные отряды. Суть новшеств заключалась только в том, что наместники укрупненных окраинных областей стали их единоличными правителями, которые, вдобавок к своим неограниченным полномочиям, получили право использования части собранных налогов на содержание своих армий. С одной стороны, подобный подход выглядел разумным, поскольку избавлял правительство от постоянного мониторинга ситуации на границах и позволял обеспечить быстрое реагирование на вторжения извне. С другой стороны, когда правитель находится вдали от столицы, обладая полной властью в своем округе, собственной армией и возможностью использовать налоговые сборы на свои нужды, рано или поздно ему захочется править без оглядки на Сына Неба. Можно сказать и иначе – рано или поздно ему захочется стать очередным обладателем Небесного Мандата… А что тут такого? Раз получилось у Ли Юаня, то почему не получится у меня? Опять же, окраинное положение позволяло надеяться на помощь соседей, с которыми ведь можно дружить, а не воевать.

Неизвестный художник. Традиционная китайская живопись. Великая китайская стена

В целом правление императора Сюань-цзуна, которого от рождения звали Ли Лунцзи, стало последним благоприятным правлением Танской эпохи. Правда вот закончилось оно совершенно неблагоприятным образом: в 756 году император Сюань-цзун был вынужден бежать из Чанъаня на юг, в Сычуань, спасаясь от мятежника Ань Лушаня, цзедуши округа Ючжоу, который едва не стал основателем новой династии… А если точнее, то стал, но не смог утвердить основанное. «Человек стремится к счастью, как дерево стремится к весне», – говорят китайцы. Но также говорят и другое: «Счастье приходит одно, а беда в одиночку никогда не ходит».

Человек, едва не сокрушивший империю Тан, был сыном знатного согдийца, на что указывает его фамилия Ань (так китайцы называли Бухару). Ани служили тюркским каганам,[64] но междоусобные распри, начавшиеся после распада каганата в 603 году, в конечном итоге вынудили их бежать в танские владения. Китайцы охотно принимали на службу знатных кочевников, которые ценились и как хорошие воины, и как проводники китайского влияния в кочевой среде. Особым расположением к кочевникам на китайской службе отличался чэнсян[65] Ли Линьфу, который на протяжении восемнадцати лет (с 734 по 752 год) был правой рукой императора Сюань-цзуна. Причина расположения заключалась в том, что даже самые способные и пробивные кочевники не могли составить конкуренцию чэнсяну Ли, поскольку в высшие эшелоны власти они не допускались. Ли Линьфу следовало бы помнить древнюю мудрость, которая гласит, что «прирученный волк всегда косит одним глазом в сторону леса», но, подобно многим сановникам, личные интересы Ли ставил выше государственных.

Ань Лушань сумел найти подход к любимой наложнице императора Сюань-цзуна Ян-гуйфэй[66], одной из четырех великих красавиц древности[67], а также и к самому императору. Где нужно было подкупить – Ань сыпал золотом, где нужно было льстить – Ань расточал комплименты. В 742 году, с учреждением военных округов, Ань Лушань получил должность цзедуши округа Пинлу, к которой двумя годами добавилась должность цзедуши округа Фаньян (так с 742 по 758 год назывались город и округ Ючжоу), а в 751 году добавил к своим «владениям» округ Хэдун. Начальство над тремя округами сделало Ань Лушаня самым могущественным военачальником империи, а, кроме того, Сюань-цзун назначил Аня юйши дафу (главным помощником императорского цензора)[68], главой Цзябу (Ездового отдела военного ведомства Бинбу)[69] и пожаловал ему титул Дунпинского хоу[70]. Более того – когда Ань попросил, чтобы его усыновила Ян-гуйфэй, Сюань-цзун дал на это согласие. Ань Лушань выглядел верным слугой престола и опорой государства. Он успешно воевал с киданями и татабами, привлекал тюрков на службу императору и сумел войти в ближний круг Сюань-цзуна. Если бы императоры могли иметь друзей, то Ань Лушаня можно было бы назвать другом Сюань-цзуна. Император даже подумывал о том, чтобы назначить Аня чэнсяном. Значение города Ючжоу, в котором находилась одна из резиденций Ань Лушаня, возросло, ведь людям свойственно тянуться к великому человеку.

После Ли Линьфу, умершего в 752 году, самой влиятельной фигурой при дворе стал Ян Гочжун, двоюродный брат Ян-гуйфэй, который видел в чрезмерном усилении Ань Лушаня угрозу безопасности государства и своей собственной власти. Ян Гочжун всячески старался очернить Аня в глазах Сюань-цзуна, но успеха не достиг. Император продолжал благосклонно относиться к своему фавориту, однако же и к Яну тоже относился хорошо. Возможно, что именно происки Яна и побудили Ань Лушаня к восстанию, а может, план созрел уже давно и нужен был только удобный повод – или толчок.

В конце 755 года Ань Лушань объявил своим воинам, что император Сюань-цзун повелел ему расправиться с Ян Гочжуном и двинулся на Лоян, который был взят практически «с ходу». В день Праздника весны[71] 756 года Ань Лушань в Лояне провозгласил себя императором нового государства Янь – прикрываться поручением Сюань-цзуна уже не было необходимости. Императорские войска безуспешно попытались остановить мятежников между Лояном и Чанъанем, после чего император Сюань-цзун бежал из столицы в Сычуань. На следующий день после отбытия из Чанъаня воины императорской стражи убили Ян Гочжуна и вынудили Сюань-цзуна согласиться на удушение Ян-гуйфэй – в кругу придворных семейство Ян считалось виновным в постигшем империю испытании. Примерно в то же время войска, находившиеся в городе Линъу[72],провозгласили императором сорокапятилетнего сына Сюань-цзуна Ли Шао, известного как император Су-цзун. Новый император сразу же занялся подавлением мятежа, привлекая на свою сторону различных иноземцев. Дошло до того, что ради заключения союза с Уйгурским каганатом[73], Су-цзун признал это государство кочевых варваров равным Танской империи и женился на одной из дочерей кагана. «Нужда заставляет рыбу выскакивать из воды, а птицу – нырять в воду», – говорят в подобных случаях китайцы.

Стреляющий конный лучник эпохи Тан

Ань Лушань с молодых лет отличался тучностью. Можно с большой долей уверенности предположить, что у него был сахарный диабет, который в то время лечить не умели, поскольку впоследствии к тучности добавились проблемы со зрением и кожные язвы. Вскоре после принятия императорского титула Ань практически полностью ослеп, отчего стал крайне раздражительным и мнительным. Старший сын Ань Лушаня Цинцзун был казнен императором Сюань-цзуном сразу же после того, как его отец поднял мятеж. Наследником яньского престола по старшинству должен был стать второй сын Ань Лушаня по имени Цинсюй, но Ань Лушань собрался сделать преемником своего третьего сына Циньэня. Воцарение Циньэня означало смертный приговор для Цинсюя, поэтому Цинсюй составил заговор с целью убийства отца, в который вовлек киданьского евнуха Ли Чжуэра и советника Янь Чжуана (оба они пользовались доверием Ань Лушаня). Ли Чжуэр поразил Ань Лушаня мечом, который тайком пронес в покои правителя, и Ань Цинсюй взошел на яньский престол. Произошло это в начале 757 года, а в следующем году император Су-цзун с уйгурской помощью смог вернуть Чанъань… Весной 759 года еще один восставший танский военачальник Ши Сымин захватил город Ечэн[74], последний оплот Ань Цинсюя, казнил его вместе со всеми родичами и провозгласил себя императором Янь…

С мятежом Ши Сымина и империей Янь было покончено только в 763 году при одиннадцатом танском императоре Дай-цзуне, сыне Су-цзуна. После этой смуты империя Тан уже не смогла вернуть свое былое величие, к тому же на окраинах империи продолжали восставать военачальники, надеявшиеся поймать большую рыбу в мутной воде.

Город Ючжоу, к радости его жителей, на всем протяжении смуты оставался в стороне от крупных сражений и, благодаря этому, уцелел. У танских властей город не ассоциировался с именем Ань Лушаня и Ши Сыминя – мало ли где находилась ставка этих смутьянов! – и потому не был разрушен в назидательных целях.

После восстания Ань Лушаня, плавно перетекшего в восстание Ши Сымина, иначе говоря, после падения недолго существовавшей империи Янь, город и область Ючжоу стали фактически независимым фанчжэнем, которым управляли цзедуши, лишь номинально признававшие власть танского императора. Их лояльность выражалась в почтительном отношении к Сыну Неба на словах, а дела они вершили без оглядки на Чанъань. Императорам, не желавшим обострять отношения со своими ставленниками до новой смуты, приходилось мириться со сложившимся положением дел. Этот феномен в китайской историографии носит название «фанчжэнь гэцзюй» («сепаратизм городов-застав»). С имперской точки зрения фанчжэнь гэцзюй был безусловно вредным явлением, расшатывающим государственные опоры, но для «городов-застав» он был полезен, поскольку превращал их из окраинных оплотов империи в столицы местных государств, пусть и небольших, но недаром же говорится, что крестьянин, имеющий свой надел, счастливее императорского слуги, у которого нет ничего своего, кроме жизни. Однако у каждой вещи, как известно, есть изнанка: независимые правители фанчжэней постоянно воевали между собой со всеми вытекающими отсюда последствиями. Нет в жизни совершенства, и ничего с этим поделать нельзя…

Неизвестный художник. Ань Лушань

В 907 году последнего танского императора Цзин-цзуна, от рождения звавшегося Ли Чжу, принудил к отречению от престола военачальник Чжу Цюаньчжун, провозгласивший себя императором новой династии Поздняя Лян. Ючжоу при этом остался независимым – его цзедуши Лю Шоугуан четырьмя годами позже провозгласил себя императором очередной династии с названием Янь[75], просуществовавшей до 923 года. Это государство было сокрушено знатным тюрком-шато[76] Ли Цуньсюем, основавшим на руинах Янь династию Поздняя Тан. Во избежание путаницы историки называют государство Лю Шоугуана, прославившегося своей жестокостью, Цзе Янь («Жестокая Янь») по имени жестокого тирана Цзе, последнего правителя мифической древней династии Ся[77].

Период с 907 по 960 годы, начавшийся с падения династии Тан и закончившийся основанием династии Сун, называют Эпохой пяти династий и десяти царств. За это время на севере страны сменили друг друга пять династий, а на юге было основано свыше десяти независимых царств, к которым добавлялись независимые наместничества.

С 907 по 923 год город Ючжоу, как уже было сказано выше, находился под властью династии Цзе Янь, а затем перешел под власть династии Поздняя Тан, просуществовавшей до 936 года. Территория, находившаяся под контролем династии Поздняя Тан, была значительно больше территории Поздней Лян. Практически весь Северный Китай оказался под властью тюрок-шато.

В 936 году Ши Цзинтан, зять Ли Сыюаня, сводного брата и преемника Ли Цуньсюя, при поддержке киданей сверг своего тестя и основал тюркскую династию Поздняя Цзинь. По сути, Ши Цзиньтан был марионеткой в руках Елюя Дэгуана, второго правителя государства Ляо, основанного киданями на территории Северо-Восточного Китая в 907 году. За помощь Ши расплатился землями, отдав киданям шестнадцать приграничных областей, среди которых была и область Ючжоу. После смерти Ши Цзинтана его преемник Ши Чунгуй попытался обрести самостоятельность, чем спровоцировал вторжение киданей, приведшее к падению династии Поздняя Цзинь в 947 году.

В том же году умер Елюй Дэгуан, получивший храмовое имя Тай-цзун, положенное второму императору династии. На некоторое время внимание киданей было отвлечено от цзиньских владений, чем воспользовался военачальник Лю Чжиюань, тоже происходивший из шато. Он провозгласил основание государства, вошедшего в анналы истории как Поздняя Хань, но шестнадцать приграничных областей при этом остались у киданей. Поздняя Хань просуществовала всего три года. Лю Чжиюань умер вскоре после основания династии, его преемником стал малолетний сын, которого в начале 951 года сверг военачальник-китаец Го Вэй, провозгласивший себя императором династии, известной как Поздняя Чжоу.

В 960 году командующий чжоуской императорской гвардией Чжао Куанъинь провозгласил себя императором новой династии Сун.

Шестнадцать приграничных областей продолжали оставаться под властью киданей…

В танскую эпоху жители города Ючжоу и всего Северного Китая познакомились с рисом, который уже давно выращивали на Юге. Испокон веков китайцы выращивали так называемые Пять зерен – метельчатое просо, клейкое просо, пшеницу, кунжут и бобовые. Просо неприхотливо, весьма засухоустойчиво и удобно в хранении, поэтому неудивительно, что оно стояло на первом месте среди сельскохозяйственных культур. Но благодаря прогрессу сельского хозяйства, обусловленного стабильностью и развитием ирригационных систем в правление династии Тан, основной сельскохозяйственной культурой на Севере стала пшеница.

«Цветок риса хочет дождя, а цветок пшеницы хочет ветра», – гласит старинная народная мудрость. В наши дни в Северном Китае выращивают рис (преимущественно длиннозерный сорт индика), но он в местном сухом и нежарком климате растет гораздо хуже, чем на Юге. А еще китайцы говорят: «Если в семье мало рук, то надо сажать пшеницу, а если рук много, то надо сажать рис». Выращивание риса – крайне трудоемкий процесс, для оценки которого можно сравнить хотя бы высевание пшеницы и риса. Если пшеничные зерна разбрасываются по свежевспаханной земле, то с рисом приходится повозиться – на заливаемые водой поля пересаживается пророщенная рассада, которой нужно около месяца провести на грядках для того, чтобы должным образом окрепнуть. Пересаживают рассаду гнездами, по три-четыре ростка… Да, в наше время существуют сорта риса, которые можно высевать зернами, но мы сравниваем традиционные методы, уходящие корнями в глубокую древность. Зато по части урожайности рис втрое или вчетверо превосходит пшеницу. Так что там, где рис растет хорошо, – в жарком и влажном климате – ему отдается предпочтение. К тому же система рассадного возделывания риса позволяет собирать урожай как минимум два раза в год, а то и три!

Кстати говоря, столь популярные в Китае блинчики стали популярными в танскую эпоху. Ароматные яичные блинчики с зеленым луком – одна из визитных карточек пекинской кухни.

Пекинские блинчики может приготовить на скорую руку даже человек, знакомый лишь с азами кулинарии, это вам не утка по-пекински. Хотите попробовать? Хорошо!

Тогда возьмите четыре куриных яйца и взбейте их в глубокой посуде вместе с полутора стаканами воды и щепоткой соли. Посуда должна быть тщательно вымыта, поскольку даже микроскопическая капелька жира не позволит яйцам подняться и образовать пышную пену. Пары минут интенсивного орудования венчиком будет вполне достаточно. Всыпьте во взбитую массу шесть или семь ложек просеянной пшеничной муки, регулируйте количество муки с таким расчетом, чтобы получить негустое блинное тесто, ведь нашим блинам положено быть тонкими. Затем добавьте в тесто две столовые ложки растительного масла (лучше брать рафинированное, поскольку для аромата будет достаточно зеленого лука) и мелко нарезанный зеленый лук – от трех до пяти стеблей без белой части. Секрет этих блинчиков заключается в луке – он должен быть вкусным, сладковатым, без избыточной резкости! Перемешайте тесто и дайте ему постоять четверть часа в тепле, чтобы лук поделился с тестом своим вкусом.

Остался заключительный аккорд – испечь блинчики на хорошо нагретой сковороде (не более чем по минуте с каждой стороны!). Если желаете полной аутентичности, то возьмите чугунную сковороду.

Что можно завернуть в блинчик? Всё что душе угодно, никаких ограничений не существует. И не забудьте про соевый соус!

Китайские яичные блинчики

К началу X века в долине реки Ляохе на юге Маньчжурии сложилась племенная конфедерация киданей во главе с выборным цзуу кэханом (каганом). В начале 907 года один из киданьских племенных вождей по имени Елюй Амбагай, также известный как Абаоцзи, сместил кагана из ослабевшего рода Яонянь и стал новым правителем конфедерации. Весной 916 года Абаоцзи принял титул императора[78] государства киданей, которое китайские хронисты называли Циндань-го. Второй сын и преемник Абаоцзи, Елюй Яогу, более известный под своим китайским именем Дэуган, после разгрома империи Поздняя Цзинь в 947 году переименовал свое государство в Великое Ляо[79], и это название оно носило до падения в 1125 году.

Государствам, которые основывали кочевники, была свойственна активная завоевательная политика, и кидани не стали исключением из этого правила. Утверждая свое влияние в степях, Великое Ляо стремительно разрасталось и на пике своего могущества простиралось от подножия Монгольского Алтая[80] на западе до реки Уссури на востоке и от Желтого моря на юге до реки Аргунь на севере. Опорными пунктами киданьской власти в столь обширном государстве служили города, где проживало оседлое население. При этом знатные кидани, включая и императора, предпочитали жить внутри городских стен в своих роскошных шатрах. По этой причине строительство в государстве киданей не получило большого развития.

Главным городом киданей был Ляошанцзин («главная столица Ляо»), расположенный на юго-востоке Внутренней Монголии близ слияния рек Шали и Уэрджимулун. Этот город был основан Абаоцзи в 918 году под названием Хуанду («столица империи»), а двадцатью годами позже его переименовали в Ляошанцзин. Земляные городские стены образовывали квадрат, периметр которого составлял шесть тысяч четыреста метров. Перед южными, западными и северными воротами, то есть со всех потенциально опасных сторон, были возведены дополнительные укрепления. Строительство толстых земляных стен не требовало больших инженерных познаний, но было весьма и весьма трудоемким делом.

Город делился на две части – киданьскую, где стоял императорский дворец, окруженный административными зданиями, и китайскую, застроенную одноэтажными глинобитными домами. Китайцы поддерживали город в порядке, занимались ремеслами и обслуживали останавливавшуюся в городе киданьскую знать. Северо-западная часть киданьского города не была застроена, поскольку предназначалась для разбивки шатров.

В китайской историографии укоренилось мнение, согласно которому взаимоотношения киданей и Китая (именно «Китая», а не «китайцев», поскольку речь идет о более высоких материях, нежели отношения между отдельными людьми) рассматриваются в следующем ключе.

Первое – кидани были для Китая постоянной угрозой, перманентным источником беспокойства.

Второе – Китай оказывал благотворное воздействие на всех соседей-кочевников, в том числе и на киданей, но невежественные варвары не могли воспринимать китайскую культуру должным образом, потому что они признавали только материальные ценности, при этом полностью игнорируя духовные.

Если исходить из сказанного, то жизнь ханьского населения шестнадцати приграничных областей под властью киданей представляется беспросветным угнетением. Конечно же, пребывание под чужеземцами, имеющими свои ценности и свои законы, создавало для китайцев определенные сложности, но, пожалуй, не стоит слишком сгущать краски.

Начнем с того, что обе стороны (да, представьте и кидани тоже) не считали войну и покорение соседа единственным способом решения возникавших между ними проблем.

В отличие от того же Чингисхана, подавляющее большинство китайских императоров не стремилось к покорению всех земель, до которых только можно было дотянуться. Дипломатии китайцы придавали гораздо большее значение, нежели войне, поскольку дипломатия обходится гораздо дешевле и вдобавок способствует развитию торговли. Но китайская внешняя политика, основанная на конфуцианских иерархических принципах, не предполагала выстраивания равноправных отношений с соседями. Китай, как Великое Срединное государство, мог выступать только в качестве отца-сюзерена для других государств, и этому правилу придавалось очень большое значение. Неважно, как складывалась ситуация и какими на деле были отношения, важно выражение сыновнего почтения к Сыну Неба.

Ху Гуй. Кидани используют соколов для охоты. X век

Кидани, имевшие большой опыт общения с другими народами, были сторонниками справедливой «равноправной» дипломатии. Киданям было трудно понять, почему их предводитель должен признавать себя «почтительным сыном» китайского императора, не имеющего никакой реальной власти над ними. И вообще, какой смысл заключать союзы, ставящие тебя в зависимое положение? Примечательно, что кидани продолжали придерживаться принципов равенства сторон и тогда, когда их государство было сильнее китайской империи Сун.

Разница между ханьским и кочевым менталитетами тоже создавала проблемы. Если кочевники ценят прямоту и немногословность, то для китайцев прямое выражение несогласия равнозначно хамству. Говоря собеседнику «нет», китаец унижает его, а в дипломатии подобный подход не приветствуется. Вместо прямого отказа лучше сказать что-то вроде «давайте обсудим это позже». Столь же оскорбительной может стать и немногословность, ведь классические правила вежливости предписывают всячески возвышать собеседника и принижать себя. Что могли подумать кидани о китайцах, которые рассыпались в похвалах и не выражали несогласия с тем, что было им сказано, а затем поступили так, как считали нужным? Только одно – что китайцы лицемерны и лживы. А что могли подумать китайцы о киданях, которые при обращении к собеседнику не утруждаются перечислением всех его титулов и вдобавок могут сказать ему «Нет, нам это не подходит», да еще и грубым тоном? Только одно – что с бескультурными варварами невозможно разговаривать, они понимают только язык оружия.

В первой половине II века до н. э. известный философ Цзя И, служивший при дворе ханьского императора Вэнь-ди, сформулировал принципы «гуманного приобщения варваров к цивилизации», известные под названием «Трех норм и пяти прельщений» («сань бяо у эр»).

«Три нормы» предписывали императору:

– поддерживать доверие «варварских» правителей дружественными речами;

– уверять «варваров» в том, что их лица и одежды приятны взору;

– восхищаться «варварской» культурой.

«Пять прельщений» предполагали:

– одаривание «варваров» одеждой и содействие их послам в дороге;

– вкусное угощение, представления с музыкой и танцами, обеспечение женским вниманием;

– предоставление «варварам» места для проживания в столице империи и снабжение их провизией;

– оказание «варварам» всяческих знаков внимания.

Неизвестный художник. Философ Цзя И. 1750-е

Так, влияя на чувства, предполагалось завоевывать сердца «варваров», чтобы навязать им вассальный статус. С основанием империи Ляо политика китайских правителей по отношению к киданям не претерпела коренных изменений, но, по мере усиления Ляо, становилась все более гибкой. В то же время кидани после обретения государственности столкнулись с множеством проблем, решение которых им могли подсказать китайцы, имевшие большой опыт государственного строительства. Взаимодействие культур – процесс широкий. Вместе с полезными сведениями и навыками кидани перенимали определенные представления и традиции китайцев, а китайцы, в свою очередь, ближе знакомились с обычаями киданей.

Ханьское население шестнадцати приграничных областей, находившихся под контролем Ляо, не воспринималось киданями в качестве врагов и не подвергалось целенаправленным гонениям. В целом можно говорить о федерации, которую составили северное кочевое государство и южные земледельческие ханьские области. Польза была взаимной – северяне учились у южан и использовали их в качестве ценных специалистов, а южанам протекторат Ляо обеспечил защиту от потрясений, которыми сопровождалась «Эпоха пяти династий и десяти царств». «Не думай о девизе правления[81] думай о том, чтобы чашка твоя была полна риса», – гласит старая народная мудрость. Какая разница в том, куда отправлять собранные налоги – в Чанъань или в Ляошанцзин? Главное, чтобы жизнь была спокойной и сытной. Для жителей шестнадцати областей ханьская власть была привычной и знакомой до мельчайших деталей, но в смутное время лучше быть с тем, кто сможет уберечь тебя от бед.

Особенно выгодным ляоссккий протекторат оказался для города Ючжоу, который возвысился до ранга столицы государства.

В 938 году Елюй Дэгуан решил сделать Ючжоу южной столицей своего государства и переименовал город в Нанкин Юдуфу[82]. Южносунский сановник Е Лунли в своей «Истории государства киданей» («Цидань го чжи»), написанной по повелению императора Сяо-цзуна в 1180 году, сообщает о Нанкине следующее: «Большой императорский дворец выглядит величественно. В северной части города находятся рынки, торгующие всеми дарами земли и моря. Здешние буддийские храмы, пристанища монахов, превосходят все прочие, что есть на севере. Здешние узорчатые шелковые ткани и изделия из шелка считаются лучшими в Поднебесной. На плодородной почве этих мест произрастают разнообразные овощи, фрукты и злаки. О тутовых деревьях, кудрании[83], конопле, пшенице, овцах, свиньях, фазанах и зайцах и говорить нечего [так этого здесь много]. Вода здесь хороша, а почва отличается плодородием. Население этих мест владеет многочисленными ремеслами. Одаренные посвящают себя изучению книг, а те, кто уступает им [в одаренности], усердно совершенствуются в верховой езде и стрельбе из лука».

Южную столицу окружала стена, протяженностью в тридцать шесть ли и высотой в девять метров. В верхней части стены ее ширина составляла четыре с половиной метра. Стену окружали три ряда рвов, а дополнялась оборона башнями, которых на стене было свыше девятисот. Можно сказать, что по представлениям того времени город был защищен очень хорошо, и это неспроста – ведь Южная столица была близка к границе с Китаем.

На каждой из сторон стены имелось по двое ворот. Согласно киданьским представлениям о доминировании Востока, главными воротами были восточные. Внутренний город, находившийся в юго-западной части столицы, занимала императорская резиденция с основными храмами, главным из которых считался уже знакомый читателям храм Фаюань.

Учреждение Южной столицы было не прихотью императора, а насущной необходимостью. Шестнадцати присоединенным областям, составлявшим ханьскую автономию государства Ляо, был нужен свой центр, который мог бы осуществлять управление регионом сообразно местным представлениям. В 1012 году название столицы изменили на «Нанкин Сицзиньфу» из-за переименования области.

Южная столица находилась на территории пекинского района Сюаньу, упраздненного в 2010 году, – территория Сюаньу стала южной частью района Сичэн[84]. В погожий день можно прихватить с собой «Историю государства киданей» и отправиться на прогулку по тем местам, где когда-то киданьские воины покупали оружие ханьских мастеров и выбирали шелковые материи для подарка женам и матерям. «Неважно, что все проходит, важно, что оно было», – сказал кто-то из древних мудрецов и был абсолютно прав.

Киданьская погребальная маска

«Нюйчжэни издревле обитали в горах, что расположены восточнее реки Хуньтунцзян[85], иначе говоря – в верховьях реки Ялушуй[86], – говорится в «Истории государства киданей». – На востоке земли нюйчжэней омывало море, на юге они соседствовали с государством Гаоли[87], на западе они граничили с государством Бохай[88], а на севере доходили до кочевий шивэйцев[89]. В древности в этих местах жили сушени[90]. Земли нюйчжэней простирались на несколько тысяч квадратных ли и проживало здесь более ста тысяч семей. Верховного правителя над ними не было, а были вожди, возглавлявшие отдельные кочевья. В землях нюйчжэней много лесистых гор, а почвы позволяют выращивать зерно и коноплю. Добывают там женьшень, воск, северный жемчуг, самородное золото, кедровые орехи и белый аконит[91], выделывают тонкое полотно. Из птиц водятся орлы, ястребы и серые соколы из приморских восточных земель. Из животных много рогатого скота, лошадей, оленей, диких собак, белых кабанов, темных белок и соболей. Со временем нюйчжэни попали под контроль киданей, которые ставили им вождей, чья власть передавалась по наследству. Вдобавок в районе Чанчунь было учреждено северо-восточное военно-контрольное управление, в области Хуанлун – управление главнокомандующего войсками и в области Сяньчжоу – управление сянвэня[92] для удержания нюйчжэней в покорности… Желтоголовые нюйчжэни живут в горах… Желтоголовые нюйчжэни грубы, свирепы и не дорожат своей жизнью, перед каждым сражением кидане надевают на них тяжелые латы и отправляют вперед. У всех их желтые усы, зрачки глаз преимущественно черные, но нередко встречаются и светло-желтые».

Гравюра на дереве с изображением чжурчэньского воина. XV век

В 1113 году во главе чжурчжэньского племенного союза ваньянь, кочевавшего в бассейне Амура, встал сорокапятилетний вождь Агуда, который начал процесс объединения разрозненных чжурчжэньских племен под своей властью. Метод Агуды был прост: сначала он предлагал союз, а если предложение отклонялось, то добивался своего силой. Объединенные племена успешно воевали с южным соседом, корейским государством Когурё. Усиление чжурчжэней вызывало беспокойство у правителей государства Ляо, привыкших считать чжурчжэней своими вассалами (недаром же говорится, что к власти и богатству привыкаешь сразу). Кидани всячески пытались сеять раздоры между чжурчжэньскими вождями, но не особо преуспели в этом. Неизвестно, какими изначально были планы Агуды и собирался ли он вообще покорять государство Ляо, но жизнь повернулась таким образом, что выбора у него не оставалось.

В 1114 году на обрядовом празднике, называемом «Днем первой рыбы»[93], который на Камчатке и в Приамурье отмечается в середине июня по сей день, Агуда отказался танцевать перед киданьским императором Елюем Яньси, иначе говоря – отказался подтвердить свой вассалитет. Этот инцидент послужил поводом к началу войны, растянувшейся на десять с лишним лет и закончившейся падением киданьской империи Ляо, чье место заняла чжурчжэньская империя Цзинь, основание которой Агуда провозгласил в 1115 году, приняв императорский титул. По-чжурчжэньски империя называлась «Анчун», что соответствовало китайскому названию «Цзинь» («Золотое»). «Железо-ляо крепко, но ржавеет и крошится, – сказал Агуда. – А золото-цзинь не ржавеет и вдобавок оно больше подходит к родовому белому цвету Ваньянь».

Неизвестный художник. Ваньянь Агуду. 1120-е

В войне с киданями с 1120 года чжурчжэням оказывала поддержку империя Сун, для которой кидани были, что застрявшая в горле кость. Впрочем, чжурчжэни оказались точно такой же костью – едва покончив с Ляо они обратились против Сун в союзе с тангутским государством Си Ся[94].

В северо-западном пекинском районе Хайдянь среди прочих вузов находится Пекинский университет иностранных исследований, созданный в 1941 году как Русский институт при Яньаньской школе иностранных языков[95]. Преподаватели этого университета часто вспоминают Ваньянь Агуду и ставят его в пример студентам. Казалось бы, какая связь может существовать между средневековым чжурчжэньским вождем и изучением иностранных языков? Но связь есть, причем прямая. Не все чжурчжэньские вожди были готовы поддерживать Агуду в борьбе против империи Ляо, которая в начале цзиньско-ляоской войны выглядела несокрушимой твердыней. Предводители многих племен требовали от Агуды заключения мира с киданями, и это требование невозможно было игнорировать. Но также было невозможно остановиться в начале пути, поскольку нельзя отступать, раздразнив тигра. Агуда, хорошо знавший и киданьский язык, и китайскую письменность, пошел на хитрость. Он написал Елюю Яньси письмо с предложением мира и мольбой о пощаде, но при этом использовал оскорбительные для императорского величия выражения. Однако же для чжурчжэньских вождей, владевших только своим языком, вызывающий тон письма Агуды был недоступен – они усвоили только буквальный смысл, который Агуда донес до них в переводе. Уловка сработала – взбешенный невероятной дерзостью Елюй Яньси издал сюаньянь[96], призывавший к поголовному истреблению чжурчжэней. Ознакомившись с содержанием этого документа, чжурчжэньские вожди поклялись Агуде, что будут с ним до падения империи Ляо. Знать иностранные языки весьма полезно.

У чжурчжэней главенство в роду и престол наследовались по горизонтали – от старшего брата к младшему. Самому младшему брату наследовал старший сын старшего брата, а далее передача вновь шла по горизонтали. В 1123 году, после смерти Агуды, получившего храмовое имя Тай-цзу, на цзиньский престол взошел его младший брат Уцимай.

