Груманланы – поморы-промышленники и морепроходцы, «сидевшие» по берегу Ледовитого моря от Колы до Ямала, в краю суровом, таинственном и древнем, чьи страницы судьбы скрыты за временем, за семью печатями. «Для них не заказаны пути-дороги ни сушью, ни водой».

За внешней затрапезностью, убогостью и «дикостью» жизни глубоко спрятана особенная русская натура, которую и хотелось бы распечатать «чужебесам», чтобы сокрушить и повязать Русь: вот и подступаются с немилостивой затеей тысячу лет, но никак не могут окончательно сладить с Россией, обложить непокорников несносимой данью.

«Мужики-поморцы цену себе знают. У моря живут, рыбачат. Ручишши-то порато сильны. Эдаку работу проворачивают – тяжела, грязна, холод, сырость» (из разговоров).

Наверное, по сравнению с простонародной «говорей» выспренно звучат мои поклончивые признания, но за высокой оградой высокого «штиля» невольно скрывается от глаз иноземца непонятная несхожесть народа Богородицы на все иные племена, подступающие с угрозами со всех концов света; даже я, выросши на Мезени в глубине поморского племени, дожив до преклонных лет, так и не проникся вольным первобытным духом родичей, словно бы явился на свет не в северном куту приполярья, а был подброшен, как кукушонок, в чужое гнездо.

По словам историка С.В. Бахрушина, «в XVI–XVII веке известные русские – это выходцы из поморских городов и уездов, прилегающих к Печорскому пути, в первую очередь поморцы, живущие близ Белого моря, открывшие Новую Землю, Грумант, Колгуев, Вайгач, Обь, Енисей, Лену, Таймыр, Индигирку… Таков упоминаемый в мангазейских делах Мотька Кириллов, который был по морю “староходец и знатец”; пинежанин Микитка Стахеев Мохнатка, которому “морской ход за обычай”; таков и Левка Плехан, пинежанин, который ходил морем в Мангазею еще при царе Борисе. Или сын его Клементий Плехан, упоминаемый в 1633 году».

В то время, когда дневники Г. де Фера наполнены «полярными ужасами, страхом перед белыми медведями», русские поморы запросто брали белого медведя на рогатину… Спутники Баренца собирались охотиться на моржа с пушками, а наши охотники брали моржа «на затин», метая в зверя гарпун.

Своей смелостью, ловкостью и искусством охоты на белого медведя поморы так поразили полярного путешественника Барроу, что он с восхищением описал мужество русских мореходцев в своих дневниках… Именно подобных груманланов и советовал Михайло Ломоносов адмиралу Чичагову набирать в экспедицию: «Принимать в полярное плавание тех, кто бывали в зимовках, в заносах, терпели нужу и стужу; которые мастера ходить на лыжах, бывали на Новой Земле и лавливали зимою белых медведей, а также знали языки тех народов, которые живут по восточным берегам сибирским».

…И вот нынче пыщусь я, несчастный, накручиваю ожерелья слов и с досадою вижу, отстранясь от письма, как они приблизительны, мои признания, и, будто опутенки сокола-слетыша, вяжут, терзают мою душу, не дают разгореться чувствами, – и оттого понимаю, как фанфаронюсь, вдруг возлюбя себя преизлиха, теряю искренность. Когда мы отстраняемся от природы, то невольно становимся на котурны, чтобы сообщить о себе, и тогда выглядим вычурными и нелепыми в глазах других, не замечая того.

Но, главное, братцы мои, подавить растерянность, не отступиться от затеи, но, пусть и через силу, тянуть ту медовую паутинку родства через слабеющее сердце с надеждою, что разум не подведет, не покинет меня. Ведь «слово слово родит», и вместе с новым образом, может, и откроются высокие смыслы, досель скрытые от меня.

С этим чувством верховенства души над плотию, я, пожалуй, и приступлю к завещанному труду… Бог в помощь!

Особенной теплотою отличались тексты Бориса Викторовича Шергина. Он писал книги поклончивой душою: хотя плоть его мучилась хворями десятки лет, сердце страдало, но душа пела о Боге, которому был по-сыновьи предан до конца дней. Земные радости жизни обошли писатели стороною, но вместе с болезнями непрестанно досаждали заботы о близкой родне и хлебе насущном. Не так гнетуще бередили хвори телесные, наверное, с годами Шергин научился терпеть невзгоды, насколько было возможно, доверяя муки свои исповедальным заметкам на случайных клочках бумаги, что попадали слепому под руку: но «хлеб насущный», о котором молил Бога, появлялся в доме скудно.

Борис Викторович смиренно превозмогал нужу и стужу и невольно пространной душою своею преображался в русского «груманланина», истово преданного морю Студеному, того бывальца-сказителя прежних лет, которым так дорожили зверобои в бесконечные зимы: баюнки ублажали, крепили душу зверобоев сказаниями о жизни человеческой, давали надежду на счастливый исход промысла. И получали за свое «вранье» в дополнение к уговору еще половину артельного пая… За сказителя кормщики шли «наперебой», чтобы залучить к себе на становьё… Старинщики-былинщики высоко ценились у мезенских зверовщиков.

…Шергин в русской литературе, пожалуй, единственный волхователь, толковщик, учитель и духовник; он незримо переносил спасительный урок евангелических текстов в само суровое содержание жизни и одновременно крепил, утешал и свое шатнувшееся в надсаде сердце, когда уверял себя в тишине сиротской кельи коммунального прозябания: дескать, грешно православному быть в радости, когда весь русский народ лежит в несчастии (тогда шла война с Гитлером и решался «русский вопрос»). Вот эта немеркнущая, невидимая миру скорбь и делала душу Шергина теплой, отеческой, а строки сказаний – проникновенно-ознобными, по-христиански утешными для простеца-человека.

Но в пятидесятые годы Шергин как бы «миновал» Советскую Россию, никак не внедрился в простонародье, знать, время его еще не настало, а столичные образованцы-«чужебесы» деловито гуртовались вокруг западной культуры, с азартом дожидаясь хрущевской оттепели, открыто презирали «диревню и скобарей», все, что пахло «смазными сапогами, квашеной капустой и русским духом». После войны Шергин остался не у дел, вне национального бытия, как непонятный сказочник, «смешной юрод», прошак с зобенькой по кусочки: вот и власти зло напустились на Шергина, предали его охулке, обвиняя в искажении и порче русского языка, перестали издавать, и писатель на долгие десять лет погрузился в тьму нищеты и забвения, откуда обычно уже не выбираются на белый свет, и слух о Шергине как необычном литераторе едва сочился сквозь книжные завалы «соцреализма». То ли уже преставился пропащий человеченко, то ли где-то тащится чудом по бездорожице, по дикому засторонку.

…А нынче многие из господ-письменников (бобровых шуб), кто прежде чурался, боясь угодить в черные списки иль брезговал даже руку подать поморскому сказителю, вычеркнуты из людской памяти: но имя Бориса Шергина в поклончивых святцах у земляков, да и в Москве писатель совсем не чужой, а в Архангельске ему выставлен памятник на поклонение.

Каким-то чудом, по чьей-то подсказке в 1968 году я, начинающий архангельский журналист, разыскал Шергина в столичной убогой коммуналке на Рождественском бульваре и был неожиданно очарован его светлым радостным ликом и ничего скорбного не нашел в слепом человеке: и этот образ волхва, помора-груманлана, храню на сердце до сей поры как драгоценный дар судьбы, вспоминаю постоянно, удивляясь мужеству и терпению истинно поморской натуры, с достоинством пронесшей свой крест страстей. Вот почему, затеяв работу о груманланах, я в первый ряд синодика подвижников, русских полярников (неожиданно для себя) вдруг подверстал Бориса Шергина, отец которого ходил капитаном по северам, а вот сын его, художник и сказитель, ни разу не плавал на лодье по Ледовитому океану и не зимовал на Груманте и Матке.

Вернувшись в Архангельск, написал газетную зарисовку о чудесном вещем старце, потом не однажды перепечатывал, ничего не добавляя, но лет через пять, когда вдруг занялся литературою и поморская история притянула к себе, я и наткнулся на эту быль – легенду Бориса Викторовича Шергина «Для увеселения», ныне вошедшую в русскую литературную классику…

Речь идет о мезенских поморах – братьях Личутиных, по божьей воле угодивших в печальную историю в канун Семена-летопроводца. Ловили они рыбу невдали от Канина носа, а промышляли со своей тони, с каменной корги, крохотного островка, где сидели не первый год. Взяли рыбы, сколько попало в рюжи, заторопились – пришло время бежать домой. Как-то скоро заосенело, заподували ветра, и тишинка стала в редкость. Сносили промысел в карбасок, потрапезничали отвальное и повалились перед дорогой отдохнуть. Да и заснули. Ничто вроде бы не предвещало беды, море едва колыбалось, слабый дождь-ситничек сеялся. Карбас стоял на якоре в берегу меж каменьев. Уснули у костерка, христовенькие, в добрых душах, не ведая несчастья. А оно приходит, обычно, когда не ждешь. И тут засвистел с протягом полуночник, загремел, разбойник, налетел вихорем и сорвал карбасишко с якоря, унес в голомень. Братья спохватились, только всплеснули руками, посунулись к воде, окатило взводнем, сбило пену с гребней волн, понесло водяную пыль по ветру, кинуло в лицо. В миг пропало суденко в дождевой бухтарме вместе с промыслом, кладью и съестным припасом. Сохранился на каменном островке лишь телдос – доска от днища, на которой чистили улов, горка рыбьих костей от жарехи да ножики-клепики у опояски.

И как пишет дальше Шергин: «Оставалось ножом по доске нацарапать несвязные слова предсмертного вопля. Но эти два мужика, мезенские мещане, были вдохновенными художниками по призванью. В свои молодые годы трудились они на верфях Архангельска, выполняли резное художество. Старики помнят этот избыток деревянных аллегорий на носу и корме. Изображался олень и орел, и феникс, и лев, а также кумирические боги античной мифологии… Вот такое художество было доверено братьям Личутиным… Увы, одни чертежи остались на посмотрение потомков…»

В силу каких-то семейных обстоятельств вернулись в Мезень, занялись морским промыслом. На Канине у них была становая изба. Отсюда и напускались в море на заветный корг.

Тут и прилучилась беда страшная, непоправимая. Каменный островок лежал в стороне от морских путей, да и по осени неоткуда было ждать спасения. И братья рассудили так: «Не мы первые, не мы последние. Мало ли нашего брата пропадает в относах морских. Если на свете не станет нас, мезенских мещан, от того белому свету перемененья не будет».

«…Не крик, не проклятие судьбе оставили по себе братья Личутины. Они вспомнили любезное сердцу художество. Простая столешня вдруг превратилась в произведение искусства. Вместо сосновой доски видим резное надгробие высокого стиля…»

«Чудное дело! – царапает слепой Шергин карандашом на клочке обертки, омываясь слезами, представляет родные стены, родителей за столом, покрытым белой скатертью: свет керосиновой лампы выхватывает из забвения милые, вечно живые лица. – Смерть наступила на остров, смерть взмахнула косой, братья видят ее и слагают гимн жизни, поют песнь красоте. И эпитафию они себе слагают в торжественных стихах».

«…Ондреян, младший брат, прожил на острове шесть недель. День его смерти отметил Иван на затыле достопамятной доски.

Когда сложил на груди свои художные руки Иван, того нашими человеческими письменами не записано… Достопамятная доска с краев обомшела, иссечена ветром и солеными брызгами. Но не увяло художество, не устарела соразмерность пропорций, не полиняло изящество вкуса. Посредине доски письмена – эпитафия – делано высокой резьбой. По сторонам резана рама-обнос с такою иллюзией, что узор неустанно бежит. По углам аллегории тонущий корабль; опрокинутый факел; якорь спасения; птица феникс, горящая и несгорающая. Стали читать эпитафию:

…Капитан Лоушкин тогда заплакал, когда дошел до этого слова – «для увеселенья». А я этой рифмы не стерпел: «На долгий отдых повалились».

Стоит, наверное, подробнее рассказать о Личутиных, в старинные годы появившихся в Окладниковой слободе, когда в устье реки Мезени, где стояло зимовье сокольников-помытчиков «Сокольня Нова», в конце XV века появился новгородец Окладников с пятью сыновьями, с иконой Спаса нерукотворного, и зарубил слободку. Икона долгое время кочевала по семьям, потом попала в староверческую пустынь в устье реки Хорговки в келью отшельника, а в 1663 году ее перенесли в Спасскую церковь Кузнецовой слободки.

Окладникова слобода за шестьдесят лет выросла, заселилась народом, несмотря на голодные годы, бесхлебицу: поморы покидали слободу, порою надолго, укореняясь в Сибири, некоторые возвращались обратно. При царе Алексее Михайловиче в слободу на Мезень доставили протопопа Аввакума. Он не прекращал борьбы за истинную веру и много поморов вовлек в беспоповщину. Через три года ссылки неистового протопопа отвезли на оленях в Пустозерский острожек, посадили в полуземлянку на хлеб и воду, а жена Аввакума с детьми стала дожидаться мужа в Мезени.

И чем беспощаднее прижимали затворника в юзах, тем суровее, яростнее к противникам Христа становилась его душа, призывая под свою руку тысячи сторонников по всей Руси. Тогда и возникло поморское согласие, живет и поныне, как напоминание о былой мужественной русской натуре, а чем заканчивается отступление от истинной веры-правоверия, мы хорошо помним по русской истории. Шатания в вере обычно кончаются разбродом в государстве, народной смутою и угасанием внутреннего духа, цементирующего народ. И если протестанты, «лутеры, папежники и кальвинисты давно сдались под власть «денежной куклы», не испытывая особых волнений, то русское племя по-прежнему живет в состоянии духовного поиска.

В царской грамоте 1552 года упоминается «Сокольня слободка Окладникова». В жалованной грамоте Ивана Грозного 1562 года она присутствует как «Окладникова слободка».

Никто тогда и не помышлял, что новое становище на берегу Ледяного моря-океана станет кормильцем русского племени, сыграет огромную роль в становлении русского государства. Что все московские государи с Ивана Калиты будут держать это украйное богатое промышленное место под крепким неусыпным доглядом, ибо из мрака ночи забытых Богом морей и тундр в русскую казну потекут неиссякаемые золотые ручьи (соболей, песцов, моржовой кости, сала кож, мамонтовых бивней (заморная кость). С годами род Окладниковых расширился до окраин Сибири, наверное, поутратил, призабыл нити родства, а слободка при правлении любвеобильной пышнотелой немки Екатерины II получила звание и герб города Мезени, хотя внешне ничего в ней не переменилось.

Вот и в соседях у нас, прижавшись к нашему огороду, стоял дом Окладниковых, обитали в нем тетя Маня, портниха, военная вдова с детишками: мы жили мирно, а приятелем по улице был ее сын Вовка по прозвищу Манькин (ныне покойный). Был он добродушный, щекастый, губастый, смекалистый, с вечно улыбчивой, какой-то счастливой физиономией, – хороший такой друг, не привереда. По фамилии в нашем околотке никто не звал, просто Вовка Манькин. Только в верхнем конце, наверное, пять семейств Окладниковых, но никогда в общении не вспоминали, что городишко Мезень затеял их предок, боярин из Великого Новгорода. Никакого отсвета от знаменитой фамилии, отлички, особого почета, похвальбы даже в хмельном угаре, когда после очередного стакана браги гулеван «выпадал в осадок» и готов был догуливать под столом… В такие вот минуты и развязывается язык.

Но тогда русской древней истории не чтили даже после победы «над немчурою». Это считалось дикой блажью, ибо вся русская земля от Бреста до Амура еще в достопамятные времена была нашей, хотя и заселена издревле «якобы» уграми и финнами так полагали ученые, опираясь на летописи. Какая русская история? Рыбьих потрошков объелись? Угорели? Беленой отравились, шуты гороховые? Своей славы возжелали, непутние бестолочи? – внушают нам ежедень. Дескать, протрите зенки, несчастные, гляньте окрест, и вы увидите, что ничего нет русского, каждая болотинка, павна, озерцо, горушка и ворга издревле освоены финнами и уграми, а значит, и жили вы столетиями в чужом месте и теперь пора съезжать. Так вопят оборотни со всех углов.

В моем детстве никто ничего не делил, одна мысль жила в народе: вот оборонились, положили нехристя на лопатки, провалиться бы ему к чертям в тартары, а теперь как бы до утра протянуть и не околеть с голодухи. Хлеба бы только наестись досыта, слава Богу, сломали войну, одолели ворога. Чудо-то какое, Господи! Не передать словами этой душевной радости.

На безжалостной терке истирали наше национальное сознание, неистово задували даже случайные малейшие искры «мерзопакостного» русского национализма, этого горячего бессознательного охранительного чувства, поселяющегося в груди еще в младенчестве с молоком матери, с ним и выстраивается характер, поклончивый родине. Нет, оно не потухает, его не подавить никакими бедами, оно не отпускает души до преклонных лет, пока бьется горячее сердце. Но как бы становится стыдно восклицать о любви к родине, гордиться ею вслух, и тогда оно прячется в груди до времени или остывает навсегда. Но упертые потаковники дурному и временщики постоянно притравливают народ, цепляют за живое, стыдят и упрекают, не дают спокоя, впрыскивают в душу корпускулы яда и сомнения, неверия в нашу самобытность, словно бы ты чужими речами говоришь и грызешь чужую корку. Истирая самобытность, гордость за Россию, любовь к родимой земле, что начинается сразу за порогом и уходит в окоем, а оттуда в райские пажити к самому Иисусу Христу – и это все мое, просит поклона и защиты… невыразимые в словах. Оттого, что их невозможно ладно и цельно высказать, они не уменьшаются в своей необходимости и силе. Но словесная немота и излишняя деликатность выкраивали русского человека порою излишне неловким в поступках, нелепым в словах, скромным в житейских благах, над чем беззастенчивые мародеры и потешались. Душу загружала растерянность, постоянно беспокоил вопрос, а по-божески ли живешь, не забрал ли чего чужого, не вырвал ли кусок изо рта, не брякнул ли в застолье лишнего, и, оглядываясь на глум, робкий нерешительный человек постепенно теряет врожденные качества, становится покорным и жалким, потерявшим природную гордость. И прежняя уверенность в своей силе сходит на нет, и пропадает жертвенная решимость вскинуть голову за други своя, трусость окончательно покоряет, и ты кончаешься, как Христов воин.

Когда помор обреченно, с тоскою встречает невзгоды, значит, в душе его умер груманланин и он теряет желание жить; другое дело, когда человек встречает беду смиренно, как христов урок, который надо вырешить, не глядя на выпавшие на твою долю неимоверные тягости; он не скулит, не плачется понуро в жилетку, не складывает вину на плечи другого, и не только сам побарывает лихо, усевшееся на горбину, но и побуждает к этому усилию и других. В этом урок сказа Шергина «Для увеселения».

Откуда и когда явились в Поморье Личутины, теперь трудно сказать, но уже при Петре Первом один из Личутиных был ратманом Окладниковой слободы, имел лодью и коч, ходил на Грумант и Матку; Когда Ломоносов собирал поморцев в экспедицию адмирала Чичагова 1765 года, то кормщиком на бриг «Панов» был приглашен мезенец Яков Дмитриевич Личутин как особенно сведущий в морских делах, опытный зверовщик, бывалец на Груманте, Матке, Вайгаче и Шарапах (Шараповы Кошки). А в первую русскую экспедицию выбирал сам Михайло Ломоносов, расспрашивал, чтобы не ошибиться в человеке, заранее разглядеть его характер и способности, чтобы не угодить впросак в серьезном государственном замысле, ибо от кормщика зависела не только судьба всего похода, но и участь моряков; Ломоносов выбирал из лучших груманланов, приглашенных в Петербург, не только знающих Ледовитый океан, но зимовавших на островах, умеющих ладить с аборигенами и даже знающих «самояцкий язык».

В 1792 году в зимовке на Новой Земле скончались от цинги 42 мезенца, среди них четверо Окладниковых и четверо Личутиных. Тяжелые были те годы для груманланов; тогда же погиб и кормщик Михайло Личутин, его именем назвали гранитный остров возле западного берега Новой Земли, покрытый мхом, лишайником и крохотными желтыми маками. На этом острове однажды пережидал внезапную метель мой друг белорус Роман Мороз: строитель, водолаз и страстный путешественник, на крохотном самодельном паруснике ходивший не только на Матку, но и к Аляске, на Диомидовых островах поставил «оветный» православный крест, дошел до Сан-Франциско и там тоже воздвиг двухсаженный русский крест – памятник отважным русским поморам-груманланам, открывшим Америку в XVII веке.

Есть предположение историков, что два коча из девяти из отряда Дежнёва – Попова разбило в проливе Аниан (Берингов) и выкинуло (в 1648 г.) на острова к «зубатым» эскимосам ниже легендарного мыса Табин (теперь на этой гранитной скале стоит памятник моему земляку с реки Пинеги Семену Ивановичу Дежнёву). Поморы Скифского океана, – среди них были мезенцы, и пинежане, – срубили зимовье и стали жить, дожидаясь белых голубоглазых гостей. Лишь через сто лет после открытия пролива между Азией и Америкой приплыли отважные поморы, привели эскимосов под русскую корону, срубили острожек и открыли торговую факторию. Северная Америка на сто лет стала русской землею.

Мореходы Личутины происходили от родов: Лазаревичи, Тазуи, Назаровичи и Боюшковы. Лазаревичи и Назаровичи жили в Окладниковой слободе, а Тазуи и Боюшковыч – в Кузнецовой. Самоеды из Тазовской губы однажды напали на Окладникову слободу и увезли с собой ребенка: он вырос в чуме, женился на самодинке и с детьми вернулся на родину. От него, по преданию, и пошли Личутины-Тазуи. Михаил и Василий Личутины, погибшие в 1790 году на Матке, жили в Кузнецовой слободке и были из Тазуевых, к этому роду принадлежал погибший в ту же зиму 1790 года Никита Сидорович Личутин, а скончавшийся от цинги кормщик Семен Никифорович Личутин жил в Окладниковой слободе. А всего в ту зиму отдали Богу душу 42 промышленника, и рукой священника Киприянова записано: «Были погребены в 1790 году без надлежащего надгробного священнического отпевания, будучи на Новой Земле за промыслом оставшимися своими сотоварищами». Но погибшие числились в раскольниках-беспоповцах поморского согласия, в «никонову антихристову церкву» к исповеди не ходили уже многие годы, и покрученников, воздвигших помянный крест над могилою на гранитном берегу, это нисколько не удручало (острову было дано имя сорокалетнего кормщика Михайлы Личутина, только что оштрафованного архангельским архиепископом на 24 рубля; наверное, этот Михайла Личутин пользовался уважением в среде мезенских мещан не только как знаток Ледяного моря, но и как старообрядческий начетчик).

Из того похода на Матку вернулись домой 46 промышленников и рассказали о случившейся трагедии. Можно представить, какой горестный прощальный воп плачеи разлился тогда над Мезенью.

Богатую жатву собрала цинготная «старуха-маруха» со своими юными сестрами.

По преданию, на месте становища Сокольня Нова новгородец Окладников с сыновьями в устье реки Мезени зарубили в середине XVI века выселок, чтобы заняться зверобойкой. Прежде чем съехать в Заволочье, Окладников заручился от царя Ивана Грозного грамотой на владение лукоморьем. Ему давалось право «копить на великого государя слободы и с песков, и рыбных ловищ, и сокольих и кречатьих садбищ, давати с году на год государю оброки». Так на месте зимовья, где погодно жили помытчики и сокольники, ловившие птицу на Канской земле для царской охоты, появилась Окладникова слобода как начало грядущего города Мезени. Но, наверное, промышленное становье появились в устье реки гораздо раньше, еще во времена великого князя Московского Ивана Калиты, отобравшего земли Великой Перми и Печоры у Великого Новгорода. А коли дорога за Камень шла по Мезени и притоку ее Пёзе, через наволок в Усть-Цильму, где стояли кушные избы и лошади, чтобы перетаскивать из Пёзы на Цильму карбасы, легкие кочи и грузы для промыслу, если еще в те старопрежние времена кречеты и соколы от Ледовитого моря были в особой цене и шли в подарок от русского двора в Персию, Бухару, Хорезм и Египет, то уже в те годы сидели в устье реки Мезени помытчики со своими семьями и отлавливали на Канине соколов-слетышей и приваживали их к руке, чтобы в берестяных плетухах, обернутых в рогозы, доставить лошадьми по зимнему пути в столицу к московскому князю Ивану Даниловичу Калите на потешный двор…

Еремей Степанович Окладников, купец-старовер, судовладелец из Окладниковой слободы, неустанными рисковыми трудами нажил на звериных охотах приличного капиталу, в середине XVIII века имел «в услужении три семьи самоедов, 15 душ канинских и мезенских ненцев. В 1743 году Еремей Степанович снарядил свою лодью на сальный промысел на Грумант. Судно было затерто и раздавлено торосами, а спасшиеся четыре груманлана прозимовали на арктическом острове Малые Буруны (о. Эдж) шесть лет и три месяца. Их приключения, напоминающие бедствие Робинзона Крузо на необитаемом тропическом острове, получили по всей Европе широкую огласку неповторимым мужеством и силой духа русского помора (об этом позже). Чтобы закончить страничку о возникновении города Мезени, припомню, что позднее в двух верстах от Окладниковой слободы на высоком угоре возле Большого Шара, выпадающего из реки, возник выселок Кузнецова слободка. Укоренились на моховой бережине промышленники Сопочкины. Фамилия коренная, поморская, произошла от понятия «сопец» – руль судна. Сопочкины имели кочи и лодьи, ходили для звериного промыслу на Матку и Грумант. Афанасий Сопочкин, как и Михайло Личутин (оба известные полярные походники), погибли на Новой Земле в 1790 году.

Именным указом Екатерины II от 5 января 1780 года Окладникова и Кузнецова слободы слились в приполярный город Мезень и получили государственный герб: по золотому полю бежит рыжая лисица.

Сначала Сокольня, где жили помытчики, стояла верстах в пятнадцати по Мезени, называлась Лампоженская слободка, выстроилась при Иване Калите на речном заливном острове: почему ставили заимку в столь незавидном месте, нам неведомо и никогда не узнать. Только лет через двести государеву сокольню перетащили на новое место – к устью Мезени. Может, там (в Лампасне) было безопаснее вываживать соколов-слетышей, ставить на крыло, менее было у сокола возможностей при напуске на птицу, поднявшись в небесный аер, вернуться в родное гнездовье на Канин, Вайгач, на Матку. Но когда московский князь Калита, собирая казну, с молодым задором забрал под себя Печору, устье Оби, обложил данью Пермь, чтобы купцы везли в московскую казну чудское серебро и скифское золото – река Мезень и Пинега обрели особое значение для государевой казны. Две приполярные реки вдруг выпятились на всеобщее посмотрение и заставили говорить о себе в приказах Кремля как о неиссякаемых угодьях московского двора, богатство которых невозможно измерить. О великом будущем Поморского края еще мало кто задумывался, вся история Скифской Руси была в тумане, события двигались осторожно, на ощупь, но вот сел на престол первый царь Иван Васильевич Грозный и, прозорливо взглянув на Сибири, невольно понудил русских поморов зашевелиться. И с великой охотою ринулись мои предки на неведомый Восток, где, по сказкам лихих «людишек», сулился «золотой дождь» и счастливая жизнь…

«Около 1326 года новгородцы и двиняне опять ходили в Скандинавию. Они тогда уже владели морской дорогою от Скандинавии до Печоры». Видоки, новгородцы и дети архиепископа Василия в 1316 году прошли из Колы к Мурманскому Носу (Нордкапу) обогнули его, побывали в Галогаланде и были отнесены жестоким штормом к северо-западу. В 1347 году Моислав Новгородец и сын его Яков ходили на северо-восток на трех судах. «И всех их было три юмы, и одна из них погибла, а две их потом долго носило ветром и принесло к высоким горам». Так описывает то путешествие архиепископ Василий. – «И свет был в месте том самосиянен, яко не мощи человеку исповедати: и пребыша не видеша, но свет был многочасный светящийся паче солнца. Моислав и Яков трижды посылали своих спутников на высокую гору видети свет. Один из новгородцев умер. Моислав и Яков побегоша вспять, ибо им не дано было дале того видети светлости, тоя неизреченные».

Картину северного сияния можно считать древнейшим описанием этого явления.

В 1328 году новгородский наместник печорской стороны Михаил Фрязин выходил на судах в Ледовитый океан добывать моржовую кость и тюленей.

Высокие горы, упомянутые архиепископом Василием напоминают Новую Землю. «Послание Василия Новгородского» содержит достоверные сведения о приключениях новгородских мореходов, покорявших «Дышующее море» до Соколиных гор Югры. Василий Новгородский соорудил в Софийском соборе Новгорода медные вызолоченные Царские ворота и огромные паникадила, на которых были отлиты из бронзы и покрыты золотом сказочные полузвери китоврасы. Кентавр, увенчанный зубчатой короной, украшал медные зеркала (медали), что были обнаружены в Поморье в разных местах. Этих китоврасов лепила из глины каргопольская игрушечница Ульяна Бабкина: зеркало с китоврасом обнаружили на Таймыре в поклаже безымянных поморцев, потерпевших аварию в начале XVII века. Знак китовраса сопровождал древнерусских мореходцев. Как мне помнится, мифического полузверя китовраса вышивали мезенские женщины на полотенцах и подзорах, вывязывали на рукавицах и шерстяных носках.

Письменные упоминания Ледовитого моря начинаются с начала второго тысячелетия, а куда же деть первое тысячелетие, когда апостол Андрей Первозванный пришел крестить Русь еще при жизни Иисуса Христа и по возвращении на родину, совершив путешествие вокруг Европы, был распят на косом кресте. Об этом летописцы отчего-то умалчивают, не вспоминает ни церковь, ни русская история о великом подвиге апостола, открывшем монастырь на Вааламе и крестившего население Киева, Полоцка, Словенска, народы по Дону и Днепру. Андрея Первозванного высоко чтил великий царь и первый император Иоанн Васильевич Грозный, которого чужебесные поклонники Петра I сронили и стоптали в беспамятство.

Иван Калита начал движение на Восток, присоединив Пермь, Чердынь и низовья Оби, где затаилась легендарная Золотая старуха с ребенком на руках, роженица мирового народа и мать человечества. Похитить Золотую бабу пытались норвеги, шведы и южные варяги, почитатели бога Сварога, но Святую мамку надежно пасли волхвы и прятали в затаенных зачурованных местах. И до сих дней нет вести, сыскали ли ее воинственные норманны, чтобы переплавить на золото.

Дорога на Печору была известна издревле русским промышленникам: по рекам Мезени и Пёзе, мимо Варшинских озер к верховьям Цильмы, где на волоках в дымной кушной изобке кучились «пёсськие гулящие» парни, чтобы летом таскать клади на горбине и кормить-поить сменных лошадей, заготовлять сено, мох-ягель и веточный корм для скотины, ловить рыбу и бить зверя для своего харча: а зимою на тех конях-мезенках и на оленях тащили по волоку малые речные кочи, шитики, карбасы и лодки-однодеревки, меновой товар для ярмарок, оружие и промысловый снаряд. Переваливались на Цильму, весною спускались в Устье к Пустозерску и на Ямал, где самоядь и угры, выдавленные алтайскими скифами от родовых мест из Саян к устью Оби, привыкали к новой жизни – пасти оленей, охотиться в таежных лесах и бить зверя, – и вдруг были обложены ясаком, по пять соболей на самодина: другие же охочие государевы людишки и двинские купцы поднимались вверх по Печоре до порожистой Усы, оттуда пытаясь дойти до Ледовитого моря, по ней пехались на шестах через Каменный пояс до Ямала, где в потаенной скрытне пряталась Золотая старуха, великая мать всех матерей мира.

Иван Калита не забывал о Ледовитом море и Скифском Севере, где, по словам арабских путешественников, живут красивые белокурые голубоглазые мужики и жёнки: ведь с тех мест везли на Москву соболей, моржовую кость, белых медведей и песцов. Калита посылал указ в Холмогоры двинскому посаднику, чтобы тот не препятствовал печорскому наместнику в зверобойных путях промышлять соболей, куницу, песца и боровую птицу. По указу 1363 года можно узнать, что «Се аз Князь Великий Дмитрий Донской пожаловал есмь Андрея Фрязина Печорою, как было за его дядей Матфеем за Фрязиным».

Лампоженская слободка сокольников тогда уже стояла. Грамоту приводит в своей книге исторических находок «Земной круг» замечательный поэт, писатель, этнограф и путешественник Сергей Марков. Познакомился я с Марковым, когда учился в Москве на высших литературных курсах.

О писателе Маркове, удивительном русском этнографе, в те поры я даже не слыхал и ничего не читал у него. И как-то не «запнулся» об удивительного скромного русского географа, прошел мимо (значит, был еще не готов к литературе). А когда взялся за его труды, Марков вдруг умер, однако оставив в моей памяти, в истории Отечества и Мезени незамирающий след.

Так вот, грамоту эту Дмитрий Донской посылал печорянам, а значит и мезенским помытчикам, что ловили сетями соколов и кречетов в «стране Мрака» на гранитных склонах Каменного Пояса, Ямала, Колгуева, Вайгача, Канина, Матки… Велел им слушаться во всем Андрея Фрязина.

Весной 1496 года (при Иване III) бояре Иван и Петр Ушатые обошли Мурманский Нос и высадились с войском на скалистых берегах угрюмых фиордов, невдали от Ботнического залива. Стрельцов не остановил гибельный сулой у Святого носа, где сталкиваются разбойные встречные воды: этот дьявольский котел заманил и потопил в водовороте изрядно поморских кочей, идущих на моржовый промысел к берегам Груманта. Этим походом русских войск были возвращены земли между Торнео и Скифским морем. Венецианский посол Пьетро Пускуалито сообщал из Лиссабона, что мореходы Кортириала привезли с собой обитателей новой страны, похожих на цыган, смуглых, кротких и боязливых людей с раскрашенными лицами, их нагота была едва прикрыта звериными шкурами. Эти люди жили в стране лососевых рек и корабельных лесов. Пьетро полагал, что обитатели новой земли будут неутомимыми работниками и превосходными рабами. Во вновь найденной стране водятся большие олени с длинной шерстью и соболи. Там летают стаями (как воробьи) прекрасные соколы… Видимо кто-то из европейцев наслушался «сказок» мореходцев, проникших в устье Оби, где затеивался Мангазейский острожек, а Симеон Курбский на Печоре основал в те же годы Пустозерскую таможню…

Иван Третий укреплял рубежи Московии. В том же 1499 году или около того новгородский купец Окладников с сыновьями зарубили в устье Мезени рядом с Сокольней Новой первую избу будущей слободки. Иван III выстраивал пограничные рубежи, открывал ворота внуку своему Ивану IV Грозному, чтобы тот подклонил под Москву всю бескрайнюю Сибирю. Что первый русский царь Иван Васильевич и сделал, когда послал на восток описывать границы русского государства…

Заложив Пустозерский острожек, обнеся его листвяным чесноком, Семен Курбский, не дожидаясь большой вешней воды, отправился на Обь прямиком, через Уральский Камень, где до князя не хаживал никто. Покрытые вечным льдом вершины Урала Сабля и Тельнос были неприступны. Боярин трижды поднимался на Саблю и безуспешно спускался с полпути к подножью. Смирив гордыню, Курбский отказался от невыполнимого намерения и с огромным войском в пять тысяч мушкетов, с обозом в тысячу лошадей, измотавшись в походе, все-таки пробился через заснеженное ущелье на Сосьву и занял городок Ляпин. Сюда со своими отрядами, прослышав об успехах московского воеводы, пришли югорские князи и приняли московское подданство. В Ляпине рать Курбского встала на лыжи. Пошла вглубь Югории и заняла тридцать укрепленных засек. В Ляпине к рати Курбского примкнули и отряды Петра Ушатого….

Мне трудно представить, какая была Окладникова слобода в шестнадцатом веке. Я помню Большую слободу (так мы звали родной город Мезень в начале 1950-х годов). Была Большая слобода и Малая (Кузнецова), между ними лежал большой прогал мшистой ляговины, в низине было местное кладбище, потаенное, ничем не выдающееся. Зимой Мезень заваливало снегом, не успевали огребаться возле дома, как снова заметало по застрехи; через улицы натоптаны глубокие бродные тропы по самые рассохи. Помнится осиянный день, глубокое с сединою небо щемит глаза, мороз склеивает заиндевелые ресницы, губы, треплет за уши и нос, снег скрипит под катанцами, когда спешишь по мосткам в классы или продлавку за харчом, и столько крахмальной белизны вокруг, столько ядреного шипучего воздуха, которого нельзя глотнуть в полную грудь, потому едва прихватываешь через норки носа, принакрытый скукоженной от дыхания варежкой. Избы сутулятся заметенные снегом под самые дымницы, окна заиндевели, поземка струит по дороге, бьет под коленки, сыплет на шапку вороха с дерев и огрузнувших крыш… Нынче такого ядреного мороза с ветром-хиусом и столь пылкого, обильного снегопада, пожалуй, и не посылают небеса много лет, и не случается, наверное, такой завирухи, несущейся по поскотине прямо в лицо, готовой опрокинуть тебя навзничь, сбить с лыж, когда, подавшись грудью вперед, едва пробиваешь замятель, увертывая глаза…

…Нынче я городской сиделец, и житейские заботы по очистке двора уже не по мне, года к земле клонят. Это уже теплое воспоминание о зиме детской поры, от которого сладит на сердце, и муторная надоедная война со снегом забыта в подробностях, или вспыхивает иногда в памяти, как цветная почтовая открытка из детских лет, когда каждая телесная жилка на вырост, так и просится на схватку, и заряды, эти всплески метели в лицо лишь вызывают восторг и беспричинный смех: хочется орать в полную силу, срывая с губ зальделую варегу…

Разве думалось тогда, а каково мезенцу-походнику в такие минуты в тайге на охоте, на дальних островах Груманта в зимовейке, на стану, в разволочной избе, в кипящем море, если застанет случай на твою беду среди напирающих льдов, готовых раздавить твою хлипкую беззащитную скорлупку. Подобные картины пока не приходят ребенку в ум, хотя и суровый мезенец-промышленник в детстве, конечно же тоже испытывал в метель подобное беспричинное счастие, если был уверен, что не затеряешься в пурге, и дом за спиною, почти рядом, в часе ходьбы…

А весной и осенью Большую слободу заливало грязью. Сразу за окнами бабушкиной половины избы начиналась Малоземельская тундра, куда я с малых лет бегал за ягодами, а напротив нашей комнатенки за мутными стеклами маячила проезжая дорога (Первомайский проспект) по которой мохнатые лошади-мезенки тянули телеги с кладью в «верховьские» деревни, и ободья колес, проваливаясь по ступицы, с натугою месили жидкий суглинок. Мужичонко в лысой шапенке и потертой на локтях фуфайке, или в тулупе, потягивая махорную сосулю, сутулился на передней грядке, свесив ноги в кожаных котах и задумчиво уставясь в никуда, наверное, в этом великом спокойствии не замечал захвостанные грязью лошадиные стегна и круп и редко, покорно вздрагивающий обрезанный ребятнею гнедой хвост (конский волос шел на силья для пулонцев и на куроптя).

Темные понурые избы, потерявшие зимнюю снежную украсу, грустно сутулились по сторонам проспекта, уже не дожидаясь никаких перемен. Они не торопили время, как-то сразу остарясь, словно были рублены во времена царя Гороха, хотя были довольно молоды летами, но вот эта улица в дорожном жирном плывуне невольно подкидывала им возраста. Хозяева большинства домов остались в окопах, а вдовы бедовали, уповая лишь на будущие перемены, когда оперятся их Пашки и Малашки… Мутная бухтарма в небесах, сизая наволочь по-за лесами, дождь-ситничек уж который день кропит и лишь усугубляет всеобщую картину мирового уныния, той тоски от бессмысленности затрапезной жизни, от чего не спрятаться, но которая подвигает энергичного человека к жертвенным поступкам. И даже не верится, что у Окладниковой слободы было великое прошлое, и оно, братцы мои, не сотрется за временем, не потухнет, как отражение пламени, но будет всегда с деятельным человеком, как живой пример, останется на веки вечные, пока жива Русь. Только бы не забывать их благородные поступки, не превращаться в «Иванов, не помнящих родства».

…Перебираясь на другую сторону сосед, деловито примеряясь, поджидал, когда проползет телега, и кидал в плывун доску и, напряженно ступая, пересекал дорогу, чтобы не опачкать блескучие галоши и, поправив шляпу, отряхнувшись, будто зная, что за ним следят, шел на службу по Чупровской улице на Советский проспект. Эти сцены я видел каждый день в разных концах слободы, картины были будничны, ничем не удивляли и не убивали красоты родной Мезени. Большая слобода была единственной на весь белый свет, и краше, милее ее не сыскать. До окончания школы я нигде не бывал. («А чего не знаешь, о том не мечтаешь, о том не жалеешь». Таково неизменное свойство души.)

«Не верьте внешнему, – говорю я себе, уповая на силу духа и воли. – Ибо внешнее лживо, непременно выдаст внутреннее предательство».

Замечательный писатель-этнограф Сергей Васильевич Максимов оставил свои впечатления о Мезени в книге «Год на севере» в красках самых черных. На первых же страницах книги, наверное, не ознакомившись с великим прошлым Окладниковой слободы, Сергей Максимов пишет: «Беглыми из Сибири и острогов преступниками и московскими раскольниками населились ближайшие к Мезени леса и селения».

Уже эти утверждения, не имеющие под собой ни капли правды, разочаровали меня в Максимове, которого я любил как редкого в России писателя. Да тот ли это литератор, что по крупицам собирал факты из простонародной жизни и тем самым невольно удивлял нас, несведующих в глубинах собственной истории? Если столько придумки в первых абзацах, то сколько чуждого, поверхностного и вовсе чудного обнаружится в его сказках о народе, которые он выдавал за подробности из русского быта.

Беглецов и преступников в наших лесах не бывало, ибо им не ужиться в студеных затишках, никак не прокоротать зиму без помощи, а северные крестьяне не терпели воров, нечистых на руку беглецов и разбойников с большой дороги, не поваживали и воров, а сразу тащили в мирскую избу на правеж. Да, они могли подать милостыньку каторжанину, которого вели в Сибири за караулом, пожалеть несчастного, закованного в железа, но если встречался на Северах или в Сибири беглый, бесконвойный, бежавший на волю, сострадательный мужик сразу отдавал его под начало полиции, чтобы не дурил на свободе и не натворил греха. Таково было правило деревенского мира в Поморье… Никто на Мезени не воровал, не грешил легкой наживою, замков мы не знали, еще на моей памяти дверь не запирали, а ставили к ободверине батожок. Если палка у ободверины, значит, хозяйка в соседях, можете заходить в избу и располагаться; если ключка подпиральная сунута в дверную дужку, значит, хозяйка уехала в другую деревню и скоро ждать ее не стоит. Максимов, видимо, эту подробность не знал.

Далее Сергей Васильевич пишет нечто подобающее для исправника, которому приказали искать преступников, а они вот тут, на меже за слободою: «Преступниками московскими и другими раскольниками населились ближайшие к Мезени леса и селения…»

Да, Беломорье издревле было гнездовьем и оплотом беспоповцев поморского согласия истинной Христовой веры, где учителем был мученик протопоп Аввакум. Да, были века гонений, когда государевы власти, отступившие от истинной церкви, раскололи ее, предали гонениям и костру. Тысячи добрых христиан, верных ревнителей Христа, были вкинуты в огонь императором Петром I и немкою императрицею Екатериной II. Только в Палеострове сожглись добровольно 3500 мучеников. В ответ на сопротивление власти обложили крестьян двойной и тройной невыносимой налогою, притесняли на каждом шагу. Поморцы объявили императора Петра «антихристом Первым» и оказались правы. Лишь в конце девятнадцатого века как-то криво, сумрачно и неискренне церковные власти попросили у староверов прощения за века гонений. Они, конечно же, понимали, что неправы, вздев на грудь крестьянина ярмо чужой веры, что жуткая печать раскола отныне лежит на их совести: это Никонова церковь повинна в многочисленных русских гарях, когда, не в силах отказаться от правоверия, истинные христиане пошли в костер, на великие добровольные муки, этим трагическим актом доказывая силу поморского духа и искренность настоящей русской веры. Это был воистину высокий национальный подвиг во имя русского Христа, с визгом осмеянный прислугою двора и чиновниками от церкви. Но этот подвиг добровольной жертвы повторили русичи в мировой схватке с сатаною в 1941-м, когда бросались с гранатою под танк, закрывали телом амбразуру, направляли самолет на вражеский эшелон, таранили истребитель противника. Еще в XVI веке поморские староверы почуяли гибельную сладость «ереси ветхозаветников», что в XV веке захватила фарисейскими речами княжеский великий стол, и новые еретики так плотно окопались под сенью престола, что и через пятьсот лет после смерти Ивана Васильевича Грозного не сыскалось в Москве той силы, чтобы совладать с сатанинской гидрою, прогнать вон в Боровицкие ворота…

Мне вдруг показалось, что Максимов написал о Мезени как-то зло, без капли жалости, как бы затворив для нее свою грудь: подобного от него я раньше не замечал. И вот, перечитывая, получил ожог души: «Все бедное событиями прошедшее города Мезени, который мрачно глядит теперь своими полуразрушенными домами, своими полусгнившими, непочиненными церквями. Ряды домов, брошенных без всякой симметрии и порядка, наводят тоску. Все почти дома пошатнулись на сторону и в некоторых местах даже надломились посередине и покосились в противоположные стороны. Съезды, выходящие по обыкновению всех русских деревень на улицу, здесь обломились и погнили: ворота, которые давно когда-то выпускали на эти съезды бойкую лошаденку когда-то на улицу из породы мезенок, как-то глупо, бесцельно торчат высоко под крышей и наглухо заколочены. Навесы над длинными задворьями обломились и самые стены этих дворов рухнули, сгнили, а может быть, и истреблены в топливе. Мостки возле домов также погнили и, непоправленные, провалились… Банями глядят дома бедняков, остатками Мамаева разгрома-дома более достаточных; но три кабака новеньких: но казначейство непременно каменное… По улицам бродят с саночками самоедки, с детьми в рваных малицах¸ вышедшие от крайней бедности на «едому». Из туземцев не видать ни души: может быть, холод, закрутивший 28 градусов, тому причиной…» (С.В. Максимов, 1856 год).

Более беспощадно и мстительно невозможно написать о Мезени, моей родине, оставившей по себе в истории России жертвенные страницы о созидании страны, их невозможно засыпать пеплом умолчания и небрежения, ведь это и мои дальние предки-груманлане увеличили почти в пять раз русские земли, наполнили казну, не получив за тяжкие труды ни капли благодарности, хотя и их непосильными трудами живет нынешнее Отечество. Оттого так скверно, безрадостно и выглядит полузабытая Мезень, описанная Максимовым в холодном пренебрежительном тоне: потратив на устроение двух столиц все силы, будто была стожильная, былую молодость и реки крови, заселяя Сибири поморским народом, покидая родимые края, быть может, навсегда (так позднее и случилось), нынче ждет протянутую руку помощи, ответной благодарности за содеянные труды, жальливого чувства сострадания и государева внимания. Использовали Окладникову слободу и выбросили на свалку истории, как пропащую ветошь.

И Максимов оскорбительно тычет пальцем в сторону мезенцев, обвиняет в лености, косности и непроходимой тупости: это, видимо, месть столичных властей поморским староверам за их стойкую верность истинному православию, за протопопа Аввакума, за очистительные костры, полыхавшие от реки Пезы и Выга, до Тобольска и Томска. И тут от легкости чувства, от небрежности к хранителям исконной русской натуры, к наследникам скифов, когда-то пришедших из Палестины к Ледовитому морю, в Гиперборею – и вдруг возникли эти легкомысленные строки о Мезени… от столь почтенного писателя, которым мы зачитывались. Что с ним случилось, какая муха укусила, когда выносил на бумагу стариковскую блажь:

«Нашему народу, – продолжал старик (Гаврило Васильевич долго живал в Архангельске на купеческих конторах), – плеть надо хорошую, чтобы горохом вскакивал. Наш народ – лентяй, такой лентяй, что вот если заработал на год одним промыслом, за другим не потянет руки и с места не подымется. А вот встанет на перепутье-то и начнет гоготать: ведь это дело легче, спорное это дело, особенно с голодухи! И добро бы ребята малые, али молодые, а то ведь у иного борода с лопату и вся седая – и он туда же. Вот и вспомнишь пословицу: борода-то, мол, выросла, а ума с накопыльник не вынесла» (с голодухи-то слезы роняют, а не гогочут на росстани. – В.Л.)…

Тут Сергей Васильевич выражал общее либеральное мнение тех лет, когда после реформы Александра II городские интеллигенты двинулись в деревни исправлять «освобожденного» от земли крестьянина, учить уму-разуму и хорошему поведению, но, увы, скоро разочаровались в мужике, в котором и для себя мечтали открыть нравственные вековые законы от Христа. Судя по стилистике этнографического очерка, это не поморы ведут умные речи, а Сергей Максимов вкладывает свои мысли в голову мужика, чтобы читатели подивились уму старика, которого писатель отыскал на берегу Белого моря. Но Запад уже глубоко и навязчиво вошел в саму плоть и стал иначить душу той благополучной жизнью, что вдруг, как манна с неба, посыпалась на протестантов: да никакой манны не просыпалось с неба, это вооруженные жестокие соседи, ворвались в чужой дом, и пользуясь силою, ограбили его, пролили реки крови и ныне не вспоминают о бедах Ближнего Востока, Китая, Индии, Африки и Америки. Не осталось ни одной «жаркой шафрановой земли», которую бы они не ободрали как липку, не наскребли в бездонную свою «пасть» золотых яичек, кинув народы в бездну крайней нищеты. И русским «западникам», этой прорве ненасытной саранчи, отравленной либеральными баснями, вдруг повиделось, что их будущая вольная жизнь в Европах досталась им от Бога: дескать, сам Христос им особенно мирволит, ибо жители атлантических берегов бесконечно умны и поставлены Господом владеть райскими палестинами, а поверив в сон золотой, крепко ульнули в тенетах зависти, ловко выставленных дьяволом.

Опасно безоглядно отдаваться чужому, презирая свое, пусть и лапотное, кушное, бедное и невидное: возникает болезнь «чужебесия», и неожиданная злая напасть вдруг проникает в каждую волоть болезного и обрушивает его национальное здоровье, незаметно подтачивает душу и завладевает ею, как главной крепью человека. Ведь человек – это душа, завернутая в кожу; порою он долго упирается, не сознавая, что угодил на галеры сатаны и быть ему рабом до скончания века; он еще не догадывается, что глубоко заразился и вовсе пропал; что больше мертв, чем жив.

Дьявол силен в деталях. И когда, делая вроде бы важное дело, вдруг начинаешь хулить безотчетно свой народ, дескать, он и дурен, и ленив, и нет гаже его никого на всем белом свете, забывая его судьбу, значит, в эту минуту вы уже играете на волынке сатаны, дуете в его дуду, уже подневольны бесу, наивно подмигивая ему.

Сергей Максимов обозвал Мезень «Мерзенью, самым отвратительным городом России». Может быть, это прозвище – мелочь? Дурная мысль вскочила, не спросясь, в башку и на минуту овладела ею? И Максимов безотчетно посмеялся над русским городом, ничего не обещая ему. Вот здесь-то и дает себя знать «чужебес»-потаковщик. И надо было преподать ему доброй науки. Но в книге «Год на Севере» оказалось столько всего нового, неожиданного, с такой занимательной стороны приоткрыл писатель далекий северный мир для горожан, что эти слова «о русской лени» как-то не задели, обошли читателя стороною. Привыкли, значит, самих себя покорно охаживать плетью… И ведь никто не задался мыслью, что ленивый-то мужичонко и с неделю бы не прожил в суровом Беломорье: околел бы на печи иль удавился. На Русском Севере могут жить только зараженные на работу люди, исполняющие монастырское правило: «Человек рождается для работы. Трудись – и твоя жизнь протечет незаметно».

Но вот что писал через семьдесят лет об Окладниковой слободе истинно русский человек, этнограф, писатель и поэт Сергей Марков, будучи в сталинской ссылке. Время, не самое подходящее для лирики.

Сергей Марков в 1932 году по надуманному делу «Сибирской бригады» был сослан в Архангельск, а оттуда в Мезень. Срок отбывал в 1932–1936 годы.

Из автобиографии Маркова: «На работу меня в Мезени пристроил Коршунов, мой земляк-костромич – маслодел и сыровар. Повстречались с ним в плавании на “Канине”, и Коршунов завлек-таки меня в свой Маслопром. Надо было высчитывать проценты жирности, а я с математикой со школьных лет не ладил и больше двух недель там не продержался. Пошел в местную газету “Маяк коммунизма”, стал писать заметки по разным поводам местной жизни… Если бы я не жил и не дышал чудесным Севером, я бы не создал роман “Юконский ворон”, “Вечные следы”, “Земной круг”, книгу о Дежнёве и многие стихи». Как восхитительная Россия у ссыльного Сергея Маркова, жившего в Мезени, как все поморцы, отличается от ироничного взгляда Максимова на жителей приполярной Мезени и ее незавидную судьбу. У Маркова осталось очарование на всю жизнь. Мезень стала для него благословенным духовным причалом:

У Максимова – к простецу-человеку неприязнь и раздражение. И ведь оба художники. Только Марков глядел в глубину души, всматривался в историю, видя там чудесные романтические черты, а Максимов скользил внешним взглядом созерцателя, принимая, отыскивая какие-то своеобразные оттенки северного быта, отличные от центральной России, но увидел лишь всеобщий разор и убогость.

Вот первые впечатления Максимова о Мезени:

«…Тоскливее ее я не встречал во всех своих шестилетних долгих и дальних странствиях по Великороссии. Жалка своим видом давно покинутая Онега, но Мезень несравненно жалче и печальнее… В Мезени танцев нет: карты поглотили там все свободное от службы время. Женское население из чиновного класса так же застенчиво, так же дико смотрит и боязливо, неохотно говорит со всяким новым лицом… Женщины этих мест отличаются от двинянок неуклюжестью. Она выражается в толстых, как обрубки деревьев, нижних конечностях, в большой ступне, в неуклюжем, опухшем малокровном теле… Все это уродство (уверяют) зависит от болезненного чрезмерного развития брюшного чрева…»

Откуда Максимов с первого дня смог выглядеть ноги мезенских баб, если в середине XIX века на севере женщины были стыдливы, богомольны, не позволяли себе на людях особой вольности, в будние дни носили для тепла 6–8 юбок, поверх длинный косоклинный староверческий сарафан (особенно зимой), меховую телогрею, или шугай, катанки, шубу или малицу с маличной ситцевой рубахой, чтобы не замерзнуть на пылком морозе, так что трудно понять метафору Сергея Максимова, сравнившего ноги мезенской девицы (хвленки, княгинюшки, государыни, боярыни, лапушки, песельницы, подружки, невестушки, беспечальницы, голубеюшки, косатой голубушки, девоньки, красавушки – так окликали, величали на поморском берегу девушек на выданье) с обрубками деревьев. Действительно, вздев столько одежд, чтобы не заморозить себя, они выглядели на улице несколько кургузо, только для наезжего, постороннего человека из столицы показались бы они смешными, но иначе ведь на северах не спастись от стужи, там не до красоты-басы; для мезенских это было в обычай и не выглядело нелепым.

Именно северные женщины-поморки славились своей красотою, силой духа и независимостью.

Я не хулю Максимова, он был замечательным писателем, при советской власти почти позабытым, хотя и занимался простонародьем, характером и бытом русского человека, и когда при Советах мужик якобы взял власть, именно Сергей Васильевич и был выкинут из литературного оборота, и прошли долгие годы, пока редкий по таланту писатель вернулся в умы и занял подобающее место в литературе. Максимов был чиновником-либералом по особым поручениям, как бы миссионером, открывающим властям полузакрытые слои населения, населяющие империю. Вдруг обнаружилось, что Кремль и Синод худенько знают своих подданных, и потому можно ожидать от них всякой «пилюли». Да, московские власти подозревали «тайный кукиш», но прозевали народную выходку как плату за долгие годы нравственного насилия. Революция 1917 года не была неожиданностью, она варилась и приготовилась и искипела прямо на глазах у властей… Дальше рассуждать на эту тему нет смысла, ибо свершившаяся история, увы, ничему не научила…

Интересуясь народом, Максимов оставался барином, да и вел себя как барин и превосходства перед чернью не скрывал. И мужики это понимали и порою давали знать, что видят в путешественнике не пару себе и всегда готовы оказать ему почтение и поклониться в пояс, не теряя при этом поморской горделивости, и не скрывали, что барин занят шутейным делом, но коли за него дают подорожные, лошадей, карбас с гребцами, да еще при этом платят хорошие деньги, значит, человек при почете и нужном наверху деле. Максимов брезговал мужицкой едою, воротил нос от рыбы с кислым душком, от их рыбацких сапогов, смазанных ворванью, от плисовой рубахи, обтерханной в морских ездах, от их заросших волоснею морщиноватых заветренных скоро стареющих лиц. Но он их слушал со вниманием и тут же записывал, чтобы не упустить подробностей, удивлялся неожиданным метафорам, меткости и красоте языка, и, видя неподдельный интерес к их жизни, поморы вдруг распахивали душу, разговаривали с Максимовым независимо, но охотно, и многое доверяли ему. Поморы понимали, что с ними беседует человек другого склада, и видя, как он брезгует крестьянской едою, однако из учтивости все равно приглашали к трапезе, на уху из соленой трески и к той же жареной треске с кислым печорским душком, так любимой и ныне на Мезени.

Еще в моей молодости мурманскую треску ела вся страна, это была самая дешевая рыба, и казалась она безвыводной¸ что будет всегда, – и вот наша родная дешевая еда стала в редкость, вздорожала в 1990-е годы в десятки раз, ибо барышники, почуяв выгоду, повезли треску к чужому столу, на Запад и Восток, а в родной стороне оказалась, родимая, за редкость….

Сергей Марков, прибыв в ссылку, очаровался Поморьем и сразу уловил историческую величину Окладниковой слободы, ее значение в судьбе России и в первые же дни по приезде, в тридцать втором году, написал вдохновенно:

Маркова из мезенской ссылки «достал» Максим Горький. Молодого литератора перевели в Архангельск, и с той поры он «угорел» Севером.

Борис Викторович Шергин, создав книгу «Океан-море русское», стал душеприказчиком груманланов.

Сергей Марков написал «Юконский ворон» и «Земной круг» – это замечательные плоды его героической жизни. Посвятив поморам-груманланам бóльшую часть своей жизни, Марков невольно стал летописцем Ледовитого моря. Его «Земной круг» объял большую часть мира, сковал нерасторжимою цепью далекие земли и племена: читая столь многосложную книгу, только диву даешься, откуда у Сергея Маркова взялось столько сил вызволить из плена архивных завалов давно позабытых морских скитальцев, оживить их и отправить в новое плавание по нашей жизни…

У русского народа, как и у всякого кочующего племени, творящего свои земные круги, очень долгая, сложная, захватывающая судьба, увы, до сей поры спрятанная умышленниками за семью печатями.

Смею предположить, что до Рождества Христова русским скифам-пеласгам принадлежали три моря и океан; о том говорят мировые географические карты: Русское море (ныне Черное), Сварожское, оно же Варяжское море (ныне Балтийское), Скифское море (ныне Северное) и Скифский океан (ныне Ледовитый).

Волею судеб русские – древнейшие мореплаватели. Нам неведомо, какие корабли строили русские скифы-пеласги, когда плавали по теплым морям, Атлантике и Индийскому океану, но суда, конечно же, соответствовали манере и уровню судостроения раннего Средневековья. А когда русские скифы потеряли южные моря и Балтику, Европа и Ближний Восток заперли наш народ на Русской равнине и в Гиперборее, вдоль скалистого камня, рассекающего Европу и Азию. На Скифском океане (Ледовитом море) прежние корабли оказались не нужны. Для плотных льдов и торосов пришлось создавать новый флот, в чем русские и преуспели, хотя для этой науки, наверное, потребовались сотни лет. Появились кочи, лодьи, шняки, раньшины, карбаса, приспособленные ходить в мелких губах и устьях порожистых рек, по изменчивым коварным руслам, среди корг и камешника: любопытные, схватчивые умом, не боящиеся смерти поморы стали писать свои лоции, создавать науку мореплавания в Ледовитом океане, и когда Европа обзарилась Китаем и Индией, то сразу угодила впросак. Теплое море, куда для легкой наживы и новых рабов так стремились бритты, и даны, и свеи, попасть через Ледяное море оказалось для них сказочным миражом и легендой. Весь британский и шведский опыт мореплавания на югах не годился на русских Северах, этой задачи не сразу понял и сам великий Михайло Ломоносов, хотя был родом с Подвинья и плавал с отцом к Новой Земле. Но два года жизни в Европе оглушили новизною русского молодца, а красота бригов и корветов скружила голову, и по приезде на Русь Ломоносов даже попенял русским, что они замшели головою и занедужели душою, не умеют строить кораблей по европейским лекалам и плавать, как они. Но лет через пять Ломоносов вернулся в русский ум и повинился пред груманланами в своих сомнениях и стал нахваливать поморов за мужество и науку хождения во льдах.

А Европе пришлось, кроме бригов и корветов, строить пузатые кургузые русские лодьи и кочи с экипажем в 15–20 матросов, чтобы завладеть Ледовитым морем, отнять его у России. Однако сотни лет шведы и британцы дальше Вайгача и Матки протиснуться на Восток так и не смогли, застряли на Шараповых Кошках: пришлось заимствовать русский опыт плавания по Скифскому океану. Когда Баренц подошел к Матке, пытаясь обогнуть ее, на мысе Желания уже больше ста лет мокли под дождями русские промысловые избы и поклонные православные кресты. Вот и на Груманте «норвеги» появились лет через двести после мезенских и кольских мужиков, хотя, казалось бы, земли скандинавов совсем рядом со Шпицбергеном.

Культура строительства северных судов возникла не в один день, хотя, казалось бы, совсем рядом в Европе давно клепают всякого рода каравеллы, столь изящные, что обзавидуешься: на это и повелся наш гений Михайло Ломоносов, пару лет поживший в Германии: вернувшись домой, поначалу нос задрал, давай хулить поморские суда, земляков, вредные их привычки, отсталость в покорении морей, казалось, совсем забыл отцовы науки, когда глазами прильнул к внешнему, привез из Германии жёнку, острогался, приочерствел сердцем и давай поругивать поморца: дескать, и растяпа-то он, лапотник, даже сапогов толковых не может сшить, бродит в бахилах по рассохе, вот и не хватает ума, чтобы изладить на архангельских верфях корабль по европейским лекалам. Но, когда собирал первую русскую экспедицию адмирала Чичагова, Ломоносов подбирал кормщиков на Мезени и Пинеге как лучших знатоков Ледовитого океана, у иных старых годами поморов брал сведения, просил совета.

Мореходец Дмитрий Откупщиков поведал о себе: «От рождения ему 80 лет, ходил за звериными промыслами шестьдесят лет, сам за старостию уже три года не промышляет, а промысел имел больше около Новой Земли по западной стороне, Югорском Шаре, а также на острову Вайгаче и в Шарапах, до которых от острова Вайгача с добрым ветром идти надобно сутки на ост, а сколько числом миль или верст подлинно, сказать не может, где сутки ходу, думаю верст 250 будет и больше. А за теми звериными промыслами ходил на шитых кочах длиною девять сажен, шириною три сажени, глубиною в полном грузу полтретья аршина. А для осмотру берега, где имеются неизвестные и опасные места, до реки Оби безопаснее быть шитым кочам, токмо вверху дек укрепить, как у регулярных морских судов, когда от северных ветров наносит льды и суда затирает… вышел на лед, и стегами судно вынимают на лед, а морским регулярным судам помочи учинить не можно…»

Никита Шестаков (из Архангельска) объявил о необходимости взять для провизии морошки, чесноку, уксусу, луку вареного и несколько умеющих самоедскому языку (толмачей).

Но корабельная наука возникла из глубинного, тысячелетнего знания нравов Ледовитого моря, требовалось возлюбить его, встать вровень, глаза в глаза, не отводя взгляда, прикипеть сердцем, подружиться с ним, досконально познать, прощать обиды и несносимые горя, когда море забирает немилостиво к себе, не злобиться на кормильца, дающего хлеб насущный, нет. Русский скиф приник к морю «не с бухты-барахты», дескать, сел за весла и греби, куда глаза видят, вода подскажет и притащит…

Сколько было положено трудов многих поколений, чтобы из однодеревки-душегубки создать красавицу лодью, способную с честью выходить из морских передряг! На осиновке из речного устья не сразу рискнули выскочить, железные ворота захлопнутся и потопят. А когда сшили коч можжевеловыми корнями да поставили ровдужный парус (из оленьей кожи), тут и смелость пришла, и рискнули посмотреть в морскую голомень, где пылит волна… и снова минули века, пока-то русский азартный мужик, насмелясь, оторвался от пуповины, от родного угора, где на вечные времена оставлял жёнку с детишками, – вот тогда-то и родились бабьи плачи, вопы, горючие сердечные молитвы, обращенные к богу Сварогу еще в дохристовы времена. А когда совсем обрадел помор и притащил с Груманта первую богатую наживу: моржовое сало, «рыбий зуб», шкуры белых медведей, песцовые меха и гагачий пух, тогда и родился в поморе бесстрашный груманланин, задружившийся с Белым морем, и сотни кочей, лодий, карбасов, лодок припустил к себе Скифский океан; и лишь тогда, гонимые алтайскими кочевниками, из Саян пришли по Оби угро-финны и, укоренившись в пермских диких лесах, на Вятке, в устье Оби и в тундрах у Ледовитого океана, стали столетиями вживаться в новый быт – пасти оленей, охотиться в тайге и ловить в море рыбу, чего прежде не умели. Они – самодины, ханты, манси, селькупы, печора, угры, весь, мотора, мегора – долго привыкали к суровой земле, где полгода зима и мало солнца, но много снега, ветра и воды, мириады гнуса облепляют человека живым гнусящим покровом, и некуда от комаров деться.

…Но в летописи не попадают эти подробности народной жизни, монахи в монастырской тишине, в глухой келеице, при свете душной сальницы исполняют послушание, заносят в рукописные книги случайные вести от бродячих калик перехожих, всякие слухи от торговцев, боярские события, сказки, легенды, отражения междоусобных распрей и смертоубийств, кончины великих князей, выдержки из редких мирских книг и священных писаний, но чернецам неведомо, как живут поморы, откуда в монастырском светильнике взялся столь вонючий жир, густо пахнущий рыбою, «хоть святых вон выноси», где и как его добыли, с каких островов привезли, ибо таким скверным хлебом, напополам со мхом и половой, кормили летописчика и не давали иноку для совершения исторического подвига даже сальных свечей… а этот жир в тусклой коптилке, едва разбавляющий мрак келеицы был вытоплен на морском берегу из сала моржа, добытого на Груманте. О том, что русские открыли в Скифском ледовитом океане огромный остров и назвали его Грумантом, арабы узнали раньше московских князей.

До сих пор не знаем мы, кто такие русское племя, откуда явилось, когда и с какою сверхзадачей: если евреи – Божий народ (как уверяют они), то русские скифы – народ Богородицы. Так толкует Русская православная церковь. Не странно ли, исчезли с лица земли сотни племен, широко известных в истории, порою народов победительных, героических, стяжавших под свою власть государства и целые континенты – или знакомые по своей малочисленности лишь узкому кругу ученых: словно и не бывали на веку – только древние географические карты подтверждают их появление под божий свет и скорое исчезновение. А тут крохотное племя по самоназванию руги, роги, рутены, росы, пеласги, савроматы, словене, скифы, роксоланы и др., как с неба просыпалось однажды (утверждал философ Лев Гумилев) и так же неожиданно источилось, провалилось сквозь землю, оставив по себе лишь название – россы. И все! Даже плесени не осталось на земле, так уверял нас, наивных, влюбленных в родную землю, сын Анны Ахматовой, сын знаменитой поэтессы. Ну, всякие на свете случаются казусы и нелепости, сморозил глупость бывший сталинский лагерный сиделец, может, из ненависти к русскому народу, в отместку за победу Иоанна Васильевича Грозного над Татарией запоздало посмеялся, пошутил для радости чуженина и успокоился, слава Богу. Ведь неглупый был человек, имел талант ученого и мужество, в нем текла кровь замечательного русского поэта и воина Гумилева, расстрелянного Троцким…

А куда деть Русскую равнину от Урала до Эльбы, город Переяславль на Дунае, который задумал победительный великий князь Святослав как столицу великого русского государства; а легендарную Трою, где сидели в осаде русские скифы; Русское море (Черное море), которое нынче хотят снова отнять; великое русское королевство со столицею в Ростове Великом за 15 веков до рождества Христова; а Гиперборею, Сибирь и огромное Русское государство – шестую часть суши, на которую волнами накатываются чужебесы (неандертальцы) и не могут одолеть, с шипением откатываются от наших берегов в свои чуланы; а великий Новгород, история которого старше Рима на две тысячи лет; а Скифский Ледовитый океан, а Русская Скифия от Валаама и Полоцка до Белого (Молочного) моря, а как потушить Полярную звезду, что светит над Русью и указует путь всему человечеству, и обрушить алмазную гору Меру как прибежище и основание русского духа?

Как накатило завистливое племя «кайдалово», еще при великом русском императоре Иоанне Васильевиче с неуемною жаждой стоптать русское царство под свою пяту, да так и застыли злодеи нараскосяк, словно прикованные невидимой цепью к великому мировому древу: лают и лают, неуемные, несытые, забери их лихоманка.

Если вся мировая история ведется по письменным источникам, черепам, могильникам и глиняным черепкам, то изустной истории, географическим картам, легендам и бывальщинам веры никакой нет; словно бы до письменного упоминания ничего не происходило в национальной жизни, ни смуты ни войн, никто не прихаживал за данью и не уводил в полоны, если происшествие не попало в письменное предание, не увековечено на бумаге; никто из племени не существовал и не бедовал, солнце не творило над горизонтом свои круги, стояла такая темень, словно люди вымерли и закончил народ свой поход в мировой истории; живое время скукожилось и остыло или потекло назад волею летописчика…

И оттого, что какие-то случайные люди запечетлевали историю нашего народа, а мы приняли ее за истину, столько оказалось неправды в писаниях, столько оговорок, бреда и блуда на письме, столько фантазии, пошлости, умышленного зла, отсюда и разорчарование от нее, вот и появилось много охотников переписать предание; неведомый никому приказной служка, писарь иль дворецкий по наказу князя заносили событие, или сам великий князь пожелал приложить руку к синодику, – таким и сохранилось происшествие для потомства, зависящее от здоровья боярина, настроения, от состояния дел в его владениях и просто от погоды, стоящей в тот день на дворе… отсюда столько неточностей в записях, оговорок, описок, поправок и подчисток в рукописных источниках, столько надуманного и облыжного, когда ложь так и вопит из строки самого сволочного или сквалыжного порядка.

Нет, летопись, календарь, свод, синодик имен и дат неверные, обманчивые и непутние путеводители по истории; но мы ведь им доверяем, ибо знаем куда меньше того, что занесено летописцем XI века, доверяем и невольно позволяем порочить судьбу России, ее героев, морочить голову и унижать Бога в душе… и невольно призадумаешься, отчего мало веры летописям монаха Нестора, которого однажды легкомысленно мы попросили в «лоцманы» по русской истории, хотя он на эту благородную службу не напрашивался и не совался к потомкам со своими заметками, сидел в келье, провожая взглядом вечерние сутемки в зальделое оконце из рыбьего паюса, как погружаются во тьму монастырские задворки, забирают с собою хозяйственные амбары, скотиньи хлевы, кельи, вонные клети со всякой монастырской гобиною, погребицы, ледники и кладовые и вдруг, наверное, подумал: Господи, вот так же изглаживается, истирается от подробностей вся моя уже опечатанная жизнь, а с нею и весь благословенный мир, в котором жил.

А был ведь Нестор грамотеем, любил великого князя и верил в правду его деяний, вот и стал записывать каждый шаг… а там и подвернулись те удивительные подробности жизни, что ежедень вьются роем вокруг нас, обычно невидимые, но когда их коснулся на записях, больше созданных по слухам и сказкам, от того столько сомнений в истинности и правде, и невольно возникает у иных желание переписать русскую историю на свой лад, создать вроде бы свою, безусловно правдивую, но она, увы, будет такая же приблизительная, как история России монаха Нестора. Ведь за тысячи лет после кратких упоминаний в летописях случилось столько всего невообразимого, что не переварить даже гениальному человеческому уму…

Объявил же философ Лев Гумилев, что русские – это крохотное племя, которое в средние века пропало, оставило лишь свое название. Можно подобное мнение объяснить и так, что русских вообще не было в истории, как половцев, печенегов, угров и скифов, булгар, чуди, сиртя, мещеры, печоры! Все придумано, все легенда. «Да, скифы мы!» – воскликнул однажды Блок, и тут же наши современники, воспитанные на антиистории, возразят: «И скифов не было, и хазар, и эллинов…»

Снова уверяют доброхоты, сторонники угро-финской теории, что жил у Белого моря небольшой русский народец, ничего он доброго не сделал, никаких земель не открыл, а присвоил то, что плохо лежало, ибо был необыкновенно ленив, водил медведя на веревке, потешая народ, а собрав в зобеньку милостыню, напивался вусмерть в кабаке, валялся под забором или грел «косье» на русской печи, вот и все, дескать, его подвиги…

А по мне, так русскому народу пятнадцать тысяч лет, а может, и более того, он появился у Райского (Ледовитого) моря и никогда эти места навсегда не покидал: а если по великой нужде (оледенение и пр.) сбивался в дорогу, то, где бы ни скитался, всегда возвращался обратно в свое гнездовье, как вещая птица лебедь к Белому (Молочному) морю, на острова Колгуев, Матку, на Грумант: тысячу лет поморы шли на восток, по прежним заповедным родовым тропам. И ученые всяких званий, прочитав эти строки, станут язвительно смеяться и крутить пальцем у виска: дескать, ну и придурок, ну и сказочник этот Личутин, где он вычитал, в каких архивах раскопал, в каких могилках перетряхнул сухояловые косточки? Увы, все эти приемы уже не помогают отыскивать истины, время рождения племени на земле и мотивы его появления; отчего у некоторых народов короткая жизнь, как вспышка солнца, другие рождаются на долгие страдания, претерпевают невзгоды, и Господь посылает им долгое проживание.

Антрополог Анатолий Богданов писал в конце XIX века: «Мы часто используем выражение: это типичная русская красота, это вылитый русак, истинно русское лицо. Можно убедиться, что в этом общем выражении “русская физиономия” лежит нечто реальное, а не фантастическое, в каждом из нас, в нашем “бессознательном”, существует определенное представление о русском типе».

Обличье русского человека, его натуру и норов в средневековье невозможно представить по глиняным черепушкам и тленным могильным останкам, но его можно распознать по былинам и старинам, по артефактам, по бронзовой скульптуре, по рисованным географическим картам, легендам, воспоминаниям бывалых, по песням калик перехожих. Только душа человека вылепливает истинный внешний образ, духовная внутренняя работа (сколько я ни замечал), особенно верно, до мельчайших подробностей воссоздает исторический национальный тип с его характерными чертами, уходящими в глубину столетий. Сама потаенная страстная жизнь помора в единстве и борьбе с Ледовитым океаном, тяжкие труды ради хлеба насущного, когда сам хлеб приобретает религиозные черты, морозы и снега, движение морской воды, суровые ветры, бездна под днищем утлого суденышка и мрак долгой зимы, конечно же обстрагивают лицо, лишают рыхлости, и вот это сухое обличье с густой русой, сседа бородою, русые волнистые волосы, обрезанные под горшок, голубой решительный взор создают особенный тип помора-груманланина. Об этом мужественно русском типе писали и арабы, скитавшиеся по северам: «У Скифского океана живут высокие голубоглазые белолицые люди, прекрасно стреляющие из лука, не боящиеся смерти, не замечающие боли. Когда в тело этого человека впивается стрела, он выдергивает ее и смеется».

Этот национальный русский тип помора-«груманланина» почти полностью выбит на последней войне, да и характер поменялся в новых условиях жизни, но некоторые родовые черты помора пусть и скукожились, но еще не испротухли, не пропали совсем. Помору нужна не только государственная «свобода», но и природная воля, чего русский человек на севере теперь практически лишен, его туго обуздали равнодушный закон и черствая рука власти.

Спутник Баренца в его путешествии к Новой Земле вспоминал в дневнике, что «русские поморы совсем не боятся белого медведя, этого страшного зверя Ледовитого океана и смело идут его убивать с одним ножом, когда мы готовы стрелять в медведя из корабельной пушки, только бы не подступаться к нему. «Увы, о духовном содержании человека вам не поведают никакие археологические раскопки, ибо душа после расставания с телом отлетела в иные неведомые миры. А вот названия рек и морей, озер и наволок, корг, островов, сопок и таежных угодий, становищ, всего быта, лада и обряда, домашнего обихода, многочисленный русский словник, сотни тысяч метафор, художественно рисующих мир вокруг человека, характер природы, поведение в бою и в походах на зверобойку, когда каждый день полон риска и грозит смертью, убогий сиротской быт на стану, артельное согласие на промысле, рассказы бывалых о происшествиях, байки, приключения, отношение к Богу и православной вере, к Ледовитому океану, к семье, безусловно, оживляют померклые в земле мощи, создают не только внешний рисунок поморца, но и духовное, нравственное содержание его: ведь мужественный и богобоязненный промысловик никогда не кинет товарища в беде, не оставит в гибельную минуту, но бросится на выручку. По этим качествам и подбиралась артель…

Груманланами назывались отважные русские мореходцы, издревле посещавшие Грумант, жившие по берегам Скифского океана (Ледовитого) от Колы до Печоры.

В XIX веке на Груманте бывал кормщик Иван Гвоздарев. Вместе с ним в зимовку 1851 года погибли двенадцать мезенцев и кемлян.

В 1826 году погиб знаменитый мореходец Иван Старостин. Род Старостина из Новгорода. Ушкуйники ходили на своих стругах с незапамятных времен. Позднее семья переселилась под Великий Устюг на реку Юг и плавала по Северной Двине.

Иван Старостин по «овету» на своей лодье отправился на Соловки на послушание, откуда впервые ходил на зверобойку на Грумант и облюбовал себе гавань Харбур, занялся промыслом белух на берегу Грин-Харбура. После смерти жены пятнадцать лет не покидал Грумант. Плавал на «Большие Буруны» его внук Антон. Рыбацкое зимовье Ивана Старостина стояло на берегу Айс-фиорда у самого входа в гавань Грин-Харбур, южнее была гавань Илок-бай, но груманланы звали ее старостинской. У становья висел старинный колокол, якобы вывезенный еще из Великого Новгорода. Норвеги прозвали старостинский залив «Клок бай», что значит «колокольный». В год смерти Старостина внук Антон последний раз плавал на Шпицберген, но в 1871 году решил заново поднять дело, заселил дедову избу и подал в правительство прошение, дескать, род его промышлял на Груманте еще до 1435 года, до основания Соловецкого монастыря. Антон Старостин просил льгот от правительства, но в 1875 году умер, не дождавшись решения…

В 1898 году зимовье Ивана Старостина на Груманте и могилу знаменитого русского поселенца посетил известный русский зоолог и путешественник Алексей Алексеевич Коротнев. Он нашел лишь дряхлые останки былого зимовья великого груманланина на краю яркого луга, поросшего полярным маком и вереском. Коротнев писал в дневнике: «Что значат нансены, джексоны, андре сравнительно с ним! Вот бы кому открывать Северный полюс! Кто, впрочем, знает? Может, за 36 лет Иван Старостин там и бывал, посидел, покурил трубочку и вернулся назад, не зная о совершенном подвиге…»

…Судя по архивным изысканиям писателя Сергея Маркова, в 1601 году в старинном италианском городе Чезаре, принадлежавшем герцогам Урбино, вышла книга словенского ученого из Дубравника, позднее запрещенная папой римским. Автор ее Мавро Орбини утверждал, что русские открыли огромный полярный остров, который по величине превосходит Крит. Орбини писал, что русские нашли остров, уже заселенный поморами, остров лежит в семистах верстах от восточного берега Гренландии, но это расстояние не пугает русских зверобоев.

В 1576 году в Коле жил русский кормщик Павел Нишец, ежегодно плававший на Грумант в начале июня и возвращавшийся домой до морозов. Датский король Фридрих II нанимал его проводником в Гренландию.

Амос Корнилов первый раз плавал на Грумант в 1737 году и был там пятнадцать раз. Он и спас Алексея Инькова с товарищами, угодившими в беду и зимовавшими на острове Эдж шесть лет и три месяца (о. Малые Буруны).

Мезенец Федот Рахманин ходил на Грумант уже на седьмом десятке лет на лодье «Иоанн Креститель», зимовал не менее семи раз, его изба стояла на Медвежьем острове.

В глубокой старости умер мезенец Иван Рогачев. Около своего зимовья он воздвиг двухсаженный крест в 1728 году и выскреб ножом на теле памятника: «Сей крест сооружен для прославления христиан во славу Бога кормщиком Иваном Рогачевым».

В 1765 году в Старостинской бухте зимовал кормщик Василий Бурков с двенадцатью товарищами. В летописях Груманта сохранились записки о безвестных поморах, погибших в 1770 году от цинги и голода у острова Чарль Фрреланд и гавани Кинес-бай.

Бывал на Груманте известный русский каменотес и ваятель Самсон Суханов. В зиму 1784/85 года он провел в бухте Маграмини на западном берегу Груманта. Там было большое русское зимовье, где жили длиннобородые мужики в овчинных одеждах, вооруженные мушкетами и прямыми саблями. Таким был облик груманлана XVIII века… Юный Самсон Суханов, которому тогда было семнадцать лет, имел богатырскую стать, не однажды вступал в единоборство с белым медведем, ходил на угрюмого хозяина Груманта с ножом, собирал гагачий пух, ползая по гранитным скалам Пуховых островов. В ту зимовку артель зверобоев промыслила много белух, сто пятьдесят белых медведей, триста моржей, сто пятьдессят тюленей, тысячу песцов, восемьдесят морских зайцев, пуды гагачьего пуха и вытопила много бочек звериного сала.

Подавшись в Петербург, богатырь из поморья Самсон Суханов стал знаменитым в столице каменотесом. Только ему доверяли архитекторы и скульпторы исполинские глыбы карельского мрамора, гранита и дикого камня, из которых тесал Суханов колонны храмов, дворцов и усадеб, мосты, постамент памятника Минину и Пожарскому в Москве колонны Исаакиевского собора в Петербурге, но еще в юности, будучи на Груманте, отъезжая с промысла домой, благодаря Господа за милость, что помог избежать скорбута и голодной смерти, Суханов сочинил песню:

Скандинавские ученые считают, что архипелаг Шпицберген был открыт викингами в XII веке, об этом якобы говорят древние саги XIV века о плавании на Свальбард («Холодный край»). В одной из хроник упоминается: найден Свальбард – 1194 год. В саге о Самсоне Прекрасном XIV века читаем: «К Гренландии простирается страна под названием Свальбард, там живут различные племена». Но неизвестно, какую викинги открыли населенную землю и назвали Свальбардом, остается тайной, ибо, когда первые груманланы-мезенцы пришли на Грумант, это была ледяная пустыня, где хозяйничали белые медведи. Большинство ученых сошлись на мнении, что викинги открыли не Грумант, а бухту Скорби на восточном берегу Гренландии. Когда Баренц отправился в свое первое плавание, западные берега архипелага были уже обжиты русскими поморами, отдельные станы и зимовья сливались в большие поселения, куда съезжались на промыслы в иные годы сотни промышленников, и бухты были плотно уставлены кочами и лодьями со всех берегов Белого и Скифского морей. Во всякой слободе, посаде, в деревне и городишке с пригородками трудились свои доморощенные мастера – древоделы водяной посуды, на прибегищах ожидали пути уже готовые кочи и лодьи, шкуны, боты, бриги, гальоты, шняки, дощаники, карбасы морские и речные, лодки осиновки-долбленки, – на всякую поморскую нужду было свое подручное плавучее средство, без которого на северах нет пути, куда бы ты ни сунулся, хотя бы по ягоды-грибы или за сенами скотине. На Грумант чаще всего ходили лодьи, кочи и морские карбасы.

Коч (коча, кочмара) – деревянное двухмачтовое судно с грот- и фок-мачтами длиной шестнадцать-семнадцать метров, шириной до четырех метров, с осадкой в полтора-два метра. Артель промышленников в двенадцать – пятнадцать человек везла на палубе два-три карбаса, с них и вели промысел мужики на моржа. Коч по своей конструкции, ледовым качествам и надежности не имел себе равного в тогдашней мировой практике судостроения. Хотя судно шло под парусом только когда была повитерь, спутний ветер, в спину, но налегали на греби до кровавых мозолей, если стоял штиль, море кротело, или ветер-противняк дул в «зубы». Но зато, когда море торосилось и с треском, ужасным гулом и стоном сжимало лед, и коч, формою подобный яйцу, начинало выдавливать из морской пучины, артель скоро выбиралась на ледяное поле и вагами вынимала (рочила) судно из воды, не давала раздавить и потопить. Но новоманерный корабль в подобном случае обреченно шел ко дну, и вместе с ним в Ледовитом океане пропадала вся команда.

Были кочи большие, для плаваний в голомени, открытом море, на бурном взводне, и кочи малые, для хождения по мелким губам и корожистым устьям вихлястых речушек с неизбежными волоками через водянистые ворги, мшаники и болотные непролази, когда шли промышленники в полуночную сторону. Поднимали малые кочи семьсот – восемьсот пудов груза но не было им равных в арктических сибирских реках, на звериных промыслах и в плаваниях по цареву указу за ясаком к инородцам… были они внешне неказистые, бокастые, брюхастые, никакой красоты в разводах бортов (нашв), никакой мифологической резной украсы на носу, ходили только по спутнему ветру, зато строились быстро, в походных условиях, был бы топоришко за опояской. Тут тоже требовались в работу мезенские гулящие парни, умельцы, поднаторевшие в плотницком ремесле; в три-четыре месяца строилось судно, шили кочи распаренным вересовым вичьем и деревянными нагелями (гвоздями), ровдужный парус, деревянный якорь с привязанным к кокоре валуном – самая неприхотливая плавучая посуда, незаменимая в морском предприятии, вызывающая поначалу лишь ухмылку у дураковатых европейцев, уже освоивших тропические моря. Но когда увидели, как спорится дело у русских варваров в освоении Сибири, то сразу повесили нос и склонили победную головушку: дескать, помогите пробраться на восток, покажите дорогу по Скифскому океану к Китайскому морю и уже с дьявольским умыслом присматривались к русскому пузатому кочу, чтобы перенять беззатейное северное создание. А ведь было чему дивиться: почитай, вся великая Россия от города Мезени до пролива Дежнёва, эти огромные ледяные пустыни были освоены груманланами и взяты под царскую руку на кочах, этих незавидных суденках, ибо все новоманерные иностранные бриги и корветы дошли с трудом лишь до вайгача и тут, капризные, застряли в торосах на два столетия, не было им дальше ходу на восток к Китайскому морю, как ни бились шведы, немцы и британцы… ибо в великих делах важна не столько форма, сколько содержание. А флот Ледовитого океана прирастал в тундрах крестьянской сметкою, почитай, тысячи лет, и никакие летописчики не подскажут вам, как изобреталось непритязательное внешне суденко мужицким умом, через муки поморские, трагические скитания и гибель русских сынов… Создание коча для Поморья – то же самое, что изобретение колеса для человечества.

Уже в XII–XV веках русские люди строили суда «согласно натуре моря Ледовитого» (Шергин). Я полагаю, что судостроение появилось в Поморье лет за пятьсот до Рождества Христова, когда русские скифы пришли к ледяному океану. Шитье морской посуды на севере (корабле) считали не только наукою, особенным мастерством, способностью избранных творить чудо, когда простолюдин, осенив себя крестом, садился на коч и уходил в голомень от берега, в неведомые дали, куда обычному человеку дорога была заказана, – вот такую способность избранных Богом называли «художеством». Это была высшая оценка лодейному мастеру.

Петр I был далек от простонародной русской жизни, и все его знания о море сводились к детским забавам на царском ботике. И когда приехал на запад, увидал украшенные резными фигурами бриги и корветы, зараженный с первых дней духом протестантизма, он сразу уверился что русский флот должен быть столь же прекрасным, не представляя, что для каждой «воды» годится только свое судно. Петр вернулся в Россию, наполненный презрения ко всему русскому, и занялся решительной (безумной) переделкой великой империи. Михайло Ломоносов, пожив в Германии два года, исполнился к своей родине и поморам подобным же чувством и стал хулить груманлан в неумении плавать ледовыми морями и строить корабли, но уже через пять лет отказался от прежних заблуждений и дал морепроходцам Студеного моря высочайшую оценку.

Петр I повелел строить суда только по голландскому образцу. Архангельский мореходец Федор Вешняков в своей работе «Книга морского ходу» возражал императору: «Идущие к архангельскому городу иноземные суда весною уклоняются от встреч со льдами и стоят по месяцу и по два в Еконской губе до совершенного освобождения ото льдов. Пристрастная нерассудительность поставляет нам сии суда в непрекословный образец, но грубой кольской лодье и нестудированной раньшине некогда глядеть на сей стоячий артикул. Хотя дорога груба и торосовата, но когда то за обычай, то и весьма сносно… чаятельно тот новоманерный тип судов определен в воинский поход и превосходителен в морских баталиях, но выстройка промышленного судна в рассуждении шкелета, или ребер, хребтины или киля образована натурой моря Ледовитого и сродством с берегом отмелым».

Царский указ оказался бессильным, и строили суда по прежней манере до конца девятнадцатого столетия.

Раскольник Маркел Ушаков и гонитель раскола холмогорский архиепископ Афанасий забывали распрю о вере, когда дело касалось любезного им мореходства. Во время диспута о вере в Москве в Грановитой палате в 1673 году Афанасий холмогорский «слупил с божественного старца Никиты портки и рясу, а Никита выдрал у архирея полбороды. Но, узнав о смерти Маркела Ушакова, Афанасий попечалился». Сей муж российскому мореходству был рожденный сын, а не наемный работник.

Во главе артели, ромши, бурсы стоял кормщик, голова, старшой ватаги. Его выбирал хозяин-купец, на свои деньги сбиваюший команду на промысел, и мужики, кто хаживал на зимовку, кто имел поморский опыт, не раз бывал на промысле, имел сильный характер и знаткое слово. Все кормщики (в той же Окладниковой слободе) были на слуху, хорошо известны, каждый держался своего мира (деревни, посада) и пользовался особенным почетом и славою на всю округу, если был удачлив. Чтобы заполучить именитого мореходца во главу артели, шли богатые хозяева наперебой друг перед дружкой, улещали деньгами, золотою горою и похвалебным словом, только чтобы перетянуть на свою сторону… ведь кормщик держал ответ перед Богом и крестьянским миром не только за артель, которую собрал в поход (за их быт на зимовке, прокорм, снасти, промысел, здоровье, за лад меж покрученниками), но и обязался перед их семьями, женой, детьми, родителями. Что все будет ладно, все кончится успехом и миром, и не станет никакой розни, их мужья и дети вернутся домой во здравии) хотя родичи понимали в душе – не на свадебку попадает их хозяин, не к теще на пироги, а на суровый затейливый промысел, от которого зависит не только жизнь походника, но и будущее всей семьи.

О кормщике в Поморье рассуждали так: «Должен быть разумом богат, глазом светел, слову верен, рукою тверд. Кормщику большую душу иметь надобно, да и руку крепкую. На промысле все по кормщику живут…»

Жил на Мезени знаменитый кормщик Федот Ипполитович Рахманин, родом из Юромской волости Мезенской округи. В морскую службу частных людей вступил в семнадцать лет, прожил на белом свете пятьдесят семь лет, из них шесть лет зимовал на Груманте, двадцать шесть раз зимовал на Матке между Вайгачским проливом и Маточкиным шаром. Про Федота Рахманина писал архангельский географ, академик Крестинин: «Он отличается от прочих земляков умением читать и писать, имеет неограниченную склонность к мореплаванию, любопытен, имеет охоту к отысканию неизвестных земель. Нет из нынешних кормщиков другого, кто бы мог знать лучше его Новую Землю».

«В Окладниковой слободе живет Алексей Иванов сын Откупщиков, мезенский мещанин, неграмотный старик семидесяти четырех лет по прозвищу Пыха, всеми почитаемый мореходец, замечательно знает север Матки» – мнение географа Крестинина.

Главный путь из Мезени на Грумант шел от Новой Земли, от мыса Черный. Правились в запад к острову Медвежий, вдоль многолетней осенней ледяной кромки Баренцева моря. Дорога считалась более надежной, чем путь от Кеми, на колу, через Святой Нос, самое опасное место, где сталкиваются встречные течения, особенно на приливе, крутит гибельный сувой, кипит волна, срывает белые гребни, сеет, взметывая водяную пыль, тащит корабль на дно, разбивает в щепы, особенно когда подолгу задувает «в зубы» супротивный разбойный ветер и спущен парус… потому Святой Нос, помолясь Николе Поморскому, минуют иль горою, по волокам, чтобы избежать беды, иль уходят отклонившись в голомень, в океан, мимо частых скалистых островов и корожек. Иные предпочитали отсидеться на берегу, пока дует «бережник». От острова Медвежий чаще всего шли на западную сторону Груманта, где и занимали иль пустующую становую избу, иль собирали новую, которую везли с собою, рубленую в лапу и размеченную еще в слободе.

Но для какой нужды веками совались груманланы в дальнюю сторону от Мезени, в экую окаянную, лютую страсть, тянулись в Скифском океане, стяжая себе урожай? И неужели только ради хлеба насущного? Значит, Господь не отыскал других возможностей для мезенца-поморянина, чтобы пропитать окаянную утробушку, этого «врана и «нечистую свинью»? А может, даль зачурованная влекла – куда однажды уходили близкие люди встречь солнцу, покидая родные домы, и не возвращались. Хоть и светла, братцы мои, святая русская душа поморянина, но без хлеба и она не изживает своих лет, своего века, но скоро пропадает втуне в Ледовом море. Так душа человека невольно христосуется с несытым брюшишком, и коротают они дарованный недолгий свой век оба-два. Северная скудная житняя пашенка на Мезени и Пинеге не дают своего прожитья, и океанское ледовитое поле невольно становится «хлебной» нивою, и с нее помор собирает тяжелый обильный урожай, чтобы пропитать чад и домочадцев, свою родову; но праведными трудами невольно поднимает, успокаивает, лечит и душу свою…

Так зачем северяне «пехаются» на морские острова, за какими товарами, за которые можно получить «живую» копейку? Это сало морских зверей (моржа, белухи, тюленя, морского зайца и нерпы) везут в Москву и Петербург как «сало ворванное»; моржовые клыки (тинки) и зубы выламывают у убитых моржей и везут в Архангельск и Холмогоры для костяных работ. Кожи морских зверей выделывают в Архангельске, идут на обувь, а тюленьи шкуры выделывались в Соловецком монастыре, где и чернили их наподобие замши. Моржовые кожи везут из Архангельска в Москву, Петербург, где употребляют на ремни для карет и колясок, для гужей к хомутам, для тех изделий, где требуется особая прочность. Кожами белька и серки (детенышей тюленя) оббивают сундуки и шьют сапоги и кенеги (зимняя обувь, изнутри подшитая пушистым мехом, или байкой), идут в кяхту, к русско-китайской границе; выделанные шкуры белухи и морского зайца используют в Архангельске для подошв и вожжей на лошадиную упряжь, на хомуты; гагачий пух шел на подушки и одеяла для богатых домов; оленья шерсть для постельниц в крестьянские избы и в сголовьица; мех песцов, белых и голубых (полярных лисиц) – на девичьи душегреи и шапки, женские шубки. Оленьи шкуры – на совики и малицы, верхнюю одежду для северян, так необходимую в деревенских работах и в морском походе; выделанные шкуры белых медведей шли в дорогие подарки королям, великим князьям, ханам и шейхам, увозились в Среднюю Азию, на Ближний Восток, в Египет, Индию, но больше всего – в царскую казну, откуда и расходились вместе с соколами, полярными кречетами, по всей Европе…

Сборы на промысел – предприятие муторное, хлопотливое, особенно если ты живешь в забытом всеми углу России, в самой тьмутаракани, в бездорожице, на краю света, где каждый товарец, – фунт муки и крупы на кашу, – надо привезть бог знает откуда, путями затяжными, с перевалками через волока. Одно дело – заманить именитого кормщика, сломить гордыню, поклониться в пояс, а он уже подтянет к походу артель свободных покрутчиков, молодых, здоровых и сильных мужиков, могущих зимовать на Груманте. Конечно, покрут сбивает купец с толстым кошельком, ибо кормщик не даст денег задатком бедняку, у него у самого нет свободного капиталу, если большая семья и всем надо угодить. У бедного помора, который уж сколькой год не может выбиться из долгов, только деревенский богатина, у которого удастся выманить копейку авансом и надеть ярмо на всю зиму; и он, ломая шапку в руках, идет снова просить в долг, проклиная и себя, и хозяина, к которому идет в работники. А торговец всегда готов помочь, протянет навстречу руку с зажатым в ладони рублем, который непременно надо вернуть, но с присыпкой, дозволенной торговым правилом, чтобы не ободрать просителя как липку, но дать ему воздуху, чтобы, отправляясь в покрут на коче богатины, он знал, что семья не умрет с голода в следующую зиму и дождется жена мужа, не отпоет благоверного по дошедшим с Груманта вестям…

А у именитого кормщика все стоящие покрутчики на слуху; к каждому загодя зимой стоит съездить лошадьми или перенять на пути на Канин на наважий промысел, еще до Евдокии, когда поморы сбиваются в покрут на Мурман по треску с мая по сентябрь, куда путь неблизкий, в пятьсот верст пеши, и их ребятишки зуйками рядом с отцами помогают тащить чунки с рыбацким скарбом. Дети сызмаля привыкают к походным трудностям, вытряхающим душу наизнанку, когда тянешь санки с грузом, подхватываясь к отцу в помощь, проваливаясь по самые рассохи в рухнувший апрельский снег. До мурманского берега с Мезени и Пинеги, ой, жутко попадать, да и там, за работою руки в кровь, если паренек еще и мал летами, но он и наживщик у батьки, и мастер шкерить рыбу, разжечь костер, сварить уху, прибрать в избенке, проверить яруса, снять рыбу с крюков, вернуться к стану. А до берега далеко, иной раз и версту и две грести надо… Вот такого парнишку лет четырнадцати тоже можно прихватить на Грумант в «зуйки», когда придет нужда куда-то скоренько сбегнуть, что-то срочно выправить, подмести, сварить, наколоть дров, затопить печуру на стану, наладить на стол брашно, освежевать зверя, ощипать перо у дичины, помочь хворому, заменить больного иль отдавшего богу душу.…да мало ли в зимовье всяких дел по мелочи, до которых у взрослого покрученника и руки не дойдут, он занят промыслом, добычею…

Все дороги идут через Большую слободу, через мирскую избу, где выправляют походники бумагу на отлучку из дома, а там уже подхватят надежные слухи, что где творится, такой-то богатина сбивает покрут на Матку, на Грумант, на Канин за зверем, на Мурман по треску. Вроде бы мезенская слобода – место узкое, тихое, всех-то мещан и с тысячу едва наберется в самый людный год, и каждый поселянин вроде бы возле своей печи суетится, перебирая в памяти недолгие годы свои перед тем, как предстать пред Спасителем… Но это лишь на первый посторонний взгляд. А коли хватишься летом по нужде найти мужика в помощь, и с фонарем не сыщешь по всей волости – так внезапно обезмужичится родной край, только древние старики, из которых уже песок сыплется, самим требуется крепкая рука в помощь добрести до обеденного стола. Все поморы бьются в поисках хлеба насущного, живой копейки для семьи.

«Эх, – с грустью вздохнет невестка, глядя на исгорбленного свекра, – был конь, да езжан, диво на диво…» – одни бабы да девки-хваленки остались во всей округе, заменяя на карбасах и в извозе домашних мужиков: некому и арестанта в уезд до тюрьмы отвести… Случись что, так и гроба на погост некому отнесть. Хоть на Пезе, на Кулое, по Мезени реке и Няфте, по Мегре и Неси не сыскать толкового мужичонки, опустел уезд, ибо все крестьяне в отходе, на промыслах, в долгой отлучке в океане. Вздымись на небо и глянь с верхотуры на морские лукоморья и увидишь, как по губам, заливам, в устьях рек и становищах островов Груманта, Колгуева, Матки, Вайгача, Шараповых Кошек, в устье Оби, Печоры, Мезени, Двины, Онеги, Колы, Печенги, под Соловками стоят в заветерье многие сотни кочей, морских карбасов, лодий, шняк и лодок, у разволочных избушек колготятся люди, и всяк ведет вековечные промышленные заботы, и нет, кажется, конца-края им.

