Одной из характерных особенностей римской военной организации доадрианопольского периода была хорошо отлаженная система комплектования армии. Часть рядового состава давало фискальное рекрутирование, которое было возложено главным образом на земледельцев среднего класса, обязанных отправлять на военную службу одного или нескольких из своих колонов. Если землевладельцы не желали расставаться со своими работниками, то они могли выплатить вместо них определенную денежную сумму, так называемое рекрутское золото (aurum tironicum), которая должна была идти в качестве платы рекруту-добровольцу.

Другую часть новобранцев армия получала от определенных категорий населения, для которых военное ремесло считалось обязательным. В первую очередь это были сыновья солдат и ветеранов, которые по достижении шестнадцатилетнего возраста должны были явиться к чиновникам, отвечавшим за поставку рекрутов, и записаться в списки тех подразделений, где проходили службу их отцы (CTh, VII, 1, 11; 22, 7).

Еще одной категорией населения, обязанной отправлять в армию свою молодежь, были различные группы варваров, по собственной воле или принудительно поселенные на римской территории.

В регулярные воинские формирования могли попадать также и чужеземные варвары. Как правило, они были добровольцами и служили на особых условиях. Но в случае победоносно проведенной кампании, при заключении мирного соглашения римляне обычно требовали у побежденного противника определенного количества рекрутов (Amm., R. Gest., XXVIII, 5, 4; XXXI, 10, 17; XVII, 13, 3).

Несмотря на такую многоуровневую систему комплектования, сориентированную главным образом на внутренние человеческие ресурсы, с середины 360-х гг. армия все острее ощущает нехватку необходимых пополнений. Объясняется это, во-первых, тем, что землевладельцам было предпочтительнее выплачивать aurum tironicum, чем лишаться своих колонов, а во-вторых, возрастающим стремлением детей ветеранов уклониться от военной службы, поскольку им было гораздо выгоднее продолжать земледельческую и торговую деятельность, которой занимались, выйдя в отставку, их отцы, нежели становиться солдатами. Сложившаяся ситуация заставляла правительство делать ставку на привлечение в ряды армии чужеземцев (Socr., Hist., IV, 34; Soz., Hist., VI, 37; cр. Amm., R. Gest., XXXI, 4, 4).

Неслучайно в придворных кругах, как на Западе, так и на Востоке утверждается мнение, что варвары были не недолюдьми, которых следовало уничтожать, но необходимым ресурсом, к которому нужно относиться рачительно и мудро. В римской политической теории находит отклик идея, что одна из главных задач хорошего императора — это получение от варваров рекрутов для армии и рабочей силы для обработки земли. Величие Рима отныне определялось не количеством уничтоженных врагов, но милосердием, позволявшим сохранить жизни побежденным и использовать их труд (Symm., Laud. Val., II, 10–17; Them., Or., X, 131). Распространение в правительственных кругах подобных идей способствовало тому, что присутствие варваров на римской территории стало казаться вполне обычным.

Еще одной характерной чертой позднеримской военной организации была централизованная система снабжения армии. Начиная со времени правления Диоклетиана (284–305 гг.) в Римской империи была организована сеть государственных оружейных и ткацких мастерских, обеспечивавших военных необходимым оружием и одеждой.

Задачу обеспечивать армию лошадьми также брало на себя государство. Лошадей изымали у населения, которое облагалось специальным налогом. Не желавшие отдавать своих лошадей выплачивали соответствующую денежную сумму.

Начиная со времен Константина I регулярные вооруженные силы Империи состояли из двух основных категорий войск, имевших различные стратегические задачи: комитатенсов (comitatenses)[1] и лимитанов (limitanei)[2].

Комитатенсы образовывали мобильные армии, задачей которых было как уничтожение неприятеля, прорвавшегося в глубь римских владений, так и совершение походов непосредственно на территорию противника. Мобильные армии имели различный статус: региональные, размещенные в наиболее неспокойных диоцезах[3] (в Галлии, Иллирике, Фракии и на Востоке), и центральная, находившаяся «в присутствии» (in praesenti, или praesentalis), то есть под непосредственным командованием императора. Чтобы отличить комитатенсов центральной (презентальной) армии от комитатенсов региональных армий, первые получили название palatini (дворцовые)[4].

Командующим мобильной армии был офицер в звании магистра (magister)[5]. Ниже его по положению стоял комит военного дела (comes rei militaris). Командиры отдельных подразделений носили звание трибунов.

Пехота мобильных армий состояла из легионов, имевших статус comitatenses или palatinae и палатинских ауксилий (auxilia palatina)[6], которые комплектовались варварами, в основном проживавшими на территории Империи (галлами и германцами). Кавалерию образовывали комитатские (vexillationes comitatenses) или палатинские (vexillationes palatinae) вексилляции[7]. Численность легионов и ауксилий варьировалась от 600 до 1200 человек; вексилляции насчитывали от 350 до 600 всадников.

Структура мобильных подразделений известна плохо. Присутствие в воинской иерархии IV–V вв. званий двусотник (ducenarius) и сотник (centenarius) позволяет предположить, что она имела десятеричную основу. На это же указывает и сообщение Вегеция, согласно которому наименьшим звеном современного ему подразделения был контуберний[8], насчитывавший 10 рядовых солдат и одного caput contubernii, то есть «старшего по палатке» (Veg., Epit., I, 23).

Даже после Адрианопольской битвы мобильные подразделения сохраняли высокую боеспособность и оставались самой надежной частью римских вооруженных сил. К примеру, Зосим прямо называет «главной силой римского войска» (Zos., Hist., V, 45, 1)[9] пять мобильных подразделений (6000 солдат), которые в 409 г. прибыли из Далмации в Италию для борьбы с Аларихом.

Лимитаны, или войска, размещенные в приграничных районах, образовывали другую, не менее важную и многочисленную часть римских вооруженных сил[10]. В доадрианопольский период это были в полном смысле слова боевые подразделения, ни в коей мере не утратившие тот уровень профессионализма, который соответствовал римским традициям. Их главная задача состояла в том, чтобы, опираясь на сеть фортификационных оборонительных структур в зоне лимеса, препятствовать попыткам противника проникнуть в глубь территории Империи. Вместе с тем лимита-ны не были войсками, жестко привязанными к месту своей дислокации. Они могли быть переведены в состав мобильных группировок, получая при этом статус псевдокомитатенсов (pseudocomitatenses), и активно действовать как при проведении оборонительных, так и наступательных операций.

Командование лимитанами было возложено на дуксов (duces) или на комитов лимеса (comites limitis), имевших аналогичные полномочия.

Войска лимитанов состояли из самых различных подразделений. Значительную их часть образовывали легионы, когорты и алы, сформированные еще в I–III вв. Они сохраняли свою традиционную организацию и старые воинские звания, такие как центурион или декурион. Однако на протяжении IV в. их численность существенно снизилась, поэтому легионы лимитанов могли насчитывать 400–700 солдат, когорты — 50-100, а алы около — 300. О структуре и численности других отрядов, появившихся в конце III–IV вв.,[11] мы не имеем никаких представлений.

Положение лимитанов коренным образом меняется в течение первой половины V в.

В новелле Феодосия II (Nov. Th., XXIV, 4), вышедшей в 443 г., лимитаны квалифицируются как «освобожденные от всех налогов» солдаты, обрабатывавшие земельные участки.

Сокращение численности подразделений лимитанов и превращение их в землепашцев привело к тому, что эти войска очень быстро утратили боеспособность и практически ничем не отличались от крестьянской милиции.

Гвардию, на которую возлагалась функция охраны императора, в IV–V вв. образовывали дворцовые схолы (scholae palatinae) по 300 человек в каждой. Поскольку император был прежде всего военным вождем и лично осуществлял руководство армией, то схолы представляли собой элитные, в прямом смысле слова боевые подразделения. Однако после смерти Феодосия I, когда как на Западе, так и на Востоке власть перешла в руки людей, не имевших военного опыта и не покидавших своих столиц, схолы постепенно утрачивают свое значение.

Схолы подчинялись не общеармейскому командованию, а магистру оффиций[12], что наглядно подчеркивает их связь с дворцом и самим императором. Нам известно о шести схолах, существовавших в первой половине V в. в Западной Римской империи и семи в Восточной.

На Западе схолы пережили падение Империи и были распущены только Теодорихом Великим. В Восточной Римской империи они еще долго сохраняли свою боеспособность, поскольку в их состав зачисляли только людей, отличившихся на военной службе. Однако при императоре Зеноне (474–475 гг., 476–491 гг.) это правило было нарушено. «...С этого времени, — пишет Агафий Миринейский, — было допущено и принято, что не только за труды и храбрость, проявленные в сражениях, как бы в виде награды зачислялись достойные, но и совершенно несведущие в военном деле [допускались] не по заслугам, а в виде милости [...] и, наконец, вакансии стали прямо продаваться, так что отнюдь нельзя было желающим зачисляться в это войско каким-нибудь другим образом, кроме уплаты определенного количества денег» (Agath., Hist., V, 15). Такое положение способствовало быстрому превращению схол исключительно в церемониальные войска.

Другим гвардейским формированием был небольшой корпус протекторов, или «защитников божественного тела» (protectores divini lateris). Он был создан еще в III в., с тем чтобы обеспечивать безопасность императора. В следующем столетии протекторы продолжали играть очень важную роль: они образовывали свиту высокопоставленных военачальников и исполняли роль штабных офицеров; из их среды назначали командиров воинских подразделений.

В конце III в. из состава протекторов выделились протекторы-доместики (protectores domestici), или просто доместики (domestici). Неясно, чем различались функции тех и других. Доместики, так же как и протекторы, выполняли обязанности штабных офицеров при высокопоставленных военачальниках (Amm., R. Gest., XV, 5, 22) и по прошествии нескольких лет службы становились командирами воинских отрядов. Однако, учитывая тот факт, что термин domesticus указывал на принадлежность ко двору, основная часть доместиков, вероятно, несла службу непосредственно при императоре: доместики образовывали его личный конвой, несли караулы в его резиденции и выполняли различные ответственные поручения.

В V в. роль протекторов и доместиков становится менее заметной и, так же как и схолы, из боевых подразделений они превращаются в парадные войска.

Вооруженные силы Империи состояли не только из регулярных подразделений армии и отрядов гвардии. Ни один крупный поход римляне не совершали, не заручившись поддержкой пограничных варваров.

С некоторыми из племен заключался специальный договор (foedus), предусматривавший, что в обмен на получаемые субсидии (продовольствие, деньги) они в случае необходимости будут отправлять на помощь римлянам контингенты своих войск, которые получили название федератов (foederati). Общей чертой подобных формирований было то, что они сражались своим оружием, в соответствии со своими обычаями и под командованием своих племенных вождей.

До битвы при Адрианополе отряды федератов были немногочисленны и присоединялись к римской армии, как правило, только если она проводила операции на территории противника. Ситуация существенным образом меняется с конца IV в., когда сначала Грациан (380 г.), а затем и Феодосий I (382 г.) дали разрешение разместиться большому количеству варваров на территориях римских провинций. Вместе с землями новые поселенцы получали также зерно, скот и все необходимое для ведения хозяйства. Именно из этих варваров комплектовались теперь отряды федератов[13].

Хотя боевые качества федератов были весьма низкими[14], уже при Феодосии I они стали играть существенную роль в структуре римских вооруженных сил. Выступая в совместный поход с римлянами, федераты могли образовывать целую армию, численность которой не уступала регулярным войскам (Zos., Hist., IV, 57, 2). Так, против западного императора Евгения Феодосий повел (394 г.) силы, состоявшие из регулярных римских подразделений, а также из 20 000 федератов-готов (lord., Get., 145).

Кроме федератов, как в Восточной, так и в Западной империях правительство активно привлекало на свою службу чужеземных варваров, считавшихся союзниками. Феодосий I для борьбы со своими противниками на Западе вербовал задунайских варваров (Socr., Hist., V, 25). Это положение сохранялось некоторое время и при его сыне — императоре Аркадии (395–408 гг.), когда на римскую службу принимали «северных варваров» (сарматов, аланов и др.) (Claud., Ruf. v. 308–313).

В Западной империи союзные войска в значительной степени также комплектовались из аланов (Claud., Get., v. 580–583). В 408 г. размещенных в Италии союзников было уже не менее 30 000 (Zos., Hist., VI, 35, 6).

Явным признаком разложения старой военной системы стало появление букеллариев (buccellarii), первые сведения о которых относятся к концу IV — началу V в. Название букеллариев происходит от слова buccellatum, род галет, которые составляли часть обычной пищи военных (Olymp., Hist., 11). Букелларии состояли на персональной службе военачальников или имперских чиновников, регулярно оплачивавших их из личных средств. Они всецело зависели от своего господина и приносили ему присягу на верность. Присяга побуждала их мстить за смерть своего повелителя[15]. Это были отборные воины, набиравшиеся из римлян, готов, гуннов, а также из представителей других племен.

Нестабильная ситуация и неспособность центральной власти восстановить порядок привели к тому, что букеллариев стали набирать не только крупные военачальники, но и частные лица, стремившиеся таким образом защитить свои поместья от нападений варваров.

Стремительное разложение регулярной римской армии послужило причиной тому, что во многих областях Западной Римской империи спонтанно образовались отряды территориальной милиции, пытавшиеся бороться своими собственными силами. В начале V в. территориальная милиция появилась в Британии и Арморике. Это привело к тому, что вскоре эти районы стали совершенно независимы от Империи.

.......................

Рис. 2. Тяжеловооруженные пехотинцы конца III — начала IV в.

1 — прорисовка рельефа с триумфальной арки Диоклетиана, изображающего двух солдат конца III — начала IV в., один из которых представлен в кольчуге, другой — в чешуйчатом панцире. Музей Кьярамонти, Ватикан.

2 — реконструкция, сделанная на основе этого рельефа

Рис. 3. Римская кавалерия IV в.

1 — римская панцирная кавалерия (катафракты);

2 — тяжеловооруженный лучник

3 — тяжеловооруженный всадник (скутарий);

4 — легковооруженный лучник

Рис. 4. Эмблемы западных схол в IV–V вв.

Рис. 5. Эмблемы восточных схол в первой половине V в.

Рис. 6. Стилихон. Деталь диптиха из Монцы

Западноримская регулярная армия продолжала существовать на протяжении всего V в. Еще в битве на Каталаунских полях (451 г.) часть сил, собранных Аэцием, несомненно, состояла из римлян. На их способ ведения боя обращает внимание Аттила (lord., Get., 205), отделяя их, таким образом, от вестготов и аланов, выступавших в качестве федератов.

