Нуайонский и Камбрейский договоры, заключенные соответственно в 1516 и 1517 гг., рассматривались почти как европейская хартия, и, казалось, они обеспечат мир в христианском мире. Поэтому, как только они были подписаны, вновь стали выдвигаться планы крестового похода.

Селим I, царствовавший с 1512 по 1520 гг., победил персов, завоевал долину Евфрата, Сирию, Палестину и Египет; в то же время в Алжире обосновались корсары Арудж и Хайраддин Барбаросса, признавшие его сюзеренитет. Эти события стали самыми важными после взятия Константинополя: завоевание Египта перекрывало [европейцам] путь на Дальний Восток, завоевание Алжира отдавало в руки османов Западную Африку, продвижение последних на Дунае приближало их к центру Европы. Так Полумесяц продолжал постепенно расширяться и увеличиваться.

В Италии, Риме, Флоренции и особенно в Венеции, с одной стороны, тревожились за свои торговые интересы, с другой — ощущали нависающую угрозу. В Германии не прекращали говорить о войне с османами, но либо император отвлекался на достижение личных политических целей, либо рейхстаги ограничивались сетованиями и обещаниями, не обязывавшими их раскошелиться. Испания почти в одиночестве вступила в борьбу [с мусульманами], но повела ее скорей против своих старых врагов, африканских мавров, чем против новых противников Европы — турок. Несмотря на провал в 1516 г. экспедиции против Алжира, которую возглавлял Хименес, в Средиземном море она еще продолжалась и в 1519, и в 1520 гг. Франциск I Валуа, по примеру Людовика XII, поддерживал связь с родосскими рыцарями. В 1516 г. Прежан де Биду с франко-генуэзской эскадрой в двадцать четыре корабля атаковал Бизерту, но без особого успеха; в 1518 г. он пришел на помощь Родосу, которому угрожали турки.

В этих предприятиях более или менее непосредственное участие принимал и [римский папа] Лев Х Медичи. Свидание в Болонье вселило в него веру во Франциска I, которого, казалось, вдохновляет рвение прозелита и который писал: «С тех пор, как по милости Бога я обрел корону Франции, и даже ранее, моя истинная и природная склонность заключалась и по-прежнему заключается в том, чтобы без хитрости и без притворства применить свои силу и молодость для ведения войны за честь Бога, нашего Спасителя, за Его почитание, против врагов веры в Него».

Поэтому 13 марта 1518 г. папа объявил общий крестовый поход[1], предложив всем христианским государствам заключить меж собой перемирие на пять лет. Максимилиан I Габсбург, который в качестве императора должен был стать главнокомандующим европейских армий, 1 августа получил освященный доспех. «Глаза всех христиан, — сказал легат, вручая ему этот доспех на рейхстаге в Аугсбурге, — устремлены на тебя, все надеются, что ты возложишь руку на свой меч, все знают, что ты поднимешь его против врагов Господа». Легат призвал немцев объединиться ради защиты Германии и всего христианского мира. После переговоров с Генрихом VIII Английским и с Карлом Австрийским в 1519 г. была основана Священная лига, «ne lupus ille rapax, Turcus, quærens quem devoret, possit сhristianum gregem impetere»[2]. Но это была одна видимость: «Из всех этих встреч и решений об объявлении войны туркам, — пишет Баррийон, — не вышло никакого толку. Кто этого добивался? Nescio: Deus seit. Miser est Papa, Imperator, Rex, vel Princeps apud quem... Verba reticentur»[3].

Дело в том, что рвение монархов было всего лишь показным, а народы крестовый поход не интересовал. В самом деле, Аугсбургский рейхстаг выказал себя очень строптивым, а испанские кортесы в Кастилии отказали в запрошенных субсидиях. Все слишком хорошо знали по опыту, что любые подобные проекты выливаются в сбор налогов, поступления от которого никогда не используются по объявленному назначению.

Впрочем, смерть императора Максимилиана в январе 1519 г. и выборы в Священной Римской империи принесли Европе совсем иные заботы.

Франциск и Карл Австрийский обратились к идее крестового похода лишь потому, что она давала им возможность представить в выгодном свете свои кандидатуры. Тем не менее эта идея по-прежнему носилась в воздухе. К ней будут возвращаться в течение всего шестнадцатого века.

Максимилиану I в 1518 г. не было и шестидесяти, но все же его смерти ожидали и его окружение, и он сам.

Мы уже писали[4], что в конце 1516 г. «к королю (Франциску I) прибыл граф Франц фон Зиккинген из страны Германии, коего считали подходящим человеком, чтобы набрать воинов в оной стране, каковой обещал означенному государю содействовать всеми силами тому, чтобы оный государь был избран императором, как только императорский престол освободится, и торжественно обязался это сделать. За это оный государь обещал ему ежегодно платить крупную пенсию».

Германию в то время очень тревожили начало восстания Лютера против церкви и ненависть, какую возбуждали в мелком дворянстве и в народе кампании против светских и церковных князей. Это были времена рыцарей — разбойников и одновременно поборников справедливости; по всей долине Рейна бушевали частные войны. Гёц фон Берлихинген и Франц фон Зиккинген при поддержке герцога Вюртембергского и пфальцграфа Рейнского напали на ландграфа Гессенского и на имперский город Вормс, притом что Максимилиан был не в состоянии защитить жертв агрессии.

Борьба за империю между Франциском и Карлом завязалась задолго до смерти Максимилиана[5], и поначалу французский король вел себя решительней, чем его соперник. Он сразу же обратился к курфюрстам[6]. 17 августа 1517 г. его пообещал поддержать всей своей мощью Иоахим Бранденбургский; 27 сентября отдать свой голос обязался архиепископ Майнцский; курфюрст Трирский и пфальцграф Рейнский казались весьма к нему расположенными; герцог Антуан Лотарингский, Робер де Ла Марк, герцоги Гельдернский, Брауншвейг-Люнебургский, Гольштейнский, Франц фон Зиккинген и огромное множество мелких рейнских сеньоров получали от Франции денежное содержание. Карл Габсбург как будто колебался, хотя в августе 1517 г. сообщил о намерении выдвинуть свою кандидатуру своему деду, Максимилиану, который ему в ответ написал 18 мая 1518 г.: «А что касается вашего желания, чтобы вас произвели в римские короли, то мы уже снеслись с курфюрстами и надеемся, что вам удастся осуществить свое желание и намерение»; однако он добавлял, что французы прибегают к «ужасным приемам», и настаивал на необходимости не ограничиваться обещаниями и платить звонкой монетой, как это делает соперник.

На рейхстаге в Аугсбурге в августе 1518 г. курфюрсты Майнцский, Кёльнский, Бранденбургский, Чешский и пфальцграф объявили себя сторонниками Карла, что обошлось императору в 450 тысяч золотых франков, помимо уже сделанных затрат, доходивших до 75 тысяч золотых экю, но действия Максимилиана не могли оказать немедленного эффекта из-за одной правовой проблемы. Поскольку он не получил императорской короны от верховного понтифика, он теоретически оставался римским королем, и, следовательно, на этом основании сами выборы не объявлялись. Он еще вел на этот предмет переговоры с курфюрстами, когда скоропостижно умер 12 января 1519 г.

Немедленно опять начались и активизировались все интриги. Франциск I вновь преисполнился надежды вернуть на свою сторону курфюрстов, покинувших его, изъявляя готовность предоставить им «все, что они попросят». Он послал в Лотарингию адмирала Бонниве, сеньора д'Орваля, губернатора Шампани, и Шарля Гийяра, председателя Парижского парламента, дав им полномочия «принимать все обязательства и делать, говорить, исполнять все, что будет уместным и необходимым». Для оплаты расходов создавали новые должности, брали займы, прибегли к отчуждению части домена. Французы «бросали туда деньги горстями». К марту Франциск I как будто заручился поддержкой Иоахима Бранденбургского, «насытив» его золотом и посулами, архиепископа Майнцского и пфальцграфа, которые дорого взяли за возвращение на французскую сторону. Иоахим получил пожизненную пенсию в сорок тысяч талеров, а его сын — в двадцать тысяч; последний должен был жениться на Рене Французской с приданым в двести тысяч талеров и занять должность наместника французского короля в Германии; архиепископ Майнцский добился дара в сто двадцать тысяч флоринов и аннуитета в десять тысяч. Благосклонно о французской кандидатуре высказался папа. Поддержка со стороны швейцарцев и английского короля казалась обеспеченной.

Карл Габсбург, король Испании, находился в невыгодном положении из-за удаленности от места действия, но, возможно, он от этого выиграл, меньше скомпрометировав себя. Впрочем, его дела энергично и умело вели его тетка Маргарита Австрийская, граф Нассау, кардинал Гурк-ский, Максимилиан ван Берген и масса более или менее безвестных агентов. Однако Маргарита, смущенная первыми дипломатическими успехами Франциска I и сопротивлением, какое оказали некоторые князья, некоторое время колебалась и даже подумывала выдвинуть кандидатуру Фердинанда, младшего брата Карла, «в случае если оные курфюрсты пожелают избрать скорей его, нежели вас или означенного короля Франции». Но, как видно, Карл до того времени лишь изображал неуверенность, а не испытывал ее на самом деле, потому что очень резко возразил, поблагодарив при этом тетку за добрые намерения. Он заявил, что желает как можно больше «благ, чести и успехов своему брату», но тем не менее, учитывая «хлопоты и старания», уже предпринятые ради него, «намерен продолжать добиваться избрания самого себя, ничего не жалея и отдавая ради этого все силы».

Однако и французский, и испанский короли чувствовали, что надо обратиться к общественному мнению в Германии, и распространили свои манифесты. Франциск I пообещал немцам победы своего флота над турками в левантийских морях. Он велел канцлеру Дюпра написать епископу Бранденбургскому:

Карл не остался в долгу: он напомнил, что его предок, король Арагона, сражался с неверными, и заявил, что «его истинное намерение — питать и умиротворять весь христианский мир и полностью направить всю свою силу и мощь на проникновение, сохранение и распространение веры». Он добавил, что «не принадлежи он воистину по роду и племени к германскому народу», он не чаял бы власти над империей, но курфюрстам «вполне известно, что его истинный корень и первый цвет его знатности произрастает из Австрийского дома, которому он ныне истинный наследник и преемник». Пусть назначат его, и свобода германского народа, «как в духовном, так и в мирском отношениях, не только сохранится, но и приумножится». Кроме того, проповедовали (с амвонов), что «если бы императором стал король Франции, он пожелал бы держать немцев в таком подчинении, в каком держит французов, и стричь их, как ему заблагорассудится».

Последние утверждения имели тем больше шансов быть принятыми на веру, что Франциск I не всегда выказывал себя очень ловким; возможно, он слишком во всеуслышание заявлял, что решился «действовать при помощи денег и силы, если не получится добиться своего полюбовно». Самоуверенная молодежь, окружавшая его, презирала немцев, из которых была знакома разве что с курфюрстами, казалось, очень легко покупавшимися; Бонниве, представлявшему короля в Германии, недоставало гибкости и прозорливости; он не вполне находил общий язык с Дюпра и председателем Гийяром, которые хотели прибегать в разговорах с князьями к убеждению. Правда, канцлер Дюпра, пытаясь их убедить, ограничивался пустой фразеологией и словесной эквилибристикой. Он говорил им, доказывая, что Франциск I может быть избран императором, даже если он не немец: «Прежде всего, в соответствии с нашим правом принято, чтобы те, кого приглашают руководить, выбирались сообразно не местным условиям, а знатности их рода. А ведь любой государь, соблюдающий справедливость, к какому бы народу он ни принадлежал, угоден Богу и предназначен для занятия высших должностей... Стало быть, король Франции, коль скоро он украшен множеством добродетелей, вполне может быть избран, хоть он и не немец... И поскольку империя создана Богом (ведь любая держава от Бога), неважно, из какой страны происходит тот, кого выберут императором, лишь бы он был добродетелен. Ибо Бог не взирает на лица».

Но мнения во французском королевском совете резко разделились. Опытные люди, как и сама Мадам, Луиза Савойская [мать короля], не были пылкими сторонниками кандидатуры Франциска I; они считали, что его выдвижение не соответствует подлинным интересам Франции, независимо от того, добьется ли он в этом успеха. Многие говорили, что важно лишь одно — помешать избранию Карла, для чего лучше всего предложить и поддержать какого-нибудь немца, неважно какого. На самом деле у Франциска I в этой ситуации проявлялись молодой пыл, честолюбие государя, гордого первыми успехами, а также страх, что на эту вершину величия поднимется суверен, по отношению к которому он не мог смириться с необходимостью признать его даже равным.

До самого конца ни он, ни Карл не знали, как расценивать истинные предпочтения курфюрстов. Герцог Саксонский и представитель Людовика (Лайоша) Ягеллона, короля Чешского и Венгерского, еще несовершеннолетнего, упорно отмалчивались; маркграф Бранденбургский, архиепископ Майнцский, пфальцграф принимали одну сторону, потом другую, снова первую, снова вторую. Даже агенты Карла краснели за низость этих князей, но они полагали, что «раз дело обстоит так, нужно идти дальше, не обращая внимания на их позор». На самом деле на князей влияло общественное мнение. Положение Германии в первые месяцы 1519 г. еще ухудшилось: в феврале герцог Ульрих Вюртембергский захватил и разграбил вольный город Рейтлинген и готовился вторгнуться в Баварию, а сеньоры верховьев Дуная и Рейна укрепили так называемый Швабский союз и самостоятельно организовали оборону, взяв к себе на службу Франца фон Зиккингена. От Франциска I, на которого очень рассердились за поддержку, оказанную им Ульриху Вюртембергскому, отвернулось большинство рейнских князей, а потом даже папа и швейцарские кантоны. В последний момент, когда было уже слишком поздно, ему пришло в голову поддержать кандидатуру курфюрста Бранденбургского; некоторые немцы высказывались за английского короля[7] и прежде всего за курфюрста Саксонского, который отказался выдвигаться.

Избирательный рейхстаг назначили на июнь 1519 г.; вокруг города Франкфурта, где он должен был собраться, встал лагерем Зиккинген с 24 тысяч воинов Швабского союза; другие князья остановились в нескольких льё от города. Бонниве, велевший пригнать к рейнской границе восемьсот коней, направился в «маскирующей одежде» и под чужим именем в Рюдесхайм по соседству с Франкфуртом, чтобы попытаться добиться от курфюрстов, взявших на себя обязательства по отношению к французскому королю, выполнения их долга. Но за них уже взялись и с другой стороны, и князья, вынужденные изменить своему слову, отправились к тому, в чью пользу приняла решение Германия: 28 июня Карл был провозглашен Римским королем.

Весть об этом избрании достигла французского двора 3 июля, «и, чтобы немного передохнуть и позабыть меланхолию, король удалился в Фонтенбло, где провел некоторое время, найдя себе развлечение в охоте». Казалось, он дает понять, что его поражение в конечном счете выгодней для него и для королевства; ему следовало бы сказать себе это раньше.

С момента выборов императора борьба между Франциском I и Карлом V, то есть между Французским и Австрийским домами, стала неизбежной; она началась почти сразу и продолжалась даже после смерти Франциска и отречения Карла, в царствование их сыновей Генриха II и Филиппа II, до договора в Като-Камбрези, подписанного в 1559 г. Самой ожесточенной и, казалось, решительной она была с 1520 по 1530 г.

Карл V ничем не походил на Франциска I. Он был среднего роста, стройным, с сильными руками и ногами, но его лицо красивым не было, и его портила нижняя челюсть, настолько выдающаяся вперед, что ее зубы выступали перед верхней. Он не пренебрегал и не гнушался физическими упражнениями: был превосходным наездником, умелым турнирным бойцом и, конечно, был в состоянии выдержать бой с Франциском I, если бы вызов, посланный им последнему в 1528 г., закончился поединком[8]. Он отличался чувственностью, не избегал любовных приключений и был очень неравнодушен к еде. Но рабом физических удовольствий он не был. Его идеалами стали активный ум и прежде всего развитие личной нравственности. Он старался во всем властвовать собой, сохранять самообладание. Получив неожиданную новость, на которую не смел надеяться, о громкой победе над французами при Павии в 1525 г., он, на миг выказав удивление, едва ли не смятение, вошел в свою молельню, остался там один, чтобы вознести благодарность Богу за только что одержанную победу, и пробыл там более получаса. Ему определенно нравилось демонстрировать себя и, может быть, ощущать себя выше событий, сколь бы важными они ни были. То же хладнокровие, тот же надменный вид он сохранял и в неудачах.

Он, естественно, был религиозен: не ограничивался простыми церковными обрядами, включавшими ежедневную мессу, частые причащения, охотно размышлял о тайнах догмата и о проблеме будущей жизни; любил входить в контакт с Богом, погружаться в Него; был мистиком. Впрочем, он имел природную склонность к меланхолии и даже к печали. С самого раннего возраста, в ситуации полного триумфа, среди радостей брака с молодой женой Изабеллой Португальской, которую страстно любил, он замыкался в себе и находил удовольствие в уединении. Эту склонность рано усилили физические страдания — подагра, желудочные боли. По сути, у него почти не было молодости — еще до развития болезни естественное развитие темперамента явно подавляли заботы о власти и честолюбие человека, который всего в девятнадцать лет возмечтал об императорской короне и добился ее, который чувствовал на своих плечах тяжесть всего мира и какое-то время считал, что призван им руководить.

Может быть, важность забот, обременявших его, делала его равнодушным к отдельным людям? Не будучи ни злым, ни жестоким, он не был и добрым. Он не питал симпатии к людям, у него никогда не отмечали ни проявлений радости, ни порывов великодушия. Когда Франциск I попал к нему в плен, Карл вел себя по отношению к нему в полном соответствии с логикой ситуации, к великому удивлению французского короля, который со своей наивностью избалованного ребенка удивлялся, почему к нему не относятся как к другу, ведь ему нравится быть другом. Когда после подписания Мадридского договора два «сына Франции» были отданы в заложники, императора, похоже, ни на миг не тронула судьба этих детей, одному из которых было девять лет, другому едва исполнилось четыре: он поступал с ними сообразно всем законам войны и политики. По отношению к своей матери Хуане Арагонской он выказывал безжалостную суровость, которую не оправдывали государственные интересы. С другой стороны, поскольку характер его был сдержанным, он никогда не позволял себе доходить до жестокостей, какие опозорили царствование его сына. В Нидерландах, ставших отчасти протестантскими, применялись пытки, но то же происходило и во Франции, и в других местах. Что касается аутодафе в Испании, то они настолько вошли в обычай, что нельзя было и думать о их отмене.

Все свои достоинства и недостатки Карл V проявлял в политике, которая заполняла всю часть его жизни, не посвященную заботам о личной нравственности. Он относился к политике, потому что был вдумчив от природы и никогда не хотел ничего предоставлять воле случая. Прежде чем предпринимать что-либо, он это обдумывал и даже, говорят, записывал все «за» и «против» относительно решений, какие требовалось принять. Он интересовался чужими мнениями, но решение всегда принимал сам. «Нет никого ни столь великого, ни столь мудрого в его королевстве, — писал один из его агентов, — кто бы заставил его изменить мнение, если только ему не кажется, что это изменение диктуется разумом. Я знал много государей разного возраста. Но я не знал ни одного, который бы прикладывал больше труда, разбираясь в своих делах, и который бы организовал свои дела совершеннее, чем он». Его представления были обширными и точными, замыслы — дальнего прицела, прогнозы — прозорливыми. Он не спешил с исполнением решений, но невезение никогда не заставало его врасплох и не выбивало из колеи, поскольку он заранее учитывал возможность такого поворота событий. Однако его дух, очень твердый и отточенный в теоретических комбинациях, был менее решительным в действии, и, как ни удивительно, кроме как для тех, кто постиг его характер, он упускал свою удачу, лишь когда достигал исключительных успехов, несомненно потому, что его разум отказывался прогнозировать столь большие достижения.

Все события пошли так, а не иначе, прежде всего потому, что Карл V носил императорский титул. Он очень серьезно воспринимал свою роль императора и хотел выполнять все обязанности, связанные с ней, и в то же время предъявлять все свои права. Он считал себя представителем и моральным вождем Европы и совершенно искренне думал, что ему следует, более того, что он обязан установить в ней мир. Слова «европейский мир» будут постоянно обнаруживаться как в его депешах, так и в частных письмах.

А ведь Европа для него была прежде всего христианским миром, по отношению к которому его миссия состояла в том, чтобы защищать его от неверных, грозящих ему извне: от турок, от неверных, грозящих ему изнутри, от еретиков. Для того, чтобы эта миссия могла выполняться полноценно, требовалось одно условие: его должен был короновать папа[9] — единственный, кто имел право давать его титулу и фактической власти мистическое освящение и возвышал этого суверена над всеми остальными монархами. Тем самым он приобретал над Европой гегемонию, которая, оставляя государям независимость, ставила их в его подчинение в общих христианских делах. Эта идея очень отчетливо проявлялась в планах крестового похода, в котором он всегда претендовал на роль вождя и главнокомандующего как на прерогативу, естественно связанную с его титулом.

Но император прежде всего был вождем германского народа. В этом качестве он должен был насадить там порядок как в головах, так и в управлении, а также воссоздать целостность империи, отвоевав земли, которые со Средних веков были отколоты от нее, — эта задача, на его взгляд, была восстановлением справедливости, а не грабежом: он не брал чужое, а возвращал свое.

В этом смысле можно говорить, что он претендовал на создание всемирной монархии[10]. Он не намеревался заменять собой королей в отправлении ими верховной власти над государствами, но считал себя их главой в качестве светского представителя всего христианского мира. Он рассматривал себя как хранителя их интересов; конечно, это была очень большая и давно устаревшая претензия. И к ней он присовокуплял права, которые, по его словам, унаследовал от своих испанских, австрийских или фламандских предков!

А ведь Карл, в конечном счете ставший «очень испанцем», поначалу был «очень австрийцем» и прежде всего «очень фламандцем». Внук Максимилиана I и Марии Бургундской, он чувствовал себя по преимуществу наследником своих бургундских предков — Карла Смелого, Филиппа Доброго и даже Иоанна Бесстрашного.

Поэтому бургундский вопрос будет доминировать в его политике до 1529 г., когда Карл поневоле откажется продолжать его муссировать. Этот вопрос был для него семейным делом и делом чести; во время переговоров, предваривших заключение Мадридского договора, он потребует выполнять статьи Аррасского договора 1435 г., который предписывал Карлу VII воздвигнуть монастырь и организовать мессы в память Иоанна Бесстрашного и во искупление убийства герцога Бургундского в Монтеро. Проблема была настолько явной для всех, что сами французы, говоря о своих противниках, называли их бургундцами, а не испанцами, фламандцами или имперцами. А ведь бургундский вопрос включал в себя разногласия, относившиеся не только к Бургундии и зависимым от нее землям, но и к Франш-Конте, к городам на Сомме, к Фландрии, к Артуа. Тем самым Карл V по определению становился врагом Франции.

Наконец, как испанский государь Карл V претендовал на Неаполитанское королевство, которым когда-то владел Арагонский дом, и был склонен вмешиваться во все итальянские дела. Здесь он тоже входил в столкновение с Францией.

Титул императора помогал ему в осуществлении разных планов, ведь некоторые французские провинции когда-то входили в состав Священной Римской империи — во времена знаменитого Арльского королевства, полностью исчезнувшего только в XIV в., и Карл, всегда привязанный к традициям и в то же время умевший их использовать, выдвинет, по меньшей мере теоретически, от имени империи притязания на Арльское королевство. С другой стороны, в Италии Миланская область, Мантуя, Монферрат были имперскими ленами, инвеституру на которые жаловал император. Как раз Итальянские войны и вернули к жизни это право: Людовик XII был вынужден просить инвеституру на Миланскую область у Максимилиана[11].

Таким образом, императорский титул увеличивал могущество Карла, но в то же время этот титул особо усиливала обширность его территориальных владений.

Эти владения, правда, были не столь значительными, как казалось. В 1520 г. Карл владел в Европе Нидерландами (с 1506 г.), Испанией, Неаполитанским и Сицилийским королевствами (с 1516 г.), Австрией, Штирией, Каринтией, Тиролем (с 1519 г.); номинально ему принадлежала Священная Римская империя. Но с 1521 г. политические нужды заставили его оставить австрийские владения брату Фердинанду, а из государств, какие у него остались, следует почти исключить Неаполь и Сицилию, власть над которыми часто ставилась под вопрос и которые он удерживал только деньгами и вооруженной силой. Испания, ставшая прочной основой для его величия, которая будет избранной родиной его потомков, была сильной[12], но отставала от остальной Европы. Земли повсюду возделывались мало или плохо; за исключением некоторых больших городов — Барселоны, Сарагосы, Толедо, Валенсии, Гранады, Севильи[13] — остальные были унылыми и малонаселенными; испанцы почти не занимались ремеслом и гуманитарными науками, оставляя их иностранцам. Они были прежде всего солдатами, и именно они вскоре заполонят армии Карла. В войне они проявляли смелость, хитрость, можно сказать, сохранившийся «пунический дух», холодную и кровожадную страстность, расчетливую алчность: испанский солдат отличался тем, что он грабил и не проматывал свою добычу. Но преимущества, какие мог получить Карл от потенциальной силы Испании и воинственности испанцев, ослаблял прежде всего дух партикуляризма и свободы, царивший в Кастилии, а еще более в Арагоне. Полное согласие между Карлом и его народом будет достигнуто довольно поздно.

Фландрия, в начале XVI в. еще очень богатая и процветающая, была предана императору, так что он выбирал в ней себе министров, но при этом неохотно открывала свой кошелек. Потом, по мере того как он делался испанцем, фламандцы отдалялись от него, и в 1539 г. разлад перешел в восстание. Кстати, в Нидерландах, как и в Испании, были вольности, с которыми приходилось считаться.

В Германии тоже были вольности — княжеские, городские, и для нее было важно сохранять их. Император постоянно натыкался на противодействие, которое обостряла проблема протестантизма. Его брат Фердинанд оставался очень привязанным к нему и очень ему верным; но он мог оказывать услуги, лишь договариваясь с князьями и с рейхстагом, и некоторый авторитет или некоторое влияние в империи оба сохраняли только благодаря осторожному поведению.

Этот властитель столь многочисленных государств был властителем бедным. То, что расходы на императорские выборы, оцененные в миллион дукатов, настолько опустошили его казну в 1519 и 1520 гг., что он не мог оплачивать даже текущие издержки своего дома и был вынужден обращаться за займами к Генриху VIII, к Венеции или к римским банкирам, можно было бы объяснить исключительными финансовыми затратами, на которые ему пришлось пойти. Но денег ему не хватало никогда: от Неаполя он их почти не получал, и дошло до того, что стоимость обороны этого королевства превышала его доходы; Кастилия давала ему всего 400 тысяч дукатов в год чистыми. Что касается владений в Индиях, то не надо забывать, что в 1519 г. император там не владел почти ничем, кроме Антильских островов, и получал от золотых и серебряных копей архипелага лишь около ста тысяч дукатов. Мексику начали завоевывать в 1519–1520 гг.; в 1520 г. посланцы Кортеса привезли дары, великолепие которых удивило современников, — золотое солнце, серебряную луну. В 1522 г. была предпринята новая экспедиция, но два корабля, груженные слитками, захватили французы; таким образом, на испанские финансы не раз могли повлиять корсары или шторм. Перу, огромный резервуар драгоценных металлов, по-настоящему было захвачено Писарро только в 1534 г., и еще долгое время владение им приносило больше выгоды испанским авантюристам, чем правительству.

Поэтому в течение всего царствования начинания постоянно тормозились, ситуация ухудшалась, успехи оказывались тщетными из-за безденежья. После громкой победы при Павии у Карла не нашлось двадцати-тридцати тысяч дукатов, чтобы заплатить солдатам, и от подобных сумм ни раз зависела судьба Европы.

Франциск I довольно ясно разглядел слабое место противника: «Я не боюсь императора, — писал он в 1523 г., — потому что у него нет денег». А следующее письмо, адресованное в 1520 г. его послу в Риме, — настоящее исторически значимое суждение о могуществе Карла V:

Очень справедливо сказано: «Сила Карла всегда была в точности равна его слабости».

По сравнению с этими разбросанными землями Франция XVI в. была очень централизованной. Королевская власть своими решениями могла вызывать недовольство и иногда даже мятежи, но она никогда по-настоящему от этого не страдала и даже не оказывалась в опасности. Что касается денежных ресурсов, то в распоряжении Франциска I их было достаточно; его затруднения возникали только из-за того, что он зачастую бездумно расточал деньги. Даже после Павии, тогда как Карл едва смог расплатиться со своими победоносными солдатами, регентша во Франции регулярно платила жалованье военным, возвратившимся из Италии.

Мы видим, что до 1525 г. у императора было больше союзников, чем у Франциска I. Король Англии поначалу относился к первому благосклонно и, даже покинув его лагерь, вел с ним почти исключительно дипломатическую борьбу. Итальянские князья продолжали колебаться, потому что равно опасались обоих соперников: до 1525 г. они скорее симпатизировали Карлу, потом с 1525 по 1529 гг., — Франциску; после этого они вернулись, более или менее добровольно, к союзу с империей. Исход борьбы в большой мере решило вмешательство не союзников Франции, а ее помощников, поначалу косвенных: германских протестантов-реформатов, постоянно мешавших комбинациям императора, и турок-османов, нападавших на него и угрожавших ему с востока и с юга. После 1530 г. те и другие вступили в более тесные и близкие отношения с Францией.

Нет сомнений, что с самого начала борьбы между обоими монархами многие государства ощущали непосредственную заинтересованность в ней[14]. Именно поэтому вся история Европы первой половины XVI в. заключалась в войнах Франциска I и Карла V. Это не значит, что лишь эти два суверена были персонами, достойными внимания, или что в ту эпоху не было важных событий, кроме как во Франции или в Испании. Это только значит, что соперничество между королем и императором привело к столкновениям между Францией, Испанией, Италией, Германией, Англией, Турцией и именно в его рамках решались судьбы Италии, католичества и христианства в борьбе с османами.

Появилось много новых реалий, для которых не подходила ни одна теория. Старые учения о верховенстве пап или императоров вышли из употребления, и никто, кроме Карла V, не принимал их всерьез; ни о праве национальностей, ни о свободе совести еще не могли и помыслить. К этому предстояло прийти постепенно; мало-помалу возникало чувство, что происходят перемены. Хотя соперники в обоснование своих притязаний неоднократно ссылались на наследственные права, августейшие браки уже утратили дипломатическое значение, какое имели в конце XV в. или в самые первые годы XVI в., потому что нации в большинстве сложились достаточно прочно, чтобы не зависеть от перипетий брачных союзов. Возникла также идея, что в силе этих наций должна существовать определенная пропорциональность. Однако политика европейского равновесия, изобретенная, видимо, именно в ту эпоху, была выгодной, как всегда, только сильным народам, и поэтому в XVI в. более слабые утратили независимость — Италия, Венгрия и Чехия.

Бесспорно, что могущество, теории и амбиции Карла были опасными для Франции, и Франциск I достоин похвалы за то, что вступил в борьбу с ними. Остается только выяснить, применял ли он лучшие средства, чтобы добиться успеха; понимал ли он свою истинную роль, состоявшую в том, чтобы защищать независимость других одновременно со своей, ведь могущество, теории и амбиции Карла были опасными и для Европы; видел ли он, что интересы Франции гораздо важней защищать на севере и востоке королевства, чем в Италии.

Повсюду войну считали неизбежной, но Франциск I и Карл V настолько предчувствовали, что она будет тяжелой, что пытались хотя бы отсрочить ее. В самый разгар предвыборных интриг, в мае 1519 г., Буази, посол Франциска I, и Шьевр, посол Карла V, провели переговоры в Монпелье, не сумев достичь соглашения. На новой встрече между Шьевром и новым послом французского короля, сменившим умершего в 1519 г. Буази, в январе 1520 г., оба делегата старались не встречаться. Для начала Шьевр заявил, «что существует определенное недоверие в отношениях между королем и императором и, что вещи не таковы, какими их привыкли считать, и что надо все подготовить... и сказал мне (это пишет французский посол), чтобы я с чего-нибудь начал». Но собеседник ничего начинать не хотел, изо дня в день длился один и тот же бессмысленный поединок, в котором оба противника занимали оборонительные позиции. Потом внезапно обнаружились настоящие намерения Карла, и смысл предстоящих событий прояснился. В конце переговоров Шьевр дал понять, что «после договоров (в Нуайоне и Камбре) у его господина появилось императорское достоинство, в силу которого император находится в другом положении, чем он был тогда». Он добавил, что император «не требует ничего сверх договоров, но, если король [Франции], его добрый отец, желает еще чего-либо, император мог бы объявить об ином, что означенный государь король мог бы сделать для него». Это было предложение о соглашении, но в нем указывалось, что надо учитывать «новое положение» одного из союзников, а именно этого Франциск I делать не хотел, для чего имел основания.