И не только бывалого кормщика рвут с руками, но и деятельный, хваткий, молодой, сильный, рукастый парень идет в артель по большой цене, и его тоже старается залучить богатыня на свое судно подкормщиком, иль весельщиком, где требуется воловья сила, – и хозяин даст прибавки к паю из своего кармана. Вот почему сбиваются в покрут загодя, и мещанин-торговец смекает, как полнее, без урону подготовить артель из разных деревень. Купец вкладывает денежки – и большие сотни, ведь идут морем не в соседнюю речушку, где можно при случае и проследить, а на дальний Грумант-архипелаг из тысячи островов с дурною славою дикого мрачного места, прибрежные воды которого усажены костями погибших поморов, а скалистые берега западного Шпицбергена уставлены православными крестами со сказочных времен, бывает, и с той поры, когда еще при Спасителе апостол Андрей Первозванный поднялся по Днепру крестить Русь мимо Киева – крохотного острожка, на Полоцк – уже известный город, на Словенск и Валаам, где поставил большой каменный крест и подвел под Христа русских волхвов, а оттуда подался в запад, и уже в конце пути апостол Андрей Первозванный, брат апостола Петра, был казнен нечестивцами. Об этом не однажды вспоминал великий царь и первый император Иоанн Васильевич Грозный, что крестил Русь Андрей Первозванный в одно время с греками, когда Спаситель только что уходил царевать в небеса…

Сбор артели заканчивается загодя, а когда мужики уже согласились на промысел и отступать поздно, забраны в долг деньги, тогда кормщик идет к хозяину-купцу, который вкладывает большие капиталы в затеянное предприятие, или богатыня сам стучится в дверь к знаменитому корщику за помощью. Они обговаривают до мелочей будущее предприятие, чтобы не промахнуться, остаться в выгоде. На коче идти или лодье, да добрая ли посудина, может, требует большой починки, ладен ли такелаж, каковы паруса, ровдужные иль холстяные, а может, сильно обремкались, дыра на дыре. Можно бы об этом, кажись, и не спрашивать, ибо живут в соседях, и все тайное давно стало явным. Но обсудить надо, чтобы все было по старинке, как водится по уставу. Поговорят, примут по стопочке под муксуна, иль под малосольную нельму, иль прикажут хозяйке кислой камбалки подать помакать для душевного спокоя и телесного здоровья. Суровы нравы в поморском согласии и нет в нем мелочей, и еще не раз встретится хозяин уже в избе кормщика, и литки (рукобитье) отметят, – «не вем, приведет ли судьба еще встретиться». Один при беде теряет капиталы, другой – жизнь свою и всей артели… об этом вслух не вспоминают, но каждый держит в уме, и оттого сговор с кормщиком содержит тайные нравственные смыслы и родственные чувства, о которых суеверно, озорко проговаривать вслух: как бы не накликать беды…

Сойдутся на том, что по вешней поре, как растеплится на дворе и пройдет ледоход, осмолят посудинку, да и осмотрят всю насквозь, не проела ли мыша, да, поди, гнильца завелась бесперечь, да нет ли течи, рвани в канатных бухтах, как бы не потерять якоря… исправна ли печь в казенке, да каковы три морских карбаса, с которых придется бить в море моржа и ставить сети на белуху, не погнили ли – ведь у каждой вещи свой срок; да справен ли бой у пищалей и мушкетов, в запасе ли сухой порох и пули, зашиты ли сетки по рыбу и нет ли дырья в неводе на белуху: зверь крепкий, отчаянный, один уйдет на волю, а следом и вся ватага: потом ищи-свищи. Все, каждую мелочь надо высмотреть, что починки просит. Ибо в море – не у тещи в гостях: как налетит разбойный ветер-полуночник, поздно будет хвататься за соломину, звать татку с маткой, вопить в небеса, коли приключится оказия: «Осподи, буди мне, грешному, не оставь окаяннного…» Конечно, жмется тароватый купчина-старичина, выторговывая себе прибытку, ведь в этом мире даром ничего не бывает, и самому совестному боголюбивому хозяину надо ломать голову, не спать по ночам, отовсюду приманивая в свою зепь по грошику, коли и сам-то начинал жизнь с покрута. Но все-таки божьего суда боится мезенский купчина, стремится к добродетелям, чтобы помянули при случае добрым словом: вот и храм поднимет середка города, и вклад положит, церковные классы откроет, взяв на свой кошт школу, и хлебенную лавку заполнит товаром, чтобы не оголодал православный народишко, и не вымер в скудные злые годы, как то случилось в XVII веке, и ополовинилась тогда мезенская деревня: многие избы вымерли вчистую, и некому стало предать земле, оплакать, справить поминки и отпеть со старухами-вопухами в молитвенном доме поморского согласия и на могилке. Молодые парни, казакуя меж деревенских окон и не сыскав работы, побежали в Тобольск и, поверставшись на государеву службу, съехали на устье Оби, на Енисей и Лену. Иные подались с семьями и малыми детьми туда, где текут молочные реки, а соболей девки бьют коромыслами, когда идут на родник по воду. Их ловят на таможнях, в сибирских острогах, велят под страхом сурового наказания поворачивать оглобли назад, но беглецы упрямо идут на восток, обживать новые земли. А куда возвращаться христовеньким, ибо жилье без призору погнило, рухнуло, земли заросли чищерою, и ни копейки за душою. Вопят мезенцы, шлют в Москву слезницы: «Царь-государь, дайте нам время обжиться на новом месте, не судите строго, не ворачивайте назад к пустому месту».

Обнищились многие торговцы, и еще круче и тоскливее стало жить поморщине, ибо неоткуда ждать живую копейку, чтобы заплатить подати, а царская власть обложила народ налогою вдвое и втрое. Это было немилостивою местью Москвы поморцам за долгие годы раскола, за восстание на Соловках, за неиссекновенное чувство воли, совести и сострадания, – те самые божьи ручейки, которые стремительно иссыхали в столичных городах. вон откуда, от Алексея Михайловича и от его хворого сына, царя Петра-антихриста I, пошло гонение не просто на староверческий толк, а на весь боголюбивый поморский край, откуда власть черпала ковшом в свои кладовые золотую и серебряную гобину. Мезень и Пинега строили государство, крепили его из последних сил, рвали жилы, а им в благодарность шелопы, кнуты и костры…

Купчины, чтобы вовсе не разориться, не пойти по миру, тоже спохватились и потянулись следом за молодыми казаками на восток, и мезенские вдовьи семьи остались вовсе без призору, но перемоглась, пережила северная деревня голодный XVII век, выправилась, поднакопила жирку.

Вот и купцы – царевы целовальники, распрощавшись со службою, воротились назад в родную Мезень с нажитком, чтобы верстать отряды морских охотников…

Суровы нравы в поморском согласии, чтут староверы Христа Иисуса и сына его протопопа Аввакума. Есть в этой русской натуре племени «груманланов» какая-то особая неизъяснимая сила, что мужики ни огня, ни каленой стрелы, ни черта, ни цинготной старухи не боятся, забираясь в поместье Сатаны. И только Господа и Николу Поморского опасаются прогневить.

И вот хозяин делает запасы на промысел, заказывает на сторону, проглядывает в своих амбарах и житнице, на леднике и в погребицах. Какого-то харчу, конечно, артель на Груманте добавит: забьет диких оленей на свежее мясо, насобирает птичьих яиц из гнезд на скалистых кручах. Но это приварок, добавка к запасам; главное – что возьмешь на промысел с собою, чтобы спастись от скорбута, а заведенный порядок такой в поморской артели: идешь в море на неделю – бери харча на месяц; уходишь на полгода – запасай еды на год, и т. д.

Из харчей: берут с собою на Грумант большой запас муки для хлебов ржаной и ячневой, разные крупы для каш, много сухарей, ибо без хлеба русский стол не стоит, ибо хлеб всему голова; если нет у мужиков папушника или житнего колоба, ржаного каравая, лепешки прямо с огня, блинов или кулебяки с трескою и палтосиной, то ощущение у поморянина, что вроде и есть-то нечего, голод прижал, хотя от мяса и рыбы ломится стол: если кончается в становье хлеб и сухари, и последнюю муку подмели в ларе – то вялят и сушат оленье мясо ломтями и с ним едят рыбу и ушное, как с хлебом.

Не забывают на зимовку мед сырой, масло постное и коровье соленое в пестерях (берестяной посуде-ведрах и палагушках), соленой трески и палтосины: для северянина треска и палтосина – лучшая еда, хоть сырая, хоть вареная и жареная; кто устоит противу нее? Эта рыба не приедается, от нее черева не тоскнут, будь она хоть и с сильным запашком, печорского посола; незнакомого человека от невыносимого кислого духа выметает вон из избы, и после он долго не может приобыкнуть к этой естве, но когда притерпится, то уже от стола не оторвать: перед трескою печорского посола даже семга в падчерицах; берут на промысел мясо скотское соленое, баранину, молоко топленое в кадках (каднее), несколько бочек ставки (кислого молока с творогом), несколько ушатов морошки моченой с учетом, чтобы хватило до следующей осени, шишки сосновые, чеснок, лук, ушат квашеных грибов, туеса брусники и клюквы для питья, рогозницы с солью.

А еще постели, малицы, мавличные рубахи, совики, рубахи и порты на пересменку, белье исподнее, чтобы сменить после бани и грязью не зарасти от зверской такой работы. Человека, равнодушного к себе и своему здоровью, скоро прихватят девка-знобея и мрачная хозяйка Груманта – цинготная старуха, смахивающая на Бабу-ягу, переселившуюся на архипелаг из русских сказок. И никак не отбиться от сатанинских служанок. А еще понадобится добрая обувка, пропитанная ворванью, да чтобы без протечки, бахилы до рассох, коты, уледи, ичиги, валенки пришивные голяшки, штаны ватные, холсты, онучи, поддевки из оленя, рубахи вязаные из веретенки, басовики (катанки без голяшок) в чем в зимовье ходить. Шапка овчиная, башлык, малахай, рукавицы-вачеги, верхонки, рукавицы вязаные, носки шерстяные долгие из хозяйкиных рук и короткие носки на пересменку две пары; а еще пищаль, огневой припас (порох и пули, кутило, спица на моржа, лук-саадак со стрелами, бочки для вытопки сала, капканы, ловушки на песца, туеса и пестери, точильце, ножи, трутоношу, компас-матку, чтобы не заблудиться на Груманте в снежной пустыне. Пожалуй, и десятую часть не перечислил из того, что понадобится лишь одному покрученнику. А их на коче будет пятнадцать мезенцев, и как бы чего не упустить, не утратить в первые часы отъезда, спохватиться, пока возле дома, и взять. Иначе после ищи-свищи, кусай локти…

Кто-то верстается в артель из своих запасов, кого-то собирает хозяин-богатеня и после вычитает деньги из заработка покрутчика, нанятого на промысел. Если удачно сплавали, набили зверя, то какая-то доля из одной трети пая достается нанятому работнику за вычетом долгов, которые успела набрать семья добытчика в его отсутствие дома. Но даже при удачном промысле заработок охотника столь незавиден, что, возвратившись в деревню, мужик снова вынужден наниматься, невольно попадая во власть удачливому оборотистому земляку. Увы, такова судьба нашего семейного мореходца, не шибко смекалистого, любящего завивать горе веревочкой, искать счастие в кабаке, смиряясь с уготованной судьбою. Можно, конечно, или кинув семью, бежать в просторы России, на прельстительный восток, и поверстаться в казаки, в царевы слуги на жалование, или заняться в Сибири соболем, куда уже скинулись казаковать многие молодые слободские мужики, или бурлачить по сибирским рекам. Один хомут сбросили с шеи и тут же натянули другой, еще более гибельный. Бывает, что кому-то выпадает повезенка, сшибают фарт в неведомых землях, но чаще всего пропадают безвестно, в таежных распадках не вем где. Вот повезло же братьям Коткиным, думает иной, натягивая на шею новый хомут, а я чем хуже? Может, обличьем-то и краше, девки-хваленки с ума сходят, но есть, есть еще кровь предков, таланты и судьба, которую на кривой кобыле не объедешь. Да, Коткины, как и Семейко Дежнёв, холостой парень с Пинеги, поверстались в казаки, выслужились в целовальники, тяжкими трудами скопили гобины, набили кошулю серебром, а сейчас судачат на Мезени, ездят по столице в карете и пьют не какую-то водчонку, а только херес, виски и ром… да нет, врут, поди, мещана от зависти, лба не перекрестя на храм. Ведь кто нажил капиталы своим горбом, скитаясь по Сибирям, тот не станет напрасно сорить деньгами, иначе заведется в доме моль и скоро житье захиреет, а дети пойдут по миру.

«Не стоит пока загадывать», – рассуждает деревенский «рохля», приопомнясь, стаскивая походную поклажу на берег Инькова ручья, что делит Окладникову слободу на полы; там уже дожидался купеческий коч, готовый к отправке: пусть и не с новья посудинка, но сидит в кроткой полуводе красиво, задравши нос, и тес у казенки выглядит новым, отглажен рубанком вчистую, слюдяная «шибка» у окна промыта, отражает ослепительное межонное солнце, нашвы пробиты конопаткою, а пазья и вересовое вичье залиты кипящей смолою. На палубе по борту и на растрах принатойвлены пять морских карбасов, ловко вложены друг в друга, там же греби, шесты пехальные, плицы для вычерпывания воды, по другому борту и на палубе мачты, холщовые паруса, якорь с лебедкой, ваги, чтобы важить, вздымать из воды на торос коч, – пятнадцати дюжим поморам эта работа станет под силу, бухты разных конопляных веревок, всякий такелаж, и, конечно, не забыты дрова, много дров, ведь на Груманте нет ни леса, ни другого хлама, кроме разбитых кораблей, – печальные свидетельства драм и трагедий, еще случайно не истопленные в печурах становий, коих множество по западному берегу Груманта… плавник обходит его стороною, течениями прижимаясь к матерой земле.

…Плавник выносит из устьев Онеги, Двины, Кулоя, Мезени и Печоры, и он минует Грумант, не оседает на скалистых угрюмых стенах Больших Бурунов, но почти весь остается на берегах Белого моря и Матки… Там вырастают горы бревен, свежего и старинного леса, порубок из лесосек и разбитых штормами сплавных плотов, всякой гнили, хлама и деловых свежих, не ободранных волною бревен, годных даже на избу и баньку… через эти завалы порою трудно пробраться. Бревна, до лоска отглаженные штормами, ветрами и дождями, похожи на останки древних мамонтов, которые порою находят в северной земле. А вот Грумант беден топливом, и дрова приходится брать с собою, сети и невода, промысловый снаряд: ушаты с топленым молоком и ставкой, туеса с ягодой, грибами, с морошкою груделой, еще недошлой, в пути до Груманта дозреет, мешки с крупами и мукою и прочим продуктом спущены с палубы вниз на поддоны, чтобы не замокли, туда же медные котлы и деревянные кадки с маслом коровьим, бутыли с маслом постным, оружие и огневой припас убраны так, чтобы были всегда под рукою и в случае разбойного ветра можно скоро выметать на лед, пока стамухи не всползли на палубу и не утащили суденко на дно вместе с командою: и, чтобы не утратить харча, многое убрано в казенку под присмотр кормщика, а бочки для моржового и белушьего сала спущены в трюм, там же и груз речных и морских голышей для осадки судна; на становище его выгрузят на берег.

Возле сходней крутился нанятый хозяином «зуек» – рослый мальчишка, мечтающий попасть в рейс; он уже дважды с отцом ходил на Мурман по треску, был в артели наживщиком, мечтал подрядиться на Грумант с дедом и сам думал по себя, что все знает, всему учен. Попадали до Мурмана пеши пятьсот верст, супротивный ветер побережник бил в зубы, хиус сек лицо, продувал насквозь, тащил с грузом чунку (кережку), дважды попадали в февральскую метель, три дня отсиживались под снегом, опрокинув кережку и нагребши поверх чунок снега. «Не заколел, сынок, только не спи», – остерегал отец, пригребая прыщеватого, но жилистого мальчонку себе под грудь. «Сопрел, однако», – хвалился «зуек», сдувал с носа пот, ползущий к верхней губе, слизывал вместе со снежной накипью, хватал ратовище шеста и давай дрочить, пробивать в снежном наплыве продух…

«Будет день, будет и пища… телят по осени считают… а там уж как Бог подаст, стоит ли идти с поклоном к богатине, чтобы тот снова принял в покрут и за счет будущего заработка помог семье рублем, или взял бы бабу в казачихи на сеностав, или обряжаться по хозяйству…» – размышлял покрутчик, взглядывая на зуйка, а видел перед собою своего старшего сына, который оставался в Большой Жерди в помощь матери.

…И кормщику тоже надо крутиться, полагаясь на свои таланты, знание пути-дороги, морей, берегов и островов Ледовитого океана, становища на тех землях и залежки моржей и тюленей, ежегодно приплывающих к тем берегам, в какие сроки и как долго плодятся звериные юрова, где гнездится птица прилетная и жировая, и как ловчее брать ее без ружья и солить в бочках на торговлю и в запас, знать каждую коргу и тайные отмели, сувои и сулои, подводные течения и коварные места, как выжить в диком месте, если настигнет беда и вернуться в родные домы к семье, да чтобы повадили спутние ветра, а не бил бы в зубы супротивный «побережник и шалоник…» А в каждом берегу Белого моря свои родные ветры, на которые можно опереться, и враждебные, погибельные, что утащат в голомень, не спросясь, то ли летник, или полуночник, или всток, и вся тогда надея на Иисуса Христа и его святителя Николу Поморского. «И хорошо бы по возвращении в слободу получить от хозяина, – думает кормщик, – свершонок в пятьдесят рублей серебром поверх своего пая да постоять перед ним за честь покрутчиков, чтобы хозяин не изобидел бедных мезенцев и всегда помнил Бога…»

И купцу, вложившему свой капитал в промысел, тоже надо бы почаще вспоминать, с какими трудами и сам выбивался из бедности, из лиха да в нужду, и знать по совести и смирению, что «бог дает богатым денег нищих ради», чтобы разбогатев, пусть и неусыпными трудами, владелец судов и капиталов с милосердием вглядывался в заветренное, рано изморщиненное лицо трудовика своего и был бы всегда готов протянуть спасительную милостыньку… молился истово, ложась на ночевую? Как-то там, на Груманте, его артель? Живы-нет, и все ли у них ладом? Из Дорогой Горы и Лампожни, из Большой Жерди и Азаполья, из Целегоры и Карьеполья, из Койды и Семжы, из Большой Слободы и Малой набрал кормщик покрутчиков, и лица молодых, в самой разовой поре, мужиков прояснивали перед глазами из ранней осенней тьмы. Да и как не молиться, если два года тому срядил коч и двадцать покрутчиков, а о них ни слуху ни духу, хоть бы с проходящих судов кто весть привез…

Нет, мезенский купец-староверец никак не походил на алчного жестокого мироеда, созданного воображением русских «пахоруких» литераторов, ничего не поднимавших в жизни тяже тростки (гусиного пера) с чернилами и дести бумаги.

Вот о них-то, пропавших в океане, и о тех, кто собирается на путину, и молит хозяин, сулит им удачи, ворочаясь в горнице на жесткой оленей постели, чтобы им, мезенским охотникам-зверобоям, выпала удача в море, чтобы не угодили в разбойный ветер, не потеряли хозяйское судно, следили за ним, как за своим, ибо в коче их судьба и спасение, чтобы обильным наискалось моржовое лежбище да чтобы хватило харча до конца промысла, чтобы не задушила артель злобная Старуха-Цинга, тогда век не избыть перед осиротевшими семьями своей вины…..

Бабы с дитешонками съездили на карбасе по Пые-реке на дальние болотистые ворги, куда мало кто бродит, и набрали туесье и ушаты зрелой морошки, истекающей соком; натомили в руссской печи молока на пятнадцать мужиков, наквасили несколько бочек молока с творогом, настояли спасительную от цинги «ставку», напекли хлебины, насушили сухарей, ведь жизнь их благоверных, а значит и судьба семьи, зависит от того, с каким усердием, безунывно потрудятся их жены.

…Вот и все вроде бы готово к походу, а что позабыто, то вспомнится опосля, когда станет прижимать взводенек и окатывать крохотное суденко студеной океанской волною, соленую водяную пыль, сорванную ветром с белого гребня, высевать в каждую расщелинку и пазушку судна…

И старый мезенский сказитель Проня из Нижи тоже в застолье: и хозяин промысла, верный дедовским обычаям, еще не забывший зимовки на Груманте и Матке, самолично ездил на оленях на Канин в деревню Нижу, что в двадцати верстах от устья Кулоя, где жил известный в поморье баюнок, былинщик, исполнитель старинных распевов, сказыватель всяких чудесных древних приключений Проня Шуваев из Нижи с молодой женою Фёклой Юрьевой из деревни Ручьи: у Прокопия Шуваева, когда сказитель еще жил в Большой слободе и не думал съезжать на Кулой, мезенцы учились выпевать старины: сказитель помогал на промыслах убивать долгую темную зимнюю ночь длиною в четыре месяца, когда солнце, запавшее в запад в октябре, никак не желает до Сретения вылезать на белый свет.

Изба Прокопия Шуваева в Ниже всегда полна проезжего и прохожего народу, дорога проходила под окнами его избы; ведь мезенцы весной, осенью и зимою все время проводили в путях. Кулояне и слобожане, «мезяне и пезяне» отправлялись с зимнего берега на тюлений вешний промысел бить зверя, попадали на остров Моржовец и западную сторону Канина. В иную пору сбивалось на вёшный путь до тысячи зверобоев, и в долгие зимние вечера, чтобы прокоротать время, поморы из ближних зимовий частенько сходились в избе Прокопия Шуваева и слушали его старины и былины. Чаще Проня пел былины вдвоем с братом Николаем, но мезенскую песню «со вчерашнего похмелья», или «когда цвет розы расцветает», или про «Ваську-пьяницу» затягивали человек десять. Молодые поморы подтягивали пожилым спевщикам, запоминали слова, музыку и позднее на Новой Земле и Груманте исполняли запомнившиеся сказания, легенды, были и сказки…

Собиратель фольклора А. Григорьев писал: «Благодаря пению старин во время путей, когда собирается много мужчин, у знатоков сказаний оказывается много учеников».

Распевы Прони Шуваева далеко разошлись от Канина Носа по всем беломорским берегам, на Онегу и Пинегу, тут невольно как бы сама собою создалась необыкновенная, единственная на Руси школа исполнителей русской старины, и многие ученики ее вошли навсегда в народную культуру, стали незабытны. И «записыватели с трубою» полтора века наезжали из Питера на Канин в деревню Нижу, чтобы снова убедиться, что редкостный богатый источник не заилился, не обмелился совсем, хотя к этому идет и видится уже дно…

Из школы Прокопия Шуваева, кроме его родичей, вышли Мардарий из Кузьмина Городка, Касьянов из Заонежья, Аграфена и Марфа Крюковы из Зимней Золотицы, П. Кузьмин с Печоры, пудожане: А. Пашкова и Н. Кигачев, М.Д. Кривополенова из Пинеги, П. Нечаев из Сояны…

И залучил его наш купец-молодец, насулив хорошего жалованья, завлек на промысел на Грумант, и вот, распустив на груди широкую, лопатой, сквозную бороду, сияя желтой плешкой, кулойский баюнок уже завладел отвальным столом, даже не отпив и глотка хереса из круговой братины, а рядом, прислонившись к боку мужа, с какой-то древнерусской душевной теплотою во взоре сидела молодая жена Фёкла, во все отвальное не проронив ни слова, но в голубенькие просторные глаза то и дело набегала влага и, не скатившись из слезницы к верхней пухлой губе, сразу просыхала в обочьях. Проня уходил в море и не вем, вернется ли домой, а Фёкле так хотелось быть вечно возле него и там, на Бурунах, чтобы при случае отогнать зловещую Старуху-Цингу. Фёкла любила петь с Проней вдвоем в долгие зимние вечера, и знала твердо, что лучше этого душевного счастия уже не случится на ее веку.

«Ну что притихла, радость моя? Может, хочешь спеть на прощание: «Старый муж, грозный муж, жги меня, режь меня»? …Проня поддел двумя ладонями снизу-вверх пушистую седую бороду, обнажил шершавое горло, и как-то игриво, по-молодецки, плеснул шелковистую шерсть в лицо жене.

«Проня, да ты почто этакое говоришь-то?» – распевно протянула Фёкла, отстранилась, приглядываясь к мужу, взаболь говорит или шутит, и легко пролилась слезами.

«Да будет тебе… эка ты, однако, курица мокрая! – засмеялся Проня. – Ну-ко, голуба моя, душенька зоревая, незакатная, лучше спой нам провожаньице, а женки подхватят…»

Фёкла промокнула утиральником губы, приотряхнулась, поправила на тощеватой груди темно-синий сарафан-костыч и потянула хрипловатым голосом зачин за невидимый тонкий хвостик, готовый вот-вот оборваться. Завсхлипывала, запристанывала, резко обрывая горловой звук…

Мальчишки-зуйки побежали звать на отвальный обед промышленников с женами и близких хозяину слобожан к назначенному часу, кланялись, приговаривая: «Звали пообедать – пожалуй-ко», – и мчались дальше по мезенским избам.

Слобожане не чванились, после третьей просьбы шли в назначенную избу с охотою, ибо отвальный обед, сытный и жирный, устраивал хозяин. Первым блюдом шла треска, плавающая в масле, политая яйцами, были суп из оленины, блины с жареной семгою, навага в молоке, – и вся еда под обилие водки, рома, хереса, привезенных от норвегов по летнему пути, когда мезенцы и слобожане возвращались с мурмана, с трескового промысла, и теперь в каждой избе жарилась свежина-треска и палтосина, на ледник были спущены корчаги рыбьего жира, добытого из рыбьей печени.

Тем временем вчерашние застольщики, одурев от обильной гоститвы, приходят в себя, слегка опохмелившись, кому нынче выступать в море, остальные мужики догуливают у разоренного стола и, приняв чарку рому, с песнями бродят по Мезени, приглядываясь к девкам-хваленкам, собирающим на мезенском угоре большой выход. Девицы перетряхают бабьи сундуки, роются по подволокам и вонным амбарам, по светлицам и горницам, примеряют материно и бабкино приданое, горько пахнущее затхлым, грустью и минувшими годами, когда нынешние старбени с запеченными в луковицу щеками прежде были грудасты и глазасты, русские красавицы с косою в отцов кулак, за которую и волочил порою батька, призывая к уму и чести… Женщины, прибравши со стола остатки обеда и обрядивши скотину, неторопко идут к Инькову ручью, где уже зажила приливная вода и потянулась из большого шара, качнув посудину, готовую к отплытию в океан…

В мое время река уже далеко отшатнулась от города Мезени, бывшее русло превратилось в поскотину, опушилось кормной травою и зарослями ивняка, но в начале XVIII века большой шар на приливах разливался раздольно, по нему ходили кочи и лодьи и в кофейного цвета бурной приливной воде в верхнем ее слое, мутном от «няши», спешили в верховья реки за шестьсот верст огромные стада семог, уже нагулявших в белом море розовое нежное мясо и пахучий жир в подчеревках. Это я еще помню в деталях, как мы, мальчишки, бабы и мужики забредали в большой шар на прибывающей мутной воде, пока не стапливало нас по горло, и кололи непуганых могучих рыб ножами, вилами, острогами, спицами, всяким домашним колющим и режущим орудьем, какой приводился на то время под руку.

Рыбы плыли по верхней воде, глинистая муть забивала жабры, глаза, глотку, но семга уже не могла вернуться в морскую стихию, впереди ждали сотни верст пути, родные заводи, перекаты и каменные переборы, сети, невода, рюжи, заборы и каленые крестьянские крюки, но в подбрюшье уже неукротимо подпирала вызревшая икра, истекала из паюсного мешка: поджимали сроки, надо было, не мешкая, освободиться от нее и дождаться семог с уже готовой молокой. Гнездовье нестерпимо звало к себе, не хватало уже сил терпеть, и семга, преодолевая страдания, не обращая внимания на крики людей, на тревожное мычание коров, переплывающих реку, на сутолоку в большой слободе упрямо тянулась в верховья на свои незабытные заводи у селища Козьмогородского, на корожистый берег, откуда бежал по мелкой гальке ледяной прозрачный родничок и торчали за поворотом гранитные валуны, обвитые со всех сторон шелковистой травой и упругими струями; там поджидал серебристое стадо глубокий омут, где можно передохнуть иль выкопать копь, если уже невтерпеж, и посеять икру, злобно глядя на стадо прожорливых харюзов и сигов…

Семга пехалась вверх до прозрачных речных вод возле дорогой горы, куда уже не доходил прилив: там можно было постоять на песчаном дне. Рыба плыла с упорством обреченного, кому некуда отвернуть и спрятать голову, шла верхним пером наружу, и серая хребтина была далеко видна всякому человеку, пришедшему на большой шар за добычей. Это была веселая увлекательная рыбалка, доступная всем слобожанам, и каждый, кто нынче хотел сообразить кулебяку со светлой рыбой, спешил к большому шару, забредал в глинистый мутный поток, в густую приливную воду и с размаху всаживал спицу, нож, или сенные вилы в семужью спину и, насадив на острие, торжествующе выбирался на угор и спешил в избу…

Я помню эти редкие минуты, когда мощное, красивое, серебристое создание упруго билось в ладонях, еще слабых моих ручонках, вызывая нетерпеливый охотничий трепет, когда детство вдруг отлетало прочь, и откуда-то изнутри прорастал мужик. А рыбина, на мое несчастье, вдруг выскальзывала из плена на свободу, и, забыв о грядущей опасности, снова упрямо шла вверх по Мезени, повинуясь зову жизни, спешила оплодиться, отикриться, вырыть хрящеватым рылом в песчаном дне тихой заводи за камнем-одинцом плодильню, устроиться возле на зимовку, поджидая молодь, охраняя икру от хищных харюзов, сигов и окунья…

И вот прилив покатил спористей, стеною, скоро завернул с большого шара в Иньков ручей, затопил травяные берега, подкрался с шипением и белой пеною до самых подклетей слободских изб, подтопил баньки, дворы и амбары. Морской коч качнуло на воде, выпрямило, мужики полезли на судно, крестясь на купол Богоявленья, священник пытался петь канон густым голосом, размашисто вскидывал кадило, раздувая в нем, как в утюге, душистые вкусные багровые уголья, но хозяин-старовер, родом из Семжи, не боясь государева гнева, велел мужикам гнать еретика прочь, пока царев попишко не навлек беды на отходящую артель. Взвыли женки, запели вопленницы, позванные на угор для провожаньица, бывалые староверки-келейщицы запричитали высоким с подголосками напором, обливаясь слезьми, будто провожали родных на погост. Мореходцы уходили так далеко, покидая родной дом так надолго, будто венчались со смертью, которую иным и случится принять на чужой стороне:

Прилив остановился, вода на мгновение окротела, замерла сама мать сыра земля, казалось, затихла вся вселенная, ожидая Христа и его отцовских наставлений, мир, прислушиваясь к урокам Господа, куда, в какую стороны двигаться старой Скифии от вечных льдов Гипербореи, чтобы отыскать свою дальнейшую судьбу, или хотя бы смиренно приобресть, никого не обижая, хлеб насущный по отцовым заповедям, «со своих ногтей»: и особливо не слушая староверческих начетчиков, все-таки не сбиться окончательно с родового пути. Такая минута и настигает поморянина, когда он разлучается с родимым прибегищем, отдаваясь на волю волн…

Вот этих дружественных и мужественных людей, извеку почитающих ледовитое море, как родной дом, и называли в XII–XIX веках груманланами как особую отрасль великого русского народа. В те годы не замирала Русь под спудом нищеты и смирения под окликом Бога, но ширилась во все стороны, принимая всей душою наставления царя Иоанна Васильевича Грозного, что хотя Христос и сын русского племени, но он и Отец, и Господь наш, и надо слушать и слышать каждое его слово, как последнюю истину…

Уже в XVI веке от берегов Белого моря пускались на промысел до семи с половиной тысяч русских судов, уходили в океан от родимых берегов свыше тридцати тысяч промышленников. Отсюда и присловье пошло: «Море – наше поле… кто в море не бывал, тот и Богу не маливался». Гиперборея – не слух, не сказочный миф, не место на карте – это вековечное гнездо русского народа и трудная пашенка его – весь Ледовитый океан под Полярной звездою…

В. Капнист написал в XVIII веке работу, где доказывал, что гипербореане живут за Уралом, и там родина Аполлона. По Страбону же гипербореане – одна из трех групп скифов (еще аримаспы и сарматы). Промышленники, ходившие в XII–XIX веках на Грумант, называли себя груманланами.

Впервые название Шпицберген появляется на карте мира в 1612 году. Норвеги и шведы живут напротив Шпицбергена, но туда не ездят через море из-за бурных ветров и льда. «Над страною высятся горы, – писал Гербертштейн, – покрытые вечным льдом и снегом. Некоторые лица отважились отправиться туда, и хотя они наполовину погибли от кораблекрушения, а оставшиеся дерзнули поехать в эту страну, но, кроме одного, погибли все во льду и снегу».

Завыли мезенские вопленницы, хрипло, с усталостью житейской в голосе запели старбени, окликая минувшую жизнь, запричитывали бабки-вековухи, вскричали жалобно молодые слободские женки, утирая безудержную слезу – каждое слово выкликалось ясно, пронзительно. Да и как было не плакать мезенским вдовам, если еще толком не отпели сорок мужиков, в прошлом годе не вернувшихся с моря, еще не вернулись с Матки в Мезень их лодьи и кочи. А мужики-то пропали не простые, а бывалые, вековечные ходоки, кормщики и морские уставщики, известные мореходцы, почитаемые на весь север… Вот так круто распорядился Господь со своими детьми, возлюбившими бога и Скифское море… Один из артели покрутчиков попросил хозяина по заведенному обычаю: «Хозяин, благослови путь!» – «Святые отцы благословляют», – ответил хозяин. «Праведные Бога молят», – добавил кормщик. Затем вся артель запела «Отче наш» в сторону Соловецкого монастыря…

С Большого Шара робко потянуло теплым обедником. «Пора трогаться», – приказал кормщик и взялся за правило, звякнул у казенки колокол кимженского литья, мужики кинулись разбирать холстинные паруса, вытянули лебедкой якорь, иные взялись за греби, одели на кочеты весла, четверо покрутчиков уперлись пехальными шестами в няшу, слободские мужики-провожальщики, кто вчера пировал отвальное, забрели в бахилах в Иньков ручей и помогли спихнуть тяжело груженное судно на глубь…

Мы приняли Нестора-летописца за создателя русской истории и при всяком удобном случае непременно сверяемся с трудами черноризца и как бы уже не видим других мнений, взглядов, открытий, или считаем уловками чужебесов, покушающихся на великого монаха. И не принимаем возражений, что от летописца минула тысяча лет и сколько всего необычного пришло к нам из прошлого, вроде бы безвозвратно утерянного, какая драгоценная историческая скрыня приоткрылась, и нас вдруг опахнули сказочные страницы древней Руси, когда о Христе еще никто и не вспоминал, а русское племя молилось иным правоверным богам и пророкам. А Нестор много всего напутал, присочинил, из тусклого окна убогой келеицы худо видя безбрежной просторы святой Руси, по своей монашеской простоте сотворил свою Россию крохотной и убогой, но не умышленно придумал, не по злобе, не с дурной затеей, чтобы напроказить и унизить (как то позднее накудесил историк Карамзин), но из-за скудного знания земель и народов их населявших. Это был вид из волокового оконца, из-за слюдяной шибки и заплесневелого от дождей паюса, прикрывавшего дыру монашеской кельи… Такова обычная судьба всех летописей, когда потомки и их властители выправляют, выскребают, подчищают, убирают страницы минувшего по приказу великого государя, переписывают, сочиняют небывшее, сдвигают даты и числа, пишут по слухам, легендам и сказкам…

Братцы мои, оказывается, русский народ-то и прежде жил с ясным сознанием бесконечности бытия, труждался на пашне, рóстил детей, ходил на промыслы в свое море, которое называлось Русским морем, пока нас не вынудили съехать «кобыльники» с южных палестин: и мы, вечные скитальцы, погрузились на свои лодьи, поднялись вверх по Днепру, волоками перетянулись на Белоозеро, на озеро Лаче, оттуда по Онеге сплыли к Ледовитому морю и признали его своей пашенкой. Освоили, обжили Скифский океан, и стал он для сварожичей новой родиной, а Гиперборею назвали домом русских скифов. И еще многие и не знали, слыхом не слыхали в долгом пути к ледяному морю, что Андрей Первозванный отправился по напутствию Спасителя крестить Русь, поразился безбрежности русской равнины, целомудрию и нравственной чистоте божьего народа и на днепровской круче возле стен киевского острожка поставил каменный крест, в дальнейшем трудном пути привлек к Иисусу Христу жителей Смоленска, Полоцка, Словенска, волхвов Валаама, Литвы, венов, венетов, балтов, рутенов, рогов и ругов-сварожичей (южных варягов-варов) и там тоже поставил каменный крест, которому ныне более двух тысяч лет… Обогнув Европу, апостол вернулся на родину в Грецию, где его и распяли на косом кресте…

Иоанн Грозный, великий русский царь и первый император, гордился тем, что его дальних предков крестил сам апостол Андрей Первозванный, спосланный на севера Спасителем.

И вот прижало нынче, стали колотить-бросать каменьем из-за каждого угла, вдруг ставшего враждебным, и бить в потылицу, дескать, вы тут лишние, дескать, похитили чужую землю, присвоили себе и черпаете ковшами безразмерную золотую казну; вот и от победы над немцем понуждают отречься, отказаться от пространств, которые с такими тягостными трудами осваивали пятьсот лет поморы-землепроходцы, выстраивая в Сибирях острожки и города, и те, оказалось, кто вбивал первые пограничные колья будущих зимовий, были выходцами из Мезени. Братцы мои, разве это не чудо, что когда-то по этим улицам ходили Окладниковы, Ружниковы, Откупщиковы, Личутины, Коткины – настоящая легенда Мезени, которую наезжий бытописатель Максимов, не проникшись прошлым этого героического края. вдруг издевательски обозвал мерзенью, дескать, хуже этого местечка он не видал во всей России, куда бы ни заносили его путешествия…

Зарубежные летописчики прописали русских в ледовитом океане лишь концом XVI века, дескать, ранее севернее устья Двины русских мореходцев и не бывало, дескать, приплыл Баренц и привел «географию» в полный иностранный порядок, дал свои названия, воткнул свои флаги. И эту заведомую ложку дегтя на русскую историю охотно плеснули доморощенные русофобы и кобыльники, та отвратительная «ученая» отрасль человечества, та изворотливая и наглая капиталистическая порода, что, по определению Маркса, ради даровых тысячи долларов готовы задушить собственную мать. и все уверяли с глумлением, дескать, русский – вечно пьяный дурак и лентяй, душою раб и пресмыкатель, ни на что доброе не гож, но только вредить ближнему и помыкать слабым. И этим клеветам у нас в России охотно верили и верят нынче, и готовы сбежаться в стаю, чтобы лай стал гуще и зловоннее.

Хотя русские изучили капризы Ледовитого океана и северных морей и за тысячи лет, когда пришли в Лукоморье с берегов Дуная как русские скифы, создали науку вождения судов, изобрели удивительный корабль-коч, равного которому не было во всем мире, и заключив нравственный союз с Ледовитым морем, стали неторопливо обживать его, сделали своею пашней, другом и кормильцем. А плавание в северных водах не идет ни в какое сравнение с попугайно-пальмовыми жаркими морями, ибо сами арктические условия требуют жертвенных «сильных» мужественных людей, готовых на страдания и смерть. Плавания на северах редко кому даются, а кто сладил с Ледовитым океаном, уже не захочет с ним расстаться до последних земных дней.

Когда после четырех месяцев жуткой ночи вдруг на горизонте на одно мгновение вспыхивает солнце, то зверобои, оставшиеся в живых, вырвавшиеся из объятий груманланской Старухи-Цинги, после радостных объятий не промедлив отправляются в море на карбасах длиною в две сажени бить моржа: уходят в море вдвоем, гребец и рулевой, нередко верст за пятьдесят от берега в поисках зверя. В конце февраля это не самое ласковое время, да если еще заподдувает сиверик или хивус со снежными зарядами, и начинают мужики замерзать. И, чтобы отогреться, лихорадочно гребут к берегу, насколько хватает сил. Они не боятся, что затрет льдами, перевернет ветром, потопит буря… «не та спина у груманланов, и все они братия приборная», – говорят они про себя, похваляясь молодеческой силою.

Нередко близ Груманта находят карбаса с трупами закоченевших зимовщиков. «Тела роют в воду, а карбаса забирают». Так все лето стреляют моржей, морских зайцев, нерп, белух…

Очень трудные для работы и коварные большие и малые бруны не всякому встречному-поперечному распахнутся навстречу. Коварные корги и потаенные песчаные мели, поливухи, баклыши и бакланы, плывуны, виски, гранитные лбы, каменистые и няшистые лайды, осоты прибрежные, каменные переборы в устьях рек и железные ворота, которые открываются кочу с невыносимым стоном, лязгом и громом, готовые заловить судно и потопить на входе в реку, песчаные мели, постоянно меняющие свое место от приливов и отливов, шары и шарки, курьи, виски, сулои и сувои, донные течения, вихри, водовороты, при которых меняется характер морского пути и возникают множество коварных препятствий, да к тому же десятки ветров со всех направлений, внезапные штормы и затяжные штили, при которых невозможно двигаться, метели и бури, ураганы и штормы, коварные шхеры, губы, заливы, куда рискованно войти, чтобы не остаться там взаперти. А сколько всяких льдов встретит моряка, если застанет внезапно поздняя осень и со всех сторон навалятся невесть откуда взявшиеся торосы и станут терзать несчастное судно, испытывая на крепость, которое из красавца, изукрашенного мифическими аллегориями, вдруг становится крохотным, беззащитным и жалким.

Стивен Барроу, шедший Ледовитым океаном в Китай за пряностями, полагая, что «Теплое море» находится сразу за Обью, закончил свое путешествие возле Кулоя, откуда спускались рекою в мезенскую губу множество кочей, чтобы пройти в устье Мезени, а оттуда, обогнув Канин нос, податься на Новую Землю иль на Грумант промышлять моржа. Барроу даже не довел экспедицию до Мезени и, утопив три корабля, был вынужден вернуться обратно в Англию. А в устье капризной Мезени его встретила бы изменчивая Мезенская губа с самыми высокими в мире приливами и разбойный ветер. Без русского кормщика в реку нет ходу, и даже в ХХ веке стояла в Кузнецовой слободе лоцманская служба, пока совсем не прекратилось судоходство.

Если нет в летописях о русском судоходстве, о мастерстве кормщиков и строителях кораблей, о дальних походах еще во времена древнего Новгорода и много ранее, если не расписано, как Андрей Первозванный крестил Полоцк, Словенск и Валаам – это не значит, что подобного не было и не могло случиться, как рассуждают нынешние ученые с усмешливым блеском в глазах: дескать, мели, Емеля – твоя неделя… носи в себе свою дурь, но не выноси на люди, засмеют.

Капитан Стивен Барроу писал в отчете о той экспедиции 1556 года на восток: «Поморы-промышленники согласились сопровождать экспедицию на восток, сообщили, что они знают дорогу на реку Обь. В ходе плавания я убедился, что все они прекрасные мореходы, а их лодьи быстроходны и гораздо более приспособлены к плаванию в Арктике, чем английские корабли».

Англичане побывали у южных берегов Новой Земли и встретили здесь несколько русских людей во главе с помором по имени Лошак. От них получили сведения о деятельности русских поморов не только в южной части новой земли, но и в районе Маточкина Шара.

Знаменитый сотрудник пушкинского дома М.И. Белов, собравший в Поморье единственную в мире коллекцию старинных письменных книг, поморских рукописей и древних актов, изучая поморские суда XV–XVI веков, отметил, что «коч как первое морское арктическое судно по своей конструкции и ледовым качествам не имело ничего равного в тогдашней мировой практике судостроения. Строили не только большие кочи. Для прибрежных недальних походов, для пересечения губ и перехода по волокам строились «малые кочи», поднимавшие от 700 до 800 пудов. «По удобству преодоления волоков и плавания в мелких морских губах таким судам не было равных».

Именно на кочах была освоена поморами огромная Сибирь, на этих «неказистых» собою суденках вышли русские на Алеутские острова, Северную Америку, открыли северный пролив в Тихий океан, на Сахалин, Камчатку и сделали Русь великою державою. Но даже помор Михайло Ломоносов не сразу уловил дерзость северного судостроителя-самоучки, не знавшего чертежей и специальных регламентов при создании морского коча, ибо был обманут внешней картинкой зарубежных кораблей, их надменной красотой, обводами, огневой мощью, парусами, такелажем и экипажем, оснащением эллингов, удобством управления, знанием морской науки, намного превосходящих неказистую, «уродливую» мезенскую посудинку, вышедшую от топора помора-плотника, одетого в оленью шкуру и смазные долгие бахилы по рассохи…

Да и пример императора Петра, резво «шагнувшего» из крохотного шутейного ботика на английские стапеля с топоришком под царскую руку от детской забавы, наивно взявшийся за крестьянское рукомесло, решив обтесать шпангоут брига (кокору), не знавший, куда и как применить свои царские ладони, не знавшие трудовых мозолей, но лишь детские забавы. Эта видовая масонская картинка с царем Петром на стапелях сбила мужика Ломоносова с толку, но, возвратившись из Германии в Россию, освободившись от европейского угара, Ломоносов довольно быстро вернулся в природный скептический ум, дарованный господом и так необходимый в науке: холмогорский мужик, плававший с отцом к берегам матки, скинул прельстительные юзы чарующей шоколадной обертки, британской и свейской обманки, решительно шагнул в русскую природную культуру, которая к тому времени насчитывала уже тысячи лет, а европейская была молода и наивна; как истинные протестанты, запад в каждом новоделе ценил искус, красоту внешнего, не внутреннее содержание, но форму, чтобы внешним обвести покупателя вокруг пальца, завлечь под тайный умысел и тем ловко «снять навар» (прибыток). Но Ледовитый океан не поддался иноземным уловкам и заставил смириться с его суровым величием и особенной скифской красотою. Подружившись с Ледовитым морем, русские поморы подтвердили воочию: они русские скифы…

Неизвестно точно, когда поморы пошли в голомень, оторвались от родных берегов, но с изобретением «коча», способного плавать во льдах, поморяне заглубились в Скифский океан и открыли Шпицберген. Угорские же племена, пришедшие с Алтая, моржей не били, занимались таежной охотой и водили оленей. Норвеги, что живут напротив архипелага, с больших кораблей били из пушек китов и в то же лето возвращались в родные пристани, не зимуя на ледовых островах. Они удивлялись бесстрашию русских поморов, что охотились с кутилом и спицей на свирепого моржа, а с рогатиной – на белого медведя. Они считали Грумант русской землею: дескать, поморы не боятся зимовать на гранитных скалах в стужу и во мраке…

На карте Меркатора 1569 года севернее Скандинавии возле архипелага Шпицберген показаны семь островов под названием: святые русские… В 1576 году датский король Фридрих II сообщает в город Вардё своему наместнику, что в Коле живет русский кормщик Павел Нишец, который ежегодно около Варфоломеева дня (24 августа) плавает на Грумант. И он поможет провести датские корабли в Гренландию. А что тут удивительного, если в Коле и на Печенге к тому времени уже четыреста лет жили и промышляли выходцы с берегов Белого моря и бедовали монастырские иноки, пробавляясь семгой, треской и селедкой…

Поморы ходили на Гумант на промысел моржей, белухи, полярного медведя (ошкуя), охотились на голубого и белого песца, на оленя, которых водилось на архипелаге в изобилии. Основным промысловым судном в Х – XVII веках, на котором зверобои плавали в океан, был коч – деревянное двухмачтовое судно с грот- и фок-мачтами длиной до шестнадцати-семнадцати метров, шириной до четырех метров и с осадкою два метра. Коч хорош в плавании во льдах, строили посудину в короткое время в самых трудных обстоятельствах одним топоришком и напарьей в два-три месяца, крепили деревянными гвоздями и пришивали сосновые нашвы вересовым распаренным кореньем, паруса долгое время были ровдужные, кроились из выделанной оленьей шкуры, позднее перешли на холщовые полотнища. Коч был дешев в изготовлении, не боялся отмелей, подводных корг и корожек, луд и залудий, мог прижаться к берегу, бойко шел под парусами по ветру, артель в пятнадцать мужиков легко выгребала судно, когда наступала тишинка; если ветер дул в зубы и сбивал с курса, то роняли паруса на палубу и высаживались на берег, иль заходили в губу, или попутное становище, но супротив ветра паруса не работали. Это был, пожалуй, единственный недостаток промысловой посудины, порою досаждавший охотникам. Округлые борта коча и бескилевое днище «яйцом» позволяли судну плавать по морям во льдах и сибирским порожистым рекам, и когда разбойное море грозно торосилось с тяжким стоном и уханьем, угрожая артельщикам потопить их без отпевания, без прощания с близкими, поморы, почуяв безысходность минуты, но не теряя духа, не лия горестных слез, выкидывались на матерую льдину и «аньшпугами», которые были уже наготове, вываживали посудинку из пучины… хваткими добрыми мастерами в корабельной работе ценились мезенские плотники и были в почете по всей Сибири.

Как говорится: опыт – дело наживное, но приходит он с годами и веками. Поморы сидели вдоль океана на тысячу верст на двенадцати берегах и везде, в каждом селище, селе и погосте, вырабатывался свой уклад, манера плавания, обряды и обычаи, устройство дома и двора, деревенский мир, склонности и привычки; на каждом берегу были свои предания, легенды, история, жили все от моря, но от своего угла, берега, болотин и суглинков, лесов и озерин, от своих лайд, поскотин, заливов, губ и висок, путей и перевалок, – жизнь не сочинялась из головизны тысяцкого, или на потребу купчины пустоголового, волостного тиуна, губернского чиновника, наезжего барина, но сам сельский мир выбирал в столетиях свой устав и направление жизни, и каждый житель не ткал свою нить поведения, но диктовала деревенская община от рождения до смерти. Только казалось вольному поморянину, что он свободен жить сам по себе: но если нарушил вековечный обычай, пренебрег опытом старших, то, милый ухорез, – вон из селища, и там, «на чужой сторонушке», пользуйся своей волею, сумасброд окаянный, как тебе придет в голову, но не лезь к родным берегам со своим уставом. Вот тебе бог, а вот и порог, не думай, что в своей деревнюшке, пусть и с десяток изобок, можно выхаживаться перед людьми, атаманить, – живо приструнят, раскатают по лавке, растелешат и накидают плетей, отлупцуют, лежи опосля на печи и причитывай мстительно: «Ну, погодите, гужееды и кисерезы, покажу вам кузькину мать, небо с овчинку повидится»… А минет малое время, и будто несносимая обида куда-то источится, словно веком ее не бывало, и душа уже не ропщет, не рвется из постромков, а зовет в мир, в толпу, на родной угор, где толпятся мужики, те самые трескоеды и кофейники…

Как ни дерзновенны были молодые бессемейные мезенские казачата, в какие бы рисковые охоты ни пускались за тысячи верст от своего дома, но обычаи родовые, своего погоста, неугасимо, немеркнуще жили в груди, и мезенские промышленники возвращались на свою реку, к родовым истокам через много лет. И если по молодости ты кочевряжился возле мирской избы, кричал в хмельном угаре угрозы старшинке в приотдернутое волоковое окно: «Де, я тебе устрою кузькину мать, сучий потрох, небо с овчинку станет, сволочь такая…» Но отплыв за пределы родного печища, ты уже с какой-то тревогой и печалью вспоминаешь дорогие с детства пажити и не можешь выкинуть из ума все, оставленное вроде бы за ненадобностью: и вдруг оно-то и покажется единственно необходимым в жизни, за что можно и умереть.

Значит, что-то единило их всех, каждую деревнюшку, затаившуюся за горушкой, куда уже не доносился морской прибой и ледяной морок, – а собирали в груд, строили общую судьбу, земля, такая трудная для проживания, и Ледовитое русское море, куда бы ты ни бежал от него. Море лепило, шлифовало особенный характер русского колена, необычного поморского племени, сидящего на двенадцати берегах белого моря: это ледяной Скифский океан выкраивал и сшивал нерасторжимой вервью не только судьбу северного народа, но и дерзновенную русскую натуру…

Поморье было огромным государством в государстве Россия; берегом океана от Колы до Оби; если вглубь матеры – до Вологды, Выга, Перми, Вятки; это Каргополь и Архангельск, Мезень и Великий Устюг, Мурман, Онега, Соль Вычегодская, предгорья Урала, Кандалакша, Усть-Сысола, Пинежье и Печора – земли, превышающие любое европейское государство, а может, и всю Европу. Прежде на картах называли: Скифия, потом писали: Поморие. Если норвеги, даны, свеи и британы делали пиратские набеги на соседей, грабили богатых, взяли Париж и Рим, тем временем поморы, не вызывая в Европе своими деяниями особого шума и перетолков, проникли на кочах и, карбасах, оленях и собаках в самую сердцевину великой Сибири и поклонили под русского царя владения монгольского владыки. Так что поморский коч – это не игрушечный детский ботик царя Петра I, а национальное достояние, приведшее русский народ к славе и богатству.

Дул обедник, ветер с горы, уросливый и поперечный, сейчас теплый, шеки колонковой кистью гладит, и вдруг случается с погодою злая перемена, начинается бухтарма, туман завешивает всю округу, поднимается ветер с Бурунами и нагнетает волну с белыми гребнями, терзает морскую воду в пыль, и это сеево развешивает над морем непроницаемым покрывалом, так что ничего не видать в округе, и приходится плыть наугад лишь по компасу (матке).

…Но пока спускались по Мезени до устья на полном приливе, была тишь да гладь, – божья благодать. Шестеро мужиков сели за греби, четверо встали по бортам с шестами, мерять глубины, двое у лебедки с якорем, подкормщик у правила, еще двое принялись разбирать на палубе паруса и такелаж, кормщик Фрол Сазонтович Макалёв в носу, внук Петрухич забрался на марс, из бочки торчала соломенная его голова. Кормщик порою окрикивал внука, чтобы не дремал: «Петрованко, гляди пуще, осторонь не пяль глаза, ничего там не потерял. А на девок еще рановато пучиться, надрочишься, каковы твои годы», – миролюбиво снижал голос дед, переходя в последних словах на шепот, внимательно обводил взглядом сиреневый горизонт, высокий угор из бурого камня-арешника, на вершине которого выглядывают темные крыши рыбацкого выселка семжа в три избы. Мала деревнюшка, да славна мореходцами: гуляют своею волею во все концы света – прозеваешь, ворона, еще не поздно на берег ссадить». Отрок не отзывался, он впервые был в таком почете, вызнялся под облака, аж дух замирает. Море виделось во весь распах и при взгляде на голомень, откуда накатывала бесконечная гряда волн с белыми гривами, – охватывал мальчишку восторг: кружились над палубой, выпрашивая подачку, готовые выклевать у петрухи глаза, визгловатые чайки-моевки, убегали прочь глинистые кручи и травяные наволоки, вороха редеющего ивняка, промысловые изобки, возле которых трудились мужики с деревеньки пыи: вытрясали сети, чистили рыбу, готовили на полднище ушное. Cемги взлетали в воздух из-под судна серебряными коромыслами и с плеском возвращались в убывающую воду. Надо было спешить, и мужики дружно напирали на греби, шестовики ловили глуби и мели, чтобы не обсохнуть, не сесть на кошку. Не хотелось артели опростоволоситься в самом зачине дороги, когда вон, совсем будто рядом, за Кузнецовой слободою маревят обманчиво купола Богоявленской церкви. Едва отшатнулись от слободы; изба родная совсем рядом, а тут такая морока. И ты, кормщик, не у тещи в гостях, не считай ворон, не позорься, христовенький, не кисни под пазухой у Господа; а песчаные кошки гуляют по дну реки после каждого междуводья, угодишь на дьяволью обманку – и загорай полсуток на посмешку мещанам, жди нового прилива, когда прибудет вода и снимет посудину с мели…

«Дед – молодец, он промашки не даст. Сам же учил меня: коварная Мезенская губа не любит спесивых и трусливых», – думает Петруха, поглядывая из бочки за кормщиком.

…Братцы мои, кто бы знал: только сдвинулись с родного прибегища, а уже сколько картин приняло, хмелея, отроческое сердце…

Коварно мезенское русло, кочует с берега на берег, мели да перемелья, банки, корги с корожками, поливухи-валуны под тонким слоем прилива, бакланы, переборы и камни-одинцы; сколько всяких переград понаставил Сатана на пути к промыслу. Бог-то он Бог, да и сам-то не будь плох, вбирай в себя отцову науку, впитывай каждую зазубринку и прихоть ледяного моря, которое надо жаловать, почитать, но не падать ниц, стоять впоровенку, глаза в глаза, да почаще и с умом не забывай перелистывать «поморское правило», которое лежит у деда в казенке на столе и придавлено для надежности камнем-голышом.

(Еще в стародавние времена северные мореходцы создавали «уставы морские», «морские указы», «книги морского ходу», «морские урядники». В старой морской лоции говорилось о природе ветров, о распорядке приливов и отливов в Белом море, о том, как угадать погоду по цвету морской воды, по оттенку неба, по форме облаков. «Плавущий ледяной указ, или Устав о разводьях и разделах, како суды ходити и кормщику казати». «Морской устав новоземельских промышленников».

Опытный кормщик знал суточное время прохода меж льдов, ибо судоходные разводья во льдах регуляторы, поскольку регулярна череда суточных морских приливов и отливов. Многие рыбаки и зверобои вели свои записи или изустно передавали свои наблюдения. Так, мезенский промышленник Малыгин рассказывал: «В нашей местности на койденском берегу разное течение воды у прилива и отлива. Три часа идет в нашу сторону из полунощных (северо-восток), потом три часа идет в шелоник (юго-запад). Так ходит и прибылая и убылая вода. от берега в голомя, на оржовец вода компасит: два часа идет под полунощник, потом под восток идет три часа, потом под юг около трех часов, потом под запад идет четыре часа. Опытно знаем, по компасу сверено…

Я родом с Мезени, но и не слыхал о таких сложностях с движением вод. Мы думали, прибывает вода, кротеет и отливает, но никогда не задумывались о такой сложности поведения моря и зависимости от Луны.)

Фрол Созонтович вел корабль на западный берег Груманта, куда за недолгую жизнь шел на шестую зимовку. Полвека-то разменял, да много ли того времени еще осталось жить? Вот и тащил с собою Петрухича, чтобы внук сызмала входил в морскую науку. Мысленно перелистывал в памяти, не позабыл ли чего важное в слободе, хотя вспоминать-то уже поздно бы, но перебрать на уме надо и держать в голове наготове, чтобы опосля не кипеть натурою, не пылить напрасно, не ругать покрутчиков за забывчивость, не хвататься, как утопающий, за соломинку.

Вот, мезенские вдовы слезно просили, чтобы не забыл Фрол Созонтович просьбу, поспрашивал бы на станах, не оследился ли кто из потерявшихся мезенцев, не ходят ли на коле и Печенге слухи о разбойном шторме, когда десятки судов разом раскидало по океану, не разносят ли сказки о чужих в западной стороне людях…

Ведь не могло так статься, что погинули все, словно булыга в воду. Человек не камень, не земная бесплотная тень и какой-то следок всегда оставит по себе, если присмотреться к матери сырой земле. Созонтович обещал исполнить вдовью просьбу и даже чувствовал, как невольно омокают его глаза и проседает в жалости душа, когда прощался. Но сейчас, настрополившись всей натурою на промысел, невольно приотодвинул вдовью слезницу на зады памяти, стал суров и строг к себе и к артели, чтобы не превращать ватагу в труху.

Кормщик примерно знал, куда править коч, ведь новую промысловую избу решили не ставить, чтобы не входить в лишний расход; только нарубили четыре разволочных зимовейки для отходников и амбарушки для хранения промысла от ошкуев, что так и трутся, белые разбойники, возле разволочной зимовейки, выламывают дверь и оконницу, чуя человечий дух, запах ворвани и топленого моржового сала, заправленного в светильник, и оленьих копченых задков, – вот и рвутся, паразиты, на разбой. Коли повадится медведко ходить к зимовье, вырывать с корнем дверь, один тут выход – встречай на пороге пищалью, не робея, иль рогатиной, иль с ножом. Случалось и такое, придется искать становище в западной стороне Груманта: там вековечные разволочные кушни у мезенцев, свое ухожье, свои древлеотеческие образа старого письма и набитые за столетия охотничьи тропы.

…Места тюленьих и моржовых промыслов в Поморье никем не назначаются, не разыгрываются в жеребий, не отдаются в оброк, не продаются и не покупаются, а владеют ими те жители зимнего берега, кто первыми когда-то в прежние времена сели на угодье и стали промышлять. Занятие трудное, не всякая душа притерпится к этой кровавой работе, тяжелый хлеб насущный приходится отвоевывать мезенцу у ледовитого океана, и порою этот трудовой кусок застревает в глотке, и только память о жене и детишках понуждает мужика держаться за зверобойку из последнего, пока есть здоровье, и промысловые пути остаются за этим промышленником на долгие годы, а порою и сотни лет, переходя по наследству: так случилось со становищем старостина, где его род (выходцы из Великого Новгорода) занимались на Груманте охотою на моржа более четырехсот лет.

Таков обычай установился по берегу океана от Колы до Ямала, и никто из промышленников не нарушал устав сельского мира, да и власти не встревали. Обычно выбирались промышленные места невдали от дома, чтобы надолго не разлучаться с семьею, или садились на ухожья, ближайшие к селитьбе. Так мезенские мещане и крестьяне из Семжи, Долгой Щели, Нижи, Сояны, Лампожни, Койды занимались зверем в восточной части Белого моря на четырех путях: зимнеостровском, кедовском, устьинском и конушинском. Жители выселков, севших по речкам Вижас, Ома, Снопа, Пеша и Индига били зверя в Чешской губе; пустозерские охотники промышляют у островов Колгуев, Варандей, Долгий, Вайгач, в Югорском шаре и близ берегов Карского моря, на Шараповых Кошках. Но мезенские мещане хотя и чтили старинный устав и, не покушаясь на чужие ловы, настойчиво искали новые корги, богатые зверем, уловистые, рыбные и оленные; кочевого норова, мезенцы веками заезжали на самые дальние острова, а позднее двинулись и на восток, на сибирские реки.

Мезенские охотники имели решительную натуру, боевую, и считались в Поморье самыми опытными, любознательными, смелыми мореходами, охочими до перемены мест. Потому их брали во все русские экспедиции от Семена Дежнёва, адмирала Чичагова, Пахтусова, Цивольки до адмирала Колчака. Со временем вдруг обнаружилось, что в самых важных и трудных открытиях и государственных предприятиях обязательно участвовали мезенцы и пинежане, что жили в соседях в Кеврольской волости по реке Пинеге, крестьяне Кулоя и Выга, Вычегды и Белоозера охотно впрягались к слобожанам в покрут, не пугаясь смертельного исхода… Вот и на Груманте, и на Матке особенно добычливыми и азартными в охоте на зверя славились мезенцы с зимнего берега: со временем название реки Мезень (как фамилия) распространилось в Сибири, а позднее перекочевала в Московию. От мезенца пошли: Мезенцевы, Мезени, Мезеневы, Мезенины, Мезенкины, Меженины. Таежная река Мезень тянется от дальних пермяцких суземков между Северной Двиною и Печорой как межа, делившая Тайболу, – родину многих, уже забытых народов, населявших когда-то богатые вотчины (белоглазая чудь, скифы, сыртя, мегора, мотора, печора, мезяне, пезяне, золотичане, зыряне, суряне).

Через пятнадцать веков на их место пришли ижемцы, пермяки, остяки, манси, лопь, самодины. Мезенская слобода хоть и потеснилась временно на рубежах Руси Заволочской, но не уступила пришельцам с Алтая своей наследной божьей пашенки – Скифского ледяного океана.

Мы так привыкли к узаконенной географии, что придирчивый взгляд уже считается инакомыслием, предательством религиозных правил, и вообще слабоумием, которое надо бы лечить. Но так как сама-то церковь уже тысячу лет шатается на распутье, норовит упасть, блажит в ересях и плохо знает, куда брести, куда выторить, косоглазой, свою неповторимую дорогу, то и путливое мельтешенье по истории уже принято русской церковной властью за поиски истины. Однажды поддались уловкам «не наших» при царе Алексее Михайловиче, не разглядели хитрых скидок «ереси жидовствующих» и, лютуя на первого русского царя Иоанна Васильевича, сбились с заветного пути в лютеранскую сторону… Бояре, ища выгоду себе, создали в стране смуту, перекинулись под поляка и едва не потеряли свое государство и родину…

Пока наш коч, поднявши паруса, радуясь спутнему ветру-обеднику, мчит в север вдоль канского западного берега к завороту на Матку, а там к Максимкову становищу на западном берегу новой земли… а от нее уже отворот на Грумант. Дорога торная, хотя и не видимая простому знанию, но для кормщика, кто не раз хаживал этими местами, известна и расписана в «поморской лоции». Ведь не наобум правит свой коч мезенский кормщик, не спустя рукава, по народному присловью «сапоги дорогу знают». Нет, не сам от нечего делать схватился Созонтович за руль плавучей посудины, но весь род его исстари водил сальные промыслы, всю округу до Мангазеи исходил, до Тоболеска плавал по Оби, нанимаясь к купцу Ружникову, и ни разу не оступился, хотя у ледяного моря нехитро угодить в плен и в забвение, если не помирволил ты батюшке Скифскому океану и тем проявил свою спесь. Основа морской науки – сами пути, которые ты прошел, придирчиво вглядываясь и запоминая каждую извилинку трудной дороги, занося все необычное в рукописную памятку. Так и создавалась поморская школа для плавающих по ледяному океану… Но как ни отважен ты был, как ни сметлив – помни: помор в плавании ошибается лишь однажды, за ним следят пучина и «груманланский пес». На тот случай неотлучно держи господа в памяти, не попускай душу – растечется, а глаз блюди зорким и схватчивым, чтобы не промахнуться случаем…

И вот обогнули Канин, туго всхлопал парус, ветер-шелоник оказался в самую спину, и коч бойко потек к Югорскому Шару, а оттуда к Новой Земле, чтобы, пройдя Маточкин Шар, выйти на западный берег острова и взять путь на острова Медвежий и Малые Буруны.

Это был вековечный мезенский ход, ибо кола, печенга и двиняне плавали прямо на Грумант мимо кольского острога и управлялись с промыслом в одно лето, редко оставаясь в зиму: охотники с терского берега порою, насмелясь, ходили у Святого Носа, через самое гиблое место, рискуя потерять не только судно, но и саму жизнь: воды кишели морскими червями, тут сталкивались противные течения, свивались в крутой сувой, захватывали обреченное суденко в объятия, разбивали в лоскутья и забирали на дно. А студеный ветер с Груманта ломал мачты и частой рассыпчатой волною укладывал погибающий коч на борт, чтобы способнее было сувою подхватить посудинку в ледяные воды. Но поморы, трезвые умом и расчетливые характером, не совались в эту прорву, обходили страшное место верхом, вздымали лодью на гору и тащили по склизким замшелым бревенчатым кладям древнего волока до спуска в море, тем самым минуя беду.

А путь мезенцев хоть и был длиннее в два раза, но привычен, изучен за века морских скитаний, извилистый, скрытчивый, упрятанный от чужаков, желающих раскрыть русские пути на восток, но более спокойный; не надо уходить в Голомень, далеко отрываясь от берега, чтобы обойти многочисленные корожки, кошки, отмелые места, бакланы, обманчиво принакрытые нагонной водою, коих много понасыпано близ онежских скалистых угорьев и кольских гранитных круч.

Каждый поморский берег имел свои наследованные вековые пути, свои ветра, свои взводни и мирился с ними как с неизбежными спутниками жизни, не вступая в дрязги. Главное – не запоздать днями, подгадать время, подойти к мысу Черный и до Максимкова становища не позднее середины августа, пока губы и загубья новой земли не обложило льдами… А впереди еще тысяча верст ходу до Груманта, но уже по вольному океану.

…А пока стоит, наверное, порассуждать об Окладниковой слободе и мезенском народе, который с таким пренебрежением осудил писатель Сергей Максимов в своих путевых записках.

Мезенские мореходы – промышленники-зверобои, судовые строители, плотники – мастера топорной работы считались лучшими по всей России… И когда Петр, названный поморами «антихристом первым», безрассудно, забывши истинного Христа, взбулгачил Русь, поставил ее на дыбы и, туго зауздав, затеял строительство флота, наивно полагая, что до него не было на русской земле ничего приличного: и что дельного может справить дикий народишко в армяке и заячиной шапенке, по глаза обросший шерстью, с квашеной капустой, застрявшей в нечесаной бороде? А может лишь пить в кабаке, рыгать да булгачить, бурлачить по рекам, таская дощаники с солью и зерном, сшибая копейку на пропой. То надо эту смиреную скотину пускать в упряжь да кабалу, чтобы батрачил до конца дурацкой жизни за кусок хлеба насущного. Так рассуждал кремлевский очковтиратель, возвратившись из лютеранского запада, ретиво, на долгие двести лет впрягая Русь в крепостное ярмо.

Но Петр, возвеличенный до небес «ушибленными» людьми, отрекшийся от Христа и сронивший церковные колокола задолго до коммунистов, чтобы заглушить воинственный голос Спасителя, стоявшего за униженного человека, скоро запамятовал коренную заповедь Христову: что бог дает богатым деньги нищих ради. А Иоанн Грозный, первый русский царь, всегда чтил главное чувство русского крестьянина – нищелюбие… Петр не знал, да и с детских пор не любил православной святой Руси, что толклась под окнами его кремлевских хором: он не знал, да и брезговал ею, отравленный прельстительным ядом чужебесия до такой степени, что забыл самого себя; и ближним из его окружения долго не верилось, несмотря на дикие выходки мсковского властителя, что это их мальчонка император Петр, выросший на пшеничных папушниках и расстегаях с визигою: вернулся с запада в Россию совершенно другой человек в иностранном камзоле и в узких бархатных штанишонках, напоминающий царедворцам ощипанного злобного гусака, родной русский Петенька, хвативший иноземного сикера, очарованный дивными сновидениями, но забывший русского Христа, когда отдавал на смертоубийство сына Алексея. Это было начало долгой страшной игры по разрушению своей же русской империи. Царь Петр забыл наставления святых отцев: да не едим чужой еды, не носим чужого платья, ибо через них вступает в человека прельщение и начинает повиновать им…

Еще ребенком царевич Петр учился плавать на игрушечном ботике, воображая себя владыкою морским. И царь водяной поймал слабости мальчонки, ухватил его за кудерьки и утянул на омовение в чужую бесовскую пучину к своим богам. И никто этого не заметил. И новые соблазнительные молитвы золотой кукле, уловленные от британских масонов и немецких протестантов, перекроили русскую душу на иноземный лад. Вернулся Петр I в столицу Москву уже душевно истерзанным и духовно чужим…

За тысячу лет до Петра Россия уже обладала уникальным огромным флотом, русские суда плавали по сотням рек, перевозя водою грузы, продлевали отечеству жизнь на сотни лет, копили русскую нацию… На просторы русской земли ежедень выходили в путь конные обозы, сотни тысяч саврасок (миллионы) выправляли свою службу, и тут же в помощь конной тяге выплывали в ледяной океан, реки и озера тысячи судов.

Первые новоманерные корабли, гукоры, клиперы и бриги, для царя Петра строили мезенские плотники на архангельских верфях купца Баженина; и экипажи из молодых парней, бывавших на зверобойке на Матке и Груманте, по приказу императора набирались на Мезени и Пинеге числом восемьсот матросов возрастом от восемнадцати лет до двадцати четырех. И Петр, предавший полярных старобрядцев за их вольный дух, за десятилетнее восстание на соловках, неслыханным глумлениям, не остерегся детей старообрядцев зачислять на флот и с ними одерживать первые победы на Балтике.

В середине XVIII века, когда наш коч идет на Грумант за моржом, новоманерных судов в Поморье было мало, да они и не требовались, ибо плавать до Скандинавии хватало лодей и кочей и палубных морских карбасов, пока в теплые моря нашу «посуду» не пускали», да поморы и не особенно рвались в гости к янычарам, грекам, испанцам и латинам. Британы, даны, шведы и норвеги пытались освоить Ледовитый океан с XIV века, но восточнее Шараповых Кошек не могли посунуться, несмотря на грозный вид своих пушечных кораблей, о которых поначалу мечтал Михайло Ломоносов и даже обзавидовался их изящной красотою, способностью ходить под любым ветром, но, увидев английский флот в деле, крепко разочаровался: «англичанка» до XIX века не могла миновать даже остров Вайгач, шпионила, вела интриги, засылала в поморье лазутчиков, два столетия шведские экспедиции кружили возле Новой Земли, вынюхивая проходы, мечтая проникнуть на Обь, а оттуда на Иртыш и в теплое Китайское море, искала вездесущих поморов проводниками в таинственные ароматные моря… Англия, пия соки из Индии, вдруг опомнилась, поогляделась вокруг себя и тут обнаружила, что у нее прямо изо рта русские варвары выхватывают жирный кусок, огромную Сибирь с лесами, реками и покорными племенами, готовыми быть рабами, так похожими на американских индейцев, и только надо было прорваться через ледяное «дышащее» море, которое уже плотно обсели русские и забирают богатые дары. Но выстроить путь на восток оказалось делом нелегким, и новоманерный флот, которым завоевали Америку, Индию и Африку, тут не годился…

Но Иоанн Грозный, почувствовав британский интерес к Сибирям, повелел срочно выстроить заслоны, таможни, остроги, слободы, крепости. Так появились Архангельск, Пустозерск, Мангазея, Обдорск, Тобольск. Протестантской Британии и лютеранской Германии путь был перекрыт. Европа облизнулась, но не успокоилась, стала наискивать новые дороги в сказочные земли, о которых шло столько перетолков по королевским дворам.

…Поморская республика оказалась под угрозой исчезновения: новгородские процентщики, уже подпавшие под «ересь жидовствующих», мечтали запродать великий русский Новгород немецким и польским «спекулаторам», чтобы обменять волю «на золотую куклу». Царь Петр Алексеевич, подыгрывая спесивой «англичанке», решил слиться с нею в объятиях и заменить веру православную на протестантскую, перелил колокола на пушки и обрядил свою знать в самые нелепые для севера одежды, обложил поморов тройной налогою, выставил по дорогам заставы, а особенно непокорных приказал кидать в огонь и воду: неистовый Петр осмелился не только лишить русских скифов природного обличья, но и истереть их вольный дух. Но поморское согласие не отдавало на новые страдания своего Иисуса Христа и, подражая учителю Аввакуму, сами взошло на костер, тем невольно призывая подняться на защиту русского бога, сея церковную смуту от Тобольска на Оби, в стремительно растущие новые сибирские города…

Да, поморскую республику предложили завистливые новгородские бояре лютеранам, забывши своего русского бога, наслали на Русь торговца Схарию с его «ересью жидовствующих»: хорошо, великий князь Иван III очнулся, когда обнаружил опасность, уже проникшую в Кремль и великокняжеский дворец, разгромил новгородское войско (кованые рати в десять тысяч воев) на реке Шелони и обложил богатых торговцев огромной данью, вывез в Москву десятки возов с золотою казною и выселил умышленников из Новгорода в другие земли, чтобы они откинули всякие мысли об измене московскому государю…

Внук его Иоанн Васильевич Грозный, увидев, как процентщики снова зашевелились, норовя отложиться от Москвы, повторил поход деда. Но духовная битва на том не закончилась; окаянная ересь уже глубоко проникла в московское боярство, ждущее нестерпимо, когда же можно скинуть с престола Грозного… и после долгих лет смуты сел на московский стол Петр I, и «ересь жидовствующих» принялась за свою окаянную работу, лишать русский народ национального обличья…

Переплелись книжная справа, новины патриарха Никона в православии, мятеж низов Степана Разина, Соловецкое восстание, которое не могла подавить Москва десять лет, ибо монахов монастыря поддерживали не только беглые казаки, но и сторонники древлеотеческого предания из Мезени, Выга, Тобольска. Петр менял сущность духовную русского человека, но народ воспротивился, почуяв опасность своему русскому богу, вздел на плечи невидимые духовные брони. Причины сопротивления были скрыты от православного простеца-человека, но выставили в услугу пошлый сюжетец, далекий от правды; дескать, великий Петр был суров порою и невоздержан, но это он выстроил на Руси флот и этим спас государство.

И все это ложь, умасленная шоколадом, от которого уже тошнит. Деяния Петра, истинные его намерения были так глубоко упрятаны «компрачикосами» от народного взгляда, от его искренних заблуждений и мечтаний, что в этом растерянном сомнамбулическом состоянии мы живем и поныне; и хотелось бы поверить в истинность изукрашенных подвигов императора, но сразу же подстерегают сомнения: сколько бы ни величили царя, но как зашпаклевать народное понимание о духовности Петра: «антихрист первый…» и хотелось бы скрыть это мнение от пересудов, да всем старообрядцам рот не зашьешь.

Отсюда, наверное, такая неприязнь Петра I к окраине русской земли, где никогда не замирал русский дух, выкованный ледяным Скифским океаном. И хочется Петруше «раскатать его по кочкам», но и жаль житницу государства, его богатую кладовую, полную мехов и серебра… Но очень старались блудливые масоны, прибывшие на запятках его кареты, чтобы на глазах всего русского народа в большой угол на тябле выставить образ Петра рядом с иконою Спасителя, которого он презирал и ненавидел.

Земли севернее Ярославля именовались на картах мира то Скифией, то Поморием, но это были земли русского народа, который жил возле Ледовитого океана издревле (а может быть, и всегда), пытался сохранить себя сначала под началом Ростова Великого, потом под Новгородом, но был сам себе на уме, не потворствуя и особенно не возражая: этот русский народ жил в Гиперборее под боком у Ледовитого океана, потому имел особую закалку и природное воспитание.

Поморские суда были легки в работе, не требовали многих капиталов, обходились дешево, строились за два-три месяца, получив разрешение у якутского губернатора. Кроме кочей, на которых была открыта и освоена вся великая Сибирь и Тихий океан, мезенские плотники ладили промысловые карбасы (самое древнее универсальное судно от небольших весельных, беспалубных, до трехмачтовых грузоподъемностью в 25 тонн; карбас легко всходил на волну и был устойчив, его не заливало волною; поморы не боялись пускаться на морском карбасе в самые дальние тяжкие пути сквозь льды на Грумант и Матку, в Карское море, на Обь, Енисей, Лену, Тихий океан, Северную Америку, Сахалин и Камчатку. Буквально половина мира была освоена за два века русскими поморами на кочах и карбасах; и вот царь Петр заявил, а ему поддакнули тысячи прислужников-очковтирателей, дескать, что у России никогда не было флота, а царь Петр его создал). Строили тогда на Мезени (и в Поморье) уже тысячу лет шняки, кочмары, зверобойные лодки, лодки-однодеревки, шкуны, яхты (гукоры, клиперы, кутеры, галиоты, гальяши), барки и баржи, боты и лодьи…

Лодья – палубное судно длиной до двадцати трех метров, две-три мачты, брала груза до трехсот тонн (восемнадцать тысяч пудов), с плоским килем, что позволяло входить в устья небольших речек, в заливы, виски, шары и курьи, на отливе оставаться на берегу, не боясь омелиться, и проводить зверобойку, строить стан. Шили лодьи от старины глубокой и до наших дней, пока парусные суда не отошли в прошлое. На лодьях доставляли грузы, ватаги морских охотников, вывозили промыслы с островов, вели торговлю со скандинавами, переправляли становые избы, рубленные в Мезени по заказу купца, амбары, бани и разволочные кушни на Матку и Грумант… Но для сборки лодьи уже просилось кузнечное железо: барошные скобы, кованые гвозди, крепления для мачт, якоря, цепи, что удорожало стройку, ибо на дальние реки Лену и Индигирку надежных путей еще не было и перевозка кованого «железа» на сибирские стапеля со множеством перегрузок с лошадей на кочи и баржи стоила больших сил и средств. Да и бурлаки, что таскали суда по волокам, нанимались тоже не задарма, не за красивые глазки тянулись мезенские казачата на край света, и они нуждались в оплате, каждая копейка для промышленника и торговца были на счету… Сегодня ты, христовенький, вроде бы богатыня, снаряжаешь корабли под царев наказ для поиска новых ясачных земель, строишь кочи и лодьи, а завтра одна экспедиция рухнула, другое судно разбил на море шторм, третью посудину вместе с командою забрали торосы… И такое случалось на веку на северах… Авторитет доброго промышленника подточен, капиталы на нуле. И не каждый стоящий умелец-покрутчик пойдет к тебе в ватагу, и не каждый мезенский плотник возьмется за топор строить новый коч… на Лене мезенские умельцы-груманланы в большой цене. И ты уже не кормилец, а бедняк, смотришь в чужую горсть, ибо последний грошик провалился в прорешку кафтана, и ты нынче – нищета, прошак с зобенькою по кусочки… Голь кабацкая… Начинай божьи труды сновья…

Пользовали лодьи (как мне думается) чаще всего для большой торговли, люди фартовые с купецким размахом, по разведанным путям возле «матеры», когда прибрежные воды освобождались ото льдов… не любящие идти в прогар, зря тратиться, с большим почтением к прибытку и серебряному рублю.

А кочи шились вересовым пареным вичьем, притягивали нашвы (бортовые тесины) к шпангоутам (кокорам) деревянными гвоздями, и якорь в сотню пуд был из елового выворотня с привязанной в развилку «булыгой», и парус-то ровдужный из шкуры оленя (за эту отсталость в судостроении и хулил Ломоносов своих земляков: правда, вскоре повинился за несправедливую критику). Вроде бы самоделка мужичья на скорую руку, чтобы пережить трудную минуту, но куда без коча в арктических морях? Пробовали британы-похвалебщики обойтись, да скоро утратили гонор. Красавцы клиперы тонули еще на подходе к Вайгачу и Шараповым Кошкам, в железных воротах в устье Мезени, Печоры, Оби. Вроде бы вот он: Ямал, Обская губа, златокипящая Мангазея, Обь, куда разом шли флотилии из сотен поморских кочей и морских карбасов.

…Вот и кусай локти, шишига окаянная, «немтыря» поганый, видя, как мимо проплывают русские суда в сказочную златокипящую Мангазею. Вот оно, богатство-то, «протекает меж пальцей, а не ухватишь»… Где-то тут, на полуострове Ямал, прячется, по рассказам бывалых, заколдованная золотая старуха с ребенком, а попробуй, поймай за подол…

С сорок третьего года на пять лет растянулась тяжелая ледовая обстановка, сорок судов взял к себе океан, погибло более восьмисот мореходцев. Но общей беды поморье не представляло, ибо неоткуда было черпать вестей, потому и не было общего поминального списка утопших, отпеваний и поминок. И кормщик Макалёв, шибко не задерживаясь, вел судно в запад, пока стоял спутний ветер, с надеждою найти становище не позднее первого сентября, на Семена Летопроводца. У Малых Бурунов еще не ко времени, но уже торосился лед, обнимал скалистый угрюмый берег, вползал в становище, промысловую мезенскую «усадебку». И если кто зверовал тут в лето, то иль давно подался в домы, или нынче не приходили вовсе. По той пустынности океана, когда редко вдали вспыхивал парусок одиночного судна, было понятно, что искать Иньковых бесполезно, уже давно почивают они на дне морском, на долгий отдых повалились…

Из казенки вышел на палубу сказитель Старин Проня из нижи, прозрачная борода в пояс, голубые глаза от долгого похода призатухли (под пятьдесят лет. – В.Л.) старик в оленной шапке-ижемке с длинными ушами и в малице. Встал подле корщика, вгляделся из-под руки на мрачные утесы Бурунов, в прогал меж скал виден был травянистый зеленый наволочек, стекающий ручейком к океану. Проня не раз становал на этом острову, знал, что промысловое зимовье версты за две от становища, но обычно тут стояли у поморян вешала, где сушились рыбацкие сети, бегали лайки, ретиво отшивая ошкуя, лаем давали знать в зимовьюшку, что явился хозяин. Нередко на этом наволоке, когда позволяла погода, затеивали костерок, готовили ушное, прежде чем идти на промысел. Чуть правее была не то лайда, не то крохотная виска, обсаженная гранитной оградою, в эту природную гавань и заводили коч, заносили высоко в гору якоря. А нынче было непривычно тихо, не спешили мужики с погрузкою, готовя коч к отправке домой, нежилым веяло как-то на оленном острове, словно бы окончательно передали власть костлявой Старухе-Цинге, дочери царя Ирода.

Проня вздохнул, стянул с рук вачеги, рукавицы (наладонки обтянуты кожею нерпы), охлопал, протянул вдруг со слезою в голосе. Голубые глазки призаволоклись: «ведь не поверишь, поди, Пров Созонтович, вот в этом самом месте вся жизнь моя прокатилась, как один вздох». – «Ну так что ж, бывает, – нехотя отозвался кормщик, закричал марсовому: Эй, не спи тамотки, не отвлекайся… не хлебай щи вилкою, пронесешь мимо рта… Ерофей Павлович, – скомандовал подкормщику, – возьми руля в голомень. Как бы нам тут не омелиться, корожистое гулящее место… сколько раз ходил, а все опаско, как внове… Да что я тебя учу, не новичок, бат».

Коч резко вильнул в лето, всхлопал парус, и Малые Буруны отшатнулись, затуманились. «Научи дурака богу молиться… сколько говорено: не крути шибко правило, руль не бабья стряпка… никак неймется человеку, уж такой рожен, на переделку не гожен… не в коня корм… Чего расселись?! – переметнулся на артельных, – беритесь за шесты, в заворот идем. Как помнится, нос тут долгой, корожистый…»

Проню крепко шатнуло, и он едва устоял на ногах, уцепившись за леер. Грумант тяжко, по-человечьи, вздохнул, посыпалась с гранитных утесов снежная кухта, из ущелий потянуло дымом, словно бы там запалили большой костер, запахло гарью.

«Много ли живу на свете, а уж все другомя, вот пес-от грумаланский и ворожит, чтобы не забывались», – бормотал Проня, настойчиво пристальностью вглядываясь в трагический Грумант, напоминающий мавзолей мирового владыки. «В древности, когда людей не было, на земле жили великаны-волоты», – говорил Проня с глубокой верою в свои слова. Всенародные сказители, краснопевцы жили именно с этим убеждением, что вспоминают тот мир, в котором живали, но недоступный всем прочим по малости их духа и ничтожности души, которой не могут поверить, что все случившееся до них – сущая правда, и нет тут никакого сочинительства, умысла, проказы, дурного намерения сбить «мезеню» с христового пути и обратить к лукавому. Ибо нет в русском человеке большего страха, чем через чары, наваждение, искус, кощунное слово, колдовской напуск угодить под власть прелестника. Потому, наверное, и понимали Проню Шуваева из нижи как лучшего былинщика на северах, имеющего особый дар вывязывать исторические смыслы слов и раскрывать былое, лишь на время померкшее… может, тому виною была особенная манера исполнения, внешний изжитый вид, уже лишенный всего плотского, когда через слова проступает надмирная душа, утратившая всяких чувственных связей с землею…

«Да-да, жили у Скифского моря, на Мезени и Пинеге волоты (великаны), они пасли мамонтов, носорогов, баранов, которые были крупнее нынешних быков, – продолжил Проня. – Но тогда и земля была другая, зимы не было (как помнится), было тепло, но не парко, чтоб сожигало до кости, и деревья росли в самое небо и по ним можно было взбираться в райские палестины и отдыхать. Потому что небо жило низко, не как сейчас, земные и небесные жители, вся деревенская шатия-братия ходили друг к другу в гости, варили в огромных котлах пиво, жарили на вертеле баранов, отмечали кануны. А правил всеми на небе, на земле и на воде рачий царь, хотя никто его не видел, и не мог видеть, чудовище было ужаснее нашего батюшки Груманта. Взгляд сразу затмевался, и человек терял дух…

В старые времена среди жителей архангельского севера ходила легенда о рачьем царе – морском чудовище, повелителе морских зверей. Он обитал в пучине морской на самом дне между Маткой и Грумантом. Рачий царь иногда всплывал ночью из морских глубин и издавал громовые крики и стоны, от которых лед крошился и камни лопались. Он был таких исполинских размеров, что взглядом его невозможно объять. Случайная встреча с этим чудищем не сулила ничего доброго, даже корабли пропадали в его чреве».

Созонтовичу было не до сказок, пошел подменить подкормщика, как бы в конце пути не дать маху, рачий царь и ловит беззатейного поморца за руку в эти минуты и гнетет с собою в пучину: «Верить не верим, а в старинушку гоним», – так уверяют в Помезенье, крепко держась дедовой науки. Вот и Проня-баюнок о том же напомнил, вылез из казенки, когда приспели к Большим Бурунам во владения рачьего царя.

Вокруг Груманта много легендарной мифологии, сказок и поморских сказаний, о чем речь пойдет впереди.

«Среди утесов бухты Уэйлс-бей у подножия горы Уэйлс-хэд чернеет среди льдов скала. Она напоминает торчащую из воды голову человека без шапки. Может быть, об этой скале сложили поморы легенду о борьбе Груманланского Пса с чернокнижником-волхвом. Прилив роет ледяные пещеры, заботится океан о духе гор – Грумантском псе. Строят ему дворцы под землей упорные воды. Капля за каплей прорывают извилистые ходы во льдах. Своды их будут, пожалуй, потолще соловецких».

В XVI веке на мурманском побережье участвовали в звериных промыслах до семи с половиной тысяч русских судов и свыше тридцати тысяч русских промышленников. Капитан Барроу встречал их в 1556 году на Мурмане и близ новой земли.

Русские поморы-скифы-сарматы жили во времена чудовищ, великанов-волотов, и оттого, наверное, с таким бесстрашием брали ошкуя на острогу, спицу, копье и нож, а то и голоручьем, своим мужеством удивляя шведов и норвегов, со страхом взиравших на ужасных царей ледяной пустыни.

Сказочные оттенки столь многотрудной тяжкой жизни не могут быть придуманы зверобоями, несмотря на хваткий искрометный ум; если бы могли груманлане сочинять чудесные истории, то не брали бы с материка сказочников и былинщиков, которые в долгие зимние вечера скрашивали их тяжкие будни, а сидели бы мореходцы у камелька и сочиняли приключения. Фольклор Груманта – явление необычайного быта полярных охотников из самой жизни, он интересен, как любопытна смертельная схватка человека и Арктики, кто кого оборет, но и их единство, проверка на стойкость и силу духа: тут были и свои духовники, герои-богатыри, и люди слабые сердцем, люди атаманистые, своевольные, дерзкие в желаниях, кто мог силою натуры и несгибаемой воли приручить самые невероятные обстоятельства, коими так богата Арктика и извлечь пользу себе.

Кто-то из груманлан, погибая, пережил историю необычайную и, возвратившись в родные домы, справив привальное, приложившись к стопке белого или ковшу браги, начинал мужик вдруг вспоминать под хмельком, какое невероятное происшествие случилось с ним на Бурунах, – его рассказ поддерживала хмельная мужицкая ватага, и на одну необычную историю, смахивающую на завиральню, накладывалась другая, чем-то схожая. Как говорят, после долгого напряжения на промыслах душа вдруг отпотела и потекла, почуяв спокой дорогой, близкие лица и душевное участие, и в этой словесной исповедальности и прорастала та красивая бухтина, которая вскоре займет свое место в истории родного края: «Надо же, пережил и не сломался, самого дьявола обошел и оставил с носом, и тот даже не почесался», – восхитятся за столом. Двенадцать иродовых дочерей зовут к себе скрасить жизнь, а он не поддался на их утехи, их блазни, иди, дескать, к нам в лодку, увезем с собою, будешь красоваться с двенадцатью девками на краю света, жить по-королевски! Забоялся, что ли?.. Да нет, захотел на родину…

Вот эта необыкновенная история, случившаяся с земляком на Груманте, станет служить зверобоям не только духовным подспорьем, но и наукой, как преодолевать препятствия, а не распускать нюни: отсюда и берет начало наука побеждать. Но подобных историй в арктических морях с поморами-мезенцами (и не только) были тысячи, сотни поморов погибли от злобной Старухи-Цинги. Значит, мир мистический не пришел из сновидений, как бесплодное безутешное мечтание, но явился в помощь мореходу, чтобы он уверовал в многоцветье и вездесущность бога: пересилил минутную слабость, не поддался насыльщикам и чаровникам, настрополил волю на победу, и ты уже на вольном коне хоть на край света…

Бог везде и всюду, и даже пралики и шишиги не из области поврежденного ума, но постоянные спутники невидимого живого мира, в котором от рождения и до смерти обитает человек вместе с жителями Зазеркалья. Только не отступайся от Бога, и он никогда не предаст тебя в трудную минуту. Демоны и шишиги, сатанаиловы слуги, – они всегда возле и цепляют тебя в подвздошье, если ты выпустил их из виду и утратил оборону; дьявольи слуги, наверное, не были придуманы, как и весь мир Зазеркалья (полудницы, берегини, русальницы и т. д.), а пришли в становье из покинутой разволочной избы, где недавно скончался от цинги охотник, выплюнув с кровью последние зубы, из тоскливых бесконечных ночей, когда чего только не привидится в жуткой тьме: эти истории наслаивались одна на другую и постепенно обернулись в страшную правду о безжалостной Старухе-Цинге, пожирающей человечину. вот она, злобная Старуха-Цинга, плывет на лодке с красавицами-сестрами вдоль наволока, недалеко от становья, где зверобои грузят коч, готовясь к отплытию на родину, и выглядывает своих жертв, уже готовых отдаться в ее руки: девицы хохочут, играют пьянящую музыку на скрипках, завлекают, заманивают к себе в карбас уже заболевших сухоткою, беззащитных мужиков, готовых ради одного мечтательного сновидения отдать душу злобной старухе, собирающей по Скифскому океану богатую смертную жатву. Но это не писательское сочинение, написанное со слов груманланов, его невозможно придумать, тем более помору, живущему изо дня на день в трагическом сражении за хлеб насущный. Зачем сочинять извилистые ходы сновидений, что живут краткий пьянящий миг и уходят вместе с охотником в ледяную могилу? Но если сочинял литератор, случайно угодивший на Грумант, то следы этого творчества, наверное, отложились бы в романах шведов, британцев, норвегов, датчан: они, эти картины, слишком живописны, чтобы, однажды появившись, пропасть втуне.

Что-то запомнилось, наверное, от предыдущих зимовок, видения и соблазны тесно опутывали мир Груманта, наполняли теми чувствами, что невидимы бысть, но без них просто нет человека посреди дикой природы, где Бог живет на вершине гранитной горы в ледяном дворце, зверобои сознавали как мир невидимый, мистический, втягивающий в себя зверобоя. Без этих легенд мир Груманта умалился бы, усох в простой камень и перестал бы возбуждать интерес. Так появился Грумаланский Пес как соработник дьявола, чарующий промышленника, обещая ему взамен изнуряющих тягот легких денег, и дает их, но взамен забирает душу.

Как-то не хочется лишать Грумант трагической окраски и печальной красоты: ее не истереть с мрачных аидовых очертаний острова, ибо постоянно проступают с небес, морского простора, из ледниковых плато и каменных заостренных ветрами гор, отрогов и щелий лики усопших охотников, испускающих вопли, тем внушая невольный ужас. Условия сделки с диаволом, с нежитью, чтобы заручиться на будущее легким успехом, – это распространенный отказ от господа, заручка угнетенного слабого человека с дьяволом, обещающим легкий успех; но русская сказка не встает на чью-то сторону, никому не дает выигрыша, как бы напоминает: христовенький, выбирай сам – или душа вечная с тобою, или кошель с деньгами, которые с первым солнечным лучом иструхнут вместе с твоими костьми. Твое дело, как поступить, лишь очерти ножом круг, встань в его центр, воткни нож и жди петушиного возгласа, что Сатана явился, главный враг Господа при входе; с этой минуты ты соучастник дьявола, ибо легкомысленно поверил его обещаниям легкого успеха, еще не сознавая, что уже запродал душу Сатане, вручил ему нож, как покоренную силу, готов стоять за кривду на его стороне, когда закабалил душу свою за мирские слабости и сладости без тяжкого труда.

На Груманте подобные услуги сатане оказывает Грумантский Пес, а твое дело – или подчиниться ему, или воспрянуть духом и восстать против козней диавола… красота мистики более действенна на душу и более прочно вывязывает мир невидимый с косным бытом. Откуда взялся на Бурунах крылатый Грумантский Пес, не как охранитель от несчастия, но как соблазнитель? Чей он насыльщик и угодник? Отчего стал он на Груманте вроде дьявольского наместника и слуги? Кто впервые встретил верного бешаного пса в разломах гранитных круч, в таинственной пещерице, куда путь заказан, если боишься соблазнов «не наших», – об этом промысловая история умалчивает. В крестьянской жизни собака веками возле человека, хранитель, кормилец, спутник и защитник: нет в людском мире более верного сотоварища, чем дворовый пес.

Есть предположение археологов, что мезенские промышленники нашли где-то огромную пещеру (вертеп) и в этом образе создали легенду о банной каменке: дескать, Груманланский Пес всякий праздник топит баню и парится в ней; что они видели каменку, которая была еще теплой, и будто бы видели возле охвостанные березовые веники.

Охотники полагают, что некоторые из зверобоев заводят со Псом дружбу и снискивают его благосклонность. Желающий заручиться дружбою ночью во время новолуния отправляется один в пещеру утеса «болвана без шапки», взявши с собою нож. Придя в «вертеп», он очерчивает вокруг себя круг и втыкает нож вне черты круга. И тут слышится громкий собачий лай, никому не слышимый, кроме испытуемого.

Спустя малое время в пещеру вбегает огромный черный пес. Тогда промышленнику остается лишь неотлучно следовать за собакой; и стреляет за ним столько зверя, что не успевает таскать в становье.

Грумантский Пес пригоняет в его ловушки несметно песцов, наводит на дуло его ружья стада гусей, приводит к гагачьим гнездам, богатым пухом. Если этот промышленник умрет на Груманте, то тело его, зарытое в землю или засунутое в гранитную расселину, покоится нетленным. Эти нетленные тела слывут у груманлан еретиками.

Один из промышленников сказывал, что сам видел покойника в разлоге горы: «лежит мужик с рыжей бородою, в сером армяке; я колонул прикладом пищали в лоб – бренчит, как деревина. Дерево – дерево и есть…»

Пес – злой дух Груманта. В сознании поморов этот пес-создание злое и горделивое, ходит в пособниках дьявола, соблазнами забирающий душу у податливого зверобоя, потерявшего дух и здоровье, когда от вынужденного безделья приступает тоска как предчувствие безжалостной цинги.

Груманланы говорят, что если артельщики, высаживаясь на Буруны, сразу же свалят оленя-самца (хора) и тушу затащат на утес «болван без шапки», то сразу же задобрят груманланского пса на всю последующую охоту.

Опытные груманланы, отдавшие Бурунам всю свою жизнь, рассказывают без тени сомнения, что на Груманте цинга ходит въявь. Ходит, видимая всем, и говорит, как человек. Цинга, так неодолимо действующая на человека, есть существо живущее, имеющее образ страшной старухи. Эту Старуху-Цингу они считают старшей дочерью царя Ирода.

Из легенд остров предстает, как страна мрака, стужи, скал, льдов и снега, где нет жизни, но царствует смерть. А человек, впервые попавший сюда, вдруг обнаруживает, что мрачные острова полны жизни – здесь бегают дикие олени и песцы, растут не только мох и трава, но и цветут желтые полярные маки.

Шпицберген стал известен в Европе в 1596 году после экспедиции Баренца, хотя к тому времени русские поморы были тут хозяевами более четырехсот лет. Сам Шпицберген внушал европейцам такой ужас, что, даже приговоренные к смерти, они отказывались перезимовать хотя бы одну зиму, чтобы получить помилование…

Русский ученый ботаник Коротнев так описывает свое путешествие на Грумант: «Миновав Гаммерфест и Медвежий остров, наш корабль подошел к Шпицбергену… Отвесные стены нежно-голубого ледника на берегу айс-фиорда, яркие луга с лиловыми цветами гвоздики и мелколистным вереском». Вот что увидел Коротнев в июле 1898 года.

Он посетил могилу знаменитого русского помора-груманланина Ивана Старостина: «Что значат нансены, джексоны и андре сравнительно с ним! Вот бы кому открывать Северный полюс! Может, за 36 лет зимовки он там и был? Посидел, покурил трубочку и вернулся назад, не зная о совершенном подвиге», – писал Коротнев.

Остатки зимовья великого груманланина стояли на краю яркого луга, поросшего полярным маком и вереском. Пользуясь теплой погодой, ботаник Коротнев и его спутник Семенкович провели успешный сбор растений. Коротнев установил, что на архипелаге произрастают сто двадцать три вида растений. Из древних растений преобладали вереск и полярные ивы. Травы Груманта очень напоминают растения Северной Африки. Они отлично приспособились к сухому воздуху. Кроме живых растений, ботаник изучал образцы древних деревьев. Он нашел остатки грецкого ореха, платанов, сосен, кипарисов, вязов, липы, отыскал даже клен с уцелевшими семенами. Коротнев сделал вывод, что в давние времена средняя температура была на семнадцать градусов выше современной. Площадь Груманта, шестьдесят четыре тысячи квадратных миль, равна площади Баварии. Русский путешественник Алексей Алексеевич Коротнев основал русскую зоологическую станцию под Ниццей. Станция содержалась за счет русской науки….

Откуда крылатый пес взялся в Скифском море? От алтайских гор, где добывали золото, вдруг перелетели кумаи в Скифский океан? Может, решили, что и среди бескрайних льдов таится много богатств? Или когда кумаи перелетели под Полярную звезду, на многочисленных островах росли кипарисы и платаны, благодатные ветры с матеры сбивали удушающую жару, а на ласковых взводенках качались беспечальные ангелы? Но есть свидетельства археологов, что на Соловецких островах в те же самые леты находился рай, та обетованная земля, которую пытались достичь многие поколения русских скитальцев. Нам остается лишь предполагать и строить догадки, как однажды из океанических километровых глубин вдруг вспух гранитный горбышек (Грумант), как вершина гигантского материка, как некое сказочное чудо, явленная райская гора меру, собранная небесными трудниками (ангелами) из алмазов…

В V веке до Рождества Христова алтайские русы-скифы перешли из-за Тянь-Шаня в Предуралье, заселились по Иртышу, Тоболу, Исети и какое-то время спустя снова поднялись с оседлых мест, через железные Джунгарские ворота, Ямал и Обь вышли в Скифский океан, выстроили флот и двинулись в запад, в сторону Печоры, Мезени, Двины, заселяя поморские берега… Это были времена грядущего оледенения, когда, согласно находкам зоолога Коротнева, еще росли на Груманте грецкие орехи, платаны, кипарисы, сосны, было тепло, влажно, обитали в изобилии звери (мамонты, единороги), летали райские птицы, в лугах по колено цвели жирные травы, бродили олени… Тут и заселились, наверное, русские скифы, а вместе с ними прилетели крылатые псы-кумаи, и Грумант стал родным домом: мифический пес кумай сронил рога, занял место тотемного зверя, а пещера (вертеп) превратилась в капище. И есть же свидетельство, что в одном разлоге меж скалами зимовщик наткнулся на рыжебородого закаменевшего покойника.

Как и крылатый гончак кумай, Груманланский Пес был безгласен… Он лаял, но его голоса никто не слышал, кроме охотника, запродавшего душу дьяволу. Груманланский пес чувствовал, о чем думает и чего хочет несчастный покорный слуга, и если мореходец мечтал выпить от тоски вина, то крылатый пес тут же летел на гаммерфест, там скрадывал проходящий шведский или британский корвет с ромом, обрушивал на него свою страшную силу, пускал судно на дно океана, а виски и ром забирал с собою: через мгновение бутылка рома уже стояла в разволочной избе промышленника… Неизвестно, каким числом была призвана в услугу, служили они у дьявола на посылках только на Груманте, иль их призывали себе в помощь мореходцы других арктических земель, где хозяйничала полярная ночь; исполняли они дьяволий обет на матере, в тайболе, болотистых воргах, или в пещерах Бурунов сыскали себе заботу и охотно отдавались ей, обманом залучая христовеньких из православного плена; а может, кочевали по всей Арктиде, где веками промышлял мезенский бывалец. Странно, неразрывно слились мистика преисподней и жизнь былинная под божьим солнцем…

Сергей Васильевич Максимов с какой-то легкостью сердечной, не затрудняя себя переживаниями о поморском опыте и не желая ни на йоту подвинуться в познании необыкновенной судьбы помора, чтобы случайно увидев подгулявших мезенских парней у кабака, вдруг обличить их в лености, лишенных и капли человеческой добродетели.