Даже 10 лет спустя структурная крепость западноримской военной организации не была утрачена окончательно, доказательством чему служат крупные победы, которые одерживали армии Майориана (457–461 гг.) и Рицимера. Более того, западноримская армия предпринимала даже широкомасштабные наступательные операции, и если они терпели неудачи, то это было обусловлено причинами, связанными скорее с внутренним напряжением, чем с избранной тактикой или стратегией.

Вместе с тем, недолгое время спустя римская военная организация придет к своему драматическому финалу. Причина этого кроется, однако, не в феномене порчи и разложения регулярной армии, а в вытеснении ее формирований из имперских вооруженных сил контингентами, образованными из чужеродных им элементов. Такая замена шла чрезвычайно быстрыми темпами начиная с конца 370-х гг. и затронула как мобильные, так и пограничные войска.

Моральный шок, потрясший римское общество после адрианопольской катастрофы, и опустошение провинций, дававших наиболее пригодную для военной службы молодежь, усугубили кризисные явления, наметившиеся в системе комплектования армии в предыдущие годы. Выход из создавшегося положения правящие круги увидели в инкорпорировании новых пришельцев в регулярную армию. В принципе, в подобной политике не было ничего инновационного, однако в сложившемся историко-стратегическом контексте, наряду с, несомненно, позитивным эффектом, она имела последствия, на которые никто не рассчитывал.

Уже в конце 370-х гг. рекрутирование варваров стало устоявшейся практикой, необходимость которой ни у кого не вызывала сомнений. Количество рекрутов-варваров, ежегодно попадавших в римскую армию, должно было значительно превышать число новобранцев-провинциалов. Характерно, что в кризисный 379 г. вышел указ Грациана, грозивший смертной казнью всякому землевладельцу, у которого будет обнаружен «чужеземец, пригодный к военной службе или уже поступивший в армию» (CTh, VII, 18, 2). Из текста этого постановления следует, что если какой-либо варвар был поселен на территории Империи, то лишь только для военной службы, а не ради возделывания земли. В 380-е гг. варваризация западной армии достигла такого уровня, что слово «варвар» стало синонимично слову «солдат» (miles) и совершенно вытеснило последнее.

Позитивным результатом варваризации армии стала быстрая адаптация римлянами тактико-технических достижений в военном деле, сделанных гуннами, аланами и (в значительно меньшей степени) готами. Достигнутый прогресс был очевиден самим современникам (Veg., Epit., I, 20). «...Эта часть войска, — передает Вегеций о римской кавалерии, — и по практике упражнений, и по роду оружия, и по высокому качеству лошадей много превосходит прежнюю...» (Veg., Epit., III, 26). Можно также добавить, что только благодаря неисчерпаемым человеческим ресурсам, которые обе империи могли получать от варваров, им удалось выстоять перед чудовищным натиском Аттилы.

Негативным итогом притока большого количества варварских рекрутов в ряды регулярных пехотных подразделений был упадок дисциплины и быстрая деградация системы обучения войск, что естественным образом вело к изменению самих основ римской тактики. Совершение на поле боя в едином строю различных маневров требовало точного выполнения солдатами приказов командиров. Плохо обученные и слабо дисциплинированные бойцы к подобным действиям были не способны. Пехотный строй, прежде напоминавший, по словам римских историков, «несокрушимую стену» (Amm., R. Gest., XVI, 12, 20; ер. Veg., Epit., II, 7), становился рыхлым и не мог выдержать удар атакующего противника. Римская пехота, таким образом, теряла то главное преимущество, которое давало ей возможность одерживать верх над любым врагом. Именно в стремительном угасании мощи тяжелой пехоты видит Вегеций причину военной слабости римлян. «От основания города до времени божественного Грациана, — передает он, — пешее войско было вооружено и панцирями, и шлемами. Но когда с появлением небрежности и стремления к безделью начало прекращаться упражнение в поле, стали считать, что оружие очень тяжело, так как воины стали редко его надевать. Поэтому воины стали требовать от императора сначала относительно панцирей, а затем и шлемов... отказаться. Но в столкновении с готами, когда наши воины шли с незащищенной грудью и (с открытыми) головами, они не раз погибали, истребляемые множеством вражеских стрелков; и даже после стольких поражений, которые привели к разрушению столь больших городов, никто не позаботился вернуть пехотинцам их панцири или их шлемы» (Veg., Epit., I, 20).

Смысл данного пассажа состоит в констатации Вегецием того факта, что современная ему римская пехота перестала быть тяжеловооруженной. Это произошло, очевидно, не в результате лености солдат, а вследствие включения в состав регулярной армии большого количества подразделений, сформированных из слабо романизированных варваров, сражавшихся своим оружием и в привычной для себя манере, то есть без шлемов и панцирей. Количество этих новых отрядов (вероятно, имевших статус ауксилий) в конечном итоге увеличилось настолько, что они стали основным типом пехотного подразделения мобильных армий. Что же касается легионов, которые у Вегеция ассоциируются с тяжеловооруженной пехотой, то, лишенные необходимых пополнений, они быстро сократились численно в результате боевых потерь или естественной убыли личного состава, о чем также сообщает Вегеций: «Части войска и доныне носят название легионов, но вследствие небрежности прежних лет крепкая сила этих легионов уже надломлена» (Veg., Epit., II, 3).

Вегеций неслучайно упоминает Грациана, делая его ответственным за деградацию того рода войска, который всегда представлял главную силу римской армии. Традиция обвиняет Грациана в том, что он «предпочитал старому римскому войску небольшие отряды аланов, которых привлекал на свою службу за очень большие деньги» ([Aur.], Epit., 47, 6). То есть Грациан делал именно то, что несколько десятилетий спустя превратится в устоявшуюся практику, в целесообразности которой уже ни у кого не возникнет сомнений. Вероятно, Грациан создавал из аланов регулярные подразделения. В частности, считается, что им была сформирована палатинская вексилляция Комиты аланы (Comites Aloni)[16].

Однако в 383 г. активное привлечение чужеземцев на римскую службу вызвало возмущение в военной среде и привело к свержению и гибели императора ([Aur.], Epit., 47, 6–7; Zos., Hist., IV, 35)[17].

Уже в начале V в. панцири и шлемы в пехоте носили, по всей видимости, в основном только солдаты гвардейских подразделений, отвечавшие за охрану императорской резиденции. Это привело к тому, что стерлись всякие различия между самими понятиями «тяжелая пехота» (gravis armatura, или armatura) и «легкая пехота» (levis armatura): как утверждает Вегеций, в его эпоху легкая пехота называлась просто armatura (Veg., Epit., II, 15)[18]. Поскольку единственным средством защиты пехотинца стал щит (scutum), то слово «скутат» (scutatus), то есть щитоносец, сделалось синонимом слова «пехотинец» (pedes).

Наступательное вооружение скутата состояло из плюмбаты, метательных копий и меча (Veg., Epit., II, 15). Плюмбата (plumbata), или маттиобарбула (mattiobarbula), представляла собой дротик, имевший посередине древка свинцовое грузило; длина такого оружия была около 50 см; обычно у каждого солдата было по 5 плюмбат, которые носили внутри щитов (Veg., Epit., I, 17). В качестве метательного оружия использовались также бебры (bebrae) — копья германского происхождения (Veg., Epit., I, 20; II, 15); каковы были их особенности — неизвестно. Возможно, они были снабжены особым германским наконечником, имевшим по бокам два расходящихся в стороны зубца; наиболее распространенным типом меча была спата, длина клинка которой варьировалась от 70 до 90 см, ширина — от 5 до 6 см; такие мечи использовались еще в меровинг-ское время и послужили прообразами мечей каролингской эпохи. Скутаты могли образовывать на поле боя правильный боевой порядок в виде фаланги, действовать в рассыпном строю, совершать на противника внезапные нападения или устраивать засады.

В V в. еще более явственно, чем в доадриа-нопольский период обозначилась тенденция использования различных видов бесконтактного оружия. Значительную часть пехотинцев образовывали лучники. Стрельбе из лука Вегеций призывает обучать четвертую или даже третью часть новобранцев (Veg., Epit., I, 15). Кроме луков, по-прежнему широко использовались (возможно, даже больше, чем раньше) небольшие метательные машины: аркубаллисты (арбалеты) и манубаллисты (ручные баллисты)[19] (Veg., Epit., IV, 22). Во времена Вегеция существовали специальные подразделения аркубаллистариев и манубаллистариев.

Другое оружие дальнего боя, которому Вегеций уделяет пристальное внимание — это праща. В IV в. праща редко применялась в полевых условиях и использовалась в основном при обороне или штурме фортификационных сооружений. Однако Вегеций считает, что праща могла принести много пользы и в открытом сражении, а потому настаивает, чтобы пользоваться ей были обучены все новобранцы (Veg., Epit., I, 16).

Кроме пращников (funditores), Вегеций упоминает также фундибулаторов (fundibulatores) — воинов, вооруженных фустибалами (fustibali), или шестами длиной 4 фута (около 120 см), соединенными с пращой (Veg., Epit., III, 14).

К концу IV в. старые подразделения коми-татенсов в значительной степени варваризировались, а новые создавались уже почти исключительно из варваров. Какова была ценность подобных формирований, наглядно показывает пример с несколькими отрядами Гонориаков, набранными около 406 г.: при первой же возможности они перешли на сторону британского узурпатора Константина III, а затем предали и его, присоединившись к вандалам, аланам и свевам и открыв перед ними горные проходы, отделявшие Испанию от Галлии (Oros., Hist., VII, 40, 7; Soz., Hist., IX, 12; ср. Zos., Hist., VI, 5, 1; Greg., Hist., II, 9).

Столь же показательной была ситуация с лимитанами. Сразу же после смерти Грациана поселенные им в Паннонии варвары, воспользовавшись неспокойной ситуацией на границе, подняли восстание, в результате которого эта важнейшая территория была полностью утрачена Империей. Лишь в 427 г. римляне снова смогли восстановить здесь свою власть (Marc., Chron., а. 427)[20].

Не менее катастрофично сложилась ситуация на рейнской границе. К началу V в. римская военная организация прекратила свое существование в провинции Германия Вторая, где остались только гражданские чиновники, а военные полномочия были переданы размещенным здесь варварам, вероятно, салическим франкам. Эта замена произошла в период, последовавший за смертью Валентиниана I (375 г.). И если проводить параллель с поселением варваров в Паннонии, то весьма вероятным будет предположение, что сделана она была Грацианом.

О военной организации Германии Первой данных не сохранилось. Однако обращает на себя внимание тот факт, что последним известным нам римским императором, державшим флот на Рейне, был Валентиниан I (Symm., Laud. Val., I, 28). После него о рейнских эскадрах в источниках нет более никаких упоминаний. Прекращение существования одного из ключевых элементов оборонительной системы рейнской границы вполне определенно указывает на то, что не только Германия Вторая, но и Германия Первая была передана под военный контроль варваров, неспособных поддерживать инфраструктуру, необходимую для деятельности флота[21].

К концу правления Грациана разрушается структура обороны Британии. В 383 г. здесь вспыхнул мятеж Магна Максима. Узурпатор увел с острова все римские войска, в том числе и лимитанов, охранявших вал Адриана. После падения Магна Максима в Британии был размещен новый гарнизон из 10 отрядов (нумеров), однако они заняли позиции южнее вала. Чтобы защитить свои владения от набегов варваров, римляне заключили договоры с вождями скоттов и возложили заботу о защите границы на них. Эта система обороны на некоторое время оказалась достаточно эффективной. О новом вторжении северных варваров мы слышим только в 408 или 409 г. Оно было спровоцировано уходом из Британии последних формирований римского гарнизона, поднявших очередное восстание и провозгласивших императором Константина III (407 г.)[22].

По тем же сценариям развивалась ситуация в Африке, где на некоторых участках африканского лимеса к началу V в. регулярные войска были заменены на поселенцев-варваров (CTh, VII, 15, l).

Тенденция заменять лимитанов различными категориями варваров объясняется прежде всего отсутствием у государства средств, необходимых на поддержание прежних пограничных структур. «В то время, пока стояла Римская империя, — сообщает автор жития Святого Северина[23], — солдаты содержались для охраны границы на общественные деньги. Когда же этот обычай исчез, одновременно исчезли и военные отряды» (V. Sever., XX, 1). Эта же причина вела к тому, что некоторые подразделения лимитанов иногда просто распускались.

В течение V в. Западная Римская империя, подвергаясь все более нараставшему прессингу извне, совершенно утратила контроль над иммиграцией. На бумаге правительство по собственной инициативе принимало племена варваров, выделяя им для проживания заброшенные земли, на практике же оно было совершенно не способно влиять на ситуацию. Этот процесс, сориентированный на дробление единого политико-административного пространства, очень быстро привел к тому, что Западная империя оказалась разделенной на изолированные друг от друга анклавы.

Пытаясь овладеть ситуацией, западное правительство старалось опираться на различные группы новых поселенцев, используя их военные силы для борьбы с другими варварами, что вело к уменьшению роли и значения регулярных войск. Очевидно, уже в конце 420 гг. последние стали образовывать весьма малочисленный компонент западноримских вооруженных сил, который не мог оказывать заметного влияния ни на внутриполитическую ситуацию, складывавшуюся в государстве, ни на общий стратегический контекст эпохи, ни на тактические результаты, достигаемые на поле боя.

Упоминания о регулярных воинских формированиях практически исчезают из эпиграфических источников. Один из последних случаев, когда в надписях фигурируют названия подразделений, датируется 425 годом: речь идет о надписи на Золотых воротах в Константинополе, сообщающей об отправке на запад небольшого контингента из трех отрядов: Корнутов старших (Cornuti seniores), Первых лучников (Primi sagittatii) и Львов младших (Leones iuniores), которые были, вероятно, ранее посланы на помощь восточному императору Феодосию II (408–450 гг.). Этот год принято считать условным концом истории западноримской регулярной армии.