Тем не менее он не начал борьбу немедленно, хотя обстоятельства казались благоприятными.

После смерти своего деда Фердинанда Арагонского в 1516 г. Карл столкнулся в Испании с немалыми трудностями. Его права на наследование Арагона и Кастилии были достаточно сомнительными и могли быть оспорены его матерью королевой Хуаной и даже младшим братом Фердинандом. Против матери он повел политику, подчинившую все государственным нуждам, и велел посадить Хуану под замок, воспользовавшись ее безумием, которое, по мнению большинства современных историков, не может вызывать сомнения[15]. С братом он был вынужден договариваться, но посмел сместить в ноябре 1517 г. великого кардинала Хименеса, настоящего властителя страны с 1516 г. Приехав в 1517 г. в Испанию, он появился там как иностранец. Он вышел в море, покинув Нидерланды, и рассчитывал высадиться где-нибудь на берегах Бискайского залива. При виде кораблей, которые его везли, местные жители решили, что это нападение турок или французов, и укрылись вместе с женами и детьми на возвышениях. Но когда ошибка выяснилась, они очень хорошо приняли нового монарха и принесли ему провизию, в которой он сильно нуждался. Из Вильявисьосы, маленького порта в Астурии, до Толедо Карл прошел медленно по почти пустынной местности, где удалось собрать всего несколько лошадей, и в первые дни часть кавалеров из его свиты сопровождала его пешком, тогда как придворных дам везли на повозках волы.

Когда он взял в свои руки власть и когда стало понятным, что он окружил себя исключительно фламандскими советниками и всецело подпал под влияние г-на де Шьевра, что все его милости достаются иностранцам, возникло очень сильное недовольство, мало-помалу охватившее все классы нации. Испанцы не придавали никакого значения тому, носит ли их король императорский титул, а тем не менее наибольшую часть ресурсов для оплаты гигантских расходов на выдвижение его кандидатуры на императорский трон он искал именно у них. Тогда были увеличены налоги, а на кортесы Арагона и Кастилии стали оказывать незаконный нажим, добиваясь предоставления субсидий. Очень скоро стало заметно, что все прежние вольности оказались под угрозой.

В мае 1520 г. в Толедо началось восстание; его участниками были прежде всего горожане, «комунерос», поддерживаемые поначалу частью дворянства и духовенства. 29 июля революционная хунта (совет) Авилы распустила регентский совет Карла, провозгласила королеву Хуану и выдвинула программу реформ. Но вскоре повстанцы из высших классов, обеспокоенные развитием и тенденциями мятежа, отступились от нее, и после победы, одержанной королевскими войсками при Вильяларе 24 апреля 1521 г., последние восставшие заперлись в Толедо, где некоторое время держались; однако отныне со стороны Испании Карлу было нечего опасаться.

В самый разгар этого восстания у Карла хватило хладнокровия и прозорливости, чтобы понять — наибольшие угрозы исходят не из Кастилии и не из Арагона, и он отплыл, чтобы договориться с королем Англии и уладить дела Германии.

«Неразбериха в империи настолько велика, — писал в 1520 г. кардинал д'Эсте, — что каждый ведет себя как хочет, правящих много, а повинующихся очень мало». Вот затем, чтобы уменьшить количество правящих и увеличить количество повинующихся, и прибыл Карл; для начала он организовал в Ахене торжественную церемонию коронации, освящавшую его власть. На Вормсском рейхстаге, собравшемся 27 января 1521 г., он определил состав и права Регентского совета и Имперского камерального суда; но (и это было великим событием, имевшим очень серьезные последствия) Лютер, вызванный на рейхстаг, отказался отрекаться от своих «заблуждений» и смог покинуть Вормс целым и невредимым. К тому времени Карл заключил уже упоминавшееся соглашение с братом Фердинандом, которому оставил свои австрийские имения — Штирию, Каринтию, Тироль, то есть все свои немецкие владения, и выбрал его своим наместником в Германии. С того времени управление Карла V превратилось почти в диархию.

Выехав из Испании в Германию, Карл для начала остановился в Англии, чтобы нанести визит тамошнему королю.

К 1520 г. Генрих VIII был молод и находился в полном расцвете сил. Высокий, крупный (чересчур толстым он стал лишь позже), более красивый (как говорили), чем Франциск I, ловкий в выполнении любых упражнений, обожающий охоту, игру в мяч, турниры, любитель пышности, роскошных костюмов, он находил удовольствие в блистательном образе жизни. Но он обладал также проницательным, живым умом; говорил по-латыни, по-французски, по-испански; был эрудирован, образован. Демонстрировал и благочестие, слушая каждый день по нескольку месс, и некоторое время принимал участие в движении, вовлекавшем некоторые избранные умы в изучение религиозных вопросов. Написав против Лютера книгу, принесшую ему благодарность папы и титул «Защитника веры», он оказывал большую милость Томасу Мору и другим умеренным реформаторам. Но при этом он был скрытным, грубым, свирепым, сладострастным, скупым, алчным и в то же время очень расточительным; его страсти были яростными, а увлечения — страшными; он ни в чем не умел владеть собой.

Проводил ли он собственную политику или предоставлял руководить ею Уолси? Канцлер Англии, кардинал и легат a latere, Уолси был одновременно главой правительства и церкви; он также возглавлял всю дипломатию, переписывался с послами, поддерживал прямые связи с Франциском I, с Карлом V, с Маргаритой Австрийской[16]. Он, конечно, оказывал огромное влияние на ум своего повелителя и понемногу усвоил привычку принимать решения единолично. Папский посол рассказывал, что Уолси однажды ему сказал: «Его величество сделает то и это», — потом, на следующий день, — «Мы сделаем то и это», а позже — «Я сделаю то и это». Это, однако, не значит, что Генрих VIII целиком самоустранился от принятия решений, а скорее говорит о том, что мнения короля и его министра почти во всем совпадали, отдельные же разногласия между ними, намеки на которые как будто удавалось заметить, были всего лишь уловкой, оправдывавшей и упрощавшей столь частые перемены в их дипломатии.

Они понимали, что на континенте у них нет никакого непосредственного интереса, что Франциска и Карла, столь могущественных, ослабляет соперничество и что любой ценой надо избежать как объединения последних[17], так и победы одного над другим, и прилагали усилия к этому. Они не помышляли об идеальной роли арбитра, не собирались отдавать предпочтения никому из обоих соперников и вмешивались в их отношения лишь ради собственной выгоды. Их самолюбие также тешило сознание, что и та, и другая стороны обращаются к ним.

К Франции они симпатий не питали. Кажется, что у Генриха VIII, как дяди Карла V со стороны жены, Екатериной Арагонской, были семейные причины сблизиться с императором. Тем не менее истинные причины такой дружбы были другими: к Карлу Генриха влекла прежде всего неприязнь к Франциску I. Во Франциске Генриха раздражала пышность, окружавшая француза, выпячивание собственной персоны, притязание на репутацию самого прославленного государя, которое поддерживали окружающие. Это порождало скрытый антагонизм между обоими королями. Но чувства Генриха VIII, очень импульсивного, были одновременно сильными и переменчивыми. Как и чувства, часто менялись сами политические расклады либо вследствие личных амбиций Уолси, мечтавшего стать папой, либо из-за сексуальных прихотей Генриха VIII, задумавшего (в 1527 г.) развестись со своей женой Екатериной. Наконец, замыслы этого короля Англии, как и его предшественников, в большой мере диктовались потребностями в деньгах. А ведь со времен Людовика XI и особенно Людовика XII английские короли были одновременно кредиторами Франции и получали от нее пенсию, и Франциск I обязался выплатить Генриху VIII почти два миллиона экю — огромный долг, который в некоторые моменты становился его спасением, потому что король Англии хотел сохранить свое залоговое обеспечение и даже увеличить дебиторскую задолженность.

В 1520 г. была достигнута договоренность, что властители Франции и Англии встретятся на континенте, чтобы обсудить условия соглашения; но приготовления, предпринятые для этой церемонии, и забота, какую заранее проявили оба монарха, чтобы потягаться в пышности, говорит не столько о сердечном согласии, сколько о соперничестве самолюбий.

Генрих VIII построил близ Гина четыре больших павильона с деревянными каркасами, обтянутыми расписным холстом и украшенными внутри роскошными коврами. Франциск I устроил близ Ардра павильон площадью в шестьдесят квадратных футов, «крытый золотой парчой с завитками и на подкладке из синего бархата, целиком усеянной лилиями, золотым кипрским шитьем, и еще четыре павильона по углам, веревочная оснастка же была из золотых кипрских нитей и бирюзового шелка, очень богатая». Но французские палатки снесла буря, и пришлось на скорую руку возвести приемный зал.

По обыкновению приняли величайшие меры предосторожности, чтобы уточнить детали церемоний и гарантировать безопасность обоих королей и их свит; с той и другой сторон выражалось немало подозрений. Тщательно выверили количество вооруженных людей, дворян и слуг. 30 мая Франциск I с женой и матерью выехал из Монтрёя; в тот же день пересекли море Генрих VIII и Екатерина Арагонская. 1 июня кардинал Йоркский «в роскошном облачении, как велел обычай», явился в Ардр к Франциску I, и было решено, что встреча состоится 7 июня на поле близ Гина, на английской территории. Там находилось знаменитое Поле Золотой парчи.

7 июня оба короля вышли друг навстречу другу, обнялись и вступили в павильон Генриха VIII, уставленный золотой и серебряной посудой, где стояли также «две или три бочки вина». Их сопровождали только Уолси и Бонниве, и они оставались вместе около четверти часа. Тем временем сошлись их свиты, приступили к трапезе и «стали произносить тосты с такими словами: «добрые французские и английские друзья», повторив это несколько раз; те и другие пили за успех». 10 июня состоялся большой пир; 11 июня начались конные поединки, где зрителями были сеньоры и дамы, потратившие на наряды огромные деньги, рискуя разорением («носили на плечах свои поля и имения»[18]). Но, несмотря на усилия с обеих сторон, лед сломан не был. Франциск I совершил учтивый джентльменский жест, навестив однажды без сопровождения Генриха VIII во время утреннего выхода, но на другой день сильно обидел его, победив в борцовском поединке и положив на лопатки. 24 июня оба короля расстались, «выказывая друг по отношению к другу знаки самой большой любви и близкой дружбы (называя друг друга братьями), какие только можно было выказать».

Франциск I добился от «брата» лишь договора, почти точно воспроизводившего условия 1514 и 1518 гг. и посвященного в основном его денежным обязательствам. Через несколько дней после своего отъезда Генрих VIII встретился в Гравелине с Карлом V[19], которого сопровождали брат Фердинанд, архиепископ Кёльнский, г-н де Шьевр, и вернулся с ними в Кале. Эта встреча была менее блистательной, но более сердечной, чем встреча в Гине, а сдержанность и простота императора пришлись англичанам более по душе. 14 июля был подписан секретный договор, в важнейшей статье которого оба монарха обещали видеться меж собой и поддерживать интересы друг друга — эта формулировка позволяла Генриху VIII успокаивать Франциска I, заверяя, что они не в союзе с императором и что он останется верен обещаниям, данным королю Франции, коль скоро тот будет выполнять свои обязательства.

В Италии ситуация была очень сложной. Франциск I владел Миланской областью и Генуей, но его власть была там очень непопулярной. Клод де Сей-сель отмечал это в записке, направленной королю еще в 1516 г.; он на этом настаивал, говоря о злонамеренности швейцарских лиг. Венеция, быстро оправившаяся от поражений Священной лиги и по Нуайонскому договору вернувшая себе владения на Терраферме, была союзницей Франции и оставалась ею до июня 1523 г. Флоренция попала под гегемонию папы и в своей политике следовала за ним. Но в 1519 и 1520 гг. Апеннинский полуостров опустошали шайки авантюристов, которые, едва прослышав о войне, поступали на службу к тому, кто обещал больше заплатить. Мало того, что князья, такие как герцог Урбинский, герцог Феррарский, маркиз Мантуанский, вели частные войны, но к тому же, как в XIV и XV вв., даже безземельные сеньоры набирали отряды и сражались за самих себя и за других. Чтобы стать силой, с которой считаются, достаточно было иметь две-три тысячи хорошо вооруженных и обученных воинов. Однако события, от которых Италия страдала, начиная с первого похода Карла VIII, и зрелище иностранных войск, по-прежнему топчущих страну, пробудили в итальянцах национальное чувство, яркая, но недолгая вспышка которого произошла в 1526 г. Папа Климент VII еще считался ценным и желанным союзником; испанцев в Неаполитанском государстве и французов в Миланской области он воспринимал как непосредственную угрозу для себя и хотел любой ценой не допустить чрезмерного усиления на Апеннинском полуострове любого из двух этих монархов. К этим заботам добавлялись личные амбиции, ведь он пытался расширить подвластную территорию в направлениях Пармы и Реджо, а как член рода Медичи мечтал о возрождении всемогущества своего семейства во Флоренции.

Чтобы сохранить или вновь завоевать союз с папой Львом Х, Франциск I пошел на значительные жертвы. Он обязался поддержать папу против герцога Урбинского; он отдал кафедры архиепископа Нарбоннского, епископов Марсельского, Лавальского, Байё, большинство епископских кафедр в Миланской области племянникам папы, его креатурам, его кардиналам; он не стал требовать Модену и Реджо, которые были ему обещаны. В конце 1520 г. Лев Х подписал секретный договор, а потом очень быстро позволил императору переманить себя на свою сторону и передал послу Карла белого иноходца — символ инвеституры на Неаполь. Это значило одобрение результатов выборов в империи, хотя папа обещал Франциску I не признавать их. С тех пор он проявлял ненависть и злобу в отношении Франции.

В 1520 г. Франциск I отправил Антуана де Ламе в Швейцарию, «чтобы найти средство создать лигу и вечный союз со всеми кантонами Лиг, ибо по первому договору, заключенному в 1516 г., лиги создано не было, а лишь достигнуто примирение[20]. Швейцарцы были настолько лукавы, что не хотели делать чего-либо, что выражало бы долговременные намерения, желая держать государей в неопределенности, чтобы брать деньги с одной и с другой сторон». А ведь Франциск I нуждался в них, потому что его пехота была намного хуже испанской. Ламе сумел в 1521 г. подписать договор с двенадцатью кантонами (Цюрих упорно воздерживался от этого) и их союзниками. Этот договор подтверждал мир 1516 г.; кантоны предоставляли королю Франции право набирать у них солдат; они признавали его законным властителем Милана и Генуи и обязались помогать ему сохранять там власть. С 1552 г. Франциск I держал в Швейцарии «ординарного посла» с резиденцией в Золотурне. Но этот союз подрывали, как и при Людовике XII, требования швейцарцев, интриги имперцев или пап, а также частые задержки с положенными выплатами кантонам. Когда кантоны раскололись на католические и протестантские, понадобились всевозможные меры предосторожности, чтобы удержать первых, не отталкивая вторых.

На севере Европы Франциск I восстановил более тесные связи с Шотландией; он поддерживал герцога Олбани, противника англичан; он изъявил готовность применять статьи договора, подписанного в 1517 г. в Руане и остававшегося в течение всего его царствования основой союза между обеими странами. Он также послал подкрепления королю Дании, которая боролась со Швецией (речь идет об отправке тысячи воинов морем в Данию). Однако непохоже, чтобы он придавал этим мерам более чем второстепенную важность.

Франциск I открыл боевые действия только в марте 1521 г. Если уж он хотел воевать, то совершил большую ошибку, не начав войну раньше, когда Карла еще очень стесняло восстание комунерос и когда тот еще не договорился с Англией и с папой. У Франциска I не было других союзников, кроме мало боеспособных Робера де Ла Марка и Генриха д'Альбре[21], но именно их он первыми двинул в наступление — соответственно на Люксембург и на испанскую Наварру. Сам он повел свои армии в поход только в мае, когда восстание комунерос уже близилось к концу, а, с другой стороны, в Вормсе еще заседали делегаты империи. «Мудрые люди» говорили, что Франциску I и Роберу де Ла Марку лучше было бы дождаться роспуска рейхстага, потому что тогда император потерял бы возможность добиться помощи от разъехавшихся князей.

Впрочем, обе стороны не были готовы к войне (и никогда не будут), так что пришлось срочно набирать воинов за очень дорогую плату. Как говорил Франциск I, «чтобы платить жалованье многим, располагающим необходимой артиллерией, чтобы быть самым сильным и иметь возможность идти куда угодно, нужно бесконечно много денег, и самая богатая казна быстро пустеет». Оба монарха прибегали к экстренным мерам. Весьма курьезное совпадение: Франциск I позаимствовал 80 тысяч экю из наследства Буази, а Карл — 850 тысяч дукатов из наследства Шьевра, умершего вскоре после Буази.

Сеньор де Леспарр, отправленный на юго-запад, чтобы поддержать Генриха д'Альбре, захватил испанскую Наварру, но при попытке вступить в Кастилию был отброшен от Логроньо и 30 июня разбит при Эскиросе. Земли Ла Марка в Северной Франции были в первые дни июня заняты имперцами, а Франциск I ограничился снабжением Му-зона и Мезьера. Ведь лучшая часть наших войск находилась в Италии под командованием виконта де Лотрека и его брата сеньора де Лескёна, которые, как и их брат Леспарр, своим фавором были обязаны влиянию на короля их сестры графини де Шатобриан, Франсуазы де Фуа. Таким образом, это семейство Фуа выдвинуло трех равно бездарных полководцев, которые были по большей части и повинны в неудачах, какие терпела Франция с 1521 по 1529 гг. Правда, в 1521 г. Лотрек, прибыв в Италию, обнаружил, что она почти вся обратилась против французов, а дезорганизация уже достигла такой степени, что ему пришлось платить часть жалования швейцарцам из своего кармана.

Эти поражения и затруднения вынудили Франциска I принять предложения Англии: он официально пожаловал Генриху VIII титул посредника и написал Уолси письмо, где вверял ему заботу о своей чести и интересах и где трижды повторяется выражение «мой добрый друг».

Переговоры открылись в Кале 4 августа в присутствии (на самом деле под председательством) «Преосвященного Отца во Господе мессира Томаса (Уолси), архиепископа Йоркского, кардинала и легата в Англии, ближайшего помощника весьма высокого и могущественного государя, короля Англии». Франциска I представлял канцлер Дюпра, Карла — кардинал Гаттинара. Оба монарха изъявили стремление к миру, но тот и другой выдвинули условия, делавшие достижение мира почти невозможным. Впрочем, лично Гаттинара питал очень сильную враждебность к Франции. В одном письме Карлу V он высказался против всякого перемирия. Он рассчитывал на содействие английского короля и был прав. В самом деле, едва начались переговоры, как 12 августа Уолси уехал в Брюгге к Карлу V, которому ранее передавал, что хочет «предупредить кое о чем, чего не должен ни знать, ни слышать никто из живых людей, кроме него (Генриха VIII), вас и меня». Он пообещал французским послам в Кале, что его поездка займет всего неделю, а она растянулась на три. Тем не менее, возможно, Генрих VIII не посмел бы открыто нарушить свой долг посредника, если бы обнаружил у Франциска I более настоятельное желание мира.

Но Франциск очень рассчитывал на свою военную мощь. 26 августа 1521 г. он написал своим послам: «А что касается войны, которую я веду в Музоне, Мезьере и Пикардии, то уведомляю вас, что сейчас в моем королевстве есть девять тысяч пятьсот швейцарцев, а еще три тысячи бойцов из верхних кантонов уже прошли через Лозанну. Я подтянул всю тяжелую кавалерию из Бургундии. Я также отписал господину де Вандому, чтобы он велел бить в барабаны и собрать десять тысяч человек пеших и две тысячи конных (которые у него есть), послав их в поход».

Французский король отчетливо чувствовал, что кардинал Йоркский «ведет себя не так достойно, как подобает», а его послы не знали, что и думать, «разве что настает время, когда надо держать ухо востро и не слишком доверять людям». Но Уолси, возможно, также полагал, что Франциск I больше нуждается в мире, чем его соперник, а значит, должен чем-то жертвовать. Французским послам, которые жаловались на требования так называемых «фламандцев» и заявляли, что они прервали бы переговоры, если бы не желание угодить Генриху VIII, он отвечал, что это было бы хорошим решением, будь король Франции сильнейшим, но он, наоборот, находится под большей угрозой, чем император, и что победа помогла бы ему мало, а поражение было бы очень опасным.

Послы Карла обнародовали очень резкий манифест на цицеронианской латыни: «Non Burgundiam, non tot alia dominia, quæ contra omne jus fasque possidet Gallus, non tot injurias majoribus nostris illatas, non totiens rupta fœdera, violatum jusjurandum, violatum læsumque a Gallis jus et honestatem publicam præ oculis habuimus»[22]. Французские послы составили другую «инвективу», тоже резкую и не менее цицеронианскую. Они напомнили о долготерпении короля по отношению к юному Карлу, которому Франциск непрестанно оказывал помощь, которому он позволил мирно собрать все наследство. Как тот отвечал на эти благодеяния? Все новыми оскорблениями. Следует ли их покорно сносить? Конечно, нет. «Non feremus, non patiemur, non sinemus! Tantum testamur immortalem Deum, perfidiæ injuriarumque ultorem, nos extra culpam esse, curasseque omnia ut bello abstineremus, quæ ad pacem quietemque spectarent faceremus, et invitos et reluctantes arma induisse»[23].

В утомительных дискуссиях, бесконечно возвращавшихся к прежним темам, Гаттинара проявлял презрительное высокомерие, а Дюпра иногда произносил неудачные реплики. В связи с наступлением Ла Марка он «дал голову на отсечение», что ему не докажут, будто король покровительствовал первому. «Я принимаю жертву головы канцлера», — ответил Гаттинара и на следующий день предъявил письмо Франциска I, очень компрометирующее, в содержании которого Дюпра с великим трудом нашел к чему придраться. Похоже, Дюпра еще раз предложил свою голову в связи с Неаполем, на что Гаттинара заметил, что «канцлер Франции очень щедро распоряжается своей головой», и добавил, что предпочел бы свиную. Это были остроты в духе времени.

Делегаты кардинала были не слишком неправы, сказав: «Нам было весьма огорчительно и неприятно слушать подобные вещи, ибо мы, конечно, желали бы примирения и разрешения трудностей», — ведь дискуссии почти ни к чему не привели.

Притязания монархов и позиция полномочных представителей менялись в зависимости от успеха военных действий, продолжавшихся во время переговоров. Имперцы в августе взяли Музон, а потом осадили Мезьер. Последний казался настолько малопригодным к обороне, что некоторое время назад королю советовали его сдать. К счастью, этого мнения не разделяли г-н д'Орваль, наместник короля в Шампани, и Байард, которые обязались удержать крепость. Оба спешно обнесли ее валом и снабдили провизией и боеприпасами. По их призыву приехали Монморанси и знаменитые капитаны — Монморо, Букаль. Они защищались так успешно, что 26 сентября, после месяца бесплодных атак, «бургундцы» сняли осаду. «Монморанси и вы, Байард, — писал король, — я прочел то, что вы мне написали и дали знать через капитана Пьерпо-на, которого я отсылаю обратно к вам и, зная, что вы поверите тому, что он вам скажет, не буду рассуждать ни о чем больше, а лишь уведомлю вас, что я не просто доволен вами, а вы можете быть уверены: я покажу это так, чтобы об этом узнали все». «Узнают» об этом гораздо больше в отношении Монморанси, чем Байарда. Правда, Мадам Луиза сказала о последнем, что это «особа, которая столько стоит и столько заслуживает, что для нее невозможно сделать чересчур много». Но Байард был не из тех, кто умеет показать себя в выгодном свете, а Монморанси — не из тех, кто позволяет о себе забыть.

Франциск I, у которого было тридцать тысяч пехотинцев, три тысячи тяжелых кавалеристов и многочисленная артиллерия, видимо, упустил случай уничтожить имперскую армию под личным командованием Карла V 21 октября под Валансьеном и не сумел даже помешать захвату Турне. Позже Лотрек потерял в Италии Милан, Парму, Пьяченцу и позволил отпрыску семейства Сфорца вернуться в Миланское герцогство. Поэтому если в начале октября заключению мира препятствовали требования Франциска I, то в ноябре — уже требования императора. 22 ноября переговоры были прерваны; 24 ноября Генрих VIII, Лев Х и Карл заключили наступательный союз против Франциска I.

К концу 1521 г. император мог быть удовлетворен ходом событий. Восстание комунерос было подавлено, Наварра возвращена, Флоренция и Мантуя объявили себя противницами Франциска I. Фердинанд упрочил свое положение в Австрии; враги императора в Германии были сокрушены, герцог Вюртембергский укрылся при французском дворе, а Лютер — в Вартбурге; был воссоздан Имперский камеральный суд, организован Регентский совет под председательством Фердинанда Австрийского. Союз с Англией казался несокрушимым. Лев Х в декабре умер, но его сменил Адриан VI, бывший наставник Карла, благоволивший, естественно, к воспитаннику. Наконец, Карл избавился от тяжкого бремени, дав Нидерландам собственное правительство, возглавить которое он доверил своей тетке Маргарите.

Тем не менее основной натиск Франциск I продолжал в Италии; виконт де Лотрек получил в подкрепление шестнадцать тысяч швейцарцев, но не получил денег, чтобы им платить; 29 апреля 1522 г. он был разбит при Бикокке, потому что они упрямо пожелали атаковать врага, хотя занимали очень сильную оборонительную позицию. Покинутый частью своих сил, он оставил Лоди, Кремону, всю Миланскую область, кроме Миланской, Кремонской и Новарской крепостей, и вернулся во Францию после того, как имперцы взяли Геную.

Важнейшим событием 1523 г. оказалась измена коннетабля Бурбона. Ситуация во Франции была очень неспокойной: горожан раздражали непрестанные требования денег. В ноябре 1522 г. трех советников Парижского парламента посадили в Бастилию за заявление, что «король получает немалый доход и что от него нет никакой пользы королевству и общим интересам». Волновался простой народ, и 30 июня дело едва не дошло до восстания. Все хроники наполнены рассказами о преступлениях наемников, «творящих неописуемые злодейства». Главарем одной из банд был некий Моклу или Монтелу. Когда его наконец схватили, во дворе Дворца Правосудия [на острове Сите] ему отрубили одну руку, на паперти собора Парижской Богоматери — другую, а перед зданием Ратуши — голову; его тело, разрубленное на четыре части, было выставлено на четырех главных воротах города. Наемники собирались также в Пуату, Анжу, Оверни, Лимузене.

Бурбон говорил, что «недоволен тем, как бестолково и сладострастно король управляет Францией», и что он готов исправить дело. В мае, июне и июле 1523 г. он вел переговоры в Лондоне, Вальядолиде и в Мулене: «Означенный Бурбон, — писал один из агентов Карлу, — клянется служить Вашему Величеству против всех и вся, безо всякого исключения, и согласен сейчас же вступить с вами в оборонительный союз и лигу. Что касается короля Англии, он изъявляет готовность делать все, что скажет и пожелает Ваше Величество». Коннетабль заключил два договора: один с императором, другой с английским королем. Бурбон должен был жениться на госпоже Элеоноре, сестре Карла V, вдове короля Португалии, или на госпоже Екатерине, другой сестре Карла, которые получили бы в приданое сто тысяч экю. Император и английский король обещали ему по сто тысяч экю на военные расходы. Договорились, что в августе император нападет на Нарбонн, а Генрих VIII высадится в Нормандии, где ему «окажут помощь некоторые дворяне, слуги означенного Бурбона, во всем, что будет возможно». За эту интервенцию Генрих VIII получал от Бурбона обязательство признать его королем Франции. После вступления императорской армии во Францию сам коннетабль со своими людьми и десятью тысячами солдат, набранных для него в Германии, должен был «немедля двинуться в место, каковое сочтет наиболее подходящим, чтобы успешней действовать».

Эти коварные замыслы, которые выглядели столь опасными для Франции, потерпели полный провал. Получив предупреждение, король расстроил планы Бурбона, которому пришлось укрыться во Франш-Конте. Испанская, немецкая и английская армии добились немногим большего. На юге испанцы, вместо того чтобы осадить Нарбонн, ограничились нападением на Фуэнтеррабию. После четырех дней осады крепость была сдана ее комендантом, которого потом судили и «на эшафоте лишили дворянства и объявили простолюдином его и его потомков за проявленную нерадивость». На востоке вступить во Францию через Лотарингию попытались немецкие ландскнехты; они почти все были истреблены герцогом де Гизом во время переправы через Маас, под Нёфшато. «Дамы из домов Лотарингии и Гизов, развлекаясь этим зрелищем, смотрели в окна». Только англичане, высадившиеся в Кале, где с ними соединились контингенты из Нидерландов, дошли до Уазы, до места в одиннадцати льё от Парижа, вызвав большое смятение и бегство. У Ла Тремуя, командовавшего войсками в Пикардии, «было так мало людей, что ему приходилось, когда враг отступал от какой-то крепости (снимал осаду), выводить силы, находившиеся в этой крепости, и перебрасывать их в другую, расположенную на пути врага». Но англичане отступили перед подкреплениями, присланными королем, и вернулись в Артуа. Очень скоро союзники стали испытывать взаимное недовольство, и их действия утратили согласованность.

Поэтому Франциск I не отчаивался. Продолжая говорить о крестовом походе, он начал сознавать, что нападения турок на его врагов косвенно помогают ему. В 1521 г. султан Сулейман I занял Белград, а в 1522 г. захватил Родос. «Турок неизменно движется вперед, а турки из числа христиан его подбадривают, в частности, турок во Франции», — таким было в Священной Римской империи общее мнение; тем не менее Ульрих Вюртембергский, Робер де Ла Марк, герцог Клевский и некоторые курфюрсты поддерживали отношения с Франциском I, который очень хорошо понимал, какой выгодной может быть их помощь, и очень активно общался с ними[24].

Бонниве в Италии (1323 г.)

Побуждаемый своей фатальной идеей-фикс, французский король еще раз перенес военные действия на территорию Италии и отдал лучшую армию под командование Боннниве. Когда тот в конце сентября 1523 г. вступил в Миланскую область, французской армии, проявлявшей «былую ярость», сопротивления не оказывал никто. Но Бонниве выказал нерешительность и ограничился тем, что стал на зимние квартиры вокруг Милана, осадив его, а зима выдалась очень суровой. В начале марта 1524 г. имперцы перешли в контрнаступление. Колонну, умершего 28 декабря, сменил Шарль де Ланнуа, посредственный полководец, тонкий политик, привнесший в военные действия хладнокровие и прозорливость за неимением решимости. Венецианцы, больше опасавшиеся притязаний Франции на Миланскую область, чем притязаний империи, в 1523 г. вышли из союза с французами, так что союзниками Ланнуа оказались венецианские и папские войска; он получил также шесть тысяч немецких ландскнехтов; его силы намного превосходили французскую армию.

Бонниве отступил к Виджевано, потерял Верчелли, временно сосредоточил свои силы в Новаре, где стал ждать подхода четырехсот тяжелых кавалеристов из Франции и шести тысяч швейцарцев, которые должны были спуститься с Альп через Иврею, в то время как шесть тысяч граубюнденцев предприняли бы отвлекающее наступление на Лоди. Но французская армия была изнурена, у нее не было боеприпасов и почти не было провизии. Поскольку крупные кони за зиму пали, многие кавалеристы теперь сражались на маленьких лошаденках. Когда Бурбон и герцог Урбинский, соединившиеся с Ланнуа, под Романьяно напали на Бонниве, тот попытался под покровом ночи переправиться через реку Сезию. Он потерял пятьсот человек и часть обоза, был тяжело ранен в руку аркебузной пулей и передал руководство отходом войск графу де Сен-Полю и Байарду. Рыцарь Байард со свойственной ему энергичностью повел солдат в контратаку, но, когда он ринулся на вражеский отряд, чтобы отбить две захваченных пушки, ему в крестец угодила аркебузная пуля. Он почувствовал, что не жилец, запретил выносить себя с поля боя и, велев оруженосцу прислонить себя к дереву, набожно поцеловал крестовину своего меча. Подобранный врагами, он через несколько часов умер. Один агент императора писал: «Государь, хоть оный сьёр Байард служил вашему врагу, его смерть прискорбна, это был благородный рыцарь, которого весьма любили все и который прожил жизнь так, как ни один человек его положения; и воистину он хорошо показал себя под конец, ибо это была прекраснейшая смерть, о какой я когда-либо слышал. Утрата для французов немалая». Эти слова при всей их простоте красноречивы. Байард действительно был восхитительным воплощением отваги, прямоты, скромности и доброты. И интересно отметить, что довольно скоро (однако не сразу же) этого дворянина, верного своему королю, стали противопоставлять вельможе, предавшему свою страну[25].