А меня-то удивило вдруг неожиданное открытие: братцы, каким это образом или чудесной божеской силою на берегах ледяного океана в затрапезных диких утаенных местах вдруг проросла отрасль русского племени, ни на кого не похожая ни внешним обличьем, ни нравами, ни поклончивостью богу, ни тем смирением, которое дается лишь людям возвышенным, лишенным всякого себялюбия, ни чертами характера, способного к артельной работе и единой судьбе в самых мелочах, трудных (порою и несносимых) житейских условиях, когда, презрев опасности и постоянную близость смерти, искали пути спасения души своей…

И долго же она не скудела, эта веточка от мезенского древа, выросшего на болотистой ворге, на много лет хватило этих рукодельных бесстрашных людей, что одним могучим порывом, презрев небрежение властей, принялись изо всех своих сил уряживать государство, будто только тем и занимались, что воевали ясачные народишки, полоняли под царя дальние земли, – и все так ладно скроилось, и каждому нашлась удача, хотя особых благ не обещивали государи, когда верстали в казаки, даже и про жалованье частенько позабывали: но это была пора нового взросления русского народа, новый прыжок за окоем, какой мало кому удавался из оседлых племен: а к XVIII веку и Мезень, и Пинежка уже перестали искать себе новых угодий (от добра добра не ищут). И как бы ни долили лихолетья, бесхлебица, тройная и четверная налога, какую взвалил царь Петр на хребтину поморянина, то, пожалуй, так бы и сидел промышленник на ледяном океане, где хваткому человеку всегда найдется дело…

Максимов, как свойственно было духовным и национальным холодным созерцателям середины XIX века, когда чувство великоросса никак не отзывалось на сердце, не грело, а было какой-то вычурной претензией, которой стыдились: это Суворов мог воскликнуть в упоении от победы: «Быть русским – какой восторг!» Максимов, думаю, подобных чувств не испытывал, хотя прошел как паломник большую часть крестьянской России, пристально вглядываясь в физиономию каждого племени, которое попадалось ему по дороге и запечатлевая ее; зато сколько нашлось всяких признательных слов для угро-финнов, лопарей, ненцев, саами, ижемцев, хантов, манси, – для тех малых народов, что уцелели на ветви древа истории лишь благодаря русскому человеку, который в эту последнюю минуту всеобщего обвала народов в аидову теснину привелся рядом и, исполняя родовое правоверие и привычную человечность, кинул в пучину безмолвия непроторженную вервь спасения и вытянул гибнущие в отчаянии отростки народов на Лукоморье… К спасительному дубу. Удивляет странная охладелость ко всему русскому у самих православных, словно бы крестьяне Поморья вовсе чужие люди, и душа оттого не принимает их, что они чужие, и, оказывается, ничего не обнаруживается в них родного: случайно сошлись в чужом месте, пригребли к рукам земли, присвоили, а теперь грубо помыкают старожильцами, как своими рабами, взятыми в полон силою. таково и по сей день бытует мнение «у конторских шляп», живущих при ведомствах.

Пятьдесят дней от Петрова дни до Семена Летопроводца заняла дорога океаном от Мезени до Груманта – самый быстрый ход: хорошо, повитерь подгадала: такое погодье редко на веку случается помору, и никто из артели не догадывался, что до них за последние пять лет у Груманта на завороте море разбило сорок кочей, лодей и шняк, погибло, кроме мезенских пятнадцати мещан, еще человек шестьсот, а то и поболе, в самой разовой поре мужики, может, потому так редко на горизонте вспыхивает парусок, туго всхлапывает от полуночника, гоня бедовое суденко в крутую голомень, на восточные отроги Шпицбергена, где лежат нетревожные моржовые станицы… трудно чиновному сидельцу-конторщику представить, как пятьдесят дней плыла по ледовитому океану крохотная горстка отчаюг, что ради хлеба насущного в двести рублей ассигнациями и штофа водки сбились под парус крохотной посудинки в четырнадцать метров длиною, шитой березовым вичьем и вересовым кореньем: и поплыли-то в самый океанский распах, где волны порою в десять метров высотою легко сокрушают и огромные корабли, связанные железом: а тут плоскодонный коч под ровдужным парусом правит бесстрашная рука мезенского корщика во владения Старухи-Цинги, когда под днищем игрушечного кораблика километры черной студеной бездны, а в борт тычется взоденек в белых кружавчиках, да так и норовит, игрун, опружить лодку, и со всех сторон, будто ищейные кобеля, сбиваются в жадную стаю ледяные торосы, готовые легким пожатьем раздавить тонкие сосновые бортовинки.

О последней своей зимовке, наверное, пел Проня Шуваев из нижи: его стихи запомнил брат Николай и жена Прокопия Фёкла. От них и записал этнограф С.В. Максимов в книге «Год на севере».

Песня долгая, но в ней множество тех безлукавных подробностей, что уже давно выпали из поморского оборота, да и сами промыслы призатухли, поиссякли. Вот и того бывалого мореходца на берегах океана уже нет, повывелся, ушел редкостный человек с бела света и унес свою натуру, так и потухает, линяет, навсегда выпадает из народной памяти и нашего мельчающего сознания досюльная жизнь, которой так гордился русский помор, как донской казак – своим конем, удивительный по характеру и героической судьбе, чего так странно не заметил (иль не хотел видеть) путешественник Максимов.

На шестах затянулись в бухту «Магдалина» («Мандолина»), старинное мезенское становище, где предки нынешних поморцев зимовали не одну сотню лет, десятки помянных крестов над гуриями у разволочных изб и становищ маячат по излукам Груманта, по многочисленным островам архипелага, губам и носам: по деревянным художествам над могилами можно писать историю Бурунов, хотя многие древние поклонные кресты от ветров и погодья уже изошли в труху, повалились, погрузились в сыпучий камешник, иные сбило пургою на лед, унесло в океан, – такова судьба памяти по мезенскому ходоку-староверцу.

Коч завели в виску, обложили камешником от случайной беды, занесли повыше якоря. Артельщики по знаку кормщика застыли на берегу лицом на восток, Проня из нижи затянул стихиру во славу Николы угодника, что пособил добраться до промышленного угодья. Все мужики были как на подбор, из удивительного северного войска, выступившего в поход: в серых рубахах из толстой, грубой овечьей шерсти – бурзунках, в толстых же штанах, заправленных в промысловые сапоги-бахилы с длинными голяшками по рассохи, подвязанными под коленками пестрыми кушаками. На опояске у каждого обязательный нож во влагалище, сшитом из нерпичьей кожи: с ножом помор не расставался даже в ночь. Без ножа на люди стыдно показаться, девки засмеют. В кошуле, сшитой из шкуры морского зайца, были компас-маточка, огниво с трутоношей и градшток – измеритель координат и высоты солнца над горизонтом…

Рослые, плечистые, шапках-мезенках с долгими ушами, закинутыми к затылку, с густой волосней, подобранной над глазами под горшок, чтобы не мешала стрелять, с русой, свалявшейся в походе бородою, забывшей ножницы, голубоглазые – эти поморы были действительно из особой человечьей породы, которую хотелось отметить добрым поклоном и уважить. Какое-то спокойствие, чинность и важность веяли от мореходцев, приплывших на моржовый сальный промысел. Особость (даже внешнюю), непохожесть на жителей суземков и лесной тайболы, мелких и несколько суетливых, отмечали многие, кто встречался с помором-мезенцем… «По делам их узнаете их». Здесь, в океане, занимались рисковым делом, били моржа, стреляли ошкуя, и каждая охота в любую минуту могла стоить жизни; самое трудное – пережить полярную ночь, метели и стужу, одиночество, борьбу со Старухой-Цингою…

Это были люди воистину «важливой» породы, знающие себе цену. Ходило же понятие у иностранцев, что русские поморы не чуют боли. Когда попадает стрела, увязнет в теле, то поморец с улыбкой вырывает стрелу вместе с копейцом. Потом они же и их дети придут в русский флот и одержат первые победы на морях. Первые пятьсот моряков будут призваны на военные корабли с Мезени, с зимнего берега.

Положив на лоб последний крест, покрутчики решительно разом отвернулись от моря и пошли в становье. Зимовьё на «Магдалине» было срублено на травяном наволоке повыше губы. Место чистое, довольно веселое, какой-то покойной неземной красоты, поляна кой-где пробрызнута мелкими желтыми маками, еще не прибитыми утренниками. Позади становья высились базальтовые скалы со множеством расщелин, откуда выбивались говорливые студенцы, гранитные горы, упираясь хребтинами в мглистое небо, увенчаны ослепительно белой шапкой ледника. И если со стороны моря берег казался мрачным, гибельным, откуда веяло мертвечиной и жутью, где не только жить страшно в зиму, но и дня-то пробыть в этом месте невыносимо, то, выйдя на берег, покрутчик скоро притирался, смирялся сердцем, не видя иного выхода, и зимовье становилось сносным житьем, где можно коротать зиму.

О двояком впечатлении Груманта на вновь прибывшего писал и академик Сергей Обручев в книге «Русские поморы на Шпицбергене»: «На экспедиционном судне “Персей” в 1926 году мы вошли в залив Стурфьорд западного Шпицбергена. Перед нами предстала мрачная бесконечная стена обрывов: черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые снегом вершины. Только черное и белое – резкие контрасты гравюры. От нее веет холодом, картина безжизненна и страшна. Но по мере того как пробиваемся сквозь льды к берегу, мертвая картина оживает. А когда удается высадиться, пейзаж оживает – живая суровая страна. Из-под снежных круч текут с журчанием ручьи, на полярном камне растут пучки трав – настоящая зелень и даже настоящие цветы; желтые карликовые маки видны издалека».

Становая изба сажени в три в поперечнике оказалась довольно справной, обжитой, не требовала большой починки, но стоило, правда, пройтись конопаткой, заделать щели и пазье, чтобы не выдувало на улицу тепло, не свистело стужею в долгую полярную зиму, не примерзал ночью волос к сголовьицу; обновить слюдяные шибки и окончины, укрепить стояки у нар, чтобы не опружились, когда залягут в сон пятнадцать мужиков: каждому покрутчику по заведенному правилу хозяин еще в Мезени выдал оленью шкуру для постели и овчинную одевальницу, а сголовьице каждый промышленник набьет из птичьего пера сам по своей голове и шее, пока не разбежались по разволочным караульням, общие нары «ухетали» шкурами и укрывищами, каждый сам присмекивал место под свой бок. Конечно для городского господина, кто любит понежить телеса в уютных хоромах с прислугою и кухаркою, это становье покажется чем-то варварским, убогим и ужасным, картиною из того скотского мира, куда заталкивает неизбежная нищета каждого бедняка и охотника. Пол земляной, между горбылистыми лежаками узкий проход не более двух аршин ширины. Печура-каменка без трубы, сложена из булыжника на глине, топится по-черному, как все кушные и промысловые избы по северам, удушливый дым стелется пеленою по-над головами, если стоишь на коленях, выедает глаза до трахомы, до куриной слепоты, выходит на волю через продух в стене (пятник).

(Еще на моей памяти по Пёзе-реке, притоке Мезени, жил народ в кушных избах, что топились по-черному. Такая истопка просила меньше дров, но давала больше тепла. Иногда, прижаливая березовых поленьев, пятник, дверь и заслонку, прикрывали до времени, порою не замечая под угольями, тихо тлеющую головню. И народ частенько угорал, а порой и умирал… Еще на моей памяти у нас на задах огорода стояла (как и у всех) банька по-черному, убогая клетушка, дым выметывался через дверь и пятник в стене. В этой истопке по-черному я мылся до десятого класса, пока не выехал в мир… Быт XVI века во многом.)

Такие зимовья ставились по всем берегам Ледяного океана, их устрйство, быт и правила поведения были проверены поморами за века промысловых кочевий, негласно узаконены охотниками. И даже сама скудость, убогость и нищета промыслового быта не толкала к каким-то коренным переменам. Поморский устав выверялся сотнями зимовок, неизбежными драмами и злоключениями. И когда что-то лишнее вдруг проникало в сам незыблемый регламент зимовки, невольно отнимало лишние силы иль вносило разладицу в сам неписаный устав поморской артели, и наступал вдруг день полного неповиновения, и тогда кормщик просил артель навести порядок в команде. Даже малая размолвка в становье могла только похитить добычу, но и привести к беде, иль к гибели многих (а то и всех) покрутчиков. Увы, случалось подобное несчастие и по вине самовольщиков, отпетых голов, позабывших Христа, кому все было трын-трава, и позднее подобный ужасный случай входил в летописную иль изустную историю груманланов (такова отчаянная судьба мезенского кормщика Гвоздарева, потерявшего всю артель на острове Большой Бурун от отчаянных богомерзких головорезов).

Теснота не особенно угнетала покрутчиков. Но вот к вечеру уже стемнилось, запалили жирник, большую светильню из топленого моржового жира – как бы открыли зимовье, дали ему напутствие, и тут каждый при вечереющй тусклой заре глянули друг другу в глаза, сильно приуставшие за долгий переход. Все были заморщинены, заветренные лицом от хлесткого морского ветра, выжимающего слезу, от усталости, валкой волны, от которой остамела каждая костка и скурутилась винтом каждая жилка.

Дух жирника был густой, «притормкий», им напитывалось со временем не только все прокисшее зимовье, но и весь приклад, каждая одежонка промысловая, да и сам воздух зимовья состоял, казалось, из сплошного ворванного сала. Но после, в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, когда жирник будет дыметь сутками не переставая, да к светильне подмешается горькая дурь от кушной печуры, от подгорелой рыбацкой выти, весь стоялый воздух станет еще гуще от прелой овчины, грубой мокрой одежды, развешанной для просушки, от бахил, пропитанных ворванью, от свежих оленьих и песцовых и медвежьих шкур, распяленных у стены для выделки, от преющей мездры и бочек свежего сала, настроганного от моржатины, от потных пятнадцати мужиков, – вот этот терпкий воздух вскруживал самую сильную голову и мог запросто захмелить пуще вина. Когда топили печь, то жар и угар от дровишек, уже особенно не донимали зимовщика, не вводили в беспокойство, как бы не напиться угару – «дармового тепла».

За пятьдесят суток зверовщики так измаялись в дороге, так было все неувалисто для отдыха на коче, так неукладисто на крохотном суденке, где каждый уголок коча занят промышленным снарядом, а тут, на «Магдалине», Господь позволил «растягнуть» измозглое тело; едва позобали ужну, чего настряпали Петруха Макалёв (внук кормщика) и Проня из Нижи, да с тем, перекрестивши рот, и рухнули в сон. Слава Христу, становье оказалось свободным… Не надо тяпать топоришком все заново…

А уж ветер на воле запосвистывал, завопил во сто вдовьих визгловатых глоток, и громовый накат с моря принялся встряхивать зимовьюшку, и баньку у подножия горы, и промышленные амбары, и карбасы – и под эти валы могучего океана сладко, безмятежно спать… Братцы мои, да век бы не распахивал глаз, желанно и сладко потянулся к жизни каждый телесный мосолик. И только кормщик не давал себе «отдоха», что-то неловко, занозисто ковырял в засаленной книженции пером, притулившись к сальнице, выставлял буковки и цифири, почасту поминая Христа, сверял с памятью пройденные версты и мили, выправлял завороты и носы, новые отмелья, баклыши и корги, улова и сувои, чтобы не забыть переменчивый норов океана в обратной дороге к дому и о всех путевых новинах непременно известить слободских мужиков…

…Большинство покрутчиков разьезжались парами по разволочным избам, чтобы заняться в темную пору охотничьим промыслом на кулемных путиках, длина которых доходила до сорока верст…

На Ивана Постного придут к Груманту к Титовой Губе (Китовая бухта), другие плывут на Малые Буруны (о. Эдж), где мезенцы стали промышлять на пятьсот лет раньше норвегов и шведов. Здесь становая изба. От Титовой губы к югу на девяносто верст три станка (кушные изобки на двоих), и к северу на сорока верстах стоит разволочная караульня. С Ивана Постного и до Козьмы Дамиана (27 сентября стреляют оленей, мясо на еду, а шкуры и сало – хозяину. С Козьмы и Дамиана и до Сретенья солнца не видно, стоит ночь, на воле хозяйничают только в тихую погоду при свете звезд и сполохов. И в это время промышляют белых и голубых песцов в кулемки, западнями или (корытцами). По путику ходят лишь в тихую погоду, в пургу из хижы носа не показывают – смерти подобно. Оленей стреляют, кто больно ловок, но в темноте трудно выцелить быка: уйдет раненый в горы, после ищи-свищи – пустая трата времени, ног и огневого зелья перевод. Белого медведку берут на пищаль или на спицу (рогатину), если повадится ошкуй ходить к зимовью, ломиться в дверь, лезет на крышу, сгадывает у продуха охотника, чтобы зацепить лапою и забрать беспечную душу. Тогда спасу от него нет…

Петрухе выпала судьба промышлять до Сретенья с Ильей Ермаковым из Большой Жерди. В помощь вызвался Проня из Нижи. Кормщик благословил баюнка в наставники внуку, да чтоб собрали три разволочные зимовейки и расставили кулемник (охотничье ухожье на пятьдесят верст). Другим же днем на карбасе двинулись к Малым Бурунам, но в губу не пустили торосы, да и скалистым берегом попадать по ухожью – скоро убьешь ноги, а песца не возьмешь. Повернули от «Магдалины» на север, а того ухожья берегом 1800 верст, и в первый же день на десятой версте от становья собрали караульню в полторы сажени, сколотили нары, в углу на укосинах сладили столик из двух горбылей, из камня сложили печуру-кушницу, закатили в сени кадушку с моченой морошкой да ушат со ставкой. Время не тянули, в три топора только успевай ошкуривать стены, вывешивать углы и мшить пазьё. Тут лениться некогда: сама работа подгоняет, дает азарта. Караульня вышла на славу: больше напоминала лисью нору, но другая на промысле и не годна. Не натопишь… В следующие два дня выставили на сорока верстах еще две разволочные изобки.

Море дышало кротко, на полвздоха, вода загустела в тесто, залосела, из дальних глубин океана стали украдчиво, бесшумно подплывать несяки в облаках стужи, у берегов появилось сало, лед стал сбиваться в станицы, последние птицы, кроме куропаток, ушли на Матёру, и, будто привидения, отблескивая белым мрамором, приплыли сказочные дворцы, океанские поднебесные замки, извещая о близкой зиме. В воздухе запахло снегом.

Мужики выставили кулемки, развезли приваду из тухлого тюленьего мяса, выкинутого на заплески прибойной волною, на эту поедь скоро двинутся голодные тундровые лисы, прилетят куропоти, неясыть, сокола-слетки, совы и вся жирующая местная птица, привалит мелкая алчная зверушка, которая прячется в каменьях, и нет ей укорота. И, конечно, пригребется белый хозяин, обнюхивая лыжный, скоро стекленеющий след, втягивая носопыркой «притормкий» человечий запах… Путики долгие, каменистые дороги увалистые, охотники притомились: пора вернуться на становье и по чистой воде завезти в развалочную избушку харч, питье, дрова и промышленное снаряжение. А пока гранитный Грумант, казалось, дымился назревающей стужею. В распадках и расселинах, в провалах пещериц и в ущельях меж базальтовых круч неведомые дьявольи слуги развели сотни костров, где насыльщики подземного мира заваривали постное варево, чтобы потчивать сатаниных причетников. Но если и принюхаться, то единственный горький дымок курился от караульни Ильи Ермакова, а сами охотники, пользуясь доброй погодою, охотились невдали от зимовьюшки и скрадывали оленье стадо. В бесснежье, когда и пустую-то кережку далеко не оттащишь, много оленей не примешь на пищаль, и потому не азартничали поморцы, а скрадывали из-под ветра, ползком, чтобы зря не переводить пули и не пугать зверя. Да и на горбине своей больше одной туши не утянешь к зимовью, и в ночь не оставишь мясо без присмотра – скоро придет голодный ведмедко и не только переймет на себя добычу, но и тут же заломает промышленника. Оленьи туши свежевали на месте охоты, олень, отбежав каких-то сотню метров, скоро успокаивался и продолжал копытить землю, выщипывать крохотные кустышки травы и еры, желтых маков и вереска. Парное мясо рубили на полти, заворачивали в шкуры и тащили в зимовье, складывали в сенях, чтобы остыло, сала настрогали для светильни. Удача подстегивала азарт, невольные дурные мысли бежали прочь, и Петрухе вся эта деловая кутерьма лишь приносила молодеческий розжиг. Петрованко думал: ему бы такую прорву охоты, да на Мезени, он бы порадовал мясцом и маманю с сестреницами и всех близких по околотку. Если под Окладниковой слободкою и спроворишь хора или сырицу, то ближе верховьев Пыи-реки и не ищи… Бычок-то он справный, пожалуй, пуда на четыре свесит, попробуй доставить свежину к дому. Пуп сорвешь… А тут нá тебе, легкота, все под боком, в радость такой промысел.

Мужики нажарили свежины, одну тушу изрезали в ломти, разложили на печуре вялиться, промысловую «кожурину» и пропотевшие «бузурунки» развесили в запечке сушиться. Туда же сунули бахилы и меховые чулки из неблюя. Прокопий Шуваев принес из сеней берестяный корчик с оленьей кровью. Сделал глоток. «Еще теплая… кровя-то. Самое то, первачок… Цинга-Старуха от нее наутек… Ну, крещеные, с походом!»

Петруха не удивился угощению Прони Шуваева. Каждую зиму у них на заулке о край мезенской ворги самоядь шумно забивала оленное стадо, кидая собакам здоровенные костомахи, тянули из горла стеклянной четверти водку, взятую в мезенском кабаке, тут же (на закуску) черпали ненцы в разъятой оленной брюшине дымящуюся кровь и пили, отряхая рукавом малицы с жиденькой бороденки густые бордовые ягоды, что-то невнятно гугнили, а упившись, расползались по Слободе, сам себе сват и брат, – такая человечья простота была по душе Петрухе: и когда за уличной трапезой остались одни самоедки, чтобы захмелиться, пока беспамятно валяются под взвозом оленщики, – перепадало от баб и своим мальчишкам, и парням с Печорского конца. Мезенская поросль по заведенному русскому обычаю как бы шла за родню, тут сдруживались, крестосовались, и это случайное братство потом растекалось на многие годы…

Не чинясь и не жеманясь, Петруха выпил до дна, остатки крови плеснул на ладони, развозил по щекам, как бы умылся, облизал пальцы и воскликнул довольно: «Хорошо пошла… Как медку принял с груделой морошкою. Перышком гагачьим помазали по черевам».

Прокопий сбродил в сени, принес корчик оленей крови, уже остывшей, спросил у Ермакова: «Причастись, Илья!.. Будешь, нет? Хоть спробуй…» Покрутчик потянул носом воздух, прислушался к себе, сладковатый запах крови позывал на тошноту. Решительно отказался: «Пожалуй, нет, что-то душу спирает. Как ты хошь, Проня… Нет». – «Жидкий ты человек, травой живешь, а тут жизнь. Возьми себя в руки…» – «Но я не зверь, чтобы кровищу зучить…» – «Я, по-твоему, зверюга? Закоим в артель повязался?.. Тут другомя нельзя… Не прихиляйся, Пыха. Прижмет, жить захочешь, будешь сырком ворванное мясо трескать за милу душу. Да еще припрашивать». – «Не наваливай, дедо… Видишь, человек не хочет». – «А ты помолчи, щанок! – прикрикнул Проня. – Сегодня он человек, а завтра трупище окаянное. Сволокут в скудельницу, столько и нажился… Первым делом, Петруха, если нет «ставки», ешьте от цинги мерзлое сырое мясо… Нарежьте на мелкие кусочки и жуйте. Обязательно надо пить теплую кровь, как убьете оленя; больше двигайтесь; ешьте сырую ложечную траву, она попадается на Груманте».

Проня из Нижи высоко себя нес, дерзких неслушников не поваживал, сразу давал укорота, до последних дней «ходил по путям», не вылезал с моря и знал, как должен вести себя покрутчик. Научился петь у мезенского старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что возле Большой Жерди, да и сам-то Проня, родом, видимо, из Большой слободы, где от веку жил целый куст сказителей, и от них досюльные байки и песни широко разошлись по всему Северу. Прокопию Шуваеву поклонялись все «знаткие» головы, знали ему цену как поморцу, отмеченному Господом. А внук кормщика Макаля заерестился, запросто посчитал Прокопия Шуваева в ровню себе, но старик сразу поставил Петруху на место… Дескать, «всяк сверчок знай свой шесток». В море все ведется по чину, росписям и заслугам: на промысле нет поровенок. И строже, чем в армии.

…В Нижу приезжали именитые знатоки, записывали на «машину с трубой», когда сказителя уже не было в живых. Но деревня помнила Проню и почитала с прежней глубиною. Вот и от Прокопия взяли двадцать былинных сюжетов, семь старин, Проне было известно и родословие сказителей, от кого пошла по Поморью древняя русская культура, которая особенно оследилась на Мезени, подчеркивая высоту старожильческого колена. Кроме былин, Проня знал исторические песни, древние баллады, духовные стихи, сказки, сказания, легенды, поверия, бухтины, мистическое предание, поморщины-скоморошины. Проня из Нижи знал всех «вралей», колдунов и ведьм, бабок-шепчушек с двенадцати берегов Русского моря. Пожалуй, это был самый дорогой бриллиант из бесценного поморского сундука, в который веками складывались народом русский эпос, мореходная наука и образное знание суровой стихии – и все это незримо, как бы само собою, щедро возвращалось в русский мир, создавало неповторимый его окрас… В той же Сибири уже мало кто нынче представляет, что их тысячелетняя биография началась с русского Ледяного океана… И пошла от устья Мезени, от тамошних старожильцев.

Прокопий Шуваев пел былины: «Дюк Степанович», «Добрыня и Алеша», «О неудавшейся женитьбе Алеши Поповича», «Добрыня и змей», «Илья Муромец и Соловей разбойник», «Дунай-сват» «Илья Муромец и сокольник», «Данила Ловчанин», «Три поездки Ильи Муромца», «Василий Игнатьевич и Батыга»…

Средь груманланов в ходу были легенды, байки, сказы, сказки, что передавались из уст в уста, из рода в род как досюльные правдивые предания, вести из прошлого. Я этого мира еще хватил краем глаза и подслушал сонным ухом, атеистическим советским сознанием, плохо запоминая и блуждая среди вымыслов, отталкиваясь от них, как от мракобесного наваждения.

И отчаянно жаль тех деревенских вечеров и неожиданных встреч – уже нельзя вернуться к ним – но даже те случайные крохи, которые я хватил в самонадеянной юности, многое в моей литературной жизни делают красочным и праздничным, наполняют ее национальным чувством, и я могу с гордостью воскликнуть: «Я – русский националист!» И вслед за Суворовым восхититься: «Быть русским – какой восторг!» Я еще застал колдунов и ведьм, бабок-шепчушек, травниц и знахарок, певцов старин и былин, вопленниц, которые дают особенно красочный и трагический окрас похоронам. Русского человека, несмотря на жизненные тягости, еще в моем детстве сопровождала мистика быта, невидимый мир Зазеркалья (полудницы и русальницы, баенники и доможирки и т. д.), в котором всею душою обреталась всевечная великая Русь, – не понимали умом и сердцем, что дни непременного чуда и сказки, праздника души неизъяснимой, неизмеряемые деньгами, уже сочтены, и меняла, процентщик, фармазон и кобыльник уже стоят в дверях, чтобы изъять под нож русскую душу. Мы, наивные дети советской страны, не готовые к бесерменской жизни, полагали, что во всей наступающей дикости и опрощении национального характера, отлучении от народных заповедей виноваты Советы с их вождями, покинувшие церковь, и вот нынче я пришел к убеждению, что именно Советы из последних сил берегли в нас русскость, крепко поколебленную еще при царях, и хранили наши души, как могли, от железной пяты процентщика и фармазона, пришедших во власть в девяносто первом. И вот приполз в Россию, как паук-крестоватик, министр цифры и прошептал, пока едва слышно, глядя себе под ноги: «Я есть посланник тьмы».

«Истые груманланы сказывают, что на Груманте Цинга ходит въявь, т. е. ходит, видимая всем, и говорит, как человек: Цинга так неодолимо действующая на человека, есть существо живущее, имеет образ страшной старухи. Эту Старуху-Цингу они считают старшей дочерью царя Ирода: она имеет одиннадцать сестер, одни распускают по острову цингу (скорбут), другие обольщают зимовщиков, чтобы свести в могилу» (А. Харитонов).

Зимовщики говорят, что Старуха с сестрами показывается людям во время «погоды», когда ветер свистит в каменных утесах Груманта, и льды торосятся со страшным грохотом и скрежетом, трутся ребрами и обрушиваются в море. В это-то время и видят гнилозубую старуху с сестрами сквозь крутящиеся снежные сполохи и вой ветра, освещенные синеватым блеском северных сияний. Сестры-цинготницы поют под жуткий вой пурги: «Здесь нет ни пенья церковного, ни звона колокольного: здесь все наше». Сестер видят охотники соблазнительно прекрасными, они оборачиваются в невест, жен, в знакомых деревенских девиц, по ком тоскует сердце. Вот и являются цинготницы-обманщицы во сне, желая продлить промышленнику сладкие видения. Охотник не хочет просыпаться, не вылезает из одеяла, цепляется за постель, старается утонуть в обманчивых грезах, картины любви и страсти доводят до безумия, изнеможения, до истерических слез. Это коварная юная Цинга забирает промышленника в свою власть. Товарищи стараются вызволить покрутчика из невменяемого состояния. Одержимого привязывают за руки к середине длинной жерди, за концы берутся четверо мужиков и бегут по снегу. Больной вынужден подчиняться силе, он вопит от невыносимой боли, он рыдает, умоляет отменить наказание, ради сладких видений готов отдать мучителям все, что у него есть из имения и денег. Он умоляет мучителей убить его одним разом, но не изводить подобными пытками. Но артельщики неумолимы. После двух-трех подобных пыток больной приходит в ум, уже не мечтает о скорой смерти, но умоляет товарищей не бросать его в беде.

По окончании промысла зимовщики собираются в становую избу, чтобы сдать добычу кормщику: рассчитавшись с ним, они вышли на берег океана поглядеть в родную сторону, помолиться Соловецкой обители и поморским святым старцам и Николаю Угоднику, добросердно наблюдавшим за мезенскими промышленниками и всячески угождавшим покрутчикам, чтобы не вышло промашки, разбоя на море и раздора; и, слава богу, зимовка закончилась благополучно, и осталось лишь добраться до Архангельского города, сырое моржовое сало сдать на салотопню, пушнину – продать перекупщикам, богатым сбыть шкуры белых медведей и уже налегке – сам себе хозяин, ощупав в загашнике двести рублей ассигнациями, завернуть (вроде бы на минутку) в кабак на пару чая, и там, возблагодарив Господа, спустить все денежки, с таким тяжким трудом нажитые на дальних скалистых берегах. «А что деньги?! – воскликнет отчаюга, мельком вспомнив жену с детишками. – Деньги дым, чамра и хмара, одно лишь заблуждение духа, бухтарма средь ясного дня, сбивающая с задуманной жизненной колеи…»

Наверное, безотчетно размышляет артельщик, как вдруг мечтания нарушает песня с океана. Мужики видят, как к берегу решительно идет карбас на двенадцати гребях, подходит так близко, что можно разглядеть на корме жуткую старуху с оскаленным черепом, с правилом в руке. На шести уножьях сидят одиннадцать молодых девок, одна краше другой.

«Я стрелю по старухе, у меня ружье заряжено двойным звериным зарядом», – сказал мужик, только что мечтавший о родном доме и бабе с детишками, и с этими словами пищаль вдруг выпала из ладоней на лед, так что замок разлетелся вдребезги.

«Отваливай, сестры, здесь есть табака и кислая морошка, но нет нам поживы», – приказала страшная старуха, и карбас стремительно исчез в океане.

«Не стреляй, ребята, не ворошите злыдней, – остановил кормщик. – Они нас не трогают, и вы их не задейте…»

Эта легенда была записана Харитоновым на Груманте в начале XIX века с чьих-то уст. Вполне этим рассказчиком мог быть Прокопий Шуваев из Нижи, что трижды зимовал на Больших Бурунах и уже тогда был известным сказителем на весь Русский Север. Или кто-то из его большой мезенской фамилии Шуваевых. Сам Харитонов эту легенду (как и другие) сочинять бы не стал, ибо не обладал литературным талантом и той искренней верою в мир невидимый, но живой, как верили простые мезенские поморяне, нисколько не сомневаясь в правде живого «дышущего» моря, не списывая ее (эту крестьянскую сущую правду) в мир вымысла, сказки. Вера в чудо, в мир таинственный жила в Помезеньи долго, до середины XX века, и эту незыбимость святого поклона в предание, неисповедимую, таинственную глубину земной, непостижной жизни я застал не только на Белом море, но и на Рязанщине.

Сказания о цинготницах, двенадцати дочерях царя Ирода, жили на всех берегах великого Скифского океана и отличались лишь небольшими разночтениями на Матке, Вайгаче, Шараповых Кошках, на Колгуеве, на Моржевце, в Обской губе, на Таймыре… От цинги скончались на Северах тысячи груманлан, умерли в самых невыносимых условиях, часто ложились под крест без отпевания, беспамятно, в великих мучениях. Но знания о грядущих бедах, предчувствия о трагическом конце не останавливали мезенских груманлан от великих походов на восток. Это была судьба моих предков, а от судьбы не убежишь… Ничего легендарного в этих мучениях, испытаниях русского духа, наверное, не было, но борьба с Сатаною и его служителями просила какой-то красоты, величественных трагедийных картин. Скитаясь по миру, русские скифы несли с собою на Севера от Средиземного моря и Крымских скал не только образы войны и мира, мужество, силу духа, дружинность и артельность, но и трагические картины Троянской войны, соборность жизни, любовь к соплеменнику, ибо без нее, без любви и почитания ближнего как брата во Христе, невозможно было устроить жизнь в океане и покрут на ледовитых островах.

Зверобойка Федота Макалёва (Протопопова) выпадет не совсем удачной. Но в этой же бухте Магдалины зимовал с ватагою Самсон Суханов (будущий знаменитый каменотес, строитель Петербурга). Суханову еще не было и восемнадцати, но, судя по воспоминаниям груманланов, он был внушителен видом, невероятно силен для своих лет, свободно ходил с рогатиной на ошкуя и ползал по гранитным кручам, собирая гагачий пух, и никогда не праздновал труса, даже когда брал белого медведя на нож…

Знакомый Ломоносова староверец Амос Корнилов с 1737 года пятнадцать раз бывал на Груманте и в 1650 году волею случая спас трех зверобоев, пробывших на острове Малые Буруны более шести лет (об этом речь пойдет позднее). Мезенец Федот Рахманин уже в преклонном возрасте ходил на лодье «Иоанн Креститель» и зимовал на Медвежьем острове не менее семи раз. В глубокой старости умер на острове Малые Буруны мезенец Иван Рогачев, воздвигший во славу русских мореходов помянный крест. В 1743–1749 годах у Малых Бурунов море разбило сорок кочей и взяло к себе более шестисот зверобоев. В 1770 году у острова Чарль Фореланд от голода и цинги погибла вся зверобойная артель. В 1851 году в гавани Ред-Бай от цинги скончались двенадцать груманланов из Мезени и Кеми.

Мезенец Анатолий Минкин записал поморское сказание о поморке Ольгушке Хромчихе, которая лет триста назад водила лодьи на Грумант…

Если шведы, приговоренные к смертной казни, отказывались зимовать на островах Шпицбергена, чтобы получить помилование, значит, полярная земля обладала такими ужасающими чертами, что даже упоминания о ледяных кручах, где живет Груманланский Пес, а заправляет владениями Старуха-Цинга с одиннадцатью сестрами, – так вот, даже упоминание о заколдованной стране, одна лишь мысль помереть там, внушала неодолимый ужас, более страшный, чем топор палача; аидовы теснины Шпицбергена для скандинава казались лютее ада, откуда нет выхода в чистилище. Может, и потому шведы появились на Груманте после русских поморов через четыреста лет. Даже отчаянный храбростью Самсон Суханов, отъезжая с Груманта, сочинил песню:

На обратном пути поморов захватила сильнейшая буря, которая носила судно больше месяца. Только в сентябре 1785 года артель вернулась в Архангельск.

Самсон Суханов, будущий известный ваятель-каменотес, строитель Исакиевского собора в Петербурге, родился в 1766 году на Вологодчине в бедной крестьянской семье. Семнадцати лет попал в Архангельск, где и нанялся в зверобойную артель на Грумант. У берегов Норвегии лодья попала в сильнейший шторм и с большим трудом добралась до бухты Магдалина, где покрутчики и заселились на зимовку. Им выпал завидный промысловый успех. Судно вернулось в Архангельск с большой добычей. За год зверобои достали трехсот моржей, восемьдесят морских зайцев, сто пятьдесят тюленей, сто белух, сто пятьдесят белых медведей, в пятнадцати верстах от становья собрали двадцать пудов гагачьего пуха и несколько мешков яиц…

Это была единственная поездка Суханова в Арктику: получив от богатени деньги, Суханов отправился в столицу; имея от природы огромную силу, устроился в каменотесы и впоследствии стал знаменитым русским ваятелем-строителем грандиозных дворцов, соборов и мостов. А песнь о Груманте пошла в народ…

Русское зимовье на Груманте в бухте Магдалина посетил в 1780 году англичанин Бакстрем. Он оставил воспоминания: «Тогда в становье тоже жили русские, у них, по словам Бакстрема, были длинные бороды, меховые шапки, тулупы из шкур белых и черных овец шерстью вверх, сапоги и длинные ножи вроде сабель, подвешенных сбоку.

Жилище русских состояло из двух половин, каждое площадью около тридцати квадратных футов, с очень низким потолком. Посредине дома стояла круглая печка, которая помещению и служила кухней и хлебопекарней. Она отапливалась плавником. Большая труба служила одновременно для выхода дыма и для копчения мяса. К трем стенам среднего помещения были прибиты лавки шириной в три фута, покрытые медвежьими шкурами, на которых спала команда. Постели капитана и фельдшера были постланы шкурами белых песцов, а кровати кормщика, повара и плотника и некоторых других – овечьими шкурами. Стены были гладко и замечательно чисты. Гладкий чистый потолок был сбит из толстых ровных досок. Свет попадал в помещение через достаточное количество стеклянных окошек в два квадратных фута величиною, пол же был глиняный. Все помещение имело с наружной стороны длину шестьдесят футов и ширину тридцать четыре фута. Оно было построено из толстых четырехугольных бревен двенадцать дюймов в диаметре, проконопаченных сухим мхом; пазы и щели, кроме того, залиты глиною и песком. Крыша состояла из сосновых досок, прибитых гвоздями к стропилам.

По словам фельдшера зимовья, кампания русских купцов в Архангельске ежегодно отправляло сюда одно судно с экипажем, состоящим из капитана, шкипера, штурмана, фельдшера, кока и человек пятнадцать команды. С хорошими запасами муки, водки, платья, лыж, лесных материалов, строительных инструментов и других необходимых вещей. Это судно ежегодно в мае выходило из Архангельска и прибывало в июне или июле в бухту Магдалина (Смерентург), где высаживала новых зимовщиков. Судно стояло здесь от двух до трех недель, чинилось, если нужно, и затем, забрав продукты промысла и людей (зимовщиков), отправлялось в Россию».

Страшней всего для зимовщиков была бесконечно долгая глухая ночь, она, будто каменная стена, лишала воли к сопротивлению, отнимала всякие надежды на восход солнца, и тут будущее покрутчиков во многом зависело от кормщика – сладит ли он с артелью, каких слов отыщет в груди, чтобы направить зверобоя не к смерти, а к жизни. Ко времени ли прибудет в караульню, забеспокоится ли его душа по артельщикам, что страдают за метелями в суровом одиночестве разволочных избушек, и какого лиха они хватили в этот миг, приблизились к жизненному краю и с нетерпением ждут помощи от Господа: вот тут и пригождается душа «корщика», его доброрадное сердце, слышащее людские мольбы за десятки поприщ, и в эти часы лодейный водитель для артели – сам Бог.

Илья Ермаков с отроком Петрухою сели в разволочной избушке в десяти верстах от становья Магдалина, так решил Федот Макалёв (Макаль), чтобы внук оставался под приглядом. Парень не по возрасту «смелой, лихой», лезет, верхогляд, в каждую дыру, не понимая удержу и меры, не знаешь, какого беса выкинет этот чудак через минуту. Вот это самовольство на зимовке и толкает порою к дури, к поступку, лишенному всякого благоразумия, – это противоположность вялости, нерешительности, близкой к трусости.

На Козьму и Домиана последняя полоска света высеклась с запада и сгасла; железные ворота в устье небесной реки, где сшибаются небесные вихори, со скрежетом и стоном сдвинулись, и сатана накинул щеколду, «вляпал» в проушину дьяволий замок, тем показывая православным, за кем сила, чья под Полярной звездою власть и кто сторожит у подножья алмазную гору Меру. На долгие четыре месяца пресек дьавол дорогу солнцу на остывающие земли и повязал всякую кочевую душу с неизбежным свиданием с двенадцатью дочерьми Ирода.

Вторую неделю на воле пурга, ставит по горам переграды, роет засеки, кутает в башлыки и медвежьи полсти мглистые вершины и скалистые хребты, воет в разлогах и провалищах, медленно, сторожко всползает по кручам с грузной ношею снега на раменах, чтобы с вершины с грохотом обрушить беремя колючей стужи на погрузившийся в ночь Грумант: вздрогнет Большой Бурун, пошатнется, а вместе с горными уступами вскинется в испуге крохотная зимовьюшка, с головою утонувшая в метели, вздрогнут и двое сидельцев, невольно осенясь крестом и призывая Господа: «Спаси и помилуй!»

Ермакову это погодье не впервой, и саженные забои, выставленные ненастьем, тоже не в диво-знай, милок, огребайся: но томит Илью, сверлит под сердцем надсада, крутит напарьей, выгрызая дыру до хребтины. Вот и дышать тяжко, воздуху не хватает, и коленки сводит и, кабыть, мясная ества претит, не лезет в черева, и даже питье – целебная «ставка» (кислое молоко с творогом), взятая на промысел в Мезени от скорбута, вызывает странную досаду и раздражение: вот принял корчик «ставки», и никакого тебе облегчения, но тянет в груди и нудит – пригоршней бы выскрести питье из глотки, так болезненно укладывается кислое молоко в набухшем животе… Оттого что пучит в подреберье и ноет сердце, хочется выплюнуть кровоточащие зловонные зубы, невольно терзают Илью Ермакова мысли о жене и детишках: ладно ли там с ними? Дал ли задаток хозяин? Не сидят ли родные впроголодь? Только бы дотянуть до встречи с домом, а там, дай бог, все уладится… Ойкнет Ермаков, забывшись, хрустнет коленками, растягивая костомахи… Все кости захрясли и одресвели…

Такая погода порою затянется на месяц, а она ведет за собою безделицу, вот сидят в караульне двое, жирник тлеет, испуская вонючий зыбкий свет; около печуры сушатся песцовые шкуры. Густо пахнет мездрою, одеждой, бахилами, топится каменушка в углу, слоится под потолком горький дым, нельзя вздеть головы, скачут алые угольки на земляной пол, шипят, замирая; пылит снежная курева в подоконье, пехается под волочильную доску, кто-то неясно скребется в жидкую дверку – то ли языки метели ползут в зимовушку, то ли шатается вечно голодный белый «упырь», то ли колеблет ветром в ременных петлях; вьюга воет гнусаво, тоскливо, с прерывистыми вздохами и рыданиями. И так изо дня в день, сутками, неделями когда зарядит… В такие часы и выходят на зверский промысел из своей пещеры двенадцать иродовых дочерей и сыскивают себе жертву по всему Груманту, прислушиваясь к зимовьюшкам: не молит ли кто Господа о смерти; лишь светильник загаси – и сразу окажешься будто в гробу: вот и приходится держать огонь круглые сутки, прислушиваясь к стонам пурги, – не просится ли кто в подоконье. Обложные, сердитые бывают снега в Помезенье, но с грумантской погодой никак не сравнятся, прямо душу вынимают из груди…

В такую пургу зверобой не помышляет об охоте, даже не суется на улицу, – подхватит суровая падера за полы и унесет, заметет, заметелит, похоронит без отпевания, – хорошо, если наткнутся артельщики весною. И на кулемники не выходит, когда ветер сбивает с ног, с лыжами затянет в расщелину, зарочит под гранитный утес. Петруха ходил с дедом на Мурман по треску, знает, каково угодить в дороге в замятель: однажды трое суток сидели в снежной берлоге, едва вытянулись…

Уже вторую неделю мыкаются мужики в безделице. Ермаков тоскует, сопит, то гулко пурхает горлом, его от сальницы и тяжелого избяного воздуха душит кашель; поморец вяжет на веревке узлы, потом, склонившись ближе к светильне, распутывает, скоркает по замурзанной от ногтей веретенке. Вроде бы детская забава, самая пустая затея, заниматься узлами, но она затягивает мужика в свою наивную простоту, заставляет пыжиться, напрягать головизну, и что-то такое происходит под волосьями, что в башке чуток оттепливает, и она вроде бы оживает, да и пальцы чувствуют ток крови. В дни непогоды главное на промысле не залежаться, не дать себе поблажки; вот тебе и забота, Петруха, спасай, приневоливай товарища, чтобы не залег Ермаков в постель, а там уж не добудиться…

Дважды сбродили по кулемнику в северную сторону за сорок верст, где поставлена крайняя разволочная караульня. Взяли тридцать песцов, заново зарядили поставушки привадой, заночевали в зимовье, ошкерили добычу, вернулись по жгучему холоду, звезды искрились, освещали дорогу, от северных сполохов разливались по небу чудные пестрые реки… «Кто-то ведь живет в тамошних украйнах, пасет свою скотину на жирных травяных поскотинах, хлопочет о семье, кто-то заряжает гретым оленьим салом жирники, в глухих углах палит лучины, маслянистую землю и горючее каменье, распоряжается светом», – думает Петруха, не сводя взгляда с звездного небесного океана, где плывут чередою шняки, кочи, бриги и гукоры, – необозримые станицы всякой морской посуды. Петруха не страшится этих таинственных стран, но и не шибко тянется к ним, вроде бы зная свой черед, который не минешь, как бы ты ни улещал небесных служивых, стоящих у Господа под началом.

Проня из Нижи рассказывал как-то, что стоит под Маточкой (Полярной звездою) гора Меру, сбитая из самых дорогих алмазных каменьев, добытых когда-то мезенскими мужиками в ущельях Больших Бурунов, сложившими здесь голову, и каждый охотник, у кого душа жаждет новых добычливых мест, может слазать на вершину Меру и набить сокровищами лузан до горловины, и на том заплечном мешке сьехать в «подземное дьяволя царство», что живет под охраной Груманланского Пса. Но о таких смельчаках, охочих до чужого, на Мезени что-то не слыхивали… После второго похода по кулемнику Илья обезножел, перестал выходить из караульни, нашел себе новое занятие: спарывал заплаты с шубняка и нашивал заново, кропал катанцы, басовики-отопки, вареги-верхонки, сшил из оленьих камусов липты (теплые чулки для бахил, сверлил и строгал рыбью кость, упрямо ширкал напилком, ладил детские игрушки. Но мелкая работа не шибко помогала. Неумолимо тянуло в сон. Илья зацинготел, жизнь потеряла всякий интерес, во снах неотвязно навещала жена, и, как бывало в молодые годы, они постоянно занимались любовью в каждом месте, где вдруг накатывала страсть.

У Ильи закровоточили десны, посыпались зубы, пошел тяжелый дух изо рта. Спали в крохотной хиже на одних нарах, пришлось Петрухе пересиливать себя, отвернувшись к стене, зарываться в одеяло с головою. Ермаков стонал, метался и плакал, его бил озноб. Тащить в становье Магдалина не хватит сил, и отвезти в пургу на «кережке» по прибрежным каменным увалам, забитым снегом, Петруха не решался: завалит поносухой на первой же версте. По нужде выскребстись за дверь и то тяжело, как бы не унесло ветром: держишься за протянутую веревку, живешь, как невольник, на привязи. Ермаков опух весь, глаза заплыли и взгляд потерялся. В один из вьюжных вечеров Петруха понял, что старший товарищ отходит, и парнем овладел ужас.

Склонился над Ермаковым и давай тормошить: «Вставай, Илейко! Чего разлегся, как боров? Не помирать ли собрался, слышь, ты, витютень?»

Ермаков разлепил веки, прошептал глухо, едва ворочая деревянным языком: «Прощай, Пётра Васильевич! Помираю… Вернешься на родину, пусть отпоют… Пётра, Христом Богом прошу, похорони меня с молитвою, не оставляй поверху… Прости меня, грешнаго…»

Илья прощально сомкнул глаза и угас.

Петруха на оленьей постели оттащил товарища в сени. Решил переждать пургу, а после зарыть в ямку. Вылез через крышу, откопал дверь. Вьюга ярилась, выла на все голоса, пыталась утопить зимовейку в снегах. Петрухе залепило глаза, и он торопливо унырнул в караульню, затопил печуру, перешагивая через товарища, как-то неукладисто лежащего в сенях. Закрыл Ермакова с головою одевальницей, наружу вылезли ноги в теплых чулках из оленьих камусов, которые еще не так давно Ермаков терпеливо кропал. От бессонной ночи кружилась голова, лезли самые черные мысли, а душа потерянно сникла; Пётра, представив одиночество, невольно упал духом. Парень в таких переделках еще не бывал, не знал, что предпринять, потерялся посреди снежного ветровала, гула и скрежета торосов, наползающих на берег, громоздящих ледяные стамухи, визгливые, напористые, чудилось, весь мир ополчился на беззащитного парнишку, а он, растерявшись, не знал, куда спрятаться… В его положении и матерый бы мужик-мореходец заскулил бы поначалу, заблажил в избенке, пока не отыскалось первейшее дело, которым можно бы занять руки. Печура загудела, дым утянулся под крышу, заслоился облаком, пытаясь пролезть на волю через неплотно задернутый лаз.

Петруха запалил сальничек, но свет жирника, разбавив темень, не принес радости и утешения: грядущее одиночество показалось ужасным, зимовьюшка вдруг ожила, наполнилась непонятным гулом, голосами, словно бы груманланская дружина запоздало съехалась на отпевание, общим провожаньицем посылая мореходцу в напутствие самые добрые искренние слова.

Ему казалось, что товарищ не умер, а мучается, стонет в сенях, хватается за дверь и не может отворить. Ему даже почудилось, как Илья зовет его жалконьким голосом: «Петру-ха!..» Парень дважды подходил к проему, выглядывал в сени, но из морозной тьмы опахивала лишь леденящая стужа да задувала в лицо снежная пыль.

Конечно, на Ильин день приплывут покрутчики попроведать охотников, выдолбят в скале ямку, поставят староверческий трисоставной крест, вырежут ножом в древе поминное дружественное послание, насыплют на могилу из арешника и мелкой морской гальки высокий гурий, кто-то сронит в рукав бурзунка печальную слезу, все истово осенятся в сторону Соловецкой обители и потянутся под парусом назад в становье Магдалина, посчитав разволочную караульню навсегда своею, занесенной в поморские святцы как зимовье Ермакова.

Петруха потушил светильник, закатился на нары и жалобно, сглатывая слезу, запел песню, слышанную от мезенских покрутчиков:

Не успел Петруха дотянуть последние строки, как в зимовейке раздался топот, пляски, звонкий девичий смех, словно бы на деревенское игрище угодил; от неожиданности у Петры как бы сердце остановилось, – он знал от груманлан, что на Бурунах вадит, дескать, откуда-то девки вдруг являются, как с неба, и начинают мужика терзать, выкуделивать с ним всякие штуковины, сводить с ума. Зимовщик скоро начинает худеть, пропадает интерес к еде, отваливаются руки-ноги, и жизнь становится невмоготу. Ермаков в этой избенке оцинжал, на неделе все зубы выплюнул, а ведь не признался, что блазнит, что девки за причинное место дергают и неволят жить с ними, да мало того – принуждают силою и все соки выпивают. А может, к нему иродовы дочки и не приходили?

Но Прокопий Шуваев рассказывал, что иродовы дочки живут во всех сторонах моря-океана, появляются в срамном виде и начинают над мужиком изгаляться, делать ему всякие куры и угнетать болезнью. Ко всем, кто «цинжал» на Ледовитом море, эти девки прилетали на невидимых крылах, и никого их вид не претил и не пугал, и никто из мужиков не видел в том колдовства и сказки, но все было как взаправду и даже пуще, чем в жизни. Что это? Маревит, кудесит, блазнит и вадит, что человек вроде бы в себе, но и где-то в отлучке, оставив на оленьей постели лишь свою изжитую пропащую кожурину, а сам скитается в это время не вем где?

А особенно сладко веселухе мальчонку свести с ума. Совсем свежий человечек, еще не издряблый. Хоть калачик из него стряпай, хоть бы и шанежку, тестичко выходило, не перестояло. Будет в самый раз и козулю завернуть, и пирог – рыбник с палтасиной.

Но отрок-зверовщик не знал, что загадала про него девятая иродова дочь. Пусть и одиноко парню в хиже, но Пётра держался, не сходил с ума, не поддавался сердечной горячке, которая обычно подводит мужика, кидает в любовный азарт, когда за край холщовой юбки готов истосковавшийся груманланин полмира отдать. А невидимая девка хохочет и выплясывает кренделя, заманивает охотника, где-то возле, но невидимая, как бы за стеною, готовая вот-вот напроситься в гости, да хозяин что-то медлит и пока не зовет. Наивный теленок, еще ни с одной девкой не знался – вот такого завлечь в игрище, обавить, испить юной горячей кровички, обсосать каждую жилочку и костомашку – станет за дорогое удовольствие. Да и Петруху заело за живое: еще товарища не закопал, а на его пустое место уже кто-то зарится. «Дай-ко, думает, оживлю я огонька да посмотрю, кто надо мною потешается». Но не скинулся на худое Петруха, дескать, не забирает ли его в свой черед Девка-Огневица, а там и знобея начнет крутить руки-ноги, и Старуха-Цинга встанет в сголовьице, чтобы заломить шею. Сбродил парень в сени, споткнулся о ноги Ермакова. едва не повалился поверх покойника, но выправился на дрожащих ногах, вскружило голову. Нацедил корчик кислой «ставки», жадно выпил, зачерпнул. В печке догорала теплинка, скудное пламя едва разбавляло угол стола на укосинах, берестяной жирничек, обмазанный мукою, огневую стряпню, трутоношу, – все было под рукою, в самом сголовьице. Пётра накидывать дров не стал, решил погодить. Присмотрелся, кто-то затаился в другом углу – кудрявая головенка на высокой тонкой шее, белый сарафан-костыч, похожий на погребальную рубаху. Порыв ветра полоснул в стену, видение пропало. Кто-то дернулся в дверь, раз-другой, и затих, прислушиваясь, на носках прокрался на прежнее место. Жутко стало Пётре, не удержался, вскричал: «Эй, как тебя там?!. А ну, покажися, лохматая выдра, – пригрозил. – Не буди лихо, пока тихо… Живо наваляю колачей, натяпаю колобков, распущу рубаху на покромки. Ты там взаправду, на своих ногах, иль как?» Парень подумал: «Оживлю огонек да и гляну, кто надо мною шуткует». Ударил огнивом по кремню, посыпались искры, зашаял трут, сразу умолкли пляски и хохот. Пётра по-прежнему в избенке один, только воет протяжно ветер в горных вершинах, осыпаются с грохотом навалы снега.

«Вадит чертовка, издеется над бедным отроком, что угодил в отчаянное положение», – думает Пётра. Но и он, Петруха, не теленок, чтобы сразу заробеть и скукситься, искать мамкину соску. Его заело любопытство. Он пока не может понять, никак не возьмет в толк, что это за иродовы дочки такие, что прикинулись бабами, набились в избенку и давай шутить, а их забавы кончаются для зверобоя печально, если не всполошится он, не войдет в могуту.

А в мозгу-то под шапкой-мезенкой черти толкут муку пестом, и пляски невидимой «веселухи» гулом отдаются в висках отрока, и сердце так и скачет в груди от больного розжига. Все окончательно сбилось в голове покрутчика, и явь и блажь… Петруха выпил кислой «ставки», заел морошкой. Сунул светильню в берестяный бурак, прикрыл крышкой, стал ждать, чего учудит незваная гостья. И только донесся обольстительный смех, Петруха сдернул крышку с туеса, чтобы достать светильник и рассмотреть девку, что дурит в дальнем углу и отнимает сон… Отрок засомневался, что дело вытворяют с ним мерзкое, безбожное, играют впотай, пугают, путают и ворожат колдовки, не о том ли остерегал Проня Шуваев мужиков, когда спроваживал артельных на промыслы по разволочным хижам, а кормщик Макаль поддакивал: дескать, не ленитесь, земели, тяните без волынки поморскую лямку, хоть порою и через силу, стиснув зубы, только не давайте потачки лени своей, ибо в тот же час и навалится на вас лешево племя, чтобы обороть и забрать с собою на тот свет.

«А вы, артельщики мои дорогие, братья во Христе, – наговаривал Проня Шуваев, – не отдавайтесь хотелкам праздности и уныния, держите себя в кулаке, ибо Грумант – такое зачурованное место под Полярной маточкой, где дьяволи силы непременно захотят взять в оборот, а вы, дорогие покрутчики, давайте им отпору, храните себя в обороне крестом и молитовкой… Навестят вас однажды, не минуют, конечное дело, гулящие девки-чертовки, как расчуют вашу слабину и возьмутся сбивать на разврат, примут чужие личины, но вы не забывайте, что краше ваших хозяюшек и милых детушек нет никого на всем белом свете, а эти лярвы-любодеицы назначены Иродом в услугу, чтобы спроваживать добрых людей на тот свет». Петруха выслушал баюнка краем уха, но не дал по молодости лет его речам веры, мало ли что наколоколят мужики, всего повидавшие на пути, навьют сказок, чтобы обнадежить душу работника…

…Петруху охватила лихорадка, истомный горячечный жар, сознание помутилось, и парень шарил глазами по зимовейке, чтобы за что-то обопнуться взглядом в кромешной тьме и зацепиться за жизнь… Пётра снял крышку с туеса и еще не успел достать жирник, как из берестяной посудины сверкнули голубые веселые глаза. Нежный взгляд поглотил парня и лишил ума. А девица и не прятала взгляда, но играла лицом, то запрокидывая голову, то роет на щеки кудрявую русую волосню, тем временем выпрастываясь из берестяного туеса. Вот высокая шея взнялась над посудиной, уступистая грудь, призакрытая длинной шелковой косою, качнулась навстречу отроку, забирая его в плен, гибкие руки освобожденно вскинулись над берестяным туесом и, как две змеи-медянки, подались к Пётре, сомкнувшись на его кадыкастой шее, обрызганной ранней щетинкою…

Таких девушек Пётра видал в Большой слободе на сеноставе, купающихся на мелководье в Курье, подглядывал в кушной баенке в замороженное оконце (обычная забава всех деревенских «оторвышей»). Когда минувшей осенью отирался возле избы Окладниковых, где шла вечерка и ребята из верхнего околотка обхаживали заневестившихся девиц, одаривали их орехами, конфектами, пряниками и жамками; девчонки стреляли глазами, у многих уже был «свой, разлюбезный сердцу», но прилюдно мало кто распоясывался, позволял себе лишнего, тискал девицу иль тащил на колени. Подружии по обыкновению были заняты вековым бабьим делом, которое они обязывались матери исполнить: кто вязал рукавицы суженому, иная вышивала платок на память своему голубку, уходящему во флот; иные уже женихались, скапливали денежку в будущий дом, не вылезали с промыслов и крайне редко отлучались с моря, когда не складывалась артель иль подводило здоровье; и сейчас молодяжка, притираясь норовом и обмирая сердцем, пыталась все голоса слить в единую проголосную песню, наполненную чувством грусти и мыслью грядущей разлуки, с которым неизбежно всегда живет каждая мезенская семья. Таков устав выбран поморцами на Северах, где «море – наше поле», трудная пашенка и горючая судьба, в которой много нужи и преизлиха стужи, ведь мужик живет по древнему строю: «Пола мокра, дак и брюхо сыто».

А к девке Пётра с первого взгляда присох, да и «втемяшился», как бы оглушило его, что сразу потерял память, когда увидел дорогое лицо. И будто бы ласково беседует мезенец с незваной гостьюшкой, а на самом-то деле разговаривает сам с собою, и голос, пресекается от волнения, но тут же и потухает в груди, не извлекаясь наружу, обжигая лихорадкою сердце. Но подростку чудится, что он задушевно беседует с гостьей, просит ответа на его искреннюю первую любовь: «Не тужи, хорошая; еще бы раз взглянуть из очей в очии, да тут же можно и помирать».

Пётре даже показалось, что с этими словами он жалобно вскричал и заплакал от умиления и любви.

Тут девка откинула русую косу за плечи, стиснула отрока в смертные объятия, зашептала, щекоча жарким дыханием его шею, так что Петрухе стало истомно, и сердце пыталось выскочить из горла.

«Твоя воля, государь, – сказала Знобея, девятая пурушева дочь. – Если ты однажды увидел меня, то властен заставить век жить с тобою, а со мною тебе жить будет хорошо, только не покидай меня. Если бросишь меня, то на свое лихо. А я сильна, тут и уйти от меня тебе будет некуда».

Пётру взял озноб, поверх бузурунка он натянул оленью малицу, маличную рубаху, надвинул поглубже оленную шапку с длинными ушами, вздел походные вязаные рукавицы-вачеги, обшитые кожей, на ноги – домашние отопки с чулками из неблюя, повалился на нары, накрылся с головою совиком да овчинным одеялом. Все одиннадцать сестер Старухи-Цинги сбились вокруг парня, ждали, когда Пётра обиходит себя, чтобы не околеть, а девкам то и забава: чем больше «одежи», тем дольше разоболокать его, веселья для; дождались – и давай его «чикотать», наваливаться на грудь, пересчитывать ребрышки, стягивая одежонку, скидывать на него свою немочь: какая лихорадку, иная – жар, третья – веселье хмельное, а та, у которой волосы скручены в житний крендель, – смертную тоску; принялись катать парнишонку из кулька да в рогозку, горстать и мичкать, перебирая косточки, шлепать и выминать, как взошедшее в квашне тестичко, то вытягивать голени, то выкручивать руки, и каждая девица краше одна другой, и каждая прокуда старается взять верх, придумывая себе особую усладу; иная выколупывает из обочий глаза, вставляя морские раковинки, другая лезет в исподники к шулняткам, накачивая соком причиндалы, третья дует в рот, глубоко заползая тонким змеиным языком в нутро Макалю, где вскипает и «шарчит» слюна, – и каждая бесова навадница норовит ухватить свою долю от сладенького парнишечки, что по милости деда кормщика Федора Макаля угодил в самую преисподнюю и сейчас прощается с жизнью. (На промыслах в разволочных избушках подобная история совсем не в диво: весной придут в зимовье артельщики навестить охотников, а встречает их могильная тишина и затхлая стужа: валяются подле нар два окоченелых тела.)

Видно, девка Знобея была доброй сестрой Старухи-Цинги – так позднее решили зверовщики, когда Пётра рассказал на стане историю о случившемся, иль парень поглянулся цинготнице, только стала девка хранить Петруху от хворей и забот. За ночь он добро выпотел, встал на ноги, крепко протопил печь, мелко накрошил мороженой оленины и неторопливо съел, выпил корчик «ставки», закусил морошкою, и каждая еда была в сытость и пользу, медленно вытягивала к жизни: прислушивался исподволь к себе и никаких изъянов не находил. Тихо было в зимовейке, никто не толокся, не хохотал, не домогался Петрухи, не вем куда исчезли одиннадцать красоток, возжелавших дарового праздника. Знать, отступились от паренька, поплыли на карбасе искать себе других женихов… И Знобея не давала о себе знать… Так начиналась у Петры новая жизнь. Юный помор пока не продал душу Ироду, но, отдав сердце Знобее, подпал под ее власть, еще не зная о том.

На воле Грумант замирился с океаном, уже не пылил, не ставил снежные засеки, не гудел в поднебесные трубы, не выл из ущелий и распадков, не лаял, подобно сотням груманланских псов: он затих под снежными палестинами, покрываясь настом, и сейчас отдыхал, утомленно вглядывался в простор, откуда ожидались гости, новые кочи, лодьи, шняки, карбасы и раньшины с неугомонными поморами на борту, ради куска хлеба насущного презревшими смерть. Льды отогнало в глубину залива, и густая черная волна с трудом накатывала из мрака на уступистый скалистый берег, почти не оставляя на кромке океана тюленьих останков. С приходом на промысел новых людей Грумант каждый раз как бы оживал, поновлялся для мистических историй, которые, увы, никто не занесет в биографию гранитного живого дома.

Пётра оттянул волочильную доску и кочережкой пробил в навале снега дыру. Пурга сникла, небо очистилось, высыпали звезды с кулак, они искрились и вздрагивали, готовые свалиться на каменный остров; по небу гуляли, переливались, вздымались столбами цветные сполохи, пели праздничные стихиры, вершины гор, отзываясь на божьи восклицания, загорелись зыбким зеленым пламенем, на ледники невидимая рука хозяйки Груманта накинула настиранные нарядные половики. Заповедный затерянный угол морской Руси, отлученный долгой ночью от великой родины, торжественно сиял в тишине, подобно алмазной горе Меру. Столько и доставил Господь радости Груманту. В такую погоду зверь выходит на поедь, когда студеный хиус едва поддувает, гонит поземку по гранитным кручам, сдувая снег с падали, доносит от залива Магдалина вкусные запахи моржатины и белушьих черев.

Едва видимый, к караульне подошел ошкуй, принюхался, беззлобно рыкнул и побрел на отмелый берег во мглу в поисках поеди; знать, караульная избенка пока ничем не поманила – вот и оставил ее про запас, чтобы пошариться после. Брать медведя на пищаль у Петрухи сил не было – с тем и разошлись… пока. Через лаз в сенях Пётра, скинув малицу, протиснулся на плоскую крышу, снегу на кровлю навалило пропасть, выставило сугроб вровень с верхними причелинами: посидел на лабазе, усмиряя сердце, пурхало, окаянное, как у древнего старика: откопал вход, потащил из зимовейки скрюченного Илью Ермакова и застрял в узкой двери. Вылез наружу и сразу возле порога загряз по рассохи, с трудом на животе заполз в хижу. Отгреб забой, встал на лыжи-кунды, побродил вокруг зимовейки, высматривая место для погребения. Кружил и громко читал «Отче наш», чтобы отпугнуть нечистую силу. Молился на смутные тени гор, откуда дожна явиться целая толпа сестер Старухи-Цинги. И все по его душу. Вспомнилось, как перед кончиною плакал-убивался Илья, просил Петруху похоронить с молитовкой, под крестом, и чтобы в Жерди, когда вернется артель, отпели с попом в церкви, помянули большим столом, да чтобы не изобидел богатеня супружницу с дитешонками в расчете… Илье страшно было ложиться в землю простой пропадиной.

Пётра «на передызье» лицом к океану вырубил небольшую ямку, насколько хватило сил, доволок Ермакова до места и, не раскутывая, в оленьей полсти закопал в снег. И глядя во мглу, на сияющие лампады звезд, на вспыхнувшую Луну парень вдруг завыл от одиночества, выдирая кулаком слезы из глаз.

Печь топить Петруха не стал. Натянул на плечи все, что было, укрылся с головою овчинным одеялом, надышал, стало тепло, даже парко. Он ждал деву Знобею, она обещалась накануне быть и вот куда-то запропастилась. А кутька, истекая зрелым соком, теребила Петруху, не давала покоя, просила воли. Парня томил нетерпеж. Он еще не знал подобного за собою. Отпахнул одеяльницу, содрал с головы шапку, вслушиваясь в звенящую ночь. Никто не шел, не гомонил. Надо бы запалить сальницу, спроворить ужну, чтобы не спать на пустой желудок, но боялся спугнуть гостью. Его снова стала забирать дрожь. От пяток подкатилась к коленям, прихватила затылок, во лбу заскворчали жерновца, перемалывая душевную боль, от которой хотелось плакать не переставая. Соленые слезы лились не просыхая, и Пётра едва успевал их сглатывать.

Он вдруг решил, что вслед за Ермаковым нынче смерть постучится за ним, и некому будет зарыть его в ямку. Ему стало невыносимо горько от обиды. И в это мгновение в волоковое оконце постучали, Пётра даже спросил, откинув край одеяла с головы: «Кто там, входи?.. Тамотки не заперто». В ту же минуту в рукав малицы скользнули девичьи пальцы и замерли. Парня охватил озноб, и он простонал. Пясть нырнула в ворот бузурунка, отворила все вязки, пуговицы и пояса, и одежда вдруг соскочила сама собою; тяжелая овчинная одеяльница скатилась на землю, следом полетели совик, малица и маличная рубаха, посконная рубаха, исподники, – тяжеленный ворох одежд, без которого на Груманте не живать. Петруха растелешился совсем, стужи он не чувствовал, но нестерпимая дрожь наплывала волнами и пожирала христовенького. Знобея так страстно прижималась к Петрухе, что готова была проникнуть сквозь, сладить в его груди норку себе и остаться под сердцем навсегда.

«Люби меня, милый, – сладко потянулась Знобея и прикусила в губу, как бы оставила следок, печатку на вечные времена. – Живи со мною, и будет у тебя все, что ни пожелаешь, мой хозяин. Только не обманывай… Ступай завтра на кулемник и увидишь, сколько песцей я загнала в твои поставушки. Одним разом, пожалуй, будет не убраться… Может, ты винца хочешь? Так скажи… Вижу, что хочешь… не отказывайся… Сейчас принесу анкерок рому, и мы с тобою примем. Только не думай о плохом…»

Гостья ушла, Пётра слышал, как скрипнула дверь, рячкнул под окнами гулящий медведко, с грохотом покатился к океану снежный падун, заскрежетали в заливе торосы, притираясь боками. Он еще пытался удержать Знобею, но пальцы его уткнулись в пустоту.

За два дня Пётра вытаскал добычу из кулемника, занарядил ловушки, запасся новой привадой. Потом чистил мездру, скоблил, выминал, сушил песцовые шкурки возле печурки, в работе забывая сновидения. Ворох забот притуплял сознание, вынуждал парня жить сиюминутными делами. Пётра втянулся в промысел, и случившееся с ним как бы прошло стороною: вот и хворь миновала, сошла на нет без особых хлопот. Правда, Знобея изредка навещала, но парень привык к ее внезапным отлучкам и неожиданным появлениям; средь ночи внезапно приходила, не стучала в волоковое окно и не просилась в дверь, но проникала в дымную избушку сквозь стены, как бы сотканная из марева и густой тьмы, царящей на воле, пробиралась под одевальницу, уже сотканная из плоти, с крутой прохладной грудью, с тугими влажными лядвиями вдруг приникала щекотно, жарко обвивалась руками вокруг шеи, впивалась жадными губами к сонной жиле под ухом, словно хотела испить от Пётры юной кровцы. Парень чувствовал прикосновения гостьи как внезапные ожоги, старался порою сгорстать курчу волос, толстую косу, занырнуть в шелковый водопад волос, но каждый раз промахивался, ловил щемящую пустоту, от которой становилось на душе надсадно и зло. Удоволенная плоть обмирала, насыщенная любовью, но это чувство скоро потухало, казалась кудесами, наваждением, больным воображением, обавным насылом таинственных злоумышленных людей.

Знобея уже не скрывалась от Пётры; одетая в шубняк на песцах, она превратилась в деревенскую девицу на выданье; она и вела себя, как хороводница из Слободы, такая же была поступочка, стеснительные повадки, милая улыбка, так же строчила глазенками, играла бровями, завлекая ухажера, много обещая, но ничего не позволяя.

Где-то поймала Знобея мезенские девичьи повадки и ловко присвоила себе. Как она жила? Где таилась? Чего пила-ела, или питалась одной морокою из тумана, сполохов и морозного ветра? Пётра не знал, да и не хотелось распечатывать тайну. Правда, порою невольно принюхивался, но никакого бабьего запаха не чуял. От Знобеи доносило колодезной сладкой водицей, утренней свежестью, памороком и летним ветром-обедником. Хотя внешне Знобея перевернулась в дороднюю спелую девицу, уже годную в невесты, ждущую сватов. Петруха прикипел к ней и незаметно утратил сомнения, подозрительность, перестал размышлять, что за птичка из груманланского гнезда очаровала его, подпустила в грудь соблазна, на душу прелести, в питье отравы.

Казалось, что добрая жизнь наладилась: чего еще надо поморянину в дикой беспросветной стороне, но все чаще стали тревожить, приходить на ум родная матушка, мезенская сторона, изба на угоре, река, ягодные ворги: но вспоминались с горестным чувством, что в Слободе ему уже не суждено бывать. При этой мысли все восставало в парне, противилось, казалось чужим дурным умышлением, долгим неприятным сном, который надо решительно оборвать.

Перед отходом на Грумант матушка наставляла Петруху: «Не балуйся тамотки, Пётра. Не в ближний край плывете, всяко может случиться. Ты у меня парень бедовый, огоряй. Слушайся деда, вас у него много, за всема не уследишь. Строгое то место, так и побасенки говорят: любит людей уважливых. Там вадит, та земля – кормилица наша, горями изнасеяна, слезами исполивана. Не перечь, сынок, старшим, они дурному не научат. Да и Бога не позабывай, нашего Иисуса сладенького, чаще молися, и когда из становья выходишь, и когда в избу возвращаешься. Когда за ужну садишься и когда из-за стола встаешь. Молитовка и крест – наша оборона от нечистой силы. Прежны-ти люди говаривали: вадить тамо дьяволе войско. Слышь, нет?» – «Слышу, мама». – «Если окстишься, невольно вспомнишь родителей своих, вот тебе и заграда на чужбинке…»

И когда вспоминал Петруха материно наставление, на глаза набегала слеза. Мозолистым пальцем выколупывал горошину слезы из озеночка и, стыдясь своей слабости, оглядывался – не видит ли кто…

Однажды прибежала в зимовье Знобея вся в снежной пороше, щеки пылают заревом, русая коса выбилась из оленьей шапки, кричит прямо с порога: «Порадуйся, Петрунчик, у нас скоро будет сынок». Петруху будто кувалдой оглоушили, ничего сказать не может, только лупит зеленые глаза и громоздится в сумрак охотничьей лежанки. А Знобея вскочила на нары, уселась на парня сверху, схватила его ладонь и посунула под сарафан, где у бабы плодильница живет, и замерла, не дыша: «Чего ли чуешь? Пятрунчик… Там уже шеволится…» И Пётра услышал трепетное шевеление, кто-то возился в недрах непутней колдовки, просился из чрева наружу.

«Мыша там у тебя шеволится, а больше ничего… Чё так скоро? Была, кабыть, порозна… Не время еще, – глупо спросил Пётра и всмотрелся в дальний угол изобки, где около печуры покачивались на вешалах от сквозняка распяленные меха. Наверное, оттуда ждал ответа. – Поди, врешь чего? Тоже навострилась врать-то… Может, сколотного таскаешь, а мне за приданое?» – вдруг завопил парень зло, мстительно.

«Замолчи, милый… Зачем такочки, сглупа-то? От тебя ношу под грудью… Ты же обещался любить меня пуще жизни, – кротко шептала Знобея, девятая дочь Ирода. – Не покидай меня, голубок. Вижу, ты начал тоскнуть и отворачиваться от меня… Уж не хочешь ли, голубок, кинуть меня?»

«Выслушай меня, хорошая, – ответил Пётра, набравшись духу. – Когда я увидел тебя, решил, что век буду с тобою. А теперь на Русь хочу…»

(При той религиозности и мистике, с которыми жила прежде русская деревня, грумантский случай был возможен, каких только необыкновенных историй не происходило в Арктике и на островах Ледяного океана, и крестьяне верили им. Побывав в народе, стали легендами, сказками, необычными историями, бывальщинами, приключениями, рассказами и повестями: но когда они пожили в народе и вроде бы превратились в сказку, то и в этом случае исповедания принимали за чистую правду и вносили в свою память, как предание, в исторические святцы. Эти рассказы через калик перехожих «темная» деревня занесла в изустную историю русского народа. В те века все было возможно, когда в каждом выселке были свои колдун и ведьма, знахарка и повитуха, пророк и сказитель, юродивый и прошак ради Христа. Тогда было другое видение мира, иная глубина представлений и широта взгляда; тогда ни над чем не глумились, и что бы ни случалось странного, искренне верили в происшедшее, принимали на веру как событие, случившееся по воле божией. Кривда решительно осуждалась (особенно в Поморье), подвергались охулке обман, лихоимство, кража, ростовщичество, присвоение чужого. Особенно у поморов. Если где-то на островах (к примеру) на берегу лежит карбас с уловом и к нему приставлена палка, то никто не прикоснется к вещам…

Но нынче при всей цифровизации и механизации быта человечество обмелилось душою, все дальше отодвигается от Бога, но прислоняется к дьяволу, в его сладких посулах и льстивых речах находя утеху скудеющей жизни…)

Так и проходили дни за днями в трудах праведных, беззатейных, катились колесом от долгой ночи к беззакатному дню.

И чего, казалось бы, не жить парню? Песцов в каждый поход полон кулемник, только управляйся – не ленись: ест сытно, пьет сладко, да еще под боком красавица, и ночи-то ей мало. Не знал Пётра, сколько мезенских мужиков-груманлан она спровадила на тот свет своей игрою. А тут вдруг к отроку прильнула – не оторвать, поверсталась в работницы, да и от цинги отвадила. Чем залучил парень сердце Знобеи? Разве это не диво? Разве не таинственное чудо, когда девятая сестра Старухи-Цинги нарушила заповеданный устав Ирода, и десять ее солнцеликих волооких сестер не смогли с капризной девкой сладить.

Чем дольше живет Петрухич с девкой, тем скучнее, тягостней она. Сладкое тоже приедается, хочется чего-то с горчинкою. Но Знобея прилепилась – не оторвать. И в редкую ночь не являлась она, ласковая, предупредительная. А парень-то уже стал загрубляться на деву, лаяться, строжиться, спихивать с охотничьего ложа, выдергивать из жестких оленьих шкур, беззащитную, ласковую, ловящую каждое желание. Знобея почувствовала, как изменились речи Петрухи, все меньше было в них сердечных признаний, мальчишеской невинности, так возбуждающих груманланскую насельницу, так непохожих на грубые откровенные речи мезенских мужиков, заросших дикой шерстью, закорелых от морских походов и житейских передряг. Ведь это отрок Пётра сказал однажды необыкновенное признание: «Красавица, дай еще раз взглянуть в твои очии и можно помирать». Подобных красивых слов Знобея не слыхала прежде от тех, кого иссушала, уводила в нети и тут же забывала навсегда. Но вот пришло время, когда Пётра охладел, стал чураться островной девки, но она все пуще стелилась ему под ноги.

«Уж не хочешь ли ты, голубок, кинуть меня? – спросила однажды вновь. И Пётра ответил прямодушно: «На Русь хочу…» Сглаживая откровенность слов, протянул руки, чтобы сгорстать Знобею, но она извернулась, выскочила из разволочной избушки в ночь, где ждал ее морской карбас об одиннадцати гребцах….

Пётра не шибко и горевал, не задумываясь о будущем, ничего не болело у него и ничто не заботило. Угар сгас, пыл приутих, парень и не заметил, как стал мужиком, оброс шерстью, обвесился длинными волосьми, от виски и рома на лице набухли пузыри, голубые глаза померкли; беспутная девка не берегла мальчонку, но лишь подливала в ендову вина, убрав за сголовьице берестяный корчик, сплетенный в память отцовыми руками. Обиделась Знобея, ушла, растаяла, как дым, снова превратилась в призрак.

И вот нынче жил Пётра наодинку, сам собою. Сбродил на ближние кулемки, полные чунки песцов приволок в изобку, затопил каменицу, сел обдирать. Тут в дверь постучали – вроде никого не ожидалось на краю света. Зашел заметеленный по самые глаза мужик, по одежонке, «кабыть», свой, оббил о колено шапку-мезенку: «Здорово ночевали, хозява!» – «Коли здорово – проходи. Сказывай, чей да куда… Дверь-то закрывать надо», – прикрикнул Пётра. «Не признал что ли, Петруха? Совсем сдичал… Вонищи-то развел, хоть топор вешай. Цынготных девок привечаешь? Они такой вонькой дух шибко любят», – Проня Шуваев прошел к оконцу, резко отдернул волочильную доску, пламя сальницы метнулось и чуть не умерло. Старик обмял широкую бороду, сбил с бровей снежную куделю.….

Проня приобнял Макаля, Петруха по-детски ткнулся ему в грудь, неожиданно всхлипнул; уже потерял веру, что придут покрутчики с Магдалины и вызволят из добровольного затвора.

«А Илья-то помер. А я его прикопал», – плакал Пётра, размазывая слезы по грязным щекам. Он плакал, взрыдывая, и долго не мог уняться. Проня вынул из-под бурзунка старинный медный складенек кимженского литья, поцеловал Николая Угодника: «Царствия тебе небесного, моли Бога о нас…» Прочитал «Отче наш». И замолчал. Все долгие разговоры ждали впереди.

«Давай пособлю», – сказал Проня, принялся деловито обдирать песцов, скоблить мездру: получалось у него ловко и споро. Полвека прожил на морях. Порою взглядывал на Пётру, плохо признавая мальчишку, внука кормщика, что поверстался в Мезени на промысел и на Груманте сел на разволочную избушку. Не болен ли цингою, что-то странное с ним «деется», как бы не в своем уме Макалёнок, откуль взялась борода и под глазами шишки, как у пьяницы-лесовика… За три месяца выстарился парень, как за три года, да и повадки мужичьи… Но пока не стоит дергать парня. Сам все расскажет.

Только один раз спросил: «С тобою-то все ладно?» Пётра согласно кивнул, швыркая носом, унимая слезы, мял просохшие шкурки, то и дело вытирал лицо голубой шерстью. Знобея загоняла в кулемки только голубых песцов. И это тоже показалось Проне из Нижи в диво: обычно угодят в кулемник до Сретения, ну, с десяток дорогих песцов за всю грумантскую ночь.

Прокопий Шуваев затянул песню, что слышал от известного морехода Ивана Старостина: сам ли сочинил кормщик, или от кого перенял, того Проня из Нижи, имевший память необыкновенную, не знал, но запомнил песню от Грумантского старожильца сразу, однажды побывав в его становье на Малых Бурунах:

…Я пишу не роман в образах и картинах, но документальное полотно с художественными заставками, чтобы чтение не стало унылым, скучным занятием «из-под палки», но и в подробностях не нарушалась суровая правда жизни, в которой вырастали мезенские поморы сотни лет. Ведь это был не рядовой случай из рук вон, жестокий, опасный и страшный, когда даже от одного чтения волосы на голове шевелятся и вспыхивают пламенем от ужаса. «Да неужели такое возможно?» – подумает иной читатель. Хотя воссоздать его во всей правде не хватит, братцы мои, никакого таланту, но стоит однажды пережить его, чтобы понять весь бытовой героизм русского народа, с каким и добывался для прожития хлеб наш насущный.

Ведь буквально через несколько лет в этих же местах, на западном берегу Груманта, погибла от цинги ватага мезенских и кемских промышленников: из четырнадцати мужиков выжил один, хотя все зверобои пили от скорбута «ставку», горячую оленью кровь, ели сырое мясо, ягоду-морошку, чеснок, лук, не залеживались в постелях, но труждались, насколько хватало сил, слушались кормщика и подкормщика, бродили по кулемникам за песцом, били моржа и ошкуя и все скончались от скорбута. Но один их товарищ выжил. То же самое случилось и на Шараповых Кошках, когда от цинги умерли двенадцать человек, но выжили двое… Подобное несчастие настигло экспедицию адмирала Чичагова: от скорбута скончались половина экипажа с трех кораблей…

А вот знаменитый мореходец Иван Старостин жил в одиночестве на Малых Бурунах четверть века до преклонного возраста и сохранил ясность ума и здоровье. В памяти поморов сохранился облик Старостина: «Это был толстый краснощекий беловолосый старик, всегда веселый, радостный, маленького роста, славный своими зимовками на Груманте. Он промышлял в районе Грин-Харбура, когда-то богатого белухами и моржами». Здесь Старостин провел тридцать две зимы, из них пятнадцать – подряд. Старостин скончался в 1826 году и был похоронен рядом со своей избой. Я предполагаю, что он-то и написал в стихах эту заповедь – инструкцию, как сохраниться на Груманте. Невольно у поморов в давние времена сложился миф, перешедший в предание, дескать, в подобном случае никак не обошлось без помощи «не наших». Тех самых девок-цинготниц, которые плавали на карбасе вдоль Бурунов и высматривали себе добычу… Но можно хоть тысячу раз прочесть поэтическую заповедь Ивана Старостина и скончаться в жарких объятиях девки-цинготницы, когда и сам Господь бессилен и отступает, потупив глаза, перед могуществом диавола… Подобный сказочный мотив повторялся во многих уголках огромного Дышащего моря в удивительно похожих картинах, как бы списанных с одного художественного листа.

В 1873 году могилу Старостина посетил Р. Драшо-Ваптинберг. Он увидел грубо сколоченный гроб, погруженный в землю не более чем на четыре фута.

Судьба человека стоит на крепости натуры. К тому и старинное присловье ведет: «Бог-то он Бог, да и сам не будь плох». «Не вожжи правят, а обычай и норов».

…Длина грумантского западного берега – тысяча триста верст. А ухожье Пётры Макаля – 50. Решили проехать на карбасе до дальней караульни, поставленной осенью, а уже оттуда начать промысел и спускаться к Магдалине.

«Пора ехать, Пётра, тянуть не стоит, – сказал Прокопий Шуваев, выслушав мальчишку. – Эти девки падки до свежей человечинки и мстительны… Угодил ты, парничок, в жидкую коровью лепеху, зацепил бабу за полое место, где подвидится у них душа, а там диавол и живет. Сбирайся, Петруха, не промедля. Стаскаем в карбас, что сможем, поедем по кроткой воде на полной луне».

Луна налилась вполнеба, и было светло как днем. Синие снега искрились, по ним гуляли тени, сбивались в стаи, озорно смеялись, шалили, купались в сугробах, что-то кричали Пётре, не разобрать.

Торопливо стаскали пожитки в карбас, столкнули с берега, парень сел на греби, Прокопий – за правило. Он трижды зимовал на Магдалине и хорошо знал эти места: корги, сувои, губы, отмели и глуби: шумно снялся с берега белый медведь и поплыл, выставив на ветер морду из воды, сторожко наблюдая за людьми в карбасе. Прокопий знал, что раненый ошкуй в море дерзок, зацепит лапою за борт и опрокинет посуду, а там уж мореходец весь во власти бедового хозяина острова. Проня подтянул к себе пищаль, чтобы была под рукою, стрелять не стал, (можно промахнуться), но грозно крикнул, остерегая зверя от лишней дурости. Ошкуй неохотно подался в океан, качая на воде оранжевый лунный половик. Скатился с ближней горы снежный падун, верхом на гребне его, балуясь, съехали к урезу воды одиннадцать сестер-цинготниц. «Тьфу, чертовки, совсем обнаглели, спицу бы им в зад», – сплюнул Проня Шуваев и торопливо окстился. Он знал, что здесь особенно «вадит», но чтобы такую смелость набрали дьяволицы и в открытую вылезли на глаза, не боясь православного креста и молитовки – такого прежде за цинготницами не водилось…» Все творилось впотай.

«Кыш, нечистая сила! Я вот вас», – грозно одернул Шуваев и оборонился крестом. Цинготницы загомонили и скрылись в ущелье…

Карбасок был на двоих – на гребца и кормщика, шит на моржовый промысел, шел тяжело, валко, но не боялся волны и льдов: смелые охотники уходили промышлять от берега верст за тридцать-сорок, порою и за сто, отыскивая моржовую лежку, иногда приходилось доставать посудинку на лед, когда прижимали стамухи, начинали тороситься. Били моржа обычно с пищали, чтобы напрасно не волочиться с ним; брать на спицу огромного зверя – хлопотное, а часто и гибельное дело – «варачкаться» с ним, вываживать «на затин» на отмелое место, смирять топором, а карбасок-то крохотный, в сажень длиною, даже ноги толком не вытянешь, закоченеешь весь, как колобашка, скукожишься, будто мерзлая наважина, сопли на кулак мотаешь, толком не убрать, висят вожжами над губою, пальцы как деревяшки, и в хребтинке будто дрын еловый вставлен. В океане всегда холодина царит, никакая одежонка не спасет… Эхма, бедовая голова наша, и некому пожалиться на проклятую судьбу, и Бог-то отвернулся от несчастных своих овец.

Скажите, миленькие вы мои, где христовенькому сыскать затулье, где надея ему и защита, ведь крохи житенной никто не подаст, ибо на тыщи верст один ты, как перст, лишь фырча, сурово набегают чередою волны в белых оторочках на сотни верст, погребая каждого, только завзевайся, и ужасно гремят, сползая с кручи, вечные ледники… Да еще эта окаянная стужа, всегда с какого-то бока сквозит – особенно весною, обязательно студит через одежонку, особенно корщика, что за правилом сидит: вот и приходится меняться работою, а не каждый весельщик знает море, можно и на баклыш угодить, и обвернуться, – вот и находят порою в океане иль пустой карбасишко вверх дном, или двух окоченелых покрутчиков в суденке, которых некуда девать, вот и срывают из карбаса в море, чтобы не тащить на берег за тридцать верст да после долбить в камне могилу и погребать. Кто в море загинул, тот ближе всех к Матери Богородице…

Увидели на заплесках мертвого тюленя, пристали: Пётра сбегал, нарубил мяса на приваду в ловушки, притащил оковалки в карбас. Проня шестился к берегу, чтобы не отнесло, смотрел во мглу, по которой бродили сполохи, катились звезды; померещилось, как по воде, яко посуху, пробежали девицы, не оставляя своих отражений, и скрылись за лунным полотнищем.

«Дьяволицы… Тебя, Петруха, пасут. – Парень молча сбросил кладь, полез в карбас. – Видно, до тебя все были сморчки, на одну ночь, – и с катушек. А ей понравилось с тобой возжаться. А ты, Петька, молодец, скажу тебе. Вроде бы малой еще, а залез, как барошный гвоздь, по самую головку… Ну, скажу, Петруха, ты молодец! Ей-богу…» – Проня Шуваев ввернул матерное слово и отпихнулся от берега.

Последнюю караульню, где начиналось ухожье Макалей, когда-то ставил Федот Рахманин, но последние два года он не слезал с Матки. И этот путик нынче занял Созонт Макалёв, но все в Слободе кликали их Макалями. (Они жили в нашем околотке, и мы через двести лет, о которых я вспоминаю, тоже звали Макалями, и девушка Макалиха дружила с моей сестрой Ритой.)

О Федоте Ипполитовиче Рахманине архангельский историк В.В. Крестинин писал во второй половине XIX века: «Рахманин есть поселянин Мезенской округи Юромской волости, лежащей при реке Мезени во ста верстах выше города. Ежегодное упражнение его в мореплавании продолжается 40 лет; в морскую службу частных людей вступил он семнадцати лет, от рождения своего во время пятидесяти семи лет жизни зимовал он шесть крат на Шпицбергене; пять лет проводил в Сибири для тамошнего мореплавания из реки Енисей на судне архангелогородского купца Дмитрия Лобанова: двадцать шесть раз зимовал на Новой Земле; зимование его на Новой Земле было в разных местах между Вайгачским проливом и Маточкиным Шаром; Рахманин отличается еще от прочих кормщиков знанием своим читать и писать; он любопытен и имеет неограниченную склонность к мореплаванию и охоту к отысканию неизвестных земель. Нет из нынешних кормщиков другого, который совершеннее его знать мог Новую Землю вообще и особливо южную половину».

Кроме всего прочего, Рахманин был выдающимся рудознатцем, отыскивал для царской казны медные и серебряные руды во многих землях Канина, Матки, Печоры, Оби, Енисея и Восточной Сибири.

У знаменитого капитана-полярника В.И. Воронина был рукописный сборник груманланских песен. Их приводил в своей книге «Океан – море русское» прекрасный религиозный писатель Борис Шергин. Может, какие-то песни сочинял на зимовке знаменитый груманланин Иван Старостин, а некоторые Федот Рахманин, большой любитель читать и писать. Сейчас уже трудно отдать предпочтению кому-то одному, ибо характер изложения одинаков, похожие меланхоличная музыка и назидательное содержание сочинений, простота и доступность строки, подробное описание охотничьего быта, точный психологизм, поморский природный язык, знакомый мне с детства, нет нарочитых словесных изысков, вычурности, литературных метафор, непонятных местночтимых речений. А может, в том рукописном сборнике были и стихи знаменитого сказителя с Мезени Прони Шуваева… Автор не скрывает, что он простолюдин, но гордится своим православным происхождением… Старостин, Рахманин, Проня Шуваев, Амос Корнилов много повидали на своем веку, истоптали немало земель во славу российской короны, во все годы неутомимых деяний пополняли государеву казну, не имея для себя не только прибытку, но зачастую годами не получая жалования, устраивали морские ходы за свой счет, беря деньги в кредит, а после отдавая займы от своих тяжелых трудов…. Борис Викторович Шергин приводит еще одну выдержку из груманланской песни, и она подтверждает мои выводы:

Теперь, наверное, уже не отыскать радостного духом неизвестного зимовщика, что двенадцать лет пестовал душу свою на каменных острых кручах Груманта. Что случилось с мореходцем дальше, куда занесло его мятежное сердце, на каком становье успокоился он под обетным крестом? «На долгий отдых повалился», – писали покрутчики на кресте усопшего…

По кроткой воде в безмолвии и полной мгле, когда под утро луна скатилась и звезды потухли, добрались до бывшей развалочной избушки Федота Рахманина. Столько и свету, что струил от звезд и луны, с ледников, снежных вершин, взлобков, горных склонов и плыл от моря. Никто не посещал зимовку, не озоровали медведи, попадая в хижу, кругом лежал девственно чистый спекшийся голубой снег; караульню едва разглядели, так замуровало вместе с кровлею по самую дымницу, закидало и два промышленных амбара. Едва огреблись, пока отворили дверь и попали в жило; потом топили каменку, грели из снега воду. Проня замыслил намыть парня и выгнать из него дурь: много хаживал по морям северный сказитель Проня из Нижи, знал, что девка-цинготница сидит в голове и сердце, и надо непромедля выжаривать эту чертовку, изгонять из самых укромных таинственных мест, где и заселяется, вытачивает человека от пяток до мозжечка зловредная иродова дочь. К зимовейке присмотрелись быстро, да и в крохотной избушке все на виду; не было в поморском заводе потайных схронов, что-то припрятать для себя про запас… У Федота Рахманина все уряжено толково с любой стороны, никак не упрекнешь в легкомыслии, дескать, зачем напрасно тратил время и силы на пустяшное, на разную мелочь, все равно на Ильин день съезжать домой, покидать становье; полы у Рахманина выстелены лещадью, поверх крыты моржовыми шкурами, у лежанки – медвежья полсть; перед отъездом убраны, свернуты в трубы и поставлены в запечек, чтобы не завелась домовая тля, истопка больше обычного, в сенях нашлась и бочка-парильня, и баенная шайка с вехотьком из морского зайца; на плите выложены гурием камни-голыши для водогрейки; обитал в караульне охотник справный, любитель чистоты и порядка, чтобы за год промыслов не забукосеть с грязищи и звериной кровищи, не обрасти паршою и вшою, не покрыться простудной коростою, что часто прихватывает охотника в путях по Ледяным морям, когда полярник вынужден обитать порою в нечеловеческих условиях, и все его живое пространство куда меньше соловецкого застенка – три аршина на два…

И даже тут Федот Рахманин умудрился устроить жизнь «на широкую ногу». Не дожидаясь, когда на его судьбу позарятся двенадцать девок-цинготниц и украсят потехами останние земные дни, Рахманин и в полуночной стороне заимел изрядно домашнего обзаведения; постарался облегчить и поновить житье. По стенам набиты полки, в сенцах поленница готовых дров, наверное, приваживали запопутьем мезенские покрутчики, в волоковое оконце вставлена шибка из рыбьего паюса (икряного мешка); на крышу выведен дымоход, чего не имелось даже на главном становье Магдалина, в углу полати для сушки шабалов (портков и рубах).

Настоял Проня Шуваев, чтобы изгнать из парня дурной насыл, выпарить до последней костки, вернуть юные годы, которые Петруха истолок в муку вместе с девкой Знобеей. И все же не ткнулся мезенец рылом в грязь, не урылся окончательно в нежить, устоял на своих двоих и стал настоящим мужиком в четырнадцать лет. Федот Рахманин запоходил по путям в семнадцать лет, Алексей Откупщиков по прозвищу Пыха, мезенский мещанин, ушел впервые на Матку в тринадцать лет и стал известен на все Поморье; теперь пришел черед славиться Макалю.

Проня долго сдирал с парня одежонку, будто раздевал кургузый капустный кочан. Исподнее душно, притормко пахло застарелой грязью и звериной кровью, мездрой, потом, салом потрошеных песцовых тушек, копотью зимовейки; в швах и покромках тяжелых оленьих шкур кишели кровососы, безжалостно изводившие Петруху во сне, заставлявшие сладостно чесаться; громоздкий оленный совик и малицу с маличной рубахой Прокопий выбил батогом у двери и оставил вымораживаться на снегу, а белье прикопал в сугроб. Избенка натопилась, от жары трещали волосы на голове. Раскаленные камни загрузил с истопки в бочку с водою и принялся шоркать парнишку… Петруха заматерел, и Проне трудно было поначалу совладать с дикошерстным подростком, пока не сломался. Парня мучило и корежило, ломали черти, и сердце выскакивало наружу; он отбивался как мог, блажил, ревел благоматом, уливался слезьми, молил Шуваева оставить в своей шкуре, – так не желал заползать в бочку с горячей водою, прощаться со своей девкою; чуял душою, что Знобея где-то таится в ближнем распадке, с тоскою нюхая горьковатый избяной дух из трубы, плывущий к заливу. Готова, наверное, кинуться в объятия, только поджидала нужную минуту.

Но сила солому долит. Проня был мезенским мореходцем-сказителем, он прошел огни и воды и медные трубы, всего навидался на своем веку и всего наслушался, хотя и был уже немолод, но по нынешним численникам не шибко и стар (под пятьдесят), коли женился на молодой вдове Фёкле, которой был намного старше, и жили они, как говорили святцы, как Петр и Феврония, в почитании и уважении, и сошлись по любви. Были у Прони свои дети и внуки от прежней жены (покоенки), которые тоже ходили «по путям и пели старины».

В застрехе в сенях, под кровлею, Проня нашел охвостья старых березовых веников, и когда охаживал Петруху по спине и плечам, высекая багровые рубцы, то как бы спасал от иродовой девки своего сына Федку, сейчас зимовавшего на Матке… Он лупил Петруху не жалеючи, а тот вопил, закрывая плечи руками:

«Проня-а, не задий меня, все костки болят… прошу за-ради Христа! Проня-а, пощади, не сымай шкуру! Ты что, с ума сшел, скотина? – вдруг взъярился, вызверился Петруха, угловатый, лобастый, с широкими прямыми плечами, полез из бочки молодым бычком, упрямо выставив голову, но Прокопий, не чинясь, пихнул Петруху в лоб обратно в парильню.

«Сиди тамотки, фулиган, пока не зашиб. Ишь, выставка, тоже мне, моду взял – не слушаться старшего. Забыл, где находишься? Тут тебе не кабакчтобы шириться, кулаки чесать, тут воля не своя. Я тебе тутока и Бог, и батько с дедкой. Да за такие похмычки раньше неслуха на каленые уголья голым задом садили и причинное место щипцами рвали, – пригрозил Проня Шуваев; наскоро придумал наказание Пётре, какое неожиданно ульнуло на язык.

Не больно охота Проне варзаться с дикошерстным парнем, что взбрендил головою, и не вем куда, в какую сторону кинет его беспутье. Сам устал, нет места живого в теле, так угваздался, не ближний путь одолели; но и «нужного» человека не кинешь. Не нами говорено, и в церкви о том же толкуют: «Помоги нужному (в нужде который) – и тебе возблагодарится… Нужному помощь дал, тебе отплата сторицей. Таков закон жизни.»

…Проня знал, что никакой потачки Петрухе сейчас давать нельзя, проклятую иродову девку надо вышибать из парня березовой клюкой по бачинам, секчи плетью не по одному разу на день, ставить на правеж, чтобы выбить дурь.

«А ты поплачь, дитятко, ты пореви, сними тягость с души – легче станет. Эвон, какой детина вымахал в считанные дни, мать-то, поди, и не узнает», – сладким голосом увещевал Проня, шоркая, охаживая жесткой мочалкой спину.

Вдруг подумалось: мой-то Федка экий же, откуда что и взялось, давно ли дристун был, под стол пеши без портков ходил, а в прошлую осень уже спровадил на Матку. Видом большой вроде как, а мозгов-то с ноготь. Николи ума не нажил…

«Вылезай, парничок, хватит нежиться… Эх, Петруха, совсем ты дитя. – Дал парню чистые портки, рубаху. – Залезай в постелю, пока угревно. – И вдруг спросил: – А ты хоть знаешь, чем девка-то пахнет?»

«Я что, нюхал, что ли? – Пётру одолевал сон. Девка Знобея шатнулась и тихо поплыла прочь, и у парня не нашлось сил удержать ее возле. Еще просипел уже с закрытыми глазами: «А кабыть ничем».

«А вот и зря, плохо нюхал… Живое, Петруха, пахнет живым: пахнет избой, обрядней, молоком; девка молодая семьей пахнет, вот она какая… А ты воздух лапал, за пустое хватался. А пустое место не ухватишь, не обнадежишься».

Петруха вдруг очнулся, закостенел, зачужел лицом, знать не понравилось, что так низко обходились с его Знобеей:

«А кабыть и верно, за пустое цеплялся, – на миг растерялся Пётра, но тут же спохватился: – Так почто кочедык-то до крови стер?» – выпалил с недоумением, удивляясь своему признанию, прислушался к распаренному телу: где-то внутри, под самым сердцем, внезапно заекало, заиграла волынка, из глаз потекла слеза. Пётра отвернулся к стене с мокрым лицом, затих, как умер. А со спящим какая говоря.