Конечно же, было бы ошибочным утверждать, что начиная с этого момента регулярные армейские части исчезли совершенно. Как отмечалось выше, даже на Каталаунских полях присутствовали отряды, которые можно было считать римскими. Однако не следует забывать, что римляне занимали только левый фланг армии Аэция; вестготы — правый (самый сильный) фланг, а аланы — центр (lord., Get., 197). Таким образом, непосредственно римские подразделения составляли в лучшем случае треть от общего количества противостоящих гуннам войск. Впрочем, и эти формирования в значительной части представляли собой разноплеменные вспомогательные отряды (auxiliares), среди которых Иордан называет франков, сарматов (аланов), армориканцев, литицианов, бургундов, саксов, рипуарских франков, бриттов и другие народы «Кельтики и Германии» (lord., Get., 191).

В 460 г., когда Майориан готовился к войне с вандалами, он заключил союз с готами, занимавшими Галлию, и присоединил «окрестные народы частью силою оружия, частью убеждением» (Prise., Hist., fr. 21). Собранная им армия в итоге практически полностью состояла из отрядов варваров, среди которых Сидоний Аполлинарий упоминает свевов, гуннов, аланов, гетов (готов), бургундов, ругов, остготов, сарматов и других (Sidon. Apoll., Carm. V, v. 364; 474–479).

Регулярные войска, которые государство было уже в состоянии поддерживать только в количестве, весьма ограниченном, существовали даже к моменту падения императорской власти, но оставались рассеянными по территории, разделенной на изолированные пространства, и иногда вербовались новыми варварскими королями.

Более того, некоторые из римских воинских подразделений пережили породившее их государство. Опираясь на какие-то контингенты мобильных войск, дислоцированных в Северной Галлии, магистр Эгидий (456/457465 гг.) смог успешно отразить нападения варваров. Его сын Сиагрий, объявивший себя «царем римлян» (Rex Romanorum), контролировал область между Луарой и Маасом. Он продержался до 486 г., когда был разбит Хлодвигом в битве под Суассоном. Даже еще в VI столетии на службе у франкских королей состояли отряды, которые вели свое происхождение от римских воинских частей. «Их легко можно узнать по номерам тех легионов, в которых в прежнее время они несли военную службу, — пишет Прокопий Кесарийский, — и в бой они идут, неся перед собой те знамена, которые у них были [...]. Они сохранили также римский костюм, как во всем остальном, так и в своей обуви» (Procop., BG, I, 12).

Главным компонентом вооруженных сил Западной Римской империи в последние десятилетия ее существования стали отряды разноплеменных варваров, а ее внешняя и внутренняя политика в значительной степени определялась полководцами варварского (чаще всего германского) происхождения, добивавшимися получения звания магистров армии. Опираясь на федератов и просто наемников (зачастую своих соплеменников), они по собственной воле низлагали и приводили к власти римских императоров. Среди таких военачальников Рицимер, как никто другой до него, использовал пост магистра для достижения корыстных целей и укрепления собственного влияния. С 456 г. он в течение 18 месяцев самостоятельно распоряжался Западной Римской империей, не считая нужным наделять кого-либо императорскими полномочиями. Рицимер мог без всякого труда прекратить формальное существование Западной империи и образовать на ее территории свое собственное королевство. Однако он посчитал, что получит большую выгоду, управляя через назначенного им императора, лишенного на деле какой-либо возможности оказывать реальное влияние на дела государства.

Спустя всего несколько лет после смерти всемогущего магистра ситуация изменилась и сами союзники, «скиры, аланы и другие готские племена», образовывавшие воинские силы Италии, пожелали изменения сложившегося положения: «И настолько за это время военное положение варваров окрепло и пришло в цветущее положение, насколько значение римских воинских сил пало, и под благопристойным именем союза они испытывали на себе тяжелую тиранию со стороны пришлых народов: не говоря уже о том, что последние бесстыдно вымогали у них против их воли многое другое, они в конце концов пожелали, чтобы римляне поделили с ними все земли в Италии» (Proc., BG, I, 1). Во главе варваров встал Одоакр — один из императорских телохранителей, который низложил Ромула Августула и поставил финальную точку в истории Западной Римской империи (476 г.).

Рис. 8. Солдаты современной Вегецию армии

1 — скутат, метающий плюмбату;

2 — легковооруженный конный лучник; 3 — пращник;

4 — фундибулатор; 5 — аркубаллистарий; 6 — пеший лучник;

7 — корнист (музыкант, играющий на корну);

8 — драконарий (носитель значка в виде дракона);

9 — трубач; 10 — скутат, вооруженный бебрами;

11 — камнеметатель; 12 — манубаллистарий

Рис. 9. Аркубаллистарий, пращник и фундибулатор

Рис. 10. Западная Римская империя и варварские королевства в первой половине V в.

В первые годы после битвы при Адрианополе ситуация в восточной части Империи развивалась в том же направлении, что и в западной. Важнейшая задача, стоявшая перед Феодосием I в начале правления, заключалась в восстановлении сил армии, для чего нужно было в самые короткие сроки решить проблему с пополнением ее рядов новыми рекрутами. Прежде всего, Феодосий попытался опереться на внутренние ресурсы, собирая отряды лимитанов, призывая под знамена крестьян и рабочих рудников (Lib., Or., XXIV, 15; Them., Or. XIV, 181b). Одновременно император предпринял строгие меры, направленные против дезертиров, сыновей ветеранов, уклонявшихся от военной службы, и тех, кто калечил себя, не желая идти в армию (CTh, VII, 13, 8; 18, 4; 6; 22, 9).

Однако неудача, постигшая римские войска в 380 г. в результате нового нашествия варваров, продемонстрировала Феодосию невозможность бороться с противником, опираясь исключительно на старые методы комплектования армии: балканские провинции, дававшие основное количество рекрутов, были разорены, регулярные воинские подразделения малочисленны и плохо обучены. В сложившейся ситуации инстинкт к политическому самосохранению заставил императора примириться с действительностью и не столько уничтожать готов, сколько привлекать их на свою сторону и использовать их силу для борьбы с новыми пришельцами (Eunap., Hist., fr. 45, 3; Zos., Hist., IV, 25, 2).

Действуя в соответствии с этим принципом, Феодосий заключил (в 382 г.) с готами мирное соглашение, по которому варвары получили земли для поселения в Нижней Мёзии и Фракии. Договор 382 г. — логическое продолжение политики иммиграции, проводившейся римским правительством в течение продолжительного времени. Данная модель уже была с успехом опробована в конце III — первой половине IV в., поэтому правительство имело все основания рассчитывать на результат, аналогичный тому, который был достигнут ранее. В конечном итоге именно способность Империи интегрировать варваров и использовать их в качестве крестьян, культивировавших заброшенные земли, и в качестве солдат, пополнявших ряды регулярной армии, всегда была одним из ключей, обеспечивавших ее жизнеспособность.

Таким образом действия Феодосия представляются вполне традиционными в контексте позднеримских реалий и показывают, что он руководствовался простыми соображениями целесообразности. Действительно, пытаясь урегулировать отношения с готами, император селил их семьи на государственных землях и вербовал наиболее пригодных из них для военной службы. Вероятно, правящие круги Империи были настроены весьма оптимистично, полагая, что ситуация нормализуется и готский кризис скоро удастся преодолеть.

Договор 382 г. должен был избавить государство от врагов и предоставить ему новые человеческие ресурсы. По всей видимости, договор не предусматривал никаких существенных изменений в юридическом плане, и лишь практическая невозможность выполнения его условий привела к дестабилизации и новым военным столкновениям.

Тем не менее, политика Константинополя дала возможность быстро погасить основные очаги конфликта на Балканах, что позволило Феодосию дважды вмешиваться в дела Запада и в конечном итоге объединить под своей властью всю Империю (394 г.).

Успех Феодосия в борьбе с западными конкурентами был напрямую связан с использованием тех военных ресурсов, которые ему удалось получить от новых поселенцев. Для достижения этого существовало три основных возможности. Готов могли зачислять в качестве рекрутов в регулярные римские подразделения, а готским вождям предоставлять высокие командные посты и значительное денежное содержание. Первое время римское правительство, стремясь ограничить количество автономно существующих отрядов наемников, прибегало именно к такому способу использования военной силы варваров. Этот факт наглядно подтверждается данными эпиграфики. Так, на кладбище в Конкордии, где после победы над западным императором Евгением (394 г.) некоторое время находились войска Феодосия, были обнаружены 7 могильных плит солдат с готскими именами. Все они служили в старых римских подразделениях, изначально никак не связанных с готами.

Однако новых рекрутов оказалось так много, что в некоторых воинских частях их количество стало превышать число уроженцев Империи (Zos., Hist., IV, 30, 1; 45, 3). Поэтому римляне начали создавать из варваров новые подразделения, имевшие характер регулярных. Со всей определенностью можно утверждать, что в правление Феодосия по такому принципу были созданы отряды, носившие названия различных варварских племен, такие как Визы (Visi), Тервинги (Tervingi), Гревтунги (Greuthungi), Австроготы (Austrogothi), Тайфалы (Taifali) и другие. Всего при Феодосии было сформировано не менее 29 подразделений, размещенных на Балканах, в Азии или Египте. Двадцать из них — кавалерийские, и вполне вероятно, что они полностью состояли из варваров.

В 390-е гг. варваризация армии достигла своего апогея. Не только многие воинские части были укомплектованы солдатами-варварами, но даже среди командиров подразделений оставалось мало офицеров-римлян (Amm., R. Gest., XXXI, 16, 8).

В итоге Константинополь столкнулся с новой непрогнозируемой реальностью: количество поселенцев оказалось столь значительным, что они ощутили свою силу и вместо подданных стали противниками, особенно опасными потому, что само правительство Империи вложило оружие в их руки.

Произвол готских солдат по отношению к местному населению и их пренебрежительное отношение к римским солдатам уже в правление Феодосия стали причиной многих кровопролитных конфликтов (Zos., Hist., IV, 30, 4–5; 40, 1–5; Lib., Or., XIX, 22; XX, 14), полностью рассеявших в римском обществе надежды на то, что варваров удастся интегрировать в состав римской армии. Поэтому их поселение и заключенные с ними соглашения стали представляться ошибочными и губительными для Империи.

В 399 г. Синезий в своем трактате «О царстве», посвященном императору Аркадию (395–408 гг.), без всякого стеснения критикует политику Феодосия по отношению к готам. «Твой отец, — пишет Синезий, — помог им оправиться, когда они были побеждены, и сделал из них своих союзников, и посчитал их достойными того, чтобы дать им гражданство, и он роздал часть римских земель тем, у кого еще все руки были в крови» (Syn., De Regno, 14). Синезий призывает императора не полагаться на готов, но придать армии национальный характер, ведь «малейшего предлога достаточно, — утверждает он, — чтобы вооруженные пожелали стать господами граждан и не приученные к войне могли быть вынуждены сражаться с опытными в военном деле» (Syn., De Regno, 19). Варвары должны находиться в крепостном состоянии либо быть изгнанными из Империи, считает Синезий: «Пусть они, или, отложив оружие, как колоны, обрабатывают землю, как это некогда делали мессеняне для лакедемонян, или пусть бегут тем же путем, каким пришли» (Syn., De Regno, 21).

События, ознаменовавшие начало V в., показали константинопольскому правительству, что опасения Синезия были далеко не беспочвенными. Восстание готов, поселенных Феодосием I во Фригии, и измена магистра Гайны (гота по происхождению), поддержавшего восставших, окончательно развеяли иллюзии правящих кругов Империи. В Константинополе осознали, какую опасность представляет собой компактное поселение больших масс варваров на римской территории и какие чересчур драматичные последствия может иметь их бесконтрольное инкорпорирование в состав римской армии.

Показателем кардинальной смены позиции в этом вопросе может стать указ, касающийся большого количества скиров, которых римские войска захватили в 409 г. Правительство приняло решение расселить их небольшими группами по разным удаленным от дунайской границы провинциям (Soz., Hist., IX, 5). Чтобы избежать проникновения скиров в армию, указ освобождал их от конскрипции на двадцатилетний срок (CTh, V, 6, 3). Это постановление показывает, что правительство Восточной Римской империи не рассматривало более варваров как ресурс для пополнения армии.

Важную роль в процессе укрепления военной организации Восточной империи сыграла благоприятная политическая ситуация, сложившаяся в начале V в.: уход готов Алариха с Балканского полуострова в Италию не только избавил Константинополь от необходимости содержать их, но и позволил быстро восстановить военную структуру Иллирика.

Несмотря на то что в V в. готы фактически превратились в военное сословие, в Восточной империи никогда не прекращалось привлечение к военной службе римских подданных, поэтому государство всегда могло переориентироваться на использование собственных человеческих ресурсов. После того как в 488 г. остготы под предводительством Теодориха ушли в Италию, где основали свое королевство, Восточная империя более не подвергалась давлению больших масс варваров, и ее вооруженные силы получили возможность продолжить свое развитие на сохранившем целостность фундаменте позднеримской военной организации, заложенном Диоклетианом и Константином I. Роль готов в армии стала заметно снижаться; во времена Юстиниана I (527–565 гг.) они уже ничем не выделялись среди контингентов варварских народов, состоявших на римской службе. Хотя отдельные офицеры готского происхождения и достигали порой высоких воинских званий, однако главное командование всегда было сосредоточено в руках римлян.

Договор 382 г. позволил Феодосию не только пополнить свою мобильную армию, но и реорганизовать оборонительную систему дунайской границы. Первоначально функции пограничных войск были возложены на готов, закрывших для других племен возможность проникновения на римскую территорию (Zos., Hist., IV, 34, 5–6). Однако уже спустя год на Дунае были восстановлены, по крайней мере частично, прежние пограничные структуры, о чем свидетельствует вновь появившийся на реке флот. Поэтому, когда в 383 г. чужеземные варвары попытались опустошить придунайские земли, они были разбиты магистром Промотом, использовавшим не только сухопутные войска, но и корабли. В 386 г. варвары повторили свою попытку, однако она также оказалась безуспешной (Zos., Hist., IV, 35, 1; 39, 1–3).

В дальнейшем восточное правительство принимало самые решительные меры для создания на Дунае мощной оборонительной системы. Объясняется это главным образом опасной близостью к границе столицы Империи.

Опустошение Иллирика Аларихом потребовало от правительства строительства сети фортификационных сооружений; эти работы велись с 408 г. по 412 г. и носили столь масштабный характер, что к ним привлекались все слои населения (CTh, XI, 17, 4; XV, 1, 49).