Французы спешно перешли в отступление: «Никогда не видывали ни артиллерию, ни пехотинцев удирающими с такой быстротой, как они тогда». Швейцарцы вернулись в свою страну через Аосту, войска Сен-Поля — через Турин и Сузу. Италия была потеряна в очередной раз.

Император, выбрав в 1523 г. направлением главного удара Италию, не отказался от своих планов в Бургундии и написал своему брату Фердинанду, чтобы тот, воспользовавшись обстоятельствами, вторгся в эту провинцию. Он предложил брату подвергнуть Франциска I опале «как мятежного подданного, захватившего Арльское королевство, Дофине». Герцог Бурбон решил вступить во Францию через Прованс, рассчитывая на друзей, оставшихся у него во Французском королевстве. Он подписал в июне новое соглашение с Генрихом VIII, чтобы добиться от него вторжения во Францию через Пикардию[26], и договорился с императором, что испанские войска войдут в Руссильон, чтобы за Роной соединиться с ним. У него были восемьсот тяжелых кавалеристов, полторы тысячи легких, двадцать тысяч немецких или испанских пехотинцев и многочисленная артиллерия.

В начале июля, не встретив сопротивления, Бурбон переправился через реку Вар. Говорят, он хотел сразу же двинуться на Лион, но имперцы потребовали, чтобы он сначала захватил Марсель, моряки из которого очень мешали испанской торговле и затрудняли связь между Арагоном и Италией. Подойдя 5 августа к крепости, он обнаружил, что гарнизон и жители очень решительно настроены обороняться. Капитан, изгнанник из Италии Ренцо да Чери, был энергичным и умелым; Андреа Дориа, поступивший на службу к Франциску I, крейсировал вдоль порта и снабжал его, в то время как испанцы получали боеприпасы и провизию с большим трудом. Франциск I продвигался, но медленно, из Лиона во Вьенн, из Вьенна в Ва-ланс; наконец, в сентябре он стал лагерем между Авиньоном и рекой Дюранс, не переходя ее. Авиньонцы отказались принимать французскую армию, а поскольку папа Климент VII прислал королю бреве, напомнив, что город принадлежит папе, и Франциск I был вынужден ограничиться тем, что 14 сентября совершил туда торжественный въезд. Оказавшись под угрозой из-за появления королевской армии, Бурбон собрался 21 сентября штурмовать Марсель, но поскольку его солдаты отказались это делать, он решил отступить и быстро ушел. В первые дни октября он добрался до Ниццы, потеряв много людей и часть артиллерии, но сохранив основные силы армии, вернулся в Италию. Франциск I, конечно, опасавшийся случайностей сражения, ограничился тем, что велел Монморанси следить за движением имперских войск, постоянно предостерегая его, чтобы не ввязывался в бой.

Король хотел сохранить силы для отвоевания герцогства Миланского, мысли о котором неотступно его преследовали. В первые дни октября он перешел через Альпы; его наступление сначала казалось неудержимым, ведь он почти одним махом дошел до Милана, откуда Бурбон, Пескара и Ланнуа едва успели выйти через восточные ворота, в то время как французская армия брала укрепления на западе; тем не менее имперцы удержали замок, по-прежнему неприступный. Они настолько растерялись, что, очень вероятно, одной-единственной атаки на Лоди хватило бы, чтобы эта очень сильная крепость была сдана королю; он не решился на такое наступление и повел армию к Павии.

Павия расположена на левом берегу реки Тичино, которая в верховьях делится на два рукава, окружающие большой остров, где в XVI в. находилось предместье Сан-Антонио. Сам город был обнесен старательно выстроенными стенами, на севере кольцо которых окружало замок. На востоке быстрая речка Вернавола с обрывистыми берегами течет с севера на юг и, прежде чем впасть в Тичино, протекает параллельно стенам Павии, от которых ее отделяет полоса земли шириной от мили до полутора миль, в XVI в. усеянная монастырями: Сан-Пьетро, Санта-Тереза, Сан-Джакомо, Сан-Паоло. На севере, невдалеке от города, простирался парк Мирабелло, обнесенный высокими и прочными стенами. На западе возвышалось красивое аббатство Сан-Ланфранко. Милан, занятый в то время французами, находится в 15 милях к северу от Павии; Лоди, где держались имперцы, — в 15 милях к востоку.

В крепости заперся дон Антонио де Лейва, очень умелый и энергичный командир; в начале осады у него было пять тысяч ландскнехтов, четыреста испанцев и двести копий, но из-за голода, болезней, многочисленных боев это количество существенно уменьшилось. Франциск I начал осаду 28 октября, но первая атака на город не удалась, и оборонительные меры произвели столь грозное впечатление, что предпринимать вторую не торопились. Тогда инженеры предложили перегородить главное русло Тичино ниже места, где река раздваивается, чтобы войти в Павию по речному дну; когда начавшиеся работы сорвал внезапный паводок, от их возобновления отказались. Довольно скоро король превратил осаду в подобие блокады и провел декабрь и январь в странном бездействии, ведь у него было около тридцати тысяч бойцов, пехотинцев и всадников. Его лагерь образовал широкий полумесяц на севере — от аббатства Сан-Пьетро на востоке до аббатства Сан-Ланфранко на западе; возникло нечто вроде импровизированного города, население которого, включавшее купцов, маркитантов, женщин, доходило до семидесяти тысяч человек. Часть французской армии занимала предместье на правом берегу, захваченное в начале осады.

В Италии все были убеждены в неизбежной победе Франциска I; в декабре к соглашению с ним пришли венецианцы, немного позже — папа. Бурбон усматривал спасение только в высадке Генриха VIII в Северной Франции, «тем более что, — писал он Генриху, — король и все французские принцы вместе с главнейшими капитанами находятся по эту сторону гор». К концу января 1525 г. ситуация мало изменилась: осажденные в Павии были доведены до крайности, но их сдерживала безжалостная энергичность Лейвы; вокруг Павии стояла королевская армия, которой платили плохо и которая начала страдать. Судя по одному письму, знатнейших сеньоров «необходимость вынуждала ходить греться на королевскую кухню». В Лоди сосредоточилась имперская армия: шесть тысяч итальянцев, тринадцать тысяч немцев, три тысячи испанцев, восемьсот копий и более тысячи легких всадников. Вот только эти войска тоже давно не получали жалованья, потому что и Карл V пребывал в полном безденежье. С другой стороны, Франциск I совершил ошибку, выделив корпус для похода на Неаполь, — то ли он по-прежнему надеялся завоевать это королевство, то ли полагал, что таким образом отвлечет часть неприятельских сил. «Невозможно поверить, — писал 22 ноября флорентийский посол, — что христианнейший король хочет послать свои войска в Неаполитанское королевство; сделав это, он порадует этих господ (имперцев)». Это в самом деле был ложный шаг, который ослабил французскую армию, никак не повредив имперцам.

20 января Бурбон, Ланнуа и Пескара совместно решили двинуться на Павию, чтобы освободить ее от осады. Они покинули Лоди 24 января, а 3 февраля находились уже в миле от позиций французского авангарда. Франциск I мог выбрать одно из двух решений: снять осаду, отступить на север, к Бинаско, и рассчитывать на то, что имперская армия, бездействующая и неоплачиваемая, развалится сама, или дожидаться врагов в своем лагере. Верх взяло последнее мнение, поддержанное Бониве, потому что король считал, что намного превосходит противников, в чем заблуждался — его армия была менее многочисленной, чем указывалось в официальных ведомостях. Поэтому он ограничился тем, что перенес позиции войск с запада на восток, чтобы встретить пришельцев лицом к лицу, и прочно укрепился в Мирабелло, заняв парк, чтобы его солдат прикрывали стены, образовавшие парковую ограду, и Вернавола, на левом берегу которой стали лагерем враги. Армии противников оказались так близко, что каждая слышала крики и барабанный бой на другой стороне. Так, друг против друга, они простояли почти две недели. Тактика имперцев, похоже, заключалась в том, чтобы измотать французов стычками и постепенно занять подступы к королевскому лагерю, ведь их преимуществом была свобода движений, в то время как Франциск I, вынужденный оставаться в окрестностях Павии, в свою очередь попал в положение осажденного, оказавшись между армией выручки и крепостью. Охрана у французов была организована так плохо, что Лейва, имитировав атаку, приобрел порох и деньги, а один из его капитанов, говорят, присутствовал на совете, где принималось решение о сражении.

Между обеими армиями почти ежедневно происходили стычки, и король едва успевал «прослушать мессу, прежде чем сесть на коня». Он ошибался, когда полагал, что врагам «не по вкусу устраивать сражение», и когда передавал швейцарским кантонам, «что враги утратили всякую надежду научиться нести бремя этой войны». Один итальянец, находившийся в королевском лагере, смотрел на вещи намного верней и отмечал неосторожность и безрассудство французов.

Случился ряд эпизодов, неприятных для Франциска I. Имперские войска, действовавшие в долине Адды, взяли Кьявенну, а швейцарцы отозвали шесть тысяч граубюнденцев; в Сан-Ланфранко противник истребил почти две тысячи выходцев из Во; две тысячи итальянцев, вызванных из Савоны, были рассеяны, не успев добраться до лагеря; кондотьер Джованни Медичи, раненный аркебузной пулей в колено, был вынужден покинуть армию — а ведь это был один из самых умелых и популярных командиров, и часть его солдат, почти три тысячи, разбежалась. Однако королевский лагерь, укрепленный почти повсюду, казался неприступным; но французские командиры, рассчитывая, что высокие стены парка Мирабелло укроют его от атаки, разместили там лишь несколько отрядов.

23 февраля, проведя военный совет, Ланнуа, Пескара и Бурбон решили дать сражение, собираясь обойти позицию противника, заняв Мирабелло, и деблокировать Павию, ворвавшись во французский лагерь с запада[27]. Ночью с 24 на 25 февраля имперцы выслали отряды, пробившие бреши в парковых стенах в трех местах. Их солдаты надели белые рубахи, чтобы узнавать друг друга; они двинулись в безупречном порядке, молча. Потом, на рассвете, имперская армия через бреши проникла в парк. Французская артиллерия сначала нанесла большой урон войскам Пескары, которые были вынуждены при движении обращаться к ней флангом, но постепенно испанская армия сосредоточилась и подступила к королевскому лагерю.

Тогда-то Франциск I, покинув свою позицию, выстроил армию перед своими укреплениями: впереди тяжелые кавалеристы под его командованием и с немецкими наемниками на флангах, за ними герцог Алансонский, дальше — Ла Палис, который должен был наблюдать за Павией. Король бросился на врагов, перекрыв своей артиллерии зону обстрела, и сделал это так стремительно, что пехотинцы не могли за ним успеть. Поэтому, опрокинув тех, кого встретил на пути, он оказался отрезанным, а его кавалерия сильно пострадала от огня аркебузиров, которых Пескара расставил между своими всадниками. Пехотинцы, которых атаковали в свою очередь, после энергичной схватки потерпели поражение; швейцарцы бились очень плохо и разбежались. В тот момент из Павии выступил Лейва и обрушился на лагерь, между тем как герцог Алансонский покинул поле боя[28].

Дальше сражение выродилось едва ли не в набор схваток между отдельными бойцами. Рядом с Франциском I остались его друзья[29] и дворяне его дома; почти всех их убили или взяли в плен вместе с ним. Окруженный испанскими, немецкими, итальянскими кавалеристами, он героически защищался и, хотя был ранен в руку, отражал атаки своим грозным мечом. Он отказался сдаваться дворянину из свиты Бурбона, узнавшему его, и сдался только Ланнуа, который подоспел вовремя, чтобы его спасти, ведь вокруг Франциска со всех сторон теснились солдаты, которые бы его не пощадили. Они яростно спорили из-за него между собой. Сражение закончилось до полудня; говорят, пало от шести до восьми тысяч французов, в том числе знатнейшие сеньоры: и последние из выживших в Итальянских войнах, как Ла Палис, Ла Тремуй, и те, кто получил боевое крещение почти вместе с самим Франциском I, — Бонниве, Лескён, бастард Савойский. Равнина несколько дней оставалась залитой кровью; испанцы выказали холодную жестокость — они больше убивали, чем брали в плен.

Многие свидетельства сходятся в том, что французы вели сражение беспорядочно. «Французы потеряли голову, прекратив артиллерийский огонь», — писал один итальянец. Монлюк позже вынесет такое суждение: «Скажу только, что во многих местах им [сражением] руководили с нашей стороны не слишком хорошо, погубив тем самым тех, кто выполнял свой долг. А ведь даже если бы наш лагерь и пал, это не привело бы к поражению в битве, если бы сражение вели по-другому».

Франциска I отправили сначала в монастырь Сан-Паоло, потом в крепость Пиццигеттоне, откуда он написал матери знаменитое письмо.

В смятении король, несомненно, забыл упомянуть о делах своего королевства. Упав с вершины славы, с вершины, которой он, казалось, достиг, он словно растерялся, утратил всякие твердые намерения и беспокоился прежде всего о себе самом. Его мать в этих страшных обстоятельствах проявила немало энергии и ловкости. Она обосновалась в Лионе и разместила там правительство; она принимала оборонительные меры и платила войскам во избежание беспорядков; ее твердая и несколько тяжелая рука ощущалась повсюду. Так как после сражения боевые действия фактически прекратились, бездействие Карла V и его союзников быстро успокоило Францию, и довольно скоро возникло чувство, что все решится на переговорах. Но какую цену придется заплатить за мир и за свободу короля?

Регентша очень хорошо понимала, что блестящий успех, одержанный Карлом, должен скорей встревожить, чем обрадовать самих его союзников; поэтому она предприняла ряд действий в Англии и в Италии, начав в то же время переговоры с императором.

На взгляд Франциска I, решение было простым — одно письмо императору он закончил так: «Если Вам будет угодно выказать должное сострадание, приняв решение об освобождении, какого заслуживает пленный король Франции, коль скоро Вы желаете сделать его другом, а не довести до отчаяния, Вы можете быть уверенным, что обретете выгоду вместо бесполезного пленника и навсегда сделаете короля своим рабом». Он долго питал иллюзию, будто его воспринимают как побежденного на турнире, и требовал от Карла «во имя добродетели», чтобы тот не преследовал политических интересов. Но последний смотрел на вещи реальнее и имел на это полное право. На это письмо и на другие в том же роде он отвечал, что ждет обоснованных мирных предложений.

Однако это не значило, что император твердо уверен в том, как ему вести себя дальше, и в его окружении откровенно опасались его колебаний или сомнений; это видно по письмам такого рода: «Государь, — писал ему Ланнуа, — думаю, Вы помните слова владетеля Берсела, что Бог посылает людям в жизни один хороший урожай и что, если не собрать его, есть опасность, что его у Вас больше не будет». Фердинанд также писал: «Будь я достаточно мудр, чтобы уверенно давать Вам советы, я бы сказал, что не следует упускать возможность развить Ваш успех и сделать так, чтобы ни оный король Франции, ни его преемники больше не имели сил наносить вред ни Вам, ни Вашим потомкам».

Карл в самом деле колебался. Он искренне хотел обеспечить мир христианам и осуществить планы крестового похода. «Вижу, что не знал бы, куда отправиться, кроме как на борьбу с неверными; я всегда желал этого, и сейчас это мое желание не ослабло». Он также отдавал себе отчет в трудностях, какие таит его положение, сколь бы прекрасным оно ни казалось. После победы некоторые советовали вторгнуться во Францию с трех направлений: пусть вице-король Неаполя и коннетабль Бурбон вступят в Прованс, Фердинанд — в Бургундию, а Генрих VIII — в Пикардию. Но король Англии, предложив план раздела Французского королевства, проявлял очень мало склонности перейти от слов к действиям. С другой стороны, ни победа, ни даже добыча не принесли императору богатств. Итальянской армии все еще не платили жалованья, и солдаты грозили взбунтоваться; еще 20 апреля не удалось удовлетворить их требования полностью.

В самой Германии Карл по-прежнему сталкивался с большими трудностями. Во время итальянского похода Франциск I поддерживал связи с королем Чехии, с герцогом Ульрихом Вюртембергским и с многими князьями, компрометирующие письма от которых нашли в его багаже. Правда, в результате поражения при Павии планы противников императора оказались парализованы. Но самая серьезная угроза исходила от протестантов и особенно от крестьян, восстание которых с июля 1524 г. разгорелось вовсю. «Все, что раньше находилось наверху, стекло на дно». Брат Фердинанд ему писал: «Дурное воздействие дел Лютера сегодня настолько усилилось, что в империи больше и нет ничего, и не только в городах, но и в представлении простых крестьян, каковые поднялись и собрались тысяч по десять и по двадцать... Из чего вы, государь, также можете судить, есть ли у меня причина оставаться в Германии и достаточно ли у меня дел». Правда, смертельный удар крестьянскому восстанию нанесла 15 мая победа князей при Франкенхаузене, но в течение всего 1525 г. Германию продолжали сотрясать конвульсии. И турки на востоке вели себя настолько угрожающе, что Карлу пришлось послать против них часть войск, которые он рассчитывал использовать в Италии.

В Италии победа при Павии не только, как писал Гвиччардини, «встревожила князей, силы которых были незначительны, но также сильно обеспокоила папу и венецианцев. У Климента VII совершенно не было ни войск, ни денег, а его владения терзали клики гвельфов и гибеллинов, последняя из которых всегда питала симпатию к императорам».

Папа Климент VII, конечно, обладал кое-какими качествами, необходимыми для маневрирования среди трудностей политики своего времени, но у него не было ни одного из качеств, какие требовались, чтобы руководить ею. За ним признавали степенность нрава, ученость, даже красноречие, но «он неизменно заходил в тупик, когда надо было принимать решение. По принятии решения, когда требовалось его выполнять, малейшее сомнение, самое ничтожное препятствие вновь повергали его в изначальную неуверенность». Достаточно проницательный, чтобы сознавать опасности, какие ему грозят со стороны как Карла V, так и Франциска I, он видел лишь одно средство противостоять этим опасностям — лавировать между тем и другим, но, поступая таким образом, создавал неблагоприятное впечатление, будто обманывает обоих.

Сначала Карл попытался умиротворить Италию: его полководцы заключили договоры с папой, с Флоренцией, с мелкими государствами, которые признали нечто вроде императорского протектората и дали деньги либо предоставили их в долг;

Миланская область была оставлена во власти Сфорца. Флоренция заплатила сто тысяч дукатов; Сфорца обещал ту же сумму; герцог Феррарский одолжил пятьдесят тысяч дукатов. Но, заметив, что переговоры императора с Франциском I затягиваются и что Франция входит в сношения с Англией, итальянцы заняли выжидательную позицию. На севере Апеннинского полуострова имперские войска, которые как будто обосновались там насовсем, совершали всевозможные бесчинства.

Сфорца, которого строго контролировали в Миланской области, опасался, что у него отберут герцогство и даже арестуют его самого. А ведь при нем был смелый и предприимчивый человек — канцлер Мороне, опытный в делах, находчивый, честолюбивый, отважный и хитрый, у которого, как у столь многих его соотечественников, чьи характеры деформировало иноземное владычество, возвышенное чувство патриотизма уживалось с низменными страстями. Какое-то время Мороне и итальянцы думали, что могут рассчитывать на одного из полководцев Карла V, на самого победителя при Павии — Пескару, который сетовал, что его оттеснили в пользу Ланнуа. Но Пескара, сначала договорившись с Мороне об освобождении Италии, предал его, выдал заговорщиков Карлу V, арестовал Мороне и навязал Сфорца самые суровые условия. Папа в декабре вступил в соглашение с императором, нуждавшимся в нем, чтобы получить разрешение на брак с Изабеллой Португальской, чье приданое составляло девятьсот тысяч дукатов, четыреста тысяч из которых вычиталось в счет погашения гигантского долга, взятого Карлом у португальского короля. Италию еще раз удалось сохранить, но она оставалась неспокойной (речь идет об октябре 1525 г.).

Луиза Савойская воспользовалась этими настроениями, чтобы завязать переговоры с папой, с Венецией, с большинством итальянских государств и заручиться хотя бы моральной поддержкой с их стороны.

Но прежде всего Карл должен был внимательно следить за Англией. Хотя Генрих VIII в 1523 г. официально объявил себя противником Франции, регентша и король Франции не прекращали с ним сношений и делали ему предложения; еще накануне Павии происходили довольно загадочные переговоры. Тем не менее когда английский король получил в Лондоне 9 марта сообщение о победе имперцев, он «заплакал от радости»; в Лондоне устроили иллюминацию; с тех пор Генрих VIII только и говорил, что о вторжении во Францию и о ее разделе с Карлом. Он говорил об этом недолго, потому что по-прежнему опасался доминирования императора в Европе или его слишком тесного союза с Франциском I, союза, о каком подумывали советники Карла. Его опасения усилились, когда французского короля перевезли в Испанию. «Дал бы Бог, — действительно, говорил ван Прат, один из послов Карла, — чтобы Его Величество (император) и общий враг (Франциск) получали столь хорошие советы, что эти советы позволили бы им прийти к согласию, а поскольку Бог не желает, чтобы в христианском мире был единственный монарх, пусть бы этим миром вместе правили хотя бы они двое».

Луиза Савойская очень ловко использовала все эти обстоятельства. 27 июля состоялись переговоры между ее посланцами и кардиналом Уолси. Договорились, что король Англии получит два миллиона золотых экю с короной, которые будут выплачиваться из расчета по сто тысяч в год, а по выплате этих двух миллионов он до самой смерти продолжит получать аннуитет размером в сто тысяч экю. Уолси причиталось сто тысяч экю сверх тридцати тысяч, которые ему французы были должны: это были приличные комиссионные. Между обоими королевствами следовало заключить оборонительную лигу. Договор подписали в замке Мор 11 августа, обмен подписями состоялся 30 августа, а обнародовали мир 6 сентября. Одно из условий гласило, что Генрих VIII «дружески приложит все усилия, чтобы добиться от своего дражайшего брата и кузена императора скорого освобождения христианнейшего короля на почетных и разумных условиях». Договорившись об общих положениях, еще несколько дней обсуждали детали выполнения и особенно ратификации договора, в отношении которых англичане оказались очень требовательными. Они хотели, чтобы окончательный текст договора ратифицировали Мадам, король сразу после освобождения, штаты Нормандии и Лангедока. Определенные города должны были «взять на себя частное обязательство убедить короля, чтобы он признал статьи договоров», и гарантировать выплату двух миллионов. Потом регентша велела возобновить переговоры, которые начал в 1522 и 1523 гг. в Венгрии и Чехии сеньор Ринкон, как и те, которые вело посольство во главе с венгром Кристофом Франжипаном [Крсто Франкопаном], — накануне битвы при Павии Франциск I поручил ему уговорить пашу Боснии вторгнуться в австрийские владения. Мадам Луиза обратилась непосредственно к султану Сулейману (она или ее сын), который написал королю официальное письмо, где обещал поддержку.

В мае 1525 г. Франциск еще оставался узником Пиццигеттоне, но ни император, ни его министры не хотели оставлять его там, догадываясь, что хватит одного налета, чтобы его освободить. Ожидалось, что его перевезут в Неаполь, как просили Бурбон и Пескара, но к их сильному неудовольствию стало известно, что его отправили в Испанию. Этот ход в игре сделал Ланнуа, договорившийся с Монморанси: Франциск I, как ни странно, пересек море на галерах, предоставленных его матерью-регентшей. Король очень рассчитывал, что пребывание в Испании позволит добиться прогресса на переговорах. Он по-прежнему питал иллюзию, что возможно дружеское согласие с императором, несомненно, надеясь на обаяние, действовавшее на всех, кто к нему приближался.

В Европе весть о переезде короля в Испанию произвела очень сильное впечатление: итальянцы сочли, что оба соперника договорятся в ущерб Италии и теперь ее независимость под угрозой. Все заблуждались, начиная с Франциска I, который попал в строгое заключение, во время которого почти не видел императора. Франциска заперли в одной из толстых башен мадридской стены.

В течение шести месяцев, прошедших до подписания договора, он еще раз выказал достоинства и недостатки своего характера. У него были порывы героизма, например, когда он заявил, что готов отречься от престола и остаться в тюрьме, чем уступить какую-то французскую провинцию, но они бывали непродолжительными. Когда он столько раз звал императора, визита которого ждал как милости, ему недоставало достоинства. Заключение истощало этого человека, созданного для активной жизни: он тяжело заболел, какое-то время могло показаться, что смертельно. 18 сентября об этом крайне спешно предупредили Карла, находившегося тогда в Толедо; он приехал ночью в Мадрид и велел привести себя в камеру короля, что и сделал Монморанси, который нес перед ним факел по темным коридорам башни, где был заточен Франциск. Он дал последнему обещания, ложность которых покажет его политика. Он разрешил Маргарите Ангулемской приехать к брату, чтобы поднять его дух.

Общественное мнение во Франции было переменчивым. Герцогиню-мать и канцлера Дюпра не любили; расточительность короля, его неосторожные шаги вызывали раздражение; его упрекали за то, что он полностью попал под влияние нескольких людей, а дела в Италии, причина всех несчастий, вызывали в обществе мало интереса. К этому недовольству добавлялись беды, от каких страдало население, ведь после Павии наемники и солдаты стали творить вдвое больше бесчинств, и в Париже пришлось предпринимать чрезвычайные меры: вводить дневные и ночные дозоры, запрещать хозяевам постоялых дворов селить бродяг под угрозой виселицы. Регентша без особого результата издавала все новые суровые ордонансы. Еще в октябре солдаты повсюду устраивали грабежи, хотя уже было обнародовано разрешение хватать и убивать их как врагов королевства.

Недовольство проявляли даже высшие органы управления королевством. Дю Белле писал, что некоторые советники парламента предложили взять власть герцогу Вандому: «Думаю, ими двигала ненависть к канцлеру Дюпра». Вандом отказался, «оказав тем самым большую услугу короне, ибо многие искали новшеств и нуждались лишь в вожде, который послужил бы им прикрытием». Руанский парламент, получив от регентши письмо с просьбой о содействии, «немедля послал за архиепископом Руанским, епископом Лизьё, капитулом Руана, бальи означенного Руана и многими другими высокопоставленными и видными особами оного города и оного герцогства, дабы решить, что следует делать». Там подумывали даже о создании чего-то наподобие союза парламентов Франции. 17 марта два руанских советника прибыли в Париж и явились в Парижский парламент, где заявили, что «члены означенного Руанского парламента и городá Нормандии, хорошо знакомые с данной судебной инстанцией, которая была учреждена первой и является главной в королевстве, которая понимает и знает, как велись и делались дела в прошлом», полагаются на решения, какие эта инстанция примет, и готовы «служить и повиноваться ей во всем».

Это было серьезное заявление. Парижский парламент дал понять, что принял меры, сходные с мерами Руанского, но произнес слова о подчинении, причитающемся королю, герцогине-матери и «детям Франции», «которым, а не другим людям, желает повиноваться суд [парламент]». Единственно что его члены, «именно потому, что неколебимо верны, хотят также, чтобы регентша как-то считалась с их мнением, и их гневит, что она по-прежнему окружает себя фаворитами, от которых все зло», по мнению членов парламента. Поэтому 10 апреля последний, после того как все советники дали «клятву не разглашать и не сообщать другим содержание оных статей», направил ей в Лион ремонстрации, к которым она отнеслась очень плохо, обвинив парламент в посягательстве на ее власть и в насаждении раскола в королевстве. В июле он же просил регентшу «послать мессира Антуана Дю Пра в оный суд [парламент], чтобы [последний мог] побеседовать с ним о некоторых делах, весьма важных для блага короля»; 22 августа он даже отдал приказ предпринять судебное расследование в отношении канцлера, и эта дерзость не имела последствий. В конце декабря с Парижским парламентом было заключено соглашение половинчатого характера, и герцогиня-мать обещала уважать его привилегии.

Не лучше настроены были провинции и города. Когда штатам Нормандии предложили ратифицировать Морский договор с Англией, они обнародовали довольно энергичную декларацию: «Во-вторых, они опасаются последствий для будущего (из-за финансовых обязательств, какие их попросили принять), ибо с такими и похожими случаями сталкиваются ежедневно и имеют опыт: ведь обычай Франции таков, что после того как народ два-три раза заплатил некую подать, она остается навсегда, и так взимали с народа талью и прочие сборы, которые сохраняются и сохранятся до конца времен». В другом заявлении штаты пошли еще дальше, провозгласив, что обязательство, какого от них просят, — это «дело, которое касается, в общем и в частности, положения всего королевства и глубоко затрагивает его, так что без обращения к нему [королевству] в целом оные ратификации выполнить нельзя».

В Париже был создан Совет, в состав которого вошли муниципальные магистраты, нотабли, епископ, члены парламента. Он отправил в Лион к Луизе Савойской делегатов, которые изъявили ей верность, но «обратились с мольбой, чтобы она соблаговолила отныне вести себя, внимая доброму совету и многочисленным добрым людям, а не одному, двум или трем, ибо известно, какие неблагоприятные последствия это повлекло». Герцогиня-мать отнеслась к делегатам благосклонно, сказала им, что король исполнен решимости лучше остаться в тюрьме, чем позволить расчленить королевство, а потом сыграла на их чувствах, попросив на обратном пути проехать через Блуа, чтобы повидать «детей Франции». Делегаты приехали туда и были «восхищены их милым лепетом».

Парижане не позволили так легко себя растрогать. Когда речь зашла о принятии обязательств по Морскому договору, Совет потребовал прежде всего показать ему статьи, и представители регентши были вынуждены передать эти статьи, заявив при этом: «Не всегда необходимо, чтобы все, что бы ни делали короли и принцы, демонстрировалось каждому». В конечном счете Луиза стала обращаться исключительно к городским властям, но добилась от них одобрения Морского договора только 24 января 1526 г.

Карл V был в курсе того, что происходит, он знал, «что во Франции есть некоторые разногласия между принцами[30] и что верховный суд [Парижский парламент] плохо ладит с Мадам»; но он также знал, что нация, как бы она ни была недовольна своими правителями, полностью поддерживает своего короля против иноземца.

Поэтому он довольно скоро принял решение, и к концу марта его представления об условиях заключения мира были сформулированы; они содержались в инструкциях, которые он 28 марта направил Ланнуа, Бурбону, Борену.

Он подчеркивал, что инициатива разрыва договоров исходила не от него и что тем не менее он согласен приостановить военные действия до тех пор, пока Франциск I не ответит на его предложения. Он давал понять, что мог бы притязать на Французское королевство, которое папа Бонифаций VIII в свое время отдал его предку Альбрехту Австрийскому (во времена конфликтов этого папы с Филиппом Красивым), или по меньшей мере на графство Тулузское, некогда зависевшее от Арагона, и на Дофине, когда-то входившее в состав империи. Тем не менее, чтобы выказать стремление к миру, избежать пролития христианской крови и лучше подготовиться к борьбе с неверными, он согласен оставить в стороне все старые ссоры и хочет «разрешить только самые последние и новые».

На первое место среди них он поставил «ссору» из-за Бургундии. Король Франции должен был прежде всего вернуть герцогство Бургундское с зависимыми от него территориями и всеми землями, какие принадлежали герцогу Карлу Смелому к моменту смерти; исполнить ряд статей из договора, подписанного в 1435 г. в Аррасе[31]; уступить Теруанн, Эден и зависимые от них территории. Далее шла «ссора» из-за Италии: Франциск I должен был отказаться от прав на Неаполь, Милан и зависимые от них территории, обещать Карлу содействие в осуществлении замыслов на Апеннинском полуострове и в том, чтобы добиться его коронации в Риме. Затем «ссора» из-за Бурбона: пусть герцогу отдадут обратно все владения, движимое и недвижимое имущество, и пусть он получит Прованс; его государство будет выведено из-под суверенитета французского короля и сделано королевством, которое перейдет его наследникам. Наконец, пусть Франциск I возвратит Генриху VIII «все, что могло тому принадлежать», и обяжется «возместить» Карлу то, что был ему должен в силу прежних соглашений. Договор подлежал ратификации королем, которому следовало скрепить его клятвой, а также парламентами, штатами, городами королевства. Чтобы верней обеспечить мир, дофину надлежало жениться на Марии Португальской, племяннице Карла V. На всех этих условиях Карл провозглашал мир в Европе, а потом крестовый поход против турок, в котором он резервировал за собой в качестве императора звание вождя и главнокомандующего христианских сил. «Ответ на все эти пункты должен быть дан нам крайне срочно, дабы в соответствии с ним мы могли знать, избран ли мир или мы должны предпринять другие действия, чтобы отстоять свои интересы, о чем мы сожалели бы».

