— Любовь Соколова? — голос сидящей за стойкой девушки гулко разносится по большому, пустому холлу. Слишком уж большому и помпезному для обычного кадрового агентства, это вызывает какую-то смутную тревогу. Но улыбаюсь с видом «да-да, я тот самый специалист, что вам нужен» и подхожу к ней.

— Да, здравствуйте. Вакансия на должность…

— Я знаю, — обрывает меня девушка. — Первая дверь прямо по коридору. Спасибо, что воспользовались услугами «МирПро». Ваш ключ.

Автоматически протягиваю руку и беру что-то напоминающее ключ от магнитной двери, но вместо привычной «таблетки» там выпуклый сине-зеленый кристалл. Больше всего похоже на такие стеклянные штуки, которые продают для украшения аквариумов и декора ваз. Пожав плечами, касаюсь кристаллом слота у стены и вхожу в раскрывшиеся двери лифта.

От резкого толчка, кажется, будто пол уходит из-под ног, и голова кружится. Наверное, лифт скоростной. Гаснет свет, и когда я, наконец, выбираюсь, требуется пара секунд, чтобы прийти в себя. Кто бы мог подумать, что простое собеседование на должность технолога на заводе требует подобных сложностей.

— Мы рады вас приветствовать в Гарсте!

Встречает меня торжественный голос, но за ним следуют невнятные бормотания и переговоры.

— Девушка, девушка, — шепчутся люди, кто удивленно, кто почти гневно.

— Совсем девчонка, — доносится с одной стороны.

— Подумать только, на это ушли все наши деньги, — шипят с другой.

— Трикс забери, почему вы женщина? — растерянно спрашивает стоящий впереди мужчина, все же протягивая руку для приветствия. — Мы просили в Торговом союзе мага с опытом восстановления древних ремесел. Владеющего силой кристаллов земли и воды, а лучше еще и алхимией. Я ведь ясно написал: "Нам нужен тот, кто сможет вдохнуть жизнь в мертвые камни и пробудить спящий нектар."

Растерянно перевожу взгляд с одного человека на другого. Они странно одеты и говорят еще более странные вещи. Маг? Что за бред? Я технолог!

— Простите, но, кажется, вышла какая-то ошибка, — наконец отвечаю я, отпуская руку.

— Ошибка? Возможно, и так, вот только вы прошли порталом. А значит, если ошибка и случилась, то нам придется иметь дело с тем, что есть.

Чувствую, как земля уходит из-под ног. Нектар? Магия? Абсурд!

Оборачиваюсь, но никаких дверей, лифта и громадного холла и в помине нет. За спиной обрыв. Вниз уходят скалистые выступы, покрытые густой зеленью, а впереди — горы. Серебристые, покрытые ледниками вершины, уходят к небу. В долине как в чаше озеро, а по склонам поднимается город.

Кружится голова, и я инстинктивно хватаюсь за руку мужчины, стоящего рядом. Он помогает мне сесть на теплый, нагретый солнцем камень, чтобы собраться с мыслями.

— Что вы набросились на девочку? Раз она прошла порталом, значит, именно ее мы и ждем, — говорит женщина, подходя ближе. У нее длинные седые волосы и темная кожа цвета подмерзшего шоколада. — Меня зовут Гела. А тебя?

— Люба. Любовь Соколова.

Мне кажется, или я слышу какой-то вскрик? Оглядываюсь, но не могу понять откуда, да и был ли он. Да и вообще ничего не могу понять. Где? Чего от меня хотят все эти люди? Какой еще портал? Я не младенец, чтобы верить в сказки. Взгляд падает на сбегающий чуть поодаль с вершины ручей. Он искрится на солнце. Он — настоящий. И солнце, и горы, и люди вокруг. Я могу сколько угодно топать ногами и кричать, что это неправда и сказки, но реальность вокруг не изменится. И, похоже, сейчас мне стоит просто принять ее, как есть.

— Ну хорошо. Я постараюсь разобраться с вашим нектаром и заводом, или что там у вас.

— Тц, — недовольно цокает какой-то пожилой, скорченный мужчина с длинным носом, — она подумает! Вы посмотрите, она подумает. Мы собрали деньги, мы оплатили мага, а теперь она пришла и будет говорить нам, что подумает. Это мы подумаем, нужна ли нам магичка в штанах.

— Что? А штаны-то вам чем не угодили?

— А тем, что женское дело — храм Первоматери и целительство. Мир создан так, что даже боги и хлопковые побеги разделены на мужские и женские, и каждому дана своя роль. А теперь всякая девица может бесстыдно заявиться хоть в гильдию магов, хоть в торговый союз, хоть к самому Праотцу, я полагаю.

Мужичок наступает на меня, воинственно размахивая руками, а я, сидя на камушке, вдруг особенно остро ощущаю свою незащищенность. Стоило ли попадать в другой мир, чтобы опять слушать глупости про то, что место женщины у печи? Я этого вдоволь в университете наслушалась. По мнению каждого второго пищевой технолог тоже неженское дело.

— Знаете, что, — вскакиваю с камня, — у меня есть знания! У меня есть навыки, и ваш нектарник заработает! Если это вообще возможно.

— Вот и славно, держите ключ и владейте, так сказать, — мужчина, который первым приветствовал меня, протянул массивный старый ключ, покрытый царапинами и потертостями. — На днях зайдите в приорат, подпишем бумаги, познакомимся. Я — примар Гарста Артан Борри.

— Люба Соколова, технолог пищевого производства, — еще раз представляюсь, принимая ключ. Примар, это, видимо, местный глава администрации. И почему при перемещении не выдают приветственные брошюры?

Ой… До меня, наконец, доходит, что я спокойно разговариваю в другом мире. А еще дышу, стою и прочее в таком духе. Наверное, это свойство портала. Интересно, а другие знания подгрузятся?

— Ну, жду вас в приорате. Если будут вопросы, обращайтесь, — еще раз пожав мне руку, примар удаляется. За ним расходятся и остальные, только темнокожая женщина и один из мужчин задерживаются.

— Вас подвезти? Мне как раз в ту сторону, — предлагает мужчина.

Кажется, это он мне помог на камушек присесть. Высокий такой, плечистый, только взгляд какой-то хитрый, не иначе как обмануть хочет бедную доверчивую попаданку. А фиг ему! Доверчивые кому-то другому достались, а тут только я — и мы еще посмотрим, кто кого обхитрит. Во всяком случае других желающих мне помочь добраться нет, а учитывая, что как минимум та женщина, Гела, видела, с кем я поеду, он вряд ли прикопает меня в кустах, предварительно надругавшись.

— Что ж, буду благодарна. А то я сама даже не знаю, куда ехать.

Не говоря уже о том, что у меня нет местных денег. Этот ушлый примар, наверное, полагал, что я, как истинный маг, долечу или перенесусь сквозь пространство. К сожалению, такому на лекциях не учили.

— Меня зовут Нико, а это Вихрь.

Мы подходим к привязанному у дерева черному коню. Он кажется огромным, одна голова размером со все мое туловище.

— Знаете, я, пожалуй, и пешком дойду.

— Глупости, Вихрь — умница, да и идти несколько часов. А мы с вами все-таки теперь соседи. Мой виноградник неподалеку.

— Вы делаете вино?

— Вино? Лучше. Мы делаем нектар. Гарст славится своими нектарами. И нектароделами, — подмигнув, он подхватывает меня на руки и подсаживает на коня, а потом запрыгивает следом и садится сзади. — Вы когда-нибудь ездили верхом?

— Только в постели, — нервно усмехнувшись, отвечаю я. Очень уж хочется сбить спесь с этого самоуверенного нектародела, а учитывая, что я не только не ездила верхом, но и вообще лошадей боюсь, это будет затруднительно.

— Я сразу понял, что мы сработаемся. Здесь принцип такой же, — руки Нико обхватывают меня за талию, — ваше тело продолжает каждое движение коня. Нужно расслабиться, но не как, сидя перед камином после плотного ужина, а стать податливой и гибкой, — последние слова, он произносит почти на ухо, так что я чувствую жаркое дыхание и не могу сдержать прерывистый выдох.

— Но за что тут держаться? — в смутных воспоминаниях из кино и мультфильмов, мне казалось, что всадники держатся за поводья. Но сейчас я понимаю, что это попросту невозможно.

— Держаться нужно ногами.

— В смысле?

— Ну я же говорю, принцип такой же, — Нико смеется, но все-таки поясняет, — сильно, но бережно обхватите Вихря ногами. Хорошо, — он сжимает колени, и мы трогаемся, — чувствуете?

Хочу возмутиться и сказать, что кроме его рук, слишком по-хозяйски вцепившихся в бока, я ничего не чувствую, но замолкаю. Это немного похоже на катание на скейте или балансборде. Невозможно описать словами, но тело, действительно, ловит ритм и само подстраивается под движение.

— О-о-о, — только и получается выдохнуть, — мне нравится. И уберите, наконец, руки!

— Куда же вы мне предлагаете их деть? Это же правило, его все знают. Когда ездишь верхом, тот, кто сзади, обнимает того, кто спереди.

— Все вы выдумываете! Я знаю, там на седле сзади есть такая штука, за которую можно держаться.

— Вы меня раскусили, — покорно отвечает Нико, и руки исчезают.

Но не успеваю я насладиться победой, как он коварно подстегивает Вихря, тот прибавляет скорости, и я чуть не вылетаю из седла!

— Ладно-ладно, уговорили. Только держите крепче!

— Как пожелаете, — насмешливо отвечает Нико, и ладони крепко обхватывают талию, не только страхуя, но и помогая ловить движения коня.

Первый страх и волнения проходят, и я, наконец, могу отвлечься от скачки и нахальных рук Нико. Мы несемся (во всяком случае мне кажется, что несемся) по горной дороге. Солнце уже высоко, пахнет горячим камнем и чабрецом. Небо такое ясное и синее, что нарисуй так художник и его непременно упрекнут в небрежности и недостоверности. А ведь вот оно — словно банку с краской перевернули, и она залила почти весь мир от края до края. Это не наши города, в которых небо закрыто домами и людям остается лишь крохотный квадратик над головой. Тут оно такое, что, кажется, прыгнет наш Вихрь чуть повыше и мы взлетим, и поплывем в этой чудесной синеве.

— Нравится?

Вопрос Нико сбивает меня, возвращая на землю. Киваю оглядываясь.

— Вот и ваши владения.

Мы останавливаемся у полуразрушенной каменной стены. Через нее пробиваются ветки деревьев, в одной из выщербин я замечаю птичье гнездо. Ворота старые, но крепкие, из толстых, витых металлических прутов. Достаю ключ и, оглянувшись на спешившегося Нико, открываю замок.

Калитка скрипит, словно вздыхает после долгого молчания. Металлическая рама, покрытая мхом и ржавчиной, едва держится на петлях. За ней открывается узкий проход, ведущий вглубь сада, который когда-то был полон жизни и красок, а теперь кажется лишь призраком былого величия. Ветви деревьев, некогда пышные и зеленые, сейчас висят безжизненно, словно руки старцев, тянущиеся к небу в последнем, отчаянном жесте. Трава сухая и пожелтевшая, густой кустарник кажется высохшим, он забивает проходы и кажется, что они заросли жесткой, кудлатой шерстью.

Стою на пороге, чувствуя, как сердце стучит все быстрее от волнения и страха перед неизвестностью. Я пришла сюда не случайно. Те люди, примар и другие, они говорили, что я ведьма и способна вернуть саду жизнь. Способна восстановить былое величие их старого нектарника. И хоть я тогда распетушилась, доказывая, что справлюсь, уж в часть про ведьму, я точно не поверила. Но сейчас, когда я перешагнула границу, вдохнула сухой и пряный запах старого сада, что-то внутри подсказывает, что здесь, среди этих заброшенных стен и увядших растений, скрыта тайна, которую мне предстоит разгадать. И, возможно, это вообще не столько тайна нектарника, сколько моя.

— У нас есть легенда об оживших мертвецах, которые не способны перешагнуть порог дома без приглашения. Ты, случайно, не из них? — спрашивает Нико, слегка касаясь моего плеча. Он дразнится, но эта дурацкая, в общем-то, шутка выводит из оцепенения.

— После того как я перенеслась неизвестно куда и оказалась ведьмой, я ни в чем не уверена, так что на всякий случай отойди подальше.

— А то укусишь?

— Нет, но залижу насмерть, — клацнув зубами, отвечаю я.

Вообще, в старом анекдоте про беззубую собаку, который мне вспомнился, было другое слово, но я вовремя успела подбросить моему длинному языку альтернативу. А то как-то слишком для первого дня знакомства. На самом деле, я понимаю, что эти дурацкие шуточки, как предохранительный клапан, позволяющий сознанию удержаться на плаву.

Иду по дорожке, выложенной крупными плоскими камнями, трава между ними выбивается сухими пучками. Все вокруг кажется наполненным особой атмосферой. Чувствую, как воздух вокруг становится плотнее, словно наполняется невидимыми нитями, связывающими прошлое и настоящее. Сад будто оживает, реагируя на наше присутствие. Листья шуршат, хотя ветра нет, а где-то вдали слышится тихое журчание воды.

Впереди виднеются руины старого здания — бывшего завода по производству нектара. Вообще, слово «завод» у меня всегда ассоциировалось с чем-то огромным, с гигантскими цехами и складами, а то и жаркими домнами. Тут же скорее небольшое семейное производство, все строение размером с загородный дом. Каменные стены покрыты плющом, окна разбиты, а крыша веранды частично обрушилась. Внутри царит хаос: оборудование, покрытое толстым слоем пыли, лежит в беспорядке, полы усыпаны обломками стекла и кирпичей.

Но даже в этом запустении ощущается магия. Свет пробивается сквозь трещины в стенах, создавая причудливые узоры на полу. Пыль танцует в лучах солнца, словно маленькие искорки, пытаясь рассказать историю тех времён, когда здесь кипела жизнь.

— Это место хранит много секретов, — говорит Нико. — Ты ведь тоже это чувствуешь?

Киваю, не отрывая взгляда от разбитого окна, выходящего в сад. Кажется, что ветки тянутся к нам, просят о помощи. Интуиция говорит, что здесь есть нечто большее, чем просто заброшенный сад и разрушенный завод.

— Давай начнём с кухни, — предлагаю, кивнув в сторону двери, ведущею внутрь здания. — Может быть, там мы найдём что-то полезное.

Эта часть здания сохранилась лучше. Стены покрыты росписями, изображавшими сцены сбора урожая и приготовления нектара. Полки уставлены старинной посудой, а в центре комнаты стоит огромный каменный стол, на котором когда-то готовили волшебные зелья.

— Похоже, кто-то заботился об этом месте до самого конца, — замечает Нико, проводя рукой по столу.

— Интересно, что заставило их уйти?

— Сад высох. Но вообще, знающие люди говорят, что причина в том, что у земли не было хозяина, — он как-то неловко улыбается, — мой дед говорил, что сад — сирота. Вообще, он принадлежит городу, но вырастила его семья Криниани, муж и жена — Сандро и Анни. Для них сад был еще одним сыном, и когда старики ушли в вечный свет, их дети, как ни старались, не смогли удержать былое величие. Нектарник закрыли, и он так стоял годами, все больше дряхлея.

Подхожу к окну, выходящему в сад. Снаружи виднеется небольшой пруд, заросший кувшинками, и старая скамейка, на которой, казалось, ещё недавно кто-то сидел.

— Возможно, он потерял надежду, — улыбнувшись, не столько Нико, сколько старому саду, говорю я. — Но можно попробовать вернуть её обратно.

—Во всяком случае жить здесь можно. Нужно только немного привести в порядок.

— Ага, немного, — смеюсь, взмахнув рукой над старым столом, так что клубы пыли летят вверх. — Помочь не хочешь?

— Ну, раз уж ты сама заговорила. Я мог бы помогать тебе. Не каждый день, у меня ведь и на своем винограднике работы навалом, но заходить время от времени, чтобы помочь с чем-то требующим мужской силы, могу.

Секунду колеблюсь, выбирая, что ответить, и, наконец, говорю правду.

— Вообще, я была бы благодарна. Но мне нечем тебе заплатить.

— Могущественной ведьме, присланной самим торговым союзом, не зазорно и просто за спасибо помочь. А сможешь рассчитаться, как дела пойдут, так и хорошо. Нет, ну я не расстроюсь. Люб, я же просто так, по-соседски. Да и самому, честно говоря, очень уж интересно, что будет с садом. Если ты сможешь восстановить его, это будет благо для всего города.

У меня даже дух захватывает, представляя, сколько работы предстоит, и какая это ответственность. Но одновременно это захватывает. Как будто вот-вот и за спиной раскроются крылья.

— Спасибо, Нико. Я буду очень благодарна, если ты сможешь помочь.

— Ну так договорились, — лучезарно улыбается он, — забегу вечерком или завтра до обеда. Если что, мой виноградник дальше по дороге, где-то в получасе ходьбы.

Нико уходит и сразу становится как-то пусто. И немного страшно. Тишина старого завода окутывает, словно теплое одеяло. Шаги эхом отдаются в пустых коридорах, где когда-то кипела жизнь, а теперь лишь пыль да паутина властвуют над пространством. Стою посреди кухни — сердца этого места, где некогда рождались волшебные напитки, дарящие радость и вдохновение. Пол покрыт слоем грязи, а стены давно утратили свою яркость. Но в воздухе витает едва уловимый аромат фруктов и пряностей, напоминающий о былом величии.

Попрощавшись с Нико, прохожусь по кухне и нахожу в углу вполне сохранившуюся метлу. Каждый взмах приносит странное чувство удовлетворения, как будто стирается не только грязь, но и годы забвения. А ведь здесь уютно! Старые деревянные шкафы, массивный стол, покрытый царапинами и пятнами от многочисленных экспериментов, огромный медный котел, в котором, судя по размерам, можно не только варить суп, но и купаться. Провожу пальцем по металлическому краю, и он отвечает высокой, звонкой нотой.

— Кажется, здесь прячется магия.

И вдруг дверь скрипит, впуская тонкий луч света. В проеме появляется фигура — высокая, стройная девушка с длинными темными волосами, заплетенными в косу.

— Здравствуйте! — произносит она, слегка поклонившись. — Меня зовут Танука. Бабушка Гела просила передать вам привет... и вот это. — Она протягивает корзину, наполненную свежими фруктами, овощами и румяными лепешками с сыром. Аромат хлеба смешивается с запахом меда и пряностей, создавая неповторимое сочетание.

— Бабушка Гела? — переспросила Люба, принимая подарок. — Кажется, я ее знаю. Она была у портала?

Я вспоминаю красивую седовласую женщину с темной кожей, которая заступилась за меня.

— Да, именно она, — кивает Танука. — Наша семья уже много лет занимается фермерством. Бабушка всегда говорила, что однажды кто-то придет и вернет этому месту его былое великолепие. И вот вы здесь!

— Спасибо огромное! Ваше гостеприимство тронуло меня до глубины души, — слова кажутся высокопарными, но я говорю от сердца. Не уверена, что, свались я где-нибудь в нашем мире, меня бы приняли столь же любезно. Скорее бы в дурдом упекли.

— Бабушка приглашает вас в гости. Мы живем по левую сторону дороги, за оврагом. Тут совсем недалеко, заходите когда хотите. Бабушка говорит, что у нее есть кое-что важное рассказать... Что-то связанное с этим местом.

— Я обязательно приду. Спасибо за приглашение.

Мне кажется, Танука хочет сказать что-то еще, но в последний момент, передумав, убегает. Разбираю корзину и обнаруживаю на дне аккуратно сложенное чистое полотенце, набор постельного белья и легкую, очень длинную рубашку до колен из материала похожего на лен.

— Спасибо, бабушка Гела, — шепчу, вдыхая свежий аромат чистой ткани. Такие вещи говорят о человеке лучше любых слов. — Многие подумают о том, чтобы передать пирог, но кому хватит соображения и смелости положить туалетную бумагу? — ухмыляюсь я, обнаружив на дне сверток с зубной щеткой, мылом и прочими гигиеническими мелочами.

В горах Рагнахорн, где ветер шепчет легенды, а облака касаются вершин, прячется городок Гарст. Издревле служит он приграничным постом, провожая, покидающих Сидарк и встречая прибывавших из соседнего Иргуина. Его узкие улочки, вымощенные серым камнем, извиваются между домами с красными черепичными крышами, словно змеи, ползущие среди скал. В воздухе витает аромат горных трав и свежести, будто сама природа дышит здесь глубже и свободнее. Спускающиеся с гор ледяные прозрачные реки, разливаются небольшими, но чистыми и глубокими озерами.

Гарст встречает новый день. Солнце медленно поднимается над заснеженными вершинами, которые особо религиозные старушки и по сей день называют столпами Бестарда. Впрочем, мало кто решится поминать этого сурового бога в пустой болтовне. А город меж тем просыпается: ремесленники готовят свои мастерские к новому дню, торговцы развешивают яркие ткани на рынках, а дети играют в тени старых каменных домов, напоминающих о временах давно ушедших.

Одно из любимых мест для игры — старый нектарник. Когда-то он был сердцем Гарста, символом его процветания и гордости. Нектар, добытый здесь, густой и золотистый, славился далеко за пределами Сидарка, его закупали торговцы из Иргуина и везли дальше торговыми трактами. Его вкус был подобен поэзии — сладкий как первая любовь, и горький как расставание. Но годы шли, магия угасала, и нектарник постепенно пришел в запустение. Теперь лишь ветер гуляет по заброшенным залам, оставляя следы пыли на полу.

— Апчхи!

С трудом продирая глаза, пытаюсь осознать, где я. И, возможно, кто я, тоже. Кажется, впервые в жизни я проснулась, чихнув, и это было совершенно особенное переживание. Как будто влетаешь из сна в явь на ракете. Солнце вызолотило старую комнату, и в его лучах весело пляшет примерно миллиард пылинок.

— Кажется, я буду убираться тут до старости, — бурчу я вставая.

Впрочем, солнце было такое яркое, небо такое синее, а видеть за окном горы так восхитительно, что ворчание пристыженно удаляется. А я иду умываться.

Выходя в сад, вдыхаю глубокий глоток свежего воздуха, пропитанного ароматами пряных трав. Совсем неподалеку от лишившейся крыши веранды, нахожу заброшенный огородик. Шалфей, тимьян, эстрагон. Пряные травы тянутся к солнцу своими тонкими стеблями, словно пытаются дотронуться до небес.

Я начинаю с простого — аккуратно выдергиваю сорняки. Каждый корешок, вырванный из земли, кажется маленьким символом победы над хаосом, царившим здесь долгие годы. С каждым движением руки я буквально чувствую, как земля становится мягче, а трава — зеленее. Это похоже на магию, но магию труда и заботы.

— Ну что же, друзья мои, давайте начнем восстанавливать былое величие? Вместе мы сможем сделать этот сад таким же прекрасным, каким он был когда-то.

Травы, казалось, отвечают легким шелестом, и мне это кажется хорошим знаком. Может, я и его, и сама придумала, но не в моих правилах пренебрегать хорошими знаками. Наскоро пообедав оставшимися со вчерашнего дня лепешкой и фруктами, решаю проведать соседей. Как там Танука говорила, через дорогу и дальше?

Дом и завод стоят на небольшом пригорке. Вверх по склону тянется полоска сада, а неподалеку от ворот темнеет овраг. На миг мне становится жутковато от ощущения, что на всей этой огромной территории я одна. Надо хотя бы собаку завести. Тишину нарушает лишь легкий шорох листьев и тихий плеск воды неподалеку.

Овраг против моих опасений оказывается сухим, с пологим склоном и ручейком бегущим вниз. Дно устилают мелкие камешки, сверкающие на солнце. С непривычки неловко хватаюсь за кусты, но все-таки выбираюсь на другую сторону. Заросли расступаются и передо мной открываются упорядоченные полосы виноградника, а за ними небольшой каменный дом с красной крышей.

Между рядами солнце припекает в полную силу. Все-таки мне очень повезло оказаться хозяйкой сада, а не виноградника, тут и солнечный удар схватить недолго. Лозы, оплетающие опоры, тянутся вверх, но достают только до плеч. Спелые грозди свисают с ветвей, наполняя воздух сладковатым ароматом, а мой рот — желанием. Будь я уверена, что их ничем не обрабатывают, точно бы соблазнилась и сьела ягодку-другую. Но даже в нашем мире можно запросто наесться химии от немытых фруктов, а тут вообще кто знает, может, они их магией защищают? Съешь парочку ягод и вырастут огромный нос и уши, как у Маленького Мука.

Подхожу к дому и топчусь у границы сада. Как подойти? Что сказать? Но Гела видит меня в окно, и сама машет.

— Люба, это ты? — доносится голос. Она не кричит, но звук получается полный, сильный, как у театральных актеров, которых без всяких микрофонов отлично слышно в любом уголке зала. — Захвати по дороге пару яблок и иди сюда.

Яблоки висят на ветках спелые до полупрозрачности. Надо хотя бы узнать, какое сейчас время года, когда там виноград зреет?

Гела встречает меня улыбкой и кивает в сторону столика у окна, на котором дымится чашка с…

— Кофе! — радостно улыбаюсь я.

— Как? Кофе? — удивленно спрашивает Гела. — Это горькая трава коф, мы варим ее со жгучими перцами, чтобы уравновесить жар внутри и снаружи.

Забавно, пахнет кофе и по виду тоже не отличить. Делаю глоток и не могу сдержать брызнувшие слезы.

— Бог ты мой, Гела, да им можно костры разжигать!

— А я для тебя послабее заварила, — пожимает плечами женщина, но, мне кажется, я вижу лукавую усмешку в уголках ее темно-карих глаз.

Жара на природе, да еще и в тени деревьев переносится легче, чем в больших городах, но мне, привычной к кондиционерам, все равно жарко. Техники тут, кажется, нет, так что я, не найдя ничего получше, обмахиваюсь подставкой под горячее.

— Жарко? — спрашивает Гела, открывая крышку огромного котла, стоящего на печи, и окутывая кухню душными клубами ароматного пара. Запах очень знакомый. Наученная горьким опытом с лже-кофе, осторожно пробую ложечку. Да это же аджика. Да такая вкусная, что я невольно сглатываю слюну.

— Хочешь с хлебом? Утром испекла.

Я мажу душистую хрусткую корочку соусом и блаженно наблюдаю за хозяйкой. Аромат душистых трав и пряностей наполняет кухню, смешиваясь с запахом томатов, чеснока и перца. Соус шипит и пузырится, и мне кажется, что я где-то в Грузии. За окном простираются величественные вершины гор, окутанные легкой дымкой. Вдали виднеются заснеженные пики, а внизу зеленеют леса и виноградники.

— Как у вас красиво. Люблю горы.

— В горах всё иначе, — кивает Гела, накрывая котел крышкой и убирая с огня. — Время течёт медленнее, люди живут проще. Тут ценят честность, труд и уважение к старшим. Так что самое время проявить уважение к старшим и немного потрудиться, — говорит она, протягивая мне фартук и большую ложку на длинной ручке. — Поможешь разложить?

Мы разливаем готовый соус, закрываем и укутываем одеялом. Тут даже другой мир не смог предложить что-то новенькое.

— Вкусно у вас получилось, — не выдержав молчаливой паузы, говорю я. — Научите меня?

— Да тут никаких тайн нет. Главное — делать всё с любовью. Когда ты готовишь, представляй, кому это предназначено. Если ты готовишь для семьи, думай о том, как они будут наслаждаться каждым кусочком. Если для друзей — пусть они чувствуют твоё тепло и заботу. Я вот варила на продажу и думала о жителях нашего города, о соседях и торговцах, что приезжают через горный перевал из Нармарка. Только представь, что где-то в холодном и болотистом Свалледе, где снега выпадает столько, что не видно крыш, кто-то откроет банку моей аджи и ощутит жар солнца, наполнится силой наших гор.

Это так прекрасно и трогательно, что у меня слезятся глаза. Правда, может, тут дело и в остром как бритва, аромате, что живет собственной жизнью, властвуя на кухне.

— Работу сделали, можно и отдохнуть. Танука вчера набрала отличных фруктов, можем взять корзинку и посидеть у ручья, а они пусть охладятся в воде. Или, может, ты голодная?

Качаю головой. Я так натрескалась хлеба с аджикой, или «аджи», как называет ее Гела, что есть, точно не хочу. А вот посидеть в прохладе не против. От жара готовки и солнца мне даже немного дурно.

Пока мы сидим, Гела рассказывает мне о своей семье и о себе. Оказывается, совсем недавно в Гарсте бушевала война между местными жителями и захватчиками с юга — адганами.

— Не все адганы были воинами, а тем более захватчиками. Десятки племен живут в пустыне, рассекая через барханы на кораблях, живут мирно, торгуя с соседями и зарабатывая на перевозке товаров и охране караванов. Но кто будет разбираться?

Догадка колет меня, но я сдерживаюсь, но Гела сама говорит:

— Я тоже из адганов. Давно, еще девчонкой, меня выкрали из дома и везли на продажу, но к счастью, на караван напали итаниты, так зовут местных жителей. Они пощадили меня, но, сама понимаешь, отвезли сюда.

— Несладко тебе, наверное, пришлось?

Все равно, что быть сиротой-немкой в СССР после великой отечественной. И даже еще хуже. Теперь я понимаю, что необычный смуглый цвет кожи и серебристые волосы, так отличавшие Гелу от других жителей Гарста, были чертами адганов. И если гипотетическая немка могла просто молчать, то Гелу выдавал сам вид.

— Могло быть хуже, — достав из воды прохладный фрукт, похожий на сливу, отвечает Гела. — У меня был чудесный муж, да примет его Праотец, есть замечательный сын Вахо — отец Тануки.

— А ее мама?

— Мать умерла много лет назад.

Прикусываю язык. Все-таки влезла я со своими вопросами в неудобное положение. Молчу, не зная, что сказать, но Гела одобряюще касается моей руки.

— Ничего, Люба. Мы живем потихоньку. Вот сейчас отдохнем с тобой и пойдем собираться, завтра с утра поедем на рынок. Поможешь и оставайся ночевать, у нас не дворец, но уж точно лучше, чем в твоих развалинах. И Танука будет рада, она только и говорит, что о тебе.

— Ой, а я не помешаю?

— Глупости. Места всем хватит. Заберешь сетку со сливами из воды?

Киваю и тянусь за фруктами, утопая по локоть в речной прохладе. Нужно обзавестись купальником. Срочно!

Рассвет лишь начал окрашивать небо нежными розовыми оттенками, когда телега, мягко покачнувшись, отправляется в путь. Я удобно устраиваюсь на набитой травой подушке рядом с Гелой, которая не столько даже правит лошадью, сколько напоминает ей о необходимости двигаться дальше. Иначе та бы с радостью устроилась подремать, и я не могу ее винить.

— Гела, неужели необходимо вставать настолько рано?

— Конечно. Пока еще до города доберемся, уже базар начнется. Да и по прохладце ехать куда приятнее.

Я киваю и откидываюсь назад, ощущая прохладу горного утра и наслаждаясь открывающимся видом. Лошадь спокойно идет вперед, банки, надежно упакованные в короба и проложенные соломой, едва слышно позвякивают за спиной.

— Как красиво, — вздыхаю я, наслаждаясь удивительной нежностью раннего утра.

Сквозь утренний туман проглядывают величественные вершины, покрытые ледниками. Забавно, но они похожи на халву — серебристые наслоения льда, через которые просвечивают темные прожилки камня. Воздух свежий и чистый, напоенный ароматами трав и хвои. Я выросла в большом городе и никогда раньше не бывала в таких местах. Кажется, я начинаю потихоньку примиряться с этим странным приключением, что выпало на мою долю.

— А в степях сейчас тюльпаны цветут, — говорит Гела и смотрит невидящим взглядом вдаль. Наверное, где-то там, в своей памяти, она видит сейчас свои степи, а может, и себя девчонкой, что бегала по ним. Я молчу, просто не зная, что сказать. Что тут вообще скажешь? Только молчаливо поддержать, разделить это переживание с человеком.

Солнце припекает все сильнее, и наша маленькая лошадь по прозвищу Ласка, все чаще норовит притормозить в прохладных закутках, где над дорогой раскинулись ветки тиса, пихты, бука. Мы останавливаемся у небольшого ручья, Гела дает лошади напиться и наполняет наши фляги свежей водой, а я выхожу чуть размяться. Какой все-таки тут воздух, просто одуряющий. В невысоком дереве, которое расходится от земли чуть ли не десятком стволов, с удивлением узнаю самшит. Я хорошо знаю этот кустарник, даже как-то выращивала кустик дома, очень уж люблю его маленькие, глянцевые листочки и терпкий, смолистый запах, который получается, если растереть зелень между пальцами. Но у нас самшит — это кустарник, который любят сажать как границу вокруг клумб, а тут целое размашистое дерево.

Интересно, растет ли самшит в моем саду? Моем. Впервые я так думаю, про странное богатство, доставшееся мне. И впервые мне на самом деле интересно пройтись, узнать, познакомиться со своим садом.

— Гела, а расскажи мне о старом саде у нектарника? — прошу, когда мы садимся обратно, и Ласка нехотя трогается в путь.

— Да что там рассказывать, — отмахнувшись, отворачивается она. — Что-то особое там есть, какая-то магия, что исправно служила старым хозяевам. Но вот что сделали их потомки, что волшебство иссякло, никто не знает. Может, и они сами.

— А я что могу сделать? Я ведь даже не ведьма.

— Может, не ведьма, а, может, и ведьма, — качает головой Гела. — Есть в тебе что-то, а что не разберу. А может, и вовсе не магия саду нужна, а любовь?

— Кому она не нужна, — вздыхаю я.

— Все у тебя еще будет, — смеется Гела, — давай лучше поспешим, солнце уже высоко, а нам еще спуститься к озеру да там до города берегом.

Она цокает, подгоняя лошадь, и мы ускоряемся настолько, что могли бы обогнать не очень резвого пешехода. Но и Ласка, и ее хозяйка, знают возможности друг друга и не требуют невозможного. Телегу потряхивает на каменистой дороге, солнце отражается в водах тянущегося к городу озера, и я вдруг ощущаю острый приступ радости быть здесь.

Но вот, наконец, показывается каменная арка, и мы въезжаем на территорию рынка. Тут такие же привычные пестрые ряды, что мне доводилось видеть во многих городах. Шумно, пахнет пряностями и сухим деревом.

— У нас хорошее место, — говорит Гела, — тут недалеко, вон видишь резная боковушка?

Места разделяют небольшие деревянные перегородки, и я действительно совсем неподалеку вижу искусно украшенную резьбой. Мы перетаскиваем банки. Пока Гела расставляет их, я глазею по сторонам, тут уже полно товаров: овощи, фрукты, мед, нектары. А теперь и знаменитая аджика, приготовленная вчера нами.

— Гела, здравствуй! — кричит женщина через ряд от нас. — Солнечного тебе дня и хорошей торговли. Отложишь баночку для моего Танико? Он зайдет чуть попозже.

— Доброго утра, Гела! — вторит ей мужчина, стоящий за прилавком чуть поодаль. — Что за красавица с тобой? Мне нужно женить младшенького, может, мы зайдем вечером на ужин?

Со всех сторон слышатся приветственные крики, торговцы здороваются, желают друг другу хорошей торговли и просят отложить что-то. Это так шумно, так ярко, что у меня голова идет кругом, но я смеюсь и стараюсь поймать удовольствие от всей этой сутолоки. Не каждый день попадаешь на настоящий базар.

Пока мы едем с Гелой домой на тряской телеге, я словно успеваю раструсить весь энтузиазм и ажиотаж. Идея продавать лимонады мне уже не кажется такой уж хорошей. Даже если их действительно будут покупать, как я со всем справлюсь одна? Да у меня и транспорта нет, получается, все время просить Гелу или Вахо? А нарезать все, заготовить? Да даже просто, где взять бутылки? Хотя бутылки как раз не должны быть проблемой, продавали же старые владельцы в чем-то свои нектары?

Прощаюсь с Гелой и иду домой. Как все-таки быстро я начала называть это место домом. Может, и странно, но этот старый сад, каменный забор и даже обвалившаяся крыша террасы, будят во мне какие-то глубинные воспоминания. Как будто я и в самом деле принадлежу этому месту, а оно мне. В просторном помещении кухни царит умиротворение, заходящее за горы солнце играет лучами сквозь украшенные витражами окна. Надо все-таки собраться с духом и вымыть их. Когда-нибудь потом. Обессилев окончательно, устало опускаюсь на старенький деревянный стул. Сейчас отдохну минутку и пойду умываться и спать. Только на секундочку прикрою глаза.

Просыпаюсь я в полной темноте, с затекшей от неудобной позы шеей и руками. На щеке отпечаток складок рукава и вообще такое состояние, будто на мне Хома Брут всю ночь скакал, перепутав со своей местной ведьмой. Хотя какая я ведьма? Так, сплошное недоразумение.

— Помоги-и…

То ли шепот, то ли шелест. Оглядываюсь, пугливо всматриваясь в темноту по углам. Через окна падает свет звезд и местной луны, кажется, они называют ее Илька. И все-таки показалось мне или на самом деле было?