В 412 г. вышел указ Феодосия II (408450 гг.), адресованный Константину, магистру армии во Фракии, предписывающий провести реорганизацию флотилий Мёзии и Скифии. Император требовал построить для мизийского лимеса 90 новых кораблей и отремонтировать 10 старых, а для скифского построить 110 новых и отремонтировать 15 старых (CTh, VII, 17, 1). Таким образом, становится ясно, что в начале V в., благодаря энергичным действиям восточного правительства, система обороны дунайской границы, разрушенная в 370-х гг., была полностью восстановлена. Она просуществовала без каких-либо заметных изменений вплоть до 440-х гг., когда снова была частично разрушена в ходе войн с гуннами.

Рис. 11. Солдаты Феодосия. Фрагмент рельефа колонны Феодосия I. Стамбул, Бани Баязида

Рис. 12. Гвардейцы Феодосия I.

Прорисовка изображения на серебряном миссории

Организация вооруженных сил в период правления Юстиниана I концептуально была той же, что и в IV–V вв. Однако это вовсе не означает, что за прошедшее время она оставалась совершенно невосприимчивой для каких-либо модификаций. Напротив, она продемонстрировала достаточно высокую пластичность, чутко реагируя на динамику процессов, происходивших как внутри Империи, так и на внешнем контуре ее границ.

Одно из наиболее важных изменений в военной системе касалось комплектования подразделений регулярной армии личным составом. Отсутствие в Кодексе Юстиниана упоминания о рекрутском золоте (aurum tironicum) свидетельствует, что правительство более не требовало от землевладельцев отправлять на воинскую службу своих колонов. Объясняется это, прежде всего, тем, что в Восточной империи колонат не получил такого широкого развития, как в Западной, и крестьяне часто сами выступали в качестве собственников земли или же как свободные арендаторы.

При Юстиниане власть ориентировалась на привлечение в армию добровольцев из числа подданных Империи. Папирусы VI в., перечисляющие войска, находившиеся в Нильской долине, показывают, что все упомянутые в них солдаты носят либо египетские, либо греко-римские имена — нет ни одного солдата-варвара. В этом отношении характерными представляются слова, с которыми обращается к своим солдатам полководец Герман, напоминая им о благодеяниях, оказанных императором: «Вас, пришедших из деревень с сумой и в одном рваном плаще, он собрал в Визáнтии и сделал такими, что все счастье римского государства находится в ваших руках» (Procop., BV, II, 16, 13).

Как гарнизонные войска, так и подразделения действующей армии часто были укомплектованы в основном сыновьями ветеранов. Принцип наследственной военной службы, утвержденный Константином I, по-прежнему сохранялся, но, в отличие от того, что было в IV столетии, военное происхождение превратилось в привилегию, доказывающую, что рекрут был свободен от каких-либо наследственных повинностей и имел право стать солдатом.

Многолетние непрерывные войны, проводившиеся в период правления Юстиниана, привели к большим потерям в рядах армии, восполнить которые в короткое время было весьма непросто, опираясь исключительно на принцип добровольного комплектования. Поэтому правительство вынуждено было прибегать к принудительному набору, привлекая к службе население недавно возвращенных под власть Империи провинций. Так, после завоевания Велизарием королевства вандалов местные жители должны были образовать подразделения лимитанов, чтобы охранять старую римскую границу (CI, I, 27, 2, 8).

Менее заметными были изменения в снабжении армии. Государство, по крайней мере частично, продолжало обеспечивать войска оружием. Сохранились также и государственные поставки лошадей. Однако соответствующий закон не вошел в Кодекс Юстиниана, поскольку в это время лошадей получали главным образом из императорских доменов, находившихся на территории Малой Азии.

На основании свидетельств источников мы можем выделить несколько различных категорий военнослужащих, образовывавших вооруженные силы Империи в период правления Юстиниана I: солдаты гвардейских подразделений (palatini), солдаты полевой армии (comitatenses), или просто солдаты (milites), которые в греческих источниках обычно называются стратиотами (στρατιώται.), федераты, букелларии, лимитаны и, наконец, союзники. Статус этих групп был различен, и с юридической точки зрения не все они входили в состав армии. К последней, согласно указу от 530 г. (CI, IV, 65, 35, 1), причислялись только солдаты подразделений, размещенных в провинциях под командованием магистров (то есть comitatenses), солдаты гвардейских схол и федераты. В принципе, все эти категории военнослужащих существовали уже в начале V в., поэтому структурно и организационно армия Юстиниана сохраняет прочную и неразрывную связь с той армией, которую принято называть позднеримской[24].

Подразделения комитатенсов были объединены в автономные группировки, называвшиеся по-латински exercitus, или по-гречески στρατός (войско, армия). Каждая такая группировка состояла из кавалерии и пехоты и насчитывала приблизительно 25 000 человек; командовал ей офицер, имевший звание магистра армии (magister militum).

Во времена максимального территориального расширения Империи, потребовавшего реструктуризации ее военной организации, существовало 9 полевых армий (exercitus). Две из них назывались «презентальными» (prae-sentales), другими словами, находившимися в непосредственном распоряжении императора. Ими командовали магистры в присутствии (magistri in praesenti). Остальные семь — это армии Армении, Фракии, Востока, Иллирика, Африки, Италии и Испании. Из них обе презентальные армии, а также армии Фракии, Востока, Иллирика и Африки были образованы уже в IV в.

По своей внутренней структуре полевые армии VI в. заметно отличались от полевых армий предшествующих столетий. Как отмечалось выше, в IV и V веках существовали различные категории полевых подразделений: палатинские войска, из которых формировались презентальные полевые армии, комитатенсы, образовывавшие основной состав региональных полевых армий, и псевдокомитатенсы — бывшие лимитаны, включенные в состав полевых группировок. В VI в. такой дифференциации более не существовало.

Другое важное различие между полевыми войсками VI в. и IV–V вв. касалось типов воинских подразделений. Если в IV и V вв. полевые группировки состояли из легионов, ауксилий и вексилляций, то в VI в. всякие различия между воинскими формированиями исчезли, и все они (как пешие, так и конные) стали называться нумерами (numeri), или аритмами (αριθμοί)[25]. В литературных источниках иногда используются также термины тагма (τάγμα) — строй, отряд, или каталог (κατάλογος) — список (военнообязанных).

Наконец еще одно важное отличие: в VI в. полевые войска состояли главным образом из кавалерийских подразделений.

Стратиоты образовывали войска, теоретически прикрепленные к своей провинции. Если же они оказывались в составе действующих армий, то это происходило во время вооруженного конфликта с непосредственным соседом Империи, например с персами, когда необходимо было быстро собрать вооруженные силы провинции, оказавшейся под угрозой.

Войсками более высокого класса считались федераты. В VI в. федератами стали называть потомков варваров, поселившихся в разное время на землях Восточной Римской империи. Правительству удалось не только удержать под своей властью эти территории, но со временем прочно инкорпорировать отряды пришельцев в структуру регулярной армии.

Преобладающим этническим элементом среди федератов были готы; часть составляли также гунны и аланы; местом их расселения были главным образом территории балканских провинций. Готы, осевшие на Балканах, сохраняли автономию своих военных структур, но подчинялись назначенному правительством комиту федератов (comes foederatorum)[26], который, в свою очередь, находился под командованием у магистра оффиций. В 513 г. один их таких комитов — Виталиан — поднял восстание против императора Анастасия (491–518 гг.), отменившего выплаты федератам. Поэтому, возможно, уже при Анастасии (самое позднее — при Юстиниане I), чтобы не повторять прошлых ошибок, в каждый отряд федератов был введен опцион (optio) — офицер, отвечавший за денежное содержание. Теперь оно выдавалось непосредственно императорским чиновником, а не через племенного вождя или комита.

Условия службы федератов были аналогичны общепринятым; федераты считались римскими солдатами (ρωμαίοι στρατιώται) и имели право носить военный пояс (cingulum) — отличительный знак того, что его обладатель состоял на императорской военной службе. Они образовывали обычные для регулярной армии подразделения, были обучены римским приемам ведения боя, подчинялись римской дисциплине и находились под командой римских офицеров. Земельные наделы федератов, так же как и земельные наделы обычных стратиотов, запрещалось сдавать в аренду, и, так же как и остальные военнослужащие, федераты не могли предлагать свои услуги частным лицам. Единственная, как кажется, особая привилегия, дарованная федератам, состояла в том, что они могли открыто исповедовать свою веру.

Таким образом, различия между воинскими формированиями римлян и федератов были очень несущественными, и римляне могли поступать на службу в подразделения федератов, так же как и последние имели возможность рекрутироваться в любые другие армейские подразделения.

Федераты представляли собой элитные войска, превосходившие по своим боевым качествам комитатенсов. Они составляли резерв, постоянно находившийся в распоряжении правительства, которым оно могло располагать по своему усмотрению и посылать его туда, где в этом возникала необходимость. Кроме того, отряды федератов образовывали гарнизоны нескольких крупных городов, таких как Константинополь и Александрия.

В определенных случаях статус федератов могли получать также и чужеземные варвары. К примеру, Прокопий сообщает, что некоторые из герулов стали римскими солдатами и были зачислены в армию «под именем «федератов»» (Procop., BG, III, 33, 306).

Императорская гвардия при Юстиниане состояла из подразделений протекторов и протекторов-доместиков, дворцовых схол и экскубиторов (excubitores)[27].

Протекторы и доместики, которые были некогда кузницей офицерских кадров, превратились в VI столетии в парадные дворцовые войска, совершенно не связанные с армией. «...Они издревле были не искусны в военных делах, — сообщает Прокопий Кесарийский, — ибо они зачислялись в дворцовое войско единственно ради звания и внешнего блеска» (Procop., HA, XXIV, 24–25).

Аналогичная судьба постигла также и схолы, остававшиеся боевыми подразделениями почти до конца V в. Во времена Юстиниана они совершенно утратили свое былое значение, а их функции ограничивались отныне исключительно охраной дворца (Procop., HA, XXIV, 15). «Они назывались воинами, — пишет о солдатах схол (схолариях) Агафий Миринейский, — и были записаны в военные списки, но большей частью были горожанами, блестяще одетыми, но подбиравшимися только для увеличения достоинства и великолепия императора, когда тот выступал публично» (Agath., Hist., V, 15). Если верить Прокопию, то даже рабы за взятку могли «купить доступ к этой службе» (Procop., HA, XXIV, 18).

Впрочем, несмотря на столь пренебрежительные отзывы современников об этих формированиях, порой им тоже приходилось принимать активное участие в боевых действиях. Схолы, например, участвовали в защите Константинополя от гуннов в 559 г. Кроме того, схоларии и протекторы могли в индивидуальном порядке принимать участие в военных кампаниях. В конечном итоге эффективность этих подразделений во многом зависела от желания каждого конкретного императора привлекать или не привлекать их к поддержке операций армии и в соответствии с этим давать им необходимую подготовку.

Экскубиторы — отряд в 300 человек, созданный в правление императора Зенона — образовывали личный конвой императора, сопровождали его в сражениях и поэтому выполняли основную часть реальных функций, возлагавшихся на гвардию. Во главе экскубиторов стоял комит (comes excubitorum), подчинявшийся непосредственно императору.

Букелларии[28], как и прежде, образовывали гвардию, крупных военачальников. Обычно отряды букеллариев были немногочисленны и насчитывали несколько десятков или сотен солдат. Однако у Велизария — крупнейшего полководца эпохи Юстиниана и одновременно одного из богатейших людей Империи — было 7000 всадников-букеллариев, которых он выставлял «из собственных своих владений» (Procop., BG, III, 1).

Не только военачальники, но и частные лица, имевшие для этого возможность, стремились окружить себя личной гвардией. Юстиниан старался пресекать подобные попытки. «Мы хотим, — провозглашает он в одном из своих указов, — чтобы все в городах и селах были лишены права иметь букеллариев или вооруженных исаврийских рабов» (CI, IX, 12, 10).

Кроме регулярных войск и букеллариев действующие армии всегда имели в своем составе определенное количество союзников, набиравшихся из чужеземных варваров. Основу таких формирований составляли гунны, гепиды, лангобарды, славяне, герулы. Союзники сохраняли свою организацию, были вооружены своим национальным оружием (Procop., BP, II, 25, 27), воевали в соответствии с собственными обычаями и подчинялись собственным командирам. В этом отношении они были подобны федератам IV и V вв.

Тренд, существовавший на протяжении всего юстиниановского правления, заключался в прогрессивной замене войск римского происхождения контингентами наемников-варваров. Если, например, у Велизария в 533 г. было 15 000 солдат, из которых только 1000 были союзниками (600 гуннов и 400 герулов), то под конец войны в Италии Нарсес, сменивший Велизария на посту главнокомандующего, имел в своем распоряжении 5000 герулов, 4000 гепидов, 3000 лангобардов, а также большой отряд гуннов и какое-то количество персов. Такая ситуация была очевидным следствием коллапсирования системы добровольческого комплектования и вела к снижению качества войск в течение всего правления Юстиниана.

Кроме вербовки варваров-добровольцев, при Юстиниане широкое распространение получила практика рекрутирования военнопленных. Обычно пленников, изъявивших желание перейти на римскую службу, не распределяли по уже существовавшим отрядам, а создавали из них новые регулярные подразделения. Так, например, из вандалов были сформированы 5 кавалерийских каталогов (κατάλογοι, ιππικοί), получивших название «Юстиниановы вандалы» ('Ιουστινιανό! Βανδίλοι)[29]. Подобные отряды, вероятно, сохраняли свою собственную военную организацию, вооружение и тактику ведения боя. Их командирами становились соплеменники личного состава подразделения (Procop., ВР, II, 19, 25).

Каков был статус таких солдат, неясно. Возможно, он варьировался в зависимости от обстоятельств, при которых они попадали в плен. Иногда, прежде чем капитулировать, вражеский отряд оговаривал себе определенные привилегии. В таком случае его положение в составе римской армии могло мало чем отличаться от других регулярных формирований. Так, готский гарнизон Урбина сдался Велизарию на условиях, что готы будут подданными императора и станут служить ему на равных правах с римскими солдатами (Procop., BG, II, 19, 173).

Охрана границ по-прежнему возлагалась на отряды лимитанов, находившихся под командованием дуксов. Во времена Юстиниана лимитаны уже мало подходили для участия в боевых действиях. Императорский указ, регламентирующий обустройство отвоеванной у вандалов Северной Африки, предписывает им защищать военные лагеря и приграничные города и одновременно обрабатывать земельные наделы (CI, I, 27, 2, 8). Хотя теоретически, как следует из этого постановления, военные обязанности лимитанов имели приоритет, в действительности последние гораздо больше времени уделяли ведению собственного хозяйства и поэтому представляли собой скорее крестьянскую милицию, чем настоящих солдат.