Таким образом, Карл V требовал обширного раздела Франции: Бургундию — себе, Прованс — Бурбону. Он намеревался унизить Франциска I, заставив его наградить коннетабля короной за измену. Он не только изгонял Франциска из Италии, но заставлял служить себе там как вассала. Он предлагал королю сражаться с неверными под его командованием. Хотя он, несомненно, запрашивал больше, чтобы получить меньше, эти требования были непомерными.

Франциск I в свою очередь выдвинул следующие предложения: что касалось территориальных уступок, он соглашался, чтобы вопрос Бургундии был бы решен по суду, то есть вынесен на третейский суд; он оставлял императору Милан, Геную и Неаполь, Эден, Турне и зависимые от них территории, отказывался от всякого суверенитета над Фландрией и Артуа; он обязывался посредством армии и флота оказывать помощь начинаниям, какие император пожелает предпринять в Италии и Германии, и сопровождать Карла в крестовый поход; он обязывался выплатить долги последнего Генриху VIII; он возвращал герцогу Бурбону «состояние, пенсию и должности» и отдавал ему руку дочери Франции с подобающим приданым. И примирение должно быть скреплено двойным браком: Франциска I с королевой Элеонорой и дофина с дочерью Элеоноры.

Эти соответствующие предложения и обсуждались в 1525 г. на долгих дебатах. Главные роли там играли Меркурино ди Гаттинара, представлявший императора, и председатель Парижского парламента де Сельв, представлявший короля. Прибегали ли в ходе дискуссии к историческим или юридическим аргументам, взятым «из Священного писания, из греческой и римской истории», даже из истории египетских царей или же из Дигест и кодекса Юстиниана, пытались ли перехитрить Карла или воззвать к его добрым чувствам — все это не позволяло сдвинуть дело ни на шаг. Великий командор Испании с иронией говорил, что «высказывания участников спора надо комментировать, и хорошо известно, что как господин великий канцлер, так и председатель — большие мастера плетения словес».

В течение всего года при всех извивах дипломатии препятствием для заключения договора оставался вопрос Бургундии — «истинной вотчины и места появления дома и герба императора, места учреждения его ордена Золотого руна», как заявляли имперцы. Франциску I, пусть он даже не собирался очень верно соблюдать договор, который подпишет, не хватало духа сделать вид, что он отказывается, хоть бы и на бумаге, от столь исконно французской провинции. Он намекал императору, что в этих условиях не удастся добиться от штатов и от верховных судов ратификации договора. Впрочем, он и его советники по-прежнему тешили себя иллюзиями. Монморанси говорил: надо полагать, что «король ищет дружбы императора» и старается «понравиться ему», словно забывая, что война — дело практическое и за поражения надо расплачиваться. Председатель де Сельв наивно заявлял: «Но, чтобы вступить на верный путь к миру, все ссоры между императором и моим повелителем королем следовало бы предать забвению и заключить добрый союз благодаря браку, и чтобы по упразднении всех ссор больше о них не говорили». Поэтому Ланнуа писал: «Вести обсуждение с этими господами — напрасный труд, ведь они говорят, что король и его королевство не могут ничего отчуждать и что императору следует прибегнуть к другому средству».

В ноябре еще ничего не было решено, и Карл V испытывал сильные затруднения, выбирая, кого послушать: Гаттинару, своего великого канцлера, который заявлял, что доверять французам нельзя, или Ланнуа, который считал, что мир необходим и возможен. Другие советовали оставить короля еще на несколько месяцев в плену, добавляя: «Лучше рискнуть, что его долгое заключение или смерть повлекут за собой какие-то неприятности, чем освободить его и дать ему возможность остаться сильным и враждебным».

Немного странно, что император согласился подписать договор, который, несомненно, был выгодным, но в отношении которого можно было предвидеть, что не все его статьи будут выполнены. Еще в ноябре он заявлял, что «ни в коем случае не выпустит короля, не получив прежде Бургундию». Но Франциск I в конечном счете сделался обузой, и само «его пленение» утратило смысл, поскольку Франция показала, что в состоянии защищаться и без короля. Потом враждебность к Карлу выказали Италия, папа и Англия, нашедшие общий язык с регентшей. Наконец, в конце 1525 г. Сулейман во всеуслышанье объявил, что намерен вторгнуться в Венгрию, и стал очень демонстративно готовиться к этому походу. Не слишком ободряла и ситуация в Испании. «Я был в совете, — писал 27 октября кардинал Гранвела Маргарите Австрийской, — где довольно долго обсуждались вопросы, касавшиеся прежде всего крайней бедности стран по ту сторону [гор] и невозможности для них вести войну...». Разговоры, похоже, шли также о «ропоте торговых стран, во Фландрии и в иных местах, и о некоторых проявлениях беспокойства лютеранской секты». Пфальцграф Рейнский и ландграф Гессенский собирались защищать Реформацию, оказавшуюся в опасности; с другой стороны, католические князья тоже просили Карла подумать об интересах религии. Все эти причины заставили Карла V заключить мир.

Так называемый Мадридский мирный договор был подписан 14 января 1526 г.

Франциск I «возвращал» Карлу V Бургундию и зависимые от нее территории, которые должен был передать по приезде в королевство; он отрекался от всех прав на Неаполь, Милан, Асти и Геную; он обязывался предоставить императору флот и армию для коронационного путешествия в Рим и для крестового похода против неверных; он отказывался от сюзеренитета над Фландрией и Артуа и уступал Турне; он возвращал Бурбону все имущество и владения и восстанавливал его сообщников в должностях; он покидал всех союзников — папу, Венецию, Генриха д'Альбре, герцога Гельдернского, Ла Марков; он брал на себя все денежные обязательства Карла перед Генрихом VIII; наконец, в залог мира и союза он женился на Элеоноре, сестре Карла V.

Император потребовал, чтобы Франциск I поклялся честью короля и рыцаря и христианской верой выполнить эти обязательства, но в то же время запросил заложников — либо двенадцать французских вельмож, либо двух сыновей короля, в том числе дофина. Наконец, немедленно по освобождении короля договор подлежал ратификации, самим королем, Генеральными штатами, штатами Бургундии и парламентами королевства под страхом для Франциска I вернуться в заключение, если через четыре месяца все соглашения между обоими государями не будут выполнены.

Франциск I покинул Испанию только 17 марта 1526 года, после того как непосредственно на реке Бидассоа его обменяли на собственных детей. Он без остановок доехал до Байонны, где его ждала мать, а также принцы, вельможи, прелаты и придворные дамы. Ему «устроили все возможные развлечения, чтобы избавить его от меланхолии, досады, и с тех пор он посвятил себя насаждению доброго порядка повсюду». Добрый порядок заключался прежде всего в том, чтобы раздать друзьям должности, ставшие вакантными, поскольку их обладатели погибли при Павии. Произошло полное должностное обновление: Монморанси получил должности обер-гофмейстера королевского дома и губернатора Лангедока, Брион стал губернатором и наместником Бургундии, а также адмиралом Франции, Сен-Поль — губернатором Дофине, Луи де Брезе — губернатором Нормандии, ордонансные роты разделили между придворными.

Франциск I долго оставался в Байонне, а потом переехал в замок Сен-Жермен, «не вступая в Париж, хоть он и подъехал к нему», потому что был очень разгневан на парижан за противодействие, какое они оказывали регентше[32]; он даже арестовал некоторых из самых активных — исповедника из собора Парижской Богоматери, одного адвоката из парламента, купеческого прево. «Слышать обо всем этом было довольно странно». 13 апреля 1527 г. в тюрьму посадили еще четырех горожан, «потому что когда король был в испанском плену, они и еще некоторые высказывали мнение, что не следует каждому парижскому горожанину брать на себя обязательство платить некие крупные суммы (ручаться за их выплату), о которых госпожа регентша договорилась с англичанами».

Франциск I твердо решил не выполнять Мадридский договор. 13 января 1526 г., «за два-три часа» до приезда уполномоченных императора с текстом мирного договора, он велел составить протест[33] на статьи, какие собирался подписать. Потребовав от всех, кто его окружал, поклясться «держать в секрете и не выдавать никому того, что оный государь скажет им далее», он заявил, «что все согласованное в оном договоре будет и останется недействительным и не имеющим силы», добавив, что, «дабы на его стороне были Бог и справедливость, он был готов сделать то, что может и должен сделать король, взятый в плен на честной войне», то есть заплатить выкуп. Он оправдывал свое поведение дурным обращением, которое претерпел, долгой болезнью, тем, что в момент заключения договора он находится в плену и тем, что от него потребовали заложников и в то же время клятвы (а одно исключает другое), и напомнил, что король Иоанн, попав в плен к англичанам, заплатил только выкуп[34]; наконец, он провозгласил, что не вправе отчуждать Бургундию без согласия Штатов этой провинции.

Тем не менее, вернувшись во Францию, король начал тянуть время. «Было бы очень прискорбно, — говорил он, — если бы подумали, что он в этом деле намерен прибегать к проволочкам и проявлять скрытность, что не принесло бы ему никакой выгоды». Но он требовал, чтобы уступку Бургундии еще некоторое время держали в секрете, ссылаясь на то, что к принятию этой статьи необходимо подготовить общественное мнение. Ланнуа, больше всех чувствовавший себя ответственным за подписание договора и освобождение короля, довольно скоро понял, какой оборот принимают события. Уже 7 апреля он написал императору, что король Франции «откладывает то, что обязан сделать», а 16 мая — что «непохоже, чтобы Бургундию собирались возвращать». «Дай Бог, — добавлял он, — мне никогда не впутываться в это дело». В июне 1526 г. он попытался захватить графство Оксонн, которое считалось территорией, зависимой от Бургундии. Но когда он вступил туда с пятьюстами всадниками и довольно многочисленной пехотой, оказалось, что дворянство вооружилось и вполне готово к бою; он едва успел уйти, рискуя попасть в плен при отступлении.

Французскому королю со всех сторон советовали не выполнять Мадридский договор. Генрих VIII и Уолси внушали ему, что необходимо заключить союз против тех, «чьи тиранство и гордыня не останавливаются ни перед чем»; так же настроены были итальянцы и папа[35]; те же чувства выражали немецкие князья. Это объяснялось не симпатией к Франции. Просто все, великие и малые, особенно малые, понимали, что триумф Карла уничтожил бы их независимость. Таким образом Франция начала играть роль, которую поначалу ей навязали обстоятельства и исполнение которой она несколько позже сделала сознательной и обдуманной политикой.

Почти сразу после освобождения французский король заявил Клименту VII и венецианцам о своем намерении защищать свободу Италии, «лишь бы сами итальянцы соизволили не устраняться». Пока король находился в плену, князья Апеннинского полуострова сохраняли изрядную недоверчивость, ведь от них не ускользало, что герцогиня-мать под видом заключения с ними союзов пыталась просто-напросто добиться мира, тревожа Карла. «Поистине кажется, что французы держат нас за дураков, — говорил один из их послов. — Возможно, они думают, что мы доверимся им под единственную гарантию — их добрую волю и тем самым поможем им добиться от императора менее тягостных условий». И добавлял: «Впрочем, ждать от французов, чтобы они вели себя сколь-нибудь благоразумно, значило бы желать невозможного». Подобное говорилось часто, когда итальянцы упоминали о Франциске I, что не мешало им постоянно искать с ним союза — ведь они не могли без него обойтись, сколь бы мало такой союз ни стоил в их глазах.

Королю Англии Франциск I прежде всего выразил признательность: «Именно его после Бога я должен возблагодарить за свою свободу. Пока я был в плену, он совершил деяние, которое принесет ему славу в веках и навсегда обяжет меня и моих людей оказывать ему услуги»; чуть позже, 15 апреля, он ратифицировал Морский договор.

В Коньяке он принял депутатов Бургундии, которые заявили, что обязательство, принятое в отношении Карла V, недействительно, потому что клятва, какую дают короли при посвящении в королевский сан, запрещает им отчуждать какую-либо часть домена. Они выразили твердое желание остаться французами.

В том же Коньяке Франциск I, папа, венецианцы и несколько итальянских князей 22 мая заключили союзный договор, «чтобы положить конец войнам, повергающим в отчаяние христианский мир», на самом деле — чтобы уладить итальянские дела и избавить Франциска I от обязательств, принятых в Мадриде. Итальянцы должны были держать на Апеннинском полуострове армию из тридцати тысяч пехотинцев, двух с половиной тысяч тяжелых кавалеристов, трех тысяч легких кавалеристов и снарядить в Средиземном море флот из шестнадцати галер; Франциск I обещал деньги, армию, двенадцать галер; Асти подлежал возврату Франции, как и сюзеренитет над Генуей; Милан оставался за Сфорца. Неаполь следовало отнять у императора, если тот, до или после войны, будет настаивать, чтобы Северная Италия оставалась зависимой от него. Итальянцы обязывались потребовать от Карла освобождения «детей Франции» за выкуп или же предоставить королю Франции военную помощь, чтобы тот мог добиться этого освобождения вооруженной силой.

Мало того, что английскому королю, «хранителю священного союза», предоставлялась возможность присоединения к Лиге, но было сделано заявление, что последняя была заключена на основе его обещания быть для нее покровителем и даже главной из договаривающихся сторон.

Таким образом императорская политика сталкивалась со всевозможными препятствиями, с сопротивлением как со стороны Европы, так и со стороны Франциска I. После подписания Мадридского договора Карл рассчитывал выполнить два плана, которые принимал особо близко к сердцу: короноваться в Италии и восстановить политический и религиозный порядки в Германии. Далее на очереди была война с османами. Очень скоро он лишился надежды осуществить что-либо из этого[36]. В самом деле, ему жестоко не хватало денег; а папа отказался от мысли короновать его; султан начал войну, грозившую стать страшной, и вторгся в Венгрию, настоящий защитный бастион Германии. Далеко не искоренив ересь, Карл был вынужден пойти на большие уступки лютеранам, даже не добившись от них обещания оказать помощь против Сулеймана. Когда в августе 1526 г. при Мохаче был побежден и убит молодой король Людовик (Лайош) II, командовавший венгерскими войсками, эта ужасная катастрофа подтолкнула к действиям только претендентов на венгерский и чешский троны, отворив путь амбициям Австрийского дома, а христианский мир как таковой остался к этому почти равнодушен.

Хотя Генрих VIII не очень спешил присоединяться к Лиге, итальянцы открыли боевые действия почти немедленно. С пылкой любовью к свободе у них сочеталось страстное желание мстить имперским солдатам, ненавистным настолько, что в самое мирное время пьемонтские крестьяне атаковали и перебили целую роту всадников. Климент VII горел энтузиазмом: «Невозможно увидеть человека ни более довольного, ни более решительного, чем папа, настолько открыто сбросивший маску, что многие изумились». Но конфедераты Апеннинского полуострова вели боевые действия слишком медленно. Взяв 24 июня 1526 г. Лоди, они затянули с походом на Милан, куда Бурбон успел подтянуть подкрепления, и не решились его атаковать.

Также ничего не предпринимали ни Генрих VIII, ни Франциск I. «Что вы хотите, чтобы я делал, — писал Климент VII Монморанси, — если у меня нет возможностей найти деньги, потому что король медлит, не выполняя того, о чем договорились для Лиги?» Он на самом деле был брошен Франциском I на произвол судьбы и, несмотря на все старания дю Белле сохранить его в качестве союзника Франции, вынужден подписать первое соглашение с испанцами. Но его окружали враги в самом Римском государстве, и эти враги поддерживали связь с Карлом.

Ночью с 19 на 20 сентября 1526 г. в Рим неожиданно вступили братья Колонна, водрузили на улицах имперского орла «и провозгласили имя императора». Это была как бы репетиция того, что через восемь месяцев сделает Бурбон. Климент VII, укрывшийся в замке святого Ангела, подписал перемирие с Уго де Монкадой, одним из военачальников Карла, поспешившим подойти на помощь братьям Колонна. Другие союзники по Коньякской лиге вяло протестовали против этого вторжения.

Карл V в официальном письме выразил сильное неудовольствие тем, что случилось в Риме, но не упустил возможности извлечь из этого выгоду. И поскольку папа расторг перемирие и во всей Италии возобновились военные действия, император направил туда в подкрепление десять тысяч человек под командованием Ланнуа, в то время как его брат Фердинанд послал туда Фрундсберга с немецкими ландскнехтами. Он заручился союзом с герцогом Феррарским, назначив его главнокомандующим своей армии, и не скупился на обещания герцогу Бурбону, чтобы удержать его у себя на службе.

Аччаюоли, представлявший во Франции флорентийское правительство, обращался к королю с самыми настоятельными просьбами, чтобы расшевелить его: уверял, что происходят события, которые грозят «удушением» Италии, крайне опасные для папы, «смертельнейшие» для Флоренции. Поэтому пусть король пришлет влиятельную особу: Гиза, Вандома, а лучше всего пусть прибудет сам. Но Франциск I отправлялся на охоту и лишь ненадолго принял Аччаюоли, чтобы наговорить ему красивых слов и тут же уехать с придворными. На самом деле тут имели место не только беспечность, но и расчет: король хотел использовать итальянцев, чтобы ослабить императора, не привлекая собственных сил и ресурсов, и рассчитывал в итоге вступить в сепаратные переговоры с Карлом. Ко-ньякская лига была создана не столько ради освобождения Италии, сколько ради освобождения «детей Франции» из испанского плена.

И даже ответив, что «мы решили, мой брат король (Генрих VIII) и я, повести с императором войну, какой вы скоро изумитесь», он не послал ни людей, ни денег. А ведь ситуация в Италии была отчаянной. Папа переходил от союза с Францией к союзу с империей и обратно, подписывал договоры, которые чуть не назавтра расторгал. Коннетабль Бурбон в феврале 1527 г. вышел из Милана с имперскими войсками и с немцами Фрундсберга и двинулся на юг; Папской области угрожали испанцы из Неаполя. Папа, уже несколько раз договаривавшийся, а потом отзывавший свою подпись, 16 марта 1527 г. спешно заключил соглашение с представителем императора.

Он сделал это слишком поздно. Бурбон, которого выводило из себя само чувство, что он находится в двусмысленном положении, к тому же уже потерял власть над собственными солдатами, особенно над немцами Фрундсберга, которые почти все были лютеранами и пылали ненавистью к верховному понтифику. Армия двигалась вдоль Апеннин, перед ней были лишь отдельные папские отряды под командованием маркиза Салуццо, а за ней, но на очень большом отдалении, следовали венецианцы и герцог Урбинский. Узнав о соглашении, которое папа подписал с Ланнуа, солдаты не пожелали с этим считаться; они взъярились, «свирепые как львы», заявляя, что хотят идти дальше, и, оставив в стороне Флоренцию, которую прикрывали войска Лиги, форсированным маршем направились к Риму.

Папа пал духом; вернувшись 25 апреля в коалицию, он не принял никаких оборонительных мер. Подойдя к стенам Рима 5 мая, Бурбон поспешил на следующий же день пойти на приступ. Во время штурма он был убит выстрелом из аркебузы, но его войска взяли укрепления и рассыпались по городу, где больше восьми дней творили ужасные бесчинства, заняли Рим более чем на девять месяцев и оставили его разоренным и разрушенным более чем на десять лет. Папа сумел укрыться в замке святого Ангела, где оказался в осаде пленником; в ноябре он вступил в переговоры с уполномоченными императора[37].

Официально Карл выразил сожаление в связи со взятием и разорением Рима; он заявил об этом в манифесте, адресованном князьям империи и размноженном в большом количестве экземпляров. Тем не менее, зная, что Бурбон идет на Рим, он предвидел взятие города, о чем упомянул в письме коннетаблю[38]; но, конечно, в его расчеты никогда не входили ужасы разорения и грабежа.

Кстати, его положение оставалось очень сложным. Его военачальник Антонио де Лейва писал ему отчаянные письма: «Даже среди моих друзей и родственников нет никого, кто бы настолько доверился мне, чтобы дать денег: ведь я не погасил перед ними долги. Доверие утрачено у всех. Ваше Величество полагается на свою удачу и вправе это делать, но хорошо бы оказать ей помощь и принять во внимание, что Бог творит чудеса не каждый день». Он советовал Карлу примириться с Франциском I, что за недолгое время сделало бы императора хозяином всей Италии и позволило ее «покарать».

Пока происходили эти события, Франциск I и Генрих VIII не прекращали переговоры меж собой. Франциск I подчинил союзу с Англией всю свою политическую и военную деятельность; в феврале 1527 г. он направил к Генриху VIII чрезвычайное посольство, и в апреле-мае оба монарха заключили меж собой «вечный мир». Но, готовясь к войне, они не прекращали и переговоров с Карлом. На самом деле французский король, то ли и вправду больной, то ли вновь утративший интерес к делам, предпочитал разъезжать по замкам или жить в Сен-Жермене, развлекаясь охотой; политику Франции проводили прежде всего герцогиня-мать, Дюпра, Монморанси, Брион. В конце 1527 г. они решили, что настал момент для заключения мира, потому что император, казалось, готов договориться с итальянскими конфедератами и отказаться от Бургундии. Ничего не вышло из-за взаимного недоверия обоих монархов. Карл говорил, что после того, как его однажды обманули, он имеет право на подозрительность; Франциск полагал, что, обманув Карла, должен опасаться, что ему ответят тем же.

Тогда король Франции предпринял нечто вроде совещания с нацией и созвал не Генеральные штаты, которые могли бы пожелать свободного обсуждения, а собрание нотаблей, которые съехались в Париж 16 декабря 1527 г. Участие в нем приняли кардиналы, архиепископы, принцы крови, вельможи, дворяне, члены парламентов. Перед этой аудиторией король чувствовал себя свободно и щегольнул красноречием, изложив события, какие произошли с начала царствования, в самом выгодном для себя свете. Ответственность за неудачи он не преминул возложить на фортуну или на тех, кто ему служил; он начертал патетичную картину своего пленения и завершил речь призывом к ассамблее дать ему совет, объявив о готовности вернуться в Испанию ради спасения королевства и попросив денег, много денег — либо чтобы заплатить выкуп за детей, либо чтобы продолжить войну, если его обяжут. Нотабли изъявили готовность оказать королю любые услуги и любую помощь, поблагодарив его за то, что он «милостиво просит там, где мог повелеть».

Парижскому муниципалитету король сказал, что надо либо содержать крупную армию, «либо отдаться на милость оному императору и другим нашим противникам»; что Карл «тайно делает большие приготовления, чтобы начать войну и пройтись по эту сторону гор по многим местам и местностям королевства еще этим летом».

Однако войну объявил именно Франциск — 22 января 1528 г. В Бургос к Карлу прибыли Гиень, гербовый король Франции, и Кларенс, гербовый король Англии. Гиень сказал, что христианнейший король испытывает «чрезвычайное сожаление» оттого, что император упорно хранит к нему враждебность, тогда как он, напротив, желает дружбы последнего и еще раз вызывается заплатить выкуп за освобождение своих детей, и это единственный спорный вопрос, еще оставшийся в настоящее время. «Посмотрите, — добавил он, — король Англии, а также венецианцы, флорентийцы и прочие князья и властители поддерживают оного государя, христианнейшего короля, ибо видят, что он разумно ведет себя (что значило: предлагает приемлемые мирные условия) и что из-за вашего нежелания прислушаться к нему не удается заключить всеобщий мир, враги веры подчиняют себе целые страны, всю Италию заполоняют война, кровь и грабежи, апостольский престол поколебался». Император ответил, что он «изумлен»: король Франции, который вообще-то еще должен оставаться у него в плену и который дал ему слово, бросает ему вызов.

Этот вызов вновь усилил у него раздражение, какое внушал ему Франциск I, потому что не сдержал слова. Он уже выражал свои чувства в сентябре 1526 г., когда ему предлагали присоединиться к Коньякской лиге. Он снова выказал их дважды и очень энергично и французскому послу, которому написал 18 марта, «что оный король, его повелитель [посла], поступил трусливо и дурно», нарушив слово, и что он готов отстаивать это утверждение «собственной персоной против короля», добавив: «Я охотно пишу это вам, лично подписавшись». Достигнув такого ожесточения, ссора затянулась. Франциск I в свое оправдание заявил, «что слово любого человека, находящегося под стражей, ни к чему не обязывает». Он писал императору: «Если вы хотели или хотите обвинить нас не только в нашем слове (нарушении слова) и нашем освобождении, но в том, что мы когда-либо поступили не так, как должен поступать дворянин, любящий свою честь, мы скажем, что вы бессовестно солгали». Но Карл V занимал прочные позиции, и возражать против его постоянных ссылок на статьи Мадридского договора и на обязательство, столь официально принятое его противником, было трудно. Герцог дель Инфантадо, к которому он обратился за советом, очень разумно ответил ему: «Разрешение подобного спора нельзя производить вооруженным путем, его исход зависит только от наличия и подлинности заключенных договоров, а также от арбитража, ради которого следует обратиться к людям знания и чести. В самом деле, ведь ясно, что для окончания спора достаточно здравого суждения, на которое оружие неспособно». Император хотел предать гласности все подробности ссоры и 5 июля послал брату копии документов, относящихся к соглашениям, с просьбой отдать их в печать и распространить. Он написал письма большинству монархов, чтобы сделать их судьями в этом вопросе чести.

Франциск I обусловил принятие условий императора таким количеством предварительных требований, что это означало фактический отказ. Еще в августе 1528 г. герольды Франции и Испании сновали из Бургоса в Блуа и из Блуа в Бургос, невозмутимо передавая вызовы то принимавшиеся, то отклонявшиеся.

Тем временем снова началась война. Лотрек, посланный в Италию, в 1527 г. еще раз отвоевал Миланскую область и восстановил власть французского короля над Генуей, а потом двинулся на Неаполитанское королевство через Абруцци, оставив в стороне Рим, откуда имперцы ушли в феврале 1528 г., чтобы защищать неаполитанскую территорию. Победоносно пройдя всю восточную часть Неаполитанского королевства, французские войска пошли к Неаполю — единственному городу, не считая Гаэты, который оставался здесь за императором. В апреле-мае город был осажден: с суши — Лотреком, с моря — венецианским флотом и генуэзским флотом, который Андреа Дориа поставил на службу Франции, предоставив им командовать своему племяннику Филиппино. В мае-июне казалось, что Неаполь уже на пределе, даром что осадные операции велись медлительно.

Город спасла измена Андреа Дориа. Когда французский король укрепил Савону, генуэзцы проявили сильное раздражение, опасаясь, что он хочет сделать этот город их торговым конкурентом. С другой стороны, Андреа Дориа жаловался, что не получил обещанных денег на содержание флота, что его неправомерно оставили без выкупов, которые причитались ему за пленных; он требовал сохранения прав Генуи на Савону. Но советники Франциска I не решились принести в жертву позиции Франции в Савоне, и г-н де Моретт, командовавший там, писал: «В любом случае будет только благом, если оный государь будет постоянно ободрять их (генуэзцев) красивыми словами, отнюдь не предоставляя им оной Савоны, ввиду того что подобной крепости в Италии, которая была бы столь важной для него, нет». Кроме того, Монморанси и Дюпра, очень высокомерные, вели себя в отношении Дориа пренебрежительно, и когда в апреле он попросил у короля отставки, они стали тянуть время, то давая ему обещания, то беря их назад, как люди, не имеющие четкого представления о ситуации. В июле с адмиралом установил связь император, после чего Дориа послал своему племяннику Филиппино приказ уйти от Неаполя. «Лучше было бы отдать шесть Савон, чем рассердить Дориа», — прокомментировал ситуацию кардинал Уолси.

После этого в армии Лотрека случилась катастрофа [эпидемия], которую усугубили бездарность или недальновидность французских властей. Флот поддержки, которым командовал Барбезьё, прибыл в Неаполитанский залив только 17 июля; на нем прибыл принц Наваррский «со столь малым числом людей, что был вынужден запрашивать лагерь Лотрека об эскорте, который бы его сопроводил». Среди осаждающих смертность оказалась такой, что «из двадцати пяти тысяч пехотинцев не осталось и четырех тысяч, способных держать оружие, а из восьмисот тяжелых кавалеристов не осталось и ста»[39]. Лотрек в тот момент показал себя стойким командиром и, посылая Монморанси отчаянные или раздраженные послания, держался против испанцев. Но после его смерти в ночь с 15 на 16 августа ничего больше не оставалось, кроме как снять осаду. Маркиз Салуццо отвел армию обратно к Аверсе, где ее ждали враги и уничтожили почти полностью: «Кого не перебили, умер своей смертью». Последних выживших спасла капитуляция. Через год, 21 июня [1529 г.], граф де Сен-Поль, отправленный в Миланскую область, был разбит и взят в плен при Ландриано. «Этот разгром французов заставил всю Италию сложить оружие».

В то время как его войска изнемогали по большей части из-за нехватки денег, король вел строительство в Фонтенбло, в Вилле-Котре, в Булонском лесу. Поэтому все союзники в один голос выражали свое недовольство: «Все зло, — писал один флорентинец, — от того, что при этом дворе нет правительства, и христианнейший король не склонен заниматься политикой. Мадам [герцогиня-мать], канцлер, адмирал (де Брион) не имеют способностей, необходимых для управления столь большим государством; между ними нет единства. В итоге дела продумываются плохо, а ведут их еще хуже..., королю не подчиняются». Флорентинец Каппони противопоставлял промахам короля (и венецианцев) усердие имперцев, неизменное взаимопонимание между военачальниками Карла и их личную отвагу. С другой стороны, граф де Сен-Поль в январе 1529 г. писал: «Хотел бы я получать столько (денег) на королевской службе, как господин канцлер; тогда бы я так не настаивал, чтобы мне их посылали, как я это делаю; но я не вор». И Лотрек с начала кампании говорил, что, если он будет терпеть поражения, он укажет на истинного виновника, подразумевая Дюпра. И правда, последний приложил немало усилий, чтобы занять должности аббата монастыря Сен-Бенуа-на-Луаре и архиепископа Сансского, на которые он положил глаз! Потом он захотел стать кардиналом[40], и из-за его требований не раз прерывались переговоры Франции с папой.

Франциску I, который плохо поддерживал своих итальянских союзников, плохо помогал его английский союзник. Генрих VIII и Уолси, очень пылкие на словах, мало что делали: английский народ не хотел подрывать своих торговых связей с Фландрией, а его король — раскошеливаться. Мало того, что Генрих VIII не предоставил субсидий, какие обещал, но в июне 1528 г. он потребовал от Франции присоединиться к восьмимесячному перемирию, заключенному с Фландрией, что облегчило положение императора в этой области. Еще в начале 1529 г. от англичан не удавалось ничего добиться.

Однако, несмотря на неизменный успех, у Карла по-прежнему сохранялись тяжкие заботы, ведь с 1526 по 1529 гг. дела во Франции и в Италии все так же смешивались с делами в Германии и на Востоке. В Германии проблемами были неповиновение князей Фердинанду Австрийскому и продолжающееся распространение лютеранства. На Востоке, после битвы при Мохаче, притязания Фердинанда на венгерский и чешский престолы, которые напрямую связали германский вопрос с османским и привели в 1529 г. турок на территорию самой Германии, под Вену. В Священной Римской империи князья Людвиг и Вильгельм Баварские, прислушиваясь к советам своего канцлера Леонхарда фон Экка, человека беспокойного, желавшего добиться для Баварии важной политической роли, вели очень активную кампанию против Фердинанда; они претендовали не только на чешский престол, но и (для одного из них) на титул Римского короля. Франциск I выказал склонность поддержать их и продолжал сношения с Ульрихом Вюртембергским, а также с Филиппом Гессенским, который в 1528 г. заявил, что готов приступить к действиям в Германии, если ему окажут денежную поддержку в размере сорока тысяч флоринов. Католические князья объединялись для борьбы с попытками провести религиозную или социальную реформу, а лютеранские провозглашали, что «объединят свои силы, имущество, земли, людей и все ресурсы в случае, если духовенство и его приверженцы посмеют что-либо предпринять для сохранения злоупотреблений и против слова Божия». 15 марта 1529 г. открылся второй Шпейерский рейхстаг; там рассматривался вопрос об учениях и пагубных ересях и было объявлено о предстоящем созыве Церковного собора. Но лютеране не позволили себя запугать и «подали протест»[41] против шпейерского протокола, обнародованного 19 апреля.