И Проня повел разговор сам с собою, будто старину запел…

Трудное это дело – поставить ребенка на ноги, чтобы на своих двоих по жизни зашагал. Главное, блюди стариковское правило: родитель к дурному не столкнет. Отцово знание делу учит. Сызмала помню, как отец показал, как молоток в руках держать и гвоздь забивать, не придерживая рукою, чтобы пальцы не уколотить до кровавых ран… (Вот и я Федку тому первому делу учил. Дал старого гвоздья, чурку поставил – колоти, сынок. И давай, Федюня, забивать гвозди, куда глаз глянет. Навострился вгонять гвоздь по самую шляпку с одного удара.) Настал второй урок. А было мне лет шесть, вручил батько маленький топорик, что лучину щепать. Показал, как держать за ратовище, тесать палки, чтобы самому пальцы не порубить. И никакого страха у родителей – мужик растет.

Семилеткой уже карбас помогал шить: то подай, иное – оттащи, поддержи, отпили, сними мерку, подай отвес, ошкури бревно, отнеси щепу в избу на истопку, подмети двор после работы, прибери инструмент… Десятки всяких просьб найдется, куда уткнется в помощь малой, и вдруг обнаружится за шитьем карбаса, что без мальчонки никуда. Сполнилось восемь – отец на промысел взял, на ближнюю рыбалку, в устье Мезени на камбалу: зимой на навагу, уже не забава, а промысел; камбалок, харюсков достанешь, домой на варю присмекаешь, а в десять уже на тоню сел с отцом по семгу, невод ставить, рыбу чистить, уху варить. А там, глядишь, уже зуйком на Мурман по треску, наживщиком в карбас, уже возле моря; тут перепадает первая трудовая копейка и свежина в дом; несешь матери, а для нее столько радости, от счастия глаза светятся, незабытное мгновение, когда мати, лаская по голове, говорит через слезу: «Слава Богу, наживщик в доме вырос». А дальше и на весновку взяли. Это вроде и рыбак, и зверобой, всего понахватался от старших, всему обучен исподовольки; еще из-под отцовой руки не выпал, а уже всю грамоту прошел и не подкачал поморское звание. А там, как водится, пришло время своей семье, детишка народились, и стал кормильцем, и батькою, и людей не насмешил, не стал казаковать, не жил в леготку да впотяготку, исполнил по жизни крестьянский урок; как говорят на Мезени: лучше опростоволоситься, чем осрамиться… Так – нет, супружница?

…И Проня Шуваев продолжил разговор уже с женою Фёклой: «Девка – это песня, которую надо спеть… Правда – нет?.. Не бухтина, не скоморошина, не праздное слово, сболтнул и сплюнул, а песня, проголосная, на вынос, не с бухты-барахты, чтобы прокричать, провыть на заулке, а раздумчивая, привольная, с тайной кручиною, когда голос сам по себе льется и не кончается. Я прав – нет, Фёколка, радость моя осённая? Вроде ничего и не сулилось. Так себе, доживал век. И тут, как Божий подарочек, мякишок хлебенный из Ручьев угодил на тропе суземной, и никак не обойти, не миновать его… Значит, это судьба, родимая княгинюшка, бояроня моя!.. Залучила ты меня, пленовала, словно кулемка на лесном ухожье. Места вокруг вроде бы, эвон сколько, раздолье, взглядом не охватить, тайбола на тыщи верст. Умом не обнять эту дичь, а угодила ты, Фёколка, на узком месте, что не разминуться…

А старинушка-былинушка, супружница моя – это другое¸ ее голосом не пронять; это бабеня, бабица, старка, старица, когда голоса для песни уже не достать из груди, одна сипота живет. Вот былине тогда самое время царевать… Она сама слова добывает из головы, далекие, полузабытые, и затягивает сказителя в старину былую, как в зыбучую болотную павну, где дна нет… А голосу претит, не дает разгуляться. Тянешь, едва доставая слова из ларца-подголовника, будто духу недостает, и в груди спирает, и никакой тебе удалой красоты и богатырской славы: такочки на болоте случается, весь опристал, ино присел даже, чтобы унять тягость. Какую дорогу сломал, а в зобеньке пусто, на кочку путную глянул – вроде бы ничего толкового, нагнулся не поленясь, разобрал мокрое волосье, а клюковка лежит пред тобою на посмотрение, ягода к ягоде, как на подносе, сияет удивленная, ну прямь солнышки светят самохвальные, знай шевелися, охотничек… Так и голосишко, вроде пропащий вовсе, вдруг как встрепенется, пробьет запруду, побежит вскачь – не унять: откуда только и возьмется; в голове угар, на сердце стукоток, и столько на душе тепла, а в груди праздника, и кровь по жилам горячит от былины, как бывало в молодые годы… Как песня растет из груди, так старина из памяти… Но это уж другомя… Вот так и девица, которую Бог приспел мне в пару, сказал: живите, христовенькие, душа в душу, как Петр и Феврония… Вот так и мы: Проня и Фёкла богоданная».

Получился у Прони духовный стих – научение от старого малому, который сейчас маятно спит под малицей, может, что-то и вопит, неслышное другим, просит у Знобеи прощения, клянется век любить ее, рвет на груди рубаху, но это впотай, во сне. Его стенаний Проня не мог слышать, но муки Петрухи отзывались в сердце мужика, и груманланин жалел страдающего парнишку, как сына своего кровного. Наверное, что-то подобное не однажды случалось раньше, но чаще из христианской жалости, а не из взволнованности духа. Нечто похожее, будучи еще мальчонкой, он уловил у мезенского сказителя старика Ивана Мухи из деревни Жукова Гора, что под Большой Жердью, когда тот ровно пропевал старину глубокую и вдруг как проснулся, вспыхнул восторгом, и корявый нудный стих внезапно обрел яркие живые картины. Увидев восторг в глазах мальчишки Проньки Шуваева из Лампожни, Муха вдруг открылся, как учитель ученику, еще без тайной мысли вовлечь его в стихию поморского староверческого пения, которым замечательно владел: «Унучек, цепляйся за первую строку¸как за клюковную кочку, шевели ее, растеребливай, растрясай, перекатывай по губам до той поры, чтобы очнулась, дай ей живого соку и дыхания, не выплевывай сразу наружу, а спровадь в пустую головенку, в сонную болотину, где живут под волосьми сказочные царевны, лягушки-поскакушки, чтобы очнулись они взапертях, обрадели, услышали в себе нужду и унырнули под сердце, а после, унучек, откуда что и берется у самохвала, никто толком не знает до сих пор… Не было ни гроша, и вдруг серебряный рубль. Казалось бы, откуда во мне талану взяться? Бывало, только слушал да мотал на ус… Как ягода по ягоде – полное лукошко, после, откинув спутную сорную мелочь, корешки да травки, пересыпь улов в зобеньку, почерпни пригоршней, поласкай в ладони, и тут подивишься красоте ягодинки. Так и старинушка, милый мой, дает о себе знать, как пропоешь да слезы оботрешь, ясными очьми и увидишь, сколь ладно все да складно спелось, да как приманчиво зардеются и загордятся душевные слова, будто алая клюква за первым утренником. Так и слово по слову – сплывает с языка старое предание…»

Проня и сам не понял: то ли сказитель Муха объяснил ему, еще ребенку, рождение старины, то ли сейчас самому пришло на ум и сочинилось, связалось в путанку колдовских слов.

Проня вычерпал грязную после бани воду, выкатил в сенцы бочку: теперь нашлось место в изобке и ему. Раскатил у истопки медвежью шкуру, под спину кинул олений совик, под голову – маличную рубаху, вытянул с груди медный складенек, поцеловал, помолился святым соловецким угодникам, укрылся малицей – и в сон.

На Груманте дня нет. С Михайлова дня четыре месяца ночь.

И как тут не вспомнить завет истинного русского груманланина из Архангельска Бориса Викторовича Шергина, выросшего у отца в охапке на вековечном поморском знании:

«Возьми крест, падай под тяжестью его, да опять неси. Господи, впереди тебя на Голгофу идет сам Христос…

Возьми на себя подвиг, унылый преогорченный человек, отряхни мрачный сон. Возьми иго, возьми бремя, реченное в Евангелии, возьми на себя крест».

«Тина, болото век сей! А ты утверждайся на камне, на Христе, нащупывай его ногами, не теряй, помни, что другого утверждения нет.

Осенью, в ночи, в туманах, в непогодушку река та бурлива да в дождях широка, а паром все ходит, направляет людей сквозь бурную непогоду. В потемках тех нащупывают люди канат да держатся за него и тянутся к тому берегу. Этот канат – Христос, а паром с людьми – род человеческий, переплывающий многобурную, многомятежную реку жития сего» (Б.В. Шергин).

Шергин имел полное право так писать. В 1918 году оккупанты в Архангельске забрали Шергина на принудработы, и он попал под вагонетку. Шергину отрезало ступню. Эта беда подвигла Шергина вернуть кольцо нареченной невесте, и он всю жизнь прожил бобылем.

Об этих превратностях Борис Викторович писал с чувством неизбывной печали.

Борис Шергин жил после мезенца Прони Шуваева через пятьдесят лет, но к нему и перешли былины помора-краснопевца, хранителя народного слова, знаменитого сказителя, которого так и не успели записать на «машину с трубою», пропустили мимо. Собиратель крестьянской поэзии А.Д. Григорьев приехал в Нижу через шесть лет после кончины Прони Шуваева, но все, кого петербуржец записывал на Кулое и на Канине, ссылались, что учились пропевать былины у Прони из Нижи. Так певец старины глубокой, уроженец Лампожни, житель Мезени стал легендарным сказителем груманланов. На смену Проне пришла с Пинеги кривобокая старушка-сиротея, прошачка с зобенькой по кусочки, знаменитая «былинщица» Марья Дмитриевна Кривополенова, портрет которой висел в убогой комнатушке Шергина. И пропевания Прони из Нижи через Марьюшку Кривополенову перекочевали в душу Шергина, восхищенную красотою и глубиною поморского слова. И Шергин стал пропевать по Москве старины, услышанные от пинежской бобылки…

Это чувство восторга Шергин посылал следующим поколениям:

«О, былина! Детям забава, юным утеха, старым отдых, работным покой!

И кто ноту знает, добро бы ему и о том порадеть, чтобы напиться песни от живых сказителя уст. Поючи, простирайтесь на тот архангельский язык.

Пой по старине: держи ясак постановной.

Забудь дневную печаль.

Поючи, держи в уме студень северного моря, архангельские текучие дожди и светлые туманы. Тогда станут былинные словеса поющим и послушающим не на час, не на неделю, на век человеческий» (Б.В. Шергин).

Поморы – промысловики и мореходцы. Для них не заказаны пути-дороги ни сушей, ни водою. Тяжела, на износ промысловая лямка, когда «грудной, рыба валом валит – промысел, что подход селедки, наваги, трески, зубатки иль палтосины, не знаешь, как и убраться, по колена в селедке бродишь; поспешать тут надо, иначе затухнет¸ пропадет рыба на берегу, вот и мечешься как угорелый, иль в бочки – сельдянки солить, иль в море лопатами срывать. И такое бывало на веку (и в советское время бывало: придет с моря траулер, а на берегу улов не принимают, забиты холодильники; ждут-пождут моряки с неделю, а после сотни тонн трески срывают с корабля в море).

Так и на зверином промысле на тюленьей лежке. На часы не смотрят, работа без сроку, артельная, без суеты, но споро, без прохладца, без перекура, каждый на своем месте: вперед не суйся, но и не отставай. Работают молча. Только ино кормщик прикажет: «У-ух, взяли, гляди-спусти». Вот и весь разговор, всем в артели все понятно. И никаких перекуров, Пока воду выжидают между прибылой и убылою, – вот тогда можно и «козью ножку» завернуть, иль набить трубку турецким табачком, и закусить, у кого чего найдется в походной кисе. Некоторые кормщики-староверы и на дух не переносят табашников и сами не курят, уверяют, что табак отпугивает рыбу от снастей. На зверобойке вообще нет перекура, там помор угорает от работы, пока льдина, на которой лежит юрово, не выкрошилась, не двинулась в океан, и тюлень не кинулся в бега. Тут особенно зевать, ловить ворон некогда, бей зверя дубиною, стреляй из мушкета, пока терпит, не отвалилась от усталости рука, а «масляк» еще не пропитался насквозь слизью и звериной кровью. Трудное это дело – зверобойка, и для души муторна.

Без «масляка» на вешний промысел и не ходи. Хотя и он порою не спасает… Вода и с верхов и с низов, со всех краев, морская, дожжинушка, да и с сетей льется. А морская вода соленая, крутая, разъедает руки, лицо, да и глаза тут береги; заливается в бахилы, в рукава, взашей. Не случайно в Поморье говорят: «Пола мокры, дак и брюхо сыто». (Эта присказка мне знакома с детских лет.) На морские промыслы не хаживал, но возле дома у реки шатался с малых лет, и на рыбалке порою так ухвостаешься, так увозишься в грязи, что сухой нитки на теле нет, хотя улова-то на копейку, пусть и крохотный он, незавидный, но со своих рук.

От промыслов редкий мужик не заболевал ломотой и сухотой: к старости руки тоскнут от холодной морской воды, а ноги пухнут. Редкой помор не мучился этой хворобой. («Масляк», покрытая олифой или тюленьим топленым жиром одежда, часто не спасала.)

«Трудное дело – наш промысел морской», – скажет любой помор. Но промыслом твердо руководить надобно. Не криком работа на море стоит, каждому свое дело и место дай. Артель дружной работой крепка. Бездельному в артели места нет. Жизнь в артели по одному закону-артельному.

Но мезенцы чаще ходили на зверобойку бурсою, все приготовляли сообща, лодки особые, карбасы-семерники на полозьях, чтобы волочить по льду промышленную снасть, обговаривали охотники меж собою, кому что взять. Юровщика выбирали сами из своей среды. Опытного зверобоя, который не промахнется в море. Бурса работает на льду, на залежках зверя. Тут за всем надо особо следить: за тюленем, чтобы не кинулся на убег, окружить, отвадить от чистой полыньи; за льдом, за ветром, за водами, ведь работа не на земле, а вдали от дома. Льды шевелятся, ждут, откуда подует ветер – отдорный, иль в зубы, иль обжимной, начнет торосить, когда с визгом, треском и грохотом трутся льдины ребрами, встают торчком, как медведи, лезут друга на друга в споре за бабу, грозятся загнать в морскую пучину такого крохотного человеченку. Картина не для слабонервных…

Со всех румбов задувают зимою студеные ветерочки, и сразу за всеми не уследишь, какой возьмет верх; север, иль полуночник, иль на шалоник завернет. А холод, на море, Господи помилуй, спасения нет от него, сквозь одежду пробивает каждую костку, вот и мечешься, как окаянный, мокрый от шеи до пят от морского рассола, одежда в сукровице, жире и звериной слизи… Пока бегаешь, ничего вроде не чуешь, как глухой и немой, такой азарт забирает, вот и жарко тебе… В себя никак не вернуться в таком заполошном угаре. И все мужики в подобном чувстве. Какие там перекуры, перетолки, чтобы прохлаждаться на льдине спустя рукава. Это после, дома с бабой, на перине будут тебе сердечные беседы, «пока детишка спит».

Но остуда придет, когда стаскаешь юрово к лодке; уже ввечеру возле карбаса начнет остывать промышленник, по хребтине пойдет озноб, а костерок едва пышкает (на зверобойке прижаливают дровец), как ни жмись к огоньку, и не дождаться, когда в котле закипит пашенцо, ведь в брюхе с раннего утра ни корочки хлебенной не позобано: и в сухое не переодеться пока, надо до крутых потемок еще освежевать последних лысунов, завернуть сало в шкуры, приготовить «кожу» для обратной дороги домой… Казалось, проклял бы такую жизнь и бурсу эту, ноги больше не будет в море с этим людоедским промыслом, но приходит новый февраль, и опять верстается мезенский мужик в бурсу; ведь за спиной семья, которую надо кормить.

Но артель тяже бурсы, где все идет по обычаю и заповеди, все в поровенку, одно хлебово, одинаковый пай, а в артели больше по закону, жмет покрутчика хозяин, хотя вроде бы и нет его на глазах, он там где-то, не в глухой темени Груманта, а в Окладниковой слободе иль в Архангельске, но каждый работник по найму чувствует его постоянный надзор; хозяин всегда в памяти, он тенью стоит за кормщиком, который каждый день всех понукает на работу, перед сном подсчитывает Макаль добычу, прикидывает на пальцах, сколько при удачном промысле положит ему в приварок богатеня, и какие целковые привезут семье его ребята-покрутчики, и хватит ли им того нажитка расплатиться с забранным долгом. Вот и гнут спину покрутчики в жуткую темень и в светлый вешний осиянный день, когда при слепящем солнце одеваются вершины Груманта в золотые ризы…

Не дает Проня Шуваев залежаться Петрухе, толкает в «бачины», де, хватит, барин, валяться, дуть в норки, вставай на молитву, благодарить будем соловецких угодников Зосиму и Савватия, что помогли дожить до утра в полном здравии: кто рано встает, сынок, тому Бог подает; а кто поздно встает, у того Сатана гроши отымает. А и верно, что кулемники ждут охотника, песцы жируют после пурги, рыскают тухлых моржовых сальных обрезей, успевать надо, пока снова не завьюжило. Тут прямой убыток. Прав Проня из Нижи: чего попадать на Грумант на экие страсти, чтобы прохлаждаться? Валяться в постели можно и дома.

«И нынче не приходила Знобея. Наверное, пугал Проня из Нижи», – так решил Петруха. Не мог парень знать, что еще в прежние годы девка-лихоманка однажды повадилась к Проне похаживать, пробовала задушить в объятиях, да ничего не вышло. Какой-то заклянутый, твердый, будто отломок гранита, оказался поморец; вроде бы искры и летят, а не вспыхивает мужик, всегда на зубах у него молитовка. Вот и злилась девятая иродова дочь, что и этот мальчишка выскальзывает из ее рук. Уж больно сладенький отрок, видом как бы ребенок еще, а во всем остальном ярый мужик, устали не знает, такой бессонный. И почувствовала Знобея, что понесла от парня: так хотелось, чтобы Петруха остался с нею. А с Проней не сладить; он колдовские запуки знает, и заговорное слово, и насылы по ветру, и землю отворяет, и духов древних призывает, когда поет былину, и тогда со святыми знается.

Проня стащил с Петрухи такую угревистую овчину, полную сновидений. Тут уж не до баловства: не время цепляться за окутку, когда над тобою стоит твой спаситель и благодетель, которому кланяется в пояс весь Зимний Берег. А мальчишке собраться в дорогу – только подпоясаться; второпях, молча, поверх бурзунка насунул малицу, маличную рубаху, за опояску заткнул нож, вачеги – промысловые рукавицы с надолонками (ладони, обшитые кожей), на голову шапку-мезенку с длинными ушами, на ноги пимы с липтами (чулки из шкурки новорожденного олененка). Вот и весь сряд: готов парень на промысел даже без «шамовки». Харч на два дня старшой уже сложил в кису – дорожный мешок, туда же бурак со «ставкой» и корчик с морошкой: на промысле свои законы: идешь в дорогу на день, бери еды на неделю. Отправился на неделю, запасайся на месяц…

«Давай, садись за стол да поснедай, – остановил горячку Проня. – Пропусти в брюшишко горяченького, абы теплого… Не на гульбище, Петруха, ладим лыжи, а по работы благословенные, за-ради Господа нашего Иисуса Христа да соловецких угодников… До ужны-то сколько еще страдать….Я тут хлёбова спроворил. Да выпей «ставки» и всю мороку выбрось из головы на ветер, дунь да плюнь и оградись крестом. К тебе лезут, а ты на него, вражину, крестом…»

Погрузили на чунки приваду – моржатины и сала тюленьего, промысловый снаряд, буйно – покров на случай погоды, метели, а хуже того, пурги и вьюги, будет чем укрыться, из покрова выстроить на ночевую балаган себе. Встали на лыжи, в руке деревянная лопатка с длинным ратовищем, разгребать из снега кулемки. За плечом на ремне «чунки-мезенки», санки на двух длинных полозьях. (Очень знакомые мне по детству; на них я волочил воду в ушате из-под угора от родника.) Без чунок в мезенском хозяйстве, на охоте и на рыбалке зимою, хоть на островах, хоть в тайболе, хоть в море на зверобойке – никуда. (На Мурмане санки-«керёжа», на одном полозе.)

На небе звезды моются, глядятся в морские заводи: Большая медведица, Полярная звезда указуют путь; искрится снег, внизу, под хребтами мерно дышит океан, заплескивает берег пологой волною с белой оторочкой; неожиданно взлетают белухи, гоняясь за мойвой и сайкой; шуршат ледники, осыпая в ущелья завальные снега; полная ржавая луна рассолодилась на полнеба над водами, как мезенская купчиха за самоваром кофия. Глаз скоро притерпелся, и стало все видно, и каждый звериный след вдруг выпятился наружу: где снегу помельче, намесили дикие олени, копытя из-под наста бедную еству, накрошили мха, всякой травички, ивовых веток, – и тут же наследили, жируя, куропти. Вдруг птичья стая снялась прямо из-под ног и сполошливо полетела, трепеща крылами, но скоро, отлетев на ближнее болото, рухнула в снег, затаилась не дыша. Навел шуму ошкуй, выберясь на берег и отряхаясь, почуял людей и заревел, Проня сдернул с плеча пищаль, но ждать медведя не стали, на лыжах-кундах, оббитых лосиными камусами, неторопливо повернули на кулемник.

Скоро нашли первую вешку, отрыли кулемку, в ней лежал придавленный камнем песец, за давностью времени уже склячился, заколел, закаменел. Заново наладили поставушку, положили привады – моржового сала. «С почином»! – крякнул Проня и, отыскав по Полярной звезде север, перекрестился на восток двуперстным знаменем соловецким праведникам. Проня никогда не забывал отблагодарить Зосиму и Савватия.

Так и потянулись по ухожью пять верст. Тут заподувало побережником – ветер прямо в лицо, звезды стало затягивать бухтармой. Повернули домой. Слава богу, успели до погоды при легкой поносухе, что била в ноги и скоро засыпала утренний след, и, только засунулись в зимовейку, слабая дверка захлябала от падеры в кожаных петлях: Затянул в дымнице свою жалобную песню ветер.

Взяли с путика десять песцов – и то хлеб. Проня решил прожить в зимовье до Сретенья. А там жизнь покажет, плясать, иль плакать.

Заметелил ветеричко, хорошо, хоть не «ветришшо». Затопили каменку, при свете сальницы занялись ужной, свежевать песцов – обычные «кажноденные» занятия зимовщика.

«Если с утра пурги не будет, двинем на кулемник. – Проня хлестко задвинул волочильную доску на волоковом окне. – А там посмотрим, как дело пойдет… Может, и до Сретения останемся».

Петруха молчал, разделывая песцов, ловко работал ножом, обснимывал меха, сдирал с мездры лишний жир с мясом, разминал шкуры, распяливал на сушилах. И все у него ладилось как бы играючи, само собою, не выпадало из рук: уже настоящий работник вырос, не придерешься; все по уму, без суеты и лишних слов, только сопит, как щеня, да хлюпает носом. Сызмала надо учить морского работника жизни, строить человека, пока не закорел душою, не оброс мхом, не стал байбаком иль раздевульем, не ударился в лень и пьянь. Станет лежнем, присохнет задом к печи, покроется коростою безделья, исповадится бродить по бабам, напрасно растрясая семя, полюбит торчать у кабака – поздно станет лепить их него помора, ходока по ледовым пустыням.

Все реже слезился парнишка, все меньше гневался на Проню, терпел упреки и наказы, не пытался перечить и огрызаться, во сне уже не накрывался в душную овчину с головою, не пытался увернуть от унывной работы, не стонал, что плечи болят, руки крутит от зябели, а ноги – от замоки, словно был мальчишка обычной овощью, угодившей в зазимок, – значит, Петрухич убежал от блазни, уклонился от дьявольского искуса, приходил в ум. А однажды от какой-то шутки Прокопия Шуваева парнишко вдруг заливисто рассмеялся, ошалелым радостным взглядом повел по изобке, опрокинулся навзничь на нарах, задрыгал ногами в валяных отопках – и опытный зимовщик решил, что Петруха выскочил из цинги. А на Сретение, когда на Груманте всплыло из океана солнце и зародился наконец-то белый свет, приплыла на карбасе из становья Магдалина пересменка: слава тебе, Господи, перемогли долгую ночь и глубокую печаль, пересилили зловещую дружину царя Ирода.

В хозяйстве Рахманина нашелся и «оветный» поморский крест. Наверное, хозяин ладил для себя, живучи в одиночестве, иль собирался выставить на крутосклоне как напоминание мимо плывущим кораблям, что это извечная русская земля, стоит под великим царем, и чтобы не зарились на нее… (Мезенец Рахманин на несколько лет с Груманта снялся на Матку, где искал для Москвы серебро и медь: оттуда перешел на Печору, искал залежи меди; потом перекочевал на Обь, после в Восточную Сибирь, на Лену и Индигирку, стал виднейшим в XVII веке изыскателем ценных руд для царской казны. На Груманте он больше не появлялся.)

Поклонный крест для карбаска оказался великоват, в посудину не влезал, потому пришлось разобрать и пеньковой веревкой приторочить за корму, чтобы сплавить до главной разволочной хижи и поставить над могилою Ильи Ермакова. Стаскали в карбас пожитки: десяток оленьих шкур, два ровдужных мешка песцовых мехов, – из-за них пластались два месяца по ухожью – простились с артельными покрутчиками, столкнули карбасок на воду.

«Порочку не забыл?» – только и спросил Проня. «У тебя под ногами», – откликнулся парнишко и взялся за греби. Проня уселся в корму за правило, поближе к руке уложил мушкет и порочку – черпальный ковш на длинной ручке. Бормотнул, больше обращаясь к себе: «Без порочки в море беда; как падется взводенек, боковая волна – ну хлестаться через борт, тут недолго и до беды… Знай отливайся – такое дело… Ну, кажись, все взяли, ничего не позабыли? Святые соловецкие угоднички, помогите нам, грешныим… А ты, Пётра, молодец, у тебя два глаза-алмаза, ум золотой, а уши серебряные… И-эх, Петруха Макаль, ныне тебе сам черт не страшен. Молись пуще, чтобы все черти и змеи в исподы гор позалезали, да там бы и оставались на вечные времена. Слышь, нет, сынок?! Как придем на Мандалину, своему деду Макалю кланяйся в пояс и руки цалуй… Господи, прости грешнаго во веки веком».

Держите, христовенькие, путь на солнце; вот перемогли лютую ночь, как бы заново на свет народились. Вон выкатило солнушко на Сретение, как по заказу, глаза не терпят такого яркого света, очи вынимает из орбит. Как стеменится, поди, мороз напоследях ударит.

В январе морозы хорошо палили. Да и пурга не давала промышлять. А январские морозы с июльской жарой дружат. В январе померзли – в июле попотели. В январе больших морозов не было – в июле старики косточек не согреют. Так в согласии земля-мати и живет и нас худо-бедно кормит, не дает с голоду помереть.

Койбенцы – рукавицы из оленьих камусов – были хорошо просушены на печурке и сейчас ласково льнули к ладоням Петрухи. В походе морем главное руки и ноги не ознобить, когда на гребях идешь. Ко всякой мелочи привычка нужна, чтобы вросли в память, чтобы после не ссылаться на забывчивость; это в старости заведется в голове труха и все дельное само высеется, как бы сквозь сито. А молодой да юный все должны схватывать на лету да на ходу.

Дважды подменялся Прокопий Шуваев, садился за весла, чтобы не околеть на правиле. Добро, соловецкие угоднички помогали, не давали океану разгуляться. Волна была кроткая, море лосное, упокоенное, как бы обраделое до самых мрачных глубин. А сорок верст – путь немалый, если пеши попадать по Грумантским горушкам. В молодости на путях бывал Прокопий и весельщиком на средней скамье на карбасе-семернике, когда имел силу: трудная эта работенка, жилы на кулак мотает, ломает хребтинку, особенно если ветер «отдорный», или «противняк», и карбас неумолимо сбивает от берега в голомень, где скрадывают каменистые корги; так и норовит полуночник загнать христовенького на мель. Трудись, груманланин, удача артели в твоих руках…

Огромные пространства Ледовитого океана сотни лет были распахнуты перед поморским сословием, пуще железных цепей неумолимо притягивали к себе, держали возле, забирая душу в полон, и отталкивали своим грозным видом, трагическими картинами, красотою, близкой смертию, но и беспечальной игрою могущественного великана с самонадеянным человеком-игрушкою, мечтающим о вечности, который вроде бы и страшится великана, но и не может жить без него, как без Бога, и, смотря в его глаза, обреченно возвращается к нему в плен, испытывая при этом и муки, и сладкое счастие, так непохожее на земные удовольствия, и душевный спокой.

Мезенская волость XVII века – дальний выселок новгородской купеческой республики, мечтавшей в XV веке отойти от православия, скинуться под католическую Польшу, но великий князь Иван III вовремя увидел это предательское намерение и разгромил на реке Шелони «кованую» рать Новгорода в десять тысяч конных воев. Так вот, русско-скифский окраек Скифского океана в те годы был равен большому европейскому государству: Белое (Молочное, Райское море), Кулой, Зимняя Золотица, Пинега, Мезень, Печора, Златокипящая Мангазея, Пустозерск, Северный Урал, Ямал, Колгуев, Новая Земля (Матка) – тысячи верст рек и сотен речек, озер, кишащих рыбою, болот, лесов (тайболы, суземков), которые обживались поморами две тысячи лет. Не отсюда ли тяга к походам и эпическим былинам о подвигах древних богатырей, сохранившихся только в Приполярье…

Но само-то Поморие с былой столицею русского королевства в Ростове Великом (считай, что это была большая половина Руси) кормило Московию многие века; вот и поныне страна живет от Севера, его золотом набивает вечно голодную свою казну, часто спесиво забывая о кормильце, ибо редко Северу протягивает благодарную руку помощи, но всячески выживает русского старожильца с их вековечной родины, куда угро-финны прибрели с Алтая через тысячу лет; но об этом мало кто волнуется, пытается помочь, а если и знает суть дела, то помалкивает, спрятав взгляд в землю. В старину укладывались в кремлевские амбары сотни тысяч (миллионы) соболей, шкуры и меха морского, речного и таежного зверя, мед-сырец, сало, кожи, дорогая рыба и ловчая птица; позднее золото, лес, алмазы, уголь, рыба, нынче алмазы, золото, уголь, металл, нефть и газ… Лукоморье Ледяного океана – это скрыня, набитая дороговью, бесценный бриллиант в оправе русского государства, за которым уже четыре столетия и охотится западная немчура. Но по скудости ума, черствости и лживости властей, самовлюбленности, малодушию и жадностью чиновных «супостатов», изменивших Христу и поклонившихся «золотой кукле», нынче редко кто из серьезных людей в России задумывается, что богатство государства, его мощь копились и ныне прирастают от Севера, натурою мужественного русского человека…

До разволочной избушки добрались при полной луне. Закодолили карбас в протоке, затащили в гору якоря, чтобы подальше от беды; снесли в хижину мешки с пушниной. Петруха вернулся в караульню, как к себе домой, – все было знакомо и обжито. Но что-то постоянно беспокоило парня, чей-то взгляд утыкался в спину, морозил хребтинку меж лопаток, теребил шерстяную вязаную рубаху-бурзунок, вроде бы знакомо щекотил, меж лопаток. Оглянется Пётра, обведет взглядом череду зубастых гор, синие тени провалищ, черные лазы в пещеры – никого: вроде бы и радостно, что отступилась ведьмачка, ушла за ледники, за болота в другие становья сыскивать себе нового любовника, но и смутно, суетно на серде, и на душе жалость и горечь.

«Не призывай! – сказал Прокопий Шуваев Пётре. – Затолкает в могилку, проклятая сучка… Ты парень в самом соку, только жить начинаешь, так не поддавайся всякой “сыкухе”, если зажгло нетерпежом, дай ей хорошей лупцовки промеж лядвий. Господи, помилуй, – окстился Проня, хорошо понимая тревогу Петрухича. – Моли Бога, парничок, чтобы отступилась совсем, злая тень, сатанино отродье. Помози, Господи, нам, грешныим, наша всечасная опора и надёжа, дай ключку подпиральную, чтобы опереться в битве с вражией силой!»

Проня Шуваев замолчал, снашивая пожитки, какие в сени, иные – в промысловый амбар. Двусаженный поминный крест приставил к передней стене избенки, глядящей в запад, на океан, понизу прикопал снегом, чтобы не обрушило ветром. Над телом Ильи Ермакова надуло высоченный сугроб. Сразу разгребать покойника не стали, уже не оставалось сил; да и стоило продумать, как и где хоронить, нынче или в июле, когда сойдут снега, приедут артельщики и с молитвами предадут тело успокоению. Обычно мертвых промышленников на Груманте не хоронили, а отпускали в океан под покров Матери Богородицы. Но Ермаков завещал предать тело земле. А где тут земля-то? Хорошо, если на два пальца. Кругом на острове гольный камень. Мелко прикопать – раздерут песцы на волоти, а сухояловые костки растащат по острову звери, расклюют птицы: и где тогда собирать останки Ермакова во Второе пришествие, когда сошедший с небес Господь совестным людям будет даровать новую жизнь? Но только тем, кто лежат в упокоении, не тревожно на месте погребения; вот тогда-то и прильнут костка к костке усопшего, и восстанет человек во всем своем облике и станет жить новый век. Так научали святые, писания и утверждали соловецкие исповедники, коих чтит северный сказитель Проня из Нижи, дескать, «нельзя ворошить «упокойника», а «пусть лежит тама, где сразу закопан»…

А Петрухе жутковато ходить по насту, под которым совсем рядом, прямо под ногами, лежит его артельный товарищ. Но, судя по девственному снегу, песцы тут не жировали и птицы не растеребили. Наверное, явятся под весну, когда зашумят ручьи и отпотеет гранит.

«Пет-ру-ша-а?! – донесся вдруг девичий голос с океана; парню поблазнило, что по водам залива приближается к берегу его Знобея и призывно машет рукою. Макаль вздрогнул, решительно окстился и поспешил спрятаться в зимовейке.

В разволочной избушке Пётре вдруг стало совсем худо, пропал интерес к еде, к вечерней выти не подошел, его охватил озноб, и в глазах появился страх. Прокопий перебирал добычу, уловленную Петрухой на кулемнике, когда подпал под девку Знобею, часто оглядывался на мальчишку, понуро сгорбившегося на лежаке, и удивленно качал головою. Складывая добычу в мешки из шкуры морского зайца, Проня насчитал двести голубых песцей.

«Господи, такого случая еще не бывало, чтобы одни голубые. Слышь, Петруха? Тебе девка-то твоя крепко пособила».

Но Пётра не отозвался, а что-то непонятное зачастил, заикаясь, свернулся корчужкою, прижался к стене: и вдруг заскрипел зубами с таким отчаянием, словно задумал выкрошить зубы; с кровью выпадут сейчас из десен, и сразу станет легче, сымется груз с души…

«Побежал на поклон к бабе своей, да?! А я тебя не спущу… Слышь меня, замухора?! – вскричал Проня и резко сбросил с парня овчинное одеяло. – А ну, вставай, замухора! Немытый, голодный в постелю улегся, грязный кушник… Какой страм, и-эх! Мало мамка за уши драла. Вот расскажу ей, чем ты на промысле занимался… Пусть порадуется за сына-отелепыша… Пей давай, ешь, и с утра чтоб на путик, замухора».

Проня напоил Петруху кислой ставкой, скормил корчик морошки, дал водки с чесноком, натер подошвы и грудь сырым медом, завернул ноги в песцовые подчеревки… Заварил в туесок брусники, ягод вереса. Парень покорно слушался, уставясь пустыми глазами в дальний угол зимовейки, откуда поманывала ему девятая дочь царя Ирода. Проня закрестил тот угол, плюнул-дунул, загрубился: «Кыш, поганка, нечистая сила, подь в тартарары». Опрокинул парня обратно на лежак, накидал всяких шабаленок, добавил в печуру дровец. Его отчаянно позывало в дрему, но Проня крепился, ждал, когда придет «она». За волоковым окном скрипел снег, хлябала в кожаных петлях уличная дверь, кто-то рвался в окно, пролезал с крыши в жило. Проня читал непрерывно «Господи, помилуй нас грешных» и обметывал крестами углы зимовейки. Он крепко верил в силу креста. За стенами раздавались девичьи голоса, иродовы дочки пытались петь, дико хохотали, порою пугливо замирали, прислушиваясь, когда Пронина молитва больно ушибла им в груди. Проня больше не стерпел диких выходок, зарядил мушкет и дважды выстрелил в волоковое окно, не пожалев зарядов.

Девки завизжали, кинулись наутек, и только когда на воле стихло, Проня приотодвинул Пётру к стене, сам улегся с крайчику лежака, еще сонно прислушиваясь к заливистым стенаниям вьюги в пятнике…

Наутро двинулись по кулемнику в сторону Магдалины. До становья десять верст. Взяли в ловушках двадцать черных песцей и ни одного белого. «Чудо-то какое… Одни черные… звери ти». Петруха не отзывался, брел, слепо уставясь на носы кунд (широких охотничьих лыж, обтянутых лосиными камусами), изгорбившись, едва тянул чунки. И жалко бы «зуйка», а куда деваться? В дикое место попали, и надо все пережить… Проня Петру коли нанялся в няньки – надо терпеть. На полпути повернули обратно к караульне.

«Вадит, Пётра, крепко взялась за тебя Знобея, оснимывает шкуру. Люб ты ей, сынок… Бережет по какой-то нужды “нечистая”, знать, спускать от себя не хочет. А ты не поманывайся, малой, не клонись под нее, – нудил Проня, разгребая из-под снега кулемки, подновляя в ловушках приваду. – Ты мужик или раздевулье? Стой на своем… Бывало, и меня ломала эта дрянь окаянная. Ну а как? Всяко век-от наживессе: с коровой и без коровы… Чего стоишь-то? Работай давай, трудись. Мужество надо иметь к такой жизни… Крепись, сынок. Завтра в другой угол побредем… Ишь, вот, засветало на улке, засветало, Господи, помилуй… Ночи конец, солнушко выпросталось. Сколько радости-то, братцы мои. – Проня поклонился на юго-восток, где по его разумению стоял монастырь. – И вам, Зосима и Савватий, соловецкие исповедники, русские богатыри, мое благодаренье. Только вашими молитвами и живем…»

К утру Петруха пропотел, согнал лихоманку, всю ночь бился, спать Проне не давал. Сполз «зуек» с лежбища, взгляд осоловелый, испуганный, оставаться в зимовейке отказался, хотя ныло в груди, Макаль часто скашливал, косил водянистым взглядом, будто что-то искал потерянное, но боялся на утрату наткнуться взглядом.

Привычно собрались на ухожье, но, прежде чем встать на лыжи, Прокопий обошел зимовейку, примеряясь к месту, где схоронить Илью Ермакова. Позвал Петруху к заливу. Остановились завороженные. По небу растеклись багровые заводи, отражаясь в воде зыбкими перьями. Вдруг послышалась визгловатая песня, стук весел о нашвы, заливистый смех: из огненного костра вылетел черный, густо осмоленный карбас, поравнявшись с артельщиками, замедлил ход. На корме мостилась страшная Старуха-Цинга с оскаленным зубастым ртом, на месте лица обугленный безволосый череп и белые, вылившиеся из обочий голые куриные глаза; на пяти лавках сидели с веслами десять красавиц – младших сестер Старухи, каждая из «завлекух» на загляденье, глаз не отвести. Пётра шарился взглядом по девицам, но Знобеи не увидел. Его схватила дрожь, и парень готов был бежать до карбаса по лосной воде, не замочив пимов, как, бывало, ходил Спаситель.

«Отваливай, сестры, здесь есть табака, ставка и кислая морошка, но нет нам поживы… У Знобеи с парнишкой своя игра. А со стариком не сладить нам», – крикнула Старуха-Цинга, и карбас стремительно делся с глаз, исчез в пламени утренней зари.

«Проня, дай стрельну в эту гадину! Ты что, ничего не видишь?» – вскричал в отчаянии Петруха, заливаясь слезами, вцепился в мушкет, висевший за плечом старика, пытаясь сдернуть.

«Успокойся, сынок. Они нас не трогают, и ты их не задей… Пойдем сбираться на Магдалину. Сменщики приедут, подберут в хозяйстве… А мы и так дивно пушнины взяли. Молодец ты, Петруха… Поедем давай домой, сынок».

На Петровщину артель Макаля съехала с Магдалины. Чего тянуть, когда все приспели, значит, пришла пора попадать в родные домы. Что упустили за год, не поднять напоследях, как ни спеши. Да и погода торопила, и покрутчики зацинготели, трудно далась зимовка. Вот и кормщик Макаль с хрипом, тяжело дышал, часто скашливал и жаловался на грудь. Подгадали спутний ветер, быстро собрались и подняли якоря. Артельщики сели на греби, пока не вытянулись из губы. Прощай, Магдалина! Век бы тебя не знавать!

Еще не подняли паруса, на каменистую кручу, из-под которой струил родник, выскочила девка в черном повойнике с кустышками в белой льняной рубашке с алыми намышниками, темно-синем сарафане-костыче до лодыжек, и пронзительно завопила: «Петь-ка-а! Забери своего гаденыша!» Размахнулась, и свись какой-то белый кулек.

От безумного крика Знобеи, казалось, вздрогнул Грумант, посыпалась с гранитных круч ледяная труха, сникнул океан, споткнулся коч, будто налетел на потайной камень-поливуху, принакрытый морскою пеной. Гребцы бросили весла, замерли от неожиданности, ожидая небесной грозы. Макаль приобнял внука и решительно сунул его в казенку. Сверток со свистом упал на палубу, холстинка лопнула, из свертка выкатилось красное сморщенное существо, но не успело заблажить. Проня из Нижи подхватил дьявольский «гостинец» веслом и выбросил в набежавшую волну. Судно, круто накренившись на правый борт, непременно опрокинулось бы, кабы Прокопий Шуваев, зная об этой чертовщине, чуть замешкал бы и не спровадил проклятый «подарок» водяному царю…

Раздался пронзительный свист, и девка пропала с угора, как наснилась… Подобное случалось и на Матке, сказитель Проня из Нижи был тому свидетель, когда лишь одна капля крови попала на палубу, и пришлось ее срочно стесывать топором… Иначе пошли бы на дно.

…Только обогнули Грумант, поравнялись с островом Малые Буруны, навстречу идет лодья знаменитого кормщика – старовера с выговской пустыни Амоса Корнилова. Кормщик Макаль дал приветственную отмашку, брякнул в колокол, висевший на казенке, но спускать паруса не стал, не до разговоров, до Архангельска путь неблизкий, время тянуть некогда…

Пока-то проходили проверку на таможне, сдавали промысел хозяину судна – пушнину, оленьи шкуры, моржовые кожи и рыбью кость, белушьи и тюленьи юрки, да бочки с сырым салом возили на вытопку, да получали с богатени причитающиеся деньги, да сбрасывались на привальное по десятке ассигнациями в складчину на пропой в Соломбальской таверне, тут по рынку пронесся слух, дескать, старовер Амос Корнилов привез с Груманту трех пропавших мезенцев, сидевших на Малых Бурунах более шести зим… Корнилов не стал оставаться на промысел, а подхватил погибающих и заторопился обратно в Архангельск.

А случилось так, что Архангельский комитет сальных промыслов послал знаменитого кормщика Амоса Корнилова на Матку бить моржей, да он вот ослушался и подался зимовать на Малые Буруны, и там-то нашел несчастнх мезенцев, которые страдали, угодив в беду, более шести лет назад. Знать, хорошо молились соловецким угодничкам Зосиме и Савватию, да и Амос Корнилов подслушал их стенания о спасении и направил свое судно в то самое место, где маялись, уже и не чая спастись, мезенские мужики…

Ну-ко-на-ко, это разве не чудо превеликое? На веку-то, пожалуй, случается подобное не более одного разу по всему миру. Кормщик Хрисанф Иньков (Хрыся, Крыся по святцам), которого уже десять раз отпели в моленном доме Личутиных, да и позабывать стали, так его-то, Амоса, соловецкие угоднички Зосима и Савватий попросили помочь погибающим, Корнилов просьбу преподобных услышал и исполнил в 1750 году…

На ту пору привелась в Архангельске (и это тоже чудо!) вдова Хрисанфа Инькова Пелагея, провожала сына старшенького на зверобойку на Матку. Стояла на Соломбальском мосту, вдруг увидала лодью Амоса Корнилова, а в носу стоит ее Хрыся, муж богоданный, как бы с того света возвернулся. И с той великой радости крепко взволновалась, заторопилась женка, слишком принагнулась над перилами да и свергнулась с моста в воду, так едва спасли бажоную.

В Ледяном Скифском океане 1743 год выдался особенно трудным для поморов. Ранние крутые морозы, торошение, льды сплыли от Северного полюса и плотно окружили Грумант, взяли крепким приступом все губы и загубья, с ужасным грохотом и визгом наползали друг на друга, словно бы само небо обрушивалось на поникший каменный архипелаг из тысячи островов. Вырастали ледяные горы в четыре сажени высотою и тут же рушились, подминая под собою крохотное суденко.

И все кочи, лодьи, карбаса и кочмары, не успевшие покинуть становища, оказались в невольном плену. Да тут, как назло, задул с северо-востока полуночник – разбойный, прижимной ветер, загнал восемь судов в одну губу Малых Бурунов: никто не смог вытащить посуду на лед, и в считанные минуты океан взял восемь судов и не менее трехсот зверобоев… Среди тех восьми разбитых лодей был и мезенский коч, снаряженный мезенским старовером Еремеем Окладниковым. И только четверо промысловиков с этого судна спаслись, пройдя тяжкие испытания. Приключения бедствующих охотников, спасенных Амосом Корниловым 15 августа 1749 года, были записаны французом Леруа. Но поначалу несколько слов об авторе повести, принесшей молодому французу литературную славу по всей Европе.

Петр-Людовик Леруа (1699–1774) из города Везеля в 1731 году был приглашен в Петербург наставником к сыну всесильного Бирона. Родители Леруа, переселившиеся из Везеля в Германию, дали ему прекрасное образование, Петр-Людовик закончил Франкфуртский и Галльский университеты и в тридцать шесть лет был возведен в чин академика по новой истории с поручением надзирать за хранением карт и деловых документов академического департамента; но вскоре молодой академик получил назначение в преподаватели французского языка в академической гимназии (так работала протекция и иностранная «скопка», выталкивающая наверх своих). С 1744 года он уже инспектор этой гимназии, а позднее – архивариус академической конференции. Но и на этом поприще остался «серым макинтошем», и Академия, устав тащить случайного француза в ученые, приняла решение: «Чтобы деньги напрасно не давать, того ради определено помянутого Петра Леруа из службы академической уволить и дать ему “абшид”» (отставку).

Казалось, вот так в безвестности и доживать Леруа в России на академическом пенсионе, но судьба оказалась благосклонной к «ученому» французу, прибывшему в Россию на ловлю счастья и чинов. Он, наверное, был не бездарен, знал французский и немецкий языки, пользовался успехом при дворе, где никто уже не говорил по-русски, считая его низким, варварским, темным, – языком крепостных рабов, презренных «варваров» и разбойников. Никогда так далеко не отстояли господа от русского мужика, как в середине XVIII века. Если кто и прорывался из забитых низов в самодовольные сытые господа (Михайло Ломоносов, Шубин) – то были случайные крестьяне и мещане «семи пядей во лбу», далеко превосходящие по уму и таланту столичных камергеров и тайных советников. Но всякого иностранного лакея и проходимца, торговца и спекулятора, не умеющих по-русски и двух слов связать, на просторах России ждала счастливая дорога, имей ты хотя бы крохотную толику способностей.

В 1748 году Леруа назначили воспитателем детей влиятельного сенатора, близкого к Елизавете Петровне графа Петра Ивановича Шувалова, крупного владельца, председателя российского комитета сальных промыслов, в распоряжении которого находились все северные области, полярный флот и промышленники, занимающиеся моржовым, тюленьим и китовым промыслом. Граф Шувалов распоряжался огромными капиталами, и от него зависела судьба сотен тысяч северян. Вот к Шувалову и попала эта занимательная история с зимовщиками на Груманте, и он поручил Леруа заняться ею. Нет, он не приказывал заняться судьбою несчастных северян, улучшить их быт иль вырвать из нужды мезенских покрутчиков, а только записать необычную историю и положить к нему на стол.

Леруа помогали обер-аудитор Архангельского адмиралтейства Клингштедт и поверенный графа по Кольской китоловной компании Вернизобер. Он-то и составил и переслал Леруа в специальном письме историю шестилетней зимовки мезенских мужиков на Груманте. Он написал сочинение о приключениях поморов и хотел издать «в свет», но по совету графа раздумал и переслал в Петербург домашнему учителю. Шувалов приказал Вернизоберу доставить двух поморов из Архангельска для допросу. Приехали братаны Иньковы, и Леруа несколько раз беседовал с ними. Приключения крепко тронули «академика»! И хотя он не был литератором, но протестантским свои умом разглядел будущее его сочинения и написал повесть о груманланах сразу на двух языках: французском и немецком. На французском повесть вышла в 1766 году. Через два года книгоиздатель Иоганн Харткнох напечатал приключения полярных робинзонов в Риге на немецком языке. Немецкий оригинал вышел в Лондоне в 1774 году, в год смерти академика, а на русском повесть появилась лишь в 1780 году в переводе с немецкого в большом сокращении: упущено послесловие Леруа, о том, как староверы-промышленники вычисляли часы, время, дни, месяцы и годы, блюли молитвы, большие церковные праздники, посты, трапезы, молились за древних русских святых, ибо зимовщики на Груманте были крепкими староверами даже в самых тяжких обстоятельствах.

Леруа, несмотря на литературную слабость текста, сумел показать, как выживает решительный человек в самых трудных, трагических и вроде бы безвыходных ситуациях и побеждает их, когда, казалось бы, вся природа восстает против человека; но божественная душа превозмогает невыносимые тягости быта, долгую ночь, Старуху-Цингу с одиннадцатью сестрами… Даже изощренные фантазии писателя не могут сочинить тех событий, куда ввергает человека Господь, чтобы испытать крепость поморского духа…

Где-то в эти годы англичанин Дефо издал сказку о Робинзоне Крузо, попавшем на необитаемый остров. Но то вынужденное место обитания было в тиши райского леса, на берегу теплого моря, где можно спать под стрекотание цикад и крики тропических попугаев, заедая пунш из винограда, который рос на необитаемом острове, бананами. Этот британец пил пунш, гулял босым по горячему песку, нежился в море, а русский помор шесть лет замерзал в стужу, кутаясь в оленьи шкуры, четыре месяца в году вообще не видя солнца. На примере мезенских робинзонов можно понять насколько был живуч и силен характером русский скиф в средние века, заселившись тысячи лет назад у Скифского ледяного океана…

События на Малых Бурунах рассказывались мезенскими старожильцами несколько по-другому. По воспоминаниям стариков из Архангельска, на запад отправилось судно промышлять китов и моржей. Недалеко от Матки лодья была затерта льдами. Штурман и трое матросов покинули судно и двинулись к ближайшему острову в поисках становья. В это время судно раздавило… В изустном показании были имена трех мезенцев: Крыска, Турпан и Кабан. (Федор Веригин скончался от цинги на острове, и его не упоминают.)

В Окладниковой слободе проживала семья Анисима Андреева Веригина по ревизской сказке 1710 года: он сам, жена Матрена Анастасьевна, дочь Евдокия и сын Федор двенадцати лет. В поездке на Грумант ему было сорок четыре – сорок пять лет; Степан Шарапов (по прозвищу Кабан) умер в 1767 году, ему было сорок шесть лет; купцу Еремею Окладникову, собравшему артель, двадцать два года.

Ломоносов получил сведения о зимовщиках от кормщика Амоса Кондратьевича Корнилова. Беседы с ним были подробно записаны комиссией. Он сообщил, что в 1749 году его судно вывезло со Шпицбергена четырех мезенских поморов, и эта зимовка совпала с сильной ледовитостью в районе Шпицбергена. В каждом году погибало от семи-восьми судов, от которых людей осталось меньше десятой части, а некоторые спасли свой живот выездом на малых ботах в Норвегию, а четыре человека жили на Матке без хлеба и одежды, довольствуясь одним оленьим мясом, а платье носили из оленьих кож. А шесть лет никто для промысла на Матку не ходил из-за льдов. И оные четыре человека вывезены к городу Архангельску на судне его, Корнилова, в 1749 году. И тут начинаются разночтения… Если было на острове четверо зимовщиков, Веригин умер, то кого четвертого вывез с Малых Бурунов старовер Амос Корнилов, если ездил в Петербург для разговоров с Михайлой Ломоносовым?

Ломоносов написал о Хрисанфе Инькове со слов Амоса Корнилова: «В 1749 году октября в двадцатый день прибывшие от морского промысла груманлане, которые на том острове Эдж были в 1743 году, от разбития судна крестьяне и приновой ревизии 1748 года показаны погибшими нашей Окладниковой слободы: Алексей Иванов сын Иньков – 47–60 лет; Хрисанф Прокопьев сын Иньков – 28–41 год (отпущен на промысел до 1763 года до 1 числа).

У вышеописанного Алексея жена Марфа 34 лет, взята тое же слободки, крестьянина Дорофея Личутина дочь. У них дети рождения после ревизии: Иван – 4 лет, Федор – 2 недель, девки: Устинья – 20 лет, Евдокия – 10 лет, Катерина – 3 лет; да незамужняя от оной Устиньи дочь, девица Евдокия – 22 лет. У него же сестра Марфа 50 лет выдана в замужество в Лампожню за крестьянина Алексея Хамова».

Хрисанф Иньков – двоюродный брат Алексея (прозвищем Крысан) родился в 1721 году в семье Прокопия Емельянова Инькова. Их прадед в 1673 году совершил поход на Матку, торговал моржовым салом в Архангельске. «Его сыновья Трофим и Федор в 1714 году по указу Петра I были приняты матросами в Балтийский флот, потому что на кочах и лодьях на Новой Земле и Груманте бывали».

На судне мезенца Мелехова Хрисанф Иньков в 1762—63 годах зимовал на Матке и оттуда прошел в Обскую губу. Позднее Хрисанф и два его сына погибли от цинги на Новой Земле в 1778 году.

Вернемся к повести Леруа о полярных робинзонах.

Француз работал с картой, выполненной голландцем Герардом ван Кёленом и исправленную штурманом Иоанном Петерсоном. На ней показан восточный Шпицберген между 77–78 градусом северной широты. Работал с картою, чтобы уточнить остров, где зимовали мезенские груманланы. Не хотел попасть впросак, что в те годы частенько бывало, когда «любители славы» открывали новые земли, вводя весь мир в заблуждение, не выходя из своего кабинета: передел мира продолжался и с новой силой вспыхнул и ныне.

Морская карта Келлена была издана в 1725 году на четырех больших листах: отмечены глубины, якорные стоянки, занесены семнадцать ранее неизвестных небольших островков. Позднее обнаружилось, что русские «робинзоны» зимовали в южной части Малых Бурунов в «Архипелаге Тысячи Островов». В Архангельске мезенским мужикам показали какую-то карту, и на ней они узнали свой остров и староверческое становье, где провели шесть зим. Прямо на карте Иньков обвел это место чернилами. Свидетельство отослали в Петербург Леруа, чтобы он сличил указанное промышленниками место зимовки с картой, что была у «академика» на руках. Этот остров имел форму пятиугольника, изрезанного множеством бухт и становищ, губ и фиордов. Его поморы называли «Малые Буруны», а норвеги, по имени погибшего английского матроса, – остров Эдж. А остров Малые Буруны в старину назывался Марфин остров. К южной части примыкало множество мелких окрайков гранитной земли под названием «Архипелаг Тысячи Островов», каждый площадью в шесть – десять английских миль. На один такой клочок и угодили наши мореходцы…

В XVIII веке русских карт на район Груманта вообще не было. Поморы издревле плавали по своим записям, указаниям морских путей со всеми подробностями, которые заносились в поморскую лоцию и передавались только русским кормщикам, а свидетельства о Ледяном океане хранились в большом секрете, чтобы не попали в протестантские и католические руки. Чтобы чужие люди с дурными намерениями не попали в поморские угодья и не привели за собою военные отряды. Карта Герарда ван Келлена была выдана экспедиции адмирала Чичагова.

На острове Полумесяца у южного берега острова Эдж геолог Кейлау в 1827 году обнаружил поморское становье; над входной дверью избы была надпись: «Сия изба староверска». На одном из крестов, стоящих возле зимовья, была дата, вырезанная ножом, которую еще можно было прочесть: «22 апреля 1731 г.». Остальной текст, который вырезают обычно поморы уставной старославянской вязью на оветных крестах, уже повысыпался. Видимо здесь и встали на вынужденную зимовку «полярные робинзоны» в августе 1740 г. – предположил геолог Кейлау. Наверное, мезенские староверы высадились на этот островок в уверенности, что тут может быть охотничье зимовье.

Леруа рассказывал, как он познакомился с мезенцами по совету графа Шувалова: «8 января 1750 года имел случай с ними поговорить. У них были привезены с собою разные вещи своей работы, кои взяли с собою для подарка графу Шувалову… Когда вернулись братья Иньковы в Архангельск, обер-аудитор адмиралтейства господин Калингштадт привез их к себе и расспросил, чтобы после издать. Время спустя он прибыл в Петербург и, увидев мое сочинение, признался, что оно совершеннее и полнее его. И отказался от намерения издать свое…

По словам мезенцев, Еремей Окладников отправил в 1743 году четырнадцать человек на Грумант. Восемь дней имели способный ветер, но в девятый день он переменился. Вместо того чтобы достичь западного берега Груманта, куда ежегодно плавают голландцы бить китов, и прибиты были они к восточной стороне сих островов, к Ост-Шпицбергену, который у русских известен под именем Малого Буруна, собственно Шпицберген называется Большим Буруном. Лишь только они версты на три, или на половину немецкой мили, к нему подъехали, как вдруг судно их запер лед, что им причинило весьма великую опасность. Они стали думать, где бы им перезимовать; тогда штурман припамятовал (подкормщик Алексей Иньков), что некоторые мезенские жители вознамерились однажды перезимовать на оном острове и для того взяли с собою из города приготовленный к постройке на острове лес и привезли на судне, и будто действительно в некотором расстоянии от берега. По сим штурмановым речам приняли они намерение прожить здесь зиму, если она еще цела. Взяли с собой рожок с порохом на двенадцать зарядов и на столько же пуль, маленький котел, двадцать фунтов муки в мешке, огниво и несколько труту, ножик, пузырь с курительным табаком и каждый по деревянной трубке. С таким малым запасом прибыли они на остров.

Они нашли в скором времени ту хижину. Она стояла от берега в четверти английской мили. В короткое время настреляли двенадцать оленей».

Тут сразу возникает множество неясностей… Да. В XVIII веке мало кто из чиновников да и дворянства знали простонародный (тем более поморский) язык, больше изъяснялись на французском, английском и немецком. Леруа писал на французском, а второй вариант повести – на немецком. Видимо, Леруа плохо понимал мезенцев, многое напутал, вот и в переводах появились разночтения. Расхожий вариант: дескать, уже возвращались домой с промысла, как надумали на Малом Буруне настрелять оленей для свежего мяса: четверо из артели направились на охоту, и тут судно разбило торосом… Этот перевод кочевал по всем изданиям и даже при допросах считался основным. Тогда возникает вопрос: а зачем искали избу, если возвращались уже домой?

Становье промышленники нашли:

«Бревна прохудились, в пазьях мох вывалился, дуло насквозь. Длиной в шесть сажен, а в ширину и высоту по три. Были сени шириной две сажени и две двери из избы в сени и на улицу. Была глиняная русская печь без трубы, которая не только для варки и для тепла, но и можно полежать, когда холодно. Когда топят отворяют двери и три окошка длиной один фут, а шириной полфута, прорублены в стене, закрываются доской. В избе потолок так черен, словно из черного дерева, а от полу до окна чист и бел. Изба ставлена давно; переночевали в ней спокойно. Утром пошли на берег, чтобы рассказать спутникам о избе и помочь таскать с судна поклажу, добычу и оружие. Но увидели только пустынное море и совсем без льда, которым было накрыто накануне. С великой печалью вернулись в свою хижину…»

Леруа и не надо было особенно владеть русским плебейским языком, ведь он, истинный европеец, закончил два немецких университета, прекрасно знал немецкий и французский, исполнял для академии переводы с этих языков. Неизвестно, сам ли Леруа переписывал с французского на русский или переводили петербургские литераторы. Но писарчуки, что переводили исповеди поморов с русского на немецкий и французский, приказные и дознаватели не знали толком ни одного языка, но придерживались того барско-чиновничьего слога, на котором изъяснялись тогда в столице, презирая свой, «подлый». Эти исполнители заказа графа Шувалова не помнили земли, своего рода, языка и быта, в котором жили их предки, выбиваясь в люди. И, читая повесть, объяснительные допросные записки, невольно возникает чувство, что бездушные люди рубили топором еловый пень, а не писали по гербовой бумаге гусиным зачиненным пером, макая в непроливашку, закусив нижнюю губу; а иные катали тачки с углем на руднике Груманта; ковали подковы в сельской кузне в четыре руки с подручным на задах деревни, стыдясь своей грязной постылой работы…

Леруа назвал повесть, написанную на скорую руку, и отдал на публикацию, боясь, что его опередят: «Приключения четырех российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесенных». Книга была издана в 1766 году во Франции и переиздана в России через шесть лет. Сразу вызывает сомнение само название работы. Будто бы русских людей никогда и не бывало в Ледяном океане, а этих мучеников на Шпицберген случайно занесло внезапным штормом. Но название повести дано со скрытым умыслом.

В те годы Европа искала короткие пути по северам на восток, к ароматным морям Китая и Индии. Считалось в западных королевствах, что Шпицберген был открыт Баренцем в походе в 1596 году, и русские к огромному архипелагу никакого отношения не имели, хотя поморы занимались промыслом на тех островах уже не менее пятисот лет до голландцев, а если считать, что русские скифы пришли к Ледяному (Скифскому) океану еще до Рождества Христова, то плавали поморы в тех водах не менее тысячи лет. Но французам, как и голландцам, бриттам, данам, норвегам и свеям, не хотелось «право первооткрывателя» отдавать «варварам» с востока. В XVIII веке север России кишел шпионами, лазутчиками, осведомителями, негоциантами, шулерами, любителями легкой наживы, «спекулаторами», толмачами, торговцами, перекупщиками, связными в торговых предприятиях, что нанимались к западным королям с предложением сыскать пути на «пряный восток». Подкупались и русские промышленники, готовые сопроводить чужеземные корабли до Оби, Енисея, нарисовать на картах доступный путь через Ямал, мимо Шараповых Кошек, к Златокипящей Мангазее. Шелест легких денег, запах золота и шелковистая ласковость собольих мехов волновали предприимчивых западных торговцев. Секретные сведения стоили дорого, но купцы их охотно покупали с выгодой для себя. На Западе собирались купечеством дорогие экспедиции, чтобы на бригах, гукорах, корветах достичь дальних восточных берегов и заветного пролива Аниана, отделяющего Азию от Америки, через который можно бы проникнуть в Тихий океан и Китай: но двести лет англичане не могли претворить в жизнь свой потаенный умысел завладеть Сибирью.

Таким ловким авантюристом еще во времена первого русского царя Ивана Васильевича Грозного был Генрих Штаден, немецкий шпион, предлагавший английской королеве Елизавете безумный план, как за небольшие капиталы завладеть Россией, пленить Ивана Васильевича Грозного с сыновьями, запереть их в клетку и возить по Европе, как диких зверей. Елизавета от этой затеи отказалась, и Штаден в короткое время как толмач втерся в доверие к московскому царю, пошел с Грозным в поход на Новгород, там пограбил купцов и с несколькими возами добычи вернулся в столицу, оттуда подался к Белому морю, прослышав о Златокипящей Мангазее, и стал сыскивать в дальний город потаенные пути с намерением продать дорогу в Мангазею английским купцам.

Помогли, нет украденные у поморов сведения бриттам и саксам, но их красивые, изукрашенные бриги и корветы дошли только до Вайгача и Шараповых Кошек, а там благополучно завязли в торосах и многие затонули у островов, унося с собою несчастных матросов. Неизвестна и судьба авантюриста Штадена, куда-то пропавшего с Мезенских и Печорских берегов. Вильям Баренц решил, что открыл в походе неизвестные острова. Архипелаг назвал Шпицбергеном («острые горы»). Хотя поморы столетиями называли ту землю Грумантом, а мезенских зверобоев – груманланами, а на их походной карте два главных острова Груманта были обозначены, как «Большие Буруны и Малые Буруны» от невыносимого дьявольского грохота во время торошения льдов, нарушавшего безмолвие океана в осенний сезон торошения льдов. Стамухи высотою в десятки и сотни сажен выползали из глубин океана, как диковинные адовы существа (гигантские раки), во мраке ночи и наседали друг на друга с жутким визгом, притираясь ребрами, выстраивали себе стеклянные дворцы.

А Новая Земля к тому времени уже лет восемьсот, а то и куда более, носила поморское название «Матка», на которой издревле промышляли мезенские поморы. А компас, по которому выстраивалось направление морского пути, назывался «Маточка». Баренц едва перенес долгую ночь, заболел скорбутом и, возвращаясь домой в Голландию, умер в пути с убеждением, что сделал величайшее открытие. Хотя возле становища на северной оконечности Матки, где зимовала экспедиция Баренца, были издалека видны древние поморские избы, амбары, вешала для белушьих неводов, останки кочей и лодей и огромные, в две сажени, «оветные кресты», указывающие путь на север и на восток. Но становье не было занесено на карты, в западные синодики, бухгалтерские ведомости, не упоминалось в летописях и королевских документах, значит, никто тут и не бывал, и Баренц явился как бы первооткрывателем новых земель.

Хотя в те времена море, по которому плыл Баренц, уже называлось на картах Скифским морем, а океан – Скифским ледяным океаном. И меня постоянно удручает, что современные ученые-псевдоисторики не только невежественны, но и совершенно лишены национального чувства, подчиняясь протестантским законам: что успел схватить – то твое; словно бы наши косорылые, перестроив душу на иноземный лад, что и случилось при Петре I, скоро утратили совесть и почтение к предкам, не имеют своей родины, с легкостью отдают извечные русские земли, приобретенные огромным усилием и мужеством, под «первородство» угро-финнов, пришедших с Алтая к Скифскому океану лишь в начале второго тысячелетия…

Леруа плохо учил русский язык, тем более совсем не знал быт и нравы мезенцев, их мужественный образ жизни, готовность переносить невыносимые тягости; русские скифы были особым сословием русского народа, истинные кочевники, тысячи лет хранящие русскую натуру, всегда готовые к подвигу и смерти; меж груманланами не поминалось, что утонули покрутчики, погибли товарищи-артельщики в море, друзья, отцы и братовья, но говорили из веку, как заповедано дедами: море взяло; «а море если кого берет, уже не возвращает обратно». На кресте выскребывали ножом: «На долгий отдых повалился», «Море – наше поле, оно кормит и поит», «Море – наш батюшко; кто в море не бывал, тот Богу не маливался». Нельзя было возноситься над Ледяным океаном, бахвалиться, но и не следовало падать ниц перед ним, кваситься, распускать нюни; Ледяной океан любит ровню себе, любит людей уважливых, сильных, отважных, решительных, исполненных мужества, работников, лишенных робости…

И как понимание Груманта мезенским или кольским помором отличалось от слащавых песнопений сладострастного городского обывателя, не понимавшего таких сложных отношений человека с Богом, природой, могучим океаном, перед которым вроде бы ты ничтожная тварь, но силой духа равен ему; поэт Федор Сологуб, питерский путаник, не мог проникнуться богатырской статью поморянина; ведь не в московских и петербургских каменных вавилонах хранились старины, сказания и богатырские былины, эта долгая история русского народа, а на берегах русского Скифского океана:

Я представляю, какие бы чувства овладели Федором Сологубом, если бы, находясь на зимовке на Груманте в крохотной разволочной избушке в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, в бесконечную тоскливую вьюгу, к нему бы явилась красавица Знобея, девятая сестра грумантской Старухи-Цинги, и заползла бы к нему под овчинное одеяло. Из-под его пера родились бы, наверное, совсем другие строки.

И если бы записал рассказ зимовщиков о их злоключениях не француз Леруа, а Федор Сологуб, то, наверное, сочинил такое же поверхностное описание, где все было придумано и слащаво, хотя и написано образованным городским обывателем, знающим, что такое ружье и пороховой заряд. А главным бы героем стал очередной «недотыкомка» уже с Поморья. Приближался 1905 год, и большинство питерской интеллигенции тяжело болела не только скепсисом, но и отсуствием национального чувства, веры в особость русского народа, в его великое прошлое, впала в глум, в чужебесие; вот и не восхитился Питер подвигом поморов, не изумился его характером, не совершил из этого исторического случая примера для подражания в народе, тогда бы о полярной драме знали во всех уголках страны, изучали бы этот подвиг в школах, и сама минувшая история встала бы рядом и послужила полноте русского сознания. Но увы, либералы уже захватили «почту, газеты, телеграф и банки», и драма, случившаяся на Груманте, изданная крохотными тиражами, канула в нети, утонула, не всколыхнув русскую нацию средь либерального «шумного бала Питера и Москвы».

Леруа не только переврал древние родовые фамилии мезенских мореходов, уходящие на многие столетия в глубь русской истории, но и нарушил, не обьясняя, читателю многие факты шестилетней зимовки на Малых Бурунах. Так под чужими именами мезенцы и вошли в мировой легендарный синодик «робинзонов», хотя подобных мук и страданий не испытали больше никто на свете.

Знаменитый ленинградский фольклорист и географ профессор Михаил Белов разыскал в архивах подлинные имена мезенских зимовщиков, спасенных выговским старовером Амосом Корниловым: это братаны Алексей Иванович Иньков (Турпан) и Хрисанф Прокопьев Иньков (Крысан), Степан Шарапов (Кабан) и Федор Андреевич Веригин, который не дожил до спасения шесть месяцев.

Конечно, записям домашнего воспитателя Леруа сложно доверять. Даже судя по этому маленькому отрывку: «У мезенских робинзонов было с собою только двенадцать пороховых зарядов, которые они израсходовали при охоте на оленей сразу же, как только вышли на берег. Кроме того, у них был топор, с помощью которого из плавника, выброшенного на берег, они заготовили дрова для отопления избы…» (Леруа). Так зверобои не могли рассказывать…

Сразу бросаются в глаза две неточности… Что за «пороховые заряды»? Оленей и медведей били пулей из пищалей, или мушкетов. Пули отливали иль в пулелейке, или носили собою свинцовый прут, от него отрезали кусочек и скатывали пулю, порой помогая зубами, потому в суземках у ижемских и русских охотников были плохие, стертые зубы; они скоро выпадали на путиках и у полднищ от тяжелой еды, от частых простуд в плохо обихоженных лесных зимовейках, когда за ночь приходилось три-четыре раза вставать и подкидывать дровишек, ибо хижа, топящаяся по-черному, быстро выстывала. Свинцовой пулькой, жеванной зубами, били белку, куницу, иногда боровую птицу, рысь, выдру…

Вторая неточность: на Грумант плавника с Матеры не приносит, и в этом большая тягость и забота всегда была для зверобоев; леса на островах не растут, даже ера (мелкий ивовый кустарник) не выше мужской ладони, потому дрова привозили с собою на судне. Плавник обносило стороною, мимо архипелага, на Зимний берег Белого моря, где оседало множество леса, и он тлел у заплесков десятки лет. Где-то по Пинеге, Мезени, Северной Двине, Онеге разбивало сплавные плоты, местами бревна сплавляли молем (самоходкой), на берега рек и лесных речушек сгоняли парней и девчонок, и они баграми сталкивали омелившиеся лесины обратно в воду: иные бревна не попадали на лесную биржу, их из устьев рек выносило в Белое море, таскало по океану и течениями прибивало к островам и берегам Матеры. Жители поморских деревень пользовали плавник на дрова…

Мезенские мужики и поныне достают дрова с речки Пыи из малоземельской тундры, где еще стоят березняки за двадцать километров от города, откуда и прежде волочили дрова на лошадках-мезенках, просевших в снега по пузье, везли дровишки; правда, нынче достают тракторами, тратя на дрова весь отпуск; ведь надо заготовить истопки на год, когда на северах двенадцать месяцев зима, остальное – лето, – шутят мезенцы. Правда, теперь на Зимний Берег за дровами не пускают, погранцы стоят, сторожат Белое море от груманланов, вот и рыбки на зубок не возьми с воды – кругом запреты: Матка закрыта для атомных шахт, Грумант отдан норвегам. Правда, ненцам можно и в море ходить, и зверя бить, и рыбу ловить; они теперь на северах хозяева, якобы коренной народ. И не знают того в Кремле, что ненцы, ханты, манси и другие племена бежали с Алтая к Ледяному океану по Оби, спасаясь от алтайских скифов, на тысячу лет позднее русских скифов. Но для кремлевских очковтирателей десять веков – это не время…

Ведь когда пошли на Грумант, наверное, не думали на Малых Бурунах зимовать, а полагали на западной стороне Больших Бурунов охотиться, а жить в становье на Магдалине, где океан теплее и лето длиннее, туда толкаются теплые воды с Гренландии. И вот лодья пропала, а вместе с нею и весь годовой запас, который готовил молодой мезенский купец Еремей Окладников для зимовщиков; а куда народ подевался – в ум никак не придет: иль море взяло, иль бурею отнесло в датскую сторону, и остались на острову четверо бедолаг с пустыми руками, совсем не готовые к зиме, обреченные на неминучую смерть без снастей и огневого запаса, даже спицы на моржа нет, ни пилы, ни напарьи, ни рубанка, ни мелкого ствола на птицу, ни остроги, ни кутила на сального зверя, нет исподнего белья, домашних отопок иль басовиков, в чем в становье коротать долгую зимнюю ночь, ни куска мыла домашнего, ни хозяйственного, сваренного на дому из моржового сала, ни кусочка масла коровьего, ни скляночки масла постяного, ни горшочка дикого меда, ни ставки, ни чеснока, ни бурака ягоды-морошки, чем с цингой боротися… А главное – ни горстки муки, ни сухарика, ни крупицы соли, ни свечей, ни жирничка, в чем свет хранить. Ну ничего, милые мои, нет в стану, чтобы пережить хотя бы зиму. А там как Бог даст… Только и осталось подкормщику развести руками и взмолиться: «Господи, помоги нам, грешным, пустым и никуда не годящим людишкам, дозволь нам жить, сколько доведется, может, еще и сгодимся, да и дома в Мезени бабы ждут с ребятишками» – так простонал мысленно Алексей Иньков, перебирая в уме просыпавшиеся на артельщиков заботы, которые надо перемочь, и вроде бы полегчало на душе, и, нарочито возвеселясь, прикрикнул покрутчикам: «А ну, братья мои, за дело во славу Христову, а соловецкие угоднички Зосима с Саватьем помогут нам. Так и шепнули без осердки, в добрых душах… Ты, Степан и ты, Федор, пока ступайте к морю, пошарьте по заплескам, может, что и выкинуло на берег от разбойных судов… Так соберите в груд, а после стаскаем до дожжей. Вон, бухмарить начинает, уже воды не видать… А мы с Крысей станем избу обихаживать в зимусь. Да мелко-то не рубите. Печь-то с умом сбита, деревина любая влезет, долго шаять будет».

…На том и сошлись. Двое отправились к заливу собирать корабельные останки, что прибило штормом. Валялись на заплесках в мокром песке покрытые водорослями и ракушками поддоны и подтоварники из трюмов лодей, кочей и кочмар, бортовые нашвы (доски), обшивка палуб, казенок, обломки мачт, обрывки такелажа, одежды, нары и лежаки покрутчиков пустые бочки, бадейки и палагушки, моржи без голов, отрубленных поморами ради рыбьего зуба (клыков), в деревянной обшивке торчали кованные в кузне вечные гвозди, пробои, крючья, скобы, проушины. Все то корабельное железо, которое могло бы сгодиться в устройстве быта. Степан Шарапов по прозвищу Кабан имел немереную силу, чем и был известен на Мезени. Топором разлохматил дерево на дрова, стал таскать к зимовью, Веригин собрал железо, снес в избу, разложил у печи.

Вот и я с соседом Леней Шавриным плавали на карбасе к морю и с зачаленными к цинке бревнами потянулись на веслах к Мезени, в верхний конец, чтобы после из Большого Шара выкатать приплавленный лес на горку и двуручной пилою разделать на чурки, расколоть клиньями и кувалдой в поленья и на лошади привезть к дому. Помню, сколько было во мне восторга при виде поленницы и сердечной радости от праведных трудов. Долгая на северах зима, обжорная, много всего требует, и даже на нашу печку-голландку, стоявшую сиротливо в убогом углу, сколько уходило дров, и как тяжело было протопить нам комнатенку в девять квадратных метров. Без слез не вспомнить… И как тяжело доставались дрова мезенским вдовам, у кого мужики остались на войне. И вот когда нынче «богатыни», схитившие народное достояние, напыщенно читают с экрана победные реляции о героизме русского народа, у нас на родном Помезенье по-прежнему, как и в пятидесятые годы, «петаются» жители с дровами, чтобы как-то пережить очередную зиму, когда в нашем же краю, у нас под боком, добывают алмазы, нефть и газ: но, минуя древнюю Мезень русских скифов, с удивительно равнодушной к людским горестям бесстыжей душою, мимо своего народа отвозят наше же богатство в Европы, чтобы удоволить их протестатскую плоть и мимоходом, как бы заодно и вроде бы незаметно, отгрызть волчьими зубами от груды народных денег золотой слиток и воровски сунуть в свой бездонный карман… И никак не нажрутся, сволочи, и тут же насмешливо уверяют нас, доверчивых и наивных, дескать, в Германии нынче так холодно, немцам нужно обогреваться, а русские – выносливый народ, потерпят еще, они каменные и железные телом, стальные духом, они не мерзнут, они не стынут от стужи и хиуса – сурового ледяного ветра, и дьявол их не берет. А если невыносимо гнетут холода, то пусть съезжают с родных краев в центральную Русь, где теплее…

Груманту этого дарового топлива не доставалось: топили печки останками разбитых кораблей и что привезут с собой на судне.

Леруа и не мог всего знать, да от него и не требовалось этого, но, служа русскому богатому графу, получая солидное жалованье, хваткий француз сразу уловил необычность сюжета и мог бы, наверное, подробнее расспросить мезенских мужиков. Неизвестно, кто был у богатени кормщиком: если малоопытный – другое дело, иль случайный на коче мореходец. А опытные поморы загодя по многим признакам узнавали смену погоды, приближение шторма или супротивного ветра, который не только прижмет к губе ледяное поле, но и возьмет корабль в клещи. Чувствуя приближение торока, охотники торопливо снимались от становья, чтобы угодить на спутный ветер, и бросались в дорогу, положившись на Бога и на удачу… А тут отчего-то было решено отпустить команду артельщиков на берег для заготовки оленятины и поиска становья. А вдруг охотники застрянут, уйдут далеко, заплутают в поисках избы, решат заночевать, или, на ту беду, отдорный ветер унесет лодейку в голомень – да мало ли что случается под сентябрь в Ледяном океане… И вот отправили команду из четырех мезенцев с «двенадцатью пороховыми зарядами, с одним топором с запасом еды на два дня, все это противоречило обычаю поморов». Идешь на охоту на день, бери еды на неделю… Хотя в Ледяном океане на веку чего только не случалось, когда беда подстерегает на каждом шагу, успевай только поворачиваться… Это чужую беду руками разгребу… Это сразу по возвращении страдальцев с Груманта, не могли привести драматическую историю к истине, а что говорить о ней нынче, когда минуло уже почти три века…

В 1797 году уездный землемер Федор Киселев записал рассказ старого мезенского промышленника, хорошо знавшего о приключениях братанов Иньковых – Алексея и Хрисанфа. Эта запись землемера послужила как бы потверждением заметок Леруа.

«Лет за сорок до сего времени случилось на Груманте с промышленниками из Мезени следующее приключение: на одной лодье промышленники приготовились к возвращению в Архангельск, а между тем вознамерились зайти в близкое место для забрания последнего улову четырех человек из числа своего, чтобы для дороги своей запасти свежей оленины. Судно лишь только отвалило от берега, то и затерто было льдами, коими будучи разтерто, доставило погибель находящимися в нем работникам. Сие почерпнуто из других источников; из изустного же показания одного промышленника, родом мезенца же, призванного нарочно, оказалось следующее (значит, было следствие по этому происшествию, ибо подобное случалось на промыслах прежде, когда убили владельца лодьи Гвоздарева, а преступники продали судно, Норвегии, а деньги пропили, а, поскитавшись, вернулись на родину).

Допрос показал следующее: восемь судов едва успели выйти из своих становищ, как вдруг сильными противными ветрами и множеством льдин загнаны были в одну губу. Четверо промышленников, находившихся на одном из помянутых судов, отважились выйти на берег, дабы запасти себя свежим оленьим мясом (?). Непостижение сей цели, наступление ночи и внезапное нашествие свирепой бури побудили остаться их в одной найденной тут избушке: но колико жестоким поражены были отчаяния ударом, когда от одного из них, по укрощению уже погоды вышедшего и назад возвратившегося товарища, услышали, что в губе ни единого не находилось судна. Итак, будучи оставлены на берегу без всякой помощи и надежды к своему спасению и не имея нисколько хлеба, принуждены были питаться одним оленьим мясом. У них осталось только по ножу и ружью с малым количеством пороха и дроби, но когда и оное истребили и оленей стрелять было нечем, а в пище стала неминуемая надобность, то к сохранению своей жизни новое изобрели следующее средство: сыскав на берегу небольшие водою принесенные лесинки, сделали из оных луки, употребляя вместо тетивы оленьи жилы, а стрел наделав из дерева с острыми костяными копейцами. Таким образом убивали оленей, питая себя их мясом, сушив и жарив оное, а кожи употребляли вместо платья. Малое вкушение пищи, необходимая нужда в пропитании и привычка к беспрестанным трудам и движению сделали их настолько легкими, что они на всем бегу без помощи лыж могли настигать и ножом колоть оленей. В сем состоянии пробыли они семь лет, пока пришедшее туда промышленное судно не вывезло их, выключая одного умершего…»

Судя по стилю, записывал рассказ мезенского зверобоя странный судейский ярыжка из Архангелька с закостеневшей бездумной головой, писарчук явно не с Мезени, а прибываший в Слободу из губернского города для дознавания, позабывший простонародную речь, изьснявшийся в казенном присутствии расхожим чиновным языком, явно подчеркивая свою близость к барчукам, в те годы говорившим только на французском, брезгуя крестьянским словом темных низов. Может, то был чиновник двенадцатого класса и даже немного изъяснялся на французском, и в губернскую канцелярию, иль в жандармское управление к нему случайно попало на глаза первое издание сочинения Леруа на французском языке, напечатанное в 1766 году и привезенное служащим сальных промыслов графа Петра Шувалова. Да и допрашивал он не мезенского зверобоя, а какого-то совсем постороннего человека, совсем не сведущего с поморскими промыслами, не знающего простонародных обычаев и морского устава.

Вызывает безграничное удивление та национальная остылость губернского дознавателя, крайнее онемение и одичание души, отпавшей от русского народного мира, и ведь на том безобразном языке в те лета изъяснялся не только царский двор, но и вся дворянщина, с Петра Антихриста I стремительно забывшая и родину, и свою родову, и мать сыру землю, и русского Христа. Равнодушная душа мелкого чиновника, погрязшая в плену честолюбия и своенравия, забывшая высокие заветы Господа и великого первого царя и императора Ивана Васильевича IV Грозного, потомка русских скифов, пришедших в оные леты (за 2400 лет до Христа) из заморских палестин к Русскому морю, а оттуда на Русскую равнину, простиравшуюся от Дуная до Камня, а через пятьсот лет приплывших к Словенску, к Сварожскому морю древних богов русского правоверия, прикочевав к священным водам Белозера, а закончили свой последний поход в две тысячи лет у Скифского ледяного океана, на Груманте и Матке (Новой Земле). Иван Грозный вел свой род от русских скифов, полагал себя хранителем русских земель от Дуная до Тихого океана, куда и посылал своих бояр для сыску и казенного опечатывания русских земель на Дальнем Востоке (но об этом после).

Но надо помнить, что меня зацепили неясности, никем впоследствии не проясненнные: шла артель с промысла иль на промысел? Кто был кормщиком на судне? Кем был известный помор Алексей Иньков (если был подкормщиком, то отчего оставил с тремя артельщиками судно в самом бедственном положении и сошел на берег Малых Бурунов, якобы для завготовки оленьего мяса? В тех местах диких оленей водились стада, и оленей, конечно же, было набито с большим запасом, но когда стронулись в дорогу – последнее дело тормозить ее, делать остановки за свежим мясом, когда впереди месяц трудной дороги по океану и поджидают самые нежиданные неприятности и время осенних штормов. Вот подай артели свежего мяса – и все тут, так нестерпимо запросила оленины душа поморская. С коча ссадили на берег четверых покрутчиков, а сами вышли из залива, чтобы не угодить в ледяной плен, и вот, четыре охотника пошли на неведомый островок у Малых Бурунов бить оленей и заодно искать становье, и вдруг на ту беду начался шторм, обрушился на Малые Буруны северо-восточный торок и пригнал несяки, началось торошение, и двухсаженные льды полезли на корму и на палубу, забирая с собою судно. А четверо мужиков в это самое время «с двенадцатью пороховыми зарядами» тронулись в глубь острова, не зная, есть ли становая изба и как далеко она отстоит от моря.

В рассказах трех «робинзонов» какое-то разночтение, и в воспоминаниях «одиссеи» повторяются лишь два факта: пошли на остров четверо, нашли избу в нескольких верстах от залива! Утром вернулись на берег, а море пустынно, шторм закончился, и коча с артельными мужиками нигде нет… Конечно, мезенские груманланы были люди мужественного склада, они не могли в исповедях исходить соплями и, наверное, рассказывали детскому учителю за стаканом шотландского рома, что их заставило приставать к Малым Бурунам и как все случилось, отчего их отпустили на берег, когда с севера архипелага уже подступали к Груманту торосы, а вместе со льдами накинулся на суда разбойный шквалистый ветер-торок с зарядами ледяной шрапнели и принялся безжалостно терзать, истирать кочи и лодьи в лоскуты. И те, кто не вышли из залива, наверное, вернулись обратно в становья, успели вынести на берег якоря и спастись, переждав на берегу шторм, стихший уже к утру. А кто поторопился выскочить из залива, тех затерло несяками, и море быстро взяло поморов к себе. Были разбиты восемь кочей, приспособленных для походов в Ледовитом океане, но только при попутном ветре. В это время стояли по губам сотни промышленных судов, и некоторые благополучно вернулись с зимовки домой иль добрались до Тромсе в торосовых карбасах (есть тому печатные свидетельства).

Историк Сергей Соловьев в своей «Истории России» описывает эту трагедию, случившуюся на Шпицбергене: «В 1743 году доставлены были в Петербург из Любека от русского резидента двенадцать человек крестьян Мезенского уезда, которые для моржового промысла были на «океане острове Груманте», где их судно великим волнением разломало надвое и потопило, а они спаслись на «шерботе» и взяты на голландский корабль, на котором были привезены в Амстердам к русскому резиденту, а оттуда в Гамбург и Любек. Адмиралтейская коллегия выдала им паспорта для возвращения на родину и на дорогу наделила сухарями для их бедности» (Н.А. Окладников. «Российские Колумбы»). И снова нет имени кормщика. Для любителя авантюрных романов возникает вполне возможный сюжет, что это и есть та самая артель с судна, погибшего у Малых Бурунов судна, с которого послали за свежей олениной четырех мезенских страдальцев. Таких случаев взаимной помощи, наверное, случалось множество, но для них не находилось сердечных русских летописцев. Но это происшествие таинственным образом совпадает с крушением судна мезенского купца Еремея Окладникова. А вот голландцы, датчане, шведы и англичане заносили в свои документы каждое подобное происшествие, чтобы после предъявить его «на торгу» за владение землею.

«В XVI–XVII столетиях, – пишет Норденшельд, – на берегах Белого моря жило немало отважных мореходцев: имена их и устные предания давно забыты».

Иностранцы плавали в северных морях за счет правительства или на купеческие капиталы для приобретения новых земель и новых рабов: и каждое трагическое происшествие становилось фактом истории. Русские поморы ходили в океан ради хлеба насущного, презирая опасности, часто погибали в студеных водах, и вместе с ними кончалась и память по ним… Так и в случае с полярными робинзонами, когда удивительная драма миновала национальный интерес, ибо тогда в ходу был французский водевиль и хищная английская отсебятина…

Русские историки в Питере, занятые личной мелкой бренной жизнью, не записали в подробностях удивительных исповедей, а Хрисанф Иньков, правнук известного в XVII веке мореходца Федора Инькова, погиб на Матке в зимовку 1789 года вместе с двумя сыновьями. В том же промысле океан забрал четырех Личутиных и четырех Откупщиковых. Тогда погибли иль умерли от цинги без отпевания тридцать четыре мезенца.

Ну ладно, мог сочинить занимательную сказку француз Леруа: как донельзя оголодавшие охотники из последних сил догоняли зверей без лыж и кололи ножами хотя обычно зверобои умирали не только от цинги, но и от голода. Так на Шараповых Кошках опытные зверобои съели даже кожаные бахилы (сапоги с длинными голенищами по рассохи), размачивая нерпичью кожу в воде, но почти все умерли от истощения. Из пятнадцати охотников выжили лишь четверо, спаслись на случайно подошедшем судне… Зимой с половины октября до половины февраля на крупного зверя не охотились, ибо в природе стояла глухая ночь и редко кто мог в это время взять на пищаль зверя, – боялись промахнуться, зря израсходовать заряд и упустить раненого оленя в хребты, да и раненый белый медведь и морж были в эти минуты страшны, люты, если удавалось уцепиться лапой за бортовину и обвернуть промысловый карбасок.

Я представляю, как бедный француз полз бы с ножом в зубах за оленем по четырехметровой глубины снегу или плыл где-то под настом, прячась от ошкуя – хозяина Груманта, иногда выныривая из снежной пучины, чтобы вдруг обнаружить себя, еще живого парижанина, давно не евшего, похудевшего в стень (тень), оттого особенно молодого, стройного и красивого, пролезающего через дыру в крыше в разволочную избенку, засыпанную по дымнице в кромешной тьме. С появлением солнца в начале мая снег разбухает, превращается в ноздристую ледяную кашу, и каждый шаг дается с трудом даже сытому после утренней выти человеку, выпившему корчик горячей оленьей крови и съевшему изрядный кус сырой оленятины. А каково же голодному зимовщику в настуженной хиже, которого шатает от голода от каждого движения?..

Видимо, оленя брали пулей в ту недолгую осеннюю пору, когда болотину слегка схватывало утренником и можно было подкрасться к зверю из-под ветра на выстрел из мушкета или пищали, забив в ствол пулю, нажевав зубами из свинцового прута. Но это уже те частности, которые мне не понять за давностью лет… (Но порохоые заряды были истрачены в первый же день.)

Но одно верно: у бурсы, ромши и артели были разные порядки и свобода действий. Первые собирались из поморов добровольно, как союз равных работников. Бурса – это ватага вольных людей, пошедших в команду заработать живую копейку, чтобы выплатить государеву подать. Бурса и ромша обычно сбивались на тюлений промысел из земляков, кого хорошо знали по промыслам в Белом море, из своей среды выбирали в юровщики особенного знаткого промышленника, каждый из походников по уговору вносил свой пай, – кто давал карбас, кто снасти, кто собирал съестное на команду, и после промысла продавали улов перекупщику в Архангельске или прямо на стану, а вырученные деньги делились поровну. Бурса чаще сбивалась по личному знакомству, по дружеству и по молве, о ком добрый слух ходил из тех походников-невольников, с кем не один котел каши съели, ежегодно ходивших ранней весною, или в конце зимы на Кедовский, или на Канинский звериный промысел невдали от родного дома, знакомых с зверобойкой, способных переносить житейские тягости в море, жить на льдине, готовых на выручку товарища в крайнюю минуту, даже рискуя своей жизнью.

А артель собирал «богатеня на свои деньги», рискуя капиталами, и пошедшие в поход на Грумант иль на Матку мужики обязывались отдать все силы промыслу, ибо весь доход и покрутчиков, и купца зависел от того, как поморы потрудились и сколько добыли зверя и сала. Но коли в артель входили люди подневольные, то у них в тяжелых обстоятельствах на душе вспыхивали разные чувства от раздражения до зависти и ненависти, появлялось желание подговорить товарищей к разбою, убить кормщика, захватить судно, угнать в Норвегу или Данию, там продать, накупить водки, напиться. А дальше жизнь подскажет, куда податься: в разбой или в Сибирь. Подобное злодейство случалось во всех народах мира (особенно в Британии, где и создалась со временем особенная порода людей, живущих пиратским промыслом).

Значит, вдали от родных в артели должна соблюдаться неукоснительная дисциплина, и, подряжаясь в артель, покрутчики давали кормщику железное слово (клятву) слушаться его (кормщика) во всем, а если вдруг вспыхнет в артели какая-то смута, то все остальные покрутчики обязаны встать за кормщика и вернуть дерзкого промышленника в ум, призвав к совести и к Богу. То есть в поморской артели порядки по строгости и беспрекословному подчинению походили на Флотский устав Михайлы Ломоносова, выдающегося русского груманланина из Холмогор.

Собирая экспедицию Чичагова по Сибирскому океану, Ломоносов не выпустил и эту сторону дерзкого похода во льдах во славу России. В своем регламенте под девятнадцатым параграфом Ломоносов писал в наставлении начальнику экспедиции адмиралу Чичагову и командирам кораблей не только о поощрениях, которые их ждут от государыни, но и как блюсти в походе экипажи, как обуздывать человеческие страсти в труднейших условия ледовитых морей, ибо от дисциплины во многом зависел успех задуманного государского замысла и жизнь матросов: «Ободрение людей и содержание в порядке есть важное дело в таковых трудных предприятиях. Для того прилежных и бодрых за особенные их выслуги поощрять командирам оказанием удовольствия и обещанием награждения или прибавкою порции. Напротив того, с ленивыми, неисправными или ослушными поступать строго по Морскому уставу. За междоусобные брани и драки наказывать на теле жестоко, а еще жестче – за роптание на начальников. За угрозы держать в железах крепко и покамест не освобождать, пока пройдут затруднения, или посылать их в самые опасные места.

Когда же кто изобличится в заговоре против командиров и в начатии бунта, и того по учинении над ним военного суда казнить смертию без всякого изъятия, не ожидая повеления от высочайшей власти, в силу Морского уставу».

Нам неведомы чувства погибавших на торосе, их трудно представить, кто не бывал в подобных передрягах: но любая человеческая жизнь – это бесконечная передряга, только разного свойства, без особой художественной картинки, битва за насущный кусок хлеба. Но, как говорил Борис Шергин, дескать, зачем таскать мешок костей, если нет в нем радости. Но такой жизненный конец приготовил староверам Господь, и ради него можно и потерпеть. Помор, отправляясь на море в поход, шел на заработки ради семьи, продолжения рода на земле, этим он и жил, тведо зная, что всякое может случиться, море может забрать в любую минуту и уже не отдаст обратно родным… Но севшим на неожиданную зимовку на крохотный окраек каменной суши Господь предложил испытание, которое миллионы людей не смогли бы перетерпеть под неусыпным надзором свирепой Старухи-Цинги…

Больше не будем наводить исторические справки, почему четверо мезенских мужиков вдруг оказались на необитаемом острове, какая тут разница – на Грумант они попадали иль с промысла; не станем и привязывать к ним сказочного Робинзона Крузо из южного острова: каждый проживал свою судьбу, и оставим этот сюжет «одиночества» беллетристам. Да и я не буду больше возвращаться к повести Леруа, написанной наезжим господином довольно неряшливо, с той степенью таланта, каким наделил француза Господь; но даже то, что вышло из-под пера ученого гостя, – несомненно, достойно похвалы; ведь с помощью графа Шувалова Леруа вызволил четверых мезенских простецов из небытия и показал нам, каков крестьянский характер, угодивший в испытание. Леруа возвел мужиков в герои, а они и были таковыми, достойными удивления и восхищения. И это разве не диво? И частица этого чуда принадлежит и ученому французу, посвятившему большую часть своей жизни описанию испытания человеческого духа… А сколько выпало подобных судеб из народной памяти?

Я по себе знаю, что даже сутки прожить в тайге зимою надобно большое терпение, потому у северного охотника было на путике две разволочные избушки в оба конца, где можно было заночевать, пройдя все ухожье по ловушкам в сорок-пятьдесят верст на лыжах по глубокому сыпучему снегу. Самое скверное – коротать ночь в зимней тайге, потому у всех охотников ноет промороженная спина. Как говорят промысловики: к старости настуженные ноги ноют, руки тоскнут… Но эти тягости – добровольная плата за ту волю, которую обретает охотник. Они же и утверждают: «Охота пуще неволи… Хотите попробовать – идите к нам». Как говорят монахи про житье в монастыре: «Кабы знал народ, как здесь хорошо, все бы побежали к нам. Но если б знали, как тяжело тут, никто бы не пошел».

…С тягостными чувствами вернулись промышленники с берега, не найдя своего судна. Еще с вечера ветринушка заподувал с ледяными зарядами, море запоходило от «ветришша», волна в самое небо. Натопили русскую печь, наварили оленины, поели, залезли на угревную лежанку – и храпака. Набродились за зверем, крепко приустали. А как хорошо спится под унывную музыку ветра, век бы не вставал. Вот и проспали, грешные, свою посудину, пропала не вем куда в распахе моря. Да и что толку, если бы и не проспали, какая от них польза, если бы побежали на выручку по вздыбленному льду? «Чтобы море в общем груду взяло к себе?»

Помолились староверы Зосиме и Савватию, соловецким угодничкам, чтобы не оставили в беде, а прислали какое мимоходящее суденко по случаю на выручку бедствующим. Потом помолчали, мысленно прощаясь с родными, отстранясь друг от друга, каждый в своих думах. Прошла минута-другая, подкормщик Алексей Иньков стегнул себя ладонями по коленам, не давая унынию хозяевать над невольными невольниками, поднялся с лавки. Этот жест был вернее всяких слов: надо жить! Русскому промышленнику только взяться за дело, а руки сами себе заботу найдут…

Изба была из «мяндового» леса и лет чрез двадцать прохудилась, поехало окладное, поддали нижние венцы, мох из пазьев повысыпался, досчатая кровля поистлела, на лежанке печки, битой из глины, от дождей плесень, кожаные петли на дверях слетели с деревянных спиц, – в таком житьишке негоже в зиму вступать. Двинулись на ближнее болотце, надрали моху, законопатили стены, обложили обрезками оленьих шкур ободверины, наличники, волочильные доски на оконцах, накопали глины, обмазали печь, залепили дырья в углах и по низу зимовья. Староверская изба просторная, ставлена на артель в пятнадцать мужиков, видно, что порядок блюли, в сенях лари, заметенные от мучной пыли, полицы для вареной рыбы и мяса прибраны хозяйской рукою истинного охотника, не терпящего беспорядка, но в избе давно не сыпывали, и лавки на хромых ногах едва держат постояльца. Когда в избе не живут, ее скоро забирает сиротское запустение и скорбный дух старческого увядания. Дожди, ветры, вьюги скоро съедают становьё, превращают в труху; снаружи поглядеть беглым взглядом, вроде бы никаких перемен, красовитое, еще годное для житья, а внутри уже мрак запустения и умирания: требует храмина хозяйских рук, чтобы ожила каждым бревешком, тоскливо посунувшимся к Грумантским каменным осыпям. Съедет на землю крыша, и мезенское промысловое житье тут же рухнет, останется только очертание былого образа…

Русский мужик, если не пал духом, умеет сделать все, даже суп из топора сварить. И то, что говорится в сказках, все истинная правда: и про ковер-самолет, и про русскую печь, что ездит по бездорожью, и про щуку, что исполнит тебе любой каприз, и про царевну-лягушку, и про хрустальный мост, который Иванушка-«дурачок» волшебным образом выстроил за одну ночь по доброй своей душе, влюбил в себя царскую дочь, женился на ней, верховодке, и взял за нее приданым огромное царство-государство, так это все, братцы мои, чистая правда.

Четыре мужика в самой разовой поре, да когда и выпить негде (ни трактира возле, ни харчевни, ни корчмы, ни винной лавки), даже не то косушку не опрокинуть, но и губ не омочить – остается одна лишь работа, тем более что время поджимает, мир тускнеет, и солнце уже завалилось за острые горы Груманта, лишь изредка загорятся его гранитные вершины нестерпимо ярким пламенем – и сгаснут, и тут приплывут от Матки хрустальные дворцы и тесно встанут кругом Архипелага Тысячи Островов.

Если для Леруа кажутся необычными все практические дела по обустройству становья, то для мезенских мужиков, блюдущих домашнее хозяйство по заповедным, неписаным законам островной жизни (ни на кого не надейся, все делай своими руками, кормися со своей земли), обустройство зимовья – самый обычный урок: сначала осмотрись вокруг себя хорошенько, примерься умом, с чего начинать, засучивай рукава и, не промедля, берись за работу. А русский крестьянин, тем более русский скиф с Ледяного океана, умеет делать все сам, потому что у него руки ладно пришиты, иначе бы мореходцу не живать в этих «окаянных» условиях: он «и швец, и жнец, и на дуде игрец».

К примеру взять: сохранилась фотография моего прадеда Назара Личутина в кругу семьи: представительный староверец с длинной бородой веником, высокий лоб, независимый взгляд: на венских стульях сидят семеро сыновей и дочь, все с музыкальными инструментами: кто с гармонью, кто со скрипкой, гитарой, мандолиной, балалайкой – домашний оркестр. Крайним стоит мой дед Петр Назарович Личутин, почтовый чиновник низшего класса, мелкий ростом, какой-то квелый, нерешительный, руки ничем не заняты, наверное, к музыке был равнодушен. Таким я его и запомнил – почтовым служащим. Но сыновья хорошо владели инструментом: баяном, гитарой, мандолиной… Из Назаровичей уже никто не ходил в океан, все служили в Архангельской губернии по чиновничьей части. Петр Назарович, хотя и почтовый служащий, но держал корову, коз, овец, у них был земельный надел, чищеница за городом, на Чупрове, суходол, поросший вереском, где и заготовляли сено для скотины. Что делать, приходилось крутиться, как-то надо было кормить семью. Отделился от отца, поставил свой дом, завел огород: все делали своими руками. В чиновники дед влился, а от крестьянина не оторвался, но и родовые звериные и рыбные промыслы вовсе позабыл: ели все покупное, из купеческой лавки. Он уже, в отличие от Лазаревичей, Тазуев и Боюшковых, что кочевали по северным морям, имели свои кочи и лодьи, получал жалованье. Пришла тихая, «растительная» жизнь безо всякого азарта и риска. Что делать, у каждого своя натура; «человек каков рожен, таков и заморожен» (северная присказка).