При Юстиниане основная масса лимита-нов была размещена на восточной границе Империи. Их главная задача состояла в отражении персидских и сарацинских набегов. За свою службу лимитаны получали жалованье. Однако оно выплачивалось им крайне нерегулярно и могло задерживаться на 4–5 лет.

Пренебрежительное отношение правительства к лимитанам со всей очевидностью демонстрирует, насколько низко оно оценивало реальную пользу, которую они могли принести своими действиями. В итоге Юстиниан решил окончательно ликвидировать этот рудимент старой римской военной организации и, как пишет Прокопий, лишил лимитанов «и самого названия войска» (Procop., HA, XXIV, 12–14). В результате упразднения лимитанов восточный лимес прекратил свое существование и как система, и как концепция обороны.

Аналогичные процессы происходили и в других регионах Империи. Попытка Юстиниана восстановить старую оборонительную систему Африки не имела успеха. После того как Велизарий покинул завоеванную провинцию, началось восстание туземных племен, в результате которого малочисленные и плохо подготовленные отряды лимитанов были уничтожены (Procop., BV, II, 8, 21–22; 10, 2). Нет никаких свидетельств в пользу того, что после водворения порядка правительство пыталось восстановить прежнюю систему охраны пограничной территории.

Упраздняя лимитанов на восточной границе, Юстиниан, очевидно, рассчитывал защитить ее цепью различных фортификационных сооружений[30]. При этом, не имея достаточно средств, правительство старалось возлагать оборону городов не столько на гарнизоны регулярной армии, сколько на городское население. С этой целью крепостные стены делились на отдельные участки, каждый из которых защищали жители близлежащего квартала. Этот принцип обеспечивал городу в минуту опасности большое количество защитников, содержание которых ничего не стоило государственной казне (Procop., BP, II, 27, 20; 23; 27, 33–36). Случай, когда восточные города были снабжены гарнизонами, для VI в. скорее исключение, нежели правило.

Иначе развивалась ситуация на дунайской границе. Набеги гуннов, славян и других варваров заставили Юстиниана построить или укрепить большое количество крепостей на правом берегу Дуная, а некоторые возвести на левом. Не только крепости, но и многие города были здесь снабжены гарнизонами, которые не покидали места своей постоянной дислокации вплоть до начала VII в. (Theophilact. Sim., Hist., VII, 3).

Впрочем, все эти меры не давали должного результата: основная часть вооруженных сил Империи была задействована для проведения масштабных наступательных операций, направленных на отвоевание утраченных западных провинций, поэтому войск для надежной обороны границы явным образом не хватало. Компенсируя эту недостачу, правительство рассчитывало сдержать варваров, выплачивая им денежные субсидии. Но подобная политика совершенно не оправдала себя, свидетельством чему служит тотальное опустошение в результате непрекращавшихся вражеских набегов ряда придунайских областей (Procop., BG, III, 33–34).

Численность вооруженных сил Восточной Римской империи прогрессивно сокращалась уже в течение V в. вместе с упразднением большого количества пограничных гарнизонов. В правление Юстиниана I вооруженные силы сократились еще больше. Объясняется это не только потерями, понесенными в войнах, но и нехваткой финансов: армия Юстиниана, в отличие от более раннего периода, в значительной своей части состояла из конницы, а содержание каждого всадника обходилось казне как минимум вдвое дороже, чем пехотинца. К тому же то большое значение, которое придавалось вербовке чужеземцев, опять же накладывало на казну непосильное финансовое бремя.

Поэтому количество войск, имевшихся в наличии у правительства, было явно недостаточным. Слова Агафия, утверждающего (Agath., Hist., V, 13, 7), что в конце правления Юстиниана римская армия насчитывала 150 000 человек, задействованных на многочисленных фронтах, в то время как было необходимо 645 000, не выглядят в данном контексте преувеличением.

Действительно, как показывают наши источники, для осуществления своих грандиозных завоевательных планов Юстиниан мог собирать лишь очень небольшие воинские группировки. Так, во время войны с вандалами под командованием Велизария было всего 5 000 кавалерии и 10 000 пехоты. Во время кампаний в Италии у него было не более 10 000–11 000 солдат. Для защиты Рима, укрепления которого были протяженностью более 16 км, Велизарий смог выставить только 5000 солдат. После отбытия Велизария из Италии готы перешли в наступление, и римское командование, собрав все силы, смогло противопоставить им лишь 12 000 солдат. В конечном итоге ценой величайшего напряжения сил Константинополю удалось собрать и отправить в Италию новую армию, значительная часть которой состояла из навербованных за пределами Империи отрядов варваров. Но даже эта армия не превышала 25 000 человек.

К концу правления Юстиниана воинских сил не хватало не только для того, чтобы продолжать завоевательную политику на западе, но и для того, чтобы защищать свои «исконные» территории. В 559 г. гунны в количестве семи тысяч, не встречая сопротивления, дошли уже до стен Константинополя. Против них император смог выставить лишь 300 уже оставивших службу ветеранов под командованием состарившегося Велизария.

Рис. 13. Восточная Римская империя и варварские королевства в конце V в.

Иерархия воинских званий в период правления Юстиниана оставалась той же, что и в IV–V вв. (CI, XII, 20, 3)[31]. Что касается численности и структуры воинских подразделений, то прямых указаний на этот счет у нас нет. Можно допустить, что они в общих чертах соответствовали той модели, которая описывается в «Стратегиконе», то есть образовывали отряды по 300–400 солдат. Вместе с тем, в трактате неизвестного автора «О стратегии», созданном под конец правления Юстиниана, достаточно подробно описывается организация пехотного формирования. К сожалению, остается непонятным, отражает этот текст современные автору реалии или представляет собой компиляцию из трудов классических греческих авторов.

Согласно утверждению анонима, наименьшей структурной единицей подразделения (как пехотного, так и кавалерийского) был лох (λόχος) — отряд солдат, выстраивающихся на поле боя в колонну по одному. Какова была численность лоха, не указано; вероятно, она могла сильно варьироваться, но не превышала 16 человек. Командиром лоха был лохаг (λοχαγός), стоявший во главе колонны; за лохагом располагался эпистат (επιστάτης) — опытный солдат, не уступавший ему по квалификации и в случае необходимости готовый занять его место; замыкающим лоха был ураг — ветеран, который поддерживал равнение среди солдат и следил, чтобы они не проявляли робости в бою. В случае нападения противника с тыла построение разворачивалось кругом и ураги оказывались в первой шеренге. Поэтому по своим физическим и моральным качествам они не должны были уступать эпистатам (Annon., De re strat., XV, 1).

Два лоха образовывали двойной лох (32 чел.), во главе которого стоял дилохаг; четыре лоха — тетрархию (64 чел.) с тетрархом во главе; две тетрархии — таксиархию (128 чел.) под командованием таксиарха; две таксиар-хии — синтагму (256 чел.), под командованием синтагмарха; две синтагмы — пентокосиархию (512 чел.) под командованием пентакосиарха; две пентакосиархии — хилиархию (1024 чел.) под командованием хилиарха; две хилиархии — мерархию (2048 чел.) под командованием мерарха; две мерархии образовывали фалангархию (4096 чел.), находившуюся под командованием фалангарха.

События, последовавшие за поражением римлян при Адрианополе, определили дальнейшие пути развития основных родов войск римской армии — тяжелой пехоты и кавалерии. Первая переживает стремительный упадок, вторая быстро эволюционирует и впервые в истории античного военного дела становится на полях сражений доминирующей силой.

Появление на территории Империи большого количества варваров, использовавших кавалерийскую тактику ведения боя, вынуждало римское правительство формировать из них новые кавалерийские отряды, увеличивая, таким образом, значение конницы в ущерб пехоте. Значительную часть варваров, попадавших на службу в подразделения регулярной армии, составляли представители тех народов, которые использовали в качестве основного оружия лук, в первую очередь аланы и гунны.

Восприимчивость к военным инновациям неприятеля и умение встраивать их в контекст собственных тактических наработок всегда отличали римскую военную систему и определяли ее жизнеспособность. Поэтому неудивительно, что гуннско-аланские вооружение и способы ведения боя, с которыми римляне познакомились как на полях сражений, так и через посредство наемников, состоявших у них на службе, оказали сильнейшее воздействие на римское военное дело, переживавшее глубокий кризис в поиске новых путей развития.

Результатом этих тесных контактов стало либо исчезновение, либо отход на второстепенные позиции традиционных для позднеимперской армии видов войск: пехоты в том виде, в котором она продолжила свое существование в V в., конных метателей дротиков и катафрактов[32], уступивших свое место гиппотоксотам — конным лучникам, перенявшим вооружение и манеру ведения боя аланов и гуннов. Но в многочисленные заимствования, сделанные у варваров, систематически вносились улучшения, что позволило римлянам превзойти своих учителей.

Главной силой римской кавалерии во времена Юстиниана были облаченные в панцири лучники. Кроме лука наступательное вооружение всадника включало в себя также копье и длинный меч-спату, который был удобен для нанесения рубящего удара и позволял успешно бороться в ближнем бою с неприятельскими пехотинцами.

Качество защитного снаряжения (не только кавалерии, но и пехоты) значительно улучшилось по сравнению с предшествующим периодом. Вообще нужно отметить характерное для эпохи Юстиниана стремление «оградить, прикрыть и защитить все войско, чтобы никто не пострадал от метательных снарядов противника» (Annon., De re strat., XVI, 1).

Защитное вооружение состояло из шлема, кольчуги или ламеллярного панциря и поножей до колен. Сверх того, у всадников были также особые небольшие щиты без рукояти, которые они носили за спиной на ремне (Procop., BP, I, 1, 12–15).

Несмотря на то что различные элементы конского доспеха в римской армии использовались более-менее регулярно уже в IV в., однако они не стали обязательными элементами снаряжения (исключая, возможно, только отряды катафрактов). Эта тенденция сохранялась, очевидно, в VI столетии. Хотя защита коней не получила повсеместного распространения в юстиниановской армии, однако илархам[33], образовывавшим фронт подразделения, предписывалось защищать своих коней железными налобниками, нагрудниками и шейными щитками. Для защиты от трибулов[34] рекомендовалось подбивать копыта коней железными пластинами (Annon., De re strat., XVII, 2)[35].

Вооруженные подобным образом воины были способны соединять стрельбу с ближним боем (в частности, атакуя противника, уже дезорганизованного или теснимого с фланга обходными маневрами). Ко всему прочему, демонстрируя свою тактическую гибкость, всадники могли спешиваться и сражаться в правильном пешем строю (Procop., BG, IV, 35).

Пехота, хотя и играла на поле сражения второстепенную роль, но часто составляла большую часть армии. Как и прежде, она делилась на легкую и тяжелую. В задачу первой входило главным образом ведение перестрелки, а потому легковооруженные пехотинцы, или псилы (ψιλοί), не носили доспехов и использовали бесконтактное оружие: лук, пращу, различные дротики и легкие метательные копья. Во время сражения псилы располагались на флангах или перед фронтом тяжелой пехоты. В последнем случае они действовали особенно эффективно против кавалерии противника и камнями своих пращей ранили и пугали вражеских коней. Если строй тяжеловооруженных пехотинцев был неглубоким, то лучники и пращники выстраивались позади него и пускали свои снаряды по касательной поверх голов впередистоящих бойцов (Agath., Hist., II, 8; Annon., De re strat., XXXV, 6–8).

Тяжелая пехота должна была выдерживать натиск противника и вести рукопашный бой, поэтому предполагается, что по крайней мере солдаты, образующие первые две шеренги боевого построения, имели полный комплект защитного вооружения (Agath., Hist., II, 8).

Всем пехотинцам, стоявшим в первых двух и последней шеренгах, а также в крайнем левом и крайнем правом рядах боевого порядка, предписывалось иметь железные шлемы, панцири и наголенники.

Наибольшее внимание уделялось вооружению лохагов, образовывавших фронт боевого порядка. Их щиты, диаметром не менее 7 пядей (ок. 1,6 м), имели в центре круглый умбон с длинным, около четырех пальцев (8 см) острием, дававшим возможность поражать противника во время рукопашной схватки. С той же целью предписывалось снабжать остриями длиной не менее трех пальцев (6 см) также верхушки шлемов лохагов (Annon., De re strat., XVI, 3).

Панцири надевались поверх толстого поддоспешника, называвшегося в IV в. торакомах (thoracomachus) или субармал (subarmalis). Стратиоты, занимавшие места внутри построения, вместо железных носили панцири и шлемы из войлока и кожи.

Тяжелая пехота образовывала плотный боевой порядок в виде фаланги, первые четыре шеренги которой состояли из солдат, вооруженных копьями. Расстояние между шеренгами в сомкнутой фаланге составляло около одного локтя (44,4 см). Иногда солдаты второй шеренги имели копья такой длины, что они выступали перед фронтом построения на такое же расстояние, что и копья бойцов первой шеренги. Однако обычно предписывалось использовать так называемое «македонское» расположение копий, при котором «копья первой шеренги должны выступать впереди копий второй шеренги настолько, насколько первая шеренга стоит впереди второй, и далее по порядку точно таким же образом вплоть до четвертой шеренги» (Annon., De re strat., XVI, 8). Длина копий — очевидно, не менее 2,5 м — позволяла этим четырем первым шеренгам вести рукопашный бой с противником.

Стратиоты, образовывавшие четыре крайних левых и четыре крайних правых ряда, а также последние четыре шеренги фаланги были вооружены такими же ударными копьями.

Солдаты, находившиеся внутри построения, не могли в ближнем бою достать неприятеля, поэтому их рекомендовалось вооружать более короткими метательными копьями, дротиками или другими видами оружия бесконтактного боя.

Держаться, неподвижно стоять, отражая атаки вражеской кавалерии — такова была одна из наиболее важных тактических задач пехоты; утратив свое доминирующее положение на поле боя, пехота, тем не менее, сохраняла важную, хотя и в основном пассивную роль защитного вала, за которым римская кавалерия могла бы укрыться в случае необходимости и, перестроившись, начать повторное наступление на неприятеля (Procop., BG, I, 28). При условии достаточной тренировки и соответствующего боевого духа тяжелая пехота обладала большим, чем кавалерия, потенциалом к сплоченности и при поддержке лучников, пращников и копьеметателей, могла наносить врагу вред, подчас более ощутимый, чем кавалерия. В случае необходимости пехотинцы могли сражаться верхом (Procop., BG, I, 28).