Начиная переговоры с Карлом, Франциск I одновременно установил связь и с рейхстагом посредством манифеста, где попытался «очистить свое имя от наветов, распущенных его врагами». Он отрицал, что в каком-либо виде был «организатором и подстрекателем схизм, раздоров, мятежей, царящих в христианском мире». Он заклинал депутатов рейхстага больше не верить «этим клеветникам», распространяющим подобные слухи. Однако он вмешался в дела Чехии и Венгрии. Фердинанд Австрийский после разгрома при Мохаче добился, чтобы в октябре 1526 г. его избрали Чешским королем, и довольно быстро упрочил там свое положение. Но в Венгрии ему пришлось бороться с Яношем Запольяи, которого в ноябре провозгласил королем сейм в Секешфехерваре, тогда как Фердинанда в декабре признал альтернативный сейм в Пресбурге [Братиславе]. А ведь Франциск I поспешил отправить Ринкона к королю Польши, чтобы склонить того к поддержке Запольяи. «Посол Франции, — писали Фердинанду, — ведет себя как флибустьер, не проявляя ни малейшего стыда; перед своим дворцом он нагружает телеги пиками, амуницией, конской сбруей и посылает их в Венгрию» (дело было приблизительно в июле 1527 г.). Потом во Францию с Ринконом приехал венгерский епископ и подписал договор, где Запольяи обещалась помощь при условии, что, если тот умрет бездетным, он завещает венгерский трон Генриху Орлеанскому, второму «сыну Франции» (переговоры шли в 1528–1530 гг.)[42]. Важность Венгрии очень хорошо сознавал кардинал Уолси: «Надо выказать милость князю Яношу Запольяи, — говорил он Генриху VIII, — ведь он может послужить достижению важных целей как посредник между Вашим Величеством и императором».

Карл V пытался отразить самую непосредственную угрозу. «Ближайшей» опасностью были турки. Хотя Фердинанд, как и Запольяи, отправил к Сулейману посольство, тот вполне официально заявил о намерении вести войну с Австрией; в мае 1529 г. он вышел из Константинополя и направился на Дунай с огромной армией. Вся Европа пребывала в ожидании; Германия исполнилась тревоги. Чтобы спасти империю, император решился пойти на соглашение с Францией[43]. Но для начала он разрядил ситуацию в Италии.

Карл никогда не прекращал попыток сблизиться с папой. В апреле 1529 г. он написал последнему, «как если бы находился на смертном ложе», умоляя его принести мир христианству, которому грозит новое вторжение турок: «Промедление могло бы дорого стоить нашей католической вере и душам тех, кто несет за нее ответственность». Климент VII принял очень выгодные предложения, сделанные ему. Он обязался дать Карлу новую инвеституру на Неаполь и встретиться с ним, как только тот прибудет в Италию, чтобы, заключив соглашение, уладить ситуацию на Апеннинском полуострове. Союз обоих государей предполагалось скрепить браком Маргариты, внебрачной дочери императора, и сына Лоренцо Медичи Алессандро, который будет навязан Флоренции в качестве герцога. Папа должен был получить обратно Червию, Равенну, Модену, Реджо. Договор был подписан в Барселоне 29 июня, как раз когда начались переговоры в Камбре.

Франциск I тоже был всерьез намерен договориться с императором: он только что потерял одну за другой в Италии две армии, у него больше не было денег, и он был одержим идеей вернуть себе детей. С другой стороны, склонной к миру была добрая часть его Совета, особенно Луиза Савойская и Анн де Монморанси.

Переговоры, к которым уже приступали и которые несколько раз прерывали, в конце 1528 г. возобновились. Однажды вечером герцогиня-мать пригласила секретаря Маргариты Австрийской г-на де Барра «для беседы», поговорив с ним о королевских детях, о вызове, вставшем между Карлом и ее сыном, и в заключение сказала, что «со своей стороны твердо намерена так воздействовать на оного государя короля, своего сына, чтобы он отринул всякую злобу и склонился к миру, попросив названного де Барра в свою очередь соблаговолить передать означенной госпоже (Маргарите), дабы она сходным образом повлияла на императора». Потом она послала в Мехелен первые мирные предложения. После долгой переписки переговоры продолжились в Камбре, куда в июле прибыли Луиза Савойская и Маргарита Австрийская. Они были настойчивы; Маргарита превосходно умела использовать свои преимущества; она написала Карлу, что хочет «воспользоваться удачей и подходящим временем», и для начала оповестила о том, что происходит, английского короля, заверив, что ничего не будет сделано в ущерб ему. Англичане, предупрежденные и Францией, сделали все возможное, чтобы переговоры затянулись. Вероятность сближения Франциска I и императора очень беспокоила Генриха VIII, который немедленно начал готовиться к войне.

С другой стороны, очень встревожились итальянцы, едва узнав о начавшихся в Камбре переговорах, и их послы предпочли бы, чтобы эти переговоры не получили успешного завершения. Прежде всего итальянцы попытались добиться гарантии, что король не пожертвует ими. Самые твердые заверения дал им Монморанси. «Главный распорядитель французского двора 10 июля передал нам, — писал флорентийский посол, — что встретится со всеми нами на мессе в кафедральной церкви, что и произошло; там он нам сообщил, что, мол, ходит слух, будто по заключении мира венецианцев оставят на милость императора, как было сделано однажды в том же месте (в 1508 г.). Такие утверждения (по словам Монморанси) могут исходить только от злонамеренных людей, которым не по нраву этот священный мир. Он заверил венецианского посла и всех нас, что подобный план никогда не обсуждался». Это было полнейшей неправдой.

Несколько раз переговорам грозил разрыв; только Маргарита Австрийская не скрывала трудностей от императора; она решилась на некоторые уступки, и 3 августа 1529 г. договор был подписан.

Камбрейский договор был тем же Мадридским договором за вычетом отдельных территориальных уступок.

Король Франции сохранял Бургундию и зависимые от нее территории, а также Перонн, Мондидье, города на Сомме, графства Булонь, Гин и Понтьё, но уступал, возвращал или оставлял Эден, Лилль, Дуэ, Орши, Турне, Сент-Аман, отказывался от всякого суверенитета над Фландрией и Артуа; он пожизненно отдавал Маргарите Австрийской и императору бургундское графство Шароле. Он обязывался сдать все крепости, еще остававшиеся у него в Миланской области и в Неаполитанском королевстве, и отрекался от всех прав на оба этих государства и на Асти. Он отменял приговоры, вынесенные Бурбону и его сообщникам, и обещал примириться с наследниками коннетабля. «Ради блага мира и освобождения господ дофина и герцога Орлеанского» он должен был выплатить два миллиона экю, в том числе миллион двести тысяч в момент освобождения, а остальное в виде рент. Он брал на себя выплату королю Англии двухсот девяноста тысяч экю, которые тот ссудил императору. Он отказывался от любых действий во вред Карлу, будь то в Германии, будь то в Италии, и должен был предоставить ему деньги, корабли, артиллерию и матросов для переправы на Апеннинский полуостров. Наконец, дружбу между обоими государями освящал брак Франциска I с королевой Элеонорой. Семьи Альбре, Ла Марков и итальянские союзники были оставлены на произвол императора.

Не отнесется ли Франциск I к Камбрейскому договору так же, как отнесся к Мадридскому? Какое-то время этим вопросом задавались, и некоторые советники Карла опасались вероломства Франциска, после того как «дети Франции» будут возвращены. Но императорский дипломат ван Прат не желал в это верить, «ибо король Франции опозорил бы себя, нарушив слово во второй раз», и отмечал также, что тот «подложил свинью всем своим союзникам», не склонным теперь возвращаться к нему. Впрочем, он добавлял: «Рискну сказать (возможно, безумные слова), что, не будь нашествия турок и не будь я христианином, я хотел бы, чтобы оный король Франции вновь устроил войну с императором и Его Величество мог бы лишить его денег и людей».

Несмотря на готовность Франциска I поклясться, что он будет соблюдать статьи договора, несмотря на то что их ратифицировали провинциальные парламенты и штаты, несмотря на красивые слова и заверения в дружбе, на какие не скупились король, герцогиня-мать и Монморанси, говоря с послами Карла, недоверие сохранялось довольно долго. Император тоже проявлял определенную жесткость, напоминая при случае об условиях мира. В 1530 г. он писал: «Мне показалось странным, что, подписывая Мадридский и Камбрейский договоры, оный христианнейший король столь безоговорочно отказывался от всего, что у него было в Италии... и что послы потом столь скоро начинали усиленно просить права выкупить графство Асти., что наводит нас на мысль, что король не утратил интереса к Италии». Он откладывал освобождение «детей Франции» до тех пор, пока не будут улажены все дела в Европе.

«Нашествие турок» было одной из главных причин заключения мира. 21 сентября Сулейман подступил к Вене; но через месяц, в течение которого жители Вены почти ежедневно отражали атаки, он 16 октября снял осаду и отступил, разоряя все по дороге. «Солнце свалилось под копыта коней, — писали турецкие историки. — Австрия, некогда столь преуспевающая, стала похожей на империю мрака». Он не считал себя побежденным; он подтвердил свою победу, отдав Венгрию Запольяи и сохранив связь с Франциском I, с венецианцами, изъявившими готовность жить с ним в мире и дружбе, и связь с князьями Баварии, которых по-прежнему интересовало дело Запольяи. Даже Карл V советовал брату Фердинанду договориться с османами. Тем не менее снятие осады Вены было для него большим успехом.

В Италии войска императора овладели Неаполитанским королевством и Миланской областью, взяв тем самым Апеннинский полуостров в клещи. Венецианцы, флорентийцы, герцог Феррарский и Сфорца были сильно встревожены, но они испытывали почти такое же раздражение поведением Франции, как и враждебность по отношению к императору. После долгих бесед с папой в Болонье Карл решился пойти на переговоры с Франческо Сфорца, оставив его властителем Миланской области, с Венецией, которая вернула Клименту VII Червию и Равенну и покинула крепости в Неаполитанской области, с герцогом Феррарским. Под удар попала одна Флоренция, потому что Климент VII хотел любой ценой восстановить там владычество своего семейства. Осажденная имперскими войсками, она героически оборонялась и сдалась только через восемь месяцев, в августе 1530 г. Ее правителем стал Алессандро Медичи.

Еще до окончания осады Флоренции Карл осуществил план, который принимал столь близко к сердцу, — был коронован в качестве императора. Получив 22 февраля 1530 г. железную корону лангобардских королей и 24 февраля — императорскую корону, он стал воспринимать себя как полноправного властителя, отныне способного выполнять обязанности, которые считал возложенными на себя.

21 января 1530 г. он созвал в Аугсбурге рейхстаг, открытие которого было запланировано на 8 апреля. В пригласительном письме он подчеркивал наличие турецкой угрозы и предлагал чинам империи провести углубленное обсуждение всех вопросов веры, «дабы все христиане, собравшись под хоругвью Христа, мирно жили в одном и том же исповедании, в одном и том же единстве, в одной и той же церкви». Эта фраза, вероятно, была искренней, но не обещала ни лютеранам, ни князьям, что к ним прислушаются, и плохо согласовалась с теориями, которые обосновывали власть самого Карла.

Рейхстаг, открывшийся только 20 июня, выслушал 25 июня исповедание веры протестантских церквей, написанное Меланхтоном и подписанное многочисленными князьями и городами, а потом, после бесплодных переговоров между богословами обеих сторон, 19 ноября закрылся. Надежда восстановить в Священной Римской империи единство веры, таким образом, не оправдалась еще раз. Даже католики оказали очень слабую поддержку императору, который в протоколе рейхстага от 19 ноября был вынужден ограничиться теоретическими заявлениями и оборонительными мерами. Для избавления церкви от бед он уже рассчитывал только на церковный собор; по его настоятельной просьбе папа 1 декабря 1530 г. согласился созвать собор на 1531 г.

«Его Величество пребывал в угнетенном настроении. Он часто жаловался, что ничего не выходит, не получается и что в империи, избави Бог, неизбежны бунт и война». В этом состоянии духа Карл укрепил позиции своего брата Фердинанда, на которого все больше оставлял Германию; он дал Фердинанду инвеституру на владения, которые уступил ему в 1521 г., добавив к ним австрийскую Швабию и герцогство Вюртемберг, конфискованное у Ульриха. Наконец, император сумел добиться, чтобы 5 января 1531 г. его брата избрали Римским королем. Но 16 февраля «протестанты» обратились с воззванием к Франциску I и Генриху VIII против этого избрания и против решений рейхстага.

Дети Франции все еще оставались в Испании, их освобождение откладывалось из-за двусмысленной позиции Франциска I. То он, делая хорошую мину при плохой игре, притворялся, будто хочет претворить мир в «союз и дружбу», и все снова и снова выражал симпатию имперским послам, то опять принимался говорить о «невыносимых» статьях Мадридского и Камбрейского договоров, заявляя при этом, что выполняет их.

Впрочем, он испытывал большие трудности с тем, чтобы собрать огромную сумму выкупа — миллион двести тысяч золотых экю. Конец 1529 г. и первые месяцы 1530 г. ушли на сбор денег. Дворяне согласились выплатить в качестве безвозмездного дара десятую часть своих доходов с фьефов и арьер-фьефов. С духовенства папа разрешил собрать четыре десятых, которые не всегда удавалось взимать без затруднений: королевский комиссар в Лионской области в шутку сокрушался, что на его территории так мало дворян (которые платят хорошо) и так много священников (которые платят плохо). Города королевства предоставили субсидии. В результате всех финансовых и дипломатических операций по освобождению детей Франциска I деньги сосредотачивались в руках Монморанси, к которому Маргарита Австрийская и послы императора питали совершенно особое доверие.

В марте 1530 г. Монморанси прибыл в Байонну в сопровождении архиепископа Буржского, председателя парламента Дю Бура, казначея, канцлера Дюпра и очень большого количества дворян. Со своей стороны в Фуэнтеррабии находился коннетабль Кастилии. Но тут начались всевозможные затруднения, «потому что никто не доверял партнеру». Испанцы вели себя надменно, придирчиво, они больше чем на четыре месяца затянули проверку монет, выплаченных Францией; проба некоторых экю была сочтена недостаточно хорошей (потребовалось добавить еще сорок тысяч). Далее монеты были упакованы по двадцать пять тысяч в окованные железом деревянные сундуки, которые опечатали и складировали в Байонне, поместив под охрану тщательно отобранных лучников. К этой гигантской массе из пятидесяти сундуков добавили все документы, относившиеся к Мадридскому и Камбрейскому договорам: доверенности, полномочия, гарантии, ратификационные грамоты, ценные бумаги, в оригинале или в vidimus [заверенных копиях]. Наконец, между Байонной и границей пришлось собрать в достаточном количестве провизию и лошадей. Королева Элеонора (собравшаяся по этому случаю совершить вступление в королевство в качестве королевы Франции) потребовала четыреста лошадей для себя и двести для графини Нассау, сопровождавшей ее.

Тем временем формальности обмена детей на выкуп уладили. Было решено, что он, как и обмен Франциска I, состоится на реке Бидасоа: между Андаем и Фуэнтеррабией устроили понтонную переправу. В одну барку должны были погрузить в Андае миллион двести тысяч экю, договорные документы, ценные бумаги и определенное число дворян. Другая, сходного водоизмещения, отчалит из Фуэнтеррабии с детьми Франции, коннетаблем Кастилии и испанскими дворянами в количестве, равном количеству французов на борту. Оба берега следовало на определенное расстояние очистить от посторонних, а испанское и французское суда во избежание каких-либо неожиданностей встретятся в устье Бидасоа. Госпожа Элеонора должна была пересечь реку на отдельной лодке, «по правую руку от господ инфантов». 1 июля обмен осуществился: от обеих берегов в один и тот же момент отошли понтоны, пришвартовались друг к другу, и испанцы один за другим перешли на французскую барку, где находились экю, в то время как французы один за другим прошли им навстречу на испанскую барку, где находились дети; потом каждая барка достигла противоположного берега. Когда королева Элеонора и юные принцы въехали в Сен-Жан-де-Люз, уже настала ночь. Послали гонца, чтобы уведомить короля, который с двором располагался в Бордо; король подъехал под самый Мон-де-Марсан, где после стольких задержек (с 1526 г.) был отпразднован и консумирован его брак с королевой Элеонорой.

По случаю возвращения принцев проявления радости были намного живей, чем по случаю возвращения короля, их отца; наивная чувствительность народа вовсю показала себя. «Случаев, когда бы народ и парижане выражали больше радости, не запечатлелось в людской памяти». Королеву Элеонору тоже приняли очень хорошо, потому что ей приписывали «честь заключения мира и роль посредницы в сохранении оного». «Жители Бордо устроили ей въезд со столь явным воодушевлением и почетом, — писал посол Карла, — насколько это вообще было возможно, и не было речи ни о чем ином, кроме как о ее любезном обхождении». Он добавил, что Монморанси неустанно изъявлял преданность королеве и выражал желание, чтобы союз между обоими государями сохранялся и укреплялся.

В 1531 г. Карл V был коронован императорской короной; в Италии он был всесилен; он добился избрания брата Римским королем; турки были отброшены от Вены; в Камбре он сыграл роль распорядителя мира; в Аугсбурге он попытался выступить арбитром в вопросе веры. Пусть даже он восторжествовал не везде и не полностью, он достиг вершины своей славы и могущества.

В том же году король Франции потерял Миланскую область; его изгнали из Италии; он отказался от традиционного суверенитета над Фландрией и Артуа. Но первый из этих фактов не слишком интересует нашу историю; важность второго, чреватого последствиями в будущем, могла казаться современникам второстепенной, потому что речь шла о правах, почти сведенных к пустым формулам. После стольких поражений Франция была морально подавлена, но осталась целостной, потому что сохранила Бургундию, в то время как воссоединение владений Бурбона с короной усилило могущество королевства.

Однако Франциск I допустил много ошибок: к ним относились дурной выбор людей, оплошности, неумение вести дела или пренебрежение ими. Если он смог оказать противодействие, воспрянуть после катастрофы при Павии, спасти Бургундию, то потому, что его королевство обладало мощью и силой. А также потому, что императора со всех сторон окружали враги: очень грозные турки, в Германии — реформаты и католические князья, первые из которых боролись за свою религиозную свободу, вторые за политическую независимость, но те и другие были противниками империи, в Италии — почти все князья, не желавшие возврата власти rex Langobardorum [короля лангобардов (лат.)], между тем как императорская «тирания» тревожила и уязвляла даже короля Англии. Франции, главной противнице Карла V, были обеспечены симпатии многих: одни обращались к ней сами, союза с другими искала она. Заслуга короля состояла в том, что он это понимал. Ему казалось, он настолько полезен союзникам, что они всегда будут вынуждены возвращаться к нему, если даже он бросит их. Это была оригинальная, необычная ситуация. Франциск I, несмотря на свое изрядное легкомыслие, на ее основе построил почти всю политику, которая после него приобретет более четкие очертания и станет национальной политикой. В противовес Священной Римской империи, этому пережитку Средних веков и древнего Рима, которую воплощал Австрийский дом, Франция до самых времен Людовика XIV будет защитницей новой Европы.

Кроме того, император никогда не вел борьбу с Французским королевством не на жизнь, а на смерть; самых чувствительных мест Франции, на Северо-Востоке или в Бургундии, он почти не задевал — всего раз вторгся в Прованс, и то не столько он, сколько Бурбон; после Павии он остановился. Похоже, чувствуя, что против него вся Европа, он также отдавал себе отчет в том, какой необыкновенной способностью сопротивляться и жизненной силой обладает Франция.

С 1531 по 1547 гг. войны еще меньше будут угрожать территориальному единству Франции, потому что, по признанию самого императора, сделанному в Камбре, вопрос Бургундии был закрыт. По сути, они станут лишь борьбой за доминирование в Миланской области.

После 1530 г. Монморанси стал настоящим главой правительства. Главный распорядитель французского двора, губернатор Лангедока с 1526 г., он играл решающую роль в событиях, завершением которых стал Камбрейский договор; ему было поручено осуществить освобождение «детей Франции», которое было важнейшим условием для возвращения королю свободы действий в политике. Когда Монморанси это удалось, доверие к нему сделалось безграничным, и теперь он казался незаменимым человеком.

К тому моменту он после смерти отца 24 мая 1531 г. унаследовал сеньории Монморанси, Бомон-сюр-Уаз, Компьень, Шантийи, Экуан, Лиль-Адан, Фер-ан-Тарденуа. Он стал одним из богатейших землевладельцев королевства; титул «первого барона Франции» выделял его среди знати в эпоху, когда старинные роды крупных феодалов почти все угасли. Потом 22 сентября 1531 г. умерла Луиза Савойская, и из министров первого периода царствования остался один Дюпра, постаревший и во многом утративший фавор. С другой стороны, король все больше окружал себя дворянами, и правительство из выходцев из третьего сословия, каким было долгое время, вновь становилось аристократическим.

Не только слуга, но и друг короля, Монморанси стремился избавлять его от деловых забот, принимая все их бремя на себя; он сблизился с королевой Элеонорой, которой муж стал пренебрегать почти сразу после свадьбы, но величие брата и необходимость считаться с ним обеспечивали ей определенное влияние в политике. Наконец, в основу его авторитета легло и доверие, какое он снискал у императора: «Именно он, — писал Карл, — лучше всех может и сумеет должным образом и тактично вести, и направлять дела, проявляя доброе усердие во благо мира, как никто другой при этом дворе». А Монморанси в свою очередь писал Маргарите Австрийской: «Каковая (дружба), надеюсь, к радости Господа нашего возрастет и так укрепится, что станет навсегда нерушимой. Можете быть уверены, сударыня, что для этого ни король, ни государыня, ваша сестра, не пожалеют ничего, что от всего сердца могут сделать, дабы со своей стороны принести пользу».

То есть он был приверженцем политики мира и почти союза с императором, оставаясь сторонником монархического абсолютизма и религиозного консерватизма.

Впрочем, надо признать, что после заключения Камбрейского договора для Франции была невозможна другая позиция, кроме принятия этого договора. Франциск I не мог и помыслить о том, чтобы еще раз нарушить свои обязательства: у него не было ни одного из предлогов, чтобы уклониться от их выполнения, на какие он ссылался при нарушении Мадридского договора. К тому же надо было вернуть на свою сторону общественное мнение Европы, потому что бывшие союзники, итальянцы, остались очень недовольны вероломством короля, и немцы были мало склонны доверяться монарху, который забывает обещания, данные как друзьям, так и противникам. Наконец, он знал, что людские и денежные ресурсы Франции истощены.

Но время и обстоятельства по-прежнему работали на него. В Германии большинство князей упорно настаивало, что избрание Фердинанда Римским королем незаконно; лютеране протестовали против решений Аугсбургского рейхстага и волновались. Лютеранские курфюрсты и князья Саксонии, Гессена, Ангальта, Брауншвейга, а также делегаты одиннадцати вольных городов, собравшиеся с декабря 1530 по март 1531 гг. на конференцию в Шмалькальден, сформировали там знаменитый союз, сделавший из лютеранской партии некое подобие независимого государства, наделенного политическими, военными и финансовыми ресурсами. И хотя члены этого союза твердо заявили, что признают верховенство императора, сам факт их объединения достаточно ясно показывал, что они хотят ограничить его власть, и они сразу же начали искать союзников в Лотарингии, в Швейцарии, в Дании, в Венеции, во Франции.

Сулейман, несмотря на поражение под Веной, оставался грозным и страшным; он распорядился Венгрией в пользу антиавстрийского кандидата — Яноша Заполняй, «склонившегося перед его лицом», и принял послов почти от всех европейских монархов, даже от императора и Фердинанда, предложения которых отверг. Он продолжал вооружаться на суше и на море, угрожая тем самым, с одной стороны, Германии, с другой — средиземноморским странам.

Франциск I, а также Монморанси, которому миролюбие не мешало принимать меры предосторожности, поддерживали сношения со всеми тайными или открытыми противниками Карла — с немецкими князьями, лютеранами, венграми, османами, с королем Англии, с папой, с венецианцами.

С 1531 по 1535 гг. король Франции и император не переставали следить за действиями друг друга и вели очень осторожную политическую игру, в которой инициатива наступления почти всегда принадлежала Франции. Почти одновременная смерть Маргариты Австрийской (в декабре 1530 г.) и Луизы Савойской (в сентябре 1531 г.) способствовала подрыву мира, который был их творением и которому обе были очень привержены. Кроме того, главного советника Карла V в течение десяти лет, канцлера Гаттинару, умершего в 1530 г., сменил кардинал Гранвела, который как выходец из Франш-Конте был более склонен вновь раздуть старую ссору между Францией и Австрией из-за Бургундии.

В это время во всей Европе работали дипломаты. Франциск I держал постоянных представителей в Германии, в Италии, в Англии, в Швейцарии, в Турции; он выбирал их прежде всего среди епископов, магистратов, «людей мантии» и даже среди ученых. Он аккредитовал при Карле V Додьё де Вели, сделанного в 1541 г. епископом Реннским, при Генрихе VIII — Жана де Дентвиля, Жана Дю Белле, епископа Парижского, и г-на де Кастийона, при папе — кардиналов де Грамона и де Турнона. Миссии поручались и военным. Гийома Дю Белле четырежды посылали к немецким протестантам, прежде чем поручить ему защищать Пьемонт и управлять им. В Венеции французским послом с 1529 г. был гуманист Лазар де Баиф.

Появились династии дипломатов. Жан де Сельв, первый Председатель парламентов Руана, Бордо, а потом Парижа, был в 1525 г. послом при Карле V. Из шести его сыновей Лазар был камер-юнкером, послом в швейцарских кантонах, Жан-Франсуа — послом в Турции, Жан-Поль, епископ Сен-Флур-ский, выполнял миссии в Риме и в Венеции, Оде, советник в Парижском парламенте и в Большом совете, был послом в Риме и в Англии, Жорж, епископ Лаворский, — послом в Италии, Испании, Германии. У Франциска I было также множество тайных агентов, разбросанных по всей Европе; он бросал их в наступление, доверял компрометирующие задания, отрекаясь от них при неудачах.

Положение послов почти всегда было шатким и сложным, потому что в странах, где они были аккредитованы, за ними неохотно признавали право неприкосновенности. Но наибольшую проблему для них создавала — и так будет долго — связь с собственным правительством, потому что передавать сообщения было трудно, а ситуация могла быстро меняться. Если они хотели проявить инициативу (а воздерживаться от этого для них было почти невозможно), они рисковали не угнаться за сменой событий или за появлением новой идеи у министра. Наконец, платили им очень нерегулярно и очень плохо.

После создания Шмалькальденского союза Франциск I послал к его членам Гийома Дю Белле с миссией обещать им поддержку Франции «в деле защиты германской свободы»; в мае 1532 г. он подписал Шейернский договор с герцогами Баварскими, герцогом Саксонским, Филиппом Гессенским и еще несколькими немецкими князьями: стороны обязывались поддерживать друг друга, Франциск I получал право набирать солдат на землях союзников. Он подстрекал к волнениям Пфальц и держал эмиссаров на рейнских землях; он негласно поддерживал притязания на Вюртемберг герцога Ульриха, лишенного в 1521 г. владений; он старался не допустить никакого соглашения между Фердинандом Австрийским и Запольяи.

В Швейцарии разразилась война между протестантами и католиками. Франциск I сочувствовал скорее первым, которых возглавлял Цвингли. Утверждали даже, что его агенты Буариго и Ламбер Мегре с удовольствием читали еретические книги. Когда император предложил ему принять вместе с ним участие в интервенции в Швейцарию (не на стороне реформатов), французский король ответил, что не хочет впутываться в дело, «где нет ничего, кроме ударов и траты денег». Впрочем, все, даже Карл и папа, подталкивали швейцарцев к примирению. В 1531 г. был подписан мир. Буариго писал, что «даже женщины призывали на помощь Францию» — до такой степени защита интересов кантонов считалась заслугой короля.

Угрозы со стороны турок снижали эффект этой политики и сближали немецких князей с императором, который, кстати, делал уступки: на Регенсбургском рейхстаге, заседавшем с апреля по июль, он пообещал сделать все, чтобы добиться созыва Вселенского собора, которого так давно требовали реформаты, а в августе заключил Нюрнбергский договор с Саксонией и ее союзниками. Франциск I не хотел допустить, чтобы на него возложили какую-то долю ответственности за неизбежное вторжение османских войск в Германию. Он заявил послам Запольяи, что не поддержит его против Австрии, и послал к Сулейману Ринкона[44], во всеуслышанье возложив на него миссию предотвратить войну.

Когда император очень ловко потребовал от Франциска выступить на защиту христианства от врагов веры, тот прибегнул к уверткам, отказавшись предоставлять денежную помощь, «ведь он всю жизнь желал лично участвовать в войнах, какие предпринимал», вызвавшись заключить прямое соглашение с немецкими князьями для организации обороны Германии или же послать армию для сражения с турками в Италию. Он хорошо знал, что император ни за что на это не согласится, и тот действительно писал: «По общему мнению, оный государь король намерен собрать армию и даже набрать людей в означенных союзах, чтобы двинуть вооруженные силы на герцогство Миланское и на Геную».

Что касается Сулеймана, то он «изумился, что король направляет такое прошение (о мире) в пользу человека (императора), который с ним так дурно обошелся». В июне 1532 г. он бросил свои армии на Венгрию, а флот вывел в Средиземное море. Не сумев взять маленькую крепость Гюнс [Кёсег], героически оборонявшуюся, он разорил австрийские провинции, но в ноябре вернулся в Константинополь. Его флот тем временем потерпел поражение от флота Дориа.

В тот момент император казался хозяином положения, ведь в его распоряжении были крупные немецкие силы, набранные против турок и не использованные. Франциск I, Генрих VIII, а также итальянцы были очень встревожены. Но Карл вступил со всеми в переговоры: с Климентом VII, с которым виделся в Болонье с декабря 1532 г. по февраль 1533 гг., с немцами и даже с Сулейманом, от которого в июле 1533 г. добился перемирия. Эта политика вызывала недовольство у его союзников и подданных, упрекавших его в пассивности при столь благоприятных обстоятельствах: «Мы воюем, как это всегда любил делать наш император, — ведем себя как бык, который, видя под собой тучное пастбище, приседает, ест и жует, а потом, как только опять проголодается, делает еще шаг вперед, чтобы найти новый подножный корм». Но Карл лучше них сознавал трудности ситуации, сколь бы славной для него она ни была. Он видел, что повсюду против него может сложиться коалиция.

Как до, так и после 1530 г. Франциск I видел в союзе с Генрихом VIII главный инструмент своей политики, и всем было заметно, что английский король, влюбившись в Анну Болейн, поставил все свои замыслы в зависимость от того, сумеет ли он развестись со своей женой Екатериной Арагонской, теткой императора. Когда первый министр Англии Уолси в 1530 г. умер в опале, его вскоре заменил Томас Кромвель. Грубый и решительный, скептичный и беззастенчивый, он, служа капризу своего повелителя, взялся устанавливать в Англии абсолютную власть и ослаблять позиции дворянства и духовенства, сводя всю их власть на нет по сравнению к королевской.

С 1529 г. Генрих VIII, который больше не мог сомневаться ни во враждебности Карла V, ни в злонамеренности Климента VII, словно от отчаяния сблизился с Франциском I. Он хотел, чтобы в поддержку развода высказался Факультет богословия Парижского университета. Поддержанная Гийомом Дю Белле, эта странная просьба вызвала очень резкие возражения на Факультете, которым руководили Ноэль Беда и испанец Гарай. Лишь за счет эффекта внезапности и после очень бурных заседаний Дю Белле 2 июля 1530 г. добился решения, о каком просил Генрих VIII, при очень незначительным большинстве голосов[45]. Король Англии изгнал королеву Екатерину со двора и в 1531–1532 гг. энергично повел кампанию против традиционного верховенства пап над английским духовенством. Так назревал разрыв Генриха VIII с церковью. Климент VII, находившийся в очень затруднительном положении — между королем Франции и императором, два года медлил, а потом в июле 1532 г. вызвал Генриха VIII на октябрь в Рим на суд под страхом заочного осуждения. «Не могу поверить, — писал Карл, — что французский король может быть настолько слеп, чтобы потакать сладострастию оного государя, короля Англии». Франциск I испытывал сильные колебания: он опасался, что схизма в Англии может рикошетом ударить по Франции в момент, когда у него были основания страшиться протестантизма; он не желал быстрого разрешения проблемы с разводом, потому что благодаря ей имел власть над Генрихом VIII; наконец, он пока не хотел порывать ни с императором, ни с папой.

Дипломаты между тем договорились о встрече между Генрихом VIII и Франциском I. Предлогом, очень удобным и часто используемым, стала турецкая угроза: «И поводом может послужить встреча ради обороны стран и сеньорий оных королей против общего противника нашей святой веры, турка... Тем не менее они могут также обсудить, как оные государи короли смогут извести и обмануть своих врагов и тех, кто желает присвоить себе власть над всем христианским миром, расстроив их замыслы».