Империя Сун считала Шестнадцать приграничных областей исконно китайскими территориями и на правах союзника предъявляла на них претензии – верните наши земли в благодарность за поддержку против киданей. Но, покончив с Ляо, Уцимай решил «подергать за бороду» восьмого сунского императора Хуэй-цзуна. В начале 1126 года чжурчжэньское войско переправилось через Хуанхэ и осадило сунскую столицу Бяньцзин (современный Кайфын)[97]. Со страху Хуэй-цзун отрекся от престола в пользу своего сына, известного как император Цинь-цзун, однако в тот раз чжурчжэням не удалось взять город «с наскоку», а осаду они не могли вести по причине отсутствия осадных орудий. Но в начале следующего года чжурчжэни вернулись со всем необходимым для осады, захватили Кайфэн, разграбили его, а заодно пленили Хуэй-цзуна и Цинь-цзуна вместе со всем императорским двором. Девятому сыну Хуэй-цзуна удалось бежать на юг, где он провозгласил себя новым сунским императором, вошедшим в историю под храмовым именем Гао-цзун. С воцарения Гао-цзуна начался второй период сунской истории, который историки называют Южной Сун. Затяжное противоборство между Цзинь и Сун завершилось в 1141 году подписанием Шаосинского мирного соглашения, по которому все бывшие сунские территории, лежавшие к северу от линии Циньлин – Хуайхэ, перешли к империи Цзинь, а Гао-цзун признал себя цзиньским вассалом и обязался ежегодно выплачивать дань.

Неизвестный художник. Гао-цзун. XII век

Мир с Сун был заключен при третьем цзиньском императоре по имени Хэла, который был сыном Шэнго, старшего сына Агуды. Уцимай назначил Хэла своим преемником в обод традиционного для чжурчжэней «горизонтального» порядка престолонаследия, и сам Хэла в 1142 году тоже отступил от традиций, назначив наследником престола своего новорожденного сына Цзианя. Цзиань умер во младенчестве, но дело не в этом, а в том, что нарушение порядка престолонаследия вызвало недовольство у Дигуная, младшего брата императора. Опасаясь того, что у Хэла может родиться новый кандидат на престол, в конце 1149 года Дигунай убил брата и начал править сам.

Новому императору потребовалась новая столица, величие которой было бы связано только с ним одним, а не с его предшественниками. В 1151 году Ваньянь Дигунай приказал перенести столицу Цзинь из Шанцзина («Верхняя столица»)[98] в Нанкин, который при этом был переименован в «Чжунду Дасинфу» («Центральная столица»)[99]. Статус города достиг пика – Чжунду стал столицей крупной империи, вассалом которой была Южная Сун!

За короткий срок площадь города увеличилась вдвое. Если взять карту современного Пекина, то Чжунду уместится внутри области, ограниченной на северо-востоке районом, прилегающим к станции метро «Сюаньвумэнь», на западе – Западным железнодорожным вокзалом и Второй кольцевой дорогой на юге. По меркам того времени Чжунду был истинным мегаполисом. На участке между районом Гуанъаньмэнь и парком Дагуаньюань[100], в самом центре города, находился дворцовый комплекс[101], а в 1179 году двоюродный брат и преемник Дигуная Ваньянь Улу, также известный под храмовым именем Ши-цзун, построил к северо-востоку от столицы загородный дворец Данин, на территории которого сейчас находится парк Бэйхай, прежде служивший императорским садом[102].

Также император Улу начал строительство гранитного арочного моста через реку Юндинхэ[103], известного как мост Лугоу, но завершать строительство пришлось императору Ваньянь Мадагэ, внуку и преемнику Улу, который взошел на престол в начале 1189 года и оставил его в конце 1208 года. Украшением моста являются изваяния львов, которых сопровождают миниатюрные львята. Сколько львов было изначально, никто не знает, но в цинскую эпоху их количество было доведено до шестисот двадцати семи, а ныне осталось около пятисот. Львы должны были отгонять злых духов и прочую нечисть, а защиту от людей обеспечивала крепость Ваньпин, возведенная у восточного конца моста. Длина моста составляет около двухсот шестидесяти шести метров, а ширина – немногим более девяти метров, так что для XII века это был большой мост, да притом еще и каменный.

Мост Лугоу более всего прославился тем, что 7 июля 1937 года здесь началась Вторая японо-китайская война, поэтому в крепости сейчас находится музей, посвященный этому масштабному конфликту. Но не только этим примечателен мост Лугоу. У вдумчивых читателей непременно возникнет вопрос – зачем понадобилось возводить столь совершенный мост, защищенный мощной крепостью, в двадцати с лишним ли к юго-западу от столицы? Дело в том, что на территории современного пекинского района Фаншань, путь к которому лежит через Юндинхэ, находился императорский некрополь, в котором покоились семнадцать цзиньских правителей, в том числе те, чьи останки были перенесены сюда из Шанцзина. Пятый цинский правитель Айсиньгьоро Хунли, известный по девизу своего правления как император Цяньлун[104], в 1785 году основательно перестроил мост Лугоу и увековечил память об этом посредством трех стел, две из которых стоят на восточном конце моста, а одна – на западном. Наиболее интересна одна из восточных стел, на которой высечена каллиграфическая надпись, увековечившая мысли Цяньлуна о предрассветной луне над Лугоу, которые родились у императора при созерцании моста.

Мост Лугоу. 1266

Внешние стены Чжунду имели тринадцать ворот, что не очень-то укладывалось в правила симметрии, которых придерживались китайские зодчие (а именно они и строили чжурчжэньскую столицу). В наиболее важной северной стене, обращенной к условной колыбели чжурчжэней, ворот сделали четыре, а во всех прочих стенах – по три. Чжурчжэни хорошо разбирались в фортификации, и потому их городские стены представляли собой довольно сложную оборонительную систему, а не просто высокий насыпной вал, окруженный рвом. Башни ставились часто, с таким расчетом, чтобы каждый пристенный участок находился под обстрелом с двух сторон; всего же башен было около девятисот. Перед основной стеной могла сооружаться вспомогательная, пониже. Также дополнительные полукруглые стены ставились возле городских ворот. Предворотные стены не только служили дополнительным препятствием, но также не позволяли подводить к воротам крупные тараны, для чего проходы в предворотных стенах делались узкими и низкими. Дополнительно ворота защищались стенными выступами, с которых очень удобно было вести обстрел, бросать на головы осаждающим камни, лить кипяток или же горячее масло. Что же касается защитных рвов, то они опоясывали город тройным кольцом. Можно сказать, что по представлениям того времени Чжунду был защищен идеально.

«Спокойствие, достаток и дети – вот три благословения Неба», – говорят китайцы. Население цзиньской столицы и ее окрестностей росло подобно бамбуку[105], как за счет естественного воспроизводства, так и за счет притока со стороны. За восемьдесят лет, с 1125 по 1205 год, число жителей Чжунду выросло в пять раз и составило четыреста тысяч человек, а население окрестностей города, при схожих темпах роста, превысило полтора миллиона человек.

Ваньянь Дигунай, сделавший Нанкин центральной столицей своего государства, высоко ценил опыт, накопленный китайцами за свою многовековую историю, и всячески старался ослабить влияние своих родичей, чтобы те не мешали ему править. Поэтому он перестроил систему управления империей по китайскому образцу и вообще полностью перестроил уклад жизни подданных по китайскому образцу. Так что Чжунду был не чжурчжэньским городом, а китайским – китайской столицей китайской империи, основанной чжурчжэньским вождем.

Ваньянь Дигунай, положивший начало возвеличиванию Нанкина-Чжунду, одновременно поспособствовал и падению города. Предшественником Чингисхана в роли объединителя монгольских родов был Амбагай-хахан, кстати говоря, имевший с Чингисханом общие корни. Для империи Цзинь объединение монгольских племен под властью Амбагая было настолько же опасным, как и объединение чжурчжэней под властью Ваньянь Агуды для империи Ляо. Дигунаю удалось нейтрализовать угрозу с помощью татар, которые в то время были одним из сильнейших монгольских племен. Татары посредством коварства схватили Амбагая и доставили к Дигунаю, который, если верить широко известной версии, велел прибить монгольского хана к «деревянному ослу», проще говоря – деревянной скамье, восемьюдесятью железными гвоздями. Монголы этого не забыли, им вообще свойственна хорошая память, и весной 1215 года разрушили Чжунду до основания, предварительно полностью разграбив его. Но это был еще не конец всего…

Подробности – в следующей главе.

Отношения между монгольскими племенами и империей Цзинь обострились в середине XII века при Ваньянь Дигунае, который не только подверг жестокой и позорной[106] казни Амбагай-хана, но и совершал регулярные походы в северо-восточные кочевья монголов с целью сокращения численности монгольских воинов[107]. Монголы не оставались в долгу, так же регулярно нападая на цзиньские приграничные земли, но до поры до времени конфликт находился в условно «тлеющем» состоянии – накал страстей поддерживался, но в большой пожар не переходил.

Татары, в свое время пленившие Амбагай-хана, к концу XII века начали изрядно досаждать цзиньцам. Верные повсеместному древнейшему принципу «разделяй и властвуй», который использовался не только в Риме, цзиньские правители привлекли к борьбе с татарами кереитского[108] хана Тогорила и влиятельного племенного вождя Тэмуджина из монгольского рода Борджигин, который вошел в историю как Чингисхан. Примечательно, что будущий сокрушитель империи Цзинь на заре своего могущества получил в 1196 году от шестого цзиньского императора Ваньянь Цзина титул чаутхури, примерно соответствовавший титулу тысячника. Но десятью годами позже чаутхури Тэмуджин был провозглашен ханом всех монголов и стал зваться Чингисханом. Историки до сих пор спорят по поводу правильного перевода этого титула, но их дискуссии не имеют под собой основания, поскольку титул стал личным именем создателя великого государства, равного которому в истории человечества не было[109].

Анико. Чингисхан. Репродукция времен династии Юань. XIV век

Став повелителем всех монголов, Чингисхан первым делом покорил тангутское государство Си Ся, союзника Цзинь, которому чжурчжэни не были готовы помогать «до последней капли крови». В 1210 году тангутский правитель Сянцзун признал себя «правой рукой», то есть главным вассалом, Чингисхана и отдал ему в жены свою дочь Чахэ. Чингисхан, пока еще формально остававшийся цзиньским вассалом, совершенно не считался со своим сюзереном, седьмым правителем империи Цзинь Ваньянь Юнцзи, сыном императора Ши-цзуна. Поначалу хан монголов называл цзиньского императора «заурядным и нерешительным», а в начале весны 1211 года вторгся с большим войском в цзиньские пределы и за считаные месяцы разгромил все императорские войска. Уходя домой в конце года, монголы оставляли за собой разоренные обезлюдевшие земли, но пока еще Цзинь имела возможность сопротивляться монгольскому натиску, и Чжунду продолжал оставаться столицей некогда великой империи.

Тринадцатый сунский император Нин-цзун совершил ту же ошибку, что и его предки, надеявшиеся одолеть империю Ляо с помощью чжурчженей. Но если у чжурчжэней не было стремления завоевать весь мир, то монголы собирались скакать на своих неказистых, но очень выносливых лошадях «до последнего моря». Да, монголы помогли сунскому императору избавиться от цзиньского вассалитета, но уже в 1279 году они завершили завоевание Южной Сун, и Китай снова стал единым под властью очередных чужаков-«варваров».

Кидани создали империю, которую в скором времени сокрушили чжурчжэни. Чжурчжэни создали империю, которую в скором времени сокрушили монголы. Монголы создали империю, которую в скором времени сокрушили восставшие китайцы… Почему победители за короткий срок превращались в побежденных? В чем тут секрет?

Объединившись под властью сильной руки, кочевники представляли собой поистине несокрушимую силу. Жизнь, проводимая в седле, закаливала их – каждый взрослый кочевник был хорошо подготовленным воином. Пока велись завоевательные войны, кочевники были заодно, а главная сила, как известно, заключается в единстве. После прекращения активного завоевательного периода многие переходили к более комфортному оседлому образу жизни, постепенно утрачивая былые военные навыки, которые уже негде было оттачивать. Единство тоже оставалось в прошлом – при отсутствии одной общей цели разгорались междоусобные свары, да и расслоение прежде единого общества тоже имело место, ведь для одних завоевательные войны оказывались удачнее, чем для других, а кому-то они вообще ничего не приносили… Короче говоря, внуки несокрушимых воинов не могли сравниться со своими дедами, и с каждым поколением общество завоевателей становилось всё слабее и слабее. Вот и весь «секрет».

Неизвестный художник. Нин-цзун. XII век

«А Великая стена? – могут подумать сейчас некоторые читатели. – Неужели цзиньские правители не учли опыта своих предшественников и не попытались превратить стену в непреодолимое препятствие?» Может, им этого и хотелось, но для должной обороны стены, протянувшейся на многие тысячи ли, перманентно недоставало сил. На исходе лета 1211 года Чингисхан отправил один из своих туменов[110] к недавно построенной мощной крепости Ушапу, которая пала после непродолжительной осады. Овладев крепостью, монголы взяли заставу Байдэнчэн, расположенную к западу от Чжунду. Проход в стене был открыт… Имелся и еще один фактор, облегчавший монголам захват цзиньских крепостей. В непрестижном приграничье преимущественно служили воины «второго сорта» – кидани, тангуты, уйгуры, ханьцы, которые легко переходили на сторону монголов.

К началу 1213 года бо`льшая часть цзиньских земель оказалась под контролем монголов, но Чжунду пока еще продолжал оставаться императорской столицей. Весной 1214 года Чингисхан осадил Чжунду, но защитники хорошо укрепленного города вели себя благоразумно – оставались под защитой надежных городских стен, не выходя за их пределы для сражений с противником. Удивительно, но монголы из раза в раз с успехом применяли одну и ту же тактику – после недолгой осады города они имитировали свой уход, защитники города выходили для того, чтобы ударить в спину отступающему противнику, и тут монголы обрушивались на них всей своей мощью.

В 1214 году у стен Чжунду сложилась ситуация, которую шахматисты назвали бы «патовой», – монголы стояли у стен города, не имея возможности захватить его, а цзиньское войско не имело возможности заставить их убраться прочь. В монгольском войске часто наблюдались вспышки инфекционных болезней, чему способствовал уклад жизни монголов, которые никогда не мылись в воде, не стирали свои одежды и не мыли водой посуду. Вода, подобно огню, считалась божественной стихией, которую невозможно было осквернять грязью, а кроме того, болезни считались карой свыше и никак не связывались с антисанитарным образом жизни. Очередная эпидемия вынудила Чингисхана пойти на заключение мирного договора с цзиньским императором Ваньянь Сюнем, также известным как Сюань-цзун. Император откупился от монголов территориями, золотом, лошадьми и своей дочерью, которая стала одной из жен Чингисхана. И, конечно же, Сюань-цзуну пришлось признать монгольский сюзеренитет. Неизвестно, насколько император верил в прочность заключенного союза, но для Чингисхана то была всего лишь уловка, позволяющая выиграть время. Вскоре он потребовал от Сюань-цзуна уступки всех земель, лежавших к северу от Хуанхэ[111], в качестве компенсации за нарушение заключенного договора. Нарушение заключалось в намерении перенести столицу из Чжунду в расположенный южнее Кайфэн. По мнению Чингисхана, бегство императорского двора на юг означало готовность к продолжению войны.

В конце осени 1214 года монголы снова подступили к Чжунду, и на сей раз они были готовы вести осаду города до победного конца. Сами монголы осадными навыками не владели и осадных орудий не строили, но они привлекали к себе на службу тех, кто умел это делать, так что осада Чжунду велась по всем правилам тогдашнего военного искусства. После продолжительной осады, перекинувшейся на следующий год, Чжунду был взят, разграблен и разрушен. К сдаче защитников города вынудили голод и сознание безысходности своего положения – император Сюань-цзун бежал на юг задолго до начала второй осады и мысленно уже простился со всеми своими владениями, лежавшими к северу от Хуанхэ.

Правление династии Цзинь завершилось в 1234 году после взятия монголами Цайчжоу, последнего цзиньского оплота. Девятый цзиньский император Ваньянь Шоусюй, сын и преемник Сюань-цзуна, во время осады отрекся от престола в пользу своего племянника военачальника Ваньянь Чэнлиня. Когда монголы и помогавшие им в борьбе с Цзинь сунские войска ворвались в Цайчжоу, Чэнлинь погиб, а отрекшийся император повесился. «Не осталось ни ростка, ни корня», – говорят в подобных случаях китайцы.

В 1235 году третий сын и преемник Чингисхана Угэдэй развязал войну против Южной Сун, своего бывшего союзника. Кампания оказалась не очень-то удачной для монголов – добыча была хорошей, но сокрушить Сун не удалось. Весной 1238 года был заключен мирный договор, по которому четырнадцатый сунский император Ли-цзун признал себя монгольским данником и обязался ежегодно выплачивать двести тысяч слитков серебра и двести тысяч кусков шелка.

Сунским правителям немного повезло – из-за внутренних монгольских проблем покорение их империи было отложено, но недаром же говорится, что у любой, даже самой длинной дороги, есть конец. 19 марта 1279 года близ поселения Ямынь (южная часть провинции Гуандун) состоялось водное сражение, известное как Битва при Ямыне или Сражение на Жемчужной реке. Сунцы имели десятикратное численное превосходство над монголами, а сунских кораблей было раз в двадцать больше, чем монгольских, но… Но монголы были представлены только воинами, а на сунских кораблях было много гражданских лиц, в том числе и императорский двор – все остатки некогда великой империи сосредоточились в дельте Жемчужной реки. Монголы победили, уничтожив практически весь сунский флот. Видя, что сражение проиграно, чэнсян левой руки[112] Лу Сюфу схватил семилетнего императора Хуай-цзуна и прыгнул с тонущего корабля в воду. Европейцу поступок Лу Сюфу может показаться диким, но китайцы считают его выражением высшей преданности – верный Лу спас императора от позора плена и дал ему возможность избежать смерти от руки монгольского палача. Так пала Южная Сун, и весь Китай оказался под властью монголов.

У Чингисхана было много жен и детей, но наследниками отцовского достояния у монголов считались только сыновья от главной, то есть первой жены. Главная жена, которую звали Борте, родила Чингисхану четверых сыновей – Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя. Каждый из четырех получил от отца во владение большой удел, а своим преемником Чингисхан избрал третьего сына Угэдэя, человека здравомыслящего и неторопливого в решениях. Угэдэей правил всем государством, которое создал его отец, но два его брата и один внук Бату, сын Джучи, умершего раньше Чингисхана, были практически полноправными властителями своих уделов. К чему неизбежно вело подобное положение? Разумеется, к расколу единого монгольского государства…

Анико. Угэдэй. Репродукция времен династии Юань. XIV век

Согласно монгольским традициям, младший сын получал в наследство родовые отцовские владения, которыми для Чингисхана считались исконные кочевья монголов. Земля монголов досталась Толую. Старшим сыном Толуя от главной жены Соркуктани-беги был Мункэ (Менгу), дальше шел Хубилай, затем Хулагу, а младшим был Ариг-Буга. В 1251 году Мункэ стал четвертым великим ханом монголов и правил до своей кончины, наступившей летом 1259 года. Хулагу посвятил себя завоеванию Передней Азии. Хубилаю Мункэ отдал Северный Китай, а Ариг-Буга правил в земле монголов, как и положено младшему сыну.

После смерти Мункэ Ариг-Буга и Хубилай начали борьбу за ханскую власть, которая с каждым годом приобретала все более номинальный характер. Дело закончилось расколом – в конце весны 1260 года Хубилай был провозглашен великим ханом на курултае (съезде правящей элиты), созванном на юге Китая, а вскоре после того другой курултай, созванный, как предписывали традиции, в монгольских кочевьях, избрал ханом Ариг-Бугу.

Противоборство братьев закончилось весной 1264 года, когда Ариг-Буга предался в руки Хубилая и, что удивительно, не был казнен. Хубилаю не хотелось обострять отношения с той частью монгольской знати, которая поддержала Ариг-Бугу, и он предпочел доверить судьбу брата курултаю, до которого Ариг-Буга не дожил, скончавшись в начале 1266 года от какой-то болезни. Скоропостижная смерть от внезапной болезни наводит на мысли о возможном отравлении, но для нашего повествования судьба Агиг-Буги не имеет значения, нам важен Хубилай.

Власть Хубилая, ставшего единственным великим ханом монголов, по сути, распространялась только на его собственные владения, на территории, находившиеся под его прямым контролем. В 1269 году на курултае, состоявшемся в долине реки Талас[113], хан Золотой Орды (Улуса Джучи) Менгу-Тимур, правитель Чагатайского улуса Борак-хан и внук Угэдэя Хайду-хан признали независимость друг друга и договорились о совместном выступлении против великого хана Хубилая, если тот попробует говорить с ними на языке силы. Но Хубилай не собирался развязывать войну с сепаратистами – он собирал под свою руку все китайские земли, действуя по принципу «свое поле дороже всей остальной земли, раскинувшейся между четырьмя морями»[114]. Многое в этом направлении было сделано, оставалось только «раздавить змею в ее логове», то есть – покончить с Южной Сун, что было сделано в 1279 году, спустя десять лет после «сепаратистского» курултая, положившего конец единству монголов.

Анико. Хубилай. Репродукция времен династии Юань. XIV век

Основание новой империи Юань («Первозданная»), которая на монгольском называлась Их Юан Улс («Великое Юаньское государство»), Хубилай-хан провозгласил за восемь лет до сокрушения Южной Сун, в 1271 году. В умении выбирать название хану не откажешь – отбросив в сторону «золото», «процветание» и «могущество», он заострил внимание на первозданности, давая понять всем, что в истории человечества началась новая эпоха… Нет, не эпоха, а эра, Эра монгольского владычества.

Мог ли Хубилай предположить, что основанная им империя Юань не просуществует и столетия? Навряд ли, ведь во второй половине XIII века монголы находились на пике своего величия. До «последнего моря» они так и не дошли, но владения их простирались от Тихоокеанского побережья на востоке до Средиземноморья на западе.

К месту можно вспомнить старую китайскую мудрость, которая гласит, что «быстро нажитое богатство недолговечно»[115].

Авторы хроник представляют Хубилая умным и проницательным человеком, сведущим во многих науках и, в первую очередь, в военном деле. Уже с юных лет Хубилая называли Хубилай-сэчэном («Хубилаем Мудрым»), а такое прозвище у монголов заслужить нелегко.

Чингисхан, повелевавший доброй половиной подлунного мира или около того, преспокойно обходился без столицы. Зачем великому хану столичный город, если хан «сам себе столица» – где стоит ханская юрта, там и находится столица государства.

Да и зачем вообще повелителю всех монголов нужны города? Не лучше ли было превратить все завоеванные территории в пастбища и кочевать по их просторам? Собственно, поначалу Хулагу так и собирался поступить, но мудрые советники разъяснили ему, сколько блага может приносить государство, устроенное правильным образом, то есть – по китайскому образцу. Известны и размеры выгод, которыми советники прельщали хана, – только от цзиньских владений можно было ежегодно ожидать полмиллиона лян[116] серебра, восемьдесят тысяч кусков шелка и свыше четырехсот тысяч ши[117] зерна! Хубилай впечатлился и не стал обращать свои владения в степи. Более того, он озаботился строительством столицы, достойной его величия.

В 1256 году Хубилай-хан основал на территории Шилингольского аймака современной Внутренней Монголии город Кайпин, который вскоре был переименован в Шанду («Верхняя столица»).

Шанду располагался близ исконных монгольских кочевий, и, пожалуй, на этом преимущества Верхней столицы заканчивались, а вот недостатков у нее было много: и удаленность от большей части ханских владений, и отсутствие хороших дорог, как сухопутных, так и водных, а также пустынные окрестности. Если город стоит посреди чистого поля один-одинешенек, не окруженный пригородами, в которых живут крестьяне и ремесленники, то это означает, что все необходимое придется привозить издалека… Шанду кое-как годился для того, чтобы пережидать в нем жаркое китайское лето, но не более того. А вот Чжунду, расположенный примерно в трехстах километрах южнее, мог бы стать идеальной столицей Хубилай-хана, если бы не лежал в руинах. Воистину – внукам не раз приходится сожалеть о том, что сделали деды. Мало того, что город находился в населенной местности, так вдобавок он еще и лежал на границе между степями и Северо-Китайской равниной[119].

Восстанавливать город в точности на прежнем месте Хубилай не пожелал. Причина крылась не в том, что нужно было расчистить место для строительства от останков былой столицы чжурчжэней – рабочих рук в распоряжении хана имелось предостаточно. Но то место, на котором когда-то стоял Чжунду, нельзя было считать счастливым, ведь конец города был хуже некуда; на этом месте монголам могли досаждать духи тех, кто когда-то пал от монгольской стрелы или монгольского клинка – известно же, что неупокоенные духи не могут далеко отойти от места своей смерти.

Новый город, который Хубилай назвал Ханбалыком («Городом хана»)[120], был заложен в 1264 году к северо-востоку от руин Чжунду, у дворца, построенного в середине XI века цзиньским императором Ши-цзуном, он же – Ваньянь Улу. При строительстве было вырыто озеро и насыпан искусственный остров Цюнхуа («Остров Нефритового цветка»), на котором и возвели дворец. Ныне остров Цюнхуа находится на территории парка Бэйхай, и стоит на нем сорокаметровая Белая ступа («Бай Та»), которую дважды восстанавливали после землетрясений в 1679 и в 1976 году (обратите внимание на совпадение цифр в обеих датах, многие находят в этом скрытый смысл).

Чжоу Вэньцзюй. Люди в саду литературы. X век

Несмотря на некоторое смещение, город был отстроен практически на том же месте, или, если выражаться точнее, «в той же местности», поэтому все историки считают Ханбалык преемником Чжунду, а не новооснованным городом. «Барабанная башня» Гулоу, построенная в 1272 году как «Башня порядка», и ее сверстница «Колокольная башня» Чжунлоу указывают на центр Ханбалыка. Двадцать пять барабанов и семиметровый бронзовый колокол, весивший свыше шестидесяти тонн, использовались для подачи сигналов времени и честно исполняли свой долг до 1924 года, когда Китай перешел на западную систему времени[121].

Город строился в следующем порядке. Сначала были возведены мощные городские стены со всеми положенными укреплениями. Толщина стен составляла около двадцати четырех метров, а высота колебалась в пределах пятнадцати метров. Затем началось строительство дворцового комплекса, которое завершилось в 1274 году. В последнюю очередь строился непосредственно город. Этот этап строительства продолжался до 1285 года.

В роли руководившего строительством архитектора-планировщика выступал буддийский монах Лю Бинчжун, прозванный «пятиталантливым» за свои многогранные способности. Кстати говоря, Шанду тоже строил он и название «Юань» для империи предложил он. В хрониках говорится и о том, что принять китайские законы вместо монгольских Хубилаю предложил тоже Лю, но в это уже верится с трудом, поскольку в окружении хана-императора было много сторонников китайского образа жизни и конфуцианских традиций.

Лю Бинчжун поступил на государственную службу еще при чжурчжэнях, в 1233 году, и продолжал служить, когда у власти встали монголы. В определенный момент он решил оставить службу и стал монахом, но впоследствии вошел в число советников Хубилай-хана по рекомендации своего наставника. Главным помощником Лю Бинчжуна при строительстве Великой столицы был араб Амир ад-Дин, которого в Китае звали Ехейдиэрдином. Строительство велось согласно «Чжоуским ритуалам», только вот с городскими воротами вышло непропорционально – на северной стороне стены ворот было двое, а на трех прочих сторонах сделали по трое. При династиях Мин и Цин городские стены оставались на том же месте – столица прирастала пригородами, но сама не расширялась.

«Барабанная башня» Гулоу

А теперь, дорогие читатели, давайте ненадолго отвлечемся от нашего повествования и подумаем над двумя вопросами.

Вопрос первый: «Могли ли монголы считаться законными правителями Китая?».

Вопрос второй: «Если могли, то чем они обосновывали легитимность своего правления?».

Подсказка: «Небесный Мандат оставляем в стороне, не в нем дело, и на силу оружия не полагаемся, она в данном случае не может служить доводом».

Думаем ровно столько, сколько хочется, а затем продолжаем чтение.

Ответ: «Монголам удалось восстановить единство Поднебесной после продолжительного периода раскола, сопровождавшегося разорительными войнами, и это достижение давало им право на власть. Так, во всяком случае, считали сами монголы, первые иноземцы, которым удалось покорить весь Китай».

Вернемся к Ханбалыку. В 1271 году, после основания государства Юань, Хубилай-хан переименовал Ханбалык в Даду («Великую столицу») – империи, которую предполагалось строить по китайскому образцу, была нужна столица с китайским названием.

«Так как Чингиз-хан его разрушил, то Кубилай-каан пожелал благоустроить его во славу своего имени и основал рядом с ним другой город, имя которого – Дайду[122], так что они соприкасаются один с другим, – пишет в своем «Сборнике летописей» Фазлуллах Рашид ад-Дин, служивший при дворе первых Хулагуидов[123]. – Его крепостная стена имеет семнадцать башен; от одной башни до другой расстояние – один фарсанг[124]. Он так населен, что и снаружи [за крепостной стеной] построено зданий без числа. Из каждой области привезли различные фруктовые деревья и посадили там в садах и на баштанах. Большинство [из них] приносит плоды. Посреди того города он построил для своей ставки великолепный дворец и назвал его Карши[125]. Колонны и пол в нем целиком из мрамора, он очень красив и наряден; вокруг него четыре двора, один от другого на расстоянии полета стрелы. Внешний [двор] – для дворцовых слуг, внутренний – для сидения эмиров, которые собираются каждое утро, третий – для стражи и четвертый – для приближенных. Зимой каан живет в этом дворце… В Хан-Балыке – Дайду есть большая река[126], текущая с северной стороны, из пределов Чемчиала[127], где дорога в летовку. Есть и другие реки.

Лю Бинчжун. Энциклопедия «Санцай Тухуэй». 1607

За городом построили очень большой водоем, вроде озера. На нем построили плотину для того, чтобы спускать на него суда и кататься. Вода этой реки текла прежде по другому руслу и впадала в тот залив, который из океана доходит до Хан-Балыка. Так как около [города] залив был узок и суда не могли до него доходить, грузы привозили в Хан-Балык, навьючив на животных… Каан приказал вырыть большой канал и впустить в него воды упомянутой реки и нескольких других речек, выходящих из Карамурэна и тихо текущих через города по области. Из Хан-Балыка идут суда до Хинксая и Зейтуна, гавани Хиндустана и столицы Мачина, до которых сорок дней пути… Крепостной вал города Дайду построили из земли, так как обычай той страны таков: кладут две доски, между ними насыпают влажной земли и уминают [ее] большой дубиной, пока не затвердеет, доски отнимают – получается стена. Так как [там] выпадает много дождей, а земля той области рыхлая, то такая стена бывает крепкой. В конце [своей] жизни каан приказал привезти камни и хотел ту стену укрепить камнем, но скончался…»[128].

Под названием Даду город впервые стал столицей всего Китая, обрел то величие, которое сохраняет и поныне.

«Посреди четырех морей – шесть морей», – гласит загадка, связанная с Пекином. В центре Даду протянулась цепочка из шести рукотворных озер, образованных на месте реки Цзиньшуйхэ. В Великой столице озерам тоже полагалось быть великими, поэтому их прозвали «морями» – Северное море («Бэйхай»), Центральное море («Чжунхай»), Южное море («Наньхай»), Заднее море («Хоухай»), Переднее море («Цяньхай») и Западное море («Сихай»). Возле озера Бэйхай раскинулся одноименный парк. Объединенные протокой Чжунхай и Наньхай называются Чжуннаньхай, и это название сначала перешло к бывшему императорскому саду, на территории которого находились озера, а затем начало употребляться для обозначения высшего руководства Китайской Народной Республики, поскольку именно здесь располагаются офисы и резиденции руководства Коммунистической партии Китая (КПК) и Государственного совета КНР. Озера Хоухай, Цяньхай и Сихай находятся на территории парка Шичахай («Десяток земель и морей»). Сейчас это место отдыха, а при династии Юань Шичахай был коммерческим центром Даду.