— Помоги-и…

Нет, мне не кажется. Выхожу в сад, залитый лунным светом. Ветки деревьев кажутся призрачными руками, и, тьма побери, я уверена, они показывают вглубь сада! Может, и стоило бы поберечься, но я не чувствую опасности и, пусть медленно, но все-таки иду. Иду туда, куда меня зовет шепот ветра, и показывает старый сад. Мне кажется, он оживает: листья шепчутся о каких-то тайнах, ветви деревьев качаются, словно в едином дыхании. Огромные звезды в небе сияют, создавая загадочное мерцание.

Спустя несколько минут, понимаю, что иду я старой тропинкой. Она заросла травой, но большие плоские плиты определенно куда-то ведут. Сначала мне кажется, что впереди на полянке просто груда старых камне, но, присмотревшись, понимаю, что это разрушенный колодец. В глубине поблескивает вода, а может, кусочек неба упал и мерцает теперь там, в земле? Мысль кажется одновременно невероятно и притягательной. Приближаюсь, чтобы заглянуть. Надо же, будто одна звезда зацепилась за стенку и вот-вот погаснет.

— Боже мой, — шепчу, прижав руку к губам, — никакая это не звезда, это маленькая ящерка!

К ящерицам я с детства питаю ничем не объяснимую слабость, и сейчас даже вопрос не стоит попытаться помочь или нет. Да, признаюсь, будь это змея, которых я ужасно боюсь, я может, и не решилась бы, но сейчас у меня нет сомнений. Свесившись почти по пояс в колодец, успеваю подумать, что будет весьма глупо вот так свалиться. Потому что, даже если я не переломаю костей, хватятся меня очень нескоро и пока найдут, я успею погибнуть от голода и жажды.

— Какая еще жажда, в колодце-то, — бормочу, зарываясь носками ступней под большой камень для безопасности. Вдруг соскользнут колени, хоть так удержусь.

С трудом, но все-таки дотягиваюсь до ящерки. У нее какой-то удивительный окрас. Сначала шкурка мне показалась влажной, но нет, она мерцает, отражая свет луны и звезд. Ну не сама же она сияет в конце концов? Осторожно поднимаю хрупкое создание, ощутив внезапный поток тепла, исходящий от нее. Сердце замирает от сочувствия и волнения. Малышка почти не двигается, только с трудом дышит и смотрит блестящими глазами-пуговками.

— Чем же тебе помочь? Что с вами вообще делают?

Бормочу, а сама спешу скорее домой. Кажется, ящерка очень измождена, может, ей требуется еда или питье? А что, если у нее какие-то травмы? В этом мире вообще есть ветеринары? Ну что я горожу, есть же у них скот и лошади, значит, должны быть и те, кто занимается их здоровьем. В крайнем случае завтра с утра поеду в город.

После залитого лунным светом сада, в кухне кажется совсем темно, и даже свет из окон почти не помогает. С трудом удерживая в одной руке ящерку, другой нащупываю фонарь и сажусь за стол.

— Ну вот, сейчас зажгу огонь и помогу тебе. Держись, маленькая.

Успокаивая больше себя, чем ее, чиркаю местным аналогом огнива и разжигая фонарь.

— Стой! Сгоришь!

Только и успеваю крикнуть я, но ящерка легко проникает за стеклянную перегородку и жадно сует мордочку в огонь. Да ведь это саламандра! Самая настоящая волшебная саламандра. Зачарованно наблюдаю, как гостья заметно оживает, напитываясь огнем. Боюсь оставить ее без присмотра, но все-таки отхожу, чтобы разжечь огонь в очаге. Туда саламандра перебирается уже самостоятельно, устраивается поудобнее между горящих поленьев и, свернувшись колечком, засыпает.

Я тоже иду спать. Какого-то вреда от малютки не жду, сам сад привел меня к ней. Да и, честно говоря, не могу же я не спать. Тут либо сразу выкидывать ее на улицу, либо принимать целиком. Я выбираю второе.

Просыпаюсь от странного шороха — будто кто-то шуршит сухими листьями прямо у моей головы. Как-то мама притащила домой подушку, набитую гречневой шелухой, она звучала очень похоже. Открываю один глаз и тут же зажмуриваюсь от яркого солнца. Мне необходимы шторы.

— Чёрт…

Голова гудит, как улей после вчерашних приключений. Но шорох не прекращается. Теперь он дополняется тоненьким писком, похожим на стрекот сверчков, только… мокрым? Если можно представить себе мокрый стрекот, шорох и свист.

Если необустроенный быт чему-то и способствует, так это скорому подъему. Кухня у меня сейчас самая обжитая и уютная часть дома, так что наскоро умывшись, иду туда. Заодно хоть поищу, что там шуршит.

— Что за ерунда?

Очаг.

Очаг кишит.

Десятки крошечных огненных комочков копошатся в золоте, перекатываются через угли, кувыркаются друг через друга, оставляя за собой искрящиеся следы. Один запрыгивает на кочергу и съезжает вниз, как с горки. Другой, чуть крупнее, пытается залезть на спящую в самом центре пламени мамашу — вчерашнюю саламандру. Она даже не шевелится, только довольное шипение издаёт, когда очередной малыш тычется мордочкой в её блестящий бок.

— Обалдеть, — выдыхаю я, ощущая, как сердце колотится где-то в районе горла. — Троянская саламандра! Я знаю истории про людей, которые пускали домой грустную кошку, а утром у них было полным-полно писклявых малышей, но, кажется, я первая с кем провернула этот трюк саламандра.

Гостья, кажется, слышит меня. Приоткрывает один глаз, лениво щурится в мою сторону — и снова закрывает, словно говорит: «Ну да, а что такого?»

Осторожно иду вперед, внимательно смотря куда делаю шаг, чтобы не раздавить малышей. Пол, к счастью, пока пуст. Зато…

Хлюп. Шлеп. Шмяк.

Оборачиваюсь на звук.

Мой кувшин с питьевой водой, стоящий у стены, шевелится и подрагивает. Да-да, приблизительно так, как если бы в нем резвились какие-то маленькие создания.

— О, нет…

Подбегаю, заглядываю внутрь, вот они. Трое. Плавают в воде, как крошечные золотые рыбки, только вместо плавников — перепончатые лапки, а из спинок торчат миниатюрные огненные гребешки. Один ныряет ко дну, выдыхает пузырьки — и они вспыхивают, как искры, прежде чем исчезнуть. Другой высовывает мордочку, смотрит на меня круглыми, как бусины, глазами и чихает. В воздух взлетает брызгами радужный туман.

На самом деле удивительно красиво.

— Так, огонь есть, — я киваю в сторону очага, — вода тоже, выходит, есть. Пополнение будет или сбор стихий не состоится?

Внимательно осматриваюсь и прислушиваюсь, а потом, догадавшись, задираю голову и разглядываю потолок. А пыли-то, пыли. Но хоть в воздухе живчиков нет. А вот на подоконнике в глиняном горшке с чахлым адганским кактусом что-то копошится. Подхожу ближе и вижу ещё двоих. Они зарылись в землю, оставив снаружи только сверкающие спины, и теперь, кажется, спят, укутавшись в корни. Кактус над ними… зеленеет. Не то чтобы цвел, но явно выглядит живее, чем вчера.

— Ладно, — говорю я вслух, потому что иначе точно сойду с ума. — Ладно. Кошки, значит, рожают котят разного цвета, а саламандра может родить малышей разных стихий? Правда, не в одинаковом количестве. Огненных у меня, вон, полный очаг, а водных и земляных совсем чуть-чуть. Интересно, это потому, что они более редкие или просто забавы генетики? Мама-то огненная. А папа? У них вообще есть папа?

Мама-саламандра шипит в ответ, будто смеётся.

Сажусь на пол посреди кухни, обхватив голову руками.

— Ну и что с вами делать? У меня ведь нектарник не восстановлен, сад только начал оживать, а про дом и завод я вообще молчу. А тут целый питомник волшебных ящериц.

Но в груди — странное тепло. Предвкушение. Ожидание чего-то волшебного и благодарность за случившееся со мной чудо.

— Что ж, раз уж вы здесь, давайте разберёмся. Первым делом завтрак.

Для себя я на скорую руку завариваю чай из местных трав, которыми поделилась Гела. А вот чем кормят саламандр? Или они пока маленькие и мама там сама обходится?

— Огонь есть, вода есть, — бормочу я, наблюдая, как огненные малыши с визгом ныряют в очаг, а водяные плещутся в кувшине. — А вам что? — обращаюсь к земляным.

Один из них выползает из горшка, потягивается и вдруг чихает прямо на пол. Там, где его крошечная лапка касается дерева, на мгновение прорастает травинка и тут же увядает.

— Понятно, — киваю я. — Вам нужна земля. Настоящая, а не из горшка.

Итак, какой у меня план на сегодня? Накормить и устроить всех саламандр. Подумать, почему их мама оказалась именно в моём разрушенном саду. Никому не говорить. Абсолютно. Потому что, если кто-то узнает, что у меня в доме живёт россыпь магических существ…

— В лучшем случае отберут, — шепчу я, глядя, как один из огненных малышей забавно чихает искрами. — В худшем…

Но тут мама-саламандра вдруг поднимает голову, смотрит на меня своими горящими глазами и медленно кивает.

Будто говорит:  «Не бойся. Мы твои».

И, чёрт возьми, я верю.

Работа над первой партией лимонада начинается с того, что я чуть не наступаю на огненного малыша, заснувшего прямо на пороге кладовки. Он фыркает, выдыхает в мою ногу струйку дыма и тут же сворачивается калачиком, будто ничего не произошло.

— Вот же бессовестные шмакодявки, — бормочу я, но всё равно осторожно обхожу его.

Кажется, день будет долгий.

Бутылки находятся быстро — целая гора пыльных, но целых стеклянных сосудов, оставшихся от прежних хозяев. Вот только мыть их приходится, как в сказке про конька-горбунка: сначала замачиваю от грязи и паутины в воде студеной, потом стерилизую в воде вареной, хорошо хоть без молока обходится. Пока набираю дров, да зажигаю очаг запариваюсь, как в бане. Маняще вспоминается река у дома Гелы.

Интересно, а у меня она тут где протекает? Будь я человеком, строившим нектарник у реки, я определенно постаралась бы использовать ее возможности в быту и производстве. Нет, ну как так можно работать? Хоть бы карту какую-то оставили или инструкцию. Может, зря я вообще ее искать затеялась?

Но тут из крана выскальзывает водяной малыш, тот самый, что вчера плескался в кувшине. Он прыгает прямо в таз с водой, крутится и взмахивает искристыми плавниками.

— Ага, я так понимаю, что ты-то воду нашел? Ладно, пока ограничусь освежающим душем, но мы с тобой еще сходим на разведку.

Оставив чистые бутыли сохнуть, иду в сад, надо посмотреть, что у меня есть, и решить, из чего я буду делать свою первую партию товара. Вообще, лимонад из чего только не делают: и лимон с лавандой, и грейпфрут с розмарином, и смородина с базиликом — все идет в дело. Но это вовсе не современное изобретение, как можно было бы подумать. В далеком детстве моих родителей производили не только ситро и дюшес, но и, например, мятный лимонад, кориандровый, гвоздичный. В мыслях я уже вижу огромные бутыли сиропов, настоев, всяческих выжимок и экстрактов, которые я разливаю по бутылям для самого лучшего в мире лимонада. Жаль вот только, что пока приходится довольствоваться тем, что есть.

А есть у меня не так уж много. На солнце у террасы пара отличных лимонных деревьев, а возле разрушенного колодца я в прошлый раз приметила небольшую апельсиновую рощицу. Быстро набрав полную корзину фруктов, иду домой. Какая жалость, что нет ванили, можно было бы такое экстра-ситро сделать, что они бы про свои нектары и думать забыли. Надо расспросить Гелу, может, у них хотя бы стручковая ваниль растет, про ванилин, конечно, и думать не стоит. И вообще, надо завтра обязательно зайти в Пряный ряд и закупиться специями.

Мыслями я уже на базаре. А руки сами выжимают сок, мнут, рвут и давят фрукты. Раскладываю полученную смесь по бутылкам и ставлю в погребок. За ночь как раз настоится. Спать ухожу далеко за полночь и, кажется, успеваю уснуть еще до того, как толком лягу.

Ну и, конечно, просыпаю. Нико тарабанит в дверь и кричит:

— Кто рано встает, тот весь товар продает! Выходи, красавица, а то, как кину поперек коня, как увезу. Люба, ты вообще там?

Потеряв терпение, Нико входит в дом, а несусь на кухню, сбивая пороги, и судорожно распихиваю саламандрят по углам. Я едва успеваю запихнуть последнего водяного малыша в кувшин, шепнув: «Сиди тут и не высовывайся!», когда Нико входит на кухню.

— Ну что, госпожа ведьма, готова покорять базар? — увидев меня, он качает головой. — Ты вообще спала?

— Ага, — вру я, показывая на синяки под глазами. — Как младенец.

— То есть тревожно и мало? Я, знаешь ли, имею представление о младенцах. Но продолжим эту познавательную беседу позже, где твои лимонады?

Я открываю погребок, и Нико с ящиком идет на улицу. Оглядев меня, вздыхает, закатывает глаза и всячески демонстрируя мысль, что с женщинами связываться — себе дороже.

— У тебя десять минут на сборы. Иначе кто-то правда подумает, что я умыкнул тебя прямо из кровати, лохматую и в ночной сорочке.

Между прочим, мог бы быть и поделикатнее! Быстро собираюсь, выбегаю к воротам и замираю. У ворот стоит конь, с которым мы знакомы ближе, чем хотелось бы.

— Может, пешком? — робко предлагаю я, бросая недоверчивый взгляд на Вихря. Тот в ответ скалит зубы, будто смеется надо мной.

— Глупости, — Нико хлопает по боку коня и треплет гриву. — Телега уже уехала, а пешком ты дойдешь только к вечеру. Да и мне казалось, тебе в прошлый раз понравилось, — он подмигивает и без предупреждения подхватывает меня за талию и сажает в седло.

— Эй! — кричу я, вцепляясь в гриву. — Я же говорила, что не умею!

— Да ладно, ты же помнишь: принцип простой, — Нико запрыгивает сзади, его руки обхватывают мои бока. — Расслабься, но не как пьяная трактирщица, а...

— Я поняла аналогию в первый раз! — огрызаюсь, чувствуя, как его грудь прижимается к моей спине. — И убери руки!

— Куда же их деть? — он притворно вздыхает. — Это же правило. Когда везешь товар на базар, тот, кто сзади...

— Врешь! — я пытаюсь развернуться, но Вихрь дергается, и мне приходится вцепиться в него ногами. — Ладно... Но только за талию!

Нико смеется, но руки его послушно переместились куда положено.

— Как пожелаешь, госпожа лимонадница.

Но отсутствие сна дает о себе знать, и мы даже не успеваем выехать на главную дорогу, как я начинаю придремывать, совершенно беспардонно откинувшись на грудь Нико, как на спинку кресла. Он лишь посмеивается да изредка шепчет мне на ухо глупости, я сонно фырчу и поудобнее устраиваюсь. Уж не знаю, возможно, Нико говорил что-то еще, но первое, что я слышу просыпаясь:

— …павлин.

— Что?

— Твоя палатка.

Палатка действительно оказывается "павлином" — ярко-синяя, с разукрашенным навесом, она выделяется среди прочих, как самодовольный аристократ среди крестьян. Не знаю, что и думать, хотел ли Нико таким образом сделать мне комплимент или, наоборот, поддразнить? Пока я мнусь, сомневаясь, спрашивать или нет, Нико расставляет бутылки, доставленные телегой немного раньше.

— Ну, посмотрим, что скажет Гарст о твоем... чем-то там.

— Лимонаде. Вкусном, освежающем, фруктовом.

— Неженском, — заканчивает он. — Напитки — дело нектароделов. Мужчин.

— А что, у вас тут закон, запрещающий женщинам делать напитки?

— Закон? Нет. — Нико наклоняется ко мне, его дыхание обжигает ухо. — Но традиция... о, это святое.

Я отворачиваюсь, чувствуя, как щеки наливаются жаром.

— Ну что ж, посмотрим, что святее — твои традиции или звон монет. Горожане проголосуют за мои лимонады своими денежками!

Демонстративно хожу сама к источнику, заливая бутылки с подготовленным соком и фруктами холодной водой. Люди подходят, пробуют, удивляются и покупают. Чем выше поднимается солнце, тем лучше у меня идут дела. К полудню остается три бутылки, их я не продаю, а меняю на пакетики с душистыми пряностями.

Нико возвращается ближе к вечеру.

— Ну что, нектародел? — я встряхиваю перед его носом мешочком с монетами. — Сколько ты зарабатываешь в день на своем «мужском» напитке?

Мы стояли так близко, что я видела, как карие глаза Нико потемнели. Он медленно выдохнул, потом неожиданно ухмыльнулся.

— Уж всяко побольше тебя, госпожа лимонадница. Но я надеюсь, ты не настолько зазналась, чтобы отказаться от совместной поездки? Впрочем, ты все еще можешь отправиться пешком.

Я так устала и довольна торговлей, что даже бесконечные шуточки, связанные с поездкой верхом, не способны огорчить меня. Вихрь идет шагом, а Нико молчит, лишь его руки крепко держат меня за талию. Я как раз собираюсь что-то сказать, когда на пути возникает гонец.

— Ведьма нектарника? — он протягивает конверт с печатью. — От землевладельцев Гарста.

Неловко вскрываю конверт. «В четвертый день поры первого зерна приглашаем вас в замок Гатри на встречу землевладельцев. С уважением, Фелит Гатри».

— Спасибо, — бормочу я, но гонец уже исчез.

— Проблема? — спрашивает Нико, пытаясь заглянуть через мое плечо.

Я сую письмо в карман.

— Нет. Просто приглашение. Ты не подскажешь, четвертый день поры первого зерна, это когда?

Его руки вдруг сжимают мои бока чуть крепче.

— Гатри? Тебя приглашает Фил?

Я киваю не поворачиваясь. Чувствую спиной, как напрягается его тело.

— Будь осторожна, — шепчет он так тихо, что слова едва долетают. — Этот человек... Он не тот, за кого себя выдает.

А потом добавляет громче, с привычной насмешкой:

— Хотя с твоим характером еще неизвестно, кому стоит беспокоиться.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с его взглядом. Впервые за день в его глазах не было ни капли насмешки. Только беспокойство.

Сердце странно екает. Но я лишь фыркаю:

— Ну наконец-то я дождалась комплимента.

Нико смеется, и мы едем дальше, но его руки так и не расслабляются до самого дома.

Утро начинается с громкого стука в дверь. Я сползаю с кровати, спотыкаюсь о нагромождение коробок с очередной партией бутылок для мытья и, зевая, открываю входную дверь.

На пороге никого, только аккуратная деревянная коробка, перевязанная серебристой лентой.

— Э-э... — оглядываюсь по сторонам, но во дворе тишина.

Тащу коробку внутрь, развязываю ленту и открываю крышку.

— О...

Внутри платье. Но не просто платье, а Платье. Шелковисто-голубое, с серебристой вышивкой по подолу, с рукавами, которые, кажется, сотканы из самого неба. Я осторожно прикасаюсь к ткани — она прохладная, как вода, и тут же вспоминаю: сегодня прием у Гатри!

— Но кто... — начинаю, но тут же замолкаю.

Разве что сам Фил, раз уж приглашение его?

Сжимаю платье в руках, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. С одной стороны — это слишком личный подарок, не чулки или белье, но на грани. С другой, у меня действительно нет ничего подходящего для встречи с местной знатью.

— Ладно, — бормочу я. — Если это приманка, то хотя бы красивая.

Наскоро умывшись, бегу к соседям. Гела, конечно, поднимает брови, когда я прихожу к ней просить телегу, попутно рассказав о шикарной обновке.

— В таком платье на моей развалюхе? — фыркает она, но глаза ее блестят. — Детка, даже я не настолько жестока.

— Мне некуда деваться, — вздыхаю я. — Если я приду пешком, то буду выглядеть как...

— Как нищая, — кивает Гела. — Подожди.

Она исчезает в доме и возвращается с небольшой шкатулкой. Внутри — пара серебристых заколок и тонкая цепочка с крошечным кристаллом.

— На. Так по крайней мере у тебя будет шанс казаться обеспеченной леди с чудачествами, а не девушкой, которая вынуждена ехать на бал на старой телеге.

Я хочу поблагодарить, но в этот момент со стороны дороги раздается громкий звук — звон колокольчиков и топот копыт.  К воротам подъезжает экипаж. Черный, лакированный, с витыми золотыми узорами на дверцах. Запряжен парой белоснежных лошадей, которые фыркают и бьют копытами, будто знают, что выглядят дороже, чем весь мой нектарник. Да что там, дороже, чем весь Гарст!

Кучер спрыгивает с места и раскрывает дверцу.

— Госпожа Люба? Вас ожидают.

Я застываю с открытым ртом. Гела хмыкает.

— Ну что, лимонадница? Кажется, твой выбор стал проще.

Внутри экипажа пахнет кожей и чем-то сладким, может, дорогим табаком, может, магией. Я сижу, стараясь не помять платье, и чувствую, как ладони становятся влажными.

Что я вообще делаю?

Я — Любовь Соколова, технолог пищевого производства из мира, где нет ни саламандр, ни магических кристаллов. А сейчас я еду в замок к человеку, которого даже не знаю. На встречу с людьми, владеющими замками и землями размером с гору.

— Глупо, — шепчу я себе. — Но очень заманчиво.

Экипаж уже въезжает в ворота, и передо мной вырастает замок Гатри, огромный, каменный, с высокими остроконечными башнями. Окна горят в лучах заката, будто подмигивают мне. Я глубоко вдыхаю, поправляю платье (оно действительно идеально сидит, как будто сшито специально для меня) и готовлюсь выйти. Вот сейчас и узнаю, стоило ли принимать это приглашение. Дверца экипажа открывается, меня встречает поток теплого света и музыки. Делаю шаг на кроваво-красную дорожку, сердце колотится где-то в районе горла. Ну все. Сейчас все увидят, что я здесь случайная гостья. И возможно даже, что на мне украшения соседки, чужое платье и приехать я должна была на телеге.

Но никто не бросает на меня презрительных взглядов. Напротив, слуги почтительно кланяются, а мажордом громко объявляет:

— Госпожа Люба Соколова, владелица нектарника Ветрогорья!

Внутри замка настоящее буйство света. Хрустальные люстры сверкают тысячами огней, отражаясь в полированном полу. Гости в роскошных нарядах поворачивают головы в мою сторону.

— Наконец-то!

Фил Гатри прокладывает путь через толпу. В свете люстр его черные волосы отливают синевой, а улыбка кажется искренней. Он берет мою руку и подносит к губам, не целуя, просто ощущая тепло.

— Вы затмили всех присутствующих, — шепчет он

— Это благодаря вашему подарку, — краснею я, указывая на платье.

Брови Фила чуть поднимаются:

— О, мне бы хотелось приписать эту заслугу себе, но, боюсь, я не имею к нему отношения. Хотя теперь я горько сожалею.

Мне кажется, у меня от неловкости краснеют даже уши. Ну с чего вдруг я решила, что платье от Фила? Теперь он считает меня дурой. А платье-то наверняка от Нико! Больше никто не знал о приглашении.

Мы идем по залу, и Фил представляет меня. Несколько гостей тут же начинают расспрашивать о том, как дела в саду и на какой стадии восстановление завода. Настроение у меня слегка портится, все-таки я не планировала давать тут отчеты.

— Танцуете? — внезапно спрашивает Фил, словно заметив мое недовольство.

Прежде чем успеваю ответить, сильная рука уже обнимает мою талию, и мы растворяемся в вальсе. Фил ведет уверено, его шаги точны и легки, да и мне, на удивление, удается справляться совсем неплохо.

— Вы удивительная, — говорит он. — Никто не верил, что в тех руинах можно что-то восстановить.

— Вот только пока там ничего не восстановлено, — смеюсь я, но внутри расправляю крылья от его слов.

После танца Фил уводит меня в зимний сад. Наверное, тут совершенно очаровательно, когда стеклянный купол запорошен снегом, а внутри бушует зелень и журчит фонтан. У стены стоит официант с таким непроницаемым лицом, что кажется частью интерьера. Фил берет у него с подноса пару бокалов нектара, густого, сладкого, с терпким послевкусием.

— Ваш конкурент, — подмигивает он.

— Не думаю, что мои лимонады могут соревноваться с этим, — признаюсь я.

Фил наклоняется ближе:

— В вас есть что-то особенное, Люба. Я почувствовал это как только увидел как вы выходите из портала.

Его губы уже совсем близко, но я отстраняюсь:

— Мы едва знакомы, господин Гатри.

— Фил, — поправляет он. — Могу я навестить вас?

Я киваю, чувствуя странное смешение радости и тревоги. В этот момент к нам подходит высокая девушка в платье цвета спелого граната. Ее холодные глаза скользят по мне.

— Мчари Рата, — представляется она. — Я слышала, вы теперь хозяйка старого нектарника? Как забавно. Я прекрасно знаю те места, там находится поместье моего жениха, Таррико.

— Таррико? — переспрашиваю я. Имя звучит знакомо, но я не могу вспомнить, где его слышала.

— О, он очень скромен, — Мчари усмехается. — Редко появляется на людях. Предпочитает свои виноградники.

Я вежливо улыбаюсь, но внутри что-то неприятно щемит. Фил ловко переводит разговор, и вскоре Мчари удаляется с таким видом, будто сделала мне одолжение, просто заговорив. Остаток вечера проходит в вихре танцев и бесед. Фил не отходит от меня ни на шаг, и я ловлю себя на мысли, что мне нравится его внимание и восхищенные взгляды.

Когда экипаж увозит меня обратно, я откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. Образы вечера мелькают перед глазами: блеск люстр, вкус нектара, теплые руки Фила в танце. И это странное чувство, когда Мчари говорила о своем женихе. Будто я упускаю что-то важное. Экипаж подпрыгивает на ухабе, и я открываю глаза. В темноте ночи замок Гатри уже почти не виден, только огни в окнах мерцают, как далекие звезды.

Я не знаю, что ждет меня завтра. Но одно ясно точно: в Гарсте все оказалось куда сложнее, чем я могла представить.

Утро начинается с того, что я просыпаюсь от странного шума на крыше. Открываю глаза и несколько секунд просто лежу, слушая, как что-то мелкое и шустрое барабанит по черепице. Вставать лень, и я пытаюсь устроиться поудобнее, чтобы доспать, но теперь уже не могу думать ни о чем, кроме как о странном шуме. Белки там, что ли, бегают? Или падают какие-то плоды, а может, ветер стучит ветками? Нужно непременно выяснить в чем дело, просыпаться так каждое утро (и даже не каждое) я вовсе не намерена.

— Ладно, встаю, — недовольно бормочу я, но все-таки отрываюсь от подушки.

Солнце уже высоко, и сквозь щели в ставнях пробиваются золотые лучи, рисуя на полу причудливые узоры. Я потягиваюсь, и все мое тело тут же напоминает о том, что дома я пренебрегала активной физической работой: руки ноют от прополки грядок, спина кричит от бесконечных наклонов, а ноги… Впрочем, ноги, натанцевавшись вчера, никаких признаков неудовольствия не выказывают. Ну хоть на кого-то можно положиться.

— Хорошо бы еще деньков десять поспать, — вздыхаю я, но тут же сползаю с кровати.

Сад не будет ждать. Ничто так не способствует пробуждению, как мысль о неимоверно приятных и не исключено, что даже великих делах, запланированных на день. А я готова горы свернуть!

На кухне пахнет вчерашним хлебом и травами, развешенными сушиться у очага. Завариваю чай из местных горных растений, которыми поделилась Гела, и выхожу на террасу. Воздух еще прохладный, но солнце уже пригревает. Небо ясное-ясное, ни облачка, видимо, денек выдастся жаркий. Надо спросить у Тануки насчет купания, ну быть не может, чтобы, имея под боком реку, они не купались бы в такую жару. И найти уже наконец, где она протекает у меня. При мысли о небольшом оборудованном пляже с купальней в стиле японских онсенов, у меня в животе трепещут не то что бабочки, а целые карпы кои. Нет, все-таки какое счастье иметь такое прекрасное владение.

Передо мной расстилается мой сад. Пусть старый, неухоженный, почти погибший, но я чувствую в нем жизнь, чувствую, что он лишь уснул на время и ждет часа, чтобы ожить вновь. Но пока… Старые фруктовые деревья кое-как плодоносят, грядки зарастают сорняками, а колодец... о, колодец — это вообще отдельная история.

Я делаю глоток чая и чувствую, как горьковато-пряный вкус раскрывается прохладными нотами горной мяты.

— Неплохо для начала дня, — говорю я, делая последний глоток и поворачиваясь к кухне.

— Для начала дня лучше мед и оладьи! — раздается веселый голос.

Танука появляется из-за угла, она несет в руках сверток, от которого так вкусно пахнет, что у меня сразу слюнки текут.

— Гела, наверное, думает, что я тут голодаю? — улыбаюсь я, принимая угощение. По правде сказать, если бы не соседи, я бы питалась одними фруктами из сада.

— Нет, просто знает, что ты сейчас ешь как птичка, а работаешь как лошадь.

Смеемся, пока я разворачиваю сверток. Внутри теплые оладьи с медом и лесными ягодами, первый кусок исчезает во рту раньше, чем я успеваю прошептать: «спасибо».

— Просто не знаю, за что хвататься, — признаюсь я, слизывая с пальцев капельку меда. — Дом разваливается, сад зарастает, а я одна...

Танука хмыкает:

— Так найми помощников.

— На какие деньги? Я, конечно, заработала немного, но эти деньги пойдут в оборот — на аренду павильона, новые бутылки и семена.

Танука задумывается, потом вдруг хлопает себя по лбу:

— Кото и Нинея!

— Кто?

— Наши соседи, что живут чуть ниже по склону. В школе занятий нет, друзья разъехались, вот они и таскаются без дела. Точнее, придумывая себе такие дела, что не только родители, но и вся округа вздрагивают.

Я скептически морщу лоб:

— Ты думаешь, они захотят полоть грядки?

— Если правильно преподнести...

Мы опять смеемся. Действительно, как это я могла забыть, что «Тому Сойеру такая работа по душе». Я отношу остатки оладий в погреб и принимаюсь за уборку на кухне, а Танука отправляется на поиски наших будущих помощников.

Кото оказываются парнем лет семнадцати, а Нинея хрупкой девчушкой, выглядящей еще младше. Они стоят передо мной, переминаясь с ноги на ногу, но я вижу, как им любопытно и интересно, кажется, Танука не ошиблась.

— Так вы хотите, чтобы мы помогли вам в саду? — переспрашивает Кото. — И с ремонтом дома и завода? А денег у вас нет?

Это звучит так ужасно, что мне хочется отдать им все, имеющиеся деньги и пару ведер лучших фруктов в придачу.

— Денег не то чтобы нет, их нет прямо сейчас. Но, — я оглядываюсь вокруг и вдруг замечаю старый сарай в углу участка. — Вы получите не только деньги.

Веду их к небольшому, но крепкому строению, мысленно молясь всем богам, как местным, так и иномирным, чтобы в сарае не оказалось какой-нибудь жути, у меня так и не дошли руки заглянуть в него. Дверь скрипит, открываясь, и на нас дышит прохладой, запахом сена и яблок.

— Это будет ваше место, — говорю я. — Можете делать здесь что угодно.

Нинея забегает внутрь, кружится, поднимая облачка пыли:

— Мы можем тут... все?

— Все, что не разрушит сарай, — улыбаюсь я.

Кото переглядывается с Нинеей, и они одновременно кивают:

— Мы согласны!

Глаза подростков загораются, и я запоздало понимаю, «что угодна на сеновале» может обернуться торжественными подзатыльниками всем участникам и мне первой. Но, с другой стороны, сами разберутся. Как будто, кроме моего сарая, они бы места не нашли.

К вечеру мы уже успели прополоть две грядки в травнике и собрать несколько ящиков фруктов. Работа кипит. Кото оказался сильным и ловким, Нинея удивительно аккуратной и спокойной, а еще трогательно заботливой к каждому зеленому листочку и побегу.

— Вот, смотрите, — она осторожно касается поврежденного стебля. — Тут нужно подвязать, а то под весом плодов или при сильном ветре сломается. А ветка-то вон какая хорошая и молодая совсем.

Я слушаю ее, вдыхая вечерний воздух, наполненный ароматами нагретой за день земли, трав и первых цветов. Где-то вдалеке виднеются горы, их вершины еще розовеют в лучах заходящего солнца.

— Люба, посмотрите, что я сделал! — зовет Кото.

Я подхожу и замираю: из старого корыта, которое я собиралась выбросить, он устроил небольшой водоем. Вода в нем искрится в последних лучах солнца, отражая небо.

— Это... красиво, — говорю я.

Кото гордо улыбается:

— Это для водяных цветов. Нинея любит.

Я смотрю на этих двух странных подростков, которые за один день сделали больше, чем я за неделю, и понимаю, что, кажется, нашла не просто помощников, а, может, и друзей.

Темнеет быстро. Горы превращаются в темные силуэты, а первые звезды зажигаются над головой. Мы сидим на террасе, пьем чай с оладьями, щедрая Гела передала целую корзину, и я чувствую, как усталость медленно отступает.

— Завтра продолжим?

Кото и Нинея переглядываются и ухмыляются:

— Конечно!

И впервые за долгое время я засыпаю с мыслью, что завтрашний день будет лучше, чем сегодняшний.

Впрочем, если бы я знала, что мне опять не удастся выспаться, вряд ли я была так уж оптимистична. Мало кому приходилось просыпаться оттого, что водяная саламандра устраивает у вас (на вас!) в кровати игры. Холодные лапки деловито протопали по руке, взобрались с плеча на подбородок и уютненько устроились подремать на правой щеке.

— Маленькая, беспардонная шмакодявка, — прошипела я, поднимая нарушителя перед собой. — В следующий раз запру всех на кухне, будете знать.

Саламандра обиженно фыркает и плюхается в кувшин для умывания, стоящий на столике у кровати, подняв фонтан брызг. За окном уже светит солнце, а в комнате пахнет нагретым деревом и чем-то сладким, наверное, земляные малыши возились у корней моей кровати и та закапала смолой весь пол.

Сегодня большой день. Решили с ребятами запустить старый котел и сделать двойную партию лимонада, вчерашний урожай фруктов просто идеален. Бодрящий аромат цитрусовых доносится с кухни. Я так и не поняла, что это за дерево, плоды по вкусу ближе к кисловатым апельсинам, но больше размером и удивительно ароматные. Хоть бы котел не подвел, тогда можно будет не только быстро промывать кипятком бутылки, но и обдавать им фрукты, чтобы использовать кожуру. Сколько всего приятного впереди! Жизнь слишком хороша, чтобы залеживаться в постели.

Быстро умывшись и переодевшись, выбегаю на кухню. А тут уже вовсю кипит работа: Нинея ловко режет фрукты, Кото тем временем колдует над старым котлом. Надеюсь, что колдует все-таки в переносном значении.

— Готово! — кричит он, стуча гаечным ключом по ржавой трубе. — Можно включать!

Я киваю и поворачиваю рычаг. Сначала все идет как надо: вода в котле начинает булькать, по трубам пробегает ровный гул.

— Отлично, — облегченно вздыхаю я.

Но трубы вздрагивают. Где-то в глубине системы раздается странный хлопок, затем другой. Гул нарастает, превращаясь в вой.

— Что это? — вскрикивает Нинея, прижимая к груди руки, с которых тяжелыми каплями стекает оранжево-красный сок.

Трубы дрожат, свистят, из стыков вырываются клубы пара. Над котлом появляется дрожащая пузырчатая пена перегретой воды.

— О нет... — шепчу я.

Огненный малыш, сидевший у очага, вдруг вскакивает и начинает метаться по кухне, оставляя за собой искрящиеся следы. Водяные саламандры в панике ныряют в кувшин, поднимая волны.

— Все наружу! — кричу я, хватая ребят за руки.

Но дверь распахивается раньше, чем мы успеваем сделать шаг.

— Вниз! — гремит знакомый голос.

Нико врывается в кухню, сметает нас всех в угол и одним резким движением выкручивает какой-то вентиль у основания котла. Оглушительно свистит пар, окутывая кухню влажным, теплым туманом. Воздух медленно выходит через клапан, трубы оседают с жалобным стоном. Котел успокаивается, только тихо падают капли конденсата. Я сижу на полу, обхватив руками Нинею и Кото, и не могу оторвать глаз от Нико. Его обычно насмешливый взгляд сейчас серьезен и насторожен.

— Кто-то закрыл аварийный клапан, — говорит он, вытирая пот со лба. — Еще немного, и твой дом взлетел бы на воздух.

Медленно поднимаюсь, чувствуя, как дрожь бежит по спине.

— Кто... как... — голос предательски срывается.

Нико пожимает плечами.