Подробности встречи согласовали заранее Кромвель и Гийом Дю Белле. Франциск I и Генрих VIII увиделись в октябре 1532 г. и встречались несколько дней в окрестностях Булони, а потом Кале в атмосфере обычных торжеств, которые, как утверждалось, при меньшей пышности, но при большей сердечности напоминали приснопамятные церемонии в лагере Золотой парчи. Какие решения там были приняты, толком неизвестно. Шла речь о разводе, в отношении которого Франциск I повторил обещание оказать помощь; шла речь и о том, что французский король попросит о встрече с Климентом VII, сославшись на то, что это будет в интересах как Генриха VIII, так и папы. Но не исключено, что в этих обстоятельствах Франциск морочил союзнику голову, ведь он давно искал возможности увидеться с Климентом, у которого просил для своего второго сына Генриха Орлеанского руку его племянницы Екатерины Медичи. Напоказ ограничились подписанием договора о борьбе с Сулейманом, что не могло обмануть столь прозорливого политика, как император.

Впрочем, из-за безоглядной политики, какую вскоре повели Генрих VIII и его министр, почти ни одно из потенциальных решений встречи в Булони уже не могло осуществиться. В январе 1533 г.

Генрих VIII тайно заключил брак с Анной Болейн, уже беременной, а в мае предал его гласности. Позже, когда Климент VII временно отлучил его от церкви и велел объявить, что брак с Екатериной Арагонской действителен, английский король в ответ порвал со Святым престолом и в конце 1534 г. осуществил англиканскую схизму. В этой ситуации тесному союзу между монархами Франции и Англии сохраниться было трудно; уже сильно подорванный в 1533 г., с 1534 г. он перешел в нейтралитет, довольно холодный с обеих сторон.

После Болонского договора[46] Италия на некоторое время перевела дух, но император оставался все таким же всемогущим. Ему были преданы Климент VII, встревоженный прогрессом Реформации и озабоченный сохранением владычества своей семьи над Флоренцией, Франческо Сфорца, которому «милосердие» Карла вернуло Милан, герцог Феррарский, нуждавшийся в нем для борьбы с папой, маркиз Мантуанский, которого он возвел в герцогское достоинство, герцог Савойский, которому он даровал Асти и даже какое-то время подумывал пожаловать королевский титул. Император понимал совершенно особую важность союза с Савойей: «Прежде всего это врата в Италию с двух-трех из самых опасных сторон». Поэтому герцог Савойский, о котором до 1529 г. говорилось довольно мало, с этого года стал упоминаться в переписке императора почти на каждой странице. В стороне оставалась одна Венеция.

Франциск I сохранил протекторат только над маленьким графством Мирандола, где он держал гарнизон. Вопреки всему он не отказывался от своих планов в отношении Италии — то ли хотел восстановить там свою власть, то ли искал точку опоры, чтобы возобновить борьбу с Карлом. «Любые скандалы в Италии, какие можно будет там разжечь и поддерживать, будут к выгоде короля», — писал Монморанси. А ведь император заявлял, что Италия — средоточие и основа его власти. Антагонизм между этими монархами оставался непримиримым.

Таким образом, Италия, наряду с Германией, вновь стала полем дипломатической битвы между королем Франции и императором. Франциск I, несмотря на трудности, какие создавал ему союз с Генрихом VIII, сумел вернуть себе расположение папы. Ведь Климента VII снедали страх перед императором и страстное желание ввести свою племянницу Екатерину[47] во французское королевское семейство, чтобы обеспечить величие роду Медичи. Екатерине едва исполнилось шесть лет, когда на ее руку уже объявилось множество претендентов — маркиз Мантуанский, король Шотландии, герцог Миланский. В 1524 г. сам король Франции выдвинул в качестве такого претендента своего третьего сына; после 1529 г. он вернулся к этому плану, относясь к нему уже серьезней, — на сей раз речь шла о втором сыне Генрихе. Император поддерживал кандидатуру Франческо Сфорца, и это делало для французского короля еще более желанным брак сына с Екатериной, чтобы не допустить укрепления позиций Сфорца в Миланской области, от притязаний на которую Франциск не собирался отказываться. После долгих и трудных переговоров, результатов которых римляне ждали с тревогой (еще в последний момент ставили пятнадцать против ста, что папа не покинет город), было принято решение о встрече Климента VII с Франциском I. Она должна была состояться в Ницце, но герцог Савойский, явно по просьбе Карла, не дал на это согласия, сославшись на эпидемию, свирепствующую в герцогстве, и местом встречи назначили Марсель; король прибыл туда 8 октября 1533 г., папа — 11 октября.

Монморанси подготовил два дворца, один для Климента VII, другой для короля, «и между обоими была улица, где он возвел большой деревянный зал, через который можно было пройти из одного жилища в другое, и оный зал весьма подходил... для совещаний Его Святейшества и короля, и все было обтянуто весьма богатыми коврами»[48]. Франциск I в сопровождении принцев крови и многочисленных придворных, «при котором по-прежнему был сеньор де Монморанси, его главный распорядитель», нанес папе несколько визитов. Прежде всего речь шла о свадьбе Екатерины с принцем Генрихом, которую и сыграли с большой пышностью 28 октября. Больше ни о чем официально не договаривались, и все ограничилось несколькими секретными соглашениями — о возвращении Миланской области, о завоевании герцогства Урбинского, об уступке королю Пармы и Пьяченцы. Кроме того, говорили о созыве Вселенского собора, который по-прежнему планировался, но которого папа не хотел, о протестантах, особенно французских, о Генрихе VIII, в отношении которого Климент VII обещал не спешить, несмотря на резкий тон английских посланцев.

На самом деле встреча в Марселе привела лишь к тому, что немецкие князья и Генрих VIII отдалились от Франциска I; она принесла последнему только очень непрочный союз со слабым и переменчивым папой; она подтвердила и усилила подозрения со стороны императора, потому что выявила сохранение притязаний короля на Италию.

В 1534–1535 гг. вся Европа пребывала в смятении. «Никогда на памяти ныне живущих, — писал современник, — Германия не переживала такого брожения, как ныне». Избрание Фердинанда римским королем по-прежнему вызывало очень резкие возражения; протестантские и католические князья объединялись, чтобы подорвать власть императора. Франциск I весьма активно вмешивался в политику второстепенных государств. Он еще раз послал Гийома Дю Белле заключить соглашение с Баварией и Филиппом Гессенским. Он добился лишь половины из того, чего хотел: католический Швабский союз был фактически распущен, а Филипп Гессенский военной силой вернул герцогу Ульриху Вюртемберг. Но Фердинанду Австрийскому хватило ловкости в июне 1534 г. признать свершившийся факт, а потом в июле договориться со Шмалькальденским союзом и Баварией, и его признали Римским королем, что стало успехом для него и для Карла, и свело на нет все происки Франциска I. Но в империи было неспокойно. В 1535 г. произошло восстание анабаптистов: почти три месяца вся Рейнская область находилась под властью повстанцев, а город Мюнстер оставался в их руках до конца июня. В то же время английский король завершил схизму, и Кромвель, назначенный в 1535 г. генеральным викарием короля, довел борьбу с папством и английской католической церковью до предельной ожесточенности.

Именно тогда Франциск I, все расчеты которого смешала смерть Климента VII, случившаяся 25 сентября 1534 г., решился на открытый союз с османами. Прежде всего он вступил в переговоры с Хайраддином Барбароссой[49], которого в мае 1533 г. Сулейман назначил капудан-пашой (адмиралом) Средиземного моря и который в августе 1534 г. захватил Тунис. Барбаросса отправил к королю посольство. «В конце декабря[50] во Францию прибыло турецкое посольство; ходил слух, что они приехали, чтобы заключить союз с королем посредством брака и, — наивно пишет хронист, — чтобы крестили их самих, его (Барбароссу) и его сына». Другие говорили о переговорах для заключения торгового перемирия с пашой, но Карл V прекрасно знал, что этот предлог, на который ссылались «в оправдание приезда человека от Барбароссы», был лживым. Франциск I, протестуя против «наветов» на себя, в 1535 г. послал г-на де Ла Форе к султану. Ла Форе, как и многие другие дипломаты, был гуманистом, и его преимущество для выполнения миссии на Востоке состояло в том, что он знал не только итальянский язык, но также древне- и новогреческий.

Со своей стороны Карл, чтобы отвлечь силы Сулеймана от Венгрии и Средиземноморья, предпринял новую дипломатическую акцию в Персии. Султан проводил очень широкомасштабную и комплексную политику, действуя то в Европе, то в Азии. Как раз в 1535 г. он обратил военную силу против персидского шаха, возобновившего с ним борьбу по наущению Карла; возглавив значительное войско, он двинулся в поход в долину Евфрата.

Ла Форе должен был сначала направиться в Тунис к Барбароссе, поблагодарить его за то, что тот предложил королю «свою мощь, особенно морские силы, где он командующий и предводитель», и убедить его предпринять военные действия против Генуи. Потом его путь лежал в Константинополь, где ему предстояло изложить султану желание Франциска I насадить мир во всем христианском мире, но предстояло также дать понять, какие у него есть возможности «оказать сильное воздействие на короля Испаний [Карла V]», если тот не примет условий, какие ему предложат. В любом случае Сулейману адресовалась просьба предоставить Франции субсидию в миллион золотых экю и помощь турецкого флота или же напасть на императора — не в Германии, а в Италии, где тот намного более уязвим. В мае 1535 г. Ла Форе прибыл в Константинополь, и Сулейман, возвратившись из Персии, в феврале 1536 г. подписал знаменитый договор, который обеспечивал Франции господство в Леванте и под видом торгового соглашения организовал политическое и военное сотрудничество между обеими странами. Записан был исключительно торговый договор, письменного политического договора, несомненно, не появилось, но фактически оба монарха договорились вести войну с императором. Это открытое сближение с османами было знаменательным событием. Его подлинный масштаб и последствия мы увидим далее.

В 1534 и 1535 гг. Франциск I еще пытался вновь сблизиться с Англией. Адмирал Шабо де Брион ездил в Лондон, а потом встретился с герцогом Норфолком в Кале, чтобы обсудить перспективы брака между герцогом Ангулемским, третьим сыном французского короля, и принцессой Елизаветой, дочерью Генриха VIII и Анны Болейн[51].

Франциск I особенно старался сохранить тесные связи с немцами, недовольными его туркофильской политикой, а еще больше — гонениями на протестантов во Франции, но нуждавшимися в нем для борьбы с императором. С этой стороны самым примечательным замыслом, если он не был просто уловкой, стала попытка Франции еще раз добиться воссоединения католиков и постоянно преследуемых Карлом V протестантов. Переговоры начались в 1534 г. с новой миссии Дю Белле, искавшего почву для примирения и, казалось, какое-то время имевшего шансы на успех. Но дело «плакатов» в 1534 г. и последовавшие за ним изгнания и казни во Франции свели первые старания Дю Белле на нет.

Однако папа Павел III, сменивший в 1534 г. Климента VII, был склонен к умеренности: с момента своего вступления на престол он старался сохранять нейтралитет и вроде как хотел поддерживать повсюду стремления к миру. Он попытался вступить в переговоры даже с Генрихом VIII, чтобы вернуть его в лоно церкви. По соглашению с папой Франциск I возобновил переговоры в Германии, которые продолжались с июня по декабрь посредством того же Дю Белле, усердно старавшимся добиться союза немецких князей с Францией — одновременно ради торжества идей религиозной терпимости и ради подрыва могущества императора.

У лютеран главным представителем партии согласия был Меланхтон, но его действия встречали резкое сопротивление даже со стороны друзей. «Как может волк, — говорил один из них, намекая на папу или католиков, — перестать быть волком!» Сторонники насилия восторжествовали. Меланхтон должен был поехать в Париж, куда в итоге не добрался, что порадовало как Сорбонну, так и непримиримых реформатов. Впрочем, кроме как у князей Баварии, которые договаривались со всеми и всех обманывали по отдельности или вместе, в Германии, несмотря на отторжение замыслов Карла или его брата Фердинанда, сохранялось национальное чувство, для которого французское вмешательство было неприемлемо, — чувство, которое поддерживал страх перед турками и в то же время укрепляла примирительная политика Карла и Фердинанда.

В этом всеобщем хаосе император чувствовал, что земля уходит из-под ног. «Вокруг императора, — писал один из его агентов, — здесь (в Германии) плетется столько интриг, что воистину диву даешься. Французы в этом деле замешаны по уши».

В этих обстоятельствах он решил сразиться с Барбароссой, который после захвата Туниса выглядел хозяином Средиземноморья и разорял побережья Испании, Италии, Сицилии и Сардинии. По своему обычаю Карл официально заявил, что берет на себя этот долг сообразно своей императорской миссии. «Мне следует, — написал он, — одному выступить в защиту нашего христианского мира против означенных турок и Барбароссы». Это решение было очень ловко рассчитанным и в то же время героическим, ведь именно тогда Франциск I пытался влиять на немцев и создавал впечатление, что действует в согласии с папой. Если император взял на себя роль защитника христианства, ему не могли отказать в поддержке ни верховный понтифик, ни итальянские князья, которым грозили османские корсары, ни немецкие католики, ни даже реформаты, которые ненавидели неверных не меньше католиков. «Нет сомнений, — писал один епископ, — что города империи не примкнут к французскому королю; более того, можно надеяться, что их убедят предоставить Вашему Величеству субсидии против него (в случае, если он посмеет решиться воевать)».

Франциск I не мог и помыслить о нападении на императора — он бы настроил против себя всю Европу. Довольно было и того, что его могли упрекнуть за отказ послать галеры в поддержку готовившегося похода и что к султану, с которым его соперник сражался, он отправлял послов. Поэтому, когда Карл 10 мая 1535 г. дал ему знать о своем намерении осадить Тунис и попросил «сохранять общий мир», Монморанси пообещал, что король воздержится от всяких нападений на время этого похода.

В июне 1535 г. Карл V захватил Тунис, ставший испанским владением под управлением Му-лай Хасана; он освободил почти двадцать тысяч пленников. Он пережил «день триумфа и беспримерной радости» и предстал настоящим защитником (и повелителем) христианского мира[52]. В то же время распался союз французского короля с папой; прервались переговоры с немецкими лютеранами; король Франции в свою очередь оказался в изоляции.

А война вскоре должна была начаться снова: это чувствовалось везде. Правду сказать, о ней не прекращали думать со времени освобождения «детей Франции».

По существу дело мира уже отстаивал только Монморанси.

Против Монморанси при французском дворе уже давно строили козни. В апреле-мае 1530 г., когда затянулись переговоры в Байонне, его попытался подсидеть Шабо де Брион; в 1533 г. шли разговоры о заговоре кардиналов Турнона и Грамона против него, и Гранвела советовал императорскому послу крайне конфиденциально предостеречь королеву Элеонору. Но последняя и сама находилась под подозрением из-за симпатии к главному распорядителю. Кроме того, против Монморанси были настроены сестра короля Маргарита Наваррская и братья Дю Белле — сторонники веротерпимости и войны с Карлом.

В середине 1533 г. руководство германскими и итальянскими делами перешло к Шабо де Бриону, к вящему сожалению императора и его советников; немного позже, к концу того же года, Бри-он стал ближайшим советником, а Монморанси покинул двор, не утратив, впрочем, расположения Франциска I. Его ошибка состояла не в том, что он пообещал сохранение нейтралитета Франции во время тунисского похода, ведь этого требовали обстоятельства. Вменить ему в вину можно скорее противоречия в политике, проводившейся с 1531 г.: суровость в отношении французских реформатов, сводившую на нет все попытки дипломатов повлиять на немецких лютеран; сближение с Климентом VII, подорвавшее союз с Англией безо всякой компенсации; наконец, слепую веру в то, что можно достичь согласия с императором, одновременно объединяясь с его противниками и лелея мысль об отвоевании Италии.

Правда, в итальянском вопросе наибольшая доля ответственности лежала на самом Франциске I, который не расставался с сожалениями и надеждами, донимая ими Карла Vu не прекращая в то же время интриг в Миланской области.

В июле 1533 г. Франческо Сфорца арестовал и приговорил к смерти некоего Маравилью, двадцать пять лет служившего Франции в качестве тайного агента. Франциск I потребовал компенсации: «Сообщаю вам, — писал он Сфорца, — что, поведя себя очень неблагоразумно и не приведя причины, вы нанесли мне весьма сильное оскорбление». В 1533–1534 гг. это дело затянулось; его, несомненно, приберегали как повод, чтобы при удобном случае объявить войну.

Позднее Франциск I вновь создал себе в Италии маленькую клиентелу, взяв под покровительство маркиза Салуццо, притязания которого на Монферрат он поддержал, и князя Монако; у Франциска по-прежнему был гарнизон в Мирандоле; он набирал повсюду капитанов — одного из Орсини, Чезаре Фрегозо, Гвидо Рангоне; он завязывал отношения с генуэзскими изгнанниками; он даже заключил союз с Венецией, опять же обеспокоивший императора; он пытался найти общий язык с Павлом III, к которому послал кардинала Жана Дю Белле.

Когда Карл V отправил к нему в качестве чрезвычайного посла графа Нассау, чтобы попытаться заключить соглашение (1534 г.), Франциск настоятельно потребовал Геную, Асти и Милан; в отношении Милана он соглашался дождаться смерти Сфорца, которая тогда не казалась столь уж близкой. «И все же сколько бы оный граф Нассау и посол императора ни говорили и ни убеждали от имени Его императорского Величества, дабы они (французы) поняли, что все, на чем настаивают и чего желают, невыполнимо, ибо противно Богу, чести, совести и справедливости, оный король Франции не хотел ни от чего отступать».

Смерть Сфорца в октябре 1535 г. дала повод для возобновления вооруженной борьбы.

Предвидя близкую войну, Франциск I постоянно занимался реорганизацией армии. В отношении тяжелой кавалерии он только подтвердил ордонансы предшественников[54], посвященные почти исключительно дисциплине в войсках, проверкам личного состава и регулярной выплате жалованья во избежание какого-либо повода для бунта. Даже в период наибольших политических трудностей, перед 1530 г. и после него, военным платили достаточно регулярно. Это позволяют констатировать официальные документы[55].

Но на войне все активней использовали пехоту[56] как французскую, так и иностранную: швейцарцев, немцев, итальянцев. Поскольку поступить в роты тяжелой кавалерии становилось все сложнее, многие дворяне смирялись со службой в пехоте, где они имели преимущество — довольно быстро получали низшие воинские звания. Монлюк писал: «Я всегда хотел окунуться в среду пехотинцев». Действительно, послужив в ордонансной роте стрелком, он потом некоторое время носил значок пехотинца.

Кстати, роль пехоты росла повсюду. Брантом, ссылаясь на испанского хрониста, утверждает, что Карл V говорил: «Судьбу моих войн решили фитили моих испанских аркебузиров». Гвиччардини писал, что в штурме или обороне крепостей испанский пехотинец, особенно кастилец, не уступает никому, и получил громкую славу.

Напротив, репутация швейцарской пехоты, нанимавшейся почти исключительно на французскую службу, ухудшилась. Швейцарцы оставались физически сильными, но они закоснели в старых традициях, продолжая сражаться врукопашную и мало пользуясь огнестрельным оружием. После поражения при Павии они обратили на себя внимание тем, что довольно скоро побежали с поля боя. Франциск I устал от их требований. Венецианский посол писал, что король не доверяет швейцарцам и недолюбливает их, считая недостаточно верными и недостаточно послушными на военной службе. И потом он опасался принимать их в свои войска в слишком большом количестве, потому что большинство из них восприняло идеи Реформации[57].

Таким образом, воспроизводя и дополняя в ордонансе 1534 г. о наборе пехотинцев ордонанс, изданный Людовиком XII в 1509 г., Франциск всего лишь считался с ходом вещей.

Дю Белле пишет, что в 1534 г. война казалась королю совсем близкой, и добавляет: «Чтобы по первому же повелению под его начало могли стать воины, он вместе с членами Совета приказал в каждой провинции своего королевства, по примеру римлян, подготовить по легиону из шести тысяч пехотинцев». То же говорит Монлюк: «При первом слухе о войне король Франциск стал готовить легионеров, что было бы очень хорошим замыслом, будь он хорошо осуществлен».

Ордонанс от 24 июля 1534 г. предписывал, чтобы в Нормандии, Бретани, Бургундии и Шампани, Пикардии, Дофине и Провансе, Лангедоке, Гиени было набрано семь пехотных легионов по шесть тысяч человек. Пусть каждый легион насчитывает шесть рот по тысяче человек, каждой из которых командует капитан, имея в подчинении двух лейтенантов, двух прапорщиков, десять сотников, шесть боевых сержантов [sergent de bataille]. Во главе шести капитанов должен стоять легионный полковник.

Солдатам и командирам (несомненно, кроме полковника) полагалось проживать в провинции, где легион набирался. Этой идее король и его Совет были настолько привержены (по меньшей мере в теории), что было решено: любой, кто перейдет из одного легиона в другой, подлежит «повешению и удавлению». Легионеры и капитаны должны были присягать «служить королю против всех и вся, безо всякого исключения, в любых местах и местностях, где оный государь сочтет это нужным». Они составляли не только военную, но и полицейскую силу, потому что их обязанностью было оказывать вооруженную поддержку при аресте преступников.

Чтобы привлекать людей в ряды легионеров, им предоставляли привилегии: для дворян[58] — освобождение от всякой службы, связанной с держанием ими фьефа, для простолюдинов — фактически освобождение от прямого налога, тальи (не более 20 су), а также жалованье: для капитанов в мирное время — 50 ливров в месяц, в военное — 100 ливров, для лейтенантов — 25 или 50 ливров, для простых легионеров — 7 ливров 10 су в военное время. Кроме того, придумали систему поощрения и стимуляции соревнования: «Оный государь желает и повелевает, чтобы, если какой-либо солдат выказал личное мужество, будь то в бою, при штурме крепости, при взятии города... В этом случае полковник или капитан, под началом которого он служит, подарил бы ему золотое кольцо (еще одна явная аналогия с римлянами), которое он будет носить на пальце в память о своем подвиге». Кроме того, военные звания в легионе были доступны для простых солдат, вплоть до звания капитана, присуждение которого влекло за собой для простолюдинов получение дворянства. В войне 1536 г. адмирал де Брион, «чтобы поощрять других, велел при всех вручать золотое кольцо» легионеру, который отличился.

Чтобы обеспечить сохранение личного состава и поддержание порядка, были предприняты самые строгие меры. Смотр (проверка) каждого легиона должен был проводиться дважды в год, за подмены и за дезертирство полагались строжайшие кары. Легионеры должны были щадить женщин, детей. Богохульство, игры в карты и кости, ссоры, поединки, посещение лагеря девушками запрещались. К наказаниям (в те времена неизменно жестоким) относились обрезание ушей, протыкание языка, повешение и удушение.

Тактически легионеры делились на аркебузиров и на алебардщиков либо пикинеров, причем численность первых должна была составлять 12 000 против 42 000, и это наглядно говорит о прогрессе в использовании огнестрельного оружия. В состав защитного доспеха входили аллекрет (hallecret)[59], огина (hoguine)[60] и сервельер (cervellière)[61], к которым аркебузиры добавляли горжет (gorgerin)[62] и шлем, закрывающий голову.

В сентябре 1534 г. назначили капитанов, и комплектование началось. В феврале 1535 г. пошили 5593 униформы «цвета и формы, указанных королем устно», для Нормандского легиона; они обошлись в 27.965 ливров. Такая же пошивка была сделана для Шампанского легиона. В актах 1535 г. многократно упоминается жалованье пехотинцев. Дю Белле пишет, что в мае короля оповестили о готовности легионов к смотру; он поехал с визитом к Нормандскому легиону, «которым остался очень доволен»[63].

Правда, очень похоже, что вместо семи легионов набрали только шесть. Тем не менее в декабре 1535 г. было объявлено об отмене старого института вольных стрелков; он и в самом деле стал ненужным.

Дворянство по-прежнему оставалось главным поставщиком сил для армии, куда его толкали воспитание, жизненные потребности и чувство чести. «Нет в мире государя, — писал Монлюк, — у которого боевой дух дворянства был бы выше, чем у нашего. Мимолетная улыбка повелителя воспламеняет самых равнодушных; они без страха меняют виноградники, луга и мельницы на коней и латы и идут умирать на поле, которое мы называем полем чести». С другой стороны, военная служба была главной обязанностью вассала, и, призывая дворян вступать в ордонансные роты и в легионы, Франциск I не отказывался от права созывать бан и арьербан, «который мы причисляем, — говорил он, — к основным своим силам, ибо в его состав входит все наше дворянство, на коем зиждется величие, сохранение и безопасность нашего королевства». Такие созывы объявлялись в 1522, 1529, 1534, 1536, 1538, 1542, 1544, 1545 гг.

Бан был резервным ополчением, командный состав которого, генерал-капитан и капитаны отдельных частей сохранялись и в мирное время. Бан собирали по бальяжам и сенешальствам, и он состоял из дворян, держателей фьефов, потому что простолюдины, которые начинали ему подлежать, когда приобретали дворянские земли, не могли служить лично и выставляли заместителя. Дворянам полагалось все время содержать в порядке «оружие и коней у себя в домах, ибо они были обязаны службой за оные фьефы под страхом потерять имя и титул дворянина»[64]. Продолжительность такой службы в случае созыва составляла три месяца в границах королевства и шесть месяцев за его границами, не считая времени на дорогу туда и обратно.

Хотя новая институция выделяла в частично преображенной армии важное место для дворян и хотя от этой институции наполовину отказались, а потом вернулись, все-таки ее существование повлекло (более или менее понемногу) определенные социальные последствия. Именно тогда появился современный солдат. Монлюк в своих «Комментариях» непрестанно говорит об этом солдате. «Я видел, как некоторые, носившие пику за жалованье в шесть франков, совершали столь выдающиеся подвиги и оказывались столь способными, что этого трудно было ожидать от бедных пахарей, и превосходили многих дворян отвагой и мужеством». Это вполне согласуется с королевским ордонансом, открывавшим простолюдинам доступ к воинским чинам и дворянству.

Позже прекрасное описание пехотинца сделает Брантом:

Несмотря на этот большой национальный подъем, все еще приходилось прибегать к помощи иностранцев, и даже похоже, что с 1536 г. вернулись к системе кондотты. Так, в Германии Франциск I просил предоставить ландскнехтов; одни только Вильгельм фон Фюрстенберг и Кристоф Вюртембергский привели их ему более десяти тысяч. У Кристофа была настоящая военная свита: двадцать алебардщиков с капитаном, гофмейстер, лейб-медик, два секретаря, конюший, повар. Король нанял также много швейцарцев и еще больше итальянцев. В рассказах Дю Белле на каждой странице встречаются какие-нибудь Строцци, Рангоне, Фрегозо, Да Чери, Гонзага. Один только Рангоне командовал армией из семи тысяч пехотинцев.

При помощи всех этих средств Франциск I получил для войн 1536–1537 гг. в распоряжение более ста тысяч человек.

В феврале 1536 г. французский король, отношения которого с герцогом Савойским уже несколько лет были очень напряженными, внезапно решил напасть на Савойю и Пьемонт. Это еще не было войной с императором, потому что эти страны ему не принадлежали, но это была прелюдия к ней. Никто не сомневался, что Карл не позволит обидеть герцога Савойского, с которым у него были союзные отношения и который причислял свои владения к империи. В этой войне Франциск I рассчитывал на нейтралитет папы Павла III и на содействие или хотя бы бездействие швейцарцев, очень раздраженных прошлогодним нападением герцога Савойского на Женеву. Он продолжал переговоры с членами Шмалькальденского союза. Те не хотели поддерживать его, несмотря на все старания Гийома Дю Белле, который через купцов, ездивших из Лиона на Страсбургские ярмарки, распространял слухи, что лютеран во Франции не преследуют, и со всех сторон осыпал империю манифестами. Германия становилась почти «верноподданной». Дю Белле объяснял причины этого (возможно, втайне надеясь преподать урок королю), рассуждая о настроениях немецких военных. Он говорил, что эти люди бывают трех видов: «одни, которые называют себя протестантами и настроены против вас как против своего главного гонителя; другие, которые называют себя папистами и настроены против вас как против турка, ибо имперцы иначе вас не именуют». Что касается третьего «вида», это те, кто просто хочет жалованья и расстроен, что король Франции не шлет денег.

Нападение Франциска I на Пьемонт вызвало раздражение императора, для которого создала большие трудности уже смерть Сфорца. В консистории, собранной в Риме 17 апреля 1536 г., он произнес гневную речь, направленную против Франциска I. Он сетовал, что не получил предложений о соглашении, какие ему были обещаны; он вменял в вину французскому королю упрямые притязания на герцогство Миланское для герцога Орлеанского и утверждения, будто он, император, обещал это герцогство юному принцу; он упрекал короля в захвате владений герцога Савойского. Он обвинял короля Франции в том, что тот нарушил соглашения, достигнутые в Камбре, плетя козни в Германии и в Италии. Он «снимал с себя обвинения в тирании, какую прежде хотели ему приписать». Он заявлял о своем твердом желании избавить христианский мир от бедствий войны и сохранить дружбу с Франциском I, еще раз предлагая ему личный поединок «хоть на море, хоть на суше», чтобы разрешить разногласия между ними.

2 июня 1536 г. из Франции был выслан императорский посол, и в Пикардии, в Альпах и Пиренеях началась полномасштабная война. Франциск I повсюду принял конкретные оборонительные меры либо по меньшей мере объявил о них, чтобы успокоить население.

Но, кроме как на севере, где некоторое количество городов было укреплено, королевство было слабо защищено от вторжения. Особо несостоятельной была Альпийская армия.

Первыми результатами начала боевых действий стали отставка Шабо де Бриона и возвращение к делам Монморанси, которого 14 июля назначили наместником короля «по ту и эту сторону гор» со всеми полномочиями, включая даже право ведения переговоров. Кардиналу Дю Белле поручили организовать оборону северных и восточных границ. Король направился в Лион, а оттуда в Баланс в августе: было известно, что Карл собирается напасть на почти незащищенный Прованс.

Чтобы дать отпор императору, Монморанси решил не принимать никакого боя на открытой местности и пожертвовать Провансом. Желая превратить последний в пустыню, он приказал жечь деревни, срезать урожай на корню и стянуть войска в Арль, Экс и Марсель. Он даже сдвинул боевые действия к Авиньону, который королевская армия заняла в конце июня, где он и разместил гигантский укрепленный лагерь. Король туда прибыл 12 сентября, когда все приготовления были завершены. Королевский совет долго противился его поездке в лагерь, так как его присутствие всего в нескольких лье от императора обязывало предпринимать наступление. Это было делом чести, а идти на это не хотели[66].

25 июля император перешел через Альпы; 9 августа он вошел в Бриньоль и 10 августа — в Экс, который Монморанси не пожелал оборонять. Лангедок, на который у императора якобы были «особые виды», тоже оказался под угрозой; но Тулузу укрепили и в ней провели смотр 35 000 человек, способных носить оружие. Испанцы были отброшены от Нарбонна, и это, несомненно, стало одной из причин того, что Прованский поход в конечном счете потерпел неудачу, ведь если бы Карлу удалось привести в Лангедок и Прованс армию из Испании, то соединение этих сил с его войсками сделало бы положение короля в Авиньоне намного тяжелей.

Однако императорская армия сильно страдала от голода; попытки овладеть Арлем, Тарасконом, Марселем отказались тщетными. 14 сентября император снял лагерь в Эксе; он отступал довольно гордо, впрочем, французы его почти не пытались тревожить. Тем не менее, перейдя 23 сентября 1536 г. реку Вар, он вернулся в Италию всего с половиной армии.

На севере Франции граф Нассау, командовавший «бургундцами», перешел границу в июле и, прощупав оборону Сен-Кантена, 12 августа подступил к Перонну. 13 июля герцог Вандомский и кардинал Дю Белле потребовали в Париже сорок тысяч ливров на выплату жалованья части войск; а 17 августа на горожан наложили подать в сто двадцать тысяч ливров; в ответ на некоторые возражения Вандом написал: «Похоже, вы желаете, чтобы война подошла к вам ближе». Но городские власти действовали очень энергично — сам король писал Монморанси: «Здесь (в Париже) каждый день трудится не менее двадцати тысяч добровольцев».

«Хроника» Франциска I добавляет: «Ради этого испортили и уничтожили несколько прекрасных полей вдоль берега Сен-Дени, представлявшего собой весь цвет и гордость оного Парижа; ведь это влажные почвы, где росли бобы, горох, капуста, лук-порей и другие полезные овощи».

Такой ценой вторжение на Север удалось отразить, как и вторжение на Юг: через месяц граф Нассау снял осаду с Перонна. «Недаром в наше время не найдется другого города, по которому было бы произведено столько пушечных выстрелов, и который выдержал столько приступов и защищался бы со столь великой смелостью и мужеством». Героизм жителей прославили песни, триолеты и баллады. Многочисленные стихотворные эпитафии напоминают о славной кончине во время осады сира де Даммартена, «который за добродетели заслуживает, чтобы его называли вторым Александром или римским Коклесом».