Пожалуй, я далеконько отвлекся от груманлан, пора вернуться к ним.

Вскоре заявился ошкуй, незваный гость, хозяин этого острова в пять английских миль длиною, из Архипелага Тысячи Островов, где волею судьбы заселились мезенские покрутчики. Потолкался в дверь, поскребся когтями в стену, сунул рыло в пятник, откуда шел дым из топящейся печи, черной мыркою поелозил в открытое волоковое оконце, полизал языком, уркая, волочильную доску, отпрянул, услышав в избе бряк железа, угрожающе зарычал и побрел, недовольно рыкая, по травяному наволоку прочь, к заливу, отыскивая на заплесках прокисшую тюленью требушину, самую сладкую еду для хозяина грумантской земли. Белый медведь был недоволен, что в его владениях снова появились двуногие «звери», зарящиеся на его владения. Он их помнил медвежьим нутром: когда был пестуном-годовиком, убили его матуху, и медвежонок, плача, бежал в отроги и затаился в пещере… (но это уже моя лирика, ибо никогда не узнать нам, о чем думает матерый ошкуй, повстречавшись с вооруженным человеком). Иные зверобои говорят, что белый медведь на суше труслив, боится даже человеческого следа, лыжни на снегу, но храбр и безжалостен в воде, чувствуя себя властелином. Другие советуют, дескать, и на земле лучше не встречаться, а завидев издалека, беги прочь (моего друга Романа Мороза белые медведи преследовали на Колгуеве дважды, и он спасся лишь на крыше становья, хотя был с ружьем, но по нынешним законам стрелять в ошкуя – «краснокнижного зверя» – нельзя; убьешь – не оправдаться, затаскают по судам).

Сейчас ошкуй сплавает на соседние острова и позовет «друзей» на трапезу. Если не наедятся на берегу моржатины, то придут к зимовью нынче же: горьковатый запах дыма и жареной оленины растекся уже по всему архипелагу, как приглашение в гости…

Срочно взялись делать рогатины для братьев подкормщика «Турпана» и «Кабана» – поморцы с такими прозвищами вполне подходили для боя с белым владыкою острова, которого так боялись шведы, норвеги, даны и британы. И русские тоже боялись белого медведя, человек без страха не жилец на этом свете. Но русские, воспитанные Ледовым Скифским океаном, с юных лет приучались одолевать животный страх, потому что они были потомками древних правоверов.

Кочи шились вересовыми вицами, сбивались деревянными гвоздями, и потому на этих суденках-скороспелках не было железа, бортовые доски (нашвы), сбитые на деревянные спицы, сразу же при крутой волне рассыпались, всплывали поддоны, настланные поверх подтоварники, чтобы не подмокал груз, двудонные бочки, кадушки, бураки, плицы для откачки воды, берестяные туеса, корчики (берестяные кружки), лыжи, неводные наплавки, удочки: всякое деревянное обзаведение с судов, ополосканное морской водою, разносилось по морским берегам, оседало на заплесках близ деревень и посадов, но часть попадала и на Малые Буруны, и только стоило подождать какое-то время, когда разбитые останки растащит по сотням островов близ Груманта…

А в лодьях было много железа, и всякий крепеж нашелся от погибавших судов в разбойных сувоях, в устьях приливных северных рек, у скалистых фиордов и гранитных берегов, в толкунце круговоротов и в жестокие шторма в объятиях торосов.

Из обломка мачты отрубили два ратовища, из оленьих рогов выбрали старые отростки, связали кожаным ремнем. Получились клещи. Кабан притащил в избу валун… Голь на выдумки хитра. В русской печи раскалили «барошный гвоздь», чем сшивалась речная и морская посуда, расковали конец, загнали в ратовище толщиной с запястье Кабана, закрепили пробоем; дюжий Степан Шарапов взвесил рогатину в руке, попробовал на излом, сказал, неожиданно веселея: «Пусть только заявится, нехристь. Сунем груманланскому барину железный уд по самые шулнятки, пускай с этой штуковиной по девкам-цинготницам гуляет».

Веселый мезенец Степка Шарапов: молод, такой верховод-казачок в бараньем колпаке и борзунке (мать вязала сыну), шатался по Мезени меж избами в поисках работы, еще не выгулялся; между делом надул Ульянке Палкиной брюхо, нанялся в море, оставил девку на сносях.

Только сообразили вторую рогатину для Турпана (Алексея Инькова) – а хозяин уже тащится на кривых ногах, как пьяный мужик из кабака, ревет на всю ивановскую, в жуткой обиде на постояльцев становья, видишь ли, мезенские кисерезы не пускают на привальное самого владыку здешних угодий: потыркался, пообнимал медведь углы, погрыз трухлявые верхние венцы, пытаясь обрушить избу, и давай ломиться в дверь. Крысан Иньков топор подхватил, Федор Веригин аньшпуг примерил. В общем, подготовились встречать дорогого гостенька, мать его в кочерыжку. Век бы не видать.

Немножко зазевались покрутчики: место узкое, тесное, кабы ружье – другое дело… Пальнул, и гостенек с копыт… Ошкуй дверь сорвал с петель, застрял в сенях, едва протиснулся, окаянный. Хорошо рассказывать со стороны, а кабы всамделе застигло: зверина непростой, головой в потолок, одного сала в двадцать пуд, а то и поболе. Медведь взялся рвать жидкое полотнишко из сеней в избу, мужики встали на изготовку: не робей, ребята, одинова живем, Зосима и Савватий за нас с молитвой!

Хрисанф выкатил из печи пылающую головню. Ошкуй высадил и вторую дверь, переступил порог, заслонив весь проем. Хрисанф сунул головню в глаза ошкую, и зверина, ослепнув, растерялся на миг, заревел от боли, загребая лапами перед собой. Кабан насадил рогатину медведке в подреберье, подсел в ногах, воткнул ратовище в землю, но держава оказалась жидковатой и хрупнула, как спичка. Степан нырнул под лапой в сторону, и тут Турпан посунул в бок свою рогатину, а Хрисанф рубанул топором по загривку. Медведь хрюкнул и протянул «лапти», еще пытаясь подняться. Но Хрисанф снова всадил лезвие ошкую по шее, башка поклонилась, выкатился кровавый глаз, зверь вздрогнул и замер.

«С почином!» – воскликнул Турпан, опустился на лавку и дрожащими руками стал набивать табаком трубку. «Матерущий дядько-то… Ловко мы его побрили, и шкуру не снявши», – сказал Кабан, и все замолчали, разглядывая, лежащую у ног огромную тушу. И тут каждый, наверное, подумал о незавидной своей судьбе; как дальше-то разживаться.

Слава Богу, почин был положен. Как у русских ведется: «Пока гром не грянул – мужик не перекрестится». «Бог-то он Бог, но и сам-то не будь плох».

Но к этому-то мигу надо подготовиться, и вся жизнь помора и положена на устройство своего ума, норова, мастеровых рук, и когда все естество помора приготовлено ко всяким сюрпризам, он и готов тогда кашу из топора сварить, и сапоги свои съесть, не подавившись. Выпустили из ошкуя кровь, освежевали, вынули черева, сняли шкуру, оскоблили от мездры и сала, слегка помяли для начала, повесили в запечье, растянув, чтобы не закоченела корчужкой.

Промышленным охотникам не надо гадать, что дальше делать; руки сами суются в работы, а глаз да ум подскажут очередность дел: все, чего сразу не схватишь. Это француз-академик да русский барин все знают, да ничего толком не умеют; отпавши от суровой природной жизни, стали бы скулить да вздрагивать от каждого шороха, быстро впадая в тоску, поджидая спасения со стороны, что вдруг свалится с небес. А рукодельный поморец, которому охота жить и еще не приспела пора помирать, выкрутится из «кулька в рогозку». На Бурунах скоро ночь приступит на четыре месяца, посыплют дикие завальные снега, задуют вьюги, шторма да ураганы, загремят торосы, полезут с горных вершин ледники, а в ларях у невольных поселенцев ни горстки муки, ни сухарика позобать, и нечем плечи покрыть, коли сошли на остров налегке, ни белья, ни обувки на ноги натянуть – одним словом, голь перекатная: надо обшивать себя, пимы нужны, липты, шапки – длинные уши, валенки с долгими голяшками, бродни на весну да бахилы по рассохи, совики кулем, с пришивным куколем и варегами, натягивать через голову, малицы, надо что-то сообразить из исподнего, басовики и отопки для избы, чтобы по хозяйству бродить и не залежаться на печи, не обрасти грязью. Бурзунки скоро на плечах сгниют, если без пересменки, нужны рукавицы-верхонки с надолонками. Надо кулемки выставить – песца брать на ухожье… оленя чем-то бить, прилетную птицу, собирать яйца на гнездах. Ничего нет в житье, коли вышли на остров с пустыми руками… Нужны шилья, иглы, чтобы долгой ночью кропать весь сряд, нужны нитки, чтобы одеть и обуть себя. Может, невдолге и подберет случайное судно, или норвега, голландец забегут по случаю бить кита. Хорошо, если подберут и не зачванятся. Но если загадывать и настроиться на жданку, – но никто не снимет с острова, – сразу тоска на сердце, печаль обгложет душу от такого неустроя, руки отсохнут: в таком плачевном состоянии духа живо Старуха-Цинга сокрушит, да и сестрам ее, развратницам, есть чем разживиться, разгуляться-покуражиться над христовеньким, попить его кровушки, потомить жаром его косточки. Эх-ма: стоит ли об этом сгадывать, одна надея у страждущих, положиться на Господа нашего да на Зосиму и Савватия, божиих угодничков. А пока надо лук устроить, чем зверя стрелять. И дрова собирать по берегу – пока натаскаешь на зиму плавника, спину сломаешь…

Это вам не британец, полоротый Робинзон Крузо, сочиненный английским лазутчиком-шпионом в книге забавных приключений, которую занятно читать у камина, потягивая виски и воображая себя этаким островным скитальцем, угодившим с корабля да в рай; кокосовые пальмы, рядом теплое море гонит шелестящую волну, шалуньи-обезьяны, попугаи орут, тут тебе и черный парнишко вместо жены и раба – мечта каждого благородного британца, угодившего в жаркие земли, к ароматному морю. Завалился под дерево, закрылся пальмовым листом, сунул в зубы банан. У Робинзона было сто процентов выжить.

Груманлане сошли на ледяной арктический остров умирать, не зная о том: шанс выжить был один из миллиона, и они его использовали; у них не было с собою ничего, чтобы одолеть хотя бы зиму. А они провоевали с океаном шесть лет и три месяца… Иван Старостин, выдающийся мореходец, с которым дружил Михайло Ломоносов, прожил на Груманте в одиночестве четверть века, но его каждый год навещал внук, доставлял все необходимое для жизни на Груманте и увозил от деда добычу…

(Помню, в детстве читал эту книжку Дефо в нашем переводе: дух захватывало от восторга, какая ослепительная жизнь… Но не было удивления и восхищения мужеством Робинзона. А тут, в Приполярье, глянешь в окно, снег валит который день, надо идти брать лопату и огребаться, а то занесет избу по самую маковицу. И на зубок нечего положить, ни волоти мясца, ни стакана молока, ни завалящего сухарика. Малой братец «нявгает», ноет, просится на руки, а мати на работе, никуда мальчишку не денешь, и в зубы нечего сунуть, чтобы заткнулся, а так тянет на волю, зарыться в снега или на корявых, заплатанных лыжонках удариться в лес.)

Братья Иньковы и Кабан, слава те господи, не читали занимательную книгу о Робинзоне, и та заморская жизнь не стояла перед их глазами… А чего не знаешь, о том не мечтаешь. Да и начитавшись «робинзона», нечего взять себе в урок.

Заунывная, печальная эта жизнь в относе морском, жить в потеряшках: вроде бы еще живы мужики и помирать не собираются, а на Матере, в Мезени, уже отвыли, схоронили, начетчик – староверский наставник – отчитал заупокойную, купец Еремей Окладников, не поскупившись, справил большой поминальный стол; хорошо приняли на грудь сродники, умылись слезами. Море – наше поле, взяло к себе в услуги, назад уже не вернет. Хотя всякое на веку случалось в Поморье, особенно у арктических походников… Эту мысль старые поморы из головы не выбрасывали (об этом расскажу попозже). Не буду повторяться, вспоминать быт морехода на Груманте, об этом подробно рассказано в описании похода артели кормщика Макаля. Каждая артель, приезжая в становье, как бы заново принимала и примеряла к себе поморский устав и заповеди предков, как лучше и дружнее промышлять в суровом океане. Братаны Иньковы вышли из старинных морских вездеходов, носили в себе и выращивали вековые привычки промышленника; знать, прадед Иньков многое перевидал и пережил на своем веку, был азартным отважным человеком и сыновей сызмала подбил к морской службе: Трофим и Федор были призваны матросами на Балтийский флот, участвовали в сражении при Гангуте, и праправнук Федора Степанова Инькова запоходил в море с тринадцати лет и погиб на Матке в 1790 году вместе с отцом Хрисанфом. Так сотнями лет выплавлялись на Мезени выдающиеся мореходные династии, коих было во множестве, и все они верно служили отечеству…

Слепили из глины светильню, обожгли в русской печи, одну нательную рубаху порвали в лоскуты, сделали фитиль, натопили оленьего жира, вот и свет в становье, и все сразу переменилось в избе, ожило, и трудовой день обрел границы. Отковали шилья, иглы: изба стала и кузней, из медвежьих жил нарезали ниток: днем ходили по кулемкам, вечером шили одежду, выделывали шкуры, мездрили, вымачивали в бочке-двудонке, в которые на промыслах строгают с моржей сало, мяли усердно, распяливали на стены невдали от печи. Запахло ворванью, дымом, шкурами, мясом, табачиной, сырыми шабалами, заброшенными на печку для просушки – воздух сгустился, хоть топор вешай, трудно дышать… в конце октября принялись шить одежду. Кропали крупным стежком, через край, кровянились пальцы, ладони задубели, закоростовели от выделки шкур, покрылись толстыми мозолями. Подкормщик Иньков завел численник, на палке зарубал дни. В конце шестидневки топили баню по-черному, Алексей Турпан всех гнал в баню, чтобы не заросли грязью. Турпан зимовал и на западном берегу Бурунов, и на Матке. Однажды на промысле крепко оцинжал, едва выкарабкался из жарких объятий Огневицы, на себе испытал чары юной сестры Старухи-Цинги. И вот солнце запало в запад, наступила бесконечная ночь до пятнадцатого февраля. И лишь в мае появится на небосклоне настоящее солнце и наступит полярный беззакатный день, но до того времени гнетущую темь, убивающую живой дух, станет разбавлять лишь зыбкий свет сальницы.

…Примерно при такой светильне пришлось жить и мне после войны до пятьдесят четвертого года, пока-то пустили в Мезень электричество через реку с лесозавода. (Господи, вот и у меня настало время воспоминаний.) В деревнях по Пезе-реке жили и при лучине, еще после войны. А у нас была коптилка, крохотный аптечный пузырек с фитилем, куда заправляли «карасин». Коптилку мы звали ласково: «моргасик». Этот тщедушный огонек едва разбавлял зимнюю темень, выхватывая из сумерек промороженные углы, и постоянно подмигивал (подмаргивал) мне, дескать, уймись, парень, хватит читать, глаза «сломаешь», лучше делай уроки. Это я нынче повторяю материны жалостные наставления. А куда деваться? Если лампу запалю, слышу нервное: «Гаси свет… Хватит карасин жегчи». Да и то сказать: с керосином туго и с деньгами всегда нехватка. Мне же и придется идти по людям, взаймы просить денег на хлеб, а после материной крохотной получки – возвращать долг. (Нынче, уже тридцать лет, прошу у добрых людей на издание своих книг.)

…Сколько трудов потребовалось от мезенских походников, чтобы выжить на Груманте шесть лет и три месяца и не сгинуть на крохотном островке посреди Ледяного океана: и не понадобилась целебная ставка (кислое молоко с творогом), топленое молоко, ягода-морошка, чеснок и лимоны, водка, настоянная на вереске (можжевеле), чтобы спастись от Старухи-Цинги. Но ели сырое оленье мясо, порезанное на мелкие кусочки, пили горячую оленью кровь, заваривали ложечную траву…

Леруа, плохо разобравшийся в ситуации, не зная природы русского скифа-помора, писал скудным языком об уникальной, единственной в своем роде поучительной драме, в которой мало было занимательного, но много поучительного для мирового человечества: «Безмерная стужа в сей стране и разные неуютности не дозволяли им надлежащим образом варить мясо; в хижине у них была только одна русская печь, следовательно, в ней не можно было ставить котлы». Я не стану укорять Леруа в полном непонимании русского быта; его не знают нынче десятки миллионов жителей столичных городов.

Русская печь – это изумительное произведение русского быта – и помогла выжить четырем поморам: это угрева, кормилица и поилица русского человека, хранительница избы, это как бы центр вселенной для крестьянской семьи, около нее была не просто жизнь, но поэтическая сказовая, былинная столица народной изустной культуры, около нее во всякое время года сбивалась семья, родичи, из нее на гостевой стол приезжала выть, готовилась трапеза, создавалась застольная дружина, именно от русской печи, занимавшей прежде большую половину избы, копилось счастье дома – дети; на печи доживал хозяин-старик, за печкой хоронилась старая бабка, завершающая свой век среди чад и домочадцев, тут качалась берестяная зыбка-лодка с дитем, и старенькая, байкая ребенка, словно бы готовила к будущим морским походам, а сама тем временем вязала варежки и вареги, обшивала кожаными одолонками рукавицы, вязала из овечьей веретинки детские борзунки; на полатях, пришитых к боку печи на шабалах, старых одеяльницах и оленьих шкурах, ползали внуки, уже на подросте, и дед, уставший от гомона, чтобы успокоить ребятишек, переползал к неугомонным пострелам и начинал сказывать страшные сказки. А жена-старуха, устав байкать «унучка», заползала на часок на лежанку, чтобы погреть ноющее костье на горячих кирпичах, посунув под седую голову в повойнике старый катанок, а под костлявый тоскнущий бок – старую шабаленку…

Вот и на становье, когда пришли дожди, зимовщики кидали на горячую лежанку мокрые одежонки, переодевались в сухое и начинали вести обычное бесконечное заделье зимовщика: резать, кроить, шить из оленьей кожи порты, рубахи из песцовых мехов, утиральники, исподники, безрукавки; кропали из выделанных оленьих шкур глухие совики шерстью к телу с куколем (колпаком), малицы шерстью наружу, пимы, отопки, чуни, домашние басовики, рукавицы с кожаными одолонками ходить на промысел. Федор Веригин нашел на берегу можжевеловый корень, иль гнутую кокору от речной лодки, принесенную из Онеги-реки, иль из Колы упруг, замочил в бочке, и выкроил из него лук, из медвежьих жил вырезал тетиву… Мезенского мужика не надо было учить, как делать старинное оружие, наезжие европейцы отмечали не только дородность бородатых мужиков с Зимнего берега, их красоту, важливость и гостеприимство – высокое свойство благородной русской натуры. Как заметили они, поморы с Зимнего берега были не только отважными мореплавателями, но умели загибать луки с налучиями, изукрашать их резьбою, строгать стрелы, вытачивая из кости острые копейца и томары, но и замечательно стрелять, не уступая в этом занятии волжским и крымским татарам. До снегов Веригин загнул четыре лука, нарезал из дощатого подтоварника стрел, выточил к ним охотничью справу, отдельно на крупного зверя, отдельно – на птицу. С первой метелью обложили становьё снегом, на пол накидали оленьих шкур, – утеплились как смогли, приготовились зимовать.

Виски, протоки, губы и загубья покрылись салом, потом приплыли несяки, стали тороситься, всплывать из морских глубин, выстраивать ледяные хоромы и княжеские дворцы, принялись со скрежетом, ужасным грохотом и рычанием наползать друг на друга, тереться, как сальные звери на лежке, двинулись на островки, выстраивая остроги. Алексеевский остров (Турпан назвал остров своим именем) обходили стороною. Малые Буруны выбелились, с острых вершин покатились подмытые ручьями ледники. Казалось, что на Грумант окончательно пришла зима. Пока сносная, без стужи, давала к себе притерпеться ребрами, привыкнуть душою к вечной ночи, напоминающей могилу; слышно было, как в ближних каменных ущельях двенадцать сестер-цинготниц затеяли бесовские игры, то и дело вспыхивал девичий смех, вскрикивали веселые голоса, приманчиво затеивая непонятную песню, но тут же обрывая ее. Но к избе пока не прихаживали, знать, выжидали свое время. А с Филипповок заодно с ветром-летником пошел мерный холодный дождь, переходящий в небесные потоки, и поливало становье до шестого января беспрерывно. Как тут помогала мезенцам родимая русская мать-печища: нашлось где обсушиться, растянуть ноги и обогреть настывшие уды, сварить в котле мясного супу, нарезать ломтями и нажарить оленины. Что не съели сразу – посушить на печной лежанке, сдвинув в угол шабаленки, вяленое мясо пойдет вместо хлеба. Только соли-то нет, вот беда: но и с нею свыкнуться можно.

Бывалые мезенские староверы, бежавшие от гнета царя Петра, знали, зачем затеивали огромный труд двадцать лет назад, когда били из островной глины избяную «мать», ровняли под, затирали небо, настилали шесток лещадью, чтобы об углы и вмятины не спотыкался щаный горшок… И вот сгодилась православная истопка страждущим, проезжим и прохожим…

От бесконечного дождя в груди заклубилась тоска, под стать той непроницаемой мгле, что нависла над Малыми Бурунами на все двадцать три английских мили в длину, придавая нависшему мраку какую-то особенную вязкую материальность. Не было проблеска света ни от луны, ни от ледников, ни от завалов снега: об эту темень, казалось, можно было испроломить лоб…

Наверное, зря навалился я на Леруа: как мог иностранец, так и сочинил свое доброе помышление, явить героический образ русских «робинзонов» для любования, подражания и изумления; ведь не случайно же написал историю сначала французам и немцам – меркантильным, «своеносым» народам, уже далеко отошедшим от Христа, и только через сто лет легла повесть на русский стол, и если столичный обыватель изумился диковинному случаю, то русскому простонародью вроде бы и нечему было особенно дивиться, ибо, живя в бесконечных трудах посреди суровой русской природы, скитаясь по Сибирям и северным студеным рекам, осваивая новые земли, он, быть может, много раз повторял подобные подвиги, не ставшие историей и выпавшие из народной памяти, погибая гол и бос в таежных распадках, лесных пустыньках, по берегам закоченевших рек, уподобляясь Христовым воинам, что некогда духом своим окормляли, держали в груду русское племя…

А то, что коряво написано «академиком», по-другому во времена Бирона и Анны Леопольдовны, Елисаветы и Екатерины и не умели сказать, ибо так изъяснялись западные ростовщики-католики и протестанты, их манеру щеголять витиеватостью слога, всячески запутывая саму мысль, переняли от германцев русские господа. Спасибо Спасителю, что вдруг словно выткался с небес Александр Пушкин. Крепко постарался император Петр, чтобы сбить русских с вековечного национального самовыражения. Знал император, к чему приведет чужебесие, засилье немцев, презирающих славян, если привести воинственных германцев к власти на русских землях, попустить к самовольству и не брать с них ответа.

Возникает впечатление, что при Петре I, вернувшемся с Запада совершенно чужим к Руси, презирающим историю своего отечества, не только сронили колокола с храмов – этот голос русского Бога – но и перелили на пушки, одели народ в чужое платье, переменили физиономию, но и покусились на душу его, на русский язык, поставили его в немецкое стойло и давай охаживать плетьми и держать впроголодь, превратили в корчужку с выпирающими обглоданными безмясыми ребрами, когда от очевидных истязаний почти выветрилось в великом русском слове все родное, утратились мягкость, музыкальная переливчивость и теплота, и только тогда, почуяв полную победу над восточным варваром, германец отступился от переделки русской жизни, ибо почувствовал себя в России господином, словно в своем углу, где все «шпрехают» по-немецки. Таков был во времена неистового душегубца и своевольника Бирона литературный стиль, далекий от просторечного крестьянского языка, коим писали Иван Грозный, Алексей Михайлович, Никон и Аввакум, да и каждый монастырский чернец, когда восхищался, отвлекаясь от письма, глядя из окна келеицы в осиянное небо: «Книги – это реки, напояющие вселенную».

Помню, как читал я письма XVI–XVII века из допетровских времен и восхищался до восторга в груди, ибо тогда начинал просыпаться во мне русский человек. Такая в них открывалась обаятельная земная простота, сколько обнаруживалось вдруг чистоты и безлукавности, детской наивности и братства, когда как бы сами собою излетают из-под боярской (Святослава, Александра Невского, Владимира Мономаха) царской, патриаршей, мужицкой, купеческой руки полузабытые ныне русские слова: «поиздержался», «пообтрепался, «поизносился», «домишко», «житьишко» «скотинешка», «прохудилось», «платьишко», «коровенка», «огоревать» и сотни тысяч других многобразных слов, коими выражал себя русский народ многие сотни лет, создавая национальную манеру общения без всякой вычурности, в простоте…

Зимовка четверых мезенцев долгое время казалась чудом, была описана Леруа со слов зимовщиков без лишних образов и сентенций, и вроде бы чего тут рассуждать? Но следствие по делу длилось более сорока лет и ни к чему не пришло, и все приглашенные землемером-межевщиком Киселевым свидетели лишь «подтверждали рассказы» Иньковых французу Леруа, но странно, что отвечали они (так в записи) не поморским мезенским языком, со знанием промыслов, а каким-то корявым, косноязычным писарским слогом, который вроде бы энергичен, но при внимательном чтении текста – пустой, лишь повторяющий повесть Леруа; по ней же никак не понять, шла ли лодья, принадлежащая Еремею Окладникову, на промысел иль возвращалась с зимовки? Зачем для свежей оленины лодья приставала к острову Эдж и отпустила на охоту четверых покрутчиков с одним ружьем и двенадцатью зарядами, когда судно окружило льдами? И через 250 лет после того драматического события возникает недоумение: если покрута попадает к будущему становищу на западном берегу Груманта, где обилие оленей пасется рядом с избою, а ходу до зимовки остается, наверное, сутки пути, то нет нужды посылать четверых покрутчиков, когда со всех сторон сулится шторм и надо скорее идти на всех парусах к ближайшей губе. А если «покрута» уже возвращались с промысла в Архангельск, какая нужда заставляет прижиматься к незнакомому Архипелагу Тысячи Островов – множеству коварных каменных луд и корожек, то всплывающих, то уходящих на приливе под воду, как бы просыпавшихся с неба под южный берег Малых Бурунов. Место гиблое, и мало кто из отчаянных промышленников, несмотря на богатые лежбища сального зверя, решался сюда заходить. Братья Иньковы – мореходы опытные: Степан Шарапов (Кабан), по-видимому, из рода мезенцев Шараповых, имя которых носят Шараповы Кошки, загораживающие путь кораблей к устью Оби и далее к Енисею, где самые обильные моржовые угодья. И Федор Веригин, что умер от цинги на шестом году зимовки, тоже опытный охотник. Но было мнение, что судно ветрами отнесло в незнакомый угол, и кормщик заблудился, не мог признать берега. Но тут же упоминается, что подкормщик Алексей Иньков мельком проговорился, дескать, где-то в этих местах стоит промысловое становье староверов, дескать, они рубили избу в Мезени, баню и амбары. И хорошо бы то становье сыскать.

С одной стороны окружились, сбились с пути; но ходил среди поморского согласия слух, что в глубине Архипелага Тысячи Островов стоит зимовье староверов. Кто был кормщиком в походе? Всеобщее молчание. Что за мезенцы были в «покруте»? Молчание. Как бы все мужики сговорились хранить тайну. Хотя о тех же православных артельщиках знала таможня, выдавая пропускные билеты на зверобойку, мезенская церковь заносила в синодики отплытие и возвращение, кто погиб на промысле и по какому случаю: взяло море, или умерли от скорбута… И только староверы поморского согласия обходили церковь стороною, поход в Ледяной океан хранили в тайне. Значит, все или почти все в артели Еремея Окладникова были староверами, за которыми государство охотилось, принуждало скрываться, обкладывало двойными и тройными податями. Кормщика Михаила Личутина, который годами не ходил к исповеди и к причастию в храм Богоявления, обложили штрафом в двадцать четыре рубля… В XVIII веке это были приличные деньги. Видимо, на Архипелаге Тысячи Островов была староверческая скрытня, о чем и оповещала надпись над дверями становой избы и восьмиконечные двусаженные оветные кресты. Все ли погибли там, иль кто-то остался в живых, никому неведомо. И когда знаменитый кормщик Амос Корнилов, что плавал по морям от Выговской пустыни, зарабатывая на сальных промыслах денег для выговских скитников, отправленный купцами на Матку для сыску новых моржовых залежек, вдруг скрытно подался на Грумант именно к этой скитской избе и случайно спас «троих робинзонов». Ведь Федор Веригин скончался на шестом году зимовки от цинги и был прикопан возле становья глубоко в снег и накрыт камнями, чтобы не погрызли песцы. Об этом невероятном случае Амос Корнилов поведал в Петербурге академику Михайле Ломоносову, с которым неоднократно встречался выговский старобрядец. Кормщик-то и сказал Ломоносову, что вывез на судне с Груманта четверых зверобоев. Фамилии братьев Иньковых и Шарапова он открыл, а имя четвертого умолчал. Ломоносов с груманланами, наверное, не встречался (чтобы не навести на себя со стороны церкви дурных наветов?), но Хрисанфа Инькова включил в список кормщиков на суда экспедиции адмирала Чичагова. И братья Иньковы тоже умолчали, кто уплыл с ними с Малого Буруна. Может, это и был единственный чернец, кто выжил в староверческом зимовье?

Тех, кто держался старой (истинной) веры, преследовали по всему миру: настали с Алексея Михайловича (особенно с Петра I) три века страшных неистовых гонений, бесчинств и унижений староверов. Поморское согласие благословило восстания Разина, Пугачева, соловецких сидельцев, многочисленные «гари», когда вослед за протопопом Аввакумом десятки тысяч русских мучеников добровольно вступили в костер, только чтобы не подпасть под немецкое иго и сатанинскую церковь; живьем закапывались в землю, изнуряли себя голодом, в поисках воли и Беловодья уходили в Сибири и там, скитаясь вдали от Великого океана, строили новое отечество. (Об этом после.)

Все попытки староверов поморского согласия устроить скитскую жизнь на островах Ледовитого океана закончились неудачей. Насельщики гибли от Старухи-Цинги: не помогали ни ставка, ни топленое молоко, ни морошка, чеснок, клюква, лимоны, уксус. Беспросветный мрак в четыре месяц наводил тоску и буквально пожирал промышленника и скитского монаха.

Ходили «сказки», что охотники с коча Еремея Окладникова не погибли в разбойных льдах, а уплыли на карбасах в Норвегу или Данию, а уже оттуда кружным путем ушли под чужими именами в Европу, в дикие суземки Сибири, на север вновь открытой Америки, куда не могла достать рука царского сыска. И пережить суровые времена. Так и создавалось на сибирской земле русское старожильческое племя, говорящее мезенским и пинежским самобытным словом.

При Елисавете Петровне немцы, засевшие во власти, приутихли, затаились в потаенных норах различных ведомств, самовластник Бирон был судим, а царица отменила смертную казнь «раскольникам» и дала дышать русскому народу, и Ломоносову, уставшему бороться с засилием «дойче» в Академии, с их невыносимой наглостью, нахрапом, завистью к землям России, их поклончивостью золотому тельцу и презрением к русскому пахарю, – то на короткое время наступило облегчение и русскому академику из деревни Денисовка… Но вот вступила на престол после заговора немка Екатерина II, суровая бестрепетная царица, тайно презиравшая новое отечество варваров, привезла в Россию миллион немцев, отдав им лучшие черноземы, и гонения на русских староверов вспыхнули с новой силой, а крестьяне ответили восстанием Пугачева и новыми гарями…

Когда «робинзоны» после шести лет зимовки прибыли в Архангельск, в сальной кампании графа Петра Шувалова попросили показать на карте то место, где страдали мезенцы, то братья Иньковы указали правильно, на что и ответил автору приключенческой повести Леруа письмом от 15 лекабря 1750 года капитан галиота «Николай и Андрей», принадлежащего графу Петру Шувалову, что он (капитан) перезимовал на Малом Буруне сразу же по отъезде мезенцев и нашел хижину, которая служила жилищем. Он узнал ее по деревянному кресту, который был поставлен «штурманом Алексеем Иньковым, как оный вступил в сию землю, тогда же он назвал Алексеевский остров».

Дэвид Стюарт Робертс (штат Колорадо), альпинист, путешественник, однажды прочел повесть Леруа о четырех мезенских поморах, проведших шесть лет на острове Эдж архипелага Грумант, Робертс был поражен приключениями мезенцев, на карте разыскал тот островок и, размышляя о бесконечных возможностях человека, угодившего в невыносимые условия, о силе духа, который проявили земляки Ломоносова, поехал на Шпицберген, разыскал островок и то становье, где проживали поморы, угодившие в беду, а, возвратившись в Америку, написал книгу: «Четверо против Арктики: шестилетнее пребывание на вершине Мира потерпевших кораблекрушение».

Как учили русские монахи: «Трудись – и твоя жизнь протечет незаметно».

В бесконечных неустанных трудах и прошли шесть лет четверых мезенских поморов, оказавшихся в тайном скиту на южной стороне Малых Бурунов. Мы не будем вдаваться в скрытую тайну этого нравственного урока, который я вдруг вспомнил и обнаружил не только для поклонников Арктики, не только для исчезающего поморского сословия Зимнего Берега и Северного Приуралья, но и поучительного для всего русского народа.

Амос Корнилов вывез в Архангельск не только четверых, выдержавших островное вынужденное сидение, но и их добычу: пятьдесят пудов оленьего жира, двести десять оленьих и медвежьих шкур, двести песцовых мехов, Часть промысла забрал Еремей Окладников, снаряжавший артель, часть досталась Амосу Корнилову за помощь; вернувшись с полпути домой, артель Корнилова потеряла весь заработок. Ну, а отважным поморцам достались их спасенные души: и на том благодарствуем, замечательный кормщик из Выга Амос Корнилов.

А наши счастливые покрученники, через шесть лет вернувшиеся в домы, нашли сыновей уже взрослыми. За привальным столом наконец-то хорошо выпили с родичами, поведали, что приключилось с ними: их рассказ походил на сказку с добрым концом, что редко случается в суровых поморских буднях. А захмелившись круто, Хрисанф Иньков, которого Ломоносов засватал в полярную экспедицию адмирала Чичагова, наверное, вскрикнул в пьяных душах: «Веком мне боле не бывать на Бурунах, пусть другие ходят, кому приспичило». И с осердкой двинул по столу кулачищем, так, что покатились со стола вареные чаячьи яйца, собранные на крутых склонах Груманта. А ведь зря давал зарок век не бывать в океане. В 1763 году Хрисанф Иньков плавал на судне мезенца Ивана Мелехова на Матку и зимовал там: семью-то кормить надо. Цинготные девки и Старуха-Цинга подстерегли кормщика Хрисанфа Инькова и двух его сыновей на Новой Земле в 1789 году.

Так уж устроен скиталец-помор, что промысловые несчастья ненадолго оседают в душе, но лишь закаляют ее. Год не сходишь, другой перезимуешь в своем дому, а после как затоскует мужик, вроде беспричинно начнет булгачить, кричать на чад и домочадцев, подолгу торчать на угоре, вглядываясь из-под руки в кипящую морскую даль, встречая мерные накаты волн с белыми гривами, с охвостьями шипящей пены, оседающей в рыжий песок и, тоскливо глядя в пустынную даль, как по краю неба и моря бежит неведомо куда, мезенская лодья. И так вдруг взволнуется сердце. И вдруг побежит наш мезенец сломя голову в родную избу и начнет шерстить амбары, клети и подволоки, собираясь в дорогу. Охотник живет волею, в родном дому он плохой пособник хозяйке: а она, понимая его душу, не особенно и неволит, не держит за полу, но тут же помогает сряжаться…

Еще две истории из Грумантского летописца:

Два поморских судна потерпели крушение в 1759 году. Их направил из Архангельска на Грумант владелец сальных и звериных промыслов граф Петр Шувалов, близкий «согласник» императрице Елисавете Петровне, русский меценат и покровитель Ломоносова.

(Это Шувалов вывез «робинзонов» из Архангельска и поручил Леруа, домашнему воспитателю его детей, записать для будущей истории приключения четырех мезенцев. Что француз и сделал.)

В происшествии 1759 года одно судно принадлежало мезенцу Ивану Мелехову, другое – выгорецкому мореходу Амосу Корнилову. Суда были раздавлены льдами, а работных людей в малых карбасах «замело бурею в дацкую землю Финмаркен на пустой остров».

Оттуда одиннадцать человек с мезенского судна и четыре человека со второго были спасены, одеты, снабжены провиантом и судном, на котором благополучно вернулись домой, за их спасение Ивану Мелехову и Амосу Корнилову пришлось переправить спасателям через ревельских купцов 217 рублей 52 копейки.

Середина XVIII века дорого обошлась мезенским груманланам. Это были годы настоящего лихолетья. Сначала океан обрушил дикую стужу, безжалостные шторма и ураганы, северные ветры пригнали стамухи, лед начал рано тороситься, плотно обложил Грумант, забил заливы, губы, виски, лайды, бухты, перекрыл выходы в океан, южный ветер принес на Филлиповки (декабрьский пост) обложные дожди на двадцать дней, ручьи с гор превратились в реки, смыли тонкий родящий слой с болот, сильно разбавили соленое Северное море пресной водою, и плотный лед выставился вдоль западного берега Больших Бурунов, где из веку были залежки моржей и тюленей. Только близ Шпицбергена за пять лет с 1743 по 1750 год море разбило более сорока судов и взяло к себе более шестисот промышленников, отчего поморы на долгие годы отказались ходить на Шпицберген на промыслы. Поэт-историк Сергей Марков, много лет занимавшийся историей полярного мореходства, сообщает, что в 1851–1852 году во время зимовки на Шпицбергене в гавани Ред Бой умерли от цинги двенадцать «груманланов» из Мезени и Кеми…

Голландский купец Мушерон с 1584 года собирал сведения через своих агентов в Московии о плавании русских в Ледовитом океане. Голландские купцы в 1591–1596 годах посылали экспедиции, чтобы пройти северным путем в Китай и Индию… Шел передел земли, и «лутеры» Западной Европы спешили, чтобы не упустить добычи, пока беспризорной, в другой части света. Самый короткий путь на Восток шел по Ледяному океану. Сунулись раз-другой и, скрипя зубами, отступили. Ченслер, потеряв два корабля из трех, едва добрался до устья Северной Двины и уже на русской лодье доплыл до Москвы, где встретился с царем, изрядно насторожил негоциант самодержца, и Иван Васильевич Грозный постановил ставить в устье северной реки город-крепость, чтобы никого не пускать из зарубежных «воров» на восток. Город скоро зарубили, поставили таможни на Мезени, в устье Печоры, на Оби – дорога в «шафранные моря» была срочно заперта… Да что там царские таможни и государевы пищальники, если сам океан куда надежнее закрылся от чужих походников торосами, каменными коргами, коварными мелями и замельями, как бы подтвердил своими запорами – никого не пущать восточнее Соловецкого монастыря. А коли Скифский океан взял на себя Божье слово, окаянных лутеров и протестантов с их «золотой куклой» далее не пущать, то и крепко заперся он за ледяные переграды. Только «знаткой» русский мореходец знал тайные пути, какими ходили предки, чудь и скифы в таинственные пряные моря.

Девятого июня 1594 года экспедиция Вильяма Баренца, снаряженная голландскими купцами на трех кораблях, «открыла остров Медвежий, так названный по случаю расстрелянного из мушкетов с корабельной палубы белого медведя (ошкуя). По этому поводу было «принято на грудь» изрядно шотландского виски и рому, пока разглядывали тушу громадного зверя. Как пишет Ломоносов, «28 июня пустился на Новую Землю и между 4 и 5 июля в самую полночь нашел себя от берегу Новой Земли около шести миль… И, увидев множество льду, а особливо поля ледяные (по нашему называются стамухи), коих конца не видно. Пошел к южному концу Новой Земли… Близ Вайгача нашел он поставленные кресты и муку, в камнях зарытую; признаки промышленников российских…».

Только в третьем походе Баренц открыл острова, далеко протянувшиеся от Матёры в море, изрезанные заливами, годными для становищ; ни лесу на них не было, ни травы в низинах, но лишь каменные «вараки» (всхолмья) да горы, покрытые льдами и снегом.

17 июля Баренц увидел Новую Землю и, до сентября идя вдоль берега неведомого острова, вдруг нашел себя намертво затертым во льдах разбойным ветром. Когда у брига затрещали борта и внизу появились течи, когда несяки полезли на палубу, затрещали и накренились мачты, спешно спустили на льды боты и стали выгружать провиант, оружие, одежду, анкерки с виски и ромом и потащились на берег, вынужденные жить в непривычном месте, совсем не готовые к зимовке, это было плавание, так непохожее на путешествия по южным морям, среди земель, покрытых тропическими лесами, со множеством непуганой птицы и зверя, незнакомых с человеком. По всем представлениям голландских матросов, они угодили в ад, как оказалось потом, когда погрузились в долгую беспросветную ночь.

Первого сентября попали на берег, сыскали речку с пресной водою, натаскали с заплесков плавнику для постройки избы. Лес, приплывший с Мезени, Онеги и Печоры, был основательно потрепан морями, по которым кружили топляки и бревна, пока-то попали на западную сторону Матки, был лес, конечно, изрядно обглодан, измочален волнами и худо годился для стройки, но кое-как избу огоревали, замшили пазье, обложили по низу мхом и каменьем, обшили подтоварником, досками из каюты и казенки, парусами. Вытащили на берег все, что сохранилось от разбитого судна, потом повалил долгий снег и избу основательно занесло. Но печку не сложили, собрали поварню из каменьев посреди больших хоромин, напоминающих казарму. Это был первый опыт зимовки в Скифском Ледяном океане, который русские обживали к тому времени уже добрых тысячу лет, а может, и куда более. Печуру из каменьев начали топить углем, который вынесли с корабля. Но не было трубы. Не было пятника в стене для выхода дыма, жалея тепло, не распахивали настежь двери. И от каменного угля угорали настолько, что едва не померли, чуть живы остались.

Это состояние мне знакомо, когда, прижаливая тепло, рано закрывали заслонку, худо помешав в печи, и от крохотной головнюшки хозяева угорали и частенько умирали: так погиб мой родич и едва не захалел до смерти мой брат, особенно часто случалась эта драма в банях «по-черному». Истопка, когда дым шел прямиком, через избу, доставляла массу неудобств, приходилось иль сидеть внагинку, или проползать по жилью на коленях, и представляю, как мучился экипаж Баренца, пока-то привыкли к такому трудному быту. У всех лица в саже, глаза покраснели, слезятся, в голове чумная боль…

Стали матросы голодать, но на острове оказалось великое множество оленей и песцов, настреляли зверя, освежевали, мясо пустили в еду, шкуры, меха и кожи – на одежду и обувь. Нужда всему научит, тем более если человек с руками, привыкший к дальним походам, в которых и случаются всякие драмы и трагедии даже и в теплых морях, среди пальм и кипарисов, по рекам, кишащих рыбою… Но голландцы знали «нужу», но не привыкли к стуже… трудно представить, какие страдания испытывали голландцы от непривычных холодов, когда ложишься спать в повальной темени и просыпаешься во студеной мгле: но неизвестно, проникла ли к ним в казарму Старуха-Цинга и скольких она забрала с собою на тот свет или обошла стороною. Но мое детство, как мне помнится, прошло в подобных испытаниях, нам знакомых с зыбки. Русской печки в комнатушке не было, а в углу стояла голландка, которой сложно было натопить каморку сырым ивняком, который мы с матерью волочили на чунках из-под угорья. Комнатка крохотная, потому я спал на студеном полу, закутавшись наглухо в шабаленки, а углы трещат от мороза, на улице темень глухая, в черном окне звезды с кулак, лежишь себе, притерпевшись, вроде бы так и нужно, вроде бы по-другому и не бывает во вдовьем углу: на суровом севере все так бедуют. И ничего вроде бы страшного, и нужда не кажется такой нестерпимой, ибо все так голодуют. Утром только боязно вставать, сразу ноги сунешь в валенки, чтобы пробежать на двор по ледяному полу…

Иль вот еще картина: мать стирает белье после бани, потом тащим с нею корзину на прорубь полоскать; мать стоит на коленях, подсунув дерюжку. Полощет, и простыни тут же смерзаются в огромные картоны, потом мать развешивает смерзшееся белье на морозе на веревки, а утром заносит мороженое к нам в боковушку: простыни гремят, как железные листы, потиху оттаивают, наполняют комнатушку запахом свежести, мороза, бодрого веселья, и как-то сразу тухнут в моем детском чувстве ощущения тягости и неизбывной нужды… Но мы-то другой жизни не знали, многие поколения русских скифов вырастали в бесконечные зимы, которым, казалось, не будет конца, и даже первые просверки солнца и негаснущие дни уже казались благодатью и неким никогда прежде не испытанным блаженством, хотя эти перемены погоды повторялись, – за зимою весна, а там уже поджидаешь лето…

Примерно такие же чувства, наверное, испытывали зимовщики Баренца, когда занимались стиркой, чтобы полностью не завшиветь и не «забукосеть». Рубашки, только что вынутые из кипятка, тут же деревенели, прежде чем успевали мужики их выжать. Но матросов хоть спасало вино и водка, взятые в плавание с большим запасом. С таким же чувством ждали весны, но она затягивалась, не давала о себе знать. Баловали с осени белые медведи, озоровали возле становья, не давали спокойной жизни, нельзя было выйти из казармы без ружья. Но голландцы еще не знавали, что для поморов «белый хозяин» – это обыденка, соль и перец для остроты кушанья, а когда увидели, сколь вольно, почти шутя мужики обходятся с ошкуями, стали сочинять, что эти русские не боятся смерти, если с одним ножом ходят на медведя…

В зиму ошкуи завалились в сон, но им на смену пришли к избе множество песцов и поедали все, что находили у моряков и что плохо, без присмотра, лежит. У моряков ловушек на песца не было, кулемок они не видали, потому били из ружья, чем и пробавлялись до весны. В середку зимы, в декабре, вдруг открылось море и стало светло от полуденной зари. Навалились дожди, потом заиграли сполохи, море в берегах покрылось салом, с запада накатили громовые трески, словно разъялось небо, обещая страшный камнепад, как при конце света, из моря поднялись диковинные льды, как терема иль княжеские дворцы, и поплыли к берегу. 15 апреля море везде открылось, а у заплесков появились стоячие, изломанные, сверкающие при закате красные льдины наподобие старинных германских соборов. Под сильным полуденным ветром море совсем очистилось. С великим трудом с моря притянули шлюпку и стали готовить к отплытию. Баренц оставил в становье описание несчастливого своего путешествия с назиданием всем плавающим, кому достанется повторить их нелегкую судьбу, чтобы они не преминули описать свои приключения для урока будущим путешественникам…

Баренц от многих пережитых потрясений тяжело заболел (наверное, цингою) и, не доходя до Голландии, умер, «к великой печали для всех». Вильяму Баренцу казалось, что он совершил величайшее открытие, которое и было занесено впоследствии в тысячи газет и журналов, в архивные и летописные источники, потому что протестанты и католики, исповедуя золото как главный смысл жизни, все, что свободно лежит, где не полощется на ветру чужое знамя, старались скоренько прибрать к рукам, объявить своим приобретением, чтобы последующие торговые люди шли в новые земли, как в свой дом. Но совсем иное понятие было у русских: мореходцы шли в океан за хлебом насущным, и их долгое время не волновало, кто придет к ним для промысла (только не балуйте), ибо в понимании русского крестьянина земля была Божьим уделом, а значит, общая, и лишь когда Запад навалился на океан и стал хищно подбирать все, что плохо лежит, разорять вековечные промыслы и оставлять русского мужика без куска хлеба, вот тогда поморы, не видя ниоткуда помощи, взмолились государю, чтобы он защитил от иностранных насильников. А дело шло к тому, что русского промышленника немецкие, датские и голландские флотилии взялись гнать с исторических кормных мест, объясняя поморам, что они в Ледяном океане случайные лишние люди и им здесь не место. Поморы решили защищаться, и вот тут, когда распря могла разрешиться только оружием, и вмешалась Московия и повелела гнать чужебесов подальше за Грумант и не пускать их на русский порог.

Когда экспедиция Баренца возвращалась домой, то по дороге им встречалось много промышленников, и когда голландцев затирало льдами, то, видя поморов, они на шлюпке плыли за помощью, спрашивали, как доплыть до места, и покупали у мужиков съестные припасы. На северной оконечности Новой Земли, которую с великими трудностями достиг Баренц и тут скончался от цинги, иностранцы видели старинные промысловые избы, обетные кресты, амбары и вешала для неводов и сетей для ловли белухи. Эта огромная земля, якобы «открытая» Вильямом Баренцем, была древним угодьем русских поморов и называлась ими Матка, Мать-кормилица, духовная Мати, так в причетах крестьяне называли русскую землю: «Мать сыра земля, она всех породила и в свой черед всех к себе заберет». А компас, по которому узнавали мореходцы концы света, называли «Маточка».

Ломоносов, когда набирал кормщиков из Мезени в экспедицию адмирала Чичагова, сообщал, особенно подчеркивая свойства русского помора и его значение в освоении Арктики: «…Нет сомнения, что из давних лет купечество далече простиралось близ берегов Ледовитого океана в северных сибирских пределах… Как свидетельствуют Стурлевером писанные мореплавания из Норвегии в Двину-реку, также найденные древние готические серебряные деньги при реке Пинеге в Кеврольском уезде, примеченные в знатном отдалении от моря на берегах старинные морские кочи, повествование новгородского летописателя, что древние славяне по рекам Выми и Печоре до великой Оби промышлять дыньков (соболей)…

Из сих трудных к норд-осту морских походов и поисков явствует, что россияне далече в оный край на промысел ходили уже действительно близ двухсот лет…»

Но Ломоносов не мог знать, что неожиданные находки гидрографической экспедицией на берегу Таймыра в 1945 году, оставленные древними груманланами, шедшими на восток для меновой торговли, красноречиво подсказывали, что поморцы шли на коче в первом десятилетии XVII века, тогда же появился на реке Лене мезенский мореходец, знаменитый Пянда…

Михайло Ломоносов был и внешне настоящий груманланин: «дородний», богатырского сложения, русоволосый, с голубыми глазами, мужественный и дерзкий, волевой и любопытный помор, так вспоминали об академике очевидцы. Вышел он из деревни Денисовки из-под Холмогор, рано запохаживал с отцом Василием Дорофеевичем, а в шестнадцать лет уже стал кормщиком и на своем коче, набрав артель покрутчиков, плавал вдоль всех двенадцати берегов Белого (Студеного) моря от Колы до Печоры и, имея зоркий взгляд, всегда бодрый ум и отважную душу, освоился с характером путей, состоянием льдов, со множеством заливов, губ и загубий, мелей и отмелков, каменистых корг и корожков, скрытых под верхним слоем приливной воды, скрытые несяки и ужасные торосы. Грозящие бедою, бакланы (одиночные камни) и поливухи, береговые приметы, видные кормщику издалека, знал ветра и заветерья, как приноравливаться к ним, запомнил состояние воды и цвет неба, грозящий перемененьем погоды, ближние становья, куда лучше спрятаться в случае штормовой погоды, коварные сувои, где можно сгибнуть, требующие расторопности, ветры-полуночники, грозящие стужею. Если бы Ломоносов, трезвомыслящий деревенский мужик, не сбежал бы по молодости из суземков в Москву за знаниями, то стал бы, наверное, мореходцем, знаменитым во всех уголках Беломорья; но и съехав в столицу, занявшись наукою, поэзией, мозаичным искусством, стеклянным производством, государственной политикой, отстаивая ежечасно русскую правду и величие русского народа под градом гнусных насмешек и оскорблений, – так вот, занятый сотнею дел, он никогда не забывал Поморье, высоко чтил «груманланов», принимая их за особую отрасль русского человека, выделанного до высшего качества Ледяным океаном. Может, порою, приустав, изморившись суетой столичной жизни и множеством мелких дел, он невольно вспоминал родное море, просторы океана и ту ослепительно сияющую волю, которую однажды покинул, соблазнившись учеными книгами.

Ломоносов вспоминает, как ему приснился погибший батюшка, (хотя и не был извещен, о гибели его на острове вместе с артелью). Ломоносов – тонкий религиозный человек с мистической напряженной душою. Таким был и гений Александр Пушкин, однажды воскликнувший, пораженный гением помора: «Ломоносов – наше все!» Значит, великий поэт и философ Александр Сергеевич Пушкин почитал себя отраслью (веткой) могучего национального древа (М.В. Ломоносова – холмогорского мужика, груманлана). И в этом тоже таится глубокая мистика национального оклика, через возвышенное признание. Близкие по русскому духу, по негасимой любви к отечеству и русскому народу, они «покрестовались» особенной клятвою, как самые родные люди, более близкие, чем кровники, они «покрестовались в духе», словно обменялись православными крестами.

И вот Михайла вспоминает, как «на возвратном своем пути морем в отечество единожды приснилось ему, что видит выброшенного по разбитии корабля отца своего на необитаемый остров в Ледяном море, к которому в молодости своей бывал некогда с ним принесен бурею. Сия мечта впечатлилась в его мыслях. Когда он прибыл в Петербург, первое его пожелание было наведаться от архангелогородцев и холмогоров об отце своем. Нашел там родного своего брата и услышал от него, что отец их того же года на первом вскрытии вод, по обыкновению своему, отправился в море на рыбный промысел, что минуло тому уже четыре месяца, и ни он, никто другой из его артели не воротились. Сказанный сон и братневы слова наполнили его крайним беспокойством. Принял намерение проситься в отпуск, ехать искать отца на тот самый остров, который видел во сне, чтобы похоронить отца с достоинством, если подлинно найдет тело его.

Но обстоятельства не позволили ему ехать, и он послал брата своего, дав ему на дорогу денег в Холмогоры к тамошней артели рыбаков, прося, чтобы при первом выезде на промысел привернули к острову, коего положение и вид берегов точно и подробно он описал. Люди сии не отреклись исполнить просьбы и в ту же осень нашли подлинное тело Василия Ломоносова точно на том пустом острове и погребли его, возложили на могилу большой камень. Наступившей зимой был Ломоносов во всем оном извещен. Внутренняя скорбь его временем умерилась.

Даже нынешние некоторые историки, косящие на Запад, во всем потаковщики Европе, то и дело с каким-то нескрываемым чувством презрения, но боящиеся охулки от властей, заговаривают, что Ломоносов был неуживчивый, вздорный человек, задирался по самым пустякам, к истории как науке был сторонним лицом, судил о ней поверхностно, нахватавшись верхов с чужих страниц, похваляясь своей ученостью, и его мысли не стоят и капли веры; был, дескать, шумный несговорчивый ябеда, чуть что не по его уму, сразу слал письма по властям… А что случилось на самом деле? Да, Ломоносов недолюбливал «лутеров» и протестантов за их поклончивость «золотой кукле», «ереси жидовствующих», что в XVII веке перекинулась в Европу и устроилась в ростовщиках и меняльных конторах, скапливая тайную казну; и так случилось в последующих веках, что ни одна война, революция иль дворцовый переворот не обходились без заемных еврейских денег. Нынче они, уже не скрывая притязаний на власть, открыто управляют миром и из гонимых превратились в гонителей по царствам, шерстя дворы управителей и творя в них шабаш…

А вся перессорица пошла от немцев, что, призванные еще царем Петром, привольно и сыто устроились по казенным ведомствах, захватили академию и давай с ненавистной душою переписывать историю Руси. Миллер, человек явно неглупый, но завистливый интриган, и затеял с Шумахером и Таубергом склоку, чтобы вытеснить единственного русского ученого из академии; в своей диссертации, предназначенной Елисавете Петровне, Миллер утверждал, что русский народ пошел от «чухни», это чухонцы подарили крохотному племени название «русские», когда они пришли к Ледовитому океану, и здесь уже сидели ненцы, лопь, манси, ханты; явились на чужое место и давай коренные народы вытеснять с древних угодий. И Ломоносов как истинный помор, прямодушный, совестливый, искренний помор, глубоко почитающий Бога и верховную власть, на которой и зиждется государство, усмотрел в сочинении Миллера коварную умышленность, унижающую русское племя, которое, по мысли Михаила Васильевича, пришло из Русской равнины в давние леты вслед за скифами и чудью, племенами храбрыми, одержавшими блестящие победы даже над Александром Македонским и его отцом Филиппом, а значит, русский народ подобен скифам, столь же мужественный и непобедимый, чем и стоит гордиться, а не похулять и чернить. А варяги – это славянское племя, и язык у них славянский и князь Рюрик был славянин, чего не хочет Миллер, этот немец-слепец, отвергающий все¸ что не по его уму.

Скверное утверждение Миллера, что русскому народу дала название «чухня», возмутило Ломоносова до сердечного расстройства, и он, не стерпев кощунственной неправды, пошел с открытым забралом на немца, чувствующего себя хозяином в чужом дому. Выступление Миллера было послано «наверх», для разрешения академического спора, и оттуда пришел ответ, дескать, государыне Елисавете Петровне не показывать, а немедленно, не оглашая и не показывая никому, навсегда спрятать богохульную «диссертацию» в секретной комнате за печатью…

В сердцевине академической распри возникла не какая-то кухонная перебранка за очередь у поварни, но о месте русского народа в истории; откуда взялся он и какое имеет право владеть огромными землями.

Но с XVIII века этот глум выскользнул из секретной комнаты в народ, и черновики Миллера гуляют по миру, утвердились при дворах как последняя истина, которую уже не поколебать: дескать, русский – крохотный никчемный жалкий ленивый народишко, начавшийся от «чухни», и власть-то им принесли варяги и долго правили, а имя свое русские получили от шведов, которые одержали над Русью множество блистательных побед, а каждая пядь земли издревле принадлежала «коренным» народам, чухонцам («чухне») вепсам, лопарям, уграм, финнам, хантам и манси, а русские явились и захватили чужие пространства мечом, коварством и наглостью….

Ломоносов был во многом прав, когда утверждал, что русскую историю писали злоумышленные завистливые люди, сочиняя по своим бумагам, своим торговым кодексам (хватай все, что плохо лежит), летописям, амбарным книгам и затейливым придумкам бродячего народа, а тогда, в XVII веке, их по Северу России шаталось превеликое множество: старались пролезть на заманчивую землю хотя бы в игольное ушко, и этими умышленными затеями они выгрызли углы и обложки из Книги Русского Бытия в несколько тысяч лет, с неискоренимым желанием навеки закопать в Потьму уникальный русский народ. Да и наши спиногрызики, лишенные православной русской души, немало приложили к тому усилий, прикрываясь мнимой ученостью своею. Вот и пришла пора заново писать национальную биографию, вглядываясь не в немые черепа и черепки, траченные землеройками и насыльщиками вечной тьмы, а в саму природу, в вечное Божье слово, в народную память, в исторические воспоминания, мифологию, сказания и песни, в географические карты и в древние письмена, не отказываясь от страниц прежних деяний, не насылая на прежние веры охулки и проклятий, не сожигая каждый звук, доносящийся от хрупких свидетельств, как поступали до сих пор, предавая злой критике каждое свидетельство из глубины веков. Хватит чернить помазом с дегтем зачатки прежних времен, подпинывая ногами к пропасти подземного вертепа. А подобным чувством были заражены даже многие русские ученые мужи, словно бы дьявол хватал их за руки и сулил прибытки. И самое удивительное, что особенно старались наши русские люди, призывая в соработники чужебесных гробокопателей, которые отвергают все старинное, что не вяжется с западным умыслом

Вот были Татищев, Ломоносов, которые совсем по другим путям выстраивали национальное бытие; но над ними глумились, над ними смеялись, чинили всякие препоны, создавая невыносимую жизнь в науке, так что Ломоносову хотелось бежать из Академии, полагали, что химику и поэту негоже встраиваться в историю мелким умом своим, сочинять политическую науку по небылицам, сказкам и байкам, мифам, историческим сплетням и преданиям, перекраивая слова на свой лад, отыскивая в этих перевертышах какой- то особый смысл, лезть в чужие, неведомо кем состряпанные древние карты и наискивать в них странствия былых русских кочевников. Дескать, история Ломоносова далека от истинной науки, она лишена культуры изысканий, логики, сопоставлений и единственно верных, неоспоримых свидетельств, занесенных европейскими мореходцами в путевые справочники, лоции, донесения, архивные документы королевских домов Британии, Швеции и Голландии. В протестантских и лютеранских библиотеках изобрели финноугорскую теорию заселения России и, слюнявя замусленную карту русских просторов, тычутся по северным землям, сочиняют новые названия рек, озер, пустошей и болотцев, привязывая каждый клочок чужой земли к своей родове. Там, где веками о край Ледяного океана жили сарматы, скифы, чудь и русские, вдруг заселились, выткались из небытия селькупы, ненцы, ханты, манси, нганасаны, хотя пришли на севера с Саянского нагорья, вытесненные алтайскими скифами, лишь в начале второго тысячелетия…

Ломоносова крепко задевала историческая неправда, когда унижались русские… Зная четыре языка, он подробно изучил свидетельства о происхождении скифского племени, их чудную героическую историю, возникновение и исчезновение с карты мира во времена строительства могущественной империи. Скифы разошлись по всем путям Европы и Азии от Уральского хребта до Сварожского моря, от Русской равнины до Гипербореи, от Ледяного океана до Алтая, и везде вроде бы имели успех, но вдруг пропали как бы в одночасье (по историческим меркам), скрылись с глаз долой.

И вот в горах Алтая совсем недавно британские археологи обнаружили захоронения «легендарных скифских однососцовых амазонок», посвятивших свое бытие странной идее вечной схватки с ордами горной страны от казахских степей до Амура. Вдруг сказка, над которой опрометчиво издевательски смеялись ученые Европы, воплотилась в быль, как и гомеровское сказание о Трое, которую раскопал археолог Шлиман. Героическая частица истории из мифа и красивой сказки покрылась льняными одеждами истины, и это случилось благодаря не только черепкам и черепам, затаившихся в земле, а гениальному прочтению высокой поэзии греческого пиита. Шлиман поверил, что древняя поэма – правда: но самое любопытное – открыв золото Трои, мы, русские поморы из Мезени, вдруг вернули часть своего полузабытого национального детства, ибо артефакты Шлимана повторяют в точности старинные свидетельства культуры древних поморов и неоспоримо связали скифов и русских поморов-гиперборейцев в один народ: разве это не чудо?

Вот в эту-то затаенную полноводную реку необычайно интересных свидетельств минувшего и придется окунуться будущим этнографам, заново осмысляя русскую историю.

Ломоносов писал: «Имя “Скиф” по старому греческому произношению со словом “чудь” весьма согласныя, не происходит от греческого и, без сомнения, от славян взято… Славяне и чудь по нашим, сарматы и скифы по внешним писателям были древние обитатели в России. Единородство славян с сарматами, чуди со скифами для многих ясных доказательств неоспоримы…»

Противники Ломоносова грубо язвили, что холмогорский мужик, пролезший в академики, – гордоус и честолюбец, большой любитель славы… Ну что тут сказать… Даже Ломоносову ласкало слух и грело душу, когда говорили искренние теплые слова, достойные его гениального ума. Ведь, несмотря на поморскую закваску, он был живой человек и блюл себя как опытный кормщик-груманланин, не терпящий в океане никаких возражений от артели, ибо дал обязательство Господу вернуть покрученников в родные домы. Ломоносов беспокоился за всю державу, за весь русский народ, чтобы он жил успешно, чтобы в этом походе под покровом Богородицы не споткнулся в пути, не погрузился в океан беспамятства…

Великих истин в мире мало, может, всего пять: Бог, мать сыра земля, любовь, жизнь, смерть… А все остальное подвластно нашему любопытству и сомнению. И вот, когда сквозь сутемки лет вглядываешься в прошлое и вдруг спотыкаешься умом, слухом и взглядом о какое-то слово иль имя, название наволочка, иль речушки, иль морской луды, – вдруг разбереживает память до самых скрытых закоулков, и невольно охватывает тебя неожиданный щенячий пронзительный восторг. Будто в младени вернулся, на родной косогор. Словно бы с добрым знакомцем, коего тысячу лет не видал, нечаянно столкнулся на рассохе дороги, попадая совсем в другую сторону, сразу огромный белый свет вдруг обмаливается до городской коммуналки: перебросился вроде бы парой незначащих слов и побрел себе дальше, но расстаешься уже с чувством, что не сирота, не брошенка и есть для тебя прикров. И пусть разминулись тут же, и век больше не видать земляка, но мысль, что ты не один на белом свете, благодатно укладывается на душу. Пара вроде бы необязательных слов, которая вывязывается в уловистую сеть. Глубинной национальной истории. Ячея за ячеей.

Братцы мои, ну что дельного можно увидеть у Белого моря середка зимы, от чего бы внезапно обрадела душа, если бездельно, грустно выглядывать в проталинку замуравленного накипью оконца, когда обложной зыбистый снег аж скрадывает подоконник, и хорошо, если развиднеется на воле на воробьиный поскок, а то висит нескончаемо пред очию какая-то сизая волосатая мгла, похожая на погребальную паволоку, опущенную с небес. Только крякнет ино в бревенчатых углах от мороза, да надсадно так, будто раненый зверь, заскрежещет ледяной торос о край берега, подпираемый подводной стамухою.

Той же сказительнице, одноглазой старой деве Марфе Крюковой, живущей в одиночестве в огромной старой избе, продуваемой насквозь ветрами, надо было иметь какой-то особый скрой души, могучий дух и гибкий незамоховевший ум, чтобы проникать сквозь пространство времен и в дальнем далеке, взвихренном вселенскими молоньями, разглядывать далеко ушедший обоз с русской родовою, и не только различать их смутные обличья, но и одевать их плотью, бытом и побытом, участвовать в бранях, оплакивать погибших, садиться с дружиною за один гостевой стол напротив великого князя Волота Имировича (Владимира Красное Солнышко) и, участвуя в гоститве, выпевать их героические подвиги, лишь напоследок опомниваясь и смущенно примолвливая: «И я там был, и мед там пил, по усам текло да в рот не попало». Да оттого, что мысленно, как бы через прозрачное стекло, разглядела все в подробностях, чтобы тут же и завесить то зазеркалье темной ширинкою до подходящего случая. Вот пела Марфа Крюкова старину о Волохе Всеславьевиче, иль старшем богатыре Святогоре, умершем в полуночном краю на Севере, так она и исполина этого видела воочию, ну как нас с тобою, словно бы стояла возле того каменного гроб в последние часы, когда святорусский великан-волот повалился в домовину, надвинул, будто шутейно, на себя крышицу и велел младшему товарищу своему Илье Муромцу ударить по гробу мечом. И куда угодил кладенец, там вырастала железная полоса. И запечатал добрый молодец богатыря Святогора в домовинке, и тут испустил великан дух. Пусть и случайно, по дурости, но ведь закрестил Илья Муромец не только великого предка своего, но вместе с ним и все старинное предание, и древний обычай, и могучих небесных богов, от коих и пошло на земле великое русское племя. Наверное, Святогор был последний великан-Волот, родившийся от Бога – небесного Вола на Светлых горах (Урале), сменили его богатыри помельче силой и натурою, но с новыми ухватками, с православным норовом.

Любопытно, что Илейку Муромца, охранителя Киевской Руси родом из села Карачарова (Кара-чары, черные колдовские глаза), поставили на ноги калики перехожие (русские волхвы, предсказатели, учители), и прежде чем отправиться к киевскому князю на службу, он держит путь к Северным горам, к реке Каре, где обитали слепой кузнец Колыван и сын его великан Святогор, и здесь богатыри похристосовались, стали крестовыми братьями, и наипервейший богатырь Святогор передал силу от духа своего названому брателке Илейке. Отсюда же родом баба Латыгорка, Златоволоска, кою Святогор взял в жены себе, изменившая мужу своему с наезжим карачаровским молодцем. И Муромец, едва успев похристосоваться, совершил два гнуснейших поступка; слюбодейничал с женою брата своего и заточил его навечно в каменную скудельницу… С гибелью старой возвышенной Руси пришла на смену Русь с изменчивым коварным норовом, склонная к предательству ближнего своего.

Где-то здесь находится Алатырь-камень, алтарь – священное место для всего человечества, где оно начиналось, таинственный центр мира. Если признать, что мифологические герои земного происхождения и действовали в истории русского народа, значит, в досюльные времена, кои не понять нашим куцым воображением, еще до протоариев жили в Помории и на Ямале люди из рода великанов, поклонялись они Солнцебогу Коло (отсюда и Кольский полуостров, остров Колгуев, река Кола, остров Кий – сакральное место, где патриарх Никон поставит монастырь, речки Кия, Кулой, Койда и Ковда), а после великаны вымерли, источились, сгинули, как динозавры, мамонты и саблезубые тигры, не выдержав земных потрясений. Знать, и легендарный Кий, основатель Киева, сошел с Белого моря, с Летнего иль Терского берега, а может, и от острова Алатырь, где лежала таинственная страна незаходящего солнца, земля света – Гиперборея. (Как напоминание о великанах-волотах – деревня Волотовица и Волотовицкий ручей, что в вологодских краях.) Мифология и поныне понимается несведующими «научными» людьми как сказки, блажной вымысел баюнков и калик перехожих, пустые приговорки деревенских бобылок и старух-шепчушек.

Это сама история русского народа во всей толще времен сочинялась из уст в уста тыщи лет, где часто мистически, иносказательно, в сказовой манере, бухтинах и скоморошинах прорастало не только предание, но и само движение России по путям истории. Причудливо, в поэтических покровах, в самых неожиданных образах и портретах смешались боги досюльные, события, характеры, человеческие трагедии, кочевание русского племени по мировым полям, присматриваясь, выбирая место для дома. Как пахарь смекает себе будущую житницу, чтобы надежно заселиться с семьею, такой уголок, чтобы укорениться, оплодиться в нем, так и всякий народ долго блуждает по украйнам мира, чтобы зацепиться в нем и оборониться от чужого норова, завистливого глаза…

Топонимы, гидронимы, омонимы замещались, вымещались, накладывались друг на друга, когда племена каким-то свойством, устав воевать, вдруг приходили к общности, к мысли жить «совсельно», в одном духе: и если эти чувства не казались дикими, отступала гордыня и приходила в помощь беззатейная любовь, – вот те-то народы, связавшись вервью непроторженной, и сохранились в Книге Времен, решая неясную Божью задачу.

О вселенских людях и индоарийских богах напоминает и река Пур («Пуруша» – женская ипостась), впадающая в реку Кару, Пур-наволок, где нынче стоит Архангельск, речка Пурьема, остров Пурлуда…

Трудно представить, что именно в здешних краях у Молочного моря и за Камнем-Уралом (согласно преданиям, стояла благословенная райская обитель Беловодье (мечта русского христианина); здесь люди никогда не знали горя и несчастий, и жил человек так долго, сколько желала душа его; что именно это мрелое море, призакрытое клубами морозного дыма, называлось прежде Молочным морем. А под Полярной звездою высилась алмазная гора Меру, по которой души умерших взбирались в Ирий (небесный рай) для жизни вечной-бесконечной.

Никому не хотелось попасть в круги ада, в нижние миры бабы Пуруши, откуда уже не было выхода под Божий свет, и потому православные не только старались не грешить, соблюдать Христовы заповеди, но и хранили остриженные волосы и ногти, заворачивали их в тряпицу, чтобы по смерти было ловчее взбираться по алмазной, сияющей горе Меру в обетованные райские виноградья.

Мне всегда думалось, что у Ледяного океана задолго до нас жили люди, может, и за десять тысяч лет (тогда на Груманте росли пальмы) – белокурые голубоглазые дородние (дюжие) богатыри-походники, похожие на наших досюльных предков, отважные, любознательные (вроде Михайлы Ломоносова), предприимчивые и хваткие, ибо другой народ не смог бы укорениться под полюсом. И странным казалось, как многие не видят очевидного, что доносят северные предания (былины, старины, сказания, русские сказки). Ведь земля не терпит пустоты…

Ермак прорубил дорогу в Западную Сибирь, даже не подозревая, сколько всякого народу там издревле живет, сколько источилось на веках и сколько новых прибрели с отрогов Саян. И русский царь Иван Васильевич не слыхивал о тамошних племенах у себя наверху, лишь когда поднимался к старцам, что проживали в верхних покоях одряхлевшие калики перехожие, доживающие свой век на даровых кормах, да бабки-шепчушки и олонецкие колдовки сказывали побасенки о странных насельниках чудных земель, чья жизнь превратилась в легенды-побывальщины.

Дескать, «от устья реки Иртыша до крепости Грустины два месяца пути (пеши, лошадьми, на собаках – о том не говорится). Отсюда до озера Китай по реке Оби более трех месяцев пути. От озера Китай приходят в большом числе черные люди, непонятно говорящие, и приносят с собою всякого товару, а также жемчуг и драгоценные камни; их покупают народы грустинцы и серпоновцы, получившие название от крепости Серпонова, лежащей в Лукоморье на горах за Обью, живущие в Лукоморье люди якобы 27 ноября умирают, а весною 27 апреля оживают снова (наподобие лягушек и медведей). Грустинцы и серпоновцы ведут с ними торговлю до 27 ноября, когда лукоморцам пора умирать. Они складывают товары в специально отведенные места. Грустинцы и серпоновцы оставляют свои товары на обмен, а их товары уносят. Если лукоморцы, очнувшись весной, увидят, что обмен случился слишком неправедный, то требуют свой товар назад. Если грустинцы не возвращают, начинаются споры и распри.

Ниже по реке Оби живут каламы, переселившиеся из Обновки и Погозы. Ниже до «Золотой Старухи», где Обь впадает в океан, текут реки Сосьва, Березова, Дадаим, текущие с гор «Камень Большого Пояса». Золотая Баба («Золотая Старуха») – идол, стоящий при устье Оби в области Обдорска. На дальнем берегу «баснословят», что «Золотая Старуха» – статуя, которая рожает сына, и будто бы за ним в утробе уже виден новый ребенок – ее внук. Старуха издает непрерывный тонкий звук, наверное, от сильного ветра.

Из Лукоморских гор вытекает река Коссин, в устье стоит крепость Коссин, ею владеет князь Венца и сыновья. От истоков до крепости два месяца пути. Там же начинается река Кассима. Она впадает в реку Тахнин, за которою живут люди-чудовища, наподобие зверей. Все тело обросло шерстью, другие имеют собачью голову, иные лишены щек и вместо головы имеют грудь. В реке Тахнине водится рыба с головой, глазами, носом и ртом, руками, ногами – совершенно человечьего вида – представляет собою прекрасную пищу.

От озера Китай получил название великий хан китайский. Вблизи находится царство Тюмень.

У реки Печоры есть город-крепость Папин. Жители его говорят на незнакомом языке и называются папинами. За рекою встают горы, лишенные даже травы, и называются Поясом Мира. Эти горы в древности назывались Рифейскими, или Гиперборейскими. Они постоянно покрыты льдом и снегами, пройти через них нелегко, и потому область Энгренеланд совершенно неизвестна. Великий князь московский Василий Иванович (отец Грозного) посылал туда через Пермию и Печору для покорения тамошних народов князя Симеона Федоровича Курбского с войском в пять тысяч воев и князя Петра Ушатого. После Курбский рассказывал, что потратил семнадцать дней на восхождение и не мог покорить вершину. Эта гора простирается к океану».

Восточнее Печоры, по преданиям, о край Ледовитого океана обитало малорослое племя «сиртя», напоминающее детей, белокурые и голубоглазые, жившие в буграх-землянках. Но когда выходили в море за зверем, то с проезжим народом общались неохотно, знаками, а обменявшись товаром, возвращались обратно в землянки.

По рекам Мегре, Золотице, Мезени на огромных просторах от Урала до моря Сварожского жила чудь – скифы белоглазые, сероглазые, голубоглазые, тоже занимались литейным ремеслом, жили в буграх и «ушли» под землю, вовсе пропали: куда, никому неведомо. Чудь – это племя южных скифов – самоназвание русского племени, когда-то слившегося с воинственным мировым народом, но позднее отколовшееся от него, когда русские, поскитавшись по миру, принялись строить свою особую судьбу. Если взглянуть на старинную карту мира, то можно увидеть огромную «русскую равнину» от Урала до Дуная. Севернее от Белого моря до Ростова Великого лежит земля Скифия; еще выше, под Полярной звездою, Скифский океан, уходящий в таинственный Восток. А Северное море, омывающее Грумант, называлось Скифским морем. Скифы пришли к Ледяному океану за три тысячи лет до Рождества Христова, и Северная Арктида стала их новой родиной. Говорят ученые, что чудь «ушла» в землю, а куда делись воинственные скифы? Поднялись по Оби на Алтай, подались на Саяны, в сторону Тибета, стали воевать Китай, искать себе места средь желтых народов? Наука на эти вопросы ответа не дает. Часть голубоглазого племени скифов осталась у океана, сроднилась с близкими по крови и по духу правоверия с русскими сарматами-славянами, влила в жилы кожемяк энергию мужества, а в душу добавила чувства отечества, чтобы прикипели к новой земле доброрадным сердцем… Хватит бродяжить по миру – сказало себе русское племя и, проводив скифов в новый поход встречь солнцу, навсегда прильнуло к Ледяному океану. А вместе с братьями-скифами ушла на Восток и таинственная чудь, чтобы там искать золото, медь и серебро…

Ученые, потешаясь над народной простотою и доверчивостью, частенько и сами подвержены байкам, нелепостям, побасенкам, небылицам, и не только принимают глупости на веру, но и сами сочиняют всякие подлости, и свое ложное чувство засылают в «человейник», только чтобы поддержать мнение верхов иль того господина, кто в силу обстоятельств и власти затеял и вбросил гадкий умысел. Стоит вспомнить судьбу царя Иоанна Грозного, чтобы представить всю глубину духовного ничтожества «умышленников», кто затеивал травлю царя, и четыреста лет с той поры чужебесы с прежним рвением раздувают тлеющие головни ненависти, только чтобы не затухали они… С усердием старался в XIX веке ошельмовать великого царя историк-масон Карамзин, посеял зерна зла, а в следующие столетия сторонники писателя засевали распаханную почву гадкими небылицами…

Ведь кто-то же вбросил в русскую историю странную нелепость, что чудь ушла в землю; ученые ее подхватили от мелкого ума своего, и в каждом очередном академическом труде эта басня повторяется без тени сомнения.

Подобным же образом трезвонят невнятицу о племени «сиртя» («сихиртя»), дескать, этот народ, населявший берега Ледяного океана от Колы до Чукотки, тоже однажды ночью ушел в землю… Так рассказывают самодины…

Когда ненцы спустились с Саян, гонимые алтайскими скифами, к середине второго тысячелетия н. э. они достигли Ледяного океана. Они никогда не видали такой огромной воды, по которой плавали ледяные горы, и попятились назад, ибо из береговых песчаных и болотистых круч вдруг повылезал навстречу невиданный малорослый народ, заросший светлыми волосами, иные были в густой бороде по пояс, глаза горели голубым огнем. Одетые в меха люди грозно вскричали и, как по команде, исчезли в земле. Самодины испугались, словно бы бог Нума наслал на них враждебных духов-тадебциев, и отступили за реку Березов, за которой виднелись горы в снежных шапках, напоминающие Саянское нагорье. Встреченным у океана старожильцам ненцы дали имя «сиртя» («сихиртя» – бледнолицые) и стали сочинять о них легенды. Пущенные в народ побасенки о людях, ушедших под землю, жили до 1929 года, когда на Ямал приехал археолог Валерий Чернецов и обнаружил стоянки древних первожителей Арктиды. (В науке этот народ значится как «Усть-полуйская культура IV века до н. э.) Сиртя обитали от Колы до Ямало-Гданьского полуострова по берегам морей и речушек. Но впоследствии их поселения отыскали и на Чукотке.

Но ненецкая легенда, которой легко поддались ученые, монахи и летописцы, вроде бы перестала существовать, но по-прежнему гуляет по новым книгам, повторяя неумираемые побасенки… Легенды легко создаются, но трудно отмирают. По воспоминаниям ненцев, белокурые сиртя носили богатые одежды из голубых песцов, украшенные золотыми и серебряными подвесками, височными кольцами, серьгами и золотыми медалями. Это были рудокопы и плавильщики меди, бронзы, серебра и золота. Чернецов нашел их мастерские и кузницы, мелкую пластику (скульптуры звериного стиля), духов тайного мистического мира, их древних богов и животный мир, в котором обитал народ сиртя. Он, дитя Ледяного океана, живший на его берегах более пятисот лет (а может, и много дольше, если даже нынешние ненцы помнят предания о сиртя). Эти чародеи и волшебники, по мнению ненцев, умели ворожить, кудесить, колдовать и волховать – предсказывать судьбу. Их плавильные работы из бронзы и серебра служили для сиртя и особым тайным языком, и скрытым знаковым тотемным письмом: подобным образом общались и другие мировые народы, достигшие высокой ступени развития (берестяные свитки новгородцев были частью долгой работы по устройству письменной культуры). Скульптура сиртя отличалась от изделий чуди – скифов, близко повторяющих мастеров древней Скифии. В работах сиртя, в львах, псах и грифах, куда больше звериной страсти, напоминающей, от кого пошел человек.

Сиртя, как и чудь голубоглазая, были мистики с поэтической натурой, замкнувшиеся от прочего мира, который жил непонятной, чуждой для них утробной жизнью, на столетия опережая в духовном развитии своих соседей. Ненцы спустились с Саян, где жили в юртах и занимались охотой и собиранием трав: прибыв к Великому океану, они стали приручать диких оленей, пасти скот по большеземельской и ямальской тундре. Кормных мест не хватало, и самодины стали теснить белокурое голубоглазое племя с родовых земель, обижать малорослый народ. Сиртя пришлось спуститься под землю. Вспыхнула многолетняя вражда. Из-за обиды «дети океана» насылали на самодинов проклятья, от которых оленные люди неожиданно умирали; отсюда и пошло поверие, что сиртя, колдуны и волшебники, рассердившись, могут погубить оговором.

Но если ненец нравился как «настоящий человек», то сиртя дарил ему красивые ножи, перстни, подвески, зеркала, отлитые из серебра.

Жилье у сиртя – полуземлянки, крытые дерном (бугры). В таких буграх на рыбном промысле жили русские промышленники Печоры еще в ХХ веке. Иногда бугры были площадью до ста пятидесяти квадратных метров. На землях Ямала были обнаружены тысячи артефактов. Сенсацией стало древнее святилище на реке Полуй в четырех километрах от Салехарда, а также остатки бронзолитейной мастерской. Археологи откопали литейные формы, модели, много бронзового брака. В жертвеннике на Ангальском мысе нашли под землею бронзовые фигуры животных и людей. Оказывается, северная Сибирь (Ямал, Припечерье и Помезенье) и в давние времена до Рождества Христова не были безлюдной пустыней, но страной высокой (по тем временам) необычной культуры, напоминающей древний Крым, Причерноморье и Египет. Наверное, пропали сиртя из-за войны с самодинами. Уральские ненцы, приучив оленей, гнали стада на свободные пастбища, и возникла незатихающая раздорица из-за земли. Сыртя днем скрывались под землю, в свои бугры, а ночью выходили в океан на промысел. Но и сама жизнь в буграх, в постоянной затхлой сырости, отбирала здоровье, особенно зимами, когда тяжкая ночь длится от половины октября до половины февраля, и в Ледовитом океане и по его берегам в это время и царствует Старуха-Цинга и ее одиннадцать молодых сестер-красавиц.

Ненцы водили оленей, и когда забивали скотину и свежевали, вспарывали брюшину и прямо из полости черпали кружкой горячую кровь и пили возле туши, потом разделывали убоину, нарезали на мелкие волоти и ели сырое мясо. Горячая оленья кровь и сырое мясо были первыми спасителями от скорбута. А сиртя, по их давнему опыту, наверное, брезговали живой кровью и сырым мясом, ели больше рыбу, невольно теряли зубы и вскоре умирали. Да и жили они в землянках, зимою наружу не выходили, из-за вьюг и долгих метелей на побережье боялись, что заметет, да и, наверное, остерегались оленных самоедов, оттого и лишались последнего здоровья, скоро хирели, кожа принимала землистый цвет как верный признак увядания человека и близкой его кончины… Ненцы, приплывшие по Оби с Саян, были воинственны и, найдя на берегах океана малорослых неразговорчивых людей, разодетых в богатые одежды, задумали, наверное, завладеть сокровищами. Ненцы несколько раз нападали и на Мезень, однажды увезли мальчика из рода Личутиных в Тазовскую губу, где ребенок вырос, женился на ненке и через двадцать лет вернулся на Мезень, в Кузнецовскую слободу, где жили его родители. От него впоследствии и началась линия Личутиных-Тазуев…

Владевшие литейным производством и мастерством рудокопов, сыскивая медь, олово, золото и серебро по берегам Печоры, Мезени, Цильмы, на океанических землях вплоть до Чукотки, сиртя и чудь создавали какую-то иную жизнь, неподвластную нашему воображению. Они особенно не горбатились над хлебом насущным, не корпели над улучшением жилья, его «комфорте», пользовались самым малым, чтобы обеспечить житье-бытье, но, судя по бронзовой скульптуре, по изваянным природным божествам, кому поклонялись, посвящали свою короткую земную жизнь, – то на самом-то деле сиртя и чудь и были творцами Бога-отца, его соратниками, носителями духа, поэтами живой природы и далеко опережали в своем развитии тех, кто приплыли с Саян и Алтая. Это были чужие для них люди, едущие на запятках человеческой истории, с ними неинтересно было общаться, да и оказались те пришельцы сердитыми, завистливыми, не щадящими чужую жизнь, покушающимися на старинные заповеди… Рудокопы сиртя по берегам реки Цильмы добыли несколько милллионов пудов чистой меди, но специалисты так и не узнали точно, куда уплыли печорское олово и цилемская медь.

Оказалось, что жизнь древних шла иными путями, которые нынче мы не можем понять, а значит, и повторить из-за своего пустого эгоистического самолюбия. И даже почти догадавшись о судьбе предков, мы не можем повторить их мир, настолько переменились внутренне, духовно, так далеко, оказывается, отстранились друг от друга, зачерствели, и музыка неба, куда зазывает христианская церковь, уже плохо слышна нам…

Остов землянки сиртя сбивали из китовых ребер, пол устилали кожами морских зайцев и шкурами моржей и оленей, посреди землянки горела печура, набранная из камня-«голыша», постоянно теплилась светильня их моржового сала, оттого в бугре от ворвани копился тяжелый запах; да и испарения от олова и бронзового литья изгоняли дух моря и тундры, заманивая двенадцать цинготных девок, дочерей царя Ирода. Наверное, сам воздух, насыщенный парами олова, невольно сокращал жизнь сиртя. Окно и выход пробивали в потолке, потому и возникало ощущение у ямальских ненцев, что сиртя уходили под землю. Подобные жилища были и у чуди, и у многих других оседлых народов мира.

Одежду сиртя шили из шкур выдры, белого медведя, тюленьих и нерпичьих кож, птичьих шкурок и гагачьего пуха.

Ездили сиртя на собаках: лодки сшивали из рыбьих костей и обтягивали оленьей кожей… Каюки легкие, их можно было переносить на плече. На Новой Земле в долгие пути подпрягали собак, и лодки служили вместо саней, и когда на Матке записали легенду о людях с железными зубами и железными носами, обитавших в горах, то ученые сразу предположили, что на Новой Земле, на Ямале и Чукотке жил народ сиртя.

В IX–X веках арабы сообщали о людях сиртя с побережья Ледовитого океана, они занимались морским промыслом. В «Повести временных лет» упоминалось, что Югра занималась обменом с жителями гористого побережья Ледяного океана, уральского хребта Пай-Хой, выходящего носом далеко в Карское море. Жители Югорского полуострова жили в пещерах. Обмен товарами был немой, потому что «югра» не понимала языка пещерных жителей.

Иностранные путешественники XVI века Стефан Барроу, Пьер де Ламантиньер, Ян Тюйге ван Линсхотен сообщали, когда cиртя появились на Севере Сибири. Следы их отмечены в IV–III тысячелетии до нашей эры. Это древнейший народ, только чудом оставшийся в мировой истории. Ненцы же появились с гор Алтая во II тысячелетии нашей эры. Придя в тундру, они частично ассимилировали, частично истребили коренных жителей сиртя. Археолог Валерий Чернецов считал, что самодийцы появились в тундре лишь в Х веке новой эры. Культура кочевников с Саян резко отличается от культуры сиртя. Переселение шло с XI по XVII век. Это подтверждают и сами ненцы.

В 1920 году ненцы рода Вэнонга с севера Ямала рассказали Валерию Чернецову, что их предки пришли на полуостров и живут в этом крае всего шесть – восемь поколений. Об этом говорят и захоронения на родовом кладбище. Они не были первыми поселенцами на побережье. Аборигены Арктики были ассимилированы к XVIII веку. Их самоеды называли «сиртя».

На западном берегу Ямала археологи обнаружили землянки, где были захоронения IV века н. э. Позже жилища с внутренним каркасом из рыбьей кости были найдены по всему побережью Скифского океана от Лапландии до Чукотки. Землянки свойственны оседлым, кто ведет свой дом, печется о семье. А самоеды, ханты, манси, нганасаны, энцы, чукчи, монголы и еще десятки уже забытых народов кочевали по лесам, горам или свободным пастбищам, и все их нажитое хозяйство и «дом» умещались на телеге, на санях, в походном лузане, на вьючной лошади, осле иль верблюде, на оленьих нартах или собачьих упряжках, везли с собою ровно столько скопленной гобины, что не обременяет походника. О жизни человека рассказывает и его одежда, в каких краях он обитает и какое хозяйство блюдет. Учили же святые отцы: «Да не едим чужой еды и не носим чужой одежды… Каждый народ да ведет свой обычай…»

Одеждой сиртя были глухая малица и совик из звериных шкур с пришитыми рукавицами и шапкой. (Помню, что такой совик из оленьей шкуры в большие морозы надевал мой дед Семен Житов, когда ходил рыбным обозом в Москву и Питер: попажа долгая, три-четыре недели по глухой тайболе, с раскатами на дорогах, с заносами и снежными сувоями, от постоялого двора к ночлегу уже дотянешься впотемни, наощупку. Если обоз с навагой выпадал на крещенские морозы, то поверх совика дед натягивал через голову малицу, тоже выкроенную глухим мешком из оленьей шкуры, только мехом наружу, и еще маличную рубаху из полотна.) Тут уже никакая стужа не пробьет… Господи, эти картины из моего детства, а все будто вчера и случилось… В такой одежде русские груманланы зимовали на Матке…

Самоеды в горах Алтая носили распашную одежду. И только через много лет, когда по опыту пермяков и вятичей привадили оленя к стаду и стали гонять по заснеженным тундрам Ямала вдоль Ледяного океана под полуночными ветрами, проникающими в каждую пазушку, ненцы стали кроить глухой совик, но сохранили на груди декоративный шов как национальную память о родовой одежде и оставленной родине.

А нас на Мезени долго уверяли ученые-«западенцы», что архангельские поморы переняли одежды от самодинов; и только нынче, прочитав о находках археолога Валерия Чернецова в 1929 году, я впервые узнал, что наш охотничий сряд идет от древнего народа Лукоморцев (сиртя), которому уже пять тысяч лет. Это абориген, истинный коренной поселенец на берегах Ледяного океана – родины мирового человечества… Совик из шкуры оленя, сшитый глухим мешком, напоминает ту самую полуземлянку с дырой-входом в потолке, в котором можно уединиться, если утянуть голову и потуже нахлобучить меховой куколь: наступает полное пещерное уединение, одежда превращается в родной дом, в котором можно пересилить любые снежные вьюги и житейские напасти. Совик и малица были замечательными изобретениями лукоморцев…

Ненцы, манси, ханты пришли на Север где-то в начале II тысячелетия, до революции они еще не знали ни грамоты, ни письма. Букварь создал архангельский учитель Синицын в 1939 году. (Псевдоним Пеле-Пунух, крохотная птичка-пулонец, полярный воробей, которых мы ловили силками, а мать из них варила нам суп.) Для малых народов перед войной был открыт в Ленинграде институт Герцена, куда направляли детей манси и ненцев набираться культуры. У них не было имен, а только родовые фамилии: Явтысые, Хантазейские, Вылки, Ледковы и т. д. С нами в соседях в Архангельске жил поэт Василий Ледков.

Когда воинственные ненцы пришли с Алтая в Ямальскую тундру, они жили под началом шаманов и богатых оленных хозяев: не знали суда, законов, права, но подчинялись внешней силе и желаниям натуры, своего естества: «Если есть, то почему нельзя?» Если видят глаза, то почему нельзя взять в руки, съесть, выпить? Потому ненцы, как дети, не зная внутренних запретов, быстро спивались, за шкалик водки могли отдать, что угодно. Когда их привезли в Белушью губу на Новую Землю, чтобы открыть ненецкую факторию и заселить острова, то раз в лето до октябрьского ледяного поля под самую зиму с 1886 года им привозили на судне продовольствие и спирт на целый год до следующего парохода. Начальник экспедиции спрашивал у прибывших на корабль ненцев, дескать, частями станете забирать спирт или сразу? Они хором возбужденно кричали: «Сразу!» И тут же, не покидая палубы, приканчивали годовой запас, и только тогда, очнувшись, с больной головою возвращались на свой стан, готовые наутро за стакан разведенного спирта обменять бочку новоземельского гольца.

…Малорослый голубоглазый народ по берегу Океана грустинцы, жившие по Иртышу, звали лукоморцами. Жители Гипербореи прерывали меновую торговлю на полгода, пока длилась полярная ночь. Грустинцам, обитателям Алтая, была неведома полярная ночь, им казалось, что лукоморцы, словно медведи, спят в своих норах до весны, не просыпаясь. В это время лукоморцы при тусклом свете жирничка лили в горшках бронзу и ковали мелкую пластику (скульптуру), чтобы в мае свой труд обменять на хлеб.

Название «сиртя» появилось не ранее XV века, потому на Руси и не знали коренного народа за таким именем: а царские власти, прижаливая безграмотных самоядей, поокрестили их и объявили коренным православным народом, позволили хозяевать на чужой земле, а самодины-ямальцы под настойчивым давлением финнов стали всю географию иначить под себя, чтобы убедить европы, что они, ненцы, и есть истинные коренные хозяева Большеземельской тундры, явились к Ледяному океану тысячи лет назад, когда якобы никого не было на пустующих берегах. Хотя в это время уже жили многие племена, стояли десятки городов, острогов и выселков… истинных аборигенов, в том числе и русских поморов, пришедших вслед за скифами с русской равнины, о чем и указуют летописи.

Интересен список народов, еще в XIV веке проживавших на просторах Руси, на ее реках и озерах. Их этнонимы связаны с названиями многочисленных водных пространств, около которых славяне селились, обожествляя их, награждая самыми образными метафорами, символами, поэтическими именами; русские, имея мистическую душу, облагораживая все, к чему прикасается взгляд, полагали, что в реках и озерах живет Мать-Богиня, хранящая спасительные для человека качества, ибо без воды невозможно плодиться, все сущее на свете засыхает без влаги, перестает чувствовать, превращается в трупище окаянное. Вода для русского племени издревле несла в себе и религиозные, духовные свойства, как и ржаной каравай.

В «Степенной книге», первой русской летописи, приводятся названия племен, живущих возле Перми: двиняне, устюжане, вилежане, вычегжане, пинежане, южане, серьяне, генгане, ветчане, лопь, корела, югра, печора, вогуличи, самоядь, пертасы, пермь великая, гамаль, чюсовая…

«Гангане обитали вокруг Онежского озера, на берегах шести озер Гангозера и трех озер Ангозера, позже их стали звать габияне». «Степенная книга» была написана в конце XIV века митрополитом Киприаном. Ею пользовался Михайло Ломоносов, когда создавал великий свой труд «Происхождение русского народа». После смерти академика книга была спрятана в «секретные комнаты» и не переиздавалась почти триста лет…

Скорее всего, большинство арийских племен долго оставались на Русской равнине, никуда не сдвигаясь: от них-то и пошли древние русские скифы, отправившись к берегам Ледяного океана за 500 лет до Р. Х. вслед за отступающими льдами.

Но не странно ли, в «Степенную книгу» митрополита Киприяна попала самоядь, только что пришедшая с Алтая, но нет скифов, русичей, новгородцев, ростовцев, чуди голубоглазой, русских поморов-груманлан с двенадцати берегов Белого моря. Есть пинежане, но нет золотичан, кулоян, мегрян, канинцев, мезенцев, лукоморцев. Хотя Мезень – земля знаменитых мореходцев, занимала самые обширные, богатые угодья, сравнимые с половиной Европы, с которых и кормилась Великая Русь. Как-то у отца Киприана случилось странное косоглазие, когда маленький пришлый народ самодинов вдруг поднялся над всеми племенами, но выпали в никуда главные жители огромного дома Великого океана…

Север исстари был сокровищницей Руси, ее бездонной кладовою, теми сказочными сусеками, у которых не увидеть дна, того Божьего бесценного подарка, что выпал лишь русским скифам; и вот транжирим достояние, пускаем в «лом, хлам и дым», убыточим порою по-свински, насколько позволяет подлая натура, и никак не можем взять в толк, что у каждого амбара есть дно, которое не терпит пустоты и ждет отплаты… Ведь на каждый подарок живет отдарок. «Долг платежом красен», – говорится в народе, и бессовестным людям стоит об этом подумать, пока для лихоимцев и проходимцев не прогремел час расплаты…. Я думаю, что поморы к Матке приглядывались не одно столетие, прежде чем вступили на Новую Землю ногою. Всякого зверя в океане было в изобилии, и он тянулся самоволкою к Зимнему Берегу, на Канин и Моржовец, на Кеды, на Колгуев, на Вайгач и Шараповы Кошки; охотники доплыли до Ямала, посмотрели влево и за Вайгачом разглядели новый неведомый мир и назвали те острова Маткой, матерью мира, земным раем, который сотни веков назад был заодно с Матерой; здесь проросли, встали на ноги десятки племен и отправились в кочевье по миру, отыскивать свой новый дом. Кто назвал цветущие острова Маткой, матицей, плодящей Матушкой – нам того уже не знать. Но это был поэт, живший среди мамонтов, единорогов, саблезубых тигров, грифонов и гончих собак величиною с лошадь. А может быть, эта земля получила название «Матка», когда еще не была островом, но частью Матёры?

Известно теперь, что от Колы до Таймыра и далее до Чукотки, по Печоре, Оби, по Сосьве, Каре, Пуру, на полуострове Ямал, на Новой Земле, Колгуеве и Вайгаче обитал народ сиртя – северное колено скифской чуди, что занимались литейным промыслом, наверное, имели свои города, и в каждом сидел князь-правитель; в соседях, наверное, жили легендарные великаны-волоты, герои русского былинного эпоса. Быть может, придет время, и они тоже, как лукоморцы, из сказок и легенд перекочуют в древнюю русскую историю. Былинный Святогор, у которого в гостях побывал Илья Муромец, и был тем последним русским Волотом-великаном с берегов Ледяного океана, которого замуровал в каменную скудельницу муромский богатырь… Потому северные сказания и называются былинами-старинами, ибо все, что в них выпето устами сказителя, взято из самой жизни, и нет в них праздных измышлений, сказки и побрехоньки.

Когда Симеон Курбский и Петр Ушатый воевали у новгородцев Пермь, то взяли много городов, слободок и печищ, и новые народы Урала и Сибири поклонились русскому царю, но не сохранились в летописях. Вот стоял на Печоре город Папин, жили в нем «папины» и говорили на своем языке. Сколько на Руси деревень, столько и речевых оттенков; из этого разнообразия слов-метафор и сложился русский красочный многообразный просторечный язык. Если в словаре Даля 200 тысяч слов, значит, без них невозможно было существовать, ибо это неиссекновенный мир русской души, без которого человек тускнеет, как мерзлая навага, выброшенная рыбаком на лед.

Распространилась средь ученых мысль, что русский походник двигался на восток, влекомый азартом охотника, когда поблизости кончались пушной зверь и рыба, он шел все дальше, встречь солнцу. Да, в XVII веке много сдвинулось поморов в поисках новых промыслов, манила в дорогу охотничья удача, как ожог восторженному сердцу, но многие же, несмотря на недород и бесхлебицу, не оставляли родного печища, не задергивали ширинками окна своих нищих изобок, не заколачивали дверь, а, уповая на Бога, изворачивались из кулька в рогозку, все же не покидали деревенскую околицу, замежек своего польца, не закрывали прощально ворота своего починка… Оставаясь как бы сторожами родового мира, пусть и голодного, убогого, ибо зная родовой памятью, где бы ни слонялся, в каких бы путях ни пропадал родной человек, его всевечная душа выправит к тому месту, где резана пуповина… Надо поджидать родимого, сгадывать пути-распутья. Вот-вот явится дорогой, переступит порог.

В основном на восток шли бедные бессемейные крепкие мезенцы, свободные, беззаботные «гулящие люди» – казачата, не имеющие своей землицы, мирских забот; они кормились от случайного заработка, иль крутились на Новую Землю, на Грумант, иль, вступая на государеву службу и, ломая многоверстную неторную дорогу в Сибири, полагались на удачу, Божью милость и доброе жалованье. Порою сильным и хватким поморцам, владеющим топоришком, выпадала удача: их набирали в боевые отряды, иных и в целовальники, собирать с кочевых народов ясак; но, ссылаясь на безденежье, воевода порою зажимал жалованье: мезенские и пинежские поморцы годами не получали выплат: кормились из походных, военных денег, когда вступали в отряд на поиски новых земель и данников. Другие, кто не пригождались в дружины, волочили кочмары, шняки и раньшины с грузами по сибирским рекам, нанимаясь в покрут к тем же торговцам хлебом и железным товаром, или плотничали на верфях, строили кочи, лодьи и карбасы, рубили избы, остроги, слободы, церкви, уходили в суземки добывать собольков (дынек) в царскую казну. Сибирь требовала много рук.