Таким стал логический итог очередного этапа развития римской военной системы в новых исторических условиях. Возникшая в результате этих процессов армия была достаточно мобильной и эффективной структурой, что наглядно подтверждается результатами, достигнутыми Велизарием и Нарсесом в борьбе с вандалами в Африке или остготами и франками в Италии. Эти успехи базируются на применении комбинированного оружия. Первый из двух полководцев отдавал предпочтение использованию кавалерии, второй полагался на более тесное взаимодействие обоих родов войска.

Преимущества новой римской тактики над тактикой противников Империи наглядно проявились во время войн с готами, сохранявшими те же самые методы ведения боя, какие были у них в IV–V вв. Во время осады королем Витигисом Рима небольшие кавалерийские отряды Велизария постоянно наносили противнику ощутимый урон. «Разница в том, — сообщает Прокопий, — что почти все римляне и их союзники-гунны являются хорошими стрелками из луков верхом, а из готов с этим делом никто не знаком, но их всадники привыкли пользоваться только дротиками и мечами; их же стрелки сражаются пешими и вступают в бой, прикрытые рядами тяжеловооруженных воинов. Поэтому их всадники, если идет не рукопашный бой, не имея чем защищаться против врагов, пользующихся луками, легко ими поражаемые (стрелами), гибнут, а пехотинцы никогда не могут произвести нападения на всадников» (Procop., BG, I, 27).

В 554 г. римская армия под командованием Нарсеса столкнулась у Казилина с большой армией франков. Согласно Агафию Мириней-скому, последние образовали боевой порядок в виде «свиной головы» (συός κεφαλή). «Передняя его часть, которая заканчивалась острием, была плотна и закрыта со всех сторон щитами. Можно сказать, что они своим построением напоминали голову свиньи. Фаланги же с каждой стороны, построенные в глубину по сотням и по лохам и как можно больше протянутые вкось, постепенно отдалялись друг от друга и заканчивались, охватывая большое пространство, так что промежуток между ними оставался пустым и видны были ряды голых спин воинов. Они стояли, отвернувшись друг от друга, чтобы противостоять неприятелю, но сражались в безопасности, прикрытые щитами. А тыл защищали стоящие в противоположном ряду» (Agath., Hist., II, 8)[36].

Нарсес поставил в центре своей армии тяжелую пехоту. А на флангах — конных стрелков. Когда франки пошли в атаку, им удалось прорвать первые шеренги римского боевого порядка. «Тогда Нарсес, повернув незаметно [в сторону неприятеля], удлинив фланги и установив фалангу, как называют тактики, на «переднее загибание», приказал конным стрелкам с обеих сторон поочередно осыпать стрелами спины врагов. Они легко это сделали. Так как варвары были пешими, они, возвышаясь над ними на лошадях, могли легко поражать находящихся в отдалении, растянутых, не могущих защищаться с тыла [...] Франков поражали со всех сторон. Римляне, поставленные на правом крыле, поражали их с этой стороны, а находившиеся на левом крыле — с другой. Так, стрелы неслись попеременно в противоположные стороны и неизменно поражали все стоящее на пути. Варвары оказались не в состоянии ни избежать стрел, ни ясно различать, откуда они несутся. Так как они стояли против римлян и видели только то, что было перед глазами, и сражались врукопашную против стоящих перед ними гоплитов, то всадников-стрелков, расположенных в тылу, не видели и поражались не в грудь, а в спину и не могли понять, откуда их постигла беда. У огромного же большинства не было времени для сомнений, размышлений и недоумений, так как вместе с ударом их постигала смерть. Так как постоянно падали крайние, тотчас открывались спины стоящих внутри, и, так как это происходило беспрерывно, массы врагов весьма быстро стали рассеиваться, истреблялись и уменьшались» (Agath., Hist., II, 9). В результате вся франкская армия, насчитывавшая около 35 000 человек, была истреблена. У римлян, армия которых была вдвое меньшей численности, погибло всего 800 человек.

.......................

Рис. 14. Всадник и пехотинец VI в.

1 — Всадник и пехотинец на плакетке из слоновой кости из Трира;

2 — Реконструкция, сделанная на основе этого изображения

Рис. 15. Седло гуннского типа, получившее распространение в римской армии начиная с V в.

Рис. 16. Солдаты юстиниановской эпохи

1 — тяжеловооруженный конный лучник. На основе описания Прокопия Кесарийского;

2 — тяжеловооруженный пехотинец в мускульном панцире;

3 — тяжеловооруженный римский всадник V–VI вв.;

4 — легковооруженный всадник VI в. из войск, размещенных в Сирии и Палестине;

5 — пехотинцы VI в., один из которых в пластинчатом кожаном панцире, другой в кольчуге

Рис. 17. Тяжеловооруженный пехотинец в мускульном панцире. Прорисовка изображения на мозаике VI в. (Аргос, Греция)

Рис. 18. Юстиниан I в военном облачении.

Фрагмент диптиха Барберини (Лувр, Париж)

Рис. 19. Восточная Римская империя при Юстиниане I

Рис. 20. Схема битвы при Казилине

В числе метательных машин, использовавшихся римлянами во времена Юстиниана, Прокопий упоминает онагры (Procop., BG, I, 21) и дает подробное описание «баллистры», в которой хотелось бы видеть баллисту — торсионную машину, применявшуюся римлянами на протяжении многих столетий. Однако в описании Прокопия баллистра больше походит на крупный станковой арбалет, сходство тем более убедительное, что она была в состоянии посылать стрелы только в горизонтальном направлении (Procop., BG, I, 22). «Эти машины, — сообщает Прокопий, — имеют вид лука; снизу у них выдается, поднимаясь кверху, выдолбленный деревянный рог; он движется свободно и лежит на прямой железной штанге. Когда из этой машины хотят стрелять в неприятелей, то, натягивая при помощи короткого каната, заставляют сгибаться деревянные части, которые являются краями лука, а в ложбинку рога кладут стрелу длиною в половину тех стрел, которые пускаются из обыкновенных луков, толщиною же больше в четыре раза. Перьями, как у обычных стрел, они не снабжены, но вместо перьев у них приделаны тонкие деревянные пластинки, и по внешнему виду они совершенно похожи на стрелу. К ней приделывают острый наконечник, очень большой и соответствующий ее толщине; стоящие по обе стороны при помощи некоторых приспособлений с великим усилием натягивают тетиву, и тогда выдолбленный рог, двигаясь вперед, выкидывается и с такой силой выбрасывает стрелу, что ее полет равняется минимум двойному расстоянию полета стрелы из простого лука, и, попав в дерево или камень, она легко его пробивает. Эта машина названа таким именем потому, что действительно она очень хорошо стреляет («баллей»)». (Procop., BG, I, 21).

О том, какие осадные сооружения использовались в этот период, можно судить по приготовлению готов к штурму Рима, занятого войсками Велизария. В принципе, все они традиционны для античной полиоркетики, например, башни на колесах, построенные вровень со стенами, или приставные лестницы. В числе прочего Прокопий дает также описание тарана, поражающего своими размерами: «Это сооружение таково. Ставят четыре прямых деревянных столба один против другого, совершенно одинаковых. К этим четырем столбам приделывают сверху четыре перекладины (балки) и столько же у основания. Выстроив своего рода маленький четырехугольный домик, они со всех сторон и сверху натягивают на него кожу для того, чтобы эта машина для двигающих ее была легка, а находящиеся внутри были бы в безопасности и по возможности меньше подвергались ударам стрел и копий неприятелей. Внутри этого сооружения сверху вешают поперек другое бревно на свободно двигающихся цепях, стараясь приделать его по возможности в середине сооружения. Край этого бревна делают острым и покрывают толстым железом, как острие стрел и копий, или же делают это железо четырехугольным, как наковальня. Эта машина двигается на четырех колесах, приделанных к каждому столбу, а изнутри ее двигают не меньше пятидесяти человек. Когда эту машину плотно приставят к стене, то, двигая бревно, о котором я упоминал, при помощи какого-то приспособления, отводят его назад, а затем отпускают, ударяя с большой силой в стену. При частых ударах оно очень легко может в том месте, где бьет, раскачать и разрушить стену, от этого данная машина и получила свое название («баран»), так как выдающийся конец бревна обычно бьет, где попало, вроде того, как самцы мелкого скота» (Procop., BG, I, 21).

Защищавшие город римляне использовали так называемых волков[37]: «В воротах же с внешней стороны они поставили «волков», которых они делают следующим образом. Ставят две решетки, идущие от земли до верха укреплений, положив обделанные деревянные брусья одни на другие [накрест], одни прямо, другие поперек, так, чтобы отверстия посередине соединений у обеих решеток совпадали друг с другом. Из каждого соединения выдается острие, совершенно похожее на широкий шип. Поперечные брусья прикрепляют к той и другой решетке, причем верхнюю часть решетки на шарнирах они спускают на половину стены, нижнюю же половину прислоняют к воротам. Когда враги подходят очень близко к воротам, то назначенные для этого люди, взявшись за края верхней решетки, сталкивают ее, и она, внезапно упав на близко подошедших к проходам, легко убивает всех, кого бы она ни захватила» (Procop., BG, I, 21).

Рис. 21. Возможный вариант реконструкции баллистры Прокопия

Уже к концу правления Юстиниана I римская военная система переживала серьезный кризис, самым негативным образом отразившийся на внешнеполитическом положении Империи. Однако, несмотря на возникшие осложнения, из сложившейся ситуации достаточно быстро был найден выход, концепция которого была представлена в «Стратегиконе» — военном трактате, автором которого обычно считают императора Маврикия (582–602 гг.)[38].

Цель создания «Стратегикона» специально оговаривается в предваряющем основной текст введении (Maur., Strat., Praef.), где Маврикий утверждает, что, поскольку состояние вооруженных сил находилось в пренебрежении в течение длительного времени, то даже те, кому надлежит командовать, не знают в достаточной степени своих обязанностей и испытывают всевозможные трудности. Поэтому и возникла необходимость в написании трактата, предназначенного для будущих военачальников.

Таким образом «Стратегикон» говорит не о том, как переустроить римскую армию, но более о том, как рационализировать и упростить ее организацию, укрепляя эффективную цепь командования и формируя, таким образом, класс профессионально подготовленных офицеров[39].

Неслучайно Маврикий излагает собранный им материал языком простым и понятным военным; для этого он часто прибегает к использованию латинских терминов[40], а также разговорных выражений, имевших хождение исключительно в военной среде и не только среди офицерского, но и рядового состава. Стиль, избранный Маврикием, весьма сильно отличает «Стратегикон» от античных греческих военных трактатов, написанных в значительно более изящной манере и использующих по большей части эллинистический терминологический словарь.

Маврикий ничего не говорит о гвардейских подразделениях, уделяя все свое внимание исключительно действующей армии. Основной материал «Стратегикона»[41] посвящен ее структуре, снаряжению, тактическим приемам и проведению военных операций; большое место в трактате отводится практическим советам и рекомендациям, как действовать в той или иной конкретной ситуации.

Во времена Маврикия продолжал действовать старый римский закон, по которому каждый гражданин был обязан государству военной службой. Подданные Империи составляли основную часть армии; максимальный призывной возраст ограничивался 40 годами (Maur., Strat., I, 2).

Обеспечение солдат оружием, существовавшее в Римской империи с конца III в., прекратилось, поэтому каждый новобранец должен был на свои собственные средства приобретать 2 копья, лук и колчан со стрелами; те, кто записывался в кавалерию, приходили со своим конем. Во время службы солдаты вооружались в соответствии с отпускаемым им жалованьем. На свои средства они должны были также содержать слуг и покупать вьючных животных, перевозивших их поклажу, палатки и снаряжение. Впрочем, если у солдат не было такой возможности, то государство должно было предоставить одного слугу и одно вьючное животное на трех или четырех человек (Maur., Strat., I, 2)[42].

Численность армии (στρατός) во время написания «Стратегикона» сильно варьировалась. Армия небольших размеров насчитывала от 2000 до 5000–6000 человек; армия средней численности — до 10 000-12 000 человек; большой считалась армия в 15 00020 000 (Maur., Strat., II, 4; III, 8). Командующим армии был стратиг (στρατηγός).

При любой численности армия делилась на три меры: центр, правый и левый фланги (Maur., Strat., I, 4). Термин «мера» в данном случае имеет обобщающее значение: «часть армии». Вместе с тем у него был и чисто тактический смысл. Мерой называлось самое крупное воинское формирование, насчитывавшее в своих рядах 6000–7000 человек. Мера была основным типом подразделения при проведении военных действий (Maur., Strat., III, 6–9).

Каждая мера имела знамена одного цвета (Maur., Strat., I, 2). Во главе меры стоял мерарх, который был одним из самых главных лиц в армии. Мерарх центральной меры был помощником стратига и назывался гипостратигом (Maur., Strat., I, 3).

Меру образовывали три миры, или друнга (Maur., Strat., I, 3). Численность одной миры составляла 2000–3000 человек (Maur., Strat., I, 4). Отличительным признаком каждой миры были одинакового цвета вымпелы на копьях (Maur., Strat., I, 2). Командовал мирой мирарх (дука, или хилиарх).

Базовым подразделением кавалерии была тагма (τάγμα), или банда (βάνδα), насчитывавшая от 300 до 400 человек (Maur., Strat., I, 4)[43].

Тагма представляла собой самостоятельное тактическое подразделение. Она имела собственное знамя — бандон (βάνδον), которое было ее символом[44]; у солдат каждой тагмы были щиты определенного цвета (Maur., Strat., XII B, 4).

Во главе тагмы стоял офицер, который во времена Маврикия назывался, вероятно, архонтом (αρχών) (Maur., Strat., VII В, 17), хотя Маврикий иногда пользуется для обозначения этого звания старыми латинскими терминами комит или трибун (Maur., Strat., I, 3).

В каждой тагме были три гекатонтархии (сотни) с гекатонтархами во главе. Первый из гекатонтархов имел звание иларха и был помощником архонта (Maur., Strat., I, 3). Низшим звеном тагмы была декархия, которой командовал декарх (Maur., Strat., I, 5; VII В, 17; XII, 1). Численность декархии варьировалась в зависимости от качества подразделения: в элитных отрядах она была меньше, чем в обычных. В тагме было всего 30 декархий. Пентарх был помощником декарха (Maur., Strat., VII В, 11). Замыкал строй декархии тетрарх, или ураг.