— Вам очень повезло, что я зашел и у меня на производстве такая же система. Без клапана пар не выходит, давление растет... — он обводит взглядом кухню, — а потом «бум».

Я поворачиваюсь к Кото.

— Ты же возился с трубами?

Мальчик бледнеет:

— Я ничего не трогал! Честно!

Его глаза округляются, в них столько искреннего ужаса, что я сразу понимаю, он не врет.

— Ладно, — вздыхаю, чувствуя, как адреналин медленно отступает. — Значит, это...

— Старая система, — заканчивает за меня Нико. — Ржавчина, брак. Что угодно.

Но в его глазах читается то же, что и у меня — кто-то сделал это намеренно.

Просыпаюсь рано, на этот раз не от шума или присутствия в кровати саламандровой мелкотни, а от неясного предвкушения. За окном еще сумрачно. В горах рассвет приходит медленно, сначала небо сереет, потом розовеет по краям, и только потом солнце пробивается сквозь пики Рагнахорна. Но сегодня мне некогда ждать. Завтра большой базарный день, и я хочу показаться там во всей красе.

Кухня встречает меня запахом фруктов, терпким, с легкой горчинкой. Зажигаю фонарь, и свет дрожит на бутылках, расставленных вдоль стола. Их много, гораздо больше, чем в прошлый раз.

— Хватит? — спрашивает Кото, вылезая из-за котла с видом заправского разбойника. Его руки в липком соке, а в волосах застряла долька лимона.

— Хватит, — киваю я, хотя знаю, что не хватит. Ни бутылок, ни сил, ни времени. Но мы все равно попробуем.

Сад за окном еще спит. Тени длинные, воздух свежий, и даже старые яблони стоят, закутавшись в туман, будто в оборванные шали. Я выхожу на террасу и вдыхаю полной грудью. Под босыми ногами поскрипывают доски, от чашки с чаем поднимается душистый пар. Хорошо.

Здесь пахнет иначе, чем в моем мире. Трава гуще, слаще. Цветы ярче, даже если это просто одуванчики. А лимоны… Боги, эти лимоны. Они пахнут так, будто в них заперли кусочек солнца.

— Люба! — Нинея машет мне из-за кустов. — Смотри, что нашла!

Она держит в руках старую корзину, наполненную до краев бутылками. Кривыми, пыльными, но целыми.

— В сарае были, — поясняет Кото. — Под грудой тряпья.

Я беру одну, стекло холодное, с зеленоватым отливом. На дне полустертая гравировка:"Криниани. 312 год".

— Это же…

— От старых хозяев, — шепчет Нинея, как будто боится их потревожить.

Я внезапно представляю их, мужчину и женщину, которые когда-то так же, как я, разливали здесь нектар. Их руки в соках и пыли, их смех, эхом разлетающийся по саду. «Без хозяина дом сирота», вспоминаются мне слова. Кто же это говорил? Нико или, может, Гела? Но на какую-то долю секунды мне кажется, я нащупываю ответ на загадку старого сада. Что-то такое внутри, пусть пока не осознаваемое разумом, но уже понятое чувствами.

— Будем использовать, — говорю я твердо.

Последний лимон падает на большую, старую разделочную доску с глухим стуком. Я вытираю пот со лба, солнце уже клонится к горам, окрашивая сад в медовые тона.

— Последний ящик! — Кото вылезает из-под куста, красный как рак. В руках у него три кривобоких бутылки, найденные бог знает где.

Нинея тем временем осторожно опускает в каждую емкость дольки лимонов и тех странных больших душистых мандаринов, что растут у нас в саду, а также веточки мяты. Один из водяных саламандрят так и норовит влезть в бутылку, и Нинея осторожно преграждает ему путь.

— Я вся насквозь пропиталась соками, — смеется она, нюхая ладони, — лучше любых духов!

Но все-таки идет умыться, духи духами, а липкие руки никто не любит. Саламандренок спешит за ней, ловко вскакивает на плечо.

— Вода! — вдруг кричит Нинея откуда-то из кустов, а спустя миг появляется и сама, всклокоченная, с мокрыми волосами и руками, но бесконечно довольная. — Он показал мне родник! Вода там такая, что хоть Бестарду на алтарь ставь. Чистая, холодная, кажется, даже звенит, как хрусталь.

Мы идем за ней. В глубине сада, за старым кизилом, из земли бьет ключ. Вода настолько прозрачная, что видно каждый камешек. На дне сидит, искрясь, как звезда, саламандрик. Я опускаю руку и тут же вздрагиваю: вода ледяная.

— Идеально, — шепчу я, представляя себе стеклянную бутылку, полную холодного лимонада, по вспотевшему боку сбегает кристальная капля.

К счастью, родник не так далеко от дома и носить воду не сложно. Даже странно, как я его раньше не замечала? Или раньше его и не было? Может, это работа саламандриков? А что, земной топнул, водный хлопнул, вот вам и родник. Подключим огненного, и котел будет не нужен. Мне становится так смешно, что я чуть не роняю бутыль с водой. Нет, мне все-таки очень повезло с питомцами.

К вечеру кухня напоминает поле боя. На столе батареи бутылок, в каждой солнечные дольки лимонов, алые ягоды, изумрудные веточки мяты. Мы работаем молча, только стекло звенит, да вода плещется.

— Надо залить с ночи, — говорю я, — чтобы лучше настоялось.

Кото кряхтит, затягивая последнюю пробку. Нинея уже дремлет, свернувшись калачиком на скамье. Даже саламандры устали и устроились уютными клубочками кто где. С огненными проще всего, они ночуют в очаге, где всегда теперь тлеют угли. А вот прочие расползаются по саду, кто в ямки под корни деревьев, кто в родник или, может, даже добираются до реки.

Я спускаю бутылки в погреб, прохладный, пахнущий землей и старым деревом. В последний момент меня останавливает странное чувство, будто я что-то забыла.

— Люба? — Кото зевает во весь рот. — Что-то не так?

Я трясу головой. Просто усталость.

— Ничего. Завтра большой день.

Засыпаю, едва успев устроиться поудобнее, и просыпаюсь с ощущением, что закрыла глаза буквально на минутку. Ну нет, стоит ли выбираться в другой мир, чтобы опять не высыпаться?

Зевая, выбираюсь на кухню и вижу чуть ли не плачущую Нинею.

— Телега уехала! — всхлипывает она.

Я выбегаю во двор, в ночной сорочке, на бегу стягивая волосы лентой. У ворот стоит Гела и разводит руками.

— Я думала, ты со своими лимонадами уже в городе! Хоть бы была лошаденка, можно было бы догнать Вахо, но на своих двоих уже не выйдет.

Я сжимаю кулаки. Столько работы... Столько надежд...

Тут раздается цокот копыт.

— Кажется, кому-то нужна лошаденка? — Нико останавливает Вихря прямо перед нами. — В моей повозке найдется местечко и для тебя, и для твоих ящиков. Только грузитесь быстрее, а то так мы только к обеду доедем.

Я так рада его видеть, что готова расцеловать и его, и коня, и даже флегматичного возницу повозки, заставленной нектаром на продажу. Но вместо этого лишь киваю:

— Ты спаситель.

— Это я еще ничего не сделал, — смеется он, но глаза у него серьезные. — Готовы к большому дню?

— Готовы, — говорю я, хотя в животе предательски холодеет.

Мы грузим бутылки, повозка уезжает куда резвее телеги Гелы, а спустя пару минут и Вихрь трогается с места. Я оглядываюсь на свой сад: на старые деревья, на кухню с дымком из трубы, на искорки саламандр, мелькающие в темных окнах кухни, на машущих у ворот нам на прощание Гелу, Кото и Нинею. Сегодня все изменится. Должно измениться.

Когда мы, наконец, приезжаем на базар, я так волнуюсь, что не могу сама слезть с Вихря. Нико помогает, но я только автоматически бормочу: «спасибо», и иду к рядам с напитками. В руках контракт на аренду места в «Павильоне напитков» — самом престижном месте на всем базаре, с резными деревянными стойками и легкими занавесями, которые колышутся от ветерка.

Солнце уже поднялось над крышами, окрашивая мраморные плиты пола в розовато-золотистые тона. Возница с телегой Нико уже приехал, мои коробки стоят у его торгового места. Мне не до разглядываний, но я успеваю заметить основательность старого дерева и размер глубоких полок, уставленных бутылками. Кажется, дела у него идут хорошо. Пока я вожусь с первым ящиком, Нико быстро переносит остальные. Я расставляю бутылки на полках. Стекло звенит, глянцевые бока сияют, отражая первые лучи, а внутри переливается янтарной жидкостью с плавающими дольками лимонов и веточками мяты.

Запах стоит невероятный — свежая цедра смешивается с ароматом горных трав, и, мне кажется, этот бодрящий букет должен быть слышен на другом конце площади. Я провожу пальцем по горлышку ближайшей бутылки и не могу устоять перед искушением, да и дорога выдалась неблизкая. Открываю пробку, буквально заливая все вокруг свежим, терпко-цитрусовым ароматом. Вкус кисло-сладкий, с освежающей горчинкой, точно такой, каким должен быть. Ночь в погребе и аккуратная перевозка в закрытой телеге сделали свое дело, напиток прохладный, почти холодный.

— Ну как? — спрашивает Нико, устраиваясь рядом на деревянном табурете. За нектарами люди обычно идут ближе к вечеру, и он может оставить прилавок.

— Вроде неплохо, — нервно шепчу я, пряча в кошелек монеты.

Первые покупатели появляются еще до того, как я успеваю разложить все бутылки. Старый мельник в выцветшем переднике пробует, закатывает глаза от удовольствия и сразу берет три штуки. Рыночные торговки, обычно такие скептичные, с любопытством перешептываются, потягивая напиток. Даже важный господин в шелковом камзоле, проходя мимо, снисходительно кивает, сделав глоток. Нервная дрожь, бившая меня со вчерашнего дня, отступает.

День даже не перевалил за половину, но с каждым часом солнце все выше и беспощаднее. Тени укорачиваются, воздух над площадью дрожит от зноя, и я замечаю, как капли пота стекают по вискам уставших покупателей. К прилавку подходит молодая женщина с ребенком на руках, она уже подходила парой часов раньше.

— Ваши напитки чудесные, — улыбаясь, говорит она, — за всю жизнь не пробовала чего-то настолько освежающего. Можно?

Она показывает на пучок мяты, к которому тянет пухлую ладошку малыш. Отщипываю веточку, которую он тут же сует в рот. А я беру за бутылку и понимаю, что она теплая. Автоматически ставлю ее на прилавок, но уже каждой клеточкой чувствую неизбежное.

Женщина делает глоток и морщится, едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть.

— Он не такой, как в прошлый раз, — деликатно говорит она, но в глазах читается разочарование.

— Да, слишком жарко. Но если вы возьмете бутылку домой и охладите в погребе или реке, напиток опять станет прежним, — почти шепчу я, настолько сводит горло от волнения, но покупательница уже ушла. И даже не стала забирать бутылку.

Я наливаю себе в стаканчик и делаю глоток. Теплый лимонад кажется приторным, кислинка неприятная, будто что-то скисло, а цедра горчит. Какую же я сделала глупость! В прошлый раз я заливала фрукты и травы свежей, прохладной водой из колодца, а в этот раз, как будто у меня мозг отключился. Круговорот дел, этот котел, родник… У меня просто не было минутки, чтобы нормально подумать. Да и то сказать, я тут не больше месяца, просто невозможно за такой короткий срок привыкнуть к таким бытовым особенностям, как отсутствие холодильников. Невозможно!

В любом случае лучше потерять деньги, чем репутацию. Быстро убираю бутылки с полок под прилавок. Но покупатели все идут.

— Просто охладите его в ручье или погребе, — убеждаю я следующего покупателя, но он уже отворачивается с презрительной гримасой. Конечно, кому нужен лимонад дома, если они хотят освежиться сейчас?

Может, я себя накручиваю, но, мне кажется, я слышу вокруг шепот. «Видали, девчонку в павильоне? Весь товар попрятала», «Настоящий нектар должен быть крепким, не то, что эта бабья вода», «Да кому нужны ее лимонады, когда у Этари вон какой выбор». Даже те торговцы, что утром охотно пробовали и хвалили, теперь смотрят на меня с жалостью или с плохо скрываемым злорадством.

Наконец, прячу последнюю бутылку и отступаю вглубь павильона за тяжелую суконную перегородку, где пахнет старым деревом и пылью. Здесь, в полумраке, наконец можно дать волю слезам. Да, я знаю, что так дело не поправить. Но еще я знаю, что потом станет легче и я смогу собраться, чтобы сохранить если не репутацию, то хотя бы достоинство. Скорей бы пришел Нико. Если бы не эти проклятые бутылки, я бы просто ушла. Хоть куда, лишь бы не терпеть это все. Но я арендовала место только на день, и бутылки нужно убрать, а нести их в мусор у всех на виду выше моих сил.

Перегородка внезапно раздвигается, и в щель проникает полоса солнечного света, режущая глаза. Нико? Я быстро вытираю слёты, но передо мной возникает тень в роскошных одеждах.

— Какая несправедливость.

Голос бархатистый и густой как мед. Передо мной Фил Гатри в камзоле из шёлка, переливающегося всеми оттенками спелого граната. На мизинце перстень с огненным кристаллом, который вспыхивает при каждом движении.

— Примар должен был обеспечить вас всем необходимым, — он качает головой, и тень сочувствия скользит по его лицу. — Бросить такую хрупкую девушку одну в этих развалинах. Это преступление.

Его слова обволакивают меня, пленяют и убаюкивают, так что я на миг чувствую себя змейкой, танцующей под дудочку заклинателя. Нет, слишком уж этот Гатри сладкий, как бы не слиплось.

— У меня есть предложение, — Фил делает шаг ближе, и я улавливаю аромат духов, неожиданно резких, не вяжущихся с его образом. — Я выкуплю ваш нектарник. Если захотите, можете остаться там, делать свои лимонады. Со всеми удобствами, конечно, которые заслуживают такой талант и красота.

Его рука с перстнем описывает в воздухе изящную дугу, будто рисуя картину моего будущего:

— Представьте: никаких забот о телегах и бутылках. Только ваши чудесные рецепты и моя поддержка.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент тень падает между нами.

— Гатри.

Голос Нико звучит как удар клинка. Он стоит, заслонив меня, обычная насмешливость куда-то испарилась. Плечи напряжены, пальцы сжаты в кулаки.

— Этари. Какая неожиданность, — улыбка Фила остаётся на месте, но глаза становятся холодными и колючими, как рыбья чешуя.

Они отходят в сторону, и я вижу, как Нико говорит что-то сквозь зубы, его жесты резкие, отрывистые. Фил слушает, поправляя перстень, его улыбка словно приклеена к лицу, но я замечаю, как побелели его костяшки на руке, сжимающей трость.

Через мгновение Нико возвращается ко мне.

— Я слышал, что тут у тебя не заладилось, — в голосе нет ни капли жалости, только спокойствие и поддержка.  Нико кладет свою ладонь на мою. Она у него большая, чуть шершавая от работы, но такая надежная, что у меня щемит сердце. — Поехали домой? Где твои ящики?

С ним я могу пройти через весь этот огромный коридор павильона. По обеим сторонам торговые места, а в них лица. Торжествующие, сочувствующие, равнодушные… Разные. Хочется закрыть глаза и сделать вид, что все это происходит не со мной. Но я расправляю плечи и иду вперед. Это всего лишь небольшая неудача на моем пути. Я все-таки оглядываюсь через плечо. Фил стоит неподвижно, залитый полуденным солнцем, его тень длинная и острая, как клинок. Он улыбается, чуть кивнув на прощание.

Вихрь идет медленно, будто чувствует мое настроение. Мы едем по извилистой горной дороге, и с каждой минутой шум города остается все дальше позади. Жаль, этого нельзя сказать о моих мыслях. Копыта Вихря мерно цокают, будто щелкают стрелки невидимых часов: цок — цок, цок — цок. И с каждым звуком у меня на душе все мрачнее. Зачем я ввязалась в эту авантюру? Зачем вообще придумала эти лимонады, если меня просили восстановить сад и нектарник? Почему не сообразила, что бутылки нагреются? Вопросы жалят меня, как осы, осыпаются на голову мелким камнем, и я чувствую, как все больше сгибаюсь под их невидимым грузом.

Нико молчит за моей спиной. Его руки крепко держат поводья, но не касаются меня, будто дают пространство. Только тепло его тела и ровное дыхание напоминают, что я не одна.

— Ты действительно думаешь, что Фил хочет помочь? — вопрос нарушает тишину неожиданно, как камень, брошенный в гладь озера.

Я вздрагиваю. Поворачиваюсь, чтобы увидеть его лицо, но успеваю заметить только напряженный угол челюсти.

— Он предложил хорошие условия. Я могла бы остаться в саду, но уже не беспокоиться о делах.

— Не обманывайся его сладкими обещаниями, — резко обрывает он. Вихрь фыркает, будто поддерживает хозяина. — Гатри давно охотится за этой землей. Ходят слухи...

Дорога делает резкий поворот, открывая вид на убегающий в гору лес. Отсюда видно мой нектарник — грустное серое пятнышко среди зелени. Нико натягивает поводья, останавливая коня.

— Там есть что-то ценное, — он поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не привычную насмешку, а серьезность. — Редкие кристаллы. Не знаю, связана ли с ними магия сада или нет, но я практически уверен, что Фил охотится за ними.

Молчу, стараюсь уложить в голове новую информацию. Никаких кристаллов я не видела, но это не значит, что их там нет. На мгновение у меня проносится мысль, за которую мне становится очень стыдно перед Нико. Но, ведь если рассудить по справедливости, то я ни о нем, ни о Гатри не знаю ничего. Да, Нико помогал мне, но откуда я знаю, что у него на уме?

— Я дам тебе контакты стеклодува, — между тем говорит он, даже не подозревая о моих ужасных мыслях. — У него можно заказать бутылки, крепкие, красивые. Скажешь, что от меня, сделает с хорошей скидкой.

Но разве о бутылках я горюю?

— Спасибо, Нико, я очень тебе благодарна. За все-все, честно. Но без льда все прочее не имеет смысла.

— Я договорюсь с горными поставщиками, — немного помолчав, говорит Нико. — У них есть ледяные пещеры. Лед добывают высоко в горах и хранят под землей.

— Но это дорого. Боюсь, я не смогу оплатить даже один кусочек. Разве что ждать зиму и самой попробовать сделать такой погреб.

Нико молчит и смотрит на меня пристально. Как-то не так, как обычно.

— Люба, я хочу тебе кое-что сказать. Обо мне.

— Что Этари это ты?

Смеюсь, довольная своей внимательностью. Лучшие нектары на местном рынке! Нет, конечно, я ему не конкурент, но все-таки проиграть в сравнении Нико не так обидно, как какому-то чужому человеку.

— Этари? — он кивает, но как-то отстраненно. — Да. Впрочем, как и десятки семей Гарста, у нас общий предок. В Сидарке принято хвалиться родней, даже если она давно растворилась в прошлом.

Нико берет поводья, и Вихрь снова трогается в путь.

— Ты проиграла один день, но не войну. Я верю в тебя и в твой сад. Не отказывайся от моей помощи.

В его словах столько уверенности, что она передается и мне. Совсем рядом, выше по дороге, ветер колышет кроны моего сада, они машут ветвями над оградой, словно приветствуют нас. Вихрь останавливается у ворот нектарника, фыркая от усталости. Я соскальзываю с его спины, и ноги подкашиваются, то ли от долгой дороги, то ли от нахлынувших эмоций.

Видимо, мы ехали слишком уж медленно, телега уже успела оставить ящик с бутылками у ворот. Нико поднимает его и стекло звенит укоризненно, будто упрекает меня за сегодняшний провал. Мы идем к дому по тропинке, утопающей в сумерках. Воздух густой и сладкий. Цветы жимолости раскрылись на ночь, смешивая свой аромат с терпкой свежестью хвои. Где-то в кустах стрекочут цикады, а над головой такие звезды, каких я никогда не видела в нашем мире. Они кажутся такими близкими и огромными, будто кто-то рассыпал горсть алмазов по черному бархату неба. У меня даже голова кружится.

В кухне пахнет сухими травами и древесной золой. Нико ставит ящик на стол, и бутылки печально позвякивают.

— Не смотри на них так, — Нико берет мои руки в свои, и тепло разливается по моим холодным пальцам. — Это всего лишь один день. Завтра будет новый.

Поднимаю глаза и замираю. В свете масляной лампы его лицо кажется высеченным из камня: резкие скулы, тень от длинных ресниц, губы... Боже, почему я никогда не замечала, какие у него губы?

— Я... — голос предательски дрожит.

Нико не дает договорить. Он притягивает меня ближе, и мир сужается до одной точки. Тепла его тела, запаха винограда и кожи, биения сердца, которое, кажется, сейчас вырвется из груди. Наши губы встречаются, и я забываю, как дышать. Его поцелуй осторожный, вопросительный, будто боится напугать. Но когда я отвечаю, прижимаясь ближе, в нем просыпается что-то дикое, необузданное. Его руки скользят по моей спине, я запутываюсь пальцами в его волосах. Где-то за спиной с грохотом падает пустая бутылка, но нам уже все равно.

Мы разрываем объятия, только когда Вихрь нетерпеливо бьет копытом у ворот. Нико опять обнимает меня, прикасаясь лбом к моему. Его дыхание горячее, как полуденный ветер. Я остаюсь на пороге, провожая его взглядом, пока тень не растворяется в ночи. Пальцы сами тянутся к губам, они до сих пор горят, будто обожженные солнцем.

А где-то в тишине и темноте вокруг меня просыпаются под землей спящие корни, расправляются новые побеги на ветвях и открываются навстречу ночной прохладе цветы. Сад словно глубоко и мерно дышит, наполняясь силой.

Возвращаюсь на кухню, автоматически переставляю бутылки, убираю со стола какие-то мелочи: кружки, разделочную доску, завалявшуюся корочку лимона. Прихожу в себя, только когда понимаю, что пытаюсь зажечь очаг, посадив туда водную саламандру. Кажется, мне нужно успокоиться и прийти в себя. Наливаю чашку чая и опускаюсь у очага. Сегодняшний провал кажется таким далеким, будто его и не было. В голове крутится только одно — его губы, его руки, его слова. Мне нравится Нико. Очень нравится. Но меня пугает неопределенность, он уехал, ничего не сказав. Может, ему не понравилось? Может, у него дома жена, дети и кот? Как я должна это все понимать? Мы встречаемся или нет? Ну почему нельзя было сказать хоть слово?

Внезапный всплеск вырывает меня из нервных терзаний. Водяной малыш, гоняясь за огненным, с разбегу плюхается прямо в мою чашку, которая так и стоит на каменном бортике очага нетронутая.

— Нет!

Он же обжегся! Хватаю чашку, переворачиваю… В первое мгновение даже не осознаю, что чай, льющийся мне на руку, обжигает не жаром, а холодом. Последней на ладонь падает небольшая льдинка, а на нее плюхается довольный саламандренок. Длинным розовым языком он сочно облизывает ледышку и довольно улыбается. Я осторожно касаюсь льдинки пальцем. Настоящая.

— Так ты можешь охлаждать воду? — спрашиваю я, и малыш весело взмахивает хвостом. С кончика слетает капелька и превращается в тоненькую слоистую льдинку, переливающуюся в свете очага. — Теперь тебя будут звать Льдинка, — шепчу, аккуратно погладив саламандрика по спине. Они только на первый взгляд кажутся одинаковыми, но я уже присмотрелась. У Льдинки, например, на спине пятнышки сливаются, образуя что-то вроде елочки, так что я его легко запомню. Хотя, наверное, так и другие водные могут? Или нет? М-да, хороша ведьма, ничего не знает!

Я закидываю голову и смеюсь до слез, до боли в животе, до того момента, когда огненные саламандры начинают подпрыгивать в такт, устраивая миниатюрный фейерверк. Все скопившееся за день напряжение уходит с этим смехом.  Водяной малыш радостно ныряет в кувшин, и вода моментально покрывается инеем. Я беру бутылку лимонада, наливаю его в стакан и осторожно опускаю внутрь несколько льдинок.

— Мы им всем еще покажем! —  торжественно объявляю я, салютуя стаканом.

Скоро будет новый базарный день, и на этот раз мы будем готовы. Надежда, совсем было покинувшая меня, опять возвращается. Но, когда я, наконец, ложусь спать, я думаю не о сегодняшнем провале, и не о грядущем (я верю!) триумфе, а проваливаюсь в сладостные воспоминания о Нико и нашем поцелуе. Его глаза, губы, руки… Прерывисто вздохнув, обнимаю подушку и засыпаю. Снится мне жар в груди, будто пылающее над горами солнце горит прямо у меня в сердце и под его лучами просыпается старый сад, раскрываются на засохших ветвях нежные, розовые цветы.

Я просыпаюсь с ощущением тепла и счастья. Утренний свет, проникая сквозь щели ставней, рисует золотые полосы на деревянном полу. Вчерашний провал кажется далеким сном, а воспоминание о поцелуе заставляет сердце бешено колотиться. Подумаешь, ничего не сказал! Может, он еще больше меня волновался, а я себе понапридумывала страшного.

— Льдинка, просыпайся! — кричу я, забегая на кухню.

Оглядевшись, осторожно поддевая пальцем свернувшегося в кувшине водяного малыша. Он недовольно шипит, выпуская струйку пузырьков.

— А потому что ночью надо спать, а не прыгать тут с братьями и сестрами до рассвета, — с притворной назидательностью говорю я ему.

Кухня пахнет пряными травами и свежей древесной золой. Я ставлю перед собой глиняный кувшин, тщательно осматриваю и, убедившись, что ни трещин, ни сколов нет, аккуратно и кропотливо чищу песком, вымываю малейшую, даже невидимую грязь. За этим занятием меня застает Кото.

— Ты очень кстати, — просияв, говорю я и выдаю ему кувшин. — Набери воды. Самой чистой, что удастся, и смотри не заляпай кувшин.

Льдинка, теперь уже проснувшийся, с интересом наблюдает за нами из лужицы на столе, которую сам и устроил. Иногда мне кажется, что в моем маленьком доме стало слишком много магии. Всего-то одна троянская саламандра и вот уже у меня полным-полно пожаров, покрывшихся молодыми листьями полов и луж по всему дому. Пока я вытираю стол, возвращается Кото.

— Ну, Льдинка, покажи, на что способен, — говорю я, замерев от волнения. Одно дело — всякие неконтролируемые чудеса, которые он творит по собственному желанию, и совсем другое — плановая работа. Малыш с разбегу ныряет в воду, и мы с Кото дружно склоняемся над кувшином.

И происходит чудо. Жидкость не просто охлаждается, а превращается в идеально прозрачный лед, пронизанный узорами, словно морозные цветы на зимнем окне. Он сверкает в утреннем свете, переливаясь всеми оттенками голубого.

— Боже... — вырывается у меня. — Это совершенство.

— А как мы его оттуда вынем? — интересуется практичный Кото.

— Как-как, — бормочу я, поворачивая кувшин с идеально заполнившим его до верха льдом, — чуть подтает и сам вывалится. Это же опытный образец, а для производства закажем специальные формы.

В голове складывается план, четкий, как эти ледяные узоры. Сироп. Газировка. Лед. Настоящий лимонад, который не стыдно подать в «Павильоне напитков».

— Кото, принеси из кладовой оставшиеся лимоны и сахар. Да, и найди Нинею, мне нужны дополнительные руки.

— Так вырасти себе еще парочку, госпожа ведьма, — парирует он и убегает, а я только посмеиваюсь, глядя ему вслед.

К полудню кухня превращается в лабораторию алхимика. На столе громоздятся душистые лимоны, чуть помятые лесные ягоды, веточки мяты и розмарина. Я рублю их большим ножом, и кисло-сладкий аромат заполняет помещение, смешиваясь с дымком от очага.

— Еще сахара! — командую я Кото, который крутится у котла, как настоящий поваренок.

У меня всплывают давно забытые моменты из детства. Как мама ставила на плиту огромный таз и варила в нем варенье. Огонь маленький, чтобы не пригорело, и ягоды увариваются медленно, превращаясь в густой сироп. Мама снимает время от времени пенку, и я ем ее с блюдца. А по кухне плывет аромат сладости и ягод. Впервые за время, проведенное тут, у меня сжимается сердце от тоски по дому. Вернусь ли я туда? Нет-нет, нельзя горевать, когда готовишь. Это я точно знаю. Тогда еда получится невкусной, а мне этого точно не нужно. Поэтому я думаю о Нико. О Геле и Тануке, о моих славных помощниках и даже саламандриках. Да, вот такая у меня теперь странная семья, но она моя и я люблю ее.

Медный котел после того, как Нико его отладил и настроил, исправно пыхтит, нагревая для нас и воду, и вот теперь сироп. Лимонно-апельсиновый уже готов и охлаждается в погребе, я загружаю в чан ягоды, сахар, немного воды, палочку корицы, пару звездочек бадьяна, и уменьшив огонь так, что он едва лижет металлическое дно, сажусь отдохнуть.

— Ну, попробуем? — предлагаю я Кото и Нинее. Специально отлила немного уже готового сиропа, чтобы сделать пробную порцию.

Кото, лезет в миску ложкой и, съев, морщится.

— Ты уверена, что это и должно быть так сладко?

— Я уверена, что кто-то пожадничал, — отвечаю я. — Кто же сироп ложками ест?

В три стакана разливаю сироп, добавляю воду из родника, лед, подтаявший в кувшине достаточно, чтобы можно было достать и отбить кусочки, и бросаю по веточке мяты.

— Вкусно, — довольно щурится Нинея.

— Ага, — кивает Кото, — такую штуку, наверное, и на стол императору подать не зазорно. Жаль, что вчера такой у тебя не было.

— Ничего, мы все исправим, — говорю я, больше себе, чем помощникам. — Мы покажем им, что такое настоящий лимонад.

Но для этого мне не хватает последнего ингредиента. Того самого, что сделает напиток по-настоящему волшебным. Газированной воды.

Солнце перевалило за середину неба и, словно скатываясь с горки, приближается к горизонту. От деревьев в саду протянулись длинные тени, а мы с Нинеей и Кото все сидим на веранде и пьем лимонад. Уже третья партия сиропа, на этот раз гранатового, разлита по бутылкам, и мы наслаждаемся заслуженным отдыхом.

Я беру бокал — высокий, с резными гранями, оставшийся от прежних хозяев. Наливаю столовую ложку темно-бордового с густо-фиолетовыми искрами сиропа, добавляю родниковую воду и бросаю два кубика льда. Льдинка тут же обвивается вокруг стакана, и через мгновение поверхность покрывается узором из инея.

— Ну-ка, попробуем.

На языке взрыв вкуса. Терпко, сладко, чуть-чуть горчит… Это просто невозможно описать словами! Если и есть на свете фрукт с самым неоднозначным вкусом это гранат. Но мне все равно чуть-чуть, самую малость не хватает до того, чтобы было идеально.

— Что-то не так? — тут же спрашивает Нинея. Что за девочка, она, кажется, чувствует малейшие изменения в настроении окружающих.

— В моем мире настоящий лимонад, он с пузырьками. С газировкой.

В памяти всплывают картинки из старых фильмов: уличные торговцы, высокие конусы с сиропами, шипящие струи газировки и стаканы, наполненные игристой влагой. Вот чего мне не хватает! Это как разница между вином и шампанским. Вроде бы одно и тоже, но вот эти шипучие пузырьки дают ощущение праздника.

— Ребят, ну подумайте, может, вы слышали, что у вас где-то есть газированная вода? В конце концов, это же горы!

Для меня газированная минеральная вода неразрывно связана с горами. Но я понятия не имею, как искать ее и даже как объяснить, чего хочу.

— В ней такие маленькие пузырьки воздуха и она шипит, — меня вдруг осеняет, и я вспоминаю, как называют газировку дети, — колючая вода, — говорю я, и лицо Кото проясняется.

— Кажется, я знаю, о чем ты говоришь. Мальчишки рассказывали, что выше по склону, за фермой Тануки и виноградниками, есть расщелина, а в ней — колючая вода. Думаю, тебе стоит спросить у Гелы, она давно тут живет и исходила всю гору в поисках целебных растений.

Оставляю ребят на хозяйстве, строго-настрого наказав следить за котлом с новой порцией сиропа. Там премудрости особой нет, но я не очень доверяю старому механизму, боюсь, что огонь разгорится.

Дом Патр встречает меня знакомыми ароматами жгучего перца, чеснока и зелени. Гела, как всегда, стоит у печи, помешивая густое алое варево в огромном котле. Ее темные руки ловко управляются с ложкой, а серебристые волосы собраны в беспорядочный пучок. Выбивающий слезу аромат плывет по кухне. Перед моим мысленным взором встает ломоть свежеиспеченного хлеба, намазанный острым, пряным соусом.

— А, Люба! — Гела оборачивается, и в уголках ее глаз собираются лучики морщинок. — Как раз к чаю.

Мы усаживаемся за грубый деревянный стол, на котором Танука уже расставила глиняные кружки. Чай пахнет горными травами и чем-то еще, наверное, щепоткой тех самых специй, что сейчас бурлят в котле. А может, просто сама вода и воздух тут такие ароматные, что любой напиток становится особенно вкусным?

— Гела, — начинаю я после первого глотка, — ты не знаешь, где здесь можно найти газированную воду? Такую, с пузырьками? Кото говорит, что она есть в расщелине выше по склону.

Старуха задумчиво почесывает подбородок, оставляя на смуглой коже оранжевый след от перца.

— Газированную, — она растягивает слово. — Это которая шипит, как змея?

— Да! Именно!

— Выше по склону, действительно, есть такой источник. Вода там — пуф! — будто тысяча иголок в язык впивается. Но...

— Но? — я замираю с кружкой в руках.

— Там уже не наша земля. Владения какого-то графа, который слишком занят, чтобы посещать свои владения. Поди развлекается в Тухри или даже Гелионе, что ему до земель тут.

Танука, до этого молча сидевшая в углу, вдруг оживляется:

— Но там же виноградник Нико!

Гела качает головой:

— Нико берет землю в аренду у графа. А источник дальше в горах. Как же этого графа зовут, — Гела опять задумчиво чешет подбородок, размазывая ало-оранжевый след от перца. —  Таррико его зовут. Ну да, точно, Таррико.

В памяти всплывает вечер в замке Гатри, надменная Мчари в платье цвета граната, «мой жених — Таррико». Странно, что ж, она живет тут, а он — неизвестно где? Хотя кто этих богатых разберет, все у них не как у людей.

— Мне нужно поговорить с этим Таррико, — говорю я, хотя в груди уже поселилась какая-то неясная тревога.

— А ты попроси о помощи Нико. Как-то же он решает свои дела, может, сам граф тебе и не нужен, а все можно обсудить с управляющим, который тут, наверняка, есть.

Я отпиваю чай, пытаясь скрыть дрожь в руках. Идея, действительно, отличная, что же я так волнуюсь? Неужели из-за поцелуя? Целый день прошел, а Нико так и не объявился. И стоит только стихнуть круговороту дел, как в голове начинают стучать непрошенные мысли. И даже сад за окном шумит листвой, будто что-то шепчет мне на ухо что-то важное, что я пока не могу разобрать. Попрощавшись и, конечно, получив в гостинец несколько свежих буханок хлеба и банку аджи, иду домой.

Дорога кажется вдвое длиннее обычного. Иду медленно, переступая через корни старых яблонь, которые, словно пальцы великана, вылезают из земли. Солнце уже клонится к вершинам Рагнахорна, окрашивая небо в персиковые тона. В голове крутится одна мысль: как попросить Нико о помощи? Теперь, когда прошел уже целый день, а он так и не появился? Когда я уверена, что не понравилось ему или еще хуже, он женат. Хотя я не знаю, что уж там хуже, но первая точно не пойду! Даже ради всех минералок, газировок и лимонадов в мире.

Но пока я так думаю, пальцы касаются губ, будто пытаясь возродить воспоминание о том поцелуе. Теплая волна проходит по телу, и на миг ощущения окутывают меня, такие яркие и настоящие, что я едва могу устоять на ногах. Ах, раньше я могла просто прийти к нему с любой просьбой, а теперь? Тем более, когда он вот так взял и пропал!

Тропинка делает резкий поворот, и передо мной открывается вид на мой нектарник. Старые стены, освещенные закатом, кажутся золотыми, а стекла окон отражают небо, будто горят изнутри. Это зрелище всегда заставляло мое сердце биться чаще, но сегодня в груди что-то сжимается. Я задерживаюсь у ворот, вдыхая знакомый аромат: смесь спелых фруктов, пряных трав, старого теплого дерева и чего-то еще, чего не описать словами. Так пахнет дома.

И тут я чувствую запах… Горький, едкий, знакомый любому, кто хоть раз забывал о кастрюле на огне.

— Нет! — забегаю в дом, несусь на кухню к плите, где еще дымится медный котел.

Сироп. Мой прекрасный, янтарный, пахнущий летом и персиками сироп теперь представляет собой черную, липкую массу, пузырящуюся на дне. Хватаю прихватку, сдергиваю котел с огня и ставлю на каменную плиту.