Но новые земли прибирались к рукам с оглядкою, с прицелом на будущее, чтобы не угодить впросак, ибо со дна каждой морской версты, из-за камня-баклыша, чуть притопленного морской водою, из-под гранитной корожки и песчаного отмёлка, от береговой кручи сторожит походника окаянный вражина: чуть расслабился, зазевался, отвлекся на минуту, провожая взглядом морского зайца, иль приотпустил «сопец» (руль) – тут и пропал, родимый, пой Лазаря в останний раз… Пусть и поморская лоция у тебя под локтем, и не первый раз плаваешь в знакомых водах, и каждая луда и залудье, мель и отмелок с юных лет знакомы тебе. Но будь всегда, корщик, в твердом уме и доброй памяти… Да и разбойный ветер с океана не шибко мирволит, держит поморца в железной узде… Чуть зазевался, и потащило на дно…

Грозный, зная удалую поморскую душу, призывал лихих мужиков сыскивать под руку Москвы новых земель и брать с неведомых народов ясак по пяти соболей с человека. Но не обижать сибирские племена, не будоражить их силою, не сбивать с родового места, но обходиться с ними милостиво, а коли понудит нужда и станут кочевые народцы делать набеги, чтобы оборониться, заградиться от них, ставить по берегам рек острожки, таможенные зимовья.

Петр I, вернувшись из Европы, решил загнать народ в кабалу. Он был мстителен по природе, суров и жесток: не мог простить русским стрелецкого восстания, разинского бунта и религиозных волнений, хлынувших из Поморья. Петр был чрезвычайно гневен со всеми, кто покушался на его власть. Обаятельный образ великого русского императора Петра I царедворцы пытаются изваять уже четыреста лет, но напрасный труд, ибо из прорех чужого камзола, напяленного на тщедушные плечи владыки, истекает чужой дух протестанта, презиравшего Россию.

Петр отказал крестьянам заселять Сибири, повелел всем, кто съехал ранее на новые земли, сысканные для Москвы, немедленно вернуться обратно в свои деревни. А ведь путь-то неблизкий за многие тысячи верст от Енисея и Лены до родного Поморья. Когда-то двинулись с родной земли от голода и недорода по зову Грозного, но за десятки лет житьишко на Мезени осиротилось, похилилось или вовсе пропало, поля заросли чищерою, и возвращаться на пустое место – это как бы ползти на жальник, обдирая коленки в кровь. Народ стал слать в Петербург слезницы, просил польготить, оставить «бедных несчастных сирот» в новом месте, ибо нет возможностей осилить обратную дорогу через всю Русь, да и в мезенских деревнях, на родине, все обнищились и неоткуда ждать помощи… Но власти к русскому мужику были неумолимы, наваливалась безжалостная кабала. Русский вольный человек со времени царя Петра становился рабом.

Да и каких милостей можно было ждать от императора-деспота, который своей рукою рубил стрелецкие головы: отдал на расправу своего сына Алексея Петровича за одну лишь верность истинной православной вере. Трудно представить жуткую картину, когда подначальные царя топили его сына Алексея в Неве, а император ждал от них известия об исполнении казни. Невольно рисуется какой-то демонический образ человека, поставленного на изничтожение русского духа и поморской натуры…

Именно при царе Петре половина земель по реке Мезени была изъята у Окладниковой слободы и отдана удорам. А ненцы, приплывшие к Ледяному океану лишь в начале II тысячелетия, вдруг были признаны коренным народом, будто бы они и осваивали Ледяной океан. Но ненцы (самодины) по своей судьбе были лишены знаний морских просторов, занимались оленями, гоняли стада на выпас по всей длинной береговой кромке Ледовитого океана, силою отняв эти земли у лукоморцев (сиртя), истинных аборигенов, живших от Колы до Чукотки… Ненцы и не пытались ходить в голомень, открытый океан, но прозябали в работниках у тех же пустозерцев и мезенцев. Семьи ненцев перевозили на Колгуев, Вайгач, на Матку вместе с оленьими стадами, губернские власти пытались в конце XIX века колонизовать острова, строили для ненцев фактории… Если древний коренной народ сиртя (сихиртя) столетиями занимался бронзовым литьем мелкой пластики и скульптуры, копал медь и олово по Цильме, Печоре, на Матке, Канине и Вайгаче, плавал на зверобойку по Скифскому океану, то у ненцев не было даже топоришка, чтобы срубить коч или карбас. Русские поморы не нанимали ненцев, не знавших морских путей, в покрут на Грумант и Матку. Но зверной промысел на Колгуеве и Вайгаче в основном держался на самоедах…

Согласно жалованной грамоте царя Бориса Годунова, пинежанам и мезенцам, промышлявшим на Тазу, и на Пуре, и на Енисее и ведущим там торговлю с самоедами, разрешалось возить с собою «русские товары незаповедные, да съестные всякие запасы: а по свою нужу имати им с собою по топору человеку, или по два, да ножей по два или по три ножи человеку, да по саадаку, да по рогатине человеку для того, что они там для своих промыслов живут года по два и по три и им без того быти нельзя, а больше того им с собою оружья и топоров, и ножей не брати и того им (самоедам) ничего не продавати; а заповедных им товаров, пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копий, и рогатин, и никакого иного оружия на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити…» (Н.А. Окладников, «Российские колумбы»).

Остров Колгуев («Кол-центр» мироздания, под Полярной звездою) поморы называли меж собою – «Гусиная Земля» своими богатствами напоминала о минувшем рае, который каким-то чудом уцелел; Колгуев лежал на пути мезенских мореходов к Оби, Енисею, и миновать его было невозможно. Паслись на острове дикие олени, по льдам переходившие с материка от волков на кормные спокойные места, на белый мох-ягель, песцы, лисицы, в ближних водах водились белый медведь (ошкуй), морж, белуха, тюлень, нерпа, морской заяц, в местных реках ловилась изобильная дорогая рыба – голец, семга, нельма, муксун, сиг, по веснам слетались на историческую плодильню, в родовое гнездо, тучи птицы, от гусиного, лебяжьего и чаячьего крика гудел и стонал воздух, словно бы остров собирался в новый неведомый путь…

По богатству здешней земли ее можно было бы воистину почитать как центр райского мира… Где-то здесь и проживали в старопрежние времена народ ганга, оставивший на карте Севера обильную память и ушедший перед оледенением в поисках нового дома. Поморы навряд ли глубоко погружались в мистическую историю родины, в быт соседних племен, если те не нарушали русский мир; ведь своя-то суровая жизнь, отнимавшая столько сил, за многие столетия погрузилась в нети, никем не занесенная в бумажные свитки и летописи; так есть ли время заниматься историей людей, попущенных в соседи по воле Господа. Были, суетились возле, а после сошли на нет. Если о ближнем, родном человечке мы едва помним, пока маячит над могилою православный крест; но религиозная душа порою требует глубины быванья на земле-матери, особенных, сказочных примет, чтобы ими укрепить чудесные слухи о бывшем рае где-то совсем рядом. А скудные вести о нем, конечно, доносились до Мезени самым невероятным образом. Вот и былинный эпос укоренился в тундряных краях вдоль Белого моря, где так мало изящества и красоты… Отчего именно на берегах Печоры, Мезени, Пинеги и Кулоя завелись династии певцов-сказителей и расцвела на греческий лад поморская поэзия? Кто вдруг потребовал, вытянул ее, вроде бы никогда не бывшую, из пучины исторических событий? Сколько столетий она высвобождалась из немоты, чтобы через полтора века, померкнув, снова вернуться в темень? Молчат о том сухояловые косточки разрытых могильников, ничего нового не откроют и летописи. И вообще, очень мал круг истинных собеседников древней истории Руси, да и нашлось вдруг столько добровольных гробокопателей, желающих как можно глубже зарыть в небытие русский путь славянского племени, что верховодил когда-то в большей части Европы и Азии.

Зависимость от Скифского Ледяного океана невольно выкраивала поморскую натуру особым образом, отличным от приземленного характера русского племени, осевшего на палестинах Причерноморья.

Гуси прилетали из Африки в конце июня и отбывали на зиму в середине сентября. Столь тяжкий путь и такое скоротечное быванье, но плоть зовет, родина стонет в каждой жилке; плодильня ноет по будущим детишкам, вот и вопит гусыня, призывая к любви гуменника, чтобы пощипал на зашейке перо, помял спину и помог выстроить гнездо и вывести потомство.

Мезенцы и пустозера приплывали на Колгуев за промыслом артелями по десять человек во время линьки. Обметывали птицу сетями и били гуменников хворостягой-дубиной из черемухи. Гусынь не трогали, оставляли на гнезде. За месяц артелью забивали до 2500 птиц. Добычу солили в бочках, вялили, заготовляли впрок. Архангельский географ В.В. Крестинин пишет: «Ежегодно приезжают для птицеловства мезенцы, пустозера и двиняне в трех или четырех карбасах, в каждом по десять человек. На каждом карбасе промышленники вывозят оттуда в город Архангельск и Мезень на продажу гусиный пух, гусиные перья, лебяжьи кожурины и соленых гусей… Гусиного пуху вывозят ежегодно с Колгуева от шестидесяти до семидесяти пудов, перья около двадцати пудов, лебяжьих кожурин до трехсот. Кожурины по большей части отпускаются через Архангельск за море, в чужие страны. Промышленники привозят в город Мезень с Колгуева сотни бочек соленых гусей…»

Забой птицы на Колгуеве ведется уже многие столетия, но, несмотря на такую огромную добычу (как уверяют исследователи промысла), птицы становится не меньше, но больше, потому что забивали только гусей-гуменников.

Богатый остров поморы несколько раз пытались заселить. В 1767 году архангельский купец-староверец Антон Бармин на своих судах завез на остров семьдесят старообрядцев поморского согласия, пытался устроить пустынь и поселил их в губе Гусиной. Прожили они там не более четырех лет. Но навалилась Старуха-Цинга, и в короткое время почти все пустынники умерли, несмотря на обилие птицы и зверя. Оставшиеся в живых вернулись в Архангельск. Мезенский мореход, старовер Павел Откупщиков, рассказывал, что скитские, соблюдая древний православный обычай, постились, не употребляли в пищу ничего мясного, но только рыбу и яйца и от того воздержания скоро погибли. Один из спасшихся, келейник Батурин, после возвращения с Колгуева поселился вместе с матерью в Кротовской пустыни. В то время ему было около шестидесяти лет.

Тот же купец Бармин вывез на Колгуев сорок староверов, пытаясь основать скит. Переселенцы были в старых годах, строгие аскеты, ели только раз в неделю в установленные ими дни. Тридцать шесть келейников вымерли от цинги в тот же год.

Нет точных сведений, когда промышленники впервые зашли на Колгуев, казалось бы, самая благоприятная земля для проживания. Но вот не могли застроиться хотя бы в три-два печища, создать постоянный промысловый стан, как это случилось в начале ХХ столетия на Канине и на Тиманском берегу, когда в короткое время выросли с десяток деревень и выселков, заселенные выходцами с Мезени. Мне думается, что поморцы навещали это угодье в достопамятные времена, как начали плавать на Матку, значит, тому времени не менее тысячи лет, иль куда боле, когда Ледяной океан назывался Скифским… А название «Колгуев» дали старожильцы, которые еще до оледенения успели сойти на реку Суру и сделали первый стан…

Известный исследователь Арктики П. Пахтусов в июле 1826 года посетил Колгуев и сделал описание берегов. В то время на восточной стороне острове в становище Шарок были две промышленные избы, два амбара и восемь промышленников. На западном берегу у речки Кривой моряки видели развалины промышленного становища и возле три креста, на одном была высечена надпись за 1782 год, а возле лежали во мху днище большого коча и множество кокор. Видимо, и тут случилась с походниками морская «оказия».

Вот и ненцы почему-то не особенно жаловали этот ближний остров, на который можно было ходить с Матеры и гонять оленей. Лишь в 1767 году мезенский купец Иван Коткин завез на остров двух самоедов-наемников, чтобы пасти его стадо. Коткин вскоре умер, а дети его не решились вести весьма доходное предприятие. Самоеды били гусей, лебедей, ошкуйных медведей, оленей, доставали кулемками песцов, ловили и солили рыбу, от того промысла кормились сами и были весьма выгодны хозяину.

Географ Николай Окладников (потомок древнего рода Окладниковых) приводит любопытную экономическую выкладку.

«Поздней осенью 1790 года мезенский купец-судовладелец Михаил Куренгин отправил на Колгуев с зимовкой для промыслу на двух карбасах четырех канинских ненцев, “наемников своих”. Кормщиком шел его родной брат Петр Куренгин, а подкормщиком племянник Василий. На промысел взяли походники на пропитание припасу: муки ржаной – 30 пуд, житной – 70 пуд. Молока кадневого 2 бочки, соли – 15 пуд. Все годовое продовольствие, не считая соли, для шести мореходов оценивалось в 86 руб. 33 коп. или по рублю с копейками в месяц. Такая дешевизна достигалась тем, что мореходы “прочими харчевыми припасами довольствовались из промыслу”. Они охотились на дичь и оленей, ловили рыбу, собирали ягоды, тем самым кормили себя, добывая продукт, а товар купцу Куренгину».

Во время зимовки промышленники «одержимы были цинговой болезнью», и от скорбута умер Куренгин. В Мезень мореходы возвратились с Колгуева в августе 1791 года и доставили с промысла: семнадцатипудовых «бочек с салом шелеги (ворвани) – пятнадцать, гусей соленых – две тысячи, ошкуйных кож (белого медведя) – шестнадцать, нерпичьих кож – сто пятьдесят, песцов белых разных сортов – сто, пуху гнездового – двадцать пуд, мочки (подшерсток) – пять пуд, перья – десять пуд, ремней заячьих (морского зайца) – триста двадцать сажен». Полная стоимость добычи составила 948 руб. 50 коп. Автор делает неожиданный вывод об огромных прибытках купца, о произволе, который царил в Поморье в прежние времена, когда несчастный самоед был отдан под власть торговца и «немилосердный» Куренгин, «лежа на горячей печи», получает прибылей в тысячу процентов и достоин лишь осуждения как насильник, отнимающий у несчастного самоеда последние крохи. Но если с такой дешевизною обходятся сборы на промыслы, отчего ненцы натягивают кабальную лямку, а не едут на тот же Колгуев от своего чума? А «харчовые» затраты на промысел – лишь малая часть того, чего не учел Окладников, да и подсчитать сложно, ибо упираются они не только в материальную сторону, но и в само устройство поморского быта. Ведь надо снабдить одеждой, снастями, оленями для разъездов по острову, оружием, дровами, карбасом, перевезти работников с оленями на остров, позаботиться о быте покрутчиков, оставляя их на зиму. Нанимались на промысел лишь беднейшие жители тундры, слабые натурою, крепко придавленные нуждою, кто жил в «заплатенном» чуме, не имел своих оленей, кому ничего хорошего не сулилось в ямальской тундре, и был один путь обездоленному ненцу – или идти на поклон к ижемцу, к пустозеру, русскому хозяину, или пускаться в мир с зобенькой по кусочки.

И надо помнить, что мезенский торговец, нанимая ненцев в работники, должен учитывать самые непредвиденные обстоятельства, которыми богата Арктика. Падет ли разбойный ветер и потопит карбасишко с людьми, и все снаряжение прахом, или скрадет ошкуй и свернет голову, или заберет цинга (что и случилось с Петром Куренгиным). Теперь надо добывать брата с тундры, справлять похороны, ставить поминальный обед, отдавать семье промысловый пай покойного, да может и такое случиться, что не будет купцу никакого прибытка, а надо собирать артель к новому походу на Грумант или Матку, куда затраты, несравнимые с Колгуевым. Если бы промысел обходился такой дешевизною (как сообщает Н. Окладников), то, пожалуй, все бы мезенцы устремились на остров, который совсем рядом, а не соваться в Сибири, к черту на куличики. И не случайно ведь к концу XIX столетия мезенцы перестали ходить на Колгуев, а «передали» старинную вотчину пустозерам.

Чтобы острова признали русскими, надо было их обжить, а в условиях Арктики и долгой полярной ночи, когда свирепствовала Старуха-Цинга с одиннадцатью юными соблазнительницами, это предприятие было очень сложным: даже в одну полярную зиму нередко отдавала Богу душу большая часть поморской артели. Куда меньше забирал к себе на Долгий отдых Скифский океан. Староверческие скиты и русские поселения не заживались на арктических островах. И было решено с 1860 года заселять фактории самоедами. Первый поселок основали на Матке, поставили ненцам новые избы, перевезли с материка оленей и семьи с детьми. Обстоятельства вынуждали торопиться; норвежский, голландский, шведский китобойный флот уже плотно осадили Новую Землю, стали охальничать, наглеть, вытеснять поморов с вековечных промыслов. Тогда купечество Архангельска послало Александру III «слезницу», чтобы царь принял срочные меры, пока русских охотников окончательно не погнали с островов. Царь понял, чем грозит России кампания западных разбойников, и выслал к Матке линкор. В бухте Белушье открыли русскую колонию и привезли на пароходе на постоянное жительство первых ненцев, собак, запас провизии и спирта на год. Оказалось, что самоеды не болеют цингою: они пьют свежую оленью кровь и едят сырое мерзлое мясо. А русская душа этой еды не принимает… Но зато ненцы податливы к туберкулезу и живут много меньше, чем русские мореходы. Позднее выяснилось, что заражались ненцы чахоткой от теплой крови оленей… Так повествуют народные легенды…

Баренц обогнул Колгуев, прошел западным берегом Новой Земли до мыса Желания, потерял корабль, высадился на пустынный берег возле старинных поморских крестов, зазимовал в труднейших условиях и на обратном пути умер в 1600 году, не доходя Шпицбергена, хотя и мечтал в одно плавание достичь полуострова Ямал и пройти Обью как можно выше…

Но будущие иноземные суда споткнулись о Вайгач, который поморы называли «Засов», голландцы – «Мыс идолов», а ненцы – «Хэбидя Я» (Священное место). Ученые сообщают, что Вайгач являлся священным местом самоедов с древнейших времен. Это с какой стороны, через какое зрительное стекло взглянуть на карту, чтобы исказить историю. За тысячи лет до самодинов, пришедших с Саян в ямальскую тундру в начале II тысячелетия, в этих местах плавали «сихиртя», скифы, чудь, русские и другие народы, имена которых выпали из общей памяти, но они намного опережали ненцев в своем культурном развитии – это были люди из эпохи «бронзы», как греки, египтяне, ганги, чудь и скифы, к которым принадлежало и русское племя.

Самодины нашли место для уединенного капища на Вайгаче и переходили на остров с материка по льду, создавая с годами вокруг Вайгача мистический туман, легенды и мифы. Ненцы наставили посреди валунов и серебристых мхов каменных остроголовых идолов, деревянных божков-тадебциев, помазывая во время службы рот идолов кровию, подкладывая на место жертвоприношения оленьего мяса. На мысе Болванский Нос таилось в нагромождениях камней капище самодинскому святому Вэсако (Старику).

Когда мореплаватель Стивен Барроу пристал к Вайгачу в 1554 году, то его корабль встречал мезенский зверобой-промышленник Лошак… Дальше Вайгача Барроу не продвинулся, и ему пришлось из-за сплошных льдов повернуть корабль обратно: но, как сообщает в дневнике известный путешественник, мимо его то и дело проплывали к устью Оби и на Енисей русские поморы на своих крохотных утлых судах…

В середине XVII века Россия усиленно искала серебро и медь – требовала царская казна. Копали руды на Канине, на Цильме, на Печоре, перевалили через Обь на Енисей. Мезенцы Фома Кыркалов и плавильщик Гавриил Иконник приплыли на поиски серебра на Новую Землю и на Вайгач. Нашли только следы серебряных руд; а на Цильме напали на древние разработки меди и старинные плавильни с остатками рудного брака… Выплавили сорок пудов меди и отправили лошадьми в столицу.

Движение на Восток арктическими морями натыкалось на подводные корги, песчаные отмелки, гранитные луды: Ледяной океан ставил засеки, заграды, запруды, всевозможные коварные ловушки, и каждая верста, занесенная в поморскую лоцию, каждый отвилок пути давались поморам с великим трудом и многими жертвами. Только человек, бывавший в тех местах, испытавший все невзгоды, случающиеся на пути, шторма, с риском погибнуть в океане, ледяные поля на многие версты, торосы, внезапное крушение судна от разбойного ветра, непроглядная ночь на четыре месяца, когда и своей протянутой руки не видать, неизвестность и неизведанность грядущей дороги, когда следующее утро может стать последним, голод и бесхлебица, цинга, когда на твоих глазах умирает твой артельщик, и следующим на смертном ложе можешь оказаться ты сам – только такой человек и способен представить муки и испытания, выпадающие на долю северного помора…

В 1594 году голландские моряки видели на Медынском завороте перед Югорским Шаром «множество огромных крестов, один из которых с удивительным искусством был украшен русскими письменами».

Знаменитый полярный художник Александр Борисов писал о Вайгаче: «За триста сажен от священного места самоедов стоял необыкновенно ветхий крест. Поперечные концы его отвалились, их не было даже и на земле, а уныло торчал только один седой от моху столб и уныло насвистывал ветер свою старую песню. Этот крест был поставлен лет двести тому назад. Здесь дерево гниет чрезвычайно медленно… На Новой Земле я видел крест, поставленный Пахтусовым. И он настолько сохранился, что сохранились все надписи, будто он был поставлен всего три-четыре года назад…»

Борисов водил дружбу с ненецкими колонистами из Белушья, где власти поставили художнику дом с просторной светлой верандой, откуда он и рисовал сердитую Матку и самоедов в любую погоду. Вернувшись на Двину, Борисов написал книгу об Арктике и ненцах, с которыми провел много времени не только в походах по островам, но и дома за самоваром…

«…Не подлежит сомнению, что прежде самоеды были обитателями более южных широт Азии. Они как более слабые и менее культурные были теснимы сильными соседями с юга и наконец достигли Ледовитого океана».

«…Свадебных песен не слыхал, – пишет Борисов. – Да и вообще у самоедов песен нет; когда он едет на оленях, он чего-то просто мурлыкает на однообразный мотив, или сидит пьяный и, покачиваясь с боку на бок, мурлыкает о том, что у него есть жена, есть много оленей, есть ружье, что он поедет на зверя, а назад возвратится усталый, озяблый, и жена его встретит, она уже сварила “котел” и приготовила чайник, весной придут русаки и дадут ему водки…

Сказки тоже не говорят ни о любви, ни о поэзии, но всегда о насущном хлебе… И вот напали великаны-тунгусеи, покорили их и держали вместо оленей. Возили на них возы-аргиши, а также кочевали с места на место».

…Канинские ненцы каждую зиму приезжали к нам в Мезень забивать оленей, тут же, во дворах, торговали мясом, заработав денег, спешили в хлебный магазин, набирали водки, тут же, усевшись посреди центрального проспекта, пили из горлышка не закусывая, скоро пьянели, заваливались на нарты и, не боясь свалиться, усаживались враскорячку и посылали хореем оленей за город, в сторону Чупрова, где ждала семья. Нам, ребятишкам, казалось, что чум ненцы не ставили, а спали на нартах в малице и маличной рубахе, уронив безмятежную простоволосую голову, и мороз с поземкою был им не страшен. Нынче-то я полагаю, что, пока ненцы торговали мясом и крепко выпивали, их жены ставили чум, варили свежину и покорно поджидали мужей (Тайбореев, Пырерок, Вылок, Тысыев, Хантазейских), не смея им перечить.

Ненцы в послевоенной заснеженной Мезени были так естественны, что не вызывали у мещан ни капли раздражения: они снабжали олениной прямо на заулке у крыльца, ловко разрубая тушу на полти, доставляя в дом мезенским вдовам свежую «убоину». Тут же черпали самоеды из брюшины горячую терпкую кровь и пили, хмелея от нее пуще спирта. Но нам, мальчишкам, пробовать не давали, да и матери не дозволяли. И никто не спрашивал, откуда мясо, каких мест, прошло ли оно санитарный контроль, почему торгуют без расценки и без весов (на глазок). Оленина шла задешево, денег у людей после войны не было, брали тушу, иль целиком, или на две семьи; весной ненцы будут «яндать» (погонят стадо) к морю, где меньше комарья, а вернутся в соянские боры и к Мезени лишь под Новый год.

Не случайно Вайгач назвали «запором»: он намертво закрывал дорогу на Ямал, на Обь и, чтобы добраться до Карского моря через Югорский Шар, надо было перетерпеть множество всяческих бед, неприятностей и не потерять голову; этот короткий отрезок от Медынского Заворота до Карского моря, уставленный крестами погибших, проверял мезенского мужика на мореходные качества, годен ли он в кормщики, иль так всю жизнь и будет таскаться в покрутчиках, работать на хозяина? Выучил ли пути-перепутья в океане, как свои пять пальцев? Сможет ли ответить в трудные минуты на самые серьезные вопросы арктических морей, иль вдруг запнется и потянет с собою на дно всю артель. Ледяной океан слабины не терпит, сразу бьет в потылицу. Вайгач – приемный экзамен помору на мастерство, и, знать, многие из плывущих неважно выучили урок, оплошали на коварных путях, – об этом и доносят легенды, предания, сказания спасшихся охотников, топонимы, гидронимы и частые могильные холмики, заросшие травою забвения, останки крестов, выглядывающих из серебристых ягельников и желтых маков, и обширный погост между бухтами Покойников и Осьминной. Художник Борисов записал предание: от цинги во время зимовки скончались восемь русских промышленников, и похоронены они на берегу Осьминной бухты.

Участники Вайгачской экспедиции 1933 года возле бухт Покойников, Осьминной и Дыроватой видели десятки русских могил и обрушившихся староверческих крестов с надписями славянской вязью. К Вайгачу чаще всего ходили на промысел мезенцы и пустозера, считавшие этот остров своей вотчиной; труднопроходимые воды Печорского моря редко посещали чужие зверобои, несмотря на побасенки о сказочно богатом угодье: ведь сюда издревле любят приплывать моржи, устраивая огромные лежбища. Наверное, страх перед океаном, дурная молва о Вайгаче как о колдовской, дьявольской земле, где скитаются бессмертные духи, пересиливали охотничье упование на богатую добычу.

Но боялись не столько нечистой силы – невидимых хозяев острова, сколько ненцев, плотно завладевших не только Вайгачом, но и Ямальской тундрою, всем берегом до Енисея, где прежде сидели «сихиртя». В XVII веке вспыхнуло вдруг противостояние ненцев с Москвой, когда в устье Оби затеяли строить Мангазейскую таможню, и новый острожек быстро стал перенимать торговое влияние в Сибири, а власть самоедских шаманов, оленных хозяев и мелких князьков стремительно покатилась вниз, выпадая из рук. И тут обнаружилось, что самоеды имеют дерзкий, «варнакский» характер южных кочевников, с ними шутки плохи, когда решают дело не мирное христово слово, но острый нож. Кочевник был уверен, что выпущенная из жил кровь врага мгновенно развязывает все стянутые узлы, – это самый близкий путь к миру, ибо самоедский бог Нума не в правде, а в силе.

Мангазея за какие-то десяток лет вспухла, как на дрожжах, на Обь со всех сторон потек за мехами народ, на кочах повезли из Руси хлеб, соль, домашнюю утварь; шторма постоянно топили морскую посуду, разбивали в труху, купцов выкидывало на берег (если повезло), мука и соль подмокали, тысячи кулей с хлебом шли на дно. Терпящие бедствие поморы часто не знали, как в короткое осеннее время перед вьюгами спасти жизнь свою на пустынном берегу. Надвигалась зима, долгий, в три месяца, мрак. До Мангазеи сотни верст убродистой, неведомой дороги и десятки порожистых студеных рек, а в безлюдных распадках караулят добычу оленные ненцы, отнимают последнее, что осталось, отпускают наг и бос, не имея ни капли сострадания.

Кого в этих смертельных обстоятельствах не охватит смертная тоска, когда нет рядом морского бывальца, опытного ледового кормщика, кто бы повел незнакомой дорогой, ободрил бы погибающих. И тут из глубин тундры, как из кипящего ада, прорастали злые призраки ямальской тундры: словно нечистая сила, подобно хищным вранам, налетали на оленях самоеды, и вместо того, чтобы сжалиться и помочь людям в беде, убивали несчастных, забирали оружие, еду и спирт и так же скоро пропадали в глубинах Ямала. Эти тревожные слухи скоро расходились по берегам океана, и все меньше становилось охочих промышлять на Вайгаче; мезенские походники спешили без остановки плыть на Матку… Голландский географ Николай Витсен в своей книге «Северная и Восточная Татария», изданной в 1692 году, писал: «Московиты выезжают на своих кочах, это суда, на которых они могут выйти в море на китовый и моржовый промыслы. Они бьют их около Вайгача, а когда ветер дует к берегу и берег покрыт льдом, они скрываются в маленьких бухтах, речках и губах в ожидании, когда ветер снова подует с берега, и море очищается от льдин на расстоянии одной-двух миль от берега».

И если мореходы Запада еще доплывали на своих кораблях до Вайгача, то под Ямалом их корабли не пускал в «железные ворота» Оби «старинный, намертво закрытый замок, ключи от которого, казалось, были навечно выброшены в Ледяной океан. В конце XVII века в тех местах плавал мезенский кормщик Родион Иванов. В 1691 году он потерпел крушение в Карском море возле Байдарацкой губы. Вместе с артелью он выкинулся на незнакомый берег, где и зазимовал. Исследуя незнакомые острова, Иванов дал им название «Шараповы Кошки». О своих злоключениях мезенец позднее поведал голландскому географу Николаю Витсену. Осталось тайной, видел ли голландский посол Витсен промышленника Иванова лично или записывал с чужих слов, но когда сочинял книгу о севере России «Северная и Восточная Татария», то нигде, кроме Москвы, не бывал. Тогда Россия кишела лазутчиками и разведчиками, Запад неукротимо тянулся к теплым морям Азии, и только ленивый «кабинетный волк» не сочинял фантастических картин о походах по Скифскому океану. Старания европейцев укорениться близ «шафранных» вод южных океанов не оставались без внимания московского сыска, и чужеземным любителям Арктики ставились строжайшие рогатки. Освоение Сибири давало в московскую казну огромные прибытки (это был главный доход), и делить с кем-то «золотые ручьи» ужасно не хотелось. А в середине XVII века, когда Семен Дежнёв уже открыл легендарный пролив Аниан (Берингов) и сказочный мыс Табин, который нынче носит имя Дежнёва, европейские корабли все еще толклись возле Вайгача и никак не могли протиснуться к Оби, чтобы двинуться дальше на Восток. Родион Иванов рассказывал Витсену, как шел мимо Вайгача в 1690 году на моржовый промысел, а вместе с ним плыли еще два коча и 1 сентября потерпели крушение возле острова Шарапова Кошка. Льдины плавали там толщиной в тридцать саженей, нагромождаясь друг на друга с необыкновенным грохотом и треском, будто наступает конец света.

«Но летом, – вспоминает Иванов свои наблюдения за рискованной таинственной землею, куда мало кто решается ходить за зверем, моржами, – стамухи не громоздятся, образуя горы, не скрипят и не пилят ребрами, а плавают тихо и дают спокойного пути от Вайгача до Шараповых Кошек. При сильном ветре и высоком приливе остров затопляет, и остаются наружу лишь несколько холмов. Не зная верного пути, суда попадают на отмели, их начинает кружить сувоев, и яростные противные течения разбивают рыбацкую посудину, не оставляя и малейшей надежды на спасение. К этому острову, – подсказывает Родион Иванов географу Витсену в мельчайших подробностях, так выгодных голландскому послу, – редко плавают, потому что там обычно большое скопление льдов, потому так долго остров оставался неизвестным».

Так неожиданно из рассказа мезенца Родиона Иванова Витсен обнаружил ключик к «железной двери» великой сибирской реки. Если сухопутьем европейские торговцы, подкупая проводников, уже давно выследили тропы на Обь, к Березову, Тобольску и выше к Иртышу, то дорога морем пока пряталась, не давалась в руки, была за суровым надзором московских стрельцов и казаков. А тут «удача», казалось, сама нырнула в купецкие руки, и путь в «шафранные моря» оказался Божьим подарком. Книга Витсена о «Северной и Восточной Татарии» скоро разошлась по Европе и значительно облегчила слежку за Россией, собрала силы протестантских мореходцев в один финансовый кулак. Хотя навряд ли кто слышал в те годы, что какой-то пинежанин Семейко Дежнёв открыл сказочный пролив Аниан, проход из Ледяного океана в Тихий. Челобитье помора царю об открытых им новых «землицах» залегло в якутской воеводской канцелярии почти на сто лет, пока-то волей случая наткнулся на него петербургский академик Миллер, занимавшийся Сибирью, воинственный, непримиримый противник Михайлы Ломоносова. Немец, слава Богу, не скрыл случайную находку, не уничтожил ее, но явил русскому миру и хотя бы этим добрым поступком решительно «подправил» для мировой науки свое сквалыжное русофобское имя.

Пятнадцать покрутчиков Родиона Иванова с разбитого коча высадились на берег второпях, когда торосы уже вползали на палубу и опрокидывали суденко: коч развалился напополам. Наступала арктическая зима, и разевать рот совсем не годилось. Кули с мукою, пестери с сухарями и солониной, кадушки со ставкой, топленым молоком и морошкой поглотила морская пучина, вставшая на дыбы. Мужики выскочили на льдину без харча, с тем, что оказалось в ту минуту под рукою. Огляделись и, взирая на недалекий берег Ямала, окутанный туманом, недолго погоревали, но, не сокрушаясь духом, принялись сооружать становье из подручного материала, который нашелся на Шарапах. Все походники были опытные, с Мезени и Пинеги, океаном добро выученные ко всяким случайностям. Глину замесили на моржовой и тюленьей густой крови, сбили стены толщиной в восемь футов, настолько прочные, что их не могли зимою взломать белые медведи (ошкуи). Досками с разбитых судов обшили зимовье, сложили из булыжника печь. Кормщик как самый молодой из артели принялся собирать на дрова плавник, закинутый океаном с берегов Ямала и Печоры.

Николай Витсен записал со слов кормщика драму, которая разыгралась на Шараповых Кошках: «Первые восемь дней эти люди ничего, кроме морской ряски, или морской капусты, как называют ее люди там, – не употребляли. Она растет на дне моря, ее вылавливают якорем, едят моченой с мукой, которая оставалась у них. Далее они питались мясом моржей и тюленей, а зимой – медведей и лисиц, которых случалось поймать. Количество моржей и тюленей поймано было ими весьма большое. Будучи сложены вместе, они образовывали кучу в девяносто сажен длиною и шириной, а высотой около шести футов. Ночь на этом пустынном острове длилась около пяти недель, большинство животных было поймано при лунном свете и в сумерках или в утреннее время, когда они поймали белого медведя, они зажарили кусок его мяса, повесили его около жилища, при запахе его подбежали и другие звери. Они убивали только по одному медведю, всегда надеясь на освобождение и достать другую пищу, так как русские считают медведей нечистыми, они их съедали не больше восьми штук и только при сильном голоде: равно как они считают и мясо моржа нечистым. Триста лисиц, пойманные ими капканами, были вкуснее. Они их засаливали, но мех был плохой. Когда было темно, они оставались в жилище. Одно время голод был настолько силен, что они ели кожу с мехов и свои сапоги, вымоченные немного в пресной воде, доставляемой из ям, выкопанных с большим трудом на глубине восьми футов, а зимой – из снега. Они приманивали медведей к жилищам запахом жареного мяса и еще с помощью флага, сделанного из рубах, который реял с крыши лачуги, и потом нападали на них с гарпунами и топорами и убивали их с опасностью для жизни, т. к. это были сильные, злые и очень дикие животные. Чтобы иметь свет, они растрепали несколько своих рубах, корабельные канаты и парус, обмакивали и жгли это в ворвани, получаемой от моржей. Моржовые клыки, полученные ими от убитых моржей, весили сорок пудов, в то время цена одного пуда была пятнадцать рублей. Твердый берег там называют Шараповы Кошки. Еще две или три мели простираются там к северу и к югу от берега, которых я не нанес на карту потому, что они иногда полностью затопляются и потому не могут считаться островами. К этому острову редко плавают, потому что там часто находится скопление льдин, поэтому он так долго оставался неизвестным… Берега моря состоят только из скал, наполовину покрытых водой. При хорошей погоде с этого острова видна Новая Земля. Моржей и тюленей там так много, как нигде. Но так как это место опасно, то его мало посещают, потому что там почти всегда туманно. Кроме того, там очень много мелей. К северу от этого острова, говорит Родион Иванов, мало плавают, потому что тот путь мало известен, а люди боятся тяжелых льдин. Вышеупомянутый моряк со своими товарищами в количестве пятнадцати человек перезимовал там. Все они так заболели цингой, что, кроме четырех, как было сказано, умерли от сидения в домиках и от слишком малого движения. Те, которые больше всех были в движении, выжили. Они первые поставили крест в середине этого острова, на самом высоком месте. Его впоследствии самоеды сожгли… Когда зима пошла к концу, самоеды пришли от твердого берега к этому острову, где они нашли выброшенных на берег московитов. Они украли много моржовых клыков и утащили много мяса моржей, чем сами они питаются. Эти русские побоялись идти на берег за этими самоедами, поэтому они долго ждали, пока один из их земляков вышел на промысел и случайно оказался здесь. Он взял на корабль четырех оставшихся мужчин и освободил их от пребывания в вынужденном плену почти в течение года».

Судя по этой выдержке из книги, Николай Витсен, географ и посол, не сам записывал рассказ мезенского зверобоя Родиона Иванова; но по характеру письма, чисто немецкой угловатости стиля, недалек скверному пониманию русской жизни в Поморье, видно, что сообщили о трагедии из Архангельска, а может, из Немецкой слободы, или из Поморской сальной конторы, узнавшей о гибели одиннадцати промышленников, и решили, наверное, что отдельные подробности помогут европейцам точнее разведать таинственные пути по Скифскому океану на восток. Кормщик Родион Иванов с четырьмя выжившими покрутчиками были спасены и вывезены на родину летом 1691 года.

Вайгач стоит на росстани между Маткой и Обью, и куда бы поморец ни решил податься, в какую бы сторону ни ладил «лыжи», этой развилки не миновать; ненецкий «остров идолов» для русских, как жгучая порошина в самом глазу. Наверное, не случайно самоеды забрали богатый остров под свое святилище; кто-то «знаткой», большого ума человек подсказал самоедам занять на вечные времена важное пограничье, выполняющее роль острожка, и наградил столь богатой мистической мифологией, якобы уходящей в самую глубокую древность. И добычливое поморское угодье, где веками хозяиновали мезенцы и пустозера, соблюдая заповеданный обычай, вдруг превратилось в сакральное место, в ненецкий храм.

Художник Борисов своими удивительными полотнами являл такую необычную торжественную и драматическую красоту Вайгача, близость ее к Богу, и в давние времена, когда климат был совсем другой, Вайгач и Новая Земля были воистину престолом рая, жили слитно, нераздельно, как одно целое с Матерой и Уральским хребтом, а значит, обетованный рай занимал не только нынешний Ледяной океан, но и всю Северо-Восточную Сибирь. Сейчас трудно, почти невозможно представить, настолько мы полонены общественным мнением, обужены поверхностными толками-перетолками, мещанскими вкусами, государственной властью, невежеством писарей, высокомерием и честолюбием ученых, исполняющих роль закона, так что и в голову не придет высунуться со своими мыслями из опасения получить щелчка по потылице от самолюбивого щелкопера, с назиданием: де не лезь, куда не просят.

Но гидронимы и омонимы, мерзлые мамонты и носороги, найденные в енисейской и ленской тайге, подогревают азарта в людях любопытствующих, и невольно возникает мистическое чувство, что тут, где жили наши далекие предки, возле Матки и Алатыря, в Ямальской тундре и на Таймыре, на гигантских райских угодьях, в этой плодильнице народов, возможно, и проходила гигантская сеча, битва Бога с Дьяволом. И этот рогатый, хвостатый Демон из святых писаний был взаправду низвергнут в нижние миры, и, сейчас схоронившись в ледяной скудельнице, ждет своего мстительного часа. Можно предположить, что тут, возле Матки, и лежали райские угодья, уничтоженные в битве Дьявола с Богом… Наши давние предки прослышали чудесным образом о той немыслимой схватке, и гряду островов от Северного полюса до Уральских гор назвали Маткой, Матерью-роженицей русских скифов и еще многих племен, утекших с этих краев при наступлении арктических холодов. Историк Крестинин в записках 1789 года сообщает, что поморов (тридцать четыре мезенских морехода) убили неизвестные воины с железными зубами и носами».

Эту легенду архангельский историк узнал от мезенцев. Якобы их истребили «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эта легенда жила в Беломорье до ХХ века. Ненцы свято верили, что на Матке в глубоких пещерах, где есть теплые озера – свидетельства райских времен, – обитают загадочные воины, которые появляются на поверхности в виде тумана и теней, человеческих призраков. «Шарашуты» и по сей день, как и много веков назад, поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. В древности Ямал и Матку населял неизвестный народ лукоморцев-рудокопов, которому самоеды дали название «сихиртя». Любопытно, что ненцы никогда не обитали на арктических островах, потому что боялись Ледяного океана, из веку жили мыслями и смыслами в уснувших древних мирах былых пещерных людей, поклонялись деревянным остроголовым божкам-тадебциям и Верховному богу Нуме, но каким-то удивительным образом исказили историю двух народов: чуди белоглазой и «сиртя», и не только дали им странные имена, но и спровадили их навсегда жить под землею. И внушили свое толкование неизвестных племен не только всей России, но и Европе.

Сейчас лишь ленивый не знает, что жил на свете народ – «чудь белоглазая», и он, якобы по воле самоедов, в один день погрузился под землю. И этой фантазии до сих пор верит не только доверчивый русский народ, но и плодят в своих писаниях «ученые» ярыжки, сидящие по институтам на жалованье. Да хоть бы усомнились однажды своим дряблым окоченевшим умом и не плодили безумные побасенки, – да как это возможно, чтобы огромный народ, населявший пространства от Урала до Балтики, однажды ушел под землю. Все племена, жившие возле, остались на своих землях: вятичи, пермяки, зыряне, русские, вепсы, лопь, а чудь собрала котомки и сбежала в землю прямо на глазах у ошалевших самоедов и даже прихватила с собою таинственную «сихиртю», которую «грустинцы», торговавшие с ними, звали «лукоморцами». (На Ямале, наверное, и рос легендарный пушкинский дуб со златой цепью, на которой кружил вечный бессонный кот. Невозможно не удивляться, сколько всего знал гениальный поэт.)

Как писал Мамин-Сибиряк, чудь существовала задолго до русской истории, и можно только удивляться высокой металлической культуре племени. Все уральские заводы горные выстроены на местах бывшей чудской работы (выработок), руду искали именно в этих местах.

На Усть-Цильме добыча медной руды проводилась плавильщиками племени чудь и сиртя на площади в десятки квадратных километров, и было выплавлено меди несколько миллионов пудов.

Одно несомненно, что в Арктике в старопрежние времена обитали множество племен, которые по неясным причинам выпали из людской памяти. И нам бы не стоило топтаться на их истлевших костях, а высвободить из забвения и поместить в синодик памяти забытых народов.

Сейчас невозможно установить время, когда русские скифы запоходили на Матку: но это случилось много раньше, чем открылся мезенскому помору Грумант (Большие и Малые Буруны). Сначала снимался промысел с двенадцати берегов Студеного (Белого) моря, затем охотники устремились на ближние острова – Соловки, Моржевец, Колгуев, полуостров Канин. Вайгач никак нельзя было обойти стороною; он высился гранитным запором на пути для всех желающих открыть «железные ворота» к легендарному мысу Табин возле пролива Аниан.

На Вайгач и Матку в конце XVII века часто плавал мезенский кормщик Алексей Иванович Откупщиков по прозвищу Пыха. Как отмечал географ Крестинин, Пыха был один из самых отважных и опытных промышленников: «Его не пугали ни ледяные поля на десятки верст, ни стамухи высотою в сорок сажен, ни каменистые корги, ни песчаные отмелки, ни супротивные ветра-полуночники, ни злобные самодины, упорно стерегущие на Вайгаче свои капища, ни Старуха-Цинга со своими сестрами. Пыха был истинным хозяином в доме родимой Матушки (Матки) и, изрядно пожив на белом свете, скончался в родовой избе, в Кузнецовой слободе на берегу Мезени».

Как пишет исследователь Поморья Н.А. Окладников: «В 20—30-х годах XVIII века для рыбных, звериных и песцовых промыслов на остров Вайгач, в Югорский Шар и Карское море на судах архангельских и пинежских купцов плавали кормщиками мезенцы из Окладниковой слободы Давид Рогачев, Никифор Иньков, Андрей Шняров, Калина Васильев, Дмитрий Откупщиков, Михаил Язжин, Илья Коткин, Иван Мелехов и др. И если положить на каждый коч от десяти до двадцати охотников, значит, ежегодно только от мезенской стороны промышляли на Вайгаче не меньше тысячи зверобоев.

«Кормщик Аким Старостин родом из Кушереки Онежской округи плавал на Матку более 39 раз. В 1708 году ходил на судне «Св. Андрей Стратилат» на Грумант. В 1803 году ходил на Новую Землю в поисках судна, отправленного на промысел в 1801 году Беломорской компанией и не вернувшегося. У одного из становищ на западном берегу Матки это судно было найдено, но из пятнадцати человек экипажа все умерли. По словам очевидца, в избе они увидели мертвых промышленников. Некоторые лежали на нарах, на полу и на печи. Один сидел возле окна, опершись о стену, перед ним стоял небольшой горшок с мучной кашей, на подоконнике, в ложке и на коленях лежали несколько зубов его, выпавших от цинги. Аким Старостин умер на Матке в 1823 году».

«В 1772 году на Груманте в районе острова Чарльз Фореланд зимовало пятнадцать русских промышленников, десять из них скончались от цинги».

«Личутин Михаил неоднократно плавал на промысел на Новую Землю, где погиб в 1790 году. Назван остров в районе Архангельской губы. Остров Михайлы Личутина».

«Около 1175 года купец Никифор Зыков отправил на Матку судно с одиннадцатью промышленниками. Все они погибли в зимовку в Черной Губе, в следующем году опустевшее судно привели в Архангельск мезенские промышленники».

«Лоцман Антипа Тимофеев в 1694 году вел в Соловки яхту императора Петра I. На обратном пути их настиг шторм. Антипе удалось ввести судно в Унскую губу. Спасенный император собственноручно поставил оветный крест, который позднее был перенесен в Архангельский собор. Бытует предание, что во время шторма Петр пытался подсказать, как вернее вести яхту, на что Антипа отрубил: “Поди прочь. Я лучше знаю, как надо здесь править!” В полдень 2 июня яхта встала на якорь в виду Пертоминского монастыря. На берегу Петр сказал Антипе: “Помнишь ли, брат, как ты отпотчевал меня на судне?” Потом поцеловал кормщика троекратно, подарил на память свое измокшее платье и назначил пожизненную пенсию».

«Экспедиция была снаряжена тобольским воеводою Ф.А. Головиным. Выходило 60 человек. Задача: пройти от устья Енисея на восток до Лены и далее обогнуть Ледяной мыс (мыс Дежнёва). Никто из этой экспедиции 1688 года не вернулся».

«Тархов, казачий десятник. В 1786 году пытался пройти морем из устья Лены в Индигирку, но ранние морозы и льды не пустили его. Все суда Тархова погибли в море, служивые люди поволочилися по берегу к устью Индигирки и почти все умерли с голоду».

«Юшков Афанасий, кормщик из Мезени. Плавал на Матку около пятидесяти лет. В 1736 году участвовал в экспедиции Малыгина лоцманом. В 1751 году Юшков был послан директором сальной конторы графа Шувалова на Матку искать серебряную руду, которая по обозрению выжималась из земли, как некоторая накипь. На пути к Новой Земле Юшков умер».

«Бурков Егор Иванович, крестьянин Мудьюгской волости, в 1837 году вместе с семью промышленниками отправился на судне Петра Королева на Новую Землю на зимовку. В становище Кармакулы от цинги умели шесть человек. В живых остались Егор Бурков и Илья Иньков. 6 июля 1838 года они сплыли на карбасе домой на Мурман. Уже на следующий день умер от цинги тяжело больной Илья Иньков. «Сотворив над покойником молитву, – рассказывал Егор Бурков, – опустил я его в море, ожидая своей кончины». Однако Бурков доплыл на своем карбасе до Иоканьгских островов».

«В 1840 году Даниловой пустынью была отправлена лодья на Грумант. Не доходя до берегов Шпицбергена, была затерта во льдах, погибли четверо охотников. Остальные остались на льдине. Их прибило к южному берегу островов. От Груманта промышленники за девять дней догреблись на карбасе до Нордкапа (Норвегия)».

«Иглин Иван Матвеевич, мезенский мещанин, кормщик. Четыре раза зимовал на Новой Земле и дважды на Матке. В одну из зимовок на Груманте в 1840 году из двадцати трех артельщиков погибли восемнадцать человек».

«Воронин Федор Иванович, промышленник Сумского посада, родился в 1820 году, двоюродный дядя известного советского полярного капитана В.И. Воронина. Свыше тридцати пяти лет ежегодно плавал к Новой Земле с пятнадцати лет, сопровождая отца. В 1874 году спас в заливе Пуховом австро-венгерскую экспедицию и на своей шхуне «Николай» доставил в Вардё. В 1876 году доставил на Новую Землю в становище Малые Кармакулы избу для спасательной станции. Ф.И. Воронин был страстным защитником русских промыслов на Матке от засилия норвегов, которые рушили на дрова поморские избы и старинные оветные кресты, лишая Новую Землю русской памяти».

«Пашин Иван Иванович, архангельский мещанин, мореход. С ранних лет ходил в море с отцом. В 1935 году Пашин на своей ладье “Св. Николай” совершил переход из Колы в Петербург вокруг Норвегии в Балтийское море. Вернувшись, Пашин составил проект лова акул в Баренцевом море, за который император Николай I наградил помора бриллиантовым перстнем. Правительство под это предприятие выделило несколько тысяч рублей, но замысел не совершился. Намереваясь повторить путешествие вокруг Скандинавии, Пашин в сентябре 1837 года погиб в шторм у берегов Норвегии вместе с командой и сопровождавшей его женой».

«В 1835 году из Архангельска на Грумант вышла ладья “Федор” с командою из восемнадцати человек. Они устроились на зимовку в становой избе на юго-западной стороне острова Эдж (Малые Буруны). В зиму все восемнадцать мореходов умерли от цинги».

Того исчезнувшего мира с его чувственной природной стихией нам не видать и не знавать. Мы даже не представляем, что потеряли, чего лишились: мы утратили невещественное, неосязаемое руками и очьми, неслышимое и не передаваемое плотскими путями; это не имеет отношения ни к Богу, ни к вере, ни к сородичам; мы навсегда лишились того национального духа, что обитал и был нашим покровом; духовного воздуха, каким дышали наши предки. Вроде и он, вот, не иссяк он совсем, а притекает к нам, потомкам, но чудится, что пропал окончательно, кажется, поиссяк, совсем не живет, так изредился, погрузился в плывучие тягуны и болотные провалища, чтобы там завязнуть навсегда. Мы тоскуем по тому, что не передать словами, но имеет удивительно несравнимую ценность; но ежели не с чем сравнить в мире окружающем, то и невозможно понять весь трагизм утраты, которая и «выбивает из-под ног» интерес к нынешней жизни и вызывает неотчетливую болезненную грусть по миру минувшему, который мы оставили за спиною, в погоне за сладкими прелестями мира внешнего. Какие-то отзвуки этой утраты во мне тоже вспыхивают порою, и тогда с неожиданной и непонятной тоскою вскрикивает душа. Увы, это переживание невыразимо словами…

«Море для помора и друг, и кормилец, и помощник, и вражина. Как знаешь его характер – вражду его тоже в свою пользу можешь оборотить. Под парусом с поветрием добежишь быстрехонько. Свой парус надо знать хорошо и направление ветра определить точно. Помор с детства с морем знакомится, познает его, дружит с ним. Без моря помору не жить, затоскует, загуляет, удержу ничто не дает… Морюшко – любование наше, говорят поморяне. Ему, батюшке, песни поем; батюшко родной, море Белое! Все повадки, сноровки его известны. Живут поморы с ним в согласии, по-семейному, но не покорствуют. Своенравно оно, но и помор не прост, всего повидал…»

(Тексты из книги мореходной XVIII столетия)

…Особенно тяжело проходила зимовка на Матке, как ни готовились к ней мужики, как бы ни собирали в поход поморские женки, десятки раз загибая пальцы: не забыли ли чего? Брали на болотах и воргах спелую морошку, стряпали пироги-рыбники, пекли хлебы, сушили сухари, квасили молоко, ставили творог, сбивали масло: ведь не на день отправляли в Ледяной океан, а на целый год, где никто не подаст и корки сухой: вот и насидишься впроголодь, если разобьет шторм и вся провизия рухнет рыбам на прокорм. В частом бываньи и такое; от этой беды на промыслах не спасешься…

Каждый раз словно бы отправляли помора на войну. Провожаньице-ожиданьице походило на тягостные проводы, почитай, ежегодно. Куда денешься, хотя вроде бы никто и не гонит на путину, но семью-то кормить надо. Много сгинуло в океане мезенцев, больно докучлива в тех палестинах Старуха-Цинга, взимает с походников богатые дани. Обильны угодья зверем и рыбой, есть где потешить душу на бескрайних просторах, разлегшихся в океане. Но как-то так томит и давит душу промышленника на Матке, что тут же прискакивают за ним в зимовье двенадцать иродовых распутных девок и берут зверобоя в полон. И скоро покрутчик прощается с жизнью, залегши с головою на полати в оленьи полсти…

Вот и молит Христа мезенская староверка, почуяв, что не все с отходником ладно, чтобы смилостивился Сладенький, помирволил хозяину, отпустил домой к бабе с детишками. А когда по всем срокам приходит пора возвращаться мужу в Большую слободу, а его все нет и нет, тогда поморянки, пригласив товарок в избу, заголосят «Ожиданьице», или отправятся на Мезенский угор к Малому Шарку иль к Инькову ручью, и там начнут проголашивать песню теми словами, какие сами вскочат в ум и лягут на сердце. Мезенским женоченкам исстари большая вера «Ожиданьицу», насквозь пронзающему земные пространства: летят слова в помощь где-то пропадающему в невзгодах благоверному и достают его из нужды… А те, кто на Зимнем Берегу живут, те женоченки идут на гору, и вглядываясь в пасмурную даль моря, не бежит ли где белый парусок, под накатный мерный гул волны заводят «Ожиданьице».

Нынче уже нет той манеры исполнения и полноты сердечного переживания, всяк живет, запершись внутрь себя, в свою тоскливую сердечную камору, и там переживает томительные минуты. А раньше встреча родных на родном прибегище была за вековой обычай.

Уроженка Архангельска Ксения Петровна Гемп, с младых ногтей полюбившая поэтический мир Поморья и его необыкновенную историю, до конца столетней жизни превратила увлечение фольклором в гражданский долг, и этой службе посвятила себя с добросердием и любовью к отчине, породившей поморов, – такой необыкновенный божий народ…

Ксения Петровна Гемп, почетный житель Архангельска, еще в начале XIX века записала «Ожиданьице» на Летнем берегу Белого моря: «Ожиданьице» сочиняется в ту же минуту, как выйдут на угор. Одна женщина начинает: «Затуманилось наше море…» Другая подхватывает: «Не кротеет, не кротеет наше море, – все туманится». – «Ох, рванет полуношник нежеланный-негаданный, накроет полуношник», – прозвучит третий голос.

Так и складывается «Ожиданьице», полное любви и тоски по благоверному:

Лишь краем глаза я застал ныне навсегда утекшую Русь, вернее, слабое отражение ее, мерклый образ, скорбную картину, неясный отпечаток былой поморской жизни, который и называем нынче русским миром. Но главное, что крепит и греет мою душу, – не нажиток в кладовых и не прибыток в сундуках, а «всего лишь» невидимый, таинственный глоток воздуха, того духовного очарования, неизьяснимого словами, которого хватило мне на всю литературную жизнь, чтобы вылепливать из неощутимого материала видимый (свой) образ родины. Может, он и не такой вовсе, а почудился, как сказочное мечтание; для кого-то он является при лунном свете иным, более приземленным, лишенным детского очарования: увы, каждый прозябает в тех воздушных мирах, в которых плавает, и он, мой земляк, будет прав, когда, невольно раздражаясь, будет читать мои придумки, сопровождая своими переживаниями… Но в том-то и задача литератора, чтобы пробудить в любопытной натуре, хоть на время, свои, а не заимствованные видения, насладиться своей встречей с минувшей родиной, испытать внезапный ожог души, от которого захочется возрыдать…

Какой характер надо было иметь нашим предкам, чтобы ради удачного промысла идти на самые невероятные невзгоды и даже на смерть, ведь не из-за честолюбивых устремлений, военных побед, чинов и наград пролить чужую кровь, не из-за высоких идеалов и даже не во имя Христа, не спасая невинного, не ища благодати своему племени, но лишь из-за куска хлеба насущного, чтобы не заморить голодом детишек своих, а, значит, продлить жизнь своему роду и всему племени. Вот как высоко, к самому райскому престолу возносится обыкновенная плотяная житенная горбушка. «Каравай на стол, так и стол – престол». Честь каравая необыкновенно (заслуженно) высока. Вот и в главной православной молитве с первых слов ее как бы поется хвала хлебу: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…» Ни чести, ни денег, ни славы просим у Господа, а хлебенной краюхи… Потому мечта о богатом промысле превозмогала обычный человеческий страх.

Нам трудно представить, что такое полярная ночь на Матке, когда за стенами крохотной разволочной избушки дует ураганный ветер – «новоземельская бора» (ветер сорок – пятьдесят метров в секунду), готовая скинуть хижину в океан, на воле мороз под сорок, потом две недели пурга, вылезать приходится через дыру в кровле, четыре месяца ночь с редкими пролысинами лунного света, за слюдяным оконцем, обдирая когтями бревенчатую стену, снимая с петель сиротскую дверь, лезет к хозяевам белый медведь (ошкуй), мечтая закусить горячей человечинкой, а у ближних ледников, ожидая, когда спугнут охотники ошкуя, дежурят двенадцать сестер-цинготниц, уже готовых впорхнуть в зимовье, в объятия помора, и отправить христовенького на тот свет к царю Ироду… А на берег из океана лезут стамухи, выстраивая диковинные дворцы, вздымаются с ужасным грохотом торосы, вторя вьюге, и остатки тепла выносит ветер-полуночник из зимовья. Ужасная стужа, и последняя истопка от выкинутых на берег останков кораблей уже давно пущена на дрова предыдущими зверовщиками: и вот сырые топляки приходится волочить за десяток верст, чтобы артельщики от холода окончательно не протянули ноги.

Матка – это арктическая пустыня на прежних землях русского рая, это сотни гористых островов, покрытых вечным льдом с множеством ущелий, откуда весною выползают клубы теплого ядовитого пара и неясные таинственные тени пещерных жителей, которые уводят чужих людей под ледники навсегда; это крутые скалистые берега охряного цвета, черные сланцы, по наволокам тощая тундра и скудный мох с ярко цветущими желтыми маками. Это свинцовое море смоляного цвета. Но на солнце Матка преображается, изгоняет из себя мрак, чуженину, накидывает на плечи райское платье, чтобы явить потаенную прежнюю красоту, ледники укрываются багровыми паволоками, а небо расцвечивают сполохи густой зелени и морошковой желтизны.

Это родина жителей Арктиды. И здесь раскрываются их характеры в бесстрашном сражении с Ледяным океаном.

Филат Вожевольнов родом из деревни Ерковщины Шуйского погоста. В обывательской книге города Онеги указан возраст – тридцать семь лет, у него жена и дочери Устинья девяти лет и Фёкла пяти лет. Филат родился в 1748 году, основное занятие – шкиперское дело. Ходил кормщиком на Грумант и Матку на судах онежского купца Ивана Михайловича Дьякова.

5 июня 1778 года онежские промышленники заключили с кормщиком Вожевольным договор, по которому Филат обязался провести судно «Десогласие» на Грумант на условиях купцов, которые были прописаны в старинном поморском уставе. Вожевольнов давал слово подготовить лодью к пути, изладить все, к чему потребуются руки артельщиков, собрать и погрузить необходимые на зимовку пожитки и харч, поддерживать в плавании дисциплину на судне, беречь команду от несчастливых случаев, в становье организовать промысел «животных водяных с салом и горных с кожами и пушных зверей», невзирая на время суток и праздники. По уговору с торговцами артель должна была охотиться до той поры, «пока оное судно не будет заполнено промыслами и салом, и только тогда можно будет следовать обратно». То есть время зимовки не оговаривалось, возвращение в Архангельск зависело от промысловой удачи, навыков поморян и деловой хватки Вожевольного. А судя по фамилии, Филату была свойственна не только дерзость в поступках, но и склонность к риску: он был из породы тех людей-самовольщиков, живущих по своим желаниям: «Что хочу – то и ворочу». Кормщик Вожевольный, по буйности, авантюрности натуры, по хватке и самолюбию был далеко известен по берегам Ледовитого океана: заключать с ним договоры и сделки было опасно, рисково, могло кончиться большими проторями, но, с другой стороны, Филат обладал талантами мореходца, хорошо знал характер Ледяного океана, поморскую лоцию, ветры, течения и все коварные ухищрения скифских морей, был смекалист, в передрягах не праздновал труса, но порою любил обильно выпить, за вином легко сходился с нужными людьми. По всем раскладам это был настоящий мореходец, и без работы он не сидел. «Была бы шея, а хомут найдется».

Промышленники оставались на Груманте до сентября 1779 года. К тому времени «хлебные припасы у нас от употребления нашего стали весьма знатно уменьшаться, и на продовольствие наше к наступающей зиме самое малое количество оставалось».

Выручил случай: в сентябре к острову прибыло судно крестьянина Шушерецкой волости Ивана Климова, который оставил на зимовке свою артель и вывез в Финмарк большую часть артели Филата Вожевольнова. По окончании промысла судно с артелью должно было следовать в Архангельск, где вся добыча и имущество передавались купцам Дьякову и Каширину. Так должно было быть по договору. Но судно, вышедшее из Онеги в июне 1778 года, до Груманта не дошло. Как говорят, «с глаз долой, из сердца вон».

Филат еще на пути на промысел забыл о договоре с купцами и, не дойдя до Груманта, повернул парусник к острову Медвежий, где и высадил четырнадцать промышленников в зимовье, оставил им бревенчатый сруб для новой избы и две трети хлебных припасов, а сам с шестью моряками отправился в «дацкие земли», обещая вернуться за покрутом и вывести промысел весною 1779 года. Но Вожевольнов так и не прибыл весною на остров Медвежий за артельными, а шибко загулял. Видно, с кормщиком частенько случалось подобное. Он зазимовал в местечке Амарфисте у тамошнего кукмана Петера Христиана Бука и, продавая ему хлебные запасы с судна, такелаж и прочее имущество, вырученные деньги пустил на пропой вместе с командою. И, как доносили в Онегу свидетели, «Вожевольнов находится завсегда в безпрестанном пьянстве, и между собою артельщики дерутся ежедневно».

Филат заключил с Петером Буком соглашение о совместном промысле. В мае 1779 года судно «Морж» под началом Вожевольнова вышло из Хаммерфеста на Шпицберген. В команду Бука был взят сын его Эдвард и еще четыре норвежца. Дойти до Груманта не удалось, угодили в тяжелые льды у острова Медвежий. Пришлось повернуть обратно в Норвегию.

По традиции поморов, поход на промысел не обходился без отвального: от того, как провожал хозяин в путину, насколько обильным был стол, зависела будущая зверобойка.

В письме к купцу Ермолину, управляющему кампанией, Филат укоряет, что Ермолин плохо проводил мужиков, они серчают, в обиде на управляющего кампанией Власа Ермолина… Как-то так получилось, что Ермолин собирал артель на Матку, и тут оказался под рукою Филат Вожевольнов и был взят подкормщиком…

Вышедшее на Матку судно попало в шторм и остановилось под Пулонгой. Ветер был настолько силен, что якоря не держали парусник, проломило палубу, вода стала заливать трюмы. Капитан Воронин намеревался идти на Соловецкие острова для ремонта, но команда воспротивилась. Потом решили идти в Колу, но против выступила артель, которую возмутило единоначальное решение Воронина: «Капитан повелевает нами, как мальчишками, так поступать может только бессовестный человек!» И отстранили его от командования.

По словам Вожевольнова, путь на Матку был сложный: «один стоит на руле, а другой держит в руках компас и фонарь со свечой… Так-то поморы ходят в море». Только благодаря счастливому стечению обстоятельств 16 августа удалось добраться до становища «Вальково» на Новой Земле: «Велика милость Божия до нас, грешных, что мы пришли благополучно».

Поверенный компании Петр Захаров отмечал в донесении, что осенью 1808 года в Нехватовой губе были поставлены два невода, в которые попало сто одиннадцать белух и один морж. К концу сезона 1808/09 года было добыто четурнадцать картелок гольца, сорок пять картелок и одна масленка сала, тридцать девять песцов белых и черных, семь белых медведей, двадцать шесть морских зайцев, шкур и моржовой кости.

По возвращении с промысла в сентябре 1810 года судно попало в шторм, пострадал большой парус. Главными на судне были кормщик Спирин и подкормщик Филат Вожевольнов…. Терпели беды мужики, но ведь не сгинули в океане…

Конечно, всякого сорта люди занимались морем: попадались и хваты, выжиги, готовые залучить деньгу на беде ближнего своего, и поморы толковые, с Христом в груди, блюдущие старые заветы, и безответные трудяги, что покорно тащат свой промысловый воз, сколько ни нагрузят на покрутчика; много и тех, кто готов положить жизнь ради ближнего своего; бывальцы и умельцы, расторопные, и леноватые, кто не потянется с ложкой лишний раз щей почерпнуть, хотя блюдо под самым носом; ходоки храбрые и трусоватые, бестолковые и у кого ума палата; но чаще нанимались в покрут безземельные казачата, люди бедовые, которые если чего и боялись на свете, то прятали внутри, не выдавая слабости. За такими людьми охотнее шли в океан: быть может излишне шебутной, отчаюга и вертопрах, отчаянный человек, но с царем в голове, за которым Бог пасет. Вот почему Филата терпели, за ним бегали, чтобы нанять на промыслы, несмотря на все его «бутотенье» и взбалмошность, сполошливость характера, когда не знаешь, чего от него ждать в следующую минуту. Подобные не преминут сказать про себя: «Кто не рискует, тот не пьет шампанское». Да всех-то «людишек» по сортам и не перешерстить сразу, ибо характеров в Поморье, что деревьев в лесу, когда каждая елина в свой угол смотрит, чтобы опосля сподручнее повалиться во мшары и со временем истлеть. Но на промысле, в артели, поморы удивительно едины и в трудную минуту стоят друг за друга, рискуя своей головою.

В подтверждение мысли приведу архивную находку мезенского краеведа Николая Окладникова: «Сообщение титулярного советника Ивана Толстого о гибели двух мезенских судов осенью 1795 года». На ладье «Святой Алексий – человек Божий» купца Ивана Попова было девять мезенских мещан, а на коче купца Ружникова тоже девять жителей с Мезени реки. За лето отловились удачно, к началу октября на борт коча Ружникова было взято «тридцать два с половиною зверя моржов, три хребта, два ошкуя, сала двадцать две бочки, тинков моржовых сорок пять». На судно Попова загрузили «восемнадцать зверей моржей, сала моржового тридцать бочек, моржовины шестнадцать зверей». Уже приготовились к отплытию в Мезень, да задержались из-за противного ветра. А третьего октября подул спутний северный ветер, нагонявший большую волну. Но ждать уже было нельзя, близилась суровая зима, начались заморозки. Потому, несмотря на сильный ветер, промышленники ринулись к дому. Рискуя, уповая на Господа, шли днем и ночью… В пути, как сообщалось в рапорте, сильным ветром те суда разбило». С лодьи Попова погибли семь покрутчиков – мезенские мещане: Яким Кузиков, Иван Олупкин, Иван Личутин, Андрей Фокин; крестьяне Дмитрий Бачев из села Юромы, Маркел Шевкалов и Андрей Емельянов из Пинежской округи.

Все зверобои опытные, много хаживали на Грумант и Матку, попадали во всякие переделки, которые на каждом шагу ловят помора: трудно каждый раз предугадать, чем закончатся они. Если ждать погоды на берегу, на носу долгая зима, бесхлебье, к зимовке не готовы, дров нет, живо обратает цинга, хоть заранее теши гробы. А спешно вскакивать на судно и мчать, заломив голову, – тоже бабушка надвое сказала; поспешишь – людей насмешишь: по осеням ветры балуют наперебой, на одном часу сменят румбы от полуночника, до побережника, а на коче, когда ветер бьет в зубы, срочно заползай в ближайшую губу или виску и лови погоду. Если бы цыганка-сербиянка была возле, да раскинув карты, расспросила у Господа, как ловчее править путь, и насулила бы морякам счастия… Но нет такой гадалки под боком… И вот вся тяжесть скорого решения за судьбу артели ложится жерновом на плечи кормщика: на судне он за самого Господа, и никто не смеет ему перечить… Только опыт и характер у него в советчиках…

А беда и счастливая удача на Матке издревле рядом ходят. Много гибло поморов на Новой Земле, в Скифском океане и на скалистых берегах. В море караулит рак-великан величиною с груманланскую гору, страшен видом, воистину исчадие адово, гроза всех плывущих по океану, со скрежетом пилит клешнями ледяные стамухи, а на островах стережет помора Старуха-Цинга, и не хватит никакого таланта литератора, чтобы описать скорбные минуты погибающего помора в объятиях девок-цинготниц. Труден хлеб мезенского водоходца, и, пожалуй, не сыщется на берегах моря Студеного тот страдник, кто бы позавидовал зверобою и восхитился бы его судьбою.

Но, с другой стороны, старый мезенец может поплакаться тебе в жилетку, дескать, столько страдал в океане, был в относе морском, замерзал и не однажды погибал на путях, случайно обманывая старуху с косою, но вот наступили крайние годы, и так тянет в море, невыносимо хочется сплавать на острова, где прошла жизнь, и до слез жаль, что невозможно ее повторить…

Хоть ненцы и не ходоки по водам, первые самоеды появились на Матке лишь во второй половине XIX века, но что-то древнее тлеет в груди, что позволяет распутывать загадки природы. Иль остроголовый бог «Нума» правит дорогу, иль «тадебции» не дают заблудиться и пропасть задарма. Жили ненцы в горах Алтая, пасли овец, оттуда прогнал какой-то неведомый воинственный народ, самоеды спустились к океану, сменили бараньи тулупчики на совики из шкур и стали пасти оленей. И за тысячу лет, что жили возле Матки, ничто в их нравах не переменилось; так и не собрались заглянуть в гранитные пещеры Новой Земли, своими небыличками пугая себя и соседние народы о таинственных «шарашутах», людях с железными зубами и железными носами, уводящих пришлых чужаков в свои таинственные подземелья. Такое впечатление, что самоеды сами сочиняли ужасные побасенки, чтобы отпугнуть свое племя от океанических островов, где ничто не светит сухопутным самоедам. Но ведь в их небылицах о теплых туманах, что выплывают из каменных расщелин в виде людских теней, есть какая-то остерегающая загадка, дескать, берегитесь островов, в них таится невидомая сила, тот самый ядовитый туман, что покидает таинственные пещеры, чтобы увлечь за собою новые жертвы. Не потому ли считалось у мезенцев промышлять на Матке страшнее, чем на Груманте?

В 1790 году на Новой Земле погибли тридцать четыре мезенских мещанина, из них шестнадцать поморцев в Архангельской губе на скалистом неизвестном острове, а еще восемнадцать – в южном углу Матки. Так и осталось загадкою, отчего и как скончались. Иль потерпели крушение под Вайгачом, и, утопив харчи и оружие, скончались от голода, ибо такую артель сложно прокормить. Или, найдя становье, решили зазимовать, и тут забрала несчастных цинга?

Известный полярник Пахтусов, побывавший в Архангельской губе, ничего не проясняет в своих записках об ужасной трагедии, но назвал каменную «вараку» «островом Михаила Личутина» и занес под этим именем на географическую карту. Это уступистая каменная земля с крутыми скалистыми берегами, покрытая тощеватым мхом, сквозь жидкую поросль пробиваются желтые маки.

Лет двадцать назад вдруг угодил на этот угрюмый остров мой друг Роман Мороз. «Неожиданно накрыл, – рассказывал друг, – ранний (август месяц) густой снегопад, а шли они на самодельной парусной яхте, сшитой из фанеры, и, бросив якорь, решили переждать метель. А когда отправлялся в поход, купил в Нарьян-Маре твой роман “Любостай”. И надо же тому случиться… В Арктике на острове Михайлы Личутина читаю роман Владимира Личутина. Нарочно не придумать…»

Вернувшись из путешествия, Роман пришел в гости и поведал о приключениях, о том, как неожиданно для себя побывал на острове моего дальнего предка.

В той зимовке погибли на Матке четверо Личутиных и четверо Окладниковых – все умелые, известные на северах водоходы по полярным морям. И, конечно, у мезенских жителей, склонных к былинному эпосу и православной мистике, верящих в мир невидимый, выросших на легендах, сказках и небыличках, запало в голову, что тут все неспроста – не иначе, черт вадит, дьявол управляет, вот и забрал родных мужиков с собою. В XVIII веке еще крепка, незыблема была вера в крестную силу. Да и ненцы, каждую зиму наезжавшие в Мезень, возбудили слухи, дескать, это тайные старые люди, «шарашуты», живущие на Матке в пещерах, увели мезенских поморов к себе…

Архангельский академик В. Крестинин сообщает, что мезенских поморов убили на Новой Земле «неизвестные воины с железными зубами и железными носами». Эту легенду известный историк узнал от мезенцев. Якобы зверобоев истребили на Матке «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эту легенду сочинили самоеды, и она прожила до ХХ века. Шарашуты поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. А предками «шарашутов» были кузнецы и литейщики из бронзы, ямальские «сихиртя» (лукоморцы).

Священник мезенского Богоявленского собора в метрической книге перечислил имена мезенских промышленников, погибших на Новой Земле, и сделал короткую запись: «Потонули и померли в зимовье без отпевания». Они были староверами, беспоповцами, аввакумовского согласия, и отпели их в скитах Зимнего Берега.

Конечно, человек ко всему привыкает – ведь судьбу на кривой козе не объедешь: раз повезет, другой раз Господь смилостивится, а на третий раз – бряк по лобешнику, дескать, мил друг, не суй нос, куда не просят, но стой в своем ряду. За столетия поморы приросли пуповиной к своему океану и уже посчитали его горьким счастием, своей пашенкой, дарованной Христом, с которой при должном радении всегда можно снять на семью урожай «хлеба насущного». Невыносимо тяжек тот труд? Да; но Господь никогда и не обещал легкой суетливой жизни захребетника, когда наставлял своих сирот: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой!»

В поте лица, но в вольном труде: воля и была той господней наградою русскому помору, которая сглаживала всю неимоверную суровость и тягость жизни в океане, которую нынче нам и представить невозможно. И если я пишу о мореходцах, отдавших живот свой вроде бы за «хлеб насущный», но за этой откровенной скромностью, простотой быта скрывается безмерное мужество помора, подвиг ради продолжения скифо-русского рода.

Ушел из мира, не оставив имя в поминальной записи, но продолжив древо памяти.

Нынешние «комфортники», прозябающие жизнь свою ради услаждения плоти, – этого врана и нечистой свиньи, – чьи духовные и душевные чувства будут убогими, эти люди не возьмут в толк, что их ненасытная утроба переживет телесную шкурку, за которой не скрывается ничего высокого, вечного, ради чего можно бы тешить «врана и нечистую свинью». Но когда откроются при смертном часе эти простые истины, ради которых страдал в океане наш предок, муки «комфортника» будут в сто раз невыносимей, когда обнаружит, что после после себя оставляет зияющую пустоту. Поморы с тринадцати лет таскали детей своих в океан на промыслы, чтобы привыкали отроки к труду, растили православных потомков, кто бы мог встать на защиту отечества, величил родину. Нет, они не восклицали высоких речей, бия себя в грудь, не терзались высокими идеями о судьбах родины, но защита отечества (защита национального духа) жила в груди как бы сама по себе, появляясь с молоком матери, укрепляясь вместе с заботами о доме. В этих переживаниях невольно утверждалось на сердце любовное чувство к родине…

Ведь не выскакивали на рать с басурманами неведомые «шарашуты», не двигались полками недотыкомки и луканьки, но с открытой грудью заслоняли великую Русь потомки тех, кто из неведомых диких пространств выкраивал героическую историю государства. Наверное, несколько выспренно звучат мои слова, но по-другому и не сказать лучше, не скроить из них должную мысль и чувство, ибо сама выспренная напряженность слова и составляет его скрытую философскую деятельную глубину, которой мы и стесняемся в обычное время…

Но соседи-чуженины, так легко захватив Грумант, а Россия не обжаловала, не возразила норвегам, решили с тем же нахальством выставить свое знамя и над Новой Землею – принялись дерзко ломать становья, ронять оветные кресты, уничтожать все приметы присутствия поморов на Матке, изгонять мужиков с вековечных промыслов. Зверобои, увидев подобное нахальство, долго терпели, стиснув зубы, слали по канцеляриям жалобы, сбивались с купцами, чтобы встать в единую стенку, но слабые возражения не спасали дела, и тогда решили своими силами встать за тысячелетнюю вотчину и отправили отчаянную «слезницу» архангельскому губернатору с нижайшей просьбою заступиться за промышленников, иначе, деликатно намекнули северяне, мы сами найдем возможности к обороне. Губернатор увидел решимость поморов: он представлял тяжесть русской длани, когда она берется за меч и рассекает ворога от маковицы до плюсны. Поморы-люди в морских трудах задубелые, на звериных боях по колено в крови бродят, к стрелебному оружию привычные, глаз меток, рука не дрогнет.

В Москве народному воплю вняли и послали к Новой Земле в 1890 году для патрулирования четыре крейсера: «Наездник», «Бакан», «Джигит», «Самоед». Жадные до чужого пирога норвежские купцы поначалу насторожились, поубавили прыть, но вскоре, увидев, что от русских не стоит ждать разящих молний и злой грозы, в Архангельской губе построили три промысловых станции. Но новый губернатор Головин самолично прибыл на пароходе, привез в Малые Кармакулы церковь, иеромонаха Иону, избы и первых русских колонистов. Надо было нарисовать для Европы картину настоящего освоения пустынных островов под московской рукою, чтобы чужеземцы утишили свой норов, не зарились на чужое. Но какой образ могли создать доставленные на Матку двадцать бедных ненцев с крохотным стадом оленей для еды, нищих и безграмотных жителей тундры, которые исторически боялись океана. Не знали бани и не видали книг оленные тундровые дети бога Нумы, бедные торговой сметкою, худо понимавшие нрав Ледяных морей, да и не хотящие его знать, самоеды, которых московские власти, поклонившись мнению ученых и посчитавших ненцев аборигенами Севера, никогда не имевшие своих кораблей, когда в то же время флотилии русских поморов с двенадцати берегов Белого моря уже бороздили океанскую пашенку во все концы, обильно снабжая московскую казну капиталами.

Вот и создалось впечатление у скандинавов, что у русских не доходят руки до Матки, она Москве не нужна: эти варвары по горло насытились чужими гигантскими землями Сибири, похитив ее у Европы. И что им какие-то промороженные насквозь острова, где несчастный мезенский мужик помирает от цинги… А с самоедами шведы и норвеги сами управят, напоив ромом и навесив на шеи стеклянные бусы.

И норвеги, настаивая на том, что арктические моря издревле принадлежат норманнам, увы, не успокоились, не умерили аппетит, не покинули Матку, уступая богатые владения истинным хозяевам, но лишь увеличили у северного архипелага свой китобойный флот, пользуясь мягкостью, уступчивостью русских властей. Скандинавы направили в новые «житницы» огромные капиталы, сотни судов, предприимчивых торговцев и «спекулаторов», видя, какие ничтожные усилия тратятся с русской стороны на эти благодатные угодья, с которых можно снимать золотые потоки…

В 1897 году новый губернатор Энгельгардт в заливе Рогачева основал новое поселение Белушья Губа. Но Матка уплывала из русских рук. Знаменитый путешественник Владимир Русанов, отдавший жизнь Арктике, писал в своем дневнике: «Печальная картина на русской земле. Там, где некогда в течение столетий промышляли наши отважные русские поморы, теперь спокойно живут и богатеют норвежцы». Когда у поморов стали отнимать хлеб, они в очередной раз восплакали уже новому губернатору Сосновскому. Иван Васильевич, видя нешуточную беду для поморов и огромные изьяны для казны, писал в 1911 году министру внутренних дел: «В видах фактического закрепления за Россией северного острова Новой Земли, ограждения его от притязаний норвежских промышленников на нашем полярном севере, 11 июля совершена закладка фундаментов для сооружаемых здесь зданий – дома и часовни. При этом собравшиеся здесь русские люди, прибывшие в Крестовую Губу на пароходе “Княгиня Ольга”, единогласно постановили исходатайствовать высочайшее соизволение на присвоение поселку наименование “Ольгинский” в честь великой княжны Ольги Николаевны. В Крестовой губе водворены переселенцы, одиннадцать человек. Туда же будут водворены занимающиеся промыслами на Новой Земле и хорошо знакомые с местными условиями крестьяне Печорского уезда Яков Запасов с женой Анастасией и внучкой Ольгой. Все шесть семей будут снабжены припасами и орудиями промысла на десять месяцев. Переселенцы эти по моему распоряжению снабжены в кредит съестными припасами, рыболовными снастями, огнестрельным оружием, одеждой». Далее Сосновский просит министра о пособии преселенцам по триста пятьдесят рублей на каждую семью…

Если самоеды получили безвозмедную помощь от государства, как древние «истинные» жители Арктики, то русский поселенец Яков Запасов, жена и внучка смогли взять все необходимое только в кредит, под большой процент, и когда следующей осенью к нему в избу явился «ярыжка» из губернской канцелярии, чтобы забрать под выданный кредит охотничью добычу (шкуры белых медведей, песцовые меха, бочки с моржовым салом и с рыбою, тинки – моржовый зуб) и оценит его труды с умышленным занижением цены, заберет промысел почти даром, то, вспыхнув от неожиданного грабежа, Запасов не стерпел такого унижения, обозвал губернатора вором, грабителем и т. п. по всему мужицкому артикулу. И губернский чиновник отобрал у помора все, полученное в кредит (оружие, вещи, промысловый снаряд, сети и невода), оставил охотника с пустыми руками, когда в дверь уже ломилась зима. А за оскорбления Сосновского вором и грабителем Запасову заламывают руки и отвозят на корабль, а оттуда в губернскую тюрьму. Сосновского переведут вскоре на новое место службы, а Запасова вернут обратно на Матку.

Так начались для Якова Запасова, русского промышленника, тридцать три года вольной жизни на Матке, с которой он никак не мог разлучиться, несмотря на все страсти и терзания: за вольную натуру и мужественный характер, за охотничью удачливость Яков получит прозвище ««новоземельский волк», а вместе с ним и большую известность в Арктике… И та слава дойдет и до столицы, где о нем журналист Калинин напишет очерк.

Яков не сразу поверстался в переселенцы… Родом он с Пинеги, из крохотной таежной деревушки Матверы (мать веры) в десяток домов, что рядом с Кевролой. А был Яков еще с юности парень дерзкий, сам себе на уме, но с романтической душою: скоро надоело ходить по сажным тропам меж уличных сугробов, что оставляют старухи, живущие в кушных изобках… Эта повторяемость будней убивала мечту о чем-то ином… Хотелось новых мест, где много красивых вольных людей.

Запасову нравилось жить там, где красиво и необычно… Я такого мужика знал в верховьях Мезени, когда мотался по журналистским дорогам лет пятьдесят назад. Вроде бы жизнь обыденная, как везде, со всех сторон давят привычное окружение и обычные люди, а вот хочется красоты, хоть ты убей, и эти новые впечатления его глаза отыскивают как бы сами собою, и крестьянин, видя новое, случайное, что не открывалось взгляду прежде, замирает от восхищения и западает на новое всем сердцем, готовый остаться тут навсегда… Но это чувство как скоро вспыхивает, так же быстро и замирает, занятое новыми картинами.

Яков нанялся в пастухи к богатому ненцу-оленщику и уехал на Печору. Там познакомился с будущей женой Анастасией и был записан в крестьяне Печорского уезда… Гонял оленей на Вайгач, там и наслушался побасенок о Матке, богатой пушным зверем: парень молодой, азартный, а бедному собраться – только подпоясаться. Сшил лодчонку, посадил на переднюю нашесть Анастасию с крохотным ребенком и, замгнувши глаза и запрокинувши голову, кинулся в неведомое, словно бы там сулился ему рай, отправился на промысел в Кармакулы. Ненцы, никогда не знавшие моря и не желающие его знать, жили оленем, оленем кормились, как прежде на Саянах кормились бараном: так каких знаний о мире могли открыть самоеды русскому юноше с Печоры, не умеющие читать и писать, поклонявшиеся деревянным остроголовым идолам-тадебциям, еще не подпавшие под длань русского миссионера. Лишь через сорок лет появится у самоедов букварь и знаменитый ненец Тыко Вылко, познавший на Новой Земле первые буквы, сравнит их с солнечным светом, проникшим в распахнутое окно…

Восемнадцать дней рисковый парень с пинежской деревни Матверы поднимался вдоль берегов Новой Земли к неведомым Кармакулам. О первом морском приключении он записывал в дневнике: «С Вайгача-острова двинулся я через Карский пролив. Лодчонка у меня была маленькая, а сели в нее трое – я, жена да сынишка. Целых шестнадцать дней мы кружились, а потом как подул ветер, поднялась зыбь, так лодку начало швырять. Вот уже к берегу подьезжаем, а никак не пристать. А тут провизия, пожитки. …Вижу я, что лодка начала тонуть, и стал я сбрасывать груз в воду. Сбросил все, остались только мы да собачонка черненькая такая, ласковая. Вижу – конец. Еще миг, и лодка затонет. Закрыл я глаза, заплакал и швырнул собачку. А она, умница, поплыла к берегу и вылезла на берег. Долго стояла, потом пошла по берегу. До сих пор жалко собаки, хорошая, охотничья была. Ну а лодку несет на воде, никак не пристать к земле. Только на восемнадцатый день пристал в Белушью губу».

Но и берег не был спасением, отвесные скалы разбили бы суденышко. Но, слава Богу, спаслись. Дошли до Кармакул, едва живы, с пустыми руками. Запасов срубил из плавника избенку. Наверное, рукастый был, мог топорничать, с малых лет помогал отцу, и опыт пригодился промышлять на Матке. Детство в Поморье и было настоящей школой выживания, а последующий практический опыт лишь прикладывался к детским урокам, преподанным в семье.

Когда Запасов с семьею подался из сезонных зверобоев в колонисты, сначала к нему отнеслись благосклонно, наобещали всяких милостей, дали комнату для житья. Но плотники рубили дом в Архангельске спустя рукава, из мяндового леса-мелкотья, как бы побыстрее собрать, на скорую руку, лес брали сырой, суковатый, пазили неряшливо, кой-как, худо сшили дверное полотно из горбылистых досок, окончины, подоконья, низко поставили окладное, убрали один ряд, избу на каменьях скособочило, доски на крыше не четвертили – дескать, в диком месте и так сойдет, кровля стала подтекать. Что сам смог, Запасов подлатал, но дурной ветер (новоземельская бора) ливни, затяжные метели и вьюги скоро порасшатали избу, и все дырье, вся плотницкая дурь полезли наружу: в избе стояла такая сырость, что на стенах «пошли грибы величиной с вершок и более; трудно было понять, что это – погреб или баня»: печь топилась плохо, дым то и дело запахивало в избу, щелястые двери с улицы в избу хлябали в петлях. А деньги были трачены в Архангельске большие, и губернское начальство не уставало напоминать колонистам о своей доброте. И намекало, что надо промышлять со всем усердием и в день и в ночь, не волынить, не гонять собак, не смотреть в бутылку, но бить зверя в любое время, чтобы расплатиться с кредитом и заработать.

И то, что от ненцев не требовалось никакого усердия, за ними лишь приглядывал фельдшер, чтобы не спились самоеды, держались поселка «Ольгинское», не сбежали обратно в ямальскую трундру, держали каждого самоеда за рукав малицы, то на русских промышленников, кого соблазнили на Матку сладкими коврижками и длинным рублем, теперь смотрели косо, говорили через губу, как с людьми второго сорта, кивали на самоедов, дескать, смотрите, сколь они послушны и уважливы, умны, заботливы и работящи. А ненцы превратили избы в грязные ночлежки, спали на кроватях на постельном белье не раздеваясь, в совиках и малицах, – так было им ловчее утром сряжаться на промысел; а некоторые жили в чумах, поставленных рядом, превратив избы в амбары; так казалось им сердечнее – обитать под той крышей, какую определил бог Нума. (Тыко Вылка, даже живя в Архангельске, когда все поселки с Новой Земли вывезли на материк, возле городского дома поставил чум, и летом старый ненец переезжал из комнат в привычное жилье.)

Запасов, видимо, был грамотным человеком, любил писать, вел дневники о своей жизни с далекой мыслью, что кому-то, наверное, станет интересно узнать о его приключениях и корявые записи на тусклой желтой бумаге найдут своего читателя. Запасов не знал философского самонадеянного выражения из глубокой старины, дескать, «рукописи не горят». Хотя в мире ушли в дым сотни тысяч рукописей и миллионы книг, а древние бумаги извели на растопку, на рынки, под обертку, из дорогих книжных покрышек шили сапоги, мостили дороги, отапливали хоромы и храмы. На самом-то деле нет ничего долговечнее рукописи и кратковременней памятных строк, над которыми страдал монастырский летописец в белозерской глуши. Но каждый писатель отчего-то уверен, что рукописи не тлеют, не горят.

Я уже рассуждал, что ненцы не болеют цингою, ибо пьют теплую оленью кровь и едят мороженое оленье мясо. Народ сиртя вымер, потому что ел только рыбу и не пил оленьей крови, брезговал. Вот и русский промышленник погибал от Старухи-Цинги тысячами, потому что брезговал оленьей кровью и не ел строганины. Правда, от сибирской язвы олени погибали десятками тысяч, от них, видимо через кровь заражались самоеды и рано умирали. Поселившись у Ледовитого океана, ненцы в начале ХХ века подошли к порогу вымирания и свой порог числом в сорок тысяч самодинов никак не могут перешагнуть…

Скверно зная историю самодинов, надеясь на их историческую живучесть, царские власти в освоении Новой Земли решили опереться на ненцев. Ученые как-то не задумывались, отчего поморы, такой мужественный красивый энергический народ, умирают в Ледяном океане от скорбута. Ненцы, не зная грамоты и письма, не бывавшие до конца XIX века на Груманте, каким-то языческим чутьем и жизнью на Ямале догадались, отчего на островах океана вымирают белые люди. Самоеды выпустили в свет небыличку, якобы из пещер, из каменных ущелий выплывают облака гибельного тумана, облекаются в формы невидимых людей и утаскивают чужаков в гранитные укрывища. Мне думается, что тут, на Матке, близко к поверхности лежат миллионы тонн свинца, олова, меди и других редких металлов, которые испускают ядовитое испарение и вызывают скорую, внезапную смерть промышленников… Как только поселился Запасов с женою, в ту же зиму умерла от цинги молодая жена поселенца Фомина Анна… Конечно, самоеды не догадывались о присутствии под ногами гигантских запасов свинца и олова, они ссылались на бога Нуму и на своих родовых духов-тадебциев и, несмотря на полное обеспечение их быта властями, неохотно ехали поселенцами на Матку.

К 1894 году на Новой Земле постоянно проживали десять ненецких семей.

С Печоры переселились с семьями Яков Запасов и Василий Кириллов. Если ненцев привезли на пароходе, вместе с поселенцами доставили оленье стадо на прокорм, около сотни собак, избы, харч на год, одежду, постельное белье, посуду, оружие, снасти, орудия лова, спирту по двенадцать литров на душу до следующего рейса, который предполагался в будущую осень – государство обеспечило всем необходимым для проживания на новом месте. Государь как православный немец заботился об ямальских аборигенах, отобравших у истинных древних жителей-лукоморцев (сиртя) огромные тундры от Колы до Чукотки. Часть сихиртя были выбиты самоедами, лишены родовой Земли, часть вымерли от болезней, а иные ушли к чуди, (своей родне) скифам, сарматам, и в какой-то год все эти скифские народы перекочевали на Алтай, Саяны и незаметно выпали из истории…

Яков Запасов родом из поморской вотчины, которая в XVII веке считалась Мезенской волостью, гигантским уделом от Двины до Большого Камня (Урала). А крохотная деревушка Матвера была под боком у Кевролы, где в эти же годы, не поддавшись Аввакумовскому учению, проповедовал великий святой преподобный Иоанн Кронштадтский, окормлявший Россию возвышенным христианским словом; невдали от него пропевала свои былины-старины кривобокая старушонка Марья Дмитриевна Кривополенова по прозвищу Махонька… В деревушке не было ни церкви, ни школы, и не вем какими путями Яков Запасов сыскал себе грамоты, но писать любил и каждый день на Груманте вел дневник:

«3 ноября 1912 года я поехал на хребет промышлять оленя, в это время стояли сильные морозы. Когда я отъехал верст на шестьдесят, поднялась сильная погода, собаки не пошли, пришлось лечь и пережидать. А погода дула дней десять, я заморозил всех собак, а кроме того, отморозил себе обе ноги; у левой ноги полступни, а у правой – всю ступню. Приехавши в стойбище, я пролежал без помощи врача до подхода парохода восемь месяцев».

Чтобы не началась гангрена, Яков Запасов обрезал себе ступни ножом. Была, нет рядом жена Анастасия, Яков не вспоминает (конечно, была, ибо она не разлучалась с мужем до конца жизни, сопровождала мужа в самые рискованные походы). Но резать ноги по живому без анестезии – это невыносимое страдание, и его мог вынести человек лишь исключительной силы воли. Запасов «экзекуцию» перенес, и не только выдержал мучения, но, лежа целую арктическую зиму, не заболел цингою, не пал духом: и после, будучи калекою, еще десять лет занимался в Арктике охотою. Даже один этот неповторимый случай достоин удивления и восхищения мужеством русского груманланина.

…Надо сказать, что недалеко от Матверы в такой же крохотной деревушке в XVII веке родился выдающийся русский мореходец Семен Иванович Дежнёв, которому до сих пор в Архангельске нет памятника. (О Дежнёве расскажу после.)

Но никого из губернских чиновников не волнует, что охотник лежит болен: кредит велят возвратить. Государство потратило на дом, баню и часовню пять тысяч рублей. Пришли к Запасову за долгом, потребовали вернуть карбас, снасти, винтовку. Запасов не стерпел издевательств, загрубился, обозвал губернатора мошенником и вором. Поселенца не пощадили, не посмотрели на его убожество, забрали на пароход и для острастки вывезли в Архангельск, чтобы примерно наказать. Умен был Запасов житейским крестьянским умом, но не мог понять сволочное свойство кредита, который, подобно таежной рыси, вскакивает из засады человеку на спину, вцепляется в загривок и грызет несчастного, пока не выпьет всю кровь… Неизвестно, выплатил ли Запасов кредит, ибо губернатора Сосновского, которого промышленник обозвал мошенником и вором, перевели на другое место службы. Доброе начинание с заселением Новой Земли рухнуло, ибо большинство дельных поморов-колонистов перемерли от цинги, а кто оставался на Матке, съехались в Белушью Губу, которая превратилась в самоедское поселение, и большой пользы в развитии богатейших островов колония не принесла… Чтобы обжить огромный ледовый материк длиною в тысячу верст, надобны были огромные деньги, которые впоследствии многажды бы окупились: но государство, занятое войнами и внутренней враждою, пожадилось, зажало в мошне грошик, чтобы после просыпались в сундуки многие тысячи золотых рублей. (Вот так же выпустили меж «пальцей» архипелаг Грумант (Шпицберген), а ныне кусаем пальцы… Но, увы, корабль уже уплыл за горизонт.)

Таким увидел журналист Калинин пятидесятилетнего промышленника Запасова на фактории «Ольгинское» в доме Андрея Долгобородова, только что скончавшегося от цинги. «В избу вошел среднего роста, худощавый, плечистый, с крепко загорелым, обветренным лицом, носом тяпушкою и русой окладистой бородою; он представлял собою типичного русского крестьянина лет пятидесяти». Но, видимо, наезжий журналист не разглядел особенных черт груманланина, которые отпечатываются только в обличье северного промышленника, – это спокойное расчетливое мужество человека достойной нравственной жизни. В нем наверняка была та неколебимая уверенность, нравственная правота, вольнолюбие и свободомыслие, вера в Христа, которые хранил русский скиф арктической стороны. Именно по берегам океана от Печенги до Чукотки и родилось Поморское согласие как столп истинного православия, который люди замутненные, со сбитым национальным чувством (никониане), вдруг обьявили ересью, расколом и предали неумолимой ужасной казни. Без замечательных качеств, без особой родовой отлички, что и составляло национальный стержень, невозможно было осилить и приручить, очеловечить огромные пространства Арктики и Сибири. Калинина, прибывшего на короткое время на Матку, запутала та словоохотливость зверобоя, с которой он принялся вспоминать свою взвихренную причудливую жизнь.

Оттенки странной биографии Запасова и многочисленные разговоры о легендарной личности, что велись вокруг необычного человека, слегка сместили его взгляд в описательную сторону, не обьъяснили журналисту, каким образом вдруг оказался среди самоедов такой неожиданный русский тип; Калинин не понял иль не мог представить даже, что подобных Запасову людей в русском Поморье было много.

Именно о них-то и писали иностранцы, удивляясь необычной внешности поморов, их героической натуре, что они не боятся смерти и не чувствуют боли, как обычные смертные… Когда попадает в тело стрела, они выдергивают ее и смеются… Когда они задумывают что-то грандиозное, то даже смерть не может их остановить. Когда Дежнёв шел на Востоке, он был ранен тринадцать раз, превозмогая муки, он так и не оборвал похода…

Калинин все время добивался от Запасова какого-то особенного героического события, не думая, что вся жизнь поморца была единым, растянутым на тридцать три года жертвенным поступком… Запасов ровным голосом, как на исповеди, рассказывал, рассказывал незнакомому человеку всякие случаи из островной жизни, порою взглядывая в окно, за которым на санях лежал только что умерший поморец Долгобородов, молодой охотник двадцати восьми лет, скончавшийся от цинги. Запасов не верил, что можно умереть от какой-то цинготной Старухи, как и погибнуть от новоземельского ошкуя. Сколько медведей «раздел» Запасов, он не считал, да и не было нужды, ибо охота на белого медведя была его главным занятием по жизни.

Но сразу-то все не припомнишь. Что-то и сразу цепляется, как бы уже сидело на языке: «Ехал я на собаках из Безымянной Губы. Собаки почуяли ошкуя и рванулись, а ехать было с горы, и я не успел оглянуться, как собаки кинулись к нему, залаяли, завизжали, запутались в постромках, медведь так жалостливо заревел, как человек. Я схватил ружье, а оно осеклось, и другой раз осеклось. Схватил я нож, да на него. А медведь ну удирать от меня. Берег был близко, а там льдины большие, и начал он танцевать по льдинам и был таков…»

Смиреное животное ошкуй, только вот матка сердитая, когда детеныши при ней. Когда ее нагоняешь с детьми, она их лапой подбрасывает и все оглядывается назад…

А шутник он, этот ошкуй…

Спутник по жизни на Матке Иван Носилов писал о своем друге Запасове: «Он рыскает каждую весну по острову, охотясь на белых медведей, и порой за него становится страшно. Это не бедный помор-покрученник, еще не знающий, как нужно жить, он устраивается в снег с такими же удобствами, как в своем чуме; для него не страшно даже оказаться в относе морском. Он всюду найдет возможность отделаться от беды и никогда не поддастся цинге…»

Больной, безногий, Яков не сел на лавку обузою семье, а собрал ватагу промышленников, наобещав им золотые горы, и, подрядившись у архангельских купцов, выехал с артелью на восточную сторону Матки бить зверя. Но в одну зиму его покрутчики померли от цинги, а Запасов с женою и внучкой Олей вернулся назад в Пухову Губу.

Пробыл пинежанин на Новой Земле тридцать три года и в 1925 году, покинув Новую Землю, оставил здоровье, земное счастие, где похоронил сына и внучку Оленьку. Перебрался Яков Запасов в родную Матверу, где никого из родных уже не оставалось: покидал родину красивым широкоплечим парнем с едва намечавшейся шерстью под нижней губою, а вернулся измученным тяжкой поморской жизнью нищим стариком, с неряшливой бородой вехтем, плешивой головою, с пухом редких волос над просторным лбом. Изнуренный от промыслов, Запасов поогляделся и, не зная, куда деть себя, купил лошадь и поехали они с женой Анастасией на ее родину на Печору, откуда было совсем рядом до родной Матки, образ которой неотлучно сопровождал русского поморца до последних дней..

Наверное, у Запасова была лирическая душа, и тяжкие труды за хлеб насущный не могли затемнить, загрубить ее. Запасов рассказывал журналисту Калинину: «Осенью это было, третьего года. Собрались с Федором на промысел. С вечера уложили все в котомки. Взяли хлеба, сушки, баночку чая, сахара, свиного сала, бутылку лимонного сока, табаку, котелок, чайник, топоры, гарпуны и ножи. Захватили теплую одежду, с собой не забыли и дровец и керосину. Все сложили на саночки. Рано утром запрягли собак и двинулись в путь.

Утро морозное, снег хрустит, а на душе так хорошо. Проехали верст пятнадцать, собаки устали, тут и солнышко взошло… Долго ехали. А солнышко поиграло часок-другой. Едем, а берега никак не достанем. Опять встали, поели сушки со снегом и прилегли, старые малицы под головы, новыми укрылись. А проснулись – ничего не видно; страшный туман. Федор отправился посмотреть, можно ли дальше ехать, а я остался у саней. Жду я долго – товарища нет. Стал кричать – не отзывается. Дал пять выстрелов, потом достал тряпку, облил керосином и зажег. На огонь пришел Федор. Он был недалеко, но выйти не мог, заблудился… Доехали-таки до бухты. На берегу чье-то разбитое судно выкинуло. Раскинули чум, разложили костер. А кругом чума поставили капканы на песцов. Заснули в чуме. И вот слышу злое рычание собак, они с нами в чуме были. Зверя учуяли. Открыл я осторожно щит, смотрю, около разложенных капканов стоит ошкуй и нюхает. Тут я прицелился и выстрелил. Он раненый побег. Разбудил я Федора, и мы с ним и с собаками побежали следом кровавым, на снегу-то все видно. Версты две догоняли. Нашли его уже мертвым. Ведь сам пожаловал к нам в чум.