Базовым тактическим подразделением пехоты был аритм (который Маврикий также часто называет тагмой); его минимальная численность была 256 человек (Maur., Strat., XII B, 8); командовал им трибун (Maur., Strat., I, 3; XII B, 8). Низшим звеном аритма была лохагия из 16 человек, во главе которой стоял лохаг. Для удобства управления лохагия делилась на 2 контуберния по 8 человек, одним из них руководил непосредственно лохаг, а другим его помощник в звании декарха (Maur., Strat., XII, 9).

Обычное построение аритма представляло собой квадрат, имевший 16 человек по фронту и столько же в глубину. Для того чтобы его образовать, солдаты лохагии выстраивались в колонну по одному. Поскольку контубернии формировались пропорционально из старослужащих солдат и из новобранцев (Maur., Strat., II, 7), то места с 1 по 4 и с 13 по 16 занимали наиболее опытные и сильные бойцы; первыми в контуберниях стояли лохаг и декарх; позади всех — пентархи и ураги (Maur., Strat., I, 3; XII B, 9). Благодаря такому порядку построения, даже в случае угрозы нападения с тыла подразделение могло развернуться и дать противнику адекватный ответ.

Изменяя глубину построения аритма, можно было увеличить его фронт в 2 или в 4 раза; в первом случае каждая лохагия образовывала 2 колонны по 8 человек, а во втором — 4 по 4.

Так же, как и в первой половине VI в., при Маврикии состав армии был неоднороден. Существовало строго определенное различие между элитными подразделениями и подразделениями первой и второй линий.

Главную силу армии составляли элитные меры (έπιλέκτα): букелларии, оптиматы и федераты, а также меры первой боевой линии: вексилларии и иллирийцы. В отличие от времен Юстиниана, в конце VI в. букелларии (βουκελλάριοι.) стали неотъемлемой частью армии. Среди остальных отборных подразделений они были наиболее привилегированными и отличались лучшим вооружением и более роскошной экипировкой (Maur., Strat., I, 2). Букелларии образовывали личный конвой (тагму) стратига и мерархов (Maur., Strat., I, 9). Численность букеллариев была невелика и, очевидно, не превышала 600 всадников.

Федераты (φοιδερατοι), как отмечалось, уже при Юстиниане образовывали лучшие подразделения регулярной армии. При Маврикии они обладали меньшими, чем букелларии, привилегиями, но стояли выше всех остальных элитных формирований.

Оптиматы (όπτιμάτοι) в тексте «Стратегикона» упоминаются обычно после федератов. Это было особое подразделение, командир которого назывался «таксиархом», что было эквивалентно званию мирарха в других подразделениях (Maur., Strat., I, 3).

Первые подразделения оптиматов, возможно, появились еще в 406 г. Согласно Олимпиодору, «оптиматами»[45] назывались предводители варваров, вторгнувшихся в Италию вместе с Радагайсом. Одержав победу над Радагайсом, Стилихон взял в плен 12 000 оптиматов, которых затем зачислил в состав своей армии (Olymp., Hist., 9). Предполагается, что какая-то их часть вместе с семьями была затем поселена в Малой Азии, где в VIII в. была образована фема[46] Оптиматов (θέμα Όπτιμάτων). Вместе с тем известно, что в 570-х гг. правительство Империи, пытаясь восстановить силы армии, пополняло ее ряды большим количеством варваров. Так, Согласно Еваргию Схоластику, император Тиберий II Константин (578–582 гг.) набрал якобы до 150 000 всадников из народов, «живущих как по ту сторону Альп около Рейна, так и по сю сторону» (Evarg., Hist., V, 14). Поэтому представляется весьма вероятным, что именно из них и были сформированы отряды оптиматов Маврикия.

Оптиматы предположительно состояли из готов или лангобардов; они придерживались арианского вероисповедания, вероятно, находились под командованием собственных племенных вождей и сражались своим традиционным оружием[47].

Относительно происхождения вексиллариев и иллирийцев также нет однозначного мнения. Предполагается, что первые связаны с вексилляциями (vexillationes) восточных презентальных армий V в.; вторые — с отрядами кавалерии, которые были сформированы в балканских провинциях еще в III в., а затем были переведены на Восток, получив к своим названиям дополнительный эпитет Illyriciani, указывающий на их отличие от местных воинских формирований. В соответствии с другой точкой зрения, иллирийцы ведут свое происхождение от подразделений, входивших в состав войск магистра армии в Иллирике (magister militum per Illyricum) или же от подразделений, рекрутированных в Иллирике.

Остальные регулярные подразделения считались более слабыми (ασθενή). Они образовывали основную часть армии, в отличие от эпохи Юстиниана, когда действующая армия состояла, как кажется, в основном из элитных отрядов и наемников-варваров.

Во время проведения военных кампаний римскую армию, так же как и ранее, поддерживали контингенты иноземных союзников (συμμαχοι). Союзники подчинялись своим собственным командирам и сражались в соответствии со своими обычаями. Роль союзников заметно снизилась по сравнению с юстиниановским периодом. Более того, в отношении к ним Маврикий проявляет явное недоверие и осторожность. Поэтому он рекомендует собирать союзные отряды из различных народов, чтобы им было «труднее объединиться в злодеянии» (Maur., Strat., VIII B, 17). Если же союзники оказывались соплеменниками врагов, с которыми римлянам предстояло сражаться, то за день до сражения таковых надлежало отправить «под благовидным предлогом» куда-нибудь в другое место. Это делалось ради того, чтобы воспрепятствовать переходу союзников на сторону неприятеля (Maur., Strat., VII А, 15; B, 17). Во время сражения союзников размещали во вспомогательной (второй) линии боевого порядка, чтобы не дать им возможность изучить римские тактические приемы (Maur., Strat., VII В, 4). «Не следует смешивать боевые силы союзников с нашим войском, — пишет Маврикий, — но нужно и их лагерные стоянки, и их передвижения осуществлять обособленно и всегда скрывать от них наш боевой порядок и нашу стратегию, чтобы они, зная эти приемы, в периоды вражды не использовали их против нас» (Maur., Strat., VIII B, 80).

В «Стратегиконе» нет традиционного деления на легкую и тяжелую кавалерию, но описывается некий универсальный тип всадников, способных действовать на поле боя оружием различного типа в зависимости от поставленных тактических задач. Маврикий обозначает их обобщенным термином «кабаларии» (καβαλλάριοι.)[48], поясняя, что это стратиоты, «способные использовать копья или луки» (Maur., Strat., III, 1). Если кабаларии действовали копьями, то они считались «контатами» (κοντάτοι)[49], то есть копейщиками; в том случае, когда они вели стрельбу из луков, они были «токсотами» (τοξόται)[50], или лучниками.

Тип наступательного оружия всадника зависел от места, занимаемого им в строю тагмы: «первый и второй стратиоты в ряду, а также ураг и тот, кто стоит впереди него, должны быть контатами, третий и четвертый — токсотами, а те, что в середине, должны быть вооружены тем оружием, которым они владеют» (Maur., Strat., VII B, 17)[51].

Лук (τόξον, τοξάριον) по-прежнему оставался одним из основных видов наступательного оружия римского всадника, хотя, надо отметить, его роль не была столь же безусловно доминирующей, как и в юстиниановскую эпоху. Дальнобойность луков этого периода можно определить на основании того, что, согласно Маврикию, полет стрелы[52] равнялся расстоянию, занимаемому 150 всадниками, стоящими бок о бок друг с другом (Maur., Strat., II, 4; 13; III, 8); поскольку один всадник занимал в ширину пространство, равное приблизительно трем футам (около 0,89 м)[53], то, следовательно, 150 всадников расположились бы на 133,2 м. В колчане (τοξοφρέτρα) у лучника обычно было 30–40 стрел.

Всадники времен Маврикия были искусными стрелками. Они должны были верхом на коне вести скоростную стрельбу, посылая стрелы вперед, назад, вправо и влево, при этом могли пускать за раз не одну, а сразу две стрелы (Maur., Strat., I, 1).

Кавалерийское копье (κονταριού) «аварского типа» имело посередине ремень, позволявший носить его за спиной (Maur., Strat., I, 1). На копьях были вымпелы из цветной материи, которые нужно было снимать перед сражением (Maur., Strat., I, 2; II, 9). У каждого всадника было по два копья, одно из которых считалось запасным (Maur., Strat., I, 2; II, 5), и, кроме того, небольшой дротик (άκόντιον).

Всадник должен был уметь в случае необходимости быстро выхватить копье из-за спины, а затем так же проворно закинуть его за спину, чтобы достать из налучья лук (Maur., Strat., I, 1).

Несомненно, что все всадники были также вооружены и мечами, хотя Маврикий нигде не упоминает о них.

Защитное вооружение всадников предполагалось одинаковым, независимо от их места в строю. Оно состояло из шлема, шейной пластины, кольчуги (возможно, панциря) и щита[54].

Шлем (κασσίς), вероятно, аналогичный по своей конструкции шлемам юстиниановской эпохи, имел плюмаж или султан, а также особые вымпелы, опускавшиеся вдоль щек солдата (Maur., Strat., I, 2).

Кольчуга (λωρίκιον, ζάβα)[55], длина которой доходила до щиколоток (Maur., Strat., I, 2), была снабжена капюшоном (σκάπλιον), который можно было носить отдельно (Maur., Strat., Х, 1); капюшон надевался поверх шлема.

Шейная пластина (στρογγύλίον), заимствованная у аваров, была, очевидно, металлической; с внутренней стороны ее подбивали шерстью, а снаружи украшали льняной бахромой (Maur., Strat., I, 2).

Кавалерийский щит (σκουταριού, βούκολον) был круглым, сравнительно небольшого размера, диаметром в половину туловища человека (Maur., Strat., VII B, 15). Насколько можно судить из замечаний в тексте трактата, щит не был обязательным элементом вооружения для лучников.

Особое внимание Маврикий уделяет наличию конских доспехов, которые должны были иметь «железные налобники, прикрывавшие переднюю часть головы лошадей, и нагрудники — железные или войлочные, или аварского типа, защищающие грудь и шею лошадей» (Maur., Strat., I, 2). Подобным образом были защищены кони архонтов и других командиров подразделения, а также кони тех кабалариев, которые образовывали в сражении фронт боевого порядка.

Большой интерес представляет сделанное Маврикием описание конской сбруи: «Седла, — пишет он, — должны иметь плотные и широкие попоны и всю надлежащую упряжь; при седлах должны быть также два железных стремени, кожаный мешок, путы для лошадей, седельная сума, в которую в случае необходимости можно было бы поместить провиант для стратиота на три или четыре дня; у лошади на упряжи должны быть четыре султана сзади, один султан на лбу и еще один — под подбородком» (Maur., Strat., I, 2). Здесь принципиально важен факт появления стремени (которое было неизвестно еще в эпоху Юстиниана). Маврикий называет его «скала» (σκάλα), от латинского scalae (лестница, ступеньки[56]) — очевидное указание на то, что стремя лишь недавно стало известно римлянам и для него еще не было придумано специального термина.

Во времена Маврикия тактические приемы кавалерии стали, как никогда прежде, искусны и разнообразны. Кавалерия превратилась в настолько самодовлеющий род войска, что могла действовать на поле боя без поддержки пехоты. Нужно отметить, что на очередном этапе своего существования римская военная система снова продемонстрировала прекрасную способность адаптироваться к внешним вызовам (которая еще долго не исчезнет): тактика римской кавалерии (как и ее вооружение) испытала на себе сильнейшее влияние аваров, которое почти полностью вытеснило влияние гуннов и аланов, имевшее столь большое значение в предыдущий период.

Всадников категорически запрещалось выстраивать в одну линию: «Лишь неопытному человеку, — поясняет Маврикий, — желающему подвергнуть себя очевидной опасности, свойственно во время генеральных кавалерийских сражений без всяких затей выстраивать все войско в одну линию, видимую всем, не оставляя ничего в резерве для различных действий, рассчитанных на неблагоприятный поворот судьбы» (Maur., Strat., II, 1). Если армия состояла только из кавалерийских подразделений и должна была сражаться с конным противником, то Маврикий предписывает образовывать 3 боевые линии: передовую (промахию), вспомогательную (вторую) линию и резерв (Maur., Strat., II, 1; 2). Промахию образовывали две трети армии; Маврикий говорит о трех обособленно стоящих мерах, каждая из которых состояла из трех мир. Фронт каждой миры образовывали 600 всадников. Центральную меру возглавлял гипостратиг.

Глубина построения в каждой мере зависела от качества образовывавших ее подразделений. Федераты, занимавшие центр промахии, имели глубину строя в 8 всадников: 7 стратиотов и 1 слуга; вексилларии, располагавшиеся слева от федератов, имели 7 стратиотов в глубину и иллирийцы, стоявшие от федератов справа, — 8. Обычные тагмы имели глубину в 8, а самые слабые — в 10 всадников (Maur., Strat., II, 6).

На крыльях промахии слева от вексиллариев обычно располагались 2 или 3 отряда войск флангового охранения — плагиофилаков (πλαγιοφύλακα), в то время как справа от иллирийцев становились 1 или 2 отряда лучников — гиперкерастов (υπερκεράσεις), которым надлежало произвести охватный маневр. Плагиофилаки и гиперкерасты должны были держаться рядом с промахией до того момента, пока не приблизится неприятель; после чего первые отходили влево, а вторые вправо на один полет стрелы (Maur., Strat., II, 13).

Вспомогательная линия состояла из 4 мер меньшей численности, чем меры промахии, поскольку они составляли только треть от общей численности армии; меры располагались на расстоянии полета стрелы (ок. 133 м) друг от друга. Слева от центра находилась мера оптиматов, имевшая в глубину 7 всадников: 5 стратиотов и 2 армата — оруженосца (Maur., Strat., I, 3).

Перед началом сражения вспомогательная линия располагалась на расстоянии одной мили от промахии, для того чтобы оставаться незамеченной для врагов. Когда же последние подходили достаточно близко, то она приближалась к промахии на 4 полета стрелы.

Чтобы фронт вспомогательной линии казался неразрывным, в каждом из трех интервалов между ее мерами становилось по одной тагме; чтобы целиком заполнить свободное пространство, они строились в 4 или даже 2 шеренги (Maur., Strat., II, 4).