— Кото? Нинея? — зову, но в ответ только потрескивание догорающих поленьев в очаге.

— Мы же следили! — раздается испуганный голос от дверей.

В дверях стоят мои помощники, встрепанные, глаза округлены от ужаса.

— Мы отошли только на секундочку, — бормочет Кото, — и перед уходом я проверил огонь! Он был маленький, совсем маленький, честное слово.

У меня нет сил их ругать. Да, я понимаю, что старый механизм показал свой норов и огонь разгорелся слишком сильный. Сироп мне в общем-то не так и жалко, наварим новый. Но вот как я буду чистить большой, похожий на таз, медный котел, который мы используем для варки? Ничего похожего у меня нет. И, черт побери, денег на покупку тоже нет. Да, можно попросить у Гелы, но я так устала побираться. Они и так меня поддерживают с первого дня, сколько можно уже.

— В конце концов, у меня полон дом огненных саламанд, — недовольно бурчу я, — могли бы и они присмотреть, раз уж помощники нашли себе дела поинтереснее.

Это злые слова, но я не могу их удержать. И только тут понимаю, что в кухне нет ни одной саламандры. В груди шевелится страх. Обвожу взглядом стены, стол, полные раскаяния лица Кото и Нинеи, смотрю на огонь, а он все еще пылает, хотя должен был давно потухнуть! Языки пламени неестественно высокие, почти голубые у основания. Хватаю ведро воды и выливаю его одним резким движением. Шипение оглушает, пар окутывает кухню плотной пеленой, но сквозь туман я вижу, угли все еще тлеют, будто не желая сдаваться.

Так не бывает.

Опускаюсь на колени, разгребаю золу пальцами, горячий пепел обжигает кожу и я, чертыхнувшись, все же тянусь за кочергой. Там, в глубине очага, я нахожу то, чего не должно быть: три черных камня с красными прожилками, раскаленные настолько, что, когда я хватаю их металлическими щипцами, те тут же краснеют на концах. Камни шипят при соприкосновении с влажным пеплом, будто злятся, что их потревожили. И только, когда я бросаю их в кувшин со льдом, темнеют, остывая. Уверена, ненадолго.

Сжимаю кулаки, ощущая, как гнев поднимается по спине горячей волной. Магия. Не сами же собой эти чертовы камни появились тут! Замечаю испуганные глаза ребят и стараюсь успокоиться.

— Это не ваша вина, — выдыхаю я, проводя рукой по лицу. — Но похоже, кому-то мы очень мешаем.

Медленно сажусь на стул, мысли путаются, как нитки в бабушкином клубке.

— Мы не подкладывали это! — Кото трясет головой, его голос дрожит. — Мы только положили новые дрова, как ты сказала!

— Да я верю. Кто-то дождался пока вы выйдете и подбросил нам эти камни. И, судя по тому, что саламандрики разбежались, нам это грозило чем-то куда более скверным, чем испорченный таз для сиропа. Даже не знаю, с чего начать, — растерянно говорю я. — Пожалуй, для начала я оттащу эти камни подальше от дома и устрою в холодном месте. И давайте поищем этих мелких вертлявок, что-то у меня сердце не на месте. Как бы не потерялись.

Но я напрасно беспокоюсь. Стоит нам выйти на веранду, как по одному, по двое начинают вылезать саламандрики. Они опускаются прямо с крыши огненными искрами, вылезают из-под кустов крыжовника, густо растущего у крыльца, влажно прыгают прямо в руки. Я их пересчитываю, и пересчитываю, каждый раз получая новый результат, пока не понимаю, что эта миссия попросту невыполнима.

— Что ж, буду надеяться, что они все-таки все. Так, а где Салли?

Мамы-саламандры нигде нет.

— Убежала, — Нинея прижимает к груди руки, и я вижу, как набухают слезами ее глаза. — Это все мы виноваты.

Вытираю руки о фартук, оставляя черные размазанные следы. «Будь у меня столько детей, я бы только сбежала», — думаю я, но тут же ловлю себя на том, что даже представить не могу, как бы справлялась без этих маленьких проказников.

— Приберите здесь, — говорю я, уже направляясь к двери. — А я найду нашу беглянку.

Вообще, я даже рада возможности подышать, успокоиться. Воздух здесь свежий, наполненный ароматом вечерних цветов. Сад встречает меня шепотом листьев и стрекотом цикад. Я иду наугад, позволяя ногам самим выбрать направление, но, внимательно вглядываясь в землю. Салли обычно оставляет следы — крошечные обожженные травинки, опаленные края листьев, камешки, оплавившиеся в стеклянные капли. Надеюсь, что рано или поздно я их найду, а по ним уж и ее.

И вдруг замечаю, что земля у границы сада утоптана. Кто-то недавно ходил здесь. Наклоняюсь и вижу четкие отпечатки, вроде бы, мужские. Толком ничего не понять, кроме того, что они совсем свежие. Выпрямляюсь, озираясь по сторонам. Ветви деревьев шевелятся, будто кто-то только что скрылся в их тени. Где-то вдалеке кричит птица, и этот звук кажется мне слишком резким, слишком тревожным.

Кто-то следил за мной. Кто-то, кому не понравился мой успех. Кто-то, у кого есть доступ к моим землям.

Чужие следы… Чужие следы на моей земле! Теперь у меня еще больше вопросов, кто же подкинул мне те камни в очаг и чего хотел? Я настолько расстраиваюсь, что даже забываю, зачем вышла в сад и только на полпути домой, у старого колодца, спохватываюсь — Салли. Мне почему-то кажется, что она не стала бы убегать от страха, может, наоборот, она пошла за незваным гостем? Возвращаюсь обратно, на этот раз еще тщательнее разглядывая все вокруг.

Салли я нахожу в расщелине между двумя валунами у границы с виноградником. Она свернулась клубком, ее чешуйчатая спинка мерцает тусклым светом, будто угольки, готовые погаснуть.

— Вот ты где, — присаживаюсь рядом, осторожно протягиваю руку.

Она не убегает, только поднимает голову и смотрит на меня горящими глазками-бусинками. А потом — шипит в сторону камня у своих лап.

Там, в тени, лежит что-то, что заставляет мое сердце пропустить удар.

Кристалл.

Небольшой, размером с голубиное яйцо, но такой необычный, что я замираю. Он полупрозрачный, с прожилками — одна часть темно-красная, как застывшая лава, другая — глубокого зеленого, как самые сочные листья в саду. Когда я касаюсь его, пальцы покалывает, то ли от остаточного тепла, то ли от чего-то другого.

— Откуда ты это взяла? — шепчу я, но Салли лишь тычется мордочкой в мою ладонь, будто торопит.

Я забираю кристалл с собой.

Вернувшись, выбрасываю испорченный сироп — черную, липкую массу, которая с трудом отлипает от дна котла. Мою посуду до блеска, выскребая каждую щель, будто пытаюсь смыть не только сажу, но и ощущение беспомощности.

Может, я зря все это затеяла? Ну я не ведьма, не воин, я простая девушка, едва-едва закончившая университет. Я не готова к тому, что кто-то будет подкидывать в мой дом какие-то взрывающиеся камни. Фил предложил хорошие условия. Я бы осталась здесь, не потеряла бы сад совсем…

— Нет, — говорю вслух, но голос звучит неуверенно даже в пустой кухне.

Тут что-то мягко тычется в мою ногу.

Салли. За ней стоят все малыши: огненные, водяные, земляные. Они окружают меня, смотрят своими горящими, блестящими, глубокими глазками. Огненный малыш карабкается по моей юбке, оставляя крошечные следы-огоньки, которые тут же гаснут. Водяной обвивается вокруг запястья, как браслет из прохладного шелка. Земляной тычется в ладонь теплым носом.

— Вы не хотите, чтобы я сдавалась? — спрашиваю я, и мне вдруг кажется, что они понимают.

Салли шипит, и из ее пасти вырывается крошечная искра. Она падает на пол, сверкает, и там, где она приземлилась, на старой древесине расцветает миниатюрный узор: как будто кто-то выжег там крошечную веточку с листьями.

— Ладно, — растрогавшись, всхлипываю и вытираю глаза. — Значит, еще повоюем.

Осталось только раздобыть газировку. И пережить разговор с Нико.

Солнце уже стоит высоко, когда я, наконец, решаюсь выйти. Воздух густой и сладкий, как переспевший персик, пчелы лениво кружат над цветущим шалфеем у крыльца. Каждый шаг по раскаленной земле отдается в висках тревожным стуком. Что я скажу ему? Как посмотрю в глаза после того поцелуя?

Дорога к винограднику кажется вдвое длиннее обычного. Я иду, сжимая в потных ладонях сверток с лепешками — глупый, наивный предлог для визита. Уже выйдя из дома, понимаю, что это дурацкая идея, но бросить лепешки где-нибудь у дороги, мне кажется, еще более дурацким. Интересно, все так тупеют от влюбленности или только я?

Ну, от нервных мыслей хоть одна польза — погрузившись в них, я не замечаю, как пролетает время. Виноградники Нико раскинулись по склону, как бархатное зеленое покрывало, расшитое гроздьями янтаря и аметиста. И среди этого изобилия, он.

Сердце замирает, потом начинает биться так бешено, что я боюсь, он услышит его стук. Нико не замечает меня сразу, и я стою, молча наблюдая. Он работает без рубахи, спина напряжена, мышцы играют под чуть блестящей от загара кожей. В руках тяжелый тесак, которым он одним точным ударом срубает засохшую лозу. Движения резкие, экономичные, наполненные грубой силой. Он кажется таким… настоящим. Таким своим и одновременно недосягаемым.

Я делаю шаг, хрустнув веткой. Он оборачивается мгновенно, как дикий зверь, почуявший опасность. Глаза темные как ночь в горах, сужаются, затем вспыхивают знакомым огнем. В них нет ни тени смущения, только уверенность и легкая, едва уловимая усмешка.

— Люба.

Мы стоим, разделенные несколькими шагами, и воздух между нами трепещет от невысказанного. Неловкость обволакивает, как паутина. Я чувствую, как горит лицо, и отчаянно желаю провалиться сквозь землю.

— Я… я принесла тебе лепешек, — бормочу, протягивая сверток, и тут же ненавижу себя за эту глупость. Ну что у него лепешек, что ли, нет, господи. Уж лучше бы лимонада взяла.

Но он берет, и пальцы слегка касаются моих. От прикосновения по спине бегут мурашки.

— Хорошо, что ты пришла. Мне пришлось срочно уехать по делам с поставками.

Нико подходит так близко, что я чувствую исходящее от его тела тепло, запах срезанной лозы, земли и мужской силы. Отступаю на шаг, натыкаясь на ствол старой оливы.

— У тебя прекрасный урожай, — говорю, чтобы разрядить обстановку, но тяжелые, налитые соком гроздья, действительно, на редкость хороши.

Нико срывает крупную ягоду, темно-фиолетовую, почти черную. Подходит так медленно, что я успеваю трижды сойти с ума от ожидания и предвкушения. Протягивает, глядя мне в глаза. И я открываю рот, а он кладет ягоду мне на язык. Его пальцы касаются губ, и я вздрагиваю. Ягода лопается, заполняя рот сладким, терпким, с едва уловимой горчинкой, вкусом. Сок стекает по подбородку.

— Вкусно, — выдыхаю я, и он смотрит мне в глаза, вытирая виноградную каплю большим пальцем. Движение такое интимное, что у меня перехватывает дыхание.

Неловкость тает, как утренний туман, уступая место чему-то новому, трепетному и сладкому. Я даже глаза прикрываю, ожидая поцелуя, но Нико спокойно отходит, только смотрит этим своим посмеивающимся взглядом. Ну разве так можно с девушками? Секунду колеблюсь, очень уж велико искушение закинуть драматичным жестом корзинку вверх и уйти, гордо выпрямив спину. Но, во-первых, мне нужен источник. А во-вторых, и это куда важнее, мне нужен Нико. И я еще сотру эту ухмылочку с его лица! Сам за мной бегать будет.

— Нико, мне нужна твоя помощь, — упрямство придает мне сил и смелости. — Говорят, выше в горах есть источник газированной воды. Гела сказала, что он уже на землях графа, но, может, ты мог бы помочь как-то договориться с управляющим?

В его глазах мелькает тень, и на мгновение мне кажется, что сейчас он скажет что-то плохое. Но тень уходит, словно виной всему лишь пробежавшее по небу облачко.

— Не волнуйся, этот источник на земле, которой распоряжаюсь я. И, если он тебе нужен, я, конечно, помогу.

Мы идем за виноградник, туда, где склон становится круче, поросший колючим кустарником и дикими травами. Нико уверенно прокладывает путь, отодвигая ветки, чтобы они не ударили меня. Его ладонь твердая, надежная, крепко сжимает мою руку. Воздух становится прохладнее, пахнет влажным камнем и мхом.

— Вот он, — говорит Нико, останавливаясь перед расщелиной в скале, почти полностью скрытой зарослями ежевики и плюща.

Из недр скалы сочится вода, падая в небольшой природный бассейн, выточенный веками. Вода пузырится, как шампанское, и издает тихое шипение. Я опускаю руку в воду, она ледяная и щекочет кожу тысячами иголочек. Сделав руку чашечкой, зачерпываю немного воды и пробую. Очень вкусная, похожа на наш нарзан. Я немного опасалась, что вода окажется непригодной из-за высокой минерализации. Мало кому захочется пить лимонад с запахом тухлых яиц или вкусом железа, да и просто слишком соленый.

— Но как я буду доставлять ее? Сюда и телегу не подгонишь.

— Я помогу.  Приведу работников, расчищу тропу, проложим трубы. Но сначала придется потрудится над расчисткой, — он оборачивается к перекрывшему выход воды завалу из камней и старого дерева. Оно мертво, кора потрескалась, ветви безлиственны и хрупки, как кости.

— Это кизил. Раньше тут целый сад был, — тихо говорит Нико, проводя рукой по шершавому стволу. Его пальцы осторожны, почти нежные.

— Я люблю кизил, — говорю я, подходя ближе. — Он неидеален. Чуть горький, чуть кислый, но в этом и есть его совершенство.

Нико оборачивается ко мне. Его глаза темны и полны чего-то такого, что заставляет мое сердце биться чаще. Он смотрит на меня так, будто видит не только меня, но и всю мою душу, все мои страхи и надежды.

— Совершенство, — повторяет он шепотом, и его рука тянется к моей щеке.

Его прикосновение обжигает. Я закрываю глаза, и мир сужается до пальцев на моей коже, дыхания на моих губах, бешеного стука наших сердец.

Этот поцелуй не похож на первый. Он полон голода, страсти, долгого ожидания. Руки обвивают талию, прижимая к себе так сильно, что я чувствую каждый мускул его тела. Мои пальцы впиваются в его волосы, спутанные и пахнущие солнцем. Мы теряем дыхание, теряем себя в этом поцелуе, который кажется единственно верной вещью во всей вселенной. Я чувствую, как во мне что-то распрямляется, расцветает, как будто его любовь — это солнце, согревающее то, что долго спало в глубине моей души. Мы одно целое, одно пламя, одно сердце, бьющееся в такт с самим миром.

Внезапно Нико вздрагивает и оглядывается, я поворачиваюсь за его взглядом. Старое кизиловое дерево шевелится. Трещины на коре светятся мягким золотом. Хрупкие, мертвые ветви набухают, наливаются соком, и на них одна за другой распускаются почки, лопаются и появляются нежные зеленые листочки, потом крошечные бутоны, которые на наших глазах раскрываются в пушистые желтые цветы. А затем цветы опадают, уступая место ярко-красным продолговатым ягодам, тяжелым и блестящим от сока.

Дерево ожило. Оно распрямилось, отодвинув каменную глыбу, и теперь источник бежит свободно, весело журча и сверкая на солнце.

Нико стоит, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрит то на дерево, то на меня так, что мне становится неловко.

— Это ты, — наконец выдыхает он.

— Я? Нет, я ничего не делала! Да и в моем старом саду ничего само не расцветало!

Он хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Это все ты. С того момента, как появилась здесь. — Его голос тихий, но полный силы. — Ты оживляешь все, к чему прикасаешься. Сад. Мертвые деревья. Меня.

Мы снова целуемся, и кизил над нашими головами одновременно цветет и роняет на землю спелые ягоды. Они падают и проклевываются нежными, зелеными ростками. Гела говорит, что каждый дар заперт на свой ключ. Может, я нашла свой?

Только когда стихает стук копыт Вихря, уносящего Нико домой, я перевожу дыхание. Последние часы прошли словно в каком-то розовом тумане, и я помню лишь обрывки. Жар его тела за моей спиной. Нежность губ. Вкус винограда. Я даже набрала полную корзинку кизила, все-таки не зря лепешки носила. В нашем саду он созреет только через пару месяцев. Ой, ну, о чем я думаю, при чем кизил! Нервный смешок вырывается из груди, и я чувствую, что сегодня один из самых прекрасных дней в моей жизни.

Помощники мои опять куда-то пропали. Хорошо хоть котел с пригоревшим сиропом залили водой, может, все-таки удастся его отмыть?  Солнце уже клонится к закату, окрашивая стены кухни в густой медовый цвет. Мне ужасно не хочется возиться с уборкой, тем более что мытье посуды всегда было самым нелюбимым занятием. Но в воздухе все еще висит горьковатый запах гари и неудачи, хотя окна весь день были открыты. Ну уж нет, лень ленью, а от этого аромата я избавлюсь!

Скребу пригоревшее дно медного котла песком и золой до тех пор, пока мышцы на руках не начинают гореть, но металл сияет, как новенький. Мою полы, вытираю пыль с полок, расставляю бутылки ровными рядами. Мои подруги это называют «приступ Золушки». Когда начинаешь убирать и не можешь остановиться. Что-то происходит в голове, но, как ни странное это звучит, мне кажется, в этом есть что-то медитативное. Пока тело трет и моет, мысли в голове раскладываются по нужным ящичкам.

В ритмичных движениях тряпки, в скрипе чистой древесины под ногами, в упорядочивании хаоса я пытаюсь найти ответ. Кто подложил камни в очаг? Кому-то мешаю лично я? Нико говорил, что Филу был нужен этот участок из-за каких-то редких кристаллов. Не о том ли камешке, что нашла Салли речь?

— Льдинка, в моем сердце для тебя всегда будет отдельный уголок, — счастливо хмыкаю я, делая глоток прохладного чая. Все-таки большое счастье, когда можешь в жаркий день выпить что-то прохладное.

Перекладываю в отмытый котел добытый сегодня кизил, промываю, добавляю сахар и ставлю на маленький огонь, а сама сажусь у окна, полюбоваться звездным небом. Кристалл в темноте кажется еще волшебней, чем днем. Алые и зеленые светящиеся прожилки сходятся в центре, будто протянутые друг к другу ветки дерева.

Усталость накатывает внезапно, тяжелая и неумолимая. Голова гудит, веки наливаются свинцом. Всего на минуточку, просто закрыть глаза. Пахнет чистым деревом, мятой, которую я разложила на подоконнике, и свежестью. Я проваливаюсь в сон, как в глубокую темную воду.

Мне снится сад. Но не тот, полузаброшенный, что за моим окном, а прекрасный, ухоженный, утопающий в зелени и цветах. Я также, как и сейчас, сижу у окна и вижу, как по дорожкам ходят двое — мужчина и женщина. Он высокий, с добрыми усталыми глазами. Она хрупкая, с волосами, заплетенными в сложную косу. Не разговаривают, просто идут, держась за руки, и с каждым их шагом по земле расходится волна света, распускаются цветы, наливаются соком фрукты. Супруги Сандро и Анни Криниани, делавшие тот самый знаменитый нектар. Я знаю это так же уверенно, как знаю свое имя. Они поворачиваются ко мне и улыбаются, в их улыбках столько любви и грусти, что у меня сжимается сердце. Машу им рукой, они машут в ответ и растворяются, уходя вглубь сада.

Просыпаюсь от резкого, сладкого и пряного запаха.

Толком ничего не могу понять кроме того, что я опять заснула на кухне. Ну сколько можно-то. Но следующая мысль заставляет вскочить, чуть не опрокинув стул. Там же сироп на огне!

Котел стоит, тихо побулькивая. И от него исходит такой божественный аромат, что я неосознанно тянусь за ложкой. Пахнет спелым кизилом, карамелью, но еще какими-то сложными, едва уловимыми оттенками ванили, яблок, луга на рассвете. Я осторожно зачерпываю, опасаясь обжечься, дую и пробую.

Этот сироп также отличается по вкусу от того, что я варила раньше, как картина в музее от ее фотографии. Сироп не просто вкуснее и насыщеннее, в нем присутствует что-то особое, чему я не могу найти название. Если бы такое слово существовало, я бы сказала, что это «настоящесть». Этот сироп был тем, чем мечтают стать фрукты, после долгой и праведной жизни.

Мой взгляд падает на кристалл. Он лежит на подоконнике, красные и зеленые прожилки светятся изнутри ровным, спокойным светом. Рядом, свернувшись клубочком, спит Салли. Она вытянула лапку и касается кристалла, кажется, что между ними проходит тихая, невидимая нить энергии, которая мягкими теплыми волнами расходится по всей кухне.

— Так это ты все это сделал? — шепчу я, беря камень в руки.

Он теплый и на удивление легкий. Чувствую едва уловимое вибрацию, будто внутри него бьется крошечное сердце. У меня больше нет сомнений, что это все как-то связано: камень, сироп, кизил и… Да, и я с Нико.

Будь я уверена, что Гела не спит, наверное, рискнула бы пробежать к их ферме даже ночью, так мне не терпелось поговорить с ней. Но я все-таки убираю сироп в кладовую, забираю камешек и иду спать. Уже лежа в постели, чувствую, как на подушке устраивается Салли.

Утро встречает меня каким-то жутким грохотом во дворе, и дружным «извините» от моих горе-помощников. Не совсем уверена, что пользы от них больше, чем забот, но я уже воспринимаю их, как младших родственников. Это та обязательная часть моей жизни, без которой она была бы не так интересна.

Но мне настолько хочется быстрее поговорить с Гелой, что, наскоро умывшись, схватив бутылку с новым сиропом и чудесный камень, я спешу к ним на ферму, даже не заглянув в сарай Кото и Нинее. В конце концов, я им разрешила делать там, что хочется, вот пусть и делают.

Сад и виноградник семьи Патра пронизан утренним солнцем. Гела сидит на крыльце и перебирает ягоды. Ее быстрые и ловкие пальцы красные от сока.

— Входи, дитя, — говорит она, не поднимая головы. — Чувствовала, что ты придешь.

— Гела, попробуй, пожалуйста, — я почти запинаюсь от волнения, протягивая ей бутылку с сиропом.

Она откладывает ягоды, вытирает руки о фартук и берет бутылку. Откупоривает, нюхает, и ее брови ползут вверх.

— Твой сироп вернул меня в то время, когда мы с Криниани были добрыми соседями, и я угощалась их нектаром. Мне кажется, тебе есть, что рассказать?

Лицо у Гелы спокойное, но в уголках глаз прячется насмешливый прищур, который словно говорит, что все он про меня знает, но ее это лишь радует. Сбивчиво, розовея от смущения, рассказываю все. Про найденный в саду камень, Нико и кизил. Про сон и сироп, что получился как-то сам собой.

Гела берет кристалл, и ее лицо становится серьезным. Она поворачивает его в руках, подносит к глазам, щурится.

— Огненно-земной, — в ее голосе звучит почти благоговение. — Очень редкий. Очень мощный. Он балансирует стихии внутри себя. Думаю, он и помог твоему сиропу не сгореть, а превратиться во что-то большее.

— Но как?..

— Он реагирует на намерение, детка. На желание сердца. Ты правильно понимаешь, что все это связано. Земля, кристалл, — она опять выпускает на волю свои веселые смешинки, — и Нико. Твоя сила пробуждается, и я покажу тебе, как ее направлять. С магией сада ты и сама разберешься со временем, а вот маленькие чудеса для людей стоит освоить.

Она встает и делает мне знак следовать за ней. Мы спускаемся в ее кладовую. Воздух здесь густой и пьянящий, пахнет сотней разных трав, цветов, кореньев и специй. Полки до потолка заставлены банками, мешочками, связками сухих растений.

— Магия моего народа не в кричащих заклинаниях, — говорит Гела, проводя рукой по пучку сушеной лаванды. — Она в тихих, маленьких вещах. В запахе, во вкусе, в памяти, что они пробуждают. С помощью правильных трав и правильного намерения можно придать твоим напиткам не просто вкус, но и силу.

Она берет с полки небольшой холщовый мешочек.

— Мята. Не просто освежает, а очищает ум, помогает отпустить старое, проститься с тем, что тяготит душу. — Гела протягивает мне мешочек, и я вдыхаю свежий, бодрящий аромат.

— Розмарин, —указывает на следующую связку. — Для ясности мысли. Помогает в учебе, в работе, если нужно сосредоточиться.

— А это? — я указываю на палочки с шершавой корой.

— Корица. — Гела улыбается, и в ее глазах появляется лукавый огонек. — Греет кровь. Настраивает на романтический лад. — Она подмигивает мне. — Но осторожно с дозировкой.

Мы смеемся, и она продолжает экскурсию, пока моя корзинка не наполняется маленькими свертками и баночками. Каждая специя, каждая трава — это теперь не просто ингредиент, а ключ, инструмент. Я чувствую себя учеником волшебника, который только что получил доступ к великой тайне.

— Спасибо, Гела, — говорю я искренне. — Я даже не знаю, как отблагодарить. Вы так много мне помогаете, начиная с самого первого дня.

— Верни сад к жизни. Это и будет благодарностью, — говорит она просто. Потом ее взгляд становится серьезнее. — Пойдем выпьем коф? Поговорим о настоящем, заглянем в будущее? Добавить тебе щепотку корицы? — спрашивает лукаво она, и мы опять смеемся.

Пока Гела варит свою коф, я сижу на табуретке, поджав ноги, и наблюдаю. Вот же странно, эта трава удивительно и цветом, и вкусом, и ароматом готового напитка похожа на кофе, но это, действительно, трава. Правда, готовят ее семена, отдаленно напоминающие нашу гречиху.

Когда коф готова, мы садимся на веранде на низкий диванчик. На столике глиняный чайник с напитком, который Гела разливает по чашкам. Легкий ветерок играет с занавесями, прикрывающими веранду от солнца, пахнет будущим зноем и цитрусовыми из сада.

— Так что, — говорит Гела, — Нико обещал помочь тебе с колючей водой? Он хороший мужчина. Сильный. Но на вашем пути я вижу черный провал. Будь осторожна. Доверяй сердцу, но не закрывай глаза.

Ее слова повисают в воздухе, холодным пятном ложась на мое радостное возбуждение.

— Да я и не закрываю. Но мне казалось, что дерево ожило, это хороший знак?

— Хороший, хороший. Просто я беспокоюсь о тебе.

— Может быть дело вовсе не в Нико? Может, провал это про другое? Вчера кто-то подкинул мне в очаг какие-то странные огненные камни. Они никак не гасли, у нас весь сироп сгорел и саламандры разбежались.

— Погоди-погоди, — обеспокоено говорит Гела, поворачиваясь и отставляя чашку, — похожи на тот, что ты нашла, но прожилки только красные?

Молча киваю, обеспокоенность передается и мне.

— А еще я видела чьи-то следы.

— Будь осторожна, Люба. Твоя земля — лакомый кусочек.

— Но разве так сложно было купить засохший сад?

— Ну, во-первых, кто его продаст? Земля принадлежит городу, совет и сам примар всегда мечтали возродить нектарник. Потому и на мага копили, из торгового союза. А пришла ты!

Мы смеемся и напряжение пропадает. Да уж, бедняга примар

— Про магию нектарника и сада ходили разные слухи, да только никто не знал наверняка.

— Выходит, кто-то что-то все же знал, — тихо говорю я. — Спасибо тебе за все Гела, но мне пора домой. Пока Нико будет заниматься источником, мне стоит заготовить побольше сиропа, чтобы начать торговлю как можно раньше.

Гела провожает меня до границы, где их виноградник пересекает тонкая, но глубокая канава для полива, отмечая конец участка. Мы обнимаемся на прощание, и я медленно иду по склону старого оврага. Медленно, потому что боюсь оступиться на камнях, потому что солнце уже палит вовсю, а еще из-за мыслей, что роем клубятся в голове. И жужжат, жужжат, жужжат.

И кажется, что цикады вокруг отвечают ему оглушительным, монотонным гулом, от которого гудит в висках. Воздух густой и тяжелый, пахнет раскаленной пылью, смолой хвойных деревьев и сладковатым ароматом увядающих под солнцем трав. Над головой — бескрайнее выцветшее от жары небо, такое бездонное и далекое, что кажется, до него невозможно дотянуться.

Когда подхожу к воротам, из самой густой и резкой тени, падающей от стены, отделяется высокий темный силуэт. Сердце замирает, потом начинает колотиться с такой силой, что звенит в ушах. Я отскакиваю, роняя корзинку. Свертки с травами рассыпаются по земле, наполняя воздух горьковато-сладким ароматом.

— Не бойся.

Голос низкий, бархатный… Знакомый. Из тени выходит Фил Гатри. Свет падает на его лицо, контрастно подсвечивая высокие скулы, прямой нос, губы, сложенные в легкую, почти извиняющуюся улыбку. На нем темный, дорогой плащ, отороченный чем-то мягким и блестящим. И я тут же чувствую, какой пыльный на мне комбинезон, прическа уже не свежая, да и сама я после прогулки по жаре, наверное, выгляжу не лучшим образом. Ох уж эти красные щеки, спасибо, мама, наградила.

— Фил? — выдыхаю я. — Что вы здесь делаете?

— Надеялся, что вы все же посетите мой замок, — говорит он, делая шаг вперед. Его ботинки бесшумно ступают по земле. — Но вы не пришли, а я не мог больше ждать. Я очень хотел вас увидеть, Люба.

Он протягивает руку, и его пальцы, длинные, холодные, обхватывают мои. Всего одно движение и я уже в его объятьях. Запах его одеколона резкий и холодный, но мне даже нравится. Отрезвляет.

— Вы не должны были, — начинаю я, пытаясь высвободиться, но он держит крепко, хоть и не грубо.

— Должен, — перебивает он тихо, но с такой силой, что я замолкаю. Его глаза в темноте кажутся абсолютно черными, бездонными. — Люба, ваше отсутствие сводило меня с ума.

Он тянется ближе, рука скользит по талии. Так близко, что я чувствую дыхание — теплое, с легким шлейфом гранатового нектара. Сердце бешено колотится.

— Нет, — резко отстраняюсь, вырывая руку. — Не надо.

Он замирает. Улыбка гаснет, лицо становится непроницаемой маской. В его глазах мелькает что-то быстрое, острое. Удивление? Злость? Но мгновение спустя оно исчезает, сменяясь раскаянием.

— Простите меня, — он отступает на шаг, поднимая руки в жесте капитуляции. — Я не знаю, что на меня нашло. Это чувство затмило мой разум. Я не хотел вас пугать или обижать. Дайте мне шанс, если не на ваше сердце, то хотя бы на возможность быть вашим другом. Вашим покровителем. Скажите, чем я могу вам помочь?

— Спасибо, — говорю я осторожно, поднимая рассыпавшиеся травы. — Это очень любезно с вашей стороны. Но помощь не нужна. Мне поможет Нико.

Настроение мгновенно меняется. Кажется, даже воздух становится густым, тяжелым, словно перед грозой.

— Нико? — переспрашивает Фил. Его голос тихий, почти безразличный, но в нем слышится стальная нить.

— Вы же с ним знакомы, — говорю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Вы говорили на базаре.

Он медленно выпрямляется. Лунный свет теперь падает на него полностью, и я вижу, как напряглись его скулы, как сузились глаза.

— А. Этари, — наконец произносит он. И пауза затягивается, становится невыносимой. —Будьте с ним осторожны, Люба, он неискренен с вами.

Фил делает шаг вперед, и тень снова скрывает половину его лица.

— Но в любом случае, — продолжает он уже совсем другим голосом, — мне будет невыразимо приятно помочь вам. Не разбивайте мне сердце окончательно, позвольте хотя бы изредка заглядывать в гости.

— Хорошо, — наконец выдавливаю я, и слова кажутся мне предательством. — Заглядывайте.

Его лицо озаряется улыбкой, но глаза остаются холодными.

— Благодарю вас. Спокойной ночи, Люба. Спите хорошо.

Фил Гатри растворяется в темноте так же бесшумно, как и появился. А я стою, прислонившись к косяку двери, и не могу избавиться от ощущения, что только что заключила сделку с дьяволом.

Впервые за все проведенные тут дни, я запираю дверь на все замки и засовы. Прижимаюсь спиной к грубой древесине и закрываю глаза, пытаясь заглушить стук собственного сердца.

После разговора с Филом я сама не своя. Как понимать слова о Нико? И чего хочет он сам? Его слова, его холодная настойчивость, этот внезапный визит, все это обволакивает меня липкой, тревожной дымкой. Ночь провожу в беспокойном полусне, ворочаясь на постели, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Утром голова тяжелая, будто налита свинцом, а в груди шевелится холодный противный комок.

Оставив Кото и Нинею собирать в саду поспевшие фрукты, иду к Геле. Мне нужна Лиска, я еду в Гарст.

— Держи путь вдоль реки, не сворачивай в горы, а потом по берегу озера, — только и говорит она, вручая мне поводья спокойной гнедой кобылки. — И не гони. Она сама знает дорогу

Я благодарно киваю. Пальцы сжимают глиняный кувшин, холодный и мокрый от конденсата. Внутри, под толщей намороженного льда, лежат те самые три камня. Я откопала их перед отъездом, осторожно, щипцами, и попросила малыша запечатать их в ледяную тюрьму. Но даже сквозь стенки сосуда чувствуется их угрожающее, спящее тепло. Дорога дальняя, и я боюсь, что лед растает, а потом они начнут жечь.

Сажусь в седло впервые одна. Лиска фыркает, поворачивает умную морду, будто проверяя, все ли в порядке. Ее спина широкая и надежная. Я не умею управлять ею, но Гела права — Лиска не любит суеты. Она выбирает ровный, неторопливый шаг, и я могу, наконец, выдохнуть и оглядеться.

Дорога пролетает незаметно, вот уже и городские ворота. Я впервые в Гарсте не проездом и вовсю глазею по сторонам. Белые каменные дома карабкаются по склону, и прямо посреди улиц их прорезают шумные, пенные водопады, низвергающиеся с горных уступов. Они впадают в большое озеро, вода в котором такого яркого бирюзового оттенка, что больно глазам. Воздух дрожит от зноя, но здесь, в городе, удивительно свежо. Каждый дом увит виноградом и сиреневыми гирляндами клематиса, повсюду растут невысокие, раскидистые деревья с резными листьями, бросающие на мостовую густую, спасительную тень. Пахнет водой, влажным камнем и цветами.

Сдаю Лиску на платную конюшню у базара, девочка с веснушчатым носом любезно принимает ее, суя в зубы кусочек яблока, и иду к примару. Кувшин уже не холодный, а прохладный, и вода внутри заметно подтаяла. Прижимаю его к себе, чувствуя, как тревога снова сжимает горло. Мне надоели эти тайны. Надоело гадать, кто друг, а кто враг, кому верить, а от кого бежать.

Здание городского совета невысокое, сложено из грубого природного камня, в небольших, но частых квадратных окошках играют разноцветные стекла витражей. Вход окружают густые, лохматые кусты самшита, от которых веет горьковатой прохладой. Рядом, с оглушительным грохотом, низвергается еще один водопад, и брызги долетают до меня, оседая на коже мелкими бриллиантовыми искрами.

Внутри прохладно и тихо. Немолодая женщина с суровым лицом провожает меня в кабинет примара. Он сидит за массивным деревянным столом, заваленным свитками и бумагами. Когда стукает дверь, поднимает на меня усталые глаза.

— Госпожа Соколова. Рад вас видеть. Как продвигается восстановление?

Не то, чтобы я пришла сюда болтать о нектарнике, но и проигнорировать его интерес не могу. Рассказываю о планах с лимонадом, о саде, даже о том, что удается восстановить и вернуть к жизни часть увядших из засохших растений, но, без подробностей. Примар кивает, задает уточняющие вопросы. И тогда я решаюсь.

— Скажите, а до того, как совет пригласил меня кто-то хотел выкупить нектарник у города?

Он откладывает перо, складывает руки и смотрит на меня поверх очков.

— Ну, справедливости ради, мы пригласили все же не вас, а мага из Торгового союза. Ну-ну, не обижайтесь. Раз боги привели вас сюда, значит на то были причины. А нектарником и садом интересовались многие. Не надо быть главой гильдии магов, чтобы понимать — там живет истинное чудо. Постойте-ка, дайте вспомнить. Среди самых настойчивых покупателей были ваши ближние соседи, Фил Гатри и граф Таррико.

Сердце замирает. Выходит, Нико не врал, Фил, действительно, интересовался моими землями. А еще этот неведомый Таррико, который и своими-то не особо интересуется, зато мои ему подавай.