Когда 28 июня 1910 года пришел на Новую Землю пароход «Николай» и бросил якорь в губе Мелкой, его никто, по обыкновению, не встретил, не взлаяли собаки, не сбежали с угора ребятишки, не забрели в море мужики, сталкивая карбас, радые до глубины сердца, что привезли спирту и будет привальное, и рекою польется вино, и самоеды станут пить прямо на палубе, так возрадовалась душа хмельного, так стоскнулась, что и ждать домашнего застолья нету сил. Прямо на корабле упиться «до положения риз», свалиться на палубу замертво и уснуть, закатившись под карбас..

Капитан погудел раз-другой, но из становья на берег никто не появился. Капитан решил, что все ушли на промысел. Но ведь женщины и детишки должны были оставаться дома. На угор поднялся штурман. Через короткое время пришел с ужасной вестью: в становье никого нет, а возле избы стоит открытый гроб с покойником; в угол домовины приткнута тетрадь с записями. То оказался дневник колониста Кулебякина. Он писал: «Сия книга крестьянина Архангельской губернии Шенкурского уезда Кургоминской волости, села Яковлевского Николая Яковлевича Кулебякина, нанявшегося на промысел на Новую Землю от конторы Масленникова Дмитрия Николаевича промышлять гольца и зверя». Семеро нанятых колонистов прибыли на Матку в сентябре 1909 года. (Николай Кулебякин, Андрей Павловский, Федор Холопов и семья ненцев Осокиных.)

…Далее шла трагическая исповедь:

«15.12. Снежная погода. Едва попал на улицу. Занесло снегом. Павловский захворал ногами… К 1 января промыслили: восемнадцать зайцев (морских), пять белух, сорок восемь нерп, два оленя. Песцов промышляем каждый день отдельно.

А болезнь (цинга) уже постучалась в дверь, но никто не сознавался, не было еды (морошки, пареного молока), и еда приканчивалась. Купец Масленников пожадился, хотя обещался отоваривать в срок.

6.1. Ясно, холодно. Пухнут ноги. Павловский сильно хворает, и команда стала жаловаться.

7.1. Ясно, мороз. Стали принимать меры. Вздумали сделать баню чтобы избежать болезни.

8.1. Ясно. Сильный мороз. Топили баню и угорели. С Андрюшкой отваживались…

17.1. Команда хворает. Пухнут ноги. Павловский сильно хворает, чувствует боли в ногах…

24.1. Ветрено, тепло. Время самое печальное. Команда хворает. Только и слышно: о, боже мой! Ходить никуда нельзя. В доме сырость…

26.1. Тихо и пасмурно. Печальный день. Помер Павловский в 5 ч. 20 мин. вечера. Топили баню, убирали тело. Зажгли свечу и покадили.

27.1. Стали делать гроб и вырубать могилу. Грунт очень твердый, вырубили немножко и погребли покойного. Команда делается все больнее, и сам чувствую боль в ногах…

4.2. Харчу нисколько нет. Варили и жарили мясо нерпичье.

11.2. Холопову все хуже. Ничего не можем делать. Совсем слегли. Плохо…

17.2. Команде все хуже. Зайдешь в избу, только и слышишь плач и стон. Сам чувствую все хуже. Под грудью жмет. Одышка…

20.2. Пасмурно. Ненцы – Федька, Анна и Артюшка – лежат больные. Не могут ходить до ветру. Только и дело покрикивай: “Спишь?” – “Нет”…

23.2. У меня выступила большая на теле сыпь, и ноги тоскнут. Не знаю, что и делать…

28.2. Вот и дождались долгих деньков, прожили темное время. Только бы промышлять. Одно горе – все захворали. Чудная боль: сперва ноют пятки, точно зябнут, потом боль пойдет по ногам все выше. Ломит коленки, стягивает жилы. Человек поневоле должен лежать. Потом по всему телу сыпь».

Девки-цинготницы неутомимо пожирали колонию, сгоняли ее с бела света, только Кулебякин еще сопротивлялся из последних сил, но и ему оставалось жить несколько дней. И тут появилась надежда на спасение: внезапно в становье появился промышленник Яков Запасов, неутомимый «новоземельский волк», кочевавший по островам в поисках белых медведей, настоящий ушкуйник. Охотясь за зверем, случайно заехал в Губу Мелкую, где и обнаружил погибающую артель. Запасов поделился с несчастными провизией, забрал с собою на собачью упряжку трех ненцев и Холопова, который в пути к Маточкиному Шару скончался.

Кулебякина с собою не взял, но уговорил своего работника Яшкова присмотреть за больным, обещая вскоре вернуться. Болезнь поначалу вроде бы отступила, Кулебякину полегчало, но цинга вскоре вернулась довершать начатое.

«22.3. Не ходим никуда. Ноет под грудью и болит правая нога. Пью нерпичью кровь и ем медвежье мясо. Больше есть нечего…

25.3. Боль увеличивается, весь слабну. Зажимает грудь. Есть нечего. Медвежины нет, кровь не достанешь».

В начале апреля Кулебякин совсем ослабел, не смог держать ручку. Записи в дневнике стал вести Яшков.

«4.4. Кулебякин болеет. Опухоль спустилась на ноги. А Якова Запасова все нет. Сулился до Благовещения. Но и после Благовещения не приехал… Прожили до первого дня Пасхи. Николай сказал, что у него опухоль с ног спала, кабы была пища, так пошел бы на охоту. А я тогда опечалился. Вот беда, он погибает, и мне не миновать. У меня одну ногу стянуло. Во второй день Пасхи вдруг слышу крик. Вошел в избу и вижу Николая, метающегося в постели. Он мне сказал: “Прости мою душу грешную”.

В тот день я от него не отходил, все у него отнимал. Что схватит, то рвет. Хотел порвать дневник свой, но я не дал. Хватал и ножик и вилку, хотел живот резать.

На третий день Пасхи Николай разделся нагишом, соскочил с постели, стал колотить койку кулаками и кричать: “Поживем, Саня!” Я его одел и повалил. Он попросил окутать. Я затопил печку и окрикнул: “Николай, спишь?” Молчание. Я подошел и вижу, что он уже помер. Мне жутко стало, потому что остался один. Я зажег свечу и покадил».

На следующий день Юшков сколотил гроб и попытался выдолбить могилу в вечной мерзлоте, но не хватило сил, потому закопал гроб в снег. Оставшись в полном одиночестве, Юшков продолжал вести дневник:

«20.4. Не с кем стало поговорить. Грустно. Якова из Шара все нет.

21.4. Воды нет. Якова все нет…

22.4. Вывесил рваную рубаху вместо флага на гору. Жду Якова с Шара. Очень скучно. Ноги болят сильно, стянуло так, что брожу с трудом, а надо пересиливать. Есть нечего».

Через два дня приехал Запасов и увез с собою Яшкова, тот уже не вставал. Но дневник не забрал, а засунул под крышку незаколоченного гроба. К задней обложке дневника было пришито прощальное письмо Кулебякина к жене. Капитан парохода, прочитав последнюю страницу записей, обнаружил прощальное письмо новоземельского страдальца: «Загробное письмо любезной и дорогой моей супруге Анне Прокопьевне от супруга вашего Николая Яковлевича. Всем низко кланяюсь и целую последний раз и желаю доброго здоровья, и прошу простить меня, грешного, а также детям моим Петру Николаевичу, и Авдотье Николаевне, и новорожденному посылаю заочное благословение на все цветущие лета, и простите своего отца и попросите у Бога прощения во грехах моих, и прошу отпеть и отслужить панихиду… Милая супруга, прошу не пущать детей по миру, проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба, ежели выдаст по условию тебе сто рублей.

Вся мировая философия человечества, как бы ни увязала она в хитросплетении словес, крутится вокруг нескончаемого конфликта тоскующей души и хлеба насущного.

И когда промышленник Николай Кулебякин, человек сильной воли, прощается с родными в предсмертном письме, его последние слова: «Прошу не пущать детей по миру… Проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба…» Значит, все страсти и неимоверные страдания под Полярной звездой, у подножия невидимой горы Меру только из-за житнего колоба. Хорошо, если колоб тот воложный, затеян на молоке и сметане, а обычное житнее печиво застревало в глотке. Оно как бы топырилось «остьями», мякиною, не хотело пролезать в голодное детское брюшишко, и никак не проглонуть его. А на Мезени обычно стряпали житнее (ячменные колобки и шаньги, наливные и картовные, пироги-ягодники), даже такое грубое печиво доставалось родителям с великим трудами, и если оно прилучалось к нашему столу, то считалось для нас праздником.

Хлеб давал полноты счастию. «Хлеб на стол, так и стол – престол; хлеба нет ни куска, так и стол – доска». В Поморье для хлеба столько похвал. Он возвышен, пожалуй, почти вровень с Богом. «Был бы хлеба край, так и под елью рай». Только с хлебом оказывается в семье полнота счастия. И когда русские люди поджидали конец войны с немцем, у них была одна мера счастия: «Господи, хоть бы хлеба наестись». И на промысле, когда кончался хлеб и сухарям был полный извод, тут и наступала мера рыбацкого несчастия – нет в становье ни крошки хлеба. Пусть была рыба, забили оленя, свалили ошкуя, освежевали морского зайца и моржа, нарезали от зверей бочку сала. Но кажется поморянину, что наступает жизни край, ибо «без хлеба нет обеда». «Хлебного поел – и сыт, и душу потешил». «Хлеб не приедается, завсегда вкусен». – «Запах хлебушка избной, отменитый, духмяный, лучше его нет на свете».

Когда говорят о хлебе не как об еде животной, а о запахе хлебном, то приближаются к другому качеству – духовному. У всех народов мира, не только у русских, гостя встречают хлебом-солью, потчуют караваем, отпробовать хлебный окраек, это как бы покрестосоваться с хозяевами, к кому приехал в гости. Обычно подносят каравай, духмяный, сытный, с лоснящимися боками, как небесное солнышко. Здесь каравай присутствует как духовная обьединительная сила, не отпробовать хлеба при встрече – грех: это глубоко обидеть хозяина может, так что возможно и расстаться с ним навсегда. Отказаться от каравая – это не почтить Бога, которому поклоняется народ, куда ты прибыл для общего согласного дела. Казалось бы, хлеб и хлеб, что с него взять, но встречают же караваем как символом солнца, ибо солнце и есть сам живой Бог на домашнем престоле в образе каравая.

Сокровищница души складывается из страстей и страданий, а не из наслаждений. Потому такое почитание хлеба в Поморье, ибо достается «горбушка» с постоянным риском для жизни. Хлеб дает полноту быванья. Но чтобы прокормить семью, продлить родову свою, надо сотни раз побывать на краю погибели, посмотреть смерти в глаза, и в эти часы помор совершает духовный и нравственный подвиг, все «плотяное», утробное отступает, и ужас близкой смерти как бы неощутим, отступает за плечо, когда разваливается под торосами судно твое, и море уже готово поглотить тебя в сию же минуту.

Крестьянину-пахарю это чувство недосягаемо, оно невыразимо словами, как нельзя написать правдивый ужас войны, не побывав там… А это так похоже, когда солдат выскакивает из окопа и бежит навстречу гибели, и когда гигантский ледяной торос в сорок сажен высотою обрушивается на судно, твою единственную защиту. И каждый человек подобные минуты встречает по-особенному, как готова встретить это мгновение его младенческая душа.

Да, пахарю надсадно, маятно, жалит комарье и оводье, палит солнце, иль заливает дождем, но, пересилив усталость, крестьянин допахал свою борозду и тащится на шатких ногах в избу, где супружница выставит на стол только что высунутый из русской печи пшеничный каравай или воложные житенные колачи… Если есть хлеб.

Трудно работать на земле, но пахать морскую ледяную пашенку несравнимо тяжче, это переключиться совсем в другой мир постоянной кровавой борьбы за хлеб насущный с мистическими демонами зла, который большинству живущих людей непостижен. Потому груманланы – это другого сорта люди, которых государство обязано было пестовать и хранить как гвардию национального русского духа, а оно легкомысленно, не соображая куцым умом свои, что творит, безалаберно поистратило, повывело, поистребило, порастеряло своей безнациональной немотой и чужениною, кланяясь другим идолам-тадебциям, сочиняя свою историю, выстраивая свой дом для избранных, не понимая, какого бесценного духовного и нравственного богатства лишились, оттолкнув главную державу свою, исполняя повседневную меркантильную суету.

В старину говорили: «Хлеб всему голова». С одной стороны, голова – это воинский начальник. атаманец, коновод, городской управитель, вершитель судеб, человек, под которого стоит поклониться; с другой стороны, голова – мозговище, обитель разума и мудрости. Значит, в ржаном каравае есть не только внешнее, вкусовое, едомое, сытенное и харчевое, но и то глубинное, мистическое, невольно связывающее нас с Ярилом и с матерью Землею, роженицей, кормилицей, никак не оформленное внешним словом… Понятие «хлеб» глубже, чем просто еда. За «хлебом насущным», что ежедень молим мы у Господа, стоит какой-то свой, высший смысл, который невозможно понять ни через марку зерна, ни через качество мучицы, березовых дровец, коровьего масла и выходившего теста. Хранится в нем что-то нераздельное, но и не слиянное, связанное вплотную с Богом… В этом раздвоении смысла и закопано наше смятение; мы никак не можем представить, что в хлебенной корке тоже живет Дух, питающий нашу душу чувствами: через житенный каравай из земли матери притекло в нас множество благоухающих слов, напитавших наш язык. А язык-это душа народа… Огромная национальная культура и выпестовалась на хлебенном каравае, похожем на мать-землю, и на солнце, и на вечереющий небосвод над головою, и на Бога, дарителя этого каравая. Но городское элитарное бескорневое исскуство за двести лет своим соблазном и притворством принесло в деревню неизживаемую погубляющую хворь и смуту, заставило отклониться от изустного творчества, забыть его основательность и устойчивость. Между примолвками «хлеб всему голова» и «не хлебом единым» заложено вечное стяжание за первенство, ибо начальный смысл хлеба родился на Руси задолго до принятия православия… На этой развилке в начале минувшего столетия заплутал и крестьянский писатель Михаил Новиков. Измаянный крестьянской жизнью, тугою и вечной недостачей пахотной землицы, он писал своему духовнику Льву Толстому: «Вчера я шел за возом ржи усталый, грязный, голодный. В животе, набитом кислым квасом и пустыми, забеленными молоком щами, бурлило и переливалось, желудок был раздут от множества набитой непитательной пищи, но от тяжелой работы чувствовался голод, меня обогнали наш барин и барыня в красивом экипаже и на красивой паре откормленных, как они сами, лошадей; сытые, довольные, гордые своей силой, они ездили на Москву, чтобы в хорошем театре посмотреть любимую оперу про какого-нибудь мавра… По их гладким румяным лицам было видно, что они не чувствуют голода и не страдают одутловатостью животов, так как во всю жизнь не ели такой дряни, какою питается мужик… Вот этим, думал я, очень пристала фраза: “Не хлебом единым будет сыт человек” …На всей их осанке и горделивом взоре так и сквозит эта фраза, так как и действительно они не хлебом единым сыты. А мне, а всем тем грязным и потным усталым людям, копошащимся теперь по полям в погоне за хлебом… не нужны ни музыка Бетховена, ни статуи и картины Рафаэля и Микеланджело, ни поэзия Данте и Шекспира, но один только хлеб… О, люди снова и снова с голоду пойдут на баррикады, будут своими трупами прудить реки и чинить дороги, потому им там, впереди, сулят хлеб, манят хлебом».

Соблазненный книгами, напитанный чужою мировой мыслью, Михаил Новиков хоть и оставался жить в деревне, но настолько далеко от нее шатнулся душою и сердцем, так замутился от неверия, что сначала невзлюбил мужика, а после и вовсе позабыл былое очарование родиной, солнцем и матерью-землею, воспринял ее лишь как кормилицу, но не творческую художественную картину, пленяющую воображение сотен крестьянских поколений. В «хлебе насущном» для крестьянского писателя исчезли преемственность ручьев, божественный солнечный смысл, полный духовной силы, родовой поэзии и глубокого чувства рождения и ухода. Хлеб стал просто «жратвой» для восполнения животной силы. Из «нововера» Новиков превратился в «невера», и крестьянский тяжкий труд, в котором были дни святого и торжественного праздника, утратил божественное назначение устроения души. И тогда в нем осталась лишь неимоверная унылая повинность, способная сломать и богатыря.

А вот бабушка Люба, простая крестьянка из деревни Горелово, которой довелось жить в одни годы с Новиковым, и поныне не утратила единство Бога, хлеба, радости и красоты: «…Вот как Господь нас полюбил, нас пожалел, бросил небо, на землю сошел. К нам пришел, а мы его проводили с терновым венцом на голове. Он нас будет судить, Он даст приказы за наши грехи, а мы все равно грешить продолжаем. Все нам не нравится: ни жизнь, ни пища, всего нам мало, пьем-едим и Его не благодарим за Его милость, как Он нас полюбил, грешных. Я у одного батюшки покаялась за грех, а за другой грех мне вроде бы уже стыдно, я пойду к другому каяться. А Господь все знает в душе моей грязной, немытой. Омывать не ходим в храм и думаем, что все это хорошо, прилично. Говорим: “У нас Бог в душе”. Как батюшка сказывал: “Вот подошел один к исповеди. “Батюшка, – говорит, у меня Бог в душе”. – “А как он может к тебе взойти-то? – говорю. – В храм не ходишь, Богу не молишься, спать ложишься – не молишься, за обедом не молишься. Ну откуда он в тебе возьмется, Бог-то!”

В старину обед был по-деревенски: щи, картошка, хорошо, у кого каша была. А то и хлебушка с молочком. И все. Бабушка иногда скажет: “Эх, щи прокисли! Чего, мужики, станем делать?” А семья большая. “Ну чего ж, наливай, старая, будем есть”. Вот и станут хлебать. Семья большая была, сядут за стол одиннадцать человек. И все было хорошо, все вкусно… Сидят за столом, только ребята забалуют, дедушка сразу за волосы, или ложкой, иль за ухо. И никто не перечил. Старшой. И уже подчинены ему. Дети не пищат, сидят смирно. Бывало, мясо в суп покрошат – никто не вытащит кусочка, а ждут, когда дедушка ложкой постучит по чашке, команду отдает: значит, мясо можно волочить. Раньше мы без молитвы за стол не садились… А сейчас на стол-то погляди: всего на ём.

Заелись, как поросяты. Одна женщина умерла, так вшестеры едва унесли в гробу. Она во всю избу разлеглась, расплылася. И все равно мы недовольны. У всех пузья разрослися. Все зажирели. Ему, сердцу, дышать в груди невозможно. Никто свое сердце не жалеет. Еще более едят, еще более пьют, работа никому на ум не идет. Сидим в потемках и не видим. Прежде только на Бога упование было. А сейчас не знаю, на кого уповают. Отца с матерью не почитают, а дедов нету, теперь дедов живыми зарывают в ямку. Только и ноем, у того сердце болит, у этого сердце болит. Но сердце у человека, правда – нет, не должно болеть. Но если уж враг зашел в него, то надо побороться. А бороться можно только в церквы. Враг тебя отлететь. Воин как воевал: и не евши, и холодный и голодный. Над неурядливым прежде смеялись: “Заутреня шла – я полеживала; обедня шла – я закушивала, а вечерня шла – я погуливала”. Вот и заслужила ты, душа, себе муку вечную-вековечную. “А то я в Бога верую!” – крест повесят наруже. А раньше говорили: “У кого крест наруже, тому будет всех хуже…” – “На груди моей сокрытой всегда блистает крестик мой…” Над Богом шутить нельзя… Это мы шутим, пока мы здесе. А отвечать перед Ним будет трудно и тя-же-ло! Опомнитесь, все опомнитесь…»

Кто бы знал, как трудно поднять историческое полотно, близкое к правде. Не по фактам и датам их можно накопать по архивам, наскрести из чужих трудов; так мышка-норушка в зимовье ворует у промышленника из последних сухарей и стаскивает добычу в угревный валенок, ибо знает доможирка, что харчовый запас пригодится в долгую зиму; и никто у этой подпольной «гады» не спросит, осердясь, а где ты, пакостница накогтила сухариков, оставила поморянина без хлебов. Вот сейчас напущу на тебя кошачку или выставлю капканчик с привадой, подсыплю притравы, чтобы твои окаянные ножонки стянуло к брюшине… Большое отступление получилось.

Пишут о русской истории километрами, можно дороги мостить, и замечательные, башмаки шить, сколько живых боров извели, но безлюбовно, вдохновения, братцы, не хватает, того пронзительного чувства к родному отечеству, трудно передаваемого словами, но странно обжигающего грудь, издревле зовомого любовью. Ведь голову клали на поле боя не за березку на околице, не за школьный букварь, не за ломоть суглинистой пашенки, (как сочиняют еврейские поэты), а за необъяснимое чувство единительной истинной веры, похожее на страсти староверцев, что в XVII и XVIII веках десятками тысяч шли на костер, сожигаясь не за кулебяку с осетриной, не за сладкую перепечу, но за истинного Христа, из любви к русскому Богу Исусу. Христос был как угль, пылающий в груди старовера, за Него не страшно было пострадать. Он был сама Любовь. Высоту этого чувства не понимают и по сю пору, принимая его за дикость и варварство. Путь крестьянского мученичества был просто необходим, чтобы возвысить до недосягаемых вершин саму сущность истинного православия. Никониане такого урока не могли показать, но, обнаружив свою остылость и устыдившись ею, принялись с особым ожесточением преследовать старообрядцев, загонять их в костер. Это было государственном преступлением протяженностью в двести лет, которому так и не дали должной оценки ни церковные, ни государские власти, тем обнаруживая свою трусость и душевную дряблость.

А поддавшись «золотой кукле», никонианская церковь не выдержала искушения сатаною и протянула к нему палец на дружбу. Еще в XVII веке после смерти Грозного, в годы смуты, православие обопнулось об «ересь жидовствующих», когда патриарх Филарет бежал в Польшу, вину собственного «косоглазия» в будущем ХХ столетии списывая на злоязычных большевиков, и тем подписал себе приговор.

Какие-то удивительно чиновничьи, бухгалтерские тексты ученых книг, густо нашпигованные цифирью, сносками, выкладками, таблицами, лишенные и капли восхищения родной землею и русским народом, из которого вылупились на белый свет, и вот, каждый автор-самовольник хочет выказать особенный ум, которым бы все восхищались, при этом перепечатывая из чужих страниц явные нелепости, которые так и выпирают из сочинения: и если какой-то профессорский муж выдал «анекдот» за истину, то его нелепицу стараются перепечатать большинство, от ассистента до академика, не смущаясь, что представляют читателю очевидную нелепость, сказку, с которой уже вроде бы распрощались лет двести тому; но этот мерзкий «таракашка» с годами превратился в африканского динозавра, которого выкинуть из ученого текста уже дико, неблагоразумно. Я не буду приводить подобные примеры казусов, хотя их множество, ибо мое историческое сочинение – о важнейших моментах русской истории. Скажу вам, трудное это ремесло – воссоздавать мир утекший, воскрешать его во плоти из видений, мечтаний, внезапных сполохов, озарений, воображения, сказок и сказаний, побрехонек бабок-шепчушек и былинных текстов из сплетенок и гаданий, деревенских ворожеек и изморщиненных колдунов, которых я еще застал и пожил на их полатях, хорошо запомнив их угарный «заплатенный» быт, пропахший кислой камбалою и жареной навагою, но как советский «огоряй», распрощавшийся еще в сосунках со старинным укладом, начисто отвергший дух его и слово, обряды и заветы, неумолимо слабнущие связи с минувшей историей, порвал и отбросил за ненадобностью (так думалось наивному), те самые «верви непроторженные», что крепят народ в груд и с чем мы торопливо, беззаботно распрощались. Боже мой, осталось лишь горестно воскликнуть ныне, всплеснув в отчаяньи руками, Господи, и за что ты нас, смиренных, лишил разума, какое богатство мы, не задумавшись, скинули с плеч, опростав походные кошули, и те ученые книги, на которые я ныне ополчаюсь, увы, тоже не поддержали мой растерянный дух, не устремили на путь национального поиска, но отвернули от него на самой-то росстани жизни, когда я только начинал соображать – кто я и для чего явился на свет божий; когда так необходима была в те годы ключка подпиральная дорожного ведуна, который бы разживил во мне затейливый огонек смуты, подбросил хворосту в скудное пламя догадок и непонятного еще поклона исторической родине, расшевелил бы едва живые, мерклые головнюшки русского национализма, принудил бы размышлять над именами, цифрами и таблицами, в которых, оказывается, были тоже сокрыты остывшие страницы минувшей истории: искушенные в кривде хитрого ума, властители научились прятать правду от согбенного над сохою крестьянина, вырастив для подобного умышленного труда муравьиное сонмище ученых всякого рода, сочиняющих свою кабальную историю для узкого круга фарисеев. Вроде бы безгласные, темные цифры однажды обратились в Каббалу, и ныне, пробираясь сквозь завалы умыслов, приходится оживлять безжизненные, бесплотные тексты «кажеников», уже превратившиеся в гроб «повапленный», и пускаться на них в рискованный путь, вдоль зачужевших гранитных берегов… Может быть, и не случилось бы у меня на сердце такого болезненного отчуждения от этого ученого «муравлища», если бы не знал некоторых лично, если бы не посвятил свою жизнь книгам, о которых древние монахи еще до Нестора писали восхищенно: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Плохие, неискренние люди не могли бы так возвышенно воскликнуть под ночным небом, – вдруг подумал я, вспоминая немощного полуголодного монаха.

Конечно, жизнь и судьба русского художника Александра Борисова, посвятившего свое творчество Ледяному Скифскому океану, ждет отдельной книги, неразрывной с драматической судьбою отечества; да и сам сюжет, кажется, бежит прочь от моей руки, ибо не сопрягается ни одной тончайшей нитью с неведомым русским промышленником, что добывал кусок хлеба насущного на звериных боях, посреди океана; побивая Божью тварь, помор и сам ежедень рисковал своей жизнью. Какой странный уговор – жизнь за хлебенную горбушку, и, казалось бы, ничья сторона в торгу не перетянет, и трудно тут продешевить, ибо на кону не только душа помора, но и будущее быванье всей семьи и будущее его рода, как бы ни глумился продувной городской ярыжка над канинским самоедом, нахлебавшись в архангельском трактире стерляжьей ушицы под рюмку спотыкача. Вот так же приказной дьячок потирает расплюснутые от писарского дела пальцы и сочно похохатывает, рассказывая потешную байку про самодина, поменявшего медный котел за соболью пушнину, не подозревая истинной цены тех мехов, когда набивал котел черными соболями, если один соболий мех шел на торгу от пяти до двадцати пяти рублев. Это было годовое жалованье стрелецкого десятника. Но не разумеет тот писарчук Московского приказа, что для «чухчи» и самоеда у соболя своя цена, выставленная таежным бытом: по признанию самоедов, которого не понять столичному живоглоту, невесомая соболья шкуренка, как бы сочиненная из пресного воздуха, для жителя тундры товар бросовый, никчемный, и годится разве что зимою тело прибрать да накроить стелек в походные пимы. А котел – это необходимая вещь, кормилец в самоедском чуме, почти живое существо, он не только верный служка и член семьи, но без него ни один чум не стоит в полном довольствии; вот и пойми тут, кто оказался в выгоде, – ямальский самоед, почти даром отдавший таежную добычу, сборщик ясака на царской службе или столичная красавица в соболиной душегрее, за которую можно приобрести стадо оленей самого богатого ямальского хозяина-тундровика….

И снова меня увело в сторону, и опять забыл я, с какого боку подступиться к русскому живописцу Арктики с обмерзшей бородою, с колонковой кистью в негнущихся от стужи, зачерствелых пальцах…

Теперь коротко о художнике Борисове, которого я решил занести в историческое исследование по разряду груманланов. Родился Борисов в деревне Коровий Ручей под Красноборском Архангельской губернии 2 ноября 1966 года. Играя, нечаянно угодил под раскатившийся штабель бревен на горище, был крепко придавлен лесиной, и родители дали обет соловецким Зосиме и Савватию, де, если сын поправится, отдать на послушание на год в Соловецкий монастырь. И вот отрок оказался на Соловках, попал на послушание к иконописцам, растирать краски, попробовал писать святых в иконописной мастерской, левкасить доски, изображать задний план и, наверное, проявил способности, потому что Александра Борисова отправили в Петербургскую академию художеств в рисовальные классы, где на рубеже веков занимались много детей крестьян, рабочих и разночинцев. В те же годы посещал рисовальные классы уроженец Онеги, будущий исторический писатель Алексей Чапыгин, автор романов «Степан Разин» и «Гулящие люди». Борисов учился у Шишкина и Куинджи.

Борисов был парень рослый, «видкий» по всем статьям, артистической внешности, про таких говорят на Севере «дородний мужчина», осанкою, статью, степенностью, из той породы людей, что знают себе цену и слов на ветер зря не бросают, а если что задумают, то обязательно исполнят, чего бы это ни стоило. Борисов был настоящий «груманланин» – чем, наверное, и покорил министра финансов С.И. Витте. Весну и лето 1896 года Борисов проводит в экспедиции Казанского университета на побережье Белого и Баренцева моря рисовальщиком, привез сто пятьдесят этюдов, часть из набросков выставил на международном показе в Петербурге и сразу заявил о себе как о самобытном художнике. Наверное, Борисов был мечтательным отроком, но мрачные елинники и сырые осинники отбирали солнце, обуживали мир, а сердцу так хотелось осиянных безбрежных просторов с набегающей на костогоры волною, вольных дорог к райской земле, где возносилась к подножию Господа алмазная гора Меру. И эти блаженные видения можно с восторгом выплеснуть на холсты. Еще когда жил на Соловках по обету, Борисов разглядел с монастырской колокольни изумрудное свечение близкого русского рая, который, оказывается, никуда и не пропадал, но всегда жил возле, стоило только протянуть руку. И зловещий, аспидный мрак, стоящий дьявольской стеною в полуночной стороне, не мог затмить жилище Бога. Вставало солнце, и тьма скрывалась в скалистых провалищах Матки. Позже Александр Борисов не раз вспоминал о минувших озарениях, когда в Лондоне сэр Фритьоф Нансен вручал удивительному «груманланину» орден святого Олафа; когда французы награждали орденом Почетного Легиона, и когда британцы награждали певца Арктики орденом Бани: «Северянин по душе и рождению, я всю жизнь с ранней юности только и мечтал, чтобы отправиться туда, вверх, за пределы Архангельской губернии». Запад, где сатана пожирает солнце, уловили художественную правду о своей проклятой стороне, где идет бесконечное сражение Дьявола с Богом, и никоторая сторона не может добиться окончательной победы.

У отрока Александра Борисова грезы, странные мечтания, которым вроде бы неоткуда было взяться в таежной деревеньке, вдруг превратились в образ жизни; с видениями Ледяного океана Борисов вырос, еще и не предполагая, что арктические морские пашенки начинаются с Беломорья, а заканчиваются на крайнем севере, это и есть тот мировой рай, тот самый совершенный всеобщий дом, та сокрытая в небесных зеленях и лазоревых паволоках изумительная прародина человечества.

А может, соловецкие старцы Зосима и Савватий указали будущий путь от православной скрытни, вазмахнув рукою на Полярную звезду; дескать, ступай, милый отросточек арктической родины, к алмазной горе Меру, где и придется тебе страдать (пахать ледяную пашенку) до края жизни….

И самое удивительное, что Борисов не кинулся по воле монастырских угодников, уросдиво заломив голову, а принялся усердно исполнять урок послушания, «исподовольки» готовить себя к исполнению Божьего завета, приняв его за монастырское правило; приучился спать на снегу, завернувшись в шубняк, ходил простоволосым, привык к сырому мясу, пил оленью кровь, чтобы не заболеть цингою, готовил свою утробушку к арктическим скитаниям, изучил самоедские обычаи не по книгам, а в путешествиях по малоземельской и канинской тундре, наблюдал ненецкие нравы и обычаи, изумленный крепостью их первобытной жизни, не претерпевшей никаких перемен за истекшие десятки тысяч лет, когда самодины скитались где-то в предгорьях Саян, потом под напором алтайских скифов отошли в пермские суземки и стали жестоко препираться с зырянами и чудью, пока-то укоренились позднее у Карского моря, когда Ямальская тундра опустела, осиротела после исхода карских «гаганов» к Индийскому океану, а самоеды остались на Ямальском берегу, неколебимо веруя в бога Нуму и его духовных слуг-тадебциев…

Замыслы у Борисова были самые грандиозные, когда он решил освоить Карское побережье Матки, куда опасались ходить на промыслы самые «знаткие» и мужественные промышленники, не решались зверобои тут зазимовать, хотя на восточном берегу Новой Земли собирались на лежбища моржи со всех засторонков Ледяного океана, и даже азарт и огромные возможности разбогатеть не подвигали охотников на безлюдные берега за наживою, такой страх наводила на мужественных поморцев Старуха-Цинга. Художник Борисов предпринял по всей восточной стороне на удобных становищах выставить зимовья, доставить на судне харч, оружие, огневой запас, геодезический инструмент, рыбацкое снаряжение, весельные карбаски. И, передвигаясь на север вдоль гранитной кромки от Маточкина Шара к мысу Желания, основательно занести на географическую карту сложные изгибы фиордов, ледники, ветры, часы приливов и отливов, течения и глубины, мели и кошки, корги и корожки, губы и загубья, – словом, все подробности тамошних мест, чтобы последующим мореходцам безопасно было ходить на промыслы. Борисов затеял такое сложное предприятие, которое было по силе лишь крупным финансовым конторам.

Новые времена требовали новой посуды, и Борисов заказал в Колежме под путешествие в Карском море паровую яхту «Мечта», две недели провел на колежемских верфях, вплотную наблюдая за постройкой судна. Министерство финансов отпустило живописцу на необычный арктический поход двадцать шесть тысяч рублей, да еще из своих денег, полученных от Третьякова за картины, художник вымахнул на двусмысленное предприятие еще семь тысяч из своего кармана.

«По окончании постройки судна, – пишет в своем дневнике Александр Борисов, – вывел в море из мелкой каменной речки, отправился в соловецкий сухой док, чтобы прикрепить железный и чугунный кили. Сам же отправился в Красноборск для погрузки на баржу и отправку в Архангельск дома для Новой Земли».

Дерзость Борисова превосходила допустимую самоуверенность и то бесстрашие, что порою восполняют знание жизни, характера океана. Борисов был, наверное, идеалистом, человеком искусства, творчества, ярким, красочным воображением живописца, поклонником Русского Севера, его физиологии, но, чтобы стать мореходом, качеств художника недоставало, надо было в подробностях знать не только мир русского помора, повенчанного с великим Ледяным океаном, но и его норов, характер, его поведение, повадки и уловки, его невидимый мир, его поэзию, мифологию. И чтобы быть в ледовитых морях своим человеком, таланта писать этюды было мало, даже гениальных способностей, требовалось знание лоции не по устным побасенкам «знатких» людей, но понять море в его живой жизни, в живом духе, как живой пульсирующий организм. Но того времени, что определил себе Борисов в овладении мореходной практикой, было крайне мало, а изустные бывальщины ходоков не раскрывали всей картины мореходства. Студеный ужас севера, показавший молодому путешественнику свое лицо, был только личиной, внешней картиною того сурового мира, куда Борисов собирался плыть и собирал в свою команду людей подобного романтического склада. Капитаном «Мечты» был назначен Постников, архангельский помор с большим опытом плавания по северам, но тот неожиданно отказался от похода, сыскав причину; но времени искать нового штурмана не оставалось, приближалась штормовая осень, и Борисов взялся командовать паровой яхтой сам. «Мечта» пришла с Соловков 22 августа 1893 года, а через два дня Борисов уже вышел в море.

Девятого октября Борисов вернулся в Архангельск. К тому времени он уже вел свой походный дневник, как было заведено у настоящих груманланов: «Судно мое по морским качествам великолепно, и несмотря на то, что в продолжение нашего пути в Белом море и Ледовитом океане погибло более десяти судов, мы, кроме сильной качки, не испытали никакой опасности и нередко обходили поморские суда. Но чтобы еще более приспособить судно для плавания во льдах, я решил обшить его железом, ибо льдом дерет обшивку…» На Соловках судно было обшито железом и вернулось на Матку.

«…Начался шторм. Яхта выдержала его блистательно. Толстый лед обступил “Мечту” и не пускал ее в свое неизведанное царство. Хотя все паруса были подняты и ветер дул довольно сильный, оно не двигалось с места. Приходилось искать путь в новом тонком льду и прорубать его топорами. Так еле-еле добрались до залива Чекина…»

По осени Борисову удалось поставить на Новой Земле становье, завезти продовольствие, оборудование, промышленный снаряд, холсты, кисти и краски; для освоения восточного берега Новой Земли оставалось выставить разволочные избушки через каждые пятьдесят верст до мыса Благополучия, пройти тем неизведанным путем, которым никто еще не хаживал, и развезти туда харч, оружие и меховую одежду на случай зимовки, иль неожиданной болезни.

Судьба Борисову благоволила, и он думал, что ему светит Полярная звезда, что Бог на его стороне и в случае беды даст отмашки Дьяволу, но не попустит крушения экспедиции.

Поморы, как бы наследуя ледяную вотчину, из века вели морские лоции, записи наблюдений, необычных рисковых мест; но в подробных заметках нет описания своих трудностей, житейских переживаний, душевных потрясений, что неизбежны в морском плавании; ибо эти беды, морские приключения не стоят того, чтобы на них переводить бумагу. Так, наверное, полагал мезенский иль пинежский мужик, отправляясь на зверобойку. И чего вспоминать, братцы мои, если на веку не раз пережит подобный ужас, а иной из походников, испытав разбойный ветер, остался на дне и никогда уже не поведает подробностей трагедии; а кто выбрался на берег, его рассказы будут интересны лишь наивному городскому обывателю, и потому записки Александра Борисова о своих ледовых приключениях в Маточкином Шаре нам особенно любопытны, ибо воссоздают переживания художественной религиозной натуры…

«Температура упала до минув семи градусов, да и время было позднее – половина сентября, поэтому мы решили припасы, предназначавшиеся для складов, выгрузить в одном месте у залива Чекина, а самим двинуться на зимовку в Тюленью бухту.

На обратном пути полярные льды прижали нас к берегу. Поднялась страшная метель с жестоким ветром. Льды пришли в движение. Точно таранами они били в наше судно. Со страшным трудом, но все же мы приближались к Маточкину Шару. Оставалось, наверное, каких-нибудь верст шесть, как вдруг мы заметили, что совершенно оцепивший нас сплошной лед медлеено увлекает яхту к югу, все дальше от берега.

Мне, побывавшему в полярных льдах, так и другим моим спутникам стало ясно, что добраться на “Мечте” до Маточкина Шара немыслимо. Придется зимовать на “Мечте”; как ни крепка была яхта, все же не приспособлена для зимовки. Помещение довольно тесное, палуба тонкая и неминуемо начнет промерзать, появится сырость, а за нею и обычный бич севера – цинга, вечная союзница смерти в этом крае. Да и помимо того, если бы мы все выжили и вернулись домой, вся наша жизнь среди лишений была бы бесцельна, мы ничего не добыли, и, следовательно, вся экспедиция, стоившая стольких сил, забот и материальных средств, свелась бы ни к чему. Рассудив так, не мешкая, хотя и скрепя сердце, мы бросили 27 сентября нашу “Мечту” и, взяв шлюпки, двинулись по льду пешком к берегу. Запасы, одежду, наиболее ценные для нас вещи, коллекции и этюды мы погрузили на две шлюпки и тузик.

Вначале путь был сносен. Пробивая баграми новый лед между огромными торосами и создавая узкий канал, мы тащили шлюпки и пробирались по льду. Но течением нас относило все дальше и дальше от берега. Переночевав, мы убедились к утру, что со шлюпками не пробьемся к берегу и в месяц, и потому, побросав их вместе с массой вещей, даже таких ценных, как фотоаппарат, запасные одежды, часть сухарей, несколько ружей, палатку и прочее, мы взяли с собой необходимое и маленький тузик на случай, если придется переправляться через трещину между льдами. Соорудили из лыж сани, навалили туда вещи, мы с Тимофеевым запряглись в них. Матросы тащили тузик, а Устин (ненец) повез на собаках два ящика консервов и половину убитого медведя для корма собак.

Они не столько шли, сколько скользили по тонкому льду. Вдруг раздался треск, и собачья упряжка стала уходить под лед. В последнюю секунду Устин отсек постромки, и собаки бросились врассыпную. Перебираясь со льдины на льдину, мы добрались до припая. Там завалили тузик на бок, чтобы укрыться от ветра, и заснули.

Проснувшись, с ужасом обнаружили, что припай оторвался от берега, и перед нами оказалась широкая полоса воды. Но пока переправлялись две первые группы, остальных унесло так далеко, что не стало их видно.

Положение отчаянное. Мы видим, как лед разверзается и исчезает всякая опора под ногами, цепляемся за большие куски льда, взбираемся наверх, ложимся врастяжку, чтобы увеличить площадь опоры, но зыбь все больше разрывает лед. Кругом растут трещины, перепрыгнуть через них нечего и думать. А вещи, выгруженные в разных местах, пока погибают, так что нам полуживым и промокшим до последней нитки, грозит опасность закоченеть в первую же ночь…

Вдруг послышались голоса – это приплыли на тузике товарищи, которых уже не чаяли увидеть. Оказалось, что им тоже досталось с лихвой. Лодка, которую тащили по острому льду, получила несколько пробоин, но отверстия были забиты смерзшимся снегом. На воде снег растаял, тузик стал тонуть. Пришлось высадиться на льдину. Дырки законопатили носками.

К этому времени все понимали, что шансов на спасение нет. Среди нас было трое женатых: Устин, Окулов и Попов. Я им говорю: “Отправляйтесь на шлюпке втроем. Вы попадете на берег, там Устин вас прокормит. Разведете костер из плавучего леса, обсушитесь, убьете оленя, устроите себе палатку, отдохнете, затем пойдете дальше. Придете в наш дом. Там вы можете провести не только год, а даже два, там всего вдоволь. Летом придет пароход и заберет вас с собой. Приедете домой и поведаете о нашей участи”.

Трофим Окулов заплакал и говорит: “Мы не поедем. Ты только подумай, если мы вернемся живыми, а вас не будет, да мы всю жизнь будем мучиться. Какая это будет жизнь?”

И тут Устин убил тюленя. Мы подставили к ране чайные чашки и набрали крови. Жадно выпили теплую кровь, после чего Устин предложил по куску печени и легкого. Кровь великолепно утолила жажду и, кроме того, восстановила силы. Мы разрезали тюленя на куски, стали есть его мясо. А тюленьи мозги положительно прекрасны. Все ели и нахваливали.

Благодаря тюленю у нас появилась возможность согревать немного воды. Мы нарезали мелко, как спички, дерева, сделали из консервной жестянки нечто вроде подноса. Затем обмазали палочки ворванью и подожгли. Время от времени лишь подбавляли жиру и устроили таким образом великолепный очаг. Мы берегли каждую щепочку, бумажку, тряпочку, все это был бесценный материал, в них теплилась искра нашей жизни.

Таким образом мы нагревали себе воду градусов до тридцати пяти, и каждому приходилось по полчашки. Эта на обычный вкус отвратительная подогретая соленая вода казалась нам лучшим питьем и прекрасно утоляла жажду…

Я вышел на льдину и вижу – вдали виднеется какое-то конусообразное пятно. Над ним мерещатся шесты. Напрягаю всю свою зоркость, буквально весь ухожу в глаза. Стало яснеть, и теперь я прямо уверен, что это чум, люди. Выстрелил в воздух, услышали ответный выстрел».

Экипаж «Мечты» прожил у самоедов две недели, а потом три недели топал четыреста верст к Маточкину Шару, где стояла их становая изба.

«30 октября мы попали в наш дом. Он показался нам раем».

По своим нравственным качествам «груманланин» Александр Борисов был удивительно цельным русским человеком.

…Но почему, не имея морских навыков, руководимый лишь романтической мечтою совершить подвиг и открыть запечатанные тайны Матки с восточной стороны, где никто не плавал Карским морем, настолько дикими были те таинственные берега, и никто не мог обогнуть Новую Землю с полуночи: лишь, по преданиям, зимовал однажды мореходец с Мезени Савва Ложкин и поставил «оветный» крест как памятник отважным русским зверобоям с Помезенья и Пинежья. И больше никто из поморов не ходил через Маточкин Шар в Карское море, не огибал Матку с пустынного восточного берега, где в изобилии водились белые медведи, моржи, голубые песцы и тюлени. Даже в конце XIX столетия, проплывая на паровых судах мимо поклонного креста Саввы Ложкина, мореходцы смотрели на его старинное ветхое зимовье с огромным удивлением, как на историческое чудо.

И вот дерзкий Александр Борисов, худо знакомый с полярными морями, решился открыть именно этот темный полярный край, где никто не живал зимою, кроме Саввы Ложкина, и описать угрюмые пещеры материка, ледники и гранитные берега. Судя по дневникам, Борисов плохо представлял подстерегающие опасности, неимоверную тяжесть путешествия к северу Матки, куда так «легкомысленно навострил свои лыжи», не осознавая вполне свою затею, характер арктических морей и тысячелетнюю практику кормщиков, плававших по Ледяному Скифскому океану; художник застрял в Маточкином Шаре на первых же шагах своей романтической экспедиции – и едва не погиб…

Художник Николай Рерих писал о певце Арктики Александре Борисове: «Ему удалось найти новый ручей, никем не затоптанный, на дне которого ничьих красочных тюбиков не валяется».

Но какой ценою? Самопожертвования и подвига…

Златокипящей Мангазеи, как ее представляли иноземные негоцианты и европейские торговцы-протестанты, не было: кто-то, шустрый лазутчик, что отирался возле московского двора, подслушал и пустил слух, что в устье Оби, где срубили мангазейский острожек и завели таможню, появилось бойкое место, куда отовсюду потянулась ясачная самоядь, тобольские и печорские купцы, и развернулась широкая торговля хлебом, солью, железом, а в Москву отправился сибирский соболь, за мех которого давали на рынке от рубля до двадцати пяти рублей. Тогда и разошелся по Европе соблазнительный миф о «Златокипящей Мангазее» как удивительно лакомом месте, где, особенно не торгуясь, за ящик рома и стеклянные бусы можно получить богатую наживу, сравнимую с Клондайком; чтобы этой баснею завлечь бродячих авантюристов запада и проходимцев с больших дорог, любителей легкой наживы, в смутное время заполнивших просторы Руси.

Так, кинутая в мир метафора о таинственной золотой кладовой в стране «барбаров» с легкой руки протестантов-торговцев обернулась в завлекательную рекламу дикого тундрового зимовья, вдруг превратившегося в начале XVII века в «золотой прииск». К названию сего острожка ясачные самоеды никакого отношения не имеют, ибо, когда пришел князь Шаховский с дружиною искать место для новой таможни, чтобы не пускать немцев на восток, случайно на лесном болотце на краю речки Мангазеи обнаружили старинное поморское зимовье, стоявшее на берегу Тазовской губы, очень удобное место для становища, куда могли бы ходить суда со всех окраин.

Вот у речки Мангазеи в трехстах верстах от устья реки Таз князь Мирон Шаховский и решил бить чеснок для острога… Это случилось весною 1601 года. И был назван острожек именем речки Мангазеи: одним летом обведен бревенчатым заплотом, срублена таможня и съезжая изба, караульня для сотни стрельцов, деревянный храм. Место было пустынное, дикое, комарное, водяное, во все короткое лето хлюпала под ногами болотина, потому и носили бродни-бахилы с длинными голяшками по рассохи. И чтобы ходить по острожку, настлали дощатые мостки, навесили вьезжие ворота, выставили по бойницам затинные пищали и пушки ближнего боя, чтобы обороняться от беспокойной самояди.

Северные промышленники, что плыли к Архангельску морем, этого узкого места обойти не могли, надо было оплатить царские пошлины. Соболь в те годы по тайге водился обильно, еще не ушел от охотников на восток, и в цареву казну потек неиссякающий «пушной ручей», словно бы не имеющий дна; так и появился в обиходе образ города «Златокипящая Мангазея», названный якобы по имени полузабытого самодинского князька Ункасея…

Красивая метафора для несведущих людей, любящих сказку и легенду, чем-то напоминает сказание о Китеж-граде, затонувшем на дне Светлояра, откуда в святые дни доносятся волшебные звуки колоколов, видны ручьи богомольного народа, текущие к распахнутым вратам храмов; и сердца паломников, пришедших на берег Светлояра, на неиссякающую тропу вокруг озера, наполняются тихой скорбной радостью, словно бы от невероятного чуда, открывшегося православному гостю…

Самоядь была древним «варварским» племенем, застывшим в своем историческом развитии в самом начале туманного пути, народом, не имевшим своей письменности, поэзии, песен и самобытной сказовой истории: первые ненецкие поэты появились в 1960-е годы. О затянувшемся развитии оленных ненцев Ямала писал и художник Александр Борисов, друживший с кочевым народом.

Самый известный из ненецких поэтов Василий Николаевич Ледков жил в Архангельске в одном доме со мною на улице Тимме. Он закончил Ленинградский институт имени Герцена (для малочисленных народов), где учили их русскому языку, литературе. Создатель ненецкого букваря Пеле Пунух (Синицын) – русский учитель из Архангельска, скончался, когда я пришел служить в областную газету, и с Василием Ледковым, учившимся русскому языку по букварю Синицына, мы порою охотно прикладывались к стопке. Тогда казалось нам, что под рюмку спиртного лучше входит в наше наивное сердце великая поэзия… Водка – необходимое историческое лекарство беспечных (в чем-то) северных народов, и, беспокоясь о будущем самоедов, еще великий царь Иоанн Васильевич Грозный запретил под страхом смертной казни провозить в тундру белое вино и спаивать воинственных ямальских ненцев.

Это нынче угро-финны ловко наловчились толмачить русские названия рек и озер на свой лад и трактовать, как приляжет к душе непонятное слово. Вот и связалась речка Мангазея с самодинским князьком Ункасеем, о котором и сами-то ненцы никогда не слыхивали и не брали в ум, кочуя по берегам Ледяного океана, уходя зимою с многочисленными оленными стадами в комариную тайболу.

Пришлые племена самодинов приноровились толковать неведомые гидронимы, ласкающие слух, на свой лад и прибирать угодья в свой племенной синодик; дескать, это наша река и всегда, из веку, была она нашей, самоедской. А русские промышленники, скитаясь меж сибирских рек и таежных урочищ, не давали острожкам, зимовьям и станам чужих имен, но обычно именовали той водою, на берегу которой ставился починок, хуторок или выселок. Или давали имя, прозвище основателя зимовья. Таков был обычай освоения новых земель. И странно бы звучало, если бы русский князь Шаховский дал бы название нового острога по имени досель неизвестного самоедского князька Ункасея…

Эта потаенная зимовейка, на которую якобы «случайно» наткнулся князь со своей дружиною, неведомо в какие годы, может, и лет триста тому или более того, была названа первыми мезенскими землепроходцами, торившими тропу за Камень по путаной суземной речонке.

Когда самодины под напором алтайских скифов двинулись к Ледяному Океану, на Ямале и по берегам Оби и Тазовской губы, по рекам Кара, Сосьва, Березов, Тобол и далее к Енисею и Таймыру, Индигирке и Чукотке стояли города, жили множество неведомых сибирских народов, и среди них, прижимаясь к берегам студеных морей, обитало древнее низкорослое голубоглазое белокурое племя лукоморцев, которым самоеды, вытесняя с пастбищ, дали прозвище «сиртя», «сихиртя». Это была полузабытая «отрасль» южных скифов, чуди, заволочской, еще за тысячу лет до Рождества Христова пришедших к Полярной звезде и осевших на житье. Видимо, среди них были и «лукоморцы», самые древние поселенцы на Двине, Мезени и Печоре, возраст которым ученые дают IV–III тысячелетия до н. э.

Они жили зверобойкой, охотились на кожаных легких лодочках на кита, ребра которого пускали на остов жилища, жили в полуземлянках-«буграх», искали по Мезени, Золотице, Печоре, Усть-Цильме, Новой Земле и Оби золото, серебро, медь, олово, занимались литьем мелкой пластики по сюжетам родного Поморья, древних соседей Индов и Гангов, сошедших на юг, где их никто не ждал, великой Греции, Сирии и Ассирии, Египта и поморской правоверной Руси. Скульптуры сохранились до наших дней, их случайно нашли археологи в захоронениях по берегам Ямальского океана. По своему развитию лукоморцы опережали самодинов на несколько тысяч лет. Я думаю, что это их скульптура – «Золотая Старуха» – по легенде, мировая мать всех народов с младенцем на руках, стояла веками на берегу Ямала и не давала народам пропасть с земли.

Лукоморцы (сиртя), как и чудь белоглазая, были рудознатцами, по Усть-Цильме и Печоре добыли миллионы пудов меди, олова, золота и серебра. Торговцы-перекупщики сплавляли на кочах по Оби, Иртышу, Печоре и Мезени в Китай, Грецию, Трою, Сирию, Египет. Эти драгоценные металлы варились в подземных буграх (нашли руды, сплавы, тигли, мелкую ковку). И не от лукоморцев ли возникло название речонки «Мангазея Златокипящая», ибо тут, в «кузнях», плавили голубоглазые мелкорослые лукоморцы слитки меди, золота и серебра… ковали лесных зверей, мифических птиц и летающих псов, небесных драконов и родных богов. Самоеды слышали, как из-под земли доносился стук молотков, выпархивали клубы пламени, волны металлической гари и тяжелого ядовитого воздуха, от которого болезненно тосковала грудь. Землянки лукоморцев достигали ста метров в длину, наверное, заедино жил весь род, и от варки металла, без вытяжки, без окон и дверей (вылезали наружу через потолок), а в долгую арктическую ночь, когда человек и без таких тяжких условий скоро теряется, уходит в тоску, хандру, теряет зубы и цвет лица, кожа становится пористой, серой и дряблой, – и потому, несмотря на всю внешнюю красоту удивительного ремесла, на изящные золотые изваяния богов, птиц и зверей, срок жизни лукоморцев был очень короток, а цинга, сводящая в могилу, неизбежной.

В долгую арктическую ночь лукоморцы не погружались в спячку, как сообщали о северном народе «грустинцы» с Иртыша, а четыре месяца ковали и плавили металлы, чтобы подготовиться к весенней меновой торговле…

Я предполагаю, что у «Златокипящей Мангазеи» не семьдесят лет расцвета и увядания, как настойчиво уверяют московские «чебуреки», пропахшие чесноком, а не менее десяти веков бурного творческого полета, и в тех артефактах скифов и чуди, что находят во многих уголках мира, наверное, немалое принадлежит таинственным арктическим скифам-лукоморцам («сиртя»).

Наверное, и таинственный путь в свою духовную обитель показали лукоморцы мезенской чуди, видя в местных мужиках свою кровь. А иначе как бы мужики проторили тропу именно за Ямал, в глухой зачурованный угол, куда нет ходу никому? Хоть сто лет броди по берегам реки Таз, а в то болотце, где течет кроткая таежная речонка, веком не попасть. Лишь волей случая отряд из ста тобольских и пятидесяти березовских казаков вышел на глинистый берег Мангазейки. В Обской губе отряд князя Шаховского угодил в шторм, и в многочисленных лудах и залудьях, когда «железные ворота» Оби невозможно было отворить и зайти в русло, потеряли пять кочей и пять малых судов-коломенок; выкинуло суда на каменистые корги непроходимых Шараповых Кошек, разбило в щепы, утонули сотни кулей с мукою и солью: казаки успели высадиться на каменные заливные гряды Шараповых Кошек; еще не войдя в Обь, экспедиция потерпела страшное бедствие: на носу морозы и долгая ночь, а половина харча затонула в море. Пропали запасы муки, соли, хлеба, зимние одежды, обувь, кожи, ружья, порох и холсты, паруса и якоря, корабельный такелаж, меновой товар с самоедами, вогулами, остяками, но в изменчивые воды Оби со множеством сулоев и перекатов зайти кочами так и не смогли.

Наступила зима, тундровые хляби и сыри, впереди бездорожица, сотни верст безлюдья, кроме кочевых чумов, откуда постоянно тянет бедою. Казаки встали на лыжи, продолжили путь. В устье Пура на отряд неожиданно, как водилось в этих пустынных враждебных местах, налетели врасплох оленные самоеды и побили многих казаков, пограбили стан, вскочили на нарты и умчались во мглу. Царские спосыланные похоронили своих товарищей и потянулись вдоль Тазовской губы, «незнамо куда», высматривая место будущей таможни. Триста изнурительных верст по оплошным завальным снегам, меж холмистых протягов от устья Таза, отряд князя Шаховского протаптывал дорогу два месяца, пока не пали дороги. И по распутице, когда разлились болота, князь Шаховской заметил утонувшее по самую кровлю старинное поморское становье и решил в этом месте на излуке зарубить острожек. Проводник сказал, что исстари кличут заимку «Мангазеей», это родовой лабаз мезенского промышленника Волка; он ушел за соболем на Енисей и Кету, да там и пропал, но охотничье ухожье берег за собою.

Минуло четыреста лет от князя Шаховского и легенде о «Златокипящей Мангазее», а миф никак не тухнет, раздутый тысячами бездельных сочинителей, мало сведущих не столько в истории, сколько в тяжкой доле русского промышленника, подавшегося на соболиные ухожья ледовитого Севера… Не досталось семьям поморов ни золотых слитков, ни серебряных подвесок, ни соболиных невесомых палантинов, согревающих простуженную на северных ветродуях спину таежного скитальца, ни роскошных медвежьих белых шкур, небрежно кинутых на лавку, чернобурок и голубых песцов, бобровых шуб и горностаевых мантий. Каждый грошик и полтина доставались промышленнику на царскую налогу и краюху хлеба через бесконечную мятку в полуночной стране, в стуже и нуже, в еловом суземке и топких болотах, где тоскливую песнь студеного ветра-полуночника беспомощно перебивает голодный волчий протяг…

«Златокипящая Мангазея» превратилась в заманчивую басенку, ушла в легенду, погрузилась в былину, но не задела поморской религиозной души – слишком много трудов и чувств было затрачено на долгие походы, связанные с постоянным риском, боями со злой самоядью. Гибельными походами на Вайгач, Ямал и Шараповы Кошки, чтобы ради хлеба насущного пережить столько трагедий и несчастий, когда у каждого наволока, носа, сулоя и песчаного отмёлка разбивало суда, погибали артельщики, сродники, покрутчики и близкие походники – и те опасные разбойные места обставлены оветными крестами. Так намогильный крест невольно становился вешкою в долгом походе к таинственному пряному океану, куда в давние времена отошли их предки: эта неистребимая странная тяга на восток не только подвигала мезенского, пинежского и печорского помора встречь Солнцу, руководила «груманланом», подсказывала грядущие пути, как обойти ненужные препятствия, добиться успехов, не утратив законов и заповедей поморского рода, и невольно столетиями созидала нового необычного русского человека, сохранявшего в груди старинный обычай и обряд. Когда при Петре I церковные и светские власти ополчились на старообрядца, они хотели начисто соскрести нутро истинного русского скифа-правовера или сжечь непокорного на костре, выморить нуждою и голодом, закопать живьем в землю.

Пытались истереть русскую душу в труху, но ничего у чужебесов и кобыльников не получилось…

В объятиях Ледяного океана мужала необычная «отрасль» человечьей породы…

И когда читаешь бесконечные слащавые строки о богатой, «Златокипящей скрытне», где якобы русские мужики купались в золоте и довольстве, груды золота прибирая к рукам, в короткое время сказочно богатея, словно бы по отмелкам и заплескам Ледяного океана бродили поморы-бездельники, попинывая сапогами водоросли и ракушечник, спотыкались о золотые самородки, набивая заплечные кошули и берестяные пестери. Меня тошнит от этих обывательских пошлых описаний «Златокипящей Мангазеи», таинственного мира, который однажды отплыл в еловые суземки, как видение, сказочный мираж, блазнь и русская наснившаяся сказка. А ведь в середине XVII века крестьяне Помезенья и Пинежья оказались в страшной нужде от зябели и недорода, сено сгнивало на вешалах, нечем было кормить скотину и лошадей, жито сьела спорынья и головня, от дождей и холодов хлеб худо зародился и не вызрел, и колос погнил на корню. От повального недорода Поморья пошло народом в страшную убыль, жилые деревни сократились вполовину, кто-то из крестьян бежали на Вологодчину, на Выг, иные подались на Обь в Тобольск. Окна и двери многих изобок закрестили досками, и некому было похоронить несчастных вдов и сирот, оставшихся без кормильца. Именно в 48–50 годах XVII века близ Груманта разбило множество кочей, когда «кипело золото в Мангазее», торговцы и царская казна наживали огромные барыши, простец-человек (казачок и казачиха) бродил меж дворов и нанимался на любую работу, чтобы купить семье еды. Но особенно ретивые и сильные парни верстались в казаки и стрельцы. На цареву службу шли оружными отрядами в Сибирь, на Енисей и Лену, собирать с туземцев ясак…

Голод царствовал на Севере, но Москва ничем не могла помочь, смута выгребла все столичные закрома, бандитские шайки и польские шляхтичи бродили по дорогам Руси, появлялись на Мезени, Холмогорах, Каргополе и тащили в свои возы все, что плохо лежит.

Я ведь тоже не бывал на Ямале, не попадал туда ни морем, ни волоками, не тянулся пеши через Камень, ни на собачьей упряжке, ни с оленными ненцами, чтобы угодить в сказочный острожек, откуда в царские кладовые везут через Мезень и Соль Вычегодскую тысячи соболей, – но появился на белый свет через триста лет после тех исторических событий, когда мои предки плавали на Матку и Грумант: я самой душою, самой мистикой преданий, живущих в моей крови, представляю, с какими трудами давалась каждая верста по ледяной пучине. Как терпела и страдала человеческая плоть в долгую зимнюю ночь в снежной яме под выворотнем елушки, под брезентовым буйном в карбасе на зверобойке, как неотвратимо обдирало стужею лицо и все тело, как остамевшие от звериного боя и ножа-клепика пальцы крючило и стягивало к долоням от кровавых освежеванных тюленьих туш, когда промысловая одежда от звериной слизи по грудь в сале и требухе…

…Отчего Господь даровал «груманланину» на прокорм морскую ледяную пашенку, чтобы мужик с неимоверными трудами снял с нее свой небогатый урожай, за этот достаток в семье, обрезая цветущие годы в такой короткой судьбе, где, казалось бы, не могло найтись места ни песне, ни старине, ни былине, ни сказке, ни потешке, ни топотухе, ни хороводной плясовой, – так должна была заскорбеть усталая душа помора от такой немилости… Но арктический водоходец жил Господом и кланялся ему до крайнего часа…

По Москве ходили слухи, что у Карского моря мужики по золоту в сапожищах бродят, а девки соболей коромыслами бьют, когда идут к роднику по воду. Зовут то место «Златокипящая Мангазея», а путь туда запечатан нечистой силою, а в воротах на Ямал стоит караулом «Золотая Старуха с ребенком на руках» – мировая Мать.

Самый древний путь в Сибирь шел по реке Мезени, в устье которой стояла слободка московских сокольников, поставлявших охотничью птицу, уже прошедшую первую науку у мезенских помытчиков; везли в коробах на зимних возах в столицу на царский двор, в кречатню на выучку, а оттуда белый сокол шел по Аравии, Персии и Египту, в Китай и Индию как самый ценный подарок. Так вот этот арктический путь шел мимо Сокольни Новой, которая выросла в Окладникову слободку, так вот самый торный путь по Северам шел мимо моего родового дома Личутиных, которого нынче и не вообразить даже: наверное, двужирная бревенчатая изба на речном угоре, крытая строганым еловым тесом, с кирпичной дымницей. Но из печи дым шел через избу в полые, открытые настежь двери и продух в стене, – кушная зимовейка топилась по- черному, стены и потолочины были черными от сажи, как и во всех поморских домах, ибо зима в Приполярье долгая, обжорная, и слобожане прижаливали дров…

Трудно сказать, откуда спустились по реке Личутины, из Москвы или Новегорода, может, из Словенска со вторым потоком южных скифов-чуди, пришедших через Белоозеро, Онегой к Белому морю. Конечно, если плотнее заняться историей рода, то можно обнаружить начало моей родовы, но я-то исследую не свое имя, а биографию русского сословия груманлан, составивших славу Отечества, сыгравших огромную роль в создании Русского государства, ибо из них практически и вышли все покорители неизведанного сурового пространства от Камня до Сахалина и Северной Америки. В моих словах нет излишней похвальбы, но можно приоткрыть путь русского племени, который усердно скрывают от нас кобыльники и чужебесы, распускающие о России самые дурные слухи…

Не в природе русского крестьянина записывать, где был и чем занимался на путях, какие переживал трудности. И потому, скитаясь в дальних землях, испытывая нескладицу морских приключений, мезенский помор так и погибал в безвестности, свою мужественную судьбу, неукротимый характер унося с собою в Ледяной океан. «Мезенский промышленник, – это человек подвига, – писал о поморах шведский мореплаватель Норденшельд. – Он погибал, так и не открывая народу последних страниц своей биографии, не жалуясь на превратности суровой судьбы».

Считается по записям, что князь Мирон Шаховской срубил острожек Мангазею в 1601 году в трехстах верстах от устья реки Таз. Но поставил-то острожек не на пустынной болотине у реки Мангазеи, а на обжитом мезенскими поморами зимовье, где поморы-промышленники не одну сотню лет хаживали в Тазовскую губу и на Обь, поддерживали в исправности Пезский волок – единственную дорогу в полуночную страну…

Так вот мезенский ход начинался по Двине, оттуда на Пинежку-реку, торговые кочи с грузами перетаскивали бурлаки на Кулой, спускались малыми судами до Белого (Молочного) моря, на приливе заходили в Мезенскую губу и уже просторною рекою, преодолевая многочисленные коварные мели и перемелья, подымались к Сокольне, чтобы обменять кули с хлебом и солью на моржовое сало, медвежьи шкуры, песцовые и соболиные меха, битую боровую птицу. Меняли, наверное, столько, сколько понадобится в неторной долгой дороге, которая порою длилась не одно лето. Наверное, промышленники на кочах заходили в Иньков ручей, разделявший зимовье на две слободки со стрелецкой вахтой, охраняющей сокольню и таможню от самодинов. Отловленную на гранитных склонах Матки, Груманта, Вайгача, Колгуева, в тундрах Канина Носа и Ямала драгоценную птицу с большою осторожностью и под великой охраною везли зимою в столицу на царский двор… А мезенские помытчики продолжали промышлять соколов и кречетов, и достойная царская служба ловчих и сокольников продолжалась, пока помору позволяло здоровье.

Но по всему к Уралу был и другой, более прямой путь. Им пользовались мезенцы и лешуконцы еще после войны. От Усть-Пинеги на Лешуконье, оттуда спускались вниз на кочах до Дорогой Горы и сворачивали на Пезу на долгий волок до кушных изобок, где и волочили по каткам, на собаках иль оленях мелкую морскую посуду.

У Сокольни в устье Мезени был долгий срок, хотя никакие летописи и записки подьячих никак не подтвердят его, а понять возраст государевой службы на берегу Скифского океана можно лишь знанием арктической жизни, поморского устава, русской истории, обычаев и обрядов Средневековья, росписью княжеского двора, где порядок службы, даже самого малого чина, узаконен до каждой мелочи и переступать дозволенные границы ловчему было запрещено под строгим наказанием, вплоть до печатей на образе (обрезания ушей и носа). Ибо в те давние времена полярный белый сокол с Матки, Большого Камня и с Канской земли был равен состоянию богатого купца и дворянина… Был дороже бриллианта с куриное яйцо, слитка золота и человеческой жизни тщеславного баловня, кто бы решился стащить птицу из кречатни, выпустить ее на волю из опутенок…

Кочи подымались мимо Окладниковой слободки до старинной Сокольни в Лампожне, миновали Дорогую Гору и сворачивали на речку Пезу до реки Рочуги, где стояли кушные изобки в одно паюсное оконце, жили бурлаки, охотники, те самые молодые казачата – дюжие бородатые парни с пудовыми кулаками, что не могли сыскать работы в селищах, а на промыслы не брали по бедности своеволию; таких непокорников океан не терпит, забирает к себе.

И здесь от Рочуги, где начинался Пезский волок и таскали до истока речки Чирки, спрятавшейся в ольховниках, таежной чищере и мшаниках, кули с мукой ржаной и овсяной и солью, судовое железо, всякий ловецкий сряд и промышленный торговый набор: медь, олово, сукна, кожи всякого рода и и ситцы на своих плечах по болотным хлябям и сырям, комариным суземкам до реки Усть-Цильмы, притоке Печоры. Зимой «кушники» вывозили речную посуду – кочи, кочмары, лодьи, карбасы, лодки на оленях и лошадях, выставляя на Печоре охрану от самоедов, чтобы с первой большой водою спуститься к Печорскому морю. Весь путь от Мезенской губы по Пезскому речному волоку был восемьсот верст по мезенской глухой тайболе, по осклизлым бревенчатым гатям через болота и перелазы, лесные завалы, через дебри и падь, где не встретишь живой души, облепленные комарьем, оводьем, паутами, выкусывающими мясо со скул и щек волотями, облитые кровью, похожие на таежных леших, тащили казачата клади на горбине, порою по пояс в болотине, и на этот путик отводили промышленники три недели. Но эти муки для мезенского помора были за обычай: да, тяжело, но ничего необычного, оглушающего в жизни в Арктике, ибо кормщику и артельщику постоянно помнилось, какие страсти и многие горя поджидают впереди от Печорской Губы до Вайгача, до Медынского Заворота и Югорского Шара, Шараповых Кошек и до Железных Ворот в устье Обской губы, куда надо протиснуться, где постоянно крутит ветер, бьет наотмашь в зубы, рвет парус, ломает мачту и завивает воды Оби в коварное беспощадное кружало, и сулои неизбежно затягивают судно в берег, на заливные коварные песчаные отмелки, чтобы опрокинуть кочмару у гранитных корг и корожек, и станет непременным счастием, если и разобьет посудинку в лохмотья, но удастся выкинуться в живых на берег, потеряв в океане все нажитое, до последней пуговицы, скопленное для меновой торговли за несколько лет. И все добро разом пойдет на дно, и в позднюю осень уже по морозам и снегам придется брести тундрою верст триста, не знаемо куда, спасая «грешную жизнюшку».

Ладно, если кормщик «знаткой», не раз хаживал по Ледяному морю на Грумант и Матку, сумеет вернуть коч с товарами в обратную сторону, в устье Печоры, где поставлен Пустозерский таможенный острожек.

Этим Пезским волоком в 1499 году прошли дружины воеводы Петра Ушатого и князя Симеона Курбского, отнимая у Великого Новгорода Восточный Урал и Приобье, поставили на Печоре у Пустого озера таможенный острожек Пустозерск, приказную избу с воеводою, забили чеснок, посадили в караульне за бревенчатой стеною сто пищальников, чтобы не пускать «нецыев» за Вайгач. Так на морском ходе от Печоры до Шараповых Кошек была объявлена московская власть.

И когда отряд князя Мирона Шаховского в 1600 году попадал в Тазовскую губу, отыскивая место для таможни на севере Оби, то позади его рискового долгого пути уже стояло спасительное Пустозерское становье, куда, не достигнув Тазовской губы в первую осень, можно было вернуться и прозимовать на Печоре. С 1601 года с появлением Мангазеи на реке Таз, где можно было отовариться, пережить долгую полярную ночь и промыслить соболей, Пезский волок ожил, мезенцы под властью московского царя стали починивать трудный переход в Гиперборею, наниматься в проводники, тяглецы, кушники, бурлаки, покрутчики, корабельные плотники, кормщики, сотни малых поморских кочей двинулись с товаром в древний русский угол с Пинеги, Холмогор и Онеги, а следом потянулись на Ямал подневольные племена самоедов платить Москве ясак.

Поморские деревни и починки совсем осиротели. Постоянные неурожаи уж который год хлеб не вызревал: то зябели, то замоки, хлеб на вешалах гниет, в жалкие высевки мешали со мхом, скот от бескормицы на ужищах виснет, едва тянули до весны. Голод навалился на Север, мужики и парни, не найдя работы в своих местах, отвязались от дома и стали решительно смотреть на восток, куда подались первые мореходцы в хмельном азарте новых земель и прибытков. Такое же несчастье настигло и Пинежье и Холмогоры, крестьяне превратились в гулящих людей, по сибирским рекам их требовались тысячи в плотники, гребцы, тяглецы, в служивые отряды, для поиска новых ясачных людишек….

Кочи выдерживали одну-две ходки от Мезени до Мангазеи и были иль разбиты морем, или истирались в щепы об ледяные стамухи и плывучие торосы. Шились кочи на скорую руку, в два-три месяца, вересовой крученой вицей и деревянным гвоздем (спицей), был один ровдужный парус из оленьей кожи, с деревянным якорем из елового выворотня (кокоры): но малые и большие кочи отработали верную службу на сибирских путях.

Главными рабочими руками на строительстве мангазейского острожка еще долго считались мезенские мастера по шитью кочей, лодий, шняк и кочмар, морских карбасов, лодок-однодеревок, шитиков, той крайне необходимой речной и морской посуды, что требовалась во множестве на сибирских реках. Поход на восток купцов-промышленников дал неожиданный размах торговле, а вместе с нею прибытка казне. Сдвинул массы низового предприимчивого люда с родной стороны, позвал крестьян-поморов на волю в поиски сказочного счастия, Беловодья, вглубь материка, оживил все стороны русского быта. Поморы покинули древний русский рай под Полярной звездою у горы Меру, чтобы искать неведомую землю Беловодье. Уйдя в поисках рая, поморы унесли с собою истинную веру, создали монастыри, скрытни, общины, поморские толки, чтобы сохранить в сибирской тайге остатки правоверия и дом Христа, но обрекли на нищету и вымирание (как неизбежность) множество поморцев, в одночасье лишившихся кормильцев и надёж. Пройдут годы, пока-то гулящие люди набродятся по чужому злому миру, остепенятся, уймут сожигающие страсти по русской воле, и придет охота завести свою пашенку, свой ломотек земли, свою изобку, когда нестерпимо потянет к себе родина, и уже сорокалетние мужики вернутся обратно в родные палестины, нисколько не разбогатев. Только некоторые из мезенцев, братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Увакины, перейдут из промышленников в торговые гости большой сотни, обзаведутся капиталом (но об этом чуть позже).

В середине XIX века этим кулемником через мезенскую тайболу пробирался на Печору знаменитый русский путешественник, академик Александр фон Шренк: в 1853 году – адмирал Крузенштерн; в 1887 году – князь Н.Д. Голицын, будущий председатель Совета министров России…

Дорога от Архангельска до «Мангазеи» занимала порою более двух лет, хорошо, если не сгинули в водах Ледяного океана иль не скончались от Старухи-Цинги. Вот вам суровая правда о сибирском острожке, «где кипящее золото льется ручьем».

Россию создавали и расширяли низы, верхи лет двести, закрепостив крестьян, лишь наблюдали, как растет вширь русский крестьянин, помор забирает себе угодья, и пока не заламывали ему руки, не гнали на костер, силы свои тратил на устроение государства; с юга расправляли плечи южные скифы-казаки, вспомнившие о прежней вольнице; у Ледяного океана – русские поморы-скифы, еще не так давно управлявшие половиной Европы: с запада подпирала Новгородчина, грозившая предательски скинуться под шляхту, променяв волю на сладкую перепечу, Тверь, Ярославль, Великий Устюг, напомнившие Москве, что когда-то русские крестьяне владели огромными землями от Дуная до Камня, а князья были у них в услужении: захотят – примут во владычные; плохо исполняешь заповеди и заветы или трусишь в бою, отдаешь родину на растерзание черной немочи – ступай за стены города, вернешься в ум, докажи свой победный норов, – тогда примем назад. Про мечтания о минувшей воле, о «чистом бранном поле» и пел народ сотни лет былины и старины за ендовой меда стоялого, в которых простые мужики-витязи кладут на лопатки тугарина-татарина, сходясь на кулачики, а дружинный князь чаще всего трусоват, жидковат в коленках и при напоре жесткого врага прячет серку в кусты…

Это вроде бы про нас, копорюжников, написал однажды великий поэт-философ обидные строки, дескать, мы ленивы и нелюбопытны. Вроде бы правда, но странно дышит эта правда духом черствого западного протестантизма и либерализма, всегда старавшегося унизить русских – скифов, однажды спустившихся с небес всем народам в нравственное назидание, и с той поры принялась «католическая отрасль» истирать всякую память о русском в труху, изгонять национальный дух в нежить. Попутно задули свечи многих племен, а на русском народе, на его смирении подавились, поганые, хотя всякая «чухня» досель испускает на нас свой змеиный яд. Таков удел малых народов, пожранных завистью и неутоленным желанием мести, продавших душу Дьяволу.

Правда, что мы стали призабывать своих героев из низов, своих мучеников, но нас сотни лет от императора Петра, затеявшего перестройку на протестантский лад, с поклоном «золотой кукле», дворцовые власти принуждали забыть их, заменяя память о героях из простонародья именами страстотерпцев и мучеников христовых, отдавших жизнь за Христа. Постепенно русская история скукожилась. Пропала ее чувственная музыка, ее победительный настрой, святые образы отцев и праотцев вытеснили из красного избяного угла, а на тябле заменил предков для почитания церковный синодик мучеников за Христа. Мы исподволь, незаметно отстранились от национального помянника героев из простонародья, и даже удивляемся порою, а за что их почитать, чем таким необыкновенным они отличились, если в понимании церкви они были непокорными «баранами» и неверными христианами, отклонившихся в страшную ересь староверия. А если рассмотреть поближе поморов-скифов, то невольно обнаружишь, что весь русский народ в лоне Арктики был героем-мучеником….

Откуда Борис Годунов узнал о становье Мангазея на реке Таз, где можно поставить караульную заставу и таможню?

В 1599 году пинежане и мезенцы послали в Москву челобитную, в которой просили дозволения ходить в Мангазею морем и вести на сибирских реках большой торг. Государство нуждалось в серебре и золоте, казна опустела, и крохотные ручейки в царские закрома из-за внутренних нестроений стали иссякать, и Годунов обрадовался доброй вести из Поморья от русских промышленников Ивана Угрюмова и Федула Наумова. Наверное, мезенские мужики густо расписали, каких огромных прибылей можно ожидать от ямальских самоедов и сколько соболя и песца водится в диких суземках и ямальской тундре, сколько рыбьего зуба и моржового сала можно взять с Вайгача и Новой Земли. Уже в январе 1600 года была получено из Сибирского приказа разрешение на всех промышленных людей – пинежан и мезенцев: «…промышляти и торговати в Мунгазею морем и Обью рекою на Таз и на Пур, и на Енисей им ходити и с самоедами, которые живут на тех реках на Тазу, и на Пуре, и на Енисее им торговати велели повольно: а нашу десятую пошлину взимать от девяти десятое: из соболей лутчий соболь, из куниц лутчая куница, а из лисиц лутчая лисица, а из бобров лутчей бобер, а из песцов лутчей песец…» А сами ходатаи Иван Угрюмов и Федул Наумов, доставившие челобитную в Москву, «получили хвалу от царя за частые поездки в Мангазею…».

В 1614 году воеводе Е.С. Годунову указывалось «зделать для мангазейского ходу десять кочей, а зделав те кочи, велено слать в Тобольск с «хлебными запасы» вместе, чтоб те кочи к мангазейскому ходу поспели». Один из первых мангазейских воевод был Савлук (Лука) Пушкин, тот самый царский служивый, при ком отрок Василий, приказчик из мангазейской лавки, нещадно истязаемый купцом, станет мангазейским святым и войдет в православные святцы всех храмов России. Савлук Пушкин прибыл в острожек на краю света в царствование Бориса Годунова, когда в Тобольске служил воеводой Евстафий Михайлович Пушкин, а тот в свою очередь был пращуром великого поэта в девятом колене. В 1635 году воеводой в Мангазее заступил Борис Иванович Пушкин. В Ленске в конце 1640-х годов был воеводой Пушкин. Какое-то короткое время служил в Мангазее Иван Пушкин. Фамилия на Руси распространенная и, как мне думается, никакого отношения к орудиям не имеет, но, вернее всего, идет от болотного белого цветка пушицы, напоминающего крохотного цыпленка. Такие цветы во множестве росли у нас в Мезени перед окнами на весеннем, пряно пахнущем болоте…

От устья Таза до Мангазеи они бежали «парусным погодьем» всего двое суток, а на веслах надо не менее девятнадцати суток. А путь от Мангазеи до Пустозерска занимал не менее трех месяцев. В это время в Мангазее был караван из шестнадцати когчей и ста шестидесяти промышленников, – вспоминал водоход Фома Борисов с Пинежки.

В 1617 году сто семьдесят поморов заявили пред мангазейскими воеводами: «Ходят-де они с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят в Мангазею для промыслов лет по двадцати, по тридцати и больши».

Уже в начале XVII века англичане шпионили о дороге из устья Печоры в Мангазею через Ямал. Слухом земля полнится, а вести о богатой земле у Карского моря мигом разбежались по Европе. Английскому торговому агенту Ричарду Финчу было известие от немецкого осведомителя, бродившему по архангельскому северу, «что от Печоры до Мутной реки и до Мангазеи плывут семь недель на лодках, называемых кочи». Англичанин Вильям Переглоу зиму 1611–1612 гг. провел в Пустозерске и собирал данные о Сибири от местных жителей. Он писал: «От Медынского заворота до острова Вайгача два дня пути морем на на русской лодье. Подымаясь по реке Таз, русские построили крепость Мангазею, куда приходят все звероловы и приносят меха. Сюда призодят соймы или боты русских и пустозер со своей мукою и другими товарами.

Когда русские плывут в Мангазею в своих соймах, то они идут узкой рекой (мутная река, а из нее тянут свои боты волоком на небольшой косе в речку Зеленую)».

Царский указ запрещал от 1619 года ходить в Мангазею «большим морем». Мезенцы промышляли давно, может, не один век, и Годунов знал, куда посылал казачий отряд князя Мирона Шаховского, первого воеводы будущего острожка. Князь, собирая в Тобольске сто пятьдесят служивых, понимал, в какое место ведет их, где будет рубить становье, ибо мезенцы загодя расписали ему весь путь. Тогда зачем было наводить такую путаницу в трагической истории, когда князь, зная дорогу по реке Таз, зачем-то наводил тень на плетень, или это постарались непутевые историки наслать романтического туману. Или князь сознательно скрывал свой путь от немецких проныр, ищущих дороги на восток?

Братцы мои, если честно писать, то в сибирской тайге нет никакой красоты, кроме зыбучих болот, дебрей и замшелых древних лиственниц: четыре месяца длится непроглядная арктическая ночь, а с нею приходит верная спутница Заполярья – цинга, потом с конца февраля бураны, метели, вьюги, ледяной ветер-падера, с востока – полуночник. Бродят по слободе суровые (угрюмые) мужики-охотники, заросшие бородою по глаза, в оленьих малицах или совиках, подпаленных в подоле у костров, бухают по ледяным катыхам тяжелыми валенками с пришивными голяшками по рассохи, с загнутыми передами от охотничьих лыж, шапках-мезенках с долгими ушами: а ждет ежедень путик по лесным ухожьям на тридцать верст по ловушкам на зверя: и едва притащишь ноги, чуть живой, ждет обрядня, готовка еды, истопка печуры. Крохотная зимовейка с угарной кушной плитою из камешника, низкий потолок пригибает голову, не дает распрямить согбенную в походе спину. В охотничьей изобке дымно, угарно, летом – комарно, только натопил, вроде бы душно, не продохнуть от жары, приходится дверку отпахнуть в таежную темь, два часа урвал для сна, уже озноб бьет – стынь, холод кости ломает, зубы бьют, велят вставать; дескать, подымайся, дорогой, пока не откинул копыта, накидай дровишек, чтобы не заколеть. Такова охотничья лешева работа: и хорошо, если угодит в кулёмку соболь, куничка, иль песец. Но и тут тебе не праздник… золото под ногами в тайге и тундре не валяется, сколько ни рви жилы, если нет фарта. Лишь царь, воевода и купец в наваре…

Таможенный оценщик вместо пяти рублев за соболя посулит рубль, а даст полтину, тут же содрав половину с рубля за долги на покрут за харч, снасти, огневой припас, придерется к качеству выделки. Но в руки деньги не отдаст, скажет: после приходи. И ты в спор не входи, не перечь цареву служивому – говори целовальнику: «Благодарствую, что принял хотя бы за такую цену, совсем не обнищил лесовика…» У поварни собаки грызутся, зовут хозяина в дорогу, просят еды, свело животишки. Давно ли, кажется, скормил целое беремя вяленой рыбы-юколы, опять жрать просят, лешевы ненаеды. А без них-то куда, в тайгу не вступишь. Одна надежда на собачью свору, что закинет хозяина с харчами на дальнее ухожье за тридцать верст…

А с июня по август на озерах и реках Ямала полчища гнуса, комары, мошка, овода, пауты, клещи и прочие лешевы радости, ненасытные кровососы, от которых не спасает даже волосяной накомарник…

В сибирских суземках могли жить только пинежане и мезенцы, ходившие на Ямал еще в незапамятные годы. У прочего народа не хватало натуры.

Быть может, самый ранний путь в Сибирь не занесенный в летописи, шел по реке Мезени через Пезский волок. Каков его возраст – уже никогда не узнать; это арабы и протестанты каждую весть, донесшуюся через десятые уста, заносили в свои архивы, уже зная меркантильным денежным умом своим, что каждое сообщение когда-нибудь услужит своему племени. А у русского племени иная душа, не терпящая вязок и опутенок, у русского душа как у белого кречета, воспарившего в небеса. Помор знал по родове своей мятежной, что труженик возле Ледяного океана редко бывает богат, но всегда горбат от трудов праведных, завещанных русским Богом.

Пезский волок вливался в Усть-Цильму – приток Печоры, а оттуда-то и начинались самые тяжкие муки до речки Мангазеи, скрытой в приобских суземках. Это был самый древний Печорский «черезкаменный» путь: от устьев Усть-Цильмы (где жила моя тетя) и Ижмы (оплота древнего староверия) шел вверх по притоку Усе. Из Усы груманлане попадали в речку Собь, из Соби в Елец, а уже из верховьев, мелкой, в лесных завалах копорюжника, пехаясь на шестах и прорубая засеки, на лодках однодеревках и речных кочах, с трудом протаскивая пудов двести – четыреста грузов, наискивали исток другой Соби, впадающей в величественную полноводную Обь, ибо иной дороги, опричь Соби-реки, через Камень летним путем не было… От устья Соби было два пути: вверх на Березов и Тобольск (я был в тех местах в 1977 году, посетил и Сосьву-реку, «столицу» народа манси, не предполагая, что когда-нибудь возьмусь писать о полузабытой великой русской истории, о которой надо вспоминать заново честной душою и ясной памятью).

От Соби было два пути: один вверх, к Тобольску, а второй – вниз к устью Оби, и только там, перевалив Камень, и можно попасть в Тазовскую губу и в Мангазею…

Этой дорогой и шла в 1599 году рать князя Симеона Курбского, родича печально известного предателя Руси воеводы Андрея Курбского, оклеветавшего великого русского государя Ивана Васильевича Грозного и своими дурными наветами вошедшего в историю XVII века.

Симеон Курбский две недели пытался перейти Северный Урал, трижды поднимался на Большой Камень и спускался обратно. Он не искал Мангазею и оленные пастбища кочевых самоедов, он шел завовевать вятские владения, острожки и крепости оседлых пермских племен, их княжества – остатки великой монгольской империи, доживающей в Зауралье свой отведенный век. Сюда же шел и знаменитый воин-мужик Ермак Тимофеевич, посланный Иваном Грозным освободить средний Урал от назойливых набегов ордынцев.

Тут тоже запутанная история с Ермаком, который повел невеликую свою дружину в дикие тайболы Зауралья. Ученые отчего-то полагают, что Ермак Тимофеевич (по прозвищу Котел) был родом с Украйны. Строгановы не стали бы набирать кованую рать с южных земель из народа, привыкшего к теплым ветродуям, несвычного с суровой тайгою, бурными реками и долгой полярной ночью, с дикой самоядью, только что спустившейся с алтайских нагорий, если у него были под боком пинежские и мезенские поморы-скифы, свычные с дикой природою, самобытные, воинственные и дерзкие натурой. Поморы – это северные казаки, а сыновья их, еще холостые парни, не имевшие земли и своего места в общине деревни, настоящая гулящая вольница; они-то и назывались казачатами; покидая деревню, верстались к царю на службу в стрельцы или казаки, а матери их, потерявшие мужей в океане, работавшие по найму у прожиточных селян, звались казачихами – эти считались по безысходной бедности самыми несчастными в поморской деревне.

Всего вернее, что Ермак Тимофеевич был родом с Вычегды, Мезени иль Пинежки, а может, с Великого Устюга – с тех краев, откуда государство и черпало главные людские силы для устроения Руси. Из бедных поморских казачат, пошедших на службу сначала к царю, а потом в охрану к владельцам соляных варниц Строгановым еще в ту пору, когда соль была в цене равна хлебу, вышло много талантливых «вездеходцев», положивших свою жизнь на алтарь отечества. Среди них были Ерофей Хабаров, Семен Дежнёв с Пинеги, братья Коткины с Мезени, ружниковы с Окладниковой слободы и многие другие.

В роду моей матери были родственники Ермаковы – братан моего дедушки Семена Житова из деревни Большая Жердь… Ведь многие русские фамилии вышли из арктических земель… У сибиряков мезенский язык и мезенские фамилии…

В XI–XVII веках через Средний Урал ходили по притокам Печоры, Илыче и Щугору. Поднимались вверх и выходили на Северную Сосьву и шли к Березову, где в будущем привезут на долгие страдания князя Меньшикова с дочерьми, а оттуда – на Обдорский острог. Печорский «черезкаменный» путь шел через горные кряжи, ущелья, перевалы, волока длиною более трех тысяч верст. Многочисленные реки преодолевали на речных кочах, набойных лодках-шитиках, поднимавших груза до двухсот пудов. Тянули по волокам бурлаки и «гулящие» парни с Пинеги и Мезени, на бревенчатых катках – олени и собаки. Более пяти столетий служила изнурительная дорога в Западную Сибирь. Еще в XVII веке Печорой-рекою «ходили в судех с “великими товары” многие люди» из Пустозерска, Пинеги, с Мезени, с Ваги. Промышленники из старобрядческой общины зарабатывали промыслами зверя на пропитание насельщиков Выговской пустыни знаменитого расколоучителя Андрея Денисова (князя Мышецкого).

В пинежском летописце середины XVII века, найденном у старожилов Мезени доктором исторических наук Владимиром Малышевым есть свидетельства, что в 1597 году пинежанин Юрий Долгушин и какой-то пленный поляк совершили поход в Сибирь через Урал, «проведали» Надым-реку, на другой год – Таз-реку, совершив разведку Мангазеи. По их пути в 1600 году отправился князь Мирон Шаховской, назначенный первым воеводою Мангазеи. Из множества сообщений о Мангазее ясно лишь одно: что к таинственному месту в Ямальских суземках, богатых пушным зверем, двигались охотники со всех сторон, и каждый старался опередить, чтобы занять лучшее ухожье, но ни одно из свидетельств не объясняет толком, откуда двигался князь Мирон Шаховской и почему он так тщательно секретил свою дорогу, хотя путями к Ямалу, на Обь и Енисей к тому времени гулящие люди уже ходили сотни лет, ибо такие волока в дремучих суземках одним часом не выстраиваются; чтобы проложить волок, нужны сотни охотников, кушные избы, бурлаки, своры прирученных к нартам собак, пуды юколы – собачьей еды, харч, становья, снасти, ловушки, разволочные избенки на путиках, оружие, порох – множество тех «мелочей», без чего промысел не живет. А без удачи в охоте пропадает всякий смысл жить в таежной глуши…

Значит, где-то вблизи должны быть караульня, становье, прибегище для кочей и карбасов, острожек, таможенная изба, стрелецкая казарма, магазея с солью и мукою житней и овсяной, если чужаки зацепились за место, теперь их отсюда не вытурить.

Необходимо множество всего, из чего выстраивается охотничий выселок, ждущий храма и городовой стены, чтобы перейти в скором времени в вечные владения московских царей. И сколько бы набегов после ни совершали самоеды, но с этой поры, привыкая к русской речи, доносящейся из подворий кушных зимовий, горьких печных дымов, отплывающих в угрюмые суземки, кочевники уже окончательно понимают, что потеряли власть ко всему уделу. Привыкать к этой мысли тяжело, и невольно возникает желание сопротивляться. Самодинские племена бежали из Саян от южных русов-скифов и вдруг угодили в тесные объятия «северных русов-скифов и богини Пуруши» к Карскому морю. Если нам столетиями толковали простейшую историю о безвестном несчастном русском племени, которого, оказывается, и не было на Русской равнине, а совсем недавно какие-то жалкие косячки язычников приползли к ледяному океану, отобрали побережья моря у аборигенов (самодинов) и назвали своими; финноугры подчистили нашу древнюю историю и преподнесли как свою, даже не вспомнив участь множества племен, которых незаметно стерли с лица земли, завоевывая новое живое пространство. Так пропали древнейшие народы приполярья – чудь и лукоморцы (сихиртя).

Еще при Иване Грозном началось стихийное движение в Мангазею, а оттуда на восток. Поморское становье на реке Мангазея стало рубежным историческим оплотом Московской Руси, и когда царь Грозный отправил стрелецкие отряды переписывать границы новых русских владений, первый император уже знал, как расширилось, возмужало отечество и сколько усилий потребуется в будущем, чтобы защитить его. Не только от внешних порубежников, окаянной «англичанки», которую воспитал воинственный Запад, от желания проглотить все, что видят жадные очи, и чуть не подавившегося огромным американским караваем, – но и от боярской «несыти», что рвалась во власть, коварно добивая великий род Рюриковичей…

С гибелью Ивана Васильевича погрузилась в немецкий мрак русская правоверная империя, и на долгие времена остынул в дерзновенном задумчивом молчании Ледяной Скифский океан – святая господняя вода, а на земле воцарился хаос уничтожения русов-скифов, посланников Божиих, для нравственного исцеления народов мира.

Арктический народ ударился в новое кочевье не только для приобретения земель, хлеба насущного и отлова соболей, сколько для сохранения русской веры, национальных обычаев и старинных преданий. Вот и всплыли со дна океана времени былины о бывших русских героях, Садко, Илье Муромце и Калиновом мосточке, крестьянские низы запели свою историческую песнь о Ермаке Тимофеевиче, которую когда-то презрительно отбросили за «ненадобностью» религиозные оборотни, перестав собирать дружинные трапезы и народные советы.

К XVII веку были пробиты уже множество сухопутных дорог в Сибири и отыскан морской путь в Мангазею, занесены в крестьянскую лоцию спутние берега, особенности течений морских вод и порядок приливов, коварные корги и мели, частые ветры, губы и кошки, изучен мангазейский морской ход – «путь морем-окияном». Море осваивалось из народного опыта, на свой страх и риск, через лишения и многие жертвы, и потому берега севера так плотно обставлены помянными крестами поморов, кого забрал к себе океан.

Кажется, нет сомнений, что русские – древние хозяева Ледяного океана. Но злоязычная Европа думает по-другому и постоянно вставляет России шпильки, что она дремучая, запоздалая в истории, низкая родом бесприданница и никак не встанет на обе ноги. А нам, однако, неймется, и наши косоглазые ученые дуют в свою дуду, втыкаются в чужие своды и, торжествуя, перечисляют каждое слово о нас; и не думаем того, что исторический противник, если и скажет о России свое мнение, то обязательно умышленное, дурное, чтобы подчеркнуть наше невежество и дремучесть.

Морской путь в Мангазею шел через Югорский Шар, Карское море и полуостров Ямал и занимал три-четыре месяца, если везло с погодою, не зажимали торосы и не приходилось возвращаться с зимовкою в Пустозерск, чтобы следующим июнем начать дорогу от устья Печоры. Но это уж как повезет: человек предполагает, а Бог располагает… Чтобы не обходить ямальскую тундру и благополучно войти в Железные Ворота в устье Оби, где особенно часто било кочи и лодьи, мезенцы протянули волок от реки Мутной, что впадает в Карскую губу, к реке Зеленой, берущей начало в рыбных мелководных озеринах, а уже, путаясь в губах и висках, нашаривает поморец в тростниках тайный вход в реку Зеленую, откуда малый коч, поднимающий до четырехсот пудов груза и с командой до десяти покрутчиков, спускается в Обскую губу. Но это еще не конец нашего пути, который может занять не менее двух лет, если не повезет с погодою, и у Шараповых Кошек иль у Медынского Заворота вас не примет шторм и не кинет на зубастые каменные корги: оттого столько крестов и голбцов стоят у древних поморских могил…

Путь морем в Мангазею во многом зависел от изменчивой погоды, когда год на год не приходится. «…А коли Бог не даст пособных ветров, и тогда все кочи ворочаются в Пустоозеро. А как заимут льды большие, ино обходят около льдов парусом и гребью недель с шесть, а иногда и обойти льдов немочно, и от тех мест ворочаются назад в Пустоозеро».

И если вам повезло, и вы, не потеряв товар, минуя «Железные Ворота», войдете в Обскую Губу, оттуда надо еще дойти до устья реки Таз, по ней подняться триста верст, и там, на крутом берегу, где впадает тундровая речонка Мангазея, обнимающая таежное болотце, вы и натолкнетесь на старинное мезенское зимовье, неведомо кем и когда поставленное, может быть, помором-промышленником по прозвищу Волк или кем-то иным, кто просил у Бориса Годунова право распоряжаться глухим угодьем и ловить там соболя…

Почему я так подробно описываю таинственный острожек, откуда и ветвились все ухожья в Сибирь; потому и прятали становье промышленники, скрывали царские служивые, да и уросливо топырились даже сами суземки, наверное, не хотели принять к себе чужого гостя; потому лет двести не вступала в Мангазею нога прокаженного западного процентщика…. Хотя со слов столичных газетчиков весь путь вылядит так, словно бы ты «снял» вертолет и через двенадцать часов приземлился в Мангазее, чтобы задешево скупить у несчастных самоедов всю пушнину и, радуясь удачной меновой торговле, обхитрив таможню, сбыть меха британским или еврейским маклакам…

Конечно, князь Мирон Шаховской в конце XVI века никогда бы не сыскал Мангазейской скрытни без мезенского проводника, а самоеды в таких глухих местах не бывали с оленными стадами…

С отрядом важан и пустозерцев, как сообщает историк Сергей Марков, в первые годы XVII века дважды побывал в Мангазее и ходил в сторону тунгусов на реку Гету известный груманланин по прозвищу Волк. В этом сообщении Николая Окладникова сразу две серьезные неточности, которые существенно повлияли на долгую историю полярного мореходства. Еще раз приходится повторить, что в серьезных русских работах никогда не стоит ссылаться на чужое мнение, ибо заметки европейского противника всегда похожи на выстрел крепостной пушки ближнего боя, ибо этот информационный заряд сметает все истины, которыми народ решает свой национальный вопрос. Ни один противник не вывешивает на своей крепостной стене иностранных знамен, если не сдана крепость без боя. Ибо все устремления к новым землям затеяны лишь для того, чтобы новые народы закрепить за собою. В этом и заключается печальная ошибка русских историков – их вечный скепсис, недоверие к своему прошлому и угодливый поклон чужому мнению, которое всплывает неизвестно откуда и неведомо с каким темным умыслом…

«Мангазея» как русское промышленное становье была затеяна еще сотни лет назад, когда по берегам Ледяного океана жили чудь – северные скифы и лукоморцы (сиртя), принадлежавшие к этому же племени чуди белоглазой, плавильщиков серебра и бронзы, творцов малой пластики из звериного мира… Тогда по травяным угодьям Арктики средь громадных дубовых и кедровых рощ бродили стада мамонтов, и будущие индусы еще пасли сказочных гигантов на ямальских лугах… А скрадывали «горы живого мяса» саблезубые тигры. И ничего от гигантов не осталось, кроме «заморной кости» (бивней мамонтов), а от тигров – лишь черепушки.

«Деревянные души», прочитав мои мысли, сразу завопят: а где свидетельства? Вы говорите безумный бред, нужны веские основания, чтобы выстроить вашу историческую систему. Вы, милые чужебесы и кобыльники, так ее довыстраивали, что русским не осталось места даже на Русской равнине и у Ледяного океана, и всю Европу, по неутоленной злобе прокаженных процентщиков, вы с легкостью отдали угро-финнам, которых еще совсем недавно Пушкин называл темными чухонцами, пригретыми и спасенными от вымирания русским царем… А чудь и сиртя загнали под землю процентщики и протестанты, и, как мы видим по новым временам, они готовы с удивительным равнодушием и любовью к кровопусканию загнать всех, живущих под солнцем, под травяные покрова, только чтобы не делиться куском хлеба…

В первом десятилетии XVII века на реке Гете, за землей тунгусов, было основано «неведомое русское поселение». До подобных поселений от Дуная до Урала были поставлены и обжиты многие сотни, где взрастало русское племя, постепенно кочуя к Сварожскому (Варяжскому морю), беря его под русскую власть, обживая пустынные скандинавские берега; в те времена (по словам Иоанна Васильевича Грозного) шведский «король» в кожаных рукавицах рубил топором на базаре коровьи туши и торговал мясом…

Писатель Сергей Марков, удивительный историк, верный поклонник приполярной Мезени, писал, восхищаясь мужеством поморов: «В те годы (XVI век) был открыт грандиозный путь от Мезени через Печору, Ямал, Мангазею, Туруханск, Нижнюю Тунгуску и далее к вершинам реки Куты. Только с нею следует отождествить Гету. Именно на Куте надо искать следы древнейшего поселения товарищей отважного Волка… Честь и слава отважному Волку, суровое имя которого должно войти в летопись важнейших открытий наших землепроходцев».

Известен знаменитый морской поход мезенцев, пинежан и пустозеров в Мангазею из Холмогор в 1601–1602 годах. Пошли большой ватагой на кочах из Холмогор. Решили поморцы впервые не обходить Канин Нос, не делать крюка, а, груженные товаром, прошли волоками Канин напрямки по рекам Чиже и Чеше, попали в Чёшскую губу, но в Мангазею до темных дней не успели, пришлось зимовать в Пустозерске, разгрузив суда и затянув кочи на берег, подальше от торосов и высокой осенней воды.