Монгольские императоры жили к западу от озер-«морей» во дворцах Синшэн («Совершенное [Божественное] Процветание) и Лунфу («Возвышенное Благополучие»). А к востоку от озер стоял дворец Даньэй («Великие Покои»), предназначенный для Чжуншушэна («Центрального секретариата») и других имперских канцелярий. Весь дворцовый комплекс располагался в центре южной части Даду. К западу от него стоял храм, посвященный памяти императорских предков, а к востоку храм, в котором проводились важнейшие обряды, обеспечивавшие благо и процветания государства. Главным из этих обрядов было испрашивание хорошего урожая.

Лотосовый пруд не мог удовлетворить потребность Даду в воде, а других крупных водоемов поблизости не было. Состоявший на службе у Хубилая уроженец Синтая[129] по имени Го Шоуцзин построил тридцатикилометровый канал, по которому в Даду поступала вода из горного источника Байфу. Канал этот представлял собой сложное гидротехническое сооружение, оборудованное шлюзами для регулирования уровня воды. Кроме того, стараниями Го Шоуцзина до Даду был продлен Великий канал, соединявший речные системы Янцзы, Хуайхэ и Хуанхэ. Заодно Го провел реконструкцию канала, который пришел в упадок за то время, пока монголы воевали с чжурчжэнями и Южной Сун. По каналу было очень удобно доставлять продовольствие в быстрорастущий город, численность населения которого к середине XIV века доросла до миллиона человек, и еще два миллиона человек проживали в окрестностях.

В 1291 году Го Шоуцзин создал в столице водохранилище, известное под названием озера Куньмин. Это озеро, площадью свыше двух квадратных километров, ныне находится на территории летнего дворцового комплекса Ихэюань[130].

Помимо гидротехники, Го Шоуцзин был весьма сведущ в астрономии, занятия которой принесли ему мировую славу. Ему приписывают усовершенствование гномона[131] и изобретение ряда астрономических инструментов, знакомство с которыми настолько впечатлило немецкого астронома XVII века Иоганна Адама Шалль фон Белла, что он назвал Го «китайским Тихо Браге»[132]. Но Тихо Браге жил в XVI веке, а Го Шоуцзин родился в 1231 году и умер в 1316 году – три столетия отделяют китайского гения от европейского.

В 1280 году по велению Хубилая Го со своими помощниками составил календарь, в котором продолжительность года всего на двадцать шесть секунд отличалась от современного измерения. Более точный календарь имел огромное значение, и составить его Го помогли изобретенные им инструменты. Григорианский календарь с аналогичной продолжительностью года был введен в Европе тремя столетиями позже.

Го Шоуцзин учится у Лю Бинчжуна. Иллюстрация из книги

Занимался Го Шоуцзин и математикой, в частности, сферической тригонометрией[133], помогавшей решать астрономические задачи. Го был материалистом и не признавал астрологию, поскольку считал, что движение небесных светил не способно предсказывать события будущего.

У пекинского парка водно-болотных угодий Сихай стоит мемориальный музей Го Шоуцзина, построенный в 1988 году. У входа в музей посетителей встречает изваяние сидящего на камне Го. Правая рука великого ученого приподнята в приветственном жесте. «Посмотрите на мои дела и расскажите о ваших», словно бы говорит Го…

В пекинском районе Дунчэн («Восточный город»), хорошо известном гостям столицы по находящемуся здесь вокзалу[134], сохранилось много старинных исторических хутунов, узких и извилистых переулков, тянущихся с запада на восток. Извилистость хутунов помогает сдерживать движение потоков отрицательной энергии и злых духов, которые могут передвигаться только по прямой. Слово «хутун» появилось в период монгольского правления, и его принято считать искаженным монгольским словом «хотон» («город»).

Хутуны образованы домами, построенными по традиционному принципу сыхэюань («четыре [строения] с общим двором»), согласно которому четыре строения стоят по сторонам прямоугольного двора, обратившись фасадами внутрь. В переднем (северном) доме с выходящими на юг окнами живут хозяева, а два боковых здания, восточное и западное, предназначены для семей их сыновей или других родственников, но не для незамужних дочерей, которым нельзя показываться на глаза чужим; потому дочери жили в заднем (южном) здании, которое также использовалось для хранения ценных вещей. Этому зданию, единственному из четырех, дозволялось быть двухэтажным. Около заднего здания в пристройках располагались кухня и другие хозяйственные помещения, а также жила прислуга. Стены, обращенные наружу, были глухими, или же в их верхней части могли устраиваться редкие маленькие окошки, а большие окна выходили во двор. Сразу за входом во двор ставилась стена, которая обеспечивала приватность, – так с улицы было не видно двора, и, вдобавок, эта стена не позволяла злу проникать в жилище. Окна главного здания, в котором живут хозяева дома, ориентировались на юг, поэтому пекинские хутуны выстраивались по линии «восток-запад». Входные врата традиционно размещались в юго-восточном углу, поскольку такое размещение считалось благоприятным. Если заднее здание отделялось от трех остальных стеной, то внутренние ворота устраивались сбоку от внешних, чтобы не облегчать силам зла проникновение внутрь жилища. Внутренняя стена служила границей между «чистой» и «хозяйственной» зонами, между хозяевами и прислугой.

Жилища, устроенные по принципу сыхэюань, называют «пекинским двориком» или «пекинским квадратом». Сразу же напрашивается вопрос – а почему именно в Пекине сыхэюань получил такое распространение? Можно сказать и иначе – почему в других городах этот принцип строительства не был так популярен, как в Пекине?

Старые хутуны в центре Пекина. 2007

Во-первых, сооружение жилища по установкам сыхэюань было довольно затратным делом, и не каждая семья на периферии могла позволить себе такое «удовольствие» в виде небольшой усадьбы. Многим приходилось довольствоваться одиночными хижинами и утешаться пословицей «Богат тот, кому звезды не мешают спать»[135].

Во-вторых, столица была относительно безопасным городом с крепкими стенами и хорошо отлаженной системой охраны улиц. Каждый квартал по ночам обходили сторожа, а на сигнал тревоги или какой-то подозрительный шум прибегали стражники. Для того, чтобы чувствовать себя в столице спокойно, достаточно было вооружить слуг и совместно проживавших родственников, чтобы они могли дать отпор грабителям. А где-нибудь в Синьчжоу[136] обывателям приходилось сообща строить укрепленные поселения и сообща противостоять тем, кто покушался на их жизнь и имущество. Изолированный «квадрат» в таких условиях прижиться не мог.

В период Вёсен и Осеней в китайских городах начали внедрять весьма полезное новшество – закрытую квартальную систему. Для обеспечения безопасности кварталы обносили высокими стенами с единственными воротами, которые закрывались вечером. Стены дополнялись сторожами, которых жители квартала обычно нанимали за свой счет. У тех, кто слишком рано спешит уйти домой с вечеринки, могут с иронией спросить: «Разве ваш квартал снова стали запирать на ночь?».

Если заменить заднее здание стеной, то получится саньхэюань («три [строения] с общим двором»), упрощенная форма сыхэюаня. Но желательно не отказываться от четвертого здания, пусть оно получится маленьким, в один цзянь[137], но будет наличествовать, дабы мини-усадьба имела завершенный вид.

Что является главным в сыхэюане? Ответ: «северное здание», который сразу же приходит на ум, неверен, поскольку главным в сыхэюане является двор. Пространство двора – воплощение Пустоты, которая в даосизме считается первозданным началом, главным условием существования всех вещей. Пустота двора формирует вокруг себя строения, образующие сыхэюань. У китайцев есть одно достоинство, которое подчас может превращаться в недостаток – они во всем пытаются найти глубокий смысл, а если не находят, то придумывают его.

Высокая плотность застройки и скученность населения, характерные для китайских городов, побуждали на досуге услаждать душу созерцанием красот природы. Созерцание – это один из способов медитации, при котором наблюдение не сопровождается анализом и вообще какой-то умственной работой. Человек отрешается от суетного мира и чувствует себя наедине с Вселенной… Хорошо, если размеры усадьбы позволяют устроить в ней сад с прудом и беседками, но если такой возможности нет, то можно посадить во дворе хотя бы один куст, хотя бы одно деревце или хотя бы один камень необычной формы, чтобы было на чем задержать взгляд…

Прогуляться по району Дунчэн в хорошую погоду – особое удовольствие. Даже если кажется, что знаешь здесь каждый закоулок, то все равно каждый раз открываешь для себя что-то новое. Сворачиваешь в переулок и словно бы переносишься в далекое прошлое… Знатоки утверждают, что самый вкусный чай заваривают в хутунах, где воздух пропитан ароматом времени и воспоминаний. «После острого хорошо поесть сладкого», – говорят люди. Да, действительно, контрасты усиливают общее впечатление. После прогулки по хутунам можно отправиться в Военный музей Китайской народной революции, здание которого было построено к десятилетию образования Китайской Народной Республики, отмечавшемуся в 1959 году. Вход в музей, кстати говоря, бесплатный, так что приходить сюда можно хоть каждый день, благо здесь есть на что посмотреть. Но в качестве контраста с дунчэнскими хутунами выступают не экспонаты музея, а его планировка, включающая в себя несколько замкнутых дворов, напоминающих о сыхэюане.

Названия хутунов поражают своим разнообразием. Они могут образовываться от топонимов, от названий расположенных неподалеку официальных учреждений, рынков или монастырей; встречаются названия, указывающие на род занятий местных жителей или же на какого-то значительного человека, некогда проживавшего здесь. Некоторые названия весьма романтичны, а другие должны приносить удачу, но о чем говорят такие названия, как «Собачий хвост» или «Воробьиный клюв»? Если гулять по хутунам, прокручивая в уме их названия, то можно ощутить, прочувствовать перманентную изменчивость бытия. Идешь по переулку Экзаменационного двора, сворачиваешь в переулок Лотосового облака, оттуда попадаешь в Собачий хвост, а за ним пройдешься по переулку Радости, выходишь на Рисовый рынок, который приводит тебя в Персиковый сад, а там и до Вороньего гнезда недалеко…

С глубокой древности в китайских городах существовали системы подземной канализации, по которым сточные воды отводились куда-нибудь подальше, чаще всего – в городской ров. В частности, в Даду сточные воды текли в южном направлении. Изначально канализационные трубы делали из обожженной глины, но в ханьскую эпоху подземные каналы стали строить из камня – основательно, на века. К каналам, которые прокладывались под крупными улицами, от домов шли дренажные канавы. В городах попроще канализацию не загоняли под землю, ограничиваясь устройством канав.

Можно предположить, что в юаньских дворцах и домах знати устраивались туалеты со сливными резервуарами, очень похожие на современные. О таких низменных делах, как отправление естественных надобностей, не принято было разговаривать, а уж писать – тем более, поэтому профильные сведения приходится собирать буквально по крупицам и подкреплять домыслами. На наличие туалетов в богатых домах недвусмысленно указывает находка, сделанная летом 2022 года при археологических раскопках в Сиане. Ученые нашли глиняные фрагменты древнего туалета вместе с изогнутой сливной трубой, которые были изготовлены около двух с половиной тысяч лет назад, в период Сражающихся царств. Туалет находился внутри дворцового помещения, а труба шла наружу, вероятнее всего – к специально выкопанной яме. Вода для смыва заливалась в резервуар вручную. К сожалению, верхнюю часть конструкции найти не удалось, поэтому детальное устройство туалета остается неясным – было ли там сиденье или приходилось сидеть на корточках. Но с учетом китайских традиций второй вариант представляется более вероятным.

«Подумать только! – воскликнул на пресс-конференции, посвященной уникальной находке, один из археологов. – Возможно, сам Лю Бан пользовался этим туалетом!» Ну а то, что могло быть у Лю Бана, явно было и у китайских правителей более позднего времени. Переняв китайские привычки, знатные монголы изменили свое отношение к воде и к гигиеническим процедурам, начали регулярно мыться и стирать одежду. Впоследствии этим отступлением от исконных традиций объясняли краткий срок правления династии Юань – начали смывать с себя удачу и пали. Поверье о том, что вода смывает с человека удачу, тесно соседствовало с табу на осквернение воды, поскольку запреты очень полезно подкреплять угрозами.

Монголам были розданы уделы в Северном и Центральном Китае, а на Юге земли оставались в руках китайской знати. Но при этом положение южан было хуже, чем положение северян, поскольку на благодатном Юге налоги были выше. Однако дело было не столько в налогах, сколько в неразумной политике грабежа, которую проводили преемники Хубилая (формально их насчитывалось десять, но двое пребывали на престоле ничтожно малые сроки). Монголы, даже после приобщения к китайским традициям, продолжали рассматривать ханьцев и представителей других покоренных народов в качестве своих рабов. У крестьян и ремесленников нередко отнимали последнее, а проведенное правительством упорядочение сбора налогов не поспособствовало улучшению участи несчастных, поскольку грабительские поборы продолжались. Широкое распространение на Севере приобрел самозахват земель монголами, и жаловаться на такой произвол было бессмысленно. Все немонголы в юанськой иерархии стояли ниже монголов и существенно ущемлялись в правах. Впрочем, китайские помещики на Юге вели себя точно так же, как монгольские землевладельцы на Севере, поскольку коррупция разъедала юаньский государственный аппарат с момента его создания. В результате богатые богатели, бедные беднели и разорялись, а монголы считали свою власть незыблемой.

«Человек может потерять всё, кроме надежды», – говорят китайцы. В страдавшем от жестокого гнета народе жила надежда на светлое будущее, наступление которого связывали с пришествием Майтрейи, буддийского мессии. Тайное буддийское Общество Белого лотоса призывало народ к борьбе. В честь Майтрейи, которого олицетворял красный цвет, восставшие повязывали головы красными повязками, и потому антимонгольское освободительное восстание вошло в историю как Восстание «Красных повязок».

Восстание «Красных повязок» началось с крестьянских волнений, которые к середине XIV века стали вспыхивать по всему Китаю. В 1351 году волнения приобрели настолько массовый характер, что можно было говорить об общенациональном восстании. Против монгольского ига выступали не только крестьяне, но и ремесленники с торговцами, а также чиновники невысоких рангов и мелкие землевладельцы. Повстанцы ожесточенно боролись с монголами и их приспешниками, а лидеры повстанцев вели столь же ожесточенную борьбу за власть между собой. К концу 1367 года сорокалетний выходец из крестьянской среды Чжу Юаньчжан стал единственным лидером восстания, что дало ему возможность в первый день нового года[138] провозгласить себя в Нанкине императором новой династии Мин[139]. На тот момент под властью императора Тай-цзу (такое храмовое имя получил Чжу Юаньчжан) находился весь Южный Китай, иначе говоря, ресурсов, как людских, так и прочих, у него было больше, чем у одиннадцатого юаньского императора Тогон-Тэмура, так же известного как император Шунь-ди.

Неизвестный художник. Чжу Юаньчжан. Портрет эпохи династии Мин. XIV век

Сразу же после своего воцарения император Тай-цзу начал подготовку к завоеванию Северного Китая. Весной 1368 года двухсоттысячная минская армия под командованием опытного военачальника Сюй Да выступила в поход и к началу осени взяла Даду. Тогон-Тэмур бежал на север, сначала в Шанду, а затем – в основанный Угэдэем город Каракорум, бывший столицей Монгольского государства с 1235 по 1260 год. Новое государство, которое монголы продолжали считать империей Юань, историки называют Северной Юань и отсчитывают ее историю от конца 1268 года. В 1388 году минские войска взяли Каракорум, пленив около семидесяти тысяч монголов. Каракорум был предан огню, и многие ученые считают, что на этом завершилась история Северной Юань. Однако существует и другое мнение, согласно которому история Северной Юань завершилась в 1635 году, когда монгольская государственность пала под натиском маньчжуров. Но монгольские каганы после 1388 года уже не принимали титула юаньского императора, так что правильнее будет использовать название Северная Юань до этого года, а позднейшее государство называть Монгольским каганатом или Монгольским ханством.

Завладев Даду, император Тай-цзу не стал переносить столицу сюда, а оставил двор и правительство в Нанкине. С одной стороны, перенос столицы в Даду означал бы окончательное сокрушение монгольской империи Юань, а с другой – в южном Нанкине, удаленном от монгольских кочевий, император мог чувствовать себя более спокойно. Поэтому Даду был переименован в Бэйпин («Северное умиротворение») и стал одним из городов огромной провинции Шаньдун, образованной минским правительством из Восточного и Западного Шаньдуна[140] с добавлением прилегающих земель, вплоть до Ляодунского полуострова.

Хорошо сознавая важность надежной обороны северных рубежей государства, император Тай-цзу раздавал приграничные земли своим родичам, в первую очередь – сыновьям. Бэйпин с прилегающими территориями достался четвертому сыну императора Чжу Ди, человеку мудрому и деятельному. К слову будь сказано, что Чжу Ди приходился зятем покорителю Севера военачальнику Сюй Да, пользовавшемуся большим авторитетом среди минской знати, а также в военных кругах[141].

Чжу Цзинь, старший сын и официальный преемник императора Тай-цзу, умер еще при жизни отца. Желая утвердить вертикальную передачу власти, Тай-цзу назначил преемником своего внука Чжу Юньвэня, второго сына Чжу Цзиня (первый его сын умер в 1382 году). В 1402 году, после смерти деда, шестнадцатилетний Юньвэнь взошел на престол и сразу же начал конфликтовать со своим дядей Чжу Ди, который считал, что власть должна была достаться зрелому мужу, сведущему в военных и государственных делах, а не шестнадцатилетнему юнцу.

В начале 1402 года войско Чжу Ди подступило к Нанкину, который сдался без сопротивления. Юньвэнь, как принято считать, погиб во время пожара, охватившего его покои, но в народе говорили, что он сумел спастись и укрылся в одном из буддийских монастырей. Но, так или иначе, минский престол оказался свободным, и Чжу Ди беспрепятственно занял его. Он получил храмовое имя Чэн-цзу и посмертное имя Вэнь-хуанди[142], но более известен под девизом своего правления Юнлэ («Вечное счастье»).

В монгольской хронике XVII века «Алтан Тобчи» («Золотой свод») сказано о том, что настоящим отцом Чжу Ди был последний юаньский император Тогон-Тэмур. В гарем императора-основателя Тай-цзу мать Чжу Ди, происходившая из монгольского племени Хонгират, попала из гарема Тогон-Тэмура, захваченного во время взятия Даду, и вроде как она на тот момент уже была беременной. Темное происхождение создавало угрозу, поэтому по восшествии на престол император Юнлэ занялся истреблением сторонников Юньвэня и удалением упоминаний о нем из династической истории. Но суровое начало правления обернулось благом для подданных – укрепив свою власть, император начал править в соответствии с избранным девизом, обеспечивая счастье своим подданным. В историю император Юнлэ вошел как второй основатель династии Мин, поскольку именно он создал на фундаменте, унаследованном от отца (Чжу Юньвэня можно не принимать во внимание) великую империю, просуществовавшую более двух с половиной столетий.

Первая страница хроники «Алтан Тобчи»

Сначала император Юнлэ переименовал Бэйпин в Бэйцзин (Пекин)[143] («Северная столица») и передал в подчинение местному правителю шесть округов, к которым добавились пятнадцать обособленных уездов. Одновременно была начата реконструкция города, которому вскоре предстояло стать столицей империи. Сильно ослабевших монголов уже можно было не опасаться, к тому же предводители монгольских племен погрязли в междоусобных сварах, а Пекин в качестве столицы империи был гораздо удобнее Нанкина.

Храм Неба (Тяньтань) в Пекине

В 1406 году началось строительство Запретного города и Храма Неба и Земли – имея в запасе Южную столицу, император Юнлэ мог позволить себе не спеша обустраивать Северную.

И только в 1421 году столица империи Мин была перенесена из Нанкина в Пекин.

Цзыцзиньчэн («Пурпурный запретный город»), который в наши дни чаще называется Гугун («Бывший дворец»), является самым большим дворцовым комплексом в мире, состоящим из девятьсот восьмидесяти зданий, стоящих на территории в семьсот двадцать тысяч квадратных метров. Так сложилось, что Запретный город представляет собой не квадрат, а прямоугольник, бо`льшая сторона которого тянется на девятьсот шестьдесят один метр, а меньшая – на семьсот пятьдесят три метра. Комплекс расположен в центре Пекина, к северу от главной столичной площади Тяньаньмэнь и восточнее правительственного квартала Чжуннаньхай, «центра силы» Китайской Народной Республики. Стены Запретного города опоясывает ров шириной в пятьдесят два метра и глубиной в шесть метров. Это практически непреодолимое препятствие по меркам старых времен (если кто-то подумал о лодках, то надо принять во внимание, что защитники Запретного города сожгли бы все лодки еще на середине рва, благо средств у них для этого хватало). А если и удалось благополучно переплыть ров, то упрешься в стену высотой немногим менее восьми метров. Ширина стены у основания составляет более восьми с половиной метров, а в верхней части стена на два метра уже, но все равно весьма крепка.

Здания Запретного города имеют квадратную или прямоугольную форму. Все они построены из дерева. Стены красные (отсюда и «Пурпурный запретный город»), а крыши позолочены. Будучи статусными (точнее – высокостатусными), строения Запретного города оснащены структурными элементами доугун, состоящими из переплетающихся деревянных подкровельных кронштейнов. Кронштейны напоминают дугообразное корыто-гун, поддерживаемое деревянным бруском-доу, отсюда и произошло название элемента. Доугуны поддерживают свес кровли здания, соединяя вертикальные колонны с горизонтальными балками. Сложный состав доугуна позволяет передавать нагрузку от балок и кровли на колонну относительно «мягко», а при землетрясении составные части доугуна слегка смещаются на стыках, гася таким образом энергию толчков. Также доугуны служат опорами для восхитительных резных балконов, которые словно бы парят в воздухе, настолько легкими они выглядят снизу. Китайские резчики по дереву испокон веков считались непревзойденными мастерами, но при строительстве Запретного города они превзошли самих себя… Всего же на строительстве Запретного города, которое длилось полтора десятилетия, было занято примерно сто тысяч мастеров-ремесленников и около миллиона строителей. Руководство строительством коллегиально осуществлялось сановниками, действовавшими под надзором Гунбу, ведомства общественных работ.

Пурпурный запретный город

Не красота и не роскошь считаются главным достоинством Запретного города, планировка которого несет определенный философский посыл. Главное достоинство этого комплекса заключается в скрытых смыслах. Так, например, квадратная или прямоугольная форма зданий, похожая на иероглиф «коу» (口) – «рот», символизирует процветание. Три главных храма и императорский сад, находящиеся на центральной оси, свидетельствуют о превосходстве Сына Неба над его поддаными. Превосходство подчеркивается удаленностью императорских зданий от прочих дворцовых построек – подданным далеко до Сына Неба, как до самого Неба. В этом нашли свое воплощение конфуцианские принципы, ведь конфуцианство придает огромное значение социальной иерархии и почтению к старшим.

Запретный город. Изображение эпохи династии Мин

Южное направление по правилам фэншуй символизирует величие и славу, поскольку юг связан со стихией огня и светлым мужским началом Ян. Поэтому императорский престол был обращен на юг и входы во все здания Запретного города делались на южной стороне. Золотые (желтые) крыши и красные стены также напоминают о величии и богатстве императора, о его превосходстве над прочими людьми[144]. Поэтому почти все крыши в Запретном городе покрыты желтой глазурованной черепицей. Лишь библиотеку Павильона литературной учености покрыли черной черепицей, поскольку черный цвет, ассоциированный с водой, обеспечивал защиту от огня, и резиденцию наследного принца Наньсаньсо («Три Южных Обители») покрыли черепицей зеленого цвета, олицетворяющего молодость, рост и развитие.

Все главные залы Внешнего и Внутреннего дворов расположены группами по три в форме триграммы Цянь (☰)[145], символизирующей Небо, а резиденции Внутреннего двора расположены группами по шесть в форме триграммы Кунь (☷), символизирующей Землю. Соседство Неба и Земли указывает на связь Запретного города с его небесным аналогом, дворцом Нефритового императора Юй-ди, верховного божества даосского пантеона. Дворец Нефритового императора находится в небесной области Цзывэйюань, раскинувшейся вокруг звезды Цзывэй («Пурпурный владыка»). Почитание Нефритового императора распространилось по всему Китаю в сунскую эпоху. Императоры династии Сун сочетали приверженность даосизму с почитанием Конфуция, но Юй-ди был им все-таки ближе, поскольку при третьем сунском императоре Чжэнь-цзуне он был официально признан родоначальником династии Сун и ее верховным покровителем.

По Запретному городу не расхаживали фениксы, и цветы здесь увядали каждую осень, но во всем остальном он был подобен дворцу Нефритового императора, лучшее описание которого принадлежит кисти[148] У Чэнъэня, написавшего в минскую эпоху роман о похождениях царя обезьян Сунь Укуна. Впору подумать, что автор бывал в Запретном городе и описал небесный дворец по подобию земного с некоторыми добавлениями вроде фениксов, но, насколько известно, почтенный У не состоял на государственной службе и не бывал в Запретном городе.

Важные смысловые посылы несут фигуры животных, расставленные на многих строениях Запретного города. При этом дракон, олицетворение могущества и символ ханьской нации, приносящие удачу феникс и гиппопотам, величественный лев, приносящая счастье рыба, крылатый конь цяньлима[149], мудрая овца[150], дарующая богатство обезьяна, цыпленок, олицетворяющий удачное начало дел, и восьмой сын дракона Суань-ни[151] могли устанавливаться только на императорских зданиях. Большое количество фигур обещало больше пользы, поэтому иногда их обилие может показаться вульгарным нагромождением тождественных сущностей, но в этом нагромождении есть свой смысл.

Большие сложности создавала доставка крупных строительных материалов – каменных глыб и огромных бревен для высоких колонн. Бревна наньму[152] везли с юга на длинных составных повозках, а неподъемные камни волокли зимой по обледенелым дорогам, которые предварительно поливались водой.

Весьма рачительно поступили с землей, извлеченной при рытье рва, опоясывающего Запретный город. Вместо того, чтобы вывозить землю куда-то далеко, тратя силы и время, ее ссыпали к северу от дворцового комплекса, а на получившихся пяти холмах разбили красивый сад Цзиншань.[153] Согласно правилам фэншуй, места, расположенные к югу от лежащего неподалеку холма, являются наиболее предпочтительными для жительства, поскольку холмы защищают от холодных северных ветров. В нужном месте природных холмов не было, вот и пришлось насыпа`ть искусственные. На закате существования династии Мин сад Цзиншань приобрел печальную славу – весной 1644 года здесь повесился шестнадцатый и последний минский правитель Чжу Юцзянь (он же – император Сы-цзун). К самоубийству его вынудила безысходность – повстанцы, возглавляемые крестьянином Ли Цзычэном, уже входили в Пекин…

Позолоченный лев перед Дворцом Безмятежного долголетия в Запретном городе

Пожалуй, теории с нас достаточно, пора переходить к практике, иначе говоря – пора совершить прогулку по Запретному городу, чтобы в общих чертах ознакомиться с его планировкой. В здания мы заглядывать не станем, иначе наша прогулка растянется очень надолго, а у нас впереди еще много тем, которые хотелось бы обсудить.

Пройдя через главные Меридианные ворота Умэнь («Полуденные»), устроенные в южной стене, мы попадаем на большую площадь, по которой протекает извилистая река Нэйцзиньшуй («Внутренняя Река Золотой Воды»), через которую перекинуто пять мраморных мостов, олицетворяющих пять конфуцианских добродетелей – гуманность, справедливость, разумность, искренность и уважение к ритуалам. По среднему мосту, наиболее широкому из всех, мог ходить только император. На противоположной стороне площади возвышаются Врата Тайхэмэнь («Верховной гармонии»), за которыми лежит площадь Павильона Высшей гармонии. Отсюда по трехъярусной террасе из белого мрамора можно подняться к трем главным павильонам внешнего дворцового комплекса – южному Павильону Высшей гармонии, где стоит Драконий престол[154], серединному Павильону Полной гармонии и северному Павильону Сохранения гармонии. Отсюда императоры правили Китаем, здесь проводились некоторые церемонии и принимались дворцовые экзамены[155].

Сад в Запретном городе

Мартино Мартини. Император Чжу Юцзянь убивает свою дочь, чтобы она не досталась повстанцам Ли Цзычэна. «Рассказ о татарской войне». XVII век

В юго-западной части Внешнего двора расположен павильон Ундянь («Военного величия»), в котором императоры также принимали своих сановников и проводили совещания. А в юго-западной части стоит павильон Литературной славы, в котором изначально конфуцианские мудрецы читали лекции для императора и его придворных, а позже здесь разместился Нэйгэ («Великий секретариат»), императорский кабинет министров.

Северо-восточная часть Внешнего двора была отведена для Наньсаньсо, резиденции наследника престола. Наследник престола – это любимый сын императора, но все же не император, и для подчеркивания разницы в статусе ему было отведены покои во Внешнем дворе.

Внутренний двор отделен от Внешнего двора площадью, ориентированной перпендикулярно главной оси дворцового комплекса. В минскую эпоху императоры жили во Внутреннем дворе, а работали в павильонах Внешнего двора, но в цинскую эпоху правители проводили во Внешнем дворе только важные церемонии, а работали во Внутреннем.

В центральной части Внутреннего двора стоят Цяньцингун («Павильон Небесной чистоты»), который занимал император, Куньнингун («Павильон Земного спокойствия»), где жила императрица, а между ними расположен Цзяотайдянь («Павильон Единства и Спокойствия»), в котором хранились церемониальные принадлежности, а в цинскую эпоху – и императорские печати. За павильонами находится императорский сад Юйхуаюань, небольшой, но очень красивый, в котором можно бесконечно предаваться созерцанию. К северу от сада стоят ворота Шэньумэнь («Ворота Божественной мощи»), а к западу располагается Янсиньдянь («Павильон Умственного развития»), который в первой половине XVIII века при пятом цинском правителе Айсиньгьоро Иньчжэне, он же император Юнчжэн, стал главной императорской резиденцией, где Сыны Неба не только жили, но и работали.

На закате жизни, в семидесятых годах XVIII века, уже упоминавшийся выше циньский император Цяньлун построил в северо-восточной части Внутреннего двора комплекс Ниншоугун («Дворец Безмятежного Долголетия»), копировавший в миниатюре Запретный город. Запретный город много раз достраивался-перестраивался, но Ниншоугун дошел до нас в первозданном виде, благодаря императорскому указу, запрещавшему подвергать это место каким-либо изменениям. Вход в Ниншоугун охраняют девять драконов, выложенных из глазурованной черепицы, и некоторые эстеты склонны считать их самым красивым элементом Запретного города (впрочем, угодить всем сложно, и каждый выбирает в императорской резиденции то, что ему больше нравится, благо здесь есть из чего выбирать). В Ниншоугуне есть свои Внешний и Внутренний дворы, с красивыми павильонами и небольшими, но привлекательными садами.

По всей территории Запретного города расставлено более трехсот больших, нет, просто огромных медных котлов. Многие посетители, не знакомые с реалиями императорского бытия, думают, что в этих котлах готовили пищу. Но разве императорские повара могли готовить еду под открытым небом? Конечно же нет, в этих котлах запасали воду, чтобы она была под рукой на случай пожара.

Прочесть или услышать – одно, а увидеть – совсем другое. Если у вас нет возможности в ближайшем будущем побывать в Пекине и воочию увидеть Запретный город, то посмотрите картину «Последний император», снятую в 1987 году известным итальянским кинорежиссером Бернардо Бертолуччи по автобиографии последнего цинского императора Айсиньгьоро Пуи. Некоторые сцены с разрешения правительства Китайской Народной Республики были сняты в Запретном городе. Всего вы, конечно же, не увидите, но общее впечатление получите и поймете, хочется ли вам его углублять.