— Почему же не продали?

— Нектар из твоего сада был гордостью Гарста. Что такое деньги, девочка? Мы мечтали вернуть было величие.

Его лицо принимает такое мечтательное выражение, что даже мне представляются богатые караваны и спешащие со всего Иргуина туристы. И где-то там, в самом конце цепочки из мешков с золотом и благоговеющих гурманов стою я с котлом полным пригоревшего сиропа и теплым лимонадом. Даже в животе крутить начало от нервных переживаний.

Но еще не все дела закончены. Ставлю на его стол кувшин, лед почти растаял, сквозь него видны три темных камня.

— Мне это подбросили в очаг. Едва не сожгли дом. Вы не знаете, что это?

Примар наклоняется, внимательно рассматривает, но не прикасается к кувшину. Его лицо становится серьезным.

— Огненные кристаллы. Довольно дорогие штуки. Их добывают в горных рудниках неподалеку. Такие с удовольствием берут пекари для своих печей, кузнецы. А еще маги и механикры.

— Механикры? — переспрашиваю я.

— Те, кто использует древние механизмы, оставшиеся в ганнских подземных городах. Они за перевалом, в Сидарке. Без таких кристаллов их машины — просто груда металлолома. — Он откидывается на спинку кресла. — Вам повезло, что вы не обожглись.

— Где мне их можно продать? — спрашиваю я, чувствуя, как кувшин становится все горячее. Скоро он будет обжигать руки.

Примар задумывается.

— Многие дали бы за них хорошую цену. Но, если хотите честной сделки, и чтобы сила этих камней пошла на благое дело, везите в храм Первоматери. Матушка София не обманет.

Киваю на прощание и, сжав кувшин, спешу к выходу. Стоит мне переступить порог и выйти в прохладу самшита, как в памяти всплывает имя: Артан Борри, вроде бы именно так зовут примара. Но теперь это уже ни к чему, а к следующему визиту я, наверняка, опять забуду. Да и есть дела поважнее! Кувшин уже невозможно держать в руках, он горячий, как свежеиспеченный хлеб, и прочие проблемы временно перестают меня волновать. Надо поспешить, иначе чудо-камни придется просто выбросить, чтобы не обжечься.

Дорога к храму ведет из города вдоль озера. Я снова в седле Лиски, и кажется, она чувствует мою спешку, но все так же неуклонно движется своей неторопливой рысью. Бирюзовая гладь воды слепит глаза, с гор дует легкий ветерок, несущий прохладу и запах хвои. Почти в центре большого озера, на берегу которого стоит Гарст, расположен остров, соединенный с берегом прямым деревянным мостом. Из-за каменных стен, поросших плющом и диким виноградом, виднеются невысокие дома с пологими, почти плоскими крышами и высокие пирамидальные кипарисы.

У входа меня встречает женщина в просторной одежде из какой-то простой материи, покрытой узорчатой вышивкой. У нее приветливое, спокойное лицо.

— Мир твоему сердцу, сестра, — говорит она. — У очага Первоматери каждый найдет покой и приют, но мне кажется, ты чем-то взволнована?

Я объясняю, что мне нужна матушка София, и показываю свой зловещий кувшин. Вода в нем уже почти кипит, издавая тихое шипение.

Женщина смотрит на сосуд с безмятежным спокойствием.

— Матушка примет вас обязательно. Но сейчас время общей трапезы. Не хотите ли разделить с нами хлеб?

Какой еще хлеб, у меня тут все сейчас взорвется! Мне хочется кричать, на эту глупую нерасторопную монашку, которая не понимает, как это важно. Тревога зудит внутри, как рой потревоженных ос, и я уже не могу понять жужжит она о кристаллах, Филе, моем несостоявшемся магическом даре или еще о чем-то, но мне кажется, я сейчас взорвусь вместе с ней. Вода в кувшине клокочет, вспучиваясь пузырями.

— Давайте, — спокойно говорит монахиня и забирает кувшин. — Вчера сестры поставили тертые яблоки бродить на уксус, отнесу его туда, пусть погреет чан.

Меня охватывает странное чувство. Тревога отступает, сменяясь каким-то полудетским ощущением фонового спокойствия. Действительно, что это я. Ну кипит и кипит, когда у меня дома вода в кастрюле кипит, я же не впадаю в панику. Совсем нервы ни к черту стали. И не особенно уже беспокоясь, поручаю заботам доброй сестры и кувшин, и Лиску.

Внутри монастыря царит атмосфера умиротворенного труда. Мы проходим через яблоневый сад, где пчелы лениво жужжат среди спелых плодов, мимо грядок с травами и яркими луговыми цветами. В воздухе пахнет дымом, зеленью и свежеиспеченным хлебом.

Обеденный зал просторный и прохладный. Длинные дубовые столы, скамьи. Сестры молча рассаживаются. Мне предлагают воду и полотенце, чтобы умыться с дороги. Вода в медном тазу ледяная и пахнет мятой. Еда простая: грубый хлеб с хрустящей корочкой, свежий творог с зеленью, тушеные овощи, орехи, мед. Ем, и кажется, что с каждым кусочком во мне становится больше тишины и меньше страха.

После трапезы ко мне подходит та же женщина.

— Матушка София готова вас принять, — говорит она. — Пойдемте.

 Раньше мне никогда не доводилось бывать в подобных местах, вдруг я скажу или сделаю что-то не то? Хотя, в глубине души есть такое странное ощущение спокойствия и уверенности, что тебя любят и примут. Наверное, не зря эту богиню называют Первоматерью, действительно, есть от нее ощущение дома.

Мы идем через яблоневый сад. Тут, в низине, да еще и рядом с озером, плоды поспевают быстрее. Ветви клонятся к земле, усыпанные крупными розовыми с мелкими желтоватыми черточками плодами. Кроме нас никого нет, в саду тихо. Но тишина кажется живой, наполненной шепотом листьев, стрекотом цикад, вздохами земли. И пахнет так сладко.

Меня провожают к небольшому домику, буквально как беседка размером. Никакого коридора или чего-то вроде этого нет, за дверью сразу открывается небольшая, аскетичная комнатка, уставленная свитками и книгами, на подоконнике букет лаванды. За столом, спиной к нам сидит женщина.

— Да-да, сейчас, — говорит она неожиданно молодым голосом и поворачивается.

Я ожидала увидеть древнюю старушку, покрытую морщинами, как картой прожитой жизни, с мудрыми, уставшими глазами. Но матушка София оказалась молодой женщиной, лет тридцати, не больше. Высокая, стройная, с лицом чистых, холодных линий и большими серыми глазами, в которых читалась не старческая мудрость, а спокойная, почти отстраненная ясность. Руки изящные, но сильные, с плотными подушечками мозолей, говорящими, что настоятельница не чурается ручного труда.

— Приветствую тебя. Чем могу помочь?

Замираю, чувствуя себя неловко и глупо перед этой невозмутимой женщиной. Мне сразу начинает казаться, что я потревожила ее по пустякам. Странно, но общение с примаром, который по идее управляет всем городом, у меня таких эмоций не вызвало. Чтобы унять дрожь, протягиваю ей кувшин с кристаллами, который послушница отдала мне по дороге.

— Меня зовут Люба. Я из Нектарника Ветрогорья. Мне посоветовали обратиться к вам по поводу этих камней. — Свет из оконца падает на кристаллы, заставив красные прожилки тлеть, как угольки. — Честно сказать, мне кажется, они очень опасны.

Правда, ни примар, ни послушница, спокойно отправившая их греть местный яблочный уксус, не казались безумцами. Впрочем, может, в их глазах я выгляжу дикаркой, пугающейся аналога лампочки или плиты? Ох уж эта магия.

София берет горячий кувшин, обернутый толстой холстиной, и заглядывает внутрь.

— Огненные кристаллы редкой чистоты. Храм будет рад приобрести их. Высокую цену я не дам, но зато тебе не придется самой искать покупателя. — Она откладывает кувшин и тепло смотрит на меня. — Но, полагаю, не только за этим ты проделала такой путь?

Ее прямота подкупает и одновременно пугает. Но я так устала от бесконечных подозрений и переживаний, что слова льются из меня сами, подгоняемые сомнениями и страхами. Я рассказываю ей все. О портале, о заброшенном саде, о первом пригоревшем сиропе и сбежавших саламандрах. О странной магии, что просыпается во мне от прикосновений Нико. О следах незнакомца и подброшенных в очаг камнях. Я говорю сбивчиво, касаясь то одного, то другого, и сама слышу, как безумно это все звучит со стороны. София слушает, не перебивая, лицо кажется невозмутимым, но мне видится какой-то проблеск в глубине ее глаз.

— Не знаю, что я делаю и зачем все это, — заканчиваю я, и в голосе звучит усталость. — И не знаю, кому верить.

— Верить надо сердцу, — произносит она, и это звучит не как банальность, а как констатация закона мироздания. — Первоматерь ведет своих детей разными путями. Даже из иных миров. Твой дар — дар жизни. Он редок и прекрасен, не бойся его. Сейчас ты в смятении, но не стоит бояться, буря уляжется и жизнь возьмет свое. Укрепи свое сердце, не позволяй страхам и сомнениям брать верх. Ты можешь приходить в храм, когда захочешь. В любом уголке, освещенном любовью Первоматери можно найти приют и поддержку. А сейчас, прошу меня простить, но слишком много дел. Давай я рассчитаюсь за твои камни.

Она вытаскивает из ящика стола сундучок, потом небольшой мешочек на завязках и кладет на стол горсть монет. Сумма более чем щедрая, с лимонадом мне год стоять бы пришлось, чтобы столько заработать. Кто бы ни был моим недоброжелателем, ясно одно, человек это не бедный.

— Твои камни очень пригодятся нам. Наша машина, что качает воду и мелет зерно, требует таких кристаллов для работы. А зимой они обогревают наши кельи.

Магическая машина в храме. Мир переворачивается с ног на голову. Я смотрю на монеты и думаю, что зря не оставила себе один кристалл — только подумать, какая была бы печка зимой! Но уже поздно. Ссыпав монеты в карман, встаю.

Разговор, казалось, окончен. Но у меня остается еще один камень на сердце, тяжелее тех, что я только что продала.

— Матушка, вы давно в Гарсте?

— Я родилась на одной из ферм, что расположены на склонах гор, недалеко от твоего сада. Но родители отдали меня в храм еще маленькой девочкой. В другой, почти на границе с землями адганов. Там место куда суровей, но я научилась любить особое очарование горных пещер. Здешний пост приняла несколько лет назад, после того как прежняя матушка уехала в Нармарк. Там слишком много тех, от кого отвернулись и Первоматерь, и Праотец. — В ее голосе впервые звучит тонкая, как лезвие бритвы, грусть.

Вот оно. Мой шанс.

— А вы не помните семью Криниани? Прежних владельцев моего сада? Мне говорили, что на их землю было много претендентов. От примара я слышала, что соседи были первыми, кто хотел его выкупить.

София на мгновение задумывается, ее взгляд уходит куда-то вглубь памяти.

— Сандро и Анни. Добрые люди. Их нектар был настоящим чудом, он объединял сердца. А что касается покупателей, да, соседи хотели. Патра были среди первых, кто предложил выкупить сад у их наследников.

От изумления я так резко вдыхаю, что воздух застревает где-то в горле и я кашляю.

— Патра? Семья Гелы? Но как? Откуда у них такие деньги? — слова вырываются хриплым шепотом.

Молодая матушка пожимает плечами.

— Не знаю. Я была тогда совсем ребенком. Но я смутно помню разговоры о том, что семья Келы была очень обеспеченной, кажется, у них было какое-то горное производство. Но что там дальше, — она делает тот легкий, почти незаметный жест рукой, обозначая конец своих знаний. — Я уже была далеко.

Мир рухнул. Опять. Только теперь не из-за портала в другую реальность, а из-за обвала всего, что я считала правдой. Гела. Мудрая, спокойная, принимающая Гела, которая кормила меня, учила, была мне почти матерью. Она хотела купить мой сад? И никогда, ни единым словом не обмолвилась? А Вахо? Тихий, молчаливый Вахо, до сих пор тоскующий по жене… Чьи деньги он собирался использовать? И куда, собственно говоря, делась его жена? Кому верить? Нико? Филу? Патра? А, может, и правда, только саламандрам?

Я благодарю матушку глухим, чужим голосом. Она в ответ осеняет меня жестом, который я не успеваю разглядеть, но на мою кожу будто падает прохладная, шелковая тень.

— Иди с миром, и помни о голосе сердца. — София протягивает мне маленький деревянный амулет с вырезанными на нем весенними цветами. — Помощь никогда не бывает лишней.

Я беру его механически, почти не чувствуя дерева под пальцами, и выхожу наружу, в наступающие сумерки. Обратная дорога сливается в один темный, тягучий кошмар. Я почти не помню, как оседлала Лиску, как мы тронулись в путь. В ушах стоит гул, а в висках стучит одно: «Патра… Патра… Патра…». Предательство жжет изнутри острее, чем любой перец из аджики Гелы.

Лиска ступает осторожно, фыркает, чуя мое состояние. А я сижу, сгорбившись, вцепившись в ее гриву, и смотрю в наступающую тьму. Лес по сторонам дороги сгущается, превращаясь в черную, безликую стену. Я не узнаю ни поворотов, ни приметных деревьев. Кажется, еду в никуда, в черную дыру, что разверзлась не только на пути, но и у меня в душе.

Паника подкрадывается тихо и накрывает с головой. Я заблудилась. Совсем. Слезы выступают на глазах и тут же высыхают от страха. Я остановливаю Лиску, безумно озираясь по сторонам. Темнота абсолютная, давящая, живая. Шорохи кажутся угрожающими, а в каждом треске ветки чудятся шаги убийцы.

«Я одна. Совсем одна», — кажется это не мои мысли, а что-то чужое шепчет внутри, леденя душу.

И в этот миг вдалеке, в самой гуще черноты, мелькает огонек. Потом еще один. И еще. Они раскачиваются, подпрыгивают, будто кто-то машет фонарями. Сердце екает, бьется чаще — то ли от страха, то ли от надежды.

Я пришпориваю Лиску, и мы спешим на огни, как заблудший корабль на маяк. Ох, матушка София, я следую твоему совету и доверяюсь своему сердце, но если кто-то решил заманить меня в ловушку, то, боюсь, в такой темени мне не заметить даже разверзшийся под ногами провал в преисподнюю.

Чем ближе мы подъезжаем, тем яснее становится, что это не просто фонари. В воздух взмывают снопы искр, маленькие, но яростные огненные фонтаны, которые озаряют дорогу и кроны дерев на миг ослепительным светом. Саламандры! А под ними, размахивая двумя самыми настоящими фонарями, прыгают и кричат два знакомых силуэта.

— Люба! Люба-а! Мы тут!

Голоса Кото и Нинеи, немного хриплые от крика, кажутся самыми прекрасными звуками на свете. Лиска сама прибавляет шагу и вскоре мы вместе. Нинея тут же хватает мою руку, а Кото поводья.

— Мы так ждали, так переживали! Стемнело, а тебя все нет, — торопливо частит Нинея, и ее глаза блестят в свете фонарей.

— Мы решили, что надо выйти навстречу! — важно добавляет Кото. — А они, — он кивает на саламандр, устроивших в небе настоящий звездопад, — сами прибежали.

Я сползаю с седла, и ноги подкашиваются. Не от усталости, а от нахлынувшего облегчения. Обнимаю этих вертлявых, несуразных, преданных ребят, и чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, а комок предательства и страха в груди понемногу тает. Они ждали меня. Они волновались. Они пришли за мной в темноту.

— Спасибо. Кажется, я заблудилась.

— Ничего, теперь мы вместе дойдем, — бодро говорт Кото, и мы идем в сторону дома, освещаемые трепетным светом фонарей.

На кухне, в теплом круге света от лампы, я высыпаю на стол монеты. Золотые и серебряные, они весело звякают исверкают, отражая огонь в очаге.

— Вот, — я говорю, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Наша первая большая прибыль. Держите.

Отсчитываю им обещанную плату, довольно наблюдая, как глаза у моих помощников округляются от такой суммы. Они, наверное, никогда в жизни не держали в руках столько денег сразу.

— Остальное, — я откладываю еще одну стопку, — пойдет на новую посуду. И на специальные бутылки. Я уже знаю, у кого их заказать.

Убираю основную часть денег в старую керамическую ступку и прячу ее в буфет. А несколько монет оставляю на столе. Завтра с утра поеду к стеклодуву, что порекомендовал Нико. Надо начинать новую жизнь. С новой правдой, какой бы горькой она ни была.

Но глядя на сияющие лица ребят, на Салли, свернувшуюся калачиком на моих коленях, я понимаю, что не вся правда горька. Некоторые ее крупицы сладки, как самый удачный сироп. И ради них стоит бороться и жить.

Меня будит не свет и не пение птиц. Меня будит грохот. Глухой, назойливый, ритмичный, как будто кто-то упрямо долбит стену моего дома деревянным молотком. Зарываюсь лицом в подушку, пахнущую травами и лавандой, пытаясь удержаться на краю сна, где еще теплится что-то сладко-сонное. Но грохот неумолим. Он вторит стуку в моих висках после вчерашних потрясений.

«Ну вот, — ворчит внутренний голос, сварливый и невыспавшийся. — Опять. Ни одного нормального утра. То саламандры в котле купаются, то сироп пригорает, то кто-то по ночам ломится. Теперь вот это».

С негодованием вылезаю из постели, на ощупь натягиваю первое попавшееся платье — домашнее, пахнущее садом и дымом. Волосы свалены в небрежный пучок. Чувствую себя растрепанной, злой и абсолютно несчастной. Единственное, чего я хочу — тишины и еще часа три сна.

Выскакиваю на крыльцо, готовая обрушить на виновников весь свой утренний гнев. И замираю с открытым ртом.

Утреннее солнце, еще нежное и золотое, заливает двор. И в его лучах кипит работа. Незнакомые мужчины в потертых холщовых рубахах с упоением вбивают в землю бамбуковые шесты. А между ними, ловко управляя процессом, мелькает знакомый силуэт.

Нико.

Стоит спиной ко мне, и я вижу, как играют мышцы на его спине. Он что-то кричит рабочим, уверенный голос режет утреннюю прохладу. И от этого звука все мое раздражение тает, как роса на нагретых камнях. Просто стою и смотрю, как свет рисует его профиль, очерчивает сильные руки, загорелую шею.

И тут он оборачивается. Взгляд сразу находит меня, будто он чувствовал мое присутствие кожей. Глаза, темные, как спелая слива, вспыхивают.

— Доброе утро, красавица! — кричит Нико, и его улыбка такая ослепительная, что у меня подкашиваются ноги. — Не спится по такой прекрасной погоде?

— И тебе доброго утра, молодец, — в тон отвечаю я. — Поспишь тут с вами.

Он подходит ближе, я чувствую исходящее от него тепло, запах свежего дерева и кожи. Я все еще пытаюсь делать сердитый вид, но сердце колотится совершенно неприлично.

— Прости, — говорит он уже тише, только для меня. Его пальцы, шершавые от работы, касаются моей руки, и по коже бегут мурашки. — Но с самой тяжелой работой нужно было закончить до наступления жары. Смотри.

Он отступает на шаг, с гордостью демонстрируя свое творение. От горного склона, теряясь в зелени, к моему дому тянется причудливая конструкция из бамбуковых шестов и длинных, расщепленных и выдолбленных бамбуковых стволов, скрепленных чем-то вроде смолы.

— Водопровод, — объявляет Нико с торжеством в голосе. — Конечно, не фарфоровый, как в Гелионе, да и ветром может завалить. Но как временное решение — лучше не придумать. До первых заморозков простоит точно.

Смотрю на эту хрупкую на вид, но гениальную в своей простоте систему и чувствую, как во мне распускается что-то теплое и светлое. Он не просто сказал — он сделал. Встал на рассвете и подарил мне чудо.

— Нико… — начинаю я, и голос дрожит. — Я не знаю, что сказать…

— Ничего не говори, — он снова улыбается, и его глаза смеются. — Я так соскучился, что работать вообще не могу. Мне срочно требуется экскурсия. На сеновал.

Я чувствую, как краснею до корней волос.

— На сеновал? С чего бы это?

— Проверить, достаточно ли у тебя сена. Это очень важно, — подчеркнуто серьезно и невозмутимо отвечает он.

— Вот только мне некого кормить сеном.

— Я так и знал, что моя помощь абсолютно необходима. Сеном выстилают ящики, чтобы бутылки с твоим волшебным лимонадом и сиропами при перевозке не бились.

И, прежде чем я успеваю что-то возразить, он наклоняется, ловко подхватывает меня под колени и закидывает себе на плечо, как мешок с мукой.

— Нико! Выпусти! Что ты делаешь! — верещу я, брыкаясь, но он уже уверенной походкой движется к сараю. Рабочие старательно смотрят в разные стороны.

Он втаскивает меня в прохладный полумрак, пахнущий пылью и деревом. Бросает на огромную, свежую, пышную кучу сена. Я проваливаюсь в нее с легким хрустом, окунаясь облаком ароматов — пахнет летним лугом, скошенной травой, клевером и солнцем. Пытаюсь отползти, выкопать проход в этом душистом и шуршащем великолепии, но на самом деле все мое тело кричит от его близости, от его силы, от этого наглого, великолепного похищения.

Нико падает рядом, и сено под ним вздымается мягкой волной. Его лицо над моим — серьезное, без тени насмешки.

— Я соскучился.

И я тоже. Безумно. Что бы там ни говорил Фил, мне все равно. Руки Нико руки находят мои, наши пальцы сплетаются. Его губы жгучие, требовательные. Ладони скользят по бокам, обжигая даже через ткань платья. Я вцепляюсь в его волосы, в грубую ткань его рубахи, чувствуя, как таю, как растворяюсь в этом жаре. Во рту пересыхает, а по всему телу разливается сладкая, густая волна. Я снова чувствую странное, волшебное ощущение, будто во мне просыпается солнце. Будто я — это не только я, а еще и трава под ногами, и корни деревьев в саду, и сок, бегущий по жилам виноградной лозы. Это пугает и опьяняет одновременно.

Поцелуи становятся глубже, жарче. Обжигают шею, ключицы, скользят ниже, к вырезу платья. Дыхание горячее, прерывистое. Одна рука крепко держит меня за талию, а другая ищет путь под тканью моего платья.

— Нико… подожди… — пытаюсь я прошептать, но это звучит неубедительно даже для меня самой.

Он не слушает. Пальцы уже касаются кожи на моем бедре, и я вся вздрагиваю, готовая сдаться, забыть обо всем.

В этот момент дверь в сарай с скрипом открывается, врываясь полосой солнечного света и громкими, знакомыми голосами.

— …не получится!

— Получится!

— А я говорю, не получится!

Мы замираем. Нико застывает надо мной, его тело напряжено, как струна. Он издает тихое, яростное рычание, прямо у моего уха.

— Что они тут делают?

— Вообще-то, — шепчу я в полном столбняке, — это их сарай. А незваные гости тут мы.

Мы лежим, не дыша, надеясь, что нас не заметят в глубине, за горой сена. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь сарай. Я вижу тени Кото и Нинеи. Они стоят у входа и о чем-то увлеченно спорят.

— Ну и дурак же ты, Кото! — шипит Нинея. — Я же говорила!

— Да замолчи ты! Они совсем не против, смотри!

Я приподнимаюсь на локте, пытаясь разглядеть, что у него в руках. И замираю. В банке с дырочками в крышке копошатся два маленьких комочка — огненный и земляной саламандрики.

У меня перехватывает дыхание от возмущения. Я пытаюсь резко встать, но нога запутывается в подоле платья и в сене, и я с громким шорохом и нелепым «бух!» скатываюсь с нашей мягкой постели прямиком к ногам ошеломленных подростков.

Сидя на полу, вся в сене, с пылающим лицом и спутанными волосами, я пытаюсь сохранить остатки достоинства.

— Что это вы затеяли? — пытаюсь говорить грозно, но получается так себе. — И кто вам позволил мучить бедных животных?

Кото смотрит на меня с таким возмущением, что его глаза становятся круглыми, как блюдца.

— Я не мучаю! Они сами согласились! Мы хотим помочь!

В этот момент с тем же грохотом и облаком сена сверху скатывается Нико и приземляется рядом со мной.

Кото, оправившись от шока, уже тычет в нас пальцем.

— А это что вы тут делаете в нашем сарае? А? Все сено помнете!

Сижу на полу с серьезным лицом и пытаюсь делать вид, что все идет по плану. Нико хмуро смотрит на Кото, потом на меня, и смеется. И я тоже не могу сдержаться. Мы смеемся, сидя на полу сарая, а Кото и Нинея смотрят на нас как на сумасшедших.

— Ладно, ладно, — поднимаюсь я. — Объясняй, Кото, зачем тебе саламандры?

Оказывается, мой гениальный помощник решил, что раз огненная саламандра нашла один кристалл, то земная и огненная вместе смогут найти или создать еще один. Ради общего блага. Потому что нужен новый котел, и лошадь с телегой, а «никто ни о чем не думает, кроме него, только ругаются».

Я не могу на него сердиться. Его наивная, прямая забота растапливает последние льдинки неловкости. Но мы все еще переглядываемся с Нико и легкий смешок блуждает, перепрыгивая с одного на другого.

Когда подростки, насупившись, уходят, я смотрю на Нико.

— Вообще-то, он прав. Мне действительно нужен котел. И особенно лошадь. Я не могу вечно брать Лиску у Патра.

Нико подходит ко мне, смахивает с волос травинку.

— Я бы предложил Вихря, но у тебя, знаешь ли, очень, своеобразная манера езды. Я потом неделю за ним ухаживаю.

Шутливо хлопаю его по плечу, а он хватает меня за руку, тянет к себе и целует в макушку.

— Ладно. Одолжу тебе какую-нибудь клячу для поездки к стеклодуву. Только обращайся бережно, они у меня нежные.

Пока я завтракаю и собираюсь, Нико успевает сходить за конем. Никакая это не кляча, а спокойный и мощный гнедой мерин по кличке Жар. Нико помогает мне взобраться в седло, сует в руку запечатанный конверт.

— Это мастеру от меня, не будет заламывать цены и вообще сделает все в лучшем виде. И постарайся не скакать галопом по ухабам! Ради моего спокойного сна!

Он шлепает коня по крупу, и тот делает первый шаг.

— Ради своего спокойного сна, попробуй не представлять по ночам девушек-наездниц, — парирую я, и чуть сжав пятками бока Жара, скачу по дороге.

Что бы там ни говорил Нико, а держусь в седле я уже неплохо.

Кто бы мог подумать, что обычная девушка, которая лошадей только в кино видела, так быстро научится езде верхом? Первая моя поездка на Вихре напоминала какой-то аттракцион и, если бы не Нико, то лежать мне в канаве, но после флегматичной Лиски и спокойного Жара, я начинаю думать, что не так это и сложно. Мерин идет спокойно, широкую спину покачивает мерным, убаюкивающим шагом. Дорога петляет между холмов, поросших серебристой полынью и колючим кустарником, пахнущим пылью и жаром. Солнце уже стоит высоко, и воздух дрожит маревом. Я еду, наслаждаясь редкими минутами покоя, и только легкое волнение перед встречей с незнакомым мастером шевелится где-то под ложечкой.

Все, как и говорил Нико. Ровно через час размеренной рыси впереди, в ложбине, показываются крыши большого подворья с мастерскими. Дым из нескольких труб вьется ленивыми кольцами, не черный и едкий, а легкий, полупрозрачный. Пахнет горячим песком и мне вдруг вспоминается жаркий летний пляж.

Въезжаю во двор. Повсюду суета: возятся с телегами, грузят ящики, туда-сюда снуют работники с озабоченными лицами. Спешиваюсь, чувствуя, как дрожат от долгой езды ноги. Жар фыркает и мирно опускает голову к большой деревянной поилке для лошадей.

— Простите, — обращаюсь к первому попавшемуся пареньку, который тащит на плече деревянную болванку с нанизанными на нее готовыми стаканами. — Где мне найти мастера Рехо?

Тот кивает головой в сторону большого дома, пристроенного к главной мастерской.

— На террасе, должно быть. Чайничает в это время всегда.

Терраса просторная, воздушная, но так густо покрыта диким виноградом, что внутри прохладно, несмотря на жаркий день. И в этой тени, за низким столиком из темного дерева, сидит человек. Он не спеша наливает что-то из небольшого, причудливого чайника в такую же странную, асимметричную чашку, больше похожую на полураскрытый бутон.

— Мастер Рехо? — осмеливаюсь я прервать уединение.

Он поднимает глаза. На вид ему лет сорок — сорок пять, у глаз сеточка морщинок, говорящих о привычке щуриться на яркий свет или на мелкие детали. Глаза внимательные, живые.

— Я самый. А вы, полагаю, Люба, которой доверили нектарник Ветрогорья? — его голос приятный, бархатистый. — Нико предупредил, что вы можете заглянуть. Присаживайтесь, не стесняйтесь. Чай?

Опускаюсь на скамью, с благодарностью принимая прохладу тени и мягкость подушек на деревянных скамьях. Если и есть в верховой езде то, к чему я пока не приспособилась, так это седло. Пока хозяин дома наливает чай, рассматриваю посуду. Стекло переливается всеми цветами радуги, играет на свету, и кажется, что внутри него застыли мыльные пузыри. Чашки такие же — каждая уникальная, со своим характером. А форма такая странная, что вот еще бы чуть-чуть и было бы уродливо, но, наверное, в этом и есть мастерство — уметь вовремя остановиться?

— Очень красиво, — вырывается у меня.

Рехо улыбается, и его лицо сразу молодеет.

— Спасибо. Я не просто делаю бутылки и стаканы. Я разрабатываю новые формы. Экспериментирую. Это — моя слабость. — Он наливает мне чаю. Напиток оказывается травяным, ароматным, с легкой горчинкой. — Ну, а теперь к делу.

Судорожно роюсь в кармане платья и протягиваю Рехо ему сложенный листок. Он разворачивает его, пробегает глазами, и его улыбка становится шире, теплее.

— Да не стоило, я ведь и так вас узнал. И, скажу честно, даже без ходатайства нашего общего друга, с радостью предоставлю вам лучшие условия. Восстановление нектарника важно для всего Гарста. — Он откладывает письмо. — Только вы уж меня извините, придется немного подождать. Занят я сейчас, клиентка одна. Как с ней разделаюсь, сразу к вашим услугам. Можете тут посидеть, отдохнуть. Или, если интересно, — его глаза блестят, — могу кого-нибудь из старших позвать, пусть покажут, как дуют стекло.

— О, да! — вырывается у меня с таким энтузиазмом, что он смеется. — Я бы с огромным удовольствием!

Через пару минут ко мне подходит пожилой, седой как лунь мастер по имени Андро и с важным видом приглашает следовать за ним. Цех оказывается царством огня и света. Жар от печей обжигает лицо, воздух густой, раскаленный. Мастера, ловко орудуя длинными трубками, собирают на конец раскаленную, сияющую оранжевым светом массу. Потом дуют в трубку, и магия происходит на моих глазах. Бесформенный сгусток растет, наливается, превращается в изящный пузырь, который потом ловкими движениями вытягивают, формуют, отсекают.

Я смотрю, затаив дыхание, чувствуя на коже жар и слыша мерный, напряженный гул работы. Андро что-то объясняет, но я почти не слышу, завороженная этим танцем огня и человеческого мастерства.

— Хочешь сама попробовать? — вдруг спрашивает он, подмигивая.

— Правда? Можно?

Он кивает, и вот я уже стою с тяжелой, теплой трубкой в руках. Андро помогает мне зачерпнуть стеклянную массу, она тяжелее, чем кажется, и ослепительно яркая. Глаза слепит, щеки пылают.

— Дуй! — командует старый мастер. — Но не резко! Плавно!

Я делаю выдох. Сначала ничего не происходит, а потом стекло начинает потихоньку, лениво раздуваться. Получается кривой, пузатый, совершенно нелепый пузырь, но он — мой. Я пищу от восторга. Андро с усмешкой берет у меня трубку и быстрыми, точными движениями выравнивает дно, подрезает горлышко. И показывает мне мое творение — стаканчик, кривой, неказистый, но бесконечно дорогой. Тянусь, но он смеется и отдергивает руку.

— Слишком горячо, красавица. Ему еще до завтра остывать в специально печи, чтобы крепкий был, надежный. Как бутылки вам повезем, так и его положим, — говорит Андро. — Будет тебе почти артефакт, на счастье.

Я возвращаюсь на террасу, сияя как ребенок. Хочу с гордостью рассказать Рехо о своих успехах, но за столом сидит Мчари. Сразу узнаю этот холодный, высокомерный взгляд.  В нем читается такое леденящее презрение, что мой восторг мгновенно испаряется. Никогда не испытывала проблем с самооценкой, но рядом с Мчари чувствую себя какой-то глупой простушкой.

Ради приличия киваю.

— Добрый день.

Она в ответ медленно, едва заметно наклоняет голову, не удостаивая меня словом. Сажусь на скамью в сторонке, чувствуя себя лишней, неуместной. Но внутри поднимается знакомое упрямство. Раз уж случилась такая «удача», почему бы не попытаться что-то разузнать о моем неуловимом соседе?

— Мчари, — начинаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы говорили, что помолвлены с графом Таррико, так мы будущие соседи?

Кажется, даже воздух на террасе становится холоднее. Будь у нее хоть капля магии, я бы уже превратилась в ледышку или провалилась сквозь землю.

— Я так не думаю, — наконец, отвечает Мчари и мне остается лишь гадать, что же она под этим подразумевает.

К счастью, появляется Рехо с пачкой бумаг в руках.

— Вот, госпожа Рата, все документы на подпись. Партия будет готова к концу недели.

Мчари молча встает, берет бумаги, даже не взглянув на них, и, не прощаясь, уходит, оставив после себя шлейф дорогих духов и холодной неприязни.

Рехо с облегчением выдыхает.

— Не обращайте внимания, она всегда была своеобразной. А в последнее время и вовсе какая-то вожжа под хвост попала, — он смущенно кашляет. — Простите, я обычно так про девушек не выражаюсь.

— Ничего, — выдыхаю и я. — Некоторым девушкам такие выражения как раз очень подходят.

Мы идем в зал с образцами. Ящики, полки, стеллажи заставлены стеклянной посудой всяких форм и размеров. Выбираю долго, тщательно. Наконец, останавливаюсь на простых, но очень удобных бутылках с бугельными замками и плотно прилегающими крышками. Дороже, да, зато крышка не потеряется, не протечет, и служить будет вечно.

Рехо одобрительно кивает.

— Дельный выбор. Уважаю практичных людей.

Договариваемся о поставках, оплате. Даже не хочется уезжать из этого приятного, гостеприимного и такого интересного места. Будто почувствовав это, Рехо приглашает в гости.

Дорога домой кажется короче. Жар идет бодрой рысью, а я сижу в седле и обдумываю все услышанное и увиденное. Яркие впечатления от стеклодувов и завода постепенно вытесняются холодным и презрительным взглядом Мчари. «Своебразная», как же. В нашем мире это называется «хамка». И чем это я ей так насолила, или тоже одна из претенденток на нектарник?

Но в целом меня это не сильно волнует. Мало ли кому я не нравлюсь, на всех не угодить. Мой, пусть не такой богатый и обширный, но все-таки немалый жизненный опыт говорит, что источником неприязни и зависти может оказаться какая-то совершенная ерунда, которой человек и внимания не придает. А для другого это безумно важно. Вон у них маги редкость, может, она ведьмой хочет быть? Так шла бы учиться к Геле, а не зубами скрипела.

Я тихо хихикаю, и плохое настроение улетучивается. Нет, все-таки прекрасный день. И мастер Рехо совершенно чудесный, а как мило, что он меня узнал? Даже письмо от Нико не понадобилось. Я вспоминаю желтоватый лист бумаги, лежащий на столе и что-то, привлекшее мое внимание. Ах, да, печать. Обычно на них пишут инициалы, а на печати Нико, ни «Н», ни «Э» не было. Я толком не разглядела, там было что-то вроде столба, увитого виноградом. Ну, он же славится своими нектарами, наверное, в этом дело.

Уже почти у дома до меня доносятся радостные крики. Сначала тихо, потом все громче. Пришпориваю Жара, и мы вылетаем на полянку перед домом.

И я вижу это. Вода!

По бамбуковым трубам, с веселым шипением и бульканьем, бежит, сверкая на солнце, живая струя. Она падает с края последнего желоба в подставленную бочку, разбиваясь на миллионы бриллиантовых брызг. В воздухе играют радуги. Кото подставляет под струю голову и визжит от восторга. Нинея пьет воду из сложенных ладошек, и она стекает по подбородку, но та только смеется. А вокруг носятся малыши-саламандры: водные купаются в самой бочке, земляные роют норки в мокрой земле, а огненные, шипя от удовольствия, прыгают в самые брызги, гася их своим жаром и поднимая в воздух клубы пара.