Кампании 1537 г. предшествовало торжественное заседание Парижского парламента с участием короля [Lit de justice] 15 января, на котором было объявлено, что графства Фландрия, Артуа и Шароле конфискуются у Карла V. Таким образом, казалось, что театр военных действий следовало переместить в Пикардию и Артуа. Монморанси хотел нанести там главный удар. Возможно, король не разделял этого мнения: после нескольких успехов он решил направить часть войска в Пьемонт, а потом был вынужден отозвать эти войска, потому что испанцы создали угрозу для Теруанна, в то время как французы думали, что с этой стороны боевые действия закончились. Повсюду царили неразбериха и хаос. К счастью, 31 июля для всего северного региона было подписано перемирие.

На Юго-Востоке боевые действия фактически приостановились, после того как в Геную вернулся «император, не выходивший из покоев, не склонный к общению и удивительно печальный». Франциск I грамотами от 2 октября 1536 г. наместником в Лионской области, Дофине, Провансе, Савойе, Пьемонте, Лангедоке и Бургундии назначил кардинала де Турнона. Тем самым Лион стал как бы второй столицей Франции. Но Монморанси распустил Авиньонскую армию или, точнее, ее остатки, что стало источником опасностей. В ее состав входили французы, швейцарцы, итальянцы, немцы. Командиры непрестанно конфликтовали друг с другом; солдаты совершали «воровство, грабежи, изнасилования девушек и женщин, разбой». В октябре ландскнехты и швейцарцы заявили, что разорят Лион и Вьенн, если им немедленно не заплатят. Кардиналу пришлось изыскать почти два миллиона ливров, чтобы оплатить военные расходы. Он брал займы повсюду: у лионцев, флорентийцев и прочих итальянцев, живших в Лионе. «Берите у них (флорентийцев) все, что сможете», — писал ему Франциск I. Но кардинал ответил, что уже «лишился кредита и едва не лишился рассудка». Результаты боевых действий тоже стали плачевными: в июле 1537 г. был утрачен Пьемонт за исключением Турина, Савильяно и Пинероло, уже осажденных испанцами.

После прибытия короля в Лион 2 октября командование Пьемонтской армией принял Монморанси; он пробился через Сузанский перевал, деблокировал Турин и Пинероло и отвоевал почти все городки, попавшие под власть противника. Он сделал войну страшной: повесил испанского капитана, оборонявшегося во второразрядном укреплении, «чтобы дать острастку тем, кто упорно держится за столь малозначительные крепости».

Тем не менее мирные переговоры, уже начинавшиеся в самый разгар Прованской кампании, после неудачи императора возобновились. 1537 г. закончился двойным перемирием: для Севера — заключенным в июле в Боми, для Италии — заключенным в Монсоне 16 ноября.

Еще раз (и не последний) выявилось, что оба монарха, не могущие жить в мире, решительную борьбу тоже неспособны довести до конца.

У Карла V по-прежнему сохранялись заботы в Германии, а у его брата Фердинанда — в Венгрии. В 1537 г. Сулейман одержал большую победу при Осиеке, в Славонии. Франциск I, с другой стороны, чувствовал, что союз с Англией очень непрочен и с обеих сторон представляет собой не более чем видимость. Его также беспокоила двойная игра его сестры Маргариты Наваррской и ее мужа Генриха д'Альбре, которые по-прежнему надеялись вернуть себе Наварру, добившись соглашения с Карлом.

Однако переговоры о мире, организованные в Лёкате, привели только к продлению перемирий. Тогда папа предложил обоим соперникам договориться лично в его присутствии; его поддержали Мария Венгерская, королева Элеонора и Монморанси. Близ Ниццы в июне состоялось тройственное свидание, но, правду сказать, его участники общались только на расстоянии: папа поселился в восточном предместье, король — в западном, где и оставался, а Карл V жил на своей галере, не покидая ее. Удалось заключить не более чем перемирие, оставлявшее Франциску I Бресс, Бюже, две трети Пьемонта, а Карлу V — остаток Пьемонта и Миланскую область.

Прошло не более месяца, и оба монарха, не желавшие в Ницце видеть друг друга, увиделись, к великому изумлению обоих, 14 июля в Эг-Морте. Примирение выглядело полным. Франциск I и Карл не скупились на изъявления дружбы; они делили одну комнату; они провозглашали, что едины как братья. Но на самом деле они кормили друг друга пустыми обещаниями и обманывали недомолвками. Оба сложных вопроса — о поместном соборе, который должен был созвать император, чтобы успокоить Германию, и о Миланской области, отказаться от которой Франциск I был не в силах, — остались непроясненными. Во всем этом была своеобразная смесь расчета и сентиментальности.

Весть о заключении мира во Франции приняли с большим удовлетворением. В Париже устроили фейерверки, так как город надеялся, что теперь его избавят от изнурительных требований предоставлять людей и деньги. Многие области страны были разорены, и не только северные и южные регионы, куда происходили вторжения, но даже центр, где в 1537–1538 гг. разбойничали бродяги и военные, несмотря на всё новые королевские ордонансы.

Зато на союзников или помощников Франции сближение с императором оказало неприятное действие. Протестанты сочли, что оказались под угрозой. Все чувствовали себя косвенно задетыми или униженными. «Поистине, — писал французский посол в Англии, — если не радуются немцы и итальянцы, то не радуются и здесь». У Генриха VIII мелькнула мысль отозвать своего посла из Франции.

Франциска I это беспокоило очень мало: по своему обычаю, он был целиком под властью сиюминутного впечатления. На встрече в Эг-Морте совместно наметили программу действий.

Как довольно наивно говорил парижским эшевенам в 1539 г. канцлер Пуайе, «прежде мы видели великую вражду между императором и королем, но сегодня, по милости Божьей, они пребывают в великой дружбе.» Монморанси заявлял, «что дела того и другого отныне можно считать общим делом»; несколько позже он писал правительнице Нидерландов Марии Венгерской, что готов «служить ей» как дворянин из королевства, которым она имеет «более всего возможности повелевать».

То есть произошло возвращение к политике, какую пытались проводить после заключения Камбрейского мира, при том же противоречии: согласие с императором сочеталось с сохранением союзов с его врагами. Вновь и вновь с унылым однообразием повторялись одни и те же комбинации английских, немецких, итальянских, османских элементов.

После Ниццкого перемирия Монморанси, которого Прованская кампания безмерно усилила, вновь стал вторым лицом в королевстве, а может быть, даже и первым. В 1538 г. король назначил его на высшую должность во Франции, коннетабля, и в патенте на ее предоставление написал:

Монморанси, главнокомандующий в качестве коннетабля, также получил от короля «попечение над всеми его войнами и власть над финансами, такую же, как у него самого [короля], и вообще над всеми его делами». Это фактически делало его первым министром.

Он старался во всем потакать Карлу V в очень наивной надежде на уступки, которые со стороны императора были бы проявлениями великодушия в чистом виде. Мария Венгерская, сестра императора, в октябре 1538 г. приехала в Компьень и получила обещание, что король не окажет помощи ни герцогу Гельдернскому, ни фламандцам и ничего не предпримет в Миланской области. Нидерланды в то время давали императору повод для сильного беспокойства. Гентцы отказались платить подать, наложенную на них в 1537 г.; в 1539 г. они восстали и обратились с призывом к королю Франции, сославшись на то самое решение парламента от 15 января 1537 г., которое вновь утверждало права короля на суверенитет над Фландрией. Но король не пожелал ни о чем слышать, рассчитывая получить обратно Миланскую область, и предоставил императору свободу действий.

Карл опасался морских переездов, всегда чреватых непредвиденными опасностями, особенно в то время, когда его отношения с Генрихом VIII были очень плохими. Выяснив о готовности французского короля обеспечить ему проезд через свои земли, он ловко заставил последнего еще и упрашивать себя. «Кардинал Лотарингский и коннетабль, — писал испанский посол, — делают все возможное, чтобы довести дело до благополучного завершения и добиться от короля благосклонного отношения к замыслам Е. И. В.». В самом деле, Карлу, по-прежнему недоверчивому, предоставили все гарантии, каких он требовал, — грамоты короля, дофина, Генриха д'Альбре и Маргариты. Кроме того, Монморанси поручился честью перед Гран-велой, что ни на миг не «заговорит о делах». Когда в Риме, Лондоне, Венеции и Константинополе в ноябре 1539 г. узнали об официальных гарантиях этой поездки, это вызвало там ошеломление, смешанное с раздражением.

Император триумфально пересек Францию; 1 января 1540 г. он въехал в Париж и остался там до середины месяца, участвуя в церемониях и блистательных празднествах. В день въезда его участники любовались Гераклом, держащим две колонны с девизом Карла V «Всё дальше», а «на шарфе оного Геракла» можно было прочесть слова (намек на союз обоих государей): «Altera alterius robur», то есть одна (колонна) придает прочность другой. Монархи получили от праздников мало удовольствия: император страдал от простуды, а у короля вновь случился приступ болезни, которая начинала подтачивать его здоровье и против которой он безуспешно применял все средства. Что касается страхов императора, поползновений нарушить данное слово, пересудов о дофине или о госпоже д'Этамп, то все это не более чем домыслы, и обещание «не говорить о делах» соблюдалось неукоснительно.

Но Франциск I и, несомненно, Монморанси кое на что очень рассчитывали, и этим кое-чем по-прежнему была Миланская область. Конечно, во время мирных переговоров император делал или принимал некоторые предложения, и подумывал отдать Миланскую область младшему сыну короля, герцогу Орлеанскому, вместе с рукой своей дочери Марии. Потом, перед самой поездкой и особенно после нее, он обдумывал идею создать для юного принца домен, который бы состоял из Нидерландов, Франш-Конте и Шароле. Эту идею, на первый взгляд странную, но объяснявшуюся его «бургундской страстью», он обосновывал так: «Ведь мы давно и постоянно испытывали чувство, что оные страны (речь шла прежде всего о Нидерландах) так долго существовали без природного государя, что проявляют теперь непокорность и строптивость, что между ними возникают раздоры и разногласия, им свойственны волнения и мятежи, их раздражает любой государь, они презирают любого и недовольны любым, кто бы ими ни правил». Кроме того, зная, что герцог Орлеанский очень не любит своего брата-дофина, он надеялся, что к северу от Франции возникнет государство, которое будет ее беспокоить. Франциску I эти предложения не нравились — то ли потому, что он чувствовал, какими опасностями они чреваты в будущем, то ли он был неспособен отказаться от своей Миланской области. С другой стороны, против уступки Нидерландов резко возражал Фердинанд: «Это полная гибель и уничтожение наших Австрийского и Бургундского домов», — говорил он.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как Карл покинул Францию, а сохранять иллюзию согласия между обоими монархами, которую так тщательно поддерживал Монморанси, стало уже невозможно. Намеченные встречи не состоялись; император затягивал дело до самого июня 1540 г., когда переговоры были прерваны. После этого снова начали верить в близость войны.

Придворные интриги сказывались на политике и осложняли ее ведение.

Франциск I оставался все тем же человеком — блистательным, поверхностным, для которого важны только слова. «Правда, — напишет в 1546 г. венецианский посол, — видя, что военные дела пошли так неудачно, некоторые говорят, что вся его мудрость — на устах, а не в уме... Правда в том, что ему плохо служат, а главное, что он не хочет заниматься делами». С другой стороны, он преждевременно и против воли постарел и все больше ощущал иго госпожи д'Этамп[67], вмешивавшейся во все политические дела. «Эта дама, — писала с едкой иронией Мария Венгерская, — делает все, что ей заблагорассудится, и управляет всем; воистину резонная причина, чтобы дела велись хорошо!»

Генриху, ставшему дофином вследствие трагической смерти брата в 1536 г.[68], в 1540 г. было двадцать два года. Все свидетельства сходятся в том, что это был человек посредственного ума. Резко отличаясь от отца, он, казалось, не очень интересовался женщинами, был меланхоличен, говорил мало и без воодушевления; он упорно не менял собственных представлений, так же как дружеских или враждебных чувств; но в нем признавали хладнокровие, здравомыслие и считали, что его могут исправить возраст и занятия практическими делами.

Беда в том, что он тоже находился в рабстве, которое для него продлится всю жизнь. Диана де Пуатье, овдовевшая в 1531 г., в 1536 г. стала его фавориткой и, хотя была старше почти на двадцать лет, обладала над ним абсолютной властью, которой была обязана очень решительному характеру. Те, кто считал долгом видеть в вещах хорошую сторону, уверяли, что ее привязанность к дофину сочеталась с почти материнскими чувствами, что она оказала ему услугу, «обтесав» его и привив ему придворные манеры. Но Диана заставляла платить за свою любовь — или за свои услуги — очень дорого.

Дофина Екатерина Медичи, вышедшая за Генриха в 1533 г., в 1540 г. была еще очень неприметной; брак с ней восприняли плохо и еще больше стали сожалеть о нем, когда Генрих стал наследником престола. Пока у нее не появился на свет первый сын, родившийся в 1544 г., ее непрестанно тревожила мысль о вероятном разводе; поэтому по отношению к Диане она вела себя очень скромно, и о ней говорили «molto obediente» [очень послушная (ит.)], что обеспечило ей симпатию мужа и свекра.

Младшему сыну короля, Карлу Орлеанскому, в то время шел девятнадцатый год. Живой, учтивый и приветливый, настолько же открытый, насколько замкнутым был его брат, очень популярный среди знати, он был больше любим отцом, чем дофин. Но так как Бретань согласно ряду брачных договоров должна была отходить второму из «детей Франции», король не намеревался в этом пункте поступать вразрез с интересами королевства, совпадавшими с его собственными, и довольно жестко контролировал поведение сына и его друзей.

Постепенно сформировались две партии — партия госпожи д'Этамп и партия госпожи де Пуатье, потому что король и дофин почти только и делали, что удовлетворяли желания своих любовниц. Герцог Орлеанский из неприязни к брату поддерживал госпожу д'Этамп. «Sono di natura contrarissimi» [они совершенно противоположны по натуре (ит.)], — говорил венецианский посол, и многие не раз играли на их взаимной враждебности.

Из-за борьбы обеих клик двор наполнился ненавистью и интригами. Так, в знаменитом эпизоде — ссоре, вспыхнувшей тогда между Ла Шатеньере и Жарнаком, друг другу противостояли госпожа д'Этамп, свояченица Жарнака, и дофин, который поддерживал Ла Шатеньере. Госпожа д'Этамп добилась от короля запрета дуэли, потому что Ла Шатеньере считался очень грозным бойцом. Бенвенуто Челлини не преминул обвинить ее, объясняя чрезмерный фавор Приматиччо. Монлюк в «Комментариях» утверждает, что попал в немилость из-за «некой ненависти», которую питала к нему фаворитка, и добавляет: «И велела изгнать более великих, чем я, чем они не хвалились, и меня удивляют добрые историки, не смеющие об этом говорить». А ведь Монморанси, с которым сражалась герцогиня д'Этамп, знавший, насколько мало можно рассчитывать на короля, принял сторону дофина. Это вместе с его политическими ошибками стало одной из причин его нового падения.

Против него были настроены адмирал Шабо де Брион, впервые оттеснивший его в 1535–1536 гг., королева Наваррская и ее муж Генрих д'Альбре, поддерживавшие в то время довольно двусмысленные отношения с императором, кардинал Жан Дю Белле, г-н д'Аннебо, только что, в 1538 г., назначенный маршалом Франции, — все они возглавляли партию религиозной терпимости. В результате придворные дела перепутывались с делами управления, и разногласия обострялись.

Пост первого министра могли занять три человека, помимо Шабо де Бриона: кардиналы Лотарингский и Турнон и канцлер Пуайе. Первый, брат Антуана Лотарингского и Клода де Гиза, был сделан кардиналом в двадцать лет; он возглавлял девять епархий и архиепархий и несколько из лучших аббатств королевства. Войдя в 1530 г. в состав Королевского совета, он с тех пор занял там важное место и принимал участие во всех дипломатических акциях того времени в качестве советника либо в качестве посла. В 1540 г. его считали вероятным кандидатом на папский престол и утверждали, что он располагает двадцатью двумя голосами в Священной коллегии.

Франсуа де Турнон, родившийся в 1489 г., с 1525 г. архиепископ Буржский, с 1530 г. кардинал, принимал участие в переговорах, предваривших подписание Мадридского и Камбрейского договоров, представлял Францию в Риме, в 1536–1537 гг. в Лионе выполнял в некотором роде функции вице-короля, правда, лишь находясь на уровне своей миссии. Как у многих служителей церкви того времени, со строгим и пылким католическим фанатизмом у него сочетались совершенно светские вкусы и занятия; он посещал гуманистов, которых, кстати, подвергал гонениям, если они становились слишком независимыми. Он любил литературу, но особенно увлекался политикой — он постоянно жаждал все большей власти.

Пуайе, родившийся в Анжере в 1473 г., начал карьеру при короле и приобрел благоприятную репутацию, поддержав в 1522 г. притязания Луизы Савойской на наследство Сюзанны де Бурбон, жены коннетабля-изменника. В 1530 г. он был назначен прокурором в Парижском парламенте, в 1534 г. включен в Тайный совет, стал председателем Парижского парламента; после смерти канцлера Дюпра в 1535 г. участвовал в руководстве внешней политикой, а позже, в 1538 г., сменил Дю Бура на посту канцлера.

Сначала Пуайе примкнул к Монморанси, чтобы избавить его и избавиться самому от Шабо. Адмирал Франции, кавалер Ордена (святого Михаила), губернатор Бургундии, наместник дофина в Нормандии, член Тайного совета, личный друг короля, по слухам — очень близкий друг герцогини д'Этамп, Шабо де Брион казался несокрушимым. Тем не менее в августе-сентябре 1538 г. против некоторых из его подчиненных, а в начале 1540 г. — против него самого открыли следствие, согласно королевским грамотам от 16 февраля и 8 августа 1540 г. После, на основании других грамот от ноября и декабря, он предстал перед судебной комиссией, составленной из канцлера Пуайе, председателей или советников Парижского, Тулузского и Руанского парламентов и докладчиков прошений. 8 февраля 1541 г. комиссия вынесла приговор, который забрал себе король.

Шабо был признан виновным в том, что он в качестве адмирала продавал разрешения на ловлю рыбы и на морские походы; вымогал крупные суммы у торговцев; получил от португальских послов тридцать тысяч экю и ковер стоимостью десять тысяч экю за то, что защищал интересы их короля против французских коммерсантов; как губернатор Бургундии присваивал себе налоговые сборы на вино (эд), вотированные в военных целях; растратил часть денег, предназначенных для укрепления городов; совершал многочисленные злоупотребления властью; как член Королевского совета получил от жителей Ажена десять тысяч ливров, чтобы приостановить судебный процесс против них; продавал должности за деньги. У него отняли чины, должности и почести; его лишили права вновь получить их в будущем или обрести другие; у него отобрали земли, которые он держал от короля; его присудили к тяжелым штрафам или к выплате компенсаций частным лицам, которым он причинил ущерб. Постановление предписывало привезти его в Руан и в Дижон для присутствия при исполнении приговора; после этого его следовало заточить в Венсеннский замок.

И тем не менее 12 марта 1541 г., а потом в марте 1542 г. король, приняв решения, странные как по форме, так и по содержанию, помиловал этого человека, который, судя по приговору, был столь крупным взяточником и так дурно выполнял свой долг.

Король заявил, что одобряет февральский приговор, но что «за большой опыт, каковой оный наш кузен (Шабо) имеет в наших крупнейших и важнейших делах и службах нашего королевства», вновь призывает его к себе. Он добавил, что вновь собрал членов комиссии и что они не нашли адмирала «ни замешанным, ни уличенным, ни виновным в оскорблении Величества, измене или злоумышлении против нашей особы» (чего, впрочем, никто и не утверждал). Потом, напомнив о заслугах Шабо, он отменил «все статьи обвинений, оскорблений, наказаний, присужденных ему и содержащихся в материалах оного процесса», и вернул Шабо его владения, чины, почести. Последним пунктом этого решения король в еще более категорической форме объявил Шабо «незапятнанным и невиновным в оных преступлениях оскорбления Величества, измены и злоумышления» и повелел зачитать это новое постановление во всех парламентах и других судебных учреждениях.

Более того, 23 мая 1542 г., после жалованных грамот от 21 мая, упразднявших должности губернаторов провинций, Шабо стал одним из первых, кого восстановили в правах, и король совершенно ясно писал:

Это уже не только «благосклонность и милосердие» и даже не просто реабилитация, а панегирик, и более того — вопиющий пример разброда в эшелонах власти. На самом деле победу одержала госпожа д'Этамп; одни утверждали, что своей реабилитацией Шабо обязан именно ей, в то время как другие приписывали эту заслугу его молодой жене, очень красивой племяннице короля. Впрочем, Шабо переправил часть имущества во Франш-Конте, в имперскую землю; посол Карла полагал, что «если бы его захотели использовать, переманить его было бы нетрудно».

Напротив, Монморанси лишился власти, которой обладал более десяти лет. Госпожа д'Этамп была сердита на него за то, что он ей противился; она уверяла, что он сознательно обманывал короля, внушая, будто император уступит Миланскую область. У Маргариты Наваррской он вызывал раздражение из-за наваррского вопроса. Королеву Элеонору, которая одна осталась ему верна, все более оттесняли от принятия решений. Король сохранял к старому другу обычную привязанность, но понемногу уступал навязчивым идеям своего окружения и был недоволен тем, что коннетабль общается с дофином. Передача Карлом V Миланской области своему сыну Филиппу в октябре 1540 г. ускорила падение Монморанси, ведь он принес все в жертву представлению о безвозмездной передаче Миланской области одному из сыновей Франциска I. В июне 1541 г. было принято окончательное решение об его опале; он покинул двор, чтобы вновь появиться при нем только по воцарении Генриха II.

Кем-то вроде первого министра стал тогда Пуайе, но он вызвал ненависть многих своими финансовыми мерами, упорством в защите прав короны, антилютеранским фанатизмом, даже реформами в сфере правосудия и столь примечательным ордонансом Вилле-Котре, который издал в 1539 г. Человеком он был явно алчным, корыстным, беззастенчивым. Ставленник Монморанси, которому он писал: «Я хочу служить королю на должности, которую он мне доверит через ваше посредство, по вашему благоволению и не иначе», он сначала поддержал того против Шабо, потом предал, прогневив тем самым поочередно друзей Шабо и коннетабля. А поскольку он был не более чем простым парвеню, за ним не стояло настоящей партии, а лишь собственные ставленники, которых он рассаживал повсюду.

Со своей обычной непоследовательностью Франциск I 22 июля 1542 г. назначил его своим наместником в долине Роны, Пьемонте и Савойе, даже, говорят, внушил ему надежду на получение сана архиепископа Нарбоннского и почти в тот же момент, 2 августа, подписал приказ о его аресте и изъятии всех его бумаг, писем и реестров, а потом отдал его под суд чрезвычайной комиссии[69].

После этого главой правительства снова оказался Шабо де Брион, но он умер 1 июня 1543 г., едва успев принять решение о возобновлении боевых действий против императора и поруководить ими, впрочем, довольно неудачно. Во всяком случае, этот человек, осужденный в 1541 г., удостоился в Париже пышных похорон, на которых присутствовали монашеские ордены, приходское духовенство, городские власти, Парижский парламент, Счетная палата, а также сто девять слуг и дворян его дома.

В качестве адмирала и главы правительства его преемником стал д'Аннебо. Менее чем за четыре года король четырежды сменил министров. Образовались донельзя запутанный клубок интриг, неслыханная неразбериха в полномочиях. Руководство делами д'Аннебо делил с Сен-Полем и с кардиналами Турноном и Лотарингским. Но в реальности главной хозяйкой положения была госпожа д'Этамп, а дофина оттеснили, как никогда прежде.

В то время как в составе правительства происходили эти нескончаемые перемены, внешняя политика оставалась очень сумбурной. Это было очень скучное зрелище, настолько одинаковыми были в ней комбинации, которые выглядели избитыми из-за того, что применялись уже не раз. Похоже, после этой долгой борьбы, так же как в конце Итальянских войн, в Европе все испытывали чувство, что все усилия оказались бесполезными. И потом, к чему весь громоздкий аппарат международной политики, инициирующей войны, если государи в отсутствие денег едва способны их начать и в любом случае не в состоянии продолжать?

После Ниццкого перемирия император и король Франции попытались прежде всего вернуть Англию в лоно католичества, поддержав партию, враждебную Кромвелю, что было ошибкой со стороны Франциска, потому что эта партия была в то же время враждебной и Франции. Напротив, Генрих VIII, следуя советам Кромвеля, перенял политику, какую в Германии проводил Франциск I, и «вовсю вел дела в землях Клеве», герцог которого был склонен соединиться с врагами императора[70]. Уже 30 октября 1539 г. объявили о скором браке английского короля с Анной Клевской, который «быстро и легко» обеспечит Генриху VIII поддержку со стороны Германии. По мысли Кромвеля, этот союз с Клеве, который влек за собой соглашение со Шмалькальденским союзом, следовало дополнить сближением с Франциском I, объединив против императора силы Франции, Англии и Германии.

Но, помимо непоследовательности французской дипломатии, все комбинации разрушило отвращение, какое Анна Клевская с первого дня вызвала у мужа, ведь Генрих VIII очень разозлился на министра, организовавшего этот брак. В июне 1540 г. Кромвеля внезапно арестовали и 29 июля казнили; с Анной Генрих развелся. «Тому, кто присматривается к последствиям публичных событий, — писал Марийак[71], — кажется, что королевские дворы из-за них полностью меняются». Генрих VIII больше не владел собой — он обезумел от скупости и похоти. Едва разведясь с Анной, он женился на Екатерине Говард, и тем не менее поговаривали о его плане вернуть Анну — плане, который снова предложил сам Франциск I, когда Екатерина Говард в ноябре 1541 г. была арестована по обвинению в супружеской неверности.

Впрочем, в 1540 и 1541 гг. шли всевозможные брачные переговоры: герцог Орлеанский должен был жениться то на Марии Тюдор, дочери Екатерины и Генриха, родившейся в 1516 г., то на Елизавете, дочери Генриха и Анны Болейн, родившейся в 1533 г. Но поддержка, какую Франция оказывала шотландцам, неизменным врагам Англии, внушила Генриху VIII недоверие к Франциску I.

Ниццкое перемирие и особенно встреча в Эг-Морте сильно затруднили для Франциска I диалог с султаном. Однако Сулейман не был заинтересован разрывать соглашение, выгодное ему; Ринкон, назначенный в 1538 г. послом в Константинополь, это понимал и очень умело вел дела сообща с Гийомом Пеллисье, послом короля в Венеции с 1539 г.

Венеция, как и в Средние века, оставалась важной точкой контакта между Востоком и Западом, этапом на пути посольств, местом, куда стекаются новости. С другой стороны, она, как в Турции, так и в Италии, вела собственную политику и не хотела подчинять ее интересам политики Франциска I. Поэтому Пеллисье в Венеции был, в некотором роде, как и посол в Константинополе, на заднем плане, и главная его миссия заключалась в том, чтобы не только побуждать республику находить общий язык с королем Франции, но и чтобы следить за ее намерениями и, если надо, подрывать их, в то же время стараясь баламутить Италию. Пеллисье, гуманист, ушедший в служители церкви и ставший епископом Монпелье, был дипломатом тонким и беззастенчивым. Он организовал целую сеть тайных осведомителей, подкупал агентов Синьории, завязал сношения с семьями Строцци и Фрегозо, флорентийцами и генуэзцами, которые укрылись в Венеции и по-прежнему пытались плести здесь заговоры против правительств своих стран. Связи у него были повсюду, даже среди женщин, одна из которых подарила ему пятерых детей. Он и Ринкон олицетворяли политику, враждебную императору, между тем как в других местах французские дипломаты имитировали сердечное согласие.

Однако поскольку турки в то время официально вели войну с Венецией, и последняя с 1538 г. вступила в союз с Карлом V и папой, Франциск I не мог, не компрометируя себя, открыто действовать сообща с неверными. Наоборот, он делал вид, что отстаивает интересы христианства и стремится примирить Венецию и Карла с Сулейманом. Последний этому удивлялся, как всегда, но не обманывался насчет того, чего стоит официальное примирение французского короля с Карлом. Ринкон писал: «Какие бы решения Ваши Величества ни приняли меж собой, Великий Государь всегда будет нашим другом, как и прежде». В феврале 1540 г. он добавил: «Дела нашего повелителя..., хоть и немного ухудшившиеся к настоящему времени из-за приезда императора (во Францию), пребывают здесь в добром состоянии, благодарение Богу».

В октябре 1540 г. между турками и Венецианской республикой был подписан мир, заключение которого приписали добрым услугам Ринкона и Пеллисье. Для Франциска I это было успехом.

Он надеялся извлечь из этого наибольшую выгоду и в январе 1541 г. поручил Ринкону, которому предстояло проехать через Венецию, миссию «поколебать упорство венецианцев и просить их либо вступить в союз с королем Франции и турками, либо по меньшей мере сохранить нейтралитет касательно Милана». Почти тогда же он прикомандировал к Пеллисье в качестве чрезвычайного посла поэта Луиджи Аламанни, который в апреле с большой помпой привез новые предложения о заключении соглашения. Но ни Ринкон, ни Пел-лисье, ни Аламанни не сумели переубедить венецианцев.

К тому моменту, 20 июля 1540 г., умер король Венгрии Янош Запольяи, оставив в качестве наследника совсем недавно родившегося ребенка. Страна еще раз оказалась ввергнута в анархию: шла борьба между сторонниками сына Запольяи, Фердинанда Австрийского и турок. Пеллисье полагал, «что турецкая партия войдет в соглашение с партией короля-ребенка», и Ринкон хотел подтолкнуть Сулеймана вмешаться в поддержку маленького принца. Но у султана были совсем другие амбиции, он счел, что настал благоприятный момент, чтобы окончательно завоевать Венгрию для себя самого, так что император, «услышав о великом замысле Великого Властителя насчет Венгрии, стал весьма задумчив и задавался вопросами, прогуливаясь по своим покоям».

Для беспокойства у него были основания: Сулейман мобилизовал флот и армию, вторгся в Венгрию и одержал 30 июля 1541 г. блестящую победу при Буде. Однако он довольствовался аннексией Восточной и Южной Венгрии, даровав Трансильванию сыну Запольяи Яношу II и оставив во владение Фердинанду очень стиснутые со всех сторон владения в Западной Венгрии. Тем не менее для императора это было очень тяжелым поражением и создало сильную угрозу, потому что турки обосновались почти у ворот Вены.

Поэтому на Регенсбургском рейхстаге, созванном в 1541 г. при угрозе османского вторжения, он сделал все, чтобы установить по меньшей мере модус вивенди между протестантами и католиками и тем самым добиться содействия со стороны Германии в борьбе с турками, в то время как Франциск I пытался объединить князей вокруг себя под предлогом сохранения «германских свобод». Но немцы не доверяли французскому королю; Карлу удалось даже подписать соглашение с ландграфом Гессенским и привлечь на свою сторону курфюрста Бранденбургского.

Тогда он счел возможным осуществить экспедицию в Алжир, о которой мечтал уже давно. Он получил от Франциска I через посредничество папы обещание сохранять нейтралитет, в котором тот едва ли мог отказать, как и в 1535 г., и которое, впрочем, не помешало Пеллисье предупредить Барбароссу об отплытии императорского флота. В октябре 1541 г. он предпринял переход вопреки советам всех министров. Флот, разбитый штормом, и армия попали в страшную катастрофу, в которой он едва не погиб сам[72]. «Мы не можем противиться Божьей воле», — сказал он, вернувшись в Картахену.

Между Францией и императором назревала война по той же причине — из-за Миланской области. А ведь Карл, отдав ее своему сыну Филиппу, вполне соглашался вернуться к разговору о ее возможной уступке второму сыну Франциска I, но лишь пожизненно и при условии, что Франциск I покинет Пьемонт и Савойю. Король Франции возражал, что не хочет отказываться от провинций, которые у него в руках, ради владения, которое даже нельзя будет передать по наследству.

У него было тем больше оснований отвергать подобное предложение, что он уже прочно обосновался в Савойе и Пьемонте, получивших совершенно французскую организацию управления с парламентом, со счетной палатой. К несчастью, с новыми подданными сложились очень плохие отношения. Губернатор Пьемонта обременял их поборами и вступал в сделки с бандами взбунтовавшихся солдат и разбойников. В 1539 г. Дю Белле, ставший фактическим губернатором при номинальной власти д'Аннебо, попытался восстановить порядок. Как администратор он целиком посвятил себя выполнению этой изнурительной задачи, отчего надорвался и умер[73]. Но жители этой местности, истощенной войной и налогами, по-прежнему были очень недовольны новыми хозяевами, и Пел-лисье сообщал из Венеции, что там плетут анти-французские интриги.