Павильон Небесной чистоты

Согласно распространенному мнению, на территории Запретного города насчитывается девять тысяч девятьсот девяносто девять помещений, но на самом деле их на тысячу с лишним меньше. Впрочем, каждый волен пересчитать комнаты императорской резиденции самостоятельно, только сначала, тренировки ради, нужно попробовать пересчитать всех львов на находящемся неподалеку мосту Лугоу.

В период строительства Запретного города к юго-востоку от него был возведен величественный Храм Неба и Земли. В то время китайцы поклонялись Небу и Земле в рамках одного общего культа, но спустя столетие культы разделились, ввиду чего Храм Неба и Земли стал Храмом молитвы за богатый урожай, а рядом с ним в 1530 году, в правление одиннадцатого минского императора Ши-цзуна, также известного под девизом правления Цзяцзин[156], встали Зал Небесного свода (Зал Императорского Неба) и Алтарь Неба (Круглый алтарь). Так сформировался храмовый комплекс, известный под общим названием Храма Неба.

Экран Девяти драконов перед Дворцом Безмятежного долголетия

О назначении главного Храма молитвы за богатый урожай говорит его название. Испрашивание у Неба хорошего урожая было одной из основных обязанностей императора, поскольку благополучие сельскохозяйственной империи было неразрывно связано с собранным урожаем. Богатые урожаи и отсутствие стихийных бедствий расценивались как проявление благосклонности Неба, довольного правлением императора, а неурожаи, вызванные засухами, наводнениями, землетрясениями или же нашествием саранчи, свидетельствовали о недовольстве Неба.

Здание Храма молитвы за богатый урожай представляет собой ротонду диаметром тридцать шесть метров, стоящую на белой мраморной трехуровневой платформе площадью в шесть десятых гектара. Высота храма составляет тридцать восемь метров, но внушительное здание не кажется прижатым к земле благодаря трем ярусам конусообразной крыши и обильно украшенным снаружи стенам. Балки, на которые опирается крыша, поддерживают двадцать восемь деревянных, как и весь храм, колонн. Четыре центральные колонны символизируют времена года, двенадцать колонн среднего ряда олицетворяют месяцы года, а двенадцать внешних колонн соответствуют двенадцати частям суток. Примечательно, что при строительстве храма не использовались гвозди, все элементы здания соединены друг с другом посредством вставленных в пазы шипов.

Современное здание храма было построено в девяностых годах ХХ века взамен изначального, которое сгорело после удара молнии в 1889 году. Впрочем, когда речь идет о деревянных зданиях, то нужно понимать, что за два столетия здание практически полностью обновляется – старые деревянные конструкции заменяются новыми, поскольку дерево относительно недолговечно. И вообще китайцы придают значение не столько стенам здания, сколько месту, на котором оно стоит. Именно место «пропитывается» положительной или отрицательной энергией и приобретает тот едва уловимый аромат старины, который способны ощутить лишь тонко чувствующие люди.

Зал Небесного свода расположен к югу от Храма молитв о хорошем урожае и имеет с ним много общего – та же круглая форма, такое же мраморное основание. Но размеры Зала Небесного свода меньше размеров Храма молитв о хорошем урожае, а крыша и основание одноярусные. Изначально этот зал назывался Залом Умиротворения Богов, и здесь между церемониями жертвоприношений на Круглом алтаре хранились мемориальные таблички. Но уже в 1538 году зал был переименован, а в 1752 году, при императоре Цяньлуне, приобрел свой нынешний вид.

Зал Небесного свода окружает гладкая стена Хуэйиньби («Стена Эха») высотой в триста семьдесят сантиметров. Свое название стена получила благодаря уникальному свойству, обусловленному ее строением, – даже тихие звуки, произнесенные с одной стороны стены, хорошо слышны на другой, и это при том, что в стене нет сквозных отверстий, а толщина ее составляет девяносто сантиметров. Проводником звука служит установленный над стеной карниз, особым образом преломляющий звуковые волны.

Храм Неба. Современный вид

Есть в этом храмовом комплексе и более крутой акустический эффект. В центре Круглого алтаря находится круглая плита, именуемая Камнем Небесной Души и олицетворяющая центр небесного свода. На этой плите во время церемонии жертвоприношения, происходившей в день зимнего солнцестояния, император молился Небу. Если встать на эту плиту и начать говорить, то эхо создаст ощущение разговора с несколькими собеседниками – разговора с богами. Этот эффект обусловлен отражением звука от столбцов мраморного парапета трех ярусов алтаря. Звуки, отраженные ближними столбцами, возвращаются быстрее тех, что отражаются дальними, вот вам и весь «фокус». Подобный эффект наблюдается только в случае нахождения говорящего человека в центре алтаря.

Круглый алтарь представляет собой трехъярусную платформу пятиметровой высоты. Диаметр нижнего яруса составляет семьдесят метров, среднего – пятьдесят метров, а верхнего – тридцать метров. Нижний ярус олицетворяет загробный мир, средний – мир людей, а верхний – Небо. Поскольку алтарь посвящен Небу, его устройство основано на числе девять, которое соответствует светлому началу Ян и является числом Неба, как самое большое нечетное число первого десятка, а также олицетворяет императорскую власть и долголетие[157]. Количество плит, покрывающих каждую террасу, кратно девяти, и уложены плиты девятью рядами (девятью кругами). Число ступеней и столбцов мраморных парапетов тоже кратно.

Алтарь находится посреди площади, окруженной двумя невысокими красными стенами – квадратной внешней и круглой внутренней. В каждой из стен устроено по четыре входа, представленных тремя высокими мраморными воротами. К юго-востоку от алтаря стоит высокая Дровяная Печь, сооруженная из кирпичей, покрытых зеленой глазурью. С восточной, западной и южной сторон на вершину печи ведут лестницы, состоящие из девяти ступеней, а на северной стороне устроен доступ к топке, вмещающей свыше двух кубометров дров. Кроме Дровяной Печи, на окружающей алтарь площади находится двенадцать чугунных печей, похожих на огромные ажурные чаши. Чугунные печи появились в цинскую эпоху. В Дровяной Печи зажаривали жертвенного теленка, считавшегося главным приношением богам, а в чугунных печах – «второстепенные» подношения, разнообразные блюда и, конечно же, рис.

Помимо основных строений на территории храмового комплекса есть и прочие, но в рамках нашего повествования мы уделим внимание только Дворцу Воздержания, построенному недалеко от западного входа в 1420 году. Дворец Воздержания представляет собой «комплекс в комплексе», площадью в четыре гектара. Комплекс окружен двумя рядами стен, дополненных рвами с водой, поскольку здесь останавливались императоры и их сановники для трехдневного очищающего поста перед проведением религиозных обрядов. Главным строением Дворца Воздержания является Павильон без перекрытий. Такое название он получил потому, что его арочный свод, сложенный из кирпича, не нуждается в поддерживающих деревянных балках. Здесь во время поста император встречался со своими сановниками для обсуждения деталей предстоящего жертвоприношения и самых неотложных государственных дел (хотя вообще-то пост предполагал полное отрешение от мирских забот). Стоящий рядом Павильон был предназначен для проживания императора.

Запретный город и императорский храмовый комплекс укрепили столичный статус Пекина, превратив его, в понимании китайцев, в Центр мироздания. А как еще можно назвать место, в котором пребывает владыка Срединного государства, перед которым склоняются народы «окраинных» государств? Разумеется, далеко не все чужеземные народы признавали главенство Сына Неба, а некоторые народы и вовсе не знали о его существовании, но традиционные представления китайцев были именно таковыми. Казалось, что Небо будет вечно проявлять благосклонность к династии Мин, основателю которой удалось объединить Китай и изгнать прочь захватчиков-«варваров».

Можно ли было представить более удобную для проживания столицу, чем Пекин, расположенный в умеренном муссонном климате? Да, лето здесь жаркое и влажное, дневная температура частенько поднимается выше тридцатиградусной отметки, а частые дожди делают жару влажной… Но на Юге жара еще сильнее, а влажность выше, – это Китай, а не Канада. Зато в Пекине мягкие и сухие зимы; мягкие, потому что горы защищают город от потоков холодного воздуха, приходящих с севера и запада, а сухие, потому что в северном полушарии муссоны зимой дуют с суши на море. До Пекина удобно добираться как по воде, так и по суше, и от нехватки воды жители города никогда не страдали. Да и вообще, все складывалось так, как ему предначертано сложиться, и Пекину выпала честь стать самой великой из столиц Китая. Впереди будет еще один сложный период, наступивший после 1911 года, но все вернется на круги своя 1 октября 1949 года, когда Мао Цзэдун провозгласит на площади Тяньаньмэнь образование Китайской Народной Республики со столицей в Пекине. И в наши дни практически невозможно представить, что Пекин снова может утратить свой столичный статус – скорее уж Яньцзы потечет вспять, а гора Тайшань[158] рассыпется в прах.

Дворец Воздержания

Можете ли вы назвать главное отличие старинного китайского города от города европейского? Сравните, к примеру, Афины с Нанкином, Сиань с Римом или же Кёльн с Чэнду…

Для облегчения задачи вопрос можно сформулировать иначе – что свойственно европейским городам, но совершенно несвойственно городам китайским?

Старайтесь мыслить масштабно. Дело не во внешних различиях, суть лежит глубже, в социальной области…

Жители китайского города, в отличие от жителей многих европейских городов, никогда не ощущали себя единой общностью горожан, самостоятельной социально-политической единицей. Вольный город Кёльн или город-государство Афины совершенно невозможно представить на китайской земле, поскольку китайский город был «всего лишь» местом совместного проживания чиновников, военных, ученых, помещиков, торговцев, ремесленников, крестьян и деклассированного элемента. Концентрации населения в городах была высока, но она не способствовала объединению горожан и выработке у них каких-то общих интересов. Вся общность начиналась и заканчивалась на понятии землячества: торговец из Пекина мог обрадоваться, встретив где-нибудь в Лояне или Нанкине владельца харчевни с пекинскими корнями, но не более того. Ни о каком особом самосознании жителей китайских городов не могло быть и речи, так же как не могло быть речи о городском самоуправлении или о каких-то особых правах, предоставляемых жителям данного города. И если в Европе города могли возникать «стихийно», в процессе социально-экономического развития плотно населенной местности, то китайские города основывались по воле правителей – как центры управления, центры политической власти или же как крепости.

Помещики в числе городских жителей упомянуты неслучайно. С давних времен многие землевладельцы предпочитали проживать в городах, и причин тому было несколько.

Во-первых, жить в городе было безопаснее, чем в сельской местности. Разумеется, у каждого помещика имелся собственный «охранный отряд» – в случае опасности слуги брались за оружие, а нередко к ним добавлялись наемники. Крупные землевладельцы содержали целые армии, причем не только для самообороны, но и для силового решения возникавших проблем. Однако же и бандиты, они же – повстанцы, тоже могли объединяться в крупные группировки. Сколько ни укрепляй свою усадьбу, в ней не сможешь чувствовать себя так спокойно, как в городе, защищенном глубоким рвом и крепкими стенами. Да и солдат, из которых состояли городские гарнизоны, нельзя было сравнивать с необученными слугами или нанятыми на службу молодцами с большой дороги.

Чарльз Бартлетт. Запретный город. 1920-е

Во-вторых, постоянное пребывание в городе давало возможность завязывания и поддерживания знакомств с чиновниками. «Неважно, что думает Сын Неба, важно, как относится к тебе местный сяньчжан»[159], – гласит старинная пословица. Хорошие отношения с чиновниками позволяли помещикам увеличивать свои владения посредством захвата крестьянских наделов, занижать размеры выплачиваемых налогов и творить иной произвол. Ну а если помещик поступал на государственную службу, то проживание в городе становилось его обязанностью.

В-третьих, городская жизнь предоставляла больше возможностей для развлечения и вообще была более комфортной. В городах имелись «синие терема», здесь устраивали представления артисты, любые нужные товары всегда были под рукой и т. д. Великие поэты древности всячески воспевали простоту уединенной жизни на лоне природы, но гораздо приятнее жить в городе, почитывая на досуге Тао Юаньмина[160]:

Уединенная жизнь в глуши может казаться идеальной только из города, разве не так?

Ученых людей города привлекали возможностью поступления на государственную службу, а также наличием постоянного заработка – можно было заняться составлением писем для неграмотных или малообразованных людей или, скажем, преподаванием. Ремесленников город привлекал возможностью быстрого сбыта своих изделий, а также наличием богатых заказчиков. Что же касается торговцев, то у них не было выбора, поскольку вся мало-мальски крупная торговля была сосредоточена в городах, а сельскую местность в основном обслуживали бродячие торговцы; еще небольшую торговлю самыми необходимыми товарами могли вести содержатели харчевен или постоялых дворов. К слову будь сказано, что основатель династии Мин Чжу Юаньчжан, как и положено выходцу из крестьянской среды, сильно недолюбливал торговцев. В «Истории династии Мин» говорится: «Как-то, обращаясь [к чиновникам] ведомства финансов, [государь] сказал: «Древние говорили, что земледелие и шелководство дают одежду и пищу. Однако [некоторые люди] оставляют земледелие, чтобы заниматься торговлей, и невозможно искоренить этот порок. В эпоху древних государей в деревнях не было мужчин, которые не обрабатывали бы полей. В домах не было женщин, которые не разводили бы шелковичных червей. Не случалось засух и наводнений, народ не страдал от голода и холода. Когда же многие начали заниматься торговлей, появились злоупотребления, земледелие и шелководство пришли в упадок. Один мужчина держит соху, а сто семей едят пищу, одна женщина ткет, а сто человек одеваются. Разве не будет при таком положении бедности? Я заявляю, что отныне все четыре сословия[162] Поднебесной получат охрану своего имущества, а тунеядцы подвергнутся каре. Семьям простых людей[163] [я] запрещаю носить парчовые и вышитые платья. Нарушители будут наказаны. Может быть, таким образом удастся ликвидировать пороки?».[164] Забегая вперед, скажем, что ликвидировать пороки не удалось ни отцу-основателю, ни его преемникам, ни Председателю Мао… Что же касается разорившихся крестьян, то они стекались в города в поисках работы, которую здесь легче было найти, чем на селе, да и оплачивалась она лучше. Кроме того, в городе рабочие руки были востребованы на протяжении всего года, а в деревнях бо`льшую часть работников нанимали на горячую пору сезонных трудов.

Крепостная стена города. По реке в День поминовения усопших. XII век

Но все категории жителей города существовали в своем обособленном мирке, на своей иерархическо-социальной ступени, не взаимодействуя друг с другом за рамками необходимого и не обнаруживая тенденции к слиянию в единое городское общество. Ремесленники и торговцы могли объединяться в общества, аналогичные европейским цехам или гильдиям, но у этих обществ не было возможности (да и стимула тоже) развиваться до органов городского самоуправления, ибо править-управлять в Китае мог только император, власть которого на местах представляли чиновники. Конфуцианский принцип «фу фу – цзы цзы» («отец да будет отцом – сын да будет сыном»), не предполагал делегирования полномочий, и единственным вариантом изменения установленного порядка были мятежи. Политика расселения горожан, предусматривавшая раздельное проживание образованных и малообразованных людей, также не способствовала объединению. «Лягушка живет в камышах, а рыба – в воде»[165].

Лишь в одной сфере китайский город выступал в роли «плавильного котла», в котором множество разного сплавлялось в единое – в сфере культуры, ведь невозможно жить по соседству и не перенять от соседа каких-то привычек, обычаев или выражений. Тем, кто хочет понять, что именно «выплавлялось» в городах, можно порекомендовать самый скандальный роман в истории китайской литературы «Цветы сливы в золотой вазе»[166]. Смешение культур, представленное в этом произведении, можно сравнить с описанием угощения, которое служанка Чуньмэй, одна из главных героинь романа, предлагает старухе Пань, матери своей хозяйки: «На кан[167] было выставлено вино, дополненное множеством яств. Тут и жареная утка, и сочный окорок, и копченый гусь, соленая рыба соседствовала с маринованной, а рядом стояли другие дары моря, между которыми находились разнообразные приправы, и о медовом печенье тоже не забыли…».

Поэтический дар ценится китайцами очень высоко, ведь способность красиво и грамотно выражать свои мысли является одним из главных признаков культурного человека, а уж умение сочинять изящные стихи – поистине магический талант. Но подчас совершенно невинные на первый взгляд строки могли обеспечить поэту встречу с палачом. В 1374 году по велению императора Тай-цзу был разрублен на восемь частей известный поэт Гао Ци, обвиненный в причастности к заговору против императора. Но, как принято считать, на самом деле причиной казни поэта стало следующее стихотворение:

Вроде бы ничего крамольного в этих строках нет, но разве можно было в подобном «свойском» тоне писать об императорской резиденции? Гао Ци казнили не в Пекине, а в Нанкине, но его печальная история служит яркой иллюстрацией к обычаям минской эпохи (и, надо признать, не только минской).

Единственным монументальным строением китайских городов были оборонительные стены, на сооружение которых не жалели ни средств, ни сил. Городские здания не отличались монументальностью и, в основной массе, были одноэтажными. Над ровными рядами соломенных и черепичных крыш кое-где возвышались пагоды и храмы, но подчас храмы могли намеренно устраиваться скромными в подражание первым правителям династии Чжоу, поклонявшимся предкам в храме, крытом соломенной крышей. Внутреннее убранство домов богатых людей могло отличаться роскошью, но снаружи их дома выглядели весьма просто и не отличались разнообразием форм, поскольку строились по единому канону – самовыражаться при строительстве дома (как это делалось в Европе) было несообразно, да и вообще, к своим домам китайцы относились и продолжают относиться сугубо утилитарно. Крыша не протекает? Стены стоят прочно и держат тепло? Вот и славно, чего же еще желать?

Впрочем, самовыразиться можно было в сочетании цветов черепицы и стен, а также в декоративных элементах, в частности – установить на коньке и карнизах крыши красивые фигуры мифических существ или божеств. Но при этом следовало помнить о гармонии и изяществе, чтобы не прослыть в округе вульгарным человеком, для которого вычурность ценнее истинной красоты.

Искусство правильной жизни – понятие весьма спорное и во многом условное, ведь у каждого человека имеется свое понимание правильности жизни. Но когда человек не может самостоятельно найти ответ на какой-нибудь важный вопрос, ему рекомендуют обратиться за советом к мудрецам древности, которые за много веков до нас искали ответы на вопросы, продолжающие волновать людей по сей день. Искали – и нашли, во всяком случае, так принято считать. К счастью, великие мудрецы, начиная с Конфуция и заканчивая Ван Янмином[170],дали людям подробные наставления, касающиеся образа жизни.

Начнем с того, что в силу различных обстоятельств китайцы сплошь и рядом нарушали одно из главнейших конфуцианских предписаний, согласно которому представителям нескольких поколений одной семьи следовало проживать под одной крышей. Но идеалы идеалами, а на деле дети часто жили отдельно от родителей, да и детей в семьях было не так уж и много, в среднем трое или четверо. Конфуций и его последователи приветствовали многодетность как гарантию обеспеченной старости, но при заведении детей приходится принимать во внимание не только советы мудрецов, но и свои возможности заводить столько, сколько можно прокормить. Крайне важным было наличие хотя бы одного сына, поскольку только мужчины могли совершать ритуалы поминовения предков и делать им подношения. Впрочем, при отсутствии сыновей или детей вообще можно было усыновить родственного по крови мальчика, например, племянника, чтобы, хоть и опосредованно, но сохранялась кровная связь. Иногда муж мог принять родовое имя жены, если у жены не было братьев, а о предках мужа было кому заботиться. Кстати говоря, если совершение ритуалов поминовения предков было обязанностью мужчин, то ежедневная забота о домашнем алтаре возлагалась на женщин, которые содержали алтарь в чистоте, выставляли на него ежедневные подношения (например, немного вареного риса и чашку чая), а также зажигали благовония. Старшему мужчине в семье полагалось каждый вечер рассказывать предкам о том, что сделали сегодня их потомки. При желании можно было попросить советы по разным вопросам. Предки являлись с ответом во сне или же посылали какой-то знак.

Чжан Шэнвэнь. Учение Будды. 1176

Забота о предках – главный долг. Отдав предкам должное, можно было заняться своими делами. Домашний алтарь служил не только местом поклонения предкам, но и исполнял роль семейного «центра притяжения» – члены семьи собирались в главной комнате, где стоял алтарь, для того чтобы пообщаться друг с другом. Каждый член семьи принимал пищу в своей комнате; совместные трапезы могли устраиваться лишь в том случае, когда вся семья занимала одно помещение (бедняки так и жили).

Обед небогатого человека состоял из плошки риса или, скажем, проса, к которому прилагались маринованные овощи. Курицу и свинину простые люди ели редко, в основном по праздникам. По мере роста благосостояния увеличивалось количество блюд на обеденном столе – обилие кушаний служило своеобразным индикатором социального статуса; кроме того, многим блюдам приписывались лечебные свойства, а каждая пряность не только обогащала вкус, но и служила лекарством или обладала какими-то магическими свойствами. Маринованная редька (дайкон) улучшала работу почек, блюда из рыбы приносили в семью достаток[171], молодые побеги бамбука очищали кровь и т. д. Количество блюд на императорском столе исчислялось десятками, многое не употреблялось в пищу, а просто наличествовало «в представительских целях».

В начале правления династии Мин произошло возрождение чайной культуры, угасшей в период монгольского владычества. Если в былые времена высшие слои населения предпочитали дорогой из-за сложности производства прессованный чай, а рассыпной чай пили люди попроще, то в 1391 году император Тай-цзу повелел поставлять ко двору рассыпной чай. Одни историки объясняют это решение стремлением облегчить жизнь крестьян, которым отныне не приходилось отягощать себя прессовкой чая, а другие – личными предпочтениями императора, происходившего из низов общества и с детства пившего рассыпной чай. Но, так или иначе, в минскую эпоху весь Китай пил рассыпной чай, который не только стоил дешевле прессованного, но и заваривался проще, без предварительного растирания прессованного чая в порошок. Автор трактата «Наставление о чае» Сюй Цзэшу, живший в XV веке, рекомендовал следующий способ заваривания чая: бросить в кипящую воду несколько листиков чая, накрыть чайник крышкой и выждать время, за которое делаются три вдоха и три выдоха, после чего разлить чай по чашкам и сразу же вернуть его обратно в чайник, чтобы снова сделать три вдоха и три выдоха, а после наслаждаться чаем. Одну порцию чайных листьев разрешалось заваривать дважды, при этом вторая заварка использовалась для полоскания рта после еды. Идеальный заварочный чайник должен был вмещать половину шэна[172] воды, в более крупных емкостях аромат чая рассеивался, терялся попусту, вместо того чтобы доставлять удовольствие. Почтенный Сюй приводит в своем сочинении более двадцати моментов, подходящих для чаепития, но если говорить вкратце – чай можно пить, когда захочется, только следует помнить, что суета и чаепитие несовместимы так же, как вода и огонь.

Едят китайцы быстро, так же как и работают, а вот чай пьют медленно. Сочетать питье чая с созерцанием – двойное удовольствие. Не у каждого есть сад и не все окна выходят в притягивающие взоры живописные места, но каждый может составить изысканную цветочную композицию и практически у каждого найдется хоть одна картина или какая-нибудь совершенная вещь, достойная созерцания. Ну а если нет ни вещи, ни картины, а на дворе зима, то можно найти во время прогулки какой-нибудь камень причудливой формы, похожий то ли на свернувшегося в клубок дракона, то ли на морскую раковину. На худой конец можно зажечь лампу и смотреть на огонек… Созерцание имело весьма большое значение в жизни китайцев, ведь оно способствовало познанию обоих миров – внешнего и внутреннего, и позволяло достичь совершенного просветления. Мудрецы рекомендовали предаваться созерцанию ежедневно. К сожалению, темп и образ современной жизни не располагают к этому занятию, да и чай многие китайцы пьют сейчас по-европейски, чуть ли не на бегу.

Тот, кто перед сном находит время для созерцания или спокойных размышлений, спит крепким сном и утром просыпается полный сил. С отходом ко сну не следует затягивать, потому что к часу Крысы (23:00 – 1:00), периоду активности желчного пузыря, человек должен пребывать во сне. А после наступает час Быка (01:00–03:00), когда начинает проявлять активность печень[173], и в этот час тоже положено спать, иначе кровь не очистится должным образом. Но особенно важен покой в час Тигра (03:00–05:00), когда весь организм накапливает энергию на день грядущий. А вот с наступлением часа Кролика (05:00–07:00) можно вставать и приниматься за дела. При наличии желания и возможности можно проспать до часа Дракона (07:00–09:00), но вот дальше залеживаться в постели не следует, ведь согласно древнему поверью, змеи кусают тех, кто спит до часа Змеи (09:00–11:00).

Ду Цзинь. Наслаждение древностями. XV век

Древняя традиция комфортного сна, известная под названием «пяти бамбуковых жен императора», предполагает использование во время сна пяти подушек-валиков, плетеных из бамбука. Особенно хороши эти полые внутри подушки, именуемые чжуфурэн[174], в жарком и влажном климате, поскольку внутри них свободно циркулирует воздух. Если лечь на бок и обнять большую, едва ли не в человеческий рост, подушку, то воздух будет поступать и к спине, и к животу, способствуя испарению пота и создавая ощущение прохлады. Вместо одной большой «бамбуковой жены» можно завести «гарем» из пятерых: одна небольшая лежит под головой, поддерживая голову и шею, другая небольшая поддерживает кисть и предплечье нижней руки лежащего на боку человека, третью, большую, человек обнимает верхней рукой, четвертую небольшую зажимает между коленями, чтобы ноги не касались друг друга, а пятая, большая, лежит за спиной, создавая ощущение защищенности и готовая служить при повороте на другой бок. Если спать с пятью подушками, то можно почувствовать себя императором!

К середине XV века в Монгольском ханстве пришел к власти Эсэн-тайши[175], предводитель ойратов[176]. Эсэн-тайши, подобно Чингисхану, стремился к созданию объединенного монгольского государства, способного возродить былое величие нации. Летом 1449 года двадцатитысячная армия Эсэн-тайши вторглась в минские владения и, разделившись на три части, пошла к Пекину. «Ханбалык, древняя столица монгольских ханов, должен вернуться к монголам», – говорил Эсэн-тайши.

В свое время император-основатель Тай-цзу попытался ограничить влияние евнухов при дворе, запретив им заниматься политическими делами. В глазах китайских правителей евнухи были удобны своей управляемостью – в отличие от знатных сановников, евнухи не имели родовой поддержки и всецело зависели от благосклонности Сына Неба. Но слабость, как известно, может переходить в силу, и наоборот. Согласно хроникам заключительного периода правления династии Мин (XVII век) при дворе пребывало около ста тысяч евнухов, но в такое количество верится с трудом – оно явно преувеличено. Больше доверия вызывает цифра в три тысячи евнухов – этого количества было достаточно для удовлетворения всех потребностей императорского двора.

Традиционно принято было считать, что евнухи, не способные к продолжению своего рода, отличаются гораздо меньшей склонностью к стяжательству, нежели те, кто озадачен заботой о потомстве. Другим преимуществом евнухов, выходцев из низов общества[177], считалась их безграничная преданность своим правителям – если знатный сановник мог рассчитывать на поддержку своего клана, то евнух мог полагаться только на милость императора. На самом деле евнухи не уступали в алчности прочим сановникам, тем более что многие из них имели приемных сыновей, а для укрепления своего влияния они создавали собственные группировки, так что оба «преимущества» евнухов были надуманными.

В отличие от своего отца, император Юнлэ, он же император Чэн-цзу, благоволил евнухам, и в его правление положение евнухов при дворе значительно укрепилось. Ближайшим советником шестого правителя дома Мин Чжу Цичжэня, также известного как император Ин-цзун, стал евнух по имени Ван Чжэнь, возглавлявший Либу (Ведомство церемоний). Ван был искушен в придворных интригах, но в государственных и военных делах разбирался плохо. Впрочем, сам император разбирался в делах правления еще хуже, а между тем править ему выпало в весьма непростое время…

После вторжения монголов Ван Чжэнь посоветовал императору выступить навстречу интервентам. На словах совет выглядел хорошим, поскольку император располагал крупными силами, но численное преимущество не всегда решает исход противоборства. Монгольское войско было похоже на сжатый кулак, а китайское – на огромный ком рыхлого теста. В начале осени 1449 года в местности Тума, лежащей к северо-западу от Пекина, монголы разгромили императорское войско, а самого Ин-цзуна взяли в плен. Что же касается Ван Чжэня, то он погиб во время нападения монголов на императорскую ставку.

Заполучив императора, Эсэн-тайши решил, что военная кампания выиграна – с таким заложником можно будет выторговать наилучшие условия мира. Но решительный военачальник Юй Цянь, возглавивший военное ведомство после поражения при Туме, спутал планы предводителя монголов.

Сокрушительное поражение и пленение императора вызвало панику при дворе. Большинство сановников выступало за переезд двора в Нанкин, но Юй Цянь пригрозил четвертовать любого, кто заговорит об оставлении Пекина, и начал укреплять оборону столицы. Заодно он возвел на престол двадцатиоднолетнего Чжу Циюя, младшего брата императора Ин-цзуна, после чего сам Ин-цзун обесценился как пленник.

К началу октября Юй Цянь собрал в Пекине около двухсот двадцати тысяч солдат. У защитников города не было недостатка ни в оружии, ни в провизии. 13 октября 1449 года монголы попытались пробиться в Пекин через северные ворота Дэшэнмэнь[178] и им удалось это сделать, но радость победы обернулась горечью поражения – прорыв врага в город был частью плана Юй Цяня: монголов пропустили за укрепленные стены, после чего закрыли за ними ворота и истребили. Эсэну-тайши хватило четырех дней для того, чтобы потерять надежду на взятие столицы. Монголы отступили и в начале ноября вернулись в свои степи. Годом позже Эсэн-тайши отпустил императора Ин-цзуна, от которого монгольскому вождю не было «ни пользы, ни радости».

Чжу Циюй, вошедший в историю под храмовым именем Дай-цзун, не собирался уступать престол вернувшемуся из монгольского плена брату, но и не стал предавать его казни, а посадил под домашний арест в покоях Запретного города. Проявленная гуманность обошлась императору Дай-цзуну очень дорого – в начале 1457 года он был свергнут в результате заговора, организованного Ин-цзуном. Вернув себе престол, Ин-цзун приказал убить свергнутого брата, а немного позже расправился и с Юй Цянем. Ин-цзун правил до своей кончины в начале 1464 года. Его преемником стал шестнадцатилетний старший сын Чжу Цзяньшэнь, известный как император Сянь-цзун.

Император Сянь-цзун проводил жизнь в развлечениях, перепоручив государственные дела приближенным евнухам. Славные дни династии Мин остались в прошлом, основанная Чжу Юаньчжаном империя постепенно начала приходить в упадок.

В конце лета 1550 года через укрепленную после нашествия Эсэна-тайши Великую стену в пределы империи Мин смог прорваться Алтан-хан, предводитель западных монгольских племен. Алтан-хан был опытным воином, трижды совершавшим набеги на китайские земли. Не теряя времени попусту, Алтан-хан повел свое войско к Пекину. Хан не рассчитывал на победу над южным соседом или на какие-то территориальные приобретения, он «всего лишь» надеялся взять богатую добычу.

Монголы остановились в Тунчжоу, примерно в шестидесяти ли к северу от Пекина, и начали готовиться к взятию города, но до этого так и не дошло – разграбив северные предместья столицы, Алтан-хан повернул назад, поскольку понял, что город ему взять не удастся. Можно сказать, что жители Пекина отделались легким испугом.

Возросшая активность монголов требовала усмирительных мер, но во второй половине XVI века империя Мин была уже не той, что прежде, и потому минские императоры предпочитали обеспечивать лояльность северных соседей не силой оружия, а посредством предоставления торговых привилегий. С учетом обострения обстановки на северных рубежах империи логичным выглядел бы переезд двора и правительства в Нанкин, но подобное решение означало бы «потерю лица»[179], поэтому Пекин, население которого приближалось к миллионной отметке, продолжал оставаться столицей государства.