Спешиваюсь и бегу к ним, забыв обо всем. Подставляю лицо под свежие, упругие струи. Вода обжигающе холодная, вкусная, пахнущая горами и свободой.  В этот миг все сомнения кажутся такими мелкими и неважными по сравнению с этим ликованием воды, смехом друзей и тихим, настойчивым теплом в моей груди.

Просыпаюсь с ощущением, будто внутри меня прыгает солнечный зайчик. Теплый, беспокойный, полный предвкушения. Во-первых, я наконец-то выспалась. Во-вторых, скоро большой базарный день. И у меня впервые есть все: и сироп, который, надеюсь, больше не пригорит, и бутылки, которые скоро привезут, и даже вода, которая сама бежит прямо ко мне в руки. Осталось лишь раздобыть телегу. Жар — чудесный конь, но на нем ящики с лимонадом не увезешь.

Мысль о телеге возвращает меня с небес на землю. Гела как-то обмолвилась, что у них за сараем стоит старая, ненужная. Но теперь каждая мысль о семье Патра отзывается неприятным, колючим комком в горле. Слова матушки Софии вьются в голове назойливыми осами. Как идти к ним? Как смотреть в глаза после мыслей, которые нет-нет, да появляются в голове? И совсем уж стыдно, идти не для того, чтобы поговорить и все выяснить, а из-за телеги. Я от них видела только добро. Накормили, приютили, поддержали. А я? Я готова поверить случайно брошенным словам незнакомой женщины, а не собственному сердцу.

«Честность — лучшая политика», — вдруг четко говорит мне внутренний голос, тот самый, что обычно советует добавить в сироп щепотку перца. — «Иди и спроси».

Решено. Наказываю Кото и Нинее следить за котлом так, будто от этого зависит жизнь вселенной (и, по правде говоря, так оно и есть — моя вселенная сейчас помещается в медный таз с кипящим сиропом), и отправляюсь в путь.

Дорога до фермы кажется длиннее обычного. Воздух сегодня странный, густой, обжигающе горячий. Ветер, что дует с гор, не освежает, а словно выжигает все вокруг. Сухой и колючий, он несет с собой пыль и запах раскаленных камней. Солнце висит в выцветшем, белесом небе слепым, яростным глазом.

Подхожу к дому — тишина. Никого на огороде, никого во дворе. Дверь в дом закрыта. Что ж, подожду. Присаживаюсь на низкую ограду у колодца, но камень обжигает кожу даже через ткань платья. От жары тело делается тяжелым и неповоротливым. Даже думать трудно.

Ветер усиливается, вздымая тучи пыли. Чувствую, как пот стекает по спине, платье прилипает к коже. Неподалеку есть река, Гела там моет и охлаждает фрукты и овощи. Я знаю там одно место, где берега густо заросли ивняком и кустами ежевики, создавая естественное укрытие. Не могу думать ни о чем, кроме как о прохладной воде и желании окунуться.

Воздух у воды чуть свежее, пахнет мокрыми камнями. Оглядываюсь — ни души. Быстро, пока не передумала, скидываю платье и сандалии, оставляя их на большом плоском камне, и погружаюсь в воду. Ледяная! От неожиданности перехватывает дыхание, тело пронзает тысяча иголок. Это вам не море в июльский зной. Горные реки текут с вершин и вода тут такая холодная, будто в ней порезвился Льдинка. Но через секунду это ощущение сменяется блаженством. Холод обволакивает разгоряченную кожу, смывает пот и пыль. Я ныряю с головой, и мир на мгновение прекращает свое существование, остается только тишина и прохлада. Выныриваю, откидываю мокрые волосы и смеюсь тихо, про себя, от внезапного, дикого ощущения свободы.

Но пора выходить. Боюсь, как бы с непривычки не простудиться от такого перепада температур. Поворачиваюсь к берегу, выискивая глазами камень, на котором оставила одежду и замираю. На том самом камне, где я оставила свою одежду, сидит Фил Гатри.

Он сидит боком ко мне, словно любуется рекой, идеально сшитые штаны из тонкой ткани и начищенные до зеркального блеска ботинки кажутся странно неуместными в этом мире жары и пыли. Ну и что мне делать? Ждать пока он уйдет? Прозрачная вода мне кажется слишком ненадежным укрытием, прикрываюсь руками и оглядываю берег в поисках альтернативного выхода.

— Не смущайтесь, дорогая моя, — его голос доносится спокойный, бархатный, без тени насмешки. — Меньше всего на свете я желал бы вас напугать или обидеть.

Не могу вымолвить ни слова, сама не понимая, чего во мне больше страха или гнева. Как он посмел сидеть и подглядывать? Что ему вообще тут нужно?

— Я отойду подальше, чтобы вы могли спокойно одеться, — продолжает он, не оборачиваясь. — Но из воды лучше выбраться. В пору суховеев купание очень опасно.

Он встает и, действительно, отходит к дальним кустам, давая мне пространство. Мозг отказывается соображать. Что он здесь делает? Что значит «опасно»? Но инстинкт самосохранения сильнее. Выскакиваю на берег, дрожа от холода и нервов, натягиваю на мокрое тело платье. Ткань мгновенно прилипает, облепляя каждый изгиб и выпуклость. Чувствую себя голой, уязвимой и дико злой на него, на себя, на всю эту ситуацию.

Выбираюсь из зарослей, красная от гнева. Он стоит в тени ивы, наблюдает. В глазах нет ни злорадства, ни желания, только какое-то интенсивное, пристальное внимание. От него исходит странная энергия — пугающая, но и манящая. Как магнит, от которого хочется оттолкнуться и притянуться одновременно.

— Как вы тут оказались? — голос срывается и звучит хрипло.

— Ехал по дороге, услышал плеск, — объясняет он просто. — Решил узнать, не нужна ли помощь. Жаль, вас никто не предупредил, начинается период жары и суховеев. Ледники в горах подтаивают, обломки падают в реки. Течение становится непредсказуемым, это очень опасно.

— Спасибо, — бормочу я, чувствуя себя полной дурой. — Я пойду на ферму Патра. Гела, наверное, уже вернулась.

Делаю шаг, но мокрая нога скользит по гладкому камню, и мир опрокидывается. Мгновение мне кажется, что я сейчас упаду, но сильные руки ловят меня и крепко, уверенно, прижимают к себе. Я чувствую жесткую ткань выглаженной и расшитой рубашки под щекой, тепло тела сквозь нее, дыхание у меня на шее. От его прикосновения по коже бегут мурашки, в голове туманится, и внутри разливается странный, опасный жар. Черт, если простою так еще секунду, он может расценить это как приглашение! Решит еще что мне нравится.

— Спасибо, — резко выдыхаю и отстраняюсь, разрывая эти порочные объятия. Все мое тело горит в точках, где он к нему прикасался.

— Мне пора, — бормочу я и сворачиваю в сторону тропинки к ферме.

Но Фил успевает мягко, но неотвратимо схватить меня за руку.

— Я был рад помочь, Люба. Помните, вы всегда можете располагать мной. Когда угодно.

Его пальцы обжигают мое запястье. Выдергиваю руку, киваю и почти бегом пускаюсь по тропе, чувствуя его взгляд у себя за спиной. Дрожь, которую он вызывает, не от желания. Чертов Гатри вызывает у меня какой-то животный страх, как у овечки, встретившей волка. Чистый, животный страх, приправленный болезненным, запретным возбуждением. Словно желание содрать подживающую кожицу с раны.

Добегаю до фермы Патра, запыхавшаяся, растрепанная, взбудораженная. Танука, увидев меня, вскрикивает:

— Люба! Что с тобой? Ты вся мокрая!

— В реке купалась, — выдавливаю я.

— В реке? В первый день суховеев? — глаза Тануки становятся круглыми. — Да ты что! Это же опасно!

Она утаскивает меня в дом, и через несколько минут я уже сижу на террасе в ее чистом и сухом платье, а мое собственное, мокрое, развешано на перилах, и быстро сохнет под напором горячего ветра.

На террасе появляется Гела. Лицо ее усталое, задумчивое.

— Ходили в горы, — объясняет она тихо. — Сегодня день памяти духов. Начинается период большой жары. Двадцать четыре дня суховеев.

— Отличное время для продажи лимонадов, — шутливо отвечаю я, но Гела не поддерживает разговор.

Мы сидим молча. Она смотрит куда-то в сторону гор, а я на свое платье, трепещущее на ветру.

— Нам следовало предупредить тебя о суховее, — тихо говорит Гела.

— Вы и так очень много делаете для меня. Мне не хочется быть беспомощным ребенком, который ничего не знает и зависит только от доброты окружающих. Поеду в город и поищу какую-нибудь книгу, которая рассказывала бы о вашем мире. О обычаях. О том, что можно, чего нельзя. А то я, как слепой котенок.

Гела кивает, и мы сидим молча, глядя на трепещущие под ветром ветви деревьев в саду. Из дома выходит Вахо, в его руках старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Он молча протягивает ее мне.

— «Иргуин», — читаю я вслух выцветшие золотые буквы на обложке.

— Детская книга об устройстве мира, — тихо говорит он. — Но для тебя как раз подойдет.

Когда он уходит, Гела печально смотрит вслед. Она берет у меня книгу, листает и протягивает, раскрыв на одной из страниц. «Красные триксы, — читаю я, — период летнего межсезонья, когда жара безжалостна, а ветер жгуч. Начинается с дня духов, когда вспоминают умерших и просят у богов для них лучшей судьбы».

— С того дня, как Кела пропала, он каждый год в день памяти духов ходит в горы, — говорит Гела, глядя в сад. — Просит богов быть к ней милостивыми.

У меня перехватывает дыхание.

— Пропала? Я думала… мне говорили, она умерла.

— Пропала, — качает головой Гела. — Десять лет назад. Ее родители были очень богаты. Наняли лучших охотников, магов-искателей. Искали месяцами. По всему выходило, что ее в горах волки разорвали. Нашли только клочья платья и амулет Первоматери, с которым она никогда не расставалась. — Гела замолкает, сглатывая комок в горле. — Это было черное время для всей семьи. Вахо любил ее до умопомрачения. Тануке было всего четырнадцать, я тогда и пришла сюда, жить с ними. А родители Келы… Они так и не смогли смириться. Ушли паломниками в пустыню, искать утешения у богов.

Я сижу, ошеломленная, прижимая к груди детскую книжку. Мои жалкие подозрения, мои дурацкие сомнения кажутся теперь таким мелким, такими глупыми по сравнению с этой бездной горя. Они хотели купить сад? Ну и что? Может, для Тануки, чтобы было наследство? Может, чтобы забыться в работе? Гела тогда здесь даже не жила.

Стыд сжигает меня изнутри жарче любого суховея.

— Люба, а ты зачем приходила-то? — спохватывается Гела, вытирая уголок глаза.

Я смотрю на ее усталое, доброе лицо, на висящее на перилах мокрое платье — немой свидетель моего глупого приключения, на книгу в моих руках — молчаливый дар человека, сломленного потерей.

И принимаю решение. Честность — не всегда лучшая политика. Иногда лучшая политика — это молчание, которое бережет покой тех, кого ты любишь.

— Да так… — говорю я, и голос мой звучит приглушенно. — Хотела спросить насчет телеги. Вы говорили, у вас старая есть, ненужная. Не одолжите на время? Для базара.

Последние дни перед базаром пролетают как один сплошной, яркий, ароматный вихрь. Мы кружимся в нем с Кото и Нинеей, словно на карусели, да и Танука с Нико проводят в нектарнике почти каждый вечер, помогая с делами. За день до базара мы получаем от Рехо ящики с бутылками. Они кажутся мне идеальными — из толстостенного темного стекла, с удобным замком, они как будто говорят «во мне точно что-то вкусное».

Посомневавшись, решаю брать Льдинку с собой, без постоянного источника льда я рискую повторить прошлое фиаско. Чтобы ему было комфортно путешествовать, подготавливаю специальный домик — большой керамический горшок, наполненный прохладной влажной глиной и мхом. Остается лишь встать на рассвете, залить в бутылки минералку прямо из трубы, засыпать сверху лед, покрепче закрыть и мчаться на базар.

Вечер накануне мы проводим все вместе на веранде. Дегустируем пробные партии лимонадов — с мятой, розмарином, кизилом — и строим планы. Воздух густой и теплый, пахнет цитрусами и травами. Нико подливает нам напитки, его смех звучит глубже и звонче всех. Он ловит мой взгляд и подмигивает, и по моей спине бегут знакомые, сладкие мурашки.

— При такой жаре ты распродашь все в первый же час, — уверенно заявляет он, откидываясь на спинку стула. Его рука нечаянно касается моей под столом, и я чувствую, как по коже пробегает разряд.

— Остается только встать пораньше, — вздыхаю я. Единственное, что мне отравляет жизнь в этой идиллии — необходимость ранних подъемов. Стоило ли перебираться в другой мир, чтобы опять вставать чуть свет?

— Я мог бы остаться, — негромко говорит Нико, и в его глазах вспыхивает та самая искорка, от которой у меня перехватывает дыхание. — Помочь утром.

Чувствую, как заливаюсь краской, глядя как Кото фыркает, а Нинея смущенно опускает глаза.

— Нет уж, — стараюсь сказать твердо, хотя сердце колотится где-то в горле. — Ты проводи, пожалуйста, Тануку. Как она одна пойдет в темноте так далеко, да еще через овраг?

Нико вздыхает с преувеличенной скорбью, но встает и подает Тануке руку.

— Как прикажете, хозяйка нектарника. До завтра!

Засыпаю я счастливая, обнимая подушку и прислушиваясь к мерному бульканью воды за окном. Она обещает мне успех. Обещает будущее.

Утро начинается с тишины. Почему не слышно воды в трубе? Я встаю, на ощупь натягиваю платье и выскакиваю на крыльцо, чтобы открыть запор, удерживающий воду. Но когда поворачиваю ручку, ничего не происходит. Ни привычного шипения, ни упругой, сверкающей струи. Только медленно, словно нехотя, скатывается одна-единственная капля и падает в пыль.

Сердце уходит в пятки. Бегу вдоль бамбукового желоба, сердце колотится, в висках стучит: «Нет-нет-нет-нет». Но мольба не помогает… Там, где водопровод пересекает овраг и дорогу, возвышаясь на шестах, зияет дыра. Не просто сломаны трубы — разворочены опоры, бамбук разнесен в щепки, будто через него проносится неистовая, злая сила. И даже если бы Нико успел привезти новые трубы, опоры так быстро все равно не восстановить.

Бездумно, в последней надежде, я бегу домой, вскакиваю на Жара и скачу к источнику. Может, можно успеть наносить воды? Но тропа, еще вчера проходимая, теперь завалена камнями и ломанными ветками. Конь с трудом пробирается между ними.

Возвращаюсь домой, разбитая, опустошенная. Во дворе уже ждут Кото и Нинея с сияющими, готовыми к труду лицами. Одновременно подъезжает и Нико, насвистывая какую-то веселую мелодию.

— Ну что, начинаем разливать? — кричит он, спрыгивая с Вихря.

Просто качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Слезы подступают к горлу, горькие и беспомощные. Я готова все отменить, запереться в доме и не выходить никогда. Осипшим от запрятанных слез голосом рассказываю про опоры, про разбитые в щепки трубы, про заваленную тропу к источнику.

— Ничего страшного! — решительно заявляет Нинея, обнимая меня за плечи. — Будем наливать колодезную воду!

— Да! — подхватывает Кото. — С твоими сиропами и нашим льдом она будет лучше любой газировки!

Их вера заразительна. Друзья не дают мне утонуть в отчаянии. Заливаем в бутылки колодезную воду, засыпаем лед и погружаем все на телегу.

Базар встречает нас привычным гомоном, запахами специй, жареного мяса и пыли. На меня косятся и перешептываются, наверняка, вспоминая прошлый провал. Чувствую, как чужие взгляды кандалами оплетают руки и ноги, не дают нормально двигаться и я словно стреноженный конь топчусь на месте. Стыдно признаться даже самой себе, но я боюсь стать у прилавка. Боюсь, что стоит мне предложить кому-то наш лимонад, как в ответ услышу какую-то гадость. Хотя вообще люди в Гарсте добрые, но сейчас мне все видится в мрачных красках.

Но тут на сцену выходит мой маленький спаситель. Льдинка, важно вылезает из горшка, тут же привлекая внимание детворы. Всем своим видом, он словно говорит: «Это я еще не старался!». Облизнувшись, как это умеют только ящерицы, Льдинка залихватски выстреливает крошечные, идеальные льдинки прямо в руки собравшимся вокруг детям. Он рисует на бутылках с сиропом ажурные, мгновенно проступающие морозные узоры. Создает в воздухе хрупкие, переливающиеся снежинки, которые тают, едва коснувшись ладоней. Люди смеются, улыбаются… И покупают лимонады!

Кото уже не успевает бегать к колодцу за водой. Нинея, краснея и улыбаясь, перемешивает в большом кувшине сироп со льдом и водой, разливая по стаканам. Ко мне выстраивается очередь. Ко мне! Даже примар Артан Борри, пробует гранатовый лимонад, хмыкает одобрительно и заказывает сразу дюжину бутылок «для совета». Товар расходится так быстро, что уже к полудню у нас не остается ни капли сиропа, а пояс оттягивает увесистый кошель с монетами.

Кото и Нинея уходят грузить пустые ящики на телегу, а я убираю в павильоне, сметая крошки и вытирая пролитые капли. Мы сняли его на весь день, но не сидеть же тут без дела, когда уже все продано. Зато раньше будем дома.

— Поздравляю с успехом, Люба, — голос Фила звучит прямо у меня за спиной, и от неожиданности я вздрагиваю. — Говорят, вы произвели фурор. Да еще и эта колючая вода из источника. Остроумно.

— Спасибо, — отвечаю я, не оборачиваясь, продолжая вытирать стол. — Но воды из источника не было. Водопровод сломался.

— Ах, да? — в его голосе звучит нотка сожаления. — Какая досада. Хотя строить такую хрупкую конструкцию в самом начале суховеев — странная идея. Ребенку было бы ясно, что ее опрокинет первым же ветром.

— Он был крепкий! — резко оборачиваюсь я. — Надежный! Его кто-то сломал специально!

Фил делает удивленное лицо, но его глаза остаются холодными и спокойными.

— Специально? Нет, дорогая моя, вы, как новичок, просто не знаете, на что способны наши ветра. Но тот, кто строил вам это, не мог не знать. — Он делает паузу, будто размышляя. — Кстати, кто это был? Не вы же сами.

— Нико, — выпаливаю я, еще кипя от возмущения.

— А… Нико, — он произносит это имя с такой ядовитой, сладковатой интонацией, что у меня холодеет внутри. — Почему-то я не удивлен. Что ж, когда вы наконец поймете, что он из себя представляет, дайте знать. Я построю вам нормальный водопровод. Каменный, как в Гелионе. Да, не за один день, но и простоит он… подольше.

Он поворачивается и уходит, растворяясь в толпе. А я остаюсь стоять, чувствуя, как его слова, словно острые осколки, впиваются в самое сердце. Льдинка, сидящий на прилавке, недовольно фыркает и пускает тонкую струйку воды Филу вслед. Она застывает в воздухе, превращаясь в крошечную, сверкающую сосульку, и разбивается о камни мостовой. Но лду подозрений, который он сеет во мне, растаять не так-то просто.

Обратная дорога проходит, как в тумане. Кото и Нинея болтают, делятся впечатлениями, радуются заработку, возвращенной репутации. Я киваю, но их слова доносятся до меня будто сквозь толстое стекло. Слова Фила упали тяжелыми камнями мне на сердце. Конечно, я не верю, что Нико мог задумать и сделать что-то плохое, что за ерунда! Но почему-то на душе все равно гадко и муторно.

Мы разгружаем телегу, ребята, прощаясь, бегут по своим делам. Я остаюсь одна во дворе, смотря на пустые ящики и чувствуя себя опустошенной. Успех не приносит радости, только горький осадок.

— Ну что? Как все прошло? Я слышал, ты произвела фурор! Все только и говорят о твоих лимонадах!

Я поднимаю на него глаза. Нико. Счастливый, но почему-то сейчас его радость для меня, как насмешка. Все, что копилось во мне — усталость, разочарование, ядовитые слова Фила — вырывается наружу с разрушительной силой.

— Прошел отлично! — бросаю я, и мой голос звучит холодно и зло. — Несмотря на твои старания!

Нико отшатывается, как от удара. Его улыбка гаснет, и я чувствую какую-то физическую боль от этого, но остановиться не могу.

— Что ты имеешь в виду, Люба?

— А то, что твой «крепкий и надежный» водопровод, который «простоит до заморозков», — передразниваю я его собственные слова, — не простоял и недели! Его разнесло первым же ветром!

Нико бледнеет. В глазах мелькает непонимание, а потом — вспышка гнева.

— Ветер? Это был не ветер! Я проверял опоры! Кто-то специально их подпилил.

— Кому это нужно? — фыркаю я, уже сама не понимая, зачем затеваю этот спор, но не в силах остановиться. — Тебе, что ли? Чтобы потом прийти и предложить свою помощь?

Он смотрит на меня несколько секунд, и в его взгляде боль и разочарование, такие глубокие, что мне становится страшно.

— Всего несколько дней назад ты сама была уверена, что кто-то хочет навредить тебе, — тихо говорит он. — А теперь тебе проще поверить в то, что я неумеха или хочу тебе зла? Ну, хорошо. Я не буду тебе мешать.

Он разворачивается и уходит. Не бежит, не скачет на Вихре. Просто идет прочь, и его прямая спина кажется мне самым укоризненным зрелищем в мире.

Я остаюсь сидеть на ступеньках террасы, опустошенная, подавленная. Сумерки медленно затягивают двор в свое мягкое, прохладное покрывало. Где-то стрекочут цикады. Из дома доносится довольное урчание саламандр, наверное, налопавшихся остатками сиропа.

Но меня не радуют ни деньги в кошельке, ни успех, ни возвращенное доброе имя. Только горький, едкий вкус собственной глупости и несправедливости на языке. И тихая, настойчивая мысль: что же я натворила?

Ночь тянется бесконечно, как смола, черная и липкая. Ворочаюсь, пинаю скомканное одеяло ногами, ищу прохладное место на простыне и не нахожу. Воздух в спальне спертый, густой и пахнет пылью.

Каждое слово, брошенное Нико, каждое мое обвинение, отзывается в тишине моих мыслей оглушительным грохотом. Я чувствую себя так, будто на меня нашло какое-то наваждение, злое и дурное, что вывернуло мою душу наизнанку и заставило сказать то, чего я не думала. Теперь, в этой гнетущей темноте, все так очевидно. Кто-то подпилил опоры. Да, даже если бы это был ветер — какая разница? Гораздо важнее, что я обидела Нико. Была несправедлива. Предала его доверие своим глупым, ядовитым недоверием.

Нервы звенят во мне, как натянутая струна. Сон не идет. Зажигаю свечу, и ее колеблющийся свет отбрасывает на стены пляшущие тени, которые кажутся насмешливыми рожами. Чтобы хоть как-то отвлечься, беру книгу, которую дал мне Вахо. Кожаный переплет старый, потрепанный, пахнет пылью и временем.

Открываю в первом попавшемся месте и перелистываю страницы. Всего в Иргуине почитают шесть богов, но в Сидарке, где расположен Гарст, выделяют двоих — Первоматерь и Праотца. Их храмы рассыпаны по карте белыми и черными точками. А вот и Гарст, наше озеро и горы. Надо же, один из храмов прямо в горе, наверное, там, в темноте и тишине, и жила раньше матушка София. Может, мне тоже стоит забраться в какую-нибудь пещеру? Чтобы никто не видел моего позора.

Слова расплываются перед глазами. Мысли, как назойливые мухи, снова и снова возвращаются к злосчастному разговору. И Нико. К его глазам, полным боли и разочарования. К его рукам на моей талии. К его смеху. К тому, как он смотрел на меня на сеновале. Захлопываю книгу и откладываю ее в сторону, я все равно не могу думать ни о чем, кроме собственной глупости.

Так, замерев между минутой и вечностью, я доживаю до рассвета. Первые лучи солнца пробиваются в щели ставней, ложатся на пол пыльными золотыми полосами. Не могу больше сидеть дома, нужно его найти. Извиниться, объяснить. Упасть на колени, если придется, только бы он не смотрел на меня, как вчера.

Жар стоит во дворе, лениво жуя сено. Фыркает при моем приближении, будто чувствует мое смятение. Глаза у него умные, спокойные.

— Вези меня к нему, — шепчу, прижимаясь щекой к его теплой, бархатистой шее. — Ты же знаешь дорогу.

Поездка кажется одновременно мгновенной и бесконечно долгой. Я почти не вижу дороги, пропускаю все красоты мимо сознания. Только бы скорее.

На винограднике уже кипит работа. Раннее утро — единственное спасение от палящего зноя, и люди этим пользуются. Мужчины с загорелыми, блестящими от пота спинами подрезают лозы, подвязывают их к опорам. Воздух густой, сладкий, пьянящий, пахнет виноградным листом и нагретой землей. Я спешиваюсь, подхожу к ближайшему работнику.

— Извините… Нико здесь?

Мужчина вытирает лоб тыльной стороной руки, смотрит на меня с легким удивлением.

— Хозяина? Дома, — он указывает большим ножом для подрезки куда-то вверх по холму. — Там.

Киваю, благодарю и снова вскарабкиваюсь на Жара. Сердце колотится где-то в горле. Совсем скоро я его увижу.

Дом Нико небольшой, но изящный, сложенный из теплого желтоватого камня, с увитой виноградом террасой и аккуратным садиком. Калитка не заперта. Захожу во двор, и меня обдает волной аромата роз и лаванды.

Во дворе копошится пожилой мужчина с седой щетиной и серыми глазами. Он что-то копает у куста.

— Здравствуйте, — голос мой звучит сипло и неуверенно. — Я ищу Нико. Хозяина дома.

Мужчина поднимает на меня взгляд, прикладывает руку к уху.

— Кого-кого?

— Нико! — повторяю я громче. — Этари!

Он широко улыбается и показывает пальцем куда-то дальше, за дом, на самую вершину холма. Туда, где виднеются остроконечные крыши и башни какого-то более крупного строения.

У меня в груди шевелится что-то холодное и тяжелое. Какое-то предчувствие.

— Он пошел к лорду Таррико? — спрашиваю я.

Старик оживляется, кивает, тычет пальцем в небо.

— Таррико! Таррико! — бормочет он с гордостью, будто это он сам и есть.

— Спасибо вам! — кричу я старику и спешу к Жару.

Подъезжаю к замку. Он не такой огромный и мрачный, как замок Гатри, а скорее старинный, и гораздо больше похож на местные дома. Кто это там у ворот? Нико? И Вихрь с ним.

Мне безумно страшно, вдруг Нико прогонит, вдруг не захочет говорить, но тянуть и ждать еще страшнее. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой. Спешиваюсь, делаю шаг, готовая крикнуть его имя и бежать навстречу.

Но из тени ворот кто-то появляется. Присматриваюсь, и понимаю, что это Мчари. Почти рефлекторно отскакиваю назад, в густую тень высоких кипарисов, выстроившихся вдоль дороги. Сердце стучит так громко, что, кажется, его слышно на весь холм. Прижимаюсь спиной к шершавой коре дерева, чувствуя, как пахнет хвоя и смола. Вот сейчас прилипну и останусь пока не умру, так и буду висеть тут немым укором. Боги, ну о чем я думаю…

Они о чем-то говорят. Не слышно слов, только низкий, спокойный голос Нико и мелодичный, как звоночек, Мчари. В какой-то момент Мчари поворачивает голову в мою сторону, и мне кажется, что ее взгляд скользит по моему лицу. Вжимаюсь в дерево, но она не видит меня.

А потом она обнимает Нико, кладет голову на грудь, прижимается и замирает. И он, он тоже обнимает ее за плечи. У меня перехватывает дыхание, в глазах темнеет.

Нико отходит, вскакивает на Вихря и уезжает. Я остаюсь стоять, оцепеневшая, пригвожденная к месту. Медленно перевожу взгляд на ворота. И вижу герб, тот самый, с виноградом. Только теперь я понимаю, что это не столб. Это стилизованная буква «Т». Таррико.

Из оцепенения меня выводит голос. Бодрый и счастливый до отвращения.

— О, ты здесь? Кажется, Люба? Ну что, купила бутылки?

Прятаться дальше просто глупо, и я выхожу из-за дерева. Ноги ватные, подкашиваются. Мчари вся светится изнутри довольством и счастьем, так что меня начинает подташнивать. Это совсем не та ледяная горделивая особа, что я видела раньше, видимо, любовь способна растопить даже такую.

— Что ты тут делаешь? — срывается у меня неуместный вопрос. Но она отвечает.

— Приехала к моему жениху, Таррико, это его замок. Но он только что уехал.

Каждое слово, как нож под ребро. Острое, жгучее.

— На Вихре? — выдавливаю я.

— Да, на Вихре. Вы ведь знакомы? Он не из тех, кто любит светские рауты, куда проще его найти на винограднике.

Она улыбается, и мне хочется зарычать, броситься на нее, исцарапать это самодовольное лицо. Хотя, черт возьми, в чем она виновата? В голове все рушится, но из осколков складывается пазл. Нежелание Нико говорить о прошлом. Его деньги. Его влияние. Печать. Все! Он врал, врал с самого начала. С первой встречи, когда меня занесло в этот чертов мир, а он довез меня домой на Вихре. Играл в простого нектародела. А я, дура, велась на его улыбки, на его шутки, на его «искренность».

— Мне кажется, я знаю, о ком ты говоришь, — говорю я, и язык будто деревянный. — Но мне он представился как Нико.

— Да, это он. Упрямец, одинаково не любит и родовой замок, и родовое имя. Ну да ничего, уверена, что после свадьбы он забудет и про виноградники, и про прочие глупости.

После свадьбы. Эти слова добивают меня окончательно.

— И скоро свадьба? — слышу я свой голос, глухой и безжизненный, будто из глубокого колодца.

— На праздник урожая, говорят, в эти дни самые счастливые браки. Сказать тебе честно, — она кокетливо вздыхает, и меня передергивает от омерзения, — не так давно у нас была небольшая размолвка, но теперь все в прошлом. И я мечтаю поскорее закончить со всеми формальностями.

У них была размолвка. Когда? Когда он целовал меня? Когда приходил ко мне с бамбуковыми трубами и смеялся на сеновале? Когда говорил, что соскучился? Когда хотел остаться у меня ночевать? Господи, я такая наивная.

— Рада за вас, — говорю я каменным голосом. Поворачиваюсь к Жару. Мне нужно уйти прямо сейчас, пока я не расплакалась у нее на глазах.

— Так зачем ты приходила? — в вопросе звучит легкая, снисходительная насмешка.

— Уже неважно.

Вскакиваю в седло, дергаю поводья. Жар фыркает, удивленный такой резкостью, но послушно разворачивается и переходит на рысь. Я не смотрю на дорогу, слезы заливают глаза. Даю коню волю, и он несется вниз с холма к дороге. Мне все равно. Пусть несется, пусть споткнется, пусть я упаду и переломаю себе все. Будет только лучше. Не нужно будет чувствовать эту невыносимую боль в груди, будто кто-то взял и вырвал мое сердце, а на его место положил раскаленный, колючий камень.

Сухой, горячий ветер бьет в лицо. Он высушивает слезы, оставляя на коже стянутые, соленые дорожки. Постепенно бешенная скачка переходит в усталую рысь, а потом и в шаг. Немного прихожу в себя, рыдания сменяются глухими, прерывистыми всхлипами. Я понимаю, что умный Жар сам привез меня почти к самым границам моего сада. Мы рядом с землями Патра.

Вижу вдалеке тех же работников. Спускаюсь на землю, ноги предательски подкашиваются. Подхожу к одному из них.

— Отдайте… отдайте Жара хозяину. Скажите, что я больше не нуждаюсь в его услугах.

Мужчина смотрит на мое заплаканное лицо, хочет что-то спросить, но я уже отворачиваюсь и бреду прочь. Каждый шаг дается с трудом. Солнце палит немилосердно, но меня знобит.

Не помню, как добираюсь домой. Запираю дверь на щеколду, будто от самой себя. Кото и Нинея уже здесь, их радостные, удивленные лица вызывают у меня лишь новую волну тоски.

— Давайте устроим сегодня выходной, — говорю я, не глядя. Голос хриплый, чужой. — И завтра. Идите домой.

Они переглядываются, что-то говорят, но я уже поворачиваюсь и иду в спальню. Падаю на кровать, не раздеваясь. Сворачиваюсь калачиком, подтягиваю колени к подбородку. Утыкаюсь лицом в подушку. Она пахнет лавандой, как у дома Нико. Таррико.

Он врал. Все это время он врал. И про имя. И про титул. И про невесту. А я, такая умная, такая независимая, повелась на красивую улыбку и сильные руки. Как последняя дурочка. Фил… Фил пытался меня предупредить. Я его отшивала, думала, он просто хочет опорочить соперника. А оказывается, он говорил мне правду.

От этой мысли боль становится совсем невыносимой. Она горит в груди, как тот самый огненный кристалл, что сжег мой сироп. Сжигает все изнутри, оставляя только пепел и пустоту. Но сутки без сна дают о себе знать, и я проваливаюсь в черную, беспросветную яму. Мне не снятся сны, просто обрывки ощущений: его руки, его смех, ее счастливое лицо, печать с буквой «Т». Все смешивается в кошмарный вихрь.

Я не замечаю, как за окном поднимается ветер. Не слышу, как он завывает в разбитых окнах старого завода, срывает с деревьев недозрелые плоды. Не вижу, как испуганные саламандры жмутся у моей постели, словно чувствуя, как та боль, что разрывает меня изнутри, отравляет и наш общий дом. Сад, что только начал оживать, снова замирает, задерживает дыхание. И по его дорожкам, сбивая листву и ломая хрупкие ветки, гуляет холодный, злой ветер.

 Всю ночь меня не отпускают кошмары. То кажется, будто я падаю в бездонный колодец, и холодный ветер свистит в ушах. То чувствую, как обжигающе горячие камни высыпаются мне на грудь, тяжелые, не дающие дышать. То слышу его смех — но не тот, теплый и открытый, а другой, холодный, насмешливый, сливающийся с голосом Мчари в один ядовитый хор.

Просыпаюсь с криком, зажатым в горле. Сердце колотится. Темнота вокруг густая, непроглядная, давящая. Я вся в липком, холодном поту, простыня скомкана и мокрая. Задыхаюсь и хватаю ртом воздух, пытаясь понять, где я. Кто я.

И тут до меня доносится другой звук. Даже не сразу понимаю, что это не еще один фантом из сна. Кто-то плачет. Нет, не плачет — стонет. Глухой, протяжный, полный отчаяния стон. Он будто идет отовсюду сразу: из щелей в полу, из темноты за окном, из самых стен этого старого дома.

— Кто здесь? — выдыхаю я, и мой голос звучит, как жалкий шепот, который тут же тонет в тишине.

Стон повторяется. Теперь он кажется ближе. Прямо под окном. Кто-то зовет меня? Сползаю с кровати. Беру с тумбочки тяжелый подсвечник — единственное, что может сойти за оружие. Крадусь к двери, прислушиваясь. Тишина. Только скрип старых балок над головой и мое собственное неровное дыхание.

Решаюсь. Резко дергаю дверь на себя и выскакиваю на крыльцо, зажав подсвечник наготове. Никого. Только ветер. Он бьет мне в лицо, горячий и сухой, словно из печки. Деревья в саду скрипят, качаясь, с них сыплются листья. Воздух пахнет пылью и смертью. Никого. Только я и мой сад.

— Привиделось, — шепчу я себе, ощущая, как дрожь пробегает по всему телу. — Все привиделось.

Возвращаюсь внутрь, запираю дверь на щеколду, прислоняюсь к ней спиной. Темнота снова обволакивает меня. Не хочу идти в спальню, не хочу ложиться в кровать, все равно там нет ничего кроме кошмаров. Медленно сползаю на пол, обхватываю колени руками и сижу так, прислонившись спиной к двери, пока за окном не начинает сереть. Мысли путаются, разбегаются. Что делать? Куда идти? Каждая клеточка тела ноет от усталости и безысходности.

Под утро усталость берет свое, и я проваливаюсь в тяжелый сон без сновидений, больше похожий на забытье, из которого меня вырывает оглушительный стук. Громкий, настойчивый, такой, что дрожит стекло в окнах и с полки сыплется пыль. Кто-то ломится в дверь прямо у меня за спиной.

Сердце снова прыгает в горло. Фил? Нико?

Вскакиваю, на бегу пытаюсь пальцами пригладить спутанные волосы и натягиваю на себя первое попавшееся платье. Открываю дверь. На пороге — примар Артан Борри. Его лицо обычно добродушное, сейчас напряжено и сурово. За ним толпятся несколько незнакомых мужчин в дорогих, но практичных одеждах. У них надменные, оценивающие взгляды.