Убийство Ринкона и другого французского агента, генуэзца Фрегозо, внесло дополнительную напряженность в отношения между Франциском и Карлом; это был исключительный эпизод, показывающий, что восточные дела воспринимались как узловой пункт европейской политики, а дипломаты оставались весьма уязвимы.

Сулейман отослал Ринкона к Франциску I в конце 1540 г. Сделав большой крюк из Венеции через Тирано, Кур, Цюрих, чтобы избежать дороги через Миланскую область, 5 марта 1541 г. тот наконец приехал в Блуа. Он встретил хороший прием со стороны короля, с которым неоднократно и долго беседовал в присутствии драгомана Порты, а потом выехал обратно в Турцию вместе с Фрегозо. Оба должны были снова проехать через Италию и через Венецию. Когда они прибыли в Пьемонт, Гийом Дю Белле дал им понять, что их маршрут вызывает у него сильнейшие опасения. Он через своих агентов узнал, что губернатор Миланской области маркиз дель Васто хочет во что бы то ни стало захватить их депеши и разослал повсюду солдат, чтобы их арестовать; поэтому Дю Белле призывал их еще раз выбрать путь через Альпы, более долгий, но более безопасный. Настояния Фрегозо убедили Ринкона ехать через Италию, хотя Дю Белле «предостерегал их, что с каждым часом опасность растет»; Ринкон лишь согласился оставить Дю Белле свои депеши.

После этого следы обоих королевских посланцев, покинувших 2 июля Пьемонт, затерялись, и во Франции сначала думали, что они просто арестованы; через долгое время стало известно, что их убили люди, устроившие засаду близ Казале-Монферрато. В какой степени ответственность за это преступление несли маркиз дель Васто и Карл V? Что касается первого, очень похоже, что он отдал один из тех двусмысленных приказов, какие разрешают совершать любые преступления; что касается Карла, он писал, что если бы Ринкон попал к нему в руки, «то закончил бы свои дни так, как заслужил за свои дерзости и оскорбления», что, видимо, указывает, что император не посчитался бы с его статусом посла[74]. Франциск I энергично потребовал компенсации.

Чтобы заменить Ринкона при султане, он послал смелого капитана Полена де Ла Гарда, и отношения между королем и султаном становились все теснее.

Этот союз с турками сильно навредил Франциску I в общественном мнении Европы, и надо признать, что доводам, какими он пытался этот союз оправдать, недоставало обоснованности. Франциск I ссылался на переговоры, которые более десяти лет назад происходили между Карлом и Сулейманом, поставив на одну доску посольства, направляемые ради достижения мира, и посольства, отправленные им к султану, чтобы просить о войне на христианских землях. Блез де Монлюк в «Комментариях» достаточно ясно пишет: «Не знаю, какое мнение осталось у Синьории (венецианской) о столь великом деле, равно как о том, подвигло ли красноречие моего брата (епископа Валансского, посла в Венеции) счесть благом то, что они находили дурным... Я хорошо знаю одно — и тогда, и позже я только и слышал, что упреки за это, и не думаю, что благодаря этому наши дела пошли лучше». Однако союз с турками, оправданный или нет, был полезным и удобным, потому что ни к чему не обязывал: султан не выдвигал таких требований, как Генрих VIII или немецкие протестанты, и при этом был гораздо более опасным противником для императора.

Но важной политической комбинацией, осуществлявшейся с 1540 по 1543 гг., стала попытка заключить тесный союз с герцогом Вильгельмом Клевским, недавно унаследовавшим Гельдерн, Юлих, Зютфен, Клеве и тем самым ставшим одним из самых могущественных князей в долине Рейна. Его активно обхаживали лютеране, потому что он был известен как один из самых заклятых врагов императора, притязавшего на герцогство Гельдерн. Поэтому союз с Вильгельмом мог укрепить узы между французским королем и протестантами. В основу этой комбинации, как и многих других, положили брака дочери Маргариты и Генриха Наваррских, Жанны д'Альбре, с герцогом Клевским. Но семейство Альбре было к этому не расположено и даже подумывало о брачном союзе с Карлом V; Жанна отказала герцогу. Последовали нескончаемые переговоры, семейные сцены, королевские угрозы. Маргарита делала вид, что не одобряет упрямства дочери[75]; на самом деле она его поощряла. 14 июня 1541 г. наконец отпраздновали помолвку, а потом заключение брака, который так и не был консумирован. Герцог напрасно ждал в Клеве жену, которая осталась во Франции, сказавшись больной, в то время как Генрих д'Альбре плел интриги с императором, поднимая вопрос о возможном вторжении в Гиень.

То ли вследствие союза с турками, то ли из-за непоследовательности своей политики король оказался почти в полной изоляции в момент, когда вот-вот должна была вновь начаться война с императором. На стороне французского короля[76] не осталось почти никого, кроме пфальцграфа Рейнского, курфюрста Майнцского и герцога Саксонского; он отчаянно пытался повлиять на рейхстаг, собравшийся в Шпейере. «Как ловок этот король! — писал в мае 1542 г. Фердинанд. — Какая дерзость и какая бессовестность — будоражить Германию и мешать войне с турками!» А 8 июля он же написал: «Не жду от него ничего иного, кроме того, в чем он всегда упорствовал: он будет творить зло столь долго и столь широко, как только сможет».

Тем не менее рейхстаг не позволил французским посулам сбить себя с пути, коль скоро в феврале 1542 г. он принял решение предоставить для войны с турками сорок тысяч пеших и восемь тысяч конных солдат и «потребовать от короля Франции и прочих властителей христианского мира, чтобы они соблаговолили оказать этому делу содействие». Кроме того, Франциска I призвали не набирать больше людей в империи и даже отослать обратно немецких солдат, нанятых им.

На английского короля тоже больше нельзя было рассчитывать: Марийак сообщал о всевозможных переговорах между ним и императором и объяснял сохранение «статус-кво» только истощением моральных и физических сил Генриха VIII. Отношения были уже настолько натянутыми, что однажды в 1542 г. он [Марийак] оказался в Лондоне в статусе заложника, и ту же участь тогда испытал английский посол во Франции.

Франциск I был вынужден переключиться на союзы с второстепенными государствами, пока чисто номинальные. 19 ноября 1541 г. он подписал союз с Данией, 2 июля 1542 г. — со Швецией, а в декабре 1542 г. продлил давние договоры с Шотландией.

12 июля 1542 г., находясь в Линьи, король издал «боевой клич», направленный против императора и обнародованный «под звуки труб по всему королевству». Он воспроизвел в этом манифесте все накопившиеся претензии к императору, особо подчеркнув «столь великое, столь мерзкое и столь отвратительное перед лицом Бога и людей оскорбление», какое королю нанесло убийство Фрегозо и Ринкона, совершенное Карлом.

Карл V на сей раз не предпринял наступления нигде, однако Франциск I повел военные действия особо непоследовательно. В то время как выгодней всего ему было проявить военную активность на северо-восточной границе, чтобы захватить Люксембург и поддержать своего союзника герцога Клевского, или даже в Пьемонте, чтобы потревожить императора в Италии, он направил главный удар на Восточные Пиренеи, создав угрозу Руссильону, с расчетом вынудить Карла принять бой. Дофин и маршал д'Аннебо получили под свое начало армию численностью в сорок тысяч пехотинцев, две тысячи тяжелых и две тысячи легких кавалеристов; при них был итальянский инженер «Жером Марен [Джироламо Марини], считающийся величайшим человеком Италии в деле осады крепостей». Король находился в Нарбонне в ожидании подхода императора.

Но осаду Перпиньяна, о намерении начать которую было громогласно объявлено заранее, дофин и д'Аннебо повели с педантичной медлительностью и через сорок дней сняли лагерь, даже не попытавшись штурмовать город. Лишь тогда (но уже слишком поздно) часть их войск перебросили в Пьемонт, где французы с трудом отбивались от испанцев[77]. На севере герцог Орлеанский захватил Ивуа и Люксембург, но покинул свою армию, поспешив к Перпиньяну в надежде на битву. После этого имперцы отбили Люксембург; все преимущества, достигнутые поначалу, были утрачены.

В начале 1543 г., в феврале, император и король Англии заключили союз, который давно планировался. Казалось, судьба войны должна решиться на севере или северо-востоке Франции. Однако французский король еще раз активизировал военные действия на юге.

Он рассчитывал на османское содействие, чтобы добиться преобладания Франции в Средиземном море и, несомненно, также в Италии. В самом деле, Сулейман возобновил наступление в долине Дуная, вступил в Венгрию, где немецкие войска еще раз потерпели поражение, и отдал приказ Хайраддину Барбароссе согласовывать свои операции с операциями французского флота. Все предвещало, что Франция намерена действовать энергично: 28 апреля 1543 г. молодой герцог Эн-гиенский был назначен адмиралом Левантийского флота (которым фактически командовал Полен де Ла Гард) и командующим сухопутной армией, собранной в Провансе.

Хайраддин располагал сотней галер, но отплыл из Константинополя только в мае и задержался, разоряя берега Италии, при этом не трогая папской территории. Полен не преминул написать Павлу III, что король Франции — опора церкви и папа обязан ему тем, что не подвергся нападению.

Лишь в июле османы прибыли в порт Марселя, где нашли французский флот. Целью операции была Ницца, единственный морской город, остававшийся у герцога Савойского. Понадобились настояния Полена, чтобы убедить Барбароссу (только в августе) начать осаду. Барбаросса был в крайне дурном расположении духа. «Турки очень презирали наших людей, — пишет Монлюк. — <..> Барбаросса был весьма раздражен и произносил колкие и язвительные речи»[78]. Город был занят и разорен, причем союзники не смогли захватить цитадель, которую испанцы несколько позже деблокировали.

Чтобы дать какое-то удовлетворение этим столь опасным соратникам и чтобы имперцев продолжали тревожить в Средиземном море, Франциск I решил передать в распоряжение войск Хайраддина Тулон. Жители получили приказ покинуть город, забрав имущество, под угрозой виселицы. Фактически там остались «хозяева домов и ремесленники», которым обещали обеспечить безопасность. Для тулонцев это было тяжелым испытанием, продлившимся не менее шести месяцев, в течение которых Барбаросса посылал двадцать пять галер грабить побережье Испании. Когда в апреле 1544 г. король решил отделаться от столь компрометирующего союза, ему пришлось очень дорого заплатить за уход турок. Утверждают, что тридцать два казначея три дня должны были собирать в Тулоне «мешки по тысяче, две тысячи, три тысячи экю каждый», чтобы передать их Барбароссе.

Император улучил возможность настроить против Франциска I общественное мнение, которое Франциск не сумел склонить на свою сторону ни в Германии, ни в Италии. С другой стороны, Карл воспользовался бездействием королевской армии на Северо-Востоке, чтобы взять верх над последним французским союзником в империи, герцогом Клевским. С сорокатысячной армией он разорил герцогство и вынудил Вильгельма 7 сентября 1543 г. подписать договор, катастрофический для Франциска I, потому что герцог должен был отказаться от всякого соглашения с Францией. Маргарита Наваррская поспешила написать королю, убеждая расторгнуть брак, заключенный два года тому назад: «Так же как вначале, по неведению, я молила вас заключить этот брак, скрывая от вас волю своей дочери, теперь... я умоляю вас дать ей свободу перед лицом церкви и людей»[79].

Тем не менее Франциск I 10 сентября вновь занял Люксембург и отбросил от Ландреси императора, осаждавшего город с сорока тысячами пехотинцев и тринадцатью тысячами кавалеристов, но позволил им отступить, не организовав преследования.

В 1544 г. Карл V готовил наступление на востоке, Генрих VIII — со стороны Кале. Повсюду ожидали важных событий; в результате неожиданного удара они произошли сначала на юге.

Герцог Энгиенский, получивший под командование Пьемонтскую армию, осадил Кариньяно. Узнав, что дель Васто, командующий императорской армией, хочет прийти на помощь этой крепости, герцог и его окружение решили дать бой и послали к королю Монлюка, чтобы тот попросил одновременно денег и разрешения сразиться.

Монлюк рассказал (конечно, со своей трактовкой) о заседании Совета, где ему удалось добиться этого разрешения[80]. Дело было трудным, потому что после поражений при Бикокке, Павии, Ландриано французы избегали всякого столкновения с имперцами на открытой местности. К тому же граф де Сен-Поль и адмирал д'Аннебо, участвовавшие в заседании в присутствии короля и дофина, заявили, что Карл V и Генрих VIII угрожают Северной Франции, что противопоставить противнику там можно лишь недостаточные силы и необученных легионеров и что нельзя колебаться, выбирая, что спасать — Пьемонт или королевство. Что решило дело — гасконское красноречие Монлюка, каким он хвалится, или надежда, какую по-прежнему питал король, вернуть себе Италию благодаря победе? Разрешение было получено.

Французы заняли маленькую крепость Карманьола к югу от Кариньяно. Маркиз дель Васто двинулся на них в направлении Черезоле. В понедельник после Пасхи, в три ночи, французы пошли в атаку и сшиблись с врагами. Авангард, состоявший из швейцарцев, французских «банд» и тяжелой кавалерии, прикрывали восемь артиллерийских орудий; в центре герцог Энгиенский поставил швейцарцев, тяжелых кавалеристов и молодых дворян, прибывших от двора при первой вести о предстоящем сражении; в арьергарде осталось несколько тяжелых кавалеристов и три тысячи швейцарцев.

Сражение, ход которого был очень запутанным, представляет интерес лишь в том отношении, что показывает важную роль аркебузиров, первыми брошенных в бой под командованием Монлюка в отрыве от остальных сил, и еще раз дает возможность констатировать значение пехоты, кстати, намного более многочисленной, чем кавалерия. Очень похоже, что в какой-то момент сражение разделилось на два отдельных боя: один — между обоими неприятельскими авангардами, другой — между боевыми силами, собранными в кулак маркизом дель Васто и ударившими с фланга по французам, которые подались назад под этим ударом. Но на этот корпус дель Васто якобы обрушилась остальная армия и разгромила его. Враги отступили в большом расстройстве. Утверждают, что они потеряли более десяти тысяч человек и что близ Черезоле ходить можно было только по кускам мертвых тел. Французы захватили много знамен, провизии, имущества, боеприпасов, почти всю артиллерию[81].

События подтвердили правоту предсказаний Сен-Поля и д'Аннебо: едва это сражение было выиграно, королю пришлось перебросить силы из Пьемонта к северной границе Франции и отобрать у герцога Энгиенского двенадцать тысяч пехотинцев.

В самом деле, после еще одной попытки насадить в Германии мир с помощью шпейерского «рецесса» император предпринял вторжение во Францию сообща с Генрихом VIII. Планировалось, что он вступит в Шампань, английский король — в Пикардию и оба встретятся под Парижем, не отвлекаясь на осаду крепостей и предполагая собрать восемьдесят тысяч пехотинцев, двадцать тысяч кавалеристов и сильную артиллерию.

Императорская армия двинулась прямо на Ком-мерси, потом на Линьи, но задержалась с 8 июля по 17 августа перед маленькой крепостью Сен-Дизье, которую героически оборонял граф де Сансерр.

К тому моменту Франциск I сумел собрать под командованием дофина, герцога Орлеанского и г-на д'Аннебо тридцать тысяч пехотинцев, две тысячи тяжелых кавалеристов и четыре тысячи легких, приказав им не принимать боя и ограничиться тем, что не позволять противнику перейти Марну. Император, уже оказавшийся в очень затруднительном положении в стране, где не было продуктов питания, с недисциплинированной армией, которую постоянно будоражили ссоры, прошел через Витри[82], потом к востоку от Шалона, все время по необходимости держась правого берега Марны. Он готовился дать приказ о наступлении на Суассон, когда узнал, что в Эперне и Шато-Тьерри еще есть склады; он бросился на оба этих города и захватил их. Он оказался тогда всего в двадцати льё от Парижа, где пришли в страшный ужас.

4 сентября состоялось собрание руководства города, где было озвучено довольно странное письмо короля. Тот хвалился мерами, принятыми им в борьбе с императором, который, по его словам, не посмел сразиться с его армией, но «предоставил свои дела воле случая», двинувшись на столицу. Король считал, что «с Божьей помощью победа полностью гарантирована, оный неприятель доведен до такой крайности, так окружен и зажат, что невозможно представить, что он не будет наголову разбит и уничтожен». Тем не менее он требовал от парижан активизировать фортификационные работы.

Члены собрания испытывали, несомненно, меньшую уверенность, чем король, так как для начала организовали крестные ходы, потом велели запереть некоторые ворота, форсировать строительство валов, сосредоточить артиллерию и боеприпасы, собрать провизию, изгнать некоторых бродяг, а также «иноземных и прочих монахов». Приезд короля 10 сентября не успокоил смятения. Еще 13 сентября во время крестного хода, где несли раку святой Женевьевы, «народ не мог пройти из-за повозок и телег, груженных скарбом жителей оного города, которые устремлялись за его пределы из страха перед армией означенного императора, приближающейся к нему».

Однако поскольку войска дофина заняли ЛаФерте и Мо, перекрыв дорогу на Париж, а король Англии вместо того, чтобы идти на юг, завяз в двух осадах — Булони и Монтрёя, император решил вновь повернуть на север, на Вилле-Котре, а потом на Суассон. Именно там, в аббатстве Сен-Жан-де-Винь, он принял адмирала д'Аннебо, который привез мирные предложения. На самом деле переговоры вели еще со времен осады Сен-Дизье через загадочное посредство одного испанского монаха, Габриэля де Гусмана, о котором все время идет речь в переписке и который позже получил прозвище «монаха мира». О нем упоминает в июле один королевский акт, предписывающий выплатить ему четыреста турских ливров, чтобы он мог отправляться «в определенные места по любым тайным и важным делам, имеющим касательство» к службе французскому королю.

Причины, побудившие императора вступить в переговоры, можно найти в двух позднейших записках кардинала Гранвелы и в решении Шпейерского рейхстага за 1544 г. Гранвела говорит об огромных расходах, об истощении финансов, о трудностях, встретившихся в ходе экспедиции, особенно в Сен-Дизье, о разнузданности солдат. Герцог Мориц Нассауский писал ландграфу Филиппу, что дальше на Париж идти невозможно, потому что войска отказываются сражаться, пока им не выплатят жалованье. Он ссылался также на опасности во время отступления, на недобросовестность англичан, на угрозы со стороны турок и протестантов.

Решения Шпейерского рейхстага, с другой стороны, показывают, что немцы, даже принимая императорскую политику, поддерживали ее не безоговорочно. Германские чины выражали самые возмущенные протесты против союза Франции с турками, но также обращали внимание Карла V, что продолжать борьбу с Франциском I трудно; они говорили о уже принесенных тяжелых жертвах и о разорении Германии. Документ оканчивался смиреннейшей мольбой, «чтобы Его Императорское Величество непременно соблаговолил объявить, что Его Величество, равно как и оный государь Римский король, склонны со своей стороны делать для означенного наступления (на османов)».

Нужно было хорошо знать немцев, чтобы догадаться по их столь завуалированным заявлениям, что они намерены возложить все бремя войны на императора и его брата. И, начиная еще раз эту однообразную историю с начала, Карл в 1544 г. увидел перед собой почти те же препятствия, что в 1525 и 1526 гг.

Что касается Франциска I, он должен был учитывать иноземное вторжение в королевство, двойную угрозу — английскую и имперскую, усталость Франции и, несомненно, был сильно озабочен раздорами и интригами, происходившими в его окружении, в его семье, как и в его Совете. Менее чем когда-либо он был в состоянии обуздать их.

Но определенно кажется, что решение о переговорах было принято без долгих размышлений и, главное, выполнено слишком поспешно. Гранве-ла говорил, что для французов было бы достойней создать угрозы Карлу при отступлении, «чем продолжать оную практику стремления к миру и идти договариваться в лагерь Вашего Величества». Однако в оправдание короля Франции нужно сказать, что, когда д'Аннебо находился в Сен-Жан-де-Винь, стало известно о взятии Булони Генрихом VIII.

Так называемый договор в Крепи (в Ланской области), подписанный 18 сентября, был еще одной попыткой добиться сближения и объединения обоих соперников. Главным условием, от которого зависели почти все остальные, был брак герцога Орлеанского либо с инфантой Марией, дочерью императора, которая принесет в приданое Нидерланды и Франш-Конте, либо с дочерью Фердинанда, которая принесет в приданое Миланскую область; это была альтернатива, выбор, на который император должен был решиться в четырехмесячный срок. За это король Франции отдавал сыну герцогства Орлеанское, Бурбонское, Шательро и Ангулемское; он снова отказывался от сюзеренитета над Фландрией и Артуа, покидал Пьемонт и Савойю, тогда как император отрекался от всяких притязаний на Бургундию.

Обе стороны обязывались договориться между собой о борьбе с турками и о восстановлении религиозного единства. Это была характерная особенность договора.

По заключении мира король послал дофина воевать с англичанами, но все итоги кампании вынудили последних отказаться от осады Монтрёя и запереться в Булони и в Кале. В 1545 г. были задуманы три удара: вооруженная интервенция в Шотландию для поддержки власти Марии Стюарт, ставшей королевой после смерти отца, Иакова V, в 1542 г.; морской десант на южное побережье Великобритании; нападение на Булонь.

В бухте Сены собрали сто пятьдесят транспортных судов, к которым присоединились и двадцать пять галер, приведенных Поленом де Ла Гардом, который очень торжественно провел их через Гибралтарский пролив; набрали ландскнехтов в Германии, пехотинцев в Лангедоке; до Гавра с частью двора доехал сам король. Все кончилось провалом. Шотландцы, сославшись на разногласия с командующим французскими силами, не покинули пределов своей страны; флот 18 июля достиг вод острова Уайт, несколько раз столкнулся с английским флотом, потом отошел обратно к Булони (где вся кампания свелась к строительству форта) и в конечном счете вернулся в Гавр.

«В конце 1545 г., — пишет венецианский посол, — Его Величество оказался в более сомнительном положении, чем в начале, потому что ничего не выиграл в борьбе с англичанами, хоть и потратил много денег. Шотландцы были очень недовольны, император питал сильные подозрения». Поэтому король распорядился как можно скорей договориться с англичанами, полагая, что неопределенность хуже всего.

Договор, подписанный с Англией в Ардре 8 июня 1546 г., был тяжелым для Франции, которая обязывалась выплатить за восемь лет почти два миллиона золотых экю и должна была получить обратно Булонь только после выплаты всей суммы; кроме того, она обещала предпринять действия, чтобы восстановить согласие между Англией и Шотландией.

С 1544 по 1547 гг. тяжелейшим оставался вопрос отношений с императором. Дофин и парламент Тулузы протестовали против выполнения договора. Действительно, дофин все больше уходил в оппозицию отцу, а его враждебность к брату бросалась в глаза всем. Карл V, возможно, по этой причине с ним особо церемонился: император передавал ему, что не хочет «договариваться ни о чем, что не было бы приятно оному дофину, и прежде всего касательно его брата Месье Орлеанского». А ведь в том, «что касалось Месье Орлеанского» и альтернативы, «столь важной и сложной, требующей рассмотрения и уважения», Карл по своему обычаю колебался, и в первые месяцы 1545 г. этому важному делу посвятили целую дипломатическую операцию. Поскольку Франциск I отнюдь не спешил реально отказываться от Пьемонта и Савойи, он оставил дело на самотек. Когда смерть герцога Орлеанского 8 сентября 1545 г. еще раз смешала все комбинации, сделав договор в Крепи недействительным, статус Миланской области вновь оказался под вопросом и стал новой причиной для подозрений и переговоров.

Однако император прежде всего хотел заняться германскими делами и борьбой с Реформацией. Созыв церковного собора, наконец открывшегося в декабре 1545 г. в Триденте, и смерть Лютера 18 февраля 1546 г. как будто благоприятствовали его замыслам. Успех, какого он добился в 1543 г. в борьбе с герцогом Клевским, наводил его на мысль покончить с протестантами силой оружия. «Растущий накал религиозной ненависти, — писал один современник, — продолжающиеся преступления князей и городов, поддерживающих новое учение, уже не оставляют никаких сомнений в необходимости войны».

Но лютеранская партия имела сильную организацию, ее вождями были герцог Фридрих Саксонский, ландграф Гессенский, герцог Вюртембергский. Но все же император решился 20 июля 1546 г. наложить имперскую опалу на Саксонию и Вюртемберг. Это стало началом нового этапа истории Священной Римской империи и германско-французских отношений.

Франциск I едва успеет увидеть его начало. Он еще раз вступил в переговоры с немцами; он даже предоставил флорентийскому изгнаннику Строцци, «смертельному врагу императора», пятьдесят тысяч экю на набор ландскнехтов и поддержку лютеран; он восстановил связи с Венецией, с папой, который был недоволен Карлом из-за собора. Его посол в Англии Оде де Сельв неустанно добивался заключения оборонительного союза обеих стран. Смерть Генриха VIII 27 января 1547 г. не обескуражила его, и через восемь дней он передал министрам Эдуарда VI, преемника Генриха VIII, предложения, на какие те ответили «весьма почтительно».

Тогда, в начале 1547 г., снова заговорили о войне; Мария Венгерская разразилась упреками в связи с происками французов, тогда как Франциск I говорил: «Не знаю никого, кого я должен бояться». Это была бравада, которую болезнь вскоре сделает еще более тщетной.

Действительно, король все более слабел, и вместе с ним двор и правительство впадали в некое подобие деградации. Два человека доминировали над всеми остальными — г-н д'Аннебо, о котором флорентийский посол говорил, что без него невозможно переговорить с королем или добиться чего бы то ни было, и госпожа д'Этамп, по-прежнему принимавшая участие во всех интригах. Дофин, напротив, все больше попадал под подозрение. Он очень разгневал отца во время кампании 1544 г., предложив вновь призвать Монморанси. В 1545 г. он отказался председательствовать на Тайном совете, «считая, что, поскольку сегодня все идет плохо, впоследствии всю вину за это взвалят на него». С тех пор его даже не приглашали.

Не сказать, чтобы он был совсем неправ, говоря, что все «идет плохо». Недовольны во Франции были многие, и повсюду шло брожение. Его следы сохранили королевские акты: в 1543 г. — запрет вывешивать любые афиши, направленные на то, чтобы вызывать тревогу или возмущение в народе; приказ задерживать военных, грабящих жителей и берущих с них выкуп. В 1544 г., во время вторжения императора, один агент утверждал: он якобы «слышал от вельмож во Франции, что... если он (император) будет щадить народ и дворян и ничего не потребует ни от знати, ни от народа <..>, то многие дворяне останутся дома».

Недовольство вызывали непрестанные требования денег или злоупотребления королевских чиновников властью. В 1542 г. город Ла Рошель, «который воистину походил на маленькую аристократическую республику, сохранившуюся при монархе», сотрясала борьба между народом и буржуазной верхушкой. Губернатор города Жарнак, руководивший там от имени короля, несомненно, решил воспользоваться обстоятельствами, чтобы ослабить требования устава, дававшие горожанам слишком много свободы: он сократил численность эшевенов со ста до двадцати и решил, что мэра отныне будет назначать губернатор. Потом, сославшись на заговор, он набрал две-три сотни пеших солдат и хотел ввести их в город, несмотря на привилегии последнего; но вооруженный народ прогнал наемников, и пришлось привлечь пятьдесят тяжелых кавалеристов и двести пехотинцев, чтобы подавить волнение.

В то же время, поскольку королевский эдикт распространил сбор габели на юго-западные провинции, до тех пор освобожденные от этой подати, жители так называемых Островов (то есть обитатели Олерона, Маренна, Сен-Жан-д'Анжели, Либурна, окрестностей Бордо) поднялись, изгнали комиссаров-раскладчиков, укрепились на своей территории, собрав десять тысяч вооруженных людей, включая некоторое количество дворян — владельцев солеварен, и оказали сопротивление бану и арьербану Пуату, крайне спешно набранным.

В тот момент король был поглощен войной в Пиренеях, Альпах и Арденнах. Когда боевые действия были приостановлены[83], он направился на запад, объявил солеварни конфискованными, арестовал некоторое количество мятежников и объявил, что Ла Рошель переводится на осадное положение. Потом он осознал необходимость идти на уступки. 31 декабря он вступил в Ла Рошель, 1 января 1543 г. провел торжественное заседание с участием членов своего Совета и парламентов, объявил о прощении мятежников и пожелал отужинать с ларошельцами, не отдавая предварительно на пробу блюда, которые ему подавали. Тем не менее раздражение сохранилось, и в 1543 г. король был вынужден сместить Жарнака с поста губернатора города, где того ненавидели.

В течение 1544 г. повсеместные изъятия денег не прекращались. От парижан 23 февраля 1544 г. король потребовал «в течение трех дней» выдать ему пятьдесят тысяч золотых экю, потом, 23 апреля, — сто восемьдесят тысяч ливров, чтобы экипировать семь тысяч пятьсот солдат. К моменту подписания мира в Крепи еще не выплатили последнюю четверть. Очень настоятельно ее добиваясь, король сослался на войну с Англией, заявив, что Руан дал на сорок тысяч турских ливров больше Парижа, а Амьен по первому требованию предоставил заем в двадцать пять тысяч ливров. Поэтому он охарактеризовал парижский народ как «мятежный и непокорный» и объявил, что очень разгневан. В феврале 1545 г. укрепленные города обложили налогом в восемьсот тысяч ливров, сто двадцать тысяч из которых должны были выплатить парижские превотство и виконтство. В 1546 и 1547 гг. Париж был обложен двумя новыми податями по восемьдесят тысяч ливров каждая, под предлогом «определенных предостережений о военных приготовлениях» «некоторых могущественных государей, наших соседей». В своих ремонстрациях город напоминал, что уже пострадал от чумы, от дороговизны зерна, от пошлин почти на все товары, даже на продовольственные, от разорения богатых купцов; он особо отмечал, что привилегированные богачи неправомерно освобождены от налогов и ничего не платят, что бедняки и ремесленники впали в нищету и у них ничего нет, и «смиреннейше» просил короля «проявить жалость к своим верным подданным». Король умер, не дав ответа.

Франциск I все больше поддавался страстям партии ярых католиков. С 1544 по 1546 гг. происходили гонения на лютеран, в Париже и в провинции загорелись костры. Обманутый лживыми рапортами, подчинившись жестокой и фанатичной воле кардинала де Турнона, он разрешил в январе 1545 г. исполнить приговор, вынесенный в 1540 г. парламентом Экса, вальденсам Мерендоля и Кабриера[84], и одобрил в августе 1545 г. меры, принятые против них в апреле. Но когда он узнал правду, когда ему стало известно, что убито больше восьмисот человек, что в церкви сожгли женщин и детей, что Мерендоль и Кабриер разрушены, так же как двадцать две деревни в окрестностях, и вся область превращена в пустыню; когда до него донесся крик ужаса, поднявшийся в Швейцарии, в Германии и даже во Франции, на него это произвело очень болезненное впечатление. Эта ужасная трагедия, а также смерть его сына Карла, случившаяся тогда же, 8 сентября 1545 г. (в этом некоторые усмотрели небесную кару), очень глубоко затронули душу короля, которая не была жестокой, и повлияли на его очень впечатлительную натуру.

В конце 1544 — начале 1545 гг. у короля удалили свищ в промежности, появившийся еще в 1540 г. «Напишите его величеству, — сказал он послу Карла, — что я был в большой опасности, но я иду на поправку», и постепенно вернулся к своему обычному образу жизни, в котором излишества чередовались с глубоким упадком сил. К началу 1547 г. уже едва ли можно было обманываться насчет тяжести его состояния. Смерть Генриха VIII, его сверстника, его очень встревожила. В течение первой половины февраля он жил либо в Сен-Жермене, либо в Ла Мюэтт, но «заскучал» и проявил болезненную активность, направившись в Вильпрё (ле-Кле), в Дампьер, потом в Лимур, где остался на масленицу. «И с каждым днем окружающие находили, что его цвет лица и поведение сильно меняются». Он выехал из Лимура в Рошфор-ан-Ивелин, где 25, 26 и 27 февраля еще охотился, потом собирался вернуться в Сен-Жермен, заехав на несколько дней в Рамбуйе, «чтобы развлечься охотой, в том числе с ловчими птицами». Его терзала постоянная лихорадка, появился новый гнойник, который 21 марта вскрыли — это была операция от отчаяния, ведь с 10 марта он был почти в агонии. Он скончался ночью 31 марта, между часом и двумя. Он умер мужественно. Дофин, похоже, выказал немалую скорбь; госпожа д'Этамп в соседней комнате издавала дикие крики. При вскрытии нашли «абсцесс (гнойную опухоль) в желудке, испорченные почки <..> поврежденное легкое».