В 1534 году католический священник Игнатий Лойола основал духовный орден под названием Общество Иисуса, который шестью годами позже был утвержденный римским папой Павлом III. Отличительными чертами ордена иезуитов[180] стали обет послушания папе римскому «в вопросах миссий» и предоставляемая его членам (не монахам) возможность вести светский образ жизни.

В начале шестидесятых годовх XVI века иезуиты обосновались в Макао, находившемся тогда под властью португальцев[181], и начали искать возможности для ведения миссионерской деятельности на территории империи.

В начале 1601 года по приглашению тринадцатого минского императора Шэнь-цзуна, от рождения звавшегося Чжу Ицзюнем, в Пекин прибыл иезуитский миссионер Маттео Риччи, находившийся в Китае с 1582 года. За время пребывания в Поднебесной Риччи выучил китайский язык и ознакомился с китайскими обычаями, иначе говоря – стал для китайцев своим настолько, насколько это доступно лаоваю[182]. Важным достоинством Риччи было уважительное отношение к конфуцианским традициям, которые отец-иезуит нередко поминал в своих проповедях. Будучи наслышанным об учености Риччи, император Шэнь-цзун предложил ему должность советника и отвел для проживания место близ ворот Сюаньу[183]. В пристройке к резиденции португальцев была устроена капелла, на месте которой в 1650 году с дозволения первого цинского императора Ши-цзу (он же – Айсиньгьоро Фулинь) уже упоминавшийся выше иезуит Иоганн Адам Шалль фон Белл начал строить католическую церковь Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии. После того как в 1690 году папа Александр VIII учредил пекинскую архиепархию, церковь повысилась в статусе до собора.

Судьба Собора Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии выдалась непростой. В 1720 году он был разрушен землетрясением и отстроен заново. Десятью годами позже собор существенно пострадал в результате очередного землетрясения, а в 1775 году здание едва не сгорело… В 1900 году повстанцы-ихэтуани разрушили собор вместе с прочими христианскими храмами Пекина, и сейчас у станции метро «Сюаньумынь» можно увидеть третье по счету здание собора, возведенное в 1904 году.

Что же касается Маттео Риччи, то он в 1602 году издал для императора Ши-цзу первую китайскую географическую карту, познакомившую китайцев с далекими землями лаоваев, а также составил китайско-португальский словарь.

В 1694 году четвертый цинский император Канси (Айсиньгьоро Сюанье)[184] в благодарность за исцеление от малярии с помощью хинина пожаловал иезуитам участок земли близ озера Чжуннаньхай. В 1703 году здесь был построен Храм Христа Спасителя, который в 1887 году перенесли к западу, на улицу Сишику близ парка Бэйхай, поскольку на прежнем месте было решено разбить парк. Этот храм, также известный как Северный собор, представляет собой пример гармоничного сочетания западного с китайским в архитектуре. Контуры у собора готические, но при этом фасад украшен резьбой, выполненной в традиционном китайском стиле, а четыре каменных льва охраняют вход от злых духов. Во время восстания ихэтуаней сорок французских и итальянских военных укрылись в здании собора и на протяжении двух месяцев удерживали его под натиском повстанцев.

Каменные здания христианских храмов стали одними из немногих архитектурных памятников деревянного имперского Пекина. При всем уважении к великой столице следует признать, что в архитектурном смысле старый Пекин был довольно скучным городом. Запретный дворец, несколько храмов и хутуны – вот и все «изюминки» огромного города. Но недаром же говорится, что предрассветные сумерки делают зрелище восходящего солнца особенно радостным – на фоне старого Пекина современный город выглядит просто потрясающе. Нет, не потрясающе, а умопомрачительно!

Питер Пауль Рубенс. Игнатий де Лойола. 1620-е

К середине XV века вокруг Пекина практически не осталось лесов, поэтому горожанам пришлось перейти на уголь, который добывали в горах Сишань, лежавших к северо-западу от города. Уголь – хорошее топливо, обладающее высокой энергетической ценностью. По сравнению с дровами уголь более плотный и компактный, его проще перевозить и при хранении он занимает меньше места. Но он менее экологичен, чем дрова. Прежде всего, уголь сильно пылит, распространяя вокруг липучую черную пыль, а при сгорании выделяется больше вредных веществ, чем при сгорании древесины. После перехода на уголь воздух в Пекине уже не был таким свежим, как раньше, да и вообще стало гораздо грязнее.

Растущее подобно бамбуку население города нужно было обеспечивать продовольствием, не допуская перебоев, которые обычно приводили к бунтам. Кроме того, городским властям было необходимо иметь запас зерна на случай неурожая, поскольку подобные запасы служили лучшей гарантией спокойствия, а нужно ли пояснять, насколько важно было сохранять спокойствие в окрестностях Запретного города, средоточия императорской власти? В дополнение к хорошо укрепленному Императорскому зернохранилищу, расположенному к востоку от Запретного города, в середине XV века недалеко от устья Великого канала в местности Цзинтун были построены вместительные склады, которые очень скоро пришлось расширять.

Упадок династии Мин сопровождался выраженным ослаблением центральной власти. Верно и обратное – ослабление центральной власти привело к упадку Великой Минской империи. На фоне упадка жизнь в столице и ее окрестностях была уже не такой спокойной, как в старые добрые времена. С одной стороны, рост числа разорившихся крестьянских хозяйств способствовал росту преступности, поскольку многие крестьяне, волею судьбы выбитые из привычной жизненной колеи, начинали зарабатывать на жизнь грабежами и воровством. С другой стороны, солдаты, которым подолгу не выплачивали жалования по причине финансовых проблем, начинали грабить тех, кого, по долгу службы, им полагалось защищать. Чиновники тоже не оставались в стороне и, пользуясь ослаблением контроля свыше, творили произвол. Тысячекратно прав был мудрый Сюнь-цзы[185], сказавший, что «спокойствие манит в столицу, а смута отгоняет от нее».

В густонаселенном городе регулярно наблюдались вспышки инфекционных болезней, наиболее страшной из которых была чума. Самой масштабной эпидемией чумы минского периода стала эпидемия 1633–1644 годов, известная под названием Великой чумы конца правления династии Мин. Началась эпидемия в 1633 году в провинции Шаньси. Пекину на первых порах везло – чума обходила его стороной, но в 1641 году все же нагрянула и за два года уменьшила население города на четверть, то есть на двести пятьдесят тысяч человек. Впрочем, нельзя исключить и того, что чума пришла в Пекин не с юга, а с северо-востока, из маньчжурских степей, где основными носителями возбудителя этой страшной болезни были сурки-тарбаганы, употребляемые местным населением в пищу. Принято считать, что именно чума позволила повстанцам Ли Цзычэна захватить Пекин в 1644 году и свергнуть династию Мин – ряды защитников города сильно поредели, а многие из оставшихся в живых были ослаблены болезнью.

Еще одним потрясением для жителей столицы и всей империи стал экономический кризис, вызванный дефицитом серебра. С одной стороны, из-за истощения месторождений и политических изменений в Испании сократился приток серебра из испанских колоний в Америке, а с другой – снизился спрос на экспортируемые китайские товары. В результате, за десять лет с 1633 по 1643 год, серебро подорожало в три раза, но правительство продолжало взимать налоги с крестьян серебром. На первый взгляд подобный подход казался выгодным для казны, но на деле он был губительным для государства, поскольку подстегнул процесс разорения крестьян, которым и без того жилось очень тяжело.

Дефицит серебра наложился на дефицит земли, вызванный значительным приростом населения, которое за XV и XVI века увеличилось вчетверо.

В тридцатых годах XVII века стало ясно, что Небо отозвало у императорского дома свой благословенный Мандат. Дни династии Мин были сочтены, но кому суждено стать следующим держателем Небесного Мандата, никто не знал.

Маньчжуры – это, если можно так выразиться, «облагороженные» чжурчжэни. «Облагороженные» в смысле названия нации. Оскорбительное слово «чжурчжэнь» на маньчжурском языке означает «раб» или «закабаленный», а нейтральное слово «маньчжур» происходит от названия племени маньчжоу, одного из пяти маньчжуро-чжурчжэньских племен.

Великий хан-император Хуантайцзи издал в 1635 году указ, в котором говорилось, что «племена маньчжоу, хада, ула, ехэ и хойха следует считать единым государством – Маньчжоу, и что невежественные люди их называют чжурчжэнями, но название «чжурчжэнь» относится только к потомкам чаоморгеньских сибо»[186]. Маньчжуров принято считать потомками чжурчжэней, но на самом деле маньжуры – это чжурчжэни, получившие от своего повелителя новое название. Маньчжурские кочевья простирались от Японского моря на западе до предгорий Большого Хингана[187] на востоке, на севере они доходили до Амура, а на юге ограничивались Ляодунской стеной[188].

В восьмидесятых годах XVI века в маньчжурских кочевьях начал усиливаться бэйлэ (вождь) Нурхаци из чжурчжэньского рода Тун. Минское правительство могло бы покончить с Нурхаци в начале его великого пути, но разве мог представлять опасность для Великой империи Мин какой-то «северный варвар»? В свое время цзиньские сановники точно так же позволили усилиться Тэмуджину из рода Борджигин, а когда спохватились, то было уже поздно… Ну а когда усилился Нурхаци, минское правительство попыталось использовать его для сдерживания монголов, которым, в свою очередь, следовало сдерживать чжурчжэней. Тринадцатый минский император Шэньцзун удостоил Нурхаци аудиенции и пожаловал ему титул лунху цзянцзюнь[189], к которому прилагалось годовое жалование в восемь сотен серебряных лянов. Сам же Нурхаци в 1589 году провозгласил себя ваном, а несколько позже – ваном чжурчжэньского государства Цзяньчжоу[190]. Свой род Нурхаци назвал Айсинь Гьоро («Золотой род»), дабы подчеркнуть родственную связь с правящим домом «золотой» империи Цзинь.

В 1606 году предводители восточных монгольских племен, с которыми Нурхаци удалось заключить союз, преподнесли ему титул кундулэн-хана[191], а десятью годами позже Нурхаци провозгласил себя великим ханом основанного им чжурчжэньского государства Айсин Гурунь («Золотое государство») со столицей в Синцзине[192]. Титул великого хана был равен императорскому, но для пущей демонстрации своих амбиций Нурхаци избрал девизом правления «Тяньмин» («Небесный Мандат»), то есть провозгласил себя держателем Мандата, правителем, равным по статусу императорам династии Мин. Император Шэнь-цзун проигнорировал эту дерзость в надежде, что Нурхаци остановится на достигнутом и не пойдет дальше, но разве тигр, задравший корову, может удовлетвориться только ее печенью? Весной 1618 года Нурхаци издал манифест под названием «Семь больших обид», в котором изложил свои претензии к дому Мин, а чуть позже совершил с двадцатитысячной армией разорительный набег на Ляодун. Спустя два года чжурчжэни снова вторглись в Ляодун, но на сей раз присоединили эту область к своим владениям, вдобавок Нурхаци сделал столицей «Золотого государства» Шэньян, который был переименован им в Мукден.

Осенью 1626 года шестидесятисемилетний Нурхаци скончался. Чжурчжэньская знать избрала новым ханом восьмого сына Нурхаци тридцатичетырехлетнего Абахая, более известного как Хунтайцзи[193]. Не каждый сын бывает подобен своему отцу и достигает отцовской славы, но Абахай-Хунтайцзи показал себя достойным продолжателем дела, начатого Нурхаци. Отец собрал чжурчжэней в крепкий кулак, а сын сокрушил этим кулаком династию Мин, последнюю ханьскую династию, правившую Китаем.

Неизвестный художник. Маньчжур в традиционном наряде. 1700-е

Зимой 1629 года двухсоттысячное маньчжурское войско под командованием Абахай-хана прорвалось через Великую стену и двинулось к Пекину. Впоследствии Фулинь, сын и преемник Абахая, известный по девизу своего правления как император Шуньчжи[194], подденет ханьцев в стихотворении, посвященном Великой стене, которая выглядела непреодолимой преградой, но на деле таковой не являлась:

Абахай делал ставку на внезапность. Он рассчитывал незаметно подойти к столице и воспользоваться паникой, которую неминуемо должно было вызвать у жителей Пекина зрелище маньчжурского войска, появившегося из ниоткуда, подобно бесплотным духам.

Планы хана сорвал талантливый военачальник Юань Чунхуань, в 1626 году успешно оборонявший от Нурхаци Нинъюань, главную крепость области Ляоси, лежавшей к западу от Ляодуна. Здесь Нурхаци был тяжело ранен, и, возможно, это ранение, вкупе с горечью понесенного поражения, поспособствовало его уходу к Желтым источникам в начале осени того же года.

На момент вторжения Абахая Юань Чунхуань был главнокомандующим над войсками, размещенными на северо-востоке империи. Узнав о том, что маньчжуры идут к Пекину, Юань срочно прибыл в столицу и встретил врага на подступах к ней – до городских стен маньчжуры в тот раз не дошли. Разгромить маньчжуров полностью Юаню не удалось, но понесенное поражение вынудило Абахая повернуть обратно, так что свои обязанности по обороне столицы Юань Чунхуань исполнил. Однако враги Юаня обвинили его в сговоре с маньчжурами – мол, дал им спокойно уйти, не став преследовать. В начале 1630 года Юань Чунхуань был казнен по обвинению в государственной измене наиболее мучительным способом линчи[195]. Перед казнью военачальник сочинил четверостишие:

Неизвестный художник. Император Нурхаци. XVII век

Весной 1636 года Абахай-хан переименовал свое государство в Цин («Чистое»), противопоставив это название «светлому» названию империи Мин. Абахая часто называют «основателем империи Цин», но на самом деле он всего лишь сменил название государства, которое унаследовал от отца, и расширил его пределы. Говорить об «основании империи» пока еще было рано, поскольку Китаем пока еще продолжала править династия Мин, пусть ее правление уже во многом стало номинальным.

Заключительный этап правления династии Мин был ознаменован одним из самых продолжительных и масштабных в китайской истории народных восстаний 1628–1644 годов. Как это обычно происходило, множество локальных восстаний слились воедино, образовав силу, которой императорское правительство не могло противостоять. В конечном итоге восстание возглавил Ли Цзичэн, от рождения звавшийся Ли Хунцзи, крестьянин из Янани[196]. Ли испытывал себя на различных поприщах, вплоть до военной службы, но нигде не преуспел. В 1629 году двадцатитрехлетний Ли присоединился к восстанию, подняв мятеж в провинции Ганьсу, а к концу 1642 года объединил под своей властью основные силы повстанцев.

Ли Цзичен обладал всеми качествами, нужными правителю. Он был хорошим стратегом, энергичным организатором и тонким политиком, умевшим найти путь к сердцам людей. В народе Ли Цзичена не просто любили, а обожали, потому что он вел себя как истинный защитник обездоленных. Ли запретил своим людям грабить или как-то еще обижать бедняков, а кроме того раздавал часть добра, награбленного у богачей и чиновников, беднякам. Образованных людей Ли привлекал идеями справедливости, основанными на конфуцианских принципах, а военные уважали его за отвагу и решительность.

В начале 1643 года Ли Цзичэн захватил Сянъян[197] и в день Нового года[198] провозгласил себя ваном (пока еще только ваном) династии Великая Шунь[199]. В принципе, Ли Цзичэн мог бы сразу провозгласить себя императором и никто бы не помешал ему сделать это, но подобный поступок в сложившихся условиях выглядел бы несообразно – принимать императорский титул следовало в столице, сидя на Драконьем престоле в павильоне Высшей гармонии.

В середине весны 1644 года трехсоттысячная армия повстанцев подошла к Пекину и осадила его. Положение осажденных представлялось безвыходным, поэтому Ли Цзичен предложил императору Сы-цзуну сдать столицу без сопротивления. Император, для которого сдача означала смерть, отказался, однако же придворные евнухи проявили благоразумие и впустили повстанцев в Пекин. Сы-цзун, сопровождаемый единственным слугой, оставшимся верным своему императору, отправился к холму Цзиншань и повесился там на дереве, оставив послание, написанное собственной кровью на клочке одежды: «Будучи недостойным своего положения и слабым, я позволил мятежникам захватить столицу. Я проклинаю сановников, которые довели меня до такого унижения, после которого я не смогу смотреть в глаза моим предкам в загробном мире. Я слагаю императорский титул, закрываю лицо волосами и оставляю свое бренное тело на поругание врагам».

В Пекине Ли Цзичэн провозгласил себя императором. Так Пекин стал столицей империи Великая Шунь, правда ненадолго, потому что Ли Цзичэн достиг желаемого, но закрепить свой успех не сумел…

Единственной боеспособной армией сокрушенной династии Мин оставалась стодвадцатитысячная Восточная армия, которой командовал военачальник У Саньгуй. Эта армия охраняла восточный участок Великой стены, препятствуя вторжениям маньчжуров. Ставка У Саньгуя находилась в крепости Шаньхайгуань, самой восточной заставе Великой стены, известной как «Проход между горами и морем». Сюда со всего севера стекались уцелевшие в боях с повстанцами отряды минских войск, да и лихие молодцы были не прочь попытать счастья под началом У Саньгуя, славившегося рассудительностью и удачливостью. Ну а по части ума У Саньгуй мог бы потягаться с самим Чжугэ Ляном[200]. Принимать сторону Ли Цзычена для того, чтобы стать одним из множества наместников империи Шунь, У Саньгую не хотелось, поскольку в мечтах он видел себя на вершине власти. У планировал добиться от Ли Цзычена выдачи одного из малолетних сыновей покойного императора Сы-цзуна, которого можно было бы возвести на престол и править в качестве регента от его имени. Однако сил, имевшихся в распоряжении У Саньгуя, оказалось недостаточно для победы над Ли Цзыченом, но У осознал это лишь после того, как ввязался в противоборство. Волей-неволей У пришлось искать поддержки у маньчжурского бэйлэ Доргоня, бывшего регентом при своем малолетнем племяннике императоре Шуньчжи. У рассчитывал одолеть Ли Цзычена с помощью маньчжуров, а затем откупиться от них какими-нибудь северными территориями, но примерно таким же был и план Доргоня, который собирался использовать У для утверждения маньчжурской власти над Китаем. Недаром же говорится: «Что удалось сделать один раз, удастся сделать и в другой» – память об империи Цзинь разжигала аппетиты маньчжурской знати.

В конце весны 1644 года у Великой стены состоялось сражение между войсками Ли Цзычэна и У Саньгуя. Доргонь с тяжелой кавалерией, составлявшей основу маньчжурского войска, пребывал в тылу до тех пор, пока солдаты У Саньгуя не начали отступать. Ли Цзычэн не успел порадоваться победе, как по его войску ударили маньчжуры… Ли отступил к Пекину, но, к счастью для столицы и ее жителей, не стал здесь задерживаться, поскольку у него недоставало сил для обороны. Захватив с собой все мало-мальски ценное, шуньское войско ушло на юг, где вскоре Ли Цзычэн нашел свой конец.

У Саньгую поначалу улыбнулась удача – во время преследования Ли Цзычэна он захватил одного из сыновей императора Сы-цзуна, но Доргонь приказал У продолжать преследование противника, а сам укрепился в Пекине и осенью 1644 года повторно провозгласил здесь императором своего племянника (в первый раз это произошло весной того же года в Мукдене). Для того, чтобы подчеркнуть преемственность между династиями Мин и Цин, Доргонь с великим почетом похоронил императора Сы-цзуна. Согласно официальной версии событий, принятой в цинский период, маньчжуры явились в Китай для того, чтобы принять Небесный Мандат, отозванный у династии Мин, – захватчики надели маски спасителей.

Что же касается У Саньгуя, дракона, у которого добычу выхватил тигр,[201] то ему пришлось удовольствоваться должностью наместника Юньнани[202] и титулом пинсивана.[203] Однако былые амбиции продолжали тлеть в душе У, и в конце 1673 года он поднял восстание, в ходе которого провозгласил себя императором новооснованного государства Чжоу, просуществовавшего на юго-западе Китая с 1678 по 1681 год. Что можно сказать по этому поводу? Только одно – «каждый сюцай[204] в мечтах видит себя дасюэши»[205].

Формально установление маньчжурской власти над Китаем принято связывать с именем императора Шуньчжи, но истинным создателем всекитайской империи Цин был дядя императора Айсиньгьоро Доргонь, четырнадцатый сын Нурхаци и младший брат Абахая. Сосредоточив всю власть в своих руках, Доргонь явно готовился к захвату престола, но в конце 1650 года он скоропостижно скончался в возрасте тридцати восьми лет (не исключено, что был отравлен).

Бежавшие на юг представители дома Мин пытались закрепиться там и возродить рухнувшую империю, но их попытки не возымели успеха. К концу 1662 года на юге окончательно утвердилась власть дома Цин.

При династии Цин Пекин имел три названия: к привычному добавилось маньчжурское Гемун-хэцэн («Столичный город»), а также его китайский вариант Цзинши. Но как столицу ни называй, она остается столицей.

Нурхаци разделил свою конную армию на четыре полка-гуса[206], различавшихся по цвету своих знамен – желтых, красных, синих и белых. Цвет знамени определял место в боевом порядке. Центральное заднее (опорное) подразделение имело желтое знамя, левое боковое – красное, правое боковое – белое, а оба передних – синее. Впоследствии, по мере роста численности маньчжурского войска, число знамен возросло до восьми, но цвета остались прежними, и новые гуса отличались от старых наличием каймы на знамени. Четыре первых гуса стали называться «гулу гуса» («истинными (первозданными) знаменами»), а четыре поздних – «кубухэ гуса» («знаменами с каймой»). «Гулу гуса» стояли в иерархии выше «кубухэ гуса», а самой почетной считалась служба под желтым знаменем.

«Знамен» было восемь, столько же, сколько и ворот в Запретном городе (по паре на каждую из сторон света), поэтому каждому «знамени» поручили охранять свои ворота. Таким образом, Запретный город был опоясан кольцом маньчжурских войск. Кстати говоря, со временем к маньчжурским «знаменам» добавились монгольские и ханьские, но принцип четырех цветов при этом продолжал соблюдаться. Земли в окрестностях столицы были розданы маньчжурской знати – так сформировалось внешнее защитное кольцо. Надо сказать, что даже после китаизации маньчжурские правители продолжали чувствовать себя на китайской земле чужаками со всеми вытекающими отсюда последствиями.

В ознаменование покорности маньчжурским правителям в 1645 году всему мужскому населению Китая было велено выбривать волосы на темени и висках, а на макушке (затылке) заплетать косу из трех прядей. Такая прическа называлась бянь-фа («заплетенные волосы»). Подобная прическа воспринималась китайцами как унизительная, поскольку шла вразрез с конфуцианскими традициями, запрещавшими стричь волосы, но игнорирование императорского повеления считалось изменой и каралось отсечением головы (в народе говорили: «тот, кто имеет голову, не имеет волос, а тот, кто имеет волосы, не имеет головы»). Исключение делалось только для буддийских монахов, которые полностью брили голову наголо в знак отрешения от мирской жизни, и даосов, с которыми маньчжуры предпочитали не обострять отношений, поскольку считали их могущественными колдунами. Первым делом китайцы, восстававшие против маньчжурского господства, отрезали свои косы и прекращали брить голову, ввиду чего маньчжуры называли повстанцев «волосатыми бандитами».

Маньчжурская коса. XIX век

Установление власти маньчжуров, контролировавших обстановку в северных степях, обеспечило спокойствие на северных рубежах империи. Пекин довольно быстро залечил раны, нанесенные очередной смутой, благо деревянные здания отстраивались быстро. Только вот на улицах города очень часто слышалась грубая маньчжурская речь, а мужчины заплетали волосы в косичку.

Нурхаци превратил маньчжуров в грозную силу и возродил империю Цзинь, которую историки называют «Поздней Цзинь» для того, чтобы отличать от изначальной Цзинь. Абахай-Хунтайцзи укрепил маньчжурское государство и создал предпосылки для завоевания всего Китая, осуществленного его братом Доргонем и другими родичами. Но подлинное величие империи Цин придал ее второй правитель император Канси (Айсиньгьоро Сюанье), сын императора Шуньчжи. Канси принадлежит рекорд по сроку пребывания на престоле – шестьдесят один год! – никто в китайской истории не занимал престол дольше. Правда, нельзя сказать, что Канси правил на протяжении шестидесяти одного года, поскольку на престол его возвели в шестилетнем возрасте, а править самостоятельно Канси начал в 1679 году, когда ему было двадцать пять лет.

Правление императора Канси заслуженно считается «золотым веком» цинской эпохи. Для характеристики правления в китайской историографии, помимо прочих, используется и такой показатель, как количество восстаний. При Канси восстаний было около пятидесяти (и это за шестьдесят один год!), в то время как за восемнадцатилетнее пребывание на престоле его отца Шуньчжи произошло более ста восстаний. Дом Цин позиционировал себя в качестве держателя Небесного Мандата на правление, но в представлении китайцев Великое Небо ни при каких обстоятельствах не могло вручить свой драгоценный Мандат чужакам, да еще и варварам-кочевникам. Можно было заставить всех китайских мужчин носить на затылке маньчжурскую косичку, но как можно заставить признать то, во что невозможно поверить? Недолгая история владычества монгольской династии Юань свидетельствовала о том, что Китаем невозможно долго править, опираясь лишь на силу и страх. Следовало искать другие, более действенные способы…

Для придания своему правлению бо`льшей легитимности маньчжурским императорам пришлось воспринимать китайскую культуру – другого способа стать для китайцев «своими» у них не было. Процесс китаизации маньчжуров, начавшийся при императоре Канси, не стер различий между двумя народами, но помог наладить взаимопонимание между ними. Важным новшеством стал запрет на самовольный захват маньчжурами принадлежащего ханьцам имущества, в первую очередь – земель. А главными культурными достижениями правления Канси стали составление словаря китайских иероглифов, известного как «словарь Канси», и Полного собрания поэзии эпохи Тан. И словарь, и поэтическая антология были составлены по инициативе императора, ценителя и знатока китайской классической литературы. Подобное поведение импонировало ханьской интеллигенции, а простые люди были благодарны императору за относительно невысокие налоги. Будучи умным человеком, Канси прекрасно понимал, что тот правитель, который сегодня стремится получить со своих подданных как можно больше, завтра рискует не получить ничего, и потому проводил политику, способствующую экономическому росту. Надо сказать, что империи Цин повезло – уже при втором императоре (Нурхаци и Абахай не в счет) империя вошла в свой «золотой век».

Неизвестный художник. Император Канси. XVII век

Наступил «золотой век» и в Пекине. На фоне экономического подъема развивались торговля и ремесленное производство, создавались новые торговые связи и строились новые здания, разбивались новые парки. В 1684 году на месте созданного в минскую эпоху парка Цинхуа был разбит парк Чанчунь, впоследствии вошедший в состав комплекса летнего дворца Юаньминъюань[207].

В 1707 году император Канси начал строить в пятнадцати ли к северо-западу от Запретного города дворец, получивший название Юаньминъюань. Название отражало сущность этого комплекса, в котором доминировали не строения, а сады, и эти сады были совершенными в своей ясности, то есть – в своей гармонии. Около сорока процентов территории Юаньминъюаня занимает вода, причем озера и протоки идеально «вписаны» в ландшафт. Те, кто проектировал этот комплекс, создали подлинный шедевр парковой архитектуры. Площадь Юаньминъюаня составляла немногим более трех с половиной квадратных километров, что в пять раз превышало площадь Запретного города. На Западе Юаньминъюань известен под названием «Старый летний дворец», которое среди китайцев знают только гиды.

По замыслу Канси, возраст которого уже перевалил за полувековой рубеж, летний дворец должен был стать подарком его преемнику. Дворцовый комплекс, сочетавший внешнее изящество с полным истинных сокровищ внутренним убранством, настолько понравился преемникам Канси, что стал их постоянным местопребыванием, уютным домом под сенью листвы. Здесь императоры жили с Праздника весны по конец осени, а в Запретном городе пережидали холодную зиму. Кроме того, в Запретном городе проводились официальные церемонии.

Юаньминъюань включал собственно Юаньминъюань (Сад Совершенной Ясности), уже упоминавшийся выше Чанчуньюань (Сад Вечной Весны)[208] и Цичуньюань (Сад Изящной Весны). Внук Канси император Цяньлун, он же Айсиньгьоро Хунли, правивший с конца 1735 года по начало 1796 года, возвел на территории дворцового комплекса несколько павильонов в европейском стиле по проектам иезуитов Джузеппе Кастильоне и Мишеля Бенуа. Эти строения, известные под названием Сиянлоу[209], дополнялись строениями в монгольском и тибетском стилях, что демонстрировало многогранность национального состава империи.

К сожалению, в старину не было принято составлять путеводители по императорским резиденциям, да и фотография появилась в империи Цин довольно поздно, так что о величии Юаньминъюаня и о хранившихся в нем сокровищах мы можем судить только по разрозненным отрывочным описаниям, в которых часто встречаются слова «совершенный», «великолепный», «изысканный», «несравненный» и т. п.

Примечательно, что дворцы, построенные «кочевыми варварами», были разрушены осенью 1860 года «просвещенными» британцами в конце Второй опиумной войны, о которой будет сказано ниже. Разграбив все что только можно было разграбить, интервенты предали дворцовые строения огню. По приказу верховного комиссара по Китаю лорда Элгина три с половиной тысячи британских солдат на протяжении трех суток занимались разрушением императорской резиденции. Эта акция стала местью за убийство китайцами двух британских дипломатов, журналиста газеты «Таймс» и сопровождавших их солдат – одни были казнены, а другие умерли от пыток. Пытаясь установить дипломатические отношения с императорским двором, европейцы не учитывали одного крайне важного обстоятельства. В представлении китайцев Срединное государство являлась центром цивилизованного мира, и его император стоял выше всех прочих правителей. Пытаясь разговаривать с Сыном Неба на равных, дипломаты наносили ему тяжкое оскорбление, а предложение вступить в переговоры расценивалось китайской стороной как великая дерзость. Разумеется, убийству посланников не может быть оправдания, но возмездие вышло несообразным, чрезмерным в своей жестокости и, кроме того, не очень-то справедливым. Разрушив строения Юаньминъюаня, британцы «наказали» седьмого цинского императора Айсиньгьоро Ичжу, правившего под девизом Сяньфэн[210]. Но на деле государством управляли императорские сановники, решения которых формально утверждал Сяньфэн, так что мстить следовало не императору, а его приближенным.

Лабиринт в Императорских садах комплекса Юаньминъюань

«Признание вора втройне дороже свидетельства ограбленного», – говорили коллеги Судьи Ди[211]. Одним из таких признаний могут служить слова британского генерала Чарльза Джорджа Гордона, участвовавшего в разграблении и уничтожении Юаньминъюаня. «Невозможно выразить с помощью слов великолепие разрушенного нами дворца, – писал в своих мемуарах генерал Гордон. – Уничтожив бесценные сокровища, мы поступили подобно вандалам. Мы уничтожили ценнейшее имущество, стоимость которого значительно превышала сумму в четыре миллиона [британских фунтов], в то время как полученное нами вознаграждение составило сорок восемь фунтов стерлингов призовых… Мы ощущали душевные муки, предавая огню всю эту красоту, и мы так торопились, что не смогли взять с собой многого… Наша армия была вконец деморализована тем, что ей пришлось сделать…»

Беседка в парке дворцового комплекса

После ухода интервентов императорское правительство занялось восстановлением садов, но в 1900 году иностранные войска снова подвергли Юаньминъюань разорению, и в этом состоянии прекрасные сады прошлого частично пребывают по сей день. В восьмидесятых годах ХХ века была восстановлена только восточная часть парка, где находится прямоугольный Лабиринт Желтых Цветов Хуанхуачжэнь, устроенный при императоре Цяньлуне. Но даже руины Юаньминъюаня приносят пользу, напоминая китайцам о том, чего не следует забывать.