— Люба, — начинает примар, и его голос звучит неестественно громко в утренней тишине. — Я был так восхищен как вашими лимонадами, — он говорит это, но в его глазах нет и тени восхищения. — Так восхищен и вами. Я поверил разговорам людей, твердившим, что сад оживает. Я пригласил комиссию из торгового совета и, что мы видим?!

Он с силой разводит руками, указывая на пространство вокруг. Его спутники смотрят туда же с выражением брезгливого разочарования. Оборачиваюсь, и у меня перехватывает дыхание.

То, что я не заметила в полумраке ночи сейчас, при ярком утреннем свете, предстает во всей своей ужасающей полноте. Сад умирает. Быстро и безоговорочно. Листья на деревьях, еще вчера зеленые и упругие, сегодня висят серыми, скрученными тряпочками. Трава пожелтела и полегла. Цветы, которые я так лелеяла, почернели и осыпались. Воздух, всегда наполненный ароматами трав и жизни, теперь тяжелый и спертый, пахнет тленом и сухой землей. Это хуже, чем когда я только пришла. Тогда сад был просто спящим, теперь он умирает.

— Что? Что? — это все, что я могу выдавить из себя. Ноги кажутся деревянными, и я не могу сделать и шага.

Люди из комиссии, не спрашивая разрешения, проходят мимо меня в дом, во двор. Они тыкают пальцами в засохшие кусты, с презрением пинают упавшие плоды. Я мечусь между ними, как тень, пытаясь что-то объяснить, но слова застревают в горле. Я чувствую себя призраком в собственном доме. Невидимым и никому не нужным.

Прибегают Кото и Нинея, растерянные, бледные. Жмутся у ограды и боятся зайти. Примар подходит ко мне в сопровождении худощавого человека в темном плаще с символом торгового союза на груди. Лицо у примара смущенное, но решительное.

— Люба, мы вынуждены разорвать с тобой договор, — говорит он, избегая моего взгляда. — Ситуация не оставляет выбора.

Человек в плаще делает шаг вперед, оценивающе оглядывая меня и все вокруг.

— Мы получали запрос на мага, способного восстановить древнее ремесло. Когда транспортировочный портал не открылся под магический запрос, мы решили, что Гарст отказался от этой затеи. Мы и понятия не имели, что здесь обосновалась какая-то самозванка. — Он бросает на меня взгляд, и поворачивается к примару. — Торговый союз готов предоставить настоящего мага хоть сегодня.

Все рушится в одно мгновение. Боль от предательства Нико мгновенно отступает, затмеваемая всепоглощающим ужасом потери моего дома. Я так его полюбила! Эти стены, этот запах, этот сад… Он стал частью меня. А теперь его отрывают с мясом, с кровью.

— Но… я могу… я уже почти… — бессмысленно бормочу я.

Примар качает головой, его лицо выражает искреннее, но бесполезное сожаление.

— Все понимаю, дитя. Ни в чем тебя не виню. Выданные на расходы деньги можешь не возвращать. У тебя есть время до завтра, чтобы собрать вещи. — Он тяжело вздыхает. — Ключ, пожалуйста.

Он протягивает руку. Я смотрю на его ладонь, словно не понимая, что он вообще хочет. Но, собираюсь с мыслями и снимаю с гвоздика у двери ключ, который так и провисел тут все эти дни. Тот самый, что примар вручил мне в первый день. Символ доверия. Символ нового начала. Я разжимаю пальцы, и холодный металл падает в его руку. Звук тихий, но для меня он грохочет, как падение железных ворот.

Комиссия уходит, увозя с собой мое будущее. А я стою на крыльце, не в силах пошевелиться, но все же сажусь на ступеньки крыльца. Просто сижу и смотрю на свой мертвый сад. Кото и Нинея молча жмутся друг к другу поодаль. Ждут, что я что-то скажу, что-то сделаю. Стану той самой могущественной ведьмой, за которую меня приняли в первый день. Но я — никто. Пустое место. И ждать до завтра нет никакого смысла.

Поднимаюсь и иду в дом. Достаю свою старую, потертую дорожную сумку, начинаю складывать вещи. Почти все они достались мне от семьи Патра. Платья от Тануки, пучки засушенных трав от Гелы, книга Вахо. Кое-какая еда. Деньги из спрятанного кошелька. И странный двуцветный кристалл, холодный и безжизненный на ощупь. Вот и все. Все, что осталось от Любы Соколовой в этом мире. Я не беру ничего из своего «производства» — котлы, бутылки, сиропы. Это принадлежало саду. А сад умер.

— Идем ко мне! Нет, ко мне! — наперебой говорят Кото и Нинея, входя в комнату. — Мама обрадуется! Место всегда найдется!

Я качаю головой, не глядя на них. Нет. Спасибо, мои милые, добрые помощники, но к вам я не пойду. И к Патра тоже. Они прекрасные люди и, наверняка, нашли бы для меня уголок, но жить по соседству с Нико, с моим… уже не моим, садом? Нет. Слишком много напоминаний о том, кем я могла бы стать, но не стала.

Насильно сую ребятам в руки пригоршню монет — честная плата, за честный труд. А все то добро, что они для меня сделали, все равно не отплатить деньгами. Выхожу на крыльцо. Мне некуда идти, но я не имею права окончательно расклеиться перед Кото и Нинеей. Пусть видят, что я ухожу с поднятой головой, а там хоть в овраг, лишь бы не видеть всего этого.

И тут мой взгляд падает на саламандр. Они сбились в кучку, смотрят на меня своими умными, печальными глазами, тычутся мордочками в мои босые ступни, тихо попискивая. И это последняя капля. Слезы, которых не было во время всего этого кошмара, теперь хлынули потоком.

— Салли, если хочешь, я что-нибудь придумаю. Найду телегу, горшки, — всхлипываю и глажу ее по теплой чешуйчатой спинке. — Мы как-нибудь устроимся.

Но Салли медленно, почти по-человечески качает головой. Она делает несколько шагов к саду, потом кладет лапку себе на грудь и следом на землю. Связь. Они связаны с этим местом.

— Понимаю, — вытираю лицо рукавом, оставляя на нем грязные разводы. — Не можешь уйти. Хоть бы этот их «настоящий» маг, — выплевываю я слово с горькой издевкой, — восстановил все. Хотя бы для вас.

Прощаюсь с ребятами, стараясь держаться бодрее. Нинея обнимает меня, плачет. Кото что-то неловко шутит, но у него самого дрожит подбородок. Я разворачиваюсь, чтобы уйти. И чувствую, как внутри разверзается черная дыра.

И тут что-то холодное, и влажное касается моей щиколотки. Опускаю взгляд. Льдинка. Он смотрит на меня своими синими глазами. Сажусь на корточки и осторожно глажу его одним пальцем.

— Спасибо тебе, малыш. За лед. За шоу. За все.

Но он не уходит. Он тычется мордочкой в мою ногу, потом поворачивается и смотрит на Салли. Огненная саламандра смотрит на него, а потом медленно, очень медленно кивает. А сообразительная Нинея уже бежит и тащит тот самый керамический горшок, в котором Льдинка ездил на базар.

Невероятно. Немыслимо.

— Льдинка… ты… ты меня не бросаешь? — шепчу я, и слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения, крошечной, дрожащей надежды. Я не одна. Я кому-то нужна.

Обещаю ребятам передать весточку, когда устроюсь на новом месте и прошу от меня поблагодарить Гелу, Тануку и Вахо. Я напишу Геле большое письмо, она обязательно поймет, почему я ушла вот так. Не может не понять.

Вешаю сумку на плечо, бережно прижимаю к себе прохладный горшок с Льдинкой внутри. Разворачиваюсь и иду вниз по дороге в город. Не оглядываюсь. Но знаю, чувствую спиной, что на меня смотрят Кото, Нинея и мои саламандры.

Дорога кажется бесконечной. Солнце палит немилосердно, пыль въедается в горло, забивает нос, ноги гудят, подошвы горят. Если бы не Льдинка, я бы свалилась от теплового удара и обезвоживания. Но я упрямо иду вперед, хотя понятия не имею куда и зачем. Просто, потому что, когда идешь, появляется иллюзия хоть какого-то влияния на собственную жизнь. Вроде как что-то делаю.

У очередной развилки вижу резной указатель, украшенный искусной ковкой, поблескивающей на солнце: «Замок Гатри».

Я останавливаюсь. Пыльная, пропотевшая, с разбитым сердцем и горшком с саламандрой в руке Может быть, это и есть мое прибежище? Поколебавшись всего мгновение, поворачиваю на эту дорогу. Навстречу единственному человеку, который, как оказалось, всегда говорил мне правду.

Дорога к замку Гатри кажется гораздо, гораздо длиннее, чем в тот раз, когда я ехала сюда нарядной и полной глупых надежд. Каждый шаг отдается ноющей болью в уставших ногах. Я поправляю сумку на плече, бережнее прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Он такой тихий и вялый, что страх за него тупой иглой впивается в меня острее, чем жалость к себе. Ничего, сейчас дойду и отдохну. Не может же быть, чтобы в замке Гатри не оказалось ванны.

Сам замок вырастает впереди, и от его вида по спине пробегает холодок. Он не просто мрачный, какой-то чужеродный, будто свалился сюда из мрачной сказки про гоблинов и вампиров. Как будто огромный, угрюмый зверь прилег отдохнуть среди этих солнечных склонов и виноградников, но так и не смог прижиться. Темные, отполированные ветром, камни. Окна-бойницы смотрят на мир с высокомерным безразличием. И невольно я сравниваю его с другим замком, который видела буквально вчера. Изящным, старым, с теплыми стенами и террасой, увитой виноградом.

«Да уж, Фила никак не представишь за работой на винограднике», — проносится в голове предательская мысль. Я зло трясу головой, будто могу стряхнуть с себя образ Нико с засученными рукавами и смеющимися глазами. Но он въелся в мозг, в сердце, в душу, как заноза.

Собрав остатки воли в кулак, подхожу к монументальным чугунным воротам. Высоким, остроконечным, ажурным и абсолютно непреступным. Стучу ладонью по холодному металлу. Звук получается жалкий, глухой, он тонет в огромном, безразличном пространстве вокруг. Стучу сильнее, пока костяшки пальцев не начинают болеть. Ничего. Тишина.

Обессиленная, опускаюсь на землю у самых ворот. Пыльная обочина, колючая трава. Подтягиваю колени к груди и чувствую, как меня покидают последние силы. Даже Льдинка в горшке тихо поскуливает.

Спустя несколько минут слышатся шаги, и появляется мужчина в одежде замкового слуги. Смотрит на меня без особого интереса.

— Тебе чего?

Голос мой звучит сипло от усталости и пыли.

— Передайте Филу, что здесь Люба Соколова. Из Ветрогорья.

Мужчина молча кивает и уходит. Я закрываю глаза, прислонившись затылком к холодным прутьям ворот. Внутри все сжимается в тугой, болезненный комок надежды.

Шаги возвращаются. Вскакиваю, вжимаясь в ворота.

— Господин Гатри занят. Не может принять.

Слова падают на меня, как удары камня. Крупные, тяжелые, оглушающие.

— Вы… вы точно правильно передали? Люба Соколова? Из нектарника? — шепчу, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Может, какая-то ошибка…

— Нет ошибки. Господин выразился совершенно ясно, — говорит мужчина, и в его глазах мелькает что-то похожее на жалость.

Мир снова рушится. Третий раз. Сначала Нико. Потом сад. Теперь Фил. Остается ли что-то еще, что можно разрушить? Кажется, уже нет, во мне одна сплошная выжженная пустота.

— Тогда можно хотя бы в саду отдохнуть? — нерешительно прошу я, глядя на него, как загнанный зверь. — Просто немного тени и воды.

Никогда не стала бы просить для себя. Но я вынуждена затолкать свою гордость поглубже, и просить ради Льдинки. Он совсем ослаб от жары.

Мужчина мнется, оглядывается на мрачные стены замка.

— Без разрешения господина никак невозможно.

— Пожалуйста, спросите его, — я хватаю его за рукав через прутья, боясь, что он сейчас просто уйдет. Привратник смотрит на мою руку, потом на лицо, и вздыхает.

— Ладно. Подождите.

Он уходит, а я остаюсь ждать на ворот, вся в напряжении. Это последний шанс. Последняя соломинка.

Шаги. Но они другие. Твердые, уверенные, мерные. Из тени арки появляется Фил Гатри. Идет неторопливо, заложив руки за спину. Его лицо бесстрастно, как маска. Он останавливается по ту сторону ворот и смотрит на меня.

Я срываюсь с места. Ну конечно это была просто ошибка. Старый дуралей привратник что-то напутал.

— Фил! Здравствуй!

— Здравствуйте, Люба, — его голос ровный, вежливый и совершенно равнодушный. В нем нет ни капли тепла. — Решили заглянуть в гости? Боюсь, не получится вас сегодня принять.

— Ты же сам приглашал. Говорил, что я могу рассчитывать на твою помощь.

— Говорил. Но жизнь меняется. У тебя была возможность отдать мне нектарник, примар не стал бы спорить. Сидела бы сейчас в своем домишке, варила сиропы.

Так вот она — правда. Голая и беспристрастная.

— Так ты знаешь? Знаешь, что меня, — хочу сказать «выгнали», но слова застревают в горле.

— Попросили уйти? Знаю, конечно. И даже знаю, кто будет хозяйничать в нектарнике после тебя. Он оказался куда умнее и сговорчивее.

— Но, Фил, почему? — глупо спрашиваю я, не в силах поверить в реальность происходящего. — Ради земли? Каких-то там камней? Разве можно так?

— Будет лучше, если ты станешь обращаться ко мне «господин Гатри», — он произносит это мягко, но каждое слово режет, как лезвие. — Впрочем, говорить нам больше не о чем. Мне очень жаль, что тебя постигла неудача. А теперь мне пора. И, пожалуйста, не скандаль у ворот, ты мне всегда казалась, пусть простушкой, но с каким-никаким достоинством.

Он разворачивается и уходит. Неспешно, не оглядываясь. Его спину поглощает тень арки.

Я остаюсь стоять, вцепившись в прутья ворот. Пальцы затекли, стали белыми и холодными. Во мне нет ни злости, ни обиды. Только полная, абсолютная пустота. Как будто меня вывернули наизнанку и выскребли все дочиста. Трижды преданная. Трижды одураченная. Может, это и правда сон? Кошмарный, затяжной бред умирающего сознания где-то в другой реальности? Я смотрю на Льдинку, зарывшегося в подсохший мох своего горшка. Его слабое дыхание, едва заметное движение боков. Нет. Он реален. Его жизнь — моя ответственность. И это единственное, что заставляет меня держаться.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, с силой вытираю лицо. Все. Хватит раскисать. Пусть я — последняя дура на свете, пусть меня все обманули и использовали. Но я не имею права терять последнее, что у меня есть. Я обязана бороться.

Привратник, тот самый, что сначала прогнал меня, стоит поодаль. Он смотрит на землю, явно смущенный. Потом осторожно подходит ближе, оглядывается и манит меня пальцем.

— Спуститесь по вон той дорожке вдоль замковой стены, — тихо говорит он, не глядя мне в глаза. — Видите буковую рощицу? Там родник и беседка. Извините, это единственное, чем я могу вам помочь.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Огромное спасибо.

Я ухожу, не оглядываюсь на мрачную громаду замка. Он больше не существует для меня, как и Фил Гатри.

Рощица оказывается тихим, уединенным местом. Высокие буки шелестят листьями, создавая живой, прохладный навес. Родник пробивается из-под камней, образуя небольшой, чистый ручей. Беседка старая, но крепкая. Опускаюсь на колени у воды, с жадностью пью ладонями. Осторожно ставлю горшок с Льдинкой в самую прохладную струю. Он сразу оживает, с удовольствием погружается в воду, шевелит лапками.

Здесь я провожу остаток дня и ночь. Странное спокойствие окутывает меня. Когда падаешь на самое дно, дальше опускаться уже некуда. Остается только оттолкнуться и плыть. Страх ушел. Ночь проходит тихо. Я сплю на голых досках беседки, свернувшись калачиком, впервые за много дней глубоко и крепко.

Утро свежее, розовое. Льдинка бодр и весел, он рисует на поверхности ручья узоры, как на зимних окнах. Я умываюсь, расплетаю и снова заплетаю волосы, пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка. И иду в Гарст.

Дорога кажется не такой уж долгой. Я смотрю по сторонам и ни о чем не думаю. Плана у меня нет. Варианты мелькают, как картинки: устроиться служанкой, найти работу на отдаленной ферме, махнуть через перевал… Все кажется одинаково тусклым и безрадостным.

Выхожу к озеру, вода блестит в лучах утреннего солнца, слепит глаза. Медленно бреду вдоль берега, по которому раскинулся Гарст. Вода холодная и темная, даже утреннее солнце не может прогреть ее глубины. Под ногами хрустит галька, в воздухе висит запах влажных водорослей и далекого дыма. А вон и обитель Первоматери на островке. Белые стены отражаются в воде, как в зеркале. У ближнего края моста стоит несколько крытых телег, возле них суетятся жрицы в светлых одеждах. Среди них и матушка София.

Подхожу поздороваться и с удивлением ловлю себя на мысли, что она — единственный человек, чье лицо не вызывает у меня ни боли, ни спазма в груди. Единственный, с кем мне сейчас не страшно заговорить. София оборачивается, и взгляд сразу становится серьезным, внимательным.

— Какая черная ночь пришла в твое сердце, — говорит она мягко. — Может, попробуем сделать ее чуть светлее? Что с тобой случилось?

— Мне некуда идти. Если честно, я хотела бы забиться в какую-то нору и спрятаться от всех. От всего мира.

— Первоматерь всегда готова принять своих детей. Ты можешь жить в храме сколько будет нужно.

Я почти готова согласиться, но потом поднимаю взгляд на знакомые очертания гор, на дорогу, уходящую вверх, к виноградникам. Нет. Я не вынесу этого. Видеть это каждый день, знать, что он где-то рядом.

— Нет. Боюсь, это не для меня.

— Это не единственная обитель, — говорит она. — Мы как раз отправляем груз в храм, в котором я провела детство. Всего один день пути. Достаточно близко, чтобы при желании вернуться, но достаточно далеко, что не терзаться воспоминаниями.

Она делает паузу, давая мне подумать.

— Хотя бы проветришься в пути, посмотришь окрестности.

Я замираю. Смотрю на нее, потом киваю. Сначала медленно, потом все увереннее. Слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения.

— Спасибо, — шепчу я, обнимая ее. — Только ничего, что я с саламандрой?

— Ничего, — смеется она. — Думаю, они там будут только рады дополнительному источнику магии. Тем более такому симпатичному.

Льдинка, словно поняв все, деловито моргает и на его макушке расцветает крошечная, ажурная снежинка. Совершенная и прекрасная.

Я еще раз благодарю ее, влезаю на указанную телегу, усаживаюсь между мешками с мукой и ящиками с глиняной посудой. Достаю из сумки деревянный амулет Первоматери — тот самый, что мне дали в храме и вешаю на шею. Он стучит о грудь, твердый и успокаивающий. Я не знаю их богов и не буду делать вид, что в них верю. Но это — знак уважения. Знак того, что я готова принять их помощь.

Возница — молчаливая девушка в простом платье — щелкает языком, и телега трогается. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Смотрю, как уплывают назад знакомые улицы, крыши, силуэты гор. Сердце ноет, но уже не так остро. Это не бегство, это передышка.

Гарст скрывается из виду. Дорога уводит нас в долину, потом входит в лес. Зеленый свод смыкается над головой. Воздух становится другим, более влажным, густым, пахнет хвоей и папоротником. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к скрипу колес, к пению птиц, к собственному дыханию.

У меня нет ни цели, ни плана. Я просто позволяю дороге вести меня.

Телеги спускаются с гор, и мир вокруг меняется с пугающей быстротой. Словно кто-то гигантской рукой сдернул зеленый, бархатный ковер и обнажил под ним сухую, потрескавшуюся кожу земли. Воздух теряет хвойную прохладу и влажность, становится густым, обжигающе горячим. Он пахнет пылью, полынью и древней, выжженной солнцем землей.

Скукоживаюсь на телеге, пытаясь укрыться от палящего зноя. Пыль, поднятая колесами и копытами лошадей, кружит поземкой, забивается в нос, в рот, садится на ресницы серой, колючей пеленой. Остро, до физической боли, ощущаю потерю, не только дома и Нико, я потеряла сами горы. Их прохладные тени, их сочную зелень и живительные ручьи. Здесь, в этой раскаленной степи, все кажется чужим и враждебным. Те самые суховеи, о которых меня предупреждали, не абстрактная угроза, а реальность, тяжелая и удушающая, как одеяло, наброшенное на голову.

Телеги, наконец, останавливаются у подножия огромных скальных образований, выросших из равнины, как каменные великаны. Они рыжевато-коричневые, испещренные ветром и временем. И в одной из них вход в виде арки. Переступаю порог, и меня обдает прохладой. Не сыростью погреба, а именно прохладой, сухой и чистой. Под высоким, сводчатым потолком свистит ветер, гуляет по невидимым щелям, играя странную, заунывную мелодию. А с самого верха, через прорубленные в камне световые колодцы, падают вниз толстые, плотные лучи солнца. Они ложатся на каменный пол яркими золотыми коврами, подсвечивая мельчайшие частички пыли, танцующие в воздухе.

Я стою в прохладном каменном гроте, чувствуя себя неловкой и чужой. Жрицы и служки встречают меня сдержанными кивками, даже странно, что никому до меня нет дела. Только сопровождавшая меня возница что-то говорит пожилой женщине с серебряным обручем в седых волосах. Та слушает и лишь кивает разок, но ее взгляд становится чуть мягче.

И тут Льдинка, устав от тряски и темноты, высовывает свою синюю мордочку из горшка. Раздается первый тихий вздох. Потом еще один.

— Ой, смотрите! — восклицает молоденькая послушница с румянцем во всю щеку, тыча пальцем. Ее звонкий голос нарушает тишину.

Мгновенно я оказываюсь в центре живого, теплого кольца. Ко мне прижимаются мягкие льняные и шерстяные одежды, пахнущие травами, засушенными на солнце.

— Дитя мое, да что же это за чудо такое? — ахает седая старушка, опираясь на палку. Ее глаза, подернутые дымкой, светятся неподдельным восторгом. — Водяная душа! Давно я такую не видела.

— Тише, Нара, не спугни, — мягко одергивает ее женщина лет сорока, с добрым усталым лицом и стянутыми в тугой пучок темными волосами. Она поворачивается ко мне улыбаясь. — Сестра, не пугайся нашего любопытства. Ты должна понимать, для нас, рожденных в пыли степей, вода — это жизнь.

— На юге, в пустынях, за одного такого духа отдают табун лучших скакунов и мешки с самоцветами, — добавляет другая, помоложе, с глазами цвета спелого винограда и браслетами из бирюзы на запястьях.

Льдинка счастлив. Он купается во внимании, важно выпрямляется, и чешуйки переливаются в луче света, падающем свыше. Над его головой рассыпается фонтанчик из крошечных сверкающих ледяных бриллиантов, и тут же раздается дружный вздох восхищения. Женщины замирают, зачарованные. Льдинка доверчиво подставляет спинку, и десятки осторожных пальцев касаются его прохладной чешуи.

Но дорога была долгой и жаркой, малышу нужно отдохнуть. С важным видом он разворачивается и неспешно уползает в свой влажный мох, оставив после себя вздохи умиления и ощущение чуда. Мой маленький друг, уже не первый раз помогает мне.

Пожилая настоятельница, наблюдавшая за всей сценой молча, теперь подходит ко мне.

— Добро пожаловать в наш дом, дитя. Долог или короток будет твой визит, но с благословения Первоматери, ты принесла нам чудо. Ты, верно, хочешь отдохнуть с дороги? Ты же не можешь спрятаться в мох, — с улыбкой говорит она, глядя на уютно устроившегося в горшке Льдинку.

Меня провожают в комнату. Я внутренне готовлюсь к аскетичной, голой келье с каменными стенами и с жесткой лежанкой. Да, каменные стены присутствуют, но они чистые и гладкие на ощупь. Кровать с толстым тюфяком и мягким одеялом простая, но крепкая. Есть небольшой столик, табурет, вешалка для одежды. Ничего лишнего, но все продумано для уединения и покоя.

Одна из жриц, представившаяся Халлой, помогает мне устроиться. У нее тонкие руки и пальцы, и расходящиеся морщинки-лучики у глаз.

— Комнаты здесь только для сна и уединения, — объясняет она. — Все остальное время сестры проводят в общих залах, за трудом или молитвой. Умывайся, переодевайся и пойдем обедать.

Обед проходит в большой, прохладной трапезной. Еда простая, знакомая по храму у озера: овощи, фрукты, зерновые лепешки, сыр, мед. Вообще, я люблю и рыбу, и мясо, но, по крайней мере, пока обхожусь, тем, что есть. Ем молча и чувствую, как напряжение последних дней понемногу начинает отпускать. Что ж, идти мне все равно некуда, а тут, кажется, неплохо. Похоже, я остаюсь.

Дни текут медленно, плавно, подчиняясь тихому ритму обители. Черная, обжигающая рана в груди, оставленная предательством и ложью, потихоньку затягивается. Не исчезает, нет, шрам останется навсегда, но перестает кровоточить с каждым вздохом.

Я много работаю. Чаще всего в удивительном огороде в самом сердце скалы. Он спрятан от палящего степного солнца под естественным каменным сводом, куда через расщелины проникает свет. Здесь влажно, прохладно и пахнет землей. Пропалываю грядки, поливаю растения из узкого ручейка, что бежит прямо по камню. Рядом, на прохладной влажной земле, ползает Льдинка. Он обожает это место.

Со мной почти всегда Халла. Мы работаем молча, и это молчание не давит, а, наоборот, лечит. Мы подружились. Ее спокойствие, ее молчаливая уверенность действуют на меня лучше любых лекарств.

Как-то раз, работая рядом, я рассказываю ей о своем саде. О яблонях, о пряных травах, о старом колодце. Говорю с болью, но и с нежностью. Замечаю, что Халла замирает, ее руки перестают работать, лицо становится напряженным, каким-то отрешенным. Наверное, устала.

— Давай отдохнем, — предлагаю я.

Мы садимся на большой, гладкий, нагретый за день камень, прислоняемся спинами к прохладной стене. Я запрокидываю голову, чтобы снять напряжение с шеи, и расшнуровываю ворот платья. На груди покачивается деревянный амулет, тот самый, что дала мне матушка София.

Халла смотрит на него, и ее глаза снова становятся странными, пристальными.

— Красивый амулет, — тихо говорит она. — Кажется, я такой уже видела у одной знакомой. Или знакомого.

Ее голос звучит сдавленно. Меня охватывает смутное беспокойство, я хочу ее расспросить, но в этот момент раздается мелодичный звон колокола, созывающий на вечернюю трапезу. Момент упущен.

После ужина часть женщин расходится, а другие собираются в большом зале. Кто-то играет в сложную настольную игу, напоминающую го. Кто-то тихо беседует, кто-то читает. Я беру свою книгу, ту самую, что подарил Вахо, и устраиваюсь в углу, где последний луч заходящего солнца падает из светового колодца, создавая идеальное светлое пятно для чтения.

Я давно уже читаю ее с настоящим интересом. Узнаю об истории Иргуина, о его обычаях. Мир, который сначала казался мне враждебным и чужим, понемногу начинает обретать глубину и смысл. Это немного похоже на чтение художественной книги или изучение правил какой-то игры.

Халла сидит рядом и шьет. Мы изредка перебрасываемся словами. Но через некоторое время я понимаю, что она уже не шьет, а смотрит на книгу. Я перелистываю старые, пожелтевшие страницу. И вижу детский рисунок на полях. Кривые, неумелые линии, но в них угадывается силуэт виноградника, маленький домик под красной крышей, две фигурки взрослых и одна — поменьше, детская.

Я улыбаюсь про себя. Дети везде одинаковы.

— Смотри, наверное, это рисовала… — начинаю я.

Но я не успеваю договорить. Халла резким движением выхватывает книгу у меня из рук. Пристально, жадно вглядывается в рисунок, пальцы дрожат, касаясь бумаги. Она проводит по детским каракулям, и по щекам бегут слезы, но на губах счастливая улыбка.

У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.

— Халла? — тихо окликаю я ее. — С тобой все в порядке?

Она поднимает на меня глаза. Полные слез, боли и какого-то дикого, невероятного счастья.

— Меня зовут Кела, — говорит она, и ее голос звучит глухо, будто из-под земли. — Кела Патра.

Гела стоит рядом со мной на пороге, ее рука лежит на моем плече. Мы смотрим вслед удаляющимся фигурам Келы и Вахо. Они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что малейшее расстояние снова разлучит их на десять лет.

— Поверить не могу, что это действительно Кела, — качая головой, говорит Гела. Ее голос гудит, как потревоженный шмель. — Вахо помолодел лет на двадцать, и чуть не упал замертво, увидев жену живой.

Я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Воздух во дворе Патра до сих пор звенит от только что отгремевшей бури эмоций. Кажется, я все еще слышу эхо счастливых криков, визг Тануки, сдавленные рыдания Вахо, который, казалось, вывернул наизнанку всю свою тихую, накопленную за годы горечь. Столько слез, криков и счастливого смеха, сколько досталось сегодня на долю этой семьи, я не видела никогда. Наобнимавшись с дочкой, Кела пошла гулять с Вахо, и кто бы им мог в этом помешать?

— Счастливые, — улыбаясь, говорю я, чувствуя, как что-то теплое и щемящее разливается в груди. В голову лезут мысли о Нико, о том, как мы могли бы сейчас идти вот так, но я яростно гоню их прочь. Сегодня — день чуда. Никаким невзгодам не испортить мне настроение.

Танука носится по дому, как ураган. Слышно, как хлопают дверцы сундуков, шуршат ткани. Она устраивает для мамы то обед, то постель, то ищет лучшие платья, бормоча себе под нос что-то радостное и бессвязное. А мы с Гелой сидим в густой, прохладной тени пышного апельсинового дерева. Его листья источают терпкий, свежий аромат. Я чувствую шершавую кору спиной, а Гела медленно раскачивается в своем кресле-качалке, скрип старого дерева сливается со стрекотом цикад.

— Выходит, все это время Кела жила в пещерной обители?

— Выходит, — вздыхаю я. — Ее нашли в горах без памяти и доставили туда. В мире, из которого я пришла, потеря памяти после каких-то травм головы не редкость. Может, и она поранилась в горах?

— Что она вообще там делала? Ох, Кела-Кела, — качает головой Гела, и в ее глазах мелькает застарелая боль, — я понимаю, муж, чувства, но мы десять лет не знали, что за трагедия с ней случилась, можно было уделить минутку и нашему ненасытному любопытству?

Мы с Гелой смеемся, но смех получается нервным, обрывистым. Слишком много боли позади, чтобы радость могла быть безоблачной.

Спустя пару часов возвращаются Кела и Вахо. Они идут, держась за руки, как подростки. Мы садимся за большой деревянный стол под тем же апельсиновым деревом пить чай. Гела выносит поднос со сладостями, которые приготовила по случаю такой радости. Они похожи на пахлаву — очень сладкие, липкие, с орехами и медом. Пальцы слипаются, но это приятно.

— Ну расскажи, наконец, что с тобой случилось? — не выдерживает Гела. — Мы десять лет считали, что тебя разорвали волки.

Кела отводит взгляд, ее пальцы сжимают край стола до белизны.

— Да я и сама не знаю. Кузен пригласил меня прогуляться, сказал, что обнаружил выход какой-то красивой каменной жилы. Хотя, вообще, Гатри не совсем мне родня, так, сын второго мужа моей тетки.

— Гатри? — слово вырывается у меня само, голос срывается, становится хриплым и чужим. — Фил Гатри?

— Ну да, — Кела смотрит на меня с удивлением. — А ты его знаешь?

Мы с Гелой переглядываемся. Воздух за столом мгновенно становится густым и тяжелым, сладости во рту горчат.

— Погоди, — я едва не задыхаюсь, сердце колотится где-то в горле. — Так тот дальний родственник, который получил рудники в наследство...

— Это Фил Гатри, — договаривает за меня Гела, и ее голос звучит холодно и жестко, как сталь.

В голове стремительно складываются кубики истории. Руда. Нектарник. Пропавшая наследница. Все сходится в одной точке. В одном имени.

— То есть, тебя пригласил на прогулку Фил, и на ней что-то произошло, от чего ты потеряла память, — медленно, растягивая слова, говорю я, пытаясь осмыслить чудовищность этого поступка. — Потом твои родители от горя ушли в пустыню паломниками, оставив все свое состояние, опять Филу. Почему не Тануке, например, а какому-то там дальнему приемному сыну сестры?

— И твоим садом хотел завладеть Фил, — добавляет Танука, ее глаза горят гневом. — Готова поспорить, он знал про особые кристаллы!

Я медленно обвожу глазами семью Патра. Их напряженные, бледные лица. И понимаю, что мы все оказались пешками в одной большой, отвратительной игре.

— Знаешь, что я тебе скажу, Танука, — медленно говорю я, и каждый звук дается с трудом, — я вот тоже готова поспорить, что этот гадкий Гатри как-то влияет на сознание. Он точно не маг? Может, тоже какой-то кристалл или амулет? Потому что, когда он говорил мне… — тут мне становится опять неуютно на душе, в горле встает ком от воспоминаний о Нико, — в общем, когда он говорил со мной, у меня тоже было такое ощущение, будто я думаю и делаю не то, что хочу. Будто это какое-то наваждение.

— Надо срочно идти к примару, — вскакивая, говорит Вахо. Его стул с грохотом падает. — Если Кела пропала из-за этого подлеца, он должен сесть в тюрьму или я убью его своими руками.

— Погодите, — я кладу руку на его напряженный кулак. — А что мы предъявим примару? Ну кроме самой Келы. Нужны доказательства и хорошие, иначе никто нам не поверит, а Фил только еще больше напакостит.

Какое-то время мы сидим, задумавшись, пьем в гнетущей тишине остывший чай и едим сладости, которые теперь кажутся безвкусными. Вдруг откуда-то чуть ли не из-под крыльца, из густых зарослей винограда, доносятся приглушенные голоса.

— Извините, мы подслушали. Мы случайно!

Я подскакиваю, сердце прыгает от неожиданности, и бегу обнимать Кото и Нинею, которые вылезают из укрытия, красные от смущения. А следом за мной шлепает Льдинка, счастливо прижимаясь мордашкой к их рукам, оставляя на коже влажные, прохладные следы.

Мы усаживаем ребят за стол, суем им сладости, и они, сбиваясь и перебивая друг друга, рассказывают, что, когда я уехала, решили тайком наблюдать за садом. За время работы у меня они успели отлично разузнать в нем каждый уголок, так что никакой маг бы не отыскал.

— Оказалось, что Гатри приходил туда, разговаривал с магом, которого прислал Торговый союз, и копался в земле, — говорит Кото, сочно хрустя орехами.

— У него в руках появлялось сияние, и оно тянулось ниточкой в сторону, как будто такой светящийся дым, — добавляет он, размахивая руками.

— Заклинание ясного пути, — хмуро кивает Вахо. — Я слышал о таких, помогают находить дорогу к чему-то.

— Выходит, он все-таки маг.

— Выходит, да только мы его обдурили, — радостно выпаливает Нинея, и сама тут же смущается крепкого слова, заливаясь румянцем. — Когда он ушел, отметив место, в которое его привел дым, мы отметку-то и переставили!

— А как же мой сад, как Салли? — тревожно спрашиваю я, чувствуя, как сжимается сердце.

— Салли хорошо, она с детьми спряталась у родника в расщелине, туда никто не ходит. А вот сад… — Кото опускает глаза.

— Плохо? — с упавшим сердцем спрашиваю я, уже зная ответ.

— Дерьмо этот маг! — выпаливает Кото. — Извините, за слово. Но он только хуже делает, деревья умирают. Все умирает.

Мне становится так холодно и больно на душе, что я тихо встаю и иду прочь от стола, от света, от голосов. Мне все равно куда идти, я просто хочу спрятаться в темноте, чтобы никто не видел моего лица. Что мне сделать, чтобы спасти сад? Поможет ли, если я буду умолять примара хотя бы чернорабочей трудиться в саду, в надежде ему помочь? Я чувствую боль сада, как собственную. Острую, физическую.

Погрузившись в мысли, не замечаю, как ухожу далеко от дома, дохожу до границы фермы Патра. Темнота такая густая, что не видно почти ничего, только смутные тени деревьев и виноградных лоз. Надо идти обратно, как бы меня не хватились. Делаю неосторожный шаг вперед, и… лечу. Нога попадает в узкую, скрытую травой канаву для полива, я неловко выворачиваюсь, пытаясь удержать равновесие. Уже упасть или нет, не проблема, главное — ногу не сломать.

Но меня вдруг подхватывают сильные, до боли знакомые руки. Которые десятки раз являлись мне во сне и наяву за последние дни. Может, я слабая. Может, непринципиальная. Может, меня легко обмануть и любой вьет из меня веревки. Но в этот миг я не могу сопротивляться. Я с глухим всхлипом обнимаю его за шею и прижимаюсь к груди, вдыхая теплый, родной запах кожи, солнца и винограда.