Стратиг со своей тагмой (букеллариями) занимал место перед центром вспомогательной линии; отсюда он имел возможность наблюдать за ходом сражения и своевременно координировать действия войск (Maur., Strat., II, 16)[57].

Позади левого и правого крыла вспомогательной линии (на расстоянии 1 полета стрелы) располагались две тагмы резерва, или нотофилаки (νωτοφύλακες).

Основополагающий принцип действия римской кавалерии конца VI в. заключался в серии повторяющихся атак, которые должны были деморализовать и расстроить неприятельские боевые порядки. Для проведения их всадники каждой меры делились на 2 категории, имевшие различные тактические задачи: курсоров и дефенсоров. Курсоры[58] были по преимуществу лучниками (Maur., Strat., II, 3) и сражались в свободном боевом порядке; дефенсоры[59] — копейщиками, действовавшими в сплоченном, сомкнутом строю. Курсоры составляли треть личного состава промахии. Две миры (две трети состава), занимавших ее центр, были дефенсорами (Maur., Strat., II, 3).

Атаку начинали курсоры, если им удавалось обратить противника в бегство, то они преследовали его, но не увлекаясь и не отдаляясь от строя дефенсоров более чем на 3–4 полета стрелы (Maur., Strat., XI, 2).

За курсорами следовали дефенсоры, задача которых состояла в том, чтобы защищать курсоров и использовать действие произведенной ими стрельбы для прорыва вражеских боевых порядков.

В том случае, когда противник оказывал упорное сопротивление, курсоры отступали к строю дефенсоров, чтобы перегруппироваться и произвести повторное нападение. Таких атак и контратак могло быть несколько. В течение всей этой фазы сражения вспомогательная линия не ввязывалась в бой и даже не должна была слишком близко подходить к промахии, чтобы случайно не посеять в ее рядах замешательства и не дать повод для бегства. Следя за исходом столкновения, всадники вспомогательной линии могли лишь издавать дружный боевой клич, чтобы поддержать своих и смутить врагов.

Если вдруг оказывалось, что какая-то часть промахии или она вся целиком обращались в бегство, то подразделения, закрывавшие интервалы во вспомогательной линии, отходили к нотофилакам, а через образовавшиеся свободные пространства отступали всадники промахии. Оказавшись в тылу вспомогательной линии, отступившие перестраивались, с тем чтобы вместе с резервами снова вступить в бой и поддержать всадников второй линии, сдерживавших натиск неприятеля.

Тенденция уделять максимальное внимание развитию кавалерии, видеть в этом роде войск главную, чуть ли не единственно необходимую силу на поле боя привела к тому, что к концу VI в. из состава пехотных подразделений почти полностью исчезла категория тяжеловооруженных бойцов, имевших шлемы, кольчуги и поножи. Следуя традиционной схеме, Маврикий делит пехоту на тяжелую и легкую. Однако это деление носит в значительной степени условный характер. Маврикий действительно порой использует термины, применявшиеся в IV в. для обозначения тяжеловооруженного пехотинца: гоплит (δπλίτης) или армат (άρματος), хотя чаще называет пехотинцев, сражавшихся правильным боевым порядком, «скутатами» (σκούτατοι). Из защитного вооружения у скутатов были только щиты и, возможно, шлемы. Маврикий может лишь рекомендовать, чтобы отборные солдаты (επίλεκτοι)[60] и в лучшем случае те, кто образует фронт боевого порядка, имели панцири и наголенники или наколенники[61](Maur., Strat., XII B, 4), допуская при этом, что даже они могли быть лишены этих элементов доспеха (Maur., Strat., XII В, 16, 55).

Таким образом, более корректно будет делить пехоту времени создания «Стратегикона» на линейную, или сражающуюся боевым порядком, состоящим из нескольких выстраивающихся друг за другом боевых линий, и легкую.

Копье — главное наступательное оружие скутата — было, очевидно, достаточно коротким и легким, поскольку его можно было не только использовать в рукопашной схватке, но и метать. Кроме того, скутат мог иметь марзобарбулу (μαρζοβάρβουλα) — дротик со свинцовым грузилом — логический этап эволюции позднеантичной плюмбаты. В отличие от последней, марзобарбула имела более значительные размеры: археологические данные свидетельствуют, что ее длина доходила до метра, а вес — до 350 г. Поэтому носить марзобарбулы внутри щитов было нельзя. Маврикий предписывает хранить их в кожаных футлярах (Maur., Strat., XII B, 2). Чтобы эффективно метать марзобарбулу, солдат должен был сначала положить на землю свое копье.

Каждый скутат имел меч (σπάΟιον) «герульского типа», как пишет Маврикий, не поясняя, однако, каковы были его характерные особенности (Maur., Strat., XII B, 4). В рукопашной схватке меч стал играть более значимую роль, чем это было в IV в., когда его пускали в ход только после того, как ломались копья. Маврикий допускает, что скутаты метали свои копья вместе с марзобарбулами, а затем сражались с неприятелем мечами[62].

Основным элементом защитного вооружения скутатов, как уже отмечалось, был щит; он был намного больше кавалерийского и прикрывал туловище бойца и его ноги до колен (Maur., Strat., XII B, 4; 16). В каждом аритме все щиты были одинакового цвета.

О шлемах пехотинцев Маврикий сообщает лишь, что они были «с небольшими султанами и фламулами на верхней части» (Maur., Strat., XII B, 4). За отсутствием конкретных данных можно лишь предположить, что эти шлемы не очень сильно отличались от тех, которые использовались римлянами в предыдущую эпоху, возможно, еще в IV–V вв.

Панцири или, вероятнее всего, кольчуги, которые могли использовать скутаты, были более короткими, чем кольчуги всадников и доходили только до середины бедра. Наконец, к комплексу защитного снаряжения добавлялись еще наголенники (περικνήμιδες), которые были как железными, так и деревянными (Maur., Strat., XII B, 5).

Легковооруженная пехота состояла из токсотов (τοξόται), или лучников, и аконтистов (άκοντισταί), или дротикометателей. Для всех них Маврикий использует обобщенное название псилы (ψιλοί).

Маврикий обращает особое внимание (Maur., Strat., XII B, 3) на то, что лучников обучали скоростной стрельбе по копью, а также скоростной стрельбе со щитом: скорострельность в бою ценилась гораздо больше точности. Ливень стрел, обрушивавшийся на врага, мог произвести сильный психологический эффект и заставить противника обратиться в бегство, даже если его реальные потери были невелики.

Те, кто не умел стрелять из луков, должны были метать дротики. Пехотинцы использовали 2 вида дротиков: маленький, аналогичный тому, который был у всадников, и большой — беритту (βηρύττα) или же дротик «склавинского типа» (Maur., Strat., XII B, 5).

Кроме луков и дротиков, у псилов были также марзобарбулы и пращи. Из защитного вооружения у них имелись только небольшие щиты (Maur., Strat., XII B, 5).

Тактические приемы пехоты, описанные в «Стратегиконе», во многом аналогичны тем, к которым на полях сражений прибегали уже в IV в.[63] Скутаты выстраивались фалангой; токсоты размещались в середине их боевого порядка из расчета 1 к 4 либо 1 к 1, а иногда между фалангой и кавалерией (Maur., Strat., XII B, 5); аконтисты располагались позади или на флангах строя скутатов; пращники — только на флангах. Легкая пехота никогда не становилась перед фронтом скутатов.

Одной из наиболее важных модификаций фаланги скутатов был фульк (fulcum) — боевой порядок, который необходимо было образовать при сближении с противником, если существовала вероятность того, что он будет вести обстрел из луков. По соответствующей команде (Ad fulcum!)[64], подававшейся на расстоянии одного полета стрелы от неприятеля, солдаты первой шеренги сдвигали свои щиты так, что их края соприкасались друг с другом; те, кто стоял во второй шеренге, поднимали щиты над их головами, образуя защитный навес. Скутаты продолжали медленное движение вперед, в то время как лучники, находившиеся внутри формации, непрерывно пускали стрелы поверх их голов (Maur., XII В, 16, 23–24).

Фульк позволял подойти к вражескому строю, минимизировав свои потери, после чего сами скутаты пускали в дело имевшееся у них метательное оружие (марзобарбулы, дротики, а если их не было — копья) и сражались врукопашную, сохраняя компактный боевой порядок. Скутаты не должны были преследовать врага, когда тот обращался в бегство (Maur., XII В, 16, 39–50).

Фульк, создававшийся для отражения кавалерийской атаки, пребывал в статичном положении. Для того чтобы образовать такое построение, скутаты первой шеренги опускались на колени и прикрывались щитами; свои копья они упирали тупыми концами в землю и выставляли вперед; скутаты второй шеренги пригибались, оперев щиты на щиты тех, что были впереди; и выставляли копья вперед, также воткнув их тупыми концами в землю. Солдаты третьей шеренги в свою очередь смыкали свои щиты со щитами солдат второй. Когда вражеские всадники вплотную атаковали такое построение, скутаты в третьей шеренге держали копья над своими головами и стеной, образованной из щитов. Благодаря тому что солдаты первых трех шеренг находились друг от друга на очень незначительном расстоянии, то они действовали, как будто образовывая единую боевую линию, и бойцы, стоявшие в третьей шеренге, могли свободно поражать неприятелей, нанося им неожиданные удары копьями. Солдаты четвертого ряда, не имевшие возможности сражаться врукопашную, метали свои марзобарбулы, дротики и копья над головами впереди стоявших товарищей и занимали места тех, кто погибал в бою.

Рис. 23. Движущийся фульк

Рис. 24. «Статичный» фульк. Вид сбоку

Рис. 25. «Статичный» фульк. Вид спереди

Свидетельством общего упадка пехоты стало не только резкое сокращение количества тяжеловооруженных бойцов, но и исчезновение автономных отрядов баллистариев — солдат, вооруженных легкими метательными машинами (аркубаллистами, манубаллистами) или обслуживавших баллисты на колесах (карробаллисты). В IV в. — первой половине V в. такие подразделения, в основном имевшие статус мобильных легионов, образовывали особый род войск. Но уже к концу V в. всякие сведения о них пропадают. Маврикий, правда, сообщает о телегах, везущих «баллистры» (βαλλιστροφόρους άμαξας), которые могли поворачиваться «в обе стороны» (Maur., Strat., XII B, 6), но эти машины предназначались не для участия в полевом сражении, а лишь для защиты обоза, когда армия совершала переход (Maur., Strat., XII B, 18). Очевидно, те же самые машины можно было размещать и на речных судах, чтобы вести обстрел вражеского берега (Maur., Strat., XII В, 21).

Однако в перечне элементов вооружения псилов Маврикий упоминает некое устройство, называемое им «соленарием» (σωληνάριου), в котором некоторые исследователи хотят видеть машину, аналогичную арбалету. Согласно утверждению Маврикия, у каждого лучника, кроме лука и колчана с большими стрелами, в наличии были также «деревянные соленарии с малыми стрелами и малыми колчанами, с помощью которых ведется обстрел с дальней дистанции из луков, беспокоящий врагов» (Maur., Strat., XII В, 5). Впрочем, нельзя не заметить, что не имеет смысла вооружать одного и того же человека луком и арбалетом: от подобного громоздкого снаряжения было бы мало пользы, поскольку оно мешало бы солдату эффективно использовать какой-либо из этих видов оружия по отдельности. Можно также добавить, что солдат, не имевших луков, Маврикий рекомендует вооружать различными видами дротиков, ничего не говоря о соленариях, что было бы странным, если видеть в последних полноценные метательные машины. Поэтому соленарий мог быть только приспособлением, при помощи которого из лука пускались стрелы небольшой длины. Вероятно, он имел форму трубки[65] с прорезью для тетивы. Использование соленария позволяло значительно увеличить дальность стрельбы, так как короткие стрелы обладали меньшей массой и лучшими аэродинамическими характеристиками по сравнению со стрелами обычной длины[66].

Рис. 26. Схема стрельбы из лука с использованием предполагаемого соленария

Что касается осадной артиллерии, то в конце VI в. она, по-видимому, оставалась на достаточно высоком уровне и обладала всем классическим набором средств. Кроме стрелометных баллистр, римляне использовали «камнеметы» (πετροβόλοι), как их называет Маврикий, которые, вероятно, были давно и хорошо известными онаграми. Так же как и в IV в., эти машины применялись для разрушения или поджога вражеских фортификаций. В последнем случае из онагров бросали так называемые хузии (χουζια)[67] — горшки, заполненные горючей смесью (Maur., Strat., X, 1). Камнеметы (онагры) с успехом применялись также для разрушения вражеских штурмовых приспособлений, например передвижных башен (Maur., Strat., X, 3).

Перед началом решительного штурма неприятельских укреплений римляне сначала старались отвлечь внимание противника, для чего забрасывали его с различных удобных позиций хузиями и зажигательными стрелами. При удачном стечении обстоятельств в тылу у противника мог вспыхнуть пожар, и, пока защитники были заняты его тушением, атаковавшие поднимались на стены, используя приставные лестницы (σκάλαι).

Если первый натиск не приносил успеха, то прибегали к традиционным и имевшим многовековую историю способам проникнуть внутрь вражеской фортификации: возводили насыпи, пускали в действие тараны и метательные машины, устраивали подкопы (Maur., Strat., X, 1).

Противники римлян (прежде всего, персы) также обладали всеми необходимыми средствами для ведения осадной войны. Поэтому Маврикий уделяет большое внимание подготовке городов к осаде и различным средствам, которые можно было противопоставить атакующему неприятелю. Чтобы предохранить стены от действия камнеметов, необходимо было на брустверах с внешней стороны вывесить на веревках, перекинутых через деревянные колья, толстые шерстяные полотнища (κιλίκια). Чтобы нейтрализовать действие таранов, использовали тюфяки и мешки, набитые мякиной или песком, которыми закрывали стены или ворота в том месте, где должна была наносить удар таранная балка. Сверху на тараны и другие осадные сооружения противника лили горящую смолу, сбрасывали на цепях большие камни, которые затем снова поднимали с помощью противовесов.

Если противник строил подвижную башню, то против нее надлежало использовать зажигательные снаряды, обстреливать ее из мощных камнеметов, возвести внутри города насыпь или башню такой высоты, чтобы она была вровень с неприятельской (Maur., Strat., X, 3). В принципе, практически все рекомендации Маврикия повторяют установки, которые дают в своих трактатах Эней и Вегеций, а то, что они действительно были опробованы на практике в достаточно позднее время, подтверждается детальными описаниями Аммиана Марцеллина.