В завершение рассказа о периоде правления императора Канси хочется привести один исторический анекдот, касающийся обстоятельств выбора преемника. Вплоть до последних своих дней Канси не мог решить, кто из шестерых здравствующих сыновей должен унаследовать престол и власть. Решение было принято буквально на пороге загробного мира. Император приказал принести бумагу и письменные принадлежности, а когда приказ был исполнен, пожелал остаться в одиночестве. Политическое завещание императора оказалось предельно лаконичным и состояло из трех иероглифов «十四子» («шы», «сы», «цзы») – «четырнадцатый сын». Четырнадцатым сыном Канси был Иньчжэн, он же Иньти или Юньти, рожденный императрицей Сяогонжэнь. Сделав выбор, Канси заснул, а тем временем в его императорскую опочивальню прокрался евнух Лун Кэдо, доверенный слуга четвертого императорского сына Иньчжэня. Ему хватило наглости и решимости для того, чтобы изменить императорскую волю. Иероглиф «十», обозначающий цифру «десять», Лун изменил на иероглиф «第», служивший знаком порядкового числа. Таким образом, иероглифы «第四» стали обозначать «четвертый по счету» вместо «четырнадцать», и престол унаследовал Иньчжэнь, также известный по девизу правления как император Юнчжэн. У вдумчивых историков анекдот с заменой иероглифов вызывает большие сомнения – вряд ли император Канси стал бы нарушать традицию, которая предписывала называть имя преемника при свидетелях. Но сама история хороша – не так ли? – и служит превосходной иллюстрацией к древней мудрости, согласно которой кисть является более грозным оружием, нежели меч.

Юаньминъюань входил в более крупный дворцовый комплекс Ихэюань, созданный по повелению императора Цяньлуна. Строительство комплекса, завершившееся в 1764 году, обошлось казне почти в пять миллионов лянов серебра[212], но при этом создатели рукотворного чуда не наделяли ногами нарисованных змей[213], а тратили средства с умом и по делу. Новый дворец, от которого комплекс получил свое название, был построен на том самом месте, где в далеком 1153 году после переноса в Чжунду столицы империи из Шанцзина был построен дворец цзиньского императора Ваньянь Дигуная, известный как Дворец Золотого Холма. При минском императоре Си-цзуне придворный евнух Вэй Чжунсянь, бывший реальным правителем государства, сделал императорский сад своим личным владением, и это сошло ему с рук. Правда, после самоубийства Вэя, обвиненного в измене, все его имущество было конфисковано, и украденные (будем называть вещи своими именами) земли вернулись к законному владельцу. «Приватизация» наглым временщиком императорских садов, находившихся не где-то на окраине империи, а в ее столице, позволяет лучше понять степень ослабления императорской власти на закате династии Мин.

Комплекс, первоначально получивший название Цинъюйюань, объединил воедино три холма и пять садов, находившихся на северо-западе Пекина: Сяншань («Ароматные Холмы»), Юйцюаньшань («Холм Нефритовых ручьев»), Ваньшоушань («Холм долголетия»), Юаньминюань («Сады совершенной ясности»), Чанчуньюань («Сад радостной весны»), Цзинминюань («Сад спокойствия и чистоты»), Цзиниюань («Сад спокойствия и наслаждения») и непосредственно Цинъюйюань («Сад прозрачной ряби»), бо`льшую часть территории которого занимает искусственное озеро Куньмин.

«Малый» Цинъюйюань был восстановлен после разорения британцами по приказу вдовствующей императрицы Цыси, бывшей фактической и единоличной правительницей империи Цин с 1881 по 1908 год с небольшим перерывом. У восстановления Цинъюйюаня, переименованного в 1888 году в Ихэюань, есть своя история. Цыси, которой очень хотелось иметь дворец, долгое время не могла приступить к его восстановлению ввиду отсутствия средств в казне. Но недаром же говорят, что вода и человеческая мысль всегда найдут выход – императрица решила использовать для восстановления средства, отведенные на развитие военно-морского флота. Сведения о стоимости восстановления Ихэюаня, известного на Западе под названием Летнего дворца императрицы Цыси, противоречивы и колеблются от тридцати до восьмидесяти миллионов лян серебра. Цыси проводила в восстановленном дворце по десять месяцев в году, перебираясь в Запретный город лишь на зиму. В 1900 году ее летний дворец снова был разрушен интервентами, но уже в 1903 году его заново восстановили в том виде, который мы можем лицезреть сейчас.

После падения империи Цин Ихэюань начал приходить в упадок, но с установлением народной власти было проведено несколько масштабных реставраций, благодаря которым дворцово-парковому комплексу было возвращено былое великолепие.

Летний императорский дворец Ихэюань

В наши дни Ихэюань является одним из красивейших мест Пекина. Главные его достопримечательности – это Юйланьтан («Павильон нефритовых волн»), в котором жил племянник Цыси предпоследний цинский император Гуансюй, он же Айсиньгьоро Цзайтянь, и Лэшоутан («Павильон счастья [радости] и долголетия»), поражающая своей роскошью резиденция вдовствующей императрицы Цыси. Также заслуживают внимания четыре ламаистские дагобы[214] Джамбудвипа, Уттаракара, Пурвавидева и Апарагодания, известные как Сыдабучжоу («Четыре Великих континента»). Эти дагобы символизируют то ли четыре мудрости Будды, то ли четыре элемента бытия (землю, огонь, воду и воздух). Вокруг Четырех Великих континентов располагаются Восемь Малых континентов-дагоб. Ну и, конечно же, нельзя обойти вниманием галерею Вэньчан – крупное хранилище редкостей, наиболее древние из которых относятся к эпохе Шан. С древними артефактами соседствуют повседневные вещи эпохи Цин; можно сказать, что здесь собрана вся история Китая в овеществленном виде.

Главной опорой первых цинских правителей являлась маньчжурская знать, прежде всего представители рода Айсиньгьоро. На кого еще можно полагаться, как не на своих? Но у каждой одежды есть изнанка, а в хорошем всегда скрыто что-то плохое. Если Нурхаци, Абахаю и Доргоню удавалось крепко держать родичей и прочую знать в кулаке, то при императоре Канси, правителе мудром, но по части характера сильно уступавшем циньскому Шихуанди[215], маньчжурская элита забрала в свои руки много власти и, получив цунь, норовила продвинуться на чи[216]. Иньчжэню, четвертому сыну и преемнику императора Канси, правившему под девизом «Юнчжэн»[217], засилье маньчжурской знати было не по душе. Новый император, взошедший на престол в возрасте сорока четырех лет, по части характера сильно отличался от своего отца. В исторических романах его принято изображать злобным деспотом, но лучше будет сказать, что он был властным правителем, склонным единолично вершить все государственные дела.

«Если проблема проста и представляется незначительной, то не следует пренебрегать ею, поскольку это все же проблема, – говорил император Юнчжэн. – Если же проблема сложна, то от нее тем более не следует отмахиваться, поскольку рано или поздно ею придется заняться. Все, чего желает правитель, так это иметь хорошее управление и возможность предотвращать мятежи. Когда подданные видят справедливое отношение со стороны чиновников, которые преданы императору и искренне стараются на благо государства, когда правители поддерживают свой народ и бывают добродетельными, то подданные не ожидают от правительства зла и не поднимают мятежей».

Знатные маньчжуры заботились только о собственном благе, а не о благе государства, считая, что происхождение и близость к престолу могут оправдать любые злоупотребления властью. Юнчжэн решительно избавлялся от тех, кто не вписывался в его систему управления государством (в том числе и от родных братьев). Свою опору император видел в ханьских чиновниках, которые имели три преимущества перед знатными маньчжурами. Во-первых, ханьцы получали должности в государственном аппарате не по родовитости, а по личным качествам. Во-вторых, ханьские чиновники могли уповать только на расположение императора и прочего начальства, а не на поддержку своих кланов. В-третьих, для управления Китаем лучше всего подходят китайцы, и эта аксиома не нуждается в комментариях и доказательствах. Решение всех вопросов император «замыкал» на своей особе, и потому ему приходилось помногу общаться с чиновниками, причем не только столичными. Тут-то обнаружилась проблема – с уроженцами Юга императору приходилось общаться через переводчика…

Не существует четких критериев, позволяющих отличить язык от диалекта, но упрощенно разницу можно выразить следующим образом – если носитель основного языка понимает без перевода около восьмидесяти процентов сказанного на местном наречии, то это наречие следует считать диалектом, а если процент понимания ниже восьмидесяти, то это не диалект, а язык. Меж четырех морей все люди братья[218], а братьям положено общаться между собой на одном языке, поэтому принято считать, что китайский язык включает в себя различные диалекты-фаньян[219], хотя на деле многие из этих якобы диалектов представляют собой отдельные языки. Уроженец Гуанчжоу и уроженец Пекина могут общаться между собой только в письменной форме, поскольку значение иероглифов едино по всему Китаю, в отличие от произношения.

В 1728 году император Юнчжэн повелел учредить в южных провинциях Фуцзянь и Гуандун, а также на Тайване, училища орфоэпии, называемые «жэньинь шуюань», в которых южан обучали говорить «правильно», то есть на северокитайском наречии. После смерти Юнчжэна, ушедшего к Желтым источникам осенью 1735 года, средства на содержание училищ орфоэпии отпускать перестали, но дело уже было сделано – в сознании чиновников укоренилась необходимость владения северокитайским языком, и появились учебники «придворного наречия».

На Западе «придворное наречие» цинской эпохи называют «позднеимперским мандаринским[220] языком». Этот язык, начавший складываться во второй половине XIV веке при первых минских правителях, был основан на нанкинском диалекте, несмотря на пребывание императорского двора и правительства в Пекине. Только с середины XIX века пекинский диалект начал теснить нанкинский, и в 1923 году, уже в послеимперском Китае, для государственного языка гоюя было официально введено пекинское произношение. А в 1955 году решением правительства Китайской Народной Республики гоюй был переименован в путунхуа, поскольку новое название[221] лучше соответствовало новым реалиям. Чжан Сижо, занимавший в то время должность министра культуры, сказал на Всекитайской конференции по реформе письменности: «Китай является полиэтническим государством, в котором все языки равны между собой. Употребление термина гоюй создает неверное впечатление о превосходстве ханьского языка над языками национальных меньшинств, а также о том, что коммунистическое правительство поддерживает это несуществующее превосходство. Новое название путунхуа подчеркивает равенство всех языков многонационального Китая».

Неизвестный художник. Император Юнчжэн. XVII век

«Все братья равны, но старшего брата слушаются, как отца», – гласит известная пословица. Да, все языки и диалекты в Китае имеют одинаковый статус, но все образованные граждане Китая владеют путунхуа, что делает пекинский диалект (наречие или язык) первым среди равных. Министерство образования КНР работает над тем, чтобы к 2050 году на путунхуа свободно говорили все китайцы, независимо от места их рождения и проживания. Согласно Закону о стандартном разговорном и письменном китайском языке, принятому 31 октября 2000 года на Восемнадцатом заседании Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Девятого созыва, «путунхуа и стандартизированные китайские иероглифы должны быть использованы в качестве базового языка при обучении и преподавании в школах и других образовательных учреждениях, кроме тех мест, где закон предусматривает нечто иное».

На Юге нередко можно увидеть плакаты, оформленные в стиле «Пожалуйста, говорите на путунхуа, стандартизируйте язык и письмо». Понимая важность владения общенациональным языком, южане одновременно бережно хранят свои традиции, и это выражается в пословице: «Говоря на пекинском, думай на шанхайском» (вместо шанхайского можно вставить любое другое местное наречие).

Мао Цзэдун, многое сделавший для популяризации путунхуа, родился и вырос в уезде Сянтань Чаншаской управы провинции Хунань. Председатель Мао гордился своими корнями и, желая подчеркнуть их, частенько разговаривал с соратниками на сянтаньском диалекте. Но при этом на конференциях, съездах и массовых мероприятиях Председатель Мао свободно выступал на путунхуа.

В 1790 году на празднование восьмидесятилетия пятого цинского императора Цяньлуна (Айсиньгьоро Хунли) в Пекин со всего Китая съехались театральные труппы, среди которых была и труппа «Саньцин» из восточной провинции Аньхой. Эта труппа давала представления в жанре хуэйцзюй[222], родившемся на юге Аньхоя. Сочетание вокальной мелодичности с ярким, выразительным гримом и красочностью сценических картин, произвело при императорском дворе сильное впечатление. Ко двору стали прибывать и другие труппы из Аньхоя, а также из восточной части провинции Хубэй, где получил распространение жанр, подобный хуэйцзюй. «Если бамбука много, он сам собой сплетается в корзины да шляпы», – говорили в старину. Представления, ставшие привычными при дворе, к 1845 году оформились в новый жанр, получивший название цзинцзюй [223].

Вокал Пекинской оперы имеет два основных мотива – лирический плавный эрхуан, берущий начало из народных мелодий Анхоя и Хубэя, и бойкий веселый сипи, родившийся в Шэньси. По используемым мотивам пекинская опера относится к шэнцяну[224] пихуанцянь, наряду с Кантонской оперой и Сычуаньской оперой. Для техники пения, принятой в Пекинской опере, характерны столь популярный у китайцев высокий регистр и напряженность звучания, добавляющие вокалу выразительности.

В Пекинской опере строго регламентировано всё, начиная от грима и заканчивая звуками. Печаль всегда выражается посредством эрхуан, который по структуре похож на протяженный вздох, а для выражения радости используется сипи. Речь героев может быть двоякой – серьезные люди используют речитатив-юньбай, а молодежь, слуги и комические персонажи говорят на цзинбай, пекинской разговорной речи. Актерское правило «Пой хорошо, а говори великолепно» подчеркивает важность произношения текста роли. Другое правило – «Меньше слов, больше выразительности» – определяет отточенную лаконичность монологов и диалогов.

Свойственная Пекинской опере красочность сценических картин достигается посредством ярких декораций, ярких сложных костюмов и яркого выразительного грима актеров, а вот реквизита на сцене практически не бывает. Изначально его не было из практических соображений – постоянно переезжавшие с места на место труппы не имели возможности возить с собой громоздкий реквизит, да и средств на его приобретение тоже не было. Впоследствии отсутствие реквизита приобрело концептуальный характер – предметы не должны отвлекать зрителя от актерской игры, достаточно того, что декорации создают общее впечатление о месте и времени действия. Декорации выстроены по единому стандарту, например, магнолия символизирует весну, а лишенные листьев цветки сливы – зиму. Если герои плывут в лодке, то лодки на сцене не будет, достаточно весла в руках у одного из них. Точно так же по хлысту в руке можно узнать всадника.

Характер персонажей Пекинской оперы написан на их лицах языком цветов. Красный цвет олицетворяет верность и храбрость, черный цвет подчеркивает искренность, а темно-красный цвет является обязательным для образа опытного доблестного воина. Пурпурный цвет говорит о мудрости и стойкости, синий – о решительности, а зеленый свидетельствует о благородстве и принципиальности. Все «положительные» цвета подчеркивают отвагу персонажа, поскольку достойный человек не может быть трусом. Отрицательные качества передаются при помощи серого, белого и желтого цветов. Серый цвет говорит о том, что перед вами – истинный сяожэнь[225], добавление желтого свидетельствует о жестокости, а белый подчеркивает чванство. Правда, белую маску с удлиненными стрелками у глаз могут носить хитрецы, белые одежды указывают на траур, а иногда на невинность и простодушие. Что же касается благородных золотого и серебряного, то эти цвета используются в образах сверхъестественных существ, простым смертным они недоступны. Костюмы персонажей Пекинской оперы упорядочены в соответствии с характеристиками персонажей, которым они предназначаются. Грим раскрывает внутренние качества персонажа, а костюм – его статус, и знатоки исторических реалий с легкостью угадают униформу Минской эпохи, которая в период формирования жанра считалась благородной классической стариной.

Актеры в Пекинской опере

В 1993 году уже упоминавшийся выше режиссер Чэнь Кайгэ снял драматическую картину «Прощай, моя наложница», главными героями которой стали актеры Пекинской оперы, связавшие всю свою творческую карьеру с постановкой одноименной пьесы – один играл императора, а другой – верную императорскую наложницу[226]. Действие картины, насыщенной сюжетными поворотами, начинается в 1928 году, а заканчивается в начале восьмидесятых годов ХХ века. Пекинская опера служит фоном для повествования о важнейших событиях постимперского периода… Книга гонконгской писательницы Ли Пи-Хуа (пишущей под псевдонимом Лилиан Ли), по которой снят фильм, тоже хороша, но Пекинская опера и третий главный герой – это то, что нужно видеть воочию, так что фильм в данном случае предпочтительнее.

Сцена из спектакля «Прощай, моя наложница!»

С 2010 года Пекинская опера включена в Список нематериального культурного наследия человечества ЮНЕСКО. В Пекине можно посмотреть как классическое представление продолжительностью в два-три часа, так и короткое, адаптированное для туристов. Для удобства понимания представление может сопровождаться субтитрами на китайском и английском языках. Главным хранителем традиций цзинцзюй является Китайский государственный театр пекинской оперы, основанный в 1955 году знаменитым актером и реформатором Мэй Ланьфаном, которого можно назвать отцом современной Пекинской оперы.

Правление Айсиньгьоро Хунли, внука императора Канси и сына императора Юнчжэна, соответствовало избранному им девизу «Цяньлун»[227]. При императоре Цяньлуне, сидевшем на престоле с осени 1735 года почти до Праздника весны 1796 года, империя Цин достигла своего наивысшего расцвета, за которым начался упадок, ибо с вершины горы есть только один путь – вниз. И во многом этому упадку поспособствовала политика «закрытых дверей», осуществление которой началось в 1757 году. Китай оградился от западного мира подобием «железного занавеса» – китайским торговцам запретили вести дела с лаоваями и изучать лаовайские языки. Вести дела с западными торговцами могли лишь члены государственной монопольной корпорации «Гунхан», учрежденной императорским правительством в 1720 году в Гуанчжоу. Вступительный взнос в эту компанию составлял две тысячи лянов серебра – только очень богатые торговцы могли позволить себе такую «роскошь», как экспорт и импорт. Для иностранной торговли отвели всего один порт – Гуанчжоу, в котором для лаоваев оборудовали изолированное поселение, дабы те никак не могли общаться с китайцами за рамками сугубо торговых отношений. Тот правитель, который препятствует торговле с другими государствами, прежде всего наказывает самого себя, но император Цяньлун жертвовал сегодняшней выгодой ради будущего спокойствия – пусть казна оскудеет, но зато «западные варвары» не смогут расшатывать основы империи и вмешиваться в политику императорского правительства вообще.

Изоляция от западных держав обошлась Китаю очень дорого. Во-первых, она прекратила культурный обмен отсталого, скажем честно, Китая с передовым Западом. Во-вторых, в начале XVIII века Британскую Индию наводнили дешевые хлопковые ткани из американских колоний, и выращивать в Индии хлопок стало невыгодно. Британцам пришлось сделать ставку на опиумный мак, испокон веков выращиваемый в восточной индийской провинции Бенгалия. Ввозить опиум в метрополию, где он бы стоил дешевле чая, британскому правительству по понятным причинам не хотелось, предпочтительнее было экспортировать опиум в Китай. К тому же ориентированная на самообеспечение Империя Цин не особо нуждалась в экспортных товарах, ввиду чего западным торговцам приходилось расплачиваться за чай, пряности, шелк, фарфор и прочие китайские товары серебром, что было для них не очень-то выгодно. Ради увеличения торговых прибылей Британская Ост-Индская компания[228] с конца XVIII века начала контрабандой ввозить из Индии в Китай опиум, который при своей низкой себестоимости продавался за хорошую цену. В среднем ежегодно в Китай ввозилось около двухсот пятидесяти тонн опиума. Запрет на ввоз и употребление наркотика, наложенный в 1796 году сыном и преемником императора Цяньлуна Айсиньгьоро Юнъянем, правившим под девизом Цзяцин[229], не имел успеха. Подданные массово приобщались к дурной привычке, императорская казна получала меньше серебра, а Ост-Индская компания подсчитывала барыши…

Цинское правительство запрещало деятельность тайных обществ, причастность к которым каралась смертной казнью, но тайные общества, в том числе и буддийское «Общество Белого Лотоса», продолжали существовать в условиях строгой конспирации. В 1796 году на севере провинции Хубэй вспыхнуло восстание, вскоре цепной реакцией охватившее чуть ли не всю империю. В большей мере подавить восстание удалось только в 1800 году, а отдельные очаги продолжали сопротивление до 1804 года. Не успели маньчжуры перевести дух, как в 1813 году началось новое восстание, поднятое членами «Общества Небесного разума» («Тяньли цзяо»), одного из ответвлений «Общества Белого лотоса». Это общество также называлось «Обществом Восьми Триграмм» («Багуа цзяо»), поэтому восстание, о котором идет речь, вошло в историю как Восстание Восьми Триграмм.

Один из лидеров восстания по имени Ли Вэньчэн объявил себя представителем династии Мин, а другой, которого звали Линь Цин, назвался Майтрейей. Каждому спонсору восстания Ли Вэньчэн обещал чиновную должность или крупный земельный надел, так что недостатка в средствах у повстанцев не было.

«Если пошел охотиться на тигра, оставь страх дома», – говорят китайцы. А еще говорят, что «тигра удобнее всего ловить у его логова». В середине сентября 1813 года, отпраздновав завершение сбора урожая, император Цзяцин должен был уехать из Пекина на охоту. Убить императора за пределами города было проще, чем в Запретном городе, и так же проще было завладеть Запретным городом в отсутствие императора, когда резиденция охранялась слабо. Надо признать, что план выглядел очень хорошим, но, как это часто бывает, «в свежезаваренный чай попала муха»[230]. За тринадцать дней до даты выступления правительству стало известно о восстании. Ли Вэньчэн был схвачен в Хуасяне[231], откуда ему предстояло выступить на Пекин. Повстанцам удалось отбить Ли и взять под контроль Хуасян, но преимущества внезапности они лишились.

Тем не менее, Линь Цин не отказался от плана захвата Запретного города. Подкупив дворцовых евнухов, Линь планировал в полдень 15 сентября 1813 года пройти на территорию императорской резиденции во главе двухсот пятидесяти повстанцев, которых, по его мнению, должно было хватить для осуществления замысла, поскольку император Цзяцин, находившийся за пределами столицы, увел с собой бо`льшую часть дворцового гарнизона. Но вышло так, что внутрь смогла пройти только треть повстанцев, затем дворцовые ворота были закрыты. Внутри разгорелось сражение, а те повстанцы, которые остались снаружи, вскоре разбежались.

Восемь триграмм

Восьмидесяти или около того повстанцев явно недоставало для захвата Запретного города, но переполох они устроили изрядный. Тридцатилетний наследник престола Айсиньгьоро Мяньнин, будущий император Даогуан, участвовал в отражении нападения с мушкетом в руках. Тридцать один повстанец был убит, сорок четыре взяты в плен и казнены. Точное число погибших и раненых среди обитателей Запретного города неизвестно, но известно, что от рук повстанцев пострадало более сотни человек.

Неудавшаяся попытка захвата Запретного города подорвала моральный дух повстанцев и побудила правительство к особо решительным действиям. К началу 1814 года восстание Восьми Триграмм было подавлено. Словосочетание «полностью подавлено» в данном случае неуместно, поскольку в определенный момент тайные общества снова «уходили в тень» и ждали нового удобного случая. В боях с правительственными войсками погибло около двадцати тысяч повстанцев, а общее количество жертв восстания превысило семьдесят тысяч человек.

Акция повстанцев наглядно продемонстрировала справедливость старинной пословицы, которая гласит, что «верные люди дороже острых мечей». Пекин был хорошо укреплен, а Запретный город был укреплен еще лучше, но несколько польстившихся на серебро изменников едва не отдали императорскую резиденцию врагу.

Писатели, творящие в популярном ныне жанре альтернативной истории, любят использовать в сюжетах своих произведений нападение Восьми Триграмм на Запретный город. Айсиньгьоро Мяньнин погибает, так и не став императором Даогуаном, император Цзяцин тоже гибнет, и история Китая идет новым путем…

В начале XIX века потребление опиума стало еще одной китайской традицией. В 1835 году жители Поднебесной купили опиума более чем на семьдесят два миллиона лянов, что было вдвое больше собираемых за год налогов. Дешевизна опиума и его выраженное одурманивающее действие сделали этот наркотик поистине «народным». Запреты не могли решить проблему, а попытки решать ее силовыми методами не имели успеха – высокие доходы позволяли торговцем опиумом подкупать императорских чиновников, что называется, оптом. К внутренней проблеме угрожала добавиться внешняя – Британия только и ждала удобного повода для того, чтобы с помощью оружия открыть для себя двери в Китай. Того же самого хотели Франция и Соединенные Штаты. В подобной ситуации императору Даогуану следовало вести себя крайне осмотрительно, чтобы продолжать вести свою империю сияющим путем[232], но изолированное существование в кругу покорных вассалов порождало у императора ложное ощущение собственного могущества. «Южная оглобля северная колея»[233] – вот что можно было сказать по поводу политики «закрытых дверей», введенной императором Цяньлуном; вместо того, чтобы укрепить императорскую власть, самоизоляция ослабляла ее.

В марте 1839 года хугуанский[234] наместник Линь Цзэсюй потребовал от находившихся в Гуанчжоу британских и американских торговцев сдачи всего имевшегося у них опиума. Получив отказ, Линь окружил иностранные фактории войсками и отозвал из них китайский обслуживающий персонал. Блокада вкупе с бытовым коллапсом заставила торговцев подчиниться. Конфискованный опиум (двадцать тысяч ящиков и две тысячи тюков) был уничтожен.

В апреле 1940 года Британия объявила войну империи Цин. На первый взгляд сорок британских кораблей и четыре тысячи британских солдат не могли противостоять девятисоттысячной цинской армии, но в данном случае качество и стратегия возобладали над численным превосходством. Действия британских сухопутных сил подкреплялось сокрушительным огнем корабельных орудий, и даже восьмизнаменная цинская «гвардия» не могла противостоять натиску лаоваев. К слову будь сказано, что к началу правления императора Даогуана несокрушимые когда-то маньчжурские всадники обленились, утратили былые военные навыки и всячески норовили устраивать своих детей на более перспективную гражданскую службу. Да и вообще состояние цинской армии, оснащенной и воевавшей по стандартам двухвековой давности, оставляло желать лучшего.

В августе 1840 года британские корабли подошли к фортам Дагу, защищавшим устье реки Хайхэ. Увидев опасность буквально у себя под носом, император Даогуан поручил одному из своих сановников вступить в переговоры с командиром британской эскадры адмиралом Джорджем Эллиотом. Император желал только одного – как можно скорее спровадить британцев, и потому согласился удовлетворить все требования Эллиота, который требовал возмещения стоимости опиума, уничтоженного по приказу Линь Цзэсюя, возмещения военных расходов на акцию устрашения и передачи Британии одного или двух островов у китайского побережья. Более того, еще до окончания переговоров Даогуан снял все ограничения, касавшиеся не только ввоза опиума, но и всей торговли с Британией. Заодно император отправил в отставку обвиненного в самоуправстве Линь Цзэсюя.

Вроде как дело решилось миром, но в конце 1840 года Даогуан отказался от данных британцам обещаний, после чего британцы возобновили военные действия, и 29 августа 1842 года близ Нанкина на борту британского военного корабля «Корнуэллс» был подписан крайне невыгодный для Империи Цин мирный договор, по которому Британии выплачивалась контрибуция в пятнадцать миллионов серебряных лянов, порты Гуанчжоу, Шанхай, Сямэнь, Фучжоу и Нинбо открывались для британской торговли, Гонконг переходил в вечное владение Британии и размер пошлин на ввозимые товары ограничивался пятью процентами от их стоимости. Закрытые двери гостеприимно распахнулись для британских коммерсантов, к которым чуть позже присоединились торговцы из Соединенных Штатов и Франции.

Четвертый сын и преемник императора Даогуана Айсиньгьоро Ичжу, правивший под девизом Сяньфэн[235], любил пить вино и курить опиум в женском обществе, а скучным делам правления внимания совершенно не уделял. Летом 1850 года, вскоре после воцарения Сяньфэна, на юге империи вспыхнуло восстание тайпинов, в ходе которого было создано независимое государство – Небесное царство великого благоденствия (Тайпин тянь го), просуществовавшее до 1864 года. Осенью 1853 года тайпины дошли до Тяньцзиня, вызвав в Пекине большую панику, но императорским войскам удалось отбросить их назад. Тайпины так и не смогли войти в Пекин за все время своего противоборства с империей Цин, зато в ходе Второй опиумной войны пекинцы испытали немало беспокойства от интервентов.

От имени императора Сяньфэна государством правил его дальний родственник по имени Сушунь, который необдуманно обострил отношения с западными державами, начав чинить препятствия иностранным торговцам. По замыслу Сушуня создание невыносимой обстановки для жизни и работы побудило бы лаоваев убраться восвояси, избавив китайцев от своего докучливого присутствия. «Думала лисица съесть курицу, но сама стала добычей для тигра», – говорят в подобных случаях в народе. Западные державы использовали происки Сушуня для того, чтобы развязать новую войну и силой добиться для себя более лучших торгово-политических условий.

Вторая опиумная война началась в конце октября 1856 года с обстрела Кантона британской эскадрой под командованием контр-адмирала Майкла Сеймура. Вскоре к британцам присоединились французы. После того, как в конце мая 1858 года союзниками был занят Тяньцзинь, служивший водными воротами и основным продовольственным хабом Пекина, императорское правительство было вынуждено начать переговоры с британцами и французами. По заключенному в Тяньцзине соглашению для торговли с западными державами должны были открыться шесть новых портов, а британцам и французам возмещались военные издержки. Однако до исполнения принятых обязательств дело так и не дошло. В июне 1859 года цинские чиновники попытались высадить на сушу британского и французского посланников, плывших в Пекин для ратификации заключенного соглашения. На суше посланники не могли чувствовать себя в безопасности и потому обратились к британскому адмиралу Джеймсу Хоупу с просьбой о сопровождении их миссии до Пекина. Хоуп атаковал форты Дагу, но оказанный ожесточенный отпор вынудил его отступить в Шанхай. В Запретном городе праздновали победу над «западными варварами», не подозревая о том, каким сокрушительным унижением обернется эта «победа».

Эдвард Дункан. Обстрел китайских джонок. 1843

Решив преподать цинскому правительству убедительный урок, которому предстояло стать последним в затянувшемся противоборстве, Британия отправила в Китай двенадцатитысячный корпус под командованием генерала Джеймса Хоупа Гранта, к которому Франция добавила семь с половиной тысяч солдат под командованием генерала Шарля Кузен-Монтабана. Оба генерала были настроены крайне решительно.

21 сентября 1860 года на окраине Пекина у моста Балицяо состоялось решающее сражение Второй опиумной войны, укоренившееся название которой не очень-то верно отражает ее сущность, поскольку война шла не за право торговли опиумом, а за получение дополнительных торговых преимуществ. Десять тысяч интервентов разгромили шестидесятитысячное цинское войско, после чего захватили и разрушили дворцовый комплекс Юаньминъюан. 13 октября интервенты вошли в Пекин, который был сдан им без боя. Император Сяньфэн успел бежать, но и без его пленения империя оказалась в позорном положении. В конце октября 1860 года с Британией и Францией было подписано соглашение, по которому цинское правительство обязывалось выплатить каждой из держав контрибуцию в размере восьми миллионов серебряных лянов, открыть для иностранной торговли Тяньцзинь, передать Британии, вдобавок к Гонконгу, южную часть Цзюлунского полуострова и соглашалось на использование китайской рабочей силы во французских и британских колониях. Кроме того, западные миссионеры получали право аренды и покупки земельных участков для строительства миссий, которые служили проводниками иностранного влияния на китайской земле.