— Нико, — шепчу я, и голос предает меня, дрожит. И чуть не падаю в обморок от этого счастья, от этого предательского, неистребимого чувства.

Я просто не могу ему не верить.

Тишина. Густая, бархатная, почти осязаемая, в которую мы погружены с головой. Темнота такая полная, что я не вижу его лица, только чувствую тепло его кожи под своими ладонями, стук его сердца, ровный и громкий в этой безмолвной пустоте. Его дыхание смешивается с моим, влажное и теплое. Запах виноградной лозы, сухой земли и его, Нико, кружит голову сильнее любого вина.

— Почему ты пропала? Куда ты делась? — его голос звучит прямо у моего уха, низкий, сдавленный тревогой, нарушая хрупкую тишину. Он не выпускает меня, прижав так крепко, что я чувствую каждую его мышцу под тонкой тканью рубахи. Мы так и стоим обнявшись, в темноте, и мир сужается до этого островка тепла среди прохладной ночи. Где-то в вышине за кронами мерцают холодные звезды, но их свет не достигает земли, поглощенный чернотой.

— Нико, — я отрываюсь от его плеча, встречаю его взгляд. Мои пальцы сами собой сжимают ткань его рубашки, будто боятся, что он растворится в этой тьме. Его глаза в сумерках кажутся совсем черными, но в них мерцает отражение звезд. — Скажи мне правду. Эта девушка, Мчари, она твоя невеста?

— Была.

Слово падает между нами, короткое и тяжелое, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Так все-таки была. Все-таки это, пусть и не полная, но правда. У меня становится неприятно на сердце, будто там шевелится холодная, скользкая змея, но я сжимаю зубы. Решаю во что бы то ни стало узнать правду до конца. Больше никаких фантазий и домыслов, они ничего хорошего не дают!

— И давно перестала? Пару дней как?

— Да никогда по-настоящему и не была, — твердо отвечает Нико, его руки слегка ослабляют хватку, и он аккуратно ставит меня на землю, но я все равно не отпускаю его рук. Сама не знаю, боюсь оступиться в темноте или что он сейчас исчезнет, растает как мираж. Ноги утопают в прохладной, рыхлой земле, пахнущей пылью и ночной влагой.

— Одна из тех помолвок, которые заключают родители, когда дети еще в колыбели?

— В точку, — отвечает он, и я вижу, как блестит его улыбка в бледном свете поднимающейся Луны. Ее серп медленно выплывает из-за зубчатого гребня гор, отливая перламутром, и очертания холмов и лоз становятся чуть четче. — Конечно, я в любом случае не собирался жениться на Мчари, у нее отвратительный характер. Но и не спорил с родными, иначе мне стали бы поставлять невест караванами. Я понял, что ты — та самая, как только ты вышла из портала. Нет, наверное, все-таки когда мы ехали на Вихре, — смеясь, говорит он, и от этого смеха по моей спине бегут мурашки. — Но после нашего поцелуя, я первым делом поехал к Мчари и поговорил с ней, с ее родителями, с моими родителями. Быть графом иногда безумно утомительное занятие.

Так вот куда он уезжал тогда. А я-то напридумывала себе. Хотя…

— Погоди, но ведь несколько дней назад, я приезжала, и она провожала тебя у замка, ты сам ее обнял!

— Она сказала, что уезжает в Гелион, пришла проститься. Все-таки мы все детство провели бок о бок, не совсем чужие люди.

— Ага, — хмуро говорю я, чувствуя, как в голосе проскальзывает ревность, которую стараюсь задавить. — Но потом ты уехал, а эта твоя подруга детства, сказала мне, что у вас свадьба на день урожая.

Нико хмурится, даже в скупом лунном свете видно, как сходятся его темные брови. Он проводит рукой по своим коротко остриженным волосам, и этот жест такой знакомый, такой живой, что у меня сжимается сердце.

— Мы обязательно все выясним, а прямо сейчас надо спасать твой сад.

— Но насчет графа ты все равно врал, — слегка обиженно говорю я, когда мы, наконец, двигаемся по тропинке обратно к огням дома Патра. Его рука лежит на моей талии, уверенно и тепло, и каждый шаг отдается в теле легкой вибрацией.

— Скорее, недоговаривал, — поправляет он, и его пальцы слегка сжимают мой бок. — Понимаешь, это не та вещь, о которой обязан рассказывать любому знакомому, а потом как-то было неловко признаваться, что сразу не сказал.

— Ладно, быть графом — это не самая худшая вещь на свете, — усмехаюсь я, прижимаясь к нему плечом. Дорога под ногами каменистая, и я чувствую каждый камешек через тонкую подошву стоптанных башмаков, доставшихся мне от Тануки.

Приходим мы в обнимку, и я чувствую себя какой-то невестой на выданье. Все на меня смотрят, молчат, но так улыбаются — Гела прищурившись, Танука с открытым восторгом, Вахо с Келой с тихим одобрением, — что мне хочется провалиться сквозь землю или спрятаться за широкую спину Нико. Господи, какое же это счастье, когда рядом есть мужчина, за которого можно при необходимости спрятаться.

Но романтика быстро отходит на второй план. Уютная веранда с ее глиняными кувшинами мгновенно превращается в штаб операции по возвращению нектарника. Карты, нарисованные от руки Кото, лежат на столе рядом с чашками остывшего чая. Допоздна засиживаемся, строя планы и обсуждая детали, пока Гела не хлопает в ладоши.

— Все, хватит! Остальные как хотят, но дети должны лечь спать немедленно!

Конечно, ни Танука, ни Кото с Нинеей себя детьми не считают, но Гелу это мало интересует. У меня вообще сложилось впечатление, что еще немного и она отправит нас всех по кроватям, подгоняя увесистыми шлепками, как расшалившихся котят.

Чтобы не терять времени, спать остаемся у Патра, устроившись кто где. Мы с Нико впервые спим вместе, на узкой кровати в маленькой комнатке Тануки. Но усталость так велика, что я не могу в полной мере оценить весь трепет момента. Упираясь носом в его грудь и вдыхая знакомый, теперь такой родной запах засыпаю практически мгновенно, как убитая. Ткань его рубашки мягкая от многочисленных стирок, а его рука, тяжелая и теплая, лежит на моей талии, прижимая к себе.

А просыпаюсь, как мне кажется, через секунду. Но темноты уже нет. Из окна льется мягкий золотой свет, и верхушки гор за стеклом горят на солнце, как ограненные бриллианты. Воздух в комнате свежий, наполненный ароматом цветущего за окном жасмина и влажной земли после ночной росы. Нико еще спит, его дыхание ровное и глубокое. Я осторожно поворачиваюсь на бок и рассматриваю его лицо. Расслабленное, без привычной дерзкой ухмылки. Даже во сне между бровей у него пролегает небольшая тревожная морщинка, след забот и ответственности. Я не могу удержаться, мягко целую ее, едва касаясь губами, желая сгладить эту складку. Его кожа теплая, и чуть соленая на вкус.

Но тут же оказываюсь захвачена в плен его рук. Он не открывает глаз, только крепче прижимает меня к себе, и по его лицу расползается довольная улыбка. Его объятие такое сильное, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Тише, а то всех перебудим, — шепчу я, смеясь и пытаясь вывернуться из его стальной хватки.

— Ой, да ладно, чего мы там не видели, — фыркает стоящая в двух шагах Танука, появившаяся в дверях как призрак. Она уже одета, волосы заплетены в тугие косы, и пахнет свежим хлебом и утренней прохладой.

Я так резко откатываюсь от Нико, что стукаюсь затылком о резное деревянное изголовье кровати. Больно и смешно одновременно. Дерево твердое и прохладное, а на затылке расходится горячая волна.

— Это не то, что ты подумала! — пищу я, потирая затылок и пылая от стыда. Щеки горят, как в печке.

— Да все я то подумала, — заразительно смеется она, и ее смех звонко разносится по утреннему дому. — Завтракать идите, бабушка оладий напекла целую гору!

Мы завтракаем за большим столом. Воздух густой и сладкий от запаха горячего масла, меда и только что испеченных оладий, от которых поднимается легкий пар. Солнечные лучи падают на стол, вызолачивая каждую пылинку. Обсуждаем последние детали плана, запивая крепким травяным чаем с терпким, горьковатым послевкусием. Через два часа, когда солнце уже уверенно поднимается над горами и высушивает росу на траве, мы вереницей — я, Нико, Вахо, Кото и Нинея — отправляемся в сторону нектарника, чтобы привести наш замысел в действие. Земля под ногами горячая, жаркая, а с гор тянет свежим ветром, несущим запах хвои и далеких снегов.

Тишина в саду неестественная, мертвая. В воздухе не поют стрекозы и пчелы, и пахнет он не цветами и травами, а сухой гнилью и пеплом. Каждый вдох обжигает, першит горло, и я борюсь с желанием откашляться. Мы притаились в зарослях увядшего шиповника, колючки цепляются за одежду, словно пытаются удержать нас, последних защитников этого места. Я вжимаюсь в землю и чувствую сквозь тонкую ткань платья холодную, безжизненную почву. Нико рядом, придерживает меня за руку, и его прикосновение придает мне сил.

Вот они. Две темные фигуры, чужие и резкие на фоне угасающей красоты сада. Фил Гатри в своем безупречном, дорогом камзоле, и маг — тощий, в темном плаще, с лицом, выражающим скуку и презрение. Наверное, мечтал во дворце сидеть или сражаться, а его сад копать отправили, бедняжку.

— Сад вряд ли протянет больше недели, тебе нужно ускорить поиски. Понятия не имею, что тут за магия, но он умирает на глазах, — говорит маг, и его сухой голос, похож на треск.

Он с презрением толкает ветку ближайшего дерева. Раздается короткий, жуткий хруст, как будто ломают кость. Ветка падает на землю, поднимая облачко бурой пыли. У меня в сердце что-то ломается вместе с этим хрустом. Горячая волна ярости подкатывает к горлу, слезы застилают глаза. Если бы ни рука Нико, тяжелая и удерживающая, я бы выбежала и отлупила мага этой же палкой.

— Думаешь, мне самому нравится изо дня в день таскаться сюда? Я потратил уйму времени, но эти камешки того стоят, Гэвин.

— Надеюсь. Потому что пока, кроме обещаний, я ничего не получил.

— Хватит ныть, я хоть сейчас готов рассчитаться золотом, но ты же сам выбрал долю.

— Ладно, — примиряюще бросает маг и, сплюнув на высохшую землю, отходит в чахлую тень скелета дерева. — Где там твоя метка?

Фил останавливается у фальшивой отметки, той самой, что оставили Кото и Нинея. Он зажмуривается, шепчет что-то, проводя руками в воздухе. Ладони светятся тусклым, болезненным светом. Но ничего не происходит. Только пыль медленно кружится в лучах солнца. Он пробует еще и еще, его движения становятся резче, суетливее. Наконец, зло ругается, и магия меняется — струйка серого дыма вырывается из ладоней, извивается змейкой и бежит по земле, упираясь в корни другого, еще живого дерева.

— Трикс побери этот сад! Такое впечатление, что камни по ночам переползают с места на место! Я трачу уйму сил на поиски, но каждый раз все равно приходится искать заново.

Кото, прижавшийся ко мне с другой стороны, довольно улыбается, толкая локтем. Но я не могу разделить его радость. Я слишком сосредоточена на Филе, на том, как он, сжав зубы, идет к месту, на которое указал дым. Он достает из-за пояса небольшую складную лопату и начинает копать.

Да уж, господин Гатри точно не утруждает себя работой на виноградниках или где бы то ни было еще. Движения неуклюжие, бестолковые. Пот заливает лицо, оставляя грязные полосы на щеках. Белая рубашка темнеет на спине, прилипая к коже, а холеное лицо наливается багровым румянцем.

— Мог бы и помочь, — зло бросает он магу, останавливаясь, чтобы перевести дух.

— Не было такого уговора, — отвечает тот, хмыкнув, и опирается спиной о мертвый ствол, наблюдая, как копает Фил.

Проходит вечность. Солнце поднимается выше, лучи становятся тяжелыми, удушающими. Наконец, лопата Фила со звоном ударяется обо что-то твердое. Он радостно кричит и падает на колени, запуская руки в яму.

— Покажи, — тут же возникает рядом с ним маг. Он жадно заглядывает в руки Фила.

— Вот, я же говорил! Самые редкие кристаллы Иргуина, позволяющие вдыхать жизнь в неживое, связывающие развязанное и облекающие в форму бесформенное. Мечта алхимиков и магов.

Он показывает магу кристалл очень похожий на мой двуцветный, переливающийся даже в этом тусклом свете. У меня замирает сердце.

— И ты говоришь, тут таких немало? — спрашивает маг, протягивая руку, но Фил тут же отдергивает свою.

— По моим прикидкам тут должна быть крупная жила. Именно благодаря их магии процветал нектарник.

— Странно. Кристаллы-то тут, а сад уж точно не процветает.

— Да тьма побери этот сад, чем быстрее он загнется, тем больше шансов, что город наконец-то решит продать эту землю, и я смогу построить рудники.

— Ну, если дело только за этим, — пожимает плечами маг.

И совершает резкое, отрывистое движение рукой. Из его ладони вырывается ядовито-зеленый туман. Он окутывает ближайший кустик терна, еще пытавшийся держаться. И тот на глазах съеживается, чернеет. Листочки не опадают, а рассыпаются сухим, коричневым пеплом, разлетаясь по ветру.

Нет, я больше не могу это терпеть!

— Дрянь! — крик вырывается из моего горла сам по себе. Выпрыгиваю из укрытия, подбегаю к магу и изо всех сил бью его по лицу. Кто бы мог подумать, что дать кому-то пощечину так больно? Ладонь обжигает, но мне все равно. — Как ты смеешь убивать мой сад!

Маг, пошатываясь, хватается за лицо. Его глаза темнеют от злости, рука поднимается для замаха, но вперед выступает Фил.

— О, госпожа Люба Соколова, какая неприятная неожиданность, — голос шипящий, ядовитый. — Вы так настойчиво ищите неприятностей.

— Не смейте мне угрожать! Я сейчас же иду к примару и все ему расскажу.

— И чего же стоит слово самозванки? — он усмехается, и в его глазах мерцает знакомый, холодный огонек.

И тут из-за ствола мертвого дерева выходит Нико. Стоит во весь рост, его плечи расправлены, а лицо спокойно и сурово. Солнце золотит его кожу, и он кажется сильным и несокрушимым воплощением самой этой земли.

— А что насчет слова графа Таррико?

Расклад сил меняется мгновенно. Напряжение в воздухе сгущается. Если слабую девушку можно запугать или даже пленить, то Нико — реальная сила. И не просто физическая, он уважаемый человек, его слово имеет вес.

— Великий свет, Этари, как ты мне надоел, — рычит Фил, и его маска холодного аристократа окончательно трескается. — Сидел бы в своих виноградниках, раз уж не способен оценить счастье, выпавшее тебе на долю. Другим за такое приходится бороться.

— Не слишком ли ты далеко зашел в своей борьбе?

— А если и так? — Фил с вызовом смотрит на Нико, и его рука тянется к карману. Он достает небольшой темный амулет на серебряной цепи. — Тем более не вижу смысла останавливаться на полпути. Смотри, Нико, твое слово против моего и Гэвина, а он считается незаинтересованным лицом. Поверят мне, а тебя со всеми почестями отправят лечиться в монастырь Праотца. Пожизненно.

— Так, как ты отправил меня? — тихий, но четкий голос раздается слева.

Кела выходит из-за ствола старой яблони. Она стоит прямо, руки сжаты в кулаки.

— Ты? — вырывается хриплый шепот Фила, он отшатывается бледнея. — Тебя нет. Ты упала со скалы!

— Упала или ты меня столкнул? — голос Келы звенит, как лезвие.

— Мое слово против твоего, — почти бессмысленно бормочет Фил отступая.

— И рудники моих родителей, которые почему-то достались тебе? Уверена, примар сочтет это веской уликой.

Глаза Фила бегают от меня к Нико, от него к Келе, и снова ко мне. Он отступает назад, к магу, так что они стоят почти плечом к плечу.

— У меня есть амулет подчинения, — быстро, скороговоркой говорит он магу. — Но слабый. Если ты вольешь в него свой резерв, мы накроем их кучей. Давай, или мы лишимся всего!

— Нет, — маг качает головой, и я вижу, как по его лицу пробегает отвращение. Он отступает на шаг. — Это уже слишком дрянно пахнет, я умываю руки. Сами разбирайтесь.

Резким движением он разрывает воздух перед собой. Возникает мерцающий овал портала. Еще мгновение, и маг шагает в него исчезая. Портал захлопывается. Фил остается один. Он нервно озирается, держа амулет перед собой, как щит, но рука дрожит. Как загнанный зверь, он сейчас способен на что угодно.

— Брось, Фил, — спокойно говорит Нико, делая к нему шаг. Его голос негромкий, но полный неоспоримой власти. — Ты проиграл.

— Но мне будет приятнее знать, что напоследок я отомщу вам, — амулет в его руке начинает наливаться алым, зловещим светом. Глаза горят безумием. — Как ты смотришь на то, чтобы твоя дорогая самозванка до конца дней своих считала, что ты — предатель? Или ты сам вдруг поймешь, что всю жизнь любил Мчари и побежишь к ней, а эта пусть рыдает в своем драгоценном саду в одиночестве?

У меня холодеет в животе. Я умоляюще смотрю на Нико. Не может этого быть. Не может!

— Не сомневайся, — перехватив мой взгляд, шипит Фил. — На последний удар у меня силы найдутся. Ну, решайте, кто? — он водит амулетом, направляя то на Нико, то на меня. Алый свет слепит. — Быстрее, а то решу сам!

Он смеется, и этот смех — звук окончательного безумия. Фил делает резкий шаг назад, его нога наступает на что-то скользкое. Раздается короткий вскрик, и он с глухим стуком падает на землю. Амулет, описав в воздухе блестящую дугу, отлетает в кусты.

Нико молнией подскакивает к Филу, ловко заламывает ему руки за спину. И только тут мы все замечаем маленькую синюю фигурку, сидящую на земле. Льдинка. Он сидит на том самом месте, где только что была нога Фила, и вокруг него расползается по земле корка льда.

— Чудо ты мое, — только и могу пробормотать я со слезами, целуя саламандрика.

Дальше все разворачивается очень быстро. Крики облегчения, радостные возгласы. Кото бежит за Вихрем к дому Нико и мчится в город за примаром и стражей. Фила, сломленного и бормочущего что-то невнятное, усаживают под засохшее деревце. Он больше не опасен.

Но моя личная битва еще не закончена. Я отхожу от всех, иду вглубь сада. И счастье победы мгновенно тонет в горечи утраты. Я снова тут, но сад умирает. Бегу по знакомым тропинкам, касаюсь шершавой коры яблонь. Она сухая, горячая. Глажу скрученные, серые листья — они крошатся в пальцах, как пепел. Падаю на колени у любимого куста розмарина — от него остался лишь хрупкий, безжизненный скелет. Слезы текут по щекам, горячие и соленые. Капают на высохшую землю, не оставляя следа.

Я спасла сад от Фила, но кто спасет его от смерти?

Подходит Нико. Он не говорит ничего. Просто опускается рядом на колени, обнимает меня и прижимает к своей груди, гладит по волосам. Я чувствую биение его сердца, слышу его дыхание.

— Я сделаю все, чтобы вернуть его тебе. Мы вернем его к жизни. Обещаю.

Я хочу верить. Я так хочу верить... Но, уткнувшись лицом в его плечо, я вижу бескрайнее море мертвых деревьев, и моя вера трещит по швам. Я лишь сильнее сжимаю пальцы на его спине, пытаясь ухватиться за эту единственную надежду, такую хрупкую в этом умершем саду.

Тишина, что наступила после отъезда Кото, висит в саду густым, звенящим пологом. Мы все еще не можем поверить в произошедшее. Я сижу на корточках, глажу Льдинку по прохладной спинке, а сама смотрю на связанного Фила. Он сидит, сгорбившись, под засохшим деревом, и бормочет что-то себе под нос, его изящные, ухоженные руки хищно дергаются. Мы все замерли в напряженном ожидании.

И вот, наконец, слышен отдаленный топот копыт, на дороге появляется группа всадников. Впереди примар Артан Борри, его обычно добродушное лицо сурово и бледно. За ним несколько стражников в кожаных доспехах, с нашитыми на грудь символами Гарста, и замыкает Кото, гордо восседающий на Вихре.

Стража мгновенно окружает Фила. Примар спешивается, его взгляд скользит по нашему печальному собранию, задерживается на скованном Филе, и в его глазах читается не просто гнев, а глубокое, личное разочарование.

— Артан, — Фил пытается поднять голову, в его голосе слышны остатки былой уверенности, но они тонут в хрипе. — Это недоразумение… Они напали на меня!

Но примар уже отворачивается от него. Его взгляд падает на Келу.

— Кела? Кела Патра? Дочь Маро? — его голос дрожит. Он делает шаг к ней, медленно, будто видя призрак. — Великая Мать… Мы все думали… мы хоронили пустой гроб.

Кела стоит прямо, ее тонкие пальцы сжимаются в кулаки, но голос не дрожит.

— Пустой гроб был правильным решением, примар. Я не умерла, хоть Фил приложил к этому все усилия.

Примар замирает. Он смотрит на Келу, потом переводит взгляд на Фила, и на его лице происходит стремительная переоценка всего, что он знал. Он кажется внезапно постаревшим.

— Фил Гатри, — его голос снова обретает официальную, стальную твердость. — Вы арестованы за покушение на убийство Келы Патра, за незаконное присвоение собственности семьи Патра и… — он делает паузу, снова глядя на Келу, потом на Нико с немым вопросом, и он чуть кивает, — за магические манипуляции с целью введения в заблуждение городского совета и примара. Отведите его в темницу.

Стража грубо поднимает Фила. Он уже не сопротивляется, лишь бросает на нас взгляд, полный такой немой, кипящей ненависти, что по моей спине пробегает холодок. Его уводят. Грохот копыт стихает, и в саду снова воцаряется тишина.

Примар поворачивается к Келе. Он смотрит на землю, потом поднимает взгляд, и в его глазах я вижу искреннее раскаяние.

— Кела… Я не могу вернуть тебе десять потерянных лет. Но я могу вернуть то, что по праву принадлежит тебе и твоей дочери. Указ о передаче рудников Филу Гатри, как единственному наследнику аннулируется, поскольку для этого не было законных оснований. Все твое семейное состояние, все документы будут возвращены тебе к закату солнца.

Слезы блестят на глазах Келы. Она не плачет, лишь кивает, слишком переполненная эмоциями, чтобы говорить. Конечно, рудники это важно, пусть не для нее, а для лучшего будущего Тануки, но признание намного важнее.

А примар поворачивается ко мне. Его взгляд становится мягче, в нем появляется та самая отеческая доброта, которую я видела в наш первый день.

— Люба, — он начинает и тяжело вздыхает. — Прости старика. Я не понимаю, что на меня нашло тогда. Это было похоже на туман в голове. Я видел умирающий сад, слышал убедительные речи Гатри о пользе для города, и принял самое глупое решение в своей жизни. — Он протягивает руку. На его ладони лежит тот самый ключ от нектарника. Большой, железный, покрытый легкой ржавчиной. — Заблуждение рассеялось. Ключ и договор — снова твои. Если, конечно, ты еще в силах что-то сделать.

— Не знаю, смогу ли я что-то исправить, — тихо говорю я, сжимая ключ в ладони так, что его зубчики впиваются в кожу. — Смотрите. — Я обвожу рукой засохшие деревья, побуревшую траву, руины завода. — Он умирает и вряд ли протянет больше недели.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — твердо говорит Нико.  — Вместе.

Смотрю на него, потом на улыбающиеся, полные надежды лица Кото, Нинеи, семьи Патра. И на серьезное, полное веры лицо примара. Ключ в моей руке все еще холоден, но в груди что-то шевелится.

Я киваю.

— Хорошо. Я остаюсь.

Примар уезжает изрядно повеселевший, а я не могу себе позволить даже хрупкой, призрачной надежды. Внутри меня растет не радость, а ледяной ужас. Я ведь уже давно тут, а в саду не проснулось ни единой почки. Он мертв, и я ничего не могу с этим поделать.

— Фил был прав, — говорю я, и мой голос глухой и чужой. — Я всего лишь самозванка. Вы ждали мага, могущественного волшебника, а я… я всего лишь досадное недоразумение. Технолог пищевого производства из другого мира. Это все были просто совпадения.

— Люба, не надо так, — тут же говорит Нико, обнимая меня крепче.

— Это твой сад! — горячо восклицает Кото.

— Ты его хозяйка! — поддерживает Нинея.

Но я качаю головой. Их слова отскакивают от глухой стены моей неуверенности. Они не понимают, не чувствуют этого разрыва внутри меня.

Вперед робко выходит Танука. Она вся красная от смущения, крутит в руках край своего платья, не решаясь поднять на меня глаза.

— По правде… я должна тебе кое в чем признаться. В тот день, когда вызывали мага, а пришла ты… мы кое-что сделали.

— Не тяни, — прошу я, и в горле пересыхает. — Вы что-то наколдовали?

— Мы заменили сигилл призыва, — выпаливает Танука и зажимает лицо ладонями, словно хочет спрятаться. Ее голос становится приглушенным, пищащим. — Мы сами не верили, что выйдет что-нибудь толковое! Прости, Люба, прости! Ты оказалась в этом мире из-за меня!

Воздух вырывается у меня из легких, но слов нет. Я смотрю на нее, но ничего не понимаю. Какой еще сигилл и при чем тут я?

— А что за сигилл вы подсунули примару? — спокойно, но очень серьезно спрашивает Нико.

Танука выглядывает из-за ладоней, ее глаза полны слез.

— Любовь, — шепчет она. — Мы призвали любовь! Представляешь, что было, когда из портала вышла она и сказала «здравствуйте, я Любовь Соколова»?! Откуда мы могли знать, что где-то людям дают такие имена!

Повисает пауза. Я вижу, как Нико медленно улыбается, как Гела качает головой, но не с упреком, а с нежностью. Как Кела и Вахо переглядываются с пониманием.

— Брось, Тани, — наконец нахожу я силы ответить. — Это куда лучше той работы, на которую я собиралась.

— Да и, мне кажется, не так уж вы и ошиблись, — мягко говорит Гела. — Любовь пришла в этот сад. В сердце Нико. И в нашу семью, что снова стала целой. — Она делает шаг ко мне. — Нет, Люба, ты не самозванка. Ты и есть тот единственный человек, который мог выполнить и условие Тануки, и надежды примара. Тот маг, которого мы ждали, и твоя магия — в сердце.

И в этот миг стена недоверия к самой себе рушится, сметаемая этой простой, оглушительной правдой. Я не ошибка и не самозванка! Каким-то чудом из миллионов миров портал нашел меня, потому что именно меня тут и ждали.

И сад взрывается жизнью.

Сначала это едва уловимое движение на краю зрения. Из-под серого, потрескавшегося пласта земли у моих ног пробивается тонкий, изумрудный росток. Он будто выдыхает в тишину, расправляя два крошечных, нежных листочка.

— Люба, смотри, — тихо, с изумлением говорит Нико, — сад оживает!

Это похоже на волну. Тихий, нарастающий гул, идущий от самой земли. Треск ломающегося сухого плена. Шелест. Зеленый огонь пробегает по черным, безжизненным ветвям яблонь. Они выдыхают, сбрасывая с себя пепельную шелуху, и на глазах на них набухают, лопаются и разворачиваются первые липкие, светло-зеленые листья. Трава под ногами шевелится, как шкура огромного зверя, и из бурой превращается в изумрудную. Воздух наполняется густым, пьянящим ароматом влажной земли, свежей зелени и цветов! Из ниоткуда распускаются бутоны, белые, розовые, синие, заполняя собой каждый закоулок.

Крики восторга, смех, слезы. Кото и Нинея пляшут, обнявшись, Вахо и Кела смотрят на это чудо, не в силах вымолвить ни слова. Гела утирает фартуком слезу, и ее лицо светится тихой, всепонимающей радостью.

Деревья вытягиваются к небу, их кроны густеют и выбрасывают фонтаны цветов. Под ногами ковер из трав поднимается так высоко, что щекочет щиколотки. Виноградные лозы, сухие и ломкие еще минуту назад, оплетают стены дома. И этот взрыв зелени и красок, расходится дальше за ограду, катится по склонам, устремляется вверх, к горам.

— Смотрите, смотрите, вся гора цветет! — пронзительно кричит Нинея, указывая пальцем вверх. — Гора цветет!

Я поднимаю голову и замираю. Гора Рагнахорн, всегда серая, строгая и неприступная, теперь покрыта розовато-белой дымкой, под которой буйно и густо расползается зеленый ковер. Это зрелище такой невероятной, бьющей через край красоты, что слезы снова наворачиваются на глаза.

Сзади меня обнимает Нико, прижимая к своей груди. Рядом стоят Гела, Танука, Кела и Вахо, Кото и Нинея. Салли с детишками. Мои друзья. Моя семья.

Я закрываю глаза и чувствую, как в одном ритме с этой ожившей, ликующей землей бьется мое сердце.

Воздух в кухне прохладный и прозрачный, пахнет ночной свежестью и едва уловимым дымком от остывшего камина. Я стою босиком на прохладном, полированном деревянном полу, упираясь ладонями в широкий подоконник. За стеклом, залитый первыми алыми лучами, высится Рагнахорн. Солнце цепляется за ледяные пики, и они вспыхивают ослепительным золотом, будто гора носит драгоценную корону. Кладу руку на низ живота, где под сердцем уже теплится новая, крошечная жизнь, пока незаметная глазу, но уже изменившая для меня всё.

Сзади раздается тихие шаркающие шаги. Теплые, сильные руки обвивают мою талию, Нико зарывается лицом в мои распущенные волосы и мягко целует затылок.

— Уже не спишь? Мысленно правишь своей лимонадной империей? — его утренний голос низкий, хриплый от сна. — Вчера слышал, как торговцы из Гелиона хвалились, что достали твои лимонады для Златодвора. Уверен, императрица будет от них в восторге.

Я откидываюсь назад, чувствуя под затылком твердое, надежное плечо. Из окна открывается вид на наш сад, залитый утренним светом. Ветви гнутся под тяжестью налившихся плодов.

— Меня гораздо больше радует, что мои лимонады теперь подают в замке Гатри его настоящим владельцам, — поворачиваю голову и целую его в уголок губ. — А я просто любуюсь восходом. Смотри, как ледники вызолотило. А сад? Он просто завален плодами. Думаю, стоит собрать несколько ящиков получше и отправить матушке Софии. Кстати, надо спросить у Салли, может, кто-то из детенышей захочет попутешествовать, а то они просили одну огненную саламандру, говорят, очень уж зимой холодно.

— Да и сейчас уже по ночам прохладно, — Нико наклоняется, легко подхватывает меня и сажает на широкий подоконник. Холод от окна просачивается сквозь тонкую ткань сорочки. Он садится на корточки и щекочет мои босые ступни. Я взвизгиваю и отшатываюсь смеясь. — А ты опять без носков! Гела же тебя связала прекрасные теплые носки, ну что я должен бегать за тобой и натягивать их силой?

— Не люблю носки! В них ноги не дышат! — упрямо трясу головой, пытаясь вырваться.

— А ты попробуй дышать не ногами! — он смеется, и его смех такой заразительный и жизнерадостный, что я не могу не рассмеяться ему в ответ.

В конце концов, он все-таки находит спрятанные под креслом грубые, но невероятно теплые шерстяные носки с традиционным геометрическим узором и с торжествующим видом натягивает их мне на замерзшие пальцы. Тепло разливается по ногам, и я с облегчением вздыхаю. Вообще, он прав, пол по утрам уже совсем холодный, даже не заметила, как ноги замерзли, пока я готовила завтрак.

Едва мы садимся за стол, где уже дымятся чашки с кофе и лежат золотистые лепешки с зеленью, которые я только испекла, как во двор с шумом и гамом ввалилась целая процессия. Танука, сияющая, как всегда, с плетеной корзиной, полной помидоров и баклажанов. Кела с Вахо, который несет огромный глиняный кувшин, наверное, с молоком или мацони.

Воздух мгновенно наполняется смехом и перекрывающими друг друга голосами. Льдинка и компания подросших саламандрят, разбуженные гвалтом, высыпают из-под террасы и, конечно, не могут не поучаствовать в общем переполохе. Я уже почти перестала вздрагивать каждый раз, когда над головой пролетает снежок или в воздухе взрывается очередной залп. Вообще, я даже не могу представить себе дом без Салли и ее малышей.

Завтрак превращается в шумный, веселый пир. И в самом его разгаре я кладу ложку и обвожу всех взглядом. Никогда не знала, как правильно сообщать о таких вещих, и когда, поэтому решаю ничего не выдумывать.

— У нас будет ребенок, — говорю я просто.

На секунду воцаряется тишина, а потом поднимается такой гвалт восторга, что, кажется, с гор посыплется снег и прекрасные золотые ледники уронят свои сияющие короны. Танука визжит и бросается меня обнимать, Кела счастливо улыбается, и даже обычно сдержанный Вахо украдкой вытирает глаза.

Гела, не говоря ни слова, медленно поднимается, подходит ко мне и кладет свою старческую, исчерченную морщинами, но все еще сильную руку мне на живот. Ее прикосновение теплое и почти невесомое.

— Новый побег для вашего сада, — говорит она торжественно.

— Если волшебная сила плодородия Любы распространяется не только на сад, к нашей старости тут будет бегать целая орава малышей, — с редкой для него ухмылкой шутит Вахо, и Кела одобрительно хлопает его по плечу.

Позже, когда страсти немного утихают, Танука присаживается на ступеньку рядом с моим креслом.

— Я так за тебя рада! И… немного завидую, — признается она, глядя куда-то в сторону сада. — Ты нашла и дело, и любовь, и место. А моя жизнь — ферма да виноградник.

Кладу руку на ее плечо, чувствуя под пальцами тонкую шерсть ее платья.

— Ты найдешь. Главное — не бояться пробовать. Помнишь, с чего все началось? С одной маленькой шалости.

Танука поворачивает ко мне задумчивое лицо, и в ее глазах блестит знакомая озорная искорка.

— Может, и мне какую-нибудь сигиллу подменить?.. Шучу! Почти.

После ухода гостей мы с Нико идем прогуляться. Густой и сладкий воздух звенит от жужжания пчел, снующих между цветущими травами. Теперь между старым нектарником и поместьем Таррико проложена вымощенная гладким камнем дорога. Не доходя до старого дома Нико, мы сворачиваем к источнику. Над ним раскинулся зеленым шатром кизил. Тот самый. Рядом бьет источник, заключенный в аккуратный каменный круг, а над ним стоит ажурная беседка, увитая виноградом и клематисом.

Мы садимся на прохладную скамью, и я прижимаюсь к плечу Нико, слушая привычный, умиротворяющий плеск воды.

— Я иногда думаю… а что бы было, если бы Танука не подменила сигилл? — тихо спрашиваю я, глядя на переливающуюся на солнце воду.

Нико обнимает меня крепче, и его губы касаются моих волос.

— К нам бы приехал сердитый маг с бородой до пояса, пытался оживить сад заклинаниями и ворчал на весь мир. А я бы сел на Вихря и умчался далеко-далеко, пока не нашел тебя, — без тени сомнения отвечает он. — Потому что иначе я бы так и не узнал, каково это — дышать полной грудью и любить в полную силу.

Он кладет свою большую, сильную руку поверх моей на моем животе.

— Мы бы не узнали.

* * *

Сумерки опускаются на Ветрогорье мягко, как бархатный полог. Небо на западе пылает багрянцем и золотом, а на востоке уже зажигаются первые, самые смелые звезды. Мы сидим на широких ступенях нашего дома, прижавшись друг к другу. Внизу в долине, зажигаются крошечные огоньки Гарста, будто кто-то рассыпал по бархату ночи пригоршню золотых бусинок. У наших ног, словно верные собаки, устраиваются саламандры. Салли пофыркивает, излучая ровное, спокойное тепло, а Льдинка, свернувшись синим клубком, дремлет посапывая.

И тут я чувствую... Оно едва уловимо, похоже на трепет крыла бабочки — легкое, крошечное шевеление внутри. Замираю, перестав дышать. Потом медленно, очень медленно беру руку Нико. Он вопросительно смотрит на меня, но я не говорю ни слова, лишь прижимаю его ладонь к тому месту, где теперь бьется уже два сердца.

Он все понимает. Без слов. Его пальцы дрожат, а в глазах, отражающих закат, вспыхивает такой яркий, такой безграничный свет, что у меня перехватывает дыхание.

Я больше не Любовь Соколова, пришедшая из другого мира. Я — Люба из Ветрогорья. И мой мир — здесь. В шепоте листьев, в сладости лимонада, в силе рук Нико и в тихом биении маленького сердца. Я пустила здесь корни, и мое древо жизни только начинает расти.