Я бывал в тамошних местах от газеты в 1970 году, писал о наважьем промысле, жил в избе у койдян и долгощел. Была середка зимы, снегу навалило по самые дымницы, чтобы попасть в жило, спускались к входной двери метра на три вниз, как в ущелье. Ставили рюжи, утром трясли снасть, и горы замороженной наваги лежали возле рыбацкой избы, дожидались вертолета, чтобы отправиться скорым рейсом в столицу в рогозных кулях. Помню этот размеренный рыбацкий быт, избу, круто пропахшую жареной на воде навагою, когда поваренок на жестяных тарелках ловко катит по столу, не отходя от печного шестка, рыбью порцию каждому матерому мужику под самый нос, и рыбак, обгрызая постную, уже изрядно надоевшую еду, непременно приговаривал: «Царская рыбка… Этой рыбки каждый хочет». И мужики согласно поддакивали: «Чего говорить… Пользительная рыбка, скусна и для желудка хороша». И, конечно, думали меж тем, как бы хорошо подлить в наважку горячего молочка да сдобрить кусочком масла: этот разговор даже при мне затеивался каждое утро, но кончался ничем, ибо на коровье маслице нужны были деньги, а рыбак прижаливал каждую копейку, чтобы больше от получки досталось семье, которая ждет хозяина с промысла…

Эта жизнь была беззатейна и справлялась по тому рыбацкому порядку, который был установлен в Поморье в незапамятные времена, не терпел пререковки, никаких возражений. И каждый покрутчик обязан был неукоснительно исполнять заповеданный урок. Сказал старшой: «Ешьте!» – и все едят. Сказал: «Подьем!» – и, как в армии, все встают из-за стола, и каждый артельщик знает свое рабочее место, что делать, за какое ужище тянуть рюжу, из какого угла ссыпать в груд и как разгребать на морозе, чтобы не отпотела навага, не почернела в кости, не потеряла качества, если вдруг падет оттепель…

И никто не догадывался, и я не знал, что через этот починок по реке Чиже 370 лет тому назад двинулась в Чёшскую губу ватага мезенских кочей, чтобы пройти на полуостров Ямал в Тазовскую губу, в Мангазейский острожек. Так худо давали русскому человеку историю о прошлом отечества и родного края, словно бы эти факты являлись величайшим секретом. Вот выросло наше поколение, обросло старческим мхом, и только нынче что-то неясное и туманное брезжит из далеко откатившегося времени, сказочное, трагическое и героическое о русском племени, во что трудно, почти невозможно поверить. Так усердно потрудилась над нашим оскверненным сознанием православная церковь, немецкая власть Романовых и «паскудная англичанка», застрявшая «барошным» гвоздем на своих проклятых островах у Варяжского моря. И ржа-то их, сволочей, не ест, и подпенный червь не грызет, и жук-древоточец не портит причинное место: так крепки эти сквалыжные протестанты, утратившие совесть… Еще не было широкой славы у нового становья, еще не сбежались ясачные самодины со всех углов Ямала, с берегов Енисея, с Иртыша и Тобола с ворохами пушнины, чтобы внести государю ясак, обменять соболей на стеклянные бусы, медные котлы и огненную воду. Им бы хотелось заполучить, кроме спирта, что-нибудь из боевой справы – кольчужку, наручи и шлем, но царь Борис Годунов запретил купцам продавать воинственным самодинам оружие, чтобы избежать пролития напрасной крови: «Заповедных им товаров пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копей, и рогатин, и иного никакого оружья на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити».

В 1619 году запрет воеводы Куракина утвердили в столице: «Та дорога по государеву указу от дальнейших лет в крепкой заповеди с смертною казнью, чтоб никакой человек тем заповедным путем из большого моря-окиана в Мангазейское море, ни из Мангазейского моря в большой окиан никто не ходил». А чтобы «проведывать про немецких людей» и чтобы те в Обдорск и в Мангазею ходу не приискали, тобольским воеводам было указано на волоке между реками Мутной и Зеленой для береженья проходу поставить острожек, куда ежегодно посылать из Березова служилых людей…»

Но поморам этот запрет из Москвы был не указ, они торили тропы во все засторонки сибирской тайги и от Мангазеи стали бить дорогу на Енисей, чтобы там, в глухом углу, заложить новую Мангазею.

По архивным розыскам мезенского историка Николая Окладникова, в XVII веке через Югорский Шар в Карское море, к Шараповым кошкам, а также к устью Оби и в Тазовскую губу к острожку Мангазея ходили мезенские промышленники Родион Иванов, Алексей и Дмитрий Откупщиковы, Давид Рогачев, Хрисанф и Никифор Иньковы, Андрей Шняров, Михаил и Афанасий Язжины, Артемий Ситков, Емельян Воронцов и многие другие. Через Карское море к устью рек Обь и Таз ежегодно плавали от 30 до 40 кочей «с промышленным заводом» и с местными товарами для обмена их на меха у ненцев. Этот путь поморы называли «заворотом».

На одном из мезенских судов, наверное, нанялся покрутчиком в артель беднейший бессемейный мужик с Пинеги (казачонок) Семен Иванович Дежнёв, сошедший в Тобольск из пинежской деревеньки (Мезенской волости), от бесхлебья и крайней нужды поступивший на цареву службу смирять сибирских данников, – будущий знаменитый «груманланин» с мировым именем, открывший для России легендарный пролив Аниан между Азией и Северной Америкой. На большом коче царского сборщика ясака Дежнёва отплыли из Ленска в Тихий океан десять земляков-«груманлан» с Мезени – «знатцы морских дорог» (о том рассказ погодя).

Удивительно по образу жизни сословие поморов, русских скифов, сошедших из Русской равнины еще до скифа Исуса Христа: поскитавшись по Европе, по-за Дунаем, вышли к морю Сварожскому, подняли Словенск, Ростов, Вологду, теша в памяти древнюю Палестину-Скифию, оборону Трои, Русское море, долго спускались на кочмарах, тащили по волокам струги и кочи, по пути ставя города, выселки, остроги, примеряя для будущей жизни новый угревный дом, заселили Белое озеро, Лаче, реку Онегу, перешли на Сухону, оттуда свернули, спустились на Дуну-реку (Дуна-Душа-Дух-Дусь). Это было, наверное, второе кочевье русов-скифов-пеласгов из Палестины и Сирии к Полярной звезде. Народы сталкивались в пути, смешивались, но были одного языка, одного образа – «дородние», плечистые, голубоглазые, с густой русой бородою… Одни спускались к Ледяному океану, к остывающей земле, а навстречу им поднимались на шестах и длинных толстых ужищах из крапивы, конопли, льна, незнакомые племена, оставив позади родимые реки Пур, Кару, Обь, Таз, Суру, Печору, Мезень, Мегру, Золотицу, от окутанного морозным туманом Карского моря, от Соловков, от райского Молочного моря, от Канина, Кулоя, Матки, Большого Камня, Гипербореи двинулись в путь народы индов, гангов… Самым ближайшим сородичем русского скифа были египтяне-копты, жившие 13 600 лет до н. э. Найденный рай, или колыбель человечества на Северном полюсе. Американский историк Уильям Уоррик предложил искать прародину человечества в Арктике. Гидронимы, названия рек и озер могут рассказать нам о древности русского народа. Удивительная повторяемость названий может ошарашить любой ум.

Кама повторяется на картах севера четырнадцать раз; Ямозеро, Ямалах – шестнадцать; Инд, Индигирка, Индок, Индоманка, Индель, Индевка, Инданка, Индасарь – двадцать раз; Индус – двенадцать; Гангозеро, Ганьозекро, Гангота, Гангатуй – одиннадцать; Вая – шесть; Арья – шесть; Гинура – пять; Сурья, Сура – пять; Сара – восемь; Анга, Ангара – двенадцать; а еще Рама; Рамень; Шива…

Нам неведомо, как все происходило на самом деле с великим исходом белолицых народов, но вообразить-то можно, ибо все движения людских потоков совершались по одному закону спасения и сохранения рода: атаман, старшинка, хозяин, дед, глава большой семьи, начетчик и наставник с третьим глазом во лбу, чуя приближение большой беды, поднимал народ в кочевье, прежде послав перед походом следопытов-бегунков, вохвов-разумников, следопытов-колдунов, кто бродил по миру, понимая ход светил и движение воды, голоса трав и зверей, дыхание родников, рек и морей, чтобы по тайным вешкам, расставленным в давно угасшие времена, разведать грядущие пути кочевья и упредить несчастие…

И нам ныне известно, что инды, гирки и ганги прошли Суру Поганую, карачаров, десятки рыжих, желтых, черных племен и заняли с боем новую родину на реках Инд и Ганг… Я скверно знаю праисторию, совсем не научен чужим языкам (дай Бог свой-то знать), с трудом приемлю религии других народов, и мое понимание судьбы русского народа более смахивает на сказку и легенду, по которой долгие века выстраивалась судьба всего человечества: умирая на наших глазах, она ничуть не приоткрывает свою сущность.

Но больше всего меня занимает исключительный характер кочевого помора-скифа, создавшего свою мифологическую историю как бы вне природного времени в обители рая, у горы Меру под Полярной звездою. Взяв за эталон душу свою совестную, связав ее с Господом, грубый тяжелый быт поморы проживали по языческим привычкам и заповедям народов-варваров (самодинов), которые в центре своего существования поместили оленя и на этом закончили свое духовное развитие, посчитав душу жалким невидимым придатком тела – этого врана и нечистой свиньи. Самоеды как бы подсказали миру, что больше ничего человеку и не надо в жизни, ибо все остальное мираж, искус, блазнь и голодные слезы вечно несытой утробы, не умеющей жить малым, как птицы небесные, которые не работают, но верховный Нума всегда прокормит беспечных пулонцев и соколов: птицы уведомлены, что из этого мира земного в мир небесный ничего нельзя унести с собою… и пользуйся тем, что влезает в брюхо…

Помор обитал посреди океана так, будто впереди у него жизнь вечная-бесконечная; уходил в поход на годы, не зная, вернется-нет, скитался среди суземков, ведя звериный образ жизни, голодный, насквозь иззябший, в промокшей одежонке, едва просушенной на жидком костерке, бесконечно усталый, порою прикорнув где-нибудь под кережкой, сунув в рот хвост нельмы или муксуна, если подфартило с рыбой. А наутро, едва оклемавшись, вылезши из-под елушника, двигал лыжи-кунды, подбитые лосиными камусами, не зная куда, чтобы в очередном таежном распадке найти якута и взять с него с бою в царев сундук соболий мех…

И где тут, братцы мои, «кипящее» золото Мангазеи, легенду о котором так звучно расписали по европейским торжищам?..

Груманланы, охотясь в Ледяном океане, долго жили зверем, и морская пашенка, забирая к себе лихи мужиков, кормила русскую деревню. Одна надежда была на звериные промыслы, и отставать от воды народ не собирался: да и у чего жить, если скудная пашенка не кормит, то зябели, то замоки, соболя и куничку повыбили еще в досюльные времена, в тайге повыбили, ходовая белка ушла за Печору, царь Петр прижал христовеньких налогами, погнал на костры, и, защищая свою родову, старинные устои и праведную христианскую веру, помор стал всматриваться на восток, откуда по утрам играло солнце и сулились всякие блага…

Вот и вести пришли от мезенцев, что по-за Обью наплодилось много соболя, животинки редкой, угревной, шерстистой, и на справный народ по многим столицам на редкую скотинку напал угар, и цены на нее круто пошли вверх. За один рубль стрелец служил год, на эти деньги кормил семью, и жизнь воя крестьянам казалась безбедной – это были те живые деньги, которых мужик веком не видел. А там, на торжище в Мангазее, за одного соболька порою дают двадцать пять рублей – ну как тут, братцы мои, не одуреть. Ну, сколько-то насочиняют, наверное. Без вранья ни одна сказка не живет…

И груманланы-промышленники, что побойчее, и всякая гулящая холостяжка на время отвернулись от океана, стали снаряжать кочи в Обскую губу, на реку Таз. Путь неблизкий, страшенный, порою и в два года не управиться, если подстерегут торосья, то и головы не сносить.

Это на поморском берегу возник в давние поры удивительный тип крестьянина, которому нет примера в других губерниях, кроме Вологды, Вятки и Перми – купец-промышленник, а затеялся он в Мезенской волостке еще при великом князе Иване Калите, человека бесстрашного, норовистого, склонного к дальним морским походам, но не простодыры, а расчетливого, который и в прогар не попадет, и впросак его не поймать, смекалистого, а кой-где и пройдошистого, умеющего рисковать своей жизнью, из копейки ковать рубль, натуристого, но и не забывающего Христа и его завета, что Бог дает человеку деньги нищих ради. Много можно сказать о поморе-промышленнике, и каждое слово будет в строку, из главного смысла не выпадет… Из Мезени вышли промышленники братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Мельниковы, Шевкуненко, из Архангельска – Михаил Сидоров и Попов… Сидоров, сын купца третьей гильдии, был домашним учителем. Такая заурядная жизнь скоро наскучила ему, и он подался в Сибирь, где у него открылся талант русского промышленника и предпринимателя. Сидоров заложил на обнаруженных золотых жилах двести приисков, нашел месторождения графита и других ценных руд, открыл плавание на больших судах из устья Енисея в Санкт-Петербург, стал соучредителем Томского университета, всходил на вершины Северного Урала, чтобы самому исследовать путь будущей железной дороги, которую задумал протянуть через Камень на Салехард, занялся добычей ухтинской нефти, подал заявки на разработку недр на Новой Земле и т. д. и т. п. Это был удивительный энергичный пламенный человек, истинный груманланин, всю свою жизнь положивший на алтарь России, истративший на грандиозные замыслы все нажитые капиталы и кончивший земные дни в долговой яме. Чтобы шире показать богатства Севера, Михаил Сидоров устраивал в Петербурге званые обеды, куда приходили самые знатные люди государства…

Братья Коткины заработали свой капитал на соболях.

Теперь несколько слов о соболях, которые и повернули взгляд груманланина на восток, разожгли (помимо всего прочего) его азарт.

Самого дорогого черного соболя в старину называли «аскыр». Наиболее высоко ценились соболя Якутского кряжа, затем идут Баргузинский, Камчатский, Амурский, Минусинский, Алтайский, Енисейский, Кумарский, Зейский, Буреинский, Камчатский. Самый дешевый Тобольский кряж… Но торговцы пустили слух, что в Мангазею ненцы привозят самого лучшего соболя, который водится в Приобской тайге. Перекупщики кинулись на реку Таз и тем еще более раскрутили цену, из Тобольска по Оби тронулись к Ямалу сотни кочей кочмар и лодий, на каждом судне было по двадцать-тридцать покрутчиков, и в скором времени дальнее скрытое от людских глаз зимовье превратилось в «сказочный» город, где самородки якобы попинывают по улицам ногами, а старожильцы едят и пьют из золота, ходят в юфтевых сапожонках с золотыми подковками и в богатых собольих шубняках.

До прихода русских охотников в тайгу самодины соболей не били, а брали, если сам залезет в кулемку. Из меха соболей шили головные уборы, наушники, рукавицы, использовали для подбивки охотничьих лыж. В древности соболей в суземках было невероятно много; промышленник отлавливал за сезон до восьмидесяти голов, но шкур с соболей не сдирали, считалось, что собачий мех более ноский, но использовали мясо для еды и рассказывали, что камчадалы были только рады, когда ясак с них брали соболями. Нож меняли за восемь соболей, а топор за восемнадцать… Богатые бояре из соболя шили шубы с подбоем из горностая, верх крыли английским сукном или бархатом.

Шуба из соболя – признак богатства, дородства, ее берегли как символ служебного успеха и божьего покрова, дескать, Господь не оставляет хозяина без призора, такая шуба была целым состоянием, и оно переходило по наследству, хранилась в сундуке и часто встряхивалась, чтобы не источила моль. Носили такую шубу по десятьпятнадцать лет. Мех пышный, шелковистый, легкий, прекрасно греет. Собольи шубы струятся волною, блестят, переливаются от седого до черного…

Девицам из соболя шили душегреи, головные уборы, коротены, праздничные шубейки на выход: порою богатый мех и в крестьянских дворах, где хранили заветы древних и старались похвалиться на деревне свадебным приданым, когда выдавали девицу-княгинюшку замуж… Мех соболя на Руси вызывал зависть у Европы, и лучшим подарком иностранному послу был сорочек соболей. У этой шкурки все шло в работу меховщика и скорняка, каждая шерстинка имела свою цену: и хвост, и подчеревок, и хребтинка, и огузок – все шло за добрый подарок и имело почти ту же цену, что и хребтинка кряжа.

Из Сибири ежегодно везли в места сбора ясака (Томск, Якутск и Тобольск) до двухсот тысяч соболей, ста тысяч черных лисиц, пятисот тысяч белок… Эти цифры недостоверны, ибо по отчетам Тобольска порою из Сибири везли в Москву до пятисот тысяч соболей. Тысячи скрытого улова расходились тайно по рукам, вот они-то и приносили перекупщикам высокие «прибыля».

В местах сбора шкурки пересматривали заново, чтобы не попал «калтан» из весеннего и летнего боя, детеныши и «недособоли», не успевшие выкунеть и обволоситься. Высокий спрос на дорогого зверя ударил по охотничьей душе, побуждал хитрить и лукавить, раскрепостил православную душу, прибыль стала главным мерилом успеха промышленника, пережившего многие путевые опасности и злоключения, и, удачно сходив «за море» за ясаком, взяв аманатов, превращался незаметно из груманланина в удачливого купца; не стало дурным правилом бить беременных самок, обмануть ближнего, обвести вокруг пальца, сходить по чужому ухожью и забрать из пасти чужую добычу…

Но местные охотники – юкагиры, эвенки, чукчи, ламуты, якуты, нивхи и ненцы – не поддавались чувству купеческого азарта, довольствовались малым, что дают меною ижемцы-зыряне, скоро заполнившие тундру, и своей торговой наглостью и бесчинством легко затмили русских промышленников. Поморы в поисках мягкой рухляди уходили все дальше на восток, а в их владениях оставались зыряне, превратившие самоедов в бесправных крепостных. Самодины в силу своего «варварского» обычая долго пытались блюсти нравы праотичей и законы бога Нумы, не кидались на выгоду, чтобы получить ее любой ценой, но слушали стариков, чтобы на каждой речке оставлять для приплода пару соболей. Потому самоедов нещадно обманывали заморские и местные торговцы, забывшие совесть.

Мягкая рухлядь затмила голову русского промышленника, ему хотелось любой ценой оправдать дальний поход от родного дома, чтобы одной трудной охотою покрыть затраченные деньги.

На промысел покрутчики уходили в тайгу (за убылью зверя) уже на сотни верст, сам промысел решительно подорожал из-за дальних ухожьев, дороговизны хлеба и соли, содержания собак, без которых невозможно охотиться в тайге: беремя юколы для корма собакам выросло до пятнадцати (и более) рублей, надобно было не только неводить на Печоре и Ямальских реках возы рыбы, но и подготовить ее к зиме, поднять охотничий сезон по первому снегу с первого ноября, как только соболь выкунеет, и до крещенских морозов по первое февраля, вот и торопятся походники к октябрю сбиться в артель, призанять у хозяина денег, сыскать кормщика, доставить загодя собачий корм и рогозные кули с солью и мешки с мукою, чтобы прокормить население Мангазеи; подорожали ловушки, сети и невода, платье, домашняя утварь и стрелебная обрядня, лодки, ловецкие карбасы и малые кочи, подскочили в деньгах царская подать, кушники на волоках, собачьи своры, домашняя скотина, морские пути, тяглецы, покрутчики, плотники, корабельная служба, морская посуда, судовое железо, холщовые паруса и якоря с лебедками и бухтами конопляных веревок…

Цены вздули маклаки и корчемники, тайком завозящие через тундру ром, виски и спирт, и соболь – полуметровая ушастая зверушка на крепеньких толстых ножонках с шелковистой шерсткой, тоже пошел в цене вверх, как «за индийского слона», столько украсы и нежного тепла было в соболе, что одно прикосновение молодушки щекою к нему вызывало трепет и страстное желание покрыть свои плечи невесомым мехом. И только простой пинежанин и мезенец, что, изнемогая по лесам, не видел в этом никакого прибытка себе, собольих шуб не носил, но скоро хирел, угасал и, напитав душу скорбью, а тело усталостью, вдруг вспоминал, что у него есть семья, престарелые родители, которым надо подставить плечо, и правил лыжи обратно на родину, на Зимний Берег, на Кулой и Канин, на прадедовы знакомые кулижки.

Но иные мезенские парни, у кого кровь еще не свернулась в жилах в сыворотку, брали у богатени «аванец», вербовали в помощь «половинщиков», нанимали «оттащиков» из гулящих людей, грузили скарб на нарты (охотничьи чунки), переваливали через гольцы и двигались суземками к Енисею; на реке Гете закладывали промысловые зимовьюшки и брали в западни и пасти кулемками и сетями еще не пуганого зверя. Одиночки сбивались в артели, ибо легче сообща тянуть груженые чунки, торить целиною лыжню, ставить зимовье, обметывать соболя сетями. В конце XVII столетия на Енисее был срублен таможенный острожек «Новая Мангазея». Поморы сделали решительный шаг на восток, приблизившись к Таймыру и проливу Аниан. Двести лет понадобится англичанам, чтобы распечатать этот зачарованный полуостров.

Сказок про Мангазею много. Превратили ее в северный Клондайк, плохо представляя, что такое немилосердная Арктика, где в давние поры, когда в этих местах летняя температура была на двенадцать градусов выше, когда росли каштаны и величественные кедры, когда по лесным кулигам и по Лукоморью паслись стада мамонтов, то здешние места можно было сравнить с древним Египтом. Но, увы, неожиданно похолодало, навалились на арктов снега и льды, пронизывающие ветра с севера, и несчастным людям пришлось бежать…

И лиственничные боры превратились в комариные тундры, а вместо арктов и лукоморцев пришли в райские места самоеды, и счастливая жизнь беспечных людей превратилась в жалкое прозябание и никому не известная, затерянная у Скифского океана страна обернулась в миф и празднично раскрашенную легенду о былой сладкой жизни. Но ведь что-то завораживающее, как туманное отражение, сохранилось в возбужденном московском уме об удивительных богатствах Ямала, доставшихся самоедам?..

Сказывали, что в Мангазее более тысячи домов-усадеб, что кровли трех храмов и шеломы покрыты сусальным золотом, их сияние далеко видно с Тазовской Губы, что по мостовым, цокая каблучками выступок, гуляют северные красотки в собольих палантинах, и еще многое другое, завидное, привирали «гулящие» мужики, чтобы завлечь торговых людей на Ямал. Но не признавались, что каждый соболек достается через великие труды, что маленький острожек срублен на вечной мерзлоте, что вокруг становья пучится бездонная болотная хлябь, в теплые дни пуская тухлые пузыри и полчища гнуса, что по осеням затяжные дожди и никуда не выйти из жила, а зимою заваливает снегами по самые дымницы, что охотники летом жалко ютятся в длинных бараках, напоминающих сараи, и спят поморцы на нарах, сунув под голову полу малицы, что летом в леса они не ходоки, ибо достают пушного зверя с октября по февраль, когда выкунеет, пока на дворе стоят холода, что добытого соболя нельзя утаить, ибо, пойманный на запретном, охотник получает за утайку соболя наказание…

Для самодинов же ясак, наложенный государем, был совсем не в тягость, ибо соболь у манси, ненца, ханта, якута и чукчи никогда не был в цене, а качеством опережал его густой мех собаки или тот же «камус» с ноги олененка, которым русские зверобои подбивали испод лыжи. А самодины крыли низы лыж собольим мехом, который быстро истирался при ходьбе по гольцам и таежной чищере… Природа скоро обучала человека пользоваться тем, что его окружает, есть то, что дает местная «пашенка», и шить одежды из того известного материала, что растет в его округе… Новые люди с Оленьей реки из рода Ачаны платили ясаку по пять соболей; род мунгаи – двадцать пять человек, платил ясаку от двух до восьми соболей и один-два недособоля».

Прием ясака целовальником был делом непростым и связан с риском для жизни. Служилые люди захватывали заложников (аманатов) силой, держали их в Мангазее или в Туруханском зимовье и за них получали ясак. И чем знатнее был князек, тем большую род его выплачивал за своего владетеля подать. Собирали ясак по зимовьям, разбросанным по всему краю. Зимовье считалось главным местом царской власти, и целовальники жили в них зимою. К условному сроку к становью приходили чужеземцы и приносили ясак, бросали его через окно в избу. А сборщик одаривал одекуем (стеклянными бусами), оловом и хлебом.

Мангазейские инородцы, – писали воеводы в Москву, – боятся входить в избу, чтобы сборщики подати не взяли их в аманаты, а сами целовальники боятся выходить из зимовья и сидят запершись. Аманатов держали в Мангазее в тюрьме, а когда уезжали за ясаком, то брали аманатов с собою и держали в зимовье, пока не получат соболей. Но, получив ясак, аманатов не отпускали, а снова возвращали в Мангазею в тюрьму. Их кормили хлебом и юколой, но в зимовьях кормили только хлебом.

У меновых племенных отношений были тоже свои вековые неукоснительные правила: торговля была немая без толмача, когда одна сторона оставляла товар и удалялась в сторону, а другая подходила, оставляла на обмен свой продукт, и если с другой стороны не было возражений и недовольства, значит, продажа состоялась.

…Из Мангазеи в царскую казну отвозилось за охраною двести тысяч соболей. Столько мягкой рухляди племенные охотники не могли бы добыть, наверное, половину, соболей доставали в тайге промышленники мезенцы, печеряне и пинежане, привыкшие к походным тяготам. Когда иссякал зверь и ручеек соболиный не приносил прежней выгоды, то поморцы решительно сдвигались на восток, отыскивая не обложенные ясаком народы.

В литературе создалось ложное представление, что Сибирь осваивали казаки Дона и Кубани, дескать, оттуда был и Ермак Тимофеевич и привел к купцам Строгановым свое войско, чтобы перевалить за Урал и воевать Сибирь. С южными казаками атаману бы не осилить суровую тайгу и тамошние народы, они бы, несведущие в диких краях, с непривычки живо бы скукожились на первой таежной версте, взволновались и, кинув сабли во влагалища, повернули бы обратно, бросив атамана, к ароматному Русскому морю. Только лет через двести они обстрогаются натурою, отерпнут сердцем, уловят замашки тамошнего народа и станут сибирским войском.

А до того времени всю черновую самую тяжкую работу в Сибири исполнили русские поморы… И кого летописчики и казенные служивые считали казаками, на самом деле были «гулящими людьми-казачатами», выходцами из северных деревень, рванувшими по молодости лет от бесхлебия и бессемейности на службу к царю, записавшись в казаки. Таким был вологодский крестьянин Хабаров, пинежский мужик Дежнёв, братья Коткины, братья Ружниковы с реки Мезени, Откупщиковы, Окладниковы, Личутины и другие: процентов шестьдесят в военных отрядах Сибири были поморами из скифских краев. В деревне Русское Устье до сих пор живут потомки мезенских поморов.

Среди именитых похордников, канувших в пучину Безмолвия и нашего небрежения, был крестьянин с речки Пянда (притока Северной Двины) Пантелей Демидович Пянда, истинный груманланин, лихой победительный вездеходец…

Национальная жизнь творится не по летописным заметкам (где-то чего-то случилось), а самотеком, чаще всего по судьбе, по случаю и воле Божией. Так со дна моря времени поднялись десятки тысяч деревень, сотни городов, опушились, раскинулись по земле, и когда их заметит посторонний взгляд и сообщит о находке, то те старожильцы уже давно оплодились и пустили свой народ на вырост. Пишут, де, стала изникать Мангазея соболями, и ей на смену принялись царские власти ставить Новую Мангазею в Туруханске. Но никто не знает, когда и как возникло мангазейское зимовье, сколько лет минуло, когда привели в то место князя Мирона Шаховского, приписав ему массу достоинств, которых он и не заслуживал, и вполне очевидно, что в те же поры, когда мезенские поморы зарубили зимовье на Оби и заняли промысловое место, то следующие охотники прошли к Енисею и там для зимовки затеяли свой промышленный стан. А коли путиков по тайге было множество, то и появилось достаточно зимовьюшек, охотничьих станов, которые позднее превратились в остроги, заимки, слободки и города…

В 1619 году Пантелей Пянда набрал в Мангазее сорок молодчиков и, получив разрешение от тобольского воеводы и наказ искать ясачных людишек и промышленные места, направил стопы к Енисею для скупки пушнины. В это же время стали доходить слухи о реке Елюенэ, богатой соболем. В 1620 году Пянда на кочах пошел вверх по Нижней Тунгуске, где гребью, где шестился, а где и волоком, и провел на Тунгуске два года, собирая ясак и занимаясь меновой торговлей. В 1623 году Пянда по Чечуйскому волоку перешел на реку Лену, а оттуда сплавился вниз до будущего Якутска, где взял ясак с кангаласских якутов и повернул назад. В районе Жигалово перетянулись на Ангару, а оттуда обратно в Енисей. За три года рискового путешествия отряд Пянды прошел восемь тысяч верст, сделал ряд важнейших открытий (реку Лену) и привел под власть московского царя всю центральную Сибирь, поставил на реках несколько деревень, заимок и острогов, чтобы закрепить власть за Россией. Вот что может сотворить мужественный «неистовый» человек, зажегшийся высокой страстью открытий…

Вернувшись, Пянда пишет записки о своем путешествии и отдает мангазейскому воеводе А.Ф. Палицыну…

От Пянды осталась долговая записка, когда он взял взаймы от Кирилла Ванюкова (мезенца из Окладниковой слободы) десять рублей, в то время это – большие деньги, ибо годовое жалованье стрельца – один рубль. Внук Кирилла Ванюкова Корнилий писал московскому государю: «А отец мой Иван Ванюков в прошлых давних годах до постановления Якутского острогу служил вашу великих государей службу на Лене охотою, не верстан многие годы, подымаючись своими пожитками во многие походы и посылки». (Видимо, Пянда снаряжал эту экспедицию тоже на свой кошт, каких-то денег занял и у Ванюкова, и вот пришла пора отдать долг. А этот поход длиною в три года стоил очень дорого, не менее тысячи рублей, и сумел-нет Пянда расплатиться за расходы – нам неведомо. Но отдать долг – это святое.) Купец Михаил Сидоров на огромные дела во славу России истратил несколько миллионов золотых рублей, а в итоге умер в долговой яме. Таковы превратности русской судьбы…

В 1632 годы мезенские поморы основали ленский острог Якутск и оттуда двинулись к Яне, Индигирке, Колыме. В 1633 году отряд охотников во главе с пятидесятником Ильей Перфильевым сплыл к устью Лены, где разделился, и одна его часть во главе с тобольским казаком Иваном Ребровым поплыла к Оленьку… В 1637 году отряд Реброва остановился в устье Индигирки, где поставил острожек Русское Устье (Русское Жило). И через четыре века это село сохранилось и своим бытом, нравами, языком-говорею, – напоминает мезенскую деревню. (Туда ездил из Иркутска знаменитый писатель Валентин Распутин, и как жаль, что ничего не написал о старожильцах Русского Устья.) Я много лет мечтал побывать в старинной мезенской деревне, сохранившей утекшее время, но так и не пришлось. Далеко и убыточно.

В июне 1634 года в Якутск поступила первая ясачная казна. 18 февраля 1637 года отряд Реброва прибыл на Лену и оттуда пошел на восток и остановился у реки Индигирки. Ребров был первым поморцем, побывавшим на Лене и Индигирке. В челобитной атаман писал якутскому воеводе: «Преж меня на тех тяжелых службах на Яне и на Собачей (в этой стороне якуты ездили на собаках) никто не бывал. Нужду, бедность и холод терпел и душу сквернил и ел всяко, и сосновую кору, и траву». В устье Индигирки Ребров поставил острожек Русское Устье…

Так путь, пробитый на восток старовером крестьянином Пантелеем Пяндой, притянул к себе тысячи русского народу, мечтавшего о воле и земном рае, который отшатнулся из-под Полярной звезды и куда-то задевался в поисках… Русский народ, окончательно утратив при императоре Петре волю, не сразу понял, что потерял ее на четыреста лет…

Град Китеж погрузился на дно Светлояра, и по сей день доносится из глубин озера пасхальный звон колоколов. Мангазея ушла в землю, остались лишь полусгнившие окладные стулцы охотничьих зимовьюшек, сказки и легенды о чудесном богатом «городе», где каждому находилась «горбушка» земного рая, которую можно было выкушать и насладиться необыкновенным божьим гостинцем.

Но соболя повыбили, частью ходовой зверь ушел на Енисей, промышленники поспешили следом, но память по «златокипящей Мангазее» жива в православном мире и поныне, потому что из того затерянного на Ямале острожка вышел святомученик Василий Мангазейский, и та затерянная в суземках болотистая кулига и по сей день спосылает на всю Россию неугасимый небесный свет. Что же такое случилось в таможенном острожке, что он так плотно и навсегда слился с церковью, запечатался в историю всей России?

В 1642 году «златокипящая Мангазея» в очередной раз выгорела дотла, ушли в пепел полсотни изб, острожек, стены с пятью башнями и въездными воротами, три храма, обширный посад. Возле головнюшек сьезжей избы из болотины вдруг всплыл гроб. С великим трудом вскрыли крышицу, в домовине покоились останки отрока лет пятнадцати. То были мощи юного приказчика Василия Федорова, которого убил ярославский купец за непослушание. Так появился местночтимый святой Василий Мангазейский, прославленный в сибирской земле. А позже слух о святом отроке разлился по всей необъятной России…

Василий еще отроком был отдан в услужение ярославскому богатому купцу. Вместе с боярином Савлуком Пушкиным купец прибыл в Мангазею, и юноша стал работать в торговой лавке. Василий был религиозным отроком, но однажды, когда стоял в церкви на службе, лавку обчистили воры, вынесли весь товар и скрылись. Произошло несчастие на Пасху. Хозяин, завидев ограбленную лавку, послал слугу звать приказчика, но Василий сразу не явился. И хозяин заподозрил на плохое, дескать, приказчик был в сговоре с ворами. Василия привели в съезжую избу, и начали парня допрашивать с пристрастием, заломили руки, вздернули на дыбу, стали истязать при воеводе Пушкине; но приказчик молчал, не признавался, как ни допирали его с пытками. Тогда купец в гневе ударил Василия по виску связкой амбарных ключей. Парень скончался. Испугавшись содеянного, тело несчастного положили в гроб и без отпевания утопили домовину в болоте тут же, возле съезжей избы, а сверху накидали досок, по которым пошла дорога-тележница. Василий пропал и вдруг через много лет явился людям в укор, назидание и в деятельную помощь, стал творить чудеса, исцелять болящих, приносить удачу в лесном и морском промысле. Слух о новом святомученике прокатился по России, дошел до столицы. Над Василием Федоровым поставили часовню. Позднее мощи его перевезли в Туруханск в новый храм.

«И был я, государь, во всяких твоих службах и во службишках, и в пешей, и в конной, и в лыжной, и в стружной, и в пушкарях, и в затинщиках, и у строения острогов, и у сбора твоего, Государя, ясака, и в толмачах, и в вожжах, и у проведывания новых землиц, и у подведения неверных под твою высокую руку» (Из челобитной сибирского казака, XVI–XVII век»).

Все так… Но когда уходили казацкие отряды в поисках новых землиц, то на пятьдесят царских пищальников приходилось сто пятьдесят «гулящих», и большинство открытий в Сибири выпало на долю вольных крестьянских парней с Поморья. Их набирали промышленники в походы покрутчиками, зачастую без жалования, за еду и одежду. «Казачата» скитались по тайге, набивались на коч в артельщики исполу, залезая в долги, проливали кровь и погибали в безвестии, исполняли именно ту службу, о которой пишет в челобитьи царский служивый, потому что молодые парни не особенно стремились за клятвою впрягаться в служивый тесный хомут под государеву руку. Им хотелось потешить душеньку волею, испытать натуру в незнаемых пока теснотах, когда смерть постоянно висит над головою и удача зависит только от себя… Многие «гулящие» из Поморья торили в тайге дороги, превозмогая лишения, о которых так часто поминается в челобитьях, но эти муки не могли подавить сердечной страсти остановить русское движение на восток. И там, где заслуги писались за казачьим войском, чем они и поныне похваляются, в тех палестинах, может и на столетие раньше, уже побывали русские скифы – дети Ледяного океана… По забывчивости, иль еще по какой-то причине, но мезенские и пинежские поморцы даже не упоминаются, когда в памятные дни перечисляют славные дела сибирского казачьего войска, хотя многих «груманланов», по незнанию их родовы, занесли в казачий пантеон…

В начале XVII века Мезенская волость была площадью в половину Европы. С севера граничила с Северным полюсом, занимая все острова Скифского океана; с юга граничила с Вычегдой, с запада по Северную Двину, забирая реки Пинежка, Кулой, Вашка, полуостров Канин; с востока по Обскую губу, захватывая Печору и Большой Камень. Сколько жило народу на гигантских просторах, в таежных чащобах, уже не узнает никто, но многие тысячи староверов снимались с насиженных мест, почуяв угрозу, и удалялись в таинственную глушь, за Обь, за Иртыш, на Колыму, Индигирку, Таймыр, к озеру Китай. И не диво, что белые люди, потомки северных скифов, били дорогу встречь Солнцу и вехи этого пути передавали по наследству близким по духу народам. По Лукоморью Ледяного океана лежали земли в тысячи верст, захваченные потомками Чингисхана, и эти бездонные чаруса редко кто навещал; но стояли наготове для особого случая кушные избы со сворами огромных (с теленка) собак, перевозивших неожиданных, особо почитаемых путешественников по непроходимым безлюдным тундрам, где царствовала смерть.

Мезенцы обжились по берегам великих сибирских рек и вокруг озера Байкал, наделив православных потомков древними преданиями, скифским норовом, мужеством и мезенской «говорею», оставив по себе особую «отрасль» русского народа. И нет ничего удивительного, что на севере Таймыра в сороковых годах ХХ столетия случайно наткнулись гидрографы на островах Фаддея и в заливе Симса на поморское становье потерпевших крушение промышленников еще в десятых годах XVII века. Кто они? Откуда двинулись с меновой торговлей, имея при себе сотни серебряных копеек времен великой княгини Елены Глинской, матери будущего царя Ивана Васильевича Грозного. Останки двух ходоков нашли в крохотной зимовейке, собранной из камешника. В углу сохранилась печура: за четыреста лет многое истлело, призасыпано песком, но, судя по снаряжению, походники были люди прожиточные и непростого звания, коли пошли к чукчам с большим капиталом и богатыми одеждами, кои надумали обменять на соболей. Почему пошли вдоль берега Таймыра, будто бы хаживали здесь прежде, иль кто-подсказал дорогу, но угодили в разбойный супротивный ветер-полуночник, и малый коч сбило на отмель, перевернуло, замыло морским песком. И что делать дальше, куда податься, если к северу от Таймыра самые скверные для прожития места и сюда в начале XVII века даже не пришли энцы, чтобы укорениться? Это была самая безлюдная, стылая, какая-то обреченная на сиротство сибирская земля, от которой ближайшее становье и кочевая юрта стояли от места крушения верст за пятьсот… Вот такие безмерные раздолья в Сибири, которые не охватить ни умом, ни душою…

Даже сто лет спустя не мог пробиться к Таймыру прославленный мореплаватель Харитон Лаптев, остановленный ледовыми полями. А норденшельд обогнул Таймыр лишь через два века.

Эта находка – не диво и не исключительный случай: движение на Восток шло сотни лет: первые повольники уходили артелью, опираясь лишь на Бога, ставили остроги, слободы, печища, добывали хлеб насущный, воевали из-за этого хлеба, может быть, возвращались в родные палестины, зазывая с собою родных, иные пропадали безвестно и бесследно, не оставляя по себе воспоминаний, никаких свидетельств и даже белояровых косточек. Можно предположить, что за три тысячи шестьсот лет до Рождества Христова, когда двинулись из Причерноморья к Полярной звезде русские скифы, в Сибири еще паслись стада мамонтов, климат был более доброжелателен к человеку, на Таймыре росли кедровые рощи, а на месте нынешней тундры – луга с обильной травою по пояс, заливаемой соленым приливом… Можно предположить, что первый поток русских скифов не остановился на берегах Молочного моря, занятого уже лукоморцами, а сдвинулся кромкой неизвестного океана на восток и поселился в сосновых борах, еще не занятых чукчами… Увы, безжалостное время сьедает все приметы человеческого быта и бытия…

Сколько стоит на берегу оветных крестов с гуриями, под которыми повалились «на долгий отдых» русские безвестные походники, те самые груманлане, что, руководимые неясной мечтою, кинулись однажды от родимого порога, веря, что «сапоги дорогу знают»… Ведь пути на восток были уже натоптаны забытыми предками…

Много мезенского народу сошло в Сибирь в сороковые годы XVII века от «хлебного недороду».

Любитель-этнограф Николай Окладников изрядно накопал в архивах интересного материала о мезенских промышленниках и издал любопытнейшую книгу «Российские колумбы». Окладников всю жизнь прослужил в милиции на Печоре, беззаветно любил историю родного края, положил на нее многие годы, и, кланяясь его трудам, я привожу из книги отрывок о прославленных братьях Коткиных, потомки которых жили в одном околотке и бегали со мною в школу. Кирилл, Матвей и Иван Коткины плавали между устьями рек Лены и Колымы в сороковых годах XVII века. Матвей Коткин первым на коче в караване с другими торговыми и промышленными людьми в составе пятидесяти трех человек летом 1648 года совершил переход из Лены на Индигирку. В этом походе покручеником у него был пинежанин Тарас Васильевич Стадухин, родной брат знаменитого Михаила Стадухина, отважного соперника Семена Дежнёва. В 1656 году Матвей Коткин уже значится в составе членов гостиной сотни, а его брат Степан Юрьевич Коткин вошел в высшую купеческую гильдию в 1668 году…

Но особенно проявил себя промышленник Кирилл Коткин. Якутский воевода Василий Пушкин в 1647 году назначил Кирилла Коткина главным таможенным чиновником на Колыме – целовальником Нижнего, Среднего и Верхнего колымских зимовий. А начальником колымских зимовий был назначен сын боярский Василий Власьев. Летом 1637 года Власьев и Коткин с отрядом казаков отправились на Колыму. В своей отписке воеводе Пушкину они сообщали: «И по реке Лене плыли мы до моря шесть недель и вышли на море, и добегали до Чюркина розбою, и на море занесли ветры противные и до Колымы реки не дошли, потому что путь поздней, и на море лед появился. И от Чюркина розбою воротились назад в Яну реку сентября в тринадцатый день… и в Яне реке зимовали. И в нынешнем 156 году марта в двадцать третий день (1648 г.) с Яны реки идем на нартах на Индигирскую реку и с Индигирской реки на Алазею реку со служилыми людьми девятью человеки…»

Почему я с подробностями привожу этот текст? Видна отличка поморского купца-промышленника от московского и ярославского торговца, проводящего свои сделки с процентами, наварами с той оборотистой спекуляцией и поклоном «золотой кукле», что уже доехала из Парижа и Лондона до варварской Московии и стала необходимой пособницей и нервом капитала, отбирающего у христовенького совесть и честь.

Помор-промышленник с достоинством переносил те же тягости, что ложились на плечи груманланина, попадал в «разбои», тонул и погибал вместе с покрутчиками, умирал от цинги на Груманте и Матке, каждой жилкой иззябшего в промыслах тела помнил до конца жизни, как достается рядовому помору каждый грошик. Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Окладниковы и другие торговые промышленники, достигшие вершины купеческого призвания, на себе знали, почем фунт лиха – потому они особенного сорта предприниматели, постепенно сошедшие на нет в последующих столетиях, когда умение трудиться на божьей пашенке заменили ловкость и обман, а руки окончательно забыли тяжесть весла и плотницкого топора, смертельный разбой супротивного полуночника, и безжалостные горы ледяных торосов, сжимающих в объятия хлипкие бортовины коча.

Замысел Власьева и Коткина пройти на Алазею морем рухнул, ибо они, бросив кочи, пришли с Яны-реки на Алазею-реку пеши по глубоким снегам, пособляя собакам тащить груз, сзади подпихивая нарты, от усталости падая ниц в мартовский первый наст, обдирая лицо и руки в кровь. На Алазее служивые не нашли судов, чтобы дойти до Колымы морем. Тогда стали шить карбасы и осенью 1648 года реками попали в Нижнеколымск. Власьев и Коткин, взяв в плен аманатов, собрали с юкагир в трех зимовьях 16 сороков 17 соболей (657 соболей). В их отряде осталось всего девять казаков, и, видя слабую оборону, самодины обложили казаков со всех сторон, угрожая перерезать отряд и освободить своих князьков. Аманатов стерегли пуще глаза, ибо без пленных старшинок невозможно было собрать ясак. Боярский сын Власьев и целовальник Коткин угодили в такие сибирские дебри, где до них не ступала ни одна нога и ждать помощи было неоткуда: отбивались пищальным боем, как могли, устроив вокруг лагеря засеки. Многие были ранены.

Богатую соболиную казну собрал и сам целовальник Коткин. Высылая ее якутскому воеводе Василию Пушкину, Коткин перечислил ее и указал, куда положил каждую связку соболей: «Сума белая, медвежья шита мешком, а в ней положено 25 сороков с хвосты соболей; другая сума медвежья, черная, ворот большой, а в ней вложено 10 сороков 22 соболя с хвосты. В той же суме лисица чернобурая купленная. Третья сума оленья, а в ней вложено 33 сорока 22 пупки собольи, восемь хвостов собольих. Целовальник Кирилл Коткин».

За два года службы целовальника Кирилла Коткина (мезенца) на Колыме казна получила от него 1422 соболя, 1342 соболиные пластины и восемь хвостов. По цене колымских соболей – пять рублей шкурка. Вся колымская казна целовальника Коткина потянула на 6110 рублей. По XVII веку это был большой вклад в кремлевскую казну.

Коткин и Власьев снарядили с Колымы на восток и на юг отряды служивых для поиска «новых землиц». Собрали на реку Анадырь промышленных людей, где были найдены огромные моржовые лежбища, а в те поры моржовый зуб (клык) стоил дороже собольего меха. Якутский воевода Иван Акинфов срочно сообщал в Москву: «И мы, государь, холопы твои в Якутском остроге торговых и промышленных людей, которым за обычай тот моржовый промысел, что можно ли на таких местах промышляти зверя моржа. И торговый человек Кирилко Коткин, мезенец, нам, холопам твоим, в расспросе сказал, что-де на таких местах зверя моржу промышлять мочно, да ему, Кирилку, тот промысел за обычай и зубу, де, государь, будет рыбья много, и в том де тебе, государь, будет многая прибыль…»

На великие сибирские реки в XVII веке хлынул многими тысячами гулящий народ, побежали «казачата», кинувшие родные архангельские земли, но меж этого рискового гулевана и забулдыги было маловато закорелых поморов-промышленников, знающих нравы тайги и моря, обычай самодинов, умеющих жить в тайге самым диким образом, воевать непокорных якутов и чукчей, но и приручать их мягким словом, не наступая на мозоли, – вот этими качествами и отличались от прочих служивых и покрутчиков мезенские и пинежские поморы-кормщики, и каждый из них шел наперечет и пользовался славой по всем сибирским урочищам, куда доходил слух о необычных белых людях. Мезенцы, пинежане и печеряне шли первою ватагою в открывателях сибирских рек. Среди торговых и промышленных людей, создавших славу Поморью, были мезенцы, которых стоит упомянуть в книге о груманланах. Это те самые русские скифы, что начинали морские ходы на Грумант и Матку, а после и кинулись в Сибири, в неизвестную страну, где можно было укорениться староверцу, затаиться от немилосердных властей….

Аллаев Третьяк, промышленник. В 40—50-х годах XVII века ходил на кочах между реками Леной и Колымой. В 1650 году с группой торговых и промышленных людей совершил на кочах переход из Индигирки на Лену и Жиганск. Летом 1672 года с отрядом промышленниковы совершил переход из Якутска в Анадырь. Убит юкагирами при переходе Анюйского хребта.

Алексеев Третьяк, промышленник, казак. Летом 1648 года с группой казаков на кочах участвовал в переходе из Алазеи на Лену. Из-за сильных ветров и позднего времени отряд зазимовал в Жиганске. Мезенец Алексеев был известен особенной удалью и смелостью.

Воропаев Андрей, промышленник, кормщик. Во второй половине XVII века плавал на кочах из Колымы на Лену, бывал на Индигирке.

Воропаев Никита, торговый человек. В 40—50-х годах XVII века плавал на кочах между Леной и Колымой, бывал на Индигирке. Летом 1654 года плавал в Жиганск вместе с Мезенцем Василием Протопоповым и другими торговыми людьми.

Дорофеев Иван, торговый человек из Окладниковой слободы, плавал в XVII веке на кочах между Леной и Колымой. Летом 1656 года ходил из Колымы на Лену и в Жиганск.

Ефремов Игнатий, торговый человек. В середине XVII века постоянно плавал от Лены к Индигирке.

Иванов Курбат, землепроходец. В 1659 году служил приказным в Анадырском остроге в среднем течении реки Анадыри, сменив на этой должности Семена Дежнёва. Летом 1660 года пытался пройти морем от устья Анадыри до Колымского острога, но дальше Чукотского полуострова пройти не смог, его коч попал в шторм и был выброшен на берег. Курбату пришлось вернуться к устью реки Анадыри.

Карпов Никон, торговый человек. Ходил на кочах между Леной и Индигиркой. Летом 1850 года прошел на коче из Индигирки в Жиганск.

Мезенец Никон, торговый человек. В пятидесятых годах XVII века плавал на кочах между Леной и Индигиркой. В 1650 году ходил с торговыми людьми вместе со своим земляком Иваном Широким из Индигирки на Лену и Жиганск.

Протопопов Василий, торговый человек из Окладниковой слободы. В середине XVII века ходил на кочах между Леной и Колымой… В 1647 году совершил переход на кочах из Колымы на Лену вместе со своими земляками братьями Ружниковыми из Кузнецовой слободы.

Протопопов Семен Васильевич, торговый человек из Окладниковой слободы. В середине XVII века ходил на кочах из Лены на Колыму, в 1663 году совершил переход на кочах из Якутска на Индигирку и Колыму.

Широкий Иван, торговый человек. В середине XVII века совершал плавания между Леной и Колымой. Летом 1650 года с группой торговых людей вместе со своим земляком Никитой Мезенцем перешел из Индигирки на Лену, в Жиганск.

Исай Игнатьев (мезенец) в 1648 году открыл Чаунскую губу, Чукотку и чукчей. После плавал в Чаунскую губу за моржовыми клыками и был убит чукчами после 1657 года.

Я уже вспоминал выше, что 6 декабря 1582 года дружина казачьего атамана Ермака Тимофеевича за дерзкий поход за Урал и стремительное присоединение Сибири к российскому государству была объявлена государем Иваном Васильевичем Грозным как «Царская служилая рать». Это наименование было навечно затверждено на войсковом знаке сибирцев, а эта дата была принята за день основания Сибирского казачьего войска. Войско Ермака было в пятьсот воев, а против него стояли десять тысяч аскеров хана Кучума.

Строганов призвал в дружину «воинов единомысленных и предобрых», сообщают монахи-летописчики, придавая образу русского кованого ратника некую святость, необходимую, чтобы написать внутреннее содержание воина-победителя. До сей поры непонятно, откуда взялся этот Ермак, «грозный муж» на уральских приисках, где более двух тысяч лет, покинув Изборск, поселились чуди-скифы, пришедшие из Причерноморья, – рудокопы, зверовщики, «плавщики» серебра и бронзы, мастера малой скульптуры, по неизвестным причинам отдавшие Пермь и Вятку самодинам и уграм, уступавшим чудским ваятелям по духовному содержанию не менее двух тысяч лет.

А кто были эти казаки, стоявшие в бою один к десятерым? Донские и днепровские казаки служили на юге России у засечной черты и берегли границу от крымских татаровей, их безжалостных набегов. Увы, в то далекое время многие народы жили рабами, полоном и куплей-продажей чужеземца. Это был образ жизни, что длился в мире не одну тысячу лет, и милосердие, любовь к ближнему касались только своего сродника, а заветы русского Христа были настолько удивительны, не от мира сего, и, чтобы отскочить от соблазна, иудеи поспешили распять Христа… Если бы они не казнили Исуса, то вполне возможно, что на Руси не установилось бы целомудренное православие, почти точное подобие древнего правоверия.

Увы, южные казаки часто шатались под ветрами чужих вер, были склонны к измене, и двинуться через Урал в медвежьи суземки они навряд ли смогли бы. Тут нужны были люди дерзкие, отчаянные, склонные к житейским невзгодам, выносливые, но и артельные, живущие сплоткой. Это были скифы-поморы, русские арктиды-землепроходцы, выросшие под Полярной звездою (Маткой). Полярная звезда – всем небесным звездам мать. Отсюда и компас-матка; и Новая Земля (Арктида) – Матка…

Если мы не знаем, откуда взялся Ермак, то никогда не узнаем, с каким войском (пятьсот воев) он отправился на усмирение Сибири, которая в древние годы уже бывала русской землею. И Строгановы возвращали в лоно правоверного народа полузабытую национальную обитель, подзаросшую новыми таежными лесами, утаившими даже крохотные отпечатки минувшего. В чем пронзительное и удивительное подвижничество Ивана Васильевича: он мечтал вернуть в империю все русское, когда-то принадлежавшее нашему древнему народу. Грозный был первым (после Христа и Андрея Первозванного) русским националистом, пошедшим на Голгофу страданий после Спасителя. Мало кому приходит на ум, что все дети царя Грозного были убиты чужебесами и изуверами-кобыльниками. Отравлены его жены, вот и самого государя медленно лишали жизни. Казнь Грозного продолжается и по сей день в православной России при потворстве мелких ядовитых черво-людей, ловко схитивших власть.

Ермак, перевалив Урал, с ходу захватил крепость Кучума Искер, пока хан пытался осадить Приуралье. Из пятисот казаков через четыре года осталась лишь «старая сотня». Сам атаман погиб 5 августа 1584 на устье реки Вогай, где она впадает в Иртыш…

В 1587 году был заложен Тобольск в устье реки Тобол.

Это русское присловье передает глубинную сущность освоения Сибири. До сих пор живет в народе куцее, какое-то пошлое представление о той великой героической драме – русском подвиге освоения Сибирей; дескать, пришли казаки на севера и взяли пустующее пространство вместе с племенами варваров-самодинов под московскую руку, обменяв немереные богатства на цветные стеклянные бусы и огненную воду.

Да нет же… На первый этап освоения земель (ими, по небрежности и скудоумию, можно было легко, не раздумывая, подавиться) ушло четыреста лет, а может, и более; второй этап – привыкание, что это тоже Русь, двести лет; и третий этап – нащупывание с переменным успехом, с постоянным глубинным чувством сомнения и страха, не надорваться бы; если не принять в душу чужаков, тогда рассыпаться всему грандиозному замку, вроде бы построенному на песке, – этому периоду уже лет сто. Сибирь – этот дорогой гостинчик Богоматери, – дался Москве с величайшим трудом, волею первого царя Ивана Васильевича Грозного, создателя великого Московского государства, который называл себя скифом и наказывал своим слугам никого из малых народов не обижать под страхом сурового наказания, силком товары не забирывать и вином не спаивать. А кто будет торговать вином тайком, упрятывая в тундре, тех находить, нещадно бить и ссылать в дальние места как пущих разбойников, по ком плачет плеть и печать вора.

…Уже лет триста пятьдесят сибирская земля кормит Россию. А благодетеля своего Ивана Васильевича мы безжалостно затоптали по шею в землю и глумимся над его памятью не переставая. Освоение Сибири – это величайшая драма, созидание нового человека, которая длится и поныне… В ее основании жертвенные усилия огромных слоев русского простеца-человека, чаще бессознательные, на религиозном уровне, и они могли пойти прахом под завистливым давлением Европы и домашних диссидентов, утративших любовь к своей Отчизне еще во времена блудливой императрицы Екатерины II… Ведь последние войны и шли из-за овладения русским Востоком: захват сказочно богатой Сибири, как чудилось протестантам Европы, разом снимает все заботы о хлебе насущном на грядущие века, до нового передела мира, который будет совершаться с постоянством, пока обитает на земле этот человеческий слой…

Через три года после открытия Колымы, летом 1648 года, девять промышленников под началом мезенца Исая Игнатьева и пустозерца Семена Алексеева пытались проникнуть морем восточнее Колымы. Но тяжелые льды дальше Чаунской Губы не пустили, и поморы вернулись в Нижнеколымское зимовье. В Чаунской Губе мореходы столкнулись с «чухчами» и обменялись товарами. Чухчи забрали русский товар и положили изделия из моржовой кости и «заморные» моржовые клыки. Так на Руси и в Европе узнали о Чукотке, Чаунской Губе и «чухчах»…

Летом 1647 года под началом холмогорца Федота Алексеева, приказчика деятельного московского купца Алексея Усова, была отправлена экспедиция на четырех кочах из Нижнеколымска в сторону Анадыри. Об этой реке слыхали от чукчей, но никто в той стороне не бывал. Целовальником «для смотрения царского интересу» шел сорокалетний пинежский мужик (Мезенской волости) Семен Дежнёв, вступивший в Тобольске на казацкую службу. Однако кочи до Анадыря не дошли, из-за торосящихся льдов, боясь «розбою», вернулись зимовать на Колыму.

Весною 1648 года решили повторить незнакомую дорогу на Анадырь. Сбивать команду взялись приказчики купцов гостиной сотни Усова и Гусельникова, известные по Лене реке холмогорцы Федот Алексеев, Афанасий Андреев и Бессон Астафьев. Якутская таможня оценила затраты на поход в 1673 рубля: (в ценах XIX века в 300 тысяч рублей серебром). Двинулись на шести кочах: кроме харча, одежды, промышленных снастей захватили для меновой торговли «тринадцать маток в костях» (тринадцать компасов в костяной оправе).

Прежде чем вести речь о движении Московии на восток, попробуем накоротко вспомнить судьбу великого землепроходца Семена Ивановича Дежнёва, вокруг которого, с легкой руки академика Миллера, уже не одно столетие вращается вся древняя история освоения Сибири. Конечно, много было именитых людей, может быть, и сделавших куда более для открытия Сибирей, но так было угодно судьбе, чтобы человеческая история выбрала именно пинежского крестьянина из Мезенской волости. А с божьим раскладом шибко не поспоришь, если именно Дежнёву было угодно попасть на иконостас доблестных фамилий…

Может, Дежнёв поглянулся Господу своей рассудительностью, крестьянским трезвым умом, мужеством, уважением ко всем, кто сходился с Семейкой, будь то русский сподвижник иль закоченелый грязный самодинко, вылезший из бедного заплатанного чума: они не становились Дежнёву братьями во Христе, но поморец по старинным заповедям понимал, что перед ним человек в жалком образе окровавленного Христа, который влачит на раменах свой крест, которому надо хоть чем-то помочь, что по силам дюжему бесстрашному казачине, в руках которого жизнь и судьба жалконького самоеда…

Семейко Дежнёв родился 7 марта 1605 года в деревне Есиповская на реке Пинежке Мезенской волости. Как все крестьянские дети, рано запоходил в море, в четырнадцать лет ушел с отцом на промысел (на Матку?), чтобы запопутьем отвезти дары пинежских мореходцев соловецкому келарю; в семнадцать лет нанялся матросом на коч к богатому торговому промышленнику Воскобойникову, плавал в караване на Мангазею. Терпя стужу и нужу в каждом походе у Вайгача и Медынского заворота, рискуя жизнью. На этих путях закалился и стал настоящим груманланином, острым глазом приглядываясь к особенностям морской дороги. Из пинежского паренька превратился в дюжего, «дороднего» мужика-помора, опушился бородою, но так и не заимел ни своего земельного надела, ни жены, ни детей. Такие бессемейные деревенские жители, кто бродил меж окон в поисках случайного заработка, и назывались «гулящими», «казачатами». Значит, Дежнёв подался в 1630 году гулящим казачком, покруктчиком, наймитом; из таких своенравных диковатых безземельных крестьян, большинство из которых были «без царя в голове», и собирались ватаги, артели, походные отряды и казачье войско; они-то и подбирали Сибирь под русскую руку.

В двадцать пять лет Дежнёв нанялся в Тобольске на государеву службу рядовым казаком, не зная письма и грамоты. Это для Севера был редкий случай, хотя у Семена Ивановича был редкий замечательный ум (в Гражданскую войну подобные выходцы из народа, не имея «грамотешки», не читая Закона Божьего, становились полководцами). В 1638 году под командованием Петра Бекетова перешли из Тобольска в Якутский острог, следующим годом был послан на Вилюй для сбора ясака, в 1640 году примирил два якутских рода на реках Татчав и Амча и склонил их к уплате ясака воинственного князя племени кангалесов Сахея. В 1641 году взял себе в жены якутку Абакаяду – дочь тойона Онокая. Тем же летом ушел в поход за ясаком и не вернулся. По легенде, Абакаяда родила ему сына Любима и ждала мужа двадцать лет.

В 1641 году с отрядом из пятнадцати казаков Дежнёв собирал ясак на реке Яне и благополучно доставил его в Якутск. В том же году в отряде Михаила Стадухина отправился на реку Оймякон для сбора ясака с эвенков и якутов. В 1642 году в стычке с воинственными тунгусами был ранен. (Дежнёва ранили тринадцать раз из них трижды – серьезно. Дежнёв, наверное, очень напоминал образ русского скифа; дескать, поморы люди особенные, они совершенно не чувствуют боли. Если в его тело вопьется стрела, то помор выдергивает ее не поморщась и смеется.)

Тогда отряд Дежнёва потерял лошадей, и казакам пришлось ладить карбаса и продолжить путь по реке. Весной 1643 года после зимовки, когда сошел лед, спустились по Оймякону и продолжили искать неясачных людей в низовьях Индигирки, чтобы обложить их данью. Но там их опередили другие сборщики ясака, и отряд Дежнёва пустился дальше, к реке Алазее. Летом 1643 года отряд Михаила Стадухина открыл реку Колыму и зарубил зимовье, ставшее впоследствии Среднеколымским острогом: много усердия приложили к трем Колымским становьям братья Коткины, особенно целовальник Кирилл Коткин, многие известные экспедиции собиравший на свой кошт, потому что казаки часто не получали государева жалованья и брали путевых денег в долг и после долго не могли вернуть. Как ни страдали казаки в путях, каких бы невзгод ни встречали, но если бы торговцы-промышленники не ссужали их рублем, многих бы открытий не случилось…

В 1644 году был поставлен Нижнеколымский острожек. В 1648 году Стадухин отправился в Якутск отвезти и сдать воеводе собранный ясак и вместо себя оставил в зимовье Семена Дежнёва с тринадцатью казаками. Их сразу же осадили пятьсот юкагиров и пришлось отстаивать становье…

В июне 1648 года начался знаменитый поход Семена Дежнёва, на коче которого было десять мезенцев. Известны по архивным находкам ленинградского ученого М.И. Белова землепроходцы: Фома Семенов, Иван Романов, Иван Савин, Василий Фомин, Яков Игнатьев и др. Михаил Белов опубликовал «Список предполагаемых участников морского похода С.И. Дежнёва 1648 г.». В нем перечислены мореходы из команд Федота Попова, Афанасия Андреева, Бессона Астафьева, Семёна Дежнёва – всего пятьдесят девять человек. Имена 30 промышленников с коча Герасима Анкудинова остались неизвестны…

В списке из пятидесяти девяти промышленников названы: Артемий Федоров, Леонтий и Максим Семеновы, Насон Козмин, Кирилл, Федор, Панфил и Мирон Ивановы, Никита Федоров, Дмитрий Яковлев, Нехороший Григорьев и Павел Леонтьев. Возможно, и они, как пишет исследователь Окладников, были выходцами из Мезенской волости, т. к. эти фамилии часто встречаются в переписи 1647 года среди мезенцев, ушедших в Сибирь. Так, в 1642–1644 годах из Мезенского уезда много народу «сошли в Сибирь з женами и з детьми от хлебного недороду».

В сорок восьмом году вышли на девяти кочах девяносто казаков из Нижнеколымского острога, который ставил Кирилл Коткин, мезенский родом, начальный человек; обогнули о. Айон и пролив Лонга, Чукотский полуостров и крайнюю оконечность Евразии; оставив по левую руку неизвестную землю, кочи вошли в Тихий океан. Но не так все ладно было, как выходит на бумаге: мало достоверных фактов сохранилось с тех лет, ибо приказные слали отписки приблизительные, со слов целовальников и атаманов, веря им на слово, а в тех тяжелых походах события и люди забывались мгновенно, и неизвестно, сколько судов двинулись в поход к проливу Аниана, сколько людей было на коче: одни сообщают, что на девяти кочах шли девяносто казаков, другие дьячки пишут, что на каждом судне плыли по тридцати служебных людей.

Три коча потерялись в шторм, когда выходили из устья Колымы в Ледовитый океан в самом начале пути, еще на подходе к проливу. В августе затонул еще один коч. В конце сентября 1648 года Дежнёв и его спутники увидели мыс, который назвали Большой Камень. Тут на походников навалился разбойный ветер и разбил коч Герасима Анкудинова, выкинул его на берег.

Дежнёва с Анкудиновым, беглым казаком, не брал мир. Этот был строптивый, сутырливый человек, соперников не терпел, скоро, безрассудно хватался за нож. В Якутске вдруг затеял ссору со вторым воеводой. Сбил под себя тридцать гулящих охальных молодцев, прогнал с оружейного склада охрану, похитили пищали, огневой запас и на чужом коче, подняв парус, сошли в Нижнеколымск и уже оттуда стали диктовать свою волю, требуя отпустить его воинскую команду на восток собирать ясак. Дежнёв возражал, дескать, нельзя идти на требования беглого разбойника, а надо связать негодяя и кинуть в юзы. Когда отпускали в поход экспедицию для поиска ясачных людишек, Дежнёв обещался привезти в Якутск двести соболей, Анкудинов пошел на перебой и дал слово собрать с ясачных юкагиров и якутов двести тридцать соболей. Тогда Дежнёв выставил свое условие: взять с подъясачных двести пятьдесят мехов. Это соперничество воеводу Ивана Акинфова устраивало: он понимал – послать челобитье в столицу на дерзкого Анкудинова выйдет себе дороже: вспыхнет казак, наведет смуту в Якутске, устроит переполох со стрельбою, наедет с разборкою московский дьяк, проведет сыск и полетят головы, и сам воевода может не усидеть на своей должности.

А дерзкие казаки, как Герасим Анкудинов, на дороге не валяются. И будущее показало, что воевода оказался прав. Дежнёв, чтобы не потерять должность главного целовальника похода, сулившего команде больших выгод, пообещал собрать с ясачных 280 соболей. И когда Дежнёв и Попов вывели свои кочи из устья Колымы, сзади увязался гулящий ленский казак Герасим Анкудинов. Чтобы не портить путей, Дежнёв замял перепалку. Судьба рассудила тяжбу в сторону Дежнёва. Когда суда сунулись в Анинский пролив, разыгравшийся ветер-противняк разбил коч Анкудинова и выкинул его на берег в виду неизвестных островов. Выслали туда лодку для меновой торговли, взяли под ясак зубастых эскимосов. Несколько дней промышленники отсиживались на Большом Каменном Носу, отряхивались от шторма, приходили в себя. Дежнёв отказался принимать на борт Анкудинова с воинственной командой, пришлось Федоту Попову устраивать терпящих бедствие земляков на свой харч. Вроде бы все уладилось… Держа в виду слева неизвестную землю, прижимаясь к скалистому берегу, двинулись на юг, и в последних числах сентября «на драке» чукчи торгового человека Федота Попова ранили. В начале октября казачьи посудинки вошли в неизвестное бурное море (впоследствии названное Беринговым).

…Летом 1641 года Федот Попов, приказчик московского гостя Алексея Усова, приехал в Енисейск, а перед этим побывал в Тобольске, Тюмени и Томске. Летом 1643 года прибыл в Якутск и отправился на Оленек. Поход возглавил Иван Ребров и торговый человек Андрей Дубов. Не заезжая в Якутск, Попов сразу ушел на Колыму вместе со своим покрутом и принял участие в первом походе Дежнёва 1647 года. Свидетельства якутской канцелярии приблизительны, ибо у воеводства не было столько подьячих и летописчиков, да и недоставало казенных писарей, чтобы ко времени и более точно описать случившееся происшествие. Алексеев, видимо, был мужественный человек, атаманистой складки, мог повести за собою поморский покрут в самые отчаянный бедования, и оттого у Федота не было от артельщиков отбоя.

Конечно, в Сибирь шли лихие гулящие люди, кому пальца в рот не клади – откусит руку, а после сымет голову: народ сердитый, бестрепетный, со своим, далеко спрятанным умыслом, который долго не выкажет посторонним. И, казалось бы, Герасимко Анкудинов брат разбойнику с большой дороги, но и сам головорез, а без подобных «служивых» останется воевода на бобах, в сплошном прогаре, и тогда от государя милости не жди, последний рубль вытянет подьячий и без того скудного твоего жалованья, которого уже лет пять не получивано. А если нет у воеводы расторопки, не жучит своих приказных, чтобы бойчее сбирали ясак, то клади, царский наместник, зубы на полку… и должности тебе не видать, как своих ушей…

По разным причинам, но Дежнёв терпеть не мог Герасима, особенно когда Анкудинов пошел на перебой, стараясь выхватить ясачный путь изо рта у Дежнёва, нисколько не совестясь и не церемонясь. Это было равносильно тому, когда вор, дубина стоеросовая, вышел на чужой путик и стал вынимывать из ловушек соболей и складывать в свой лузан. За такие проделки «хулиганам» крепко драли уши, а если не было свидетелей, то и убивали на кулемнике, и слух о разбойнике расходился по всей округе, и с таким лихоимцем (если оставался живым) в тайге больше никто не имел дела, его не пускали в зимовейку, хоть ты умирай возле порога, как последняя падаль. Но Анкудинов был отчаянный малый и никого не боялся, хоть самого черта.

Дежнёв жаловался якутскому воеводе: «Герасим прибрал к себе воровских людей с тридцать, и хотят оне торговых и промышленных людей побивать, которые со мной идут на ту новую реку, и животы их грабить, иноземцев хотят побивать. И те торговые люди от их воровства, что они хотят побивать и грабить, на ту новую реку идти не смеют. Стадухин взял в долг пятнадцать рублей, а денег по сей кабале не платит Микитке Агапитову».

«В Ленском остроге заняли у Никиты Агапитова пятнадцать рублев денег московских ходячих прямых без присуду до Николиного дня вешнего без росту, а поляжет кабала по сроке, и мне платить на деньги рост по пять шестой. Стадухин был привлечен и судим за неуплату денег в срок, ибо в кабале было написано: «Где ся кабала выляжет, тут по ней и суд, и правеж».

Деньги у Агапитова на военные пути заняли, пятнадцать рублей, не только Анкудинов, но и Стадухин и Дежнёв. Таковы были условия походов за ясаком, когда не только жалованья не давали, но и саму экспедицию должны были выправлять целовальники и служивые на свои деньги, но коли капиталу нажитого не было, то и брали взаймы у купцов с твердым обещанием вернуть в указанные сроки. Если должник «зажимал» по какой-то причине полученную ссуду, то кабалу изымали через суд, правеж и тюрьму. Правила были жесткими и никакой послабки не терпели, ибо десятки тысяч гулящих наймовались в покрутчики, шили кочи, речную посуду, таскали по рекам суда с грузом и просто разбойничали по таежным урочищам «с ножиками», забирая у несчастных все, что подарит случай. И никто не знал судьбы «гулящих», кто они и откуда, что их послало в Сибирь и сколько дурных поступков за их плечами… Все держалось на честном слове, божбе и мирском суде. Похожий случай произошел с холмогорцем Федотом Поповым, знаменитым груманланином, странно выпавшим из исторической памяти; Попов служил приказчиком у Московского гостя Алексея Усова, прошел всю Сибирь и ни в чем дурном замечен не был, торговал до прихода на Колыму хмелем на Тюмени, в Тобольске, Томске и Енисейске. Федот, согласившись войти деньгами в военный путь, занял у московского гостя тысячу рублей, но в срок не вернул. Москва объявила холмогорца в розыск. Оказалось, Федот Попов Холмогорец погиб на Камчатке, об этом стало известно через несколько лет, когда Усов, не зная о трагедии, затребовал через суд розыск приказчика и возвращения полученной кабалы. Купец потерпел большие потери, хотя, снаряжая экспедицию на новые реки (Анадырь), ожидал, со слов Федота Попова, большого прибытку… Пять рублей, занятые Дежнёвым для того же похода, были возвращены Агапитову, а Стадухин и Анкудинов не вернули, ибо оба полегли в бою с чухчами…

Эта челобитная дошла до Якутска и находилась в деле ясачного сбора за 1649 год. «Явка служилого человека Семена Ивановича Дежнёва на служилого человека на Герасима Анкудинова, что де умыслил воровски государеву службу».

Еще в 1642 году без разрешения якутского воеводы Анкудинов «бежал» с реки Яны на северо-восток и, будучи на Колыме, занимался грабежами торговых людей, это он собирался повторить и на реке Анадыри…

Кроме жалованья покрутчикам, деньги нужны были на меновую торговлю с якутами, чукчами, юкагирами и другими чужеземцами, и меновой товар заготовляли загодя, чтобы плыть не с пустыми руками. Конечно, о плохом никто не думал, но приглядывали за погодой, как-то поведут себя ветры и воды в новой земле, расспрашивали местных самую малую подробность. Когда плавали в Чаунскую Губу, брали для обмену: «семьдесят одна чарки (так по описи); семьдесят две рубашки ярославских вязаных и строченых, одна золотная; пять кож красных; четырнадцать уледницы красные; девяносто пять вареги; пять подошвы чарошные; два аршина сукна сермяжного; двадцать восемь колокольцев кутасов; тринадцать маток в костях; четыреста пуговиц медных; полфунта сулемы; шесть пищалей, три винтовки, три гладкие; два замка пищальных; двадцать пять фунтов цылибухи; четырнадцать фунтов перцу; пятнадцать прутов, пятьдесят два топора, тринадцать фунтов пороху; сто двадцать камысов кобыльих; двести аршин холсту тонково; двести кафтановы шубных бараньих; пять пудов свеч восковых; пешень, пять сковород; четыреста сажень сетей неводных… Всего на 891 рубль 20 алтын. Да идет перевощик Офанасьев Алешка Вычугжанин с покрученником Ивашкой Семеновым: сорок камусов лосиных, двадцать шесть кобыльих, четыреста мотов прядена неводного, сажень сетей неводных, пять рубашек ярославских, двадцать четыре вареги, двадцать чарки, две кожи красных, пятнадцать аршин сукна абинского…»

В меновую торговлю с чуземцами шел товар, уже опробованный казаками, чтобы лишнего не везти. Черные соболя, полученные от продажи своего товара, шли в доход воинской ватаги, но должны быть перепроданы царскому целовальнику не дороже чем по два рубля за голову, хотя бы и стоил тот мех по качеству двадцать пять рублей и больше…

Первым достиг Чаунской Губы Исай Игнатьев Мезенец и обложил чукчей ясаком, по возвращении в Якутск доносил воеводе Пушкину: «Де, бежали они по большому морю, позальду, подле Камень двои сутки парусом и доходили до Губы, а в Губе нашли людей, а называются чухчами, а с ними торговали небольшое место, потому что толмача у них не было и съезжать к ним с судна не смели, вывезли к ним товарцу на берег, положили, и они в то место положили рыбья зуба немного, а не всякий зуб цел; деланы у них пешни и топоры из той кости, и сказывают, что на море тово зверя много ложится».

Началась экспедиция Попова – Дежнёва поначалу хорошо, но в виду Чаунской Губы суда ватаги попали в «розбой», и три коча затонули, а покрутчики и матросы едва успели выбраться на скалистый берег и тут же все погибли в столкновении с эскимосами. Осталось семь судов. Остальные кочи продолжили путь через пролив. Дежнёв сообщил якутскому воеводе Ивану Акинфову, что прошел по морю-окияну мимо островов, населенных эскимосами, что берега матерой земли нигде не соединяются с «Новой Землей» (Америкой). От Чукотского мыса, минуя Анадырский залив, кочи Дежнёва направились в море и снова угодили в страшный шторм. Семена Дежнёва выбросило к Олюторскому заливу, а Попова и Анкудинова – на Камчатку.

Выпись из таможенной избы от таможенного головы Дружины Трубникова на Федота Попова, что идет на низ по реке Лене и в стороннюю реку Оленьку на рыбную ловлю и на соболиный промысел. (Был с Федотом Поповым и племянник его, Омелька Стефанов.) И обязательно торговый промышленник вез с собою обменный товар самого обычного набора, по ленской оценке – на 1025 руб. Скупщик мехов, самым трудным путем угодивший на Лену, уже полагал себя в крупном наваре, что судьба-злодейка вдруг оказалась милостивой, и Господь, пропуская мимо глаз кабальные условия меновой торговли, все-таки благословлял рискового помора для крупной игры. Что же доставлял Федот Попов в иноземные улусы сначала на коче, а потом на собачьей нарте в долгом пути не однажды вместе с покрутчиками, отвлекаясь на свободные ухожья, чтобы «расшевелить» и свой карман, строил зимовья и ловил соболей: «Семьсот пуд муки ржаной, четыре пуда меди зеленой в котлах, двадцать фунтов одекую мелково и большово; пятьдесят колокольцев кутазов; триста пятьдесят сажен сетей неводных: двадцать скелотов подошвенных, двадцать пять обметов собольих, шестьдесят топоров; два пуда прядена неводного; сто аршин холсту середнего и толстого…»

Мех соболя, за которым гонялись московиты, вознеся его продажную цену в занебесные выси, у якутов и чукчей почти ничего не стоил, разве что сшить из него детские рукавички или обтереться хозяйке чума, спавшей нагишом, когда выползала утром из вороха оленьих и собачьих окуток: а приведя себя в порядок, тот соболий мех выкидывала на мороз иль на потраву псам… Мех соболя был непрочен в носке, скоро изнашивался и терял всякую годность, ибо в суровом житье более пригождались мех оленя, лося, волка, медведя, собаки, енота, барсука и рыси…

Большим спросом у аборигенов пользовались железные иголки; ее можно было обменять на пару соболей. Промышленные торговцы их возили в железных коробках; товар для перевозок укладистый и по цене очень выгодный. Рассказывают случай, записанный около Жиганска. Один человек увидел чукчу в слезах. «Что ты плачешь? – спросил промышленник. – Или умер кто? Может, сын?» – «Да нет, – отвечает страдалец. – Разве бы я стал плакать по сыне? У меня на самом деле большое горе, единственную мою костяную иголку я сломал».

Железные иглы были ценным государевым подарком для ясачных людей и были частью жалованья. Подарком могла быть и одежда.

На Север за Обь в долину Енисея и Таза везли в XVII веке различную одежду не только новую, но и ношеную: цветные зипуны английского и сермяжного сукна, рубахи мужские и женские, шитые золотом, стоившие по тем временам особенно дорого. Кафтан английского сукна с золотыми снурками стоил, по таможенной оценке, пять рублей (такой кафтан был найден в имуществе на острове Фаддея). Кроме того, в поклаже поморов были голубые и синие стеклянные бусы, «бисер и одекуй». «У тунгусов за двадцать голубых стеклянных бус можно было купить слиток серебра, стоивший на русские деньги сорок три алтына и четыреста девять денег (до полутора рублей). Несмотря на ничтожную цену бус, жителям Сибири они казались невиданной роскошью, и когда московиты приближались к якутам, те от радости бросались навстречу, хлопали в ладоши и падали перед казаками на колени, принимая русских пришельцев за богов…

Позже, во времена Беринга, голубые бусы требовали не только жители Сибири, но и обитатели Японских островов. На обмен предлагались кольца, перстни, серебряные, медные и оловянные подвески к женским костюмам, серьги, медные пуговицы, бронзовые зеркала, колокольцы.

«…В 1642 году было отпущено из Якутска на соболиный промысел Леонтием Толстоуховым семнадцать человек, имеющие при себе хлебный запас и снаряжение на сумму около 650 руб. С ними послано было четыреста пудов ржаной муки, два пуда промышленных котлов, пуд олова, четыре пуда свинца, десять фунтов одекуя, пять фунтов бисера, пятьдесят аршин белого сукна, пятьдесят колокольцев кутазов, двести аршин сетей неводных, пуд прядева, пятьдесят промышленных топоров, двадцать камысов лосиных, двадцать обметов на соболя, тридцать варег, двадцать чарок, пять пешен и две сковородки» – это снаряжение любой якутской экспедиции, что снаряжалась за сбором ясака и поисков новых земель на деньги царской казны.

Уж в который раз я возвращаюсь к прежней мысли, что нам трудно представить, как русские крестьяне-промышленники воевали в Сибири, возвращали прежние, потерянные в бесконечных войнах земли, издавна бывшие родовыми, и как печально, что присяжные историки царской России не замечали великих подвигов наших землепроходцев, уткнув покляповатые носы в затхлые страницы чужебесных архивов. О! Сколько дурного натворила куриная слепота академических сидельцев, помутненных западными крючкотворами, сочиняющих и по сей день гнусные небылицы про нравы варварской страны. И усталь-то их не берет, окаянных, такую животную силу и сладость находят в своих побрехоньках, словно бы на этом диавольском стремлении унизить родимого «варвара» и кончается весь смысл их бывания на божией земле. Именами Дженкинсона, Баренца, Брюнеля, Исаака Массы попираются деяния скифов-поморов, их героическое усердие во славу России.

Когда пишут об освоении Сибири, хорошо, если вспоминают какой-то десяток казачьих имен, и тогда возникает сказаньице, похожее на историческую сказку, как вослед Ермаку Тимофеевичу зашли на Обь с десяток казаков и с необыкновенной легкостью, играючи, по волшебному слову поклонили под Москву суровый Восток; и никакой тебе человеческой трагедии, гигантских усилий десятков тысяч бурлаков, плотников, охотников и отходников, ремесленников и промышленников, торговцев и казаков, гулящих людей, что сошли с северной России по недороду и постоянному голоду; когда запустошились в очередной раз на русской земле тысячи деревень, парни кинулись казаковать в Сибирь и разбойничать, искать малую толику житейского счастия, а в это время их матери «казачихи» (если море забрало к себе благоверного) иль ушли по-за угол, нянчить чужих детей, иль батрачить по найму, чтобы заработать на хлебенную краюху и поднять меньшеньких, оставшихся на деревне без присмотра… Юдоль деревенская, как ни расписывай ее, одевая в цветистые метафоры, всегда была истомной; как ни горбать на соседа, вытягивая из себя жилы, как ни выпрашивай у богатени насуленную денежку на пропитаньице, низко поклонясь в благодарности, но ее ведь на век не растянешь, и зубы на полку не спрячешь. Все равно спозаранку ступай, христовенькая, за «кабалою», чтобы дети «не нявгали», дескать, отдам, милостивый, заемные денежки на Ильин день иль вдвое отработаю…

За шесть веков пропали на диком Востоке неведомые десятки тысяч поморян, а остались в памяти и на слуху десятка два имен, которыми нация гордится и по сей день, а народ почитает и даже слагает песни. И большинство этих героев из Мезенской волостки, из Ярославля, Онеги, Устюга и Холмогор. Вот они национальные герои, пример для подражания: братья Стадухины, Гаврила Анкудинов, братья Ружниковы, Семейко Дежнёв, братья Коткины, Откупщиков с детьми, знаменитый Бугор, Пянда, Мотора, Ермак, Хабаров и Атласов – и все они (в своем большинстве) с Мезени, Печоры, с Пинежки и с Двины – настоящие походники скифы-груманлане. И в каждом крупном северном местечке (если мы ценим национальную историю) на центральной площади иль на берегу реки должен стоять памятник помору-груманланину, создателю великой русской империи.

Михалка Стадухина с Семейкой Дежнёвым отчего-то мир не брал, хотя оба с реки Пинежки, одного возраста, и не зависть долила Стадухина, когда он наперекор шел своему земляку, ибо был не менее удачлив, да и власти рано заметили куражливого помора и двинули во власть: Стадухин уже служил в атаманах, когда Дежнёв ходил в простых целовальниках и собирал ясак с «иноземцев». А вот пошли на перепалку, и все там, хотя заводилой и поперечником земляку всегда был Стадухин.

Пока Дежнёв, теряя товарищей, бьется в шалых водах пролива Аниана в виду угрюмых четырехглазых великанов, обросших дикой шерстью, Джуджа и Маджуджа (Гога и Магога), я расскажу коротенький сюжетец из быванья Михалки Стадухина, отчего-то не попавшего в ватагу Попова – Дежнёва. Видимо, Дежнёв поостерегся брать с собою, зная вспыльчивый характер земляка; а может, не хотел отдавать власть в походе на новые земли… Оба были бедные крестьянские дети из «казачат», знали стужу и нужу, болтались меж дворов, сыскивая работу, а подросши, подались на цареву службу…

В 1647 году Стадухин писал ленскому воеводе Акинфову: «Божьим прогневанием плывучи на низ по Лене-реке, ветры были великие, нас на море скоро не выпустило, и мы зимуем на Яне-реке у ясачного зимовья во 156 г. октября в четвертый день. И я пошел для поспешенья на Индигирку, за волок на нартах невеликими людьми, а достальных людей оставил на коче идти морем. А что дано нам из государевой казны судовых снастей? Якорь и шейма, и та шейма изорвалась. Но Бог помиловал, набежали на море промышленные люди и дали якорь и шейму, а только бы не промышленные люди, нас бы на море разбило…

И я бил челом государю Алексею Михайловичу, челобитную подал на Яне реке служилому человеку Козьме Лошакову, что были в зимовье якорь и шейма, и Козьма Лошаков дал нам якорь железный полтора пуда да обрывок шеймы семнадцать сажен. И которые запасишки были на Яне-реке, зимуючи издержались. А в путь подымались, должились у промышленных людей по тамошней дорогой цене…»

Из записки Стадухина видно, с каким трудом собирались ясачные отряды, когда каждая казенная копейка была на счету, и если ждали казака в путях неисчислимые житейские тягости, они как бы шли не в счет, это как бы издержки военного похода: дескать, знал, родимый, куда совался: а вот потеря якоря и обрыв троса – это невосполнимый урон, и переживания выпадают всей казацкой ватаге, винящей не море за бешеный нрав, а лишь себя, дескать, не в тот угол подались и не заметили корожку или отмелое место, и когда цеплялись из последних сил, чтобы заякориться, чтобы не опрокинуло бедовых, порыв ветра оборвал шейму, и якорь железный в полтора пуда остался на дне: «Ах ты, беда-то какая!» – только и всплеснет кормщик с досадою, пуще приглядываясь к гранитному берегу, чтобы отыскать неведомый заливчик. Ведь попадали на новое место, покуда не известное поморам, не угодившее в мореходные записи и лоции, составленные русскими плавающими мужиками…

Казак Михаил Васильев Стадухин служил на Лене с 1630 года. В 1644 году вместе с Дежнёвым был послан на Оймякон, затем перешел на Индигирку и, выплыв в море, достиг Алазеи, где присоединился к отряду Дмитрия Зыряна…

…1636 год. В Якутский острог, где в съезжей избе сидел воеводой Василий Никитич Пушкин, пришел Михалка Стадухин и сказал, «де, был на Колыме для государева ясачного сбору. А Колыма-река велика, с Лену реку, течет в то же море, ветер под восток и под север. Живут иноземцы, колымские мужики, оленные и пешие, сидячие многие люди. А в сторонней реке прозвищем на Чухче живут чухчи, что и самоядь, оленные, сидячие. И была у него жёнка «погромная», колымская ясырка именем Калиба.

А та жёнка жила у чухчей три года. Зимою чухчи переезжают на оленях на тот остров и привозят моржовые головы и тем головам молятся. И чухчи сказывали, что они живут у моря и у них черного соболя нет, а концы у оленных санок из того моржового зуба. А добрый черный соболь весь по Колыме. А от Колымы до Пагыча бежать парусным погодьем сутки трои и больше…

И на тех реках будет ясачный сбор большой, и соболя все добрые, черные. Зверь коренной, да лисицы все красные, да песцы, а других зверей нет, потому что место студеное. А они жили на тех реках и кормились рыбою, рыбы всякой много».

Экспедиция Федота Попова Холмогорца и Семена Дежнёва сделала мировое открытие, обнаружив сказочный пролив Аниана меж востоком и северной Америкой. Но имя Попова осталось в тени, ибо странным образом в архивах Якутска академик Миллер случайно обнаружил челобитья, посланные в Москву, и фамилии спутников, видимо, неясно прописанные в расспросных листах, не вылезли наружу. А когда экспедиция прошла пролив, ударил кочам ветер в зубы такой силы, что кочи разнесло в разные стороны и судно Попова потерялось. Судьба холмогорца была обнаружена лишь через несколько лет… А коч Дежнёва штормом выкинуло на берег к югу от Анадыря. На судне было двадцать пять человек из воинской команды – все, кто уцелел из девяноста походников…

В 1647 году Дежнёв вступил в отряд Федота Попова. Дежнёв писал в челобитной по этому поводу: «Обо мне, холопе твоем Семейке, те торговые и промышленные люди били же челом, чтобы мне, холопу твоему, идти с ними вместе для твоего, государева, ясачного сбору, для прииску новых ясачных людей и для твоих государевых всяких дел».

После гибели коча Дежнёв и его спутники отправились пеши к устью Анадыря. «Шли девять недель в октябре, после Покрова. Стояла уже поздняя осень. Шли холодны и голодны, наги и босы и пали на Анадырь реку вниз близко моря. И рыбы добыть не могли. Из голоду мы, бедные, врозь разбрелись. И вверх по Анадари пошли двенадцать человек».

Остальные двенадцать человек ушли искать пути спасения или какую-то случайную помощь. Долго безрезультатно бродили, замерзая в тайге, потом повернули обратно и погибли от голода уже на виду зимовья. Дежнёв построил из плавника коч и стал шеститься вверх по Анадыри. Со встреченных на пути анаулов был взят ясак. При столкновении Дежнёв был снова ранен ножом в грудь. С малой командой удалось взять в плен в аманаты князьца из юкагирского племени Чокгоя и обложить тот народец ясаком. В среднем течении реки заложили новое становье, где и провели зиму… Лесов в округе было мало, и соболь редко водился, и ясак пушной рухлядью увы, не радовал, давал мало надежды, что оправдается столь тяжкий поход, ради чего был затеян. Но стоило жить добывать пропитаньице, стали пробавляться нерестовой «заморною» кетою, что шла плодиться вверх по реке, а выметав икру, тут же погибала. И эти подробности тоже описывал Дежнёв ленскому губернатору, чтобы донести всю правду о настигших злоключениях, когда с горсткой людей принялся ставить острожек и шить коч, чтобы с вешней водою подняться вверх по Анадыри. Дежнёв не знал грамоты, а потому диктовал отписку писарю, и тот доносил в подробностях, не утаивая, каждую «шероховатость» путешествия:

«И кормимся мы красной заморною рыбою. А та рыба – кета – от моря идет добра, а вверх приходит худа, потому что та рыба замирает вверху Анадыри, а назад к морю не выплывает. А белой, государь, рыбы добываем мало, потому что у нас сетей добрых нет. А что и промыслитца белой рыбы, и то мы пасем и кормим потолику твоим государевым аманатам; а тою рыбою кетою кормить их не смеем, чтобы им с того корму, оцинжав, не помереть бы и нам бы, холопям и сиротам твоим, от тебя, государя, за то в опале и казни не быть».

Зимой 1650 года из Нижнеколымска двинулся на Анадырь сухим путем большой военный отряд под началом Стадухина и Семена Моторы. Перевалил через Анюйский хребет и прибыл в острожек Дежнёва. Здесь снова не поладил с целовальником, завздорил, поднял народ на мятеж. Но, не чуя за собой превосходящей силы, отказался от власти в острожке, ушел за ясаком на Перкину, оттуда на Товуй, семь лет скитался по таежным речкам средь чукотских племен, грабя «иноземцев», стал приступать с угрозами к Семену Моторе, пытался завладеть пушной казною и харчом, избивал, кого не попадя, почти до смерти – устроил невыносимую сумятню. Мотора послал жалостное письмо Дежнёву и перешел под его защиту. В 1658 году Стадухин прибыл в Охотск, а оттуда на Лену. В 1659 году Стадухин был послан с соболиным ясаком на Москву, где и получил чин казачьего атамана, вернулся и служил на Олекме. В 1666 году вместе с казаком Григорием Татариновым поехал на Колыму, но по дороге, не доезжая Индигирки, его убили ламуты.

Летом 1651 года Дежнёв и Мотора предприняли поход на реку Анюй, где был бой с ходынцами. В начале 1652 года снова был бой с анаулами и был убит Семен Мотора. Летом 1653 года Дежнёв вышел на коче в море и в устье Анадыря наткнулся на каменистую отмель, на которой жировало огромное лежбище моржей и валялось множество заморных клыков. Здесь Дежнёв удачно промышлял несколько лет. До 1656 года Дежнёв взял двести тридцать пудов моржового зуба. Весной 1653 года Дежнёв ходил на чуванцев в верховья Анадыри и взял в плен аманатов. В 1664 году он снова ходил на чуванцев и уже в который раз был ранен ножом в грудь. Дежнёв за службу в Сибири получил тринадцать ранений, три из них тяжелые.

В 1656 году Дежнёв сдал собранную добычу казачьему сотнику Амосу Михайлову, прибывшему из Якутска. Сам же Дежнёв остался в становище до 1662 года промышлять «рыбью кость» для государства, но и для себя. В том же году, проведя в рисковом походе пять лет, оставив на дне океана восемьдесят служивых из команды Попова-Дежнёва и все девять кочей, прибыл в Якутск и привез «костяную казну», сто шесть пудов. С этой казной якутский воевода отправил целовальника в Москву, куда и прибыл пинежанин летом 1664 года.

Прошло тридцать лет, как пинежский крестьянский казачок поверстался в царские служивые, верно, с риском для жизни служил государю, не получая жалованья. Дежнёв послал царю челобитье, где просил оплатить его за верные непосильные труды: «Будучи на твоей, великий государь, службе, поднимаючись собой и служа тебе, великому государю, многое время без твоего… жалованья, имаючи иноземцев в аманаты, голову свою складывал, раны великие принимал, кровь свою проливал, холод и голод великий терпел и помирал голодною смертью, и на той службе, будучи от морского разбою, обнищал и обдолжал великими неокупными долги, а в тех долгах я вконец погибаю».

По расчету, сделанному в Москве, Дежнёву за десять лет службы полагалось получить 126 руб. 40 коп. Жалованье, частью сукном, было выдано Дежнёву в 1665 году. В том же году Дежнёв вернулся в Якутск.

А какова судьба Федота Попова и Анкудинова, коих (как казалось Дежнёву) погребло море? Когда буря разогнала суда, коч Дежнёва с двадцатью пятью торговыми людьми воткнулся в берег близ Олюторского залива, а коч Попова-Анкудинова пропал бесследно. И только случай помог узнать судьбу отважных поморов. Во время похода на чуванцев Дежнёву удалось «отгромить» якутскую бабу, которая была в одном коче с Федотом Поповым. Ясырка рассказала, что Попов и Анкудинов померли от цинги. Часть военной команды была перебита чуванцами, другие побежали «на лодках с одной душой». Они, видимо, достигли Камчатки еще до 1657 года. Местные камчадалы рассказывали Владимиру Атласову, что много лет назад на Камчатке при устье реки Никулы жили несколько русских. Развалины избы в устье этой реки видел Крашенинников, побывавший на Камчатке в 1741 году.

…Нет никаких письменных свидетельств, что кто-то проходил пролив Аниан до похода Дежнёва, но нельзя верно утверждать, что не было русских смельчаков, ходивших тем путем в ароматный океан к косоглазому народу катаев сотни лет тому назад, ведь может так случиться, что исход катаев случился из того же арктического затулья, откуда, чуя наступление холодов, побежали ганги и инды… О славных подвигах безымянных русских землепроходцев вслед за Норденшельдом писал купеческий внук Максим Горький: «Он, народ этот, без помощи государства присоединил к Москве огромную Сибирь руками Ермака и поморов. Он в лице Дежнёва, Крашенинникова, Хабарова и многих других безымянных землепроходцев открывал новые места, проливы, острова и реки за свой счет, на свой страх и риск. Этим народом сделано много дела, у него есть большая (великая) история».

Среди энцев (Таймыр) бытует легенда: «Охотник эвенк на берегу моря встречает заросшего волосами человека. Незнакомец жестами велит охотнику не следовать за ним. Но охотник не обращает на эти знаки внимания и идет следом. На берегу моря стоит изба, в котороую и входит волосатый незнакомец. Охотник вступает следом. В сенях он видит много медвежьих шкур разного цвета, сложенных, как поленница дров, бивни мамонта, клыки моржей. В избе на нарах спят волосатые мужики, большого роста и белолицая красивая женщина.

Женщина просыпается, но охотник упрашивает ее не поднимать шума. Женщина дарит охотнику мешок с пушниной и просит скорее уйти, пока не проснулись братья. Если увидят здесь, то убьют, т. к. они скрываются от других людей. Охотник уезжает, но один волосатый человек догоняет, хватается за нарты, но в руках остаются лишь задние копылья».

Сколько здесь сказки, слухов, мистики, – сейчас трудно представить, но среди сибирских племен ходили разговоры, что еще в давние веки на Востоке жили голубоглазые белые люди, которых «иноземцы» считали богами… Легенды о бородатых мужиках на севере России имеют реальные черты, как бы списанные с натуры, взяты из быта оседлых зверобоев Арктики. Записаны и другие предания о появлении русских судов в устьях Оленька, Анабара, Хатанги, Находки. Известны помянные кресты на острове Столбовом, на острове Котельном возле древнего зимовья, артефакты Таймыра, Новосибирских островов.

Сибирский историк Словцов, удивляясь подвигам Дежнёва, прошедшего на коче морской путь в две тысячи верст, посчитал этот поход досужей выдумкой людей, любителей русской сказки.

Даже Н.А. Оглоблин, изучивший архивные материалы, написавший книгу о Семене Дежнёве, и тот полагал, что открытие промысловика-целовальника случайно, и к успеху вело только слепое счастье и божье благоволение, а не мужественный характер поморца его опыт и умение.

Наивный человек этот Оглоблин, если не представляет такой азбучной истины, что все открытия в мире (иль большинство из них) совершаются случайно, по странному наитию, предчувствию, что где-то рядом ходит истина, но, чтобы обнаружить ее и явить миру, требуются многие годы труда, мужество, предвидение, храбрость, ум и находчивость, риск, похожий на отчаяние, когда и сама жизнь поставлена на карту успеха… О, только людям, не знавшим всей скверны походной жизни, драм, злоключений и постоянного ощущения близкой гибели, преследующей по пятам, кажется, что открытие легендарного пролива Аниана произошло случайно, как бы само собою…

Исаак Масса писал: «Без сомнения, очень жаль, что голландцам не удалось пройти пролив Вайгач, но они не знают, как приступить к этому, потому что, если даже сто раз будут пытаться пройти его на кораблях, им это не удастся. Если они хотят тщательно исследовать эти страны, они должны провести два или три года около Печоры и Вайгача, где нет недостатка в хороших гаванях и сьестных припасах. А оттуда они должны послать кого-нибудь на маленьких лодках для исследования более отдаленных местностей. По примеру русских, с которыми им следует подружиться, они легко отыщут проводников на море и на суше».

«Морские походы казаков, – писал В.Г. Богораз, – являются почти баснословными. Они шли, как слепые, без компаса, без карт, без всякого морского опыта, на неуклюжих кочах, сшитых из грубо обтесанных досок древесными корнями и как бы заранее предназначенных для крушения».

Видно, что Богораз, начитавшийся западных сплетенок, – дилетант в русской истории, самовлюбленный русофоб, нахлебавшийся дурного западного лукового супа… Должен бы знать Богораз, что сибирское казачье войско со столицей в Тобольске набиралось в основном из поморов и крестьян бывшей Скифии, Вологды, Великого Устюга, Вычегды, Сухоны, Онеги, Мезени, Пинеги, Холмогор, Печоры, Перми и Вятки. В большинстве своем это были «груманланы» или дети их, прекрасно знавшие Ледяной океан и со времен Андрея Первозванного ходившие в заливы крупнейших рек Сибири. У них были компасы в костяной оправе, солнечные часы и мореходный инструмент, уже в начале XVII века они везли их на продажу сотнями штук сибирским «иноземцам» как меновой товар. Были у поморов, вступивших на службу к царю, свои лоции, справочники ветров, приливов и отливов, записи поведения льдов, описания берегов, заливов, корожек, мелей и отмелков, губ и загубий, куда можно было сунуться ввиду надвигающегося шторма. Многое из этих записей впоследствии почерпнули государские мореходцы… Да и кочи в XVI веке – это самые совершенные для того времени суда; вот почему западные купцы отказались ходить в Скифском океане на своих новоманерных кораблях и, даже обратившись к русскому корабельному художеству, запоздали с попажею в Сибирь на двести-триста лет после русских поморов.

Многое источилось из людской памяти. Но, как справедливо пишет Норденшельд: «В XVI и XVII столетиях на берегах Белого моря жили много отважных мореплавателей, но среди русских не было “своего Гавалейта” (известный английский историк, собравший документальные данные о древних плаваниях англичан), и поэтому имена этих моряков и предания об их путешествиях давно уже забыты, за исключением относящихся к исключительно недавнему времени».

«Суда, употреблявшиеся в то время русскими, не были плохи (XVI в.) в сравнении с судами западных европейцев. Скорость их при попутном ветре даже превосходила скорость английских судов с большой осадкой».

Начало заселению Сибири положили русские торговые, промышленные и гулящие люди из Поморья, среди них было много мезенцев. Занимаясь промыслами, работой по найму, в казачьих походах, освоением новых земель, строительством зимовий, острожков и таможенных городков, всякою работой на земле, перевозкою грузов от Оби на Лену и Индигирку, шитьем речной и морской посуды, снабжением харчем, груманлане постепенно оседали в новых местах, создавая в Сибири потомственное русское население с национальной корневой культурой, уходящей в глубины истории; вместе с тем старожильцы вывезли из Поморья древлеотеческую веру и русский язык, и, схоронившись в таежной глухомани, сгрудившись в монастыри и согласия, спрятавшись в суземках в келиях, слободках, выселках, погостах и деревнях, поморцы на многие годы вперед затвердили истинную православную веру, несмотря на грозные окрики из Москвы, сулившие костры и немилосердные казни. И даже думается порою, что и брали поморцы Сибирь не только для того, чтобы добыть московскому царю дорогой казны, но чтобы в далеких сибирских скрытнях пронести в сохранности старую веру и русскую натуру…

3.06.2024 г.