Опиумные войны. Карикатура. 1840-е

Маньчжурская знать выступала в роли основного поставщика женщин для императорского гарема. Родители девочек не могли заключать никаких брачных соглашений до тех пор, пока их дочь не проходила осмотр у императорских рекрутеров. После «отбраковки» некрасивых или имевших какой-либо телесный изъян кандидаток привозили в Запретный город, где они представали перед императором. Те, кого Сын Неба удостаивал своим вниманием, проходили медицинский осмотр и инструктаж по правильному поведению, после чего получали один из низших придворных рангов и начинали служить своему повелителю.

Летом 1852 года император Сяньфэн взял в свой гарем девушку из маньчжурского рода Нара, которая получила шестой ранг гуйжэнь[236]. Присвоение шестого ранга свидетельствует о том, что юная наложница сильно понравилась императору, раз она получила шестой ранг вместо восьмого ранга даин[237], с которого обычно начиналась карьера императорских наложниц. При этом на протяжении первых двух лет Сяньфэн не удостаивал девушку своим вниманием, о чем недвусмысленно свидетельствуют придворные анналы, а когда, наконец, удостоил, то она родила ему сына Цзайчуня. В середине 1861 года пятилетний Цзайчунь взошел на Драконий престол после смерти своего отца, ушедшего к Желтым источникам в тридцатилетнем возрасте (недаром же говорят, что «чай продлевает жизнь, а опиум сокращает ее»). В историю Айсиньгьоро Цзайчунь вошел как император Тунчжи[238]. Пока император был мал, за власть соперничали его мать, вдовствующая императрица Цыси[239] (такое имя выбрала для себя наложница из рода Нара), и официальная жена покойного императора, вдовствующая императрица Цыань[240]. Примечательно, что вдовствующая императрица Цыань имела на императора бо`льшее влияние, нежели его родная мать, и именно Цыань выбрала императору жену (официальную супругу хуанхоу), а Цыси смогла сделать свою кандидатку всего лишь благородной супругой гуйфэй (наложницей третьего ранга).

Император Тунчжи умер в начале 1875 года, вроде как от оспы, не оставив после себя сыновей. На престол возвели трехлетнего Айсиьнгьоро Цзайтяня, двоюродного брата Тунчжи, известного как император Гуансюй. Весной 1881 года вдовствующая императрица Цыань скоропостижно скончалась; предположительно она была отравлена по приказу Цыси, желавшей править империей единолично. Достигнув совершеннолетия, император Гуансюй попытался было править самостоятельно и даже вознамерился провести реформы, но Цыси поместила его под домашний арест и продолжила свое правление. Скончалась она в ноябре 1908 года в Пекине, а в феврале 1912 года последний цинский император, шестилетний Айсиньгьоро Пуи, оставил престол, и на этом имперский период китайской истории завершился.

Императрица Цыси. 1902

В историю Пекина императрица Цыси вошла как восстановительница Ихэюаня, а в историю Китая – как властная и мудрая правительница, которой удавалось удерживать на плаву разваливающийся корабль империи Цин.

В ста двадцати пяти километрах к северо-востоку от Пекина находится некрополь Циндунлин («Восточные гробницы династии Цин») площадью в восемьдесят квадратных километров. Здесь похоронены пять цинских императоров – Шуньчжи, Канси, Цяньлун, Сяньфэн и Тунчжи, пятнадцать императриц, в том числе и Цыси, а также сто тридцать шесть императорских наложниц. В середине 1928 года мавзолей Цыси подвергся разграблению, а останки императрицы были выброшены из гроба. Останки перезахоронили, но похищенные ценности так и не были найдены.

В 1898 году на севере Китая вспыхнуло стихийное движение, направленное против засилья иностранцев (слово «засилье» здесь крайне важно, именно в нем вся суть). Повстанческие отряды носили разные названия, но в конечном итоге самым популярным стало название «Ихэтуань» («Отряды справедливости и мира»), а само движение вошло в историю как «Восстание ихэтуаней». Ихэтуани, выходцы из низов общества, считали себя борцами за справедливость и пользовались широкой поддержкой в народе.

В конце мая 1900 года ихэтуани начали прибывать в Пекин. Вдовствующая императрица Цыси высказалась в поддержку ихэтуаней, действуя по древнему принципу: «Если не можешь остановить мятеж, то попытайся возглавить его». Бо`льшая часть проживавших в столице иностранцев укрылась в хорошо укрепленном Посольском квартале, находившемся к востоку от площади Тяньаньмэнь. Осада Посольского квартала продолжалась до начала августа 1900 года. 31 июля, когда к Пекину подходили войска Альянса восьми держав[241], ихэтуани предприняли последнюю попытку штурма, которая, подобно предыдущим, не увенчалась успехом. 2 августа началось наступление союзных войск на Пекин, а 14 августа бо`льшая часть города перешла под иностранный контроль. Императрица Цыси и император Гуансюй к тому времени уже успели покинуть столицу. 28 августа войска Альянса взяли штурмом Запретный город, который подвергся разграблению вместе со всем Пекином, изрядно пострадавшим в ходе военных действий. Разумеется, восстание ихэтуаней послужило поводом к навязыванию цинскому правительству очередного унизительного соглашения, известного под названием «Заключительного протокола». В частности, этот протокол, подписанный в сентябре 1901 года, предусматривал выплату контрибуции в четыреста пятьдесят миллионов серебряных лян (вдобавок к тому, что было награблено в Запретном городе). После подписания протокола Цыси и Гуансюй смогли вернуться в Пекин.

Двуличность императрицы Цыси. Карикатура. 1900-е

В 1909 году государственный секретарь США Джон Хэй заявил, что компенсация в размере тридцати миллионов долларов за ущерб, причиненный восстанием ихэтуаней, является для его страны чрезмерной. Президент Теодор Рузвельт и Конгресс США согласились уменьшить сумму причитающихся им выплат на десять миллионов восемьсот тысяч долларов при условии направления этих средств на образовательные цели.

22 апреля 1911 года на северо-западе Пекина был основан колледж Цинхуа, получивший название по императорскому парку, территория которого была отведена под строительство. Предполагалось, что здесь будут проходить подготовку китайские студенты, направляемые на учебу в США. Но в 1914 году было решено начать преобразование подготовительного колледжа, к тому времени переименованного в Училище Цинхуа, в полноценный университет, который в 1928 году стал называться Государственным университетом Цинхуа.

В наше время университет Цинхуа считается ведущим высшим учебным заведением КНР. Одним из выпускников университета является нынешний лидер страны Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Китая, председатель КНР и председатель Центрального военного совета КНР Си Цзиньпин. Университет включает шестнадцать институтов и тридцать исследовательских центров. Вместе с Пекинским университетом, Харбинским политехническим университетом, Нанкинским университетом, Фуданьским университетом, Шанхайским университетом транспорта, Научно-техническим университетом Китая, Сианьским университетом Цзяотун и Чжэцзянским университетом Университет Цинхуа составляет девятку самых престижных вузов страны, известную как «Лига С9».

Словно в насмешку, последний цинский император Айсингьоро Пуи, приходившийся правнуком императору Даогуану, получил девиз правления «Сюаньтун»[242], хотя более уместным в данном случае был бы девиз «Сюаньле»[243], более точно отражавший состояние империи, где и в помине не было никакого единения. Император Гуансюй умер 14 ноября 1908 года. Как принято считать, он был отравлен по велению умирающей императрицы Цыси, которая успела выбрать Гуансюю преемника и скончалась днем позже. Регентом при двухлетнем Пуи стал его родной отец Айсиньгьоро Цзайфэн, носивший титул Чунь-вана.

10 октября 1911 года в уезде Цзянся провинции Хубэй вспыхнуло восстание, названное Учаньским, по местной Учанской управе. Первыми восстали солдаты, к которым сразу же присоединились гражданские. В считаные дни «цепная реакция» восстаний вспыхнула по всей империи, войдя в историю как Синьхайская революция[244]. На роль спасителя империи был избран заслуженный генерал Юань Шикай, который на тот момент находился в опале. 2 ноября Юань возглавил кабинет министров и стал во главе цинской армии. Заодно он вынудил Чунь-вана передать регентские полномочия вдовствующей императрице Лунъюй, супруге покойного Гуансюя и племяннице Цыси. Одной стрелой Юань убил двух птиц – устранил со своего пути Чунь-вана, с которым находился в плохих отношениях, и заменил его вдовствующей императрицей, ставшей послушной марионеткой в руках Юаня.

1 января 1912 года революционер-патриот Сунь Ятсен провозгласил в Нанкине создание Китайской Республики и был избран ее временным президентом. «Я клянусь свергнуть маньчжурское самодержавное правительство, укрепить Китайскую республику, заботиться о счастье и благополучии народа, руководствоваться общественным мнением народа, – говорилось в принесенной Сунь Ятсеном присяге. – Клянусь быть преданным интересам нашей страны и всегда служить народу. Когда самодержавное правительство будет свергнуто, когда внутри страны не будет больше смуты, когда Китайская республика займет подобающее ей место среди других государств и будет ими признана, тогда я сложу с себя полномочия. Торжественно клянусь в этом народу».

Пекин вместе с императорским двором находились под контролем Юань Шикая, который командовал императорской армией и пользовался большой популярностью в армейских кругах. Покончить с императорским правлением без помощи Юань Шикая в тот момент было невозможно, к тому же Сунь Ятсен не хотел развязывать гражданскую войну. Поэтому он согласился уступить президентский пост Юань Шикаю.

Под давлением Юаня 12 февраля 1912 года вдовствующая императрица Лунъюй в качестве регента подписала акт об отречении императора Сюаньтуна. На следующий день Юань Шикай был избран временным президентом Китайской республики. Желая ослабить влияние Юань Шикая, Сунь Ятсен настаивал на том, чтобы правительство республики осталось в Нанкине, но в конечном итоге правительство переехало в Пекин.

Сунь Ятсен. 1922

В августе 1912 года по инициативе Сунь Ятсена в Пекине состоялся съезд, на котором была учреждена Китайская национальная партия (Гоминьдан). Основу новой партии составил Китайский революционный объединенный союз, образованный летом 1905 года в Японии посредством объединения китайских революционных организаций. К Объединенному союзу присоединились Единая республиканская партия, Общенациональная партия, Общество всеобщего прогресса и Общество действительного прогресса республики. Председателем партии был избран Сунь Ятсен.

В декабре 1912 – феврале 1913 года прошли выборы в Национальное собрание, двухпалатный парламент республики. Из-за различных ограничительных цензов – имущественного, возрастного, гендерного, профессионального – в выборах приняло участие менее десятой части населения страны, но, тем не менее, эти выборы стали историческим событием огромного значения, ознаменовавшим начало движения по пути демократического развития. Гоминьдан получил большинство в обеих палатах Национального собрания, которое было созвано в Пекине в апреле 1913 года.

Юань Шикай. 1915

Юань Шикай не собирался делиться властью с парламентом. Он провел дополнительную мобилизацию, значительно увеличив тем самым свои военные силы, и взял без согласия парламента крупный «реорганизационный заем» у западных банков. Готовясь к развязыванию гражданской войны, Юань организовывал убийства видных сторонников демократии. В частности, в марте 1913 года по его приказу в Шанхае был убит видный гоминьдановец Сун Цзяожэнь, основной кандидат на должность премьер-министра.

Китай в очередной раз распался на две части. Север находился под контролем Юань Шикая, а на Юге творилось не поймешь что – вновь активизировались тайные общества, вспыхивали восстания, усиливались сепаратистские тенденции… В июле 1913 года Сунь Ятсен начал вооруженную борьбу против Юань Шикая, получившую название «Второй революции». Этот акт отчаяния не имел успеха. 2 сентября пал Нанкин, последний оплот гоминьдановцев, после чего Сунь Ятсен бежал в Японию, а Юань Шикай стался единоличным правителем Китая. Точнее, не всего Китая, поскольку ряд областей находился под управлением местных военачальников, а только той части страны, которую контролировали верные Юаню войска.

При Юане Пекин начал перестраиваться по западному образцу. Были расширены некоторые центральные улицы, на которых возводились каменные постройки в европейском стиле, начали устраиваться общественные парки для отдыха горожан, решались санитарно-гигиенические проблемы; но пока еще город был окружен стенами, которые и в ХХ веке предоставляли надежную защиту от артиллерии. От артиллерии, но не от авиации, с развитием которой крепкие стены утратили свой оборонительный смысл.

Забегая немного вперед, скажем, что в докоммунистический период с 1912 по 1949 годов демонтаж городских стен проводился «по потребности» – сносились отдельные участки для прокладки железных дорог. А вот стены Императорского города были снесены почти полностью за исключением юго-западного участка. Также были разобраны многие башни, содержание которых стало нецелесообразным. К середине ХХ века очевидным образом выяснилось, что сохранившиеся стены и рвы препятствуют развитию города, и в пятидесятых годах был осуществлен полный демонтаж Внешней стены, а Внутреннюю разобрали наполовину.

В 1965 году в Пекине началось строительство метрополитена, который прокладывался по наиболее простому методу «стена в грунте» – траншеи выкапывались, а затем закрывались сверху крышами. Подобный подход предполагал снос зданий, находившихся над спроектированными путями. Прокладка путей вдоль сохранившихся участков Внутренней стены напрашивался сам собой. Что же касается защитных рвов, то они были засыпаны в семидесятых годах ХХ века при строительстве внутренней кольцевой автодороги, которая ныне опоясывает центр Пекина. Эта дорога получила второй порядковый номер, поскольку первая кольцевая дорога была трамвайной. Вторая кольцевая дорога отграничивает территорию старого Пекина от неимоверно разросшегося нового Пекина площадью в шестнадцать с половиной тысяч квадратных километров.

В 1979 году китайское правительство отменило решение о сносе оставшихся городских стен, которые были признаны объектами культурного наследия. Сейчас можно увидеть надвратную и сторожевую башни у Парадных ворот Чжэнъянмэнь, сторожевую башню у Ворот добродетельного триумфа Дэшэнмэнь, сторожевую башню, когда-то стоявшую в юго-восточном углу Внешней стены, участок стены Запретного города к югу от Пекинского железнодорожного вокзала и совсем небольшой участок стены Внутреннего города возле Западных ворот Сибяньмэнь.

И раз уж была упомянута железная дорога, то нужно сказать несколько слов и о ней, прежде чем вернуться к Юань Шикаю, которого частенько проклинают студенты, сдающие экзамен по китайской истории.

Первой в Китае железной дорогой стала шестисотметровая узкоколейка, построенная в 1865 году в Пекине за Воротами Военной Мощи Сюаньвумэнь британским подданным, желавшим получить от цинского двора концессию на прокладку железных дорог по территории империи. Императорские сановники сочли железную дорогу «несообразной» и велели немедленно разобрать ее. В июле 1876 года в Шанхае британцы построили коммерческую железную дорогу, связывавшую Шанхайский международный сеттльмент[245] с портом Усун на северо-востоке города. Разрешения на строительство от цинского правительства получено не было, ввиду чего правительство конфисковало и демонтировало железную дорогу, выплатив за нее компенсацию в двести восемьдесят пять тысяч серебряных лянов. Тем не менее, долго сопротивляться прогрессу императорское правительство не могло, и в восьмидесятых годах XIX века прокладка железных дорог возобновилась при поддержке влиятельного сановника Ли Хунчжана. Для того, чтобы убедить императрицу Цыси в полезности железнодорожного транспорта, Ли Хунчжан в 1888 году построил двухкилометровую узкоколейку от резиденции императрицы до парка Бэйхай. Опасаясь беспокойства от локомотива, Цыси приказала, чтобы поезд тянули евнухи…

Пекину, как столице, предстояло стать центром китайской железнодорожной сети. К 1906 году была построена железная дорога, связывавшая Пекин с Ханькоу[246], где поезд с вагонами переправляли через Янцзы, и он шел дальше до Гуанчжоу. Тремя годами позже завершилось строительство железной дороги, связавшей Пекин с Чжанцзякоу[247], и эта дорога стала первой спроектированной и построенной китайцами без посторонней помощи. В 1912 году проходящая через Пекин железнодорожная ветка из Таньшаня[248] была продлена до Мукдена (Шэньяна). «Лаовайская несообразность» стала в Китае реальностью…

Но вернемся к Юань Шикаю, которому мало было президентской власти, – он вынашивал идею реставрации монархии. 22 августа 1914 года Япония вступила в Первую мировую войну на стороне Антанты[249] и сразу же захватила провинцию Шаньдун, находившуюся под фактическим контролем Германии. 18 января 1915 года японский посланник вручил Юань Шикаю ноту с требованиями своего правительства, включавшими признание аннексии Шаньдуна, согласие на господство Японии в Южной Маньчжурии и Внутренней Монголии, а также назначение японских советников в китайскую армию, полицию, министерство финансов и министерство иностранных дел. По сути, удовлетворив все требования, Китай превращался в протекторат Японии, но Юань Шикай не стал возражать, так как надеялся, что японцы помогут ему стать императором. В середине 1915 года Юань Шикай начал петиционную кампанию с требованиями реставрации монархии, которая проводилась под неусыпным контролем верных ему людей, и потому итог кампании оказался таким, каким и требовалось Юаню – китайцы высказались за восстановление монархии. В декабре 1915 года Центральная совещательная палата, созданная Юань Шикаем на смену распущенному январе 1914 года парламенту, приняла решение об учреждении конституционной монархии и обратилась к Юаню с просьбой принять императорский титул. После полагавшегося по традиции отказа, Юань согласился и избрал для своего правления девиз Хунсянь[250], который в данном случае звучал не помпезно, а цинично, поскольку новоиспеченный император во время своего пребывания у власти только и делал, что попирал законы.

Локомотив Стефенсона № 3 с поездом на станции Сюйгэчжуан. 1882

«Обещания, вырванные силой или обманом, стоят не дороже пыли», – гласит старинная мудрость. А другая мудрость советует хорошенько подумать, прежде чем осуществлять свои желания. Находясь в плену у собственных амбиций, Юань Шикай не обращал внимания на обстоятельства и не считался с настроениями, царившими в китайском обществе и собственном окружении. Правительства иностранных государств не спешили признавать императора, в народе росло возмущение его действиями, а ближайшие соратники «под шумок» норовили забрать в свои руки как можно больше власти. Уже в марте 1916 года Юань Шикай пошел на попятную, объявив о ликвидации монархии и возвращении республиканского правления под собственным президентством. Вскоре после этого пятидесятишестилетний Юань тяжело заболел и скончался в начале июня того же года. С большой долей уверенности можно предположить, что он был отравлен своим окружением, благо китайцам известно множество способов отравлений, маскирующихся под болезни.

Почему же Юань Шикая проклинают студенты, сдающие экзамен по китайской истории? Дело в том, что в общественном сознании в качестве последнего китайского императора закрепился Айсиньгьоро Пуи, он же император Сюаньтун. Авантюру Юань Шикая в народе всерьез не принимали, и в народной памяти он остался амбициозным военачальником, положившим конец правлению династии Цин и противостоявшим Сунь Ятсену. Но формально последним императором все же считается Юань Шикай, так что тем, кто называет Пуи, экзаменаторы могут снизить балл. «Десять тысяч демонов в печень Юаню! – думают огорченные студенты. – Да покарает его Яньло-ван[251] за то зло, которое он продолжает приносить людям и после смерти!».

«Человек после смерти оставляет имя в память о своих делах, а леопард – шкуру», – говорят китайцы.

После смерти Юань Шикая его правительство распалось на три враждующие между собой группировки, возглавляемые влиятельными военачальниками Дуань Цижуем, Фэн Гочжаном и Чжан Цзолинем. За первым и третьим стояли японцы, а второго поддерживали британцы и американцы. Период китайской истории с 1916 по 1928 год называют «Эрой милитаристов». Военные правители ожесточенно воевали между собой. С 1916 по 1920 год из Пекина правила Аньхойская клика Дуань Цижуя, с 1920 по 1924 год – Чжилийская клика Фэн Гочжана, а с 1924 по 1928 год – Фэнтяньская клика Чжан Цзолиня. Часто меняющаяся власть – беда для страны и ее жителей, особенно если представители власти заботятся только о собственном благе. Правда, Пекин в беспокойную Эру милитаристов продолжал сохранять свой столичный статус.

Важным событием Эры милитаристов стал государственный переворот, устроенный военачальником Фэн Юйсяном 23 октября 1924 года для свержения президента Цао Куня из чжилийской клики. Взяв Пекин под свой контроль, Фэн Юйсян выдворил последнего цинского императора Пуи из Запретного города, право жительства в котором тому в свое время предоставил Юань Шикай. 10 октября 1925 года, в праздничный День двойной десятки[252], Запретный город был открыт для публики в качестве Дворцового музея.

Фэн Гочжан. 1919

4 мая 1919 года в Пекине на небольшой в то время площади Тяньаньмэнь, находившейся перед одноименными воротами Запретного города, прошла трехтысячная демонстрация студентов, протестовавших против решения Парижской мирной конференции[253] оставить под японским контролем бывшие германские концессии в провинции Шаньдун. Демонстрация была разогнана полицией, но следом волна протестов прокатилась по всей стране. В историю эти события вошли под названием «Движения Четвертого мая».

Центр движения переместился из Пекина в Шанхай, где бастовало около семидесяти тысяч рабочих, к которым присоединились местные торговцы. Народный протест вынудил правительство Дуань Цижуя отказаться от признания Версальского мирного договора, подписанного 28 июня 1919 года. Большое влияние на протестующих оказала Октябрьская революция 1917 года в России. Движение Четвертого мая способствовало распространению марксистских идей и изменению менталитета китайцев, основу которого составляло конфуцианское почтение к властям. «4 мая 1919 года в Пекине открылась дверь в Новый Китай», – скажет впоследствии Чжоу Эньлай[254].

Студенты в Пекине во время демонстрации. 1919

В 1928 году войска Национального правительства, сформированного в июле 1925 года в Гуанчжоу, взяли Пекин, завершив тем самым объединение Китая, подготовленное Сунь Ятсеном, который скончался в Пекине в марте 1925 года. Преемником Суня стал его ближайший соратник, начальник генерального штаба гоминьдановской Национально-революционной армии Чан Кайши, сосредоточивший к середине 1926 года в своих руках партийную, государственную и военную власть. 9 июля 1926 года Чан Кайши вступил в должность главнокомандующего Национальной революционной армией и сразу же начал в сотрудничестве с коммунистами объединительный поход из Гуандуна на север. В марте 1927 года, после взятия Нанкина, Чан Кайши размежевался с коммунистами и развязал против них вооруженную борьбу, получившую название «кампании за наведение порядка и чистоты в собственном доме». В июне 1928 года Национально-революционная армия взяла Пекин, а месяцем позже Северный поход был завершен. 10 октября 1928 года Чан Кайши был избран председателем Национального правительства Китайской республики, местопребыванием которого стал Нанкин.

Лишившийся столичного статуса Пекин был переименован в особый город, то есть город центрального подчинения Бэйпин («Умиротворенный север»). К сожалению, до умиротворения севера было далеко. В июне 1928 года Пекин перешел под контроль военачальника Янь Сишаня, хозяина провинции Шаньси, заключившего союз с Чан Кайши. 2 марта 1929 года в Пекине поднял восстание полк, ранее подчинявшийся члену фэнтяньской клики Чжану Цзунчану, который на тот момент находился в контролируемом японцами Даляне[255]. Мятежникам удалось захватить ламаистский храм Юнхэ[256], который в цинскую эпоху считался самым высоким буддийским храмом в империи, но этот успех оказался единственным – вскоре восстание подавили.

В июне 1930 года Бэйпин еще раз понизили в статусе до города, подчиненного властям провинции Хэбэй, но уже в декабре того же года вновь перевели под центральное подчинение, однако значительная часть окружающих Бэйпин уездов осталась в подчинении провинциальных властей.

Утрата столичного статуса означала утрату былых возможностей для развития. Вот показательный пример: если в 1921 году на долю крупных банков, центральные офисы которых были расположены в Пекине, приходилось более половины банковского капитала страны, то к 1928 году этот показатель сократился до трех процентов, а к 1935 году в Бэйпине не осталось ни одной банковской штаб-квартиры. Центральные офисы государственных учреждений тоже покинули Бэйпин, перебравшись в Нанкин, и даже основная часть коллекции произведений искусства Дворцового музея была перевезена туда же, поскольку японцы придвигались все ближе и ближе к Бэйпину. В ноябре 1935 года ими было создано марионеточное Восточно-Хэбэйское автономное правительство с центром в городе Тунчжоу, от которого до Бэйпина было, что называется, рукой подать.

Чан Кайши. 1955

Город, в котором проживало около миллиона ста тысяч человек, находился в «подвешенном» состоянии – славное столичное прошлое кануло в небытие, будущее представлялось неясным, а на душе у горожан было тревожно…

7 июля 1937 года между солдатами японской Гарнизонной армии (Синкоку тютонгун) и соединением китайских войск, охранявшем стратегически важный железнодорожный мост Лугоу, произошла стычка, ставшая началом Второй японо-китайской войны[257]. Поводом для столкновения послужило исчезновение во время учений одного из японских солдат. Японцы в ультимативной форме потребовали от китайцев выдать беглеца или же допустить их в крепость Ваньпин, защищавшую восточный конец моста. На самом деле японской армии хотелось взять мост Лугоу под свой полный контроль, чтобы полностью отрезать Бэйпин от остального Китая, поскольку крепость Ваньпин оставалась единственным китайским форпостом в окрестностях города. Восточные «ворота» Бэйпина, город Тунчжоу, вместе с Северо-западными (городом Нанькоу) и Южными (городом Фэнтай) контролировали японцы, и они же держали под контролем западный конец моста Лугоу, служившего юго-западными «воротами» бывшей столицы.

Китайские солдаты проявили неуступчивость, и точно так же повело себя нанкинское правительство, от которого японцы ожидали извинений и «компенсационной» сдачи Ваньпина. Так началась война, длившаяся более восьми лет и ставшая очередным поворотным этапом в истории Китая.

Расклад сил был следующим. Нанкинское правительство располагало примерно миллионом солдат, и приблизительно столько же находилось в распоряжении местных самостоятельных военачальников. На главной коммунистической базе в Яньане находилось до ста пятидесяти тысяч солдат Китайской Красной армии, собранных вместе из разрозненных анклавов в ходе Великого похода с юга на северо-запад. Коммунисты считали японцев врагами и потому пошли на сближение с гоминьдановцами с целью создания единого антияпонского фронта. Сорок пять тысяч красных бойцов составили Восьмую армию под командованием военачальника Чжу Дэ. Японцы имели в Китае около трехсот тысяч военнослужащих, объединенных в двенадцать дивизий Гарнизонной армии, а также около ста пятидесяти тысяч маньчжурских и монгольских солдат. Количественный перевес был на стороне китайцев, а качественный – на стороне хорошо оснащенной и обученной японской Гарнизонной армии.

Китайские солдаты на посту у моста Лугоу. 1937

30 июля 1937 года японцы вошли в Тяньцзинь, а 8 августа заняли Бэйпин. Гоминьдановские генералы понимали бесперспективность сопротивления, и потому оба города были сданы японцам без ожесточенной борьбы, что позволило избежать разрушений.

Падение Бэйпина и Тяньцзиня открыло японцам путь на Великую Китайскую равнину, которая к концу года оказалась полностью оккупированной.

14 декабря 1937 года в Бэйпине, которому было возвращено прежнее название Пекин, провозгласили создание марионеточного прояпонского Временного правительства Китайской республики, которое возглавил Ван Кэминь, в Эру милитаристов дважды занимавший должность министра финансов в разных правительствах, а с 1935 года входивший в гоминьдановское правительство провинции Хэбэй.

Во время японской оккупации Пекин лишился трех университетов. Пекинский университет и университет Цинхуа переехали сначала в Чанша[258], а затем – в Куньминь[259], где образовали Национальный Юго-Западный объединенный университет. В Пекине остался Католический университет Фужэнь, основанный в 1925 году по инициативе папы Пия XI и находившийся под патронажем германских вербистов[260]. Возможность беспрепятственного продолжения деятельности в годы войны сделала университет Фужэнь одним из ведущих научных центров страны. В 1952 году колледж был распущен, а его кадры продолжили работу в составе других пекинских вузов.

В 1938 году японским командованием было создан Отряд 1855 численностью около двух тысяч человек. Этот отряд был одним из филиалов печально известного Отряда 731, секретного исследовательского центра Императорской армии Японии, который с 1936 по 1945 год базировался в Харбине, входившем в состав японского марионеточного государства Маньчжоу-го[261]. Отряд 731 и его филиалы занимались исследованиями в области биологического оружия, проводя опыты на живых людях из числа военнопленных. Отряд 1855 располагался в самом центре Пекина, близ Храма Неба, что, конечно же, создавало потенциальную опасность для всех жителей города. Но японские оккупанты не считались с китайцами и проявляли по отношению к ним свирепую жестокость, примеры которой широко известны.

Годы японской оккупации были «черным периодом» в истории Пекина. У японцев недоставало сил для того, чтобы держать под неусыпным контролем всю оккупированную территорию Китая, поэтому они укреплялись в крупных городах, контролировали пути сообщения между ними и время от времени совершали антипартизанские рейды по сельской местности. Японская администрация рассчитывала на содействие китайцев, таких как Ван Кэминь, и надо признать, что предателей среди китайцев оказалось довольно много – общая численность коллаборационистов к 1945 году превышала миллион человек, но они представляли собой весьма ненадежную опору для оккупантов.

28 марта 1938 года в Нанкине было создано Реформированное правительство Китайской республики, которое возглавил Лян Хунчжи, один из бывших лидеров Аньхойской клики. 3 мая 1938 года власть Реформированного правительства признал Су Сивэнь, возглавлявший другое прояпонское марионеточное образование – шанхайское Правительство «Большого пути». 30 марта 1940 года Реформированное правительство Китайской республики объединилось с Временным правительством Китайской республики, образовав Правительство Китайской республики. Исполняющим обязанности председателя этого правительства стал Ван Цзинвэй, некогда бывший одним из ближайших соратников Чан Кайши. Примечательно, что японцы назначили Ван Цзинвэя не председателем правительства, а только заместителем и исполняющим обязанности председателя, поскольку председательский пост они придерживали для Чан Кайши. Однако Чан Кайши, при всех своих недостатках, не пошел на прямое сотрудничество с японцами.

10 октября 1945 года японский гарнизон Пекина сдался гоминьдановским войскам. Город снова был переименован в Бэйпин. Правительство Китайской республики на тот момент находилось в Чунцине, а в начале мая 1946 года вернулось в освобожденный от японцев Нанкин.

Ван Кэминь. 1940-е

После изгнания японцев возобновилось противоборство между партией Гоминьдан и Коммунистической партией Китая. Коммунистов поддерживал Советский Союз, а националистов – Соединенные Штаты. Американцы попытались было примирить враждующие стороны с целью создания коалиционного проамериканского правительства, для чего в Бэйпин прибыла миссия под руководством генерала Джорджа Маршалла-младшего. Маршаллу удалось добиться перемирия, которое было заключено в январе 1946 года, но продержалось недолго. Чан Кайши не был расположен к сотрудничеству с коммунистами, поскольку большое превосходство в живой силе и технике позволяло ему надеяться на успешное силовое решение вопроса. Однако коммунисты показали себя несгибаемыми бойцами, а осенью 1948 года, после разгрома в Маньчжурии полумиллионной гоминьдановской армии, соотношение сил резко изменилось, и теперь коммунисты начали теснить националистов.

3 февраля 1949 года коммунистическая Народно-освободительная армия (НОАК) Китая вошла в Бэйпин, который Фу Цзои – командующий северным фронтом гоминьдановских войск, перешедший на сторону коммунистов, – сдал без боя. К середине апреля 1949 года гоминьдановские силы были разделены на три части и потому не могли оказывать активного сопротивления. 24 апреля коммунисты взяли Нанкин, а к октябрю 1949 года оттеснили националистов в провинции Гуандун и Юньань, которые стали их последним оплотом на материке. Весной 1950 года коммунисты заняли остров Хайнань, завершив тем самым изгнание националистов, которым при поддержке Соединенных Штатов удалось закрепиться на Тайване.

1 октября 1949 года на пекинской площади Тяньаньмэнь Председатель Коммунистической партии Китая Мао Цзэдун провозгласил образование Китайской Народной Республики и объявил Пекин ее столицей. В ознаменование провозглашения КНР тут же состоялся военный парад, в котором участвовало около шестнадцати тысяч офицеров и солдат НОАК.

Отныне площадь Тяньаньмэнь станет сердцем страны, все самые важные государственные мероприятия будут проводиться здесь. В конце 1949 года площадь Тяньаньмэнь не имела нынешнего величия – современные очертания и грандиозные размеры она приобрела в конце пятидесятых годов ХХ века в результате масштабной реконструкции центральной части Пекина. Прямоугольная площадь, ориентированная с юга на север, занимает территорию около сорока четырех гектаров, на которой может разместиться до миллиона человек. В длину площадь Тяньаньмэнь тянется на восемьсот восемьдесят метров, а в ширину – на пятьсот. На ней находятся мавзолей Мао Цзэдуна, монумент Народным героям и Национальный музей Китая. «Побывать в Пекине и не посетить площадь Тяньаньмэнь – все равно что побывать в родительском доме и не увидеть родителей», – говорят китайцы. А если захотят подчеркнуть обширность чьего-то жилища, то скажут, что оно «немногим меньше» площади Тяньаньмэнь.

Мао Цзэдун. 1950

Словами, вынесенными в заголовок, начинается патриотическая песня «Ода Родине», написанная писателем и композитором Ван Синем в 1950 году и считающаяся неофициальным гимном КНР. С «Оды Родине» начинает свое вещание Китайское национальное радио и ею же заканчивает.

Вдохновение посетило Ван Синя в тот момент, когда он проезжал мимо площади Тяньаньмэнь, на которой шла подготовка к празднованию первой годовщине провозглашения КНР – развевались на ветру алые флаги и слышались песни победы. В то время площадь Пекина составляла немногим более семисот квадратных километров, а численность населения составляла два миллиона человек – не так уж и мало, но не так уж и много.

По замыслу Мао Цзэдуна Пекину предстояло стать лицом страны, ее «визитной карточкой», зримым воплощением преимуществ социалистического строя. Практически сразу же после основания КНР началась разработка планов масштабной реконструкции города. Отныне в Пекине начали строить на века, из камня и бетона, по планам, а не кому как захочется.

В мае 1958 года на Второй сессии VIII съезда КПК была утверждена новая генеральная линия, предложенная Мао Цзэдуном, основой которой стал «Большой скачок», в процессе которого КНР предстояло сравняться с ведущими мировыми державами по объемам промышленного производства. План был откровенно волюнтаристическим, непродуманным и несбыточным, но нам важен не сам «Большой скачок», а десять монументальных зданий, построенных к десятилетию провозглашения КНР и ставших шедеврами новой народной архитектуры. Впервые за время своего существования Пекин вышел за рамки древних стандартов градостроительства и начал приобретать свое архитектурное лицо, уникальное и неповторимое.

Решение о строительстве десяти новых зданий, олицетворяющих могущество и потенциал Нового Коммунистического Китая, было принято Центральным Комитетом КПК в августе 1958 года с указанием завершения строительства к юбилейной дате. На конкурс было подано около четырехсот проектов, в разработке которых принимали участие не только профессиональные архитекторы, но и любители-самоучки. В качестве образцов выступали советские постройки, возведенные в стиле социалистического реализма, но образцы только вдохновляли, а не понуждали к копированию, поэтому Десять Великих зданий получились сугубо китайскими – с традиционными загнутыми кверху крышами, башнями в национальном стиле, внутренними дворами-сыхэюань и т. д. В память о строгой простоте старинных построек китайские архитекторы отказались от обилия лепнины и скульптур, свойственных советским постройкам, в пользу портиков, ризалитов[262], лоджий и других не слишком броских архитектурных элементов.

Самым важным из Десяти Великих зданий является Дом народных собраний на западной стороне площади Тяньаньмэнь, в котором проходят заседания Всекитайского собрания народных представителей и Народного политического консультативного совета Китая[263]. Это самое большое здание Пекина размером триста тридцать шесть на двести шесть метров; оно также считается крупнейшим в мире зданием для заседаний.

Неподалеку от Дома народных собраний, в восточной части площади Тяньаньмэнь, стоит четырехэтажное здание Национального музея Китая площадью в шестьдесят пять тысяч квадратных метров. С момента постройки здания в нем находились два музея – Музей Китайской революции в северном крыле здания и Национальный музей китайской истории в южном крыле, которые в 2003 году были объединены в одно учреждение.

Дом народных собраний в Пекине

На западной части главного пекинского проспекта Чанъаньцзе находится тринадцатиэтажный Дворец культуры национальностей – прекрасный образец современного монументального строительства в китайском национальном стиле.

Восточнее Дворца культуры национальностей стоит здание Центрального железнодорожного вокзала с характерными китайскими башенками на каждом из двух крыльев главного здания, которые были включены в проект по предложению главы Государственного совета КНР Чжоу Эньлая. В семь часов утра и в девять часов вечера башенные колокола исполняют революционную мелодию «Алеет Восток», известную с середины тридцатых годов прошлого столетия:

Старого стадиона Трудящихся в северо-восточном пекинском районе Чаоян уже нет; в 2023 году здесь был построен новый стадион, перенявший от своего предшественника почетный титул главной спортивной арены Пекина. До наших дней не сохранилось и здание гостиницы Overseas, предназначавшейся для зарубежных гостей китайской столицы. Это здание снесли в девяностых годах прошлого столетия для строительства другой, более современной гостиницы.

Всего же в десятку Великих зданий вошло три гостиницы, главной из которых стал Государственный гостевой дом Диаоютай, «вписанный» в пространство старинного парка Юйюаньтань[264] в северо-западном пекинском районе Хайдянь. Прежде Диаоютай, протянувшийся на километр с севера на юг и на полкилометра с востока на запад, был закрытой территорией, но в наши дни он доступен для осмотра. Кстати говоря, в Юйюаньтане высажены тысячи завезенных из Японии сакур, весеннее цветение которых привлекает сюда любителей созерцания. А недалеко от Дворца культуры национальностей, на проспекте Чанъаньцзе, стоит десятиэтажное здание гостиницы «Миньцзу», изначально предназначавшейся для приема иностранных делегаций, а в наши дни работающей в качестве четырехзвездочного отеля. Это здание из числа тех, которые покоряют изяществом простоты, выступающие элементы придают ему элегантность и некоторую «воздушность», хотя на самом деле оно довольно массивное.

Национальный сельскохозяйственный Выставочный центр, находящийся в районе Чаоян, входит в число четырех наиболее крупных выставочных центров столицы. Сразу же после завершения строительства в сентябре 1959 года здесь была проведена десятая выставка достижений сельского хозяйства КНР.

О Военном музее Китайской народной революции уже было упомянуто выше. Он открыл свои двери для публики 1 августа 1960 года в праздничный день, посвященный основанию Народно-освободительной армии. Четыре этажа, десять огромных залов, обширная коллекция, также включающая в себя экспонаты китайской космической программы… Благодаря реконструкции, завершившейся в 2017 году, выставочная площадь музея была увеличена с шестидесяти до ста пятидесяти девяти тысяч квадратных метров.

Гостиница «Миньцзу»

Значение Десяти великих зданий трудно переоценить, ведь именно они начали формировать облик столицы великой страны. Здания дополняет Памятник народным героям, построенный по проекту архитектора Лян Сычэна на южной стороне площади Тяньаньмэнь к маю 1958 года. Тридцативосьмиметровый трехъярусный монумент, сложенный из мрамора и гранита, украшен восемью барельефами с изображением ключевых событий революционной борьбы китайского народа. Создатель монумента Лян Сычен, заслуженно считающийся отцом современной китайской архитектуры, много работал над планированием нового Пекина и созданием национального китайского архитектурного стиля.

Лян Сычен, занимавший пост заместителя директора Пекинского городского комитета по планированию, был сторонником сохранения исторического облика старого города. Вместе с другим известным архитектором Чэнь Чаньсяном он разработал предложения по расположению центрального правительственного района, согласно которым центр нового Пекина должен был располагаться к западу от Запретного города, там, где сейчас находятся Военный музей и Западный вокзал.

Представив свои предложения правительству, Лян дополнительно написал отдельное письмо по этому вопросу главе Государственного совета Чжоу Эньлаю, который пользовался большим авторитетом у китайской интеллигенции. Но Чжоу на тот момент был «номером три» в руководстве страны – решающее значение имело мнение Председателя КПК и Председателя Центрального народного правительства КНР Мао Цзэдуна и его заместителя Лю Шаоци. Мао и Лю поддержали альтернативное предложение советских специалистов, согласно которому центральный правительственный район должен был располагаться в Старом (Внутреннем) городе.

Сторонники Ляна и Чэня иронично называют современный Пекин «Раскатанной лепешкой», намекая на то, что город рос во все стороны от центра в радиальных направлениях, словно раскатываемая скалкой лепешка. Центр города испытывает большую нагрузку, не лучше бы было иметь в Пекине несколько центров – правительственный, исторический, культурный? Рассуждать можно сколько угодно, но у нас есть тот Пекин, который существует в реальности, и с этим приходится считаться.

Впрочем, в будущем «Раскатанная лепешка» может существенно изменить свои контуры, поскольку с 2005 года развитие города разрешается лишь в восточном и западном направлениях. Предполагается, что введенные ограничения снизят нагрузку на центр и поспособствуют улучшению экологической обстановки в городе и его окрестностях. Окончательные выводы делать пока еще рано, но польза от подобной «децентрализации» определенно есть.

Вместе со всем китайским народом жители Пекина следовали главному лозунгу Большого Скачка: «Три года упорного труда – десять тысяч лет счастья». Упорный труд наличествовал, а вот со счастьем вышли проблемы. Энтузиазм помогает в труде, но нельзя делать ставку только лишь на энтузиазм масс, игнорируя объективные условия. Даже при самых благоприятных условиях и идеальном руководстве процессом Китай не смог бы за пять лет (1958–1963) превратиться из отсталой сельскохозяйственной страны в передовую индустриальную державу. Чудеса бывают только в сказках, но не стоит ждать их в жизни. Вдобавок, Большой Скачок сопровождался непродуманными волюнтаристскими кампаниями вроде борьбы с «четырьмя вредителями» или выплавкой чугуна в домашних доменных печах. В число «четырех вредителей» входили комары, мухи, крысы и воробьи, которые пострадали больше всего. «Вредительство» воробьев заключалось в том, что они клевали зерно на полях, но наряду с зерном воробьи питались и насекомыми, которые вредили посевам. Когда воробьев истребили, урожайность снизилась, вместо того чтобы возрасти. Ну, а низкосортный чугун, выплавляемый кустарным способом в домашних печах, никуда не годился… Создание на селе народных коммун, в которых обобществлялось все имущество крестьян за исключением личных вещей, вызвало значительное снижение объемов сельскохозяйственного производства.

Мао Цзэдун и Лю Шаоци. 1964

Неверные решения вместо процветания привели к Великому голоду 1959–1961 годов, который считается самым масштабным голодом в истории человечества. Только по официальным данным от голода умерло около пятнадцати миллионов человек, но даже эта цифра считается сильно заниженной.

Еще в 1953 году в китайских городах была введена карточная система распределения продовольствия. Очень скоро ограничительные нормы были распространены на все основные предметы потребления, вплоть до электрических лампочек. Полная отмена карточной системы состоялась лишь в 1993 году. Девяностые годы ХХ века в Китае называют «Эпохой Таоте»[265] по имени прожорливого мифического чудовища. Еды «вдруг» стало много, и китайцы могли наедаться досыта каждый день…

Пропагандистский плакат «Да здравствует руководящая линия! Да здравствует Большой скачок! Да здравствуют народные коммуны!»

В голодные времена жителям Пекина жилось немного легче, чем другим гражданам. Нормы распределения продуктов и промышленных товаров были едиными по всей стране, но в столице эти нормы соблюдались лучше, чем в провинции, где нередко выдавали урезанные или неполные пайки.

Справедливости ради нужно отметить, что наряду с плохим происходило и хорошее. В пятидесятых и начале шестидесятых годов ХХ века Пекин интенсивно развивался, принимая облик современного города, крупного промышленного центра. Коммунистическому правительству удалось решить проблему употребления опиума – к середине пятидесятых годов в Китае не осталось ни одной подпольной опиумной курильни. Употребление и распространение опиума пытались запрещать еще цинские императоры, но они не могли обеспечить должного контроля исполнения своих запретов, а вот коммунистам это удалось.

Последствия Великого голода еще не были полностью преодолены, когда по народному хозяйству был нанесен еще один удар. В апреле 1964 года Генеральный штаб НОАК доложил Председателю Мао о том, что традиционно сложившаяся концентрация промышленных предприятий в крупных прибрежных городах, а также в Пекине, может привести к быстрому уничтожению промышленности в случае войны с другими государствами (в качестве потенциального противника номер один выступал Советский Союз, отношения с которым к тому времени приобрели крайне напряженный характер). Мао санкционировал массовый переезд национальной оборонной промышленности вглубь страны. Перевезти на новое место свыше тысячи предприятий было очень сложной задачей, к тому же в глубинке предстояло с нуля создавать всю необходимую инфраструктуру, вплоть до электростанций. При этом предприятия все равно оставались досягаемыми для ракет и авиации противника. Экономический ущерб от «переезда промышленности» оценивается в двести миллиардов юаней – это больше ущерба, нанесенного Большим скачком.

Мао Цзэдун на борту самолета. 1957

«Пекин в те годы вызывал ассоциации с временами нашествия маньчжуров – повсюду были хунвэйбины, приехавшие издалека для того, чтобы увидеть Председателя Мао. Казалось, что на улицах города только они и есть. Повсюду развевались красные знамена, из громкоговорителей нескончаемым потоком лились революционные песни вперемешку с лозунгами… Стены всех пекинских домов были выкрашены в красный цвет. Красные улицы сливались в красное море. На бесконечном красном фоне тянулись лозунги и указания Председателя Мао. Попав в Пекин, каждый сразу понимал, что он находится в главном революционном штабе…» [266]

«Ныне мы ставим себе целью разгромить тех облеченных властью, которые идут по капиталистическому пути, раскритиковать реакционных буржуазных авторитетов в науке, раскритиковать идеологию буржуазии и всех других эксплуататорских классов, преобразовать просвещение, преобразовать литературу и искусство, преобразовать все области надстройки, не соответствующие экономическому базису социализма, с тем чтобы способствовать укреплению и развитию социалистического строя», – говорилось в «Постановлении о великой пролетарской культурной революции», принятом XI пленумом Центрального Комитета Коммунистической партии Китая 8 августа 1966 года.

«Революция не преступление, бунт – дело правое!» – призывал Мао Цзэдун.

На самом же деле смысл китайской культурной революции заключался в устранении из руководства партии и страны лиц, неугодных Мао Цзэдуну. Провал Большого скачка и порча отношений с Советским Союзом[267] серьезно ударили по авторитету Мао. Лю Шаоци, избранный в сентябре 1954 года председателем Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей, опубликовал в центральной партийной газете «Жэньминь жибао»[268] статью, осуждавшую руководителей, которые строили планы, не считаясь с обстоятельствами, и ставили невыполнимые задачи. Имя Мао не называлось, но всем и так было ясно, о ком идет речь. Политическое бюро Центрального комитета Коммунистической партии Китая выступило против наименее реалистичных проектов Мао. Следующим ударом стало исключение из партийного устава положения о руководящей роли идей Мао Цзэдуна, принятое на Первой сессии VIII съезда КПК в сентябре 1956 года. А на VIII пленуме ЦК КПК, состоявшимся в середине 1959 года, часть делегатов во главе с министром обороны маршалом Пэн Дэхуаем потребовала прекращения «левацких экспериментов» в экономике. У Мао хватило влияния, чтобы заменить Пэна на своего верного сподвижника Линь Бяо и снять с должностей других недовольных, но в следующий раз своих должностей мог лишиться сам Мао – его сторонники составляли меньшинство в руководстве партии и государства. Пугающим для Мао был пример советского руководителя Никиты Хрущева, смещенного в октябре 1964 года за многочисленные ошибки в работе и другие проступки. Следовало действовать, но о каких действиях могла идти речь, если большинство выступало против Мао?

Сборники с изречениями Мао Цзэдуна

Как известно, умный человек способен найти выход из положения, которое представляется безвыходным. Мао Цзэдун плохо разбирался в хозяйственно-экономических вопросах, но по части политических интриг он был корифеем наивысшего ранга. В 1962 году Мао выдвинул тезис о продолжении революции при диктатуре пролетариата, которому было суждено стать идеологическим обоснованием грядущей культурной революции. Большая рыба, как известно, лучше ловится в мутной воде. Мао Цзэдун постарался как следует «взмутить воду», для того чтобы избавиться от своих противников. Забегая немного вперед, скажем, что ему это удалось – до конца своей жизни, наступившего в сентябре 1976 года, Мао оставался председателем Центрального комитета Коммунистической партии Китая и единовластным лидером государства. «Цена вопроса» исчислялась жизнями миллионов китайцев, но все же Мао добился своего. Образно говоря, с королем и ладьей он поставил мат сопернику, у которого было превосходство в фигурах. В фигурах, но не в позиции…

Великая пролетарская культурная революция представляла собой серию сменявших друг друга идейно-политических кампаний, в ходе которых под предлогами «противодействия реставрации капитализма» и «борьбы с внутренним и внешним ревизионизмом» производилось уничтожение политических противников Мао Цзэдуна и вообще всех тех, кому Председатель не мог доверять. Сегодня все китайцы критиковали историческую драму «Разжалование Хай Жуя»[269], завтра они переключались на Чэнь Бода[270], а послезавтра – на Конфуция и вышедшего из доверия Линь Бяо[271]. Каждая из политических кампании устраняла часть лиц, неугодных Мао, но потаенная суть происходящего была непонятна большинству китайцев. На роль первоначальных творцов культурной революции была избрана молодежь, а далее процесс пошел сам собой. Юные бунтари из рабочей среды назывались цзаофанями[272], а учащиеся – хунвэйбинами[273]. Довольно скоро, уже в 1967 году, стало ясно, что молодые бунтари трудно поддаются контролю, после чего их организации начали распускать, а самих бунтарей ссылали на «перевоспитание» в отдаленные районы или даже расстреливали – Мао не жалел отработанный материал.

Студенты со сборниками изречений Мао. 1967

Главной мишенью культурной революции стал Лю Шаоци. Исключенный из партийных рядов как «изменник, провокатор и штрейкбрехер», Лю умер в заключении в ноябре 1969 года и был реабилитирован в 1980 году.

На одном из митингов Мао Цзэдун призвал хунвэйбинов «решительно уничтожать старую культуру», после чего по всей стране начали крушить памятники старины и разорять собрания старинных предметов, а также библиотеки. Запретный город избежал разорения благодаря Чжоу Эньлаю, знатоку китайской истории и ценителю старины. Чжоу приказал армейским частям взять бывшую императорскую резиденцию под охрану, а то хунвейбины сравняли бы ее с землей, ведь императорская власть являлась самым ненавистным проявлением старой культуры. Многие улицы китайских городов получили новые названия, преимущественно взятые из революционных лозунгов. К переименованиям улиц привыкать нелегко, но случайное употребление старого «контрреволюционного» названия могло обернуться бедой. Сам Пекин тоже предлагалось переименовать в Дунфанхунши («Восточный красный город»), но Чжоу Энлаю удалось убедить Мао сохранить прежнее название столицы.

«Культурная революция свела на нет многие правильные принципы, правильную политику и достижения, появившиеся за семнадцать лет после основания Китайской Народной Республики, – сказано в «Резолюции по некоторым вопросам истории нашей партии с момента основания Китайской Народной Республики», принятой VI пленумом Центрального комитета Коммунистической партии Китая одиннадцатого созыва 27 июня 1981 года. – По существу, она свела на нет бо`льшую часть работы Центрального комитета партии и Народного правительства, включая вклад самого товарища Мао Цзэдуна. Она свела на нет упорную борьбу всего народа за социалистическое строительство… Номинально культурная революция проводилась с опорой на широкие массы, но на самом деле она была оторвана как от партийных организаций, так и от широких масс… История показала, что культурная революция, начатая лидером, который заблуждался и которого использовали контрреволюционные клики, привела к внутренним беспорядкам и катастрофе для партии, государства и всего народа».

Мао Цзэдун скончался 9 сентября 1976 года. Его смерть ознаменовала завершение культурной революции. Вина за происходившее была возложена на т. н. Банду четырех, состоявшую из последней жены Мао Цзян Цин, заместителя Председателя ЦК КПК Ван Хунвэня, мэра Шанхая и секретаря Шанхайского горкома КПК Чжан Чуньцяо и главного партийного идеолога Яо Вэньюаня. Эта четверка, составлявшая ближайшее окружение Мао в последние годы его жизни, заправляла от имени Председателя всеми государственными делами, а после смерти Мао попыталась устроить государственный переворот с целью удержания власти в своих руках. В январе 1981 года Цзян Цин и Чжан Чуньцяо приговорили к смертной казни, впоследствии замененной на пожизненное заключение. К пожизненному заключению был приговорен и Ван Хунвэнь, а Яо Вэньюань получил двадцатилетний срок заключения. Вся вина за происходившее в годы Культурной революции была возложена на «Банду четырех», дабы не пятнать репутацию Председателя Мао, выдающегося лидера мирового коммунистического движения и основателя КНР.

Пропагандистский плакат. Хунвэйбины

«Мы не будем относиться к председателю Мао так, как Хрущев к Сталину», – говорил видный партийный функционер Дэн Сяопин, пострадавший во время культурной революции и ставший главным ликвидатором ее последствий. А еще Дэн говорил, что критиковать и изменять в Китае можно все, кроме четырех вещей: социалистического пути, диктатуры пролетариата, главенствующей роли коммунистической партии и ценности идей Мао Цзэдуна.

Культурная революция длилась десять лет, и примерно же столько времени потребовалось для ликвидации ее последствий. Только в конце восьмидесятых годов прошлого столетия жизнь страны и ее столицы вошла в нормальную колею, с которой, как хочется надеяться, она больше никогда не свернет.

В 1969 году в Пекине начали строить сеть туннелей-бомбоубежищ, предназначавшихся на случай ядерной войны с Советским Союзом. Строительство, в котором участвовало свыше трехсот тысяч человек, продолжалось и после смерти Мао Цзедуна, и завершилось оно в 1979 году. Этот подземный город часто называют Подземной Великой стеной, поскольку он тоже имеет оборонительное значение. Площадь его составляет восемьдесят пять квадратных километров, а протяженность и расположение туннелей остается тайной по сей день. Известно лишь, что туннели залегают на глубине от восьми до восемнадцати метров. Считалось, что в них можно будет разместить все шесть миллионов жителей Пекина семидесятых годов. В подземном городе имелись не только склады и медицинские учреждения, но и столовые, фабрики, и даже кинотеатры. Город был предназначен для продолжительного проживания, а не просто для того, чтобы переждать там некоторое время. Попасть в него можно было через входы, находившиеся в магазинах и на предприятиях в центральной части Пекина; всего таких входов было около ста.

Подземная Великая стена

В 2000 году небольшая часть подземного города была открыта для обзора, но в начале 2008 года доступ был прекращен по причине начавшейся реконструкции. Правда, некоторые участки, расположенные на оживленных улицах, переоборудовали под гостиницы, торговые центры и театры. В наше время подземный город утратил свое оборонительное значение ввиду небольшой глубины залегания туннелей, но в принципе он может использоваться службами безопасности для скрытого перемещения по Пекину.

«Пекинской весной» принято называть период политической либерализации, ставший частью более масштабного периода «Болуань Фаньчжэн» («Ликвидация хаоса и возвращение к норме»), суть которого заключалась в преодолении последствий Великой культурной революции и исправлении допущенных ошибок. Преобразования, совершенные в этом периоде, стали переломным моментом в истории страны, основой для ее возрождения в качестве одной из ведущих мировых держав. В хозяйственной сфере ключевым событием стало внедрение элементов свободной рыночной экономики, а в политической сфере – свобода высказывания личного мнения, в том числе и критических замечаний в адрес правительства.

«Весна» началась с вывешивания дацзыбао на столичной улице Сидань[274], где стояла словно бы построенная для этой цели длинная кирпичная стена, прозванная «Стеной Демократии». Примечательно, что движущей силой нового демократического движения были бывшие хунвэйбины, для которых бунт и протест стали смыслом жизни. Критика Мао Цзэдуна и Великой культурной революции сочеталась с выпадами против бюрократии и борьбой за чистоту марксизма. Для пропаганды своих идей новые демократы использовали не только Стену, но и печатные издания, выходившие в неофициальном порядке. С начала 1978 года по весну 1981 года в Пекине издавалось более полусотни таких неофициальных журналов, которые при небольших тиражах (не более пятисот экземпляров) пользовались огромной популярностью.

Получив возможность открыто и свободно выражать свое мнение, китайцы излечивались от душевных травм, нанесенных Великой культурной революцией, и заодно понимали, что прошедшее ушло навсегда и более не повторится.

С 15 апреля по 4 июня 1989 года на площади Тяньаньмэнь проходила серия акций протеста, основными участниками которых были студенты. Эти протесты стали системообразующим кризисом, открывшим новую веху в китайской истории.

Предыстория событий была такова. 16 января 1987 года с должности Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии Китая был снят Ху Яобан, обвиненный в попытке «буржуазной либерализации» китайского общества. Ху был кумиром студенческой молодежи, выступавшей за интенсификацию демократических преобразований в стране. Его скоропостижная кончина от обширного инфаркта, наступившая 15 апреля 1989 года, послужила поводом для сбора студентов на площади Тяньаньмэнь. «Одни моют котел, другие собирают хворост, третьи варят суп, а четвертые его едят», – говорят в народе. Нашлись силы, попытавшиеся использовать пылких студентов для дестабилизации обстановки в стране и свержения законного правительства.

Протесты на площади Тяньаньмэнь. 1989

Собравшиеся на площади выдвигали разнородные и противоречивые требования. Одни выступали за интенсификацию проводимых в стране реформ, а другие – за их прекращение. Призывы к «борьбе с коррупцией», по сути, представляли собой бездоказательные нападки на высшее руководство с целью его смещения, а лозунги, требовавшие ограничения партийной власти, подталкивали к государственному перевороту.

Во главе протестного движения стояли две организации – Независимый союз студентов Пекина и Независимая ассоциация пекинских рабочих. Ссылка на независимость в названиях у знающих людей вызывала ироническую усмешку, поскольку было ясно, что за молодежью стояли реакционные буржуазные силы. В партийном и государственном руководстве возникла дискуссия по поводу оценки событий на площади Тяньаньмэнь, но в конечном итоге решающим оказалось мнение Дэн Сяопина. Формально Дэн был «всего лишь» председателем Военного совета Центрального Комитета Коммунистической партии Китая, но в руководящих кругах он пользовался непререкаемым авторитетом. После того, как протестующие проигнорировали несколько призывов правительства разойтись по домам и оказали сопротивление военнослужащим, пытавшимся разогнать их без применения оружия, поздно вечером 3 июня 1989 года правительству пришлось перейти к решительному силовому подавлению беспорядков. Зачистка площади, закончившаяся утром следующего дня, не обошлась без жертв. По официальным данным в столкновениях погибло около двухсот пятидесяти человек, но есть мнение, что погибших было в три-четыре раза больше. 22 июня 1989 года в Пекине были вынесены смертные приговоры восьми организаторам протестов.

Горящие БТР на улицах Пекина. 1989

Тем, кто сокрушается по поводу «чрезмерной жестокости» правительства, можно напомнить древнюю мудрость, согласно которой пожар тушат водой, а не уговорами.

«Были бы горы Цяньшань[275], а хворост найдется», – говорят китайцы, подбадривая друг друга, – мол, пока человек жив, ему не следует терять надежду на лучшее.

Девяностые годы ХХ века стали для Пекина и всего Китая эпохой быстрого экономического прогресса. В 1990 году численность населения Пекина превысила отметку в десять миллионов человек, а с временно проживавшими «гостями столицы» – около одиннадцати с половиной миллионов. И всем желающим поработать находилось дело. В 1992 году было полностью завершено растянувшееся на тридцать лет строительство Второго транспортного кольца. Уже в следующем году вошло в эксплуатацию Третье транспортное кольцо, а к 2009 году число кольцевых дорог было доведено до шести. Строились и радиальные автомагистрали, возводились современные высотные здания, а предместья, некогда использовавшиеся в качестве огородов, превращались в новые городские кварталы.

Важным событием, подчеркнувшим изменившийся статус города, стали XI Азиатские игры, проходившие в Пекине с 22 сентября по 7 октября 1990 года. Игры стали толчком к дальнейшему развитию спорта в Китае, а построенная к северу от Третьего транспортного кольца «спортивная деревня» Азиатских игр впоследствии превратилась в элитный жилой район Яюньцунь. Огорчало лишь одно – право на проведение летних Олимпийских игр 2000 года у Пекина перехватил Сидней, в котором на начало девяностых годов, когда подавались заявки, экологическая обстановка была гораздо лучше, чем в Пекине.

Но «были бы горы Цяньшань, а хворост найдется». В июле 2001 года Международный олимпийский комитет в Москве предоставил Пекину право проведения летних Олимпийских и Паралимпийских игр 2008 года.

«Влюбится каждый навек в это прекрасное место!.. Пекин ждет тебя!» – пелось в песне «Пекин приветствует вас», написанной Кэ Чжаолэем и Альбертом Люн Вай Маном к Летним Олимпийским играм 2008 года. Пять иероглифов из оригинального китайского названия песни («Бэй цзин хуань ин ни» – «北京欢迎你») стали именами талисманов Игр: рыбы Бэй-Бэй, панды Цзин-Цзин, пламени Хуань-Хуань, газели Ин-Ин и ласточки Ни-Ни. Около одиннадцати тысяч спортсменов из двухсот четырех стран соревновались в двадцати восьми видах спорта. Китайские спортсмены опередили своих товарищей из других стран по количеству завоеванных золотых медалей (сорок восемь), но по общему количеству наград уступили спортсменам из США – сто против ста двенадцати. «Не стоит огорчаться по этому поводу, – написала одна из китайских газет. – Круглая сотня олицетворяет полноту и совершенство, в то время как сумма цифр в числе сто двенадцать равна четырем»[276].

Олимпийские игры подтвердили статус Пекина как одного из ведущих мировых спортивных центров, а высокий политический статус китайской столицы подтвердила XXII ежегодная встреча лидеров стран Азиатско-Тихоокеанского экономического сотрудничества, прошедшая в Пекине в ноября 2014 года. В августе 2015 года в Пекине проводился Чемпионат мира по легкой атлетике, а в феврале 2022 года в Пекине и Чжанцзякоу[277] прошли зимние Олимпийские игры. Так Пекин стал первым в мире городом, принимавшим и летние, и зимние Олимпийские игры.

3 сентября 2025 года на площади Тяньаньмэнь прошел парад Победы, приуроченный к восьмидесятой годовщине капитуляции Японии во Второй мировой войне. Парад удостоили своим вниманием лидеры многих государств, включая президента России Владимира Путина и лидера КНДР Ким Чен Ына. Публике впервые была продемонстрирована «китайская ядерная триада» – носители ядерного оружия наземного, морского и воздушного базирования. Демонстрация военной мощи завершилась необычным образом – в небо было выпущено восемьдесят тысяч голубей, олицетворяющих стремление Китая к миру, и столько же воздушных шаров – символов процветания.

«Какое слово лучше всего подходит для характеристики Пекина?» – спросили однажды у местной уроженки, известного музыковеда Ван Ди. «Многоликий!» – не задумываясь, ответила она. Пекин многолик, многогранен, многообразен в своем безграничном великолепии. «В мире – Поднебесная, в Поднебесной – Пекин», и этим все сказано.